Гарри Дуглас Килворт

ГОЛОВОЛОМКА

Эта книга посвящается Робу, моему приятелю, который так же, как и я, любит смотреть на огонь и часто помогал мне увидеть тени в языках пламени.

Зовите меня Макс — меня все так называют.

Добро пожаловать в мой блог! Я много путешествовал вместе с отцом, и я начинаю рассказ об этом, потому что хочу, чтобы вы могли прочитать о моих приключениях. Но есть и еще одна причина…

У меня есть одна тайна. Очень большая тайна. Конечно у меня много тайн, а у кого их нет? Но это совершенно особая тайна. И пришло время рассказать о ней, потому, что такие вещи рано или поздно начинают бурлить внутри тебя. Словно у тебя есть маленький зверек, который все время пытается вырваться на свободу. Я больше не могу держать ее в себе. Лучше расскажу обо всем сейчас таким образом, в Интернете. Ведь, рано или поздно, всё равно это выйдет наружу.

Ну вот, перед вами эта история. Я взял ее из своего дневника, который вел в Иордании и на острове Кранту. Можете верить мне или не верить. Я-то все равно знаю, что все это правда.

29 апреля, остров Кранту

Рам говорил нам, что остров Кранту появился в результате извержения подводного вулкана. Это видно по камням: они все в острых, как бритвы, зазубринах. Если упадешь на них, то они запросто могут пропороть ногу насквозь. Кое-где на острове торчат странные остроконечные утесы. Наверное, когда остров покроет вода, они будут смотреться как шпили затонувших церквей. Папа говорит, что они напоминают ему готические башни.

Кранту находится довольно далеко от побережья малазийского острова Саравака. Сейчас на Кранту уже никто не живет, и вскоре он утонет в море. Или море придет и поглотит его. Я точно не знаю, как именно все произойдет. Возможно, это как-то связано с глобальным потеплением, но папа еще говорил, что причина в том, что риф постепенно крошится. Недавно над коралловыми рифами прошло цунами, после этого рифы засыпало песком. Коралловые полипы — это живые существа, и, как я полагаю, они задохнулись. В любом случае сейчас большая часть кораллов мертва, и они просто гниют. Хотя внутри рифа, в лагуне, некоторые полипы по-прежнему живы.

Сразу после приезда мы помогли папе починить сарай для вяления рыбы, который остался от местных жителей. Раньше на Кранту жили рыбаки, но им пришлось уехать с острова, когда возникла угроза его гибели. После себя они оставили что-то вроде деревни, хотя хижины совершенно непригодны для жилья. Сделанные в основном из пальмовых листьев, стены и крыши кое-где прогнили, а местами были снесены ветром. Деревню окружала изгородь из толстого бамбука, вероятно, для защиты от диких кабанов, но сейчас в тех местах, где бамбук обвалился, изгородь зияет дырами.

Мы просто приехали в деревню, и она стала нашим домом. Сарай для вяления рыбы должен был стать папиной мастерской. То есть папе предстояло делить ее с Рамбутой — малазийским зоологом, который присоединился к нам в Кучинге, когда мы останавливались на Сараваке. Когда они начали работать, я понял, что буду видеть папу не очень часто. Дела поглощали все его время.

Тем не менее чинить сарай для вяления рыбы было здорово. Я научился работать разными инструментами. Мы пилили доски и заколачивали ими дыры. Было очень интересно наблюдать, как старый, сгнивший сарай превращается в строение, которое может выдержать непогоду. А когда мы делали перерыв в работе, то у нас оставалось время попинать мячик.

Рамбута — очень крутой парень. Он маленького роста и очень подвижный. Нашей футбольной площадкой был квадрат утрамбованной земли. Кстати, должен вам сказать, в том, что касается игры, Рамбута может дать фору самому высококлассному нападающему. Он потрясно владеет мячом. Он научил меня и Хасса таким штучкам, о которых я раньше просто никогда не слышал. Папа разозлился. Он сказал, что нанял Рамбуту потому, что тот имеет докторскую степень, а не потому, что он ловко управляется с мячом.

Тем не менее папа был потрясен. Он даже сам начал играть, поэтому у нас получилось две пары: я и Рамбута против папы и Хасса. Не знаю почему, но папа всегда предпочитает Хасса мне. Иногда даже кажется, что он меня не очень-то и любит. Бабушка говорит, что это из-за мамы, но это совсем несправедливо. Меня даже там не было, когда мама умерла. В любом случае я стараюсь не ревновать папу к Хассу. Бабушка часто повторяет, что это не его вина.

Как бы там ни было, но папа вовсе не был футболистом. Рамбута мог мгновенно увести мяч прямо у него из-под носа. Из-за этого папа прямо-таки вспыхивал, как огонь. Он метался по полю, стараясь отобрать мяч, и кончалось все тем, что он спотыкался и падал.

Было очень весело. Но лишь до тех пор, пока не началась серьезная работа. После этого мы редко видели папу и Рамбуту, разве только на занятиях. Они занимались тем, что делали бамбуковые рамы внутри сарая для вяления рыбы. Они не говорили зачем, да я и не очень-то интересовался.

Мы с Хассом занялись собственными делами в тропическом лесу и в лагуне.

1 мая, остров Кранту

Я наступил на колючий анемон, и нога раздулась, как воздушный шар. Рам смазал ее какой-то жгучей мазью, но зато она снова стала нормальной. Теперь я не могу ходить, и мне придется сидеть на месте. Это скучно. Просто чертовски скучно.

2 мая, остров Кранту

Такое впечатление, что про меня все забыли. Папа по уши в работе, и у него даже не хватает времени поесть как следует. Это на самом деле очень плохо. Кажется, он никогда не выйдет из своего сарая для вяления рыбы. Как всегда, происходит что-то необычное, а я даже не решаюсь спросить об этом. Папа велел мне заниматься своими делами, а когда я спрашиваю Рамбуту, он отвечает: «Я не могу ничего рассказать, Макс. Это дела твоего отца».

Ну, вот так мы и живем, работы и секретов — выше крыши, совсем как в Иордании, где я впервые познакомился с Хассом. Но даже там, в пустынях Кумрана, мы с Хассом весело проводили время. Наверное, сейчас, когда папа в очередной раз начинает сходить с ума из-за новой находки, самое время кое о чем рассказать.

Мой папа провел большую часть жизни в пустынях Иордании и Сирии. Он археолог, а значит, занимается поиском различных старинных вещей: оружия, горшков и тому подобного. Мама тоже была археологом, когда была жива. Вместе они сумели раскопать немало всего ценного. Большинство их находок сейчас в музеях или университетах. Я всегда очень гордился родителями, хотя и никогда не говорил об этом вслух. Я любил прихвастнуть ими в школе, даже когда был совсем маленьким. С хвастовством даже связан один смешной случай. Однажды один мальчишка из моего класса сказал, что его отец — известный исследователь пещер и что он недавно открыл новую пещеру в Бразилии. Тогда я сказал, что зато мой отец находит древнее оружие.

— Какое же? — спросил мальчишка. — Что он нашел?

Я порылся в памяти, пытаясь вспомнить хоть одно название, но в голове было пусто, что обычно и случается в такие минуты.

— Зачем тебе знать? — слабым голосом спросил я.

— Надо, — ответил мальчишка, складывая руки на груди, в то время как вокруг нас собирались другие дети. — Назови нам хотя бы одно редкое оружие, которое нашел твой отец.

— Он нашел… — у меня только что закончился урок по основам религии, и я усмехнулся, когда подумал об этом. — Он нашел апостольский топорик.

Все дети, стоящие вокруг, рассмеялись.

Апостольский топорик.

Мне самому до сих пор смешно, когда я вспоминаю об этом. Я даже когда-то рассказывал об этом папе, но он не понял, что здесь смешного, и я почти уверен, что теперь он уже и вовсе не помнит об этом случае.

Я люблю пустыню. В ней все кажется таким чистым и ясным: пространство между землей и звездами, лунные лучи на камнях, и даже пыль в пустыне кажется чище. А звуки! Дети из той школы, в которую я ходил, никогда не были в пустыне и думали, что там тихо. Это не так. Вовсе не так. Это тишина, когда можно услышать, как песок шуршит от движений ящерицы и как птицы садятся на камни. Там есть существа, переговаривающиеся друг с другом: бродячие собаки и коричневые соколы со взъерошенными крыльями. Даже слышно, как жуки пробираются сквозь песок. Там встречаются экземпляры размером с кулак, панцирь у которых твердый, как какая-нибудь железка. Эти звуки вовсе не вызывают никакого беспокойства, по крайней мере у меня. Наоборот, они даже успокаивают, как, например, успокаивают голоса родителей, копошащихся внизу, когда ты просыпаешься от ночного кошмара, или голос молочника, что будит тебя на рассвете. Это приятные звуки.

— Когда ты собираешься ложиться спать? — спросил папа однажды вечером, подняв голову от работы и словно только заметив, что я рядом. — Уже давно за полночь.

— Я знаю. Сейчас пойду, только прочитаю еще несколько страниц.

— Ну, хорошо. — Он наклонился к ноутбуку со спутниковым Интернетом. — Мне надо отправить несколько писем по электронной почте, но, когда я закончу, нам уже действительно будет пора ложиться.

Мой папа археолог. Он говорит, что он просто человек, которому посчастливилось заниматься именно тем делом, которое удается ему лучше всего. Его специализацией был Ближний Восток. Три года назад он отправился в Сирию и нашел там целую кучу старинного оружия, увидев которую все работники Британского музея чуть не свихнулись от радости. Затем отец был в Иордании, в месте Кумран. Там много wadis — высохших речных русл, где когда-то в древние времена стояли города. Мне кажется, раскопки были очень скучными. Попадались только горшки и сельскохозяйственные инструменты. Тесло — такая штука, чтобы обстругивать доски на крыше дома. И ничего больше. Никаких мечей или наконечников копий, как на раскопках в Сирии.

Я продолжал читать, надеясь, что папа забудет обо мне, углубившись в свои горшки. Но желтый свет лампы, подключенной к походному генератору, становился все тусклее, и глаза уставали. Нужно было увеличить силу тока, но, если бы я попросил об этом папу, он явно отправил бы меня в постель. В этот самый момент полог палатки поднялся, и на пороге появился один из иорданских коллег папы.

— Джеймс, — сказал профессор Ахмед, — у нас гость.

Папа приподнял брови:

— Гость в такой час?

Но лицо профессора Ахмеда оставалось серьезным, и папа резко спросил:

— Что такое?

Я точно знал, что в этот момент он подумал, что это террористы или бандиты, словом, повод для беспокойства.

Должно быть, профессор Ахмед почувствовал в голосе папы тревогу, потому что поспешил объяснить:

— Ничего страшного, Джеймс, — это просто мальчик-пастух. Он сказал, что хочет видеть тебя.

— Боже ты мой! Он что, еще не спит?

Профессор Ахмед пожал плечами и улыбнулся:

— Ну, он же пастух. Ему надо пасти коз.

— А, ну да. Конечно же. Приведи его сюда, хотя я даже не представляю, что… Неважно, веди его сюда.

Профессор поднял полог палатки повыше и махнул рукой куда-то в ночную пустыню.

— Taal hinna, — крикнул он кому-то в темноту, что означало «иди сюда».

В палатку вошел арабский мальчишка. Он был примерно моих лет, может быть, немного постарше. У него было худое лицо с большими карими глазами, и он тут же окинул меня уничижительным взглядом. «Чертов нахал!» — подумал я. Как и я, мальчишка не широк в плечах. Он был худым и гибким, особенно сильно выпирали кости на запястьях и лодыжках. Его лицо, руки и босые ноги толстым слоем покрывала пыль. Мальчишке не мешало бы принять душ, но от него совсем не пахло. Это была пыль пустыни, а не грязь.

Смерив взглядом мальчишку в шортах до колен и футболке с фотографией рок-группы Arctic Monkeys, он снова повернулся к папе.

Перед нами стоял мальчик, которого нелегко смутить. У него был настолько взрослый взгляд, что он выглядел по крайней мере вдвое старше своих лет. Позже я узнал, что, в отличие от меня, он немало перенес и рано повзрослел.

В руках мальчишка держал большую урну, на вид довольно увесистую. Он поставил ее на землю и посмотрел папе в лицо, одновременно снимая рваную тряпку, которая была обмотана вокруг его головы. В этот момент кто-то крикнул профессору Ахмеду, что один из верблюдов заболел. Я был очень доволен собой: моих знаний арабского хватило для того, чтобы понять фразу. Профессор что-то проворчал себе под нос.

— Прошу прощения, Джеймс.

— Ну конечно же, иди! — сказал папа. — Я поговорю с этим парнем.

Когда Ахмед вышел из палатки, пастух заговорил хриплым шепотом:

— Сэр, я принес вам кое-что очень ценное. Очень старое.

— Для пастуха ты очень хорошо говоришь по-английски, — сказал ему папа. — Где ты учил язык?

Мальчишка немного напрягся.

— Мой отец был учителем, — сказал он. — В одной школе в Аммане. Он научил меня хорошо говорить по-английски.

— Действительно, научил неплохо.

Казалось, мальчик хотел полностью прояснить этот вопрос:

— Мой отец погиб, несчастный случай. У меня нет матери — она умерла, когда я родился. Меня послали сюда, здесь живет мой дядя.

— Твоему дяде принадлежат отары овец?

— Мой дядя — богатый человек, у него большой дом. Но он не любит меня, поэтому и послал на ферму. Мне приходится работать на фермера.

— Понятно. Ну а что ты мне принес? Эту замечательную урну? Это действительно ценная штука…

По папиному тону я понял, что он сочувствует этому иорданскому мальчику. А я лично очень сомневался, не сочинил ли мальчишка всю эту слезливую историю прямо на ходу, чтобы разжалобить папу и получить побольше денег. Может, этот горшок чего-нибудь и стоил, а может, нет, но папа все равно собирался купить его. Он присел и начал изучать горшок, ощупывая его руками и проводя ногтем по узору.

— Этот орнамент… — начал он, но мальчишка его перебил:

— Не сам горшок, сэр. Там кое-что внутри.

Папа взглянул на него, изучая его лицо в тусклом свете лампы.

Я выскочил вперед, так как мне послышалось нечто похожее на стрекот сверчка.

— Змея?! — воскликнул я. — У тебя там змея?

Не знаю, почему я сказал именно про змею, но змеи всегда были для меня особыми животными. Местные жители часто ловили змей и носили их в таких горшках. Не то чтобы я боялся змей. То есть я, конечно, немного побаиваюсь их, особенно ядовитых, но меня к ним влечет. Как они скользят в песке, двигаясь безо всяких усилий. А эти узоры на их спинах, которые сверкают в солнечном свете!

Мальчик повернулся и снова посмотрел на меня. В его взгляде читалось неприкрытое презрение.

— Змея? — переспросил он. — С чего бы мне приносить змею?

— Не знаю, — тихо ответил я, пожимая плечами. Затем окинул его презрительным взглядом, который я так хорошо натренировал в школе. — Ладно, сдаюсь. Так зачем?

— А ну-ка прекрати, Макс, — сказал папа. — Где твои манеры?

После этого они оба больше не обращали на меня внимания, мальчишка обращался только к папе.

— Пожалуйста, сэр, загляните в эту урну. Там вы найдете шкуры. Козлиные шкуры. А на них письмена. Я нашел их в пещере в горах. Там их двенадцать, сэр. Письмена выглядят очень, очень древними. Даже я, сын учителя, не смог их прочитать.

Глаза папы расширились. Но все-таки я был сыном своего отца, чтобы сразу понять, о чем он думает. Он часто повторял, что мы находимся на территории, где были найдены свитки Мертвого моря. Вот какую историю рассказывал мне папа.

Один бедуинский мальчик-пастух по имени Мухаммед-Волк (какое крутое имя! Немало отдал бы, чтобы иметь такое! Только представьте себе, как учитель вызывает ученика с таким имечком к доске!) нашел свитки Мертвого моря в пещере, где он разыскивал отбившуюся от стада овцу. Свитки находились в запечатанных глиняных горшках, всего их было семь, и они были завернуты в полотно. Кроме этих, существовали еще и другие свитки (на мой взгляд, куда более интересные). Например, был некий свиток «Войны», где перечислялись различные армии, виды оружия и планы битв. Он был написан в таком духе: «Сыны света ведут яростную войну с сынами тьмы». Звучит по-настоящему круто, прямо как в каком-нибудь фильме-фэнтези.

То есть мы находились в самом подходящем месте для того, чтобы найти какие-нибудь старинные свитки. И кажется, эта история с мальчиком-пастухом повторилась.

Папа заглянул внутрь горшка.

5 мая, остров Кранту

Остров Кранту — это наш тропический рай, где мы можем играть и развлекаться практически весь день, за исключением нескольких часов школьных занятий с Рамбутой, за которые мы должны благодарить святого Фому Аквинского, покровителя образования. Нам с Хассом было по-прежнему интересно, что же происходит в сарае для вяления рыбы, но мы уже перестали спрашивать об этом. Папа ничего не говорил нам, и Рам тоже. Нам, мальчишкам, строго-настрого запретили даже близко подходить к сараю, пообещав, что если мы хотя бы приблизимся к нему, то будем немедленно отправлены домой, в Англию, и больше и ногой не ступим на остров Кранту.

Этот сарай был чем-то вроде мрачного храма, в котором мой папа исчезал каждый день. Мне он казался замком, населенным демонами и стоявшим на вершине холма, куда никак нельзя залезть. Или в чертовски глубокой пропасти, где никакой веревки не хватит, чтобы достать до дна.

Нам не разрешалось заглядывать внутрь, и от этого искушение заглянуть чуда было еще сильнее. Но мы прекрасно знали, что если сделаем это, то последует самое страшное на свете наказание. Мы будем изгнаны с острова и больше никогда не вернемся. Когда я читал об изгнании в книгах, я всегда думал, что это не так страшно, как смертная казнь, но теперь, когда появилось место, которое я по-настоящему полюбил, я изменил свое мнение.

Я выплюнул изо рта загубник трубки.

— Ты видел этого ската-хвостокола?! — крикнул я Хассу, вдыхая воздух лагуны. — Он такой огромный! Прямо с кофейный столик!

Мы ныряли с трубками и масками около кораллового рифа. В кристально чистой воде под нами плавали сотни рыб разных видов. Существа всех форм и оттенков просто слепили глаза. Смертельно опасные были самыми интересными. Львиная скорпена с ядовитым гребнем; отвратительные, покрытые наростами бородавчатки с шипами, укол которых убивает за две минуты; морские змеи, чей яд в пятьдесят раз сильнее яда королевской кобры. Все они плавали среди коралловых садов, и от этого зрелища просто захватывало дух. Кораллы-мозговики, мадрепоровые кораллы, роговые кораллы — назовите любой вид кораллов, и они нашлись бы в нашей лагуне.

— Что это там?

Хасс быстро рассекал морскую гладь, маска его была поднята на лоб, трубка болталась.

Он указывал куда-то за риф.

Я поднял маску и посмотрел в том направлении, куда Хасс указывал пальцем. Вначале я ничего не увидел. Волны разбивались о риф, взлетая на метровую высоту, и пришлось ждать затишья, чтобы что-нибудь разглядеть. Потом я заметил его — белый парус на горизонте, прыгающий на волнах вверх и вниз.

— Это всего лишь лодка, — сказал я. — Какая-то яхта.

— Она плывет сюда.

— Да нет же! Сюда запрещено причаливать. Ты же слышал, что сказал отец. Мы единственные, кому дали разрешение находиться здесь.

— А может, они в беде, а, Макс? Или у них кончилась вода?

— Кто знает? Давай лучше посмотрим на этого ската! Он поселился между двумя камнями. Ты увидишь, как из песка торчат его глаза…

Тем не менее позже, когда мы шли назад через тропический лес, то снова увидели лодку. Она причаливала к рифу. Парус был спущен, и я увидел на палубе высокого мужчину.

— Отцу это не понравится, — пробормотал я, обращаясь к Хассану. — Вот увидишь!

Разумеется, папа вовсе не обрадовался.

— Что?! — закричал он, только услышав о яхте.

— Яхта. Довольно-таки большая. Сейчас причаливает прямо в лагуне.

Папа подбоченился и посмотрел в том направлении, где была лодка, как будто он мог видеть сквозь тропический лес.

— Хасс говорит, что им просто нужна вода, — сказал я. — Так ведь, Хасс?

Лицо папы слегка разгладилось.

— Да, наверное, так и есть. Конечно же. Молодец, Хассан! А я уже собирался отправиться туда и выглядел бы полным дураком. Вода. Ну конечно же, им нужна вода!

Но в действительности никакая вода им нужна не была. Два часа спустя невдалеке от нашего лагеря появился тот самый высокий мужчина, которого я видел на палубе яхты. Папа только что вышел из сарая, хлопнув дверью. Мужчина приблизился к нему, приветливо протягивая руку и улыбаясь той самой улыбкой, которую мой папа называет компанейской. Такую улыбку обычно демонстрируют банковские служащие или страховые агенты.

— Грант Портер, — представился мужчина с американским акцентом. — Кажется, мы некоторое время будем соседями.

Папа не обратил никакого внимания на протянутую руку.

— Это частная собственность, — сказал он. — Вам нужно разрешение властей, чтобы причалить здесь к берегу.

Улыбка моментально исчезла с лица мужчины.

— Да что вы говорите? Ну, если это действительно так, то у меня есть разрешение.

Папа подбоченился.

— Могу я поинтересоваться, кем оно выдано?

— Малазийским правительством.

— У меня на руках разрешение, выданное администрацией острова Саравак. Они уверяли меня, что здесь никто не будет нас беспокоить.

— А я получил свое разрешение в Куала-Лумпуре, в центральном правительственном офисе. Кажется, у вас разрешение всего лишь от местных властей, в то время как у меня — от центральных. Что вы на это скажете?

Теперь тон мистера Портера был очень воинственным. Я кое-что знал об американцах от детей из Соединенных Штатов, которые учились в нашей школе. Когда ты впервые встречаешься с ними, они всегда предлагают свою дружбу. Но если она хоть раз была отвергнута, они делаются просто невыносимыми. Папе следовало бы следить за собой: этот янки был по крайней мере в два раза больше его. И папа никогда не умел драться. Мозги у него были величиной с церковный купол, но, думаю, в те дни даже я бы с ним справился.

Тем не менее мистер Портер вел себя как джентльмен. Как и папа, он предпочитал решать проблемы словами, а не кулаками.

— Послушайте, что я вам скажу, — заговорил папа. — Я сейчас на середине одного очень важного эксперимента. Я не могу позволить, чтобы посторонние шатались вокруг да около и мешали мне сосредоточиться. Вам следует найти другой остров. Этот в любом случае скоро исчезнет в море, так что, что бы вы тут ни искали, вы все равно этого не получите. Скоро все исчезнет.

— Как раз по этой причине я сюда и прибыл, — сказал Портер. — И у меня нет никакого желания уезжать куда-либо еще. В моих бумагах говорится, что я могу оставаться здесь в течение шести месяцев. Как насчет этого?

С этими словами американец стремительно развернулся и пошел по тропинке, ведущей через тропический лес к лагуне.

— Чертов ублюдок! — вскричал папа, со злостью пиная ни в чем не повинное дерево. — Кем, черт побери, он себя возомнил?!

Рамбута попытался успокоить папу.

— Джеймс, — сказал он, — если у него есть разрешение, то мы ничего не сможем с этим поделать.

— Если он еще раз появится около нашего лагеря, — продолжал бушевать папа, — я сниму с него скальп!

Тут заговорил Хассан.

— Их надо убить, — бесстрастно сказал он. — Это правильно, это нужно сделать. Когда твоя семья под угрозой…

У меня, наверное, глаза от удивления стали как блюдца. Хассан говорил серьезно!

Папа же просто офонарел от слов своего пасынка. Тот, видно, зашел слишком далеко. Папа всегда говорил, что культурные традиции и воспитание значат очень много.

— Хассан, — сказал он, теперь уже спокойным тоном, — я вовсе не имел в виду, что действительно сниму с него скальп. Это всего лишь такое выражение.

Хассан неожиданно улыбнулся, и в его глазах сверкнуло удовлетворение:

— Ага, вот вы оба и попались!

Я вздохнул с облегчением и похлопал брага по плечу. Хасс просто пошутил. Но кажется, папа совсем не понял эту шутку. Он просто продолжил излагать то, что начал:

— Если у человека есть разрешение от местных властей, то мы ничего не можем с этим поделать. Придется потерпеть. Но мы не должны поддерживать никаких отношений с этим незваным гостем. Я хочу, чтобы вы, мальчики, и близко не подходили ни к нему, ни к кому-либо еще с его яхты. Он там, кстати, один?

— Мы никого больше не видели, — ответил я.

— Ну, тогда это, скорее всего, какой-то яхтсмен-одиночка. Понятно. Не подходите к нему. Избегайте его. Но, Хассан, запомни, никакого насилия. Ты понял? Как твой отец, я запрещаю тебе.

Хассан кивнул, многозначительно взглянул на меня и пожал плечами. Он не понимал, почему папа воспринял его слова так серьезно и почему его шутка не удалась. Позже я объяснил ему, что рассмешить отца очень трудно. Его чувство юмора спит где-то в глубине мозга. Чтобы его рассмешить, нужно, чтобы шутка была плоской и очевидной.

— Пойдем, — предложил я чуть позже, — посмотрим еще разок на эту яхту.

Мы побежали по тропинке к пляжу. Солнце почти зашло, но красота была необыкновенная. Мы так обкушались этими закатами, что перестали их замечать. Белый песок пляжа сверкал под мягким светом вечернего солнца. Манящие крабы выбирались из нор, как раз когда мы перепрыгивали через поваленную кокосовую пальму. Раки-отшельники выстраивались на парад в украденных раковинах. Мы побежали к линии прибоя, чтобы оттуда посмотреть на дорогущую яхту, которая мягко покачивалась на волнах в лагуне.

Мистер Портер был не один. На палубе еще находилась женщина, которая укладывала в бухту тросы и закрепляла паруса. Наверное, это его жена или подружка: примерно вдвое его меньше, пухленькая и очень милая. Как и он, она была загорелой и обветренной морским бризом. Волосы у нее слиплись. По всей видимости, из-за соленой воды. На ней были самые короткие белые шорты, какие я когда-либо видел, и мужская рубашка, завязанная узлом на животе.

Когда девушка выпрямилась, то заметила, что мы смотрим на нее. Несколько секунд она колебалась, потом улыбнулась и помахала нам.

Нисколько не задумываясь, я махнул ей в ответ.

— Предатель! — прошептал Хасс.

— Это был просто жест вежливости, — сказал я, защищаясь.

— Они враги нашего отца.

— Да нет же! — ответил я. — Они просто соседи, которых мы бы не хотели иметь. Спорим, я первый добегу до старого бревна!

Я бросился бежать вдоль пляжа по направлению к огромному побелевшему бревну, прибитому к берегу. Когда-то оно было огромным живым деревом. Даже сейчас оно возвышалось метра на два над песком: такой громадине позавидовал бы даже Моби Дик. Это был ствол гигантского тропического дерева, который прибило к нашему острову. Мы могли забраться на него, только карабкаясь по высохшим на солнце ветвям и сломанным сучьям этого дерева-призрака. Это было наше убежище, место встреч и совещаний. С его самой высокой точки открывался прекрасный вид на голубые океанские дали.

Отличная перспектива.

Прекрасное место, чтобы расслабиться и успокоиться.

Что касается мистера и миссис Портер, я был весьма раздосадован тем, что нас поймали, когда мы наблюдали за ними, а еще больше — тем, что я помахал миссис Портер в ответ. Со мной это всегда случается — я делаю многие вещи совершенно автоматически. А когда кто-нибудь наезжает на меня, я никогда быстро не могу сообразить, что ответить. Когда время проходит, я понимаю, что надо было сказать то-то и то-то, и тогда он бы заткнулся.

Почему иногда у меня реакция быстрая, но когда это действительно важно, в тех ситуациях, когда это действительно имеет значение, я не могу быстро соображать? Меня это просто достает. Просто ненавижу себя за это. Хотелось бы быть поумнее.

6 мая, остров Кранту

Папа велел весь день сидеть в лагере и читать «Вдали от обезумевшей толпы» Тома Харди. Он сказал, что это не наказание, но я чувствовал, что это именно оно и есть. Папа сказал, что это полезно для расширения кругозора, да и хватит нам уже как сумасшедшим носиться по окрестностям. Прочитал эпизод о том, как сержант Трой бросает Батшеву. Грустно, но если бы у меня была девчонка с таким именем, я бы тоже ее бросил.

7 мая, остров Кранту

Хотя пляж — наша главная площадка для игр, мы с Хассом проводим много времени в тропическом лесу. В середине острова есть руины. Мама когда-то говорила мне, что на островах Тихого океана обитали полинезийцы, но Рам сказал, что эти руины не имеют отношения к полинезийцам. Он пояснил, что Полинезия — куда дальше на восток от того места, где мы находимся сейчас. В любом случае там стоят четыре деревянные колонны с резьбой и поддерживают каменную крышу. Папа велел нам не заходить под эту крышу, потому что это могло быть опасно. Он сказал, что деревянные колонны сгнили. И это только вопрос времени, когда вся конструкция обрушится.

Тем не менее мы заходили под эту крышу. Мы подзуживали друг друга забегать туда. Тот, кто был внутри, бегал там, а оставшийся снаружи кричал ему нечто вроде этого:

— Он падает! Ты сейчас умрешь! Тебя задавит насмерть! Тебя просто сплющит!

Около храма возвышался какой-то помост. Рамбута объяснил нам, что это алтарь для человеческих жертвоприношений. Он был в черных пятнах старой засохшей крови.

— Самые почитаемые и самые ужасающие — вот так они воспринимали богов. Они выбирали красивейших, умнейших юношей и девушек, выбирали того, кого любили больше всех, и приносили в жертву своим предкам, героям преданий и божествам, алкавшим крови, — рассказывал Рамбута. — Конечно же, это было очень давно. По крайней мере сто пятьдесят лет назад.

Сто пятьдесят лет назад! Но это было вовсе не так давно!

— Почему они убивали тех, кого больше всех любили? — спросил Хассан.

— Потому что пожертвовать кем-то, кто тебе безразличен, — это вовсе не жертва. Это должен быть кто-то, кто много для тебя значит.

— По-моему, это звучит несколько по-идиотски, — сказал я.

Но я тут же получил отповедь.

— Ты должен помнить, — сказал Рамбута, — что эти люди были очень суеверными. Они преодолели тысячи миль океанской глади на больших каноэ, чтобы попасть сюда. У них не было ни навигационных таблиц, ни приборов. Они ориентировались только по звездам, цвету воды, птицам, направлению движения волн и другим природным явлениям. Когда они достигали земли, преодолев шторма и бури, несмотря на голод и жажду, им необходимо было найти какую-то причину своей удачливости. Они верили в богов, которые их оберегают. Этим богам и приносили жертвы, чтобы показать, насколько люди благодарны им за то, что они подарили им такой прекрасный плодородный остров.

Боги тьмы! Да, мы вполне могли понять, что это значит. Мы даже чувствовали их присутствие в таких местах, как руины храма.

Спустя несколько дней после того, как яхта Портеров причалила к берегу, мы с Хассом играли в руинах. От жизни на острове мы слегка одичали и теперь обходились только плавками. Мы оба перепачкались и исцарапались из-за того, что спотыкались и падали, пробираясь по тропическому лесу. Мы носили ассегаи, которые папа привез из Южной Африки. Ассегаи — это зулусские копья с длинным лезвием и короткой рукояткой. Папа сказал, что они похожи на короткие римские мечи; зулусы не бросали копья, а кололи ими.

Мы с Хассом считали, что этими ассегаями очень удобно пользоваться в тропическом лесу. Мы представляли себя воинами-охотниками и оглашали окрестности боевыми кличами.

Мы охотились на диких бородатых свиней, надеясь убить одну из них на ужин. Впрочем, наши шансы были практически ничтожны. Они бегали слишком быстро для того, чтобы мы могли поймать их. Вдобавок мы боялись хряков. Они были большими, величиной с сенбернара. Длинные серые бороды на их мордах делали их похожими на странных стариков с маленькими пронзительными глазками. Рамбута говорил нам, что они могут прокусить бревно толщиной в семь сантиметров, настолько мощными были их челюсти.

— Да они запросто откусят тебе ногу! — сказал Хасс, добавив, как обычно, в своей живописной манере: — Все, что от нее останется, — это кровавый обрубок.

Этим утром мы испытали их нрав на собственной шкуре.

Неподалеку от храма мы нашли место, где паслись кабаны. Молодые кабаны двигались быстро, а кабанихи — еще быстрее. Но один старый кабан больше всего напоминал старого ленивого деда. Он неуклюже передвигался с места на место, тяжело дыша и сопя. Мы знали, что зрение у этих животных очень плохое. Если подходить к ним с подветренной стороны, то они не увидят охотника, пока он не приблизится на расстояние двух-трех метров.

— Мы сделаем так, — прошептал Хасс. — Вначале я стрельну в него из пращи. А потом мы подойдем к нему и прикончим его.

— А это сработает? — с сомнением спросил я.

Хасс стоял на своем.

— Ты же знаешь, что я отличный стрелок, — сказал он. — Я засажу ему прямо в голову, и он рухнет как подрубленное дерево.

Мое сердце быстро колотилось.

— Ну, если ты уверен…

Я представил себе, как мы притаскиваем в лагерь тушу, насаженную на длинный шест:

— Вау, папа скажет: «Вы, ребята, славно поохотились, ага? Отлично! Сегодня на ужин у нас будет жаренная на углях свинина. Вы можете сами выбрать себе кусок мяса, раз это ваша добыча».

Или что-нибудь в этом роде.

Хасс зарядил рогатку камнем и стал крутить ею вокруг головы. Тихий свист насторожил кабана, и он поднял голову. Он осмотрел тропический лес крохотными, глубоко посаженными глазками. В конце концов камень, выпущенный из пращи, просвистел в воздухе. Он попал старому чертяке точнехонько в бровь. Но вероятно, его череп был так же толст и прочен, как стена средневекового замка.

Вместо того чтобы упасть как подкошенному, кабан впал в ярость.

Он издал ужасный рык, от которого и взрослый мужчина мог застыть на месте от ужаса.

Пытаясь обнаружить, кто же его атаковал, он начал бегать кругами, которые все расширялись и расширялись.

— Бежим! — в ужасе крикнул Хасс.

Я и без него все понял. Со страшным шумом я бросился бежать сквозь тропический лес.

Мы с Хассом побежали в разные стороны. Каждый из нас надеялся, что кабан бросится в погоню за другим.

Я бросил копье и бежал к пляжу, рассчитывая броситься в воду и уплыть. Продираясь сквозь заросли, я утратил чувство направления. К своему ужасу, я не мог остановиться и подумать. Ноги сами несли меня вперед. Сердце колотилось где-то в горле. От страха я обезумел. Каждая лиана, каждый ползучий ротанг, казалось, хотели остановить меня. Они хватали меня за ноги, хлестали по лицу. Я весь исцарапался и ободрался. Все тело покрылось кровью вперемешку с грязью. Я продирался сквозь густые заросли, нисколько не заботясь о том, что ветки ранят меня.

В какой-то момент я упал прямо в подлесок. Я ударился лицом об одно из этих плотоядных растений-охотников, полное застоявшейся воды, которую покрывал плотный черный слой дохлых гниющих мух. Вонючая грязь хлынула мне в нос и в рот, облепила волосы. Я отплевывался и с остервенением тер кожу, опасаясь, что в этой вонючей жиже может таиться какая-нибудь смертельная болезнь. Затем я снова вскочил на ноги и бежал, бежал, бежал…

В конце концов я вынырнул из темного туманного мира под пологом тропического леса на залитый солнцем пляж со сверкающим песком.

Я остановился и несколько секунд просто стоял, пытаясь перевести дыхание. Яркие лучи солнца отражались от белоснежной морской пены и кораллового песка и слепили глаза. Было даже больно открыть их и посмотреть на все это сияющее великолепие. Когда глаза наконец привыкли к свету, я был потрясен, увидев человека, сидевшего на нашем бревне для совещаний.

— Привет! Тебе не мешало бы помыться. О Боже, да ты весь в крови! Ты весь в ссадинах и порезах! А посмотри на свои волосы! Они грязные! Ты свалился в мангровое болото? Иди ополоснись, а то занесешь какую-нибудь заразу через царапины. От соли, конечно, будет жутко щипать, но тебе нужно срочно смыть всю эту грязь, мальчик. Ну давай же, залезай!

Это зрелище было совершенно нереальным. Это была девчонка. Девчонка в шортах и футболке. Она смотрела на меня так, будто я очень развеселил ее.

Мой ужас тут же сменился возмущением.

— Э-э-э-э… — протянул я. У меня всегда были проблемы с подбором слов, когда я имел дело с противоположным полом. — Что?

— Ты жутко грязный.

— Это наше бревно, — сказал я. — Мы первые его нашли.

Наше бревно, выбеленное солнцем, солью и водой. Наша крепость. Наше убежище. Наш лагерь. Оно было нашим.

— Эта старая штуковина? — Она посмотрела вниз, но даже не сдвинулась с места. — Она ведь просто часть природы, а не ваша собственность.

У нее был мягкий американский акцент, который звучал почти как музыка.

— К черту природу! — невежливо сказал я. — Оно наше.

Она похлопала рукой по дереву, разглядывая его:

— Что это? Ваш корабль? Ваш галеон?

— Тебе-то чего!

Но я уже стал успокаиваться. Я вдруг представил себе, как все это выглядит со стороны. Вот стою я в старых грязных плавках. В волосах полно веток и прутьев. По всему телу царапины и синяки. Я воняю гнилой листвой и поросячьим пометом. Я испачкался с головы до ног и вспотел, как осел. На лицо налипли дохлые мухи.

А напротив меня сидит девчонка, которая выглядит как принцесса из диснеевского мультика. У нее были длинные светлые волосы, голубые глаза, отличная кожа, и ей, в отличие от меня, не требовалось отмываться по крайней мере три месяца. Если она так и будет продолжать сидеть, как сейчас, овеваемая свежим ветерком и недоступная для всего остального мира, ей вообще больше не понадобится мыться.

— Чего ты пялишься… — начала она. — О, здравствуйте, а вот и еще один!

Хассан вывалился из тропического леса. Он все еще держал в руке копье. Девчонке могло показаться, что Хасс охотится за мной. Хасс ее не увидел. С трудом переводя дыхание, он обратился ко мне.

— Я почти что его… — Он указал назад, в зеленую темень тропического леса, но, в конце концов заметив девчонку, остановился на полуслове.

— Кто она? — спросил он.

— Она — это мама слона, — сказала девчонка. — А меня зовут Джорджия. Вы, должно быть, сыновья тех двух мужчин, которые нагрубили моему отцу. Знаете, нас всех очень огорчил этот их поступок. Вашим отцам не мешало бы научиться правильно вести себя в обществе. Поведение в обществе — это то, что отличает человека от животного… Аа-ааа-ааа-ааа-аааа-аа-аааа-ааййй-йййй-йй!

Джорджия завизжала и сразу же вскочила на ноги. Она вскарабкалась на самую высокую часть поваленного дерева, и мы тут же присоединились к ней. Сопящий злобный кабан вывалился из тропического леса, оттуда, откуда пришел Хассан. На секунду он замер. Кабаны не очень хорошо видят, но у них отлично развито обоняние. Преследователь фыркал и сопел, обходя вокруг дерева, постепенно переставая чувствовать наш запах на свежем морском ветерке. В конце концов он успокоился, некоторое время обнюхивал корни нашей крепости, а потом удалился назад в тропический лес.

— Фу! — облегченно выдохнул я, в то время как двое других рассмеялись.

Лед был растоплен, и мы решили пообщаться с Джорджией. Начали мы с наших историй. Джорджия, как она сказала, была дочерью мистера и миссис Портер. Ее отец был ювелиром, а плавание на яхте было его хобби. Он ушел в длительный отпуск, чтобы попытаться разыскать какие-то черные кораллы, очень ценные в производстве ювелирных украшений. Собирать можно было только мертвые кораллы, так как убивать кораллы противозаконно. Портеры узнали, что на острове Кранту есть как раз такие кораллы. Семья вооружилась аквалангами, чтобы проверить это предположение.

— Почему ваши отцы так грубо вели себя с моим? — спросила Джорджия. — Это создает проблемы для нас всех.

— Отцы? — переспросил я. — Да у нас один отец! Мой отец усыновил Хасса, и он теперь мой брат.

— Ой, а я подумала… — Мы оба поняли, что она имела в виду темнокожего Рамбуту.

— Нет, — отрезал Хасс. — Мы братья.

— Ну и замечательно, — вежливо сказала она.

— Хасс — мусульманин, — сказал я. — Он из Иордании.

— А Макс — неверный, — пошутил Хассан. — Он из страны неверных.

— То есть вы Хасс и Макс?

— Ну да! — сказал я.

— Хасс — это сокращенное от Хассана, — сказал брат немного натянуто, как мне показалось. Но его имя гораздо больше значит для него, чем мое — для меня.

Она улыбнулась:

— А Макс — это сокращение от?..

— Лучше тебе не знать, — ответил я. — Оно в миллион раз длиннее.

На удивление, она тут же раскусила эту шутку:

— О, я знаю — Максимилиан! Знаете, он был императором Мексики в девятнадцатом веке.

Мы ошеломленно моргнули.

Мы немного помолчали, потом Джорджия спросила:

— Я говорю, как ненормальная?

— Чуть-чуть, — ответил я.

— Ну, это не имеет никакого значения, — сказала она, состроив мне рожу, — потому что я плаваю лучше вас обоих.

— С чего это ты взяла? — тут же возмутился Хасс.

— Я знаю, — рассмеялась она. С этими словами девочка спрыгнула с бревна и побежала к лагуне. Через несколько секунд она прыгнула в воду и поплыла таким кролем, какого я никогда не видел. Лучше, должен признать, чем я или Хассан, хотя я никогда не сказал бы ей об этом.

— Я плаваю, как дельфин! — крикнула она. — Неплохо для ненормальной?

Я вовсе не считаю, что все девчонки ненормальные, но тогда мы дружно рассмеялись над этой фразой. Потом мы с Хассом тоже пошли купаться. Кровь и грязь на наших телах засохли, и мы смыли их. Так как воды вокруг был целый океан, это было очень просто. Я помыл волосы, презрев тот факт, что когда они высохнут, то станут кудрявыми и будут торчать во все стороны. Мы с Хассом оба уже загорели до бронзового цвета. Волосы на руках и ногах приобрели золотистый оттенок. Когда мы обдирали обгоревшую кожу, на ней оставались белые полосы. Поэтому наши тела были как бы в рисунках, напоминающих татуировки. Папа называл нас ходячими иероглифами. Мы были королями этого маленького острова и прекрасно знали об этом.

Вернувшись на пляж, я решил слегка побахвалиться перед этой чудесной девчонкой:

— Мы все время охотимся на диких кабанов. Обычно у нас получается гораздо лучше, но этот кабан был слишком большим.

— Я видела. — Она села на песке, обхватив руками коричневые колени. — Тем не менее должна тебе сказать, что я не одобряю убийство беззащитных диких животных.

— Беззащитных? — повторил я. — Да он мог перекусить нас пополам!

Остаток дня мы провели, болтая с Джорджией. Она рассказала, что приехала из Сан-Франциско, города в штате Калифорния. Ее родители разрешили ей пропустить занятия в школе, но мама занималась с ней разными предметами.

— Рамбута тоже занимается с нами, — сказал я. — Он дает нам уроки с шести до одиннадцати утра. Весь остальной день мы свободны.

— С шести утра? Это очень рано.

— Не в тропическом лесу. Ты-то спишь на яхте. Все, что ты слышишь, — это шум волн, набегающих на риф. И он всегда слышен, и всегда одинаково. А мы слышим и шум птиц, и цикад, и животных. Некоторые насекомые шумят, как циркулярные пилы, — ужасно громко. Они все просыпаются с восходом и хотят увериться, что мы тоже проснулись.

Мы оба прекрасно с ней поладили и боролись за ее внимание, пока не начался этот разговор о тропическом лесе.

— Мой бойфренд Брэдли ходил в поход в тропические леса Таиланда, — сказала она. — А еще Брэд ходил в походы по Амазонке.

Мы с Хассом отвернулись, я посмотрел на море, а он — в джунгли. У нее был бойфренд. У этого ангела моря был бойфренд по имени Брэд.

— Брэдли — это больше похоже на фамилию, — сказал я. — А вовсе не на имя.

— Ну а его так зовут, — отрезала она, уловив насмешку в моем голосе. — Мне нравится это имя.

— Ну и отлично. Хасс, нам пора возвращаться. Пока, Джорджия! Приходи сюда проветриться, когда тебе захочется!

— Я приду, — сказала она.

Не ответив, я побежал по пляжу. Хасс последовал за мной. Его ассегай по-прежнему был с ним, а я бросил свой где-то по пути к храму. Еще было достаточно светло, чтобы попытаться отыскать его, хотя солнце в этих местах садилось ровно в шесть часов. Сумерек не было вообще, только быстрый закат. Вот еще только вокруг был дневной свет — и сразу падает темная пелена.

Когда мы добежали до храма, стало по-настоящему темно. К счастью, светила луна. Мы нашли дорогу сквозь просеку. Я заметил блеск моего ассегая в лунных лучах, которые пробивались через плотный полог листвы над головами. В том, что мы находились в заброшенном храме посреди ночи, было что-то зловещее. Хасс еще усилил это чувство, прошептав:

— Здесь даже в воздухе чувствуется запах зла.

— Заткнись! — нервно отрезал я, поднимая с земли ассегай. — У тебя что, нервы шалят?

— Ты имеешь в виду совсем другое.

— Ну, что бы я ни имел в виду, я не… — Я остановился на середине фразы и уставился на храм.

Его не было.

По крайней мере крыши.

Мы оба осторожно двинулись вперед. И в самом деле, крыша в конце концов обрушилась. Одна из колонн рухнула. При более детальном осмотре мы заметили ногу, торчавшую из-под огромного камня. На ее конце было копыто. Этого бородатого кабана просто расплющило. Должно быть, он вернулся обратно попастись и налетел на колонну. Теперь от него осталась только мокрое место под неимоверной тяжестью каменной крыши.

— Не вытащить ли нам ногу? — тихо спросил Хассан. — Или просто оставим все как есть?

— Бесполезно. Этому старому кабану было суждено умереть сегодня.

Мы оставили его там, где он лежал. Пусть муравьи объедают его плоть. Я почувствовал неприятное головокружение, когда подумал о том, что это моя нога запросто могла торчать из-под каменного свода. Я представил, как Хассан приносит мою сандалию папе и говорит, что это все, что осталось от Макса Сандерса. Позже мне даже приснился сон, что папа пытается собрать меня обратно, как головоломку, в сарае для вяления рыбы и начинает как раз с сандалии. «Нам нужно больше деталей, — говорит он Рамбуте. — Нам нужна другая нога». Когда Рамбута сказал, что другую ногу расплющило, как камбалу, папа впал в ярость: «Ну так надуй ее обратно! Надуй! Я что, должен сам делать абсолютно все?»

13 мая, остров Кранту

Учимся, но, по крайней мере, нам удалось задать Раму вопрос, отвлекающий от темы. Познакомившись с Рамбутой, мы очень быстро заметили, что он интересуется сказками, легендами, фольклором и другими подобными штуками. Сегодня мы проходили Древний Египет, я подмигнул Хассу и спросил Рама, откуда появился Сфинкс. Рам поморщился и спросил, что я имею в виду.

— Я имею в виду — это египтяне изобрели его?

— Есть такая теория, но есть и другие, — ответил Рам.

Он принялся объяснять, что мифические чудовища происходят из глубин подсознания: возможно, нам надо придумывать сказочных животных, чтобы жизнь была богаче и интереснее. Другая теория гласит, что эти сказочные создания когда-то действительно жили на земле, но потом вымерли или были истреблены.

— Но тогда мы бы нашли кости, — сказал Хассан. — Ведь находят же кости динозавров.

Рам пожал плечами:

— Возможно, их генетический код настолько сильно отличался от нашего, что их обмен веществ тоже был другим. Может быть, не только их плоть сгнивала, но и кости рассыпались в пыль.

Мы задели его за живое. Я понял это по тому, как изменилось выражение его лица. Он целиком погрузился в свои мысли. Хасс заговорщически кивнул мне. Да, мы затронули любимую тему Рама. Теперь он будет рассуждать, не обращая никакого внимания на нас.

— Есть одно древнее предание, — пробормотал Рам, — в котором говорится о великом существе, похожем на нынешнего мускусного быка. Огромный, живущий обособленно зверь, с громадными рогами, большими карими глазами и косичками на спине. Уникальный. Один-единственный и всегда одинокий. В предании говорится, что это существо дало жизнь всем мифологическим существам в мире: грифону, пегасу, василиску и другим. Когда этот зверь-мать умер, мифологические животные перестали появляться на свет. Они тоже умерли, потому что их было только по одному в каждом виде. Их кости обратились в пыль. А еще в предании говорится, что это существо могло восставать из праха, как феникс, и что однажды оно вернется на землю…

У Рама на лице появилось мечтательное выражение. Пока он рассказывал нам эту сказку, он смотрел куда-то вдаль, словно вспоминал что-то из своего детства.

— Где вы слышали эту историю? — спросил Хасс.

Рам неожиданно как будто пробудился ото сна. Он улыбнулся нам с Хассом.

— О, я слышал ее очень давно, от моего дедушки, который слышал ее от своего дедушки. А тот — от своего и так далее. Для меня эта история всегда была каким-то наваждением — хотя, возможно, наваждение — это неправильное слово. Я написал о ней работу, которую прочитал ваш отец, и частично из-за этой работы я сейчас сижу на Кранту и рассказываю вам о египтянах. Ну, а теперь проверим, чему вы научились, кроме как отвлекать меня от работы учителя.

Мы оба улыбнулись ему, поняв, что наша уловка разгадана.

— Я думаю, что многому. Ну что ж, а теперь вернемся к нашим египтянам. Хассан, ты можешь сказать, как называется самая большая пирамида?

14 мая, остров Кранту

Еще до того как появились Портеры, папа решил «немного отдохнуть от трудов праведных», как он сам об этом говорил. Они с Рамбутой, кажется, проводили все свое время в сарае для вяления рыбы. Хассу и мне по-прежнему запрещалось входить в него. Это немного напоминало то время в Иордании, когда папа занимался расшифровкой свитков. В сарае находилось много костей. Интересно, что это они делали там с ними, что это надо было держать в такой тайне? Конечно же, мы пытались заглянуть в щели в стенах сарая, но там было слишком темно, чтобы что-нибудь разглядеть. Внутри горела всего лишь лампочка в 25 ватт, облепленная черными телами мертвых насекомых, пригоревших к горячему стеклу. В ее свете удалось разглядеть не слишком много. Я узнал бамбуковые рамы, которые сколачивали папа и Рамбута. Они были занавешены какими-то кусками ткани. Кто знает, что они искали там, эти два странных профессора?

Мы с Хассом чувствовали легкую дрожь, когда думали об этом, но вокруг было так много всего, что у нас просто не хватало времени думать об этом слишком часто. Мы слышали, как папа и Рам спорят о том, куда же лучше всего поместить их находку: в Смитсоновский институт или в Британский музей. Но о какой находке они вели речь? О свитках? Но разве их не отослали в музей давным-давно? Может быть, папа нашел что-то, о чем было написано в свитках? Кто его знает…

Однажды вечером за ужином папа сказал Рамбуте:

— Надеюсь, Портер понимает, что сбор кораллов без лицензии — это очень серьезное правонарушение.

Рамбута недавно побывал на яхте, чтобы поговорить с мистером Портером.

— Я уверен, что у него есть лицензия, отец, — сказал Хассан, который никогда не называл отца «папой», как я. — Мистер Портер — очень уважаемый ювелир.

Лицо папы вытянулось.

— Что вы знаете об этом? — Он произнес это, с подозрением глядя на нас обоих. — Вы вступали в какие-то отношения с моим врагом, так?

— Они никакие не враги, папа, — сказал я. — Они просто люди.

— Они мешают мне работать. А вы, мальчики, понимаете, насколько она важна? И понимаете, что сейчас необходимо держать все в тайне, пока не придет время обнародовать результаты? Зачем, вы думаете, мы сидим на этом Богом забытом островке — для развлечения? — Он помолчал, затем продолжил: — Держитесь подальше от яхты Портера, ясно?

Хасс и я посмотрели друг на друга.

— Но, папа, — неожиданно проболтался я, — там ведь эта девочка…

— Девочка?

— Дочь Портера путешествует на яхте вместе с родителями, — сказал Рам.

У папы неожиданно скривилось лицо. Думаю, он старался сдержать смех.

— Понимаю, — сказал он. — Юная невеста. Искусительница.

— Вовсе она никакая не искусительница! — горячо сказал я. — Она очень милая. Она из Сан-Франциско.

— Ну хорошо, — теперь уже папа ухмылялся в открытую, — это все меняет. В какой-то момент я думал, что она из Сакраменто, что совершенно неприемлемо, не так ли?

— Твой сарказм неуместен.

Хасс сказал несколько мечтательным голосом:

— Она очень красивая девочка. И мы уже давно с ней болтаем.

— Вы двое… — начал было папа, но тут же, кажется, решил изменить свое решение: — Ну хорошо, вот и товарищ для вас. Я это одобряю. Но не смейте ничего рассказывать ей о моей работе.

— Папа, — возразил я, — но мы ничего и не знаем о твоей работе!

— А как зовут эту девочку?

— Джорджия, — хором ответили мы и посмотрели друг на друга.

— Ничего не говорите Джорджии о том, что мы делаем здесь. Работа идет хорошо, но я по-прежнему не доверяю этой семье. Поняли? — Мы кивнули. — Хорошо. Вы можете быть первыми, кто увидит, чем мы тут занимаемся. Можете зайти в сарай после ужина. Посмотреть, как далеко мы продвинулись. Думаю, вы будете впечатлены.

Он продолжал разглагольствовать еще некоторое время.

Папе всегда была нужна восхищенная публика. Профессора в этом плане даже хуже актеров. Он нуждался в одобрении. Даже если это одобрение от нас, детей. Мама однажды назвала его эгоистом. Она сказала, что все мужчины ведут себя как маленькие мальчики, но, думаю, она имела в виду именно папу. Она, конечно же, очень сильно любила его — да и многие другие люди тоже, но он всегда очень большое внимание уделял себе и тому, что он делает. Если бы вокруг были другие люди, он бы не надоедал нам с Хассом, но так как они отсутствовали, мы должны были стать его аудиторией.

Теперь предстояло пойти с ним в сарай и говорить нужные слова: «О, вау, вот это и вправду круто, папа! А это что такое? Правда?! Кто бы мог поверить, что это возможно?! Ты первый, кто это сделал, да, папа? Никто никогда не делал этого раньше, правда? Думаю, за это ты получишь рыцарство, когда весь мир узнает, какой ты гений…»

Ну ладно, не такую чушь, но вы понимаете, что я имею в виду.

После ужина мы с Хассом пошли в сарай. Генератор, как и всегда, был включен, но внутри сарая горели только две тусклые лампочки. Папа шел впереди нас и, кажется, собирался нас пустить, как вдруг загородил проход рукой прямо перед моим носом.

— Нет! — резко сказал он.

— Что такое?

— Вам нельзя входить. — Он снова вытолкал нас наружу, и мы даже не успели ничего разглядеть в полумраке. — Уходите, уходите скорее!

— Но, папа… — пытался протестовать я, но прервался на полуслове. Его лицо было напряженным и бледным, а глаза почти вылезли на лоб. — Папа, что случилось?!

— Ничего, ничего, — быстро сказал он, но было отлично видно, как он расстроен. Да что там, он был просто в шоке! — Быстро позовите сюда Рамбуту! Прямо сейчас!

Мы сделали, как он сказал, но, вместо того чтобы оставаться снаружи, попытались войти в сарай вслед за Рамом. Папа почти заорал на нас, велев убираться. Мы вышли, и Рам захлопнул дверь. Их голоса были громкими и встревоженными, но я не мог разобрать, о чем они говорят. Потом я понял, что они говорят на латыни. Я немного учил латинский в школе и распознал два или три окончания глаголов, но смысла слов понять не мог.

— Хасс, что ты думаешь обо всем этом? — спросил я.

Хассан пожал плечами.

— Не знаю, — ответил он. — Наш отец… Ну, кажется, он увидел что-то. Там, внутри сарая.

— Ну да, я тоже так думаю. Но не понимаю, почему он так резко преградил нам путь. Такое впечатление, что он увидел там привидение.

— Может, так и есть. Может, он и вправду увидел привидение.

Папа наконец прекратил кричать. Дверь сарая открылась. Он вышел к нам.

— Мальчики, вы, не должны ничего рассказывать этой — как ее зовут? Джорджия? Ничего, вы понимаете? Если информация об этом просочится…

— О чем — об этом?

— О чем-либо, связанном с моей работой. Вы не должны ничего говорить вообще никому. Я понятно объясняю?

Мы молча кивнули. Да и в любом случае мы почти ничего и не знали. Что нам было известно? Что он и Рамбута проводят целые дни взаперти в сарае для вяления рыбы? Что там что-то происходит, что нужно держать в строжайшей тайне?

В этот момент я услышал тяжелые удары, доносящиеся из сарая. Затем какое-то сопение. И в конце концов низкий стон, похожий на гудок большого судна, идущего в тумане, но не такой громкий и не такой гулкий.

Папа посмотрел на сарай, и на его лице появилось озабоченное выражение.

— Что это? — спросил я. — Там какое-то животное?

— Идите играйте! — приказал папа. — Я… я буду занят.

Папа бросился назад в сарай, плотно захлопнув за собой дверь.

— Да ты всегда занят! — крикнул я ему вслед, не в силах больше сдерживать гнев.

— Ты не должен так разговаривать с нашим отцом, — сказал Хасс. — Уважение, Макс. Побольше уважения.

— К черту уважение! — проворчал я и потопал к морю, чтобы окунуться и охладить горячую голову.

Спускаясь по лесной тропинке, я ощущал злость и чувствовал себя обманутым. Мы опять остались в стороне, как это уже случалось в Иордании, когда отец орал, чтобы мы не пугались под ногами, не мешали его работе над расшифровкой свитков, и угрожал, что больше никогда не пустит нас в свой трейлер. Была ли какая-то связь между тем разом и этим? Кто знает, когда имеешь дело с таким отцом, как мой? Он вообще со мной почти не разговаривал, если не считать за разговор приказания чего-либо не делать. И команды типа «Покорми коз!» или «Наруби дров!». В общем, ничего хорошего.

Секреты, секреты. Он просто обожал секреты.

Но когда эти секреты раскрывались, в них, в общем, не было ничего особенного. Несколько свитков? Ну и что? Все они сейчас на своем месте, в музеях. Что такого жутко секретного было в этих старых козлиных шкурах? Абсолютная ерунда, если вас интересует мое мнение. По крайней мере, ничего такого, из-за чего стоило бы орать и рычать на людей. Иногда от этих профессоров можно просто свихнуться. Они такие надутые и важные, просто ужас!

— Кем он себя считает, — пробормотал я себе под нос, — что так разговаривает с нами?

Хасс появился за моей спиной и напыщенным голосом проговорил:

— Ты всегда должен почитать отца.

— К черту! Почему это я должен?

— Потому что он твой отец.

— Но он не может быть всегда прав только потому, что он старше. И он не может знать все обо всем.

— Но он все равно твой отец. И ты должен его почитать. Я очень зол на тебя, Макс, за то, что ты ставишь под сомнение его авторитет. Ты должен повиноваться. Можно еще позволить себе пререкаться с матерью, но не с отцом.

— Чушь! — воскликнул я. — И вообще, это сексистское высказывание!

Он покачал головой:

— В твоей стране все по-другому? Почему вы не почитаете своих отцов?

— Потому что не почитаем. Не таким образом. Я почти всегда делаю, как он говорит, но иногда я думаю, что он не прав. Он… он уважает меня, когда я говорю ему, что он не прав.

— Но он не любит тебя из-за этого.

Эта фраза ударила меня в самое сердце. Я почувствовал, что глаза наполняются слезами.

— А с чего это ты взял, что он меня не любит?

— Я вижу. Зачем бы он брал себе еще одного сына, если бы у него был тот, которого он любит?

От этого стало еще больнее.

— Что?! Что ты сказал? Он усыновил тебя, потому, что хотел, чтобы у тебя был дом! Он хотел дать тебе семью. А не потому, что он меня не любит! Он пожалел тебя, а еще — еще ты оказал ему большую услугу с этими шкурами. Лучше просто заткнись насчет меня и его! Не лезь не в свое дело! — Мой голос дрожал от злости.

