Алексей Синиярв

БЛЯЖ

1

— Ну, у меня скрипит, — неодобрительно опробовал панцирную сетку Лёлик. — Не лежбище, а скрипун-скрипунам.

— Спал бы да спал в скверике у вокзала на мягонькой скамеечке. Кто тебе не велел?

— Баночку я забил, — оповестил всех Минька, втискивая табуретку впритык к задней спинке кровати.

— Едят тя мухи, — пожелал ему Лёлик. — Аршин мал алан.

— Радуйтесь, радуйтесь, — сказал я. — Больно шибко радуетесь.

— Какие, милай, радости? Лично у меня на сердце ни безмятежности, ни покою, — удовлетворенно сказал Маныч, сложив ноги на перилах кровати. — Нету ее, светлой радости. Нетути. Недоделка там, бамбук и стоялые камыши.

— Развел оазисы, — буркнул Минька.

— Какого-такого, свет наш ясный?

— Если настроиться на задумчивый лад, — продолжил Маныч, — что сейчас для нас всех важнее и нужнее? Что нам нужно первым делом, касатики?

— Предохраняться?

— У кого чего болит, — выразил соболезнование Маныч. — Кушать нам нужно. Вкусно и полезно. И питательно. И всего-то навсего.

— Питательно — это хорошо.

— А вкусно — еще лучше.

— Так давайте, голуби, — зевнул Маныч. — Ох, что-то не высыпаюсь я с этими поездами. Давайте. Летите. Первым делом самолеты. А эти, в шортиках, никуда не денутся. В горы не убегут.

— Я убегу, пожалуй, — пригрозил Минька. — Я так убегу!

— По одной переловим, — успокоил его Лелик.

— Нет-нет, чуваки, дядя мысль глаголет. Пищеблок игнорировать — животом выйдет.

— Штыки примкнуть! даешь!

— Трёпла, — осудил Маныч. — Будете, умники, ушами хлопать, через недельку чижиками зачирикаете на этих пшёнках. Самих поймают. Сачком для кузнечиков.

— Мне, глубоко признавшись, с одного раза упёрлось. Я этими перловками на гарнизонном камбузе на всю оставшуюся жизнь. Во! Кырини, как эстонец Эндель говорил.

— Артуха, кстати, обратил внимание? на раздаче самый твой размер. Саския на коленях. Тебе и половник в руки, тэк скать.

— Маныч, ты парень видный, в меру упитанный…

— За меня, отрок, не боись. Я об обчестве пекусь. Не стану же, как какой-то, на чистом сливочном трескать, глядя, как вы куски по карманам тырите.

— Я и говорю: на тебя вся надёжа. Ты же спец по пищеторгам.

— А мы с флангов поддержим. Артиллерийским.

— Пойду, пожалуй, орошу, — заявил Минька, повесив на шею то, что было когда-то полотенцем.

— Тоже, да? — с тайной надеждой спросил его Лёлик.

Вино местной укупорки, что выбраживается за каждым забором, — подозрительно мутное, цвета использованной марганцовки, на вкус тоже далеко не Абрау Дюрсо — виноград не виноград, свекла какая-то. А самое главное: КПД, как у паровоза — не дождешься упора и после третьего стакана. Трехлитровочку мы в четыре макара ополубили, но пока что результатов — только в клозет бегать.

— После обеда поварих за титьки — и купатеся, — наставлял Маныч. — А к вечеру чтоб шашлыки были! И пусть винище из погребов тащат, что для сэбэ, — грозно сказал Маныч и икнул. — Священный огонь, так и быть, — Маныч громко икнул еще раз, — за нами. О, началось! Чую, бабка нам отжимки втюхала, карга. Для себя-то изабели настаивают, где грязной пяткой не жамкали.

— Между прочим, я сразу вам сказал — лажа. «Вино, вино». Заборы красить этим вином. Не думают дальше своего плетня, станишники. Мы ж теперь в монопольку подадимся. На кой эти эксперименты доктора Абста? Гляньте, какая жижа на дне. Того и гляди — заквакают.

— У дома не лей, чтоб не воняло, — предупредил Маныч. — Скажут еще: облевали.

— И банку не выбрасывай, — крикнул Лёлик в спину.

2

Турбаза, с романтическим названием «Горный ключ», притулилась под крылышком уральского отделения Северной железной дороги, что по ново-лазаревско-михайло-архипо-осиповскому счету почти как у Христа в жилетном кармане.

Несерьезных организаций у нас не бывает, но из серьезных МПС не на плацкартной полке валялось — в любом маломальском деле нужен стрелочник, а у МПС их, как шпал, навалом. Помимо стрелочников, свистков и паровозов, у железнодорожных имеется ОРС[1], а кому знакомо сие волшебное словечко, тому не страшен и вал девятый. Гранд фанк рейлроуд!

Конечно, для усталых на государевой службе есть места и поприличней — что не только горному, но и разводному ключу понятно. Ему же, железному, ясно-солнечно, что задумка здешняя не для сцепщиков с сортировочной горки, а для чад непионерского возраста, которые есть тюльпаны и лилии жизни. Для их, голенастых, расшаркалась железная дорога тормозным башмаком: всего-то ничего по крутой лесенке до самого синего моря; котеджики типа «всё мое ношу с собой», рассчитанные на спартанскую идиллию; светлая горница с подшивками «Гудка» и цветной амбразурой самого тяжелого в мире телевизора; четырехразовое питание с преобладанием жирной свиной тушенки и макаронно-крупяных изделий; турники-городки, чтоб было где понадежней шею свернуть; бильярд с выгоревшим сукном и кривыми киями; душевые кабинки с теплой водой и, соответственно, козырек «я вам спою еще на бис» у выложенной плитняком танцплощадки — нашего нынешнего рабочего места.

Подфартило с этим так.

Если сказать, что ехали мы конкретно — это значит, ничего не сказать: ехали мы по точному адресу, с рекомендациями и уверенностью во всех завтрашних днях на месяц вперед. Но всем известно, что человек всего лишь предполагает, а погода делается на небесах. Там, куда ехали, нас, как всегда, не ждали, там уже окопался баянист с улыбкой затейника и забаррикадировался радиолой с пластинками. Само собой, обед не прошел в прохладной, дружественной и добросердечной обстановке. Обед попросту блыстнул. Его до нас — ага. Не получилось и разговоров на предмет досуга. По этому точному адресу с досугом уже было всё отель, как один наш общий знакомый говаривал.

Оставив Лёлика прогреваться в привокзальном скверике, с тем, чтобы оградить от посягательств воровского элемента орудия производства, мы, подтянув сбрую, дунули стипль-чез по пансионатам, санаториям и спортивным лагерям, коих в округе немерено.

К вечеру, солоно не хлебавши, стоптав копыта до коренных, прикандыбали на станцию с раздраженным сердцем и равнодушной душой.

Пока мы, разложив на газетке вокзальную пищу, ломали хлеб и макали крутые яйца в крупную соль, Лёлик признался, что когда солнце поднялось в зенит, а чахлая тень рододендронов сошла на нет, он, сговорив за юкс манат аборигена посторожить гитары, рюкзаки и колонки, отошел в пределах видимости, промочить горло завозным пивом, бесчеловечно разбавленным до бледно-желтой водички со слабым запахом натурального продукта и полнейшим отсутствием пены. Там же, у бочки, ополоснув жабры теплым пойлом, деятель покалякал за жизнь с отдыхающим и трудящимся народом и с тех пор поджидал нас, от нетерпения приплясывая. По его агентурным данным всего в километре отсюда по каменной дорожке было то, что должно было быть по точному адресу.

Как советуют умные головы — важно оказаться в нужное время в нужном месте, а на банальности нам с прибором, пробором и перебором. До сегодняшнего дня музыканты в нужном месте якобы были, и аж из самой собачкиной столицы края, но, оглядевшись, давеча переметнулись в санаторий, где не только диетически кормят, но еще и платят, что совсем уж невероятно, а для полноты счастья содержат в холе и неге, в нумерах с ванной и кондиционером, что несколько похоже на сказку, и как поется — на обман.

Для разведки боем, Маныч с Минькой сбили со щек пыль железнодорожной водой, облачились в мятые парадно-выходные бобочки, Маныч захватил для представительности футляр с саксофоном, чтобы фанфарным золотом произвести впечатление и…

Наша жизнь — железная дорога: вечное движение вперед!

Позади пыльный вагон с липкими столиками и мокрыми бледнолицыми отпускниками, позади непереводимая игра слов по адресу громоздкого и неповоротливого багажа «этих блядских музыкантов» из уст замотанных проводниц, позади молодая вареная картошка с укропом, недоспелые и перезрелые дары садов и бахч, что несут пенсионерки к скорому, расписание которого знают лучше дежурного по станции, позади абрек, заломивший за перевоз нашего погорелого кабака диковинную цифру в государственных казначейских билетах, отпечатанных на фабрике Госзнака, позади Москва…

3

Завтракать в восемь, это, пожалуй, покруче, чем ужинать при свечах. Завтрак в такой интимный час трудно даже обозначить на оси ординат — масштаб просто не позволит. Сказать: нетактично, — нет, здесь не подойдет — лезет гуманитарность, гринпис, нет войне. Выразиться с буквой ять — опять же, — не у тещи на блинах. Как ни крути, а придется называть вещи своими прозаическими именами. Такие, с нашего позволения, шпицрутены, скажем хором — верх бесчеловечности.

Осторожный голос пискнет: ведь можно завтракать в обед. Можно. Дело хозяйское. Но до обеда надо еще доспать. Если здоровья хватит. Надо еще постараться.

Часам к десяти в апартаментах уже абсолютно по Кельвину: воздух спекается в горячую вязкую массу, источник заразы молотит по стеклу, что Яан Пейс в «Спейс токин»[2], голова деревенеет, а рукти-ногти чугунеют. Вариант «Омега» — с открытыми окнами и дверьми не пролазит. Ничто в полюшке не колышется. Вместо ожидаемого сквознячка, плотно, почти физически давит зноем, — в комнату будто насосом нагнетается кумар: за немного воздух настаивается до крепости кофе-экспрессо.

Северному человеку такие процедуры в лом. Приходится сползать с простынок и ковылять с закрытыми глазами до душа, чтобы, ополоснувшись, обрести некоторое подобие ясности мысли.

Спустя полчаса после водно-воздушных процедур организм начинает принимать правильное направление. Строго на северо-запад. К широким вратам столовой.

Справедливости ради, надобно отметить, что в цивилизованном свете существует весьма пользительная штука — ланч. Или ленч. Пишут по разному: кто Дип Парпле, кто Дип Пюрпле. Не в этом единство и борьба противоположностей: как горшок ни назови, а кушать хочется всегда.

Естественно, в распиздятке дня, что намалеван на большом фанерном щите правильными буквами, ланч не упоминается всуе. Контингент, по своему природному устройству, должен проголодаться, шагая по горным тропам в изучении местной флоры и фауны, и ланч для упорядочения аппетита ему противопоказан. Удар самоотверженно принимает на себя начальство и особы приближенные: водитель-экспедитор, завхоз, кастелянша, прочие белыя, а также те, кто дарит людям радость, как написал в газете один внештатный корреспондент в завязке.

Бредём гуськом через парадное кирелицо[3] и садимся за свой столик, под пыльные листья фикуса, сохранившегося не иначе как с мезозойской эры.

— Рая! — завидев нас, кричит в окошко раздачи кастелянша Флюра Хамитовна, хлебающая компот на пару с водилой хлебного фургона, — коты пришли!

Это самое «коты» Флюра Хаммитовна произносит с вологодским акцентом, что придает нашей характеристике не только округлость, но и известное выражение.

Делаем Флюре Хамитовне симпатичное лицо. От улыбки станет всем светлей. Сама Хамитовна южной темной ноченькой запросто обойдется без фонарика, обналичивая, в нужный момент, передок сплошь из светлого желтого металла.

Прилично упомянуть, что выражение признательности на наших постных, заспанных физиях объясняется прежде всего тем, что с недавних пор возлежим мы прынцами на горошине, подложив под тощие зады аж по три матраца, а вместо вафельных портянок, на тронутых ржавчиной перилах кроватей висят морозной свежести махровые полотенца. Ласковый теленок двух маток сосет.

А вот и Рая. Качнув общепитовским бедром, Рая ставит на стол поднос с запотевшими после холодильника бутылками «Боржоми», стаканами самой что ни на есть густейшей сметаны, сардельками, лопнувшими от напряжения по бокам и еще скворчащей яичницей, плавающей в сливочном масле.

— Волшебница, — глядя снизу вверх, проникновенно говорит Маныч.

— А какие ямочки на щечках, — чмокает Минька. — Ух!

— О, — скромно восклицаем мы с Лёликом.

— Кушайте на здоровьице, — певуче желает Рая с краснодарским прононсом и уходит к кипящим бачкам.

Вот он ланч. А вы что думали? Каша-размазня и кусок сахару?

Заслуга здесь чисто Маныча. Всё это буйство калорий на его дивидендах. Не помогли ни гусарские усы Лёлика, ни минькины кудри, ни мои анекдоты. Много вас тут таких, что за титьки и купатеся. Эка, шустрые, как электровеник. Орешек оказался тверд. Но и мы не привыкли отступать. Спереди нас рать, и сзади нас рать, и битвою мать Россия будет спасена. А что до остального, то цыпляток по осени не досчитаются.

Насытив чрево, и, спев на три-четыре «спа-си-бо» в окошко раздачи (на мелодию «Сэсибо»[4] и, естественно, по-орэровски на четыре голоса[5]), выползаем под ясно солнышко и по лесенке-чудесенке спотыкаемся на бляжок, погуляти.

Общая купальня влево от турбазы, там песок и лежаки, отдыхающие вяло перекидывают мяч, орет транзистор, визжат дети, в взбаламученной воде плавает дизентерийная палка. Если же повернуть направо, криво-косо ступая по выжженным добела булыжникам, уже метров через сто вода становится изумрудно-чистой, только тут и там качаются белые сопли медуз. Здесь, на камешках, тоже лежат, подставив бока под ультрафиолет, в основном парочки да неорганизованные дикари, но немного — от цивилизации все же далеко. Но нам не лень, мы идем дальше, до того места где с обрыва журчит скромный родничок, а высоко наверху, по камням густо намалевано белой краской: «пиздюк Перетыкин С.И».

У родничка уже облюбовали место дебелая тетя, обгоревшая не по последнему разу, и ее спутница — девица пубертатного возраста с наглыми мячиками вьюношеской груди и очень даже приличными ногами. Противоположный пол устроился со знанием хороших манер: надувные матрацы, на которых так буржуйски-важно качаться на волне, панамы из китайской соломки, книжки, не прочитанные никем далее восьмой страницы, дефицитные сигареты с ментолом, зеркальные очки-стрекозы.

Мы шумною толпою залезаем в самое черное в мире и минут двадцать отмокаем, фыркая. Надувных матрацев у нас нет, зато есть покрывала от Флюры Хамитовны, шахматы с солонкой вместо белой ладьи, и колода карт, видавшая фокусы, пасьянсы, конечно же, подкидного дурака, покер, секу, буру, козла с шамайкой, очко, пьяницу и прочие пасквили. Само собой, дамы приглашаются проявить умственные способности в азартных играх. Упрашивать не приходится, тети забираются с ногами на покрывало, Минька, демонстрируя ловкость рук умелого игрока в «тысячу», картинно сдает, козыри, естественно, крести — хоть пиши картину «Трудящиеся в общесоюзной здравнице».

Обмен любезностями, кто-откуда, обнаруживается, что Маныч давал в их затруханском крае гастроль, помнит даже какую-то достопримечательную каланчу-развалюху, на что патриотки Козлодоевска радостно восклицают, Маныч же автоматически переходит в разряд дальних родственников. Засим следует торжественное приглашение новых знакомых на танцевальные вечера в Харный Ключ. Далее мы узнаем массу ненужных подробностей о местной светской жизни, ценах на фрукты-овощи и койкоместо, несчастных случаях на водах, очередях на переговорном пункте и тому подобных болтливых разностях.

— А что, винцо у вашей хозяйки водится? — интересуюсь я у молодой-симпатичной для затравки разговора.

— Продает, — отвечает пляжница.

— И хорошее?

— Не пробовали.

— Мы такое не употребляем, — категорическим тоном поясняет тетя.

— Что так? — участливо спрашивает Лёлик.

Тетя смотрит на него недоуменно:

— Только ликеры. Немножко. С десертом. Домашнее вино, по-моему, это ужасная антисанитария.

Лёлик, которого пронесло с той самой пертусинной банки, решительно соглашается.

После нескольких партий, где победитель никакого значения не имеет, пляжницы сдувают матрацы, подпрыгивая на них пятой точкой, и, загрузив свое добро в сумки, отчаливают обедать. Пожалуй, пора и нам. Окунувшись, шлепаем по камням, оценивая перспективы знакомства.

— Жрут они это винище стаканами, долбежницы.

— Если сегодня на танцы приползут, значит хочут.

— Хочут, хочут рыбку съесть.

— Маныч, ты тетку эту берешь или мы ее пожалеем?

— Белые начинают и выигрывают, — понесло Маныча.

— А Рая? На два фронта?

— Не вздумай, Маныч, камбуз облажать.

— Артуха, мы тебе доверяем. Береги Раю, Артуха.

— Рая — мечта гурмана, — успокоил Маныч. — Спрашиваю, чего ты такая белая? снежный человек позавидует. Говорит, мне, дескать, с таким бюстом стыдно на пляж появляться. На бляж, я ее поправляю. Что? спрашивает. Ничего-ничего, говорю, такой бюст как у тебя — это народное достояние. А я, говорит, все равно стесняюсь. На меня лифчик невозможно купить.

— Да, мейфы там знатные.

— Надо запасной вариант прорабатывать, — обеспокоился Минька. — Что та клава, которая повариха во второй смене?

— У нее абрек, вечерами встречает. Зарэжэт, слюшай.

— Это ее муж. Кстати.

— А другая? смуглявенькая? Типа молдаваночки. Может сходить? картошек с ней почистить?

— Она еще юннатка. Там без толку. И каш она не варит.

— Оставьте молодняк, — покровительственно сказал Маныч. — На крупного зверя надо охотиться.

— Вот если начальницу столовой завалить…

— Будем с чешским пивом.

— Хотеть не вредно.

— Пива?

— Пива тем более не вредно.

— Пива бы сейчас не слабо…

После сытного обеда с горы сползает тень и мы, по закону Архимеда и с сознанием хорошо выполненного долга, отдаемся Морфею.

Любим мы это дело. Надо же хоть что-то в жизни по-настоящему любить.

4

После ужина, когда котлы уже почищены, плиты остыли, тарелки высохли, а сама столовая закрыта на замок, Степан Сергеевич, выбритый опасной бритвой, в свежевыглаженной, пожелтевшей от стирок рубашке, нажимает прокуренным ногтем кнопочку «пуск» и казенная «Комета», через систему оповещения под названием «колокольчик», начинает наматывать метр за метром, вечер за вечером, одну и ту же пленку с «друзьями», «ребятами», «молодцами», «гитарами», «маками» и «птицами». Контингент, ждавший темного часа целый день, выползает из своих бунгало к раковине эстрадки, где уже стоят наши колонки, протянуты провода, «мама» в «папе», а штекера в гнезде.

Помимо контингента, преимущественно женской молодежи, уверенно вступающей в жизнь с подмостков института инженеров транспорта, на поскакушки-погляделки сползаются от мала до стара: дикари и дикарки, обитающие в близстоящих курятниках и сараях местного сектора; пацанки с нулевым размером молочных желез и их прыщавые одногодки с сигаретами «БТ» в кармане, сбежавшие из пионерского лагеря по соседству; пенсионеры, пересудов ради; какие-то тетки курортного возраста, видавшие больших за печкой тараканов; сопливцы с пальцем во рту, которым давно пора фить-пирю, но маменька еще не нагулялась; и даже погранцы, судя по положению ремня и пилотки, явно находящиеся в самоходе.

Расположенные к активным действиям после «верных», «веселых», «добрых», «поющих», «красных» и «синих», авангарды контингента жаждут возвышенного и нам остается выкрутив всё, что можно и нельзя, врезать с места под горку «Уби-дуби» незабвенных «Криденс», которые ривайвэл в круге чистой воды[6].

Киловаттами, наша лейся песня на просторе, при всём вкручивании и выкручивании, никого удивить не может. В зоне сопения и топтания как-то еще и слышно, а на большее ты не рассчитывай.

Хотя, по мнению Степана Сергеевича, — или СС, как его возлюбили за глаза, — и это слишком громко, а значит идеологически неправильно. «Здесь граница», трагически поднимает СС указательный палец, призывая бдить днем, ночью, а тем более вечером, когда контингент наиболее несобран, расхлябан и, прости, Его Святейшество Устав караульной и гарнизонной службы, развращен. «Иностранщина» в нашем разнообразном репертуаре крючит СС зубной болью.

— Опять, — страдальчески высказывает он Манычу, апеллируя к его блестящей голове. — Опять ваши буги-вуги.

Маныч, прошедший вместе со славным совейским джазом не один десяток худсоветов, подхватив СС за локоток, скорбно кивает, соглашаясь с каждым словом, а затем, положив руку на сердце, и наклонившись интимно к заросшему жестким волосом уху, восклицает:

— Степан Сергеевич! дорогой мой, что и говорить! Мне оно надо? Мне эти дурнопляски, сами понимаете, до какого места. Как гражданин гражданину: я с вами целиком и полностью. Но, — Маныч разводит руками, — рекомендовано. Циркуляр на то. Даже и догадка не возьмет: зачем? для чего? Вы поглядите, уважаемый мой, всё ли-цен-зи-ро-ван-но, — вставляет Маныч заумное слово. — Всё! Посмотрите: что творится в киоске «Союзпечати» — сплошные вокально-инструментальные ансамбли. И к тому же на английском языке. «Любовь нельзя купить»[7]. Это что такое? Чему учат, спрашивается? Целенаправленно, не иначе, я вам скажу. Конвергенция, скажем дружно. Уж на что у нас, в областной филармонии, а опять же, — если коллектив едет за рубеж, в приказном порядке обязывают включать в репертуар до тридцати процентов модерняги, а уж потом, остальное, пожалуйста — Шуман. Директору эти штокгаузены всю программу ломают, а что сделать? Установка. О чем это, скажите, говорит?

— Это за рубеж! — рубит отставник. — А здесь наша земля!

— Как бы не было неприятностей, Степан Сергеевич, — вежливо вздыхает Маныч. — А если какой хлыщ заглянет: как с культурно-массовой обстоит? Почему однобоко?

— А у вас этот циркуляр есть?

— Ну кто? кто мне его даст! Сами посудите. Это документ строгой отчетности. Для служебного пользования. Нам директор филармонии для сведения доводил, а уж его самого в управлении культуры под роспись ознакомили.

— Я запрошу, — твердо говорит бывший майор и отходит неудовлетворенный, но поколебленный. И в самом деле, сколько уже разочарований в их нетвердой линии. Сколько уже просрали, головотяпы. «Циркуляр». К ногтю — вот и весь циркуляр.

А вечер танцев тем временем продолжается.

Недевушки теснее прижимаются к кавалерам, кавалеры наглеют, их потные руки продвигаются всё ниже, туда, где в телеса пиявками впиваются тугие резинки; чернильница, опрокинутая с небес, разливается под кустами, на деревья и плоские крыши; фонари, прихваченные мохнатой тенью за кадык, светят ярче, а испуганное эхо откликается разборчивей. Ситуация напрашивается на мелодию пуховых подушек и пеньюарной неги, поздних потягиваний и коктейля «Розовые грезы».

Стараемся.

Лёлик, возлюбивший с недавних пор «Флитвуд Мэк»[8], приладился петь, беря пример с дедушки Маккартни и успевая на всех четырех струнах, посему я леплю а-ля Питер Грин[9], а Маныч заполняет просторы саксофонством. Минька в своем сольно-бочковом тарелочно-тамтамовском репертуаре.

Но одними блюзами жить не будешь. Мы ж таки не в Северной Пальмире, где и в июле под невский ветерок глаз на зуб не попадет. Под здешними голубыми небесами, великолепными волнами, младая кровушка по жилкам и пещеристым телам быстрехонько бежит. Ей выход нужен. Если не во вход, то хотя б взбрыкнуть, по организму разогнаться. Играем классическую «Твист энд шут»[10], играем «Машину»[11], играем «Кочевников»[12], играем «Мифов»[13], играем всё подряд, вплоть до «Еллоу риве»[14] и «Наклонилось вдруг небо ниже»[15] — песен нашей безалаберной юности.

Играя, успеваем. Стратегия та же, кабацкая: трое у руля, один — в свободном падении, плетет сети, дабы падать сподручней. Материала для работы много, благодатного материалу, на все сто. Материалу даже слишком.

Кто-то, не помню, рассказывал ради хохмы, как маленькую девочку родители привели в «Детский мир» и предложили: выбирай, дитятко. Что понравится, то тебе и купим. Бедный ребенок ходил два часа и выбрал… воздушный шарик.

И у нас похожие сложности.

К тому же надо учесть, что тут все ж таки не кабак.

В кабаке гирла датая, думает не мозгой, у нее после третьей рюмки передок включается и тормоза сдают. Здесь же свои нюсы: вечером у моря плещется волна, мы идем с тобою, в облаках луна… Тоньше работать надо, деликатней. Да чтоб с шансами на победу. Чтоб не проходить под этой, в облаках, ни с чем пирожок, а до самого, как говорится, до факального исхода. Мы хоть и по другой графе проходим, хоть и служебное положение используем: музыкант, он не свой брат тури-тура-турист, с музыкантом рымантичней, но и это кому как. Какой как, точнее. Может у нее печальный опыт имеется. И вальсы резвые, и шепот за столом, и взоры томные, и ветреные речи…

Коронка вечера — с третьего эл пи свинцовых воздухоплавателей. Под конец мы оставляем самое распевное, то, что фиговым листком не прикроешь. Вчера, например, была «Дорогая» с моего любимого «Эйби роуд»[16]. Как ее дедушка так выкричал? Поди сипел после записи шепотом две недели. И я, пижон, в ля лезу, стараясь его достать, а не в соль, как по уму. Объяснение-то на ладошке: в запредельных тональностях ловишь совсем иной кайф, когда удается. Давеча, правда, петуха выдал на «Ты, желтые листы» Градского[17]. Маныч от смеха свой сольный проход сыграть не смог, побежал рыдать «за кулисы», а там, на танцплощадке, все равно никто и не понял. Куда им до горних высей.

Объявляю в микрофон почти шепотом: «Я всё еще»… Трагическая пауза. «Я всё еще люблю тебя»[18].

Та, что сегодня на десерт, в брючном костюмчике в обтяжку, смотрит во все глазищи. Всё, всё для вас, глаза-незабудки. Что песня? Я тебе себя подарю — вот он подарочек, только радуйся.

Поскольку в перерыве я дошел до третьего стакана, «бэйби, синс а бин лавин ю-йе» идет со слезой, вербуя в наш теплый стан новых ценительниц прекрасного.

Цепы исполняются под закат, после того, как СС уже второй раз показывает на свои «Командирские» и скрещивает руки над головой. Мы, конечно, не переработаем, да и после таких колоратур голосок пардону просит.

Последнюю вещь забиваем костылем в стену: мощно, с размаху, самих себя теша.

Пусть торчит, может кто чепчик и повесит.

5

Сандалетки по камушкам раскудрыкиваются моментально: раз — пряжечка отскочила, два — ремешок надвое; глядишь — легким движением руки сандалетки превращаются в шлепанцы, а кастрированные технические неувязки забрасываются куда подальше.

Проблема обуви неожиданно вышла на передовой край. Миня чуть было не остался совсем босоногим. Пока он с очередной пассией разнежено купался при луне в чем мама родила, его румынские, фирмы «Томис», симпатичные парусиновые плетенки приказали долго себя помнить.

С таким хроническим внезапно-нежданным отсутствием собственной обуви Миня сталкивается уже не впервой.

Весной, на базаре, он, как с неба сыр, купил красивые блестящие парадно-блядоходные, сделанные не нашими трудовыми, которые золотыми только в песнях зовут. Будучи поклонником приличной обуви, Минька, в своих любимых шузах не проходил и сезона.

Как-то после вечера танцев в мединституте, он остался ночевать в молодежном общежитии. Медички дружно жили в блочной секции в тесных комнатках и обувь доверчиво оставляли за порогом, в общем коридорчике.

Утром, вместо своих, на великолепной чехословацкой платформе, он обнаружил разбитые раздергаи без шнурков. Какое-то время, еще окончательно не проснувшись, Миня наивно пытался бестолково искать и вспоминать, не желая верить в непоправимое. Когда же реальность приобрела окончательно знакомые черты, он, с третьей космической запустил чувяки со стоптанными запятками один за другим вдоль сонного коридора и отправился до дому в одних носках.

Маныч, в связи с Минькиным невезением вспомнил свою историю, не менее милую.

— Перед революционными праздниками надо было актовый зал в железнодорожном клубе побелить, где я завклубствовал тогда. Оплата аккордная. Побелил — получил. Взялись по русской традиции втроем: я, Ампару-керосинщик с Подкопаева и Коля Чих-Пых, знаете вы его, пиздодуя. К позднему вечеру закончили, накатили по стакану-другому и по домам. Мне в Пистерюгу, рядом, я клуб закрыл и до хаты. А эти деятели стали такси ловить, им до Варшавы, как в ту степь. Отмашку дают, водила было подруливает и тут же по газам. Одна машина, другая. Не стопятся. С волчьим глазом дальше бегут. Хоть и район для них глухой. Что делать? Загадка для первого класса. Естественно, нашли еще. Самогон еще никто не отменял. Пошли на кладбище, благо рядом, посидели аккуратно, да там и уснули. Просыпается Коля поздней ночью-ранним утром — холодно Коле, Коля продрог. Ноги замерзли. Ампару рядом, в обнимку с крестом пузыри пускает. Глядь, а ботиночек-то и нет. В кармане бир сум-бир манат, все халтурные аккорды романсы поют, по тому же адресу что и ботиночки, не иначе; автобусы-троллейбусы уже-еще не ходят, с похмелюги задарма не возят; и похромал Колян домой. Добытчик, едреныть. Труженик. Пока до Варшавы копытьями шуршал, все носки исшаркал, одни резиночки с бахромой на лодыжках болтаются. Поднялся к себе. Ключом тык-мык — не тыкмыкается. Позвонил длительно. Жена открывает. Посмотрела на него красивым взглядом. Коля тоже посмотрел. Приличный вроде мужчина, только майка не под рубашкой, а поверх пиджака — когда побелку в душе смывали, уже принявши были. Ясно дело, такой клиент такси не товарищ. «Где ботинки, урод?» — спрашивает жена. Урод ей с достоинством: «А разве они не дома?»

Солнце-трудяга гудёт без выходных, по-стахановски, вгоняя в головную боль: как дожить до заката. Нашему брату-бледнолицему сие не то, что малопрятно, но весьма опасно. Маныч в первый же день на бляжу свое белое рыхлое рассыпчатое спалил на плечах в лохмотья.

Чем только Рая его не пользовала: и кефиром, и сметаной, и календулой, что на спирту — не спасла.

Спирт не спас!!

Спать под простыней Манычу больно, не то что рубашку носить, вот и с нами к родничку он хоть и ходит, но сидит под навесом, как падишах. Навес хоть и импровизированный, из простыней и сломанных веток, но Маныч, усевшись по-татарски, с накрученным из полотенца тюрбаном, предохраняющим багровую лысину от самовозгорания, смело катит за гуру.

Мы хоть и пообожглись, но почему-то уцелели, хотя безжалостное солнышко тоже крепко достало, и навеяло мечту о затяжном грибном дождичке.

Через два дня на третий вновь объявились тети-моти с перламутровым педикюром на мозолистых ногах.

Маныч, отбившийся от стаи, провел с ними беседу на предмет ай кю и вычислил, что это мама и дочка, причем лишенные строгих нравственных императивов, что волею судеб живут они от областного Козлодоевска в сотне миль, в дремучем краю, где болот на три Франции, и, что море, солнце и возможность выдать форсу раз в год вдалеке от соседского сглазу — катарсис для таких тонких и чувственных натур. У себя в козлодоевских перелесках она губы лишний раз не накрасит, чтоб молва не перекрестила, а здесь мини-бикини, и столичная рэч, и каждый день новый гардероб. Если б она в такое в родном поселке вырядилась, кривая удоев рухнула б вниз, свиноматки не опоросились, а старухи на завалинке вывихнули глаз.

Тот самый Жванецкий, что у Лёлика на 500-метровой бобине, обозначил сию реляцию так: недалекие любят все блестящее, поэтому женщины так одеваются, чтобы привлечь мужчин.

И вот катит эта прима-балерина шести пудов весу по променаду, и, действительно, на нее не захочешь, да посмотришь: и гиде ж такое на своё ватерлинию находят? В ГУМах отродясь не бывало, в райпо видеть не видывали, для сельпо и вообще, что на инопланетянина.

А всё очень даже просто. Долгими зимними вечерами, после кормежки кур да поросят кроит-строчит дама из дефицитного крепдешина да шифона, за пять секунд, что сюжет идет, у карденовских вешалок фасон выглядев в «Международной панораме», а остальное додумав, как лучшей, добавив из подручного, что от приданого осталось.

Для пополнения серого вещества, от обложки до имени ответственного секретаря редакции, штудируется «Советский экран», кривдами и иными правдами подписку выклянчив, что приходит одна на весь район.

И кофэ по утрам зеленый пьет, удивляясь: что в нем люди находят?

Совершенству предела нет.

Помимо поддакиваний и сетований на тяжкую долю сельчан, а также на то, что одним всё, а другим как положено — шиш с маслом и маком, Маныч, попенял на игнорирование подружками наших вокально-инструментальных достижений. Тут же услышал, что в целях благородных впечатлений, визави предпочитают вечера отдыха в санатории, куда дам, кстати, галантно запускают без билета. Обсудив заодно проблемы сегрегации, Маныч услышал и премилую историю про развлечения пенсионеров.

Публика в здешном санатории солидная. Это само собой. Поскольку и профиль учреждения соответствующий. И контингент по-большому — отборный.

Преобладают джентельмены непризывного возраста, предпочитающие покой, обхождение-уважение и разговоры «как молоды мы были». В сторону дам-с голову уже не поворачивают — только глазами.

Но.

Как и в любом паршивом стаде имеются те озорники, которые борозды, в случае чего, никак не испортят.

Один такой резвый дядечка, из отставных военных, крепко полюбив компанию номенклатурных работников, обособленно занимающихся по вечерам рыбной ловлей и обсуждающих политику и государственные секреты, решил повеселиться.

Для начала он нарушил медицинский устав и лечебные предписания, и что называется, хорошо принял.

Этим же теплым вечером «знать», возвращающая по палатам, была остановлена у темного забора беспрекословным майорским голосом. Грозный судия, угрожая водяным пистолетом, произнес обличительную речь о паразитах на чьем-то теле, после чего, согласно приговора, «расстрелял» троицу забортной водой.

Одного уложил с подозрением на инфаркт, двое до сих пор заикаются.

Шутника лишили права на отдых и выставили вон, без права показа на территории. Телега, естественно загромыхала на всех немазанных колесах в его родные исполкомы, профкомы, парткомы, месткомы и прочие омы-ёмы.

Однако поступок сей, нашел резвый отзвук в тонких женских душах и некоторые ценители всё оценить, пожалели, что не познакомились с безобразником поближе.

Но все ж таки, что не скажи, а хай еще живе вильна душа.

6

Обычно, после окончания вечерней культурно-массовой программы, с собой берется подготовительно-расслабительное в виде всё той же трехлитровой банки, и под цыганские переборы веселой кавалькадой спускаемся на берег, туда, где темный простор, море нетерпеливо дышит, а огни поселка скрыты за горой, что привносит определенную степень романтичности, способствующей делу.

«Какой ты неромантичный» — хуже упрека и придумать нельзя, поэтому все эти зурбаганские штучки должны быть как импортная мебель — без сучка, без задоринки.

Из прокаленного солнцем плавника, когда-то выкинутого штормом на берег, запаливается костер, на огонь которого, да на менуэты, что наигрывает Маныч, сходится, преимущественно, женский народ, обычно достигший половой зрелости и по закону способный отвечать за свои мысли и поступки. Большинство, конечно, наших, туристочек, но есть и вожатые-воспитатели из пионерлагерей, аборигены — дети гор, и даже спортсменки, нагуливающие трапецевидную мышцу на сборах. Пловчихи, парусницы и гребчихи, взлелеиваемые на сметанах и калорийном доппайке, выделяются мощными спелыми округлостями, но казарменный режим не дозволяет им отведать кубанского букета и долгих прогулок перед отбоем и потому, как претендентки, они практически не рассматриваются. Да и выступают эти, с позволения сказать, дамы, обычно не одни, а под покровительством своего коллеги — пловца-гребца с ручищами, свисающими до колен.

Начинаются разговорчики в строю, по граммульке, анекдоты, по второй, любимые песни на заказ, не спугните, ради бога тише, голуби целуются на крыше, ты по этой лестнице унесла любовь[19], по стаканчику, прижимания, пью за здравие Мэри, доброй Мэри моей, винцо, к сожалению, всегда почему-то раньше нужного кончается, гори огонь, как Прометей, но не горит, таки-тухнет, если б ты была со мною, о, моя желанная[20], руку жала-провожала…

Остаются самые заинтересованные и тут уж как само собой, накинуть на плечики свою куртку, тем самым, застолбив золотоносный участок, приобнять деву «для сугреву», да вторую трехлитровочку из-за камушка вытащить. А как же! припасено. Что ж мы, первый день на свете? Необходимое состояние надо соответственно и подготовить.

Апофеоз таких посиделок — купание в чем мать родила. Если на такую невинную провокацию мамзели реагируют адекватно, игре в салочки задается более задушевный настрой. Куда ж она денется, — говорит Минька, — когда разденется. Вот его нехитрый ход порочных мыслей.

А быть может, здесь сходятся тайные помыслы обеих сторон и посему всё это: костер, гитара, винишко — обычный фан-фан тюльпан для соблюдения хотя бы необходимых приличий. Климат и природа способствуют, а ты уж знай, не плошай.

Кто-то умудряется всё проделать непосредственно в воде, как самые доисторические предки, наглотавшись ночной воды, а кто не такой торопыга, уводит мокренькую чуть подальше от общего веселья и там обстоятельно утешает, чему милостиво способствует жирная южная темнота.

Не обходится и без курьезов.

Однажды, было дело, потеряли пупсики неглиже.

Увлеклись манульно-оздоровительной терапией, а где плавочки-купальнички поразбросали в экстазе — поди сыщи. Подались от народа подальше, к интиму поближе, а когда песенка на два голоса была спета, стали вспоминать. Ходили-бродили адамом и евой… Люди добрые смеяться долго не стали, минимум одежды и коробок спичек выдали, но если б светать не начало… Как потом без формы номер «раз»? В поселковом магазине семейных трусов и тех не сыскать, а тут эдакая повседневно-парадная деталь туалета без которой ни туды, ни сюды.

Не ахти, конечно, какое событие. Так, бляжный эпизод. А вот буквально позавчера, прямо как в песне, нас судьба свела — приглянулась одна дева сразу двум. Сошлись три одиночества. И до того дело, что вот-вот к рукопашной перейдет. Тут, конечно, кроме кровушки еще и винцо балует. Бывает, что после нас тары до дюжины сухого на бережку оставалось. Так на так, закипел неразум возмущенный, рубашки у монтекки-капулетти затрещали.

Но победила дружба.

Как?

А девушка добрая, полумесяцем бровь, благосклонно отнеслась и к одному и к другому.

Бывают же такие девушки. Добрые.

7

С утра пораньше, когда солнце вполне еще можно назвать солнышком, заправившись за общим столом пшенной кашей, донельзя испорченной сливочным маслом, мы с Минькой спустились по лесенке до уровня моря и повернув противу правил налево, пошли бережком-бережком, оставляя на мокром песке размытые следы.

Минуя пляж, заполняемый любителями солнечных и воздушных ванн, в конце-концов мы уперлись в высокий, обмазанный дегтем забор, сползший далеко в море.

Забор равнодушно предотвращал нелепые попытки проживающих по эту сторону пройти через заповедную территорию на ту сторону: к базару, магазинам, почте-телеграфу-телефону, вокзалу, автостанции, к памятнику вождю, наконец!

Забор был на своем месте.

А тем, кто считал, что забору здесь не место, чтобы добраться до делового и культурного центра, надо было обходить санаторий по кривой каменистой дорожке, по мостику через помойную речку, впадавшую в море прямо в месте всеобщего купания, через парк с гипсовыми безносыми скульптурами, через проезжий пыльный шлях, через длинную улицу маленьких домиков за большими заборами.

Что люди и делали.

Нелюди же по-пионерски смело зашли в пока еще относительно чистую воду и через минуту-другую уже взобрались на теплые доски хлипкого на вид причала для рейсового трамвайчика, каждую пару часов отчаливающего к жемчужинам и здравницам Черного моря.

В нескольких шагах от нас, касаясь покрышек, принайтованых к причалу, покачивался водный велосипед, крашеный под лавку в парке. На велосипеде нежилась русалка в закрытом купальнике с волнующими вырезами спереди, сзади и по бокам. Русалка была, по всей видимости, грамотная, поскольку вдумчиво перелистывала книгу.

— Девушка, можно вам задать один вопрос? — спросил Миня, втянув живот и развернув плечи.

— Нельзя, — ответила она, не повернувшись в нашу сторону.

— Видите ли… — ласково продолжил было Минька.

— Что, лошадь зеленая? — девица повернулась, предъявив глазищи в пол-лица и кукольнойизящности личико.

— А-а… — подавился Минька. — Вы такие пошлости знаете?

— Если вы знаете, почему бы мне ни знать, — презрительно ответила незнакомка, нажала на педали и велосипед, подняв фонтанчики брызг, отвалил от причала.

— Миня, водоем зарыблен.

— Путти-кутти, ножки гнути. Придется наказать, — сказал Минька. — Когда заплаканная рухнет мне на грудь, холодно отодвинусь и уйду. В ночь. К цыганям.

Мы нырнули почти без брызг и, преодолев пространство до забора с противоположной стороны, покинули чужие территориальные воды.

По эту сторону также гомонил пляж, также светило солнце также мельтешила на мелкоте малышня. По пляжу бродили офени, зазывно предлагая «орешки маисовые с медом», рубль плитка, что в отличии от такой же продукции, продаваемой с нашей стороны, но именуемой «орешками фисташковыми с медом» — было тем же самым, а на вкус обыкновенной царицей полей — кукурузой, жареной на прогорклом подсолнечном масле с сахаром.

У павильона с теплой газировкой мы натянули на себя шорты и спортивные майки с надписью на груди «Динамо» и цифрами 7 и, соответственно, 13, на спине, почти не намокшие за время преодоления водной преграды в целлофановом кульке, предусмотрительно завернутом в пластиковый пакет с изображением какого-то хиппаря. Для непонятливых, под портретом вензелями было выписано: «Алла Пугачева».

Чтобы побыстрее миновать пляж, выбрались на асфальтовую дорожку и мимо базара с его дикими ценами, мимо Огней Большого Разврата вышли на другую сторону поселка, но не спустились снова к морю, а углубились в выжженный солнцем дикорастущий кустарник.

Почти сразу же относительная ухоженность мест прилегающих к пляжу, сменилась помойной землей с гниющими отбросами. Тут и там было загажено, как и все без исключение побережье в это время года. Огибая поселок, мы прошли по топкому руслу пересохшего ручейка, пригибаясь под низко нависшими ветками. Черная жижа противно налипала на ноги, скользкие гнилые сучья под ногами казались змеюками, а вонь идущая от земли отбивала охоту к дальнейшим исследованиям.

Цивилизованность шаг за шагом, метр за метром перерождалась в затхлый мирок менструальной местечковости. Гоголевские хатенки, подпершись заборами, криво щурились на непроезжую часть, куда все и вся лили помои. Куры квохтали в пыли, не поделив червяка, петух точил клюв о камень, собаки полудохло откинули ноги, коты растеклись жирными задами по перекладинам ворот, чумазые дети поливали друг друга чумной водой из лохани, поставленной для домашней птицы.

Забираясь дальше от протухшего жилья, мы лезли сквозь заплетенный кольцами высокий кустарник ближе к свету и чистому воздуху. Но и дальше было тоже самое. Казалось, единственная нога, которая здесь ступала, принадлежала тебе самому, в голову почему-то лезла глупая детская шутка: «дураков, как ты, немало эта рожа повидала, а теперь тебе понятно — положи портрет обратно». Про «обратно» думалось уже как о ста граммах после бани.

Проплутав больше часа и не заметив даже намеков на плодородные сады, надежно укрытые от нахальных глаз, у густого, веточка к веточке, листочек к листочку, заросшего берлинской стеной кустарника, мы остановились перекурить и обсудить пролетную ситуёвину.

Но тут из непроглядной и, казалось, непролазной чащи, как на представлении Эмиля Кио вынырнуло ведро доверху наполненное огромными, с кулак, бордовыми персиками. За ведром, бойким чертиком из табакерки, на белый свет протиснулся неопределенного возраста мужичок. И в другой его руке было точно такое же ведро, с точно такими же, один к одному персиками. Явление сборщика урожая народу было настолько неожиданным, что мы не успели даже растеряться.

— Так, — спокойно сказал Миня, перекинув сигарету в другой угол рта. — Сколько же ждать-то тебя, милый? Разберись за ним, Сергей Эдгарович, а я пойду хлопцев свистну. Пусть машину подгонят.

— Да там ж собрано уже всё, — недоуменно сказал мужик. — Я же падалицу подбирал.

— Падалицу, — усмехнулся недобро я. — На суде заседателям расскажешь. Нам тут не надо вола крутить.

Минька подмигнув мне, просунул голову в лаз.

— Кто с тобой еще?

— Жинка, — ответил мужичок.

— С жинкой он. Глядите вы на него. Молодца.

— Так-так. Групповое хищение. Часть вторая, прим.

— Да вы что, ребята, там уже все собрано. Пустой сад-то!

— Какие «ребята»? Ты с ребятами «козла» забивай! Чем по посадкам с ведром шастать.

— Собрано, — недоуменно повторил мужик.

— Ты лучше ответь, дядя, чей там сад? твой что ли? — взвился я.

— Отпустили бы, чего…

— Ох, — зло вздохнул я, войдя в роль. Все мы родились ментами, правильно Маныч говорил.

После оценивающей паузы, глядя на переминавшегося с ноги на ногу станичника, Минька, скособочив рот, брезгливо сказал:

— Ну что? Что делать будем? А? И поглядеть на вас — человек-то ведь вы уже, прости Господи…. Я понимаю — пацанье. В вашем ли возрасте по пасадкам лазать?

— А что им. Им хоть в лоб, хоть по лбу.

— Им-то да, им что, а я сегодня не обедал, — подыграл Минька. — А теперь сиди до вечера и отписывайся.

— Да я чего, — почувствовав шанс, и, поглядывая на нас воловьими глазами, забубнил мужик, — я ничего. Чего я?

— Осознает, Сергей Эдгарович?

— Осознают они, — сплюнул я под ноги. — Таких сознательных… Только и смотрят где, сволота. Всё кругом колхозное, всё кругом моё.

— Так. Фамилия, адрес, — строго сказал Минька.

Абориген сглотнул и, выпучив глаза, громко икнул.

— Помрет еще, товарищ капитан, — сказал я. — Дать ему под зад, засранцу, и пусть валит.

— Высыпай, — равнодушно приказал Минька. — На землю, на землю. И иди себе. Пока я не передумал. Бумаги на вас больше изведешь.

Мужичок проворно опорожнил ведра и шмыгнул в кусты.

Персики, каждый размером с хороший кулак, были абсолютно последней пробы. Решив сегодня же наведаться сюда всей оравой, мы наполнили пакеты фруктами, а то, что не могло вместиться приговорили к уничтожению самым естественным образом. Приговор привели в исполнение незамедлительно и, не дожидаясь наверняка крикливой супруги незадачливого сборщика останков колхозного урожая, подались с отвислыми животами восвояси.

Домой тащились торной дорогой, через пыльный большак, через душный до рвоты магазин, нагрузившись «Мадерой» вдобавок ко всему. И если б не моя предусмотрительность, взяли б царевой жидкости несравненно меньше.

А всё русская ноу-хау: авоська-небоська. Нам не с горы, нам в гору пылить. И лучше взять сразу. Потому что про запас не получается. Всегда получается почему-то мало.

Кто эту, чисто русскую проблему — «что и требовалось доказать» развернет? Чтоб концы ровнехонько сошлись.

Кто возьмется?

Чтоб потом не говорили: перпетуум-мобиле, теорема Ферма…

8

Наутро была гроза.

Забеременевшее небо растащило от горизонта до горизонта немытыми, нечесаными, свалявшимися лохмотьями. А потом земле дали звона! Исхлестали заодно и залив. По первое число.

Моментально стало грязно до противности. Клейкое тесто, разведенное с неба посланной водичкой, налипало на обувь коровьими ошметками, и любое передвижение по пересеченной местности, становилось сродни переходу Суворова через Альпы. Деревья, кротко, по-монашески перешептываясь, старательно впитывали влагу всеми порами, слезно оплакивая то, что докатилось до земли. Море, утратив свой будничный беззаботный цвет, стало серьезно-серым, словно сбросило детскую карнавальную маску.

Но надолго никого не хватило.

Солнце, скобля запойную щетину на щеках, опухшей рожей выглянуло из-за туч и недовольно уставилось в свое рябое изображение на воде; ветерок тут же послушно угомонился, свернулся калачиком и улегся в первой же балочке, распустив сладкие слюни в мгновенном сне; море забыло про свои обязанности раскачивать рыбацкие лодчонки на волнах и воевать с берегом, а камни на побережье, из серых снова стали белыми, нагреваясь на глазах.

И отнюдь не посвежело.

А мы и не надеялись. Хотя в беседках, над крутым обрывом, там, где кроны деревьев заплетали прямые солнечные лучи в растрепанные косицы, от отполированных годами перил и досок поднимался пар и тянуло сыростью, намекая на прохладу.

На этот случай у нас были припасены карты.

Без карт на курортах — не курорт. Только самые неблагоразумные валяются с утра до вечера на горячем песке и всё только для того, чтобы тело болело от ожогов, кожа сползала с плеч лохмотьями и становилась морщинистой, как у черепахи Тортилы, чтобы болела голова от жары и к вечеру усталость сбивала с ног, будто отстоял смену у мартена.

То ли дело люди благоразумные: с по-о-озднего утреца, в той самой прохладе, в уединенной беседочке со вьюнком, под широким листом, с бутылью хорошего, казенного разлива марочного вина, затянувшись сизым беломоро-балтийским дымком питерско-урицкой набивки, расписать по копеечке…

Це-е… Це гарно.

А если еще к обеду, когда от трех бутылок вина остались одни только приятные воспоминания, а солнце-паразит отрабатывает своё как предписано, подрядить плотника-сантехника, со смешным отчеством Ильич, с пятилитровым алюминиевым бидончиком, но не к теплой бочке, а туда, где эти бочки наливают, и Ильич без всяких, потому как в доле, садится на свой древний «Ковровец» и через полчаса уже трындычит обратно и тут же несет приятную тяжесть в холодильник к мясным тушам, где за двадцать минут процесс уже становится необратимым, то це уже не гарно, це важно.

Вот тут можно уже и в полемику не вступать: не с кем. За стакан с потными бисеринками и двухсантиметровой кружевной пеной, эти, с пляжа, зуб с фиксой отдадут.

Лучше пиво в руке, чем девица вдалеке.

Одно только.

Пиво на вино — говно, вино на пиво — диво. А у нас как-то только первая половинка, у нас по-другому как-то и не получается.

Карты — вещь распевная. Непосвященному не интересная, не шахматы — через плечо любопытные не заглядывают, «ходи конем» не подсказывают, да и не на что тут глядеть, для стороннего соглядатая процесс скучен. А вот разговор под карты хороший идет. Хоть партитуру пиши.

— Сон мне сегодня снится, — рассматривая карты и перекладывая их для удобства по ранжиру, говорит Маныч. — Снимаю я на югах комнату. Комната, как комната. Цветы на окне. Один живу, как сарданапал. Хозяин — мужик какой-то, но дело не в этом. Приходит к нему сын. То ли на побывку, то ли дезертир. Военный, короче. Форма, погоны. И тоже живет, девок вечерами водит, горькую пьет. Я ему как-то говорю, слушай, мол, а чего ты так долго в отпуску? Уж с месяц, поди? Он отвечает: а, ерунда, команда номер шесть. Ну ладно. Мне чего? Я в эти дела не лезу. Шесть, так шесть. И всё. Он дальше живет, я своими делами занят. Еду, снится, всё там же, в метро. Откуда метро? непонятно.

— Обычный сюр.

— А в вагоне солдаты. Молодые парни, несколько человек. Пьяные — в хлам. Я им говорю: ребята, осторожней, патруль ведь заберет. Они: а, нас не заберут. Я говорю, почему? всех кто бухой без звука берут! Ложили мы! заберут! команда номер шесть, отвечают. Мы сами кого угодно заберем! А что это, набрался нахальства, команда номер шесть, спрашиваю? Они гогочут: врожденный сифилис! Во сон! Ты понимаешь? Врожденный! Надо же додуматься!

— Ты, Маныч, смотри, сон, он может и в руку. Как рыбка, на заветное место сесть.

— В Америке, я читал, журнал есть: покупают сны у населения и печатают.

— В Америке. Америка-то здесь причем?

— Просто Америка. Континент, между прочим.

— Просто с носа да в рот.

— Хороший сон, Артуха. С четверга на пятницу? Может тебе уже провериться пора у врачихи в санатории?

— Всё ждала и верила, сердцу вопреки, а пошла проверила — мать его ети!

— Это легко проверить: если за хер тянешь и язык вываливается — тогда да.

— А если наоборот?

— Над собой, цуцики, смеетесь.

— А мне-то снится, ой: иду по базару и такие вкусные пирожки с капустой продают. Объедение. Горячие, с корочкой блестящей, пар от них… А в кармане ни копья. А хочется… Так нет бы, во сне ведь! взял по нахалке бы с прилавка и жуй. А не можешь.

— Не можешь или не хочешь?

— И самое интересное, что идешь-то голый. Наполовину. В рубашке, но… Идешь, а максим максимыч из-под рубашки… Болтается. Вроде б стыдно, прикрываешь, рубашку к низу подтягиваешь. А вроде б и… А что? На базар вот пришел.

— Или с телками, да? Только-только за резинку у трусов — и проснулся, зараза!

— На самом волнительном.

— Спи, спи, проспишь царство небесное.

Карты за разговорами не забываются и когда положение обостряется и вступает в стадию Карибского кризиса, посторонние разговоры сходят на нет и уступают место афористичным выражениям типа: «А Гитлера не ждали?» или «Шла бы ты домой, Пенелопа»; кроме того могут всплыть совершенно удивительные присказки, которые рождает ситуация; в общем, знатный получается кегельбан.

— Сижу я раз дома, газету читаю, — продолжает травить Маныч. — Звонят. Откройте дверь. Настойчиво, как пьяный только может звонить. Не открываю, нахер, никакого желания общаться нет. Звонок уже не тренькают, а придавили и не отпускают. Я терплю. Тут в дверь пинать начали, на вылом. Взял кочергу, распахиваю — Коля, подлюга.

— Чих-Пых Коля или какой?

— Да этот, мандулай, со скорой помощи со своей вонючей.

— Пьяный?

— Как стекло венецианское.

— Я его трезвым ни разу не видел.

— Ехал он из Кургана, от тещи, — продолжил Маныч. — Дорога дальняя, нудная, ну и ввязался в картишки. С соседями. А азартен, Парамоша. Крепко ввязался. Сейчас уж понятно — на шулеров попал. И денежки-то были у фуфлыжника. Занял у тещи на взнос в кооператив.

— Да ты подожди. Эта взятка наша! Ишь, хитёр. Думает не смотрят за ним, заслушались.

— Так они и выигрывают!

— А ты смотри, — сказал нагло Маныч. — Уши развесил. На что тебе зенки даны?

— Ну и что Коля?

— Занял денег у меня, чтоб обручальное кольцо купить. Домой ж не показаться.

— И кольцо просандалил? Ну, герой.

— Колечко моё, ла-ла-ла, ла-лай-ла.

— Бочка!

— Как милый слезешь! Как миленький.

— А мне тут, буквально, сон, — продолжает сонную тему Минька. — Веду я козу домой. Всё уже ясно, даст — всё! Она сама, крыса, в ширинку лезет, у меня аж глаза на лоб. Дуболомом стоит, аж ноги сводит. Сейчас, думаю, придем, выверну тебя как перчатку. Заходим в общагу, а общага какая-то и не наша. Знаете, как во сне бывает? Всё шиворот-навыворот. Захожу в комнату: за столом вповалку три человека вумат пьяные храпят, аж занавеска об окно бьется. Мужики какие-то, абсолютно все не наши. Вонища… Носками, перегаром, закусью протухшей. Свет горит белым днем. Стены свежей краской замазюканы, как будто из ведра прямо лили и веником мазали. На единственной кровати Лёлик спит. Я его бужу: «Лёля, валите круче отсюда. У меня телка в коридоре ногами топочет». А этот, значит, поворачивается на другой бок и говорит: «А не пошел бы ты, Миня, со своей поганой телкой на хуй!»

— Правильно и сказал, — хмыкнул Лёлик. — Будит ни свет, ни заря, мудило.

— И смотрю я: это и не Лёлик вовсе, а мужик, который меня обещал с девятого этажа выкинуть. Руку тянет ко мне, а рука длинная-длинная, метра три. Хвать за горло!

— Меня, по правде-матке, сказать, и самого обули, — сказал Маныч, подсчитывая взятки. — И тоже в поезде. Так что Колю я вполне…

— И как же это тебя-то, Маныч?

— Да ехал… Из Баку. Дорога дальняя, пока доедешь — дураком станешь. Скучно, долго, нудно, а тут: всё по сценарию, как и у Коли. Двое мужиков, якобы из соседнего купе: не желаете ли? Сели в секу. Игра простая, три карты. И я так, потихоньку, выигрываю.

— На башли?

— Да. На мелочишку. А мужики: эх, как тебе везет. И вдруг бац! проиграл, что выиграл и своего еще немножко в придачу. А рублей шестьдесят с собой было. По тем временам…

— Да и сейчас деньги.

— Деньги-деньги. Нечего сказать. Конечно, деньги. И тут, после проигрыша, приходит ко мне три десятки. А выше только три туза. Я ставлю рубль сверху, он два, я три, он пять, я десять. Наконец, уровняли, раскрылись — и у него три десятки. Банк остался, переигрываем. Сдача, смотрю: у меня снова три десятки! Я червонец сверху! И он червонец! В общем… Всё, что было поставил: джемпер, электробритву, часы… Турку в Баку купил — медную такую, толковую… Открываемся: у него три туза!

— Продул!

— Лежу на полке, переживаю… На тебе, чингисхан — сварил кофейку. Стал думать: как же так? Мне пришло три десятки — и у него три десятки! Быть того не может! Я в соседнее купе, а уж там, естественно, — ты меня ждешь и у детской кроватки не спишь.

Азартную игру остановить может только принятие пищи и этому природному закону изменить мы не в силах.

Задолго до обеда с кухни волнительно тянет чем-то по-хорошему знакомым и когда эти запахи уже не только щекочут нос, но и основательно свивают уютное гнездо в желудке, на кухню запускается гонец. После его ухода карты теряют свой умный интерес и вялый подкидной дурак является лишь способом скоротать время.

При бодром клике команчей с заднего крыльца и зазывного махания рукой, колоде может грозить продолжительное забвение. Иногда даже до следующего дня.

9

Если вечером подняться на гору, что за турбазой, туда, где пограничный прожектор и ржавая колючка, то откроется пейзаж достойный кисти передвижника-мариниста: по краю бухты, зажатой между покатых склонов, там, где причал и ресторация под открытым небом, бегущей оранжевой волной, на море и одноэтажную окрестность накатываются призывные всполохи.

Это Огни Большого Разврата.

Днем обитель порока маскируется под столовую, обслуживающую тех, кто раскисает на пляже, вечером же расправляет крашеные перья забегаловка с дорогим пойлом, которое гордо называют реабилитированным словом «коктейль», причем содержимое «коктейля» однообразно, как степь: рецептура раз и навсегда утверждена и завизирована высоким начальством. Во избежание.

В Огни Большого Разврата приходят все кому лень и не лень, благо податься больше некуда: в санаторий на танцы пускают только девушек, до ближайшей танцплощадки на турбазе по темной дороге идти не светит, вот и перевыполняет план этот ханыжный трактир с крашеными лампочками на крыше.

В центре поселка, надо сказать, есть и полнокровный ресторан с тяжелыми велюровыми креслами и пыльными шторами, но по несправедливому закону он почему-то пустует по вечерам и активно функционирует в обеденное время. Весь же вечерний навар снимают Огни Большого Разврата.

Не могли и мы пройти мимо подобного заведенья, и как только — так сразу посетили его с дружеским визитом.

Минька по такому случаю решил обновить белоснежные «Ли» и белую же американскую рубашечку с погончиками, пистончиками, загибончиками, планочками и заклёпочками. Лёлик нарядился в пижонистый костюм из тонкого бежевого вельвета и повязал узенький красный галстук, я отгладил свои бананы и облачился в шелковую гавайскую рубашку, а Маныч с нами попросту не пошел.

Магнитофон хрипел челентаной.

Расслабляющийся народ кишел.

Столиков свободных, естественно, не было. Как и стульев.

Но входная дверь была расхлебенена на обе половины, а неподалеку от входа черные жарили шашлыки от запаха которых сверлило не только в носу, но и в ушах, да так, что, казалось, совсем недалеко было и до оргазма.

От «надо что-то делать» я занял очередь к бармену и, заполучив мутную смесь под названием «коктейль», мы вышли на улицу, так как у стойки места вообще не подразумевалось.

В кафе стоял базарный гвалт — народ орал в надежде перекричать музыку. На беглый взгляд, девицы все были уже надежно пришвартованы, но молодежный полумрак скрывал дальние столики.

— Ладно. Моя очередь, — сказал Минька, — когда содержимое стаканов наконец перекочевало в наши желудки.

Он нацепил свои дымчатые «хамелеоны», встал в очередь, и когда подошел его черед, показал три пальца, спросил «морженое», причем с диким акцентом, после чего стал тыкать пальцем в бутылки из которых приготовлялся «коктейль» и мешая дико исковерканные русские слова и тарабарщину, отдаленно похожую на нечто чешско-польско-венгеро-словацкое заставил бармена, в нарушение всех правил заведения, налить доверху три стакана коньяка. Пока обалделый Лёлик с отрешённым и важным видом принимал поднос, Минька несколько раз ткнул себя в грудь и сказал, выпучив глаза:

— Юго. Словия.

— Югославия, — обрадовано пояснил бармену, стоящий за Минькой в очереди парень. — Из Югославии он.

— Йес! Да, братко! — повернулся к догадливому Минька, обнажив все свои тридцать три зуба, и когда бармен протянул ему калькулятор с получившейся суммой, выгреб ворох купюр из кармана и доверчиво протянул жестом ничего не понимающего человека. Бармен аккуратно выбрал бумажки и сдал сдачу до копейки, что здесь в общем-то тоже не было принято — отдыхать ты приехал или из-за гривенника скалдырничать?

Лёлик стоял с подносом, как грач на помойке. Минька стоял рядом и победно щерился. Я демонстративно достал пачку «Палмела», в которой были обыкновенные «ТУ-134» и закурил.

Дело было вечером, делать было нечего.

Бармен же, прихватив с собой кого-то из зала, вышел на улицу, а вернулись они уже с зеленой пляжной скамейкой, затащили ее в зал, без всяких, потеснив соседей, тут же из-за стойки принесли небольшой складной столик, накрыли полосатой скатертью и зачем-то поставили солонку.

Бармен показал на столик рукой и сказал на иностранном языке:

— Просимо.

— Дзенькуе, — поблагодарил также на иностранном Минька и мы уселись отхлёбывать коньяк из граненых стаканов.

Народ некоторое время недоуменно смотрел на нашу компанию, но мы тихо дымили якобы «Палмелом», невозмутимо отхлебывая коньяк из стаканов, и интерес к нам быстро угас.

Всё бы ничего, но объясняться можно было только знаками — мощная колонка, что висела прямо над нашей головой, лупцевала сумасшедшими децибелами по барабанным перепонкам. И похожи мы были на тех самых рыб, которые не выдержали грохота концерта роллингов где-то во Франции и повыпрыгивали из пруда к едреней фене.

Коньяк понемногу переливался из стаканов в желудки, желаемый релаксейшен не наступал, было всё-таки скучновато и неуютно, как бывает в чужом и необжитом месте. Но тут глазастый Минька сделал кому-то ручкой и показал нам в слоистый от табачного дыма полумрак.

За одним из столиков, в компании с бодрым дядечкой, абсолютно седым и абсолютно без обязательного к этому возрасту живота, сидели наши сопляжницы.

Давайте восклицать, друг другу улыбаться.

Минька передислоцировался к соседям на переговоры, после чего они, захватив с собой стулья, переместились к нашему застолью. Столик пододвинули и все замечательно ускамеились.

В связи со встречей и знакомством из сумки сопляжниц была извлечена бутылка «Киндзмараули».

Подобными чернилами с отваливаюшимися этикетками, без продыха заставлены аж три полки магазина, расположенного в центре поселка. Этим явно дрянным и несомненно подпольным самодавом поселковый винно-водочный репертуар начинался и тут же завершался, не успевая достичь иных высот. В нашем же лабазе под горой помимо «Киндзмараули» водилась еще «Мадера» и даже шампанское, что как-то освежало и разнообразило быт.

От «Киндзмараули» стаканы приобрели густо-карамельный налет на стенках и какую-то липкость на нёбе.

— Не-е-т, тут толку нихт ферштейн, — наклонив голову к Миньке, крикнул Седой.

— Да и что можно хотеть от напитка в десять градусов по Менделееву? — солидарно прокричал Минька.

Однако, нам, на коньяк, пойло легло мутной взвесью, задурманив головы. Уже, казалось, и музыка не так уж сильно грохотала, и воздух посвежел, и дамы стали весьма приятней на вид.

— Потанцуем! — предложил Седой и подхватил за мягкие бока мамашу, Лёлик поддержал компанию, вывел из-за стола дочку и стал лихо ее раскачивать, мы же с Минькой лениво вытянули ноги, закурив по очередной сигарете.

Следующей рявкнула тухмановская «У той горы, где синяя прохлада»[21]. Тут уж и мы, выбравшись из-за столика, решили подёргаться, хотя бы от нечего делать.

В середине песни Лёлик споткнулся и вылетел на середину круга. Он обернулся, глупо улыбаясь, но не успел произнести и полслова, как, погано ухмыльнувшись, плюгавый, приблатненного вида парень толкнул его в грудь пятерней, крикнув при этом:

— Ты чего, а? баклан? Толкаешься чего?

Лёлик еле удержался на ногах и, чтобы не упасть, по инерции схватил парня за рубашку.

Брызнули пуговицы. Оторванный карман повис флагом капитуляции.

Блатной, выпучив глаза, схватил Лёлика за руки и ухватил зубами за нос.

Лёлик тоненько заверещал от охватившего дикого ужаса.

Но тут Седой, отставив мамашу, одной рукой схватил блатного сзади за волосы, большим пальцем другой надавил на глаз, а указательным и безымянным рванул за ноздри, запрокинув тому навзничь голову, и, вынудив отпустить нос испуганного Лёлика. Парень, потеряв равновесие, упал на колени, обеими руками закрывая пострадавший глаз.