Хасс отвернулся:

— Извини, Макс. Я не хотел разозлить тебя. Я думал, ты знаешь то, о чем я сейчас говорю. Если тебя это задело, то я прошу извинения.

— Вовсе не задело. Это просто неправда.

— Если ты так думаешь, то пожалуйста.

Я оставил его и спустился на пляж. Сидел на коралловом песке, вокруг копошились крабы. Я уныло смотрел на блестящую воду. Как он посмел сказать, что мой отец не любит меня?! Кем он себя считает, что может врываться в чужую семью и делать такие выводы? Да он ревнует, потому что я настоящий сын, а он просто усыновлен!

Из лагуны слышался смех. Я видел яхту Портеров между пляжем и рифом. Она была залита светом и тихо покачивалась на волнах. Ночной воздух доносил до меня голоса.

Я не мог разобрать слов, но эти голоса казались счастливыми. Это было похоже на то, будто я подслушивал семейные разговоры за рождественским столом. Временами складывалось впечатление, что весь мир вокруг счастлив, за исключением меня. Я слышал голос Джорджии, затем тихий смех, который сменился звяканьем посуды. Затем кто-то поднялся наверх. Мистер Портер. Он стоял на палубе и смотрел на Тихий океан, простирающийся за рифом. Вспыхнула спичка, и аромат сигары поплыл над лагуной. Этот запах дыма даже как-то успокаивал.

Я расслабился, надеясь увидеть Джорджию. Выходит ли она на палубу перед сном? Смотрит ли на остров, перед тем как лечь. Нравлюсь ли я ей? Нравлюсь ли я ей больше, чем Хассан? Есть ли хоть один шанс, что когда-нибудь она станет моей девчонкой? Эти вопросы кружились в голове, пока я сидел и мечтал о невозможном.

— Извини, Макс.

— Чего? — Я почти подскочил на месте.

— Макс, я неправильно поступил, что сказал тебе обо всех этих вещах.

Хассан. Хассан пришел, чтобы поговорить со мной.

— Неужели здесь нигде нельзя уединиться? — высокопарно пробормотал я. — Я пришел сюда, чтобы найти хоть немного тишины и покоя.

— Ты простишь меня, Макс?

— Если ты так хочешь, — нелюбезно пробормотал я. — Если это тебе надо.

Он сел рядом со мной:

— Ты смотришь на яхту?

— Я просто… да никуда я не смотрю! — ответил я, укладываясь на спину и глядя на яркие южные созвездия. Отец Джорджии называл их небесными украшениями. Звезда упала с ночного неба и исчезла за горизонтом. — Мне просто хотелось побыть в тишине и покое.

— О, она там, и оглядывается на нас!

— Что? — Я сел и уставился на яхту. Единственный, кого я видел на палубе, — был мистер Портер, кончик его сигары сиял, как алый рубин. — Где она?

Хасс рассмеялся:

— А, я обдурил тебя!

— Ты грязная крыса. Вонючий… Чего ты вообще сюда приперся?

Он понимающе закивал головой:

— Я знаю, зачем ты пришел сюда. Чтобы увидеть ее. Я тоже прихожу сюда один. Вчера вечером она выходила на палубу. Она была в чем-то белом, развевающемся на ветру. — Он вздохнул. — Она выглядела как дочь луны. Она помахала мне.

— Она не махала! — Я ударил его по руке.

— Помахала! — Он не ударил меня в ответ, поэтому я решил, что это правда.

— Ну, она помахала бы и мне, если бы я был здесь.

— Может быть.

— Никаких «может быть»!

— Если ты так хочешь, то пожалуйста!

— Вон она!

Нас обоих словно током ударило.

Джорджия вышла на палубу, на ней были шорты и футболка. Она что-то сказала отцу, и они засмеялись. Затем вышла ее мама, подошла сзади и обняла дочь за плечи, положив голову ей на плечо. Они продолжали смотреть на море, и им никто не был нужен, кроме их самих. Эта сцена была до того умилительна, что мне очень захотелось нарушить ее гармонию из эгоистических побуждений.

«Посмотри сюда, — взмолился я. — Махни мне рукой!»

Но вместо этого я получил знак от Бога. На мелководье примерно в трех метрах от нас замелькали серебряные лепестки. Мое сердце громко стучало. Они нас обоих здорово напугали. Появились и исчезли, стайка маленьких рыбок, которые, возможно, спасались от какого-то хищника. Чары вечера были разрушены.

— Нам пора возвращаться, — сказал я.

— Хорошо.

Я все еще не пришел в себя. Я снова начинал ненавидеть Хассана. Он говорил такие вещи про меня и моего отца. И он претендовал на девочку, которая мне нравилась. Да почему он вообще с нами? Он должен вернуться в Иорданию, свою родную страну. Вот что я повторял про себя. Я еле сдерживался, по крайней мере пока мы шли через тропический лес. Потом гнев поутих. Очень трудно злиться, когда вокруг тебя эта первобытная темень. Начинаешь думать совсем о другом. О вещах, у которых нет названия. О вещах, не имеющих формы.

Мы тихо шли по упругой земле. От нас врассыпную бросались пауки и жуки. Где-то фыркала дикая свинья. Ночью всегда казалось, что в тропическом лесу в два раза больше тайн, чем днем. Ночью мнились правдой самые сокровенные, самые пугающие из них. То были жуткие животные-божества, и они шли рядом по тропе. Рамбута рассказывал, что он чувствует зловонный запах призраков. Он говорил, что духи предков бродят по лесу вместе с Джатой, красномордым крокодилом с телом человека. А еще был Буджанг Сембелих, демон, который выскакивает из кустов и перерезает горло тем, кто осмеливается бродить по ночам. Больших усилий стоило убедить себя, что все эти истории — полная чушь. Особенно в кромешной темноте, в сопящем и шуршащем лесу.

Когда мы вернулись в лагерь, я услышал, как папа со злобой в голосе говорит Рамбуте:

— Я избавлюсь от Портера, уж не волнуйся об этом.

15 мая, остров Кранту

Рамбута, папа, Хасс и я ходили сегодня купаться. Первый раз за все время пребывания на острове я увидел папу в плавках. Хотя его лицо, ноги и руки загорели, все остальное тело было белым, как сметана. Он немного поплескался, а потом сидел в тени и наблюдал, как мы веселимся. Ах да, когда мы все ушли из лагеря на пляж, я вспомнил, что забыл полотенце, и мне пришлось вернуться. И я увидел Гранта Портера у нас в лагере. Когда мы чуть не налетели друг на друга, он посмотрел на меня с легкой усмешкой.

— Вы ищете меня и Хасса? — спросил я, подумав, что папу хватил бы удар, если бы он увидел его около сарая для вяления рыбы.

— Да-да. Ты нигде не видел Джорджию?

— Нет, — ответил я. — Может, мне помочь вам найти ее?

Но он уже уходил из лагеря и махнул мне рукой, сказав:

— Нет, не беспокойся, я сам отыщу ее. Она, наверное, с матерью.

Я решил ничего не говорить папе.

17 мая, остров Кранту

Папе не нравится, что мы встречаемся с Портерами, но он по уши в работе и к тому же и понятия не имеет, где мы проводим половину свободного времени. Мне они нравятся. Они интересные люди, особенно Джорджия, потому что она, ну… Красивая. Не просто красивая, а еще и умная. Хассан подтвердил бы это. Да и любой бы подтвердил. Джорджия… Ну, это Джорджия. Ее пребывание здесь позволяет мне забыть, что в этом месте есть что-то зловещее. Здесь, в тропическом лесу, что-то есть. Это не просто ветер в листьях. Это не просто тени. Это не мрачные храмы и не гигантский варан, который плюхается на тропинку прямо перед носом, когда ты этого совсем не ожидаешь. Все это беспокоит меня, но что-то еще волнует гораздо больше. Здесь есть что-то, чего не должно было быть. Не спрашивайте меня что. Я не знаю, что это или как оно появилось. Я слышу это ночью. Краем глаза я улавливаю какие-то движения в листве деревьев.

Это очень меня тревожит, но я не могу поговорить об этом с папой.

Он слишком занят. Даже сильнее, чем был занят в Иордании. Вспоминая о том времени, я понимаю, что никто не мог работать так напряженно и длительно, как папа работал тогда. Но в Иордании папа казался счастливее. Я помню, как его лицо засветилось от счастья в тот вечер, когда Хассан принес ему свитки.

Свитки, которые нашел Хассан, оправдали самые смелые надежды папы. С одной стороны на них были древние письмена, а с другой — какие-то знаки вроде татуировок цвета индиго. Любой бы заметил, как папа рад заполучить их. Он не очень много говорил со мной, но я-то видел, как он рад. Я знаю своего папу.

Всю ту ночь он не спал и изучал документы. И половину следующего дня тоже, пока не свалился без сил от переутомления. Профессор Ахмед вместе с еще какими-то людьми, которые вызвались помочь, перенесли его на кровать в нашей палатке. Когда он проснулся, то захотел поговорить с Хассаном, мальчиком-пастухом. Кто-то поехал за ним на «лендровере». Его привезли в наш лагерь. Тогда папа попросил Хассана показать место, где он нашел свитки. Они вместе уехали на машине.

Папа отсутствовал два дня. Когда он вернулся, Хассан все еще был с ним. Он сказал, что взял Хассана в помощники. Хассан не хотел возвращаться к фермеру, к которому послал его дядя. Он сказал, что хочет работать у нас, на раскопках.

— Я могу помочь твоему отцу с письменами, — сказал он.

— Ты же не понимаешь арамейского, — фыркнул я.

Он взглянул на меня, и в его глазах блеснула злость.

Потом он отвернулся со словами:

— Я все равно могу помочь.

Позже в тот же день я почувствовал себя виноватым, что так вел себя с Хассаном. Я нашел его и сказал, что прошу прощения. Он улыбнулся и похлопал меня по плечу.

— Да не расстраивайся, все в порядке! — сказал он. — Слушай, мне больше не придется пасти этих дурацких коз, вот и все. Здесь у меня хорошая работа на кухне и в качестве носильщика.

— Но мы не останемся здесь навсегда, — предупредил я его. — Мы здесь только на лето, потом мы должны будем вернуться домой.

Его лицо погрустнело, потом снова прояснилось.

— Неважно. А что такое «лето»?

— Вы называете это «горячим сезоном».

— А, понятно! — беззаботно сказал он. — Но лето длится много недель. Потом начинается самум, и, возможно, вы не сможете уехать во время него.

Самум — это горячий удушающий ветер, который, как говорят, сводит с ума людей и животных.

— О, у нас все будет в порядке, не беспокойся об этом!

— А за какую футбольную команду ты болеешь? — неожиданно спросил Хассан.

— «Трактор бойз», — ответил я.

Судя по его виду, это название ему ничего не говорило.

— Она из Ипсвича, — пояснил я.

— Никогда не слышал о них, — сказал он. — А я болею за «Манчестер Юнайтед».

Последние слова он произнес очень надменно.

Я скривился:

— Удивительно!

— Что, Макс?

— Это ж надо, все, кого не встречу за пределами Англии, болеют за «Манчестер Юнайтед».

— «Манчестер Юнайтед» — очень крутая команда, — сказал Хассан, надувая щеки. — Ты должен гордиться ими.

— Ну а я не горжусь. Еще куда ни шло гордиться «Арсеналом» или даже «Ливерпулем», но не «Ман Ю».

Теперь, когда мы разговорились, Хассан мне понравился. Он был такой же мальчишка, как я, с такими же интересами. На песке около нашего лагеря была натянута волейбольная сетка. Я научил Хассана играть в волейбол, и он скоро начал играть очень хорошо — почти так же хорошо, как я. Да что там, если уж говорить честно, он брал мяч лучше меня. Он прыгал вверх, как газель. Иногда он слишком сильно бил по мячу, особенно когда подавал. Но должен признать, что он очень быстро ухватил суть этой игры.

Я научил его играть в волейбол, а он показывал мне пустыню.

В это время папа работал над переводом письмен на козлиных шкурах. Там было множество очень интересных фрагментов, сказал он однажды, заглатывая завтрак, но он хотел бы разгадать этот манускрипт. Он читал их снова и снова, но, по его словам, все время что-то упускал.

— Дело вовсе не в языке, — сказал он. — Я могу перевести все, труднее найти смысл, вложенный в слова. Скрытый смысл. Вот что меня беспокоит.

Любой другой вполне удовольствовался бы тем, что перевел текст с арамейского, но не мой папа. Он хотел докопаться до правды.

Он так много работал, мой папа.

— Давай я покажу тебе пещеру, где нашел урну со свитками, — однажды сказал Хассан.

— А это далеко? — с сомнением спросил я. — У меня и так достаточно проблем с тем, чтобы отскрести карри от всех тарелок.

— Да нет, правда недалеко. Мы сможем добежать за два часа.

— Мой папа провел там два дня.

— Он оставался там, чтобы провести исследования.

— Мы огребем по полной, если не вернемся назад к вечеру.

— Я могу добраться туда и вернуться обратно до наступления ночи, — сказал Хассан. И в этой фразе нельзя было не услышать вызов.

— Ну, тогда и я могу.

Мы оказались достаточно умны, чтобы взять с собой достаточное количество воды. Хассан был пастухом, и он хорошо знал, что делает. Он также взял пращу, а я — рогатку. Я всегда думал, что все эти истории про пастухов и пращи — просто библейские сказания. Но они по-прежнему пользовались ими. Хасс отлично обращался с пращой. Здесь больше не было львов или медведей, зато водились ядовитые змеи. Папа говорил нам не убивать вообще никого, но кто знает, кто мог напасть на нас в диком месте? Из этой пращи Хасс мог попасть в жестянку от кока-колы с двадцати метров. Я ужасно ему завидовал.

Мы трусцой добежали до темных холмов, обрывы и обнажение пород там были как в Петре, городе, построенном из красноватого камня.

Холмы вокруг нас выглядели жутковато. На кручах громоздились огромные крошащиеся камни с зазубренными краями. Пещеры были просто дырами на поверхности скал. Они выглядели так, будто были прокопаны гигантской крысой. Хасс называл эти места «пустым местом», и совершенно справедливо: здесь было уныло, сумрачно и не было никакой жизни. Только ветер гнал с места на место пыль. Тени были такими густыми, черными и холодными, что, казалось, в них можно запросто утонуть. Не знаю, как Хасс спал в этих местах, когда присматривал за стадом. У меня от них мурашки по коже бегали. Папа говорил мне, что это древняя земля для погребений.

— Где же эта пещера? — спросил я, поеживаясь. — Они вовсе не выглядят безопасными.

— Нет-нет, Макс, мы идем в большую пещеру. Вон в том овражке.

Он привел меня на место, где каменистая насыпь уходила под уклон и вела к огромной пещере. Она выглядела лучше, чем те пещеры, которые я видел раньше, но все равно мне не понравилась.

— Там темно, а у нас нет света, — возразил я, останавливаясь у входа. Темнота была не единственной вещью, которая меня беспокоила. Я опасался, что внутри могут быть какие-нибудь опасные животные.

Хасс перевернул большой плоский камень. Под ним оказалась дыра, в которой лежали спички.

— Я оставил их здесь, — сказал он. — Мы должны сделать это… как вы его называете? Горящую палку?

— Ты имеешь в виду факел? — Я с сомнением огляделся вокруг. — Ты уверен, что это сработает?

— Макс, я делал это много, много раз. В одиночку, — немного высокомерно сказал он.

Мое восхищение им просто взлетело до небес.

Я сломал пару веток кустарника, которые Хассан поджег спичкой. Потом мы вошли в пещеру. Внутри было по-настоящему жутко. Тени танцевали на стенах, и это заставляло меня нервничать. Языки пламени поднимались вверх, и в их неровном свете я увидел, что весь потолок пещеры покрыт летучими мышами. Я ничего не имею против летучих мышей, просто мне не нравится, что от них столько грязи. Мои сандалии с трудом отлипали от земли.

А еще в пещере были ползающие по стенам скорпионы. И пауки-верблюды с мохнатыми лапами — огромные, как суповые тарелки. Все эти насекомые еще ничего, когда имеешь с ними дело на открытом воздухе, но мне не нравилось находиться рядом с ними в пещере. У них было некоторое преимущество, если вы понимаете, что я имею в виду. Я продолжал осматриваться по сторонам и в то же время был настороже на тот случай, если кому-то из них придет в голову броситься на меня. Летучие мыши начинали шебуршать, как только я делал резкое движение.

В свете факела я увидел, что Хасс ухмыльнулся, и окинул его взглядом:

— Ну, ты к этому привык, а я — нет.

Когда мы прошли в глубь пещеры, Хасс показал мне, где он нашел урну.

— Она была там, в каменной нише, — сказал он.

Я неожиданно осознал, как крупно ему повезло. Охваченный благоговением, я смотрел на это место.

— Вау, как бы мне хотелось быть на твоем месте!

— Макс, да ты бы сюда никогда один не пошел!

Это была чистая правда.

В пещере остались следы того, что, кроме Хассана, здесь побывали и другие люди. Хасс сказал, что это были всего лишь папа и его сотрудники. Они хотели удостовериться, что в пещере нет других урн в каких-нибудь еще каменных нишах.

— Эти ниши выглядят так, будто они сделаны людьми, — сказал я. — Для чего их использовали?

— Твой отец говорит, что на них клали тела умерших.

Я поежился:

— А где эти тела сейчас?

Хассан пожал плечами:

— Кто-то вытащил их.

Факелы прогорели почти до конца.

— Давай лучше уйдем отсюда, — сказал я.

Мы уже почти вышли из пещеры, когда горящий сучок обжег мне пальцы. Я выронил факел и вскрикнул; крик эхом отразился от стен пещер и перепугал стаю летучих мышей. Факел, догорая, шипел на земле. Хасс шел впереди меня, он завернул за угол, и свет пропал. Я споткнулся и шлепнулся в мышиный помет.

— Хасс! На помощь! — в ужасе закричал я. — Посвети мне!

Я не решался пошевелиться. Как раз, перед тем как я упал, я заметил огромного паука-верблюда. Я упал прямо около него.

Хасс вернулся ко мне;

— Что ты здесь делаешь? Ты весь извозился…

— Знаю, знаю, — проговорил я, оглядываясь в поисках паука. — Просто помоги мне, ладно?

Жуткий паук заполз под выступ у основания стены пещеры. Свет факела Хасса отразился в его глазах, отчего они засверкали. Но там было что-то еще. Мы оба увидели это одновременно, когда Хасс наклонился, чтобы подать мне руку.

Резьба по камню. Сейчас я знаю, что это называется барельеф. На камне было высечено изображение быка. Рога на голове быка торчали как две половинки кольца. Я уцепился за них, чтобы подняться. Часть стены неожиданно сдвинулась. Меня обсыпало пылью и песком. Что-то лежало там. Свернутая шкура.

— Только посмотри на это! — закричал Хассан, хватая ее. — Еще один свиток!

— Это я нашел его! — закричал я, выхватывая свиток у него из руки. — Я!

Когда мы вернулись в лагерь, вначале отец был просто очень доволен нашей находкой, но чуть позже он чуть с ума не сошел от счастья.

— Это ключевой свиток, — объяснил он нам. — Он содержит ключ ко всему коду.

Мы с Хассом были в восторге, что порадовали отца. Но я очень гордился и радовался тому, что смог привлечь к себе его внимание. Но конечно же, это не могло продолжаться долго. Вскоре папа снова замкнулся в своей скорлупе. После того как он выразил восторг, он заперся в трейлере и проводил все время над свитками, так что я даже стал жалеть, что нашел этот свиток.

18 мая, остров Кранту

Мы бежали босиком по горячему белому пляжу к тому месту, где стояла яхта Портеров. Джорджия стояла на палубе и махала нам. Мое сердце билось в груди сильнее, чем волны о коралловый риф. Джорджия! Она была такой красивой. Прекрасной и золотой. Все в ней свет и красота. Я любил ее до смерти. Да мы оба ее любили! И ее благосклонность — самая большая награда в мире.

Яхта Портеров длинная, блестящая и белая. Она двухмачтовая. Грант Портер сказал нам, что она сделана из камбоджийского тика. Кажется, он очень гордится ею. На ней везде эти веревки и всякие другие штуки, которые называются штагами и снастями. Я всегда думал, что снасть — это парус, и это действительно так, но еще снастью называют и веревки. Внизу, или на нижней палубе, как говорила Джорджия, были каюты, просто классные. Только представьте себе, четыре двухъярусные кровати, и еще остается куча свободного места! Душ, туалет, который называется «гальюн», и кухня, которую они называли «камбуз». Еще были какие-то штуки, называемые переборками, но я их так и не видел.

Я помчался по мягкому коралловому песку. Хассан прекрасно понимал, что я делаю. Он сделал рывок и пронесся мимо меня. Мы, как всегда, устроили гонку. Мы начали соревноваться друг с другом. Ничего другого не оставалось. Одному из нас предстояло победить. Джорджия должна была увидеть, кто из нас лучше. Однажды ей придется выбирать.

Когда мы поравнялись с яхтой, пришвартованной метрах в пятидесяти от берега, то нырнули в море и поплыли. Вода в лагуне была потрясающе теплой. Я плыл чертовски быстро. Гонка все еще продолжалась. Хассан прекрасно бегал, но вода не его стихия. Он яростно молотил руками по воде, надеясь догнать меня. Я скоро уже не мог видеть его в той пене, которую он взбивал. Меня же научили плавать быстро и аккуратно — австралийским кролем. Как акула, разрезающая гладь вод.

Я могу поклясться, что коснулся борта яхты первым.

— Я сделал это! Я победил! — закричал Хассан. Он посмотрел вверх на Джорджию, чтобы получить подтверждение своим словам. — Правда ведь, я его сделал?

— Да ничего подобного! — завопил я, набрав полный рот воды. — Я первым коснулся!

Джорджия рассмеялась, и ее золотистое лицо засияло.

— Эх вы, мальчишки! — воскликнула она. — Давайте вылезайте и пойдемте чего-нибудь попьем!

Она нагнулась и схватила каждого из нас за руки, чтобы помочь забраться на борт яхты. Когда она коснулась моей руки тонкими нежными пальцами, я думал, что лопну от счастья — так сильно заколотилось сердце. Но затем мы оказались на раскаленной палубе. Я сразу упал в тень. Хассан разлегся прямо на досках, чтобы восстановить дыхание. Его кожа больше привыкла к солнцу, чем моя. Миссис Портер поднялась снизу с подносом, полным различных напитков. Она улыбалась солнечной улыбкой, которая мне очень нравилась. У нее были светлые волосы, которые под тропическим солнцем стали почти белыми. Она разрешила называть себя Лоррейн, но ни в коем случае не Лори или еще как-нибудь. Портеры не из тех американцев, которым нравится сокращать имена. Они называли друг друга Джорджия, Грант и Лоррейн и никак иначе.

— Привет, ребята! — сказала Лоррейн с мягким американским акцентом. И затем рассмеялась над тем, как Хассан громко отдувается. — Хорошая была гонка?

— Я победил — как обычно, — сказал я.

— А вот и нет! — пробормотал Хассан, по-прежнему глядя в небо.

Но мы больше не обсуждали этот вопрос, так как снизу поднялся Грант Портер. Это был высокий широкоплечий мужчина с черными как смоль волосами и огромными черными усами. Несмотря на богатырскую стать, он слегка сутулился. Джорджия рассказывала нам, что ее отец повредил спину, когда в колледже играл в футбольной команде — он играл в американский футбол, а не в обыкновенный. Его спина все еще болела. Он никогда не жаловался, но несколько раз я видел, как он морщится, когда резко садится или встает. Карие глаза мистера Портера были столь проницательны, что хотелось отвернуться сразу, как только посмотришь в них. Его взгляд казался таким, будто он может читать все мысли как открытую книгу. Хасс сказал, что, должно быть, Грант украл глаза у волка. Хасс видел волков (или еще каких-то зверей, которых они в Иордании называют волками), так что он знал, о чем говорит.

— Ну вот, опять нахлебники пожаловали! — ухмыльнулся Грант, но это он так шутил. Мы ему нравились. Ему не нравились мой папа и Рамбута, но мы, мальчишки, как раз наоборот. Думаю, это потому, что мы были отличной компанией для его дочери, которой без нас стало бы очень, очень одиноко. Да она просто чокнулась бы от скуки, если учесть, что на острове находились только мы да семья Гранта. В любом случае нас Грант терпел, позволял нам бывать на яхте, когда нам захочется, и, кажется, вполне доверял нам. Или вернее, он полностью доверял дочери. А это уже совсем другое дело.

— Дорогая, — обратился мистер Грант к жене, — я только что получил предупреждение по рации. В водах, через которые мы прошли по пути к этому острову, заметили пиратов. Парень, предупредивший меня, советовал не впадать в панику, они были на одном из морских путей достаточно далеко отсюда. Но вовсе не повредит держать ухо востро. Они плавают на большой китайской джонке черного цвета.

— Пираты?! — в один голос воскликнули я и Джорджия.

Грант рассмеялся:

— Ну, не слишком-то уж радуйтесь!

Хасс в конце концов сел. Я был очень рад. Он очень стеснялся того, что валяется на палубе и хватает воздух ртом, как вытащенная из воды рыба. Он увидел выражение моего лица и скривил рожу, которая должна была означать: «На себя-то посмотри, братец!» Затем он залпом выпил стакан лимонада. Сводный брат почти всегда вызывал у меня теплые чувства, хотя бывало, что я его просто ненавидел. Джорджия сказала нам, что у всех братьев складываются такие отношения, так что это нисколько не связано с тем фактом, что мы не являемся кровными братьями.

Я думаю, что мы ладим друг с другом даже получше, чем многие кровные братья.

Но я не всегда так думал… Было время, когда я ненавидел его.

После того лета в Иордании меня отправили назад в Англию, в школу в Саффолке. Хассан, конечно же, остался с папой. Когда я уезжал, папа был немногословен. Он сказал только, чтобы я учился прилежно и получал исключительно хорошие оценки. От этой фразы у меня просто глаза полезли на лоб: а чем я еще-то мог заниматься в школе? Тем не менее папа был так занят последним проектом, что даже не заметил моей реакции. У него под глазами появились черные крути, а его лицо по-прежнему было мучнисто-белого цвета. Вскоре после того как я вернулся в школу, он написал мне, что много путешествует и поэтому мы некоторое время не увидимся. Я уже по горло был сыт такими разговорами, но не стал никому рассказывать об этом.

Потом в один необычайно теплый апрельский денек папа наконец-то появился в бабушкином доме. С ним был Хассан. Я очень удивился, когда снова увидел Хассана, но сначала очень обрадовался им обоим. Затем, когда мы пили чай на лужайке, папа сообщил сногсшибательную новость, которая прозвучала просто как взрыв гранаты, иначе не скажешь.

— А кстати, Макс, ты будешь очень рад узнать, что я усыновил Хассана. Теперь у тебя есть брат. Как тебе это?

Папа рассмеялся, как будто он только что преподнес мне компьютер ко дню рождения.

— У меня есть кто? — спросил я, отказываясь верить своим ушам. Куски недоеденного сандвича выпали изо рта прямо на лужайку. Я уставился на Хассана, разодетого в приличный костюм и похожего на маленького принца. — ОН — мой брат?!

У папы отвисла челюсть, и он злобно посмотрел на меня.

— Тебе же нравится Хассан, — сказал он.

Я вскочил на ноги и закричал:

— Какое это имеет отношение ко всему этому?! Ты ведь не спросил меня! Ты даже меня не спросил!

Я швырнул в папу остатки сандвича, испачкав его рубашку:

— Ты просто взял и сделал это, так ведь? Ты знала, бабушка? Нет, не знала, вижу по лицу.

Я повернулся обратно к папе, чтобы продемонстрировать свою злость:

— А что, если я не хочу, чтобы он был моим братом? Ты об этом подумал? А может, я вовсе не хочу быть твоим сыном, я ведь могу этого не хотеть! Ты ничего для меня не делаешь. Зуб даю, он совершил кругосветное путешествие вместе с тобой, так ведь? А я просто сидел здесь и гнил в школе, пока новый сынок проводил время с тобой. Точно-точно, так все и было, черт побери!

На этой фразе я захлебнулся от гнева и уже не в силах был ничего добавить.

— Ты должен извиниться перед бабушкой за эту выходку…

Отец собирался разразиться ответной тирадой и урезонить меня, но я просто ушел. Я чувствовал себя совершенно опустошенным. Внутри я кипел от гнева, горя, негодования и еще полудюжины других чувств. Я чувствовал, что сейчас взорвусь, и все эти отвратительные эмоции дождем прольются на мирное чаепитие в саду. Я совершенно не мог себя контролировать. Как он посмел сделать это! Как он посмел усыновить другого ребенка, даже не спросив меня! Сказал бы я «да»? Не знаю. Возможно, нет. Хассан был мне другом, а не братом. Если бы я хотел иметь брата, я бы об этом попросил, правда?

Я слышал, как бабушка тихим голосом выговаривает папе:

— Ты не прав, Джеймс. Очень, очень не прав. Как ты мог так поступить?

Хассан шел за мной до задней калитки сада. За ней рос сливовый сад. Я стоял посреди сливовых деревьев и по-прежнему кипел от злости. Когда Хассан догнал меня, я окинул его взглядом, полным ненависти.

— Чего ты хочешь? — злобно спросил я.

— Я пришел сказать, что прошу прощения, Макс, — сказал Хассан тихим голосом. — На твоем месте я тоже чувствовал бы себя несчастным.

Я сделал глубокий вдох:

— Это не твоя вина. Это все он.

— Но я причина всему этому.

— Да, ты.

Мы стояли там, и оба понятия не имели, что же делать дальше. Через некоторое время пришла бабушка и сказала, что Хассан должен вернуться к папе. Она села на скамейку под деревьями и сложила руки на коленях.

— Макс… — начала она.

— Он должен был спросить у меня! — выпалил я.

— Я знаю. Я знаю это, и ты знаешь это, но он… Он все время был немного не в себе с тех пор, как погибла твоя мама. Ты знаешь, что он винит себя в том, что произошло. Возможно, ты каким-то образом напоминаешь ему о ней. Ты ведь очень похож на маму, Макс.

— Это не моя вина, — с горечью сказал я.

— Я знаю, что не твоя. И он тебе не очень хороший отец, по крайней мере сейчас. Надеюсь, что все может измениться, — я все еще на это надеюсь. В один прекрасный день он увидит, как плохо ведет себя по отношению к тебе и пожалеет об этом.

— Но это совсем обычные вещи, — начал возражать я. — Это все так естественно и понятно!

— Нет-нет, вовсе не так. Для некоторых людей, таких, как твой отец, это очень трудно, почти непостижимо. Он делает некоторые вещи, совсем не думая.

Мама погибла в автомобильной аварии в Сирии, когда они оба были на раскопках. За рулем джипа был папа. Никто не знает, что точно случилось, — папа сказал, что он ничего не помнит о том, как произошел несчастный случай, — но машина слетела с дороги и съехала в овраг. Папа сломал обе ноги и получил сотрясение. Мама погибла на месте. Мне тогда было девять. Даже сейчас внутри все переворачивается, когда я вспоминаю об этом. Я тогда оставался с бабушкой и дедушкой, который еще был жив, и они рассказали мне об этом. Они позвали меня в гостиную, и там мы долго плакали все вместе.

— Он должен был спросить насчет Хассана, — запинаясь, повторил я, не зная, что еще сказать. — Это было вовсе нетрудно — спросить.

Бабушка посмотрела на меня:

— А ты бы сказал «да»?

— Сейчас даже не знаю, сказал бы или нет.

— Но тебе нравится Хассан?

— Он нормальный. Но в качестве брата? — Я пожал плечами. — Мне понадобится время, чтобы обдумать все произошедшее. Я имею в виду, что теперь все повернулось так, что я не единственный его сын. Я только один из двух. Мне придется делить отца с другим. Мне как-то трудно это принять. Всегда был только я… А он не сказал, почему он сделал это. А что насчет семьи Хасса? Что они сказали?

— Они согласились.

— Кто бы не согласился? — фыркнул я. — У отца денег куры не клюют.

Все это немножко позже я сказал и папе.

— Полагаю, что-то в этом есть. Ты спрашиваешь, почему я сделал это. Я не могу тебе сказать. Я делаю многие вещи импульсивно. Думаю, я был очень благодарен ему. Хассан проложил мне дорогу к открытию, за которое любой ученый в стране — да и в мире — отдаст правую руку.

Он посмотрел мне в лицо:

— Я подумал и о тебе. Я видел, как хорошо вы ладили в лагере в Кумране. Я подумал, что, когда узнаешь, ты будешь в восторге. Мне показалось, что вы стали хорошими друзьями…

Он вытянул правую руку:

— Теперь… теперь я понимаю, что есть большая разница между тем, чтобы быть друзьями, и тем, чтобы быть братьями. Твоя бабушка объяснила мне все это, и, хочешь верь, хочешь нет, когда мне объясняют, я все очень хорошо понимаю. Проблема только в том, что я не понимаю эти вещи вовремя.

Мои глаза остановились на красном пятне на его рубашке, которое осталось от сандвича с джемом из черной смородины. Оно немного походило на кровь. По какой-то причине мне не хотелось смотреть на него, и я отвернулся. Наверное, мне было стыдно.

— Конечно, ты всегда будешь моим настоящим сыном, и ты прекрасно знаешь об этом, — чопорно сказал отец.

— Папа, думаю, тебе не надо говорить такие вещи. Больше не надо.

В эту минуту вернулся Хассан. Он шел по фруктовом саду, спотыкаясь на растущей пучками траве и выглядел очень подавленным.

— Думаю, я должен вернуться домой, в Иорданию. Из-за меня тут слишком много проблем. Это твой отец, Макс. Это ваш сын, сэр. У вас чудесная семья. Вы были очень добры ко мне, но я должен вернуться домой.

— Все в порядке, Хасс, — сказал я.

— Нет-нет, это сейчас ты поговорил с отцом, а потом у тебя возникнут другие обиды, и мы начнем драться.

— Да, то, что мы будем драться, — это точно! — сказал я. — Братья всегда дерутся друг с другом. Они живут как кошка с собакой. Я знаю. Уж я-то насмотрелся на братьев у нас в школе. Они дерутся хуже, чем закадычные друзья. Мы с тобой будем драться как ненормальные.

Хасс неуверенно улыбнулся мне:

— Так ты хочешь, чтобы я остался?

— Давай поборемся и решим!

Он понял, что я шучу, и ушел улыбаясь.

25 мая, остров Кранту

Очень скучная неделя. У Хасса появилось импетиго на шее и щеках. Желтые сочащиеся болячки. Фу! Надеюсь, я не заражусь от него.

1 июня, остров Кранту

Папа очень злится из-за того, что Портеры отказались покинуть остров, но он ничего не может с этим поделать, поэтому просто не обращает на них внимания.

Нас с Хассом это вовсе не раздражает. Большую часть времени мы проводим в джунглях. Там, по крайней мере, много зелени и спокойно, а иногда даже и прохладно. Конечно, там шумно — джунгли никогда не затихают надолго, — но эти звуки даже успокаивают. Мы слышим их все время. Неприятное жужжание насекомых, напоминающее скрежет пилы, стук птиц-носорогов где-то в кронах деревьев. А из-за леса доносятся крики фрегатов и белобрюхих морских орлов. Для нас эти звуки стали чем-то вроде криков жаворонков, или писка цыплят на заднем дворе, или собачьей брехни по соседству. Через некоторое время их просто перестаешь слышать. Мозг их просто не воспринимает.

На острове нет обезьян. Я даже не знаю почему. Может быть, местные жители забрали их с собой, когда узнали, что остров скоро затонет. Птицы, разумеется, могут улететь. Правда, были еще бородатые свиньи. Полагаю, их судьба не настолько заботила обитателей острова, как судьба обезьян. А еще на острове должны были быть собаки. Там, где живут люди, всегда есть собаки. И крысы. Крыс была целая куча. Папа называл их особым подвидом крыс — «крысой вездесущей». Когда я впервые услышал это слово, я даже посмотрел его значение в словаре, потому что мне казалось, что так должна называться очень злая или мерзкая крыса. Они, конечно же, воровали у нас продукты — в основном сахар и какао-порошок.

— Что мы будем делать, Макс? — спросил Хассан, и в его голосе слышалось желание действовать. — С тем, что наш отец полностью игнорирует мистера Портера? Как бы нам их помирить так, чтобы мы смогли жить одной большой семьей? Я бы очень хотел, чтобы мы все собирались за обедом за большим столом, болтали и смеялись вместе.

— Понятия не имею. Мы ничего не можем сделать, уж поверь мне. Когда папа настраивает себя против кого-то, его очень трудно заставить изменить мнение.

Хасс кивнул:

— Это как в моей стране, когда враждуют две семьи. Тогда есть единственный способ заставить их помириться.

— И какой же?

— Когда приходят чужаки.

— Не понимаю.

Он начал терпеливо объяснять мне.

— Ну случается так, что много лет, а иногда и веков, две семьи находятся в… Как вы называете, когда сосед все время сражается с соседом?

— Вражда?

— Ну да, кровная вражда. Затем появляется кто-то чужой, иногда из другого района, а иногда и из другой страны. Из-за него возникают проблемы, например он захватывает чужую землю или оскорбляет чью-то сестру. Тогда эти две семьи встречаются, закатывают пир и соглашаются объединиться для того, чтобы бороться с чужаком. Изгнать чужого — это для них единственный путь возобновить отношения.

— Но у нас нет никаких чужаков. Сюда никто не приплывет, — возразил я. — Не можем же мы их выдумать?

— Может, пираты приплывут?

Лучик света пробился через густые кроны тропического леса.

— Ну да, — согласился я, поразмыслив об этом. — Морские рейдеры.

Хасс таинственно улыбнулся:

— Мы можем сказать, что видели их.

Я был просто в шоке:

— Ты имеешь в виду соврать? Папе?

— И мистеру Портеру. — Хассан смотрел на меня невинными глазами. — Но это же для благого дела!

У меня закружилась голова, и я почувствовал, что весь вспотел. Не то чтобы я никогда раньше не врал. Покажите мне какого-нибудь ребенка, который говорит, что никогда этого не делал, и я покажу вам самого большого лжеца на свете. Но придумать целую историю? Это несколько отличается от того, чтобы просто сказать «да», когда кто-нибудь спрашивает тебя: «Ты съел все овощи?» Это уже значит сочинить ложь, от начала и до конца, а это уже совсем другое. Если нас поймают — ну, лучше об этом и не думать. Папа, конечно же, во всем обвинит меня. Он всегда так делает, даже когда Хассан виноват.

— Послушай, — сказал я, — если мы попадемся, ты обещаешь сказать, что это была твоя идея?

— Хорошо, — неуверенно ответил Хасс. — А что мы будем говорить?

И когда было решено, кто берет на себя ответственность за эту затею, я был полностью за воплощение этой идеи. Я даже почувствовал нарастающее возбуждение, когда начал придумывать, как все будет.

— Мы скажем, что были на пустынном конце.

Так мы называли восточную оконечность острова.

Остров по форме напоминал полумесяц. Деревня и лучшие участки для причаливания находились на западной оконечности. Восточные пляжи были пустынны и покрыты вынесенными на берег обломками и мусором.

— Мы скажем, что мы смотрели на море и увидели эту джонку. Она не приближалась к острову, а шла куда-то за горизонт, как будто собиралась кого-то атаковать.

— Звучит очень правдоподобно, Макс. Ты, наверное, хорошо умеешь врать.

Это меня разозлило:

— Не особенно. Просто у меня богатое воображение.

— Ну ладно, значит, это мы расскажем отцу.

И мы рассказали.

— Пираты? — Он отнесся к нашему рассказу скептически. — Откуда вы знаете?

— Мистер Портер говорил, что в этом районе были замечены пираты.

Папа фыркнул:

— Да он сам этот чертов пират, который ворует кораллы!

Я посмотрел на Хассана, надеясь, что он придет мне на помощь.

— Но, отец, — начал он, — мы должны собраться вместе, чтобы сражаться с пиратами.

Кажется, отец этого вовсе не услышал. В его глазах появился блеск, который мне очень не нравился. Он потер руки:

— Это станет для меня отличным поводом попросить прислать сюда полицейских. Я сообщу властям в Кучинге, что остров находится под угрозой. Власти Саравака хорошо знакомы с морскими рейдерами. Дайакские, малайские и китайские пираты терроризируют эти воды уже сотни лет. Первый белый правитель этой страны, раджа Брук, стал монархом только потому, что он был способен контролировать пиратов. Когда власти прибудут сюда, мы поставим изгородь из колючей проволоки и полностью изолируем Портеров в лагуне. А мы здесь будем как в крепости.

Наш план помирить между собой две семьи не сработал.

— Но, папа, а что, если власти узнают, чем ты тут занимаешься? Они могут раскрыть твой секрет. Думаю, лучше нам пойти и поговорить с Портерами, чтобы они переехали сюда. Мистер Портер может помочь вам охранять это место. Мне кажется, это самый лучший план, какой только можно придумать. А ты как думаешь, Хасс?

— Думаю, это очень хороший план, Макс. А вы так не думаете, отец?

— Я думаю, Портер должен уплыть отсюда немедленно и не искать столкновения с пиратами, — сказал папа.

— Они могут атаковать их в море, — сказал я. — Ты же не хочешь, чтобы миссис Портер и Джорджия попали в руки пиратов, правда, папа?

Я попытался найти подходящие слова:

— Если ты пожертвуешь их жизнями, то станешь подельником пиратов.

— Соучастником, ты имеешь в виду? И я не буду никем жертвовать. — Глаза папы сузились. — Вы двое о чем-то сговорились. Вы точно уверены, что видели пиратов?

Я запаниковал.

— Ну, может, мы и ошиблись. Возможно, это была какая-то другая лодка, а не пиратская джонка. Может быть, — я многозначительно посмотрел на Хасса, — может, это вовсе была и не лодка. Может быть, просто тень от облака упала на поверхность океана.

— Ах, тень от облака упала на поверхность океана, — очень спокойным тоном повторил папа.

— Теперь, когда я поразмыслил, то понимаю, что так вполне могло быть.

— А может, это была подводная лодка?! — закричал папа.

— Вполне возможно, отец, — быстро сказал Хасс. — Это могла быть подводная лодка.

— Наверное, она была желтого цвета? — продолжал папа. Его лицо неожиданно засияло, будто его посетила интересная мысль. — Может, это «битлы» приплыли нас навестить?

— Нет-нет, никаких жучков там не было,[1] — рассудительно ответил Хассан. — Что бы жуки делали на подводной лодке?

— Он издевается, Хасс, — сказал я. Сердце быстро колотилось в груди. — Я думаю, нам лучше во всем признаться.

Папа медленно кивнул:

— Думаю, это прекрасная идея.

— Сейчас я объясню. Видишь ли, это Хасс придумал…

Хасс заговорил быстро и без всякой тени стыда:

— О, я думаю, ты ошибаешься, Макс. Я уверен, что ты заговорил об этом первым.

В общем-то, с самого начала я знал, что так будет. Вернее, должен был знать. И я ни в чем не винил его. Хасс просто пытался спасти свою шкуру. Что значит одна маленькая неправда в этом нагромождении лжи? Скорее всего, папа склонится к мысли, что во всем виноват именно я.

— Мы беспокоились, что вы с мистером Портером в ссоре, — выпалил я. — Мы думали, что если притворимся, что видели пиратов…

Папа закончил за меня:

— Вы придумали общего врага, чтобы мы с Портером объединили усилия против него? Вы двое устроили заговор? — Ну по крайней мере, в этот раз Хассу не удастся отсидеться в сторонке. — Я думаю, что вы поступили плохо — очень плохо. Вы оба лгали мне.

— Ну да, примерно так и есть, — согласился я, чувствуя себя очень несчастным.

— Теперь ты нас отлупишь? — спросил Хассан.

Папа выглядел совершенно пораженным, а я сказал:

— Он никогда не делает таких вещей, Хассан. Он меня ни разу пальцем не тронул, даже когда я поджег палатку с нашими запасами в Сирии, — это было, когда мама еще была жива.

— Совершенно верно, — сказал папа голосом, полным боли. — Но я очень, очень разочарован в вас обоих. В высшей степени разочарован. Я не знаю, что теперь делать с вами. Отправить вас назад? Это очень неудобно с практической точки зрения, но я чувствую, что именно это и надо сделать. У вас явно слишком много свободного времени. Я скажу Рамбуте, чтобы он побольше загрузил вас уроками. Это, конечно, недостаточное наказание, но так будет лучше сейчас.

Он отвернулся от нас.

Мы с Хассом вернулись в палатку.

Для Хассана наступило время молитв. Он достал коврик, расстелил его на полу так, чтобы во время молитвы лицом находиться к Мекке. Первый раз, когда он молился здесь, он попросил у папы компас, чтобы определить правильное направление. Думаю, в те дни он нам еще полностью не доверял. Я оставил его одного, а сам сел читать книгу снаружи.

Потом мы отправились искать сетчатых питонов. Мы никогда не видели их, но Рамбута говорил, что на острове они могут быть. Поэтому мы продолжали надеяться, что когда-нибудь их найдем. Рамбута приходил в восторг от белых тропических птиц, которые летали задом наперед, но мы считали этих птиц ручными. Мы хотели найти кого-то, кого хоть немного можно было опасаться. Гигантский питон вполне для этого подходил.

— Отец нас не поколотит? — спросил Хассан, в то время как мы прощупывали землю палками. — Даже чуть-чуть?

— Нет, но мы помучаемся, даже не сомневайся в этом.

— Как? Если он не задаст нам трепку?

— Это куда хуже, — объяснил я. — Он будет все время смотреть на тебя так, будто ты задел его самое больное место, например забыл о его дне рождения или еще что-нибудь в этом роде.

— И это все?

— И его голос будет все время строгим и холодным, когда он заговорит с тобой. Вот увидишь, он будет разговаривать с Рамбутой нормальным голосом, а когда ты попытаешься с ним заговорить, он повернется к тебе с постным выражением на лице и спросит: «Ты что-то сказал, Хассан?» — хотя тебе будет понятно, что он и в первый раз слышал, что ты говоришь.

— Это все звучит не так уж плохо. Дядя меня бы поколотил. Да он колотил всех, даже любимых козочек. Я думаю, это новое наказание будет вполне сносным.

— Такие дяди, которые всех колотят, есть везде, — согласился я с ним и добавил: — Им для этого даже необязательно быть дядями.

Но на деле Хассан выяснил, что был не прав. Ему ужасно не понравилось, когда папа начал вести себя с ним холодно. И он повел себя совершенно неправильно. Он из кожи лез вон, чтобы вернуть расположение папы. А это самый худший способ поведения, потому что как раз тогда отец начинает считать, что победил. Что нужно — так это делать вид, что тебя это все не волнует. Нужно стараться вообще с ним не разговаривать, не попадаться ему на глаза, пока он не поймет, что не видел тебя уже несколько дней. А когда он увидит тебя, надо вести себя так, как будто тебя ничего не заботит. Даже когда он снова заговорит с тобой по-человечески, нужно по-прежнему держаться на расстоянии и вести себя с ним холодно, как будто это он наказан. Вскоре он начнет думать, что так оно и есть, и приложит все усилия, чтобы восстановить нормальные отношения.

Знойные дни. Душные ночи. Вечера, наполненные мошкарой и москитами. Вечера с короткими кроваво-красными закатами. Шелест леса по утрам. Дни с книгами и комиксами, наполненные скукой. Дождь. Дождь, обрушивающийся с небес как водопад. Дождь, стучащий по бамбуковым трубкам, наполняющий водяные баки, стекающий с карнизов, заполняющий сточные канавы, превращающий землю в непроходимую грязь.

И после ливня тучи лягушек, улиток и других ползучих тварей. А еще грозы. Не просто одна-две вспышки молнии, вспыхивающие одновременно. А сотни электрических разрядов, под аккомпанемент ударов грома разрывающие небеса на части. Грозы такие жестокие, что начинаешь верить в чужих темных богов. Такие оглушительные удары грома, что, кажется, сейчас весь мир расколется надвое. А потом вся земля усыпана упавшими кокосами и листьями, сломанными ветками, а еще всюду попадаются странные мертвые животные, которые не нашли укрытия во время грозы и утонули или разбились.

Во время одной такой тропической грозы мне показалось, что я снова услышал этот странный звук: замогильный вой на одной ноте, который напоминал гудок корабля, заблудившегося в тумане. Казалось, он идет откуда-то со стороны сарая для вяления рыбы, хотя вскоре его заглушил рокот грозы. Тот же самый звук, что я слышал раньше, но теперь он был намного громче и даже как-то ниже. Он звучал так, будто его издавало какое-то встревоженное животное. Возможно, оно с ума сходило от жуткого ветра и дождя, резких вспышек молний и разрывов грома, которые потрясали все небо.

От этого звука по моей коже побежали ледяные мурашки.

2 июня, остров Кранту

Наутро после грозы я проснулся очень рано. Сердце в груди колотилось автоматными очередями. Я должен был увидеться с Джорджией. Наедине. Я не хотел, чтобы Хассан тащился за мной. У меня были на то сугубо личные причины. На самом деле я даже и не хотел этого делать, но я был должен. Что-то во мне требовало, чтобы я пошел и поговорил с ней. Я знал, что она наверняка на пляже собирает раковины после шторма. Утро после шторма — самое лучшее время, чтобы собирать раковины, которые только что погибли и выброшены волнами на коралловый песок. Я хотел поговорить с ней о странном звуке, что я слышал прошлой ночью. Но не только об этом. Кое о чем еще.

Собирать живые раковины в океане нельзя, потому что из-за этого нарушается природное равновесие (так папа говорит). Но проблема в том, что, когда моллюск внутри раковины умирает, она начинает выгорать на солнце и становится не такой блестящей. Значит, надо успеть собрать ракушки, пока солнце еще не добралось до них. Поэтому, как я уже и говорил, лучше всего собирать погибшие во время шторма ракушки рано утром, чем Джорджия всегда и занималась.

Я осторожно выбрался из палатки за загоном для скота, где мы держали двух коз и цыплят, которых привезли с собой. Оглянувшись назад, я удостоверился, что брат еще спит и даже похрапывает. Затем я отправился к хижине, что служила нам кухней, чтобы перехватить там чего-нибудь. У меня не только сердце колотилось с отчаянной скоростью, но и желудок урчал как ненормальный. Не хотелось бы, чтобы это громкое урчание раздалось, когда я буду говорить Джорджии, что думаю о ней. Это было бы просто ужасно.

Папа сидел в хижине за испачканным деревянным столом. Обычно мы чистили на этом столе рыбу, но он разложил на нем бумаги. Для него было совершенно нормально не беспокоиться о подобных вещах. Возможно, он вообще об этом не подумал.

Когда я вошел, он оторвал голову от своей писанины. Волосы его спутались, и выглядел он ужасно. Лицо его было чрезвычайно суровым, а глаза красными, совсем как у карася. Интересно, он так и просидел тут всю ночь? Возможно, он так и не смог заснуть. С тех пор как мама умерла, у него были большие проблемы со сном.

— Привет, сынок! Рано поднялся?

— Угу.

Я постарался ответить коротко, надеясь, что он вернется к прерванному занятию. Я не видел никаких причин рассказывать о вещах, которые ему знать совсем необязательно. Но ничего не получилось. Он обратил на меня внимание.

— По какому случаю ты уже на ногах?

— А, подумал пойти и пособирать раковины.

— Ах да, ведь был шторм! Хорошая идея! А где Хассан?

— Он еще спит. Послушай, пап, я хотел бы пойти один. Хасс всегда выглядывает самые лучшие раковины первым…

— Хасс — орлиный глаз, ага? Но все-таки ты должен его подождать.

— Послушай, пап, солнце уже всходит!

Он осторожно взял лист и аккуратно прикрыл им стопку бумаг. Его взгляд снова стал таким, будто он находится очень далеко. Я привык к этому — у отца всегда были такие глаза, когда он был захвачен каким-то делом:

— Если я на этом не сделаю карьеру, то не сделаю ни на чем. Разумеется, я получу где-нибудь кафедру. В каком-нибудь хорошем месте, например в Кембридже, как я надеюсь. Конечно, это не моя область, но кто вообще может похвастаться, что это его область? Ведь это вообще новая наука! Это не зоология. Нет, в какой-то мере это зоология, но это зоология древности. Биологическая старина. Может быть, мне нужно подобрать собственное определение для этой новой науки? Возрождение жизненных форм?

Я не понял, о чем он говорил. Я тихонько прокрался к выходу, оставив его мечтать о своем. Думаю, все археологи — мечтатели. Иначе они не стали бы копаться в земле в поисках обломков разных древних вещей, правда ведь? Когда папа находил что-нибудь вроде черепка от горшка, он видел его не таким, каким вытащил из земли. Он видел его таким, каким он был тысячи лет назад. Папа видел не черепок, а целый горшок, наполненный маслом или зерном или чем-нибудь еще. Обломок ржавой старой железяки для него был сверкающим мечом, бряцающим на поле битвы. Я не раз замечал, как он на целые часы погружался в мечты. Отец просто сидел на одном месте и пялился на грязный кусок камня, выкопанный из земли. Еще чуть-чуть — и можно было услышать, как в его голове крутятся колесики. Он приходил в возбуждение от вещей, которые любой другой человек посчитал бы мусором. Если бы он не был мечтателем, он бы всего этого не делал, верно?

Но верите ли, когда я уже почти скрылся из виду, папа неожиданно появился в проеме кухонной двери и окликнул меня:

— А ты покормил и напоил скот, Макс?

Дьявол! Это была наша работа, моя и Хассана. Но брат может проснуться в любой момент. Я посмотрел на грязный загон, где содержались животные. Они уже начинали шуметь и возиться, как всегда, когда приближалось время их кормления.

— А Хассан не может сделать это? Он ведь, в конце концов, козопас.

Я содрогнулся. Ничего хорошего не выйдет. Мне не стоило говорить этого.

Поэтому поспешил добавить:

— Я кормил их вчера.

Вот это звучало лучше. Гораздо лучше. И на удивление, это была чистая правда.

— Ты и правда кормил их вчера?

— Да, папа.

— Ну хорошо, но не называй брата козопасом. Дядя заставил его выполнять эту работу. Это вовсе не было его желанием. — Последовала многозначительная тишина, потом папа добавил: — Ну и, конечно же, нет ничего постыдного в том, чтобы быть пастухом. Это не самое почтенное занятие, но могу тебя заверить, что оно подарило свету множество образцов прекрасной пасторальной поэзии и, возможно, несколько великих философских идей. Когда ты один на природе, то появляется много времени, чтобы поразмыслить. И конечно же, есть люди, которые просто родились пастухами…

Я оставил его за этими рассуждениями, а сам побежал по тропинке, ведущей через тропический лес.

Она бродила по пляжу, наклонив голову. Полоса песка перед морем уже не так широка как тогда, когда мы приехали. Вода поднималась все выше к краю леса, это было заметно каждый раз, когда мы выходили на пляж. Остров постепенно исчезал. В один прекрасный день он утонет.

— Привет!

Джорджия подскочила на месте:

— Ой!

— Извини, я вовсе не хотел тебя напугать.

— А ты и не напугал!

Люди всегда так говорят, даже когда это явно неправда.

— Да нет, напутал!

— Ну и нечего надуваться от важности по этому поводу!

Все пошло не так. Когда я прокручивал наш разговор у себя в голове вчера вечером, все складывалось гораздо лучше.

— Послушай… — начал я.

— Что? Ой, смотри! — взвизгнула она, указывая на белую ракушку с оранжевым узором. — Это епископская митра.

Я знал о раковинах больше, чем Джорджия:

— Вообще-то, это митра понтифика.

— Почему вы, английские мальчишки, все время говорите «вообще-то»?[2]

— А почему вы, американские девчонки, всегда визжите?

— Английские девчонки тоже визжат. Большинство девчонок во всем мире визжат. Это то, что все мы делаем, а мальчишки находят это очаровательным. По крайней мере, большинство мальчишек. Ты явно не такой.

Все определенно пошло совсем не так. Солнце припекало все сильнее, я был босиком и вскоре уже не смогу стоять на песке. Хассан бы смог. Его ноги закаленные, как кирпичи. Но мне и Джорджии приходилось искать тень, когда песок на пляже раскалялся.

Позади нас темно-зеленый фонический лес становился все светлее под лучами беспощадного солнца. Зеленые морские волны грохотали о риф, накатывали и разбивались клочьями белой пены. Лагуна была сморщена от всплесков волн, так как бриз гнал по воде зыбь. Из-за сияния белого песка приходилось все время щурить глаза. Я не взял с собой солнцезащитные очки и вскоре вообще не мог открыть глаза.

— Послушай, — наконец начал я, — Джорджия, я хотел сказать тебе, что ты мне нравишься.

Она подняла голову:

— И из-за этого ты такой раздражительный?

— Нет-нет! Я имею в виду, понимаешь, что ты очень сильно мне нравишься. По-настоящему нравишься. Ну, ты поняла.

Она внимательно посмотрела на меня.

— Ах, это! — произнесла она. — Я так и думала, что рано или поздно дело дойдет до этого. Вначале Хассан, теперь ты.

Меня больно уязвил этот ее тон всезнайки. Она отнеслась к моим словам слишком легко, хотя это был вопрос жизни и смерти. Затем до меня в конце концов дошло то, что она сказала.

— Что ты имела в виду насчет Хассана?

— Он предложил мне выйти за него замуж.

— Что?!

— Он не имел в виду сейчас. Позже, когда мы вырастем. По крайней мере, так мне показалось.

Ветер удачи дул совсем в противоположную от меня сторону.

— Черт побери!

— Нет совсем никакой необходимости ругаться.

— Ну а когда это он успел — сделать тебе предложение?

— Прошлым вечером, во время бури.

Ну да, он, наверное, улизнул из палатки, пока я спал.

— А что это вы вдвоем делали во время шторма?

— Мокли. — Она улыбнулась, продемонстрировав великолепные белые зубы. — Да прекрати, Макс, не надо устраивать сцен. В данный момент я не собираюсь ни за кого замуж. Да может, и вообще никогда не соберусь. Это просто Хассан. Ты же знаешь, он все воспринимает слишком серьезно. Не будь, пожалуйста, таким же.

Я в отчаянии отвернулся от нее.

— Так он тебе больше нравится?

— Вы оба мне нравитесь.

Но не как-то по-особенному. Не так, как каждому хотелось бы нравиться, когда он сходит с ума по девчонке. Я не хотел использовать слово «любовь»: оно просто застревало у меня в горле. Но я по-настоящему любил ее. Я заболел ею. Она стала королевой каждого мига. Без нее я был бесполезным болваном, которому никогда и не светило стать счастливым. Я хотел, чтобы она была моей. Только моей. И больше ничьей. Я хотел бы, чтобы она думала, что в мире не существует больше никого, кроме Макса Сандерса. Я бы хотел, чтобы она полюбила меня так же, как я любил ее. А если она меня не полюбит, мне придется плестись прочь, предаваясь страданиям.

— Макс, — сказала она. — На сегодня ты мой самый лучший друг. А Хассан тоже мой лучший друг. Ты не должен просить о большем.

— Да, мы твои единственные друзья, — заметил я. — Вокруг никого больше и нет.

— Но я знаю, и ты тоже должен это знать, что если бы здесь были другие дети, то мы бы все равно стали друзьями. Особенными друзьями. Если ты этого не знаешь, то, значит, я тебе не нравлюсь так сильно, как кажется.

В этом состояла их собственная девчачья логика. Услышав эту фразу, я почувствовал себя лучше, хотя и не мог понять почему. Я имею в виду, что, если бы на острове жили другие дети, мальчики моего возраста, у нее был бы выбор. А сейчас у нее выбора не было. То, что она говорила, никак нельзя проверить. Но она сказала, что если я не способен принять ее слова на веру, то я ее недостоин.

В общем-то, это было все, на что я мог рассчитывать. Крепкая дружба. Я бы хотел, чтобы она сказала мне, что все остальные мальчики на свете не годятся мне в подметки, но этого не случилось. Пока не случилось. Может, когда-нибудь она напишет об этом в письме, когда из-за чего-нибудь разозлится на этого дружка в Америке, но не сейчас. Сейчас мы были «лучшими друзьями», и я мог только мечтать, кем бы мы могли стать когда-нибудь.

— Хорошо, — сказал я. — Ты права.

— Я знаю, — сказала она с улыбкой и поцеловала меня в щеку. — Ты отличный парень, Макс.

Вот это как раз относилось к тем вещам, которые я хотел бы услышать.

Низкий мужской голос, голос мальчишки, оскорбленного до глубины души, прервал мои мечты:

— Ты не разбудил меня, Макс!

— Хасс! — воскликнул я. — Я… я думал, ты хочешь еще поспать. Да и в любом случае сегодня твоя очередь кормить коз и цыплят.

— Ты просто улучил время, чтобы побыть с Джорджией!

Я разозлился:

— Точно так же, как и ты вчера!

Он посмотрел на Джорджию. До него дошло, что она все рассказала мне об их вчерашней встрече. Посмотрев мне в лицо, он понял, что она рассказала мне, о чем он просил ее. В какой-то момент я подумал, что он собирается назвать ее предательницей. Но он решил вести себя мирно.

— Так ты знаешь!

— Ну да. И это немного глупо, Хасс, спрашивать Джорджию…

— Хватит, Макс! Я рассказала тебе об этом по секрету, — прервала его Джорджия. — Никакого злорадства и никаких насмешек. Друзья так себя не ведут.

— Зато братья ведут.

— Но не тогда, когда я с вами.

И она говорила вполне серьезно.

Чтобы снять напряжение, я толкнул Хасса в спину. Он скатился на влажный песок, который тут же прилип к его коричневому телу.

— Не хочешь побороться? — спросил я.

— Я хочу сломать тебе шею, Макс, но лучше займусь этим после обеда.

Позже я вспомнил, что забыл поговорить с ним о существе, запертом в сарае для вяления рыбы. Если там, конечно, было какое-то существо.

3 июня, остров Кранту

Болячки Хасса начали сочиться гноем, и сегодня он не смог пойти со мной на яхту. Поэтому я пошел один. Мы с Джорджией были вдвоем на палубе, в то время как Грант и Лоррейн оставались внизу. Джорджия читала стихи какой-то американской поэтессы по фамилии Дикинсон. Я слонялся вокруг, разглядывая латунные и стеклянные инструменты на мостике. Там еще был большой телескоп, зафиксированный в определенном положении. Я посмотрел в него и увидел папу. Поразительно! Я видел его так хорошо, как будто он стоял прямо передо мной, настолько мощен был телескоп. Потом Рам вышел из сарая для вяления рыбы. Я хотел крикнуть им, но решил, что лучше этого не делать. Да и в любом случае было слишком далеко, чтобы они могли меня услышать.

4 июня, остров Кранту

— Нужно построить клетку, — нервно сказал папа. — После того как мы это сделаем, я свяжусь с местными властями по спутниковому телефону. Нам потребуется более вместительная лодка, чем та, на которой мы приплыли.

Он увидел нас, выходящих из тропического леса, и замолчал.

Нам нужна клетка?

— Какая клетка, папа? Зачем?

— Это тебя совершенно не касается, Макс, — отрезал папа.

Рамбута посмотрел на отца так, будто он совершенно не одобрял его замечание, потом повернулся к нам, мальчишкам.

— Возможно, — сказал он, — что здесь, на острове, есть носорог — калимантанский носорог. Они достаточно редки, эти носороги. Мы не можем позволить, чтобы он утонул.

— Вы собираетесь поймать его?

Это звучало заманчиво.

— А мы не можем помочь?

— Может быть, — ответил Рам. — Когда придет время.

Позже Хассан сказал мне:

— Макс, не думаю, что Рамбута сказал нам правду насчет этого носорога.

Я был очень удивлен:

— Откуда ты это взял?

— Не могу сказать точно, но я понял это по его виду.

— Как?

— Не могу точно объяснить как, но он врал.

Врал? Это звучало куда хуже, чем «не сказал правду».

Мне не понравилось, что Хассан заговорил об этом. Я очень уважал Рамбуту. Он был человеком, с которого мне бы хотелось брать пример. Зачем бы ему врать нам, детям?

— Не думаю, что Рамбута врал. Зачем ему делать это?

Хасс покачал головой:

— Что-то странное происходит, Макс. У этих двоих есть секреты.

Я рассмеялся:

— У моего, то есть у нашего, папы всегда было полно секретов. Он параноик. Ему всегда кажется, что у него кто-то хочет что-то украсть. Да он просто ходячее хранилище секретов! Ты помнишь то время в Иордании, когда он разгадал тайну свитков?

— Помню, — кивнул Хасс. — Это было очень странно…

Всего за неделю до моего отъезда из Иордании в Англию мы с Хассом слонялись по лагерю. На пески пустыни спускались сумерки. Папа разговаривал в трейлере с профессором Ахмедом. Мы с Хассом еще раньше пробрались в трейлер, где воздух в течение дня охлаждался с помощью кондиционера, а ночью подогревался. Именно там папа держал все свои бумаги и записи. Там был стол, где свитки были аккуратно разложены в ряд. Папа пытался извлечь хоть какой-то смысл из татуировок цвета индиго на обратных сторонах свитков, а также расшифровать то, что было в них написано. Не думаю, что в своем деле он продвинулся очень далеко.

— Мне нужно помолиться, — неожиданно сказал Хассан. — Что ты собираешься делать?

Он совершенно не стеснялся молитв, зато я стеснялся. Он молился пять раз в день. Должен признать, что я слегка терялся и не знал, чем занять себя, пока он занят этим делом. Я мог, как дурак, торчать рядом и просто глазеть или заняться чем-нибудь еще. Но лучше всего было просто выйти наружу и подождать, пока Хасс не закончит.

— Мне нужно попить, — сказал я. — Увидимся позже.

— Хорошо.

Я вышел из грейдера и отправился к бочке с водой. Я не очень-то хотел пить, но в пустынном климате нужно выпивать побольше жидкости. Ночи в пустыне уже стали холоднее, но дни по-прежнему были жаркими, и мы сильно потели. Я нашел жестяную кружку и наполнил ее с помощью маленького медного краника на бочке. Затем я стал прихлебывать воду и смотреть по сторонам.

Вечер опускался на пустыню. Яркие вечерние цвета раскрасили перевернутую чашу неба. На горизонте виднелось несколько грозовых облаков, но они выглядели достаточно безобидно. Вначале стояла мягкая тишина, потом цикады начали воспевать закат солнца. Когда все они трещали вместе, шум стоял просто невыносимый. Я слышал, как папа повышает голос, чтобы перекричать их трели. Возможно, он делал это совершенно неосознанно. Папа часто не замечал ничего вокруг себя и реагировал на окружающий мир совершенно автоматически.

Некоторые из наших водителей и рабочих тоже приступили к вечерним молитвам. Их бормотание смешалось с треском насекомых.

И тут, как стрела арбалета, с верхушки палатки слетела хищная птица. Сердце забилось чуть быстрее, когда я увидел ее. Это был красивый балобан. Любой шейх заплатил бы золотом за такую птицу. Балобаны очень свирепые охотники. У профессора Ахмеда дома жила такая птица, и он показывал мне ее фотографии. Именно благодаря им я знал, какую птицу только что увидел.

В полутьме я смотрел, как балобан нырнул за кучу камней и появился из-за нее с какой-то маленькой зверюшкой в когтях.

Неожиданно прямо передо мной возник Хассан.

— Ты видел это? — взволнованно вскричал я. — Он нырнул и поймал мышь или еще кого-то!

Хассан ничего не сказал. Он выглядел испуганным.

— Пойдем. Пойдем посмотрим на это вместе! — сказал он.

Глядя на его бледное лицо и трясущиеся руки, я понял, что не хочу ни на что смотреть — по крайней мере пока не узнаю, что это. Мне хватило одного взгляда на Хасса, чтобы испугаться.

— Нет, спасибо, никуда я не пойду.

— Нет, ты должен, Макс. Пожалуйста!

— Вначале скажи мне, что это.

— Ты должен это увидеть.

Хотя я не верю в привидения и всякие такие штуки, я вовсе не хотел бы, чтобы мое неверие пошатнулось.

Я нерешительно замялся, испуганный неизвестностью.

— Это свитки, — сказал он.

Свитки? Куски кожи с письменами на них? А чего там можно было испугаться? Мои кошмары немедленно испарились.

— А, ты о них! — с облегчением сказал я. — А что с ними не так?

Он взял меня за руку и повел обратно в трейлер. В тусклом желтом свете мы приблизились к столу на козлах, где свитки были разложены в ряд. Папа явно работал с ними, когда его куда-то позвали. Хассан подошел к первому свитку и подал мне знак, чтобы я приблизился.

Я подошел и встал рядом с ним. Он взял два свитка и соединил их края. То, что случилось после этого, заставило меня подпрыгнуть на месте, сердце быстро заколотилось в груди.

— Ты видел?! — вскричал я безо всякой надобности.

— Это как раз то, о чем я тебе говорил. То же самое произошло минуту назад.

— Чтобы это случилось, ты должен был коснуться их.

— Да, наверное, так и есть, Макс. Я увидел, что это два куска одной шкуры — видишь, как у них оборваны края? — поэтому я сложил их вместе, просто чтобы проверить, действительно ли они подходят. А потом вот что произошло.

В этот момент папа вошел в трейлер. Он остановился как вкопанный, когда увидел нас, и нахмурился от гнева.

— Что это вы, мальчики, делаете в трейлере? Разве я вам не говорил, что сюда заходить запрещено? Ты хоть когда-нибудь прислушиваешься к тому, что я говорю, Макс? Ты уже должен быть ответственным мальчиком. Вспомни, сколько тебе лет!

Конечно же, он начал орать на меня, а не на Хасса.

— Папа! — возбужденно воскликнул я. — Посмотри на это!

Я взял другую пару свитков.

— Не прикасайся к свиткам без перчаток! — в ужасе закричал он. — Ты что, вообще ничему не научился?! Пот и грязь с рук! Они же испортят кожи! Сколько можно повторять…

Но я уже соединил два куска кожи. Как и предыдущие, они тут же как бы срослись друг с другом. Это больше всего напоминало волшебство. Секунду назад это были отдельные куски, а в следующую стали одним большим свитком. Этого было достаточно, чтобы папа отступил на шаг назад, а его лицо от потрясения побледнело. Все это поразило его даже сильнее, чем меня.

Папино лицо было таким же, как тогда в Сирии, когда он заразился тифом. Оно стало мучнисто-бледным, а кожа вокруг потемнела. В его широко раскрытых глазах стали видны красные прожилки. Он выглядел так, будто снова собирается заорать. Хассан повесил голову и пробормотал себе под нос нечто вроде: «Очень прошу меня простить».

— Нет-нет! — воскликнул папа. Я заметил, что он весь дрожал. — Это я должен извиниться, Хассан! Я вовсе не хотел тебя так пугать. Просто я был потрясен.

Он взял Хассана за плечи:

— Тем не менее я хотел бы, что бы вы мне кое-что рассказали. Что вы двое видели? Вы видели, как кожи начали двигаться? Я имею в виду свитки. Расскажите, что вы видели!

Голос папы дрожал от нетерпения.

Тогда я ответил:

— Они двигались сами. Они придвигались друг к другу, а потом соединялись.

Он недоверчиво посмотрел на стол:

— Да, так все и было…

Он отпустил Хассана и попытался соединить оставшиеся свитки сам. Иногда они сразу слипались, иногда вовсе не двигались. Очень скоро он понял, что они как части головоломки. Там, где два края подходили друг к другу, они становились единым целым. Очень скоро на столе лежали только два больших свитка, которые получились из примерно дюжины кусков кожи.

— Простите, что я кричал на вас обоих. Это было просто непростительно с моей стороны. Вы простите меня, Хассан, Макс? — Он запустил руку в грязные, немытые волосы. — Я… Я не очень хорошо себя чувствую.

— Простите меня, что я побеспокоил вас, сэр, — сказал Хассан.

— Послушайте, мальчики, — говоря это, он подталкивал нас к двери трейлера, — я бы хотел, чтобы вы забыли все, что видели сегодня вечером. — Выбросьте это все из головы. И не входите больше, не спросив разрешения. — Папа посмотрел на меня. — Особенно это относится к тебе, Макс. Я-то знаю, какой ты болтун. А об этом не надо никому говорить. Даже профессору Ахмеду. Пусть это будет наш секрет. Хорошо?

— Даже ему не говорить? — переспросил я, пораженный этой фразой больше, чем всем остальным.

Лицо папы стало жестким.

— Макс, я очень прошу тебя уважать мои правила. Ты понял, что я имею в виду? Я должен, то есть мне нужно сконцентрироваться на расшифровке. Поэтому держитесь подальше от трейлера. И вообще, держитесь подальше от всего этого. Вам двоим совсем ни к чему заходить сюда снова. Если вам что-нибудь понадобится, например поговорить со мной, то позовите. Я понятно говорю?

Мы оба кивнули.

— Прекрасно. Я очень рад, что мы поняли друг друга.

На пороге он развернулся и бросился обратно в трейлер.

— Мне нужно идти, — сказал Хасс и ушел как раз тогда, когда я хотел хоть с кем-нибудь обсудить все произошедшее.

Стало темно. Я слонялся взад-вперед по лагерю. Я специально бродил около трейлера. Папа все еще что-то делал внутри. Там горел свет от генератора, и я видел его силуэт, склоненный над столом. Несколько раз он выпрямлялся и, кажется, поглядывал в сторону входа в трейлер, как будто он боялся, что кто-нибудь снова вторгнется на его территорию. Его тень, качающаяся вниз и вверх, выглядела зловещей.

Что он там делал? Теперь, когда шкуры соединились вместе. Думаю, этому должно было быть какое-то научное объяснение, которое он пытался найти. Секреты? Он обычно никогда ничего не говорил о секретах. Как раз наоборот. Он всегда хотел всем рассказать о своих открытиях и продемонстрировать находки. И что бы это ни было, от этого он выглядел просто больным. Это было жутко. Я даже сомневался, хочу ли я в действительности знать, с чем все это связано. А вдруг это окажется настолько ужасным, что перепутает меня до смерти?

Я повернулся и стал смотреть в пустыню. Там тоже виднелись темные тени: бродячие собаки шастали по камням. Становилось холоднее, как это всегда бывает в пустыне даже после жаркого дня. Иногда по утрам в питьевой воде даже был лед, но в тот момент я думал совсем не об этом. Я думал о том, что случилось в папином трейлере, и все больше этому поражался…

Позже, как раз перед отплытием на остров Кранту, Хассан сказал мне, что папа совершил кругосветное путешествие, скупая разные вещи, сделанные из звериных шкур: древний барабан индейцев пауни в Америке, тибетский флаг, который предположительно принадлежал самому далай-ламе, гобелен, украшавший калмыцкую юрту, пуштунскую накидку, зулусский щит и еще какие-то вещи. Хасс сказал, что это как-то связано со свитками, но я даже предположить не могу как.

5 июля, остров Кранту

Я проснулся посреди ночи весь в поту.

Меня тошнило, поэтому я выбрался из палатки, и меня вырвало прямо на землю. После того как я поднялся, стало лучше. Но у меня по-прежнему был жар, я чувствовал это. Все плыло перед глазами. Мир вокруг выглядел каким-то нереальным.

Над деревьями висела огромная оранжевая луна.

В загоне для животных возились цыплята. Я слышал сопение коз. Из тропического леса доносилось фырканье диких свиней. У нас были проблемы из-за того, что свиньи повадились воровать корм у коз. Они крутились у края лагеря всю ночь напролет. Рамбута охотился на них днем. Позавчера отец застрелил одну свинью из ружья, и у нас на столе была свинина, хотя ел ее только я.

— Что-то я неважно себя чувствую, — сказал я сам себе. — Какая-то дурнота…

Я взял большой фонарь и пошел к бочкам с водой, чтобы напиться.

Все остальные спали. Думаю, даже папа спал. Он же должен хоть иногда спать, верно?

Огромное насекомое размером с колибри пролетело прямо возле носа, когда я хлебал из кружки холодную воду. Я инстинктивно присел. У него были длинные болтающиеся лапы, и оно жужжало. Я испугался, что это шершень, но для шершня оно летело слишком медленно.

— Какой-то парк юрского периода, — пробормотал я себе под нос. — Доисторические насекомые вокруг!

Теперь я услышал звук, раздающийся из сарая для вяления рыбы. Какое-то шарканье.

Что-то — я даже полностью не смог понять что — потянуло меня к сараю.

Я слышал, как внутри что-то двигается. Мне и Хассу было запрещено без разрешения входить в сарай.

Послышался другой звук, на этот раз более слабый.

Может быть, они уже поймали носорога? Это была типично отцовская манера — не дать нам, детям, принять участие в таком развлечении.

Я пересек двор, подошел к сараю и открыл двери. Я вошел. Внутри было темно. Я все еще чувствовал головокружение, но в этот момент тошнота отступила. Воздух внутри был ужасным. Запах рыбы так до конца и не выветрился, а теперь к нему еще примешивался запах крупного млекопитающего, запертого в тесном помещении. Вонь экскрементов и застарелого пота.

Меня затошнило, и я сделал шаг назад, налетев на кучу каких-то старых инструментов, которые оставили прежние обитатели острова: тяпки, мотыги, тесла, куски веревок, лопата, грабли. Там еще валялись грязные женские кроссовки без шнурков и небольшая кучка тряпок. Яркие лунные лучи, проникающие сквозь щели в стенах сарая, освещали весь этот хлам.

На крыше было окошко, через которое проникал лунный свет. В глубине сарая виднелся какой-то темный силуэт, хотя света было маловато, чтобы понять, что это за существо. Оно находилось на платформе, частично занавешенной старыми рыболовными сетями. Платформа была обнесена металлическим барьером в виде обруча. Разглядев эту преграду, я заметил, что она соединена проводами с автомобильным аккумулятором, стоящим в углу сарая. Это приспособление напоминало те, которые фермеры используют, чтобы оградить загоны для скота. Возможно, здесь оно служило для того, чтобы непрошеный гость не мог подобраться к животному, находящемуся в сарае. Непрошеный гость вроде меня?

Я поднял большой фонарь, который держал в руке, и включил его.

Я не могу точно сказать, что произошло потом. Яркий луч света вырвал из темноты два огромных глаза. Свет моего фонарика отразился от них так ярко, будто я посветил фонариком в зеркало. Меня ослепило, и я вконец растерялся. Почти в ту же секунду я услышал шум, который издало существо за оградой: нечто вроде тревожного рева, что мог бы испустить перепуганный слон. Я выключил фонарь, решив, что животное испугалось света. В темноте послышалось какое-то топанье, а потом сильный треск. В следующую секунду я увидел, что лунный свет пробился через огромную дыру с рваными краями, образовавшуюся в задней стене сарая. Кто-то, на кого я посветил фонарем, проломил непрочную стенку и убежал в тропический лес, начинавшийся сразу за сараем. Все произошло слишком быстро, чтобы в этом разобраться.

Я был охвачен жутким ужасом и страхом.

Папа меня прибьет.

Внезапно я опять почувствовал приступ тошноты, выбежал из сарая, нетвердой походкой доковылял до тропического леса, где меня снова сильно вырвало на папоротники. Меня выворачивало наизнанку несколько минут, и тут вдруг появился папа.

— Что произошло? — резко спросил он. — Это ты так шумел?

— Нет, я только что встал — буквально минуту назад. Меня тошнит.

Послышался громкий голос Рамбуты:

— Оно ушло! Сломало стенку сарая! Тут огромная дыра!

В лунном свете лицо папы было как будто высечено из камня.

— И кто во всем этом виноват? — пророкотал он. — Ты, Макс?

Теперь появился еще и Хасс. Заспанными глазами он уставился на меня и папу.

Мне всегда было трудно понять, какое же у папы сейчас настроение по-настоящему, но, когда его голос становился резким и холодным, тут уж все ясно — жди беды. Он был не просто зол. Гораздо хуже, у него произошло настоящее крушение всех надежд. Я видел его таким только один раз — когда мама умерла. Я решил, что мне не стоит ни в чем признаваться. Никто не смог бы вытянуть у меня это признание даже каленым железом. Иногда я могу быть таким же упертым, как мой отец. Ни за что. Никогда. Я решил, что ни за что не признаюсь.

— Я? — удивленно переспросил я. — Я ничего не делал! Хасс, это не ты выпустил носорога?

Папа внимательно посмотрел на Рамбуту.

— Что?! — Хасс был так же перепуган папиным поведением, как и я. — Да я спал всю ночь!

— Я тоже! — выкрикнул я. — Я только что проснулся! Я почувствовал, что меня тошнит, и проснулся.

— Кто-то из вас заходил в сарай для вяления рыбы, — сказал папа. — Это был ты, Макс? Лучше признайся сейчас.

Рамбута из-за спины отца тихо произнес:

— Джеймс, уже ничего не исправишь. Оно ушло.

— Но кто-то должен ответить за это! — отрезал папа сухим голосом. — Если я узнаю, что это был кто-то из Портеров…

— Обвинения нисколько не помогут, — настаивал Рамбута. — Мы должны снова поймать его, если сможем.

— Мы поможем! — предложил Хасс. — Правда, Макс?

Меня снова стало мутить. От всей этой ссоры меня просто бросало в жар.

— Да! — Я и сам бы хотел поймать носорога.

— Носорога? — переспросил папа.

— Да, Джеймс, носорога, — быстро сказал Рамбута.

— К черту носорога! — пробормотал папа и быстрым шагом удалился, видимо, для того, чтобы остыть.

Я испустил вздох облегчения. Господи, спасибо Раму! Он спас меня от неминуемой смерти. Я знал, что папа сейчас вне себя от злости и отчаяния. Думаю, он сровнял бы с землей любого, кто выпустил носорога. Какая суета из-за такой ерунды! Да и зачем они вообще держали носорога? Это вовсе не наше дело — вывозить его с острова. Это работа малазийских властей, правильно? Я совершенно не понимал, что случилось. Возможно, Хасс прав. Может, Рамбута не сказал нам всей правды? Должно было случиться что-то очень серьезное, если папа так взбесился.

— Меня снова тошнит, — сказал я. Я упал на колени, и меня вырвало на землю. — Мой желудок…

Рамбута взял меня на руки, отнес в палатку и положил на постель.

— Я принесу тебе попить, — сказал он.

Потом он ушел, и появился папа.

— Тебе и правда плохо? Или это очередная твоя штучка? Ты ничего не добьешься, притворяясь больным, Макс.

В ответ меня снова вырвало, прямо на его ноги.

Рамбута вернулся и сказал:

— Это, должно быть, из-за свинины. Я предупреждал его, что не стоит ее есть.

Рамбута, как и Хассан, не ел свинину. Папа свинину просто не любил. Только я один ел вечером это мясо. А в таком климате оно очень быстро портится. И хотя у нас был холодильник, он работал от генератора, и толку от него было мало.

— Ну, ему крупно повезло, что он заболел, — сказал папа. — Уверен, что это Макс заходил в сарай. Нам нужно починить стену как можно скорее.

Я слушал все это, лежа на походной кровати. Какая несправедливость! Почему он сразу предположил, что это я? Кто-нибудь из Портеров был бы куда лучшей кандидатурой.

9 июля, остров Кранту

— А вот и Джорджия!

Голос слегка задрожал, когда я произнес ее имя. Я почти пропищал его, и это звучало очень глупо. Но она не услышала. Она бежала по мелководью босиком и слушала айпод. Вчера мы поспорили насчет групп. Она никогда не слышала «Стаггер», а я никакого понятия не имел о группах, которые нравились ей. Я очень надеялся, что она забыла, насколько жарким был спор.

— Привет, ребята! — Она вынула из ушей наушники. Как обычно, Джорджия была в футболке и белых шортах. Ее длинные тонкие загорелые руки и ноги, вся ее фигура просто бесподобны. Она потрясающе красива. Мое сердце чуть не выпрыгнуло из груди.

— Что у вас новенького?

— Да ничего особенного, — ответил я. — А как твои мама и папа?

— Все путем, все путем.

Думаю, этим она хотела сказать, что война с моим папой продолжается.

— Я не понимаю это выражение, — сказал Хассан.

Но у Джорджии, кажется, не было сил или желания вдаваться в подробные объяснения.

— Эй, — сказала она, — вы слышали этот странный звук вчера ночью?

— Какой странный звук? — переспросил Хассан.

— Прямо как в «Парке юрского периода».

— Может, это был кит? — сказал я. — Иногда они всплывают на поверхность, чтобы глотнуть воздуха, и издают такие завывающие звуки.[3]

Вдруг я понял что случайно у меня вышел довольно скверный каламбур, но, похоже, никто этого не заметил. Джорджия покачала головой:

— Мама сказала, что звук доносился из тропического леса.

— Это могла быть свинья, — предположил Хассан.

— Нет, это точно была не она, — сказала Джорджия.

— Возможно, звук все-таки шел с моря. Звуки распространяются в воздухе, и с ними происходят разные забавные вещи, особенно в непосредственной близости от острова. Позавчера я услышал чайку, и мне показалось, что она прямо в нашей палатке, хотя она сидела на крыше сарая для вяления рыбы. Понимаешь, здесь происходят такие странные искажения, особенно когда дует ветер.

— Откуда ты все это выкопал, Макс? — насмешливо спросила Джорджия.

— Я много читаю.

— Что? Комиксы?

— Нет, — сказал я, пытаясь оправдаться. — Энциклопедии.

— Должно быть, энциклопедии для мальчиков?

— Макс и правда много читает, — пришел на помощь Хассан, прервав ее.

Она решила прекратить обсуждение моего крута чтения.

— Ну а я думаю, что там, в тропическом лесу, что-то есть, — продолжала настаивать Джорджия. — И мой папа так считает.

— И что же? — спросил я.

— И ничего. Мы же не настолько глупы, чтобы пойти искать это, так ведь? Хотя, может, мы его и найдем! — рассмеялась она. — По крайней мере так всегда случается в фильмах ужасов. Глупые дети идут искать монстра и заканчивают тем, что умирают. А кто хочет поплавать? Я надела купальник под одежду. Слушайте, а вчера вечером я видела нескольких скатов. Вернее, их было три штуки. Они выплыли прямо из-под яхты! Мы просто сидели и смотрели на закат, а они проплывали под нами, у дна лагуны. Я написала об этом Брэдли сегодня утром по электронной почте. Он будет потрясен!

— Думаю, Брэдли видел скатов в Пхукете. Брэдли, кажется, видел абсолютно все на свете.

— Хватит задираться, Макс. Я уже говорила тебе, что Брэдли — мой бойфренд. Я не собираюсь упоминать его имя при тебе, и все такое.

Хассан из-за ее спины посмотрел на меня и стал покачивать головой. Он предупреждал меня, как будто хотел сказать: «Не лезь, куда не надо, Макс, а то очень пожалеешь». Я прекрасно знал, что он прав, но уж очень трудно было не острить по поводу Брэдли. Я даже подумывал спросить у нее, а не завел ли он себе подружку в Таиланде, так же как и Джорджия. Так сказать, посеять зерна сомнения и ждать, когда они прорастут. Я оставил эту идею и теперь все время опасался услышать это проклятущее имя. Я ни разу не видел этого парня, но ненавидел его до самых печенок. Я бы очень хотел, чтобы его похитили или чтобы с ним случилось еще что-нибудь в том же роде.

Мы пошли купаться. Джорджия болтала, а мы с Хассом слушали и одобрительно мычали.

Позже я рассказал папе, что Джорджия говорила о странном звуке в лесу.

— О, не стоит беспокоиться о странных звуках на тропическом острове, — сказал он. — Здесь полно разных существ, которые могут издавать громкие звуки.

— Но она сказала, что он был по-настоящему громким!

— Сверчки тоже громко стрекочут — иногда просто оглушительно.

Это была чистая правда. Здешние сверчки вовсе не такие, как сверчки в Англии. На острове они иногда стрекочут так громко, что не слышишь своих собственных мыслей.

— Может быть, она слышала того носорога?

Я воспользовался шансом лишний раз напомнить о носороге, потому что папа все еще очень злился на того, кто оставил двери в сарай открытыми.

Папа искоса глянул на меня, потом сказал:

— Просто притворяйся, что ты так же озадачен, как она. И в то же время не кажись слишком уж заинтригованным. Мы с Рамбутой сегодня ее выследили… э-э-э-э… носорога то есть. Мы рассчитывали отыскать ее, несмотря на ее… ее способность маскироваться. Мы ее не видели, но она оставила след, который очень заметен, если, конечно, знаешь, что искать. Должен сказать, что, на наше счастье, Рамбута отлично в этом разбирается. — Голос папы стал чуть выше: — Она потрясающее существо.

Думаю, этой ночью носорог возвращался в лагерь. Я не рассказывал об этом папе, но я проснулся около трех часов ночи. Я услышал какой-то шум во дворе и подумал, что это может быть свинья. Но когда вышел на улицу, то услышал только какой-то треск в лесу. Светила огромная оранжевая луна, и я мог видеть, как качаются верхушки деревьев, как будто внизу кто-то продирается через джунгли. В этот момент я как раз и подумал, что это, должно быть, тот самый носорог. Но зачем было возвращаться в лагерь? Может, сарай стал в какой-то степени домом для носорога и поэтому он вернулся? Это странное поведение для животного, но вообще-то я о них не так уж много и знаю.

Все козы сгрудились в одном углу загона и смотрели на то место, где, очевидно, был носорог. То, как они смотрели, слегка меня напугало. Они как будто застыли на одном месте и даже перестали жевать. Обычно козы не обращают внимания ни на кого и ни на что, если это не напоминает еду. Но сейчас они стояли, сбившись в кучу, и смотрели в ночной лес расширенными глазами. Были ли они испуганы? По крайней мере, они так выглядели. Может быть, такое большое животное, как носорог, напомнило им о существовании хищников, таких как львы или тигры? Это было единственное объяснение, которое я мог дать их поведению.

Все, видимо, так и было, или они увидели привидение.

Утром мы с Хассом отправились на яхту. Грант Портер как будто дожидался нас. Он предложил нам выпить апельсиновый сквош,[4] пока мама расчесывала волосы Джорджии.

Джорджия сидела на парусиновом стуле спиной к нам и смотрела на море. Мама стояла за ее спиной, по очереди брала длинные шелковистые пряди и расчесывала их щеткой, от чего волосы начинали сиять золотом в солнечном свете. Я не мог оторвать глаз от этого зрелища, загипнотизированный медленными движениями Лоррейн. Твердые и в то же время нежные прикосновения. Прикосновения любящей матери, которая гордится своей дочерью.

Через некоторое время до меня долетел голос мистера Портера, и я вынырнул из оцепенения.

— Я сказал, что вчера провел небольшое расследование.

— Что? Ой, извините, Грант! — Он разрешил нам называть себя по имени, но и мне, и Хассу было довольно-таки трудно это делать. — Что вы сказали?

— Если ты хотя бы на секунду оторвешься от созерцания спины моей дочери, Макс, то узнаешь об этом.

— Он смотрит на мою спину? — подала голос Джорджия. — У меня кожа облазит или еще что?

— Очень красивая спина, — произнес Хасс. — Великолепная спина.

— Да не смотрел я на ее спину, — ответил я неуклюже. — Я на щетку смотрел, сам не знаю зачем, — скомкал я фразу.

Грант Портер улыбнулся.

— Ну, что бы там ни было, — продолжил он, — сейчас я пытаюсь рассказать вам, что нашел следы в джунглях, — он всегда говорил «джунгли», а не «тропический лес». — Похоже на следы слона. Что мне хотелось бы узнать, так это как слон мог оказаться на маленьком островке?

— Папа говорил, что это носорог, — сказал я.

— Носорог? На таком крошечном острове?

— Эти животные водятся на Борнео, — сказал Хасс. — Так Рамбута говорил. Возможно, кто-то привез его сюда с большой земли. Когда-то люди привезли верблюдов в Австралию, я читал об этом. И теперь там в малонаселенной местности водятся дикие верблюды. Люди разводят животных повсюду, кто с этим может поспорить?

— Тем не менее носорог… — пробормотал Грант. — Зачем бы они его сюда привозили?

— Может, они думали, что смогут дрессировать его, как слона, чтобы он таскал бревна и другие тяжести? — сказал Хасс.

— А чем их не устраивает трактор? — спросил Грант.

Сейчас он коснулся как раз одной из самых любимых тем Хассана. Он всегда очень горячился, когда речь заходила об этом.

— Техника стоит много денег, — сказал он, едва не погрозив Гранту пальцем. — Люди из бедных стран не могут позволить себе тракторы и другие большие машины. В моей стране бедные фермеры используют на полевых работах мулов. Когда-нибудь, в один прекрасный день, у нас всех тоже будут тракторы, но пока мы вынуждены довольствоваться животными.

— Хорошо, — на удивление легко согласился Грант. — Это носорог или даже слон. Неважно, кто это. Но может быть, мы должны сообщить о нем властям? Мы не можем позволить, чтобы бедное создание утонуло вместе с островом, когда мы уедем. Вы же знаете, что этот остров скоро исчезнет в море.

Представители властей, ведущие поиск в тропическом лесу? Папе это не понравится. Совсем не понравится.

Мы с Хассом наперегонки бросились в лагерь. Это было очень глупо с моей стороны — снова предложить устроить соревнование, потому что он всегда побеждал. Он бегал быстрее газели. А это значило, что он вбежал в тропический лес, опередив меня на добрых десять ярдов. Он исчез на узкой тропинке, петляющей между огромными деревьями с торчащими наружу корнями, когда я еще не достиг и подлеска.

Перед тем как скрыться в лесу, я оглянулся, надеясь еще разок увидеть Джорджию. Но яхта переплывала на новое место, и я увидел только открытое море. И тут я испытал настоящий шок. Я заметил нечто далеко на горизонте. Я остановился и внимательно всмотрелся в неясное пятно. Мне потребовалось несколько минут, чтобы понять, что это. Тогда я бросился вслед за Хассаном. Когда я добежал до лагеря, он уже стоял перед папой и докладывал ему о Гранте Портере.

Но моя новость была более важной. По правде говоря, она была просто ужасной.

— Здесь пираты! — закричал я. — Папа, папа, пираты…

— Ты уже один раз разыгрывал эту шутку, — сказал папа, поворачиваясь ко мне с суровым выражением на лице. — Это не смешно, Макс.

— Нет-нет, теперь они и вправду тут! Черная джонка. Я видел ее далеко в океане, на юге от острова.

— Ты уже говорил это раньше.

Я схватил его за рукав рубашки:

— Пойдем, и ты сам их увидишь!

Папа неохотно последовал за мной на пляж. Хассан смиренно плелся за ним. Тем не менее, когда мы вышли к морю, джонки уже не было. По крайней мере, ее нигде не было видно. Должно быть, она скрылась за горизонтом.

— Если мы залезем на пальму, — предложил я, — то обязательно ее заметим!

— На пальму? — В строгом голосе папы послышались стальные нотки. — Ты думаешь, что я собираюсь лазить по деревьям? Хассан, — он повернулся к брату, — ты видел эту лодку?

Хассан посмотрел на меня. Я знал, что сейчас он просто разрывается между привязанностью к папе и привязанностью ко мне. Но мы оба знали, что он должен сказать правду.

— Я первым прибежал в лагерь, — сказал он. — Макс еще оставался на пляже.

— Ты видел эту лодку? — медленно, делая ударение на каждом слове, спросил папа.

Хасс повесил голову:

— Нет, отец.

— Я не врал, папа! — выкрикнул я. — Я видел пиратов!

— Если ты не врешь, Макс, тогда ты, должно быть, ошибся. — Он оглядел меня суровым взглядом. — Может, это был какой-то старый грузовой корабль, который прошел у самого горизонта. Я оправдываю тебя за недостаточностью улик, Макс. А теперь я больше не хочу слышать ни слова ни о каких пиратах. Понятно?

— Но…

— Ты понял, о чем я говорю, Макс?

Я заткнулся. Когда папа такой суровый, его никак невозможно в чем-то убедить. Он решил для себя, что я не прав. Он по-прежнему считал, что я соврал, но дал мне возможность вывернуться. В любом случае было бесполезно продолжать настаивать, что я видел джонку. Он все равно не станет слушать.

Хасс оставил меня в одиночестве. Это хорошо. Мне нужно было подумать. Я вернулся в палатку и улегся на спину, глядя в потолок. Там повсюду была паутина, в которой сидело несколько не очень больших пауков. Мы оставили их в палатке, чтобы они ловили москитов. Я чувствовал себя по-настоящему расстроенным. Папа предположил, что у меня были галлюцинации. Когда долго смотришь на море или на пустыню, то действительно можешь увидеть миражи. В пустыне это нечто вроде горячего тумана, который поднимается от раскаленного песка. В океане белые гребни пены словно гипнотизируют тебя, пока ты не начинаешь видеть что-нибудь в их мелькании.

Видел ли я плывущую по морю джонку? Я думал, что видел. Черт, да я был в этом уверен! Но ведь недавно мне показалось, что в тропическом лесу я видел тигра. А это была просто игра теней или дикие заросли кустарника, но не тигр. В туманном таинственном свете, заливающем тропический лес, с пылью, переливающейся в лучах солнца и клубящимся над землей паром легко увидеть то, чего вовсе и нет на самом деле. Особенно когда ты один. А я был один на пляже.

Может быть, это и правда была галлюцинация?

Но она казалась такой реальной!

Я решил, что должен все время быть настороже. Не слишком настороже, потому что, когда что-то слишком пристально высматриваешь, и вправду могут начаться галлюцинации. Я должен просто все время внимательно поглядывать на горизонт. Если я снова увижу джонку, то не буду говорить папе. Я приведу Хасса или Рамбуту, чтобы они тоже ее увидели.

Спустя три дня я снова увидел ее.

Хассан был со мной на пляже.

— Хасс, Хасс, смотри! Там! — Я показал пальцем. — Вот он! Пиратский корабль!

Хассан внимательно смотрел, потом покачал головой:

— Я ничего не вижу, Макс.

— Смотри! Да не туда, идиот! Он только что скрылся за горизонтом… Блин, он исчез! — разочарованно воскликнул я.

Хассан был чрезвычайно возмущен:

— Никакой я не идиот, Макс!

— Да он был там! — удрученно выкрикнул я. — Почему ты его не видел?

Но Хассан занял твердую позицию:

— Я ничего не видел. Я смотрел, но ничего не видел. Может, ты видишь призраков, Макс? Может, это корабль-призрак?

Корабль-призрак?

— Да не будь таким тупым, Хасс!

— Я не понимаю это слово.

— Ладно, проехали.

Обиженный Хассан вернулся в лагерь. Я остался на пляже. Я забрался на наше бревно и снова заметил джонку. В этот день море было необычайно спокойным, и я мог видеть достаточно далеко. Рядом с джонкой проходила очень тонкая темная линия. Через несколько секунд я сообразил, что это за линия, — после того как посмотрел на гряду облаков над ней. Рамбута говорил мне, что светло-зеленые лагуны вокруг коралловых островов бросают тень на облака над ними. На нижней кромке облаков вдали я видел то самое отражение. За джонкой находился остров — такой же, как наш. Пираты — или кем там они были — использовали остров как базу для своих операций на этой территории. Это был только вопрос времени, когда они появятся на острове Кранту.

Я спросил себя, а почему Хасс не увидел джонку?

Я оглянулся на то место, где мы стояли. Просто он стоял ближе к морю, а пляж поднимался в сторону тропического леса. А еще я и сам немного выше. Отсюда, с бревна, джонку было отлично видно. Чем выше ты находишься, тем дальше обзор. Даже несколько сантиметров имеют значение. Хассан находился слишком низко, чтобы увидеть джонку, которая была видна мне. Она не галлюцинация. Она не призрак. Пиратский корабль действительно здесь!

Пришлось возвращаться в лагерь через тропический лес одному, так как Хассан оставил меня. В эти дни мне не слишком нравились одинокие прогулки под пологом джунглей. У меня возникало ужасное чувство, что на самом деле я вовсе не один. С тех пор как у меня было это самое пищевое отравление, на острове что-то изменилось. Рядом ощущалось чье-то присутствие. Никаких привидений, скорее, я чувствовал, что кто-то вполне реальный идет за мной или рядом со мной.

Свет дня и всевозможные животные вокруг, конечно же, запутывали еще больше. К тому же в густой части леса всегда царил полумрак с редкими вспышками солнечного света на небольших полянах. Толстые глянцевые листья переплетались над головой в плотное покрывало. Птицы, особенно птицы-носороги, шумели под пологом и внутри него. Внизу вараны проносились через папоротники и похожую на бумагу траву. Некоторые из них достигали метра в длину и производили чертовски много шума, продираясь через ломкую растительность. Однажды прямо перед моим носом большой толстый варан вынырнул из-за дерева и исчез в траве, чуть не доведя меня до сердечного приступа. Мелкие млекопитающие шныряли туда-сюда.

А иногда насекомые переставали шуметь. Тишина. И тогда начинаешь думать: какого черта? Почему они замолчали? Их что-то напугало? Что? Это было очень необычно, когда в тропическом лесу прекращался шум.

А еще иногда, гораздо чаще, чем вы думаете, на землю падало дерево с таким грохотом, что все вокруг вибрировало, как кожа на барабане. Когда-то я прочитал, что в лесах Амазонки из-за упавших деревьев погибло гораздо больше людей, чем по каким-либо еще причинам. Я вполне могу в это поверить. Даже на крохотном островке деревья часто падают. Поэтому нет ничего странного в том, что упавшие деревья убили больше людей, чем акулы. Люди думают, что деревья — это милые и приятные создания, с которыми можно обниматься, но они гораздо опаснее, чем ядовитые змеи. За исключением, пожалуй, кобр, которые в Индии каждый год убивают тысячи людей. Кажется, я слегка увлекся этой темой, так что пора остановиться.

Итак, я шел через лес по узкой тропинке, покрытой обнаженными, переплетенными друг с другом корнями, каждый из которых мог оказаться смертоносной серой змеей. Я хотел быстрее оказаться в нормальной обстановке, в безопасном лагере. Я только что прошел мимо нескольких луж, окруженных ловчими листами, этими вампирами растительного мира. И тут что-то случилось с мерцающим сквозь листву светом. Было похоже, будто кто-то устроил завесу из влажного воздуха. Она не исчезала.

— Что…

Мне показалось, что сердце ушло в пятки.

Цикады замолчали. Их что-то потревожило.

Я в ужасе замер на месте. Меня затрясло.

— Это ты, Хасс? — крикнул я.

Нет ответа. Но несколько секунд я не мог видеть поворота впереди на тропинке. Что-то застило глаза, но, что бы это ни было, я никак не мог определить его очертания. Существо покачивалось и вместе с ним покачивалась воздушная занавесь.

Затем, через несколько секунд тропинка вновь оказалась свободной.

Я вдруг подумал о привидениях. Или злых духах. Может быть, предки жителей деревни не хотели, чтобы мы были здесь? Могли ли они вызвать демонов или кого-то еще в этом роде? Я вспомнил слова, высеченные на камнях разрушенного храма: «Самые почитаемые, самые ужасающие». Мы смеялись над ними, а теперь я понял, что лучше бы мы этого не делали. Я бы отдал все, что угодно, лишь бы мы тогда не потешались над этими словами.

— Мне это не нравится! — закричал я, заставляя дрожащие ноги двигаться вперед. — Отвяжитесь!

Как только ноги зашевелились, я бросился бежать и мчался всю дорогу. И даже тогда чудилось, что кто-то гонится за мной. Но, выбравшись из тропического леса и оказавшись в лагере, я почувствовал себя немного глупо. Я оглянулся. Сзади ничего и никого не было. Может быть, я сам выдумал свой страх? Я всегда это весьма умело делал. Особенно когда я был один. Хасс махал рукой из палатки, но я решил ему ничего не говорить. А то он подумает, что я спятил.

Вместо этого я пошел и нашел Рамбуту.

— У нас с собой есть морские карты? — спросил я. — Или какие-нибудь карты?

Рамбута осмотрелся вокруг, чтобы убедиться, что папы нет поблизости, а потом сказал:

— Об этом тебе лучше поговорить с мистером Грантом. У него есть морские карты. А зачем они тебе понадобились?

Рамбута был вовсе не такой, как папа. С ним я мог говорить, не опасаясь попасть впросак.

— Я снова видел джонку.

Малазийский ученый кивнул:

— А, корабль-призрак.

У меня просто глаза на лоб полезли. Потом я понял, что Хасс уже поговорил с ним.

— Да призраков не бывает, — сказал я.

Рамбута посмотрел мне прямо в глаза:

— Да конечно же, бывают, Макс.

Я уже собирался начать спорить с ним, но тут понял, что это совершенно бесполезно. Папа говорил мне, что все дело в разнице культур. В культуре, к которой принадлежит Рам, принято верить в привидения, а в моей — нет, по крайней мере не при свете дня. Я, не сказав ни слова, ушел, оставив его заниматься своей работой. Это я уже слышал однажды вечером, когда папа и Рамбута спорили о природе сумасшествия. Папа верил, что источник безумия в самом человеке, а Рамбута возражал ему и доказывал, что внешние причины тоже имеют значение.

— Духи предков, — сказал он, — могут свести тебя с ума.

Позже папа говорил об этом со мной. Полагаю, он беспокоился, что идеи Рамбуты могут напугать меня.

— Это одно из многих мелких различий, — сказал он мне. — Предки очень важны для жителей этих мест. Они могут быть и мусульманами, и христианами, но, несмотря на это, сохраняют некоторые древние верования. Так, они верят, что духи их умерших отцов и матерей, дедушек и бабушек постоянно за ними наблюдают. Чаще всего духи хотят им добра, но иногда попадается какой-нибудь негодяй-дядюшка или злобная старая тетушка, которые могут причинить вред.

Папа остановился, подумал и затем продолжил:

— Рамбута — очень умный человек. Хорошо образованный. У него великолепные мозги — честно говоря, во многих отношениях лучше, чем у меня. Ты не должен путать культурные различия с глупостью, Макс. Рамбута придерживается своих верований, но это не значит, что он глуп. Если рассуждать так, то можно назвать глупым человека, который влюбился. Любовь ведь никому не покажешь. Ее не потрогаешь и не положишь в шкаф. Ты можешь только сказать, что веришь в любовь. А есть люди, которые в нее не верят.

Он уставился в пространство, и его глаза стали влажными.

— Запомни, я к ним не отношусь.

Я знал, что в этот момент он подумал о маме и, застеснявшись, отвернулся.

Когда я пришел на яхту, то застал семью Портеров за обедом. Грант Портер, как всегда вежливый со всеми, кто, как он считал, этого заслуживал, пригласил меня пообедать с ними. Обед состоял из морепродуктов: бисквиты, которые Лоррейн испекла сама, вареные морские водоросли и рыба, пойманная Грантом в лагуне с помощью гарпунного ружья.

Бисквиты были очень вкусными, и я сказал об этом.

— Бисквиты? — переспросила Джорджия. — А, ты имеешь в виду печенье!

— Ну да, печенье.

— А где же сегодня наш строптивец — Хассан? — спросил Грант. — Я думал, что вы двое неразлучны.

Я попытался отодвинуть водоросли на край тарелки, но, поймав неодобрительный взгляд Лоррейн, сделал над собой усилие и съел немного.

— Да мы тут слегка поспорили, — ответил я. — Я считаю, что видел пиратский корабль, а он говорит, что нет.

— Хассан считает, что ты ошибся?

— Ну, он не поддержал меня, когда я говорил с папой.

— Если он и вправду его не видел, он же не мог сказать, что видел. Иначе бы он солгал, верно?

— Да, но…

— Ты не можешь требовать от него, чтобы он говорил неправду, Макс, — сказал Грант.

Я понял, что он совершенно прав.

— Думаю, что нет.

— А ты и вправду мог ошибиться.

— Не знаю. Вы говорили мне о черной джонке. Думаю, именно ее я видел.

— Ты думаешь, что видел или на самом деле видел?

— Да все вокруг твердят, что мне уже мерещатся разные глюки! — горячо воскликнул я.

— Хочешь знать, что я думаю? — спросил Грант. — Полагаю, мы должны продолжать пристальное наблюдение. Если ты действительно видел джонку, и она все еще находится в этих водах, то кто-нибудь еще обязательно ее заметит. Спасибо за предупреждение, Макс. С этого момента мы будем настороже.

Я почувствовал, что он говорил все это только для того, чтобы сделать приятное, но меня это не очень-то волновало. По крайней мере, хоть кто-то заявил, что он на моей стороне.

Грант встал:

— Макс, пойдем поплаваем с маской и трубкой! Я покажу тебе, где живут львиные скорпены. Только не касайся их, они ядовиты, но не нападут на тебя, если не будешь их трогать. Можешь взять снаряжение Джорджии.

— Фу! — крикнула Джорджия. — Я не возьму трубку в рот, после того как она побывала во рту у мальчишки!

— Это тебе вовсе не повредит! — ответил Грант. — Положи ее в разведенный отбеливатель, если тебе хочется, но я уверен, что у Макса нет никаких смертельных болезней. У тебя же их нет, правда, Макс?

— Только ящур, — сказал я. — Не знаю, достаточно ли силен отбеливатель, чтобы убить ящур.

Я запихнул трубку в рот.

Джорджия сморщила нос:

— Ты просто отвратителен!

В ответ я фыркнул в трубку.

— Макс Сандерс — ты слабоумный, — сказала она, резко повернулась и ушла на корму яхты.

— Разве это не отдает неполиткорректностью? — невинно сказал я Гранту. — Это ведь оскорбительно для всех слабоумных!

— Перестань дразнить мою дочь, или ты об этом пожалеешь, — проворчал он. — Пойдем, парень, поплаваем с рыбами.

Когда я надел маску и ласты, Грант Портер спустился вместе со мной в воду.

Как только я погрузил голову в воду, показалось, что вокруг полная тишина. Но через некоторое время я услышал треск живых кораллов. Путешествуя по подводному миру, я чувствовал себя так, будто лечу. Словно мне посчастливилось заглянуть в чужой мир. Жизнь подо мной текла своим чередом, будто меня вовсе здесь не было.

Коралловые сады полнились рифовыми рыбами просто потрясающих расцветок. Я попытался сосчитать их виды и дошел до тридцати семи, но потом сбился. Еще мы видели великолепные кораллы всех цветов радуги. Вокруг было много мертвых кораллов, даже больше, чем живых, но некоторые из них все-таки пережили цунами.

Мы, как ангелы, проплыли над голубым осьминогом, этим смертельно ядовитым убийцей-одиночкой.

Наконец Грант показал мне коралловую пещеру. Пять львиных скорпен плавали около входа в нее. Конечно, они были небольшими — львиные скорпены вообще не бывают большими, но это очень интересные рыбы: полосатые, утыканные иглами, а вокруг плавников будто украшенные рюшами. В лагуне было полно такой красивой и в чем-то гротескной морской живности. Однажды я даже видел «львиную гриву» — самую большую медузу в море, размером с дом. Также тут попадались и отвратительные твари: большеротые, толстогубые морские окуни, которые пялятся на тебя круглыми глазами. Осклизлые бородавчатки мерзкого серого цвета, все в шишках и наростах.

Мама любила говорить, что за шесть дней, в которые Господь создавал мир, у него был один час абсурда, когда он развлечения ради создал всех безобразных и смешных существ на земле. И в основном это были рыбы. В лагуне еще водились акулы. Главным образом, песчаные и рифовые. Не слишком опасные. Мне нравилось, что я плаваю рядом с акулами. От этого я чувствовал себя морским охотником.

Когда мы снова поднялись на палубу, Грант спустился вниз, а я остался обсыхать на солнце. Джорджия и Лоррейн куда-то ушли, то ли на остров, то ли тоже спустились вниз. Я остался на палубе один.

Я знал, где Грант держит несколько карт — в водонепроницаемом ящике на корме. Я отправился туда, открыл ящик и достал свернутые в рулон карты. Та, которую я хотел посмотреть, была на самом верху. Видимо, ее использовали последней. Я нашел остров Кранту. Потом провел линию на юго-восток и нашел второй остров километрах в двадцати. Остров Манган.

Это был он!

Отсюда пираты на джонке совершали вылазки!

С острова Манган!

Первым порывом было поспешить к папе и заявить ему о своем открытии. Но потом я передумал. Не имеет никакого значения, что я скажу, потому что, возможно, он даже не захочет слушать. Если он придерживается какой-то версии, то понадобится атомный взрыв, чтобы он изменил свое мнение. Мне нужны были веские доказательства.

Я решил, что лучше всего постоянно быть настороже. Я буду смотреть в направлении острова Манган утром, в середине дня и вечером. А может, лучше производить наблюдения даже и пять раз в день, когда Хассан молится? Время его молитв будет для меня отличным напоминанием.

Когда джонка будет хорошо видна, я смогу настоять, чтобы папа или Рамбута пошли со мной, и докажу, что пираты действительно здесь. Единственное, что беспокоило меня, — это ужасное предчувствие, что они собираются напасть на нас. Я уповал только на то, что вовремя успею всех предупредить. Я надеялся, что они меня не застанут врасплох, когда я буду спать. Если у меня ничего не получится, все пропало. Пиратов слишком много, и нам с ними не справиться. А они ведь уничтожат нас, не задумавшись ни на секунду.

17 июля, остров Кранту

По какой-то причине папа запретил нам, мальчикам, ходить в тропический лес. Мы можем пользоваться узкой тропинкой, ведущей к пляжу, но играть мы теперь должны только на берегу. Папа сказал, что из-за диких зверей и по другим причинам (каким еще другим причинам?) в джунглях опасно. До этого запрета мы с Хассом не очень часто бывали в тропическом лесу, но теперь, разумеется, зачастили туда. Всегда есть соблазн пойти туда, куда нельзя. Но мы никогда не заходили глубоко в джунгли: ровно настолько, насколько нам казалось достаточно, чтобы нарушить запрет папы. То есть только чуть-чуть.

В середине острова находилась заболоченная низина, что-то вроде долины, длиной примерно в пять километров с большими пресными озерцами. Вода в них была цвета ржавчины, местами даже темно-коричневая. В такой воде мы бы не стали купаться, а уже тем более пить ее. Но животным она, конечно же, нравилась. Долину окружала шероховатая скала вулканического происхождения, которая поднималась вверх, образуя огромную чашу. На дне чаши находились мангровые болота и когда-то высаженные банановые плантации. Там чаще всего собирались разные животные, так что если хотелось сфотографировать их, то лучше всего было направиться именно туда.

— Вот оно, то, о котором я тебе рассказывал, — прошептал я Хассу. — Смотри, там, под делониксом.

Мы сидели в хижине, которую построили из веток и листьев. Повсюду зеленый полумрак. В этой части тропического леса полог был густой, и сквозь него с трудом проникали лучи солнца. Нам пришлось снять солнечные очки, чтобы хоть что-нибудь разглядеть.

— Я вижу его, вижу! — возбужденно воскликнул Хасс. У него с собой была видеокамера, чтобы заснять животное в движении. Я сделал несколько снимков на цифровик. Нам казалось, что мы телекорреспонденты программы о жизни диких животных.

— Оно стоит на задних ногах, — прошептал Хасс.

— Не шуми так сильно! — шикнул я. — Посмотри, какого оно размера…

Это было странное существо, напоминающее крысу, но размером с домашнюю кошку. Его морда выглядела очень неприятно, а голову украшали похожие на рога уши. Мех же слегка напоминал небольшие перья.

— Это не я шумлю, это ты все время кричишь, Макс.

Наше укрытие было всего лишь хижиной из веток, которые громко хрустнули, когда Хасс прижался лицом к отверстию размером с щель почтового ящика. Крысоподобное существо замерло на месте.

На секунду мы затаили дыхание. Но животное вскоре вернулось к поеданию плода дуриан, который вонял сильнее, чем наша выгребная яма. Плод дуриан похож на шипованный зеленый мяч для регби с мякотью внутри. Рамбута очень любил дуриан. Он говорил, что, хотя от него и пахнет туалетом, но на вкус он как амброзия. Я же не мог выносить вонь достаточно долго, чтобы поднести эту штуку ко рту.

Вдруг это существо перестало есть и отправилось к ближайшему дереву. Там оно стало тереться спиной и шеей о ствол. Несколько волосков выпали из шкуры. Они были черновато-серого цвета. Затем зверь поднялся на задние лапы и начал точить когти о дерево. Мои глаза расширились, когда он содрал кору. Она сходила длинными тонкими полосками, похожими на вермишель. Может, это вовсе была не крыса? Может, это какое-то другое млекопитающее? Его когти были очень и очень острыми.

— Хотелось бы мне послать его по почте Барри Коксу, — сказал я Хассу.

— А кто такой Барри Кокс?

— Пацан, который доставал меня в школе.

— А зачем ему это? Доставать тебя?

Я пожал плечами:

— Думаю, я ему не нравился. Или еще что-нибудь. Может, он считал меня занудой, потому что мой папа археолог.

— А ты зануда?

Я внимательно посмотрел на Хасса.

— Тебе предстоит еще многое узнать о западных детях, — сказал я. — У зануд торчат передние зубы, и они носят очки с толстыми стеклами. Они всегда говорят об одном и том же.

— О чем?

— Неважно, но это всегда что-то скучное для всех остальных. Например, марки самолетов, карточки с покемонами или перуанский картофель.

Мне очень понравился последний пример, который я привел. Возможно, он делал и меня занудой, но мне казалось, что это очень умно. Я прочитал в журнале, что в Перу растет двести видов картофеля, и этот факт почему-то потряс меня. Возможно, я и был сдвинутым. Сдвинутым на собирании разных интересных фактов.

— Тебе нужно было вызвать этого Барри Кокса на боксерский поединок, — сказал Хасс.

— Ты шутишь? — спросил я шепотом, так как животное как раз перестало обдирать кору с дерева. — У Барри Кокса телосложение как у танка Шермана.

— Наш отец говорит, что все приставалы — трусы.

— У нашего отца булыжники вместо мозгов. Он археолог, поэтому читает слишком много комиксов.

— Но, Макс, это же мы читаем комиксы.

— Ну, он, должно быть, читал их в детстве. Слушай, Барри Коксу вовсе не надо быть смелым. Он может раздавить меня как букашку. Трус он или нет — не имеет значения. Я маленький, а он большой. Ты чего думаешь: я Давид, а он Голиаф? Тогда ты чокнулся!

— А кто это такие?

— Ладно, не грузись. Посмотри, теперь оно лопает корни, выкапывает их клыками. Лучше бы нам записать все это, когда мы вернемся. У нас получится очень интересная телепрограмма. Думаю, это животное уникально.

Хасс поднял бровь:

— А что значит это слово?

— Это значит, что оно очень редкое.

— А вот и нет, — прозвучал девчоночий голос у входа в хижину. — Это значит, что оно уникальное, то есть единственное в своем роде. Это значит, что на свете есть только одно такое животное… Кстати, а на что это вы смотрите?

Джорджия протиснулась в укрытие. Она посмотрела на объект нашего наблюдения, а потом разразилась едкими замечаниями.

— Фу-у, оно отвратительное! — воскликнула она. — Вы не могли сфотографировать кого-нибудь посимпатичнее этого уродца? — Она сморщила нос. — И здесь пахнет потом. Вы оба воняете.

В укрытии было жарко, а ее голос звучал очень громко.

— Ну все, ты этого добился, Макс! — раздраженно воскликнул Хасс. — Оно убегает, а я хотел сделать запись получше!

— Да я не виноват! — запротестовал я. — Это мадам пришла…

— Не смей меня так называть! — воскликнула Джорджия.

— Слушай, Джорджия…

Я поднял голову и увидел, что ее губы сжаты в тонкую линию, глаза широко открыты, а ноздри раздуваются. Все из-за того, что в последнее время все мы друг друга раздражали. Это было неизбежно, так как нам приходилось жить вместе на маленьком острове. Хасс раздражал меня. Папа злил. А теперь я стал придираться к Джорджии. Я в ту же секунду пожалел об этом. Но с некоторыми девчонками нельзя просто взять свои слова назад. Джорджия была как раз из тех, кто принимает язвительные замечания близко к сердцу. Следовало понять это прежде чем я открыл свой проклятый рот!

— Прости, Джорджия!

— Да ты вовсе не выглядишь виноватым, Макс! — противным голосом сказала она.

— Ты не должна говорить с моим братом таким тоном, — сказал Хассан, все еще разозленный, что животное убежало. — Здесь не место для девчонок!

Блин! Вот этого совсем не стоило говорить. Хассана могло оправдать только то, что он до сих пор иногда использовал английские слова неправильно.

Джорджия бросила на нас взгляд, полный глубочайшего презрения.

— Идиоты! — пробормотала она.

— Джорджия, прости!

— Нет, нет и еще раз нет! Ни за что! Вы, два дюгоня!

Вот так вот все и разгорелось из ничего. Так всегда бывает, когда проводишь вместе слишком много времени. Похоже на отношения между братьями и сестрами. На самом деле ты не имеешь в виду половину того, что говоришь, но все равно говоришь что-нибудь не то. И на мой взгляд, это все были такие мелочи!