В начавшейся сутолоке сопляжницы отскочили в сторону и, теперь быстро пробирались к дверям. По заведению прокатилось волнение, из глубины зала, расталкивая танцующих между столами, и что-то выкрикивая, к нам пробирались какие-то люди.

Минька подхватил ошалевшего Лёлика и быстро поволок к выходу. Мы с Седым поспешили следом.

Мать с дочкой, не по своей воле попавшие в гущу событий, выскочили раньше и теперь медленно, словно прогуливаясь, уходили по освещенной улице к центру поселка.

На наше счастье у входа стояла милицейская машина с распахнутыми задними дверцами. Мы встали поблизости, делая вид, что вышли покурить.

Буквально ту же из кафе выскочили трое, немного погодя выбежал в распахнутой до пупа рубашке зачинщик, однако, увидев сине-желтый уазик, они отошли в темноту и тоже закурили.

— Энто херово.

— Ничего, — сказал Седой. — Ничего пока херового. Стоим. Курим.

— Пока менты здесь может быть и ничего.

— Как нос-то?

— Да нормально. Не прокусил, кажись. Сука.

— Дай посмотрю.

— Херня, Лёля. У меня знакомому собака откусила. Пришили. Заросло.

— Это как угораздило? — спросил, трясясь, Лёлик.

— Сидел он на крылечке, собачку гладил, дружочек мой, дружок. И собака-то, своя, уж лет десять как в дому. Что ей в голову взбрело? Может наклонился низко он, испугалась собачина чего, может, подумала, хозяин за нос ее зубищами схватить хочет. Цап. И нету. Самого кончика.

Менты выволокли из забегаловки двух уже не стоящих на ногах посетителей и запихнули с матюгами внутрь канарейки. Дверцы хлопнули. Мотор, чихая, завелся, и надежды маленький оркестрик нестройно заткнулся.

— Что делать, пойдем понемногу.

— Идут за нами.

— Пусть идут.

— Сколько их?

— Четверо.

— Они тут все с ножами ходят.

— Не бзди раньше времени.

— Так что, парни, — сказал Седой, — бежим что ли? А? Чего бежим-то?

— Чего бежим? Идем.

— Да нет. Бежим, — уточнил Седой.

— Оно, иногда, лучше и побегать.

— А как завтра друг на друга будете смотреть? — усмехнулся Седой. — Чем дальше — тем хуже. Скоро они нас погонят. Вот тогда, да, точно побежим. Значит так. Сейчас разворачиваемся, таким же ровным шагом подходим и без слова, без разговора, молча, спокойненько — в рыло. Я — двоих в серединке. Вы — остальных. Отступать некуда — позади жопа. Пошли?

Седой, не дожидаясь ответа, повернулся и пошел назад.

— Пошли, — разозлился Минька, — чего, суслики, встали?

— Чё, старый, забыл, как бычки в глазах шипят? — успел сказать чернявый с золотыми зубами.

Чинарик ударился в грудь Седому и покатился бордовым огоньком по асфальту.

Седой резко ударил его в переносицу, а носком ботинка ниже колена по косточке. Темные длинные капли брызнули на белую рубашку, чернявый схватился за ногу и, воя, стал кататься в пыли. Второго Седой с размаху, будто саблей, достал ребром ладони по кадыку, он как-то боком завалился к забору и пополз, хрипя, в сторону.

В это же время Минька длинными ручищами несколько раз с хлестким сочным звуком попал в лицо типу в разорванной рубашке. Тот нагнулся, обхватив голову, я со всего размаху бил его по спине, по ребрам, а Лёлик бегал вокруг и пинал ногами куда придется.

Четвертый сразу же отбежал на дорогу и визжал, приседая:

— В ножи их, блядь! в ножи!

Оставив нам допинывать любителя чужих носов, Минька ринулся к забору, выломал штакетник и кинулся за крикуном, но тот рванул с места быстрее собственной тени. Минька, перехватив штакетник копьем, с силой, наудачу запустил его в темноту.

— Пошли, парни, — сказал Седой. — Всё.

— Быстро, быстро давай.

— Да не бегите вы.

— Давайте-ка, робя, через парк, а речку вброд перейдем. И уже на горке, на горе. Они ведь могут шоблу собрать. Тут у каждого мотоцикл.

— Зелень пузатая, — потирая фаланги пальцев, выругался Седой. — Ханурики дешевые.

— Здорово ты их уделал, — восхитился Лёлик.

— Здоровье иметь надо, Лёля, — сказал довольный победой Минька.

— Что здоровье, — ответил Седой. — Здоровья может быть много, а толку хер на.

10

После карт, обеда и обязательной сиесты перед ужином, заступаем на трудовую вахту.

Сегодняшний вечер проходит под девизом «Фигаро перечитывать не будем» и абсолютно тверёзые мы впервые не торопимся взять инструменты в руки, а после двух отделений и вовсе попросили СС включить магнитофон, предварительно сымитировав обрыв провода.

Маныч почти сразу же ушел с Раей, перебрасывая из руки в руку тяжело обвисшую хозяйственную сумку, а мы подались в народ, к танцующим парочкам.

Прочесывая танцплощадку в определении объекта, Минька споткнулся об дамочку, выше себя на полголовы, и за один тур перетоптывания, буквально за пару минут, на мутное предложение получил откровенно бесстыдный ответ, да такой, что сразу после танца был вынужден ретироваться за круг света, дабы скрыть выпирающее из брюк волнение.

Бабонька или мужу решила приятное сделать за все совместное хорошее, или длинноногим кучерявым прельстилась: женская душа — потемки, заблудишься и не найдут. А паренек наш, если женщина просит, отказать не в силах. Джентльмен, видишь ли. Ему все равно: что на красный, что на зеленый, если успеть можно.

Жирные ласки в нашем четырехзвездочном хотеле аборигенка отвергла, по одной ей видимой причине, и потопал Миня под ручку в ее мазанку, что у речки-говнотечки. Не ближний свет, считай на Большую землю, до памятника вождю рукой подать, но дурной собаке и сто верст не крюк.

По дороге миловалися, шутковали. Прелюдии для ведра с подойником. Так что, до перины, в темпе вальса, на последнем дыхании добрались.

Только было доступ к телу открылся, только Миня за выступы взялся, до родины дотронулся рукой, как загрохотали в сенцах пудовые сапожищи, затряслась хлипкая дверца. Хозяин дома, гармонь готова, можно поиграть.

Как есть, с расстегнутой мотней, Миня рыбкой в окно, притих партизаном.

В хате электрическую лампочку зажгли, разговор пошел громкий, больше междометиями, посуду об обстановку стали на прочность проверять — весь набор, как в «Фитиле». У каждой избушки свои погремушки. Нам ли это не знать?

Заправил Миня рубашку, «молнию» застегнул, глаза к темноте попривыкли, только б ноги в руки, да закавыка: перед ним полкан сидит. С Миню ростом. Сидит и нехорошо смотрит. И ушками ни чук-чук.

У Мини с собаками опыт есть. Миню уже гоняли, кусали, трепали и штаны рвали. Не находит он с друзьями человека общего языка. Не любят они его почему-то.

Миня было «фу» да «фу», а псина и ни шпрехен зи дойч, — наоборот: клыки ощерила, желтизны в глаз подпустила для пущего колеру. Он по-гусиному в сторонку боком-боком, спиной к стене, а волкодав в нос дышит, приподняться не дает, да лаять давай. Стозевно, обло и озорно. Страшно, аж жуть. А заборы кулацкие: доска к доске, небо с овчинку, Брумель растеряется.

Собачине, вроде б, без предисловий, Миню приласкать, да вдруг, с перепугу, удерет, из окна свалившийся, и не получится перед хозяином доблестью похвалиться, — тут уж одно из двух. Выбрала последнее, на семьдесят восемь оборотов перешла, хай на весь бабельмандебский залив. Соседские кабыздохи эстафету подхватили. Такая пошла хаванщина! Тут уж затопали командорские, с литым носком, с подковками, сорок последнего размера — вот оно, неминучее. Сложился Миня вчетверо, шмыгнул барсиком в конуру собачью, пес от такой наглости на все четыре сел.

Вырвался клин света на двор, скрипнула дверка. «Шо хавкаешь, падло». Взвизгнула псина от пинка под хвост. Отлил хозяин конской струей на забор да дверкой в хату дербалызнул, аж дранка с крыши посыпалась.

Вот тебе, Джим, и дай лапу.

Миня, обрадованный, было нос до ветру, однако обиженный сторож на первый вариант перешел: щелкнул волчьими, так что щекотно между ног стало.

И сидел грустный Миня в собачьей будке коленки во лбу, взывала псина луне на несправедливость, катилась ноченька к утру — будет что на старости лет вспомнить.

В предрассветный час углядел кавказский пленник миску собачью у будки, изловчился, выхватил у полкана из-под носа. Пёс только тявкнул позорно.

Земелька плодородная, не наш суглинок с камнями, весело пошла. Долго ли, коротко ль, поднял целину, просунул узкое тело в лаз-подкоп, вылупился на полусвет божий, голова в сенной трухе, здравствуй жизнь. Потянулся было, приосаниться, а спинушка не дает, ноженьки затекли: считай, скоротал вечерок в будочке, почувствовал почем она, сахарная косточка, вошел в роль, хоть самого на цепь сажай.

Ноги не ходют, а итить надоть.

Встал Миня на четвереньки, рыкнул — и до дому, до хаты.

И хвостиком не махни.

11

Пока мы раскладывали пасьянсы и Маныч отдыхал спиной, на галечке у родника появился живописный человек. Человек оказался нефакультативно космат, фактурен и плечист, с глазами водяного и бакунинской бородой, грудью и спиной словно мхом порос, в годах, когда вот они — свершения ратных дел. И познакомились мы как само собой, поскольку с нашими дамами из голопупинска этот мэн был уже не на длинной ноге.

Вся компания колоритно сидела, отбрасывая зайчики зеркальными солнечными очками и пила вино. Трехлитровая банка, мера местного разлива, стояла в ведре, наполненном холодной родниковой водой и была наполовину пуста.

— Как букет? — спросил Минька, обращаясь к компании.

— Цветет, пока не пахнет, — ответил мужичина.

Минька представился, в ответ борода протянул ладонь, жесткую, как кувалда, после чего приглашаюшим жестом приподнял банку из ведра. Тактично отказавшись, мы позвали всех играть в догонялки и ныряли друг за другом не меньше получаса в противно-теплой, будто из ванного крана, воде.

После неизбежного уничтожения холодненького зла, было решено продолжить знакомство на чужом поле.

Борода, как оказалось, вольный художник, обосновался выше турбазы, на самом косогоре, с дивным видом на просторы и в нескольких шагах от тревожного предупреждения о погранзоне, шлагбаума с массивным «кирпичом» и ржавой запутанной колючки, за которой дозревал необъятный глазу виноградник.

Разбитый в столь удобном и, главное, чистом месте бивачок венчала приличных габаритов оранжевая палатка. Чуть в стороне чернела проплешина кострища, тут же стоял примус, котелок с черным боком и какая-то снедь в целлофановом мешке. Картину дополнял старомодный Иж 49, с пижонски загнутыми вверх никелированными глушителями, низким сиденьем и высоким рулем.

— Система ниппель?

— Система «ИЖ-Кавасаки».

— Хорошее слово «кавасаки», почти как «трихомонада». «У вас что?» «У меня трихоманада. А у вас?» «А у нас „Кавасаки“ четырехцилиндровая».

На наше неудивление из палатки выползла заспанная девчонка в застиранных до бела джинсах с бахромой внизу и яркой заплатой в причинном месте.

— Стопщица моя, — пояснил художник. — Как звать в миру — скрывает, именует себя Бациллой. Меня, кстати, прозвала Рисовальником.

Девчонка с недовольным видом, скрестив ноги, уселась на попону, снятую с мотоциклетной коляски и валявшуюся у входа палатки.

Для закрепления контактов был послан гонец к знакомой бабке с наказом брать только чачу и притом дегустировать до, чтоб не быть впоследствии разочарованным. Мы же пока сходили до турбазы и набрали на кухне корнеплодов, которые в этих местах шли за деликатес и поражали ценой на рынке. К моменту, когда чача была доставлена, примус уже шипел, картошка нежилась на могучей сковороде в свином жиру, именуемом, согласно этикетке, тушенкой.

— Так и что? — приподняв стакан с янтарной жидкостью полувопросил Рисовальник. — За тех, кто дома не ночует?

Чача, при всем старании, купилась-таки неважная, с сивушным запахом, но по шарам оправданно врезала и была по всем категориям лучше неигристого винного самодава в трехлитровках. И после третьей пошел душевный разговор и братание.

Рисовальник оказался почти земляком, так как проживал по соседству удельных земель, в городе, известном своими гигантскими заводами и ученым людом. Бацилла, в свои едва-едва совершеннолетние года, уже разочаровалась в Системе, прошла и Крым, и рым, и так виртуозно ругалась матом, что мы аж заслушались, когда в процессе готовки вместо картофелины она умудрилась почистить себе палец. Так что, по всем положенным ингредиентам породы, оказалась типичной представительницей очередного поколения, выпорхнувшего из-под теплых крыл отдельных квартир, калорийной пищи, школ с иностранным уклоном и полностью развращенного сытой скукой.

— Застопила в курских степях, — пояснил Рисовальник. — По вредности своей исключительная Бацилла. С большой буквы.

— Отдзынь! достал уже, — отреагировала девица, добавила вполголоса пару матюгов, уползла в палатку и закинула полог.

— Я ж сказал — бацилла. Повезет какому-то дураку, — сказал он громко в сторону палатки.

Мы сделали понимающие лица.

— У вас, надо заметить, взаимопонимание.

— Одному хуже, чем вдвоем, — сказал Маныч, — а вдвоем хуже некуда.

— Да мы и по жизни, тоже… — сказал Минька, — недружные какие-то, братья-славяне. Друг за друга никогда не держимся.

— А потому что в друг друга не верим, — поддержал его Рисовальник. — Вот отсюда и печки-лавочки.

— Я у матери на службе… — стал рассказывать Лёлик. — Тетка одна, вижу — билет лотерейный вертит задумчиво, Что, говорю, остальные билеты этой серии выиграли по рублю? Она мне: да какой рубль, как всегда, пусто-мимо. А я, дай схохмлю, у меня, де, холодильник, говорю, нынче. А два года назад — мотоцикл. Деньгами взяли. Смотрю — тетка потухла, не работает, распереживалась. Еле отговорился потом. Она чуть не в слезы: вечно мне не везет, всю-то жизнь, никогда-ничего. Да и мне, тоже, успокаиваю.

— Шекспир. Местечковый.

— Потому-то мы и есть такие. Непобедители. Погляди на нас. — Рисовальник встал на колени и разлил самогон по стаканам. — Сейчас мы вместе, за одним столом. Хорошо нам. Но все кто за нашим кругом — чужие. Какие ни то люди сейчас мимо ни пройдут — мы их не позовем, верно? рядом не посадим, хлеб не переломим. Чем они не хороши? А чем мы хороши? — задай вопрос. И мы такие же чужие. Из-за этого же и говорим на «как живешь?» — «да по-разному, хреновенько».

— Не доверяем, вот.

— Потому как сами засери. И ведь думаем: а что я? я-то хороший. Что вы ко мне? Так? Так. И не говорите, что не так.

— Так, конечно.

— Да никто не хорош, — возразил Минька.

Стаканы на травянистом пригорке стояли не вполне устойчиво и, постоянно поддерживать их рукой, не было никакого резона.

— Да. Нет этого в нас. — продолжил Рисовальник, не закусывая. — Открытости нет. А раз нет…

— Чем заполнена посуда, то и выльется оттуда, — сказал Маныч, отвалившись назад на мотоциклетную попону. — К чему это братство? Да ни к чему. Пусть себе мимо идут.

— Так. Мечты.

Маныч глубоко затянулся сигаретным дымом.

— Вот-вот. То-то и оно. Умный дядя, плохо кончивший, естественно, сказал, что в жизни реальны только мечты. Вон, поглядите, лучше — небо какое. Без дна, правильно говорят. Смотришь… И верить хочется. Я, лично, за. Дело оно, факт, хорошее. Только, лажовщина всё это. Шелуха.

— Причем здесь лажовщина, Маныч? — спросил я.

— Да невозможно мужа с женой примирить, а не то что человечество. А что, опять же, поделать? Мечтать, конечно. Надо мечтать детям орлиного племени. Правда, и мечты-то…

— А что мечты? Мечты — мечтами, — сказал Минька. — Жизнь — жизнью.

— А то — что злые мечты.

— Да почему же злые?

— Да потому, — Маныч приподнялся на локте. — Не так что ли?

— Нет! — возразил Минька. — Да мало ли что я хотел?! Вопрос — не то, что я хотел, а как хотение меня хотело. Папа — скотник, мама — доярка. В доме три книжки. И из тех — одна про трактор, другая в сортире на гвоздике, а третья на самокрутки рвется. А в деревню мою, учительницу самую бестолковую распределят, троечницу тупую, которая будет от злой безнадеги издеваться, а не учить. Я не говорю про потом. Обшага, где пьянь на пьяни. На завод рань-при-рань вставать. Покушать заработать надо? Надо. А…? Хер на. Хотелка обламалася. Чего говорить-то, пиздоболить. Не в телевизоре. Кому-то все на тарелочке, а кому тоже самое горбом да мозолями.

— Тихо-тихо, не злись.

— Да хули «тихо-тихо»! Чего тишить-то? Действительно — никакого зла не хватает. Бытие у них определяет, сука.

— Ты, гля, выпили всего ничего.

— Правильно, наливай.

— Ты смотри как я, а? Раскидал как, а? Рука набита. Ровненько как, да?

— Да-а. Хоть в Палату мер и весов. В Парыжск. Начальником.

— Все равны, но некоторые ровнее, — подвел итог Минька. — И не надо мне…

— Вот не буду спорить, — поднял руки Рисовальник, — не буду. Есть рождение, время, место. Кто будет спорить? Всё это было, есть и будет. И через двести лет. Да и судьба, паскуда-злодейка, не больно-то балует. Но! Как тебя? Миша? При отсутствии решимости, Миша, что-то изменить… Ты становишься в разы более неравным. Потому-то надо что-то делать. Снова и снова.

— Почему «что-то»?

— Это к слову, — сказал Рисовальник. — Не придирайся. Делать — главное, парень. Жизнь надо выдумывать, создавать. Помогать ей.

— Про «делать». Я усмехаюсь с вас, — лениво выдохнул Маныч. — Это, смотря «как» и «что». Как говорится, есть три вида безделья: ничего не делать, делать плохо, делать не то, что надо.

— А-а… То есть — лучше плесневеть? Вдруг «не то». Ну да, конечно. Даже если «не то» — делай, чтобы «то» получалось. Причем усилия должны не только сохраняться, но и становиться все мощнее. Мыщцу умственную в мозолистый кулак! Развивай!

— А не хочется — заставляй себя? Проходили во втором классе.

— Закис? Дело твое. Кисни.

— Да и наплевать всем.

— Это точно. Еще и порадуются.

— Это ведь не просто ля-ля, — упорствовал Рисовальник. — Волчик стоит, пока вертится. Если лень да неохота, то что с тобой рано или поздно получится? Просто ля-ля — ходи на завод, пей после смены свое пиво, но уж тогда и не думай о том, что выбор есть. Восстанавливать надо свою индивидуальность.

— Наука на марше, — хмыкнул Минька.

— А чего нам, мы не шартрезы какие-то. Мы — глобально.

— Но личности?

— Мы-то? Личности. Мы, едреныть, личности. Мы те еще, мы коцкари.

— А личность превыше всего.

— И выше Бога?

— Понесло пизду по кочкам.

— Все мы под Богом ходим, — сказал Лелик. — Какая еще вам личность!? Всё предопределено. На заводик в сентябре пойдем. Сдаваться.

— Самое главное, выходит, судьба, по-твоему?

— Самого главного нет, — проснулся задремавший было Маныч. — Его не существует. Его и быть не должно. Зачем все это надо? А зачем на небе луна? В чем смысл жизни? Вот то-то. И никто не знает.

— Главное всегда за рамой, — подтвердил Рисовальник.

— Для русского человека, главное — воля-волюшка. Сам пью, сам гуляю.

— А что ж — божья воля?

— Это Маныч тебе расскажет.

— Что Бог? Что Богу до нас? — лениво ответил Маныч. — Человек создан в день отдыха, когда боженька после трудов чаи гонял. Так, почти промежду прочим. Мы — мир хаоса. Всё-таки. Но и настоящую гармонию рождаем мы, а не господь-Бог.

— Это с чего нам так привалило?

— Элементарно. Вот смотри: море, небо, закат. Если искренне, от всей души, с любовью… Вот она и гармония. Как пастух в Альпах.

— Один в один, мсье. Точно в лузу, — подтвердил Рисовальник.

— А как ты здесь поселился? В гармонии? Тебя погранцы не шугают?

— У меня разрешение. Всё по закону. От ответственного генеральского лица. Мне же печать нарисовать, что щец покушать. А генералов всех они знать не знают. Я и в погранзону заехал бы, да зачем гусей дразнить?

— Вернись в Сорренто, — не отставал быстро окосевший Маныч. — Ты говоришь делать что-то. А не сделаешь ли этим только хуже? А надо ли? такой вопрос. А стоит ли? Чем больше дано, тем больше и спросится. Кому дано, тому и ответ держать. Чем больше делаешь, тем больше грешишь. Больше и получишь. По запяткам.

— А то могут и вовсе… — весело сказал Лелик. — Пиздюлей навешать.

— Очень может быть. И пиздюлей. Хочешь ответ? — спросил Рисовальник, вертя в руках стакан. — Прошу пардону за высокий штиль. Если Бог язык дал — надо говорить. Го-во-рить, — произнес он по складам, — Мы относимся к своим малюсененьким способностям как к своему собственному, и потому считаем, что нас это всё ни к чему не обязывает. Ничего — никому — не должны. А посему, получаем на круг — с одной стороны авангард дебильный, с другой — бабы с веслом, и между ними остальное за рупь двадцать. Но, в общем-то, — засмеялся Рисовальник. — все мы для ярмарки. И вы с гитарами, и я с мазилками. Балаган, господа клоуны, вечен.

— Да, да. Всё для ай лю-ли. Зачем искать в жопе мозга? Какое золото там найдешь?

— А-а, — махнул рукой Лелик. — Заморачиваться еще. Мы же не моцарты.

— Надо признать, — Минька положил руку на сердце.

— В том то и штука, чтобы им стать, — продолжил Рисовальник. — Тут главное — быть свободным. Получить свободу. Не так сказал. Найти ее в себе! Мы же рождаемся свободными. И бесстрашными. Потом нам делают прививки. Тонким шприцем. Ставят в угол, запрещают то, что хочется, затем загоняют в клетку чужих правил — и в итоге? Живем в ошибочном мире. Который, увы, придумали не мы. А за нас. И самое великое, что мы можем здесь, в насквозь чужом пространстве — построить свой мир. Собственный мир, свой остров. Что далеко не каждому дано. Лично мне абсолютно непонятно, почему Робинзон Крузо был несчастен? Да он должен быть дико счастлив!

— Это двадцать-то лет без людей, без общения?

— А на какой, спрашивается, это общение? — неожиданно проснулся Маныч. — Мы общаемся не потому, что нам так уж хочется, а потому что страшно. Просто боимся. Одиночества боимся. А что одиночество? Правильно Толя говорит. По сути, ценнейшее и удивительное чувство освобождения. Где тебе в жизни до этих мгновений, которые даны, чтоб понять себя? Хрена с два. Достанут. Не сегодня — так завтра.

— А цивилизация? — вскрикнул Лелик. — Еще б чуток и твой кукурузо Пятницу бы натянул и скушал. А дай ему газетку, телевидение, Фридрихштатпалас на Пасху…

— На залупу твою цивилизацию натянуть! — отмахнулся Маныч. — На кой черт эта цивилизация, если она позволяет тебя дергать за веревочку привязанностей. В былые времена, скажем учтиво, почта шла месяцами, потом неделями, затем днями, сейчас телефон, скоро еще что-нибудь придумают, — всё только для того, чтобы тебя достать в любой момент, даже если ты присел на унитаз! Что, ты от этого достовалова станешь счастливее?

— Мы — рабы прогресса, — примирительно произнес Рисовальник. — Вот и получается, что родился ты свободный, но свободы тебе не видать. А чтоб ее получить, надо приложить такие усилия, чтоб не попасть под влияние жизни, что мама моя!

— Да как видать, если на завод арканом привяжут!

— На остров! К Робинзону. Только там что-то сохранится. Как у старообрядцев. А в миру Культура со временем умрет, — махнул Рисовальник рукой. — Будет попросту не нужна. Цивилизация ее раздавит. И это — нормально.

— Почему?

— Консервы вкуснее. Выше прогресс — и эрзац становится более глобально утонченным. В своём маразме. А Культура — останется для изгоев. Или смешных уродцев. Для непонятных, неприятных, «слишком умных». В понятии большинства. Короче, для моральных уродов.

— Все-таки, выходит, лучше ничего не делать?

— Если можешь делать, а ничего не делаешь — вот тогда-то…

— Лихо закручен сюжет. Направо пойдешь — по башке дадут, налево — голову проломят.

— Нормальные люди о бабах, когда выпьют, а мы всё у Бога одеяло перетягиваем.

— Вот и приговор.

12

На облюбованном месте, рядом с родничком, подставляли солнцу бока наши старые знакомые — Бацилла и Седой. Седой лежал, прикрыв лицо полотенцем, Бацилла что-то лениво перелистывала.

— Чего зренье портишь! При таком диком солнце, на сетчатку знаешь какой мощнейший удар?

— Интересно, — процедила Бацилла.

— А что читать? — сказал Седой из-под полотенца. — Если книга хорошая, то о том, как плохо и трудно живется. Прочитаешь — и тебе тоска. Унылость жизни жмет. А плохая, она обычно никакая, а если даже и веселая, то пустая. А зачем пустотой голову занимать? Да и вообще, для чего читать? Лучше уж в кино сходить, там хоть в цвете. И пользы от чтения? Никакой. Зрение портит, — он стал загибать пальцы. — Время бесцельно тратишь. Да и умней не становишься. Уму только жизнь учит, а не книжки. С книжкиным умом далеко не проживешь. Надо чтобы самому хорошо было. Без книжек. Ну что? Что эти книжки дают? Зачем? Прок какой?

— Развлечение.

— То-то и оно, что развлечение. Даже и не развлечение, а мираж. По мне, чем такое развлечение, так лучше лежать да на море смотреть, ни о чем ни думать.

— Хорошо, кто понимает, — сквозь зубы отозвалась Бацилла.

— Любим мы полежать, — сказал Минька, вытягиваясь на покрывале. — Это уж наше. Не отнимешь.

— Да нет, я что? не читал? — почему-то оскорбился Седой. — В море времечка будь здоров.

— Правильно, — сказал Маныч. — На все сто. И не то что пустота, а вреднятина. Опасно даже. Лучше не становишься. Хуже да, тонкокожей. Слабей только становишься. Зубки начинают шататься. Я вот тоже начитался по молодости, так было время подумать — подумал: и что ж я так мозги засрал, а? Как же, сука, думаю, верил-то я во всё это? Один раз траванулся — и до сих пор выблевываю униженных да оскорбленных. Ничему хорошему литература не учит, особенно, так называемая, большая.

— Ой, не получиться книжкиным умом жить, нет-нет, — повторил Седой. — Мир к себе приспосабливать надо. Я прочел в свое время что надо, теперь мне и не к чему.

— Чего ж ты такого начитался?

— Знаешь, приходишь в инпорт, там тебе прохода не дадут, повидлом пристанут. Баптисты всякие, иеговисты-адвентисты. Пихают в руки — только возьми. Вот такие пачки книг в руках. У нас в кубрике на столе лежмя валялись. Так… Одно и тоже. Опиум для народа. Интересно — почитал, посмотрел, бросил, — неинтересно. Но однажды попалась книженция: «Семь дней творенья». Название вроде б… Церковное. А книжка-то про другое… Заинтересовало, скажу, меня. А мы тогда целлюлозу в каботажку таскали. Часто в этот порт заходили. Я подразведал, что-почём, нашел книжный магазинчик. «Миша», помню, назывался. У них всё такое: Миша да Наташа.

— И что там? Антисоветчина?

— Да уж нашел разного. Денег не пожалел.

Бацилла потянулась, закрыла книгу, и пошла к морю, с непривычки осторожно ступая по гальке.

— Ой!

— Ты чего? Это же медуза.

— Испугалась.

— Так нельзя — выкидыш будет.

— Или хуже того: закидыш.

— Слушай, а сколько там проститутка стоит? — перешел на более интересную тему Лёлик, когда Бацилла отплыла от берега.

— Примерно… Джинсы, в общем.

— Это много?

— Для нас — да. Дают-то копейки. Я ж не чиф, не замполит, это у них как по рангу положено. Да представительские. А нам-то…

— И как это дело? Со шлюхами?

— Так же как везде. У нас механик с рейса жене шубу обещанную не привез. Она в дамки прёт: где!! «А в Уганде четыре месяца стояли, — он на нее, — я что, железный? На пуп ложил. Что я тут для вас, только дай-дай-дай! Все только „дай“, никто „на“. Блядь — она тоже друг человека». А она ему: «Это у вас блядь — друг человека, а у нас жена — друг человека».

— Кордебалет.

— Как много девушек хороших, но тянет все-таки к плохим.

— Да и баб, если уж на то, тоже больше на всякое дерьмо тянет.

— Да… За четыре-то месяца сперма ушами пойдет.

— Обходились, — многозначительно сказал Седой.

— Дуня Кулакова?

— Зачем? Запад нам поможет. Резиновую зину купили в магазине.

— Ну и как? — привстал с покрывала Лёлик.

— Что, Леля, попробовать хочешь?

— Да никак, — ответил Седой, сотрясая мизинцем ухо. — Она ж для задохликов сделана. После второго раза — по швам.

— Так ты ж говорил — денег нет. А книги? Зина ваша?

— Провезти, конечно, хрен ты чего провезешь. Паша Луспекаев бдит. На таможне просветят, стукачок стуканет. Но — жизнь-то не остановишь.

— Как?

— Расскажи тебе.

— Ну, расскажи, ладно. Вдруг понадобиться.

— Кто как может. Я — николаевки. Царские. В зубную пасту ее, снова закрываешь аккуратненько. В блоках из-под сигарет. А там обменивал.

— Ловко. А что ты в санаторях санитуировал? На тебя поглядишь, бугай-бугаем, хоть об дорогу бей.

— У меня запоры.

— Да, беда.

— Действительно. Желудночно-кишечный тракт. На коробке всё на комбижире готовили. С тех пор поджелудочная постоянно жмёт.

— Желчный ты, значит, человек.

— Ой, не говори.

— А как же теперь? Из санатория выгнали.

— Да наплевать в их гречневую кашу на пару. Тоже мне. Боржоми я и в ресторане спокойно откушаю. Я вчера, как человек, в кои-то веки прилично в кафешантане у волны посидел. Без подливки острой, правда, но… Все равно волнительно.

— Не в палате, зато не в интернате.

— У меня коечка в хибарно-сарайном секторе. Абрикосы, груши-яблоки. Хозяйка, правда, не душа человек. Но мне ж с ней половой жизнью не жить.

— Будьте вы прокляты, валяющиеся телом на теле!

— О-о!

— А кто пришел!

— А что принес!

А пришел Рисовальник и принес три литра пива. Холодного! Добрый Ильич съездил на мотоцикле.

— Седой! Пивка!

Но Седой сегодня в нигилистах:

— Пиво, оно дурное. Дубеешь с него. Гнилая вода, как приятель мой, Сашка Новиков говорит. Опять же спать тянет. И тоска почему-то.

Где-то он прав. С пива, если уж им основательно ополубишься, — то утром не «с бодуна», а именно похмелюга. Так оно уныло с утреца, что полное очей разочарованье.

— Сегодня парень пиво пьет, а завтра планы продает родного, блин, советского завода, — прокомментировал Лелик.

— Мадам, — Рисовальник протянул Бацилле букетик из каких-то смешных растений.

— Икебана! Я тебе ля-ля принес не букет из алых роз…

— Кстати. Мощный секрет, — поделился Минька. — Роза, чтоб стояла долго — помещается не в обычную воду, а в минеральную. И добавить водки. Немного. Два месяца будет стоять, как живая.

— Тю-тю-тю-тю-тю, — обрадовался Седой. — Пожалуй, стоит опустить в этот благодатный раствор жизненно-важный орган. А водки сколько?

— На глазок.

— Пропорцию бы… Мне на трехлитровый баллон надо.

— А что, в стакан не влезет?

— В дно упрётся, — обрадовался Лёлик.

— Два месяца, говоришь? Дело-дело, — серьезным тоном сказал Седой.

Полежали. Искупались.

Выйдя на берег, Рисовальник отжал бороду и встряхнул по-собачьи головой.

— Такая жарень. Смотри, заведутся в бородище какие ни то.

— Он на кисточки ростит.

— У царей бриться не принято, — пробасил Рисовальник.

— У нас моторист обезьянку себе привез, — хохотнул Седой. — Сдуру. По пьянке. Она на коробке-то всем надоела, хуже не знаю кого. А дома? Без присмотра не оставишь, перевернет, что хорошо лежало. Покоя никогда никому. Один сплошной раздор. Кот и тот из дома от греха подальше ушел. Что кот? Мать его-то самого еле терпит, а тут чудо такое без перьев. Голозадое. Перо, может быть, и есть одно. То, что заместо шила. А живет он с матушкой. То есть, в анкетах пишет «холост». Так матушка его с этим подарком пете в голове дырку лучшее коловорота провертела: нудит да нудит заезженным патефоном: а-а, сам бандера, да еще эту на мою голову! когда, памфлет такой, женишься наконец, мне покой доставишь, скалкой, мялкой и трепалкой вас, паразитов! Ну, знаете, как родные люди? когда вместе подолгу да еще характерец?