Джорджия стремительно вылетела из хижины и понеслась сквозь заросли. Я посмотрел на Хассана, и он пожал плечами:

— Ну что тут можно было поделать?

— Она вернется, — беззаботно сказал я, думая о том, что же такое дюгонь. Она любила использовать слова, значение которых неизвестно окружающим. — Вот увидишь! Она долго не протянет, если у нее не будет возможности поболтать с нами.

Но в действительности я сам себе не верил. В этот раз она была по-настоящему расстроена. Жаль, я буду скучать по нашим играм с американским английским.

Бордюр — поребрик.

Оранжерея — теплица.

Баклажан — синенький.

Никелированная сталь — нержавейка.

Думаю, она покончила с нами навсегда. Если она провела несколько месяцев в море только с мамой и папой, то уж как-нибудь сможет отвыкнуть от нас. Мы пойдем на попятную куда раньше, чем она. У нас с Хассом появилась огромная проблема. Это было настоящей пыткой — видеть ее издалека и не говорить с ней. Иногда девчонки могут вести себя так отвратительно!

В любом случае мы сделали вид, что нас это не волнует. Мы пошли по следам крысоподобного существа, но оно оказалось слишком… Не могу подобрать слова. Хитрым? Нет, не то. Уверен, что знаю подходящее слово. Ах да, у нас в школе учился пацан по имени Джем Корнер, его отец был полицейским и назвал свой дом «Пронырливые копы». Тогда я решил, что это круто, и это слово отлично подходит для нашего зверя — пронырливый. Оно растворилось в тропическом лесу.

19 июля, остров Кранту

Я не уверен, был это сон или нет. Может быть, я все-таки спал. Возможно, это один из случаев, который как заноза сидит в голове, и ты не можешь понять, было это сном или явью. Это становится чем-то вроде памяти о снах и смешивается с чем-то другим, что с тобой, возможно, случилось или имеет для тебя большое значение, если вы понимаете, о чем я. Это как головоломка, в которой отдельные детали не очень подходят друг к другу.

В лагере только-только занимался рассвет. Я проснулся. Я всегда просыпался раньше других. Мне вроде бы хотелось пить. Вокруг все очень мирно и тихо. Кузнечики перестали стрекотать, а птицы еще не проснулись, так как свет пока был очень тусклым. Я собирался пойти на пляж, но папа сказал нам, что мы должны оставаться в лагере, особенно ночью.

Как раз в эту минуту одна из наших коз начала орать как сумасшедшая. Это была беременная коза, которую папа привязал снаружи загона, чтобы к ней не приставали козлы.

Появилось какое-то существо, похожее на змею и очень мощное. Оно почти скользило брюхом по земле. Я почувствовал какой-то запах, от которого меня чуть не вырвало. Говорят, что запах — это одно из ощущений, лучше всего сохраняющихся в памяти, но я не думаю, что до этого когда-нибудь чувствовал такую вонь.

Существо меня не видело. Его сияющие глаза смотрели в основном на беременную козу. Я застыл на месте, хотя меня немного трясло: я испугался, что существо повернется в мою сторону. Оно ползло вперед, дюйм за дюймом, и часто оглядывалось, чтобы удостовериться, что его никто не видит. За ним наблюдал я, но меня частично прикрывал угол хижины, и я вел себя тихо.

Можно сказать, что это существо было очень хитрым и пронырливым, только по тому, как оно двигалось и поворачивало голову. Эта голова — я уже смог различить ее форму, так как полностью рассвело, — была длинной и толстой, как большое бревно. Когда существо подползло поближе к козе, его челюсти раскрылись, и это выглядело так, будто бревно расщепили пополам. Во рту — ряды зубов, похожих на щепки, которые сверкали даже в неярком утреннем свете. Эти зубы были такой же длины, как ножи для резьбы по дереву, а может быть, даже длиннее.

Потом я чуть не откусил себе язык от ужаса, потому что голова уже дернулась к беременной козе и схватила ее челюстями.

Меканье тут же прекратилось. Этот зверь из тропического леса в мгновение ока заглотил ее целиком чудовищным ртом. Раздался хруст костей, и у меня возникло ощущение, что существо в один присест сжевало бедную козочку. Она выглядела воробышком в тигриной пасти. Вначале я еще видел ее ноги, торчащие из пасти монстра как спички… Затем нескольких быстрых движений — и они исчезли в пасти, пережеванные вместе с остальной козочкой.

Думаю, у меня из горла вырвался звук, потому что голова чудовища повернулась в мою сторону. Казалось, что оно какое-то время смотрело на меня, и у меня возникло ощущение, что оно улыбается. Но возможно, это была только игра воображения, ну, понимаете, из-за этих торчащих зубов и всего остального. По толстым губам чудовища текла кровь, и оно слизнуло ее огромным языком. Потом оно вдруг повернуло голову в противоположную от меня сторону и посмотрело на коз в загоне. Я почти что услышал, как оно думает: «А не взять ли мне еще одну?» — но шум из палатки заставил его насторожиться. В конце концов, когда холодный пот уже стекал по моей груди и спине, оно повернулось и посеменило на коротких ножках в сторону леса.

Я все еще сидел на месте и дрожал, когда весь лагерь, старая деревня и все вокруг полыхнуло огнем. Р-р-раз — и все полыхнуло! Но как раз эта часть сна, как я думаю, была сном. Или это солнце взошло на рассветное небо, и все вокруг показалось пылающим. Понятия не имею, как все было. У меня остались только эти смешанные воспоминания. Вы должны помнить, что я до смерти перепугался. Думаю, это можно назвать шоком. Но я настаиваю, что монстр был настоящим и что он съел козу именно таким образом. Может быть, я присочинил что-то позже, из-за того, что я потом узнал и увидел.

Я помню, как папа вышел из горящей палатки в трусах и майке, зевнул и потянулся, подняв вверх руки. Потом он увидел оборванный конец веревки, к которой была привязана коза. Озадаченное выражение появилось на его лице, но оно тут же исчезло, как только он увидел меня, сидящего напротив.

— Макс! — позвал он. — С тобой все в порядке?

Но в горле все еще стоял ком, и я не мог ответить.

21 июля, остров Кранту

Думаю, во всей мировой истории еще никогда не было девчонки, которая извинилась бы перед мальчиком первой. Могу поклясться, что начиная с праматери Евы ни одна из них никогда не говорила: «Это была моя вина», пока мальчик не попросит прощения. Но и я не собирался сдаваться. Да, я проводил некоторое время на пляже, с надеждой глядя в сторону яхты, но не более того. Я признаю, что мне не хватало визитов на яхту. Хассану тоже. И когда бы мы ни приходили на пляж и ни смотрели на лагуну, Джорджия всегда была счастливой и над чем-то смеялась. Могу поклясться, она делала это специально, чтобы заставить нас думать, что ее все это не волнует. Не думаю, что она переживала.

— Меня это не волнует, а тебя? — спросил я Хассана, когда мы гуляли по пляжу, а смех Джорджии разносился над водой. — Мне на все это наплевать.

— Мне тоже, — ответил Хассан. — Ее глупый смех меня всегда раздражал.

— Меня тоже. Это, скорее, девчачье хихиканье, если ты хочешь знать мое мнение.

— Довольно противное.

— В любом случае, — сказал я, пиная ни в чем не повинного рака-отшельника в воду, — интересно бы узнать, что это за штука, о которой она говорила, — дюгонь?

— Я спросил Рамбуту. Он сказал, что это морской обитатель. Он сказал, что моряки в прошлом по ошибке принимали их за русалок.

— Тогда они не могут быть очень уж отвратительными. А то она сказала так, будто мы такие же отвратительные, как дюгони.

— Рамбута сказал, что они очень отвратительные.

Меня это несколько сбило с толку.

— Ну а как же тогда те моряки, которые думали, что это русалки?

— Я тоже сказал об этом Рамбуте, но он ответил, что в те времена моряки проводили в море по два года и все это время не видели женщин. Кажется, они успевали забыть, как вообще выглядит женщина.

Я пнул еще одного рака.

— Я бы тоже хотел их забыть, — пробормотал я. — Они не стоят того, чтобы их вспоминали.

25 июля, остров Кранту

В конце концов папа и Грант начали разговаривать друг с другом. Понятия не имею, что случилось, но сегодня днем я видел, как папа возвращается с яхты. Он выглядел слегка подавленным, поэтому я решил, что они с Грантом подрались. Потом он сказал мне, что пригласил их всех на обед. Не думаю, что они подружились, но, по крайней мере, они разговаривают друг с другом. Полагаю, папа решил, что не стоит дальше продолжать все это деление на два лагеря. Я рад. Думаю, прежде всего, это было очень глупо.

Мы ели вместе. Во время обеда атмосфера была несколько чопорной и натянутой. Папа и Грант обсудили носорога, но это был очень забавный разговор. Папа, Рамбута и, возможно, Хассан были единственными людьми, которые верили в существование носорога. По крайней мере, они утверждали, что верят. Все остальные старались не вмешиваться, чтобы не перейти к прямым обвинениям и не назвать кого-нибудь лжецом в открытую. Не знаю почему, но Грант выглядел вполне удовлетворенным папиными расплывчатыми объяснениями. Только не я. Что-то происходило, и только папа и Рамбута знали, что именно. Я решил, что рано или поздно мне об этом скажут, а в тот момент меня больше всего интересовало, как же вернуть себе расположение Джорджии. Скажете, я эгоцентричен?

Потом Лоррейн упомянула о звуке, который мы все слышали, том самом, что напоминал гудок корабля в тумане. Она сказала, что ни один носорог не мог издать такой звук. Папа на это ничего не ответил. Он просто попросил кого-то передать ему сладкий картофель. Грант обменялся с женой многозначительными взглядами, и та больше об этом не говорила.

Когда Портеры ушли, я сам принялся за папу:

— Пап, правда ведь, нет никакого носорога?

Он избегал встречаться со мной глазами:

— Я не могу сказать тебе сейчас. Ты должен доверять мне. Я твой отец, Макс, и я заслуживаю доверия сына.

Насчет последнего я вовсе не был так уверен. Он был моим отцом, но он был еще и профессором. Именно профессору в нем я не мог доверять.

Но тут я совершил обычную ошибку и начал ему угрожать:

— Может, мне лучше спросить Рама?

Он быстро повернулся ко мне. Выглядел он разозленным.

— Ты не должен говорить с Рамбутой о таких вещах.

— Но…

— Никаких «но», Макс. Ты и Хассан — вы оба должны подождать развития событий. Есть кое-что, о чем вы в конце концов… Да о чем я говорю? Ты ребенок. Дети должны делать, как им говорят.

— Не в наши дни, папа. И я уже не маленький ребенок. Я кое-что соображаю. И мне уже не десять лет.

Теперь настал его черед перейти к запугиванию.

— Может быть, сейчас настало время отправить тебя домой? Следовало это сделать давным-давно.

На этом мы закончили разговор. Я не узнал ничего нового. Но и ему не удалось победить.

27 июля, остров Кранту

Грант и папа вместе ходили в тропический лес. Интересно, с чего бы все это? Вчера смертельные враги, а сегодня лучшие друзья? Что-то мне в это не верится. Хасс сказал, что мы не должны вмешиваться. Чего-чего? Как бы не так!

1 августа, остров Кранту

Мы сидели за столом и ужинали. Сегодня Портеров не было с нами. Я поймал огромную рыбу-люциана в лагуне, и она была нашим главным блюдом. Комплименты сыпались на меня со всех сторон. Я хотел бы, конечно же, чтобы их поток не иссякал. Я положил гарпунное ружье на видном месте, чтобы напомнить им всем, кто сегодня добыл еду.

Больше всех рыбой наслаждался Рамбута, он жевал ее, кивая и подмигивая мне.

А Хасс просто ел. Его не заботило, кто добыл еду, коль скоро она была у него в тарелке. У Хасса была забавная манера по-мышиному сгибать спину и забывать обо всем на свете, когда он заглатывал пищу. Если с ним заговаривали за столом, он никогда не отвечал. Было такое ощущение, что он находился на другой планете и вокруг него была только тишина. Странно.

Может быть, с Хассом когда-то что-то случилось, и поэтому теперь он ел таким образом. Наверное, он голодал. Когда мама была жива, она говорила, что хотеть есть — это не то же самое, что голодать. «Первое можно сравнить с небольшим раздражением на ноге, а второе — с отсутствием ноги вовсе», — говаривала она. Я считал, что эта поговорка тоже странная, но сейчас начал понимать, что она имела в виду.

Папины манеры тоже изумляли меня. Его поведение за столом, как однажды сказала мама, было результатом строгого воспитания. Папа всегда ел так, будто находился на приеме у королевы. Он сидел прямо, спина его была прямой, как шпиль собора, он ловко пользовался ножом и вилкой. При этом он никогда не клал руки на стол. Когда он ничего не резал и не подносил пищу ко рту, его руки находились у основания грудной клетки. Он не сжимал столовые приборы в кулаке, он деликатно держал их так, чтобы они находились между большим и указательным пальцами. У папы благородство было в крови.

— Убери локти со стола.

— Кто, я? — удивленно переспросил я.

— Да-да, — сказал папа. — Вы, сэр.

Я сделал, как он сказал, и как раз в этот момент из тропического леса выскочила крыса и схватила кусок какой-то еды, упавший под стол. Этого никто не видел, кроме меня. Мы не обращали особого внимания на крыс, живущих на острове. Они были повсюду и в то же время нигде. Здесь хватало еды для всех — для крыс, фрегатов, белобрюхих морских орлов и диких свиней. Настоящий рай, если, конечно, ты не против постоянно есть одно и то же. У нас на столе очень часто была рыба, к тому же Рамбута знал очень много съедобных растений, которые росли на Кранту, например: клубни таро, ямс, сладкий картофель и плоды хлебного дерева.

Я быстро запоминал названия овощей, фруктов, орехов и разной рыбы, которая водилась в лагуне. Рамбута учил нас с Хассаном ненавязчиво, не подчеркивая, что это уроки. Папа усадил бы нас перед собой и начал читать лекции, а Рамбута водил нас повсюду и показывал разные вещи, не проверяя потом, что мы запомнили, как это делал бы папа. Рамбута даже сделал маленькое утлое каноэ с парусом из простыни, на котором мы плавали в лагуне. Вместо выдолбленного куска дерева он использовал для корпуса бамбуковые палки, крепко связанные вместе, потому что выдалбливать бревно слишком долго. Но наше суденышко могло плавать с нами обоими на борту, а это как раз и было то, что нужно.

Еще Рамбута рассказывал нам о созвездиях на случай, если мы потеряемся в море.

— Я буду использовать латинские названия, — сказал он однажды, когда мы лежали на пляже под ясным звездным небом, — но я собираюсь вам рассказать, как именовали созвездия местные жители.

Это было куда более интересно. Секретная информация.

— Вот Сириус, который мы называем Тело Птицы. Яркий, да? А под ним Тропа Трех, или Пояс Ориона. А теперь я показываю на Маленькое Лицо. — Он усмехнулся. — Я забыл его латинское название. А над ним Двойники и Несущий Палку, Альфа и Бета Центавра. Вот Священное Древо и над ним Тесло…

— Вот это круто! — сказал я. — Я никогда их все не запомню.

— Да, — сказал Хасс, — но вот это и вправду похоже на палку. А вон то — на тесло. Их форма поможет тебе запомнить.

— Ты прав, Мудрая голова, — согласился я. — Это поможет нам их запомнить. Но что, как мне кажется, действительно странно, так это то, почему люди, живущие в этой части света, называли созвездия, основываясь на их форме, точно так же, как и наши предки. Я имею в виду, они — люди с Востока и люди с Запада — не знали даже о существовании друг друга, когда придумывали названия созвездий, так ведь? Я о том, что кто-нибудь мог назвать созвездия совсем по-другому, например «Пять звезд в кучке» или «Три звезды в ряд».

Рамбута сел и одобрительно посмотрел на меня:

— Это хороший аргумент, Макс. Он показывает, что ты мыслишь оригинально. Попробую систематизировать то, что ты сейчас сказал. Ты имел в виду, что могло бы быть так, что одна группа людей придумывала названия своим созвездиям, опираясь на математическую основу, а другая за основу взяла их форму. Но обе группы использовали последний критерий. Возможно, это случайное совпадение, а возможно — результат чего-то глубоко сидящего в человеческой душе.

Было очень приятно. Похвала всегда радует, так что я чувствовал себя просто отлично.

В тот вечер после еды мы сидели и бездельничали в свете ламп, глядя, как мошкара роится вокруг них и бьется о стекло крыльями. Мне было скучно. Огромная летучая лисица пролетела через лунный диск в небе, и я подумал о комиксах. Вампиры, и все такое! Проблема была в том, что я перечитал все комиксы вдоль и поперек тысячу раз, а у Джорджии не было ничего, что стоило бы почитать. Ее папа не одобрял комиксы, что, на мой взгляд, довольно глупо, так как большинство героев комиксов как раз из Америки. Супермен, Человек-паук, Халк, да кто угодно. У Джорджии были какие-то девчачьи книжки, которые я не стал бы читать, даже если бы меня привязали к дереву и переворачивали страницы перед глазами.

Но долго скучать мне не пришлось, так как из тропического леса выскочил выглядевший очень возбужденным Грант. Он отвел папу в сторону и долго разговаривал с ним. Судя по выражению его лица, разговор шел об очень серьезных вещах. Затем он ушел на свою яхту.

2 августа, остров Кранту

Я снова проснулся посреди ночи, услышав тот самый звук, идущий из тропического леса. Не могу понять, из-за чего появляется этот глубокий гортанный вой. Животное кричит от боли? Или от горя? Кто его знает? Больше сегодня ничего не случилось. Хасс неистовствовал с мухобойкой. Мы насчитали тридцать жертв.

3 августа, остров Кранту

Слишком много школьных занятий. Даже нет времени пойти поплавать. Папа старается загрузить нас, чтобы они с Рамом могли делать что-то в лесу. Думаю, Грант снова ходил с ними. Куда? Я хотел пойти за ними, но Хасс отказался, а мне не хотелось навлекать гнев отца на себя одного.

5 августа, остров Кранту

— Помните, о чем я говорил, мальчики, — предупредил нас папа. — Не ходите в лес без сопровождения. Я знаю, что вы бегали туда, несмотря на запрет, но теперь прекратите. Я говорю очень серьезно.

— Почему? Что там такое? — спросил я.

— Это вовсе не предмет для обсуждения, Макс. Это приказ.

— Да, но, папа, там было это странное крысоподобное существо. Мы еще сняли его на видео…

Папино лицо стало еще суровее.

— Нет! — отрезал он. — Макс, я буду очень и очень зол, если вы нарушите запрет на этот раз.

— Хорошо, хорошо, как угодно, — пробормотал я.

— Это существо, которое вы видели. Ты узнал его?

— Нет. Оно было действительно странным. У него как будто были перья вместо шерсти, и оно размером с кошку. Но освещение там плохое.

Папа задумался о чем-то, потом сказал:

— Возможно, некоторые млекопитающие на Борнео встречаются только в определенных местах. В малазийских тропических лесах есть очень странные существа. Панголин может выглядеть так, как будто покрыт перьями, но на самом деле это чешуя. И он такого же размера.

— А какие еще есть необычные животные? — заинтересовался я.

— О, тут тебе лучше спросить Рама. — Он замолчал, будто хотел что-то скрыть, а потом добавил: — Есть, например, пиявки размером в пол твоей руки.

— Что?! — закричал я содрогнувшись. — Да этого просто быть не может! Ты шутишь, папа!

— Это чистая правда. Они могут высосать всю кровь из ноги за несколько минут.

Я уже сталкивался с местными пиявками размером с опарыш. Даже они, такие маленькие, высасывали много крови. Чтобы отодрать их от плоти, приходилось прижигать их горящей веткой. Если просто отрывать их, то в теле остаются их части, которые начинают гнить, что может привести к заражению крови.

— Фу! — пробормотал я.

— А, да, я взгляну на видео, которое вы сняли. Где оно? В вашей палатке? Хорошо, я, возможно, позову Рама, чтобы он идентифицировал это животное для вас. Он в этом эксперт.

Позже я поговорил с братом:

— Это ты ему разболтал, так ведь?

— Макс, я чувствовал себя виноватым, нарушая запрет нашего отца, — признался Хасс. — Прости меня.

— А что насчет верности мне, твоему брату?

Эти слова явно произвели на него впечатление. Теперь он оказался между двух огней: с одной стороны, обязанности перед отцом, с другой — перед братом. Он выглядел таким расстроенным, что я не мог не простить его.

— Ладно, не грузись, я тебя прощаю.

— Правда? — Его лицо прояснилось. — Спасибо, Макс!

— Не думай, что это просто так. Теперь ты у меня в долгу. — Я тут же опроверг самого себя: — Пойдем найдем Рама. Он обещал сводить нас в поход на другой конец острова. Я только надеюсь, что он не будет показывать нам этих громадных пиявок, а то меня стошнит.

Рамбута повел нас рыбачить на риф. На дальнем конце острова коралловые сады раскинулись на мелководье, и можно было идти прямо через лагуну. Глубина была примерно по колено, а вокруг вздымались, окатывая нас, океанские волны. Через них все видно, как сквозь зеленое стекло, пока они не разбивались о внешний риф. Рыбалка там всегда хороша. Мы заметили, что, помимо удочки, Рам взял винтовку. Я подумал, что, возможно, он беспокоится по поводу бородатых свиней. Я спросил его, много ли боеприпасов в его рюкзаке.

Рам рассмеялся:

— Нет, не очень. Там лежит мой альбом для зарисовок.

— Альбом для зарисовок? — переспросил Хасс.

— Да вот он — я вам покажу!

Рам аккуратно положил винтовку и удочку на камень и достал альбом из рюкзака. Он показал нам рисунок птицы-носорога. Очень хороший. Потом бородатую свинью. И, наконец, летучую лисицу.

Рама и Хасса нельзя было никакими силами оторвать от ловли рыбы, а я через некоторое время был сыт ею по горло. От шума волн, постоянно разбивающихся о внешний риф в нескольких ярдах от меня, зазвенело в ушах. Соленые брызги попадали в глаза, отчего они начали слезиться. Поэтому я решил на некоторое время вернуться на пляж. Я взял какой-то фрукт из рюкзака Рамбуты и начал его жевать. Потом заметил, что из рюкзака торчит угол его альбома для зарисовок. Я вытащил его и начал пролистывать, изучая зарисовки растений и животных.

В середине альбома я увидел что-то знакомое.

Это был рисунок того крысоподобного существа, которое мы с Хассом фотографировали.

На следующей странице было нарисовано еще одно необычно выглядящее животное. «Это, должно быть, мутант, — сказал я себе. — Что-то, деформированное от рождения. Что-то вроде цыплят с тремя ногами». Я уже хотел было перевернуть страницу, но увидел, что Рам и Хасс возвращаются на пляж.

Я засунул альбом в рюкзак.

В этот день мы наловили целую кучу рифовой рыбы и с гордостью отправились по пляжу назад, на свою сторону острова. Когда мы уже подходили к лагерю, я сказал Раму:

— Я знаю твой секрет.

Он озадаченно взглянул на меня:

— О каком секрете ты говоришь, Макс?

— Я заглянул в твой альбом, — сказал я и подмигнул Хассу.

Рамбута сильно побледнел, и первый раз в жизни я увидел злость в его глазах.

— Это была частная собственность — лично моя, — сказал он. — Ты всегда украдкой изучаешь личные вещи других людей, Макс?

Я просто опешил. До этого Рам никогда не злился на нас. Мне сразу же захотелось, чтобы я никогда и не заглядывал в этот чертов альбом.

— Прости, Рам. Я не должен был этого делать.

— Да, ты не должен был этого делать! — Он почти кричал на меня.

— Я же сказал, что прошу прощения!

Он не ответил мне. Он просто махнул рукой в сторону лагеря, показывая, что мы должны возвращаться. Мы с Хассом собрали всю пойманную рыбу, Рамбута взял винтовку и пошел вперед.

Всю дорогу к лагерю я чувствовал себя совершенно подавленным. Хасс болтал с Рамбутой, который рассеянно отвечал на его вопросы, но со мной он не заговаривал. Я бы очень хотел не делать того, что сделал. Раньше Рам никогда на меня не злился, и это было очень больно. Я пытался понять, что же я сделал неправильно, и, кажется, до меня дошло. Заглянуть в его альбом для зарисовок было как прочитать его дневник. Это личные записи. Хотя я об этом не знал. Я не знал, насколько личными для него были эти рисунки.

Как только мы вернулись, Рам поговорил с папой. Во время разговора папа поглядывал на меня, и я понял, что проблем у меня еще больше, чем казалось вначале. Но папа просто развернулся и вошел в одну из полуразрушенных хижин, которую мы использовали как склад.

За едой ни о чем не говорили. Хасс не обратил никакого внимания на атмосферу за столом, я же ее чувствовал, хотя папа и Рамбута изо всех сил старались вести себя, как будто ничего не случилось. После еды я рубил дрова для костра, и Рам подошел ко мне.

— Макс, я вовсе не хотел обидеть тебя, там, на пляже.

— Но обидел, — сказал я. — Ты был очень зол.

Он вздохнул:

— В этом разница между нашими культурами, Макс. Я человек, для которого частная жизнь очень много значит. Частная собственность ценна для тех, у кого ее не было слишком долго.

Я понял, что он имел в виду:

— Но ты же не был бедным — твой отец продает лекарства!

— Но мы не были и богачами. Он продает лекарства людям, у которых очень мало денег. Если все общество бедно, не важно, какое место ты в нем занимаешь. Тебе все равно придется бороться за существование.

— Понятно, — сказал я.

— Мы можем снова быть друзьями? — Он протянул руку.

Я слегка расчувствовался:

— Хорошо. Я больше никогда так не сделаю, обещаю!

— Ну, все мы ошибаемся. А что… Что ты видел в альбоме?

— Да ничего особенного. Пару необычных животных на первых страницах. Одного из них я видел в лесу. Это существо, похожее на гигантскую крысу.

На его лице появилось облегчение:

— А, это! А на следующей странице такой зверь, похожий на щенка, но с крыльями? В мире много необычных животных. Эти дюгони, которых упоминала Джорджия…

— Она меня им обозвала! — горячо воскликнул я.

Рам не обратил никакого внимания на мои эмоции:

— А еще есть молох, австралийский рогатый дьявол, — вот уж где вправду удивительное животное! И айе-айе — мадагаскарская руконожка. И конечно, в океане полным-полно всяких страхолюдных существ.

Я сказал Раму, что видел фотографии, и согласился, что мир полон странностей.

Позже, после того как мы провели наш традиционный час у костра, я пошел спать. Хасс не лег вместе со мной: у него еще были дела на кухне. Папа пришел ко мне в палатку. Он откинул полог и остался стоять снаружи.

— Москитов напустишь! — пробормотал я.

— Макс, мне очень жаль, что у тебя вышла эта стычка с Рамом. Он очень чувствителен, когда дело касается его собственности.

— Все в порядке. Мы помирились.

— Я знаю. Но, послушай, эти рисунки…

— Никак не пойму, из-за чего столько суеты! — прервал я.

Папа внимательно посмотрел на меня, потом сказал:

— И я не пойму.

Он повернулся, чтобы уйти.

— Не мог бы ты наконец задернуть полог? Москиты вокруг так и клубятся!

— Хорошо.

Он опустил полог и оставил меня наедине с моими мыслями.

Я сказал, что не понимаю, из-за чего столько суеты, но это не значит, что я не чувствовал, что что-то происходит. Кто-то пытался что-то скрыть. Вокруг существовали тайны, которые следовало разгадать. В тот момент я не был точно уверен, какие именно, но знал, что они есть. Я целый час провалялся на спине, разглядывая потолок палатки.

Я решил, что завтра пойду и поговорю с Портерами. Узнаю, что они думают о всех этих вещах. С Хассом бесполезно говорить. Он всегда принимал сторону папы. Я ничего не имел против этого. Я знал, что он благодарен папе за то, что тот спас его от незавидной работы пастуха и всего остального. Но папу при Хассе критиковать не стоило. И разговор о том, что происходит что-то зловещее, не привел бы никуда.

7 августа, остров Кранту

У меня появился шанс узнать, куда ходят папа с Рамом. Я следовал за ними на некотором расстоянии через джунгли, пока не понял, куда они направляются. Их целью оказалась долина в центре острова. Место, где, кажется, собираются все животные. Я не могу поверить, что вся эта секретность из-за носорога. Зачем? В этом просто нет никакого смысла. Думаю, дело как-то связано со свитками из Кумрана. Думаю, я догадался, что там. Сокровища! Вполне возможно, верно? Свитки были чем-то вроде карты, которая привела папу на остров. Он изучал их в сарае для вяления рыбы, чтобы выяснить, где же именно зарыты сокровища. Поэтому и пираты шатаются вокруг, поджидая, когда мы поплывем назад с добычей.

Одна-единственная вещь по-прежнему беспокоит меня. Что же за животное сломало стену сарая? Может, это и вправду был носорог, который никак не связан с тем, чем занимается папа. Возможно, они просто опасались, что он нападет на них в лесу и поэтому заперли его. В этом есть какой-то смысл. Теперь они всегда берут в лес винтовки — и папа, и Рам, и Грант. Это потому, что они боятся мести носорога. И они больше не могут поймать и запереть его, потому что теперь он настороже.

Зарытые сокровища! Нам с Хассом нужно пойти поискать их!

8 августа, остров Кранту

Мы с Хассом пришли на яхту рано утром. Портеры уже все встали. Когда мы плыли к лодке, я слышал какой-то монотонный бубнеж, доносящийся с яхты. Ничего хорошего. Это означало уроки. Можно было быть уверенным, что Лоррейн сидит в парусиновом кресле с вышитой надписью «Помощник капитана» на спинке, а Джорджия сидит на мотке каната на палубе. И обе они уткнулись носами в какие-нибудь пыльные книжонки. Мы выбрались из лагуны, вода капала с нас на надраенную палубу Гранта. Вода высыхала почти сразу же, как только касалась раскаленных досок.

— А у вас нет никаких школьных заданий, которые надо сделать? — спросила Лоррейн, глядя на нас поверх очков для чтения.

— Мы уже все сделали, — сказал Хасс.

Мама Джорджии удивленно покачала головой:

— Мы занимаемся сравнением стихов Теннисона и Лонгфелло. — Лоррейн улыбнулась. — Не хотите присоединиться?

Я поежился. Удивительно, но, несмотря на то, как сильно я любил Джорджию и мечтал побыть в ее обществе, перспектива урока поэзии не наполняла меня радостью.

— Нет, спасибо. Мы уже прочли их.

Джорджия фыркнула:

— Ага, вы прочли все работы Альфреда Лорда Теннисона и Лонгфелло? Так я вам и поверила!

— Я нет, — сказал Хасс и сел прямо на палубу, опершись на нее руками и приготовившись слушать. — Я ничего не знаю об этих людях.

Грант посмотрел на меня.

— Макс, а ты не хочешь прогуляться? — спросил он.

— Да, хорошо бы! — согласился я.

Грант спустился вниз и вернулся через несколько минут, одетый в походную рубашку, шорты и шляпу. Он взял винтовку. Пушка не удивила меня. После того как папа объявил, что в лесу потерялся носорог, все взрослые носили оружие. Мы, дети, конечно, не носили (хотя нас об этом никто не спрашивал), но нам запретили ходить в лес без сопровождения взрослых. Единственное место, где мы могли ходить, — это хорошо известная всем дорожка из лагеря на пляж.

— Хорошо, пошли, — сказал Грант, спуская надувную шлюпку. — Я хочу, чтобы ты показал мне место, где видел крысоподобное существо с перьями.

Я был удивлен:

— Откуда вы знаете об этом?

— Я слышал, как Джорджия рассказывала об этом матери. Правда, я не должен был этого слышать.

— Она не имела права никому говорить!

— Послушай, Макс, — сказал Грант, глядя мне прямо в глаза, — не бывает никаких секретов между матерью и дочерью. Запомни это на всю оставшуюся жизнь. То, что ты говоришь одной, другая узнает в течение часа. Поверь мне, я никогда не перестаю удивляться, как быстро это происходит.

Он погреб к берегу. Дул легкий бриз, но в остальном день был из тех, которые моя мама называла «слегка сумасшедший денек». (Это была одна из ее шуток — она имела в виду, что день был великолепен.) Волны бились о риф, а небо чистое, как голубая фарфоровая тарелка.

— Не чешись! — проворчал Грант, работая веслами.

Мои шорты и футболка были уже сухими после купания. Они стояли колом и были пропитаны солью, но я привык к этому. Папа всегда заставлял меня носить футболку, даже если я все время сижу в воде, чтобы я не обгорел на солнце. Все взрослые просто с ума сходят из-за этого! Но хотя я и привык носить одежду, из-за соли похожую на наждачную бумагу, кожа под ней зудела, и я чесался.

Мы вытащили шлюпку на пляж, и я повел Гранта по узкой тропинке в подлесок, который сомкнулся вокруг нас подобно влажному горячему одеялу.

— Куда мы идем? — спросил Грант.

— В долину, к воде.

Он кивнул, как будто понял, о чем я говорю.

— Мы можем одновременно искать сокровища, — сказал я ему.

— Какие сокровища? — теперь Грант выглядел удивленным.

— А разве папа не ищет здесь сокровища? — глупо спросил я. — Свитки и все остальное — разве это не зашифрованная карта?

— Что-то новенькое, — пробормотал он, поднимая винтовку.

— Вы же не собираетесь ни в кого стрелять? — нервно спросил я.

— Не беспокойся, Макс, дочь больше никогда не заговорит со мной, если я это сделаю. Мне не позволяется даже убивать тараканов.

Мы вошли в заросли.

Когда мы прошли некоторое расстояние по тропинке, ведущей к долине в середине острова, Грант заговорил:

— Рамбута показывал тебе свои рисунки.

— Ну, я взглянул на них без разрешения.

— И что ты об этом думаешь?

Я пожал плечами:

— Он хорошо рисует.

— А что ты думаешь о существах на рисунках?

Я снова пожал плечами. А о чем тут думать? Какая все-таки суета из-за нескольких рисунков!

Грант, кажется, решил оставить эту тему и начал говорить о самом Рамбуте:

— Этот парень Рам — умелый работник. Как ты думаешь, он скучает о своей жене и семье? Он уже так долго здесь.

Грант просто помешан на семье, и, наверное, нашел это слегка подозрительным, но я был просто поражен, узнав, что у Рамбуты есть семья:

— Он женат?

Грант глянул на меня:

— Конечно. Двое детей. Одному восемь, другому пять. Мальчик и девочка.

— Черт побери, а я и не знал!

Грант пожал плечами:

— Тебе надо было спросить, он не из тех людей, которые рассказывают это всем подряд. Рам ценит частную жизнь. Мне это в людях нравится. Вежливый, но закрытый.

Я попытался оправдаться:

— Я слышал от него другие вещи.

Я уже был готов рассказать, что именно слышал от Рама, но Грант прервал меня на середине фразы:

— Эй, Макс, посмотри-ка на это! Здесь во мху следы! Большие следы!

— Да, похоже на следы большого животного, — подтвердил я.

Он снял со спины винтовку:

— Пойдем-ка посмотрим!

Мы осторожно пошли по следу, но вскоре он вывел нас на более твердую поверхность. В лесу проблема состоит в том, что повсюду торчат корни. Они торчат отовсюду и образовывают нечто вроде огромного плетеного ковра. По нему трудно ходить, и следы на нем не остаются. Только вблизи мангровых болот почва становится мягкой, и на ней можно найти следы.

— Черт побери! — пробормотал Грант. — Может, мы сможем сориентироваться по помятой листве?

Мы попытались, но вокруг было много больших деревьев, которые устремлялись высоко в небо. Стволы у них толстые, как церковные колокольни, а опорные корни — выше меня. Их обвивали лианы — огромные растения, напоминающие корабельные канаты. Но по ним никак нельзя было определить, проходил ли там кто-нибудь или нет.

Мы продвигались по узкой тропинке. Грант шел впереди меня. Солнечные лучи вспыхивали с обеих сторон. В них роились бабочки и мошки. Неожиданно Грант остановился как вкопанный, и я налетел на его спину. Он этого даже не заметил.

— Матерь Божья и все святые! — выдохнул он. — Что это за чертовщина?

Я выглянул из-под его руки.

На другой стороне поляны что-то ярко блестело золотом. Потом я увидел, что оно шевелится как какое-то животное, которое свернулось клубочком и спит. Оно начало разворачиваться, раскрываться. Когда луч солнца коснулся его, блеск на минуту ослепил меня. Мех и перья этого существа были золотыми. Оно сидело к нам спиной, вылизывая ярко-золотую шкуру. Оно было маленьким, размером примерно с новорожденного щенка. Но это не собака. Оно было очень, очень странным, но в то же время красивым. И слегка напоминало существо на втором рисунке, который я видел в альбоме у Рама.

— Оно великолепно, — прошептал я. Мое тело напряглось, как будто сквозь него пропустили электрический ток. — Мы не можем подойти поближе? Кто это?

Я чувствовал, как тело Гранта сотрясается от дрожи. Я взглянул в его лицо. На нем было написано отвращение. Он явно не считал, что это животное — чудо природы. Думаю, он решил, что это, скорее, исчадие ада. Да, оно было слегка неестественно, но Рам говорил мне, что многие звери такие.

— Это омерзительно, — пробормотал Грант.

А для меня оно вовсе не было омерзительным. Думаю, это потому, что я не был взрослым. А Грант как раз продемонстрировал нормальную реакцию взрослого человека на то, чего он никогда не видел. Надо признать, оно, конечно, показалось несколько необычным, с телом собаки и длинным хвостом ящерицы. Еще на нем болтались какие-то штуки, которые выглядели так, будто были не на своем месте. А его голова слишком большая для маленького тела. Но мне понравился его золотистый цвет и то, как его мех переливался на солнце.

Я никогда раньше не слышал о таком животном, но ведь я никогда не слышал и о дюгоне, молохе и айе-айе.

— Вау! — вырвалось у меня, когда животное полностью развернулось. — Вы только посмотрите на это!

Грант поднял винтовку. Думаю, это был чисто инстинктивный жест. Он прицелился. Не знаю, действительно ли он собирался застрелить это существо. Теперь, когда я думаю об этом, мне кажется, что нет. Его дыхание участилось, как будто он испугался или был чем-то возбужден. Даже если бы он и хотел убить животное, он бы не смог этого сделать. Оно посмотрело вверх, увидело нас и быстро юркнуло в кусты. Исчезло в мгновение ока. Мы стояли совершенно пораженные.

— Что, черт побери, это такое?! — закричал Грант. — Макс, ты узнал его?

А почему я должен был его узнать?

— Я никогда не видел его раньше, — сказал я. — Вам лучше спросить Рама.

— Я думал, ты можешь опознать некоторых существ. Как я понял, ты видел рисунки. Твой отец удивительно скрытен, когда речь идет о побочных результатах его исследований. Да, он говорит о некоторых… некоторых вещах и даже пытался показать мне большое животное, но оно слишком хорошо прячется. Но его детей легко увидеть, они попадаются повсюду. Ты что, ничего не знаешь?! Рамбута говорил мне… Впрочем, неважно.

О чем это он болтал?

— Вы имеете в виду рисунки Рамбуты? Ну, они были странные.

— Чертов ненормальный остров! — пробормотал Грант. Он очень расстроился. — Совершенно ненормальный! Ты видел это, Макс? Ты мой свидетель. Эта богомерзкая тварь! — Его руки тряслись. — Кто-то должен ответить за все это. С меня хватит. Мне нужны прямые ответы или… — Он бормотал все быстрее и быстрее. — Вот что я тебе скажу, мальчик, твоему отцу нужен психоаналитик. Да нам всем он понадобится после такого! Чертовы джунгли, полные разных мерзких тварей! Моя семья может быть в опасности! Когда семья в опасности, то я тебе так скажу, лучше меня не задевай, потому что я зверею. Кое-кому придется объясниться, или я окончательно разозлюсь. А со мной лучше не иметь дела, когда я злюсь, особенно если это касается моей семьи…

Сразу после этого мы пошли назад. Мне приходилось почти бежать, чтобы поспевать за этим крупным сутулым мужчиной с винтовкой наготове. Грант продолжал озираться по сторонам, будто ожидал, что прямо из леса на него что-нибудь вылетит. Пару раз он резко дергался и один раз чуть не пристрелил ни в чем не повинную птицу, которая просто расправила крылья. Дикая свинья перебежала через тропинку и чуть не довела нас обоих до инфаркта, но она двигалась слишком быстро для Гранта, иначе стала бы свиной отбивной. Он заорал свинье вслед так, будто она напугала нас специально.

Всю дорогу домой я продолжал думать о том, что мы увидели. Это было просто невероятно.

Мы пришли прямиком в наш лагерь. Папа что-то писал в одном из своих блокнотов, сидя за столом на открытом воздухе. Грант обрушил на него всю силу громового голоса, как только его увидел:

— Сандерс! Там, в джунглях, одна из этих тварей! Мне нужно знать, что это! Ясно? Мне нужны ответы, и прямо сейчас!

Папа посмотрел на него с усмешкой.

— Я уже…

— Нет, не то. Я хочу, чтобы вы рассказали мне об этом!

И он принялся описывать существо, которое мы видели.

— Вы брали Макса с собой? — спросил папа.

— Брал, — ответил Грант. — А как еще, черт вас побери, я мог бы узнать хоть одну тварь? Вы же отказались делать это. А Рамбута — ваш сотрудник, поэтому он тоже не будет помогать.

Папин голос вдруг стал очень жестким.

— Так надо было подумать об этом, прежде чем приезжать сюда и начинать шпионить за мной для этого чертового института Креншо!

У меня голова пошла кругом. Я правильно расслышал это слово? Шпионить? Грант был шпионом? Да, я не ослышался! Я видел это по их лицам. Грант выглядел виноватым. Я замер на месте. Я смотрел на Гранта и видел его совсем в другом свете. Грант? Блин, да папа вовсе не был таким параноиком, как мы думали! Ну вообще-то, возможно, он им и был, но в этот раз его паранойя полностью оправданна. Грант шпионил для какого-то там института. Археологический шпионаж! Какой подлец!

Грант все еще злился и способом защиты избрал нападение.

— Моей семье грозит опасность из-за этих омерзительных существ? Потому что, черт побери, если они чем-то угрожают, мистер…

— Не драматизируйте, Портер, — ответил папа. — Вы можете убраться отсюда в любое время. Собирайте вещи и уплывайте. Никто не просит вас и вашу семью оставаться. Да вас сюда никто и не приглашал!

Рамбута вышел из палатки и теперь стоял в отдалении от двух мужчин.

— Я сообщу властям, — предупредил Грант. — Меня не волнует, если сюда пошлют весь личный состав малазийской полиции! Может, это как раз то, что надо…

Тут тихо заговорил Рам.

— Мистер Портер, — начал он, — вы не понимаете, насколько важно все это. Пожалуйста, можем мы поговорить? На этот раз я расскажу все, что вам необходимо знать, обещаю. Хорошо, Джеймс?

Папа кивнул. Грант пошел вслед за Рамом в хижину, где они заговорили тихими голосами. У Гранта по-прежнему было такое лицо, будто он готов взорваться. Тем не менее когда через час он вышел, он выглядел получше. Мне страшно хотелось бы узнать, что ему сказал Рам, но я не стал спрашивать. Он бы все равно мне не сказал.

9 августа, остров Кранту

Я попытался разложить по полочкам все, что знал.

Папа приехал сюда с древними свитками, чтобы раскрыть тайну, содержавшуюся в них. Какой-то институт послал Гранта Портера, чтобы узнать, что папа делает здесь. Вокруг плавают пираты и тоже что-то ищут. На острове есть большое животное, которое, возможно, является тем самым животным, что сломало стену сарая для вяления рыбы. А еще тут же бродят несколько странных существ.

И вот к какому выводу я пришел.

Тайна свитков — это местонахождение сокровищ: золотых кубков, инкрустированных драгоценностями кинжалов, жемчужных ожерелий, которые зарыты где-то в долине. Пираты в этой части Тихого океана знают, что на одном из островов зарыто сокровище, и откуда-то они прознали, что какой-то англичанин знает, где именно. Большой шумный зверь — это носорог, о котором говорил Рам. Его оставили здесь, чтобы отпугивать людей, ищущих сокровище, это своего рода охранник. Два странных существа — это всего лишь капризы природы, никак не связанные с сокровищем. На отдаленных островах, там, где природа дает сбой, часто встречаются разные мутанты и вообще необычные животные. Раму они интересны, потому что он зоолог. Грант ненавидит их, потому что он ювелир, и ему нравятся красивые камни и золото, а не отвратительные создания.

Все это выглядело для меня достаточно логичным, и я просто гордился собой.

10 августа, остров Кранту

Я переводил взгляд с одного лица на другое. Вначале — Хасс, потом — Джорджия. У меня в руке была лопата, а в сердце — решимость.

— Пошли! — сказал я. — Мы должны найти их первыми!

— Ты думаешь, что в долине спрятаны сокровища? — переспросила Джорджия.

— А что это еще может быть? — спросил я. — Там должно быть что-то в этом роде. Смотрите, у моего… нашего отца есть свитки, которые Хасс нашел в пещере в пустыне. Да, я нашел один из них, но это сейчас не важно. Короче, мы нашли их. Папа многие месяцы изучал свитки. Затем он по всему свету скупал предметы с такими же отметинами цвета индиго. И вот, как тебе известно, мы приезжаем на этот остров со свитками, и все делается в атмосфере секретности…

— Тайком, — сказала Джорджия. — Так называл это Шекспир.

— Да как бы он это ни называл! — ответил я, раздраженный тем, что она меня перебила. — В любом случае если мы нашли свитки, когда взрослые не могли это сделать, мы сможем найти и сокровища.

— А что насчет этих странных существ?

— Да это просто прикрытие! — ответил я. — Точно. Пара странных существ в лесу, что в них такого? Странности везде можно найти.

— Какие, носорога? — спросил Хасс.

— Да не носорога, а эту крысоподобную тварь и других! Слушайте, я все обдумал. Рам зарисовал их, потому что он зоолог.

— Ты уже это говорил, — заметила Джорджия.

— Я просто хочу, чтобы ты все поняла. Ты же знаешь, что твой папа — шпион, и его прислали сюда следить за моим.

Меня это все еще немного мучило.

Теперь разозлилась Джорджия:

— Да никто его не посылал! Мои папа и мама планировали это путешествие много лет! А это моя вина. Я сделала веб-сайт о папином проекте, о том, как мы собираемся пересечь Тихий океан в поисках черных кораллов, а кто-то из института Креншо увидел его. Они связались с папой и попросили его…

— Шпионить за моим отцом!

— Ну, да, но они вовсе не посылали его специально. Я ничего не знала о шпионаже. Даже мама ничего не знала! Я слышала, как папа рассказал ей вчера ночью. На лодке все всегда слышно: переборки слишком тонкие. Он сказал, что в институте узнали о манускриптах от профессора Ахмеда.

— Да мы же его знаем! — Я посмотрел на Хасса. — Он был папиным сотрудником из Иордании! И это не манускрипты, а свитки.

— В общем, он сообщил институту Креншо, что ваш папа нашел какие-то манускрипты — или свитки, неважно — и что он арендовал остров в провинции Борнео неподалеку от Саравака. Институт занимается изучением всяких древностей в Штатах, и им захотелось узнать, что же делает ваш папа.

— Он достаточно известен в определенных кругах, — сказал я, чувствуя гордость за своего отца. — В свое время он нашел образцы очень редкого оружия.

— Я об этом не знала, — ответила Джорджия. — Я знаю только, что мой папа согласился и сделал все, что мог. Однажды он что-то обнаружил, и вашему папе пришлось рассказать о своих секретах. Помните, они уходили вместе и после долгого разговора вернулись? О чем они говорили, я не знаю, но, по крайней мере, теперь они разговаривают.

— О сокровищах, — сказал я. — Точно, о сокровищах.

— Меня в твоей гипотезе беспокоит только одна вещь, — сказала Джорджия.

— Какая?

— Вряд ли люди в новозаветные времена проделали бы такой путь, чтобы зарыть сокровища. В этом нет никакого смысла.

— А, я тоже об этом подумал, — сказал я. — Рам говорил, что древние арабские одномачтовые суда напоминали ладьи викингов или китайские джонки. На них они плавали по всему миру и торговали с разными народами. Помните Великий Шелковый путь? Он тянулся от Аравии аж до самого Китая. Я думаю, сюда как раз и приплыло такое арабское судно, полное сокровищ. Конечно, оно не специально приплыло сюда, думаю, они потерпели крушение. Корабль разбился, а команду выбросило на берег. Они смогли спасти золото и ювелирные украшения и закопали их. Потом они построили плот из бамбука, уплыли на большую землю и в конце концов вернулись в Аравию.

— Да ты просто сочинил всю эту историю!

— Конечно, сочинил! — ответил я. — Не знаю, как все произошло на самом деле, но, думаю, случилось что-то вроде этого.

Хассан встал.

— Ну, давайте пойдем и посмотрим, копал ли кто-нибудь в долине, — сказал он.

Джорджия пожала плечами:

— Ну ладно, я пойду. Хотя что-то мне подсказывает, что там ничего нет.

Мы взяли с собой бутылки с водой. Я шел первым, вначале — через тропический лес, потом — через мангровые болота. На болотах нужно быть осторожными, потому что в них могут оказаться плывуны. Лучше всего передвигаться по травяным холмам, если, конечно, у тебя хорошее чувство равновесия. В конце концов мы дошли до края долины, окруженного зазубренными вулканическими скалами, и спустились в густую растительность, где были водоемы с пресной водой.

Я слегка нервничал, потому что, хотя я много наговорил насчет того, что сокровища должны находиться здесь, я совсем не был в этом уверен. Теперь, когда мы были в долине, гипотеза показалась мне несколько шаткой. А что, если мы не найдем никаких следов раскопок? Эти двое просто-напросто обсмеют меня! А это не очень весело быть мишенью для насмешек, когда на острове всего трое детей. Некуда спрятаться от колкостей. Нельзя просто уйти и завести себе нового друга. Вокруг просто больше никого нет. К тому времени, когда мы вошли в покрытую мхом долину, я уже отчаялся найти какой-нибудь знак.

Я внимательно оглядывал долину, стараясь найти места, где земля была вскопана. Теперь я окончательно убедился в том, что папа искал здесь что-то, представляющее очень большую ценность. Если бы я мог найти это для него, тогда он был бы доволен мной. А мне очень хотелось получить его одобрение. Мне казалось, что я уже давно был для него просто помехой. Я хотел, чтобы он оценил меня, как другие отцы ценят своих детей. Мне нужно было, чтобы он обращал на меня внимание. А я все время был для него невидимкой, кроме тех случаев, когда я делал что-нибудь не так. Он разговаривал со мной только тогда, когда хотел мне что-нибудь запретить. Зато когда мы нашли в пустыне ключевой свиток, он проговорил со мной половину ночи. Я сделал это один раз, значит, смогу сделать снова с помощью Хасса и Джорджии.

Чем глубже мы заходили в долину, тем гуще становилась растительность. Я уже чуть не взвывал от отчаяния: нигде не было никаких следов того, что кто-то копал землю. Джорджия ушла вперед. Скоро она начнет жаловаться, что мы ищем то, чего и вовсе нет. Мое сердце просто ушло в пятки. Вскоре мне предстоит стать мишенью для их насмешек.

Потом вдруг Джорджия остановилась как вкопанная.

— Что там? — спросил Хассан.

Она поднесла палец к губам.

— Тихо! Смотрите!

Я посмотрел туда, куда она показывала. К моему удивлению, там была лошадь, которая пила воду.

Лошадь? Ну и что в ней такого? Это всего лишь лошадь.

Мы стояли около одного из самых больших озер с ржавой водой. Лошадь подняла голову от кромки воды. И мы увидели, что это не лошадь. Во лбу зверя торчал удивительный спиральный рог. А потом я увидел, насколько он красивее обычной лошади. Какое изумительно прекрасное животное! Его шкура блестела, как не может блестеть шкура ни у одной лошади или зебры. Когда животное повернуло голову, мы увидели его глаза, полные таинственной глубины. В них таились далекие земли, где стояли прекрасные замки и жили великаны. А рог! Безукоризненный и безупречный. Идеальный. Цвета слоновой кости, а на конце — кроваво-красный. У меня просто перехватило дыхание, когда я увидел, как грациозно двигается это существо.

Я чувствовал, что меня бросало в жар, но в то же время трясло. Думаю, от шока. Ведь, в конце концов, это было сказочное существо. У меня голова шла кругом, когда я пытался найти слова, чтобы описать это невероятное зрелище. Но единорог был не единственным необычным существом, которое пришло на водопой. Здесь были и другие. Но я видел только смутные очертания. Мой мозг пытался справиться с невероятным. Как это все могло быть? Это какой-то фокус? Проекция или голограмма? Нет, все они казались настоящими. Мы даже чувствовали их запах. На боках единорога сидели мухи. Он отгонял их хвостом. Эти существа были настоящими.

— Как они очутились здесь? — спросил я, как только смог заговорить. — Кто их сюда завез?

— Похоже, твой отец, — хриплым голосом ответила Джорджия.

— Он сделал их? — спросил Хасс. — Наш отец делал этих существ в сарае?

Полный бред. Но в чем здесь вообще был смысл? Мистические животные из плоти и крови пьют воду из водоемов в тропическом лесу.

— Он не биолог-генетик, — язвительно сказал я, — он археолог.

Тем не менее эта мысль произвела на меня впечатление:

— Могу поклясться, это как-то связано со свитками!

Но дальше этого предположения я никуда не продвинулся. Мне просто отказало воображение.

— Ничего удивительного, что они не разрешали нам ходить сюда, — сказала Джорджия. — А та гигантская крыса, что мы видели в тропическом лесу! Она тоже из них. По крайней мере, должна быть. И тот зверь, которого видели вы с моим папой, Макс!

— Рисунки Рама! — крикнул я.

Увы, получилось чересчур громко.

От крика существа около водоема вздрогнули и начали поднимать головы. Несколько минут они смотрели туда, где мы сидели, затаив дыхание. Вскоре они снова успокоились. Они не были дикими животными. Они были тем, чем были. Возможно, нам вовсе не стоило прятаться, но мне, как и Джорджии, и Хассу, вовсе не хотелось это проверять. Это совершенно неизведанная область, в которой отсутствовали эксперты. Мы должны были забыть все, что знаем об обычных животных, и начать заново. Мы так же необычны для этих сверхъестественных существ, как и они для нас.

Может, мы могли бы подружиться?

— А что насчет сокровищ? — прошептал я, пытаясь еще раз продвинуть свою идею. — Как вы думаете, они тоже тут?

— Да нет никаких сокровищ, — презрительно сказала Джорджия. — Вот зачем твой папа ходил в долину — чтобы фотографировать единорога.

— Только посмотрите сюда! — прошептал Хасс.

Мы проследили взглядом за его пальцем. Еще одно сказочное животное пришло на водопой и лежало в тени колючего куста. Огромный золотой лев. Но пока мы смотрели на него, он неожиданно расправил пару орлиных крыльев на боках. Он расправил крылья так, будто хотел их просушить. Когда я присмотрелся, то заметил, что это не просто обычный лев, царь зверей и джунглей. У этого льва было тело козла и хвост рептилии. С одной стороны, он так же красив, как и единорог, но с другой — просто ужасен. Я не знал, что мне делать: то ли хлопать в ладоши, то ли бежать, спасая свою жизнь. Это сказочное животное с когтями и зубами могло разорвать человека в клочья.

Мы тихо присели все трое, чтобы хорошо видеть поляну. Конечно, мы испугались — по крайней мере я и, могу поклясться, остальные тоже, но мы были не в силах оторваться от этого зрелища. У нас сердца уходили в пятки, но в то же время мы знали, что это волшебный момент, который мы никогда не забудем. Нас было не оттащить от этого места даже под страхом смерти. Все наше существование на этой планете сейчас сошлось на том, что мы видели, и мы не могли уйти отсюда только из-за того, что испугались. Мне хотелось, чтобы это продолжалось вечно. Я проклинал себя за то, что взял лопату, а не камеру. Если б она была у меня с собой, я бы сразу очутился на седьмом небе.

Как мы могли быть не очарованы тем, что увидели? Повсюду были сказочные существа. Они лежали, паслись, пили, бродили между деревьями. Многих я не мог узнать, но я точно видел грифона, какое-то существо, похожее на лисицу, змееподобную тварь с крыльями, сенмурва, которого я как-то видел в комиксах, а по поводу еще нескольких животных я хотя бы мог строить предположения. Здесь было по одному экземпляру каждого вида, и, кажется, они нисколько не беспокоили друг друга. Крылатый лев, которого Джорджия назвала ламасу из Древней Ассирии (она видела его изображение в музее), поймал в кустах птицу. Он съел птицу, прожевав ее целиком: клюв, когти и перья. Из этого мы сделали вывод, что мифологические животные не являются вегетарианцами. Или, по крайней мере, не все из них едят траву. Некоторые-то как раз и были травоядными. По крайней мере единорог.

— Лучше нам уйти, — прошептал я. — Пока они не увидели нас.

А может, они уже нас видели и просто не обратили на нас внимания? Но мы все равно тихо прокрались в лес и направились обратно в лагерь. Мы все еще были поражены этим зрелищем. Сверхъестественные животные, обладающие огромной властью над умами и душами людей. Как все эти сказочные существа оказались здесь? Папа не мог привезти их. Я видел, как распаковывали наши ящики, и там не было вообще никаких животных, не говоря уж о сказочных существах. Тем не менее на острове целая долина была полна самыми необычными животными, каких только когда-нибудь встречал человек. Я просто должен взять хоть какую-нибудь камеру и снять их.

От изумления и удивления у меня кружилась голова. Были ли эти существа здесь, когда мы только приехали на остров? Я решил, что нет. Они возникли как по волшебству. Свитки! Я снова подумал о них. Волшебства не бывает, скажете вы? Тогда что же? Какое отношение свитки имеют к живым существам? Я не мог этого понять. Здесь и в самом деле была какая-то тайна, как и в том, почему Грант так перепугался. Впрочем, с Грантом все понятно. Он не был человеком с богатым воображением. Мне он нравился. Он очень мне нравился, в основном потому, что ему нравился я и он обращался со мной как со взрослым. Но нельзя не признать, что он не из тех, чей ум возносится в сферы непознанного.

— Мы расскажем отцу? — прошептал Хасс, когда мы подошли к лагерю поближе. — Расскажем, что видели всех этих зверей?

— Нет, — ответила Джорджия. — Давайте лучше не будем говорить.

— Джорджия права, — пробормотал я, забросив лопату за хижину, чтобы убрать ее позже. — Лучше пусть это останется между нами. Пусть сами нам расскажут, когда сочтут нужным…

Тем не менее когда мы обогнули сломанную часть ограды, перед нашими глазами предстало зрелище, от которого у меня отвисла челюсть. Папа, Рам и Грант, вооруженные до зубов, явно собирались выступить в поход. Папино лицо потемнело, как туча, когда он увидел меня. Остальные взрослые тоже выглядели довольно разозленными, даже Грант. Лоррейн, стоявшая позади мужчин, издала что-то вроде вскрика радости и облегчения, смешанных с гневом. Они тут же набросились на нас и велели сказать, где мы были.

— А мы уже организовали поисковую партию! — рявкнул папа. — Мы думали, что вы потерялись — или еще хуже!

— Мы видели этих существ, — сказал я прямо, без всяких уверток. — Этих необычных животных.

— Макс! — воскликнула Джорджия укоризненным тоном.

— Ну, мне пришлось, — сказал я, поворачиваясь к ней.

Мои слова вызвали ожидаемый эффект. Взрослые словно замерли на месте.

— Вы ходили в долину? — спросила Лоррейн.

— Да, — ответила Джорджия. — И мы видели их.

— Вы видели Мать зверей? — спросил папа. На этот раз он ничего не отрицал.

— Нет, — ответил я. И озадаченно спросил: — А кто это?

— Это существо, которое порождает все эти мифологические существа. Хотя в последнее время ее никто из нас не видел. Как-нибудь я расскажу вам о ней, но, наверное, не скоро. На сегодня для вас уже хватит потрясений. Я предлагаю вам пойти и выпить чего-нибудь горячего…

Но мой папа плохо знает детей. Мы легче принимаем такие вещи, чем взрослые. Мы проще перевариваем потрясения, чем они. То, что для взрослых представляется невероятным, для детей это просто расширение горизонтов. Наши глаза будут такими же круглыми. Рты откроются так же широко. Но головы подобны необитаемым землям, которые должны заполниться лесами и городами. Там полно места и для самых невообразимых фактов и фантазий. Когда я лег спать этой ночью, то просто дал волю своим мыслям. Я купался в невообразимом. Я без сопротивления растворился в нем, и оно наполнило меня чудом.

О, какие сны мне снились с тех пор, как я увидел единорога!

11 августа, остров Кранту

Грант Портер оказался в затруднительном положении. Ему очень хотелось бы думать, что папа сумасшедший, но тогда он тоже оказался бы сдвинутым. Два ненормальных на одном острове? Бедный старина Грант! Джорджия сказала мне, что Грант произнес пламенную речь по поводу поруганной науки и всего тому подобного. Я знаю, что сегодня он ходил в тропический лес, вооружившись винтовкой, и кто знает, что он там искал. Может, он надеялся, что все мифологические существа исчезли?

— Когда я проснулся сегодня утром, — сказал я Джорджии, то с трудом поверил в то, что было вчера.

— Да, я тоже, — согласилась она. — Это все странно. Я не могу этого объяснить. Как это может быть правдой? Но тем не менее эти существа тут.

— Знаю. Я тоже это чувствую. У меня ум за разум заходит. Я не могу в это поверить, но знаю, что это правда.

— А что Хасс? — спросила она.

— О, он во все верит! Даже в Евангелие.

— Должно быть, здорово быть таким доверчивым! — с легкой завистью сказала она. — Хотелось бы мне так легко верить в такие вещи!

— Позавчера в тропическом лесу я увидел, что вся поляна покрыта липкой слизью, — сказал я. — Было такое впечатление, что она свалилась с неба.

— А так и было?

— Откуда я знаю? Хотя не думаю. Как это могло быть?

— В некоторых местах лило как из ведра. Или ее могло принести ветром. А что это была слизь?

— Да просто слизь, похожая на гель, только липкая.

— Думаю, теперь отец захочет, чтобы мы уехали.

Это прозвучало для меня как взрыв бомбы.

— О нет! — выкрикнул я. — Только не это!

— Ну по крайней мере, ему этого хочется.

12 августа, остров Кранту

Но в результате Портеры не уехали. Не знаю почему. Может быть, Лоррейн как-то повлияла на мужа. В тот вечер они все пришли в наш лагерь, и Грант сказал, что хочет поговорить с папой. Они ушли вместе, а когда вернулись, то вели себя как старые приятели. Конечно, принимая во внимание, что приятельствовать с моим папой довольно затруднительно.

Папа говорил:

— … мы можем изучать их сколько и когда захотим, без вмешательства каких-либо государственных или частных институтов. Вы не думаете, что это уникальная возможность? Великолепный шанс внести вклад в развитие человеческих знаний?

— Послушайте, сейчас вы говорите о славе, — сказал Грант. — Слава меня не волнует. Я к ней не стремлюсь.

— Только на минутку, — сказал папа, — подумайте о том, что сейчас происходит здесь. Подумайте о возможностях, которые у нас есть. У нас здесь удивительные существа, такие, как адаро,[5] василиск, единорог. Они принадлежат только нам. И они могут быть опасны, только если загнать их в угол. Они начинают нервничать и давать отпор, только когда чувствуют, что их выслеживают, как и любой дикий зверь. Мифические животные очень чувствительны к замкнутому пространству. Правда, опасаюсь, что именно так они себя и чувствуют здесь, на маленьком острове.

— В этом есть свой резон, — сказал Грант.

— Ну, есть он или его нет, — это то, что мы имеем. Мы можем либо изучать этих существ, либо сообщить властям. Я уже снимал их на видео и делал фотографии. Вы можете делать то же самое с яхты. Там вы точно будете в безопасности…

Грант посмотрел на жену, и Лоррейн кивнула.

— Хорошо, — сказал калифорнийский ювелир после минутного молчания, кажется, он что-то усиленно обдумывал, — давайте выложим карты на стол. Мы изучаем этих существ — если учесть, что ничего подобного никогда раньше не было, то в этом деле любой будет любителем, профессор он или нет. Так? В таком случае мы проводим некоторые эмпирические исследования, потом сводим в единое целое все наши записи и видеосъемки и вместе выносим находки на суд общественности. Любой доход должен быть разделен на всех, включая детей. Любые заработанные нами деньги будут делиться поровну, включая женатые пары. Это приемлемо для всех собравшихся за этим столом? Если нет, я связываюсь с властями.

— Вы выдвигаете ультиматум? — спросил папа.

— Если хотите, то можете называть это так.

— В таком случае вы не оставляете мне выбора, — сказал папа Гранту, чуть скривив губы в улыбке. — Я принимаю ваши условия.

Мы с Хассаном тихо вскрикнули от радости. Джорджия засмеялась и захлопала в ладоши. Рамбута улыбнулся, покачивая головой из стороны в сторону. Грант посмотрел на жену и пожал плечами, а она обняла его.

— Ты ведь вовсе не такой старый ворчун, правда? — сказала она.

Он выглядел слегка ошеломленным:

— Как, вы обе так думаете обо мне?!

— Ну, ты немного занудный и чопорный, папа, — сказала Джорджия. — Но мы все равно тебя любим.

— Черт побери, да я такой же либеральный и простецкий, как все остальные! — пожаловался он. — Я просто немного… осторожный, вот и все!

В этот момент из тропического леса раздалось громкое устрашающее шипение.

— Вы это слышали?! — воскликнула Лоррейн. — Что это?

— Василиск, — пробормотал папа, подпрыгивая. — Эти создания наконец покинули долину. Такое развитие событий меня беспокоит. Они бродят на свободе. Я так и думал, что в итоге это случится. Теперь, что бы ни произошло, не смотрите василиску в глаза. Пойду возьму винтовку…

13 августа, остров Кранту

Папа, конечно же, не застрелил василиска. Да и все эти существа в любом случае не обычная дичь. Можно было практически нос к носу столкнуться с каким-нибудь из них и даже не увидеть его. Они очень хорошо маскировались. А если говорить о взгляде василиску в глаза, то это всего лишь легенда. В ней говорится, что от этого вы скукожитесь и умрете. Хотя этого пока никто не доказал.

Но кто возьмется проверить эту легенду на себе?

У меня было о чем подумать, кроме этой нечисти, которую папа развел на Кранту. Я беспокоился в два раза сильнее, чем все остальные. Морские рейдеры. Каждый день я смотрел на горизонт и выискивал там пиратов. Но я больше ни разу не видел джонку. Я начинал думать, что она мне и впрямь померещилась. В море очень легко увидеть миражи. Особенно в тропиках, где волны горячего воздуха образуют плотные контуры. Тем не менее я не переставал наблюдать. Просто на всякий случай.

Однажды мы втроем шли по тропинке к лагерю и обнаружили огромную шкуру животного, висящую на кустах. Нам пришлось взяться за нее всем вместе, чтобы сдвинуть с места и дотащить до лагеря. Она была довольно-таки тяжелой, большой и толстой. Оказалось, она покрыта узорами.

— Она сбросила кожу, — сказал папа, глядя в тропический лес. — Интересно почему?

— Змеи делают это, когда они становятся больше, чем их кожа, — сказал Рамбута. — Может, она просто выросла.

— Возможно. Но почему она должна была вырасти? Она уже произвела на свет мантикору[6] и ламмасу.[7] Что это могло быть — размером со льва?

— Это могло быть что угодно, — сказал Рамбута. — Слоноподобное существо?

— Например?

— Я подумал о наге, помеси слона и змеи.

— Ну, что бы это ни было, надеюсь, что не встречу ее темной ночью. Если это, конечно, причина, по которой она сбросила кожу. — И папа переключился на огромную шкуру, разложенную на дворе. Он оставил нас в неведении, какому же существу она принадлежала, и отказался отвечать на вопросы.

Папа, Рамбута и Грант соорудили раму, на которой растянули кожу, испещренную странными узорами и символами. Пока они занимались этим, на просеку перед лагерем выбежал грифон. Грант был одновременно восхищен и озабочен. Не думаю, что ювелир оказался по-настоящему готов к таким приключениям. Отплыть на яхте из Калифорнии и добраться до тихоокеанского острова Кранту — вот это приключение как раз по нему. А обнаружить, что остров, на который он приплыл, населен волшебными существами, — это уже слишком. Грифон даже не посмотрел в нашу сторону, но Грант не выдержал. Он взял винтовку и следующие два часа нес караул. У него на лице застыло странное выражение, которое, казалось, говорило: «Я по-настоящему не верю, что все это происходит на самом деле, и я очень не хочу находиться здесь».

Грант и Лоррейн испытали ужасное потрясение. У папы и Рамбуты было гораздо больше времени, чтобы привыкнуть к «потрясающим животным», как их называл папа. Может, они с Рамом и испытывали потрясения от каждого маленького открытия, которое привело к большому, но, по крайней мере, чудеса им доставались маленькими порциями.

На всех остальных все это обрушилось как гром среди ясного неба, и взрослые американцы пострадали больше всех. До этого их мир был упорядочен. Они думали, что знают все, знают, что нужно делать с той или иной вещью в нем. А тут мир вывернулся наизнанку и перевернулся с ног на голову, и это поколебало их верования и предрассудки. Они нервничали, судорожно вздрагивали и подпрыгивали из-за каждого звука, были постоянно испуганы и вообще выглядели так, будто неожиданно попали в зону военных действий. Они ходили с вытянутыми серыми лицами и горящими глазами. Могу поклясться, Грант каждый вечер ложился спать с надеждой, что утром он проснется и весь этот кошмар окажется розыгрышем.

Дети совсем другие. Джорджия говорила, что это потому, что с нами все время случаются разные вещи, и потому, что у нас еще нет такого запаса жизненного опыта, как у взрослых. А я думаю, это потому, что у нас все еще есть воображение. Еще недавно Джорджия верила в фей. Не так давно я верил в Деда Мороза. Хасс до сих пор верит в привидений. Наше воображение пока не затвердело, как цемент, как у взрослых. Мы тоже были потрясены и испуганны, но быстрее привыкли ко всем этим вещам.

И мы, дети, больше болтали обо всем этом.

— Именно его лицо показалось мне таким странным! — возбужденно воскликнула Джорджия.

— Да, человеческое лицо, — кивнул Хасс. — Крылатый лев с человеческим лицом. Это очень необычно.

— Необычно? — фыркнул я. — Нам нужно научить тебя другим английским словам!

— Тем не менее очень красиво, — продолжила Джорджия. — Прекрасная шкура янтарного цвета и темная грива. А его крылья! Ты что-нибудь отснял, Хасс?

Хассан кивнул, указав на камеру.

— Все здесь, — сказал он. — Никто не усомнится, увидев такие доказательства.

— Это просто картинки, — сказал я. — Папа говорит, что, если мы не привезем ламмасу домой, целого и невредимого, они сделают все, что смогут, чтобы дискредитировать его, то есть нас. Он говорит, что вокруг полно скептиков, готовых напасть на все, что не вписывается в привычную картину мира. Я много видел всяких штук, снятых на пленку, которые вовсе не были реальными. Из чего только люди не создают таких странных существ, похожих на настоящих.

— Ну да, нас здесь не так уж мало! — заявила Джорджия. — Они не смогут сказать, что мы все врем.

— Они подумают, что мы сговорились, — так папа говорит.

В любом случае Джорджия оказалась права насчет одной вещи. Ламмасу красив. Красивым было и другое львиноподобное существо, мантикора, у которой не было крыльев, зато был хвост, стреляющий горящими отравленными стрелами. И конечно, единорог — самый главный из них. Он казался благородным и в то же время сильным. Свобода была в его глазах, гриве и хвосте. Он стремительный, как ветер. Мы обожали единорога.

Взрослые ходили вместе с нами смотреть на единорога, пьющего из пресного озерца, и мы наделали целую кучу видеозаписей и фотографий.

Все сказочные создания были неиссякаемой темой для разговоров.

— Эта нага, о которой вы говорили, — спросила Джорджия у Рамбуты, — какая она?

Мы с Хассом пододвинулись поближе. Рамбута хорошо умел рассказывать.

— Вы должны понимать, — начал Рамбута, сидя на нашем бревне на пляже, — что, хотя мы даем мифологическим созданиям имена, эти имена не означают, что все существа, которые их носят, будут одинаковыми по своему облику. Нага из Камбоджи может совершенно не походить на нагу из Шотландии или Мексики. У наги есть несколько обличий. Одно из них — это довольно любопытная помесь слона и водяной змеи, другое — если судить по изображениям, найденным в храмах Ангкор Ват, — это семиглавое коброподобное существо. Что вы должны помнить — так это то, что нага — властительница вод. Она является символом воды: дождя, реки, моря. Ее сила может использоваться как во благо, так и во вред. Нам нужна вода, чтобы пить, чтобы мыться, чтобы путешествовать, но она может прийти и как наводнение или шторм, который разрушает все вокруг.

Все мужчины на острове теперь носили с собой винтовки, куда бы они ни шли. Похоже, они не только ожидали какой-то внезапной опасности, но и готовились к встрече с настоящей агрессией. Это было видно по тому, как они все время что-то напряженно высматривают. Я спрашивал об этом папу, но он не ответил мне. По крайней мере, не дал ясного и понятного ответа.

— Эта нага очень свирепая? — спросил я Рамбуту. — Нам что, бежать со всех ног, если мы увидим ее?

— Конечно, нужно держаться от нее подальше, Макс. Но не думаю, что нага накинется на вас с намерением причинить вред. Мы просто не знаем. У нас нет никакого опыта общения с этими существами. Написано о них очень много, особенно в древние времена, но никаких сведений из первых рук нет. Мы должны быть очень осторожными. Ведите себя со всеми этими мистическими животными как с потенциально опасными. Это единственный верный способ действий.

То есть боялись мы не наги. Кого же тогда? Тайны. Тайны, помноженной на тайны. Ты копаешься в них, раскрываешь один слой, затем еще один, еще, и уже не понимаешь, есть ли дно у этой пропасти секретов.

Когда Рамбута ушел, мы, дети, остались сидеть на бревне.

— Они не говорят нам всего, — сказал я. — Они что-то скрывают от нас.

— Я тоже так думаю, — согласилась Джорджия. — Видите, они все из-за чего-то нервничают.

— Как ты думаешь, может, это из-за пиратов? — сказал Хасс. — Могло такое случиться, что он, наконец, поверил тебе, Макс?

— Не-а. Если бы он поверил, то они поставили бы кого-нибудь на берегу, чтобы наблюдать за морем.

— Некоторые из этих мифологических существ очень опасны, — сказала Джорджия, бросая камешки в лагуну. — Вы только посмотрите, каким естественным оружием обладают почти все они: рога, ядовитые стрелы, зубы.

— Ну может, они из-за них и волнуются. — Я не думал, что это так, но не собирался целый день спорить с ними.

— Эй, посмотрите на это! — Я показал на волны. — Там песчаная акула!

Это была очень маленькая рыбка, не больше полуметра длиной, но именно то, что это все-таки акула, очень нам нравилось. Мы бежали за ней по пляжу, пока она плыла вблизи от берега. Нам было интересно, станет ли акула нападать на мелких рыбешек. В конце концов она достигла рифа и вскоре исчезла в ряби волн. К тому времени уже наступил вечер, и, как обычно, прекрасный алый закат разлился по небу.

Теперь Портеры практически жили в нашем лагере, поэтому Джорджия возвращалась с нами. В главном дворе лагеря горел большой костер. С наступлением темноты там теперь всегда разжигали огонь. Нам вовсе не было никакой нужды греться у костра, но, кажется, взрослых он успокаивал. Когда я спросил, почему мы разжигаем костер каждый вечер и поддерживаем всю ночь, папа сказал, что он отпугивает москитов и других надоедливых насекомых.

В этот вечер мы пекли в золе ямс.

14 августа, остров Кранту

Сумерки. Я шел через четырехугольный двор старой школы-интерната. Сегодня днем мы с мистером Симмонсом изучали элегии, поэтому я чувствовал себя пахарем, возвращающимся домой с полей. Я слышал, как где-то крикетный мяч ударяется о биту. Верхние шесть уже были в гнездах. Собирался дождь. Темные грозовые тучи подсвечивались желтым светом заходящего солнца.

Во дворе довольно-таки жутко. Меня окружали школьные здания, древние, как стены какой-нибудь крепости. Какие-то викторианские каменщики воздвигли их, думая только о том, что их творение должно до глубины души потрясти впечатлительных детей. Главное здание было четырехэтажным, с двумя крыльями и главным входом. Повсюду окна. В вечернем свете они светились как многочисленные глаза какого-то монстра.

На двух углах крыши на концах крыльев были потускневшие от времени медные купола, которые поддерживались тонкими колоннами. Мы, дети, называли эти штуки дьявольскими сторожевыми башнями, подозревая, что учителя поднимаются на них, чтобы шпионить за нами.

На водосточных желобах были барельефы горгулий — отвратительных существ с ушами, как у демона, и разверзнутыми ртами. Черные от глубоко въевшейся грязи, они наблюдали за каждым движением мальчишек. Первоклассники считали, что горгульи только того и ждут, чтобы спрыгнуть на землю и утащить тех, кто в одиночестве бежит через двор, опаздывая к ужину. Под этими тварями никто не прогуливался, все бежали бегом. И они ненавидели всех. Это видно по их мордам. Ничем не прикрытая ненависть.

Я тоже побежал, хотя уже давно не был первоклассником. Двор перед грозой выглядел слишком уж зловещим. Неожиданно где-то далеко вспыхнула молния. Кто-то из игроков в крикет закричал: «Бежим под крышу, ребята!» Я тоже очень хотел поскорее оказаться внутри. Чем быстрее, тем лучше. Я чувствовал запах дождя, шумящего над пашнями Саффолка. От кремнистой почвы шел аромат влажной земли. Из-за туч над колокольней вынырнул ястреб и исчез где-то позади часовни. На могилы старых учителей, которые всю жизнь отдали школе и умерли прямо в ней, падали первые крупные капли дождя.

Но я так и не добрался до двери, оббитой латунными гвоздиками. Я так и не ушел с улицы и не вошел в школу. Неожиданно я очутился на карнизе этого ужасного здания и посмотрел на самого себя. Моя голова была просто отвратительной, мое лицо — омерзительным. Хотя я даже знал, что вижу не самого себя. Я занял место одной из висящих горгулий. От меня остались только шея, горло и широко раскрытый рот. Моим телом стали водосточный желоб, труба и черепица.

Я стал мифическим созданием.

Я посмотрел на двор далеко внизу. Два маленьких мальчика торопились к главной двери. Я смотрел на них, и мой рот был разверзнут. Они почти добежали до нее. Но дождь ударил по ним. Он хлынул потоком. Он обрушивался с крыши и падал в квадратный двор. Два мальчика, моментально вымокшие до нитки, скрылись в здании.

Я пытался позвать на помощь. Но хотя мой рот был широко открыт, из него не вырвалось ни звука. Вместо этого глотка наполнилась водой, которая рвалась наружу из моей шеи. Меня рвало бесконечным потоком этой воды. Она извергалась изо рта и падала во двор. Я знал, что из моей глотки вырывалась вся дождевая вода, упавшая на крышу. И она все не переставала падать. Поток за потоком извергались с шеи, а потом и из горла. Меня тошнило водой, я кашлял водой, меня рвало водой, и она все летела и летела в четырехугольник школьного двора.

Приведенный в ужас и смятение своей судьбой, я попытался бороться, чтобы вырваться из каменных объятий здания, оторваться от его карниза.

Я проснулся весь в холодном поту.

Хасс спал крепким сном рядом со мной. Дождь стучал по ткани палатки, как по барабану. Несколько секунд я не мог понять, где нахожусь. Потом до меня дошло, что это просто сон. Я не в школе. Я на острове. Муссонный дождь хлестал по палатке. Маленькие ручейки воды, которые затекли снаружи, собрались около входа. Сверкнула молния во все небо, освещая все вокруг, но грома не было. Только пылающие небеса и постоянный стук дождя.

Несмотря на грозу, я весь вспотел. Было так душно, что я задохнулся. Я пробрался к выходу и выполз наружу, под холодный дождь. Там я позволил потокам воды хлестать прямо по мне, чтобы охладить разгоряченное тело. Дождевые струи били так сильно и быстро, что кожу кололо, как иголками. Я встал на ноги и начал ходить, чтобы избавиться от воспоминаний о кошмарном сне. Вскоре я вышел на одну из тропинок в лесу. В лесу дождь шумел громче. Он колотил по широким гладким листам, при этом звук был такой, будто на деревяшку сыплют гальку. Он шелестел по древесному пологу у меня над головой. Местами он как будто кулаком пробивал щели в этом пологе.

Я все шел и шел.

В конце концов я вышел на поляну. Вначале мне показалось, что тут совершенно темно. Потом появилась яркая вспышка. Молния осветила тропинку. Не более чем в двух метрах от меня сидел один из этих ночных кошмаров, которые теперь свободно расхаживали по острову Кранту.

Это был зверь с бриллиантовым лбом. Его лоб сиял драгоценным блеском.

Я знал, кто это. Я уже видел его раньше, когда со мной был Рамбута. Он сказал, как он называется: макара.

У макары была голова крокодила и задняя часть свиньи. Его морду украшал маленький изогнутый рог. Просто отвратительное существо. По крайней мере, я нашел его отвратительным. Дождь струился по его голове, и изо рта вытекала вода, окрашенная кровью. Эта тварь только что кого-то убила. Возможно, кого-нибудь из своего племени, кого-то, похожего на нее саму. Все эти мифические существа не признавали ни братьев, ни сестер, с которыми вышли из одной утробы.

Папа сказал нам, что проблема в том, что все они вынуждены сосуществовать на очень маленькой территории — на небольшом острове. Они должны бы были родиться на континенте, где все бы пошло совсем по-другому. Там у них было бы много места, чтобы бродить подальше друг от друга и избегать общества друг друга. Но здесь они были прямо как куча скорпионов в обувной коробке. Им бы свободно бродить по просторам, а они загнаны в маленькое пространство. Их выслеживали, и, возможно, от этого они сходили с ума. Они нападали друг на друга, как только встречали соплеменника.

Макара повернулся ко мне, шлепая через грязную лужу короткими ногами, его кошмарные челюсти щелкнули.

Снова чернота.

Я стоял под плотным дождем, и меня трясло. Я ждал, что эти крокодильи челюсти вот-вот сомкнутся на моих ногах. Я ждал, что эти острые зубы вырвут плоть из моих икр. Ужасная смертоносная голова. Она опрокинет меня на землю и по вязкой грязи утащит под покров деревьев.

Целая серия сплошных молний.

Зверь ушел, оставив тело мертвой жертвы.

И его жертва выглядела ужасно.

Мертвенно-бледная, она лежала в луже грязи. Макара сломал ей спину. Я смотрел и не верил своим глазам. Это было совершенно неожиданно. Я бы мог и не догадаться, что это мифическое существо, но я прекрасно видел, что оно бесполое. Там, где должны были быть половые органы, находилась только гладкая шишка, и больше ничего. Просто гладкий бугорок. Оно не принадлежало ни к женскому, ни к мужскому полу, как и все другие сказочные существа, рожденные Матерью зверей. Нашей Матерью зверей. Она всегда рождала по одному существу каждого вида, не более. Возможно, потому, что мы были на маленьком островке, и здесь хватало места только для одной особи каждого вида.

И все они, как и эта, не имели способности к воспроизводству.

И этот тоже был одним из ее детей.

Глядя на эту мертвую штуку, лежащую на траве, я был так потрясен, что едва мог дышать.

Ошарашенный, я повернулся и со всех ног побежал с этого места, хранящего свидетельство такой страшной тайны, что она грозила свести меня с ума.

Каким-то образом я нашел дорогу назад, к лагерю. Я вполз в палатку и обнаружил, что Хассан по-прежнему спит, тихо похрапывая. Дождь все еще лил как из ведра. Я был весь мокрый, да к тому же еще до смерти перепутанный неожиданной находкой. Я попытался разбудить брата. Но вовремя остановился. Остаток ночи я провел в раздумьях, свернувшись калачиком на постели.

Утром я никак не мог собраться. Я пошел к папе. Он был единственным человеком, которому я мог об этом рассказать. Папа-то знает, что делать. И он был таким человеком, который не впадает в панику при виде необычного. Он хорошенько все обдумывал, а потом выносил вердикт.

Папа выслушал мою историю, а потом я отвел его к мертвому мифическому существу.

Кто-то начал пожирать его, но большая часть все равно осталась в целости и сохранности. Папа стряхнул муравьев, потом надел резиновые перчатки и исследовал тело.

— Ты прав, — сказал он, и по его голосу я слышал, что он так же поражен, как и я. Мы посмотрели друг на друга. Он положил руку мне на плечо.

— Не говори никому, — сказал он. — Никому, понимаешь?

Я усиленно закивал:

— А что… что мы должны делать?

— Впервые в жизни я не знаю, как же лучше поступить, — признался он. — Веришь или нет, я не могу знать всего, Макс. Если честно, эта находка ставит меня в тупик. Думаю, лучше всего нам сохранить эту тайну между нами.

По какой-то причине я нашел это заманчивым. У меня и папы будет тайна, о которой больше никто не догадывается!

— Хорошо, папа, я не буду никому рассказывать.

— Пока я не буду уверен, как лучше поступить.

— Хорошо.

— Ни Хассану, ни Джорджии и уж тем более никому из взрослых.

— Я же сказал, что не буду.

Тут он понял, что я вот-вот расплачусь.

— Не надо, сынок, не надо, — сказал он.

И он сделал то, что не делал никогда в жизни. Он сделал шаг вперед и обнял меня. Невысокий жилистый мужчина, он обхватил меня сильными руками и не отпускал несколько секунд:

— Не беспокойся, Макс. Все будет хорошо. Просто помалкивай. Хранить такую тайну нелегко. Даже очень нелегко. Даже мне. Мы просто должны хранить ее. Я знаю, что мы не сможем забыть это, но мы не должны позволить этому выйти наружу. Не сейчас. А возможно, и никогда.

— Я понимаю.

— Конечно, ты понимаешь. Ты мальчик смышленый. Ты понимаешь, к чему это может привести… Лучше нам оставить это здесь. Когда мы вернемся, займи чем-нибудь Рамбуту, а я возьму лопату и зарою эту штуку.

— Ты… ты не собираешься сохранить хоть какую-нибудь часть?

— Думаю, лучше, если мы похороним его полностью.

Так мы и сделали. На самом деле я не понимал необходимости такой строжайшей секретности. Но я чувствовал, что так надо. Что-то внутри меня перевернулось. И я сдержал обещание. Я никогда не говорил никому о том, что нашел той ночью. До сих пор не говорил.

20 августа, остров Кранту

Этим утром, после того как мы съели нашу последнюю козу, симург — огромная сказочная птица — подошел очень близко к лагерю.

По большей части мифические существа держались в стороне от людей. Они ловили обычных обитателей острова и дрались друг с другом, иногда убивали друг друга, но в людях, казалось, присутствовало что-то, что им не нравилось. Рамбута сказал, что, возможно, это из-за запаха нашего тела, и папа согласился с ним. Мы плавали чертовски много и соблюдали гигиену, поэтому не думаю, что мы так уж сильно пахли. Но Рамбута сказал, что он имеет в виду не резкий запах пота, который раздражает нас, но присущий всем Homo sapiens запах.

— Ты сам его не ощущаешь, да и я тоже, но животные чувствуют очень хорошо, — объяснил папа. — Этот трудно уловимый запах присущ только нам. Собака бы учуяла, что человек где-то рядом, задолго до того, как его увидит. Конечно, эти существа из другой исторической эпохи, и до сих пор они едва ли часто встречались с людьми, но есть такая вещь, как генетическая память — память, заложенная в генах. Думаю, мифическим существам не нравится запах человека, потому что где-то в глубине их мозга сидит память о тех доисторических охотниках, которые убили их мать. Мы оставили о себе плохую память в этих созданиях. Мы старались их уничтожить, иногда без всякой причины или повода с их стороны, часто стирая с лица земли целые виды, даже не задумываясь об этом. Ничего удивительного, что запах человека наполняет их нервозностью и страхом.

Это было похоже на правду. Когда кто-то из нас или мы все выходили из лагеря, вооруженные до зубов, чтобы исследовать остров шестнадцатикилометровой длины, мы не видели ни одного необычного животного. Только иногда мы замечали кого-нибудь из них, вот и все. Это слегка раздражало, но в то же время успокаивало. Мы хотели сфотографировать их, но прекрасно знали, что многие из этих зверей очень опасны. Некоторые смертельно опасны. Папа заявлял, что многое из того, что о них написано, вовсе не является правдой, но мне совсем не хотелось проверять его слова. Может быть, василиск или кокатрис и не могли убить человека взглядом, но, как я уже говорил, кто захочет первым проверить это на себе?

Именно Грант первым предложил построить изгородь.

— Ну хорошо, — сказал он, — в основном они близко не подходят к лагерю, но этот — как вы его называете? — симург? Черт побери, сегодня утром эта тварь чуть не влезла прямо сюда. Ее совершенно не беспокоило, что Джорджия и Лоррейн были здесь, — мы, мужчины, ходили рыбачить в лагуну. — Вот вам и ваша теория о человеческом запахе.

— Женщины иногда пользуются духами, — сказал Рамбута, — что могло отбить естественный человеческий запах.

— Что бы там ни было, я предлагаю починить изгородь. Там несколько больших дыр, но думаю, что если мы все возьмемся, то легко починим ее. Что вы об этом думаете?

— Хорошая идея, — пробормотал папа. — Не причинит никакого вреда, зато все смогут по ночам спокойно спать в своих постелях.

— Но сегодня приходила птица, — сказала Джорджия. — Разве они не могут перелететь через любой палисад?

Па-ли-сад? Где она откопала такое словечко?

— Это одна из самых странных вещей, — сказал папа. — У многих мифических существ есть крылья — у грифона, феникса, симурга, ламмасу, но здесь, на острове, никто из них не может летать. Рамбута пишет заметки об этом, так ведь, Рам?

Но ее он явно очень заботил. Она прекратила рубить бамбук и пошла готовить.

Джорджия ничего не говорила про свои ногти, что, как я считаю, было очень хорошо. Зато большой коричневый паук заполз в ее волосы, из-за чего поднялся большой шум. Он запутался в длинных влажных прядях и запаниковал (будь я пауком, и я бы впал в панику) и попытался высвободиться. Я даже сочувствовал ему. Это все равно что попасться в тонкую золотую сеть (у нее были волосы ангела), и чем больше он дергался, тем сильнее запутывался. В конце концов мама Джорджии выстригла паука ножницами, что вызвало целый ручей слез. Возможно, ей казалось, что с нее снимают скальп, а по мне, так получилось очень неплохо.

— А вы знаете, — спросил нас Рамбута, пока мы сражались с бамбуком (а его очень трудно рубить, уж поверьте мне), — что есть тысяча разновидностей бамбука?

— Нет, — хором ответили мы. — Мы ничего об этом не знаем. Расскажи нам еще что-нибудь о бамбуке.

— Ну, — сказал он, — приятно иногда побыть всезнайкой! Из бамбука изготовляют тысячу разных вещей — шахматные фигуры, мечи кендо, мебель, сосуды для питья. Он прочен, легок благодаря полому пространству внутри, и он быстро растет. Иногда он растет так быстро, что можно увидеть, как его росток ползет вверх.

— Ничего себе, кто бы мог поверить, — сказали мы. Наши мускулы ныли от боли, головы раскалывались.

— Да, — сказал он, — бамбук, как и кокосовый орех, воистину спаситель маленьких островков. И мы сейчас как раз на одном из них сооружаем крепость для защиты от мифических животных.

— А вот и еще одно применение! — закричал я, прерывая его. — Тысяча первое!

— Никто еще не доказал, — сказал Рам, — что в будущем у них не разовьется такая способность. На данный момент никто из нас не видел, как они летают но, возможно, им нужно какое-то время, чтобы в крыльях появилась сила? Кто знает? Они все очень тяжелые существа, вообще не приспособленные к полету. Может, они никогда и не летали. А может, им слишком трудно летать в тропическом лесу. На данный момент изгородь будет хорошей защитой. Спасибо за предложение, мистер Портер. А о летающих существах побеспокоимся позже, если появится необходимость.

Этому мы и посвятили весь день, который провели, срезая стебли бамбука и заделывая самыми крепкими из них дыры в частоколе. Это была по-настоящему тяжелая работа. Пот градом валил с нас, и насекомые славно попировали на наших телах. Я насадил огромных заноз в пальцы. Пыльца растений забила нос, и я постоянно чихал. В бамбуковых зарослях было полно всяких мелких существ и рептилий, из-за которых приходилось быть все время начеку.

Хасс стал первым, кого укусила змея, к счастью неядовитая. Хотя ему все равно было очень больно — он сказал, что это похоже на укус крысы, и он некоторое время причитал. Впрочем, трудно его за это винить. Рамбута смазал рану каким-то антисептиком, и Хасс успокоился. Потом папу укусила ярко-зеленая змея, которая была ядовитой, но он сказал, что ее укус не смертелен и что клыки не прокусили кожу.

— Клыки у змей этого вида находятся глубоко в горле, — сказал он нам. — Это позволяет им заглатывать грызунов целиком.

Тем не менее он принял противоядие.

Лоррейн пожаловалась, что от этой работы у нее портятся ногти.

Что?! Да кого тут вообще заботил ее маникюр?

Все рассмеялись, но Рамбута посмотрел на меня серьезно.

— Ты не должен шутить насчет бамбука, — сурово сказал он. — Он слишком важен, чтобы над ним смеяться.

Поэтому я постарался сделать вид, что сожалею о своих словах, хотя я вовсе этого не чувствовал. Наоборот, я чувствовал себя остроумным.

Нам потребовалось несколько дней для того, чтобы нарезать бамбук и починить изгородь, но в конце концов все было готово. Мы очень гордились своей работой.

— Я сделал этот кусок, — сказал я, указывая на одну из секций. — Видите, здесь мои фирменные срезы, — конечно же, мне хотелось произвести впечатление на Джорджию. — Я изобрел свой собственный, особый способ рубить парангом.

Паранг — это что-то вроде изогнутого мачете, который используют малайцы.

— Я тоже изобрел особый способ! — влез Хасс. — Возможно, он даже лучше твоего, Макс, потому что я был пастухом.

— А как одно связано с другим?! — заорал я. — Пастухам ничего и не надо рубить!

— Ну, им приходится вырубать себе посохи, — сказал он, кивая на меня. — Тебе не понять, Макс. Пастуху нужно оружие, чтобы защищать скот от диких зверей. Ты же знаешь, что я великолепно владею пращой… — Я заскрежетал зубами, но мне пришлось признать этот факт. — А еще я отлично умею драться посохом.

Как ни грустно, но на Джорджию вся эта болтовня произвела впечатление:

— Ой, как все это здорово!

— Ха! — сказал я слегка презрительно. — Какие там еще дикие животные? В Иордании-то? Несколько бродячих собак? Несколько пустынных коршунов? Все львы и медведи давно исчезли. Тебе нас не одурачить, Хасс!

— В холмах по-прежнему есть леопарды, — мрачно ответил он.

Чего-чего? Они там правда водятся? Я точно не знал, поэтому не мог спорить. Леопарды? Полагаю, там могла быть пара леопардов. Зато Джорджия смотрела на Хассана с благоговением:

— Тебе приходилось драться с леопардами?

— Иногда.

— Перестань! — воскликнул я, ухмыляясь сквозь сжатые зубы. — Ты просто водишь нас за нос, Хасс!

— Нет, брат, не вожу, — сказал мой замечательный братец. — Мне приходилось прогонять леопардов посохом.

— А ты хорошо стреляешь из пращи? — спросила Джорджия. — Можно мне посмотреть?

— Ну, сейчас у нас всех еще очень много работы, — сказал я. — В лагере еще много чего нужно сделать…

Но Хассан пошел и притащил пращу.

И продемонстрировал свое мастерство. Он сшиб с веток несколько консервных банок и разбил несколько бутылок. Я даже близко не мог добиться таких результатов, и меня внутри всего колотило. Но такие вещи показывать не следует, верно? Папа всегда говорил, что женщины и австралийцы не любят парней, которые ноют. Поэтому я продолжал твердить, какой великолепный удар был у Хасса и как я мечтаю научиться стрелять так же, в то же время пытаясь перевести разговор на музыкальные новинки. О группах я знал больше, чем Хасс, а Джорджия увлекалась музыкой. Она хотела стать певицей.

Но сегодня этот номер не прошел. Она продолжала увиваться вокруг Хасса. Мне вскоре это осточертело, и я убрался от них подальше. Такое иногда случается: двое объединяются против третьего. В тот день, что бы я ни говорил, все принималось с пренебрежением. Им, казалось, очень нравится нападать на меня. Обозлившись на них обоих, я отправился в палатку и написал письмо девчонке, с которой познакомился в Волверхэмптоне, где прошлым летом гостил у своей тети. У нее был смешной бирмингемский акцент, но она мне нравилась. Ее письма всегда были бодрыми и поднимали мне настроение, а на обратной стороне конверта она писала ЗАП, что означало «Запечатано любящим поцелуем». В данный момент она мне нравилась больше, чем Джорджия.

Позже Хассан вернулся в палатку. Я полностью игнорировал его. Он что, думал, что может вести себя со мной как обычно после того, как они с Джорджией полдня потешались надо мной? Он был очень задет, когда я не ответил ему, и вышел из палатки. Но вскоре вернулся и, глядя мне прямо в глаза, сообщил, что у меня плохие манеры и я веду себя не по-братски.

— Это тебе надо было вспомнить о братстве, когда вы с Джорджией объединились против меня, — обиженно сказал я.

— Да это была просто шутка, Макс!

— Ну, тогда попробуй взглянуть на нее с моей точки зрения!

— Ну, извини, пожалуйста! Смотри я готов пожать руки в знак примирения с моим братом!

— Ты, может, и готов, а я нет.

— Да брось, пошли поиграем в крикет! И Рамбута сыграет с нами!

Крикет? Это было как-то уж слишком бесхребетно — идти играть с ним в крикет после того, что произошло между нами в тропическом лесу. Совсем бесхарактерно. Но нельзя же весь день сидеть на одном месте и вздыхать? Мы и так слишком уж много сидели в четырех стенах, и я уже был по горло сыт ничегонеделанием. Невозможно обижаться и думать о плохом двадцать четыре часа в сутки. Каждому человеку нужно время отдыха от беспокойства и суеты.

— Ну ладно, идем.

У нас с собой был весь необходимый инвентарь, в том числе биты и перчатки. Когда мы начали играть, Джорджия подошла к нам и спросила, что мы делаем.

— Тебе не понять, — высокомерно сказал я.

— Почему? Потому что я девчонка? — фыркнула она.

— Нет, потому что ты американка. Вы там в свою лапту играете. А это крикет. Это не такая игра, которой можно обучиться за три минуты. Нужны годы, чтобы стать хорошим игроком.

— Да, — поддакнул мне Хасс, — даже Макс не знает всех полевых позиций.

— Ну, я знаю почти все! — быстро добавил я.

— А что это за чертовщина — лапта? — крикнула Джорджия так громко, что ее отец, который находился в пятидесяти метрах от нас, крикнул ей, чтобы она прекратила ругаться.

— Это еще не ругательство, — пробормотала она, и своим прекрасным ротиком выдала несколько таких выражений, от которых у ее отца волосы бы встали дыбом, если бы он их услышал.

— А вот это уже ругательства, — с удовлетворением в голосе произнесла она.

— Лапта? Кажется, вы зовете ее бейсболом, — сказал ей Хассан.

Она повернулась на пятках, а на ее лице застыла гримаса отвращения. Я как раз и собирался этого добиться: развести их с Хассаном по разные стороны, но я не чувствовал того удовлетворения, которое должен был чувствовать. Я чувствовал себя злюкой. Тем не менее что сделано, то сделано, а на войне как на войне: все средства хороши.

Позже вечером, когда мы уже ложились спать, я спросил Хассана:

— А ты правда дрался с леопардами?

— Да, — искренне ответил он.

Но я все равно ему не поверил.

21 августа, остров Кранту

Эти девчонки… Я иногда их просто ненавижу. Хотя к Джорджии это не относится. Какой нудный день! Лило от рассвета до заката.

22 августа, остров Кранту

Наш частокол очень хорошо выполняет свою функцию. Некоторые бамбуковые палки такие же толстые, как греческие колонны, да еще папа связал их металлической проволокой. Она такая прочная, что выдержит любое мифическое существо. Папа начал называть их скада, что, как он объяснил нам, на староанглийском означает «тени».

— Нам нужно какое-то собирательное существительное, чтобы называть их всех, — сказал он. — Словосочетание «мифические существа» слишком трудно выговорить.

А уж моему папе можно доверять, когда речь идет о староанглийском. Зато его не заставишь говорить на обычном языке.

В любом случае это слово подхватили все. Грант поинтересовался у папы, как же будет множественное число от скада, и папа ответил:

— Скада и есть множественное число. Единственное число — скаду.

Из-за этого Грант слегка надулся на некоторое время. Его раздражали папины замечания, и я не могу его за это винить.

Несколько этих самых скада пытались пробраться на огороженную территорию. Единорог несколько раз бодал частокол и врезался в него корпусом. Но нашей ограде это нисколько не повредило. Да еще гиралон — четырехрукая горилла — пытался вскарабкаться на нее. Но бамбук очень гладкий и блестящий, поэтому гиралон не мог как следует ухватиться и все время падал.

Поэтому за частоколом мы чувствуем себя в относительной безопасности.

Забавно, но как раз тогда, когда мы оказались за высокой оградой, скада начали бродить около самого края деревни. Такое впечатление, что теперь они чувствовали себя защищенными от нас. Папа прорезал для нас смотровые отверстия всего в несколько сантиметров шириной, поэтому мы могли наблюдать за ними. Они приходили и уходили, чаще по одному и очень редко вместе, потому что они, кажется, недолюбливали друг друга. Некоторых мы вообще не видели. Зато другие бывали почти каждый день. Насколько я знаю, ауизотль[8] не приходил ни разу. Папа говорил, что это, возможно, связано с тем, что он наполовину человек, наполовину обезьяна и просто завидует обитателям крепости. Тем не менее единорог приходил все время, и мы хорошо изучили это существо.

Могу поклясться, большинство из вас думают, что единорог — это просто лошадь с рогом, торчащим изо лба.

Так вот, вы ошибаетесь.

Живой единорог — это самое прекрасное существо, которое я когда-либо видел, а уж я — о! — видел их предостаточно. У него ноги оленя, львиный хвост, голова и тело лошади. Его единственный рог у основания имеет цвет слоновой кости, в середине он черный как смоль, а его красный кончик сияет как рубин. Шкура единорога белая, как основание его рога, а глаза темно-синие. В них даже невозможно смотреть: они такие синие, что у тебя мурашки бегут по коже и приходится отворачиваться.

Почти каждое утро мы встаем и смотрим, как единорог гарцует около изгороди. Джорджия все хочет вынести ему бидон молока (блин, эти девчонки!), но папа сказал, что нет никаких оснований думать, что он вообще ест и пьет. По крайней мере мы никогда не видели, как он пасется. Он сказал, что мы не должны подсовывать скада никакой нашей пищи, потому что ею можем отравить их до смерти. Джорджия считает, что это глупости, но тем не менее не осмеливается нарушить папин запрет.

Но единорог все равно стал в большей степени нашим домашним питомцем, чем другие скада. Я достаточно часто видел грифона, да и страшная макара нередко бродила в тени кустов на краю тропического леса, но ни с кем мы не познакомились так близко, как с единорогом.

— Мне бы хотелось прокатиться на нем, — однажды сказала Джорджия. — Вскарабкаться на его прекрасную спину и проскакать по лесу.

— На нем? — переспросил я.

— На нем, на ней — какая разница? Я бы хотела прокатиться.

— Это будет трудновато, — сказал Хасс, — прокатиться на диком звере. Но я понимаю, что ты имеешь в виду, Джорджия. Это было бы круто!

— Возможно, ты бы мог это сделать, Хасс, — сказала она ему. — Если уж ты скакал на арабских жеребцах!

— И на верблюдах, — добавил Хасс с куда меньшей скромностью, чем обычно. — Возможно, я смог бы проехаться верхом на единороге. Это правда, что жеребцы — самые дикие лошади на свете. И конечно, я ездил на них без седла.

«Конечно же! — подумал я. — А как же еще?»

— Ну а это вовсе не лошадь! — прервал я его. — Это скаду, а все скада непредсказуемы, поэтому никто не должен пытаться ездить на нем.

Я решил, что употребление староанглийского слова в единственном и множественном числе в одном предложении — прекрасный показатель того, кто самый умный среди нас.

Чистая правда, я дико ревновал. Я не мог соревноваться с ним в его достижениях.

Кажется, и Хасс, и Джорджия хорошо ездили на лошадях. И вроде бы в Калифорнии Джорджия часто ездила верхом. Хассан участвовал в скачках османского шейха. Очевидно, в этих скачках соревновалось очень много арабских мальчиков. Все, что было нужно, чтобы заработать десять динаров, — это продержаться на лошади до конца скачки. Хасс говорил, что для него это было способом заработать деньги. Более того, Хасс явно произвел на Джорджию впечатление тем, что ездил на жеребцах. Видимо, большинство людей садятся верхом только на кобыл или меринов. Мерины — это кастрированные жеребцы, а после операции они теряют большую часть своей агрессивности. Если они не кастрированы, то они очень свирепы и своенравны. Джорджия говорила, что только по-настоящему опытные наездники могут укротить жеребца.

— Я хочу попробовать, пока мы еще не уехали отсюда, — сказала Джорджия, махнув рукой в сторону единорога. — Это такая красивая лошадка.

— Да какая это, к черту, тебе лошадка?! — закричал я идиотской девчонке. — Это, черт побери, необычное животное, которое, возможно, попытается убить тебя. Если ты попытаешься, я на тебя стукну. Меня не волнует, что это донос. Если ты осмелишься покататься на этом звере, ты можешь пострадать.

Вместо того чтобы разозлиться, как я ожидал, она улыбнулась мне задорной улыбкой и произнесла:

— Макс беспокоится обо мне — как мило!

Теперь, насколько мы знали, тропический лес был полон скада.

Тем не менее, проведя несколько дней за частоколом, мы начали скучать по купанию и физическим упражнениям. Нам не хватало наших прогулок в тропическом лесу и нашего пляжа в лагуне. За изгородью мы чувствовали себя запертыми, и нам словно не хватало воздуха. Поэтому мы снова стали выходить наружу.

Только теперь все прогулки осуществляются с вооруженным эскортом.

Но вот до пляжа добраться куда безопаснее и легче.

Скада стремятся оставаться за кустами и деревьями, где маскироваться легче всего. С западного края деревни, где мы сделали ворота, есть хорошо просматривающаяся широкая тропинка, ведущая прямо к воде. Когда мы хотим поплавать, мы мчимся прямиком по этой тропинке на то, что осталось от пляжа.

О, вода просто великолепная! У нее отличная температура: она охлаждает, но в то же время можно сидеть в море больше часа и не закоченеть. По спине бегут мурашки, но ты не мерзнешь. Вода светло-зеленая и прозрачная, как стекло. Это отличная площадка для наших игр. Под водой можно столько всего увидеть, а когда тебе наскучит глазеть на рыб, морские растения и кораллы, ты можешь собирать на пляже великолепные раковины.

Но нам нужно ходить в лагуну не только для развлечения. Родителям Джорджии приходится присматривать за своей яхтой. Теперь судно стоит недалеко от берега в канале, и Грант ходит туда, чтобы пополнить запасы, воспользоваться своим компьютером и связаться с берегом по радио, а также проверить, все ли в порядке на борту. К счастью (как он говорит), на острове нет обезьян, потому что эти создания, которые рушат все на своем пути, залезут куда хочешь и сопрут все, что не прибито гвоздями.

Грант почему-то просто ненавидит обезьян.

— Противные маленькие чудовища, — говорит он про них. — Глумление над человеком.

Грант вырос в Библейском поясе,[9] поэтому, как Джорджия говорила нам, он не слишком-то признает Дарвиновскую теорию эволюции. Однажды папа попытался поспорить с ним, но спор ни к чему не привел. Когда какая-то мысль так глубоко засела у кого-то в голове, ее не так-то просто из нее выбить. Можно говорить ему все что угодно. Он все равно все знает, и, более того, знает лучше.

Лоррейн совсем не такая. Если ей рассказать что-нибудь неизвестное, она завизжит и скажет:

— Да такого не может быть! Кто все это придумал?

Но будет с интересом слушать то, что ей говоришь.

И ей и правда будет интересно. Джорджия сказала мне, что ее мама была «лейтенантом в армии» и в 1983 году сражалась на Карибском острове, который называется Гренада.

— Конечно, она не одна там сражалась, — уточнила Джорджия. — Она просто была одним из американских солдат в подразделении.

— Да разве у вас девчонки служат в армии? — заспорил я. — Некоторые из них могут быть докторами или медсестрами…

— У нас — служат. В нашей армии могут служить женщины.

— И она носила ружье?

— Военным не разрешается называть это ружьем. Они называют его «винтовка». А офицеры носят не винтовки, а пистолеты.

Какая-то часть внутри меня решила, что это очень круто, а другая возражала, и все это не укладывалось у меня в голове. Но я отлично знал, что Джорджия не стала бы врать. Поэтому на следующий день, когда мы остались одни, я спросил Лоррейн:

— А вы правда стреляли в людей на Карибах?

В этот момент она резала мясо и, услышав мой вопрос, аккуратно отложила нож в сторону, прежде чем ответить:

— Нет, я никого не застрелила в своей жизни, Макс.

— Но ведь у вас был сорок пятый калибр или еще что-то? Когда вы были в армии?

— Тридцать восьмой у меня был, — сказала она, слегка улыбнувшись. — Но я никогда не стреляла из него, будучи в ярости.

— А вы когда-нибудь видели настоящий бой?

— Да, и это было вовсе не так круто, как тебе кажется, Макс. Это было по-настоящему страшно, а после… ну, снятся плохие сны. Это вовсе не та вещь, о которой мне хотелось бы рассказывать, понимаешь? Видишь ли, я никогда не была уверена, что тогда было правильно, а что — нет. Я записалась в армию, потому что жила в маленьком городке, где не было работы. Армия послала меня учиться, и я начала что-то из себя представлять. Стала офицером. Я очень гордилась собой, а мои друзья и родные гордились мной. Но потом вдруг оказалось, что это не просто работа, где дают хорошее жалованье и красивую форму. Ты понимаешь, что оказался на войне в какой-то стране, о которой едва ли слышал до этого, и не можешь ничего с этим поделать. К тому времени армия стала тебе новой семьей, а твоя семья велит делать то, что тебе скажут.

Она немного помолчала, потом добавила:

— Если ты когда-нибудь будешь думать о том, чтобы записаться в армию, флот или авиацию, Макс, пожалуйста, убедись, действительно ли это то, чего тебе хочется.

— А Джорджия сказала, что вы снайпер. Вы снайпер или нет?

Услышав эту фразу, она решила, что я не услышал ничего из того, что она мне говорила, и печально покачала головой, прежде чем ответить:

— Да-да, была.

Тем не менее я слушал и понял, что она хотела мне сказать. Она говорила, что, для того, чтобы быть в армии, ты должен быть прирожденным воином, что-то в этом роде. Ну а я им в любом случае не был. Мне вовсе не хотелось записываться в армию. Но я все еще думал о пиратах. Если они нападут на нас, то будет очень здорово, что Лоррейн с нами. Нам пригодится женщина, которая не будет визжать и падать в обморок при первом же выстреле. Уж Лоррейн-то поведет себя иначе! Она выхватит свой тридцать восьмой и начнет палить в нападающих, поражая цель с каждым нажатием курка.

— А как вы познакомились с Грантом? — спросил я у нее. Мне это было не очень-то и интересно, но мне хотелось хоть как-то сгладить неприятное впечатление от нашего разговора, потому что я видел, что мои вопросы потревожили ее. — Это было очень романтично?

Она снова улыбнулась, на этот раз солнечной улыбкой.

— Романтично? Ну, потом я влюбилась в него, поэтому думаю, что романтично. Это было в трамвае. Я уволилась из армии и работала в одной компании в Сан-Франциско. Мне было всего двадцать шесть, и у меня целый год не было парня. А у Гранта в тот день сломалась машина, иначе он никогда не стал бы толкаться в общественном транспорте. Он выглядел таким недовольным и расстроенным, что я начала строить ему рожи, чтобы развеселить. Не прямо ему, а в трамвайное окно, так что он видел всего лишь мое отражение, но это еще сильнее его разозлило.

— Что это вы незнакомцу рожи корчите в окно? Он, должно быть, подумал, что вы сумасшедшая.

— Ты так думаешь? — Она рассмеялась. — В любом случае мы вышли на одной остановке, и я купила себе кофе в той же палатке, где обычно. Но, повинуясь какому-то импульсу, я купила кофе и для него. Я сказала ему, что сделала это потому, что была так бесцеремонна в трамвае. А он меня спросил: «Вам что, десять лет?» А я ответила: «Иногда — да, а иногда мне куда больше. Зависит от ситуации». После этого он посмотрел на меня так, будто мой ответ произвел на него впечатление. И он спросил меня, что я делаю во время ланча. Ну и так далее.

— Вы поженились.

— Ну да. — Она снова стала резать мясо. — Я стала миссис Портер. До встречи с Грантом я распланировала для себя совсем другую жизнь, но мне не потребовалось много времени, чтобы перекроить этот план. Иосиф-Мария, — рассмеялась она, — я поймала на крючок богатенького мужчину! Мне больше не надо было беспокоиться о деньгах. Грант, знаешь ли, — очень успешный ювелир. Я обеспечена до конца жизни.

— И тогда родилась Джорджия.

Лоррейн внимательно посмотрела на меня, потом, кажется, приняла решение:

— Да, но не у меня. Макс, мы удочерили Джорджию.

— Ой…

На несколько мгновений я просто ошалел от такой новости. Не потому, что это имело хоть какое-то значение для меня или кого-то из окружающих, но потому, что я даже не мог такого предположить. Я всегда считал, что Джорджия похожа на Лоррейн. Они так походили друг на друга. Но Джорджия была удочерена. И что с того? Кажется, ее родители очень ее любят, и до этого никто вообще об этом не заговаривал.

— Если ты удивляешься, почему мы не говорили об этом раньше, Макс, то, возможно, потому, что мы сами редко об этом думаем. Джорджия обо всем знает. Она встречалась со своей биологической матерью, а отец ее неизвестен. И она счастлива с нами, со своей семьей. — Маленькая морщинка появилась на лбу Лоррейн. Она снова перестала резать мясо. — Как ты думаешь, она счастлива, Макс?

— Точно счастлива! — ответил я без колебаний. — Почему бы ей не быть счастливой?

— И на самом деле, почему бы нет? — Морщинка исчезла.

— А вы и Грант не можете?.. — нерешительно спросил я.

— Сами иметь детей? Нет.

Это было все, что мне хотелось узнать, и я был вполне доволен. Последний вопрос я задал только потому, что решил, что она его от меня ждет. Честно говоря, мне вовсе не хотелось знать никаких деталей.

На этом мы и закончили разговор.

23 августа, остров Кранту

— Эй, Хасс, у меня есть одна просто потрясающая новость!

Был очень жаркий полдень. Хасс дремал в нашей палатке. Я прекрасно знал, что разбудил его, но мне очень хотелось побыстрее рассказать ему о Джорджии.

— Чего случилось? — спросил он сонным голосом.

— Я о Джорджии.

Он тут же сел и протер глаза.

— С ней все в порядке, Макс?

— Да, все отлично! Но прикинь что?

— Что?

— Она приемный ребенок!

Хассан внимательно посмотрел на меня в полумраке палатки.

— Лоррейн только что сказала мне, — продолжил я, решив, что он мне не поверил. — Это правда.

Он еще несколько секунд смотрел на меня, потом заговорил:

— Макс, я уже об этом знаю.

У меня в животе как будто что-то перевернулось.

— Что?! — переспросил я.

— Джорджия сама сказала мне.

Я почувствовал, как внутри у меня все оборвалось.

— А почему она сказала тебе, а мне не сказала?

— Потому что я тоже приемный ребенок, Макс.

Во мне словно что-то надломилось. Ну конечно же. Конечно! Как все просто!

— А она… она сказала тебе, чтобы ты не говорил мне?

— Нет. — Лицо Хассана было очень серьезным. — Но она и не дала мне разрешения кому-нибудь рассказывать. Я решил, что она сказала мне по секрету. Извини, Макс. Но вы с Джорджией были бы не очень хорошего мнения обо мне, если бы я все рассказал тебе без ее разрешения, разве нет? Это неблагородно. Мне было бы стыдно.

Меня просто разрывало на части.

— Допустим, что так.

Вначале мои мучения были вызваны тем, что у них была общая тайна. Тайна, скрытая от меня. Этого было достаточно, чтобы я чувствовал себя скверно — знать, что их это сблизило. Но потом мне в голову пришли мысли еще похуже. Чуть позже до меня дошло, что у них не только был этот самый секрет, в их жизни вообще было что-то общее. Что-то, чего мне с ними никак не разделить. Они оба были приемышами. Их соединила общность судьбы. Это был опыт, о котором я вообще ничего не знал. И об этом они могли говорить друг с другом бесконечно. А между мной и ними была пропасть, через которую нельзя перебраться. Я чувствовал себя так плохо, что уже даже начал мечтать, чтобы меня тоже усыновили и я бы не был по другую сторону от них. Тогда бы у меня было что сказать.

Я начал вспоминать все те случаи, когда они обрывали меня, смеялись надо мной и объединялись против меня, и почувствовал себя совсем отвергнутым и несчастным. Я благополучно забыл те случаи, когда мы с Джорджией вели войну против Хасса, и те, когда мы с Хассом насмехались над Джорджией. Такие союзы всегда возникают в компании из трех человек. Это просто часть человеческой природы, особенно если люди вынуждены находиться в обществе друг друга изо дня в день. Но сейчас я начал вспоминать, как они несколько раз шептались друг с другом, а со мной обращались, будто я был прокаженным. Как они отыскали песню, которая им жутко нравилась и которую я ненавидел. Как они смеялись надо мной, когда выяснили, что я не знал о чем-то, о чем, по их мнению, знает любой идиот. Все эти жуткие насмешки.

Я прошел по тропинке на пляж и сел на берегу.

Думаю, я провел там около часа, когда почувствовал запах шампуня Джорджии особой марки, который принес морской бриз.

Она села рядом со мной:

— Макс, что ты тут делаешь один?

— Я только что услышал одну потрясающую новость.

Она вздохнула:

— Я знаю, что мама рассказала тебе. Она думала, что для тебя это не будет иметь никакого значения.

— Так и есть. — Я повернулся к ней и сказал настолько свирепо, насколько смог: — Конечно, это не имеет никакого значения. Да и почему должно иметь? Меня это вообще не волнует.

— Тогда почему ты такой грустный?

Я набрал пригоршню кораллового песка и бросил его в воду.

— Не знаю.

— Нет, ты знаешь! В чем дело? Пожалуйста, Макс, скажи, а то я выйду из себя, а ты знаешь, какая я, когда ссорюсь с тобой. Мы оба возненавидим то, что произошло между нами, и опять начнется вся эта фигня, пока один из нас первым не заговорит с другим.

— Почему-то это всегда я.

— Что ты?

— Тот, кто заговаривает первым.

Она улыбнулась мне мягкой улыбкой:

— Полагаю, так и есть. Ты знаешь, я просто ужасно гордая. Мы с тобой как Элизабет и Дарси, знаешь, из «Гордости и предубеждения».

— Знаю. Я читаю книжки.

— Ты читал эту?

Я мрачно ухмыльнулся, зная, что для нее это почти святотатство:

— Нет, не читал, но я видел фильм.

Она никак не прореагировала, зато снова спросила меня:

— Ну и что с тобой?

— Это из-за тебя и Хасса. — Мой голос слегка дрогнул, когда я произносил эту фразу. Я как раз этого и опасался и именно поэтому ничего не высказал ей раньше. Я знал, что буду слишком эмоционален.

— Вы с Хассом оба приемные дети.

Джорджия долго молчала, потом в конце концов пробормотала:

— А, вот в чем дело! А ты, стало быть, другой!

— Ну да. А еще ты рассказала об этом ему, а мне не сказала ничего. — Мои глаза наполнились влагой. — Ты сказала ему, а мне нет! Ты не могла мне это доверить? У вас обоих был общий секрет!

Когда она заговорила, ее голос был тих и полон сочувствия.