— Еще Христос говорил: враги человека — домашние его.

— Ага. Правда. Считайте, ситуация и так революционная в доме, а тут еще и макака до кучи. Короче, чтоб было понятно, мать дома тварь эту категорически не оставляет. Война. Окопы. Того и гляди отравляющий газ пустят. Куда пете деваться? Вот он с вертихвосткой своей на пару и таскался. За хлебом, в кино, пивка попить и по остальным житейским надобностям. Сидит себе мымрина на плече, в ухе у него ковыряет, дети на улице радуются, пальцем показывают.

— Как в анекдоте про Василия Иваныча!

— И никуда ему ее не пристроить. Вроде б, экзотика, а никому не нужна. Ни кот, ни собака, ни птица-попугай. Тебе надо? нет? И мне нет. И пете не надо. Но и не пиджак старый, не выкинешь на помойку. А тут к тому же, такая мудрая штука, цепляет он лобковых вшей, изячно выражаясь. Дело, завсегда ясно, не хитрое. При достаточном желании найти не трудно. Пошаркал в аптеку. Там, как и положено — аспирины да витамин ю, чтоб не было морщинок на максимке. Пришлось как деды в гражданскую. Керосинчиком да дегтем каким-то, что-то достал, в общем, стал себя пользовать. А жрут! Спасайся кто может! Только подпрыгивай. Но и жизнь не остановилась, дальше идет. А дело-то, понимаете ли, летом. Петя на пляж. Подругу эту, естественно, с собой. Завалился под кустиком да на солнышке и задремал. И что ты думаешь? Эта нимфа, пока спал, у сонного, всех дуром и выловила! Как чайку попить. А у него уж и в бровях, мама моя. Я про там и не говорю! И всех как одну. Кривой ручонкой.

— Это ты не про себя? Поразительно цельно рассказываешь.

— Патент брать надо!

— А Маныч, помните, рассказывал, как мужику бубенчики на замок закрыли? — вдруг вспомнил Лёлик.

— Ну-ка, ну-ка, — заинтересовался Седой.

Лёлик в лицах и красках пересказал историю страдальца Двадцать Шестого.

— Поучительно, — сказал Седой. — Я наподобие историю знаю. Зашли мы то ли в Лиепаю, то ли в Балтийск. Я тогда еще во вспомогательном флоте на танкере ходил. Сошли на берег. Решили по пивку вдарить. Нашли ханыжник какой-то, туда-сюда, потом залакировали, добавили. Как бывает. В общем, налимонились. И моторист один, давай говорит, я, за ящик пива, на спор, мудя в бочкину дырочку помещу, а потом вытащу.

— В какую бочку?

— Да у нее стояли пустые какие-то бочки за ларьком. Такие же, как из-под масла подсолнечного. Пиво, скорее всего, в них привозили — не знаю. Двухсотлитровые, наверно, какие? Обычные бочки, отверстие под пробку завинчивается.

— Дырка там не велика.

— А хозяйство у него солидное. У мужика этого. Основательное хозяйство. Детей эдак с тыщу там пищит. Сначала спорщики осмотрели, оценили — не, такие в дырку не пролезут, не пацан же десятилетний. Поспорили. Сначала он один колокольчик опустил, потом аккуратненько другой просунул. На ту беду хозяйка пенного замка за каким-то лешим вышла. На заднее крыльцо. Видит: мужик с голой задницей на возвратной таре. Она с непонятку дар речи потеряла. Стоит на крыльце, будто икает. Потом как… Знаете, эти заполошные бабы, истероидные? Думаю, в соседнем городе тоже слышали. Соловей — разбойник рядом с ней не сидел. Что она подумала? Я не знаю. Только догадываться могу, как и вы. И этот-то, кудесник, тоже растерялся. И по-видимому, фокус у него где-то нарушился. Подпрыгивает он на бочке, освободиться хочет. И боком, и эдак и так. А назад — ну, никак. Заклинило.

Тут пивница опомнилась, с крыльца скатилась, подвернулся ей под пролетарскую мозолистую руку ящик пивной — и основательно, добротно начала охальника обхаживать. Ящиком больноугольным, крепкодеревянным.

Он орёт, она орёт, нам смешно, но и мы орём, чтоб оставила человека, человек плохого ничего не хотел. Бедалага на бочке танец краковяк отчебучивает, незагорелым местом отсвечивает, она ящиком по ушам лупит, он уже и орать не может, мы со смеху рядом катаемся.

Подкатывает луноход.

Известно, менты всегда около пивников шьются. Ментам тоже смешно.

Скорую вызвали.

И всех: его вместе с бочкой и голой задницей в больницу, нас с продавщицей — в отделение.

— И что?

— На пятнадцать суток. Ещё и подстригли.

— Миньку тоже подстригли.

— Да?

— Было дело.

— Ох, а Коля Чих-Пых в ментуру попал…

— Коля-то ведь с ментами кореш на раз-два-три…

— Ну, прихватили где-то сколопендру, — раздраженно сказал Маныч. — Не знаю. А он намотал на член соплей, и ментам показывает, — я моряк, у меня, мол, триппер какой-то, гонконгский. Воздушно-капельным путем передается. Они его мигом высвистили. Даже палкой не перетянули.

Жара.

Море.

Пиво.

Лежать да смотреть, ни о чем не думать головой бетонной.

Так и время прошло. Так и жизнь пролетит.

Прыг-скок.

Каркнуть не успеешь.

13

Известная, банальная, но совершенно достойная поговорка — есть три вещи на которые можно смотреть бесконечно долго: огонь, вода и чужая работа. Здесь и сейчас это всё наличествует: большое солнце, каждый вечер устраивающее кино с продолжением; большая вода, как сказал бы вождь краснокожих, которая где-то там, конечно, подтекает за край земли и рушится в конце концов Ниагарским водопадом; и человек-гора за мольбертом, с порыжевшей от солнца бородой.

Сидеть за его могучей шерстяной спиной и смотреть, как из понятных только одному художнику пятен, штрихов и мазков появляются какие-то осмысленные очертания, совершенно не надоедает, к тому же, как правило, конечный результат не совсем тот, что обозревается вокруг. Тот, да не тот.

Рисовальник не возражает на предоставленное ему внимание и подчеркнутый интерес, хотя другого бы это в момент достало. По-моему, он даже не против, что есть с кем словом перекинуться. На мои дурацкие вопросы он ленивенько басит:

— Художник — это самая одинокая работа. Помешать мне нельзя. Если в твоей работе есть смысл, тебе нельзя помешать. А если можно помешать, значит… То, что тебе мешают, только подтверждает смысл того, чем занимаешься. Важность этого. И непрерывность. А разговор… Что разговор. Разговор с иным тот же червонец.

Разговаривая, Рисовальник занимается своим единоличным делом, не отвлекая взор по сторонам. Он не приставляет ладонь козырьком ко лбу, не смотрит сквозь дырочку в кулаке на манер бинокля и не водит перед собой руками, составив из пальцев рамку, будто провинциальный кинолюбитель. Отвечая мне на вопрос о пренебрежении изображаемым пространством, Рисовальник терпеливо разъясняет свой творческий подход:

— Взглянул разок — и дэ его дела. Об остальном пусть серое вещество заботится. Айвазовский, между прочим, писал в мастерской. Девятый вал с натуры не напишешь. Я по натуре самоудовлетворитель. Мне главное, чтобы физическое удовольствие получать, когда мазок кладешь. Но тут, правда, дифференциал должен включаться. Ощущение. К примеру, когда пудовочку жмешь, первые несколько раз, запас силы еще ого-го, глаза на лоб не лезут, не пукаешь и чувствуешь, что могёшь, а посему приятно тебе и радостно. Примерно так. Если Ощущения нет — можно проще. Подойти к нему из-за угла. Не понравилось, душенька не лежит к подмалевку — остановился. Песенку спел. Я на камушке сижу, ой ли, ой люли. Изменил этот мир. Так как надо. Еще чего добавил. Не глянется и этот эдем — снова соскоблил. И — бесконечно. До так как надо. В рамке — но за рамками.

— Хорошо тебе. Сам себе господин.

— Чем себя заявишь, тем и станешь.

— И всего-то? Легко говорить.

— Трудовой книжки у меня никогда не было. Ни под каким седлом сроду ни ходил, сам себе и отдел кадров и проходная. Чтоб в строители светлого будущего не тащили — имеется ксива с отмазкой, — член профсоюза творческих работников. А для властей с погонами лишь бы печать была. Печать есть — под козырек. Одно только — на собрания долбаные ходить. Так иду и сажусь прямо в президиум. Сущий кунштюк. И хоть бы какая спросила: а вы за каким тут? Много званных, мало избранных. Сидит за столом с скатертью — значит сам «г» между «о». Если тебе до пятидесяти, то ты самый что ни есть представитель молодого подрастающего. Раз, два, а в третий и сами уже зовут. Я как-то сдуру и на пленум местных творцов пошел. Забрался, естественно, в президиум. Сижу со зверской рожей, посмотрим, думаю, на вас исподлобья. Докладчики о достижениях докладают, я, как положено, чертей в разных проекциях рисую, задумался о мелком и великом, тут меня за локоток — что? На трибуну де. Ладно, иду, попробуем вашей водицы из графина — не шартрез ли хлещите? Я академиев ваших не кончал, монументалисты хреновы, зато у меня в кармане письмо Ван Гога брату — ко всем случаям случай. Ван Гога-то вам как, говна собачьи? Уж хлопали, сучье вымя, хлопали жгучему глаголу. А куда денутся? трибуна с серпом и месяцем, с нее что ни скажи — в протокол идет. Естественно, после действа на нечестивый совет повели, на осетров с балыками под исключительный коньяк. Здесь уж их не пляшет — лью в фужер до краев с горкой, а не в рюмашки сопливые. Те, что со мной рядом, и состязаться не посмели, только сопели хором. Ушла их полная радость жизни, так хоть полюбоваться. Затеяли было диспут, как по пьяному делу положено, о жизни да смерти, тут-то мне христос в голову и пошел — я им таких коромыслов навыписывал, они мне без ню-ню рекомендации в Союз дали. Не отходя от селедки с луком. Вот и думаю — идти ли в помазанный ряд с харей пьяной. Или пусть их?

Этого я оценить не могу. Но говорю, чтобы разговор не застаивался:

— А чего бы и не идти?

— Конечно, идти. Ясное дело — идти. Только обленюсь я. Деньга пойдет заразная. Дадут оброк на ильичей. Путевку в дом импотентов, блядву всякому, помидор помидорычу у гамака поддакивать. Так и говном по паркету растечься недолго. Одно в жилу: кисти и краски с распроклятого капитализма завезенные можно купить по-божески. Мастерская с потолками при удачном раскладе. Вот и думаю: расшатать что ли их непросыхающие устои? А как же блажен муж, иже не идет в совет нечестивых?

— Если такие расклады! Чего еще думать? Я бы и думать не думал.

— Думать всегда надо. А то думалка атрофируется. Только тут такая диалектика прёт, что головка морщится.

— Например?

— Люди хотят, чтоб их имели.

— Имели? А именно?

— Именно. Как граф графиню. На подоконничке. Долго, приятно и хорошо. Да кто из нас не прочь отдаться? Обстоятельствам. С приятностью плыть себе по воле волн. И желательно не за «так». Чтоб тебя употребляли, и за это, естественно, приплачивали. А если хочешь «фэ» сделать, целочкой остаться?

— А если для дела? Цель оправдает.

Рисовальник отошел от мольберта, налил из банки, что стояла в ведре с родниковой водой два стакана вина.

— Держи! «Цель!» Ерунда всё это про цели. Один придумал, другие хором повторяют. Цель-щель. Нет никаких целей. Сегодня цель, а завтра смотришь — навоз какой-то. Да хоть и… Все равно ж. Трудно сие чрезвычайно. Тебе не платят, не кормят, не поят, ты на хер никому не нужен. Потому что ты не хочешь быть как все. Обстоятельства не любишь, зад не подставляешь. Можно сказать: я не выбираю, так получается. Нет, у нас не балет на льду, — осознанно, не осознанно, всегда выбираем мы. Сами. Нечего на это глазки запыживать. Выбор всегда есть. Не зря и пословица народная: сам с усам. Сам — это когда себя с заглавной буквы пишешь. Сам — это не быть тем, кем захотят другие. И главное, не думать, что всех умнее. Нет больших дураков, чем умные люди. Ты погляди на них. На умников. Голь-вшивота. Не в смысле барахлизма и деньжат, а в смысле мракобесия своего. Умственного. Сами ничего не могут, хорошее в себе загубят, по мелочам растрясут, расшаркают. Себяубийцы. Прореха на человечестве. А теперь посмотри на своих начальников. Может там ума палата? Непризнанные лауреаты? нобелевка по ним плачет? Там два коридора ЦПШ на двоих с братом. А он, барракуда — твой начальник. А ты у него лук вареный — хочу выкину, хочу съем. А жизнь моя. Не чужая. Моя. Не мамина с папиной. Вот и смотри, прикидывай, на что ее тратить. На себя? или на дядю? И прожить я ее должен так, чтоб небеса вздрогнули. По крайней мере, для меня. Радуга для меня взошла, луна для меня светила. А что не умею, не пойму, так жизнь-матушка сама научит. Жизни учит сама жизнь. Обожгись, дуся, на молочке, на винцо подуешь. Тем и живём.

— Вот и Артуха так же говорит. Слово в слово. «Жизнь моя, не чужая, радуга взошла»… И теде. Вы, как два сапога пара.

— Артур — человек исключительно грамотный, он только косит под ваню, чтоб удобней жить. Мне-то видно как он шарлатанит. Вас на всякое подзуживает, а сам подсмеивается. Нагнетает атмосферу. Развлекается. Он — там, вы — тут. Тоже самое говорит, но себе же и не следует. Для него заветное, быть вроде как на дне. А вот чувствовать себя при этом, по его методе, надо так, будто на самом верху. Поэтому он и всё делает, лишь бы не делать. А я вот, наоборот, всё делаю, чтобы делать. Оттого и скучный я для него человек. И к тому же у нас с ним другая большая разница. Чтобы что-то делать комплекс полноценности нужен. Понимаешь?

— В общих чертах — да.

— Вот. А без него… Без комплекса…. В лучшем случае, можно самоутвердиться, а в худшем… Сам понимаешь. Дела уж точно никогда не сделаешь. Не то что эгоистом надо быть, хотя и это неплохо. Надо быть убежденным, едрическая сила! В исключительности собственной натуры и собственного предназначения. Хотеть, дерзать, и, не рассуждая, стремиться. Да и для чего сомнения? В шею! Знать надо себе цену. Говори себе: я на многое способен, передо мной прекрасное будущее. Бог не по силам креста не дает.

— А если тяжко?

— Терпи. Поминай себя всуе: «Да, я великий человек». И только так. Я вижу, что это за человек — Артур. Ему немного не хватило, крупицы. Он же в «Шестиграннике», в оркестре Самойлова играл. Сейчас бы, знаешь, в белом пиджаке по набережной ходил, а мы б автографы спрашивали. Хотя… Талант не бывает загубленным. Значит, не очень хотелось.

— Что же главней, получается? Самое-то? Терпеть?

— У каждого своё. У кого упрямство, у кого каменная жопа… Кроме остального. С братьями твоими старшими-меньшими заветным мыслям не давай огласки! несообразным воли не давай. Предадут-украдут-донесут! Или смеяться будут. Делай, главное лишь. Дело не стемнишь, не схарчишь, не затыришь. Жизнь-подлючка так складывается, что тебя оприходуют не по тому, что ты дюже способный там и, может быть, талантливый даже. А по тому, что ты сделал, милок. Сделал — и взвейтесь соколы орлами! А не сделал — колоти себя в хилую грудь. Только это не набат, это колотушка по горшку треснувшему. И талантливые-то как раз на горку и не взбираются. Почти научно достоверный факт мудрости жизни. Есть воля — есть человек. Потом. Не раскрывайся. Открытую книгу никто по второму разу читать не будет. Ты уже всё сказал. Уложился. Раковина надвое, как пухлые ножки на погонах, а жемчужное зерно петушок-жестяной гребешок склевал. Чем удивлять? Нечем. Нуль, через «у». Но и другое: нечего признавать свое поражение. Наоборот! Говори, что ты победил, когда проиграл. Всегда есть на кого списать. Есть враги — на врагов. Нет врагов — на предвзятость. Или на обстоятельства, на худой конец. Пока своего поражения не признал — ты не проиграл. Ты способен победить! Как говорится: не теряйте мужества! Худшее впереди! А вот те шиш, говорила. Это для вас худшее впереди. А для меня только лучшее! Ссать я хотел мелкими брызгами на ваше нытье. Ну как? — Рисовальник отошел от мольберта.

— Я б такое дома повесил.

— То-то и оно, — довольно ответил Рисовальник. — Полная херня.

— Ты как-то не ценишь.

— А что ценить? Вот я в семь лет чайную розу нарисовал — вот это шедевр. То, что надо — останется.

— А что такое вообще-то живопись? С музыкой мне как-то более-менее. Литература тоже, как никак и без пузыря разобраться можно. А вот что живопись, что не живопись?

— Налетай, торопись, покупай живопись. Имя, — ответил Рисовальник, складывая мольберт.

— Что значит — имя?

— Вот, скажу тебе. Продавалась в комиссионке акварелька. Скока? 25 рублей. Ладноть. Купим. Вроде дорого, да? Четвертной. На другой день в антиквартный сдал за тыщу. Потому как это Коровин. Имя.

— Ах, вот оно что!

— Именно — что. Есть два типа дураков: одни говорят: «Это старое, а значит хорошее», другие: «Это новое, а потому лучшее».

14

После полдника с оладушками — традиционный волейбол — местная панацея от тучности живота.

Компания подбирается с песочка по купальничку и стратегические силы обычно размениваются нашим и вашим, чтобы сохранялся какой никакой интерес. Поскольку сетку приносим, натягиваем и уносим мы, веселый звонкий мяч тоже с наших горных палестин, мы же, естественно, и держим фасон. Это как в банально-прозаическом анекдоте: подходит фраерок в кабаке к столику за которым девица и жгуче-южный человек: «Можно потанцевать с вашей симпатишной дамой»? Ответ всем досконально известен.

Мадамы, выхваченные с пляжа, в последующем вполне могут оказаться особами приближенными, ведь разговор завести уже проще простого. Поэтому отбор кадров проводится тоже загодя, весело и непринужденно.

Короче, сами понимаете.

Кисели и компоты, поглощенные за полдником, за время игры дают себя знать обильным потовыделением и после каждого пятнадцатого мяча вся команда плюхается освежаться. Где опять-таки, дуркуя, можно ненароком похлопать по интересным местам.

В один из забегов в пляжную волну, нырнув слишком рьяно, Минька больно пропахал животом по дну и вынырнул с золотой цепочкой на носу, на которой болталось узкое обручальное кольцо и солидная печатка с черным камнем и кабалистическим знаком, выгравированном на нем.

— И цепь золотая! Чай дорого стоит, — подмигнув, сказал Маныч.

— Как солнце горит, — буркнул Минька.

Находка была подвергнута всестороннему анализу, после чего почесывая плоский живот, искатель приключений спрятал добычу в карман плавок, застегнув его предусмотрительно булавкой, что припасена у всех нас на случай судорог при далеких заплывах.

Свидетели находки, щедро приправив ситуацию юмором, шумно выразили неудовольствие своими неоцарапанными животами.

— Товарищи! — подмигнув нам, бросил призыв Маныч. — Давайте искать! Может еще найдем? Помните я в пиджаке? — напомнил он.

Еще в кабацкую бытность, как-то в перерывчике, утерев пот со лба, Маныч, засовывая платок в карман брюк, внезапно спохватился и, насторожив глаз, произнес: «Шуршит». Затем стал мять полу пиджака и приговаривать: «Кажись, денежки, а?»

Анекдот был в том, что почти новый манычевский пиджак был с фальшивыми карманами, то есть совершенно без карманов. Там, где у всех людей карманы, у него была только видимость. Клапана. Бывают и такие пиджаки. После нервного вспарывания подкладки тупым кабацким ножом, из пиджачных недр был извлечен червонец! Из другой же полы пиджака — прозаический рубль.

Феномен сей остался неразгадан.

В другой же раз, тоже в кабаке, собираясь домой и сматывая удлинители и шнуры, я обнаружил у колонки матерчатую черную сумку. В сумке была трехлитровая банка густой, словно масло, сметаны, и такая же банка домашнего творога. Кто пришел в кабак с этими банками, почему оставил на эстрадке, осталось неузнанным. Да мы и не узнавали. Зачем?

Находки, при желании, можно в любом месте найти. Даже в самом неожиданном.

Кто-то вспомнил, как бутылку портвейна в скверике на скамейке нашел, кто-то про кошелек с мятой трехрублевкой на автобусной остановке, кто-то байку про найденный лотерейный билет, естественно, на двадцать четвертую «Волгу». Маныч, которой с находками на «ты», рассказал про находку в коробке конфет.

— Пошел я в воскресный день прогуляться. Пивка кружечку пропустил, в магазинчик один-другой зашел, галантерею посмотрел, радиотовары, хлебца еще горячего купил, да решил по парку пройтись.

— Вот так всё и начинается, — оживился Седой. — Всякая хрень. Да-с, с хорошего и начинается.

— Денечек, как говорится, осень золотая, — продолжал Маныч. — Бабье лето. Настроение болдинское. Мечтаю о чем-то. Горбушку хрустящую отломил. К парку уже подхожу, что-то меня в аптеке привлекло, в переулке. Стою у витрины, разглядываю. А позади меня, левым ухом слышу, такой примерно разговор:

«У меня всё нормалёк там. Братан двоюродный, всё мужики свои. Уж пито-перепито. Мужики мне всегда — Санёк, чуть что — мы тут, не пропадешь. Я и попаду по-пьяни, так через два часа уже дома, еще и подвезут, понял? Свободно любому в лоб закатать могу. И ничего мне не будет».

А я, так краем уха слышу, но думаю-то о своём. О своём я думаю, о хорошем. Я расслабленный такой, всё мне по нраву сегодня. А те, что сзади, дальше базарят:

«Ну вон тому дятлу можешь?» «Которому?» «Да вон тому».

Тут меня по плечу кто-то, эге, мол. Я добродушно поворачиваюсь.

Ба-бац!!

Хуяк!

Здравствуй, асфальт!

Полежал маленько. А куда торопиться? Теперь-то уж точно некуда. Чувствую, кровушка закапала. Достал платочек, по лицу размазываю. Ну, вот тебе, ёбчика мать-то, сходил за хлебушком.

Посидел-посидел, тупо, помню, еще заметил, что каблуки на ботинках уже стоптаны совсем, в ремонт надо, встал, сумочку с хлебом с травки подобрал, да пошаркал домой, асфальт пачкая.

По тормозам рядом. Менты. Что? как? Меня на переднее сиденье, и газу по переулкам.

И, действительно, идут по дороге двое, друг за дружку держаться.

— Эти?

— Они.

Просимо до хаты, гости дорогие.

Приезжаем в отделение здешнее. Заводят этих деятелей. Распиздон, что меня приветил, так дружественно кому-то: а, мол, Вася, здорово. Меня на скамеечку у входа посадили, я кровку слизываю, а тут, буквально, еще один мент подошел. Амбалистая такая ряха. Молотобоец кубанский. Этот, мой-то, к нему с объятиями, а тот дверку в комнату открывает и заводит его. Дверку прикрыли.

Чего я здесь, думаю, Артушенька, сижу? какого доброго жду? домой надо шлепать, бодягу свинцовую на харю лепить. А то как бы самого, неровён час, на пятнадцать суток не закатали. У нас ведь как? Ягненок всегда виноват.

Слышу там, в комнате, будто шкаф упал. Выводят моего. Потускнел он что-то, не веселится больше. Расстроился что-то. Повели, руки за спину. Дежурный ко мне: «Заявление писать будете?» А чего не буду? буду. Написал.

Кособочу домой, размышляю, надо же, хороший же был день, настроение такое, а тут на тебе! Как нарочно. Не радуйся мол, свин, понапрасну.

Жена аж ахнула, когда дверь открыла. Понятное дело, я бы и сам на жопу присел: человек-человеком ушел, а является чучелин с харей расквашеной.

А по утру… Мало того, что физию по всем углам разнесло всеми цветами радуги. Губища, как у верблюда, вась-вась. Глаз грецким орехом. Нос набок, помидориной перезревшей. Рожа… Будто дети школьным глобусом в футбол гоняли. И это с одной-то плюхи!

Проходит дней там сколько-несколько.

Я на больничном, естественно. Сижу дома. Желтею потихоньку. Куда с таким телевизором?

Звонок в дверь.

Открывает моя.

Стоит какая-то баба чужая, ах-ах, так жалостиво, простите де, дурака моего, дело уголовное, и наглым буром в квартиру лезет.

Моя: «А мне какое дело? Не надо людей по голове на улице стукать. Пусть сидит. Поделом».

Эта давай рыдать в заходы. Вот, конфетки возьмите, коробку пихает. «Грильяж в шоколаде». Тут супчик-то со своей губой еле-еле цедишь, а она грильяж, видите ли, принесла, стерва. Я разозлился, губой шлепаю — уйдите сейчас же! вон отсюда! а та ни в какую, пихает эту коробку, слезы крокодильи льет. Ну моя, психованная была в это время какая-то, больная наскрозь, по психозам всяким в нервный диспансер ходила. Да забери ты эту коробку, вопит, лишь бы убралась поскорее.

В общем. Всучила она всё ж конфеты эти подарочные, еле-еле за дверь вытолкали.

Снова настроение говённое.

Я на диванчик, страдать. Добил меня этот грильяж совсем. Что, думаю, за невезенье! А тут сестра к моей зашла, та еще дура, конченая. Сели они, трясогузки, на кухне балаболить, самовар поставили чаи гонять. И конфетки так, кстати, вроде б пришлись. А чего с ними церемониться. Еще слышу и смеются, паскудины, надо мной. Хоть какая-то, от него польза, говорят. Засранки. Открывают атласную крышку с цветами первомайскими — ба! три стольничка в коробке, на конфетах. Коричневенькие. С Кремлем.

Я тут же подхватился — нервы ж всё. На пределе. Кепку, плащ, деньги схватил и — в ментовку.

Нет уж, думаю, варвары. Не получится. Не на таких, сволочуги, напали.

Залетаю в кабинет. Лейтенантик, следователь, меня увидел, ну как солнышко ясное стал. «Помирились? Вот и ладненько, вот и хорошо. Вот тут, внизу, подпишите, что претензий больше не имеете».

Эге, думаю, сколько ж тебе дали, если ты такой ласковый. Да и черт с вами!

Подписал!!

Вышел, брату с автомата звякнул, выезжай мол, Вовка, дело есть. Взял водки, шампанского, коньяка дорогущего бутылку, язык, икры, буженины, рыбы красной, фруктов разных на базаре. Самого такого, что в жизнь бы ни купил. Да зашел ещё в радиотовары и «Океан-209» взял, закордон слушать.

Дома — скатерку, сервиз достал, хрустали. Посидели существенно. Джаз по «Голосу Америки» поймали. Закусили, как цари.

А и правильно, Артушка, сделал, брат говорит. Всё равно б его отмазали. А так — деньги. Живые.

И когда, бывало, денежек в доме нету, жене, помню, говорил: «Пойти может, прогуляться, губу подставить?»

Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь.

Вяло побросав еще с полчаса мяч, сборище потихоньку расползлось. На сегодня волейбол стал безнадежно не интересен.

Ради справедливости следует отметить, что некоторые из свидетелей драгоценной находки впоследствии не раз были замечены в том, что бестолково ныряли у берега в мутной воде, шаря руками по дну. Лица у них были жутко озабочены.

Мы же отправились в беседку, заказали пивка с доставкой и — в покерок до ужина.

Проигравшего — по ушам.

15

Однажды в теплую летнюю пору, под вечерок, когда солнышко уже завалилось и вот-вот стемнеет, мы поднялись на гору, с сокровенным запасом мокрого, и, усевшись кружком, затеяли винпозиум на тему «Вермутский многоугольник».

— Смирно. Вольно. Нали-вай! — скомандовал Седой.

— Пьем заразу, — глядя стакан на просвет, сказал я. — Пьем и пьем. Когда печенку сушить начнем? В рифму получилось.

— Некрасов.

— Давай разгонную, не томи.

Выпили, крякнули, занюхали запахами, исходящими от сковородки, что томилась на примусе.

— Винцо не в счет. Винцо и в церкви дозволяется.

— А водочка? Сладкая водочка сколько народу загубила? — ханжески-назидательно произнес Лелик.

— А спасла? Подсчитывали? Еще не известно, где плюс, а какой минус.

— Кровь очищает. Раз. Стресс долой. Два. Противогриппозное номер один — три. Морозоустойчивое — четыре. А настоечки лекарственные? На медку? Всё на спиритус вини.

— Когда Чарли Паркера в морг привезли, — сказал Маныч, — дежурный врач записал: возраст — пятьдесят-шестьдесят лет. А Паркеру было всего-то тридцать пять. Вьюнош, если разобраться.

— Это дело? — щелкнул Минька себя по кадыку.

— Виски. Ну и дрянь, конечно. Кокаинчик. Без этого никуда. А, кстати, непьющих художников нет, — продолжил Маныч. — Вообще, творческих людей у которых не стоит — тоже нет. Окромя ентого: одно пить, то еще ладно. Жизнью червяка художник жить тоже не может. Ему эмоции нужны. А когда примешь, соответственно… Сами понимаете.

— Вольному воля, а пьяному рай.

— Но и сказано: не упивайтесь вином, — поддержал тему Рисовальник. — Потому что в нем распутство, — пробасил он по-церковному.

— Нет вредных веществ, есть вредные количества.

— А мы по-маленькой. По бичуть. Зато ни дня без стопочки.

— Удовольствие должно быть не частым, — возразил Рисовальник. — Стоит заметить — хорошие вещи и встречаются не часто. Что в природе, что в жизни. Праздник должен быть праздничком. Его заслужить надо. Если хорошо поработал — в кайф хорошо отдохнуть. А если спал без просыпу шесть дней в неделю, а на седьмой принял, то голова вне всякого заболит.

— Не пей, не кушай, не дрочи.

— Если б Мусоргский не бухал? — спросил Маныч. — По пьянке ж сочинял[22]. Достоверно известно. Да и остальные постоянно квасили. Это в наше время все кому не лень дурь употребляют. А тогда пили. Сколько запивох-то престрашенных среди гениев?

— А вот, кстати. Не знаю кто сказал, что в вине весь человек проявляется. Кто скот — тот станет скотиной, кто человек — ангелом. Значит и тут. Выпью рюмку, выпью две, прояснилось в голове.

— По канону-закону количество обычно в качество переходит.

— «Переходит». А как же. Думаешь, что оно подстегивает, ан хера — ты за ним уже бежишь. Вприпрыжку. Какое уж там… раскрепощение, творческий, тётя-мотя, стимул. Не допинг, а подпопинг. В итоге.

— Да-да. Не тебя это стимулирует, — подтвердил Рисовальник. — Не тебя.

— Ешь то, чего не хочешь, пей то, чего не любишь, и делай то, что не нравится. Помрешь здоровеньким.

— Всё мне позволительно, но не всё полезно. Всё мне позволительно, но ничто не должно обладать мною, — по-шаляпински вывел Рисовальник. — Я, скажу вам, пил. Да. Пил, признаюсь, запоем. Так пил, что ни дня, как ты говоришь. И пить-то особо не мог, а пил. Стакан — и под стол. Не принимал организм. Здоровый у меня организм, собака. Не принимал отраву. Как выпью, так и блюю. Трудно мне с ним пришлось, пока не дожал его. Организимус. Правда, и работал. И деньги были. А, знаете, пока у тебя бабурки есть, народу вокруг тебя вьётся… Все тебя любят! Слова какие! Талант. Гений. Ого-го! Эге-гей! Втягиваешься. Глядишь, и работать уж некогда, пить надо. Какая работа? Поддавать хочется, гулять. А денег уже нет. А не похмелишься — руки дрожат, тоже не работа. Какое-то время за старые заказы еще отдавали, долги возвращали… Опять компания, опять гудёж. Дошел до пяти бутылок водки в день.

— До пяти?

— С утра надо принять, чтобы жить, днем чтобы поддержать, а впереди ночь-ноченька. Да ведь не как у людей, а Бесконечная. Страхолюдная ноченька, жуткая. Черней туза пикей. И твоей жизни всей — ящик водки. И если ты не выпьешь — тебе же будет хуже. То есть, поезд дальше не идет, всех просят выйти из вагонов. И, пожалуй, был бы мне полный сехешфехешвар, да как-то квасил с одними. За друзей считал, задрыг. Пили на даче. Зимой. У меня уже не кровь, а сливай и поджигай, а тут поддали, ну, здорово крепко. На третий день я себя под столом нахожу. Только одни глаза лузгают. Слышу, собираются. Уходят. Один говорит: а что, его так оставим? печка не топлена, замерзнет же. А и насрать, другой отвечает, туда и дорога, он уж совсем ни на что не годен, алкашня поганая. Воздух чище будет.

— И что? Ушли?

— Допили и ушли.

— Заебись история!