— Да, Макс, теперь я понимаю. Раньше не понимала. Если бы я была на твоем месте, меня бы тоже это огорчило. Прости, пожалуйста.

— Все в порядке.

— Нет, не в порядке. Ты все еще очень грустный.

— Я справлюсь. — У меня слишком сдавило горло, чтобы я мог еще что-то сказать.

— Все было совсем не так, как ты себе напридумывал. Макс. Ты, наверное, представил себе шушуканье, заговор против тебя, как в пьесах Шекспира? Все было совсем по-другому. Хассан просто расстроился, когда мой отец перепутал, кто чей сын. Помнишь, когда он подумал, что Рамбута — отец Хассана? Тогда я сказала, что знаю, как это — быть приемным ребенком. И что люди иногда к этому совсем неправильно относятся. Вот и все. Не было никакого потока излияний: да-да, а это, а то. И мы не делились никакими подробностями своих биографий.

В этот момент солнце засияло по-настоящему ярко, отразившись от водной глади. Его отблеск, острый как стальной клинок, резанул мне по глазам. В середине дня есть такое время, когда солнечный блеск, отражающийся от воды, почти невозможно переносить. Если ты не носишь солнцезащитные очки — а я опять забыл свои, то приходится сильно прищуривать глаза, но сияние все равно проникает через веки. В это время дня лучше всего уйти с раскаленного добела песчаного пляжа и вернуться в тень тропического леса, подальше от покрытого белой пеной сверкающего моря.

— Мне пора идти, — сказал я, поднимаясь и стараясь не смотреть на нее.

Она была такая красивая, что у меня иногда перехватывало дыхание. Но я никогда не забывал о том, что я всего лишь только ребенок и она тоже ребенок. Что бы между нами ни произошло, это все будет только сейчас. Это не сможет продлиться вечно. Жизнь скоро разбросает нас. Мы уедем в разные школы, в разные колледжи, будем жить, а потом и работать в разных городах. Это было то, что мой папа называл детской любовью. Что-то, о чем я смогу вспоминать в свои зрелые годы, но что никогда не станет чем-то настоящим и ни к чему не приведет в будущем. Если все было так, то мне нужно было сделать что-то очень, очень особенное, чтобы эта история навсегда запечатлелась в моей памяти. Чтобы я помнил ее до самой смерти. Но в нашем странном романе не было ничего настоящего, только несколько догадок и предположений.

— Мне пора возвращаться, — сказал я.

— Нам обоим пора, но не сейчас. Посиди еще немного.

— Зачем?

— Просто так. Доставь мне удовольствие.

Если бы все было как обычно, то такой поворот беседы заставил бы меня пообещать остаться на пляже навечно, и даже дольше. Но сегодня все было иначе.

— Хорошо, — сказал я. — Если тебе так хочется.

— Да, хочется.

Мы просто сидели на песке, я щурился на море, каждой клеточкой своего тела чувствуя, что Джорджия находится рядом. Я не мог придумать, о чем можно поговорить. Я чувствовал, что сейчас не стоит обсуждать книги, фильмы и другие вещи, о которых мы обычно болтали. А Джорджия тоже молчала. Это была очень странная ситуация, но она даже как-то успокаивала меня. Мне было очень грустно, но я знал, что тоже огорчил ее. Я размышлял о том, сколько мы еще так сможем просидеть. В конце концов я почувствовал, как рука Джорджии коснулась моей. Я не смотрел на нее, но чувствовал ее тонкие нежные пальцы. В паху у меня разгорелся пожар.

— Я знаю, как ты смотришь на это, Макс, — сказала она. — Ты думаешь, что нас с Хассом как-то сблизило то, что в наших судьбах есть что-то общее. Но, знаешь, это совсем не так. Я не могу объяснить почему, но это не так. Правда — это то, что я люблю вас обоих, хотя и по-разному. Я никогда не забуду вас обоих. Но… То, что я скажу сейчас, я скажу только один раз и больше не буду повторять, потому что очень надеюсь, что тебе не захочется больше проверять меня. Я люблю тебя сильнее. Даже сильнее, чем Брэдли, если хочешь знать. Ну вот, я все и сказала.

Потом она быстро, едва коснувшись моих губ, поцеловала меня и убежала с пляжа, прежде чем я успел хоть что-то сказать.

На моих губах остался привкус морской соли от ее губ.

Я все еще ощущал запах ее шампуня.

Мое сердце колотилось в десять раз быстрее волн, бьющихся о риф. Неужели она это сказала?! Да, сказала! Бурное ликование захлестнуло меня с ног до головы. Неожиданно я захотел сказать ей о многих и многих вещах и оглянулся, надеясь догнать ее. Но вдруг я понял, что в этом нет никакой необходимости. Она и так все знала. Она ведь была девочкой. Она могла читать мысли мальчиков. Девочки это умеют. Мне не надо было ей ничего говорить. Я даже почувствовал некоторое облегчение, потому что сейчас я чувствовал себя очень тупым. Я бы не смог говорить так изящно и красиво, как она. Я бы вывалил на нее кучу слов, не заботясь о том, как они звучат, и этим бы все испортил. Я могу иногда быть настоящим идиотом.

Вместо того чтобы идти и разговаривать с Джорджией, я вскочил на ноги и издал вопль восторга, схватив какую-то палку и запустив ее далеко в воду.

Я сидел на пляже, пока не начало темнеть. Мне так хотелось побыть в одиночестве, чтобы сохранить это великолепное чувство, кипящее у меня в груди. Говорил я уже, что на Кранту сумерек почти не бывает? Потому, что Кранту находится очень близко к экватору? Так оно и есть. Ночь опускается на землю, как черный занавес. В течение десяти или пятнадцати минут ты наслаждаешься великолепнейшим закатом в красно-розовых тонах. (Есть одно стихотворение парня по имени Луис Мак-Нейл, которое моя мама любила читать папе. В нем была такая строчка: «Солнце садится в багровую пену…») Потом падает кромешная тьма.

В любом случае как раз во время розово-красного заката я увидел его. Черное судно, быстро рассекающее океанские волны. Джонка. Пираты!

— Папа! — закричал я прямо на пляже, но тут же понял, что меня никто не слышит. Я помчался по тропинке к лагерю. — Папа! Папа! Они приплыли!

Ворота нашего укрепления никогда не запирались, потому что скада все равно не могли отодвинуть задвижку. В них была щель, достаточно широкая для того, чтобы в нее можно было просунуть руку и подцепить задвижку с другой стороны. Я открыл ворота таким образом, не забыв запереть их за собой. Потом я бросился к палатке папы и Рамбуты.

— Папа! Пираты!

Папа прокричал что-то в ответ из уличного туалета, в котором были только стены, чтобы он хорошо проветривался морским бризом.

(Мы давно привыкли пользоваться в качестве туалета этой хижиной из пальмовых листьев. Папа даже повесил на дверь табличку с надписью «loo».[10] Когда Грант впервые собирался воспользоваться нашим туалетом, он сказал, что «пойдет в сотое строение», над чем мы очень долго смеялись.)

Когда папа вышел оттуда, он выглядел просто разозленным.

— Чего ты опять вопишь, Макс?! — бросил он мне.

Все тоже побросали свои дела и собрались вокруг меня. Я быстро глянул на Джорджию, потом снова посмотрел на папу.

— Морские рейдеры, — выдохнул я. На этот раз мне совсем не захотелось повторять слово «пираты». В такой серьезной ситуации оно звучало слишком уж глупо. — Они собираются напасть на нас!

Папа очень сурово посмотрел на меня:

— Макс, мы уже не раз обсуждали эту твою глупую выходку. Неужели ты до сих пор не понял, что это не смешно?

— Да никакая это не выходка! Иди и посмотри туда! — Я махнул рукой в сторону пляжа. — Если не веришь мне, то иди и убедись сам!

Папа скрестил руки на груди:

— В прошлый раз, когда ты поднял тревогу, я уже ходил и смотрел, и там никого не было. Ты уже третий раз разыгрываешь со мной эту шутку, и я не собираюсь на нее попадаться. Сейчас ты серьезно испытываешь мое терпение и терпение всех остальных. А теперь возьми себя в руки, мальчик.

Он хотел повернуться и уйти, но я снова заорал:

— Это не шутка! Говорю тебе, я их видел!

Он резко повернулся и посмотрел мне в глаза:

— Послушай, сынок, мне вовсе не хочется быть жестоким. Может, тебе и вправду показалось, что ты что-то видел. Тут на закате столько красок, что просто не понимаешь, что из того, что ты видишь, реально, а что — нет. Это миражи. Фата-моргана. Это совсем как в пустыне. Ты видишь то, чего вовсе нет.

Я просто захлебывался своими словами. Я был страшно разозлен тем, что мне не верили.

— У меня не было галю… глю… глюци…

— Галлюцинаций, — закончила Джорджия за меня.

— Спасибо, — произнес я с благодарностью. — Да, я имел в виду, что их у меня не было.

Папа вздохнул:

— Когда люди видят миражи, они всегда думают, что они настоящие.

— Пожалуйста, папа! — взмолился я. — Выстави сегодня охрану у ворот!

Папа, кажется, только что заметил, что его рубашки сзади выбилась из брюк, и смущенно заправил ее. Потом он снова обратил внимание на своего надоедливого сына.

— Возможно, ты не заметил, Макс, но охрана стоит у ворот каждую ночь. Если ты не знал, то Рамбута, Лоррейн, Грант и я караулим всю ночь по очереди. Неужели ты думал, что мы позволим вам, нашим детям, спать в таком месте, не выставив охрану?

— Понятно, пап.

Когда они все расходились по своим делам, я услышал, как папа прошептал Рамбуте:

— Еще одно дополнительное дежурство ночью? Что ты об этом думаешь?

— Я видел их, — сказал я Хассу, когда мы ложились спать. — Ты должен был меня поддержать. Ведь ты, кажется, мой брат?

— Но я не видел их, Макс, — резонно заметил он. — Если бы я их видел, то обязательно бы тебя поддержал. Но я не видел.

— Тогда, черт тебя побери, ты увидишь их сегодня ночью, когда они появятся, чтобы перерезать тебе горло. Вот увидишь.

Я уснул очень поздно, чувствуя себя измотанным и никем не понятым.

24 августа, остров Кранту

Где-то далеко в темноте раздался громкий треск.

Я резко подскочил в кровати.

Еще несколько разрывов, но более тихих.

Это был ружейный выстрел!

— Хасс! — прошипел я, придвигаясь к его кровати. — Они здесь!

Но постель была пуста. Моя рука коснулась только хлопковой простыни.

Так где же все?

Вскоре я нашел их. Они все были во дворе. Взрослые стояли у наблюдательных отверстий, пробитых с четырех сторон нашего частокола. Сквозь них они просунули дула своих винтовок. Натягивая шорты, я видел, как Рамбута дернулся от отдачи, после выстрела из винтовки. Джорджия и Хассан скрючились за рядом старых стальных нефтяных бочек. Я подбежал к папе.

— Я же тебе говорил! Я был прав, верно? — с ликованием закричал я, несмотря на то, что трясся от страха.

— Макс, сейчас не время вспоминать, кто что говорил, — ответил папа, который выглядел очень встревоженным. — Там фонарь — справа от тебя, Грант! — прокричал он.

— Вижу! — Грант выстрелил, и из лесу раздался чей-то вопль.

— Если сейчас не время, то я не знаю, когда оно наступит! — горячо выкрикнул я. — Если бы ты послушал меня, то нас не застали бы врасплох!

— Нас и не застали врасплох, сынок. Лоррейн заметила их фонари.

Но я не мог это так оставить. Я был унижен, и хотел получить извинения, пока всех тут не перестреляли:

— Просто скажи, что я был прав. Ты можешь это сделать, даже не поворачиваясь ко мне. Просто скажи мне: «Извини, Макс, ты был прав, а я ошибся». Я говорил тебе уже три раза. А ты просто не слышал.

— Господи Боже ты мой, Макс!

— Папа, ты никуда не годишься.

— Нет-нет, не говори так! Хорошо, хорошо, ты был прав, а мы все ошибались…

Его винтовка дернулась, когда он нажал курок.

— Нет, не вы ошибались. Никто больше не называл меня лгуном. Только ты.

— Хорошо, только я, — процедил отец сквозь зубы. — Я был не прав. Все, я это сказал. А теперь прячься за нефтяными бочками вместе с Джорджией и Хассаном и не высовывайся. У них оружие, пробивающее бамбук. Насквозь.

Как будто в подтверждение его слов, пуля пробила бамбук прямо над папиной головой, оставив огромную дыру с рваными краями.

— Рамбута, Лоррейн, Грант — вторая линия обороны! — крикнул папа, отходя от изгороди. — За бочки!

Я тоже скользнул за них.

Когда мы построили частокол, взрослые еще поставили старые нефтяные бочки в круг, а потом заполнили их песком. Из них получилась очень прочная башня в центре нашего укрепления. Через внешние стены можно было пробиться, но тогда нападающим пришлось бы преодолеть хорошо простреливаемую зону, чтобы добраться до нашей круглой стальной башни. Пули могли легко пробивать бамбук, но они никак не могли пройти через стальные бочки, да еще и набитые коралловым песком.

— Мы до вас доберемся! — закричал голос с сильным акцентом откуда-то из-за ограды. — Лучше впустите нас! Вам все равно от нас не сбежать! Мы окружили вас! Почему бы, господа, вам не сдаться превосходящей силе? Мы вполне можем быть мягкими и снисходительными, если вы не доставите нам проблем!

— Приходите и вытаскивайте! — заорал Грант в ответ, не посоветовавшись ни с кем. — Мы вас будем ждать!

Никто и не спорил.

— Стреляйте во все, что двинется, — сказал папа.

Я понимал, что все это означает. Если бы был хоть один шанс, что, сдавшись, мы останемся в живых, Грант, папа да и все взрослые не упустили бы его. Я предположил, что взрослые знают, что если пираты доберутся до нас, то всех нас перебьют. Это было очевидно. Я ничего не говорил Джорджии и Хассу, мы просто сгрудились на маленьком пятачке между бочками и тряслись от страха. Да и не было никакой необходимости говорить. Поэтому мы молчали.

Некоторое время мне казалось, что пули так и свистят со всех сторон. Это был просто ужас. Рейдеры, кажется, вовсе не заботились о том, что их выстрелы попадают куда угодно, только не в цель. Они просто палили примерно в том направлении, где были мы. Деревяшки, обломки веток и листья летели во все стороны. Свиньи визжали в кустах. Это был сущий ад. Наши козлы сходили с ума в своем сарае. Царил полный бедлам.

Через некоторое время у меня появилась надежда, что у пиратов скоро кончатся боеприпасы. Да если бы! Видимо, они хорошо знали, сколько патронов у них с собой, а, как сказал Грант, патроны дешевы. Их можно ящиками покупать где угодно. Никто и не спросит: «Зачем тебе столько? Ты что, пират? Тогда мы не продадим тебе боеприпасы!»

В Америке их можно купить всего за несколько центов, я сам видел в фильме.

Наши родители же стреляли только тогда, когда видели цель или думали, что у них есть шанс поразить врага. У нас-то не было неограниченного запаса боеприпасов, как у пиратов. Никто из нас и не предполагал, что нам придется с кем-то сражаться.

Через некоторое время стрельба слегка приутихла.

Было очень темно. Мы почти ничего не видели, но и рейдеры тоже. Как только кто-нибудь из них включал фонарик, он сразу становился великолепной мишенью. Даже не надо было видеть человека — достаточно было стрелять в свет. А когда они подожгли часть бамбуковой ограды, мы увидели их всех как на ладони.

Папа, Рамбута, Лоррейн и Грант выстроились в линию и стреляли через промежутки между бочками. Рейдеры сейчас находились в худшем положении по сравнению с нами, потому что мы знали остров и местность вокруг нашего укрытия. Рейдеры же толпились в темноте, не зная, какая тропинка куда ведет.

Короче, после того, как из поджога бамбуковой изгороди ничего не вышло, пираты, кажется, отступили в тропический лес. Некоторое время они осыпали нас отборной руганью, свистом и насмешками, говоря, что вспорют нам животы, как рыбам, и изрубят на кусочки. Один из них все время спрашивал нас, хорошо ли нам слышно, как он точит свой нож на камне.

— Это специально для вас! — кричал он. — Я буду резать вас очень медленно и наблюдать, как вытекает кровь!

— Колоритные бандиты, не так ли? — пробормотал папа. — Не обращайте внимания, дети, они не войдут сюда.

Но мы не были так в этом уверены, как он. Я понимал, что, когда наступит день, мы потеряем единственное преимущество. Думаю, Хасс и Джорджия тоже это понимали. Было ясно, что при свете дня пираты атакуют наше убежище, выкурят нас отсюда и уж тогда-то и приведут все свои угрозы в исполнение. Похоже, у нас нет шансов выстоять. Но никто из нас не говорил этого вслух. Вовсе не надо было давать взрослым понять, что мы насмерть перепуганы. Не хватало того, чтобы они еще и из-за этого беспокоились.

Позже ночью нам показалось, что рейдеры пытаются поджечь лес. Мы заметили пожарища где-то глубоко в джунглях. Но тропический лес очень сырой, поэтому требуется очень большой жар, чтобы он разгорелся. У многих растений толстые листья, наполненные влагой, и мягкие влажные стебли. А еще подлесок всегда немного мокрый. Никакое пламя тут не разгорится, если не плеснуть хорошую порцию бензина.

Из леса доносилось крики и вопли, но Лоррейн сказала, что они, возможно, просто пытаются напугать нас снова. А некоторые крики могли просто издавать обитатели джунглей. Очень трудно различить взвизг попугая и человеческий вопль.

Настало утро.

Мы с ужасом ждали атаки. В нашей маленькой круглой башне был запас продуктов. Взрослые, к счастью, положили туда и еду, и воду, просто на всякий случай. Не то чтобы они ждали нападения пиратов. Они просто опасались, что скада могут кинуться на нас. Папа всегда считал, что риск от соседства со скада минимальный, но, когда в лагере появился Грант, все немного изменилось. Он убедил всех, что нужно сделать неприкосновенный запас на случай чрезвычайной ситуации.

Старый добрый Грант!

На нас никто не нападал весь день.

К вечеру появился единорог. Мы, дети, слегка приободрились, решив, что это добрый знак. Но хотя папа уже собрался выйти и проверить, что же все-таки происходит, Грант и Рамбута отговорили его.

— Это очень старый трюк, — сказал Рамбута, — сидеть себе потихонечку в засаде, чтобы враг решил, что тебя уже нет рядом. Возможно, они все еще где-то здесь и поджидают, когда мы высунем носы из нашего убежища.

Папа решил, что в этих аргументах есть смысл:

— Ну, у нас есть запас продуктов на три дня, поэтому не будем торопить события.

Грант положил в запасы продуктов колоду карт, поэтому те, кто не нес дежурство, играли в разные игры.

Пришла ночь, и карточные игры пришлось отложить. Но по крайней мере, в темноте мы смогли выйти наружу и сходить в туалет. Вначале пошли женщины, потом мужчины, группами. Ходить в туалет под вооруженной охраной было уж как-то чересчур. Грант пошутил, что в этом больше сатанизма, чем санитарии, и мы дружно захихикали.

Мне ужасно хотелось поговорить с Джорджией, но вокруг все время было очень много народу. Любой, даже самый тихий шепот мог быть услышан. Поэтому мне пришлось подавить свое нетерпение. Она сказала мне, что никогда больше не повторит своих слов, но, после того, как я один раз их услышал, мне хотелось слышать их снова и снова. Забавно, правда? Думаю, больше всего мне хотелось уверенности. Каждому человеку в любых отношениях нужна именно уверенность. Но, хорошо зная Джорджию, я прекрасно понимал, что тут мне придется довольствоваться тем, что есть. Уж если она что-то сказала, значит, так оно и есть. С одной стороны, это было хорошо, но мне так хотелось с ней об этом поговорить, а рот приходилось держать закрытым. Возможно, наше пребывание за старыми железными бочками пошло мне на пользу, иначе я не выдержал бы и начал разговор. А тут уж я не мог поговорить с ней наедине, поэтому и молчал. Вероятно, это спасло меня от того, чтобы выглядеть идиотом в ее глазах.

Что-то по-прежнему беспокоило попугаев: всю ночь они вопили как сумасшедшие.

Когда я наконец уснул, мне приснилось то существо, которое я нашел мертвым в лесу. То самое, о котором папа велел никому не рассказывать. Видимо, мой мозг все время возвращается к этому. Это была тайна, из-за которой я чувствовал себя неуютно в своей собственной шкуре. Она заставляла меня чувствовать себя посторонним на этой планете, которую мы называем Земля. Это мертвое существо изменило все, все, что я знал о себе и окружающем мире. Я больше не был тем, кем был до встречи с ним, а был теперь совсем не таким. Другим.

25 августа, остров Кранту

Этим утром двое мужчин, папа и Грант, покинули наше убежище.

Мы остались внутри башни из старых нефтяных бочек вместе с Рамбутой и Лоррейн. Лоррейн просто приводила меня в восхищение. Она легко и свободно обращалась с винтовкой, а кроме этого, у нее еще висел на бедре пистолет. Вот это мамаша! Не то чтобы она одобряла насилие, но, как она сама сказала нам, при крайней необходимости приходится к нему прибегать. По ее словам, в сущности, мир стал бы гораздо лучше, если бы в нем не было вообще никакого оружия, а особенно пистолетов. Как говорил один американский археолог, папин приятель, если вы покупаете пистолет, то наибольший шанс быть застреленным из него имеете вы сами или члены вашей семьи. Эту фразу я запомнил навсегда.

Пока папа и Грант отсутствовали, мы снова играли в карты, но при этом просто дрожали от волнения. Никто об этом не говорил, но мы беспрерывно смотрели на ту дыру в стене нашего убежища, в которой они исчезли. Все очень сильно переживали за них. Около одиннадцати часов мы услышали громкий треск и просто подскочили на своих местах. Карты выпали из рук и разлетелись вокруг.

Но это просто упало дерево.

Мы слышали треск, с которым ломались ветки, цепляясь за кроны соседних деревьев. Потом грохот, с которым ствол рухнул на землю. Затем, наконец, снова стало тихо, и в наступившей тишине было слышно только пение птиц и треск цикад. Эти гигантские деревья иногда достигают высоты в добрую сотню метров, а стволы у них напоминают башни средневековых замков. Когда они падают, поднимается невообразимый шум, а удар ствола о землю столь силен, что все вокруг трясется.

После этого мы даже не собирали карты — играть больше никто не хотел.

Вместо этого Хасс развлекал нас, показывая своих питомцев. У него был богомол, которого он выдрессировал, как другие дрессируют собак. Он умел вставать на задние лапки и боксировать с двумя пальцами Хасса. Еще у него была ручная ящерица, которая могла подняться по вертикально стоящему зеркалу. Хассан кормил их мухами. Я должен признать, что Хасс хорошо умел обращаться с разными дикими животными. Думаю, когда он был пастухом, ему приходилось как-то развлекать себя. А то можно помереть со скуки, весь день глядя на коз и (да-да, чуть не забыл!) сражаясь с леопардами.

Когда мы устали смотреть на богомола и геккона, мы просто сидели и ничего не делали. Надо сказать, мы немного расслабились, устав от постоянного беспокойства.

В середине дня мужчины вернулись.

На лице Лоррейн появилось облегчение, когда она увидела своего мужа. Напряженное выражение исчезло прямо-таки как по мановению руки. Она махала ему как школьница, будто не видела Гранта много лет. Рамбута испустил такой вздох облегчения, что, наверное, все крабы на берегу перепугались. Мы, дети, были куда более сдержанны. Мы только кивнули друг другу, как будто хотели сказать: «Разумеется, мы знали, что они вернутся и все будет хорошо».

— Ты в порядке? — крикнула Лоррейн, когда ее мужчина подошел ближе.

— Все хорошо. Я же здесь, не так ли? Не шуми так, женщина, — сказал Грант, но он попытался улыбнуться, чтобы смягчить резкую фразу. Думаю, он стеснялся папы. Затем он зачем-то надел свои солнцезащитные очки, хотя весь наш лагерь был в тени.

Я усиленно наблюдал за папой. Я знал его лучше, чем все остальные, и его вид просто потряс меня. Его лицо было бледным, а глаза бегали из стороны в сторону. Он все время облизывал губы, как будто сильно нервничал. Это много значит для моего папы. Его не так-то легко выбить из колеи.

В свое время на папу нападали религиозные фанатики, он жил в одном диком племени в Йемене, он пропадал в пустынях, и на него нападали дикие звери. Должно было произойти что-то по-настоящему ужасное, чтобы потрясти моего отца. Но это что-то явно произошло.

Попытки Гранта скрыть свое душевное состояние тоже не выдерживали критики. Он постоянно снимал свои очки и протирал их, так что у него, наверное, была уже самая чистая пара очков во всем Тихом океане.

— Вы видели пиратов? — спросил я. — Они были там?

Грант и папа обменялись взглядами.

— Джонка уплыла, — сказал Грант. — Лоррейн, могу я побыть с тобой минутку наедине?

— Эй, ничего подобного! — крикнула Джорджия. — Если дела плохи, мы все имеем право знать!

— Ну, — прервал ее папа, — далеко не факт, что все плохо.

— Как угодно, — сказал я. — Мы все равно должны знать.

— Давайте вначале поедим, — усталым голосом ответил папа. — Я устал и умираю с голоду. Вам больше не надо сидеть за этими бочками. Мы можем нормально поесть на кухне. Джорджия, Хассан, соберите, пожалуйста, хлебные плоды. Или надо говорить плоды хлебного дерева? Я никогда точно не знаю. Макс, не мог бы ты помочь Рамбуте с вяленой рыбой? Мы сделаем баккала.

— А что это за чертовщина? — раздраженно спросил я.

Я был очень разозлен, что меня заставили помогать Рамбуте, когда Хасс и Джорджия будут вместе собирать хлебные плоды. Конечно, я смогу их видеть, но мне вовсе не хотелось, чтобы кто-нибудь отходил в сторону с моей девчонкой. Особенно мой братец!

— У меня сейчас нет времени тебе объяснять, — пробормотал папа, но Рамбута объяснил мне:

— Это итальянское блюдо — соленая треска. У нас нет трески, но рыба-люциан тоже сойдет.

— Да что угодно, — сказал я усталым голосом, что было совсем несправедливо к Рамбуте. Он-то вовсе не был ни в чем виноват.

Таким образом, мы все получили задания. Лоррейн и Грант прижались друг к другу головами. Они долго шептались, и я даже слышал, как Лоррейн учащенно дышит. Я очень надеялся, что нас не обманут и что они действительно расскажут нам все, что знают.

Когда мы в конце концов собрались за обеденным столом, получилось забавно. Все ели молча, пока Джорджия в итоге не взорвалась:

— Расскажите нам, что случилось!

— Грант, может быть, ты… — начал папа, но Грант только взмахнул рукой в знак того, что лучше бы это сделать папе. Так что пришлось ему рассказывать.

— Что мы нашли… — прохрипел он, потом глотнул пальмового вина, чтобы прочистить горло, и продолжил: — Что мы нашли — так это их обугленные останки. Их там предостаточно. Сгоревшие тела по всему лесу. Дюжина, или больше. Мы не знаем, случилось ли это случайно или кто-то сжег их специально.

— Что ты имеешь в виду, отец? — спросил Хасс.

Несмотря на то что Грант предоставил папе возможность рассказывать всю историю самому, он вмешался:

— Как вы знаете, на нас напали пираты. Некоторые из них просто кошмарно обгорели в огне. Очевидно, был большой лесной пожар. Вы знаете, что джунгли сами не загорятся. Я могу предположить только одно: какой-то пират плеснул топлива, чтобы разжечь огонь. — Он нервно оглядел сидящих за столом.

— А они все еще здесь? — спросил я.

— Мы не знаем, — ответил папа. — Джонка уплыла, и мы полагаем, что оставшиеся в живых были на ней. Все дело в том, что теперь мы должны подумать о том, как покинуть остров. Мы больше не можем оставаться здесь. Пираты, которым удалось уйти, теперь точно знают наше местоположение. Мы должны уехать как можно скорее. После ужина я свяжусь с большой землей по электронной почте.

— А почему бы нам всем не уплыть сейчас? — спросила Джорджия. — Мы же можем поместиться на яхте, так, папа? А до Саравака не так уж далеко.

— Дело в том, — ответил Грант, что они разграбили яхту. Обчистили ее дочиста. Нет ни одного из моих навигационных инструментов. Ничего нет.

— А моя одежда?! — закричала Джорджия.

Мы все уставились на нее.

Она выпятила нижнюю челюсть:

— Ну, в этом нет ничего такого ужасного — одежда очень важна для меня.

— Ну, по крайней мере у тебя остался айпод, — сказал я.

Джорджия наградила меня негодующим взглядом.

— Когда я сказал, что они забрали все, я не преувеличивал, — сказал Грант. — Все наши запасы, паруса, топливо для двигателя, даже рулоны туалетной бумаги. Каждую чертову вещь, не прибитую гвоздями, и даже некоторые из тех, что были прибиты. Мои образцы черных кораллов… — Он снова безнадежно воздел руки, и мы сочувственно вздохнули, а Лоррейн похлопала его по плечу, будто говоря: «Ну, не переживай, милый!» В любом случае сидеть и сожалеть о пропавшем без толку. Что я пытаюсь вам объяснить, так это то, что яхта не годится для плавания.

— Я сейчас отошлю письмо по электронной почте, — сказал папа, поднимаясь. — Вы, ребята, помогите убрать здесь все. — Он показал на нас, детей, и отправился к сараю для вяления рыбы.

Вернулся он очень быстро, его лицо было белым, как брюхо ската-хвостокола.

— В канистрах с топливом дырки от пуль, — сказал он.

Грант уронил чайник, который был у него в руках:

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, что выстрелы пиратов пробили мои канистры с топливом. Нам еще повезло, что они не взорвались. Но они продырявили их. У нас больше нет топлива для генераторов. Оно все вытекло. — Папа выглядел очень злым. — Черт побери, у нас два отличных генератора, и ни капли топлива, чтобы запустить их!

— А в генераторах ничего не осталось? — спросил Грант.

— Той ночью, когда появились бандиты, я работал допоздна, если вы помните, и они остались пустыми.

Никто не помнил, но это не имело никакого значения. У нас не было топлива для генераторов, вот и все. Следовательно, у нас не было возможности получить электричество. Мы не могли запустить папин ноутбук. Мы не могли воспользоваться радиопередатчиком. Папа собрал нас всех на совет.

— Ну, теперь все вы знаете, как обстоят дела. Как вы думаете, что мы должны делать? Сейчас каждый имеет право голоса, даже дети. Любые идеи приветствуются. По моему мнению, у нас есть две альтернативы. Либо мы останемся здесь, пока не прибудет помощь. Тогда нам остается только надеяться, что пираты не вернутся. Либо мы состряпаем какой-нибудь парус для яхты и положимся на милость Божью в надежде доплыть до земли.

— Нам вовсе не надо полагаться на милость Бога, — прервал я. — Нет, конечно, она нам, возможно, понадобится, но у нас есть Рамбута.

— Объясните, — сказал Грант, глядя на малайского ученого.

— Думаю, Макс хочет сказать, что я мастер в древних способах навигации в открытом море, — произнес Рамбута. — Мои предки плавали в этих водах без карт и какого-либо оборудования, ориентируясь по звездам, волнам, рисунку облаков, по тому, как выглядит море и по прибрежным птицам. Он прав. Я знаю все это. Но я никогда не применял это на практике — просто никогда раньше не возникало такой нужды.

— Другими словами, — сказала Лоррейн, — вы в этом новичок.

Рамбута пожал плечами:

— Ну, я знаю теорию, но что касается практики…

— Лично я, — добавила Лоррейн, — считаю, что мы должны поселиться здесь. Тут у нас вода и пища под рукой. Конечно, мы окружены необычными зверьми и есть вероятность, что вернутся пираты, но какие у нас шансы против них, если мы встретимся с ними в море?

— Это так, — сказал Грант. — Мы никогда не сможем удрать от них под парусом, сшитым из простыней, и нам чертовски трудно будет отбиться в открытом море.

— Здесь, — продолжила Лоррейн, — у нас есть изгородь, которая до сих пор достаточно успешно нас защищала. Так что лучше нам не пускаться в опасное плавание. Извините меня, Рамбута, я вовсе не сомневаюсь в ваших умениях, но вы сами сказали, что никогда не испытывали их на практике. Здесь мы по крайней мере не потеряемся. Мы будем ждать, пока кто-нибудь не поймет, что от нас давно нет вестей. Тогда они приплывут и найдут нас.

— Это может занять достаточно много времени, — сказал папа.

— Ну, мы уже пробыли здесь достаточно долго, и, если не считать нападения пиратов, мне здесь понравилось, — ответила Лоррейн.

— Я хочу уплыть, — сказала Джорджия. — Я не могу оставаться здесь. Брэд будет беспокоиться, почему от меня нет вестей. — Она чуть не плакала. — Он найдет… найдет кого-нибудь еще.

— Мне все равно никогда не нравился этот мальчишка! — пробормотал Грант.

— А он тебе и не должен нравиться, папочка! Он ведь мой бойфренд! Я люблю его! — закричала Джорджия. — А Брэд любит меня!

— Дорогая, — начала Лоррейн, — но если он не может немного подождать…

Но Джорджия уже почти заревела:

— Это будет совсем не «немножко»! Это может быть целая вечность! Мистер Сандерс только что об этом сказал! Брэд — просто человек. Если он не получит от меня письмо по электронке, он подумает, что я на него злюсь, и будет встречаться с кем-нибудь еще!

«Отличный способ избавиться от Брэдли», — подумал я. Но я был достаточно мудр, чтобы не сказать эти слова вслух. Меня задело то, о чем говорила Джорджия. Только пару дней назад она сказала, что я самый лучший. Как это теперь Брэдли стал самым важным человеком на свете? Девчонки! Их ничем не проймешь, если у тебя нет устройства, чтобы это сделать. Но и это устройство просто взорвется!

— Дело в том, — мягко сказал папа, — что у нас есть заботы поважнее, чем думать о том, как это все отразится на людях там, дома, Джорджия. Здесь наши жизни оказываются под угрозой. Брэду придется как-нибудь самому управляться со всем. Твоя мама права. Если он не позаботится узнать, что же все-таки случилось с тобой и почему ты не отвечаешь, то он тебя не стоит. Может, он как раз и станет нашим спасителем. Может, он поднимет тревогу. Сообщит властям и заставит их задуматься, почему от нас нет вестей.

Брэдли — герой-спаситель. Этого мне еще не хватало!

— А может, он просто начнет встречаться с первой встречной девчонкой, — пробормотал я. К сожалению, получилось очень громко, и все услышали. — Я имею в виду, из того, что я слышал…

Глаза Джорджии расширились.

— Макс Сандерс, ты просто идиот! — прокричала она мне.

— Голосуем, — сказал Рамбута. — Кто за то, чтобы остаться, поднимите руки.

Я поднял руку вверх.

Хассан сказал:

— Я буду голосовать, как мой отец.

— Ты подлиза, — прошептал я в его ухо, хотя в душе был очень им доволен, когда папа поднял руку.

В сущности, все, кроме Джорджии, проголосовали «за». Она вскочила с места, обозвала нас всех идиотами и побежала в свою палатку. Ее рыдания доносились оттуда целую вечность. Я чувствовал себя по-настоящему виноватым и даже попросил Лоррейн попросить у нее прощения за это мое замечание. Лоррейн улыбнулась мне:

— Не беспокойся, Макс. Она плачет не из-за Брэдли.

— А похоже на то, — сказал я, чувствуя, как ревность захлестывает меня с ног до головы. — Только послушайте ее! Она, должно быть, очень сильно любит его, если так рыдает.

— Это ей просто надо избавиться от охвативших ее чувств.

— Каких чувств?

— Гнева, страха, злости. От всего, что на нее обрушилось. Мы, женщины, иногда так поступаем. А Брэдли? Да в действительности она не очень хорошо его знает. Они встречались очень недолго, и — Грант прав — он немного… Ну, его отец богат, и, в общем, Брэдли — просто испорченный ребенок. Очень хорошо играет в теннис. Очень хороший ученик. На Джорджию все это произвело впечатление. Но как человек? Кто знает, что он из себя представляет? У него есть шарм, и у него есть уверенность в себе, но я бы хотела, чтобы, когда до этого дойдет, Джорджия вышла бы за доброго и заботливого человека, а не за хорошо образованного и состоявшегося. В любом случае сейчас вы еще слишком молоды, чтобы об этом думать. Просто наслаждайтесь вашей дружбой. — Она посмотрела куда-то вдаль, будто вспоминая о чем-то. — Но я прекрасно знаю, каково это — быть подростком. Эмоции просто перехлестывают через край. Когда вы будете в моем возрасте и оглянетесь на себя сегодняшних… Впрочем, не буду портить тебе удовольствие, рассказывая, что ты будешь тогда чувствовать.

— Я паршиво играю в теннис, — сказал я, закусывая губу. — Думаю, мне надо потренироваться.

Она рассмеялась:

— На острове у тебя все равно не получится!

В этот момент из тропического леса донесся человеческий крик, от которого весь лагерь замолк, прислушиваясь. Даже Джорджия перестала всхлипывать.

После того как мы услышали этот леденящий душу крик, никому не хотелось оставаться в лагере.

— Там кто-то есть, — сказал папа. — Мы должны найти его.

— Вроде как женщина кричит, — сказал Грант.

— Кто бы это ни был, — добавила Лоррейн, — кажется, он в беде.

— Рамбута должен остаться с детьми, — начал папа, — пока мы…

— Я здесь не останусь! — закричал я.

— И я! — выкрикнула Джорджия.

— Мы должны делать, как нам говорят наши отцы, — сказал Хасс благоговейно.

— Заткнись, Хасс! — хором воскликнули мы с Джорджией.

— Мы должны пойти все вместе, — сказал Рамбута. — Мне уже надоело все время быть нянькой!

— Да мы вовсе не детишки, которым нужна нянька… — начала было Джорджия, но потом поняла, что Рамбута на нашей стороне, и замолчала.

Потом был долгий спор, который папа и Грант проиграли. Рамбута сказал, что если что-то случится со взрослыми, то группе «детей» придется самим заботиться о себе. Это было маловероятно, но все могло быть. В таком случае детям нужно знать обо всем, что происходит на острове, чтобы выжить.

— Это так, — согласилась Лоррейн. — Детям нужно знать.

Поэтому в конце концов мы пошли все вместе. У каждого из взрослых было оружие. Меня слегка раздосадовало, что нам его взять не разрешили. По крайней мере, настоящее оружие нам не дали. Папа позволил нам взять паранги, но сказал, чтобы мы даже не мечтали, что будем разгуливать с винтовками или пистолетами.

Мы выстроились в ряд. Папа шел впереди, Грант был замыкающим, а мы, дети, и еще двое взрослых шли в середине. Ночью был дождь, поэтому в лесу капало. В джунглях всегда пахнет сыростью, но после дождя воздух делается густым и тяжелым от влаги.

В насекомоядные растения, которые росли вдоль многих тропинок, ведущих через лес, набралась вода, и они дрожали от ее тяжести. Высокий полог, состоявший из ветвей высоких деревьев, задерживал большую часть солнечных лучей, но ротанг и другие вьющиеся растения добирались к свету по стволам деревьев. В таком лесу лучше никогда не касаться чего-либо, особенно незащищенными руками. Там были, конечно, опасные насекомые и рептилии, но растения порой были даже опаснее. У многих из них были острые шипы длиной в несколько сантиметров, которые легко могут пропороть кожу насквозь. А некоторые еще и были ядовиты.

Поэтому мы пробирались по тропинкам, разбрызгивая воду из коричневых от растворенного в них железа луж и спотыкаясь о многочисленные корни, которые торчали из земли. На одной из тропинок мы повстречались с молодым грифоном. Он сидел посредине дорожки и больше всего походил на силуэт, вырезанный из серой бумаги. При виде нас он расправил свои крылья, поднял свою страхолюдную голову и издал крик, напоминающий рычание пантеры. Мы остановились и уставились на него. В конце концов он освободил нам проход, скользнув в подлесок. Его проводили четыре нацеленных на него винтовочных дула.

Время от времени папа или Грант выкрикивали:

— Есть тут кто-нибудь?

Иногда им в ответ доносились насмешливые крики птиц или животных или даже скада, и мы вслушивались, пытаясь различить, нет ли среди них человеческого голоса.

Однажды муравей-солдат размером с мышь укусил меня за лодыжку, и я вскрикнул, заставив всех обернуться.

В конце концов мы вышли на выжженную землю, на которой валялись две какие-то штуки. Я понял, что это обгорелые тела. Они были черными, как уголь. Единственными белыми пятнами были зубы, которые, казалось, застыли в усмешке. Лоррейн подтолкнула нас назад к лесу, но я успел увидеть, как папа перевернул одно из лежащих тел дулом винтовки. Оно больше всего напоминало жертв вулкана в Помпеях, тела которых я видел, когда мы ездили в Неаполь со школьной экскурсией. Призрачно-страшные, так сказал тогда про них наш воспитатель, и именно эти слова пришли мне на ум, когда я увидел эти обгорелые трупы в лесу.

— Мы ничем не можем помочь этим бедолагам, — пробормотал папа, переворачивая тело.

— Может, похоронить их позже? — спросил Грант.

Мы пошли дальше, погруженные в свои мысли.

Примерно в полдень мы вышли на поляну и заметили, что здесь проходила крупная скаду. Вокруг отчетливо виднелась помятая трава, поломанные кусты, следы копыт. Мы поняли, что это место, где она пасется. Если краем глаза взглянуть в сторону, то можно было увидеть колеблющийся свет. Изломанную тень. Потом она терялась в потоках солнечных лучей, падающих сквозь листву. Ее было трудно увидеть. Чем больше вглядываешься, тем меньше видишь. Изменение освещенности. Вспышка на листе. Птица, резко меняющая направление полета, чтобы избежать встречи с чем-то на тропинке. Изогнутая тень. Как серебристая рыбка в серебристой воде, вот она была и вот исчезла. Это были признаки присутствия скаду. Временами взгляд ловил блеск рога или сияние влажной шкуры, и тогда с полным правом можно было считать, что увидел ее.

Вскоре она ушла, раздвинув занавесь трепещущей листвы. Каким-то образом ее присутствие, тот факт, что она все еще жива, вдохнул в сердца каждого из нас капельку мужества. Несмотря на свой огромный размер, она казалась очень нежным существом. И если она смогла пережить весь ужас произошедшего на острове, то, значит, и мы сможем. Вслух об этом сказал только Рамбута, но, думаю, в душе все мы с этим согласились.

В этот день мы видели еще двух скада: единорога и сенмурва.

Сенмурв — это зверь, который озадачил Джорджию. Это был первый из скада, которого она увидела в лесу. Наполовину собака, наполовину птица. Это был один из самых поражающих необычностью своего облика скада. Собачья морда с клювом, перья по всему телу и крылья. Просто ходячий ночной кошмар. Но он был не очень большим, поэтому не выглядел слишком уж опасным. По крайней мере, мне он не казался угрожающим. Я всего лишь чувствовал некоторое отвращение, как некоторые люди испытывают отвращение к змеям. Он был слишком несуразным, чтобы счесть его забавным или привлекательным.

Сенмурв выискивал блох на своей заднице. Когда мы проходили мимо, он посмотрел на нас, оторвавшись от своего занятия, а потом исчез в густом подлеске.

Чуть позже мы услышали шум волн и поняли, что находимся недалеко от морского берега.

— Давайте выйдем отсюда хоть ненадолго! — предложил Грант. — И немного проветримся!

Папа согласился.

Сияние света в лагуне, как всегда, заставило меня сощуриться. Я опять забыл свои солнцезащитные очки (впрочем, как обычно). Но запах океана и шум волн наполнили меня умиротворением. У меня как будто груз свалился с плеч, и все дурные предчувствия куда-то отступили. До этой секунды я и не понимал, насколько угнетала и раздражала меня прогулка по лесу. Здесь, под свежим морским бризом, все сразу стало казаться нормальным, и я почувствовал, насколько скован и напряжен был там.

Как и все остальные, я внимательно осматривал берег, чтобы попытаться разглядеть человека, голос которого мы слышали.

Никого и ничего.

Но как же поднялась вода! Теперь она уже почти достигла кромки тропического леса. Осталась очень узкая полоска пляжа, примерно в метр шириной или даже уже. Наше священное бревно, которое для нас, детей, было убежищем и местом встреч, где мы сидели и болтали, когда только приехали на Кранту, исчезло. Наверняка уплыло. Даже во время прилива бревно находилось между морем и тропическим лесом, а вода теперь стояла намного выше.

Самая высокая точка на острове располагалась едва ли выше метра над уровнем моря, а вода прибывала быстро.

Взрослые, видимо, давно знали об этом, потому что, не сказали ни слова по поводу уровня воды. Они куда больше волновались из-за криков.

— Кто бы ни звал на помощь прошлой ночью, — сказала Лоррейн, — сейчас он или притих, или уже мертв.

— Мама! — воскликнула Джорджия. — Как ты можешь так говорить!

Мы сидели на краю тропического леса. У Лоррейн с собой был целый мешок манго, которые мы жевали всю дорогу. Я внимательно изучал горизонт, но не видел никаких следов пиратов. Они здесь побывали и ушли.

Когда мы отдохнули, пришло время возвращаться в лагерь. Мы решили идти по узкой полоске, оставшейся от пляжа, а не заходить снова в лес. Мы продолжали время от времени выкрикивать: «Есть тут кто-нибудь?» — но уже не ожидали получить ответа. Возможно, Лоррейн права. Может быть, тот, кто звал на помощь, и вправду был мертв. А может быть, пираты вернулись и забрали его? Мы обнаружили место, где они втащили на берег свою джонку, — длинная глубокая канава в грязи на краю тропического леса. Вокруг были человеческие следы.

Забавно, что не все пираты носили обувь! Вокруг было множество следов босых ног. Эти морские разбойники действительно очень напоминали старинных пиратов.

На обратном пути я помирился с Джорджией.

— Извини, что я так говорил о Брэдли, — сказал я, когда мы остались одни. — Я просто ревновал.

— Я понимаю, Макс, но, знаешь, девочкам не нравится ревность. Возможно, кажется, что мы должны воспринимать ее как комплимент, но это не так. Гораздо лучше, когда вы просто стискиваете зубы и ведете себя так, будто вас это совсем не волнует. Вот это может заставить нас передумать.

Я решил приберечь этот вариант на будущее, в то время еще не понимая, что не все девчонки думают одинаково. То, что подходит для одной, не срабатывает с другой. Просто нужно знать свою девчонку.

В это самое время папа обходил всех и собирал все батарейки, какие только мог найти. Он уже несколько раз проверил те аккумуляторы, которые подавали ток в заграждение, где они с Рамбутой держали Мать зверей, но они полностью разрядились. Никто не озаботился зарядить их с тех пор, как Мать зверей оказалась на свободе.

Папа соединил все батарейки вместе, надеясь, что силы тока хватит, чтобы послать сигнал на большую землю. Один сигнал послать вроде бы удалось, но никто не знал, приняли ли его там. Мы не могли включить компьютер, это было понятно. Он даже не загружался.

Поэтому никаких электронных писем, даже для страдающей от любви калифорнийской девчонки, которая мечтала о том, чтобы связаться со своим испорченным сопляком-бойфрендом. Как грустно! Но только не для меня.

Этой ночью мы спали около нашего лагерного костра. Могу поклясться, что спали мы тревожно, слушая, не раздастся ли снова тот крик. Но, слава богу, он не повторился. Боюсь, если бы я его услышал, то мог бы обмочиться.

На следующий день мы устроили еще одну поисковую экспедицию, но на этот раз пошли в другую сторону острова. Недалеко от пляжа мы нашли обгорелые останки какого-то скаду. Его застиг один из лесных пожаров, и он изжарился. Еще мы видели живую мантикору, которую обошли стороной. Никому не хотелось стать мишенью для ядовитых стрел. В середине острова мы наткнулись на странную вещь: в земле была выкопана огромная дыра, причем выкопана недавно.

— Чья же это работа? — воскликнул папа, заглядывая в темный лаз, который уходил вниз под углом в сорок пять градусов. — Для кролика нора слишком огромная!

— Может, это пираты? — спросил Грант.

— А зачем копать такую большую яму? Да и вообще, для чего могла понадобиться такая огромная яма? — спросила Лоррейн. — В этом нет никакого смысла. Да сюда даже человек пролезет! Хотя я не собираюсь, — быстро добавила она, поежившись.

— Если только они не искали что-то, — вставил я. — Например, зарытые сокровища.

Все посмотрели на меня.

— Знаю, знаю, это вовсе не пираты из книжек!

— А хорошо, если бы они были книжными пиратами, — вздохнула Лоррейн. — Тогда бы их не было в реальности.

Назначение дыры так и осталось тайной. Никто не был настолько любопытен, чтобы залезть в нее и посмотреть, что там внутри. Мы решили, что ее мог выкопать один из скада. Может быть, появление пиратов так сильно напугало одного или нескольких сказочных животных, что они попытались выкопать себе убежище? Это объяснение казалось самым логичным.

— Папа, — прошептал я отцу, когда мы шли домой. — Эта дыра — она не имеет никого отношения к нашей тайне, правда?

— Тайне? — переспросил он.

— Ну, помнишь, к тому мертвому существу, которое я показал тебе. Которого макара убила в лесу.

Он быстро огляделся вокруг, чтобы удостовериться, что нас никто не слышит.

— Я же просил тебя не заговаривать об этом! По крайней мере, пока мы не выберемся отсюда, Макс. Пока не вернемся домой.

— Я помню, помню! Но как ты думаешь?..

— Нет-нет, я полностью уверен, что она никак не связана с тем мертвым существом, которое мы видели. А теперь, пожалуйста, не упоминай о нем больше.

Я согласно кивнул. Мне и самому не хотелось об этом говорить, но это беспокоило меня. Беспокоило очень сильно. Не потому, что мне это казалось важным, но потому, что папа так считал. Я видел, как он этим озабочен.

26 августа, остров Кранту

Посредине ночи что-то громыхнуло в ворота.

Рамбута стоял на посту. Он позвал папу и Гранта, но мы все слышали этот шум. Все мы слегка нервничали и спали совсем некрепко. Думаю, нас бы разбудил даже мышиный шорох. Все вскочили на ноги и прибежали к воротам. Рамбута пытался хоть что-нибудь разглядеть через дырки в бамбуковой изгороди.

Из-за изгороди послышался громкий стон.

— Мне стрелять через изгородь? — крикнул Грант, который бежал к воротам с оружием. Он уже держал винтовку наготове. Мы знали, что пушка у него мощная. Он говорил нам, что у нее высокая пробивная способность. — Если я пристреляюсь, то из нескольких выстрелов один попадет в цель!

Рамбута покачал головой:

— Мы не знаем, что там, мистер Портер.

Он до сих пор избегал называть отца Джорджии Грантом.

— Ой, это может быть единорог! — панически вскрикнула Джорджия. — Не стреляй в единорога, папочка!

— У меня есть фонарик, — сказал папа. — Пропустите меня — дайте взглянуть!

Грант просунул дуло винтовки между двумя створками ворот и слегка приоткрыл их, чтобы папа мог посветить через нее фонариком.

Папа вышел вперед.

— Господи Боже мой! — воскликнул он, вглядевшись в то, что осветил луч. — Там человек!

Ворота открыли, и тощий человек в лохмотьях проковылял в наш лагерь. Даже в неверном свете фонаря я мог разглядеть, что одна рука у него почернела и безжизненно болтается. Видимо, ему было очень больно, и он повалился прямо на Рамбуту, который подхватил его сильными руками. Папа скользнул вперед, и вдвоем они донесли мужчину до хижины с припасами, где положили на пол.

— Аптечку первой помощи, быстро! — приказал папа.

— Я знаю, где она! — закричал Хассан.

— И я знаю! — добавил я.

— Один из вас, пусть идет Хассан!

Хассан так Хассан, сейчас не время бороться за отцовское расположение. Я смотрел на мужчину. Он был очень худым. Его черные всклокоченные волосы достаточно коротко обкромсаны, а местами видны залысины. На шее у него были язвы, возможно, на других местах тоже. Его лицо походило на череп, а на одной ноздре была большая бородавка. Его желтые редкие зубы выдавались вперед почти как птичий клюв. Желтые белки его глаз пересекали красные прожилки. Совершенно безумные глаза, беспрестанно бегающие. Да и сам он выглядел сумасшедшим. Казалось, что он пытался заглянуть через плечо, чтобы увидеть кого-то подкрадывающегося сзади. Ногти на его руках были длинными, и он все время сжимал и разжимал кулаки. Он дышал с присвистом, будто у него были проблемы с легкими.

В какой-то момент он выбросил руку вперед, схватил Лоррейн за запястье и сильно сжал.

— О-о-ой! — воскликнула она, аккуратно отодрав его пальцы, чтобы продемонстрировать красные отметины, оставленные его грязными длинными ногтями.

Этот человек, в конце концов, провел в тропическом лесу не один день и, возможно, копал руками землю возле корней деревьев, чтобы добыть что-нибудь съедобное, или даже копался в мшистых кочках в поисках личинок. Ничего удивительного, что он так выглядел. Да у любого был бы такой вид, проведи он недельку в джунглях, был ли он до этого пиратом или нет.

Грант выглядел очень озабоченным:

— Он поцарапал тебе кожу?

Лоррейн внимательно изучала запястье:

— Вроде бы крови нет.

— Все равно смажь антисептиком. Знаешь, может быть гепатит или другие инфекции.

Хасс вернулся с аптечкой, которая была куда более продвинутой, чем аптечка первой помощи. Папа называл ее универсальной медицинской аптечкой, где были шприцы, лекарства, стоматологические инструменты, да и вообще полный набор сверкающих штук, больше напоминающих приспособления для пыток. Мы все стояли и смотрели, как папа обрабатывает руку пришельца. Он зыркал широко открытыми глазами, но не произнес ни звука за все то время, пока папа накладывал мазь на его ожоги, а потом бинтовал рану.

Лоррейн подогрела немного супа и предложила мужчине, который при виде пищи слегка ободрился.

— Он китаец? — спросил Грант, разглядывая мужчину в свете лампы-молнии. — Похож, по крайней мере.

— Он явно азиат, — согласился папа, в то время как мужчина сел и посмотрел на нас. — Китаец, но он не обязательно из Китая.

— Рамбута, вы ведь говорите по-китайски? — спросил Грант. — Спросите его, что случилось с его рукой.

— Попытаюсь, — сказал Рамбута.

Затем он повернулся к мужчине и сказал:

— Ngaw yau dee see-gon seong toong nay gong.

Мужчина немедленно разразился потоком слов.

Все они звучали для меня как одно слово, но когда говорят на иностранных языках, всегда так кажется. Он все говорил и говорил, и никто не пытался остановить его. Его голос становился все громче и громче, пока он не закашлялся, а потом застонав, снова упал на спину.

— Что он сказал? — спросил Грант у Рамбуты.

— Понятия не имею, — ответил Рамбута.

— Как? Значит, это не китайский?

— Вполне возможно, что китайский. Звучит как диалект хоккиен. Возможно, он из Сингапура. Там большинство китайцев говорят на хоккиене. Если он из Гонконга, то, возможно, он понимает меня, даже если он хакка. Если он из самого Китая, то может говорить на каком угодно диалекте: от шанхайского да мандаринского, но мандаринский я бы узнал, хотя и не говорю на нем, там много свистящих. Я говорю только на Gwong-dung wa — кантонском диалекте.

Грант посмотрел на Рамбуту как на сумасшедшего.

— Да о чем это вы говорите? — воскликнул совершенно сбитый с толку Грант Портер.

— Я говорю о том, что единого разговорного китайского не существует. Есть только письменный язык, единый для всех, но что касается иероглифической письменности, то одна и та же картинка в разных диалектах может обозначать разные слова. Есть несколько разных диалектов китайского, некоторые из которых можно назвать и разными языками — в них нет ничего общего. С таким же успехом мы с этим парнем могли бы пытаться объясниться на русском или полинезийском.

Грант выглядел окончательно расстроенным. Потом его лицо прояснилось.

— Тогда вы могли бы писать друг другу! — воскликнул он. — Кто-нибудь, принесите бумагу и ручку! Вы можете написать свой вопрос, а он — ответ.

Рамбута печально улыбнулся:

— Это бы сработало, если бы я умел писать и читать китайские иероглифы. А я не умею. То есть я знаю несколько, но, даже для того, чтобы в Китае быть полуграмотным, надо помнить примерно четыре тысячи иероглифов. Послушайте, мистер Портер, я могу говорить только на кантонском диалекте. Я не умею писать по-китайски, и я не знаю диалекта, на котором говорит этот парень. Поэтому я могу только строить предположения, как и вы.

Грант пожал плечами и враждебно посмотрел на бедолагу, будто это он был виноват в том, что общение не состоялось.

— Ну, тогда ничего не поделаешь. Мы можем только попытаться объясниться с ним на языке жестов или еще как-то…

Но к этому времени мужчина снова впал в ступор. На этот раз он потерял сознание.

Папа и Рамбута сделали носилки из одеяла и уложили его на походную кровать, где он уснул.

— Не выйти ли нам наружу и посмотреть, не осталось ли там еще кого? — спросил Грант.

— Не думаю, что кому-либо стоит снова выходить из лагеря, — сказала Лоррейн.

— Мы можем выходить парами, — сказал Грант, которому очень не хотелось отказываться от своей идеи. — Если с одной парой что-нибудь случится, она сможет подать сигнал о помощи другой.

— Я все еще озабочен всеми этими обгоревшими телами, — пробормотал папа. — Возможно, они сгорели в дальней части острова, но сейчас не имеет смысла туда отправляться. Думаю, лучше все оставить как есть.

— Ну, хорошо, хорошо, — проворчал ювелир. — Мы останемся здесь. Но мы не можем остаться здесь навсегда. Нам нужно как-то выбраться с острова. Мы не можем ждать спасения до бесконечности. Нам нужно разработать запасной план.

— Может, нам сделать плот? — перебил я. — Мы с Хассом можем помочь.

Хассан энергично закивал в знак согласия.

— Да нам не надо делать плот! — напомнила Джорджия. — У нас есть яхта. Вот чего у нас нет, так это паруса и навигационных приборов. Верно, папа?

— Совершенно правильно, принцесса. Думаю, мы можем сделать парус из листьев пандана, как когда-то делали местные жители. Дайте мне немного времени, и я придумаю оснастку для него.

— А вы знаете, как связать листья пандана в парус? — указал на совершенно очевидную вещь Рамбута.

— А вы разве не знаете? — удивился Грант, который допустил типичную ошибку западного человека, полагающего, что каждый азиат владеет кучей примитивных ремесел. — Вы же знаете растения. И вы местный.

— Я местный зоолог. Мои знания ограничиваются латинскими названиями растений и областью их применения, а не умением превращать их в какие-нибудь предметы.

— Но вы и многое другое знаете! Я слышал, как вы говорили об этом с детьми. Вы знаете звезды и ночью можете ориентироваться по ним в море.

— Да я и днем могу ориентироваться в море, но я не смогу сплести корзину, даже если от этого будет зависеть моя жизнь, — сказал Рамбута. — А уж тем более я не смогу сплести парус. Мы можем попытаться все вместе, но не уверен, что у нас получится.

— Я думала, что мы решили не испытывать судьбу, выходя в открытое море, — сказала Лоррейн.

— Но, моя дорогая, кое-что изменилось, — возразил Грант. — По острову бродит поджигатель.

— Здесь довольно-таки безопасно, — сказал папа. — Да и у него, возможно, кончился бензин. Если так, то он не более опасен, чем любой другой.

— В таком случае нам нужно отыскать его и пристрелить, — сказал Грант.

— Это вовсе не наше дело, — сказал папа. Мы не являемся представителями закона, да к тому же мстить даже этому несчастному существу, которое сейчас лежит здесь…

— Несчастному существу, папа?! — воскликнул я. — Да это же пират! Он, скорее всего, убивал людей.

Папа внимательно посмотрел на меня, потом сказал:

— Ты прав, сын. Но мои возражения по-прежнему в силе. Мы не можем пойти и хладнокровно убить человека. Очень сомневаюсь, что вы сможете это сделать, Грант, несмотря на то, какими эмоциями вы охвачены. Если речь идет о человеческих существах, то мне наплевать, скольких вы уже убили.

— Ни единого, надеюсь, — признал Грант. Потом добавил: — Та ночка не считается. Я не знаю, задел ли кого-нибудь.

— Значит, с этим покончено. Я предлагаю…

Мы так и не узнали, что папа хотел предложить, потому что наш пленник неожиданно сел и заговорил.

— Помогите мне! — сказал он хриплым голосом на чистейшем английском языке. — Пожалуйста, помогите мне, не дайте мне умереть, и я расскажу всю правду!

Все в изумлении смотрели на мужчину, который произнес эти слова.

— Он говорит по-английски! — воскликнул Грант. — А почему же он не заговорил раньше?

На этот вопрос ответил Рамбута:

— Он был сильно потрясен, а теперь немного отдохнул.

Папа повернулся к мужчине.

— Как вас зовут? — спросил он, отчетливо выговаривая английские слова.

— Мое имя Со Кам, сэр, — ответил мужчина. — Я тот бедный рыбак, корабль которого вы видели позади вашего. Мое судно попало в страшный шторм…

— Хватит! — отрезал Грант, покачивая своей винтовкой. — Мы знаем, что ты один из этих чертовых пиратов! У нас есть все права вздернуть тебя на ближайшем дереве. Какого черта вы хотели, напав на нас на острове? Здесь нет ни золота, ни больших денег. Ты и твои дружки украли мою собственность, которая была на яхте. А теперь ты отправишься в тюрьму, голубчик!

Со Кам баюкал раненую руку, как ребенка.

— Нет-нет, сэр, вы ошибаетесь! Я знаю плохих пиратов, о которых вы говорите. Они часто нападают на мою деревню. А я просто бедный рыбак, который из кожи вон лезет, чтобы заработать себе на рис каждый день.

Папа вышел вперед и схватил здоровую руку Со Кама. Он поднял ее так, чтобы нам всем было видно:

— А это что? Часы «Ролекс»? У деревенского рыбака? Не думаю! Ты морской рейдер, и мы об этом прекрасно знаем!

Грант поднял винтовку к плечу и прицелился в пирата:

— Может, мне пристрелить его прямо сейчас, Джеймс?

Со Кам мгновенно вскочил на ноги:

— Пожалуйста, пожалуйста, не надо! Да-да, вы правы, я пират, и я был с теми людьми, которые напали на остров, но я присоединился к ним совсем недавно, когда они разграбили мою деревню. Они увели троих, нет, четверых из наших людей и силой заставили их — да-да, именно заставили, сэр! — стать пиратами! Они… они дали мне эти часы, но я их не хотел. Вот, — он зубами расстегнул золотой браслет часов и сбросил их с запястья прямо на землю. — Заберите их, господа. Это теперь ваши часы. У меня еще есть деньги в карманах, много денег, много гонконгских долларов. Можете их поделить! — На губах его появилось подобие улыбки. — Вы заслуживаете их, вы ведь спасли мне жизнь! А теперь вы поможете мне выбраться с этого острова?

— Мистер Кам… — начала Лоррейн, но папа прервал ее:

— Его фамилия Со. Кам — это его имя.

— А, вот оно как! Так вот, мистер Со, мы все хотим выбраться с этого острова. К сожалению, у нас нет корабля, на котором можно было бы плыть. За это надо сказать спасибо вашим коллегам. А скажите-ка мне, что вы делали на пиратском судне? Мне бы хотелось знать это.

— Делал? — Он почти выплюнул это слово. Было ясно, что его унижает необходимость отчитываться перед женщиной. — Я делал свою работу!

Несмотря на явную враждебность мужчины к ней, Лоррейн продолжала настаивать:

— А в чем же заключалась ваша работа?

— Моя? Я драил палубу, готовил еду.

Лоррейн скрестила руки на груди:

— А значит, просто повар! А вы помните, что мы перевязывали вашу руку?

— Только готовка! Только уборка! — выкрикнул Кам. Он простер свою здоровую руку к мужчинам. — Что эта женщина хочет от меня? Почему она говорит об этом? Перевязали руку Каму, и что это значит, черт побери?!

— Дорогая, я не понимаю… — начал Грант.

— А я понял, — прервал его Рамбута. — Я понимаю, что имеет в виду миссис Портер. У этого мужчины холеные руки. Он никогда в жизни не касался палубы. Более того, я кое-что могу добавить к ее подозрениям. Видите татуировку на его руке? Скорпиона? Это значит, что он принадлежит к триаде. А триады на Востоке — это эквивалент мафии.

— Я вытатуировал это, когда был еще мальчишкой! — проскулил Со Кам, его глаза яростно сверкнули в сторону Рамбуты. Его тон вдруг резко переменился. — А ты малайский кухонный рабочий! Тебе еще позволяют говорить с настоящими людьми! — Он кивнул папе и Гранту. — Отправьте его лучше подметать пол в хижинах, пока мы разговариваем!

Рамбута, не раздумывая, вышел вперед и влепил пирату звонкую затрещину. Думаю, этот поступок потряс всех нас. По крайней мере, я был в шоке. Со Кам замер на несколько секунд. Видимо, удар был достаточно болезненным. Потом он бросился вперед и попытался врезать Рамбуте в лицо кулаком. Его лицо было искажено от ярости.

— Я убью тебя! — вопил он. — Ты посмел меня ударить?!

Рамбута врезал ему еще раз, теперь посильнее. Со Кам упал на колени. Его голова поникла, и он громко всхлипнул.

— У этого человека, — спокойно продолжил Рамбута, — еще есть вытатуированные иероглифы — знаки отличия его банды. Я говорил вам, что знаю далеко не все иероглифы, но уж несколько штук мне известно. Эти два мне знакомы, так как они часто встречаются у бандитов подобного сорта. Они обозначают «Большой брат». То есть он у них главный. Джентльмены, — обратился Рамбута ко всем присутствующим, — перед нами главарь пиратов и капитан джонки.

Глаза Гранта широко раскрылись.

— Ну, я… — начал он, потом шагнул вперед и приставил ствол винтовки ко лбу стоящего на коленях мужчины. — Сейчас я его точно пристрелю!

— Папочка, нет! — закричала Джорджия.

Но пират и так уже был у ног Гранта:

— Да-да, я признаю, это всё правда. Я капитан пиратского судна. Пожалуйста, не убивайте меня! — Он посмотрел в сторону моря и злобно прорычал: — Мои люди бросили меня здесь. Они забрали мою джонку и уплыли. Я их всех убью! Проявите ко мне милосердие! Я такой же, как и вы, меня тоже ограбили подчистую! Вы же видите, какой я теперь жалкий бедняк! Вы должны проявить сострадание к моему бедственному положению!

— А он красноречив! — пробормотал Грант. — А теперь расскажи нам, как ты узнал, что на острове есть люди.

— Однажды мы плыли мимо. Увидели белую яхту. Вот и все.

— Итак, что мы будем делать с этим парнем? — спросил Грант. — Я по-прежнему считаю, что мы должны его пристрелить. Мы не можем оставить его здесь. Нам придется стеречь его днем и ночью. Для нас это будет затруднительно. Когда мы передадим его в руки властей, его все равно вздернут. Вы это прекрасно знаете. Они здесь легко выносят смертные приговоры.

— Грант, — вздохнул папа, — но вы же сами отлично знаете, что не сможете его застрелить. И я не смогу, и сомневаюсь, что Рамбута сможет. Остается только ваша жена, единственная среди нас, кто понимает в огнестрельном оружии и имеющая соответствующий опыт. Вы хотите, чтобы Лоррейн его расстреляла?

Грант набрал полную грудь воздуха и выдохнул только одно слово, которое мы все ожидали услышать:

— Нет.

— Ну вот, — сказал папа, — тогда давайте подойдем к этому вопросу с практической точки зрения. — У нас нет никаких обязательств по отношению к нему. Давайте окажем ему медицинскую помощь, и пусть он убирается на все четыре стороны. Пусть сам думает, как выбраться с острова. — Папа повернулся к Со Каму. — Ты понимаешь, о чем я говорю? Мы за тебя не отвечаем. Ты вор и бандит, а возможно, и убийца. Мы тебе ничем не обязаны. Построй себе плот, или еще что-то, или дай знать своей команде, чтобы они приплыли и забрали тебя. Ты нам здесь не нужен.

— Но я могу погибнуть! — пронзительно выкрикнул Со Кам.

— Это не наша забота, — повторил папа, отмахиваясь от него рукой. — Ты приплыл сюда, чтобы причинить зло, и ты должен расплачиваться за свои преступления.

Со Кам продолжал биться в истерике:

— Но я человек…

— Ну да, но ты еще и головорез, — сказал Грант. — Как и все твои так называемые люди. Особенно тот, кто зажег огонь. Ты притащил его — или их, если их было несколько, — сюда, ты и должен нести ответственность за то, что он сделал.

— Я притащил его сюда?! — завопил морской разбойник. — Ты, чертов лжец! Я его сюда не притаскивал! Это твоя работа! Это все твои чертовы создания!

— Теперь ты знаешь, что это вовсе не так, — не замедлил с ответом Грант. — И напоминаю, что сила на моей стороне. Еще раз назовешь меня лжецом, и я заставлю тебя пожалеть о своих словах!

Со Кам разразился потоком слов, которые, казалось, летели из его рта во все стороны. Он воздевал свою обожженную руку к небу, совершенно не заботясь о том, что это может причинить ему страшную боль. Он был взбешен заявлением Гранта, что его люди ответственны за пожар в тропическом лесу. В конце концов он закончил обвинительную тираду, как потом назвал ее Грант, и упал на колени, стуча по твердой земле правым кулаком.

Рамбута внимательно смотрел на Со Кама, потом заговорил с ним:

— Так ты говоришь, что это не твои люди разожгли огонь?

Пират быстро поднял голову вверх:

— Зачем ты спрашиваешь об этом у меня, глупый ласкар? Ты и сам знаешь, кто зажег огонь.

— Твоя рука, — показал на нее Рамбута. — Как ты обжег ее?

— Ах, это! — хрипло выкрикнул пират. — Это, конечно же, этот чертов дракон! Где, вы думаете, я еще мог ее обжечь? Это чертово создание убило моих людей! Оно убивало нас, заставило бежать к лодке. Бежавший за мной просто изжарился. Охвативший его огонь затронул и меня и обжег мне руку. Я упал. Мои люди бросили меня — ублюдки! Все побежали на лодку и оставили капитана! Я вскочил, побежал к лодке, крича на этих скотов. И тут снова появился дракон. Тогда я спрятался под деревом. Быстро-быстро.

Он сделал паузу и поднял вверх обугленную палку, которая прежде была его левой рукой.

— Это все дракон! Этот чертов дракон, вот кто!

— Дракон! — воскликнул папа. — Ну конечно же! Почему мы не подумали об этом? Эта нора, которую мы нашли в лесу! Это его логово! Я должен был догадаться! Единственное мифическое существо, которое пережило других, когда скада исчезли с лица земли. Возможно, оно их и уничтожило.

— Как же это произошло? — спросил Грант. — Я имею в виду эту вашу теорию, что дракон уничтожил остальных.

— Дракон, — объяснил папа, — представлен практически в мифах всех народов мира, независимо от того, где они проживают. Практически в каждой культуре есть драконы: валлийские драконы, китайские драконы, египетские драконы. От мексиканского сипактли до вавилонской тиамат драконы были везде. И они явно исчезли позже других мифологических существ. — Папа оседлал своего любимого конька. — Посмотрите, насколько эта фигура важна в британской культуре — святой Георгий, убивающий дракона, — и в других культурах. Например, дракон — это единственное мифологическое существо в китайском астрологическом цикле. Год дракона, знаете? А все остальные одиннадцать лет символизируются существующими тварями.

Он сделал паузу, а затем продолжил:

— Дракон — это совершенное создание. Это царь всех мифологических зверей. Он обладает грозной силой, которой нет больше ни у кого из сказочных существ. Помню, однажды я прочел, что все драконы связаны друг с другом, неважно, древневавилонский ли это дракон, халдейский, скандинавский или восточный. Мое предположение состоит в том, что драконы уничтожили всех остальных скада и в последующие века остались единственными сказочными существами.

— Хорошо, профессор, — пробормотал Грант. — Теперь мы представляем себе всю картину. И как же нам теперь быть с этим драконом?

— Мы должны убить его, — сказал папа, — пока он не добрался до нас. Он еще недостаточно вырос, чтобы научиться летать. Когда он поднимется в воздух, у нас уже не будет ни единого шанса. Мы должны выследить его и убить сейчас.

— Вы уверены, что он все еще не умеет летать? — спросила Лоррейн.

— Не совсем, — ответил папа, — но я еще не видел его летящим, а вы? Для него это будет очень трудно, если он вообще способен оторваться от земли. Тропический лес очень густой, чтобы летать сквозь него. Ему надо будет прорваться через полог и подняться выше вершин деревьев. Но у меня нет сомнений, что его пламя может зажечь даже влажную растительность и достичь нас сквозь листву, если он полностью освоится в воздухе.

— Ха! — воскликнул Со Кам. — Теперь и вы отведаете горького лекарства!

— Лучше бы тебе помолчать, — сказал Рамбута, — или мы выдворим тебя из лагеря и оставим в качестве жертвы для дракона.

Услышав эти слова, главарь пиратов побледнел.

— Вы не сделаете этого. Вы не можете так поступить. Я гражданин Малайзии, как и вы. Я родился в Кучинге. Я наполовину даяк.

— Тогда ты позоришь нашу страну, — сказал малазийский профессор. — И мои китайские и даякские друзья согласились бы с этим. — Рамбута повернулся к Лоррейн и объяснил ей: — По большей части, малайцы, китайцы и даяки мирно уживаются в нашей стране. Но некоторые иногда становятся такими, как он, — прожженными преступниками.

— Это случается везде, и в нашей стране тоже, — согласился Грант. — Всегда есть такое нравственно испорченное меньшинство.

— А все же, — сказала Лоррейн, чтобы Со Кам ее не слышал, — давайте решим, что же мы с ним будем делать. Не можем же мы держать его все время связанным! Его кровообращение нарушится, а он и так не в лучшем состоянии. А если мы оставим его на свободе, то он где-нибудь отыщет себе оружие. И особую опасность он будет представлять для детей. Что может удержать его, чтобы не взять кого-нибудь из них в заложники? Все, что ему нужно, — это нож или дубинка.

— Пока что мы запрем его в сарае для вяления рыбы, — сказал папа. — Навалим мешки с песком около двери. Это удержит его.

Они сделали это, а мы, дети, смотрели. Им пришлось затащить протестовавшего Со Кама в сарай и бросить его там. Он явно ослабел после нескольких дней без пищи да и от своей встречи с драконом, но собрал остатки сил, чтобы пинать, кусать и царапать тех, кто взял его в плен. Я поежился при мысли о том, что может случиться, если он снова вырвется на свободу. Невооруженным глазом видно, что это был человек без всякого представления о совести. Ни секунды не колеблясь, он бы причинил вред такому ребенку, как я, или Хасс, или даже Джорджия. Тем не менее я понимал, что мы не можем просто застрелить его.

— Дети, держитесь подальше от сарая, — предупредил Грант. — Мы больше не хотим возиться с этим парнем.

— А что теперь будет? — спросил я. — Вы собираетесь убить дракона?

— Мы попытаемся, — ответил папа. — Лоррейн останется с вами, ребята, пока мы втроем отправимся охотиться на эту зверюгу. Помните, вы должны делать все, как она говорит. Надеюсь, вам можно доверять. Никаких споров и пререканий.

Да как будто нам сейчас было до этого! Некоторые взрослые вообще ничего не понимают!

Трое мужчин покинули наше убежище, вооружившись винтовками. Мы наблюдали за ними, пока они не дошли до края тропического леса. Мы собрали несколько АК-47, оставшихся от убитых пиратов, которые теперь лежали в одной из неиспользуемых хижин. Нам казалось, что в такой ситуации нам, детям, тоже стоит вооружиться.

— Можно мне взять автомат Калашникова? — спросил я.

Глаза Лоррейн широко открылись.

— Конечно же нет!

— Почему нет? — спросил Хасс. — Я уже стрелял из такого раньше.

— Меня это не волнует, пусть даже у тебя олимпийская медаль по стрельбе. Но автомата ты не получишь.

— Ну, я думаю, это достаточно недальновидно, — сказал я самым что ни на есть высокомерным тоном примерного ученика частной школы. — Мы можем оказаться в осадном положении.

У Джорджии глаза стали огромными и круглыми, как старинные монеты.

— Макс, да что с тобой?! Ты говоришь как какой-то английский зануда!

— Да я и есть английский зануда! — заметил я. — По крайней мере я англичанин, а именно так мы говорим у нас в Британии. И кроме того, мы не гундосим, как вы.

— Я не гундосю! — горячо воскликнула Джорджия.

— «Я нн-не-ее гу-у-нн-доо-шу», — передразнил я, копируя ее носовое произношение.

Это, конечно же, было огромной ошибкой. Я сделал совершенно не то, что надо было делать. Джорджия взбесилась. Она наградила меня испепеляющим взглядом. В этот момент я был очень рад, что нам не дали автоматы Калашникова, а то она немедленно разнесла бы меня на кусочки. Хассан мудро решил держаться подальше от всего этого. Я бы тоже так сделал на его месте. Я позабыл об автоматах. Я решил убраться с линии огня и спросил Лоррейн, могу ли я нести первую вахту.

— Да, — сказала она. — Твой папа, Грант и Рамбута сегодня утром сделали башню из бамбука, чтобы можно было обозревать окрестности. — Она указала на штуку, которая выглядела как пулеметное гнездо, установленное в углу ограды в лагере для военнопленных. Рядом с ней стояла шаткая лесенка, по которой можно было залезть наверх. Я забрался в кабинку. Там я и провел остаток дня, глядя в лес и высматривая там дракона.

Дракона я не видел, но где-то ближе к вечеру приходил единорог.

Увидев его, я крикнул:

— Джорджия!

— Что? — прокричала она мне в ответ. — Чего тебе надо?

— Там твой любимчик, — сказал я, надеясь вернуть себе ее расположение. — Единорог.

Ее глаза сверкнули, и, чтобы посмотреть на скаду, она прильнула к одной из дыр, проделанной в изгороди пулями. Единорог подошел к Джорджии, когда она стала его ласково подзывать. Кажется, она и эта лошадь с рогом несколько сблизились. Джорджия протянула сквозь ограду немного соли, и единорог слизнул угощение с ее ладони. Если бы я попытался проделать то же самое, то уверен, он бы откусил мне руку по локоть. Но Джорджия, казалось, знала, что он будет осторожен с ней. Он облизывал ее руку, а она хихикала и перебирала пальцами. Потом, когда вечер окрасил небо в лиловый цвет, существо вернулось назад, в вытянувшиеся тени тропического леса.

— Возможно, дракон убьет его, — сказал Хасс.

Он только заговорил, но уже было понятно, что он сболтнул лишнего.

Боже мой, что на него обрушилось!

— У тебя злобная и мстительная натура! — закричала Джорджия. — Я больше никогда не хочу с тобой разговаривать! И с тобой тоже! — крикнула она мне. — Вы один другого стоите!

— А я-то что сделал? — прокричал я с башни. — Вообще-то это я сказал тебе, что единорог пришел!

Но так как она не разговаривала со мной, да и с нами обоими, ответа я не дождался.

Через полчаса я спустился с башенки. Мужчины все не возвращались. Они не стреляли, или, по крайней мере, мы не слышали выстрелов.

— Как вы думаете, с ними все в порядке? — спросил я Лоррейн.

— Конечно, — ответила она, впрочем, в ее голосе не было особой уверенности. — Я приготовила немного супа. Можешь отнести его нашему пленнику?

Хасс и Джорджия оттащили от входа мешки, а Лоррейн встала так, чтобы ей хорошо было видно дверь. Открывая дверь, мы ожидали, что Со Кам поспешит бросится к выходу, но в дверном проеме никого не было. Через некоторое время он появился у входа и посмотрел на нас с презрением.

— И что, вы думаете, я могу сделать? — закричал он. — Как вы думаете, что я могу сделать с моей больной рукой? — Он поднял вверх обгорелый обрубок руки. — Вы думаете, я нападу на вас и перебью всех? Давайте сюда еду!

Он выхватил миску из моих рук, расплескав часть супа.

— Смотри, что ты делаешь! — заорал он на меня. — Ты, косорукий мальчишка! Ты не достоин кормить такого человека, как я! Ты идиот! Дайте мне риса!

— Рис в супе, — сказала Лоррейн. — Возвращайтесь в сарай. Макс, не стой слишком близко к нему. Держись от него на расстоянии вытянутой руки!

Я отступил подальше от морского разбойника.

Именно в этот момент вернулись мужчины, открыв ворота и заперев их за собой.

— У вас с ним проблемы? — крикнул Грант.

— Есть немного, — ответила Лоррейн.

— Со Кам, возвращайся в сарай, или я загоню тебя туда пинками! — крикнул Грант пирату. — Я же предупреждал тебя, чтобы ты никому не создавал проблем! Как насчет того, чтобы нам вырыть яму, напустить туда змей и посадить тебя туда? Может, тогда ты успокоишься?

Пират, пробормотав какое-то ругательство себе под нос, унес тарелку в темноту сарая. Мы, дети, заперли дверь за ним и завалили ее мешками с песком. Потом мы побежали к мужчинам.

— Вы добрались до него? — крикнула Джорджия. — Мы не слышали выстрелов!

— Мы видели его, — сказал Грант.

— Мельком, — добавил Рамбута. — Только мельком.

— Он вылез из своего логова, — объяснил папа, — и убежал в лес. У нас не было даже времени прицелиться. Мои предположения верны. Он ночной охотник…

— Это значит, что он охотится ночью, — объяснил я Хассу.

— Я это и так поняла, — фыркнула Джорджия, которая решила, что я объяснял для нее.

— Мы поставили ловушки из бамбука вокруг норы, — сказал папа. — Грант знает, как их делать.

— Грант? — переспросила Лоррейн.

— Дорогая, — пустился в объяснения ее муж. — Я никогда не делал такие штуки раньше, но, помнишь, я ездил во Вьетнам по делам? Когда я был там, я ездил в туннели Ку Чи, и один парень, бывший вьетконговец, показал нам, как делать ловушки из бамбука. Ну знаете, эти решетки из кольев, которые падают на тебя, как только ты заденешь веревку? Или такая штука с заостренным колом посредине, которая падает из ниоткуда и пронзает ничего не подозревающего американского солдата. — Он посмотрел на потрясенных жену и дочь и, запинаясь, закончил: — Ну и другие такие штуки.

— И ты помнил, как их сделать? — недоверчиво спросила Лоррейн.

— Ну да. Знаешь, мальчишеские игрушки…

— Игрушки?! Ловушки-убийцы?! И, — повторила она, — ты запомнил, как их делать?! Но ты ведь не можешь даже прочистить забитую раковину!

— Ну да, ты права, дорогая, но я был от них просто без ума.

— Когда мы вернемся домой, — сказала Лоррейн тоном, не терпящим возражений, — я хочу, чтобы ты повесил полку, которую обещаешь повесить полтора года!

— Обязательно повешу, правда-правда! Обещаю!

Они замолчали, и Рамбута стал рассказывать о драконе, хотя они с папой видели его только мельком.

7 августа, остров Кранту

— А не настало ли наконец время рассказать нам, как все это произошло? — спросил у папы Грант. — Мы знаем, что в лесу живет Мать зверей, которая дает жизнь мифологическим существам. Но мы и понятия не имеем, откуда она взялась. По-моему, пора бы нам об этом узнать.

Все мы, кроме надежно запертого пирата, собрались за столом посередине лагеря. Обстановка была торжественной. По непонятным причинам Портеры немного принарядились. Грант надел гавайскую рубашку и белые туфли. Лоррейн заколола волосы, на ней было какое-то платье в цветочек и серебристые сандалии. На Джорджии — желтые слаксы и рубашка, а на ногах — белые кроссовки. Они все выглядели просто безукоризненно.

— Боюсь, по части нарядов нам за вами не угнаться, — сказал папа, когда они вышли к столу. — Уж не обессудьте!

Портеры посмотрели друг на друга, как будто они видели друг друга впервые. Не думаю, что они разоделись так специально. Видимо, это был подсознательный импульс.

Грант пробормотал себе под нос что-то про «церемонии» и «повод вроде этого», а потом мы с Хассом отправились за напитками.

Когда мы расселись с фруктовым соком в руках, папа, председательствовавший за столом, начал свою речь.

— Все, что я собираюсь вам рассказать, очень странно. Действительно, очень странно. Нет никакого сомнения, что вы будете потрясены. Если бы я такое услышал от кого-нибудь, то тоже бы был в шоке. Это прозвучит неправдоподобно, но поверьте мне, тут каждое слово — правда. Рамбута может подтвердить все, что я скажу…

Солнце слегка опустилось за вершины деревьев тропического леса, и лица, сидящих за столом, начали меняться: глаза, уголки ртов, морщины на лбах. Будто кто-то неожиданно зачернил краской все ямки и углубления на коже. Лица у всех выглядели какими-то нереальными, как будто это были лица древних оживших статуй.

Рамбута зажег лампу-молнию. Желтовато-бледные лица осветились. Вокруг стеклянного колпака тут же зароились черные тучи насекомых.

— … здесь каждое слово — правда. — Папа сделал паузу, потом продолжил: — Я начну с самого начала, с Иордании. — Он прокашлялся. Я видел как Грант Портер подался вперед, пальцы его больших рук переплелись, он смотрел на папу с нетерпением, хотя уже знал многое из того, о чем папа собирался рассказать.

— Хассан, которого я позднее усыновил, — папа кивнул на Хасса, — принес мне урну, найденную в одной пещере. В урне оказались свитки, похожие на свитки Мертвого моря. На них были записи по-арамейски, которые мы с моим арабским коллегой начали переводить. Это военные записи: списки солдат, армий, оружия, запасов. Достаточно интересно, но ничего революционного. Но, — его голос стал немного торжественным, — в свитках оказалось кое-что еще, чего я не мог понять. Что-то, что нужно было расшифровывать, а не переводить.

Расшифровка заняла у меня много времени, я раздражался и злился на самого себя, но понимал, что мне требуется ключ или, если хотите, код, который раскрыл бы для меня тайну свитков. — Он посмотрел на меня и Хасса. — И я бы никогда его не нашел, если бы этим двум мальчикам не пришло бы в голову исследовать пещеру еще раз. И они нашли его, они нашли один свиток, который давал ключ ко всем другим.

— Это я его нашел! — вставил я и тут же замолчал.

— Короче говоря, — продолжил папа, — такие свитки делались не из бумаги, папируса или пергамента, которые легко разрушаются, а из кожи животных. Часто из козлиной. Те свитки, о которых я говорю, были сделаны из кожи какого-то неизвестного млекопитающего. А в зашифрованных записях говорилось о некоем сказочном звере, Матери всех мифических существ, которая жила на Земле еще до того, как люди встали на ноги. Это просто потрясающее открытие! — Папа усмехнулся. — Ну конечно же, я отнесся к этой информации о существовании прародительницы всех сказочных существ с изрядной долей недоверия. У иных шаманов воображение необузданное. Но и сама находка достаточно необычная. На ней были символы и узоры цвета индиго, которые ничем не стирались. Это просто естественные метки.

А еще там была запись о том, как ренегаты, принадлежащие к разным племенам, собрались вместе в отдельную группу. Они жили на окраинах и терроризировали мирные племена тех времен.

— Маргиналы, обходящие закон? — спросил Грант.

Папа, как всегда, придерживался точных формулировок:

— Ну, не совсем. Ведь для того, чтобы нарушать законы, надо чтобы были хоть какие-то законы. Но конечно же, в каждом племени существовали свои обычаи, которые, возможно, менялись с каждым новым вождем, но тем не менее существовал какой-то неписаный кодекс поведения, который ренегаты не признавали. Вполне естественно предположить, что Мать всех мифических созданий была существом священным, кем-то вроде божества для доисторических людей. В свитках говорится, что ренегаты охотились на нее и убили ее назло своим врагам.

Тень на папином лице стала глубже, когда он придвинулся к лампе.

— Представьте себе: группа мускулистых охотников, разрисованных с ног до головы, среди которых, возможно, были и женщины, окружает лес и выкуривает животных из него. Они не могли увидеть Мать зверей, потому что она хорошо маскируется, но они видели ее следы: смятый подлесок, свежие отпечатки ног в прибрежном иле и все такое. В те времена обоняние у людей было почти таким же острым, как у тех животных, на которых они охотились. Они могли определить, где она находится, по запаху.

Они вошли в лес, зная, что она где-то там, и выгнали ее на поросшие травой равнины какой-то огромной долины, где ее маскировка была не такой эффективной. Возможно, они загнали ее в какую-то быструю реку, где, попав в воду, она становилась видимой. Самые меткие копейщики метали в нее орудия, пока остальные с дубинами и топорами не подобрались поближе и не прикончили ее. В конце концов они содрали с нее шкуру и разрезали на куски, которые разделили между собой, чтобы использовать для магической одежды в боях или сделать себе волшебные щиты.

Я взглянул на Джорджию и увидел, что ее очень расстроила картина, нарисованная моим отцом.

— Почему они так сделали? — спросила она взволнованным голосом. — Просто из ненависти?

— Ну, тут были чисто практические причины, — сказал папа. — Чтобы расстроить планы врага, делают все, чтобы больно навредить ему. Психологически в том числе. Ты лишаешь его опоры. Если они полагались на то, что их бог или богиня принесет им удачу, то надо уничтожить их божество, чтобы они почувствовали себя уязвимыми. Конечно же, те ренегаты не мыслили такими категориями, какие использую я, но они точно знали, что делают, когда убивали Мать зверей. Уничтожить Зверя — это как разрушить стену, которая защищала все племена.

Грант сделал глоток из стакана, но его глаза не отрывались от воодушевленного лица папы. Теперь папе пришлось повысить голос, чтобы перекрыть шум сверчков.

— В любом случае, — продолжил папа, — сейчас я подхожу к очень важному месту в моем рассказе. Слушайте внимательно. Однажды вечером эти два мальчика, — он кивнул на нас, — пришли ко мне и сказали, что видели нечто необычное. Я устал и, честно говоря, был немного болен, но соображал все равно хорошо. — Папа сделал паузу, видимо, для пущего эффекта. — Они показали мне нечто, отчего у меня волосы на голове встали дыбом. Нечто настолько аномальное, что у меня перехватило дыхание, когда я это увидел…

— Что? — спросила Джорджия, на лице которой ясно был виден испуг. — Что же это было?

Папа положил ладонь на ее руку:

— Не бойся, Джорджия, мне вовсе не хочется тебя путать. Я просто пытаюсь объяснить, как перевернул мое сознание этот феномен. Несмотря на то что я все время витаю в разных странных фантазиях — туманных историях нашего прошлого, я достаточно практичный человек. Я не верю в сверхъестественные силы. Но хотя свет был плохой и я очень устал, я с уверенностью могу сказать, что стал свидетелем произвольного движения двух неодушевленных объектов.

— Объясните, что вы имеете в виду, — сказала Лоррейн. — Джорджия не поняла.

— Я видел, как один из свитков придвинулся к другому, а вернее, они оба двигались друг к другу.

— Они двигались? — переспросила Джорджия.

— Они ползли друг к другу, как живые, а потом соединились. Они были как две части головоломки, которые идеально подходили друг к другу. Они слились друг с другом. У меня в руках оказался один кусок кожи вместо двух. Разумеется, раньше они и были единым целым, ведь они составляли шкуру Зверя. Теперь они снова стали этим единым целым. Это еще была не вся шкура, потому что оставались другие куски. Я брал их по очереди и подносил друг к другу. Они тоже сливались. Через час у меня был один большой кусок кожи.

Пока Джорджия и Лоррейн переваривали подробности этой странной истории, над столом висела гробовая тишина.

— Этому должно быть какое-то объяснение, — сказала Лоррейн. — Какие-то рациональные причины. Я не верю в магию.

— И я не верю, — согласился папа. Он взял большой черный блокнот, лежавший на столе. — Я прочитаю вам записи, которые я сделал в то время.

Я уверен, что отдельные клетки, из которых состоит шкура Зверя, оставались живыми, но пребывали в латентном состоянии все эти тысячелетия. Возможно, каждая была закрыта собственной защитной оболочкой, как орех закрыт скорлупой. Что-то снова сделало эти клетки активными, они сбросили свои оболочки и теперь ищут своих братьев и сестер, чтобы снова стать одной семьей. Более того, я также уверен, что каждая из этих клеток имеет собственную память, которую она использует, чтобы восстановить все тело существа. Конечно, она живет, и естественные химические процессы в ней производят секреторные вещества, которые стимулируют рост.

— Вы рассказываете какие-то пугающие вещи, профессор Сандерс, — сказала Джорджия.

Папа взглянул на нее из-под своих черных бровей.

— Да, это так, Джорджия. — Кажется, ему хотелось извиниться за это. — Прости меня, пожалуйста.

В этот момент из самого сердца тропического леса снова послышался низкий вибрирующий рев, напоминающий гудок судна в тумане. У нас не то что мурашки побежали по коже, мы все разом побледнели. Все, кроме папы. Он только поморщился. Конечно, мы уже слышали этот звук, но обычно он раздавался позже, ночью.

— Ну, позвольте мне продолжить, — тихо сказал папа, который, кажется, даже не заметил, что все его слушатели потрясены. — Из письмен на свитках я узнал, что есть и другие куски шкуры этого существа, которые рассеялись по всему миру. Я решил собрать их все, чтобы у меня получилась целая шкура. — Папины глаза сверкнули в свете лампы. — Только подумайте об этом! Целое существо, которого еще никогда не видел ни один человек! Если бы у нас была целая шкура, мы даже могли бы, — он облизнул губы, — мы могли бы сделать каркас, натянуть на него шкуру и получить некое представление о том, каким был Зверь.

— Это вы и делали в сарае для вяления рыбы! — воскликнула Джорджия, потрясенная своим открытием. — Вот она — великая тайна сарая!

— Правильно, — ответил папа. — Это и есть та тайна, которую пытался раскрыть твой отец, которого нанял институт Креншо, чтобы шпионить за мной. — Он поднял руку. — В чем я его больше не виню. Однако позвольте мне подробно остановиться на том, что было дальше, потому что это настолько невероятная история, что лучше бы вам узнавать об этом постепенно.

За столом все закивали.

— Начнем с кусков шкуры. В моих розысках мне помогали письмена на самих свитках, которые указывали разные направления. В вашей стране, Грант, я нашел древний священный кожаный барабан индейцев пауни. Я купил его. Еще купил тибетское священное знамя, которое сохранили священники, охранявшие далай-ламу, когда везли его в Индию после китайского вторжения. Еще три кханы, или секции монгольско-калмыцкой церемониальной юрты. Зулусский боевой щит — там же я купил и зулусские копья для вас, мальчики. И гобелен, который висел в храме, посвященном богу рыбаков в одной деревне во Вьетнаме…

— Но все эти артефакты, — прервал его Грант. — Кажется, они были достаточно дороги своим владельцам. Неужели они вам их просто подарили?

— Иногда мне приходилось отдавать за них большие суммы. Подобно вам, Грант, я достаточно состоятелен. Ну, если говорить честно, я очень богат. По крайней мере, я смог купить у университета единственное издание Алистера Кроули, в которое вошли «Священные книги Телемы» и работы по Герметическому ордену «Золотой рассвет». Но по большей части, особенно когда дело касалось религиозных артефактов, мне удавалось убеждать владельцев отдать их мне бесплатно. Я показывал им свитки. Я показывал, как части соединяются друг с другом. Из письмен они узнавали, чем изначально являлось их знамя или секции юрты и где они должны находиться по величайшему плану. Когда они приходили к осознанию того, что их священные реликвии были всего лишь частью целого, они отдавали их мне ради высшей цели.

Папа прокашлялся, прежде чем продолжить:

— Я вовсе не собирался осквернять священный гобелен или пуштунскую накидку, которая использовалась в афганских племенных ритуалах. Я просто являлся инструментом, призванным исполнить пророчество, начертанное тысячи лет назад. Воссоздание Зверя делало куски кожи священными. Если хотите, то именно их святость не позволила им разрушиться или потеряться за все эти тысячелетия. Теперь, когда было известно их истинное предназначение, их обладатели, по большей части, сами хотели помочь мне и отдавали свои реликвии.

— По большей части? — переспросила Лоррейн.

На лице у папы появилось слегка виноватое выражение:

— По крайней мере одну мне пришлось отобрать силой, а две другие — украсть. Но я верил, что действую правильно, так как у меня была цель собрать все части Зверя.

Грант поморщился:

— Давайте не будем в это углубляться. Спор может получиться чертовски длинным. Так, значит, вы и Рамбута сшили… Нет, погодите минутку, вы ничего не шили, вы просто сложили все части вместе?

— Да, мы собрали их на легком бамбуковом каркасе, — сказал Рамбута.

Откуда-то из глубины тропического леса раздался еще один стон, от которого я похолодел. Я посмотрел на Джорджию: ее лицо было белым, как бабушкины статуэтки из слоновой кости. Хасс тоже побледнел. Думаю, мы все испугались, скорее даже, из-за тона папиного голоса, чем из-за того, что он говорил. У него был тот зловещий тон, который всегда получается, когда взрослый пытается говорить спокойно и по делу, но знает, что кого-то его слова могут потрясти до глубины души. Жалкая попытка подавить панику, которая витает в воздухе.

— И когда мы собрали Мать зверей целиком, — сказал папа, и голос у него сорвался, — она ожила.

Грант сидел очень прямо.

Лоррейн же громко вскрикнула, и я увидел, как Джорджия тревожно посмотрела на мать.

Рамбута подхватил рассказ:

— Как и все сидящие за этим столом, шесть месяцев назад я бы ни за что не поверил в такую историю. Но это правда. Это существо не похоже ни на одно из тех, которые нам известны. Не только по внешнему облику, но и по своим естественным особенностям. У нее есть способность воссоздавать себя, восстанавливать клетку за клеткой, пока она вновь не станет целой. Если вы подумали о клонировании, мистер Портер, то это, конечно, не клонирование, но достаточно одной крошечной клеточки этого существа, чтобы воссоздать его…

— Но это существо было мертво, а его части находились в разных концах Земли! — воскликнула Лоррейн.

— Но клетки, хранящие ДНК, все равно сохранились. Образец был в них. Когда одна клетка ожила — кто знает как, — она копировала и копировала себя, умножала и умножала, пока снова не появилось существо с органами чувств, с бьющимся сердцем, с кровью, льющейся по венам, с мозгом, легкими, печенью, и всеми органами, которые необходимы для жизни.

Мы несколько минут сидели молча. Я сглатывал, чтобы прочистить уши, которые заложило, словно я летел в самолете. В голове у меня гудело, как будто там поселился рой пчел. Я нервно поглядывал в лес и заметил, что остальные делают то же самое. Была ли она там, смотрела ли она, ожидала ли удобного момента, чтобы сделать… Сделать что?

Я тихо спросил:

— Она опасна, папа?

— Мы так не думаем, — ответил Рамбута. — Она пока еще ни разу не демонстрировала никакого намерения причинить кому-либо вред. Кажется, она достаточно смирная и добрая, как домашняя корова. Она травоядная.

— Как и гиппопотамы, — сказала Джорджия. — Но они могут быть достаточно свирепыми, если их разозлить.

— Это так, — ответил Рамбута, но больше не добавил ни слова.

— Почему вы выпустили ее? — спросила Джорджия.

Папа посмотрел на меня:

— Я не выпускал. Макс напугал ее однажды ночью, случайно, конечно же. Его тошнило, и он забрался в сарай с ярким фонариком. Мать зверей впала в панику, проломила заднюю стену и исчезла в тропическом лесу. С тех пор мы ее больше не видели. Она так хорошо маскируется в этом переплетении теней и солнечного света! Ты смотришь, смотришь изо всех сил, но ее невозможно увидеть. Только дрожание листа или движение тени выдает ее присутствие, но ее саму не видно.

— Я думал, это был носорог, — выпалил я. — Это была не моя вина!

— Нет, не твоя, Макс. Это была наша вина. Твоего папы и моя, — быстро сказал Рамбута, не глядя на папу. — Мы никому не говорили правды, вот сами и виноваты!

Я быстро взглянул на Джорджию, которая смотрела на меня. Она отвела глаза, когда наши взгляды встретились. Потом я почувствовал руку Хассана на моем плече и понял, что мой брат поддерживает меня.

— Мы могли поймать этого монстра, — сказал Хассан. — Мы могли посадить его в клетку, отец.

— Во-первых, это не монстр, Хассан, — ответил папа. — По крайней мере не в том смысле, какой ты вкладываешь в это слово. А во-вторых… Объясни, Рам.

Рамбута кивнул и повернулся к остальным:

— Как Джеймс уже сказал, ее невозможно увидеть. Мимолетный взгляд, — продолжил Рам спокойно, — игра света там и тут — это все, что ты видишь. В окружении деревьев в глубине тропического леса она почти так же бесплотна, как призрак. Она достаточно массивная — об этом говорят сломанные кусты и оставленные ею следы, но ее маскировка просто безупречна. На шкуре у нее эти знаки цвета индиго. Они похожи на татуировки: символы, рисунки, узоры. Из них складывается умопомрачительный рисунок, который скрывает формы Матери зверей и помогает ей сливаться с окружающей местностью. В переплетении света и тени, особенно в тропическом лесу, где свет мерцает, а свет и тени создают настоящее кружево, ее вообще невозможно заметить. О, вы можете увидеть следы на тропинках и вытоптанную траву в местах, где она пасется, но не само существо. Не в этой среде.

— И она на удивление быстро передвигается для такого большого существа, — добавил папа. — Она не семенит мелкими шажочками и не ползает, как вы могли подумать. Просто вот она здесь — и вот ее уже нет. Видимо, это какая-то древняя техника выживания. Конечно, один раз ее смогли выследить и убить, но для нас это будет совсем не легко.

— Ее можно пристрелить, — пробормотал Грант.

— Папа! — закричала Джорджия. — Не надо!

Лоррейн бросила на мужа осуждающий взгляд, и он посмотрел на свои ноги.

— Вы не можете стрелять в того, кого не видите, — заметил папа, — но я понимаю, что вы имеете в виду. Если палить в меняющиеся тени, то в конце концов попадешь и в нее. Тем не менее хочу напомнить, что эта сказочная Мать зверей до сих пор не причинила нам никакого вреда. Да она уже десять раз могла растоптать нас! Она вполне может разнести весь лагерь и проткнуть нас своими рогами.

Грант неожиданно совсем сник. Его лицо побледнело и заострилось.

— Мне пора в постель, — сказал он. — Надо поспать. Нет никаких сомнений, что сегодня мне предстоит бороться с ночными кошмарами моей дочери, поэтому нам стоит отправиться на боковую пораньше.

— А как же насчет мифических существ? — заговорил Хассан.

— Все очень просто, Хассан, — ответил папа. — Мать зверей родила их. Все они ее дети. По одному каждого вида, не больше. Они не могут размножаться: у них нет половых органов. Но они существуют, эти сверхъестественные создания. И они наши. Они сделают нас богатыми и знаменитыми, эти ее порождения. Просто подождите, и вы увидите…

А я услышал, как он смакует слово «знаменитый», потому что папа уже и так был богат, и деньги его все равно не волновали.

У меня в голове все перемешалось. В чем я был уверен, так это в том, что папа не стал бы лгать. По крайней мере, не о таких вещах. И Рамбута бы тоже не стал врать. Если они сказали, что Мать зверей где-то там, в лесу, щиплет траву и издает трубный рев, то я им верил. Но это было трудно. Очень трудно. Это все равно что поверить в магию. Хотя, когда начинаешь думать об этом, то некоторые научные достижения напоминают магию. Например, магнетизм и то, что стрелка компаса всегда указывает на север, ну и все такое. Электричество. Даже биология. Дети, растущие внутри матерей. Это тоже какая-то магия. Я чувствовал себя странно, как будто я больше не нахожусь в реальном мире. Словно я прошел через какой-то портал и оказался в совершенно другом мире.

— Тебе все это не кажется совершенно безумным? — прошептал я Джорджии на ухо, когда она уходила.

— Безумнее некуда, — пробормотала она в ответ.

1 сентября, остров Кранту

Этой ночью сверчки устроили шабаш, в палатке раздавался писк мошек, а древесные лягушки пытались перекричать жаб. Но пальма первенства во всем этом шуме принадлежала диким свиньям. Бородатые свиньи собрались вокруг нашего укрепления. Думаю, они все убрались из леса из-за дракона. Но, несмотря на весь этот гвалт, Хассан спал так крепко, будто лежал на пуховой перине в Стране сновидений.

Я проснулся весь в поту. Моя пижамная куртка была заправлена в штаны и вся промокла. Я достаточно тощий мальчишка, а сейчас стал еще худее. Обычно я сплю в такой легкой арабской «пижаме», которая позволяет коже дышать. Но сегодня штаны прилипли к моим ногам, и я чувствовал себя как мокрая мышь.

Выйдя из палатки, я почувствовал легкий ветерок, и мне стало лучше. Ночное небо было усыпано звездами. Их скопления были везде. Я немного послонялся вокруг, разглядывая небо, которое Джорджия называла усыпанным блестками бархатом, а потом понял, что я не один. Папа тоже не спал, он сидел на пне и курил сигарету.

Папа? Курит?!

— Привет, папка! — сказал я, пытаясь не напугать его своим появлением. — Что случилось? Ты ведь обещал маме, помнишь?

Он посмотрел на меня, потом на сигарету в своей руке, потом бросил ее под пень, на котором сидел.

— Вот, — сказал он. — Доволен?

— Мама была бы довольна.

Он склонил голову:

— Ты прав, мне не стоит возвращаться к этой привычке, несмотря на то что сейчас я чертовски сильно волнуюсь.

— Где ты их взял?

— У пирата. Они были у него в кармане, — папа скорчил рожу и высунул язык. — Вообще-то они довольно-таки поганые. Думаю, сделаны из чего-то, что растет на мангровых болотах. На вкус как поросячье дерьмо.

Я засмеялся:

— Так тебе и надо!

Мы молча посидели несколько минут, а потом я спросил его:

— А почем ты волнуешься, пап? Сейчас вроде все в порядке.

— Сейчас — да, но я не перестану волноваться, пока мы не окажемся в безопасности. — Папа обнял меня за плечи. — В любом случае спасибо, что поддерживаешь меня, сынок. Я рад этому. Нам надо убраться с этого острова. Я сосредоточился на этой проблеме. Море поднимается быстро. А риф после цунами обрушается. Хватит одного шторма, одного хорошего толчка в риф — и мы все пойдем на дно.

— Думаю, мне лучше вернуться в кровать.

— Да-да, иди и поспи. И не беспокойся обо мне. Со мной все будет в порядке. Через тридцать минут я все равно собирался сменить Рамбуту. Бедняга стоит на часах с полуночи!

Я вернулся в палатку. Мне удалось немного остыть. Ночной концерт по-прежнему продолжался, но, когда меня не беспокоит ничего, вроде жары, мне обычно удается от него отключиться.

На следующий день я ел на завтрак ямс в компании Джорджии и Хасса.

— Как тебе спалось этой ночью? — спросил я Джорджию. — Я спал просто ужасно.

— Тоже не очень хорошо. Я думала о драконе. Надеюсь, он не тронул моего единорога.

— Я спал просто ужасно, — сказал Хасс. — Плохие сны.

И он откусил большой кусок ямса.

— Да ну, не сочиняй! — возразил я. — Да ты дрых без задних ног!

— Это по-твоему, братец. Я слышал, как ты вставал и ходил к нашему отцу.

— Да. Он… он немножко беспокоится о разных вещах.

— Это хорошо, — кивнул Хасс. — Ты должен поддерживать нашего отца. Ты его сын. Он нуждается в твоей помощи.

— И в твоей тоже.

— Но не настолько сильно, как в твоей, Макс, — добавила Джорджия.

Я решил, что они правы. И был очень рад, что поговорил с отцом.

Позже в этот день взрослые выпустили Со Кама из сарая для вяления рыбы, чтобы он подышал свежим воздухом и размял ноги. Папа вернул ему сигареты, и теперь он сидел на том же самом пне, где папа провел прошлую ночь, дымя как паровоз. Теперь Со Кам выглядел лучше. Он был не таким истощенным, как тогда, когда появился в нашем лагере. После того как он покурил, он достал из кармана жестяную дудочку и сунул ее в рот. Он начал наигрывать какую-то мелодию — очень неплохую. Он действительно умел играть. Интересно, где это такие убийцы, как он, обучаются музыке?

Через некоторое время он перестал играть и сунул дудочку в карман рубашки.

— Эй, мальчик! — окликнул он меня. — Ты любишь футбол?

— Футбол?

— Ну да. Ты и другой мальчишка, вы играете в футбол?

Грант подошел поближе, на его согнутой правой руке лежала винтовка:

— Я не хочу, чтобы ты причинил вред этим мальчикам. Лучше держись от них подальше.

— Да как я причиню им вред, просто попинав мячик?! — воскликнул Со Кам.

— А, ты имеешь в виду английский футбол! — сказал Грант. — Я думал, ты говоришь об американском. Но я все равно не знаю…

Но папа сказал, что мы можем поиграть, если хотим. Он видел, как мы заскучали. Я согласился. И Хасс тоже. А еще к нам присоединились Джорджия и ее мама. И Рамбута. У нас получилась действительно хорошая игра. Со Кам носился за мячом, как молния (видимо, он насмотрелся на южноамериканцев), но у него был плохой удар. А вот у Хасса удар был отменным. Хасс посылал мяч словно снаряд с двадцати ярдов. Но никто не умел отбивать мяч головой, как я. Джорджия и Лоррейн очень старались, но у них не очень получалось, не потому, что они были женщинами, а потому, что они раньше никогда не играли в футбол. Грант сказал, что Джорджия отлично играет в баскетбол и что, когда у него будет время, он повесит кольцо на одном из деревьев.

— Тогда мы посмотрим, кто тут ворона, Макс!

— Да я вовсе и не хотел так ее называть! Оно само вырвалось.

— Смотри, а то получишь у меня, если будешь обзываться, Макс Сандерс, — сказала Джорджия.

— О чем вы там треплетесь, ребятишки? — закричал Со Кам, перекидывая мяч со мыска на колено, потом на голову и обратно. — Мы играем в футбол или как?

И мы пошли играть в футбол.

После часа перекидывания мячика раздался крик Рамбуты со смотровой башенки.

— Дракон вон в тех деревьях! Я вижу дракона!

Все бросились к смотровым отверстиям в изгороди, что, если хорошо подумать, было довольно глупо. Дракону было достаточно разок пыхнуть в нашу сторону, и мы бы все ослепли. Но люди часто не думают. Особенно я. Я никогда не успеваю подумать в таких ситуациях. Я как те дураки в пословице, которые бегут топиться в колодце со всеми остальными.

Вначале я ничего не увидел.

— Да где же он? Я ничего не вижу! — воскликнул я.

— Там, — прошептала Джорджия. — В тени деревьев. Под тем манго. Можно различить только его силуэт.

Я посмотрел на то место, куда она показала, и да, там была какая-то расплывчатая темная тень. Как и все остальные скада, он хорошо маскировался. В какую-то секунду его можно видеть, а в следующую он терялся в переплетении теней. Потом я увидел движение хвоста — отвратительного хвоста, который обрывал листья с кустов каждый раз, когда свистел сквозь листву. На конце хвоста был шип.

— Ты сможешь снять его выстрелом, Рамбута? — крикнул папа.

С места, где стоял Рамбута, дракона было видно лучше всего. Он сказал, что может.

Просвистел выстрел, от звука которого мы подпрыгнули вверх метра на три.

— Промазал! — через несколько секунд крикнул папа.

— Я попал! — прокричал в ответ Рамбута.

Папа занял более удобную для стрельбы позицию, и Грант тоже. Они оба начали стрелять. Через пять минут пальбы, шум от которой разнесся по всему лесу, они остановились. Насколько я мог видеть, дракон по-прежнему стоял все там же, будто дразня нас.

— Это волшебство, — прошептал Хасс. — Это магическое животное. Мы не можем его убить. Оно бессмертное.

— А тогда как же случилось, что все драконы вымерли? — спросила Джорджия. — Должен быть способ.

Я согласился с ней.

— Что происходит? — спросила Лоррейн, которой было плохо видно. — Он мертв?

— Нет, — тихо ответил папа. — Вовсе нет.

— Пули проходят сквозь него, — добавил Грант. — По-моему, они вообще ему не повредили. Эй, ребята, смотрите, он уходит! Все, ушел. Растворился в джунглях, черт его побери! Так как же нам его убить? Рамбута, вы не знаете?

Рамбута спустился с башенки.

— Я знаю только сказки, которые слышал в детстве.

— И?

— Пулей его не убьешь. Она пройдет сквозь него. Плоть дракона не такая плотная, как у людей. Под шкурой, которую можно назвать панцирем или скорлупой, плоть мягкая, как у краба или черепахи.

— Но, — возразил папа, — у него должно быть сердце.

— Да, у него есть сердце, но оно такое же, как вся его плоть. Пуля может пройти сквозь него, а дырка от нее тут же затянется. Из того, что я помню, его можно убить только копьем или мечом, если оставить оружие в теле, чтобы рана не могла закрыться. Тогда он истечет кровью.

— Копье, меч или пика, — задумчиво произнес папа. — В этом есть смысл. Святой Георгий и дракон. И все эти старинные изображения людей, убивающих драконов. Там всегда есть воин с колющим оружием.

Некоторое время стояла тишина. Думаю, все, как и я, обдумывали практическую сторону этого вопроса — каким образом поразить дракона колющим оружием? Мое воображение рисовало ужасные картины. Это было свирепое существо. Большое. Мощное. Думаю, никто из нас, в том числе и папа, не находил никакого удовольствия в мысли о том, что придется выйти против этой зверюги с каким-то копьем. Драка врукопашную? Ну уж нет. Ни за что. По крайней мере, не я.

— Может быть, сойдет стрела? — спросила Джорджия.

— Если бы у нас был достаточно мощный лук, — сказал Рамбута, — но его у нас нет. И тут нет подходящих деревьев, из которых можно было бы сделать лук. У местных деревьев слишком твердая древесина без всякой эластичности. Как насчет вашей яхты, мистер Портер? Там найдется что-нибудь, что могло бы послужить луком? Может, какая-нибудь стальная пружина? Или толстый кусок пластика?

— На яхте, ну… — послышался щелчок, когда створка ворот от ветра хлопнула о бамбуковую изгородь.

Грант обернулся.

Да и мы все тоже.

Ворота были открыты настежь.

— Эй, а где Со Кам?! — закричал Хасс.

Мы смотрели во все глаза.

Его нигде не было.

Со Кам явно сбежал.

Мы все бросились к морю. Теперь уже не было никакого пляжа. Море подобралось к самому тропическому лесу. Оно поглотило еще по крайней мере двадцать метров земли. Со Кам уже уплывал на яхте. Он украл палатку и использовал ее вместо паруса. Умный Со Кам.

— Почему мы об этом не подумали?! — воскликнула Лоррейн.

— Мы подумали, моя дорогая, — ответил ее муж, — но отвергли эту идею. Этот материал продержится не больше одного дня. Потом ветер разорвет его в клочья. Он слишком тонкий.

Со Кам махал нам и ухмылялся.

— Но он успеет доплыть до того острова, где они останавливаются, — сказал Рамбута. — Под парусом до него плыть не больше одного дня. Нам бы это ничем не помогло, мы бы просто сменили один остров на другой. Но там находится его джонка.

— По крайней мере, он на это надеется, — проворчал Грант. — Может, они развели пары и уплыли? В любом случае, думаю, я смогу достать его отсюда…

Он поднял винтовку к плечу. Со Кам тут же нырнул за рубку. Оттуда высунулся кулак, которым он нам погрозил.

Грант снова опустил винтовку.

— Я не могу этого сделать. Не могу хладнокровно убить человека.

— Да я и не думал, что кто-то из нас сможет это сделать, — вздохнул папа.

— Он может вернуться, — сказала Лоррейн. — Вместе со всей своей командой.

— Тогда нам нужно убраться отсюда до этого, — сказал папа. — Настало время построить плот и сделать что-то вроде паруса из того, что под рукой. Я знаю, что мы об этом уже говорили, но теперь это уже насущная необходимость. — Он показал на соленую воду, которая заливала подлесок. — Это остров быстро уходит под воду.

2 сентября, остров Кранту

Мой папа — ученый. Он изучает все что угодно, даже драконов. Я нашел эти записи в его блокноте.

«В легендах говорится, что драконы — это самые страшные существа, которых только можно себе представить. Их сила и мощь феноменальны. Они редко летают, но когда делают это, то опустошают все окрестности за одну ночь, испепеляют все на своем пути своим смертоносным дыханием, обращают города в обугленные дымящиеся руины.

Они особенно опасны, когда люди им угрожают, а люди являются их смертельными врагами. Они ненавидят людей до последней капли своей холодной изумрудной крови. Их страх и отвращение к человеческому роду столь велики и имеют столь долгую историю, что они могут быть чудовищно беспощадны, даже к детям и младенцам. У них нет милосердия ни к кому, так что лучше на него вообще не рассчитывать».

Это относилось и к нашему дракону, который отнимал жизнь, не задумавшись ни на секунду.

Мы практически сразу же начали собирать бамбук для нашего плота, но на следующее утро нам пришлось оставить это занятие. Ветер, от которого вчера створка ворот стучала об изгородь, сегодня набрал силу и принес очень холодную для этой местности погоду. Ночью начался дождь: сильнейший проливной дождь, когда струи воды падают на землю, как острые иглы. К утру мы уже поняли, что начался шторм. Сильный шторм.

— Идет тайфун, — сказал Рамбута, просто констатируя факт.

— Это нечто вроде урагана, верно? — спросила Джорджия.

— Да, — ответил папа. — Разница невелика.

— А почему бы тогда не называть его ураганом? — упорствовала Джорджия, раздраженно дергая светлую прядь. — Зачем придумывать еще одно название?

— Потому что это Южно-Китайское море, а не Калифорния, — ответила ее мать. — Кажется, «тайфун» — это по-китайски большой ветер, так ведь, Джеймс?

— И да и нет, — сказал папа. — Это слово имеет родство с китайским словом, но у него есть и другие корни. По-гречески «тайфун» означает водоворот, а еще интересно посмотреть на слово tüfän в хинди, которое само является искаженным греческим словом. О, я еще кое-что вспомнил о порте Туфао — арамейском и персидском…

Его глаза затуманились, а вы уже достаточно знаете моего папу. Стоит ему сесть на любимого конька, так он с него весь день не будет слезать.

Тайфун разразился. Мы не знали его имени, хотя, возможно, метеорологи его ему и дали. Грант сказал, что это должен быть тайфун с женским именем, потому что последний, о котором ему сообщали, когда он еще был на яхте, назывался тайфун «Фредерик».

— Имена дают в алфавитном порядке, — сказал он.

— О, — выдохнул я, в то время как ветер завывал в тропическом лесу, — так, может, этот зовут «Джорджия»?

— А как насчет того, чтобы тебе ветром башку оторвало? — пробормотала моя симпатичная подружка из Калифорнии. — Или кол в задницу?

Тайфун ломал деревья, выдирая некоторые с корнем и бросая другие как гигантские копья туда и сюда. Сорванные листья парили в воздухе, как снежинки во время метели. Ветви и сучья кружили, как бумеранги. Ползучие растения и лианы превратились в кнуты, хлещущие листву.

По небу плыли, обгоняя друг друга, темные тучи. Они проливались дождем, который стучал по широким гладким листьям. Словно остров обходит барабанщик.

Шум стоял просто ужасный. Не то чтобы он был таким оглушительным, просто он раздражал. Лоррейн сказала, что эта какофония напоминает ей звук, с которым эскадрилья военных самолетов заходит на посадку. Грант сказал, что это больше похоже на Армагеддон, хотя не понимаю, откуда он знает, какие звуки будут при Армагеддоне.

Ветер набирал силу, и нам было все страшнее и страшнее. По крайней мере, я боялся. Мне хотелось бы надеяться, что дракону было еще хуже, чем нам, хотя я в этом сомневался. У него было логово, в котором он мог спрятаться, и тайфун мог пройти прямо над ним, не причинив ему никакого вреда. Возможно (но только возможно!), на вход в нору свалятся какие-нибудь деревья, огромные, как церковный шпиль, и он больше не сможет выйти наружу.

Думаю, это было бы просто чудом.

Куда более вероятным было то, что дракон — да и другие скада — утонут, потому что вода на наветренной стороне острова хлестала как сумасшедшая. Волны накатывали на берег, смывая все на своем пути. Кораллы отрывались от рифа целыми кусками и их ветки, похожие на когти, цеплялись за подлесок. Я никогда (ни раньше, ни позже) не видел такого шторма, как тот тайфун. Порывы ветра были такие, что выдирали деревья с корнями, не говоря уже о том, что обрывали с них листья. Нам оставалось только залечь за нефтяные бочки с песком, и ждать.