— Лежу на полу и трещинки вижу, какое-то зрение особое пошло, как будто в лупу смотришь. И не трещинки, а дороги, по дорогам машины идут, а вот и поселок, люди ходят, вон и сам я иду, в ушанке, хотя никогда ушанки не носил, в телогрейке, с сидором каким-то за плечами, в сапогах кирзовых — абсолютно не мой прикид. Абсолютно. И не сплю, а всё ясно, даже с какой-то страшной трезвостью вижу: идет этот человек, то есть я самый, подходит к магазину какому-то поселковому, у крыльца грязь еще с сапог счистил и туда, в магазин. А в магазине — водка, водка, водка, по всем полкам, на полу, на прилавке — и народу никого. А за прилавком эти двое. Что со мной на даче пили. Один накладные просматривает-подписывает, другой из подсобки ящики с водярой таскает и все уставляет водкой, уже ступить негде, бутылку на бутылку пристраивает, будто фокусник. В три яруса, в четыре, в пять. А бутылки стоят, не падают и свечение от них, лучи преломляются, радуга играет. А у меня чувствую, идет волна, выпить хочется. Тут тот, который у прилавка, и говорит: ты, Толя, за водкой? Бери поллитру. Я отвечают: слышь, денег нет, не нахожу что-то. Да так бери, говорит, что я тебя, не знаю? Бери, у нас сладкая, с нее не заблюешь. Чистый нарзан. Кишки промоет, будешь как новый. А потом спать у нас ложись, к печке. Вон там лежанка. И беру я водку, пью из горла, а она, как вода родниковая, выпил бутылку и сразу тепло мне стало. Сел я к печке, прислонился. Ну, просто зашибись. И верно, думаю, посплю-ка, раз ребята говорят, свои ведь ребята, хорошие, и водку без денег дали. И тут! Бах-х!!! Ба-бах!! Бутылки полетели, бьются, осколки летят, они взрываются, лопаются, водяра льется и с такой вонью сивушной, самогонной, отравленной. Тут я и очнулся. Сажусь и сесть не могу. Закоченел. Лежа, стал руками об ножку стола бить. Бью и не чувствую. Хлещу, как плетьми, а боли нет. Нисколечко. Тогда головой решил. Шарахнул раз, два. Бровь, видимо, разбил, или лбину, глаза заливает. Лижу кровушку свою, с усов слизываю, а она льется, льется, в брови ж кровеносные сосуды проходят, крови много-много. Кому разбивали — тот знает. Но зато как-то и очнулся.

— Дурная кровь вылилась!

— Уж какая сила, как себя заставил, разозлился бешено, только так. До станции на четвереньках, как Мересьев, на электричку полз. Поползу, поползу, чувствую, что засыпаю, тогда башкой о тропинку — хлобысь! со всей силы! и дальше ползу. Башка в крови…

— Представляю картинку.

— А там уж, видно, подобрал сердобольный наш народ, затащили в электричку. Помереть не дали. А вот после этого — всё! Семь лет даже пива в рот не брал.

— А потом?

— Потом понял, что могу. Делов-то. Что это мне не мешает. Хочу — пью, хочу — нет. Но и пью-то я немного. Не бухаю ж. Стопку-две. Вина стакан. Для моего центнера это… За компанию могу и больше. А так — мне не надо. И не хочется, и не интересно. Это я с вами маленько разбаловался.

— Ну отчего народ пьет? Стресс? — понятно. Тут вопрос снят. А вообще. Нравиться? Нравиться. Почему?

— Да потому!

— О, дискуссия!

— Когда ты пьяный, тебе пофиг? Пофиг. Заботы эти всякия — их как и нет.

— Ай, без забот не пьют. Когда хорошо — не пьют что ли?

— Пьем.

— Пьяный, как Бог. Он и начальника может послать.

— Почему пьют? Яду в организме не хватает.

— Ох, яду мне, яду хочется…

— Интенсивность жизни давит? Давит.

— На тормоза.

— Кондуктор, нажми на тормоза.

— Да. Различные способы преодоления тормозов: кто водочкой, кто травочкой, кто медитацией, кто сексуально себя возбуждает. Да только куда? Про что?

— Просветление, — сказал Минька со значением. — Вот чего добиваться надо. Все эти способы преходящи и следа не оставят. А вот просветление… Из сознания доведенного до необходимой глубины рождается мощный стимул действия. Созерцательный мистицизм.

— Я тебе сейчас, Миша, про стимул действия разложу, — сказал Маныч — Сейчас-сейчас. Созерцательный, как ты говоришь. Один в один. История доподлинная, поскольку… В общем. Верьте мне, люди. Товарищ мой прослышал, что дурман-трава и остальной опиум границы сознания, видишь ли, раздвигает, и так далее. Вы всё знаете, не мне отца. А дело-то в том, что занимался он наукой, и не просто статеечки из пальца высасывал, а прикладной. Конкретной. Достал он качественного не знаю уж чего, но качественного. Для дела. Может через особый отдел выписал. Засандалил себе строго по инструкции, получил свою нирвану, а когда очнулся, понял, что сделал охренительное открытие. Мировой важности. Нобель — в шнобель! Но вот беда. Что за открытие — не помнит. Хоть режь, едрена мать! Что делать? Решил пойти по второму кругу.

— Секунду. Извини. Хлопнем. Отпустим тормоза.

— Готово там? Туши лампаду, — скомандовал Рисовальник и Минька, дотянувшись, закрутил примус.

— Приготовился он к эксперименту, подготовился. Так, чтобы зафиксировать научную мысль. Вкатил себе дозу и, уже отходя, улетая, титанической силой воли, сознанием, что благо для человечества делает, сумел-таки записать идею открытия и счастливый в кайфе отрубился. Пойду отолью, — сказал с усмешкой Маныч и поднялся.

— От гидра. Досказал бы сначала!

— Старый Мазай разболтался в сарае, — язвительно сказал Минька.

Пока Маныч отсутствовал, Лелик разжег костерчик. Небольшой огонек сразу превратил сумерки в темноту. Принесли веток, подкинули, и при свете костра стали настраивать «стол» — жесткую попону от мотоциклетной коляски.

Если и бывают споры и разногласия, то о том — что употреблять, а вопрос с чем, обычно котируется как не принципиальный, и всё из-за того, что якобы продукт градус занижает. В итоге из дела исчезает смак — штука в употреблении немаловажная. Не берется во внимание пропорция: хорошая закусь — хороший разговор, если же закусь не по делу — опять же — пьянка.

Сегодня закусь не подкачала. От щедрого Раиного сердца на примусе обжарились внушительные отбивные, исходили слезою ломти громадного арбуза, бархатно свернувшись в серединке бордового полумесяца, тонкокожие мясистые помидоры розовели на срезе узорами, на зелени и огромных виноградных грунях еще не высохла влага, да и лаваш был куда еще как свежий. О реальности напоминали только «бычки в томате», но и они хорошо вписались в натюрморт.

— Наливай! Томят тут сердце своими рассказами.

— Так что там, Маныч? С ученым твоим?

— С каким ученым?

— Ты вчера не вернулся из боя что ли?

— Очнулся он и смотрит на каракули, что успел записать. А там действительно глобальная проблема человечества разрешена: «Банан велик, но кожура от банана еще больше».

— Значит, — сказал Седой, — за великие открытия.

На попону наконец водрузили тарелку с отбивными, порезанными на куски, и посыпанными мелко резанной кинзой и петрушкой.

— Майонезика бы, — обжигаясь и облизывая жирные пальцы, проурчал Минька с туго набитым ртом.

— На кой черт! Вот уж чего терпеть не могу. Подсолнечное масло со сметаной.

— Французы едят. У них как отдельное блюдо.

— После лягушек еще и не то съешь.

— Ел я лягушек, — сказал Маныч. — Ничего особого. Признанья ради скажу — змейки лучше. Шкурку сдернешь, вывернешь, как чулочек, и на сковородочку. Если еще с травкой-приправкой и вполне за куриное пойдет.

— Где ж ты, Артуша, змейками пробавлялся?

— Да был у меня период веселый, как у Пикассо. Капустки надумал на зиму нашинковать, да заодно кусочек романтики задарма. Подписался с геологами в «поле», шурфы бить. Сезона, правда, не отдолбал и с пупсиком одним, имени не знаю, все Веней-наганом кликали, до цивилизации на подножном корму добирался. Денежки наши — в конторе, контора в стольном граде, ключик в яйце, яйцо в гнезде, вот мы своим ходом по девственному лесочку пару недель и буреломничали. На полдороги лодчонку нашли, типа решета. По водным артериям спускаться стали, что не в пример живописней. Веня по дороге рейку теодолитную нашел, с нее и кормились. Если видим на косогоре деревушку — к причалу. Поперву включаем транзистор на полную. Веня с планкой вдоль берега ногами перебирает, я в монокуляр «лева-права» погромче отмахиваю и на бумажку цифирь пишу. Глядишь, какой старичок-боровичок и спросит невзначай по какому такому случаю обмеры производятся. Смело отвечаем, что реку планируют спрямлять, а мы как раз отметки спрямления наносим. И говорим жалостливо, что деревушка ваша аккурат наполовину под слом пойдет, а другая половина — под потопление. Потому как — великий поворот северных рек. Через полчаса интенсивных замеров, бегмя бегут, ласково просимо в хату, на карасей в сметане и глазунью с гусиным бочком. Чтоб заодно слово и дело государево выведать. Парни мы нескромные, последняя наша трапеза — пучок щавеля да вода на костре кипяченая с угольком вместо заварки, так что отказа точно не дождутся. А если злодейку с наклейкой на стол, можно пообещать этот участок не «спрямлять», в знак особо высказанного уважения к нашей работе пыльной. И всех делов-то — рейка теодолитная, разиней по пьянке утерянная. Планочка-выручалочка. И накормит, и напоит, и спать под крышу устроит.

— Оно завсегда лучше выжить, чем выживать.

Сегодня за стаканчиком вина и куском мяса голодные дни вспомнить не грех, тем паче, что здешняя культура застолий, от слова стол. И не пьют здесь, а именно откушивают. С килограммами зелени, с разностями радостей для желудка. Что, стоит подчеркнуть, несравненно умней, чем нечерноземная половинка черняшки, луковица и, если повезет, вокзальное яйцо вкрутую.

Конечно, кто-то и осетринкой потчевался, кто-то благородно откушивали. Не по-нашему: водка-селедка, а по гостеприимному. Кому, помимо разного, скажем, виноград в горчице, подавали. Целая гроздь с веточками мило так лежит и не пыжится. За свой срок виноградинки протомятся, промаринуются, духом мудрым напитаются — можно сидеть и просто дышать. Уже хорошо. Для тонких рецепторов — винцо собственного изобилия. С дачных приисков. Добрый человек в дом приходит — свое изделие — как закон. Покупное пусть в Жмеринке зыбают. И чтоб сказали гости с искренним возбуждением: «а у Митрича-то какое, а? У Бухалыча не то, не может он в бухаловке восхищенья достичь». А всё с изабеллы непорочного зачатья. В этом жизненном, от любви выделанном вине никто ручки не мыл. В нём вдохновенье ночевало. А для закрепления тонких вкусовых ощущений, под дегустацию трехлетней выдержки — долма. С пару, с жару. От кастрюльки дух ангельской исходит. Слюна Ниагарским водопадом хлещет. В наших неугодливых краях с капустой привычно. Тоже, признаюсь, неплохо — но капуста для гурмана не то, в голубцах капустный отзвук идет, а в долме от виноградного листа — кислинка на нёбе, продукт на выходе — с солнцем опаленным, с востоком в сердце. И для украшения скатерти — рагу овощное с синенькими. По всем параметрам — сказка, рассказанная ночью.

Нарушив стандартное уложение о правилах пития, небольшой перерывчик между первой и второй проигнорировали, итогом чего три порожние бутылки из-под «Анапы» аккуратно, бок о бок, легли в кусты. Дружно прикурили от одной спички и расслабили чресла.

— Умные люди по поводу выпить говорят так: начинать надо с самого утра и более ни на что не отвлекаться.

— Начинали. Было дело. С самого что ни на есть с раннего. Пять литров самогонки выпили.

— Что это за самогонка такая, что пять литров можно выпить?

— Горит.

— Горит и говно, когда подсохнет.

— Ходил с нами в моря один мужичок из строителей, — сказал Седой, по-патрициански укладываясь на бок. — Про фигаро рассказывал из своей бригады. Знал тот сколько в родимой «бульков». Разливал вслепую по стаканам. Один в один. Дело не в фокусе-покусе, таких кио на земле родной не то что в каждой строительной бригаде, а как салаки в трале. Дело в истории. Набулькались однажды до бровей. Просыпается он, не поймет где. По его представлениям в бытовке спит. А просыпается оттого, что его бесцеременно за ногу дерг-дерг: «Вставайте, пассажир, Рига». Какая Рига, маму вашу!? Слезает он с третьей полки, как есть в робе сварной, брезентовые рукавицы за поясом, прохаря — Бельмондо! Выходит на Привокзальную… Вот она, улица Суворова, вот он бульвар Падомью. Приехал. Как потом прояснилось, сел, как был, в такси, а по дороге домой передумал — решил рвануть к любовнице в Ригу. Что у пьяного на уме? Завернул на вокзал, взял билет, залез на третью полочку, такой-то кабан, и продрых до победного не вставаючи.

Национальная наша традиция такова, что любой может рассказать массу замечательного, происходившего в том еще состоянии.

Минька, еще на втором курсе попал в трезвяк. Дело молодое, организм слабый, добирался откуда-то сладко хлебавши, устал, присел отдохнуть, да и сморило. Патрульный луноход подобрал паренька до кучи. Утром побудили и пред светлые лейтенантские очи. Минька взмолился: декан-зверь, выгонит, пощадите, товарищи милицейские. Тот ему в ответ: а в армии, если залетел, что? Усы сбрить. Нет усов — на губу. Повезло тебе, студент. Иди-ка, милый, в парикмахерскую и чтоб пришел, ко мне как призывник в последний нонешной денечек. А кудри у Мини как у Ленского — до плеч. Что ж. Снявши голову, как известно, по волосам плачь не плачь. Пошел — и под Котовского. А хайр на шиньон. Еще и тридцатник отвалили.

— Да, — посмеялся вместе со всеми Минька, — думал, девки любить перестанут, а тут аж прятаться пришлось. Навалились жалеть, по бритой башке гладить.

— Я бороду за четвертной сдавал, — сказал Рисовальник. — В наш академический областной. По весне. А на зиму опять опрощался.

— Нетрудовые доходы.

— Что борода, — сказал Маныч. — Мылся давеча, поглядел на ноги… С таким ногтями в приличную постель не пустят. Хоть по столбам лазай. Обрезал на одной, а на другой сил не хватило.

— Попробуй напильником.

— Я к тому, может принимают где?

— К Бендеру неси, в «Рога и копыта».

— Это у тебя, наверно, после родов.

— Такие надо в музей, под витрину.

— Я в любом городе, куда судьба заносит, первым делом иду в краеведческий музей, — потянулся Рисовальник, раскинув руки. — Ритуал. В небольших городках там у них и бивень мамонта, и картины висят, и прялка со скалкой. За час вся местная история. И с городом так же знакомлюсь: сажусь на любой автобус — и до конечной, потом на следующий. Сел у окошечка, катишь себе…

— В музеи мы не ходим.

— Пробел!

— Культур-мультур маловато.

— У меня с музея, кстати, всё и началось, — продолжал Рисовальник. — По возрасту, где-то я уже школу заканчивал. И по какой-то причине деньги были нужны. А тут, случай, нашел на помойке картину. Стояла к мусорному ящику прислонютая. А я мимо не прошел. Не стул, не абажур, не фуфайка драная. На холсте, в раме. Судя по автографу, Рябинский какой-то. Куда её? Понес в музей. Куда ж еще? Как положено. «Принимаете ли антикварные картины от населения?» Удивились: «Принимаем». Собралась комиссия из очкариков. Я веревки распутал, из газеты развернул, на стул выставил. Сначала вглядывались, потом долго смеялись. «Вы что, Рябинского не знаете? — я им говорю. — Это, между прочим, Рябинский!» Одна добрая тетка, что больше всех ухахатывалась, успокоила: «Я такие собираю». И купила за трешку. Заодно я еще и экспонаты музейные рассмотрел, пока комиссия высокая собиралась. Иду я домой с этой трешкой и думаю: а ну дай-ка попробую. Чего там революционного? Я еще в детстве, что-то с книжек срисовывал, нравилось мне, когда получалось. В ЖЕКе, в красном уголке, в шифоньере масляные краски валялись. Никому сто лет не нужные. Соорудил холст, хватило ума загрунтовать, и без всяких, на что глаз упал. Упал на яичницу. Получилось. Сам удивился. Желток не получился, а белок чин-чинарем. И сковорода вполне. Так и пошло. Захватило.

— И не учился? Сам?

— Учился. Вхутемас областной закончил. Правда, без диплома. Не успели дать. В сумасшедший дом замели.

— Ё-твоё!

— Моё-моё, и не говори. Да обычная история. Как у Гончарова. Всего-навсего переезжал. Скарб одним днем переправили, а картины я аккуратненько решил повезти, отдельно. Днем с машиной туго, пришла жутко поздно. Стали с приятелем выносить. А дело почти под ночь. Темное время суток. Соседи бдительные — багеты увидели, знакомый номерок на ноль вспомнили: алё, тут хиппари народное искусство растаскивают. Менты шустренько примчались. Скажи, что пьяный мужик с топором по улице бегает — в жизнь не приедут. Не дождешься. Здесь же, как в кино. А все картины скоромные — я тогда ню с любимой мамзели писал: так, эдак, ногу за ногу, ногу на ногу. Привезли в ментовину с мигалками, картины вдоль да по стенкам расставили — Третьяковка. Чьё, спрашивают, чуть дыша. Честно признаю — художника Фалька, гоп-стоп из Эрмитажа. Менты за голову, ахи, производственные обмороки, начальство будить: раскрыта кража века! Один дыру в погоне ковыряет, другой на кителе, третий за водкой побежал, и мне на радостях налили — я ж как подарочек с неба, куда посадить не знают. Начальство понаехало, «выставку» обсмотрели, вызвали фотографа, на фоне «Фалька» себя запечатлели, ручкой делая. Местного «члена» с постели сдернули, чтоб экспертизу провел. Тот, пенёк, спросонья, как есть подтверждает, сам ничего понять не может. Два дня мурыжили, пока самому не надоело. Короче, выгнали меня, палкой полосатой напоследок переехали, но и мои «ню» аутодафе предали. В знак высшего расположения. А чтоб шутить мало не казалось — на другой же день смайнали — и в психушку на три месяца законопатили. И надо же — с хорошими там людьми познакомился. Один всё свою поэму читал. «Я — Грозный! Я тебя малюю, ложу тебя на простынь синюю…» Безумно интересно.

— В дурке-то интересно?

— Не думай, паря. Жизнь в тех местах мимо не проходит. Директора лежат, аспиранты в кандидаты. Интеллигентный всё народ. Есть с кем поговорить за душу мятежную.

— Да. Не отведавши горького, не отведаешь и сладкого.

— Пора тост. В стаканах стынет. Кто?

— Одного художника попросили написать портрет императора, — начал Рисовальник. — Император был кривой на один глаз, и одна нога у него была короче другой. Художник нарисовал как есть — и ему отрубили голову. Другой художник попросил императора посмотреть вдаль и поставить ногу на пригорочек… Так выпьем же за социалистический реализм.

— Завидую я вам, — сказал Седой. — Хорошие у вас профессии. Творческие. Мне, лично, дюже нравится. У меня дядёк — композитор, между прочим. В далеких сибирских краях проживает. Боевой старичок. До сих пор подпрыгивает. Как ни заеду — всё новый роман крутит. Всё студентки да аспиранточки, словно лебеди-саночки. Только официально четыре раза женат. Того и гляди Чарли Чаплина переплюнет. А между этим вот, подюбочным, оперетки строгает. Бодрые такие. С радостным маршем, с песней веселой. Песенки на злобу дня: мартены, заводской гудок, упоенье в бою. А с июня у дядька сезон. Сам-один, две певички, мужичок с баяном. И этакой эстрадой чешет по здешним курортам-санаториям, «встреча с заслуженным членом», и прочая.

— И сколько платят, меркантильный вопрос?

— Тарифная ставка. Не боись, на жизнь набегает за непыльный часок. Система-то, главно дело, годами отработана, заготовочка от вставных зубов: «И вот маленький мальчик, сгорбившись под непосильной ношей, тащит в гору тяжелый футляр, а ночью, как Линь Бо, при лучинушке, выводит еще неумелыми пальцами мелодию про юную Сольвейг». Такая, примерно, бодяга. Весьма, я скажу, благодарно. Эти дела композиторские… Авторские от песенок на радио. Нотки вышли в издательстве — извольте в сберкассу. Где-то что-то публично исполнили, опять же мимо не прошли. Со всего, что в деле — каплет. Вот так и живем, не ждем тишины.

— Скажи, Иван Митрофаныч уважаемый, а как тебя на флот занесло? По призванию?

— Какое там, призвание. Так уж повернулась. Как говорят: жизнь — роман писать можно. История жизни у меня… Не каждому такая история по зубам. По такой жизненной истории вся грудь должна быть в орденах и медалях, в школах детям должны показывать как вечный пример. Смотри: в диверсионной школе учился, по морям-океанам тонул, заграницу в разных видах видывал. Чего только не было. Даже в тюрьме иноземной сидел. Один раз элементарно на чужой стороне заблудился. Не скажу, что трезвый был, но остался раз в инпорту, корабль без меня ушел. Еле отбрехался. В другое государство добирался в консульство. Могучая история! Кино можно снимать.

— Ты уж давай со шпионской школы.

— Сидел я в сортире привокзальном…

— Хорошее начало!

— Сижу я в привокзальном гальюне. Зашел мужик, поставил солидный портфель на подоконник и засел думу думать. И увлекся. А я взял портфельчик как само собой и вышел. Мне пятнадцатый годок идет — самое время себя показать. Зашел в подворотню, замочек щелк, открываю — небеса синие и голубые! он доверху деньгами набит. Под завязочку. Битком. Лежат одна к одной пачки здоровенных ассигнаций, с банковскими печатями. Ну, может быть, зарплата какого-нибудь учреждения, колхоза. Первая умная мысль — пожрать купить. Накупил. Не помню и чего. Иду, сам не понимаю что и зачем, кушаю. Кукурузину вареную, по-моему. Радуюсь. А навстречу тот самый мужичина. Носом к носу. А ну, говорит, пащенок, дай сюда. Да как выдаст мне! подшебальник. Я портфель бросил, и деру. Ох, я был… — Седой стал подыскивать слово, — такой…

— Шебутной? — подсказал Лёлик.

— Та дурной! Если б не разведшкола, наломал бы дровец. На хорошее чего не хватало, а дурь какую — это мы будь готов — всегда готов. У меня приятель, Воробей, давай говорит, поезд грабанём. Люди едут, спят ночью, а мы газ пустим. А потом — кошелёчки! Чик-чирик! «Так через дверь выдует». «А мы тамбур утеплим». «А чем?» «Одеялами». «А сами как?» «В противогазах!» И на полном серьёзе! Планы разрабатывались. Один другого чище. Идей таких, вумных, — солить можно.

— А дальше?

— Той же ночью «черная Маруся» подъехала — и на нары.

— Чарка о чарку, не палка о палку. Сдвинули!

— Что? Уже последыши? Вы чего так разливаете?

— Весь вечер ему толкуют, что жрать вино вредно! Смотри, великий закон откроешь.

16

— Вот что, бездельники, — сказал Маныч после обеда, — хватит валяться. Надо Рае помочь.

— Ты только прикажи и мы не струсим.

— Будем виноград на вино давить, — сурово сказал Маныч.

— На вино?.. Чего ж мы лежим-то?

Ржавые сетки на кроватях с облегчением высказались.

На Раиной веранде стояло с десяток широких плетеных корзин, доверху наполненных виноградными гроздьями. Маныч раздал каждому по тазику и по стеклянной банке из-под солений.

— Берете груню, мусор в мусор, бубочки в дело. Баночку на руку, — Маныч с трудом просунул красный кулак в двухлитровую банку, — и давите их гадов, давите!

Сок брызнул ему в лицо и Маныч чертыхнулся, вытирая глаза подолом Раиного передника.

— Потом процедим, — хмуро сказал Маныч — и в баллоны, гада, выгуливаться.

— Хозяин, — подмигнул нам Минька.

— Вот у меня сосед, с завода, слесарем работал, — вспомнил Лёлик. — Его так Хозяином все и звали. С котом жил.

— Жил с котом?

— Жили они вдвоем с котом. Вдвоем. Бабы не было у него. И все разговоры о коте — что за кот у него какой, умный и… На коте своем повернутый. Так и прозвали его Хозяин. Потому что за скотину свою вечно беспокоился. Вот, жили они сколько уж там лет, душа в душу. Ел котяра вместе с мужиком. За одним столом столовались. То есть, стол с скатертью, у мужика тарелка и у кота тарелка. Что мужик ел, то и кот. Мужик — селедку с картошкой и кот селедку. Мужик щи, и кот — щи. Но вот однажды положил мужик еды коту и себе, а кот из своей тарелки хлебать не стал, а к хозяйской пристроился. И жрет. Тогда мужик взял его за шкирятник, на балкон, и топором голову напрочь отрубил.

— И в чем мораль?

— А ты сам придумай.

— Это всё случайности. Мог бы кот и до старости дожить.

— Ох, случайности. Это случайности. Было дело, — начал Маныч. — Шел по улице. С дамой сердца. И смотрю, мать честна! навстречу, по другой сторонке, знакомые жены вышагивают. Так они, далековато еще, в перспективе, но встреча неминуема. Бежать, прятаться — я уж кавалер! Куда?! А с законной маячит приятный разговор. И законный раскардаш. Все уходы и неприходы жутко не в мою пользу складываются. И вот тебе случайность. Не в книжке написано, не какой-нибудь мизгирь придумал. Надо же такому случиться, как в песне поется, впереди нас, буквально вот — Пугачева.

— ???!

— Самая заслуженная артистка нашего народа. В таком плаще красном размахаистом, в шляпе — выступает словно пава. И дефилирует парадоксально одна. Бабочка крыльями. Невероятность невероятная, на первый взгляд, если не знать, что зане в нашем тмутраканске гастроль. Я ее марш-броском догоняю, ситуацию быстренько обсказываю, повествую о грандиозных последствиях прихвата. Она, такое дело, посмеялась, чем уже вступила в тайный сговор, тут же я ее под ручку… И рулим уже втроем! оживленно беседуя. И такими перипатетиками цок-цок каблуцок, мимо фарисеев. Они рты пооткрывали, головы мимо резьбы посворачивали… Полная картина жизни.

— А Пугачева?

— Абсолютно наш человек. Простой, нормальный, свой, советский. Можно даже сказать, познакомились. Так, конечно. Не фамильярно. Этим же вечером жене телефонят: «видели твоего!! (Она на меня зырк! типа „с поличным тебя, жоржик“) Плывет, весь с иголочки, наглаженый, брюки аж воздух режут, в галстуке, пёрья торчат, с этой самой фифой из галантереи, и Пугачева с ними!» Чуете линию прикола!? А я дома хожу отерёбком, дзинь-ля-ля, дзинь-ля-ля, моей уж давно похрен веники, она чисто цинично: «хоть бы погладился, что ли, ходишь помазком». В смысле — самой смотреть противно. Я ей ханжески: «да кто на меня смотрит, дуся, кому я нужен». А из дому вышел — вжить! к маманьке, там блядско-пароходный мундир со стрелочками, как у молодого, одеколон «Капитанский», и — антраша! Дуся, значит, мне сказ пересказывает, а я спокойнёхонек, как мина: «Ты скажи своим марамойкам: Джо Дассен сзади нас шел, не заметили?»

Через час работы винограда не убавилось, а производительность резко упала.

— Может для сугреву, Артура? А?

— Да вы на стакан воды колодезной еще не заработали, саботажники.

— А аванец? Без аванса мы не согласные.

— Хорошего посмотри. Гэ нам не надо.

— Его еще найти надо, хорошего-то, — проворчал Маныч, поднимаясь с табуретки.

Он долго возился в хате, хлопал дверью чулана, передвигал какие-то ведра и корзины, сопел, пыхтел и матюгался. Выйдя снова на веранду, Маныч внимательно осмотрел подоконники, приподнял половики, сваленные в углу, отодвинул ветхие корзины, ощерившиеся ивовыми прутьями, перебрал одежонку, висевшую на стенах, подпрыгнул, заглядывая на крылечный приступок, подставил стул, кряхтя, забрался на него, приподнял доску, засунул по локоть руку и долго шерудил там наощупь. Наконец, тяжело топая, поднялся к нам и показал ключ на красной тряпочке.

— Пойду в погребе гляну. Где-то там у нее праздничное.

— Не проще ль было гвоздики из петельки вынуть? — сказал Лёлик и отпихнул от себя корзину с виноградом. — Эдак мы до вечера будем бубочки эти…

— А ты думал винцо так, да? само в бутылочки запрыгивает?

— А стиральная машина у твоей Раи есть? — спросил Минька Маныча, вернувшегося с пыльной трехлитровой банкой вина.

— Должна быть.

— С центрифугой?

— По-моему, да.

— Тащи ее сюда!

Машиный бак хорошенько промыли у колодца, затем влили ведро кипятка, погоняли на холостом режиме и снова промыли колодезной водой, туго набили виноград в Раин капроновый чулок, заложили получившуюся бамбулу и…

Результат превзошел все ожидания. Виноград отжимался почти насухо.

Дело пошло куда как веселей. Пока один чулок вертелся в центрифуге, в другой загружались бубочки и скоро корзины начали пустеть одна за другой.

— Работает инженерная мысль, — похвалил Лёлик. — Так, глядишь, и в генеральные конструкторы пробьешься.

— Отлей-ка, — сказал Маныч, глядя, как ведро наполняется мутным соком.

— Ну как?

— Вроде мылом отдает.

— Дай-ка я.

— Вроде — на огороде.

— А может сорт такой?

— Земляничный?

— Ладно б земляничный. Хозяйственный.

— Эй, на палубе! — За забором, со стороны другого участка стоял Седой. — Дегустируете?

Маныч налил стакан «праздничного» и подошел к забору.

— Ничего, — похвалил Седой, вытерев губы. — Хозяин, — кивнул он в глубь сада, — на чашку вина зовет.

— Нам только покажи, — сказал Лёлик.

— Минут двадцать еще. Закончим и подойдем.

Осталось отцедить сок в десятилитровые бутыли, отнести их в погреб, а самое главное — вымыть стиральную машину, дабы скрыть инженерные наклонности.

— Ой, цветет калина, — спел Лёлик, по-хозяйски оглядывая Раины угодья. Проходя между грядок, он сорвал помидор в три кулака величиной и, обтерев о шорты, надкусил бордовый бок. — Чистое мясо. Вот купи такой помидор у нас! Не купишь! Всё гниль какая-то. А что они картошку не сажают? Мак, гляжу, у нее…

Вон кого, — кивнув на Маныча, сказал Минька, — пампушками с маком кормят.

— Менты приходили, пореши, говорят, тётка, — ответил Маныч, разивая в стаканы остатки вина, — а она ну ни в какую. Вам надо, вы и порешите. Так взяли косу, головки посрубали. А он — заново. Культурный сорняк. — Маныч допил вино и выплеснул осадок со дна стакана под помидоры. — А про соседку тут… Хэ-хэ. История. Хоть рассказ в «Комсомольскую правду». Сынок ейный, цветок принес домой, в горшке. Подарок тебе, говорит, мамонька. Подарок и подарок. Цветок и цветок. Зелененький. Не цветок даже, а растение. Она показывает всем: сынуля маме принес. Подарил. И как-то вот участковый заходит, насчет временной прописки, цветком заинтересовался, да и говорит ей, это, баба у тебя по всему дурь-трава. Она сына пытать. Славка, что ж ты, паразит! Выкину! Он на дыбы — только попробуй, говорит, выкинь, я тебя саму тогда выкину. Вот она по утрам и стала его поливать. Да всё кипяточком, кипяточком. Так, сердешный, и загнулся. Пойдем к Адгуру, всё. Благодарность от начальства.

Адгур, у которого с нашей подачи и по Раиной протекции поселился Седой, напоминал тот самый толстовский дуб, по которым лежал князь Болконский: могучее, в три обхвата дерево с мощной кроной, которая не даст промокнуть под дождем и защитит в зной.

Хозяин и Седой сидели за широким столом и играли в нарды.

Маныч поставил на стол бутылку «праздничного» из раиных закромов.

Адгур кликнул свою хозяйку:

— Принеси нам вина. — Потом утвердительно сказал. — Вино ставили.

— Надо, Адгур уважаемый.

— Надо-надо. И мне надо.

А рядом со столом — дерево. И не простое, а… Где еще, у кого еще по над столом, над самой головой свисают ветки с персиками? Персики — ах, мама родная. Спелые, сочные, бардовый бок. Выпил пиалку вина, сорвал, закусил. Сок по бороде. Эх, хорошо!

— Адгур, телефон, — позвала жена.

Через десять минут Адгур вернулся, утирая слезы.

— Ты чего? — спросил Маныч.

— Внучка из Алушты звонила, — радостно ответил за Адгура Седой.

— Что случилось?

— Все хорошо, сидите. Сейчас салат принесу.

— Три велосипеда ей купил, — сказал Седой.

— Зачем три?

— Пойдут в магазин. Он ей — что, золотце, хочешь? Велосипед. На другой день — снова здорова. Ниловна кричит: что ты делаешь! что ты ребенка портишь! «А она хочет» — отвечает. Любит. Когда звонит — всегда плачет.

— Здравствуйте граждане отдыхающие.

В белоснежной отглаженной рубашечке с коротким рукавом, наглаженный, начищенный на садовой тропинке стоял милиционер.

— Здравствуй, Тагир, — сказал Седой. — Проходи, садись, гостем будешь.

— Я к хозяину, с вашего позволения, на два слова по-соседски.

— Присоединяйся потом.

— Не могу, спасибо. На службу надо.

— После службы заходи.

— Хороший парень, — сказал Седой, когда милиционер зашел в дом, — На трассе, у спуска стоит. Не работа, а рахат-лукум. Соберет 500 рублей — и домой. Совсем не жадный.

17

После обеда и дышится легче. И солнце не такое уж и атомное.

Обмотав голову полотенцем, на излюбленном месте жарился Седой, задрав ноги с желтыми пятками на большой валун, по-видимому скатившийся ночью с обрыва.