Мельчайшие частицы воды зависли в воздухе словно белесый туман. Их приносило с наветренной стороны острова. Нельзя было вдохнуть, чтобы не глотнуть соленой воды. Мы прямо-таки тонули в воздухе. Сквозь шум ветра, завывающего в ветвях деревьев, мы слышали, как волны крушат тропический лес. Птиц и летучих мышей, питающихся фруктами, сбрасывало с ветвей и уносило высоко в небо, где они пропадали навсегда. Наши палатки изорвало в клочья и разбросало по ветвям в лесу. Все, что было в них, пропало: одежда, камеры, чемоданы, походные кровати. Когда этот тайфун закончится, у нас не останется ничего.

Мы пытались разговаривать друг с другом, перекрикивая ужасный шум.

— Когда я был маленьким, — орал Рамбута, — мне говорили, что тайфун может сдуть звезды с неба!

— Он стихает! — кричала Лоррейн.

— В пустыне, — вопил Хасс, — мы ненавидели горячий ветер! Он сводит человека с ума!

— И то и другое очень бодрит! — кричала Джорджия.

— Там, откуда я родом, — орал Грант, — мы называем сильный ветер «Марией».

— Очень смешно! — завопил папа, но мы, дети, не поняли шутку, пока нам не объяснили, что в их времена была такая песня. Потом двое мужчин начали петь ее хором, пока мы не завопили, чтобы они прекратили. Уж лучше было слушать звуки тайфуна, чем их пение!

Под порывами ветра наполненные песком бочки качались, но все-таки удерживались. Мне казалось, что от давления и от этого ужасного шума у меня скоро лопнут барабанные перепонки. Будто я стоял посередине автострады, по которой проносятся, громыхая, огромные грузовики, а над головой гудят гигантские самолеты. Мы лежали, прижавшись к земле и ухватившись друг за друга руками, превратившись в гигантскую каракатицу. Поэтому нас и не унесло ветром, как многих других живых существ на острове.

Тайфун бушевал двадцать четыре часа.

В конце мы все промокли и замерзли, да еще были покрыты синяками и шишками. Все вокруг было мокрым от дождя и от морской пены. Все засыпал мокрый коралловый песок. Ракушки, ветви кораллов, рыба и крабы валялись на земле вперемешку со сломанными ветками и другим лесным мусором. Мертвые змеи висели на кустах, как ленты. Ящерицы и другие рептилии покрывали землю. Мертвые птицы, дикие свиньи. Тайфун — это не просто сильный ветер. Это страшный убийца, который губит все живое.

А потом снова появилось солнце, как будто ничего не случилось!

Мы поднялись, чтобы оценить разрушения.

Мы нашли мертвого скаду, зажатого в узкой щели бамбуковой изгороди. Это был ауизотль, получеловек-полуобезьяна. Его глаза и рот были широко открыты. Он смотрел на нас так, будто тайфун случился по нашей вине. Джорджия сказала, что от этого зрелища кровь стынет в жилах. Она сказала, что одно дело — увидеть погибшее животное, но когда оно еще и наполовину человек, это по-настоящему жутко. Рамбута вышел и похоронил ауизотля за изгородью в обычной могиле, как будто это был настоящий человек.

Неподалеку от нашего убежища нашлось еще несколько мертвых скада. Они не были жертвами дракона. Их убил тайфун.

Возможно, они пытались найти спасение за изгородью?

Папа сказал, что он узнаёт только двух из них, остальных он не знает. Один из тех, кого он узнал, назывался ромпо. Он, как из мозаики, был сложен из частей, принадлежащих разным существам: головы зайца, человеческих ушей, длинного тела и хвоста, передних лап барсука и задних лап медведя. Чрезвычайно странное создание. Другой назывался гулон, полулев-полугиена с лисьим хвостом. Остальные были такие же необычные, но, как я уже сказал, мы не знали их названий.

Мы с Хассом разглядывали хаос, в который ветер поверг наш лагерь.

Все было просто в руинах. Наша ограда не выдержала урагана. Одну большую секцию бамбуковой изгороди унесло ветром. Практически все наше имущество валялось вокруг, разбитое о деревья или изодранное в клочья. Некоторые вещи просто исчезли. Полный хаос.

На ветках висели какие-то лохмотья, которые даже нельзя было опознать. Я нашел паранг, воткнувшийся в дерево примерно на треть. Такое оборудование, как компьютеры и камеры, параболоидные антенны и радиоприемники, были разбиты. По крайней мере, те вещи, которые мы нашли. У нас осталась только та одежда, которую мы носили. У нас с Хассом были еще наши ассегаи, которые хранились в оружейном ящике вместе с винтовками. Оружейный ящик все время был с нами, за кругом бочек.

Мы собрали все, что смогли, и получилась куча в центре лагеря.

По настоянию Джорджии Грант вышел вместе с дочерью, чтобы поискать единорога. Джорджия боялась, что он ранен и нуждается в помощи. Конечно, выходить было опасно — мы не знали, выжил ли дракон, но, после того, как мы пережили тайфун, мы достигли той точки, когда уже просто плюешь на опасность.

У меня было очень мало надежды на то, что единорог жив, учитывая, какая судьба постигла остальных скада.

Я помогал папе и Лоррейн расчищать завалы, а Хасс пошел на берег посмотреть, уцелел ли наш плот.

Он прибежал обратно очень возбужденный.

— Отец, отец, яхта!

Папа поднял голову:

— Что там?

— Она вернулась! — закричал Хасс, у которого перехватывало дыхание. — Она около рифа!

Мы все побежали на берег.

Там около внешнего рифа стояла яхта Портеров с раздробленным корпусом и сломанной мачтой. Океанские волны принесли к берегу затонувшее судно. Со Кама нигде не было видно. Если он все еще был на судне, то он, без сомнения, утонул, потому что большая часть корпуса находилась под водой. Если он упал в море, то точно пошел на дно океана. Меня начинало мутить при одной мысли об этом, хотя он и был прожженным бандитом. Я вспоминал, как он совсем недавно пинал этот футбольный мяч, а теперь по нему ползают крабы, а его плоть объедают рыбы.

Лоррейн вернулась обратно в лагерь, а мы остались на берегу, глядеть на обломки некогда великолепного судна ее мужа.

Я долго думал обо всем этом. Последние часы Со Кама в этой буре были просто ужасными. Вы можете сказать, что он получил по заслугам, но тайфун в море позволяет вам прожить достаточно долго, чтобы натерпеться чудовищного страха. Только представьте себе, все, что у вас есть, — это хлипкое суденышко, которое как игрушку бросают гигантские яростные волны. Вы хватаетесь то за то, то за это, но вас все равно бросает, трясет, вертит, переворачивает с ног на голову, и все, что бы вы ни делали, бесполезно. Вы знаете, что скоро умрете, и вы паникуете, паникуете, паникуете, пока не сходите с ума от страха. Потом в конце концов вас чем-то придавливает, или душит оборванным канатом, или вы захлебываетесь водой.

— Ну, что есть, то есть, — сказал папа. — Грант? Можем мы собрать то, что выбрасывает море? Тут веревки и стальные тросы, которые могут пригодиться.

— Снасти и такелаж, — поправил Грант. — Так, Рамбута? Вы можете помочь?

Мы, дети, оставили их за этим занятием.

Лоррейн выбежала нам навстречу, когда мы втроем подходили к изгороди.

— Единорог! — закричала она. — Я его нашла!

Это было чудо.

Единорог преспокойно лежал, спрятавшись за хорошо защищенным кругом кустов, который был частично прикрыт нашими бочками, а частично — изгородью. Когда мы подошли к этому сказочному существу, он занервничал, но не убежал. Лоррейн решилась подойти к нему и коснуться его, а он поднял голову и посмотрел на нее влажными глазами.

Он был гораздо меньше, чем я думал. Когда видишь его бегущим через лес, то плохо представляешь, какого он размера. Он больше напоминал пони, а не лошадь.

Джорджия, конечно же, была на седьмом небе от счастья. Вот оно, животное, которое она обожает, лежит у ее ног. Длинный тонкий рог на его лбу казался мне смертельно опасным, но, после того, как посмотришь единорогу в глаза, понимаешь, что он не может причинить никакого зла. Казалось, что у них сложились какие-то особые отношения, у девочки и у этого необычного создания.

— Можно мне погладить его? — спросила Джорджия у матери.

— Это не он и не она, это скада, — пробормотал я себе под нос.

Не дожидаясь ответа Лоррейн, Джорджия подошла к единорогу и пробежалась пальцами по шелковистой шкуре. Единорог слегка задрожал. Эта дрожь как будто передалась руке Джорджии и всему ее телу. Затем что-то невообразимое произошло прямо на моих глазах. Я не могу сказать, что именно это было, но выглядело все так, как будто они на секунду поменялись местами. Да, это звучит глупо, даже когда я пишу об этом, но казалось, что Джорджия стала единорогом, а единорог стал ею.

Но это, должно быть, было, как же это называется, иллюзией. Я не знаю. Я пишу о том, что я тогда подумал. Может, это было какое-то заклинание или какое-то волшебство, если вы верите в такие вещи. Я не могу сказать, что верю. Я просто рассказываю так, как почувствовал это тогда. Было очевидно, что между ними есть какое-то особое понимание. Легко можно было увидеть, что они доверяют друг другу так же, как пастушья собака и пастух, полностью и безгранично. Но они ведь никогда не приближались друг к другу до сегодняшнего дня, так ведь? То, что произошло, было странным. Необычным. И это мне не нравилось.

Я не понимал, что происходит. Мне казалось, что в этом есть что-то сверхъестественное. Меня била сильная дрожь.

— Что происходит? — спросил я, отступая от этой пары, как будто она была заряжена электричеством. — Что случилось?

— Не бойся, Макс, — прошептала Лоррейн, будто зачарованная этим зрелищем. — Волшебство бывает и добрым.

Мне это совсем не нравилось. Я подумал, что Джорджия кем-то околдована. Возможно, единорогом. Я чуть не пнул его, и, к своему ужасу, мне очень хотелось пинками загнать его обратно в лес. Слава богу, я этого не сделал, а то бы Джорджия не заговорила со мной до конца жизни. Она продолжала с восторгом гладить зверя. В конце концов Джорджия сделала удивительную вещь: она забралась на спину единорога, как будто он был обычной лошадью.

Теперь даже ее мама забеспокоилась.

— Осторожно, миленькая! — прошептала Лоррейн. — Не делай никаких глупостей!

Но все шло так, как будто это действие было совершенно естественным. Как будто все и должно было быть так. Девочка, едущая верхом на единороге. Я видел такие картинки в книгах. Они были одним целым. Джорджия не обратила никакого внимания на мать и осторожно сжала бока единорога своими пятками, как это обычно делают, сидя верхом на пони. Единорог поднялся с влажной земли, на его шкуре блестели капли росы. Его глаза стали огромными и из синих стали серыми. Его ноздри раздулись. Луч света скользнул по тонкому рогу и его кончик вспыхнул рубиново-красным светом. Мускулы на боках, спине, шее и ногах животного напряглись. Казалось, что сейчас он помчится, как стрела, пущенная из лука.

«О Господи! — подумал я. — Она наверняка погибнет!»

Но белоснежное животное не взбрыкивало и не попыталось ее сбросить, совсем нет. Единорог просто рысью проскакал в наш лагерь, а потом сделал круг по утрамбованной земле. Джорджия, вне себя от гордости и счастья, восседала на спине этого существа, как будто она просто на выездке в манеже в своем родном городе.

Я облегченно вздохнул. Мне показалось, что позади меня раздалась еще пара облегченных вздохов. Мы все немного успокоились.

— Она хорошо скачет верхом, — сказал Хассан. — Я участвовал в скачках шейха и знаю, что такое хороший наездник.

— Мы все отлично знаем, что ты участвовал в этих чертовых скачках, — ты уже сто раз об этом всем рассказывал! — сказал я.

— И вовсе не сто, Макс, а всего один или два раза.

Мы довольно долго стояли и восхищались тем, как красивая девочка скачет на спине чудесного животного, пока в конце концов Лоррейн не сказала:

— Ну, хватит, Джорджия!

И Джорджия коснулась шелковистой гривы и нежно остановила свою фантастическую лошадь. Она соскользнула со спины единорога на землю и погладила его шею. Только после этого она позволила ему убежать. Из-под его копыт полетели комья моха, и он быстро скрылся в глубине тропического леса.

— Сейчас лучше ничего ей не говорить, — предупредил я Хасса, пока Джорджия шла к матери. — Только посмотри на нее! Она светится ангельским светом! Нам не сравниться с этим созданием. Сейчас мы ей вряд ли интересны!

Вокруг Джорджии и в самом деле как будто была какая-то аура. Думаю, это была безмятежность. Я нашел это в словаре. Аура безмятежности. Но я был не прав насчет того, что теперь она не захочет быть в нашей компании. Более того, она не издавала радостных воплей. Она не выпендривалась и обошлась без того, чтобы начать жужжать о своем подвиге. Мы спросили ее, на что это было похоже, а она просто сказала: «Это фантастика» — и больше не возвращалась к этой теме. Я подумал, что она была слишком потрясена, чтобы пыжиться от гордости. Не уверен, что на ее месте я был бы столь же сдержан. Наверняка бы раздулся от важности.

Я услышал, как она говорит своей маме, что Трехглазка ей бы обзавидовалась.

— А кто это? — спросил я у нее позже.

— Девчонка у нас в школе, — ответила она с улыбкой. — Ее зовут Ирен Имоген Ингатстоун. Три I.[11] Значит, Трехглазка!

— А, понял!

— А я не понял, — сказал Хасс.

И нам пришлось объяснять ему эту шутку, что было не очень просто, ведь Хасс вырос в другой культуре. Даже когда до него дошло, в чем дело, он сказал, что это достаточно странный юмор.

Но в шутках Хасс вообще никогда не был силен. В Хассе было многое другое, что интересовало Джорджию. Мой приемный брат — очень глубокий человек. Папа однажды сказал мне, что у Хасса есть одухотворенность, и мне сразу захотелось перенять хотя бы частичку ее. Я пытался. Я очень старался, но, когда я спросил Джорджию, появилась ли у меня хоть немного этого качества, которое они называют одухотворенностью, она ответила: «Макс, но я люблю тебя таким, какой ты есть». Меня это немного задело. Я бы хотел, чтобы мной восхищались так же, как восхищаются Хассом, за те же черты, которые есть в нем. Но теперь я вижу, что во мне есть кое-что, чего в нем нет (я не собираюсь говорить, что именно, — это уже было бы бахвальством). И я вполне удовлетворился этим.

Теперь, когда наше бревно унесло с пляжа поднявшейся водой, нам, детям, нужно было новое место для встреч. Так как нам запретили уходить далеко от лагеря, место должно было быть неподалеку от изгороди. На краю тропического леса стояло огненное дерево. Кажется, оно всегда стояло в цвету, покрытое пурпурно-кровавыми цветами. Огненные деревья в тропиках встречаются почти так же часто, как дубы в Англии. У них толстые стволы, которые выглядят очень надежными и, кажется, могут простоять добрую сотню лет.

Мы решили собираться на выступающих из земли корнях этого дерева.

Нам с Хассом было очень любопытно узнать, что же чувствовала Джорджия, сидя верхом на единороге.

— На что это похоже — сидеть верхом на скалу? — спросил я. — Это напоминает катание на лошади или на пони?

— Чудовищная разница, — ответила Джорджия, обхватывая колени руками.

— Как ты себя чувствовала? — спросил Хасс.

— Странно, — сказала она.

Потом, посмотрев на наши лица, она поняла, что от нас не отделаться односложными ответами.

— Ой, ну я не знаю, как объяснить. Это, наверное, похоже на встречу с каким-нибудь инопланетянином. Я была так возбуждена, что едва могла дышать. Но в то же время я была так спокойна и расслабленна, как будто только проснулась и видела прекрасный сон. Все было каким-то нереальным. Мне казалось, что мы вот-вот взлетим высоко в небеса. Я чувствовала, как его сердце колотится у меня под коленями. Быстро, и все быстрее и быстрее. Я знала, что единорог чувствует себя так же странно оттого, что я сижу у него на спине. Но в то же время мы оба знали, что так и должно быть. Это ощущалось как нечто должное. Мне казалось, что я родилась на свет только для того, чтобы ездить верхом на единороге, а единорог был создан только для того, чтобы я ездила на нем верхом. Мы знали, что так и должно быть. Не знаю, есть ли какой-то смысл в том, что я говорю. Чтобы понять, как это было, надо попробовать.

— А ты бы сделала это снова? — спросил Хасс.

— Только дайте мне такую возможность, — произнесла она, подняв с земли веточку и положив ее на тропинку, по которой маршировали муравьи, — и я ее не упущу.

— А я бы не стал, — сказал я. — А ты, Хасс?

— Думаю, я бы испугался, — ответил он.

Для Хасса это было необычное признание. Ему якобы приходилось иметь дело с ядовитыми змеями и волками. Он ночевал в пустынных пещерах без всякого страха. Он бродил по пустыне без карты и компаса, в компании только своих коз. Ах да, он еще участвовал в скачках шейха Османа. Хасс, кстати, не замедлил сообщить мне обо всех своих достижениях, и у меня не было никаких сомнений в его храбрости и бесстрашии перед лицом разных опасностей. А теперь он признался, что испугался бы сесть на единорога.

— Не знаю, может, я бы и не испугался, — сказал я, но они оба посмотрели как будто сквозь меня, и по их глазам я понял, что им ясно, что я соврал. Я отвернулся, но, к моему облегчению, никто не сказал ни слова по этому поводу.

— Этих муравьев скоро смоет, — сказал я, нарушая повисшую тишину. — Они об этом не знают, но так и будет.

Каждый из черных муравьев был примерно в сантиметр длиной. Палочка, которую Джорджия положила на дорожку, не заставила их свернуть в сторону. Они просто перелезали через нее. Холмы и долины, загородки и ямы — ничто не изменит путь каравана муравьев. Они были настолько непоколебимы в своем желании перейти с одного места на другое, что хоть заграждай им дорогу Эверестом, они все равно его преодолеют.

— Может, они смогут уплыть на широких листьях? — спросила Джорджия, которую мой папа называл девушкой-оптимисткой.

— Кокосовые орехи часто плавают по морю, — добавил Хасс. — Они могут поплыть на них.

— Похоже на какую-то комедию, — пробормотал я. — Путешествие на кокосовых орехах!

Со мной никто не стал спорить. Мы все вернулись в лагерь, где взрослые трудились над плотом.

3 сентября, остров Кранту

Папа сказал, что мы ничего не можем сделать для того, чтобы спасти скада. У нас есть только наш плот. Мы попытаем счастья в море, а им придется остаться на острове. Конечно, это очень огорчило Джорджию. Она сказала, что мы должны забрать с собой единорога.

— Это невозможно, — вместо папы ответил дочери Грант, переводя огонь на себя. — Я знаю, что у тебя некая связь с этим существом, Джорджия, но ничего не получится.

— Мы могли бы что-нибудь придумать! — сказала она со слезами на глазах. — Мы можем сделать еще один плот и взять его на буксир!

Но мы все понимали, насколько это несерьезно. В океане нам хватит одной большой волны, чтобы утонуть, не говоря уж о шторме. И животное не будет все время лежать, оно будет вставать и нарушать равновесие. А кто будет кормить единорога, и как, и чем? Все это было бредовой затеей.

Но я знал, что будет себе дороже отговаривать Джорджию от этого плана. Я помалкивал. Молчали и Хасс, и Рамбута, и папа. Мы оставили это дело Лоррейн и Гранту.

— Это неосуществимо, Джорджия, — сказала Лоррейн. — Просто задумайся об этом на минутку. Это несправедливо по отношению к нам, и это несправедливо по отношению к бедному созданию.

Тут Джорджия окончательно вышла из себя.

— Думаю, — сказал Грант, покручивая длинные черные усы, что было знаком того, что он чувствует себя некомфортно, — мы можем загнать всех скада на самое высокое место на острове. Оно будет оставаться над водой ненамного дольше, чем весь остальной остров. Но если мы вскоре встретим в море какой-нибудь корабль, то успеем сообщить властям, и они пришлют помощь.

— Два метра, три метра — разница небольшая. Все уйдет под воду очень скоро, — сказал папа.

— Но мы могли хотя бы попробовать, — настойчиво продолжил Грант. — Джорджия…

— А что насчет этого чертова дракона? — спросил Рамбута, из уст которого мы впервые услышали бранное слово. — Он все равно перебьет большинство из них. И вполне возможно, что он и до нас доберется, если мы начнем сгонять животных.

— Есть шанс, что эта тварь погибла во время тайфуна, — сказал Грант. — Я предлагаю все-таки пойти туда, со всей осторожностью, конечно же, и хотя бы посмотреть, что за чертовщина там творится. Ты же сам говорил, Джеймс, что драконы охотятся по ночам. Мы отправимся туда днем, так безопаснее.

И мужчины отправились в экспедицию. Перед уходом они много говорили о том, что если дракон все-таки попадется им на пути, то надо стрелять ему в глаза, но я знал, что все это болтовня. Никто из них не стрелял настолько хорошо, чтобы попасть дракону прямо в глаз. Они полдня бродили по острову и вернулись уже после того, как село солнце. Они не нашли ни одного скада. И даже следов Матери зверей.

Им попалось только несколько трупов скада, которые то ли погибли во время тайфуна, то ли были убиты драконом, но тела Матери зверей не было. Папа был склонен считать, что ее смыло в море. Он предположил, что, возможно, она успела быстро трансформироваться в морское существо. А почему бы и нет? Она ведь уже продемонстрировала свои способности к выживанию — пережила много тысячелетий. Если она смогла регенерироваться из одной шкуры до полнокровного мифологического существа, то почему бы ей не измениться, не отрастить жабры и не превратиться в морского обитателя.

— Да, она хорошо умеет маскироваться, но мы нигде не чувствовали ее запаха и не видели свежих следов. Когда мы последний раз слышали ее? Этот заунывный звук, который разносится по всему лесу? Я предполагаю, что Мать зверей сейчас на дне океана и дожидается подходящей эпохи, чтобы снова воскреснуть и начать воспроизводить своих сказочных детей, — сказал папа. — Но я не думаю, что это случится скоро. Предполагаю, ее последний опыт заставит ее прятаться, как минимум, несколько столетий. — Он помолчал, потом добавил: — Самое грустное, что у нас не осталось никаких доказательств ее существования или существования каких-либо других сказочных существ. Камеры, записывающее оборудование — все пропало, все разрушено тайфуном. Мы можем только рассказать об этом, и нам никто не поверит.

— Мы можем рассказать, — сказал Грант, — но, думаю, вы правы — даже если мы все поклянемся в том, что история о скада — правда, они решат, что мы сговорились. Нам точно никто не поверит.

— Но у нас есть шкура Зверя! — напомнил я. — Разве это не доказательство? И мы можем снова воссоздать ее, как только вернемся домой.

На лице папы появилось странное выражение, и я понял, что он думает о той тайне, которую знали только мы с ним. О тайне, которую я не должен был раскрывать — вообще никому.

— Возможно, — сказал папа.

— А что насчет моего единорога? — горячо спросила Джорджия.

Ее единорога? «Какая самонадеянность!» — подумал я.

— Ну, всякое бывает, дорогая, — тихо сказал Грант.

Джорджия внимательно посмотрела на отца:

— Вы видели его? Во время вашего похода?

Все трое мужчин отвели глаза. Грант открыл рот, будто хотел сказать что-то, но снова его закрыл.

— Вы видели его, так ведь? Говорите! — потребовала его дочь.

Папа вздохнул:

— Да, мы видели его, Джорджия. Он… он ушел от нас.

— Ушел, как Мать зверей?

— Нет, — тихо продолжил он. — Дракон…

Джорджия побледнела и внимательно посмотрела на отца. Потом она вскрикнула, как вскрикивают от сильной боли:

— Нет-нет!

Грант обнял дочь.

— Прости, принцесса, — сказал он. — Мне очень, очень жаль.

Джорджия вырвалась из его объятий. Она была бледна от злости:

— А эта… эта тварь жива!

— Мы так думаем, — кивнул в знак согласия Рамбута. — Мы видели следы.

— Где? — Джорджия взметнулась, будто она была готова мчаться в тропический лес искать убийцу своего возлюбленного единорога.

— Следы ведут в его логово, — сказал Грант. — Мы слышали, что он сопит внутри. Джорджия, мы завалили вход камнями и кольями, а потом засыпали землей. Дракон там задохнется. Правосудие свершилось. Мы делали это, рискуя нашими жизнями, принцесса, поэтому, пожалуйста, не смотри на меня так. Дракон заплатил за свои преступления. Скада погибли, они все погибли. Кончено. Все кончено. Теперь и мы должны покинуть остров.

— Ты говоришь мне правду?

— Я бы не стал тебе лгать: ты моя дочь.

Джорджия внимательно всмотрелась в лица мужчин. Потом она расплакалась, и мама увела ее. Грант грустно пожал плечами:

— Ну что тут можно было поделать? — спросил он.

Никто не ответил на этот вопрос.

Работа, направленная на то, чтобы покинуть остров, теперь шла с удвоенной скоростью. Грант и Рамбута разработали конструкцию плота в духе старинных полинезийских морских каноэ. На нем было два аутригера, сделанных из бамбуковых палок, связанных вместе так, чтобы получился цилиндр. Более тонкие шесты размещались на палубе под углами к аутригерам, чтобы между цилиндрами получилась квадратная платформа. В середине платформы построили хижину, на верхушке которой была мачта. Лоррейн отказалась от идеи сделать парус из коры кокоса или пальмовых листьев. Тут мы вспомнили, что у нас осталась шкура Матери зверей, которую мы разрезали и скроили парус. Это было хорошее суденышко. Рамбута и Грант обменялись своими знаниями о навигации по звездам, волнам, морским птицам и другим подобным вещам. Как сказал папа, у нас были все шансы снова увидеть землю.

Теперь все, кроме Джорджии, нагружали на плот кокосовые орехи и тыквенные бутыли, наполненные водой, а также все съедобное, что росло на острове: ямс, плоды хлебного дерева, таро, сладкий картофель и бананы. Лески для ловли рыбы, а также немного мяса, которое накоптили или навялили раньше, уже были погружены. Взрослые были на плоту, заканчивая последние приготовления. Когда погрузка закончилась, нас, детей, наконец предоставили самим себе.

Мы с Хассом собирали наши вещи, когда увидели, что Джорджия вышла из хижины. На ее заплаканном лице было очень решительное выражение. Мы поняли, что надвигается беда. Она шла в направлении, противоположном тому, где взрослые работали на плоту. Мы с Хассом обменялись встревоженными взглядами.

Мы догнали ее, когда она уже входила в тропический лес.

— Куда это ты собираешься? — спросил я, хватая ее за руку и разворачивая к себе. — Мы уже вот-вот поплывем!

Джорджия вырвала свою руку из моей и посмотрела на плот.

— Еще есть пара часов. Ты же знаешь, какие они дотошные. Особенно когда предстоит такое путешествие, как это.

— И? — спросил я.

Она вызывающе посмотрела на меня:

— Я хочу удостовериться, что дракон умер.

— Это плохая идея, — сказал ей Хассан. — Возможно, дракона тогда вовсе не было в логове.

— Думаю, он там был, — сказала она. — И я все равно пойду, что бы вы, тюфяки, ни говорили. Да вы боитесь даже своей собственной тени!

— Нет, — сказал я, — мы боимся всего лишь этого чертового огромного дракона, вот и все. И пока ты еще ничего не сказала, Брэдли бы тоже испугался. Любой бы испугался.

— Я не боюсь.

— Потому что не соображаешь.

— Пожалуйста, — попросил Хассан, — пожалуйста, вернись с нами в лагерь!

— Нет, — резко ответила она. — Мне надо убедиться, что дракон остался погребенным под землей.

Ее глаза сверкнули, как стальные лезвия:

— Он убил моего единорога! Он должен заплатить за то, что сделал!

— Он все равно скоро умрет, — возразил я. — Помнишь, остров утонет?

Она покачала головой:

— А кто сказал, что он не сможет улететь на соседний остров или даже на большую землю? Помнишь, что говорилось в той книге, которую нашел твой отец? Драконы могут пролетать огромные расстояния, когда их жизнь в опасности. Он даже может напасть на наш плот.

— Но, — взмолился я, — мужчины уже все сделали! Ты же слышала!

— В таком случае никакой опасности больше нет, — сказала Джорджия. — Ну что, идете со мной или нет?

Вот так дела! Мы, оказывается, должны идти с ней! Неожиданно мне в голову пришло, как остановить ее.

— Мы пойдем, но нам надо взять оружие — наши ассегаи.

— Зачем?

— На случай если нам придется сражаться с драконом, — объяснил Хасс, поймав мой взгляд. Он всегда все схватывал на лету. — Если дракон там, мы должны попытаться убить его.

Джорджия нахмурилась:

— И вы это сделаете для меня?

— Да без разговоров! — сказал я. — Пошли, Хасс!

Она осталась нас ждать, а мы побежали к полуразрушенным хижинам.

— Мы еще наденем какую-нибудь маскировочную одежду! — крикнул я ей, надеясь выиграть побольше времени.

Я разделся до шорт и начал размазывать по телу грязь. Хасс сделал то же самое. Потом мы нарезали охотничьим ножом широкие полоски из остатков шкуры Матери зверей. Из них мы сделали накидки, прорезав дырки для головы. На поясе мы завязали их еще одной полоской кожи. Лица и волосы мы тоже измазали грязью. Потом мы взяли наши ассегаи. Забавно, но пока мы переодевались и вооружались, я почувствовал себя — не знаю, как сказать, — неуязвимым, что ли. Неожиданно мне действительно захотелось сразиться с драконом. Это вдруг показалось правильным.

Я чувствовал себя сильным и полным энергии.

Когда мы пошли за оружием, я надеялся, что взрослые заметят и остановят нас, пока все не зашло слишком далеко. Но они не появились: они все еще возились с плотом на берегу. Теперь — теперь уже было поздно отступать.

— Где она? — спросил Хасс, оглядываясь вокруг. — Она ушла.

— Ушла?! — вскричал я.

Джорджии и вправду нигде не было видно.

— О, черт побери! — воскликнул я. — Она точно ушла!

— Может, нам сказать ее отцу, Макс?

— Нет, пока мы добежим до него, она уйдет далеко в лес. Пошли. — Я бросился бежать. — Мы должны вернуть ее назад сами!

Я пробежал через место, где когда-то нашел то обмякшее бескровное тело — тот секретный труп, о котором знали только мы с папой, — и поежился, будто наступил на собственную могилу.

4 сентября, остров Кранту

Рог был прекрасен.

И он лег в мою ладонь, как будто специально был предназначен для нее. Все остальное тело просто обуглилось, но на роге не было и следа гари.

Я мог бы принести его Джорджии. В качестве подарка. Может, у нее скоро день рождения. Этот подарок мог бы быть от нас обоих, конечно же. Думаю, Хасс согласится преподнести его ей. Хотя нам надо будет спрятать его от папы, потому что он захочет забрать его себе. Он просто добавит его к своей коллекции разных штук, вот и все.

— Что ты там нашел? — спросил Хасс. Я почувствовал, как он подходит ко мне. — Ух ты!

— Да, и это наше. Мы подарим его ей.

— Хорошая идея!

Забавно, труп единорога не пах. Можно было предполагать, что запах от тела, сгоревшего до головешек, будет ужасным. Но его не было. Вообще не было никакого запаха. Как будто тело было сделано из стекла. Вот листья вокруг воняли гарью. И трава, и бамбук. Но не труп.

Я поднялся с колен и засунул рог за пояс, как меч.

— Хорошо, — сказал Хассан. — Мы с тобой собираемся это сделать или нет? Мы идем убивать дракона?

Хассан разделся до пояса. Его торс и ноги были разрисованы речной глиной. Вокруг глаз он нарисовал белые круги. На носу — знаки, похожие на рыбьи кости. На груди, спине, животе, руках и ногах — спирали и помещенные друг в друга квадраты. Эти узоры он скопировал со шкуры Матери зверей. И его набедренная повязка была вырезана из ее же шкуры. Я был одет почти так же. Мы оба разрисовались такими же узорами, какие были на шкуре. На волосах у нас тоже была белая глина, от которой волосы слиплись и стояли торчком.

В правых руках мы держали ассегаи, зулусское оружие, которое папа привез из Африки.

Когда мы не шевелились, нас нельзя было разглядеть в хитросплетении теней под пологом тропического леса. Мы невидимы. Наша маскировка идеальна. За тысячелетия она доведена до совершенства Матерью зверей. Полосы зебры, полосы тигра, пятна леопарда — это только самые простые способы маскировки. Наша маскировка куда сложнее и работала лучше. Мать зверей дала нам свои умопомрачительные рисунки. Ее шкура и была ее убежищем. Ей она больше не нужна. Когда она стояла на пестром фоне теней, она сама становилась тенью и полностью терялась в неверных вспышках света.

Теперь у нас появилась ее сила.

— Пошли, — сказал я.

Мы легко побежали по подлеску. Двигались мы бесшумно. Нам нужно было стать не только невидимыми, но и неслышными. Нам следовало раствориться в тропическом лесу, наше дыхание должно было быть не громче легкого шепота налетевшего бриза. Мы полны решимости. Это было видно по тому, как Хасс сжимает ассегай. Заметно по его глазам. Никакого страха. Никакого ужаса перед возможностью потерять свою жизнь или отнять чужую. Только страстное желание оружия найти жертву. Пронзить сердце, если оно было. Вонзиться в мозг, если он имелся. Миссия, которую нужно выполнить.

— Где мы найдем зверя? — спросил Хасс.

— В пещере. Помнишь нору, которую он вырыл?

Кровь наконец обагрит наши копья.

— Сегодня мы станем мужчинами.

Меня пронзил легкий укол страха:

— Да.

Но это длилось всего лишь мгновение. Потом я снова овладел собой.

— Он будет там?

— Когда-нибудь он придет.

Когда мы добрались до логова, оно выглядело пустым. Около входа валялись комья грязи, камни и куски дерева. Ну конечно же! Папа и Грант завалили нору, когда увидели, что дракон внутри. Но этому чудовищу удалось выбраться. Оно снова было в лесу.

— Он там?

— Не думаю.

— Тогда мы должны ждать, — сказал Хасс. — Ждать и смотреть в оба.

— И слушать, — добавил я.

Мы ждали, вглядываясь в темные прогалины. Пахло солью и гниющей растительностью. Океан уже наступал на остров. Когда мы бежали к норе, нам иногда приходилось перебираться через лужи соленой воды в лесу. Море наступало, поднималось и покрывало мир зеленых растений. Скоро от острова останется только тонкая цепочка кораллов на поверхности океана.

Мы услышали шелест крыльев и хлопанье хвоста. Наша жертва, злобная и хитрая зверюга. Наша единственная надежда была на то, что мы застанем ее врасплох.

Но мы были полны решимости. Мы одержим победу. Мы должны одержать победу.

Хассан встал по одну сторону от входа в пещеру, а я — по другую.

На самом деле это была, скорее, не пещера, а просто дыра в земле, размером два на два метра. Яма, выкопанная в почве из мертвых кораллов. С двух сторон она была прикрыта двумя гигантскими хвойными деревьями. Глиптостробусами. Их кора валялась на земле. Иголки мягким ковром лежали вокруг входа в пещеру. Ветви танцевали на ветру, и от этого по земле двигались тени. Мы стали практически невидимыми в этих тенях.

Было очень трудно не издавать никаких звуков. Мне даже казалось, что сердце остановилось. Мы были зачарованы своей собственной невидимостью. Так и хотелось крикнуть: «Ты там, Хасс?» — но я сдерживал себя. Молчание тоже было нашей защитой. Невидимые и неслышные. Пахло же от нас речной глиной и лесной грязью. Мы специально валялись в прелых листьях и гниющей зелени. Мы пахли лесом.

Я заснул стоя.

Не знаю, сколько я продремал.

Я проснулся, сжимая ассегай.

Что-то приближалось.

Волна смрадного дыхания накрыла меня. Слышалось осторожное шарканье. Кто-то шел по одной из прогалин, вытоптанной в тропическом лесу. Звуки шкуры, скребущей о кору деревьев. Громкий выдох. Потом более быстрое движение. Топот ног.

Я тревожно оглянулся вокруг. Хассан тоже заснул. И он все еще спал! Я слышал, как он сопит.

Что же мне делать? Я не могу позвать. И не могу двинуться.

Птица-носорог села на соседнее дерево. Я взмолился, чтобы она закричала. Я молча умолял ее заверещать. Но она этого не сделала. Она поняла, кто приближается к лужайке, и улетела, не издав ни одного звука. Я ее не виню. Я сам мечтал в этот момент о крыльях, на которых можно взмыть в небо.

Я уставился на Хассана. Проснись! Ну проснись же, дуралей!

Вдруг я увидел два блестящих глаза, которые почти в ту же секунду исчезли. Он проснулся! Его глаза были открыты! Я почувствовал внутри себя волну облегчения. Мне совсем не хотелось делать это одному. Мне не придется биться в одиночку.

В этот момент из леса появилась человеческая фигурка.

Джорджия!

Она в опасности. На ее теле не было рисунков или татуировок. Она вообще не замаскирована. В отличие от меня или Хасса она видна как на ладони. Ее было так же легко разглядеть, как редкую тропическую птицу в стае серых фрегатов.

Джорджия выглядела уставшей и запыхавшейся, но, более того, она перепугалась до смерти. Она быстро оглянулась через плечо и бросилась бежать прямиком к пещере. Я хотел крикнуть ей: «Только не сюда!» — но было уже слишком поздно. Она упала на колени и вползла в логово.

Ее кто-то преследовал. И мы отлично знали, кто.

Он проломился через лес и теперь стоял перед нами, красноглазый и сопящий. Он отдувался, стоя на поляне, довольный тем, что его жертва теперь в пределах досягаемости. Его добыча не только не смогла убежать, но сама загнала себя в ловушку. Он знал, где она. Он уставился на вход в логово. Он очень медленно враскачку пошел к темной дыре.

Джорджия была в логове дракона.

Дракон стоял у входа и смотрел внутрь, прекрасно зная, что жертва там. Ни одна из тех ловушек, которые расставил Грант, не сработала. Дракон слишком хитрый. Он осторожно обходил все те места, где листва была помята.

Он не дурак, этот дракон.

Что сейчас творилось в его мозгу? Понятия не имею. Могли он вообще думать? Или это было просто хладнокровное существо, ведомое инстинктами?

Хасс неподвижно стоял по другую сторону от зверя. Я не мог его видеть. Даже если бы между нами не было драконова тела, мы бы друг друга не увидели, так хорошо замаскировались. Дракон тоже нас не видел. Раскраска, татуировки с кожи Матери зверей, прекрасно скрывали наши силуэты, прятали нас в пестрых тенях листьев.

Мог ли дракон чувствовать наш запах?

Кажется, нет. С этой топкой в горле он, возможно, вообще мог ощущать только запахи пепла и дыма, которые явно перебивали все другие ароматы. А на наших телах еще была вонючая болотная грязь, которая заглушала запах человека. Пока мы не двигались, мы были в безопасности. Мы должны были оставаться совершенно неподвижными, как древние охотники, как сегодняшние бушмены. Мы должны были стоять и ждать момента, чтобы напасть.

Напасть?

Мы что, серьезно собирались напасть на эту огромную зверюгу?

Я знал, что мы собирались. Мы должны. Это гнусное чудище вглядывалось в темноту пещеры. Наша подруга была там как в ловушке. Джорджия была внутри. Наша Джорджия. Ни при каких обстоятельствах мы не могли позволить ей умереть. Даже если злобное древнее создание заберет наши жизни, мы все равно должны попытаться спасти ее.

Я не знаю, почему я оставался спокоен. Я должен был трястись от ужаса. А я был тверд как камень. Полностью сосредоточен. Глубоко внутри меня пробуждалось какое-то чувство, которое дремало тысячи лет. Оно появилось на свет и взращивалось тысячами моих предков, живших в каменном веке. И вот оно проснулось в моем молодом теле. Она опять востребована после всех этих тысячелетий, эта непоколебимая решимость охотника. Все сосредоточено на одной задаче — убить дракона. Каждая частичка моего тела, каждая клетка моего мозга работала на эту цель.

Откуда-то я знал, что Хассан чувствует то же самое.

Мы оба обратились к памяти наших предков и вернули себе решимость древних охотников.

Храбрость как будто закипала где-то у меня внутри. Нервы напряжены, но все под контролем. Все мысли сосредоточены на одном действии.

Энергия плескалась через край. Если вы когда-нибудь видели кошку, приготовившуюся к прыжку на ничего не подозревающую жертву, — то именно это сейчас и происходило со мной. Я неподвижен, как скала, но страшная сила, которую ничем нельзя было остановить, быстро росла во мне, захватывая все мое тело и наполняя каждую его клетку. Я был как туго натянутая тетива лука, которую вот-вот отпустят.

Я охотник. Я — тот, кто принесет дракону гибель. Я — карающий бич злых сил. В моей руке смерть.

— Сейчас! — завопил я.

Быстрый прыжок вперед.

Я вонзил ассегай в левый бок дракона. Зеленая кровь хлынула на яркий металл. Горячая дымящаяся кровь, кипящая и брызжущая из-под холодного широкого наконечника. Острое оружие прошло через кожистую перепонку крыла, вонзившись глубоко в бок дракона. Все глубже, глубже и глубже. Изо всей моей только что обретенной силы я проткнул дракона насквозь, и ассегай вонзился в землю. Он застрял. Что есть мочи я старался удержать его, жилы напряглись на руках, мои молодые мускулы превратились в узлы. Что-то черное текло из открытой раны, шипело и лилось мне на руки. Я продолжал удерживать копье. Пульсировавшая из раны зеленая кровь становилась все темнее.

— Попался! Эй, я пронзил его!

Мои собственные слова напутали меня.

Ужасный зверь был пришпилен к земле.

Дракон взревел от ужаса. Он завертел головой. Рот его был широко открыт.

Хассан прыгнул.

Хассан.

Хассан спас мне жизнь.

Ликующий победный крик. Его копье пронзило правый бок. Прошло через драконово крыло, через брюхо под крылом и вонзилось в землю, пригвоздив мерзкое существо с другой стороны.

Мы поймали его в ловушку.

Дракон, рыча, поднял голову. Хвост бил направо и налево, колотя по кустам и вырывая молодые деревья с корнями. Когти скребли прелую листву на земле. Он пинался, он сопротивлялся, он оскаливал зубы. Он боролся изо всех сил, выгибая тело во все стороны, пытаясь освободиться. Длинная шея изгибалась дугой. Огромные ноздри расширялись, выпуская обжигающие струи. Ноги дергались. Спина выгибалась. Зубы скрежетали. Глаза сверкали злобой и ненавистью.

Дракон силен. О да, он был очень силен. Он яростно рычал на нас, стараясь освободиться. Поворачивая голову, он пытался ухватить нас продолговатыми челюстями. Но мы оба были слишком далеко, даже для его жилистой змееподобной шеи. Он хватал зубами только воздух. И он не мог пыхнуть в нас огнем, потому что тогда бы он поджег собственные крылья, свое собственное тело.

Но мы тоже ничего не могли сделать.

Мы тоже оказались в ловушке.

Мои руки уже болели от напряжения. Я смог бы продержаться еще чуть-чуть, моя хватка ослабевала. Мы не могли убить монстра, а если мы выдернем ассегаи для нового отчаянного удара, то тут же будем растоптаны или изувечены до смерти, не успев даже поднять копья. Мы нуждались в помощи, иначе мы, охотники, были обречены.

В этот момент из пещеры выбежала Джорджия.

— У меня за поясом! — закричал я ей. — Быстро!

Я повернул копье в ране, заставив дракона поднять голову и зарычать от боли.

Джорджия перебежала под огромной пастью на мою сторону, выхватила рог единорога из-под моего пояса и пырнула под горло дракона. Когда он опустил голову, чтобы схватить ее, его грудь приподнялась. Самая уязвимая часть дракона оказалась ничем не защищенной. Джорджия вонзила рог единорога как меч в грудь дракона, глубоко, глубоко, в самое сердце. Изумрудный поток крови хлынула из раны. Дракон испустил вопль предсмертной агонии. Рябь прошла по хребту у него на спине.

— Ну давайте! — закричала Джорджия. — Пошли отсюда!

Мы с Хассом выдернули ассегай и бросились наутек. Пока мы пытались ускользнуть, из ноздрей дракона неожиданно вырвалось пламя. Его обжигающее дыхание подожгло подлесок. Длинные свирепые языки белого, красного и желтого пламени лизали листья и ветки. Даже когда дракон упал на бок, горячие жгучие струи продолжали литься из его пасти. Лианы скукожились от жара, кусты загорелись, кора деревьев обуглилась, листья стали пеплом.

— Он пышет! — закричал Хасс, будто мы сами этого не видели. — Назад, назад!

Мы разбежались в разные стороны и стали наблюдать с безопасного расстояния.

Зверь вовсе не пытался сжечь нас. Он просто испускал дух. Если бы он был человеком, он бы плакал, или молился богам, или проклинал врагов. Он был драконом, и поэтому он плевался огнем. Листва горела недолго. Все-таки в тропическом лесу листья слишком влажные и губчатые. А дракон, казалось, уже боролся за каждый вздох. Его глотка сжималась.

Дракон испустил жалобный крик. Он корчился и изгибался, это существо было в предсмертной агонии. Как раненая змея сворачивается в клубок во время агонии, свертывался кольцами, так же и дракон делал со своим хвостом, со своим длинным телом рептилии. Он поднимался и падал назад, он расправлял крылья. Его глаза вначале были широко открыты, и в них пылала злость, а теперь они превратились в узкие щели. В конце концов через много минут его тело распростерлось на земле. С тяжким стоном он уронил голову, а затем упало и туловище. Длинный безжизненный язык вывалился наружу. Глаза закрылись в последний раз. Дыхание перешло в шипение.

— Получи свое, убийца! — с удовлетворением в голосе воскликнула Джорджия. — Наконец мой единорог отмщен!

В этот момент дракон открыл один глаз.

Вся моя охота сражаться уже испарилась.

— Он еще жив! — заорал я. — Бежим!

Мы все втроем бросились по тропинке через тропический лес к морю. Дракон, сопя и хрипя, неуклюже двигался за нами. Когда мы добрались до воды, которая теперь уже была прямо в лесу, мы стали бежать по ней, расплескивая ее во все стороны, как будто мчались по мангровым болотам.

Дракон продолжал нас преследовать.

Оказавшись прямо в море, мы не на шутку перепугались.

Когда дракон выполз из-под свода деревьев, он неожиданно и совершенно чудесным образом взлетел в воздух. Раздалось сильное хлопанье его разорванных крыльев, и он поднялся вначале на метр, потом на пять, десять метров над поверхностью лагуны. Усилия, которые он прилагал для этого, нельзя было не заметить. В этот момент я даже пожалел это существо. Думаю, он никогда раньше не летал, но сейчас жизнь по каплям утекала из него, приближался его последний час, и он заставил свое непослушное громоздкое тело оторваться от земли и подняться в небо. Его крылья двигались как лебединые, с грацией и силой, но разрывались на части с каждым взмахом. Там, где мы с Хассом вонзили в него копья, перепонки крыльев рвались под порывами ветра.

Дракон поднимался все выше и выше, за ним тянулся след зеленой крови, льющейся из его пронзенного сердца.

— Уходит, — разочарованно произнесла Джорджия. — Я же вам говорила…

Но только мы подумали о том, что он может уйти, его крылья сложились на полувзмахе. Дракон стал падать камнем. Он просвистел в воздухе и с огромным всплеском упал в море. Затем последовала непродолжительная борьба, когда он пытался остаться на плаву, но он был серьезно ранен импровизированным мечом Джорджии. Его силы быстро уходили. Вспенивая поверхность воды, он пошел ко дну. Океанские воды поглотили ужасного зверя.

— Ура! — ликующе завопил я. — Получилось!

Но мой триумф оказался преждевременным. Несколько минут спустя раздался громкий треск. Огромный кусок кораллового рифа неожиданно отвалился. Мы уже много дней предполагали, что это может случиться, но именно сейчас риф, к тому же ослабленный тайфуном, не выдержал постоянного натиска волн Тихого океана и треснул.

Теперь в рифе была промоина.

— Волна! — закричал Хасс. — Бежим!

Челюсти рифа вокруг острова раскололись. После того как повреждение возникло в одном месте, трещин стало все больше и больше, и в них хлынула морская вода. Океан прорывался через пробоину. Мы увидели большую бело-зеленую волну, которая летела прямо к тому месту, где мы стояли. Мы развернулись и бросились бежать по тропинке сквозь деревья. Океан гнался за нами, размывая подлесок. К тому времени, когда мы добежали до лагеря, где встревоженные взрослые искали и звали нас, мы уже были по щиколотки в воде. Теперь наш лагерь стал частью лагуны, и лагуна накрывала лагерь.

— Вот и мы! — крикнула Джорджия, в ее глазах сияло ликование от одержанной победы. — Я убила дракона!

Взрослые схватили нас за руки, и мы вместе начали бороться с потоком, пытаясь добраться до того места, где пришвартован наш плот. Это было похоже на борьбу с приливной волной. У взрослых не было времени отругать нас. Не было времени спрашивать нас, мальчиков, почему мы разукрасили себя узорами цвета индиго. Не было времени выяснять, почему это Джорджия заявила о том, что убила дракона. На это просто не было времени. Мы добрались до плота, вскарабкались на него, а потом каждый схватил по веслу.

Вскоре мы были на просторах океана.

Грант поднял парус — шкуру Матери зверей.

Когда мы отплыли достаточно далеко, мы все повернулись и бросили долгий прощальный взгляд на остров Кранту. Удивительно печальное зрелище. Никакой земли не было видно. Только деревья торчали из воды, как иглы утонувших дикобразов. Над ними кружилось целое облако птиц. Сотни птиц всех видов. Некоторые растерянно кружили вокруг. Другие улетали в дерзкой надежде пересечь океан. Некоторые остались сидеть на ветвях деревьев, ожидая голодной смерти.

У меня мороз пробежал по коже. Совсем недавно мы жили, играли и работали на этом острове. Мы бегали по тропическому лесу, полному жизни. А теперь все это исчезло под водой. Мы как будто смотрели на то, как тонет старый друг. Никто больше никогда не пройдет ни по лесным тропинкам, ни по коралловому песку пляжа.

Остров Кранту исчез навсегда.

— Все эти бедные животные… — глухим голосом проговорила Джорджия.

Мы с Хассом мрачно кивнули. Некоторые птицы смогут улететь, но не все. Очень многие из них этого не сделают. Тропический лес был населен самыми разными существами: насекомыми, млекопитающими, рептилиями, амфибиями, даже такими прибрежными животными, как крабы. Возможно, их были тысячи. Я уж не говорю о наших мифических животных, которых не успел убить дракон.

— Деревья, — пробормотала Лоррейн. — Весь лес… И мои прекрасные цветы!

Цветы, конечно же, не принадлежали Лоррейн, но она прониклась любовью ко всем цветущим растениям на побережье и в лесу.

— Настало время обратить более серьезное внимание на изменения климата, — сказал Грант папе. — Это чертово глобальное потепление! Если бы западные политики увидели, как такие прекрасные острова, как этот, исчезают в морской пучине, они бы поняли, что действительно важно для нашей общей планеты.

Джорджия убила дракона. Мы ей помогли, но именно Джорджия его поразила. Так и должно было быть: никто другой не сумел бы этого сделать. Она особенная. Она ездила верхом на единороге. Она отомстила за страшную смерть единорога. Это ее победа, а не наша.

Но между нами что-то изменилось. Теперь, когда острова больше не было, Джорджия стала какой-то далекой. Она казалась почти недосягаемой. Недосягаемой для меня, конечно же. И для Хассана. Пройдет совсем немного времени, и она станет жемчужиной в коллекции наших воспоминаний о Кранту. Она никогда не сможет стать моей, но я знал, что она меня не забудет. Как она сможет забыть? Мы ведь так много пережили вместе. Все втроем. Но Джорджия ездила верхом на единороге и убила дракона. Эти деяния превратили ее в мифическую героиню и вознесли ее куда выше, чем такие мальчишки, как я, могли бы добраться.

Но я знал, что два человека теперь навсегда будут близкими для меня. Хасс и Рамбута. Рамбута стал для нас, мальчишек, кем-то вроде доброго дядюшки, и мы всегда будем общаться с ним. Хасс… Ну, Хасс был моим приемным братом, а иметь брата — это очень важно. Когда братья вырастают, каждый из них идет своим путем, но между ними всегда сохраняются близкие отношения. Мы с Хассом будем такими, всегда будем рады видеть друг друга, всегда будем готовы помочь в беде, всегда будем крепко-накрепко связаны.

И я наконец начал понимать папу. Я надеялся, что это взаимно. Он — человек, в голове которого чего только не было, но где-то в его голове и в его сердце оставалось местечко и для меня. Теперь я знал, что, хотя он может внезапно умчаться на край света, он все равно беспокоится обо мне и моих нуждах. Он любил меня по-своему, мой папа.

Между тем Рамбута и Грант смогли вывести нас на морской путь, где мы встретили грузовое судно, идущее в Сингапур. Нас подняли на борт в люльке. Когда плот опустел, капитан спросил папу, не хотим ли мы, чтобы плот тоже подняли на борт. К нашему удивлению, папа отказался. Конечно, мы не стали рассказывать капитану всю историю, а изложили только часть, чего ему вполне хватило.

Позже я услышал, как Грант говорит папе:

— Но шкура все еще была на мачте, а ты решил ее оставить.

— Да, — ответил папа, — кончено так кончено. У меня нет никакого желания повторять эксперимент. Пусть кто-нибудь другой найдет эту шкуру. Я лучше вернусь к археологии. По крайней мере, я знаю, что делать с черепками горшков и старинным оружием.

— Таким, как апостольский топорик, — сказал я, и папа улыбнулся, а на лице Гранта появилось озадаченное выражение.

Одной звездной ночью мы с папой стояли около перил на корме корабля и смотрели на след, который оставался в фарватере корабля. Так как мы были одни, я решил попытаться поговорить о нашей тайне. Думаю, он так и предполагал, что я об этом заговорю.

— Этот скаду, которого мы нашли, — начал я, — тот, мертвый, о котором ты велел никому не рассказывать…

— Ты кому-нибудь о нем говорил, Макс?

— Нет, но я хочу быть уверенным. Это был скаду, так?

— Думаю, да. Я в этом уверен. Да, это был один из мифических детей Матери зверей.

— Ладно, — сказал я и больше об этом не заговаривал.

Папин голос был очень спокойным, но я знал, что он взволнован. Он знал, каким чудовищным был тот секрет, который мы с ним хранили. У него, возможно, было искушение раскрыть его всему миру, но риск слишком велик. Сделав это, он мог бы стать одним из величайших мировых ученых, встать наравне с Дарвином или Энштейном. Или он мог стать самым большим посмешищем в мире. Думаю, этого он боялся больше всего, поэтому сам никогда не раскроет эту тайну. Это остается сделать мне. Меня совершенно не волнует, что весь мир будет думать обо мне.

Все дело в том, что бледное хрупкое существо, чье тело мы нашли в лесу, было мужчиной. Или женщиной. Одновременно. Взглянув на него, нельзя было сказать, является ли оно тем или другим. Мы точно знали, даже не обсуждая это друг с другом, что перед нами один из детей Матери зверей. Все говорило об этом, начиная с того, что оно появилось на свет совсем недавно. А еще были и другие признаки. А мы были свидетелями рождений стольких скада, чтобы понять, на что мы наткнулись.

А теперь только представьте себе, что человек по своему происхождению — мифическое существо, фантастическое чудовище. Наша природа не естественна. Мы не такие, как собаки, лошади или даже простейшие черви. Кто-нибудь давно должен был догадаться об этом, хотя бы эти башковитые греческие философы или другие такие же, как они. Я имею в виду, мы строим города и космические корабли, пишем книги, сочиняем музыку, изобретаем такие штуки, как айпод. Собаки этого не умеют. Обезьяны, похожие на нас, с двумя руками и ногами, тоже не умеют. Может, улитки этим бы и занялись, если бы у них были мозги, как у дельфинов, и конечности, как у обезьян, но я в этом не уверен.

Каким-то образом первый мифический человекообразный гермафродит выжил, когда все остальные скада погибли. Он выжил, эволюционировал и приобрел способность к размножению — единственный из всего потомства Матери зверей. Видимо, постепенно люди утратили свою уникальность, стали просто редкими, а потом распространились повсюду, как жабы, черви и воробьи. Но не храним ли мы в своей душе осознание своей уникальности? Быть одним-единственным в своем роде. Может, поэтому мы и чувствуем себя такими одинокими, хотя нас миллионы.

Из-за того, что теперь знал, что я сказочное существо, я должен был чувствовать себя совсем по-особенному, но не чувствовал. Теперь я ощущал себя чужим в своей собственной шкуре. Я думал о наших собственных животных. Какими они видят нас? Такими же, как они, или какими-то странными существами?

Вчера я заметил, что корабельный кот смотрит на меня с подозрением…

Примечания

1

Игра слов. В английском языке слова Beatles (название группы «Битлз») beetles («жуки») имеют одинаковое звучание. В данном случае папа Макса вспоминает песню группы «Битлз» «Желтая подводная лодка». — Примеч. пер.

2

В оригинале Макс использует слово actually, употребление которого в подобном значении не характерно для американского варианта английского языка. — Примеч. пер.

3

В английском языке слова whale (кит) и wail (выть) звучат одинаково. — Примеч. пер.

4

Сквош — вид фруктового напитка, типа сока из цитрусовых с газированной водой.

5

Адаро — злобное морское существо. Известно по мифологии Соломоновых островов. — Примеч. пер.

6

Мантикора — вымышленное существо, чудовище размером с лошадь с головой человека, телом льва и хвостом скорпиона. — Примеч. ред.

7

Ламмасу — в шумеро-аккадской мифологии дух-хранитель человека, выражающий его индивидуальность. Наполовину человек, наполовину бык с хвостом и рогами быка. — Примеч. ред.

8

Ауизотль — сказочное существо из ацтекской мифологии. — Примеч. ред.

9

Библейский пояс (англ. Bible belt — регион в Соединенных Штатах Америки, в котором один из основных аспектов культуры — евангельский протестантизм. Ядром Библейского пояса традиционно являются южные штаты. Связано это в том числе с тем, что здесь наиболее сильны позиции Южно-Баптистской Конвенции, одного из крупнейших религиозных объединений США. — Примеч. пер.

10

Loo — «туалет» (англ.). Слово обычно используется британскими носителями английского языка. — Примеч. пер.

11

По-английски имя девочки пишется Irene Imogen Ingatestone. Все слова в имени начинаются на букву «I», а в английском языке буква «I» и слово eye («глаз») имеют одинаковое звучание. — Примеч. пер.

Content

Гарри Дуглас Килворт
ГОЛОВОЛОМКА

29 апреля, остров Кранту

1 мая, остров Кранту

2 мая, остров Кранту

5 мая, остров Кранту

6 мая, остров Кранту

7 мая, остров Кранту

13 мая, остров Кранту

14 мая, остров Кранту

15 мая, остров Кранту

17 мая, остров Кранту

18 мая, остров Кранту

25 мая, остров Кранту

1 июня, остров Кранту

2 июня, остров Кранту

3 июня, остров Кранту

4 июня, остров Кранту

5 июля, остров Кранту

9 июля, остров Кранту

17 июля, остров Кранту

19 июля, остров Кранту

21 июля, остров Кранту

25 июля, остров Кранту

27 июля, остров Кранту

1 августа, остров Кранту

2 августа, остров Кранту

3 августа, остров Кранту

5 августа, остров Кранту

7 августа, остров Кранту

8 августа, остров Кранту

9 августа, остров Кранту

10 августа, остров Кранту

11 августа, остров Кранту

12 августа, остров Кранту

13 августа, остров Кранту

14 августа, остров Кранту

20 августа, остров Кранту

21 августа, остров Кранту

22 августа, остров Кранту

23 августа, остров Кранту

24 августа, остров Кранту

25 августа, остров Кранту

26 августа, остров Кранту

7 августа, остров Кранту

1 сентября, остров Кранту

2 сентября, остров Кранту

3 сентября, остров Кранту

4 сентября, остров Кранту

Примечания