— Как здоровьицо? Кости больные греем?

— Кабы только кости, — отозвался Седой из-под полотенца. — Места нет такого, чтоб не болело. — Он, покряхтывая, уселся, подтянув под себя ногу. — Взять, допустим, ухо. Элементарно застудил я его. Стреляло, стреляло да и уховертка завелась. И болит, берия, дико. Пробираюсь в лазарет. Айболит, что с нами ходил, сам из хирургов. Джек Потрошитель. Кишки на суше резал, сердце. У него на всё, с чем ни приди, один разговор — будем резать. Шутник. Вколол новокаина ноль-два, садюга. Это мне-то! Я сам почти военврач, ноль-пять мне только полить и то мало будет. Но ведь умникам не скажи, они ученые. Они по Гегелю учились. Только познаниями разозлил. Потом-то уж лучше б, думаю, не ходил, лучше б тихо помер. Как начал он своими приборами кромсать. По самому живому. Как начал косматыми руками орудовать! А когда по локоть в ухо залез, тут-то у меня из носа и потекло. А если из носа потекло — значит что-то будет, буду переживать, это уж как естественный закон природы. У меня из носа только слезы текут. Да и тот-то перебит, правду говоря. С этим ухом страдания как от фашистов принял. И толку? Всё равно им не слышу. Пускай бы лучше отвалилось на хрен. Но ухо не орган, ладно, можно пережить. Не самая важная аскарида. А тут опять же в морях: приснилась козявина какая-то, спросоня ка-ак шарахнул в переборку, ударился, самым нервом, будто тыщу вольт в локоть всадили. Глаза на лоб выскочили! После того два года мизинец и безымянный не чувствовал. Можно представить? Онемело напрочь. И теперь еще пару раз в году ощущения любимые возвращаются. И что ни возьми! Ребра поломаны. Лобешник пробит. Нос свернут. Ключицу ломал. Пальцы выбиты. Ноги. Одну электрокарой в доке чуть в блин не растёрли. Разъёба волосатая с управлением не справилась. Меня зацепил, потом в переборку влындился, а за ней мужики поддавали. В той бендежке шкаф раздевальный находился. Шкаф сложился, со шкафа болванка чугунная съехала и по бутылкам да веселым глазам приладила. Одной карой пятерых на бюллетень.

— Везет же тебе!

— И не говори. С другой ногой не менее дефективная история. Сидел как-то в кабаке. В Архангельске. И с одним попугаем из-за бабы глупой поспорили. Вышли на улицу, я поддавши, конечно, прилично. Но человек я спокойный, поговорили, вроде объяснились, расходимся на параллельных. И тут. Как в фильме про разведчиков. Он ботинком наступает мне на носок и бьет по зубам. Слышать такое приходилось, но никак не думал, что поэкспериментируют на мне. И, сука нелетучая, не интеллигентно выступил, а модным каблуком с размаху. По-пьяни боль сразу не прочухаешь. В азарте этого дела. Плюху принял, в ответ приложил, и даже, скорее всего, поудачней, все ж таки боксом занимался. Но на другой-то день: ножка в ботинок не влезает, встать на нее без крика не дает. Элементарно раздробил мне там всё. Поковылял в больницу. Очнулся — гипс. А теперь? И пробежками бы по утрам заняться, а не могу толком на носок ступить. Что ни тронь — всё болит. Внутри не то что легкие — тяжелые болят. Задница и та в шрамах, как в анекдоте. Синяки от уколов не зарубцовываются. Так что, опыт есть.

— Главное, ребята, перцем не стареть, — сказал Лелик. — А остальное… Пойдем в водичку, а то скоро вспыхнем.

После купания Седой продолжил.

— Вообще врачи, скажу, у нас коновалы. Лечится у них — труд напрасный. Нет у нас врачей. Выродились, как сурепка. Вот на том же Западе, вам пример. Тралили мы у Канады. Дело на палубе, рыба идет. И неожиданно рыбачок себе шкерочным ножом в брюхо: раз! раз! и еще раз! Все буквально охренели. Чушь на глазах творится. Понять ничего не можем, не сообразим, что он умом в ту степь поехал. И ничего, главное дело, за ним не наблюдали сомнительного — обычный такой парень. А этот обычный парень ножку перекинул — и за борт. Вода не май месяц, охолонул, завозился там, орёт. Кинули круг, который сразу потонул, кинули другой, шлюпку смайнали, выловили умника. Затащили на бак. Кровища хлещет, доктор ватой затыкает, а она набухает моментально — всю ж животину себе искромсал. И синеет, балда, синеет на глазах. Вызвали канадов — берег рядом. Моменто море вертел прилетел. Такая дурища, кровать пятиспальная, винтами молотит, аж океан прогибается, вот-вот нас волной перевернет. Низенько так завис, еще чуточку и антенны напрочь, как соломинки пошинкует. Спустился оттуда человек на шкертике, запеленал дурня нашего, вжик и увинтили. Одна минута. Мы рты закрыть не успели. Запросто, как каждый день такое. У нас бы точно потом разговоров на восемь газет и «Пионерскую зорьку». И что ты думаешь? Через четыре дня радио — забирайте к едреней фене! Там не чикаются, зашили и на другой день уже с койки выгоняют — ходи, не разлеживайся.

— И что самурай этот?

— Да капитан заменжевал: а мало ли? что с дурака возьмешь? Еще корабль потопит. Да и куда его? В кубрике валяться? Домой не идем, рыбу скинем на плавбазу и снова тралить. На кой черт бездельник на судне? Связались с посольскими. И из Монреаля на самолете отправили. Потом приходил за барахлом, уже в порту — нормальный парень, с бабой. На вид — не скажешь. С чего?

— Загадка озера Титикака, — ответил Лелик. — У нас в общаге один аспирант, помнишь, Минь, чудика того? Начал с того, что из стенгазеты передовицу переписывал и по прокуратурам разносил: гляньте-ка, что делают! Купит «Правду», стоит в очереди в столовую и хохочет, как сумасшедший.

— Почему — «как»?

— Да уж, действительно. Потом стал с кирпичами в портфеле ходить. Семинары еще вел! Кандидат в кандидаты. Зачем кирпичи носишь, спрашиваем? «Руки тренирую, — отвечает, — как великий поэт Александр Пушкин». А у дураков, между тем, законодательно, всё в мышцу перекачивается. Силища дурная, не зря так говорят. Такой здоровенной силы в руках набрал — арматуру с палец узлом завязывал. Много видно умища-то в мозгах было. Кырла мырла. Естественно, уволили по-тихому. Он к докерам пристроился мешки тягать. Как раз по его пропорции.

— Конечно, свихнешься, — сказал Седой. — У нас заочник в команде был, я как-то его учебник глянул: божечка мой! формула на полторы страницы! Где ж человеком останешься? с чего?

— Однажды, я сам свидетель был. Приходит на его комнату телеграмма. По ошибке. Обычная телеграмма: приезжаю, встречайте. Фамилия не его, а комната его указана. Ошиблись. Перепутали что-то. Смотрит-смотрит, тянет-потянет — вытянуть не может. Потом говорит загадочно: «Это меня девчонки с третьего этажа подкалывают. Такие пройды! Хотя, слушай, нет. Я их почерк знаю. Тут почерк другой». А телеграмма-то! Напечатана!

— Шиза.

— Заучился, — поставил убедительный диагноз Седой.

— С ним уж там история, ой, шестой том Брокгауза и Эфрона. Из общаги не выгнать. Живет и всё. Да еще подженился, подобрал какую-то подзаборную. Она не дура, смекнула где своё взять, лежит у него барыней на пододеяльнике, а аспирант за подай-принеси. В ресторане для проститутки антрекоты заказывал! Она его манежила-манежила, до прелестей ажурных не допускала, но такому долго терпеть не закажешь, дорвался-таки, дура, и поимел сифон к полному своему удовольствию. Когда стало не интересно в интересном месте — проверился, больница ж дом родной, туда как на работу, — а про анализ-анамнез знакомому пожаловался, а тот возьми и скажи: «А ты поучи ее маненько, сучку». «Как?» «Выпиши по мордасам или валенком по бокам пройдись, чтоб следов не осталось». Тот назавтра узнает: ногу ей сломал! Поучил, едрить твою! Дебил, что возьмешь! Научи дурака, так сам за паровоза пойдешь. Блядюге гипс наложили, так он ее из больницы забрал и на обед с работы бегал блюда разогревать, кормил с ложечки. И женился бы! Да сбежала. Заботы не вынесла.

— Я тоже одну знал, — лениво сказал Минька. — Заворачивалку. Сидим с ней в кабаке. Заказ ждем. Она вилочку — раз — и в салфеточку. Положила. Потом рюмочку заворачивает. Аккуратненько. Ложку. Ножик. Зачем, спрашиваю? сразу не понял, что девяносто девять на фронте. А потом развернуть — и очень красиво, отвечает.

— Они, дуры, говорят, на факе сдвинутые.

— Нет уж, ресторации хватило.

— Митрофаныч, а как вы в морях спасались? Дуней Кулаковой?

— Да? как же, как по полгода? Засохнет отросток-то.

— А очень просто. Запад нам поможет. Резиновую Зину купили в магазине.

— Япона мать…

— Почти. Но тоже… Они ж делают для задохликов. На серьезную работу не рассчитано. На втором разу — по швам! Это живая: не мыло — не сотрется, а что с химчистки резиновой возьмешь!? Только в порту и отрываешься. Не забуду, стояли на ремонте в Уганде. Дед у нас, по полтиннику на пуп ложил. Обычная такса — двадцать пять гринов, но после бешеного простоя надо ж и утром, и вечером. Так вернулся, рассказывал, жена ему вилку к горлу: где хрусты, механик, где шуба? А на потребность, говорит, в Уганде истратил, я вам тоже не железный, я тоже живой человек. Так жена ему сентенцию: это в ваших угандах блядь — друг человека, а у нас жена — друг человека.

— Всю жизнь негритяночку хучу, — захохотал Минька. — У них такие вафлищи! Засосет враз полголовы. Шоколадочка ты моя!

— Хорошая у тебя мечта. Добрая такая.

— Неординарная, — одобрил Седой.

18

Не пожалев новые тапочки, Минька отправился с мамзелей по натоптанной тропе подальше от цивилизации, где под каждым под кустом уж готов…

А как всё началось? Сказал же Женька Лукашин — надо меньше пить.

Сидели на горе. Употребляли. Не хватило. И сумел же Минька уговорить Рисовальника, и сел же за руль трехколесной машины. Но оно ведь рулить надо, а не песни петь. Раскинулось у него море широко. И угораздило же. Лихо развернуться у магазина.

Кстати, девица — та самая. С санатория. Тутти-путти. Высмотрел, обладуй. На свою голову.

Плавный переход к доступу, по установленной процедуре проходил стадию ночного купания. В зависимости от категорий знакомства, купание могло начинаться с полного обнажения на берегу и полного завершения не доходя до берега. Вот и теперь Минька применил отработанный прием, предложив окунуться целомудренно, аки неяды.

На любезные лисонькины слова, мамзель противно просто сказала:

— Сними трусы, покажи пример.

— Так что: показать пример или трусы снять?

— Сочетай.

Когда Минька разделся и предстал во всем естестве, девица рассмеялась, неприлично показывая пальцем на минькин торчун и от приступа смеха еле выговорила:

— Я пожалуй, покурю, а ты освежись.

Она достала из сумочки пачку сигарет и, присев на валун, предназначенный Минькой совсем не для этого, щелкнула зажигалкой.

Задний ход Минька включить уже не мог, обреченно полез в воду и заплыв подальше, сделал крюк, осторожненько вылез на берег повыше, чтобы подкрасться к телке этаким вольным паном и произвести рокировку в короткую сторону.

Но Минька предполагал, а не располагал.

Когда он, спотыкаясь городскими ножками на острых камнях, добрался крадучись до места — то никого не обнаружил. Никого и ничего. Не то чтобы тапочек не обнаружил. Он вообще ни-че-го не обнаружил.

Минька прошелся по берегу, надеясь, что в темноте мог что-то перепутать, но вот он родничок, вот лежак-валун, который мы с таким трудом кантовали аж вчетвером для придания устойчивости и улежливости.

Не волнуйся, мама, я кручу динамо.

Потом Минька скажет, что слова, которые приходят на ум в таких монплезирных случаях, вполне могут сдвигать если и не горы, то пригорки точно. На минькины справедливые слова, природа проявила сочувствие и с обрыва роллингнулся приличный каменище. Мы потом его видели и засвидетельствовать, в случае чего, можем.

А тут, вдобавок ко всему, со стороны пляжа послышался разговор, смешки, которые становились все явственней. Минька было бросился наверх, но обрыв в этом месте был крут, да и перспектива светить сверху незагорелым местом была как-то не по душе. Он бросился в воду, залез по шейку, и полуплывя, полушагая по дну, стараясь при этом производить как меньше шуму, стал передвигаться подальше от любителей ночного купания.

Море хлюпало и лезло с пьяными ласками, где-то вдалеке «Маяк» проиграл заветные ноты… Кто-то пил чай на терраске, кто-то уже спал, кто-то активно не спал, а кто-то дрожа от холода, оглядываясь и прислушиваясь, сидел в кустах на берегу, засунув руки между ног…

Потом он, матерясь, наломал веток и, прикрыв на манер папуасов место порока, еще долго ждал того часа, когда приходит угомон, ночь темна, а шансы встретить кого бы то ни было сведены к минимуму.

Май лав, донт гив ми презентс[23].

19

Кстати, одежка минькина поджидала его на нашем крыльце, аккуратно связанная в узелок.

Сам же луноход очередную запятую судьбы старался перенести стоически, как учил Сенека, чьи письма к Луцилию он в прошлой жизни иногда почитывал. Но получалось это у него плоховато.

— Поговори с ней, Серый.

— Ну что я поговорю? ты как маленький.

— Ночью в кустах сидел и стих сочинял: «Я на широком фронте любви, как линкор раненый: дышу, но не живу». Я ее даже барать не хочу. Царицу души моей.

— Говорит тогда девица, шамаханская царица…

— Какая барыня ни будь, всё одно её ебуть, — сказал Маныч.

— Она маленькая, — сказал Минька жалобно.

— Ты совсем уже, — покрутил Лёликом пальцем около виска.

— Мышь копны не боится. Она-то еще вытянется, а вот ты навряд ли.

— Жалко дурака. Почему-то.

— Конечно, — хмыкнул Лёлик. — Без штанов остаться. Иван Иваныч, сними штаны на ночь.

— Я и говорить с ней не могу, — жаловался Минька. — Язык как чужой. И в голову ничего не идет.

— А на хрена тебе говорить? Пусть она трындычит. Хочешь развлечь человека — выслушать его. Просто, как носки в полоску.

— Взялся за грудь — говори что-нибудь, — посоветовал Маныч.

— «Дорогая, не выпить ли нам шампанского?» — изобразил Лёлик. — «А почему бы и нет?» «Ну нет, так нет.»

— Вам бы только похабалиться, идиотам.

— Миньк, какая на хрен любовь? Ты же, мамонт, парень грамотный, не голова два уха.

— Бабы в этих штуках умные, стервы, а мужик глупеет, — сказал Маныч. — Природный закон, чтоб воспроизводство не остановилось.

— Я эту сучку знаю, — сказал Седой. — Говорить только тебе не хотел, раз ты так на нее загорелся. Она богатых мужиков ловит. Как рыбку на живца. Ресторан, променад, вин-шампань. Выкрутит все деньги и привет от тёти-моти. К другому. Ты не гляди — какая она. Она этим и берет. Посмотри — не скажешь, что барракуда.

— Есть такие щучки, только на этом и живут, — подтвердил Маныч. — Она такой отсос, подсос и арамис устроит! Хо-хо! Хочешь, да не забудешь.

— Умельцы абсолютно в любом деле есть, — согласился Седой. — Мужик орлом летает, десяток лет долой — хрен ли, такая видная тёлка дает!

— Реальность побоку, — вставил Рисовальник.

— Она насемицветит про его невозможные возможности, он с понятий, как с катушек. Летний сезон проходит, мужик домой, а любовь-то…

— А любовь, как песня.

— Вот-вот. Адресочек, телефончик. И сосет потихоньку денюжки, змея. И таких ванюх у нее караван-сарай. Вагон и тележка с прицепом. Приедет может, подмахнет ему хорошенько, чтоб не забывалось. А если не добром, так худом. Народ-то женат. Семья, детки. А тут она звонит: милый, я в положении. Тактика, дорогой товарищ. Не смотри что из молодых — из ранних. Эта порода морозоустойчивая. И с молодняком они не связываются. Тебя ж ущипнуть не за что.

— Да я ей цепочку подарил, — признался Минька.

— Тогда законно.

— Надо… — Минька сжал кулак. — Как меня?.. А?… Я ж их, как рубанок полено! В стружечку кудрявую.

— И мужики такие есть, — сказал Седой. — Пожилых теток жалеют. За капусту. Не здесь, конечно, в чевлыжнике. В Дагомысе, Сочах. Где повидло погуще.

— Простых телок надо снимать, — сказал Лёлик. — Жизни радовать. Еби криву, калеку, Бог добавит веку. А он всё на королеву точится.

— Если хочешь быть окей — факай телок эвридей.

— Я от секса отказался, — сказал Рисовальник. — И очень хорошо себя чувствую. Козявки эти. У них же энергия грязная. Их сначала чистить надо. Знаешь, как устаешь? Мерзость. Ты туда ей добро вкачиваешь, силу свою, а в ответ — говно. Она твоей же силой пользуется да еще и в своих интересах. Представь: между вами бронированное стекло. Ты защищен, неуязвим. Но пока клинья подбиваешь, влюбленности разводишь, люли-люли стояла добиваешься, стекло ребром разворачивается — и ты будто в чем мама родила. Вот за это время, пока ты с ней то да сё, пока открыт, она твои слабые места ищет. И находит. Они ж ведьмы. У них интуиция — чистое золото. И потом. Даже стекло не стекло, в любом стекле бронированном есть резонансная точка, удар по которой разносит стекло вдребезги. Точку эту они тем же методом определяют. И в случае, даже если ты стекло поворачиваешь, защищаясь, она по этой точке — земля-воздух СС-20 — шлёп! И твоя броня в щепки, как на Курской дуге. Начинаешь психовать, заикаться, на мат переходишь. А она спокойнёхонько тебя, да по самому больному месту, да когда тебе и крыть-то нечем…

— Я и говорю: бабы голову не теряют. Правильно. Они интуицией своей всё просчитывают. Это мужик безрассудный: помани его кудрявой, он и забыл про всё, летит-бежит, подштанники потерял. А она его — хуякс! Он-то, курдюк с крахмалом, думает, что победитель, а его скушали и хрящиков не оставили.

— Сопляжницы наши, слышь: ар раскручивают, что леденцами на базаре шинкуют.

— Ну и правильно. Капуста у черных есть? — есть, на тёток ее жалеют? — не жалеют. Да и вообще ары к бабью подлаживаются не нам чета. Еще поучиться надо. И не то что башлями тропочку мостят, а на пьедестал ее, как царицу.

— Да ладно-о, тоже мне. Блядво косоногое.

— Не надо, ванюша. Тётки тоже другой жизни хотят попробовать. Красивой. С эффектами. А что ты ей? За титьку и под куст? Надо, чтоб брызги до солнца! чтоб она, корова, павлином ходила. Оттянуться народ на долгую зиму хочет? И правильно делает.

— Когда воротимся мы в Портленд, мы будем кротки, как овечки.

— Да шоркал я их, — внезапно признался Седой. — Чего там. Ниже среднего. Тройка с минусом. Что мама, что дочка.

— Горазд ты, дядя.

— От-та! Молодца!

— Так это тебя из санатория попёрли? Теперь понятно, откуда они тебя…

— Липнут ко мне бабы. Чего скрывать! У меня по этому поводу и тест заведен. Я им сразу про вставную челюсть сообщаю, чтоб только верных отобрать, а остальных предаю полнейшей эмансипации на все четыре веселых стороны.

— А в молодые годы, наверно, ой?

— Да не смотреть же на них. Скажу вам, однако, фердинандам, у меня в этих захолоустях знакомая была. Большой душевной силы женщина. Познакомился я с ней прозаическим образом. В Сочах. Помог мешок семушек поднести. И наехала коса на клевер. Ватерпас, значит, кордебалет и полная шизгара. Два дня, как дурни, без передыху шоркались. На третий укатила она до хаты. Все свои семечки отдала и ту-ту. Но адресок оставила. С пламенным пожеланием. Знаешь, как оно бывает. На обратном пути я уверенно беру билет до своего мурманского края и натурально еду. Еду, еду, и чем ближе ее край ридный, тем меня заводит больше. Будто будильник на ночь. А поезд, буквально, стоит там полминуты. И я сдергиваюсь, будто помешанный. Вещички цоп, прыг с подножки. Темень катакомбная. Мне проводница наказывает: ты, паря, бери такси, тут до станицы далеко, железная дорога это место по правому борту пропускает, да и шалят здесь с чужими. Ладусь. Предупрежден — вооружен. Сажусь в машину с шашачками, говорю васе: вези, дорогой, до милиции, прямёхонько к воротам ближе, чтоб не попиздили. Да я и сам, мол, мент, намекаю. На всякий пожарный. Долго ли, коротко ль, прибыли. У нее дом так, рядом от райотдела. Всё как объяснила. Хатенку нашел, стучусь. Уже как-то мне неуверенно, уже я по поезду, что по курским степям чешет, заскучал. Зашоворкались, щеколдами бряцают. Кто? что? станишники, маму вашу. Да вот такую мне надо. Смотрю — она. Чувствую — мимо, — мы вас не ждали. А куда я денусь? На каблучке не развернешься. Ночь на дворе. Дубинноголовым прикинулся, шарами не ворочаю. Тато-мамо, братья-сэстры. Вся семейка большая в сборе. Смотрят во все гляделки на дядьку. Покормили некошерной пищей, самогонки нацедили. Уложили на верандочке. Так и вот, — он щелкнул губами весьма похоже имитируя звук вылетевшей пробки. — Приходит по зиме бандероль. Смотрю обратный адрес. Край барбарисов и мимоз. Моя вцепилась, как в сберкнижку, я сама, я сама вскрою. Да на, Нюра, что ты. Там, понимаешь ли — цидуля. Но написано от мужского лица. Ты извини, дескать, мою жену, что приняли не так ласково. Чуешь? В общем орехов разных греческих и такого поселкового.

— От мужика написала!

— Ты смотри, какая умная баба.

— Большой нравственной культуры человек, я тебе сразу пообещал.

— И не ездил к ней?

— Как не ездил! Еще как ездил. Не один, филлипок, год катался. Как еду, так заеду. Но когда то было. Не одно Черное море с тех лет испарилось. Уже чисто исторический факт бурной юности.

— Любовь, — вздохнул Минька.

— Любовь — это фальшивые деньги, — глубокомысленно сказал Лёлик.

— У нас в клубе кассирша… — сказал Маныч. — Сохла по Борьке. Электрик, в общем, клубовский. «А ты б могла все деньги взять?» — он ее спрашивает. — «А ты б женился, Борь?» — она ему. О! Это любовь так любовь.

— Что любовь? Цепляешься обычно за ту бабу, которая тебя полюбить откровенно не может, ты ей органически мимо. И вбухиваешь в нее здоровье, силушки, деньги, нервы, время, в ущерб всему, мимо рассудка, без правды, без разума, без смысла, без надежды, без малейшего! Любовь. Дерьмо на палке.

— Когда идет народный суд, — продекламировал Маныч, — гандон на палочке несут, впереди гармонь играет, сзади выблядка несут.

20

— Ну что, забрался к насте в палатку, ноги ее немытые? — спросил Маныч. — Идёт на бронзу?

— Откуда ты знаешь?

— Да она тут тобой интересовалась.

— Мне другое интересно… Рисовальник с ней, чего? действительно, ничего?

— Да нахера с козявками в носу, я ж говорил вам, придуркам. Зачем это умному человеку? К чему эта молодятина, когда есть молодящиеся? Учишь вас, учишь. Всё без толку. Не прощелкиваете котелками своими. Что с этих полудырок — одни понты, а вот тётечки, — да, умеют быть и благодарны хорошему человеку. Вон, учитесь, — Маныч показал на Седого.

— Семнадцатилетних нам не надо, — хохотнул Седой. — Так, годика двадцать два-двадцать три. Чтоб не говорила «який дядько вы колючий». Нам хоть овечья, была б душа человечья.

— Ты чего там зачитался?

— Трактат. О бороде.

— О Рисовальнике что ли?

— Исследование. О бороде.

— Хер ли о бороде? Вот тебе трактат. Филологический. Как богат русский наш язык: сколько производного от самого главного глагола. Тут начнешь и не кончишь. Поебать, да?

— Поёбывает, — радостно добавил Лелик.

— Да. Имеет доступ, ходит, и так, тихонечко, поёбывает аккуратненько.

— Подъебнулся!

— Ебаришко.

— С существительными подожди.

— Подъебнул.

— Наебал.

— Ага!

— Не просто обманул, а крепко, цинично, нахально.

— Съебал. Наебнуть.

— Вот уж действительно. Не просто, а кэ-эк…

— Эт точно!

— Наебнул, аж рожа по швам пошла.

— Заебал.

— Заебенил!

— Уебал.

— Ёбнул.

— Скажи вот: «стукнул», «ударил». Ну не то! Нет той силы. Чувства нет выраженного. А тут уж дал так дал! Всем понятно.

— Ебанидзе. У грузина подтибрил.

— Уебнулся.

— Уёбище.

— Страшней страшного. О, сказано. Жуть жутчайшая. Наверно, от — рубище, уродище, угробище.

— Ебанат.

— Да, шпиону у нас в Расее трудно.

— Оттенков, а?

— Великий и могучий. Нечего сказать.

— Вот диссертация. А то — борода… Херней-то страдать.

21

— Как поживаете?

— Нерегулярно, — ответил Седой.

— А что так?

— Сорокалетнюю жену на двух двадцатилетних не поменял.

— Так, с другой стороны, и требования возрастают, — сказал Маныч.

— С другой стороны не пользуемся — это привилегия южных народов. Держите, — Седой протянул бутылку коньяка. — У меня там пара кавунов. Под деревце положил. С утреца хорошо будет после сегодняшнего.

— Ну, — сказал Маныч, потирая руки. — Рассаживайтесь, товарищи дорогие. Присаживайтесь, прилёживайтесь. И не откладывая. Стаканы в руки.

— Нас упрашивать не надо.

— Артуша! Дорогой! Чтоб одеяло зонтиком стояло в девяносто шесть лет!

— С днем рождения.

— Присоединяюсь. Поздравляю. Желаю.

— А Рая где?

— Она на хозяйстве. И не надо.

— Нехорошо как-то. Наготовила вон всего. Вкуснятины.

— Да она и сама не больно-то хотела, — махнул рукой Маныч и сморщил нос. — Стесняется.

— По-второй. Не задерживай добрых и честных людей.

— Как вы говорите, нужен тост, — сказал Рисовальник. — У меня тост такой. Чтоб не быть тем, кем захотят другие.

— Ёмко.

— Мне думается у Артура с этим всё на 36 и 6. Это я вообще, — сказал Рисовальник.

— В целом, да? Как тезис?

Сдвинули стаканы.

— А где Минька наш?

— К морю пошел. На обрыве посидеть. Депрессия у него.

— Депрешен?

— Деприссон де фуа.

— Надо позвать.

— Я схожу, — сказала Бацилла.

— Слушай, а где сигареты?

— А я забыл!

— Сказали же! Ну что за люди.

— Куротники вы!

— Забыл? Ты смотри, с этим будет всё хуже и хуже.

— На-ка. Перчиком закуси. В перце морфин — сразу будешь спокойный, как Стендаль.

— Артур, давно хотел спросить. А как тебя в музыку, да и в Москву, впрочем, как занесло?

Маныч уже свою дозу для рассказов принял. Еще с утра.

— А хотелось. В Москву, в Москву хотелось, как сестричкам из классики. А что? К большим огням. К фонтанам. К свершениям поехал. У нас фонтан в городе, как засох так и до сих пор и … А я фонтаны люблю. Нравится мне фонтаны.

— Родственники были? Знакомые?

— Да никого.

— Так смело?

— Лез напролом. Везде отчигнули. А кто нас когда к пирогам ждет? Без репетиторов, от сохи и одеждой на вырост? Там своих хватает. Но, слава Справедливости, все-таки существует что-то для равновесия. Негромкого такого. Есть, однако, вариант проходной пешки. Хотя б в слоны.

— Ты рассказывый. Не стесняйся. Мы поймем.

— Мы понятливые.

— В Москве есть губернский песталогический. Областной пед. Хоть пед да мед, как в народе бают, хуже нет, но — дорогая моя столица, золотая моя Москва. И кстати. Какой народ по коридорам ходил! Сливки взбитые! Все, кто не ко двору — там! Какие разговоры просвещенные, какие сотрясения воздуха! К тому ж по времени… Будто курочка ряба золотое яичко снесла. Буквально ж, обрушилось. И музыка, и литература, и остальные розы-мимозы. Всё с большой заглавной буквы. Хэм, Фолкнер, Камю, Кафка, Сэллинджер, Пруст. Дозы, конечно, гомеопатические, но и этого хватало, чтобы постоянно будто датым ходить. Да и то, что и говорить, если Мандельштама с Цветаевой видели только на восковке. «Иностранная литература» — сокровищем было бесценным. Тебя с ним на клочки разорвут — дай! Вот одна сторона. С другой — вельветовые мокасины, ресторан «Будапешт», и пиджак с ватными плечами, и носки в клеточку. Пиджака у меня не было, чего зря врать, а вот носки были, потому как брат у итальянских моряков в Новороссийске их чемоданами на шинковку скупал. Мокасины я самолично в ГУМе купил, шесть часов в очереди. Считай, дико повезло. Не совсем с дикого Запада, но для нас и Румыния почти Филадельфия… Потом. Бац! модернисты, тут и авангард — Пикассо, Дали — репродукции в музее выставили, очереди, как за хлебом в блокаду — этого же никто не видел. И наши пидорасы и говна собачьи тоже давай тараканов в краску макать и на холсте пасти.

— А музыка-то?

— А музыка… Что музыка? Тоже, можно сказать, рухнула кирпичиком на головку. Одно дело с «костей», другое — по «голосам» вылавливал, можно сказать, почти фантастические для тебя вещи, а тут перед тобой появляется. Живое. Как мамонт. Который вымирать и не думал. В мыслях не держал. Он еще не начинал, он только дудку к губам подносит, а у тебя мурашки по спине и в горле кадык дыбом встает. Пример — штука заразительная. Все идет через пример. Время пройдет об этом книги напишут. Придут наши в Берлин. А я до этого на роялях как-то… Баловался, скажем. А дудка сильно манила. Это сейчас, пожалуй, и не понять, когда из половицы гитары выпиливают. Эка дескать, что за невидаль? И вот случайность, а, по мне, промысел божий: шарился в клубе нашем, и за сценой, за декорациями нашел останки духового оркестрика, утки в дудки, тараканы в барабаны. А среди прочего медного — футлярчик драненькой. Расстегнул, себе не веря, но сердечко колотилось, врать не буду, и бэм-с! — дудка! Как сезам отворись. Еще довоенная, немецкая. Как попала туда? Какой любитель трофеев в сорок пятом завез?

— Ты его, конечно, зажилил?

— Мне же нужней. Все равно не продали бы. Да и списано все было давным-давно. Ладно. Чего там. Вспоминать. И радости и нерадости, всё было. Всего хватило. Город-герой Москва. И — пускай звучит мотив на ай лав ю. Я вам уже рассказывал. Давайте-ка, за мои именины.

— Давайте-ка, верно.

— Говори Москва, разговаривай, расея!

— Главное, запомнить, где капканы.

А тут и Минька с Бациллой подошли.

— А джаз? — спросил Минька.

— А что джаз? «Плесень! Джазоубежище!» Которые лабухи и лес валить поехали. Опасная была занятия. Нота влево, нота право — в лагеря! Не хочу об этом. Наплескай по баклажкам. Давайте просто так. Без тоста. Каждый за свое[24].

Маныч выпил и лег на мотоциклетную попону, заложив руки за голову.

— Небо-небо-небо-небо…

— А ведь это все пройдет, — сказал Маныч, лежа. — И много лет пройдет, и нас не станет, а здесь кто-то будет также лежать. И до нас ему не будет никакого дела. И небо будет такое же. И море. А нас не будет.

— Грустно?

— 25 тысяч дней всего.

— Всего? — спросил Лелик. — Быть не может, что так мало.

— Всего. А ты как хотел? Торопиться надо.

— Или не торопясь, но и не откладывая, — сказал Рисовальник. — Каждый день.

— Так хотелось бы пожить-то, — сказал Седой. — Как там дальше будет? Любопытно.

— Да никак, — сказал Минька. — Только хуже.

— Это почему?

— По всему видно, — сказал Минька.

— У меня другое мнение, — степенно сказал Рисовальник. — Что ты вкладываешь — то и получаешь, то и переживаешь, что сам вложил. Поэтому надо вкладывать только хорошее. Твоё же к тебе самому и вернется.

— Куда «вкладываешь»?

— В природу, в мир.

— Природа — это загадка.

— Ну, почему? По мне: нет в ней никакой загадки, — сказал Рисовальник. — И не было. Она для того, чтобы человек считал, что у ней есть загадка и пытался ее разгадать.

— А чудеса разные?

— Да нет никаких чудес. Кто их видел? Боцман, Иван Митрофаныч, ты чудеса видел?

— Не знаю. Не приходилось, — ответил Седой.

— Чудеса встречаются постоянно, на каждом шагу, — снисходительно сказал Маныч, — но мы же хотим все по полочкам разложить, проанализировать. На небо посмотри, на море — не чудо? А сколько нелогичного, ненужного? Стрекоза вот. Её никто не ест. Она никого не ест. Летает себе, нарушая все законы термодинамики. Абсолютно бесполезная скотина. Но — красиво.

— Значит чудес нет? — спросила Бацилла. — Скучно.

— Все объяснимо, — сказал Минька. — Если не сейчас, так через сто лет. Все весьма логично. И математично. И стрекоза с стрекозлом логичны. Господь Бог не фокусник, чтобы зайцев за уши из цилиндра вытаскивать.

— А ты дай нам потрогать, как Фоме. Мы агностики. И те кто в церковь ходит — тоже. Только притворяются.

— Для чего у мышки хвостик? Я не знаю, я агностик.

— Да нет, ну что ты, какие мы в жопу агностики? — сказал Лелик. — Когда страшно крестишься? Крестишься. «Господи», «господи», приговариваешь? Еще как.

— Наносное, — сказал Маныч. — Мы, по сути, язычники. «Пока гром не грянет…» То есть один из богов для нас по-прежнему — Гром. Вытравливай не вытравливай. Солнышко — вот наш Бог. Ярило. И очень даже разумно и обоснованно. Потому как землица наша скудна. Человеку, на таких безумных просторах, Бог — только Природа. А как иначе? Никак иначе. Солнца, дождя в своё время: вот и не умрем, вот и поживем. Солнышко, к тому же, красивое, теплое и доброе. Жизненный Бог. Невыдуманный. С ним о смерти дум не возникает. Наоборот. Оно не пугает, по утрам будит. А крестили Русь, слово-то какое нехорошее — «крест», — смертью, и осталось чернота эта в душе, в подсознании. Так под теми вековечными страхами запуганные и ходим: что-то темно-непонятное, крест опять же, смерть с косой, жуть. И боимся вечно чего-то. А с семнадцатого годочка большевики почали колокола сшибать — и народ весь легонько с опиумом завязал. Так легонько, что странно даже. Кинули большевики в народ: давайте строить царство на земле! Гениальная в своей простоте идея. Строй здесь. Сейчас. Сегодня. И не что-нибудь — Царство для себя! Ну и что, что абстрактная идея? А религия не абстрактна? Лозунг-то архизамечательный. Зачем потом ждать, если потом ничего нет? Так что, правильно — агностики. Всё принимаем, перевариваем и космополитически осуждаем. Верю я, верю. Верую, как у Шукшина. В паровоз. В самолет. В то, что руками могу потрогать. А в справедливость относительную… Когда-нибудь, где-нибудь… Нет, не верю. Ты, спорщик чертов, веришь?

— Не верю.

— И я не верю. Нет справедливости. А религиозные истории — миф, литературщина. И не более того. Что и ежику понятно. Любая религия — всего лишь догма. Не допускающая ереси, малейших отклонений. И потому, как любая ограниченная идея — неинтересна. А вот искусство — бесконечно. Его формы и движения непредсказуемы и безграничны. Искусство — настоящая Религия. Без догм. Напротив — всё новое только приветствуется. Постоянное развитие и совершенствование. Разрушение и созидание. Хотя есть и свои каноны, образцы и вершины. Вот чему стоит поклоняться. Искусство — это всегда революция. Без войн. А религия утверждала себя войнами. Жесточайшими. Десятилетиями бились. За новые земли, за денежки, за власть. «Обращали в веру». Да-да. Красивые слова. А на самом деле? Жгли да убивали. Не сладкими ж речами. А стоит ли капля крови любой догмы? Ну, молились бы солнышку, ветру молились. Грому и молнии. Чем хуже? Да ничуть! В языческой религии не было ада-рая, смерть воспринималась достаточно спокойно. Язычник не боялся в лесу заблудиться, знал, что предок выведет. С ними запросто общались, ничего не боясь. Он пастух — значит там пасёт где-то. Охотник? У костерка лежит, в огонь смотрит. Рыбак — уху варит. Смерти не было. Относились к ней весьма спокойно. Дело житейское. Это и есть вера — не бояться. Это ведь самое главное. Если у тебя нет страха, беспокойства. Тогда ты и сам, будто царь. Представь себе такую идиллию.

— Тот царь, кто царь над самим собой, — сказал Рисовальник.

— Да дико. Осине еще молиться! — воскликнул Лелик. — Мы и так-то…

— Вот я, — сказал Седой, — в церковь не хожу. Обрядов не знаю. Крест не ношу. Я молитвы ни одной не знаю. Мне мимо абсолютно. Но и Перун для меня — пустой звук. А храм… Как никак, а уважение вызывает.

— А я там как-то даже и побаиваюсь, — признался Лелик.

— Вот как засрали. Головенку-то детскую. Ищи во всём смысл. Какая главная функция, скажем научно, церкви? Отпущение грехов. За просто так? Кстати, Христос был враг церкви. Революционер. Пуще всего кого ненавидел? книжников и фарисеев — догматиков церковных. Да и в храм не ходил. Каноны тогдашние для него все равно что кимвал бренчащий. Он ого-го замахнулся на что.

— Так в чем смысл? не убегай, — сказал я. — Ты сейчас полетишь огородами в соседнюю губернию. И не догнать тебя.

— Смысл прост. Копеечку нелишнюю отдавать некому. Вот в чем смысл. А если бы языческая вера не была уничтожена? Существовала параллельно? Не было бы харь розовощеких да толоконных лбов. Не зря пословица у народа родилась: у зимы поповское брюхо. Ненасытное. Потому-то никто и не верит по-настоящему — изнанку видно. Портосовскую портупею. Да и без этого: верим в «триединое царствие» мы «всего лишь» под страхом смерти. Которая в подкорочке. Тот страх, что Владимир тысячу лет назад «огнем и мечом». И вот заметьте любое религиозное учение насаждает своё, настырно и агрессивно. «Оцивилизовали»? Огнем и мечом культурку поклонения привили? А зачем? Кто просил? Веками сложенные хороводные песни да обряды нравоучениями с чужими именами заменили. А на хрена нам их истории о великом исходе, да как кому голень перебили, иль камнями закидали? Это ж настолько не наше! Чужое! До отторжения. Взять Ветхий Завет — кровавая ж книга. Сплошь на крови и костях. Как само собой. А искусство? Утверждается миром, а не войной. А искусство понятно людям абсолютно различных верований. А Моцарта слушают и любят миллионы людей. И это Понятие Всеобщее и Любовь Всеобщая, и говорит о том, что такое Истинная Религия. Чему стоит поклоняться.

— Очень даже ничего. Очень даже, — похвалил Минька. — Но как поклоняться тому, что понятно абсолютно всем? — спросил он. — У Поклонения должны быть тайны. Религия должна быть таинственной, загадочной. Чтоб сила воздействия была более могучей, потому как непонятной.

— Допустим, музыка, весьма тёмное искусство, — процедил Маныч. — Я за разгадку даже не берусь. И самое, к тому же, абстрактное. Существует, как оборотень, в нескольких видах. Невидимые звуковые колебания. Уже что-то мистическое. Вот пуля пролетела и ага. Потом, в виде некой литературы, но, черт дери, литературы только для посвященных. Кружки, черточки, линеечки. Тайнопись. Пляшущие человечки. Естественно, в виде «консервов» — пластинки, пленки. Затем закулисная сторона: все штучки для шоу: шарики с блестками, прожектора, инструменты для воспроизведения звука, абсолютно из совершенно различных материалов, от простейших — свистульки, до сложнейшей аппаратуры. Плюс целая индустрия, направленная на совершенствование звукоизвлечения и звукосохранения. Тайны — от секретов Страдивари до новейших разработок. Сплошной детектив. И наконец, на концертах: как шаманизм, ритуальные действия. Со стороны, непосвященному абсолютно человеку, если представить себе аборигена такого, с острова необитаемого — клоунада. Один руками, да ладно руками — палочкой волшебной в разные стороны машет. Шаман. Австралийский вуду да и только. Другие во что-то дуют, стучат, нажимают, дергают, короче, массу разнообразных смешных действий совершают. И в результате этих абсолютно различных действий воспроизводят слаженные стройные звуки. Красивые. Может быть даже до слез красивые. Что тоже странно. И даже страшновато как-то.

— Но эти звуки-то твои, как ты сам, перец, нам толдычишь, воздействуют, нет?!

— Ты каким местом слушаешь, дубинноголовый?

— А я тебе говорю — не рычи! Лучше скажи, если воздействуют — религия это? или не религия, спрошу я? А то — тёмная, абстрактная…

— Нет. Искусство — это Великое Искушение, — усмехнувшись, ответил Маныч. — Если тебе слово «религия» не нравится. Уж простите за описку. Искусством можно на такое толкнуть! Мало не покажется.

— Искусство, в общем-то, — это большая тайна, сказал Рисовальник. — Я так думаю. Источники искусства непонятны. Механизм неизвестен. Может ли Искушение быть Религией? Сомневаюсь я, однако. Искушает Зло. Дьявол.

— Искусство бескорыстно, — сказал Лелик. — А религия бескорыстной не бывает. Дай, дай. Мимо не пройдешь, норовят за рукав. Правильно, Маныч!

— Искусство бескорыстно? Не скажи, — возразил я. — Оно продается и покупается.

— Оно просто имеет цену, как всё настоящее, — спокойно сказал Рисовальник.

— А как эту ценность измерить? А кто будет измерять? И где критерий оценки?

— Искусство даже ребенку дано, — сказал Маныч. — И изначально всем доступно. В разной мере, конечно. Плотник тебе одним топором такой сортир забабахает — любо-дорого посмотреть.

— Нет, Артушенька, хрена с два, — возразил Минька. — Искусство не всем дано. А только своим наместникам на земле. В каменном веке художников на охоту не брали. Если умеешь на стенах рисовать — занимайся своим делом. Мы тебя не трогаем. Рыбу ловить да охотиться найдется кому, а вот делать то, что остальным не дано… А свой кусок мамонтятины мастеру принесут.

— Кость обглоданную, — возразил я. — И то — скорее собаке отдадут. Она пещеру охраняет. Охотник для племени важней и нужней. А эти мифы художники и сочиняют. Никчемные. Графоманы и мазилы.

— Не факт! Искусство бескорыстно. Оно от тебя ничего не требует. Ты сам платишь деньги. И бывает большие. И талант любят бескорыстно. Платят деньги за билеты, лишь бы достать! переплачивают, за книгу, за пластинку — а считают, что повезло, что досталось… Ага, искал-искал книжечку и наконец-то нашел, ура! Едешь домой в переполненном автобусе, жмут тебя со всех сторон, а ты счастлив: вот ужо поем, на диванчик лягу, и…

— Значит эта религия не для всех? Для избранных?

— Для всех, дура. Куда ты слушаешь?

— И понятна всем? Не надо ля-ля. Сейчас симфонию по радио найду — долго высидишь?

— Избранны те, кто несет эту религию в себе: музыканты, художники, писатели… Но если я от твоего произведения одуреваю, разве я не менее «религиозен»? Вы талантливо играете на скрипке, но я гениально умею слушать. И мы равны. Мы нужны друг другу. И не можем друг без друга. Одна составляющая. И развивающая. И улучшающая.

— Ни искусство, ни религия не улучшили человека, — сказал Минька. — Он стал только хуже.

— Да! Он стал только хуже, — поддакнул Лелик.

— И толку нет ни в культуре, ни в искусстве, — сказал Седой. — Это просто фикция для ума. Игры! Один играет на баяне, другой поет по вечерам. Развлечение. И всё! И больше ничего.

— Культура!.. Искусство… — Маныч поморщился. — Есть культура, не будет культуры — всё лабуда. Да, про то, что ее нет, интересней говорить. Но всё та же лабуда. Только противоположная.

22

Ласковым ранним утром в домик ворвался СС и, пнув пустую бутылку, стоящую у дверей, звонким от торжественной минуты голосом выкрикнул:

— Хватит! попили кровь, моральные уроды!

После чего, в течении десяти минут он поливал такой отборной идеологией, что любой другой на нашем месте тут же вступил хотя бы в пионерскую организацию и побежал тимуром на сбор отряда. Любой другой, но не наш брат, продавший душу империалистической разведке, ЦРУ и распроклятым эксплуататорам трудового народа. Мы не шартрезы, как говорит Седой.

СС, который два дня «решал вопросы» в краевых «учреждениях», не поленился зайти в управление культуры, долго морочил каким-то закрытым циркуляром и без того замороченные головы, добрался до кабинетов с красной ковровой дорожкой и на утро еле дождался первого автобуса до поселка, чтобы немедленно искоренить «гниль и заразу» с подведомственной территории.

Позавтракать мы все же позавтракали. Обед и ужин оставили врагу.

Рисовальник, войдя в ситуацию, съехал с гор и в три приема перевез имущество на свою площадку.

Вопрос встал параллелепипедом.

Если еще только вчера мы ныли о надоевшем засраном юге, сегодня же, злосчастно лишенные крова и пищи, чувствовали себя потерпевшими кораблекрушение и выброшенными причудами судьбы на необитаемый остров, который, однако, почему-то расхотелось покидать. Так нелогично устроен человек.

Минька с Манычем отправились в Огни Большого Разврата в смутной надежде поступить на место. Мы с Леликом сели на переправу, чтобы объехать близлежащие посёлки на предмет музыкального разнообразия жизни отдыхающих.

23

— Только без оргиев!

— Нет-нет, — заверил Маныч, — у нас режим.

— Знаем мы ваш режим. Вот у нас — режим. После одиннадцати закрываем. И не пускаем. Где хотите — там и ночуйте, если загуляли. Я тетка злая, — сказала заведующая пансионатом. — Если что — без всяких яких. И скажите спасибо Раисе Федоровне.

Это всё планеты сошлись, звезды разошлись, массовик-затейник запил, магнитофон и радиола сломались, луна другим боком повернулась, ветер-сирокко подул. Да и общепит, скажем дружно — страна неслыханных возможностей. Всё рухнет, всё смоет волна, рассыплются горы, растает Антарктида, на Марсе будет яблони цвести — а Общепит был, есть и будет. Может только обзовут более благозвучно…

Самое невероятное, что заведующая нашла в дальних закромах электроорган.

Музима. Маде ин демократическая Германия.

Мечта кабацких чуваков. И не только.

Вытащили пыльную клавку из кладовки, подключили, попробовали на живучесть. Пару клавиш западало, тембра хрипели, но для пансионатных танцев пришлось очень кстати, поскольку репертуар пришлось срочно подстраивать под спрос.

Контингент, здесь, как говорили в нашем «Утюге», — специфический. Преимущественно — мисс Нейлон.

Вспомнили Утесова и Магомаева, Арно Бабджаняна и Орэру, Поющих гитар и Майю Кристалинскую, Ободзинского и Аиду Ведищеву. «Я тебя, моя корова, что-то не пойму» — актуально. «По переулкам бродит лето, солнце льется прямо с крыш»[25] — твистово. «Скоро осень, за окнами август» — волнительно. «Разбрелись возле самой реки, васильки, васильки, васильки»[26] — переживательно. «Над рекой черемуха, белый дым»[27] — печально-возвышенно.

«Лицензионное» здесь как-то было не к месту. Но «Странники в ночи» и «Мой путь»[28] шли на ура. Но это же Маныч. Это — сам Маныч. Надо отдать ему должное. Может. После второго стакана.

С «оргиями» как-то складывалось чаще, чем на горке, на горе.

Или место было намоленное. Или что.

Каждый день пьянка без тостов, каждый день тетки, каждый день с песнями.

Каждый день с утра Минька с Манычем шли к соседям.

Извинялись. Поклоны били.

А ночами на стук в стену кричали: а идите вы в соединенные штаты!

Долго так продолжаться не могло.

24

— А это что за хуй?

— Будешь? — кивнул Лёлик на кровать.

На моей кровати голая девка нагло распахнула телеса.

— Если будешь — нагло сказала она, приподнимаясь на локте, — сначала закурить найди, понял?

— Вали, давай, сука, с моей кровати. Мандавошек тут только и не хватало. Всякую шваль в дом…

— Ты, мужчинка, — начала было девица, — я щас…

— Заткни ботало, швабра! Три секунды и усвистала. Пока под жопу не дал.

— А Христос таким ноги мыл, — сказал Лёлик.

— А тебя, клизма, сейчас подвешу за язык, будешь сипилявить.

— Ты чего такой злой?

— Да надоело всё! Выгоняют нас.

— Опять!??

— Не опять, а снова. К ебеням! Домой пора.

— А может и да? А, Серый? — спросил Лелик, — Да и ладно. Пора печенюшку подсушить.

— Надоело мне это уже. Скитаться.

Лелик пьяно призадумался. И озверел.

— А за что, спрашивается выгонять? А я вот не согласный. За что?! «Погоди же ты, погоди же ты, может быть не всё потеряно»[29]. Выпить не хош?

— Лёля! Ты сопьешься. Блин, ведь каждый день. Каждый!

— Скажи-ка, дядя, ведь не даром отцы травились «Солнцедаром»! Вместе сопьемся. — Лелик присел на кровать, и положил руку на лохматый черный треугольник. — Ладно бы каждый, Серый. Тут день, утро и вечер. Каждый день! каждое утро! каждый вечер! «А где был я вчера, да не найду хоть убей! Только помню, что стены с обоями…»[30].

— Я вчера с вами не был.

— Или был? Или как? С факальным исходом? Я надеюсь. А где ты, кстати, был?

— В кутузке.

— Да иди ты!

— Девку к себе на этаж тащили вчера на связанных простынях?

— Откуда знаешь? Да не одну!

— А упала, Б пропала.

— А нам с Минькой одной хватило.

— А та — ногу сломала! Пиздюки!

— Смотри-ка ты, — удивился Лелик. — А ведь и не ойкнула. Попиздюхала себе. Вдоль да по аллее.

— До первого поворота. Собираем манатки, Лёля. Добрая тётя заведующая дала шестьдесят минут. Не всё про всё.

— Тогда я пойду что ли, мальчики? — спросила девица.

— Пиздуй, пиздуй, роднуля.

— Где ты таких страшных находишь, Лёля? — спросил я, когда за девицей закрылась дверь.

— Невиноватая я. Она сама пришла.

Закапало у Лёлика через три дня. Как по Конституции.

Свеженький.

Черноморский.

У какого молодца вечно капает с конца?

25

Адгур привел к скромной дверке на задах П-образного дома. Щелкнул замок, и мы оказались в спортивном зале. Зеленый пол, натянутая волейбольная сетка, брусья, турник, спортивный конь, маты.

— Маты возьмите. Спи на здоровье. Тепло, одеяло не надо. Девочку пригласишь на шуры-муры, широко, как страна родная. Душ есть, купаться можно. Туалет с унитазом! Скажи плохо?

— Не скажем, — обрадовались мы.

На танцах по обоюдной договоренности, платили от сборов.

Но настроившись на справедливое лучшее, мы несправедливо прогадали. Контролеры на входе забирали у входивших билеты, которые тут же продавались их малолетними сообщниками за полцены. Молодежь нагло лезла через высокую металлическую сетку, огораживающую «зверинец» от нечестного народа. Честной же народ, в клетку не шел, а предпочитал наблюдать за происходящим и обменивался впечатлениями, находя в этом не меньшее удовольствие. И хотя на танцплощадке нельзя было размахнуться, деньги текли мимо наших пустых карманов.

Поскольку на ситуацию повлиять мы никак не могли, решили находить утешение в простых земных радостях: пылких поклонницах, оценивших всю прелесть широких матов, да вине, текущим не только по усам.

Утро же, если не быть излишне пунктуальным, начиналось около часу дня с почти холодного сухого, что в автоматах по гривеннику за стакан.

Взятая с вечера трехлитровая банка, охлажденная на цементном полу душевой до приемлемого состояния, неторопливо осушалась на крылечке, под солнечные ванны и под то, что благодарный слушатель пошлет: перезрелыми огурцами-помидорами, не самой спелости фруктами, засохшим лавашем, случайной миской фаршированных баклажанов, иногда добрым кавуном, а чаще с «таком». С «таком» случалось так же часто, как редко со всем остальным.

Маныч ночевал строго у Раи и после танцев торопился на «переправу». Появлялся он уже к вечеру, иногда с сумкой, в которой еще не остыли турбазовские котлеты вперемешку с макронами, всё в той же расхожей трехлитровой банке.

Маныча ждали. Маныч был спасителем. Потому что кушать хотелось всегда.

Всегда дико хотелось жрать.

— Послезавтра играем у какого-то крутого мэна, — сказал Маныч, вынимая из торбы еду. — День рождения. Или типа того.

— «Сегодня теплый день»[31]… А скока?

— Два стольника.

— Ой, ля!

— Машина для аппарата будет. Ничего сам не знаю, — предупредил он наши вопросы. — Мента у Адгура помните? Молоденького того, с палкой-выручалкой? Тагир. Он нас и сосватал. Спасибо парню, с лавэ будем. Кстати, коньяк ему надо будет поставить.

— За Серого еще не проставились.

— Значит, два раза почки царице.

А дело было так.

Пока наши сопляжницы играли с Манычем в подкидного, я, завладев надувным матрацем, убаюкался на волнах. Проснулся — берега не видно. Да и солнце клонится за горизонт. Не нужен нам берег турецкий. А куда грести? «Вода, вода, кругом вода»[32]. И матрац, если ухо приложить, противненько сипит. Он уже обмяк значительно и сипит, гад. С воздухом прощается.

Совсем что-то мне кисло стало. Мысли об акулах каких-то в голову полезли.

А тут бурун, катер пограничный мчит. Я радуюсь: спасите-помогите! а они — за длинные волосы, и руки вертеть.

Потом допрос. Кто, откуда, куда, с какой целью. Кто был с тобой еще. Где остальные. Когда погранцы привезли в ментовку, там на мое спасение, оказался Тагир.

26

Вдоль аллей стояли статуи. Копии античных скульптур, как пояснил нам культурно-образованный Маныч. Из самого что ни на есть мрамора. Интимные места были заботливо прикрыты фиговыми листочками. А на некоторых налеплены трусы и бюстгалтеры.

— Однако. Барокко и рококо.

— Да. Изячные произведения.

— Скажите, пожалуйста, — остановил любопытный Лелик пожилого человека в белом переднике, — зачем? — и показал на аляпистые трусы на «Венере Милосской».

— Как зачем? Дэти.

— А скажите, уважаемый, — спросил я. — Что это за база отдыха? Работников советской торговли?

— Зачем торговля? Почему база? Дом уважаемого человека.

— Дом?!!

— Раньше, да, не дом был, — сказал дед. — Один человек жил. Он здесь жил, его здесь охраняли. Ходит вокруг бассейна, руки за спину, ходит. Ходит и ходит. Километрами ходит. Много лет ходил.

— А кто такой? Берия что ли?

— Почему Берия? Берия расстреляли. Кто знал — не знаю, я знал. Борман! Кто еще знал, не знаю. Никто вслух не говорил. Он самый. Долго здесь был. Еще даже при Хрущеве. Потом один писатель, отдыхал здесь, Ляндрес, может знаете. Я ему много чего рассказывал, он тоже мне подтвердил. Сейчас что? никто не поверит. А тогда рот крепко закрой.

— А вы? Служили здесь, извините за любопытство?

— Охранником работал. Потом на кухне работал. В саду работал. Разные люди приезжали. Много больших людей видел. Уважаемых людей. Теперь на пенсии. Сюда зовут мясо приготовить. Людей много, помочь надо. Правда?

— Спасибо вам. Очень приятно с вами поговорить. Здоровья вам.

— Вы будьте здоровы. Отдыхайте хорошо. Кушайте хорошо. Когда хорошо кушаете — повара уважаете.

— Всего вам доброго еще раз.

— Смотри — ка ты. А?! Какие марципаны…

— Что за телки, а? — насторожился Минька. — Таких телок в обзоре местности не водится. По ним же танком надо ездить. Такие ландшафты!

— Эти телки на работе, — нравоучительно сказал Маныч. — Вы им, мистер Делон, абасалютно до абажура. На вертолете из города Сочи доставили. Так что…

— Понял. Буду сублимировать.

— А вот выражаться не надо!

— Не в лесу.

— На кой им хрен еще музыка? Тётки от Кардена, лимонад от Наполеона, статуя в лучах заката.

— Тебе чего? Башляют и ладно.

— Объясняю. Мы тут чужие, петя. Сегодня здесь, завтра ту-ту, голубой вагон бежит-качается. Уехали, и нет нас. Ни разговоров, ни балаболов. Вон тот, справа, — прокурор. Да не гляди ты так! Дубина! Худой — милиционер главный. Мне Адгур всех нарисовал. Самый здоровый, с брюхом — редактор газеты. Знать местная. Тут и райисполком, и винзавод, и… Лучше не знать. Эту знать.

Нам к такому не привыкать. В недалекие времена играли мы на свадьбе у больших людей, а после свадьбы с девочками из приличных семей оттянулись на гофмаршальской даче. А раненько утром, на выходе из резных ворот, сытые дядьки в штатском нас и прикнокали, а потом продержали три часа взаперти, пока выяснили кто про что. Не могли ж мы телок заложить папам-мамам, набалаболили, что спьяна уснули в теплице. В профиль-фас нас с Минькой не отсняли, пальцы не откатали, но фамилию-имя-отчество и адрес записали. Теперь ввек под подозрением.

— А что? Вполне-с, — сказал Маныч уже за столом, подливая коньяк. — Вполне теория. Борман один из всех и вертанул хвостом. Как мы через пятнадцать лет после войны да разрухи? И в космосе первые, и бомба у нас, и синхрофазатрон, и не только страну отстроили, но и пол Европы?

— А пол Африки с каких красивых глаз к нам рванула?

— Ну, ладно этим. С черепахами. Он с копьем полжизни бегал, а тут ему автомат подарили. Иди, пали в белый свет, как в копеечку. Калашников-ага, однако. Они за автомат… Им и хлеба-риса не надо. И так сильно радые. А деятелям на сытом Западе? Сверху джема с маслом еще маслинку положи. Они на мерседесах привыкли, по-другому не выйдет. На какие, спрашивается, шиши? С американцами надо было по лендлизу расплачиваться. Золотом. Это вам не в ре-миноре песенку петь. Репарации? Чих и тот больше стоит. Навезли железяк, половина заржавела. Половина не работала. Не знали «как» наши умные инженеры. Немцы это…

— Инженеров не трогай, — сказал Минька. — Где этот чертов инженер!? Я инженер!

— И я инженер!

— Кстати, как пишется?

— Жи и ши пишутся с буквой «и».

— А инженер после «ж» — с «е»!

— Опять хренасики-баджанасики!

Маныч уже по шляху, копыта гренаду отпевают, только пыль клубится. Его не собъешь, когда он удила закусил.

— Вот потому и хуевые у нас инженеры. Что не по правилам русского языка пишутся. Я настольную лампу полдня разбирал, потом выкинул в окошко, потому что русский инженер через «е» делал. Как он придумал ее, урод, через «е»? Вот в чем вопрос. А где, справшивается, партийное золото наци? Американцы, кроме картин ни черта, по сути дела, в пещерах Силезии не нашли.

— Слушайте, а там художник, — сказал подошедший Лелик, — он этих телок…

— Каких телок?

— Ну, проституток. Разрисовывал. Лилиями, цветами. Красиво, Левитан обзавидуется. Они сейчас в одних купальниках ходят.

— Мне тоже интересно поглядеть на это блядь-парад.

— А зачем разрисовали?

— Продавать их будут. Кто больше даст, тот и заберет.

— Лёля, тебе в шпионы надо, в борманы. Во всякую дырку залезешь.

Поиграть — поиграли, поели-попили. Шашалык по-карски, а?

Здесь умеют.

Жить. Пить. Кушать. Зарабатывать.

Мотать всех на удилище.

— Заработали, да, — сказал захмелевший Маныч. — А в жизни только искусство может вознаградить. Кругом нас постоянный облом. Кроме облома ничего постоянного. Всё живое, всё меняется и меняется, заметьте, всегда в худшую сторону: дом ветшает, крыша гниет, скалы со временем оседают и разрушаются, человек стареет. Так что, компас врёт. Нет ни севера, ни юга — одна фикция. Под компасом — топор и плывем мы совсем в другую сторону, а не туда куда нужно, к дикарям плывем. Потому, ничего впереди хорошего, никакого подъема, никакого расцвета и искусство будет чахнуть, хиреть, деградировать, вырождаться и в итоге отомрет на хрен. От ненужности. Таки остается быть таким же, как жизнь — меняться в худшую сторону, олицетворять несовершенное…

— А никто в лучшую и не меняется, — поддакнул пьяный Минька.

— Вот-вот. Надо — хата с краю, своей дорожкой. Выбрал свой язык, наработал ли его, придумал ли — и говори на нем. Тебе он понятен — и хорошо. Другим непонятен. И не надо. Когда сам для себя и сам за себя — надежней и прочней не бывает. Приобщился моей тайны, открылось тебе, выучил мой язык — соплеменник. Остальные чужие. Не надо вас, мы вам не навязываемся, ступай себе мимо. Раз не можешь понять. Не обязательно, что ты бестолковый, нет, скорее как раз наоборот. Всё аморфно, всё плывет — расплывается. Сегодня твердое — лед, завтра — уже вода, послезавтра — пар, облако, то есть почти воздух. А природа всех трех состояний одна. Аш два О. Нет в жизни твердого знака. Только мягкий. Твердая, застывшая жизнь — бессмыслица. Смысла в ней ни на грош. Попробуй-ка поспорить.

— Да ну в жопу. Надоела ваша философия. Эта тоже… С ногами немытыми. Трактаты, блин, она пишет. Заколебала уже ваша философия! Достала! Кругом одни философы доморощенные. Да мы где? В Древней Греции что ли? Симпозиумы, едреныть. Одни мы с Леликом нормальные. Минька и тот за фашистов в футбол играет. На хер! Поняли? Слышать больше этого не хочу! Пойду-ка я, в том саду при долине притулюся.

Налитый армянским коньяком по самый крантик, я отошел подальше за кусты, чтобы справить естественные надобности. И невольно стал свидетелем разговора.

У обрыва разговаривали два тяжеловеса.

— Слышал? В Ростове взяли ювелирный магазин.

— Нет. Своих дел, знаешь ли…

— И написали, мандюки, на стене: «Ленин помер, а дело его живет». Так теперь не милиция дураками занимается, а контора.

— Залупаться надо меньше, я тебе скажу. Загоруйко иностранную машину купил, а через месяц с обыском пришли. Чего ты, Вова, подпрыгиваешь, я ему говорю. Чего тебе на «Волге» не ездится?

— Мудак.

— Да не то слово.

— Что там у вас с узбеками?

— Всю партию вернули.

— Всю?

— Всю. Как есть. Ты понимаешь, не знаю как и сказать. Парадокс! У них, оказывается, жена не имеет права лицо от мужа закрывать. А тут, когда кофточку через ворот натягивает… Получается, что устав нарушают. Недозволено им такое. Только с обычной застежечкой, с пуговицами, на молнии, еще там как-то, но не через ворот. Не с закрытым воротом. А кто мог знать? Сам подумай! Дети гор!

— А что с туфлями? Гиви когда обещал?

— Ревизия у него, на комбинате. С кожей пока притормозили, а Арчил нос воротит.

Такие вещи слушать нам ни к чему.

Тихонько в сторону, да по бережку.

Цеховики. У них по всему побережью подпольные фабрики: кепочки, маечки, сумочки, тапочки.

У них большие тысячи. И может даже миллионы.

Народ серьезный. Любопытных не любят. Шутить не любят.

А тут крик.

Суматоха.

Челюсть упала под обрыв. Вставная.

И в море.

Ульк!

Вызывали аквалангистов.

27

Ну, никак мы не могли не побывать в главном городе Отечественного Разврата. К тому ж и деньга карман жгла.

Во понедельник, в такой же настный день, как и все остальные, что нельзя в поле работать, с утреца, прикупив по ноль-семь кавказско-кислого на нос, чтоб веселей веселилось, на катерочке, что именуют смешным словом «переправа», мимо берега крутого, курсом к городу большому, отдались на волю волн. И капитан был опытный, и все моря проплаваны, так что, спасибо, не утопил, довез с брызгами, с ветерком.

Город белый, город славный открылся с моря всем своим размашистым непотребством пансионатов, гостиниц и санаторных корпусов, разухабистой нахальностью круглогодичной зелени и лицемерием прибрежной воды на семьдесят процентов состоящий из мочи и непрекращающегося пляжного гвалта, а на остальные тридцать из пота, грязи, фекалий и взбаломученного песка.

После морской прохлады берег дохнул раскаленной жаровней, безоговорочно установив свои тоталитарные права.

Болтаясь по проспектам, и, дурея от горячего асфальта, для начала мы прошлись мимо стихийных очередей за краснодарским чаем в расписных жестяных банках, лотков с распашонками и кепками, галантереей-бижутерией, тапками, брелками, сувенирами, открытками и прочим сопутствующим пляжным добром. Одуревшие и оглоушенные после провинциальной тишины, отстояв очередь за мороженым, которое прямо-таки текло из рук и норовило остаться на штанах, еле-еле нашли свободное местечко и присели на лавку у фонтана. В процессе потребления продукта, в целях сохранения физических и душевных сил, решено было обратиться к методу Рисовальника для того, чтобы с наименьшими усилиями ознакомиться с местными достопримечательностями: сели в первый же попавшийся автобус, проехали несколько остановок зайчиками и невзначай вышли на рынке.

Бывали ли вы на настоящем южнорусском рынке? Любите ли вы эти рынки как люблю их я? С их дурманящим запахом, приговорами торговок и яростной торговлей покупателей, со всем этим состоянием праздника, свободы, какой-то чужой и даже, кажется, запретной жизни.

На рынке торговалась диковинной величины петрушка, размером с хороший куст; баклажаны в разных препозициях — от жаренного — паренного до маринадно-фаршированного; фасоль и перец, не уступающие баклажанам в ассортименте; морковь в корейском соусе; маринованный чеснок, малосольные огурцы с мизинчик, помидорки «дамские пальчики» один к одному, горы фруктов и залежи зелени. На дегустацию, по совету Маныча, заявили по баклажану, фаршированного грецким орехом, оценив как безусловное средство наутро с похмелья.

А вот он и Зощенко, вот он и Бабель, что Минька как-то притаскивал буквально на вечер и прочитать которого мне так и не удалось.

Фланируя по нарядным улицам вечно веселого города, томясь вечно городской жаждой, не могли же мы не зайти в попутное заведение без пивной кружки на вывеске, но со знакомыми столиками, знакомыми фигурами за столиками, с знакомыми кружками в руках этих фигур. Если бы не зашли — это были бы не мы. Нас сразу можно идентифицировать.

Дело здесь было поставлено не копеечное. Пиво наливали широкой струей и пены нагло набузыкивалось в полкружки. Но на это как-то никто не обращал внимания, это было столь же естественно, как не мыть руки после малой нужды.

— Надя! — махал руками диковатый мужик с недельной щетиной, обращаясь к другому такому же мужику, на первый взгляд близнецу, — я тебе ставил. И ты мне ставь, понял? Если не понял…

— Паша, не заводи баркас, — вяло отбивался сосед, и отворачивал опухшее лицо в сторону.

Как ни странно, но перед «Надей» и Пашей стояло несколько полных кружек, и сами они держали по кружке с пивом в руках, расплескивая светлую жидкость на пол.

К оккупированному нами столику, пристроился бодрый пенсионер с орденской колодкой на легком пиджаке и аккуратно подстриженной щеточкой седых усов.

— Здесь всегда свежее, — сказал он компанейски, вытирая усы белоснежным платком.

— И отстоя и долива никто не требует.

— И сдачу.

— Где, позвольте спросить, воевали? Вы уж извините меня, — проявил Маныч вежливый интерес.

— Третий Белорусский, — строго ответил тот. — Войну в Восточной Пруссии закончил.

Маныч переместился со своей кружкой к ветерану.

— И мой, скажите пожалуйста, на Третьем Белорусском. И медаль у него «За взятие Кеннигсберга», — почему-то растрогавшись, сказал Маныч. — Как сейчас помню — 4 апреля сорок пятого и генералиссимус вычеканен. Я ей в детстве в орлянку играл, пока отец не увидел и не выдрал.

— В каком же роду войск? — заволновался пенсионер.

— Артиллерийская разведка.

— Нет. Я всю войну в саперах. Анатолий Николаевич, — представился он, кивнув нам, и протянул Манычу руку.

— Артур, — в свою очередь сказал Маныч.

— А по отечеству как? — строго спросил ветеран. — Обязательно по отечеству. Когда по имени-отечеству, — отца своего величаешь.

— Арсеньевич. Артур Арсеньевич, — поправился Маныч.

— Как папа сейчас?

— На пенсию вышел и через год не стало. Скоропостижно.

— Да, — упавшим голосом сказал ветеран и повторил: — Скоропостижно. Я тут на днях кино смотрел, с Папановым. И всё вроде у мужика: и жена молодая, и работа министерская, квартира новая — и раз! Скоропостижно. А так, может быть, и пожил бы еще… Без бабы-то молодой.

Он отошел куда-то в сторону и тут же вернулся с чекушкой водки.

— Хоть оно и… Врачи мне житья не дают. Но с сыном солдата! — Он плеснул в два граненых стакана, принесенных с собой, остальное разлил нам прямо в пивные кружки.

— За Победу, — тихо сказал Маныч.

Ветеран задрал голову вверх и часто-часто поморгал.

— Нервы уже не к черту, — выдохнув, после выпитого, сказал он. — Я ведь за зеленью, на базар. Жена уже второй год не встает. Всё приходится самому. Ну да пока силенка есть еще.

— Давайте я вас на транспорт провожу, — предложил Маныч.

Мы тоже допили пиво и вышли из прохлады пивной на жаркую улицу.

— Дед, помню, никогда не говорил: «Дали мы им, гадам!» — сказал Минька, глядя вслед Манычу и ветерану. — И кино смотреть про войну не мог. Врут всё, говорил.

— Как они тут сдачу не сдают нагло, а?

— Пиривычка, дарагой.

— Маныч рассказывал… Он же на югах-то работал.

— Жил.

— Ну, жил. Какая разница: один поп, другой дьякон. Неважно. Заходил один приезжий на курорты, к ним в кабак. Закажет у бармена сотку, а тот мелочь «пиривычно» не сдает. Ну и ком клином. Базар за вокзал. Однажды заходит, заказал, и снова, у проходного. Настырный за справедливость. Бармен тоды рублик металлический на плите — до посинения, — и подал на тарелочке…

Но тут Миньку начальственным животом остановил полу лысый гражданин с портфелем и с места в карьер стал выговаривать:

— Что вы себе позволяете! В чем вы ходите в городе высокой общественной культуры! В «этом» в Америке в тюрьмах гомосексуалисты сидят!

Его брезгливый палец зацепился за карман минькиных шортов, до которых волею судеб дожили когда-то фирменные «супер райфл». А дело-то в том, что на причинном месте у Миньки сидела огромная рыжая кожаная заплата, поскольку где тонко — там и рвется, а именно это самое место почему-то протирается быстрее всех остальных. Справедливости сказать, в минькиной сумке аккуратненько свернутыми лежали белые, с иголочки, «Ли» — не трепать же их почем зря.

— Махнем не глядя! — наивно воскликнул Минька и ухватился за карман штанов начальственного гражданина.

— Я махну сейчас тебе. Битласы херовы. А так тебе махну, — рявкнул гражданин и решительно рванул куда-то в сторону.

— А мне один тоже дома — «Врангель», «Врангель». Мы, де, с ним боролись, а у тебя на штанах, — сказал Лёлик. — Так побороли же, я ему говорю, чего ж теперь?

Немного ошеломленные незапланированным ершом и такой негостеприимной к гостям города встречей с радеющими за облик этих самых гостей, дабы приобщиться к культурному процессу и отдохнуть от отдыха, зашли в Ботанический сад, где обитает много диких секвой и тамарисков, магнолий и элеутеррококов, а в целом, собранные в одну кучу, деревья, растения и кустарники производят тоскливое впечатление. Обрадовал только с детства знакомый можжевельник, вымахавший с хорошую березу. Вот что значит хорошее питание и заботливый уход.

После сада-огорода душевно искупались, ныряя с железобетонного пирса, усыпанного изысканно мелким песком, будто просеянным через тоненькое ситечко. Тут же, у пирса, усидели пару бутылочек сухого, не желая пустопорожно болтаться по улицам. Тем более, что и здесь хватало того же самого.

Солнце палило, побережье гомонило, по набережной бродили длинно и коротконогие в максях, минях и без оных. Но взгляд от них отскакивал мячиком, потому что всё вокруг было из категории общественной бани, бесполой и абсолютно несексапильной.

После наших тихих заводей город-курорт смотрелся небоскребными нью-васюками, а непрекращающее кишение в прибрежной воде наводило на думы о головастиках, о том, как наши перепончатые предки вышли из вод морских и немедля влезли на дерево пожевать чем приспичит.

Светлый день тем временем удивительно быстро сошел на нет, а пожевать и мы были не прочь, поскольку от утренних блинчиков, что перехватили в какой-то стекляшке, в животе не осталось и помина.

Предусмотрительный Минька сменил «Райфл» на «Ли» и нарядился в светленький джемперок.

— Я из сочей порожняком не уеду, — сказал он, похлопывая себя по животу. — Как хотите.

— Ты про трипачок не забывай. Тут тебя лечить некому.

— Сплюнь через левое плечо.

Ресторация, с вечно-стандартной табличкой «мест нет», аквариумно мельтешила за толстыми стеклами. На требовательный стук Маныча, выбившего нахальные точки-тире по стеклу монеткой, нагло-упитанная рожа в позументах скосила на дверь пустой глаз. Что-то в физиономии Маныча, цербера от общепита и эмвэдейки, по-видимому, удовлетворило, поскольку заветная цепочка откинулась, а дверь приоткрылась, хотя и только-только на ширину ладони. Сунув красный «вездеход», мы прошли в высокие двери, из которых несло знакомой, ни с чем не сравнимой пошло-реверной музыкой. Метрдотель, будто слизнув с ладони Маныча еще один чирик, провел по залу и усадил за маленький столик, вытащенный откуда-то из-под рояля и накрытый тут же скатертью с пальмами. Шустрый парнишка в халдейски-фирменом с атласными отворотами, подошел на удивление быстро, пробормотал дежурную разблюдовку, получил не менее дежурный заказ и отбыл в сторону кухни, разбавлять водку.

Люди шумно развлекались с заметно возбужденным видом. То тут, то там хлопало шампанское, взвизгивали увешанные дутым золотом ягодки опять в откровенных платьях из шифона, и гоготали мужики с жирными глазами и загорелой лысиной.

Мы дружно закурили, добив минькину пачку «ТУ-134», поскольку другого в процессе ожидания заказа, ничего не оставалось.

— Лабал я, дай бог памяти, забыл в каком году, в одном нюхлом месте, — сказал Маныч, намазывая на тоненький кусочек хлеба горчицу из стандартного триумвиратного набора с перечницей и солонкой. — Я про держиморду у ворот, — пояснил он, посыпая хлеб солью и перцем. — А на щеколде в этом трактире стоял дед Мазай. Кроликов держал: шапки шил, то-се. Я про башли, — сказал Маныч, кивая в сторону входа. — И никак его, менты не могли с поличным взять, что он в лапу берет. Что делал, хитрый пудель. У него в гардеробчике плащик висел. Зимой, летом. Обычный плащик, такой, поношенный. Он башельку, что на воротах получал, в карман к себе умно не прятал — исключительно в плащик. А тут на тебе! Менты с прихватами, а у деда с собой три копейки. Где, как? Шмон. «Чей плащ?» «А кто его знает чей? Клиента. Я по карманам не шарю, не приучен». Вот так, на каждый болт свой цимес.

Не успел Маныч закончить байку, как прибыл заказ на расписном подносе с теми же пальмами, и мы взялись за дегустацию. Музыканты давили на басы. Кабак иступлено плясал под «я так хочу, чтобы лето не кончалось», мы уже выпили на удивление холодной водки и зажевали рыбным ассорти, как тут Минька увидел…

Невысокая, в узком белом платье, с навсегда мелкими кольцами бараньих волос, с теми самыми в пол-лица вафлищами и прочими омерзительными негритянскими подробностями… Чернокожая инопланетянка смотрелась блэк энд уайт и завороженный Миня пошел на нее будто на пение сирен.

Что он ей говорил со своим тэйк э пэн, оупен ё бук?! На каком вавилонском он изъяснялся, если негра даже смеялась? И пошла с ним танцевать. И танцевала подряд два танца, а во время второго, они, первоклашками взявшись за руки, прошли через зал и вышли из ресторана.

— Э! — удивленно покачал головой Маныч.

Выходим на международные орбиты. Сдавайся, враг, замри и ляг!

Обсудив черное будущее минькиного счастья, мы решительно лишили его доли на съестное и спиртное, уничтожив то и другое в два присеста между потными танцами. В партнершах проходили соседки, сидевшие почти локоть к локтю, спина к спине.

Дамы, если так можно выразиться, экзальтированно взвинченные югами, колхозным здоровьем и вином «Анапа», танцевали лихо, фальшиво хихикали и навевали дикую тоску. Сменив шило на мыло и не заметив разницы, в очередной краковяк я остался сидеть за столом, потягивая «Буратино» и вяло наблюдал за выбором Миньки и Лёлика, переметнувшихся на более дальние орбиты. Их вариант был тем же среднестатистическим, делённым на среднеарифметическое.

Как это обычно бывает, пьяная суета и маскарад неживых лиц быстро утомили. Рассчитавшись, мы вышли на свежий воздух и оживленную улицу, по вечернему разнаряженную по самому предпоследнему писку.

Маныч, однако, из спортивного или какого другого интереса склеил-таки одну из теток в шифоне и удалился, поддерживая ее за локоток.

Город потягивающим кошачьим шагом приступал к ночной жадной жизни, принюхиваясь ко всему что дышало и двигалось.

Мы с Леликом бесцельно болтались по набережной до гудения в ногах, пока не забрели на пляж, не угомонившийся и после полуночи. То тут, то там мелькали огоньки сигарет и слышался смех.

Мимо нас прошли три девушки. Три на два не делятся. За ними, пошатываясь, брел лобастый парень, загребая песок кроссовками.

— …А я говорю, накажу, — бормотал он сам для себя. — Земляки, — остановился парень, завидев нас, — дайте человеку за-ку-рить.

Глубоко затянувшись, с кривой, всё понимающей улыбкой, он пропел, сведя глаза к переносице:

— А у меня кедровочка… Зелен терем, зелен ясный. Семьдесят, как в аптеке. — Парень поднял указательный палец, будто прислушиваясь, потом поднес палец к виску, сказал «бах» и дурашливо рухнул на песок. Тотчас поднявшись, по-петушиному похлопал себя по бедрам, крикнул: — Щас! — и убежал, пошатываясь.

— Пойдем-ка, — предложил я, — зачем нам напряги.

Не успели мы отойти на несколько шагов, как раздалось зычное «погоди!» и с алюминиевой канистрой литров на десять на вытянутой вверх руке, нас догнал тот же облом в спортивном костюме. Открутив крышку и налив в нее из канистры он поднес мне под нос:

— Чуешь?

— Чую.

— Понужай!

— Без закуси?

— Кедровочка, — укоризненно попенял парень. — Глянь! — крутанув канистру винтом и запрокинув голову, он влил в себя несколько глотков крепчайшей настойки.

Я выпил то, что было в крышке. От спирта выступили слезы на глазах и обожгло горло, высушив язык.

— Сибиряк, — ударив себя грудь и нависнув над нами гордо сказал парень. — Эта вторая — подняв канистру похвастался он. — Собственноручный рецепт. Давайте поорём, — предложил он.

— ???

— Проораться надо, — сказал парень, попытавшись сделать серьезное лицо. — Здоровье подзарядить.

— А-а-а, — заорал он, приставив ладони рупором ко рту.

— А-а-а, — заорали и мы во всю дурь легких.

Одна звезда не выдержала, закачалась, и, порвав тонкую ниточку, которая ее держала, рухнула вниз, подогрев море на пару градусов.

Неожиданно прямо на нас вышел Маныч, держа в руке свою легкую курточку.

— О, явление Христа народу, — удивился Лелик.

— Кто таков? — шатаясь, проревел вконец захмелевший сибиряк.

— Иван Иваныч Иванов, — сказал Маныч.

— Это наш, — попытался успокоить я.

— Ты за белых или за красных? — толкнув Маныча животом выговорил пьяный.

— Я за мир во всем мире.

— Тогда выпьем, — предложил любитель поорать и взмахнул канистрой в сантиметре у лица Маныча.

— Я уже, — сказал Маныч.

— Тогда, Иваныч, будем бодаться, — и набычив голову, сибиряк попытался ударить ею Маныча в живот.

Маныч сделал шаг в сторону и толкнул ладонью в коротко стриженую башку. Пьяный сел пятой точкой на асфальт и бормоча «Иваныч, щас» стал приподниматься. Мало соображающего дурня толкнули еще раз, придержав голову, чтоб не ударился об асфальт.

— Пошли, ну его к херам.

Быстрым шагом перешли дорогу и пошли прочь, оглядываясь. Пьяный, шатаясь, бежал сзади и орал во всю глотку:

— Иваныч! стой, падла, Иваныч! Ты будешь наказан!!

Размахнувшись, он швырнул канистру, которая не долетела до нас всего ничего и с грохотом покатилась по асфальту. Затем, разорвав до пупа и бросив в сторону спортивную куртку, он довольно резво побежал, топая ножищами.

Сначала мы бежали посмеиваясь, но здоровья сибиряку было не занимать и за дело пришлось браться уже всерьез. Веселье куда-то улетучилось.

— Разбегаемся, — скомандовал Маныч и свернул в сторону. Мы с Леликом разделились и, немного отбежав, стояли, держа в виду друг-друга.

Преследователь, потеряв нас из виду, плача и выкрикивая что на ум придет, стал со всей силы сначала пинать сиротливый «Жигуленок» у обочины, а затем и лупить его с размаху по капоту и крыше, потом настала очередь садовой скамейки, вырванной из земли, переломленной буквально пополам и заброшенной в кусты.

Демонстрация собственной мощи убеждала его сделать что-то более выдающееся, но не прошло и пары минут, как прочесав растущие вдоль дороги деревья фарами, резко тормознул «луноход» и из его чрева повыпрыгивали мордастые мужики, сверкая пуговицами. Оглоушеный кедровочкой, демонстративно принял стойку и запрыгал по-боксерски на носках.

— Ну ёбни меня, ёбни! — заорал он, качаясь из стороны в сторону и поводя перед носам кулачищами.

— Что, здоровый, да? — рявкнул зашедший сзади мент и всадил хулигану палкой по почкам. — Мы тебе мигом здоровье убавим.

Профессионально обработанный в три палки и шесть ног, карамазовец был затолкан в дверцу с решеткой, и машина так же бодро как и примчалась, рванула с места, навоняв бензином.

Перекурив происшествие, и, постановив, что надо меньше пить, решили отправиться на пляж и там дождаться начала дня и открытия пирожковых, блинных, пельменных и закусочных, автоматов с газировкой и вином, бочек с пивом и квасом. Мудро вечера утренее.

Курортная столица, как и любая столица, успела изрядно утомить. Всего хватило буквально за один день. Всё, что могло быть уже заранее надоело, как зеленое яблоко, с одного укуса набивающее оскомину.

А если подумать, что впереди еще не один час на «переправе» до родных берегов… Нам бы только ночь продержаться, а уж день-то мы, Бог даст, проспим.

Небо начало на глазах сереть, быстро взрослеющий рассвет в два счета смел паутину тумана, висевшего над морем, где-то далеко, из воды выскочили и заплясали чертиками лучи, и не прошло и мгновения, как солнце буднично принялось за инвентаризацию оставленного на ночь хозяйства, навязывая ему потягивающие тени.

Пляж, безразмерно тоскливый от отсутствия людей всё же еще не ожил и был похож на пропойцу с похмелья. У кустов поблескивали пустые бутылки, заляпанные песком у горлышка, чьи-то следы заплыли от сырости и ночного ветерка, а в утренней медленной воде полоскались два измученных презерватива.

— О, как трудятся, — сказал Маныч, кидая окурок в море, — аж шкурки летят!

28

Минька дрых в сумраке спортзала, разбросав по мату длинные ноги. Когда мы дружно завалились почивать, нещадно хлопая матами, он проснулся и сел, хлопая глазами.

— Длинный, ты когда прилунился?

— На последнюю шаланду успел, — недовольно сказал Минька, закуривая бычок из консервной банки.

— Скороход.

— А нам чуть по башке не надавали.

— Жаль, что чуть.

— Ну что? Потёр пупочек?

— Миня, только честно: поперек?

— Женюсь, — сказал Минька.

— Любовь до гроба, дураки оба.

— У нее в Нормандии свой винный заводик, петя, — скучно сказал Минька, заваливаясь на спартанскую постель. — Дом в Лионе и квартира в Париже. Может и не миллионерша, но…

— А мужа нет.

— Как вы догадливы, профессор!

— А что? попробовала дурака русского, конечно! Чего эти лягушатники картавые, только бургонское жрать.

— Рассказывай шустро, а то по шее надаём.

— Повела в свои интуристы, — обстоятельно начал Минька, позевывая. — Чебурыле у ворот отпрайсовала. Лифт скоростной. Ковры. Батл темного стекла, ананасы — превратим село в культурный центр. Я даже бояться начал. Не бывает так, верно? Она прямиком в ванну, я нахально пол-стакана засадил, сигарку ее тонкую зажег, а самого, натурально, колотит, типа шляп сыми.

— Волнуешься.

— Волнуюсь. Она всё не идет, полоскается, понимаешь, как рязанская баба. Я еще пол-стакана.

— Волнуешься?

— Подъебни еще, да?! Попиваю, и размышляю абсолютно дурацкие вещи: почему, когда пиво пьют, смотрят в кружку, а когда вино — нет? Аллегория. Ну, бурбон своё дело сделал, я как-то и осмелел. Эстампы разглядываю, природу за окном. А тут и она… В халате белей белого.

— Санитарка звать Тамаркой.

— Контрасты Нью-Йорка! Не женщина, а вакхическая песнь! Какая грация, какой зефир! Я ей: «О, май далинг, а мисс ю, а ниид ю» — мы ж по битлам английский учили, не по словарю. А она лопочет что-то не по-европейски. Очень даже это на сексуальные нервы действует. В смысле добропорядочном. Основной свет гасим, пошли на посадку. Я халат с нее — бреньк! А у нее! На животе! Шрам, будто от сабли!! Через всё пузо!!!

— Ладно, ты хоть нас-то не пугай!

— В общем — как и не пил. Пять секунд — уже на улице стою. Полностью одетый.

— Ни прика себе!

— А мы-то за тебя, ерундея, бокалы сдвигали. Думали, удрал парень штуку. Гордиться будем, имя на скрижали.

— Павка Корчагин так бы не поступил.

— Жуткое зрелище, — вылупил глаза Минька. — Кошмарики, пропало ваше чадо. Это вам дудеть легко, а тут тебе дважды два — семь. Диз из зе энд, май фрэнд. Черт знает что в мозгу пронеслось.

— Мечта сбывается и не сбывается.

— Спать давайте, кони!

29

Не успело наступить доброе утро, как в дверь забарабанили с дикой силой. Стук был таким долгим и требовательным, что Маныч не выдержал и, чертыхаясь, как есть в трусах, поплелся к двери и откинул крючок.

В зал зашел мент в остро-отглаженных штанах, с папкой, и зычно сказал:

— Па-апрашу документики. Раз. На каком основании здесь. Два. Кто такие, откуда. Три.

Пролистав паспорта, он аккуратно сложил их корочка к корочке и скучно сказал:

— Почему нет временной прописки? Нарушаем положения о паспортной системе. Раз. В пограничной зоне. Два.

Все манычевские уверения, что мы де туристы, мы де здесь случайно и лишь переночевать, мент пропустил мимо ушей и также бесцветно произнес, отдавая паспорта:

— Завтра я вас здесь не вижу. Раз. Это сказано достаточно серьезно. Два. Не хочу я с вами больше встречаться. Три.

И ушел.

Спросонья никто ничего и не понял. Снова улеглись и мгновенно позасыпали будто пьяные.

30

— Надо было дать, — сказал Адгур, когда мы пришли за советом.

— А чего дать? С чего дать-то?

С деньгами у нас уже шуба-дуба. Дать нам нечего. Финансы поют аллилуйю. Сочи — город еще тот.

— Салат ешьте, — сказал Адгур.

— Асалат, — весело отозвался Минька.

— Вина принеси, — сказал Адгур хозяйке.

— Авино — невесело буркнул Лёлик.

— Дождя охота. И жареной картошки.

— А можно и вареной. С мороженым салом. Но молодой! рассыпчатой…

— И с грибочками солеными.

— Груздями.

— Это выпендреж. Рыжики хорошо пойдут.

— А на горбушку масла сливочного тоненько и мелко-мелко чесночок покрошить. Только молоденький, сладкий.

— И рюмочку. По ободок.

— Организм по яду соскучился?

— Запотевшую. Из холодильника. Чтоб тягучая была. Прозрачная. Надоели эти чачи в конец. Позорище над человеком.

— А огурчики только малосольные. Сладенькие. Ма-а-аленькие. Чтобы хрупали. И не подходи!

31

Дождь надоел на следующий день. Не прекращаясь, он лил вечер, ночь, и к утру, немного выдохшись, уже только нудно моросил.

Проспав до девяти часов и напившись пустого чаю, я пошагал в заводоуправление, по возможности обходя маракотовой глубины лужи на горбатом асфальте. В парке, у восточной проходной, перепрыгивая очередной водоем, наконец, поскользнулся и чтоб не упасть, инстинктивно, ухватился за сутулого фитиля в демисезонном, совсем еще не по погоде, пальто, рукава которого были субъекту по локоть.

— Извините, — пробормотал спаситель.

— Это вы меня. Потоп, — попытался я оправдаться и приготовился прыгнуть дальше.

— Мужчина, — осторожно окликнул прохожий вежливым голосом, не смотря в мою сторону, и приподнимая портфель, — вам телефон не нужен за чирик?

— Нет, не нужен.

— Извините.

— Да что вы.

— Дни поражений и побед, — вздохнул человек и пошел себе по лужам, размахивая портфелем.

В отделе кадров, получив на три листа анкету и два чистых листа писчей бумаги для заявления и автобиографии, я присел за стол в широком коридоре и вместо того, чтобы заняться делом, стал наблюдать, как по коридору из двери в дверь ходят очень занятые люди и просидел так довольно долго, думая ни о чем.

Затем, вздохнув, в начале листа, отступив с красной строки, написал:

«Идапопремногоблагорассмотрительствующему».

Отступив ниже, округло вывел:

«Милостью Вашей прошу определить меня на необременительную службу, по причине легкости ума и неспособности отражения реальной действительности, данной мне в ощущениях».

Подумав, добавил: «С великой покорностью, высоким решпектом, покорнейше пребываем».

И расписался с ятями и завитушками на пол-листа.

Покончив с заявлением, принялся за автобиографию.

Начал от печки.

«В 1917 году, когда свершилась Великая Октябрьская социалистическая революция меня еще не было на свете. Когда страна и весь советский народ, в порыве созидательного труда»…

На работу не хотелось, хотелось оттянуть хоть еще на денек, хотелось, чтобы из канцелярии выгнали и кинули вслед чернильницей.

Ой, жизня начинается. Теперь не личное главное, а сводки рабочего дня.

Анкета требовала подноготную о забытых родственниках и девичьих фамилиях. Рюриковичи мы. Отец мой мельник, мать — русалка. Покончив с «нет», «не был», «не состоял» и «не привлекался», я зашел в тесный кабинетик и положил бумаги на край стола.

Пожилой инспектор в старорежимных сатиновых нарукавниках, просмотрел пустым лицом бумаги и спросил:

— А фотографии? Предупреждали же. На стенку лень посмотреть? Всё ведь русским языком написано. Три на четыре. Две с уголком для пропуска и две без.

Глянув сквозь меня, он сказал:

— Выйдешь из заводоуправления — налево, в парке, — заводская фотолаборатория. Сфотографируешься. Скажешь: на пропуск и в личное дело. А когда принесешь — свой роман перепишешь. Обнаглели. Израич, — кадровик протянул мои бумаги абсолютно лысому мужчине в клетчатом пиджаке, сидевшему в углу и отхлебывающему чай в блестящем подстаканнике, и саркастически добавил: — Беллетрист.

— Не лишено, — констатировал лысый Израилевич, прочитав все четыре листа. — И куда?

— Куда же? — недовольно ответил инспектор. — В тридцать пятый. Отдел технолога.

— А? — спросил лысый у меня.

Я скептически покачал головой. В станочный цех. Технологом. Крысой в синем халате.

— Пожелания? — ухмыльнулся лысый.

— В заводском Дворце спорта, говорят, вакансия главного администратора свободна.

Кадровик аж поперхнулся от такой наглости.

— Пойдем, — сказал лысый и отставил допитый стакан.

— Ты чего, — заволновался кадровик, — у меня они все до одного расписаны.

Лысый положил руку на сердце, скорчил кадровику гримасу и подтолкнул меня в спину.

— Работа наша простая, — рассказывал Израилевич, пока мы шли по широким улицам крупнейшего в стране машиностроительного завода, три четверти цехов которого работали на оборонку. — Идешь в бухгалтерию, получаешь аванс, катишь на вокзал, берешь билет. Покупаешь вареную курицу, яйца вкрутую, соленый огурец. Едешь. В окно на природу смотришь. Делаешь дело. Возвращаешься. Себя показал, на людей посмотрел. Вернулся, а у нас уже лето, девчонки на пляжах. Искупался, позагорал денек — и снова бон вояж.

Поднявшись на второй этаж отдельно стоящего здания, лысый толкнул дверь с надписью «Начальник отдела снабжения и сбыта» и, пропуская меня вперед, сказал:

— Вот наша избушка, вот наш дом родной. Предупреждаю сразу, чтобы потом без обид: по возвращении предварительно намыливаться. Так. Бери бумагу. Вот тебе она. Пиши. Заявление: прошу, в отдел сбыта, инженером. Давай свои документы. И — чеши. Свободен до завтра. Сфотографируйся, кстати. Да. Еще вот. По стране родной катаются у нас по двое. Иногда приходится тяжелые вещи везти. Да и… Всякое бывает. Литр Иванович, заходи, мил друг, чего заглядываешь, — громко сказал шеф. — Вот, кстати, знакомься, напарник твой.

Я повернулся.

32

Мудрая Рая, изыскав кремлевской важности связи и задействовав величайший блат, пристроила Маныча завхозом в санаторий. В тот самый санаторий, что за обмазанным дегтем высоким забором.

И остался саксофонист зимовать на Крайнем юге. На медных деньгах, соленых кавунах, фаршированных баклажанах, винце «для сэбя», на жирной черноморской рыбе и раиных пуховых всхолмиях.

Темными осенними вечерами, напившись до одури чачи, Маныч будет тоскливо наигрывать на своей любимой дуде к радости цепных собак и веселым пересудам станичников. Белым днем будет списывать простыни и наволочки, пересчитывать полосатые матрацы и матерится на исчезнувшие бирочки с инвентарными номерами со столов и стульев в пустынных комнатах с видом на зимний грязный залив.

Будет, пока в один слякотный день не пошлет всё по хорошо известному адресу, сорвётся, как есть, и укатит с саксом под мышкой в свою нетопленую конуру, к печке в синих изразцах и с поддувалом, что рядом с пивником на Комсомольской, который народ прозвал «Рыбий глаз».

Коловень

1

Отдел рабочего снабжения

2

Deep Purple — Space Truckin'

http://www.youtube.com/watch?v=-w5sE82dKV0

3

Аркадий Райкин. Миниатюра «Дефицит»

4

Eartha Kitt — C'est Si Bon (It's So Good)

http://www.youtube.com/watch?v=Bxw2Jny2QJg

Еmilie Сlaire Вarlow — C'est si bon

http://www.youtube.com/watch?v=OE9oRiU4Sd0

5

Орэра. ВИА. Грузия. В.Кикабидзе там тоже пел.

http://www.youtube.com/watch?v=OlYevFw95NQ

6

Creedence Clearwater Revival — Ooby dooby

http://www.youtube.com/watch?v=Y6lNFw1sQ8I

7

Так оно и было. Синенькая, скромная, гибкая пластиночка. В бумажном конвертике. Написано: ВИА. Англия. Пойди, разберись.

8

Fleetwood Mac — Like It This Way

http://www.youtube.com/watch?v=iW1Jy-jWx9Y

9

Fleetwood Mac — Black Magic Woman (Live)

http://www.youtube.com/watch?v=GWkqACt1Xi8

http://www.youtube.com/watch?v=hRu7Pt42x6Y&feature=related

Peter Green — A Fool No Moore

http://www.youtube.com/watch?v=BXXI87DHL-s&feature=related

10

The Beatles — Twist and shout

http://www.youtube.com/watch?v=AA9maAERDAs

11

Машина времени — Чёрно белый цвет

http://www.youtube.com/watch?v=nMtKisj38MY

12

Кочевники (Савояры)

http://www.youtube.com/watch?v=jPlFdvp2ghI

Кочевники (Савояры) — Свежестью первых майских гроз

http://www.youtube.com/watch?v=O6xjHmOAX78&feature=relmfu

Кочевники (Савояры) — Ой да мне

http://www.youtube.com/watch?v=Sh0RelazH3s&feature=related

13

Мифы — Я падаю

http://www.youtube.com/watch?v=xkQx711YwxY

14

Christie — Yellow River

http://www.youtube.com/watch?v=qJ5-FoiBuVc

15

Веселые ребята — Если любишь ты

http://www.youtube.com/watch?v=AA-lC5colk8

16

The Beatles — Oh! Darling — LP «Abbey Road».

http://www.youtube.com/watch?v=iLnVOyhqSi8&feature=related

17

А.Градский и «Скоморохи» — Ты и я

http://www.youtube.com/watch?v=vBqMNTKgb_4

18

Led Zeppelin — Since I’ve Been Loving You

http://www.youtube.com/watch?v=Bkjv9SscotY

19

А.Лерман — Лестница

http://www.youtube.com/watch?v=To9G_ynoROc

http://www.youtube.com/watch?v=MzPZOyhiJWE

20

Камертон — Желанная

http://www.youtube.com/watch?v=gBjfDvAytmU&feature=related

21

Веселые ребята — У той горы

http://www.youtube.com/watch?v=X9975FTVkZ0&feature=related

http://www.youtube.com/watch?v=3_pSuEUwBik&feature=related

22

Emerson, Lake & Palmer — Mussorgsky — Pictures At An Exhibition

http://www.youtube.com/watch?v=MmNWopDgTRE

23

The Beatles — She's A Woman

http://www.youtube.com/watch?v=L3W2Oa_Dqwc

24

Eric Clapton- Autumn Leaves

http://www.youtube.com/watch?v=QCGjxuGuKVM

25

Муслим Магомаев — Королева красоты

http://www.youtube.com/watch?v=bN0ojBuMvjo

26

Орера — Васильки

http://www.youtube.com/watch?v=yNN8PdRdKnk

27

Поющие гитары — Не ломай черемухи

http://www.youtube.com/watch?v=oxso2hzwPzQ

28

Frank Sinatra — Strangers in The Night

http://www.youtube.com/watch?v=hlSbSKNk9f0&feature=related

Frank Sinatra — My Way

http://www.youtube.com/watch?v=6E2hYDIFDIU

29

Поющие гитары — Проводы

http://www.youtube.com/watch?v=p5GxD7hpmsk&feature=related

30

В. Высоцкий

31

Машина времени — День рождения

http://www.youtube.com/watch?v=zHu-s2He3d0

32

Э.Хиль

Content

Алексей Синиярв
БЛЯЖ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

1