Алексей Синиярв

Бон-вояж. Литр Иваныч и Мотылек

I

— Литр Иваныч!

— Какой я тебе к чёрту… Ты кончай эти еврейские штучки! Вениамин Яковлевич меня зовут. Усёк?

— Вениамин Яковле…

— Давай так, — перебил Литр Иваныч. — Можешь — Вениамин. Можешь — Веня. Можешь — Яковлевич. Мы что? на профсоюзном собрании?

— Да нет… Яковлевич…

— Вот. Уже лучше.

— Верните мои деньги.

— Какие такие твои?

— Деньги мои. Командировочные. Мне Анатолий Израилевич сказал, что вы… Ты, то есть… Все командировочные получил. И за меня тоже.

— И что?

— Дайте мне мои.

— Ишь ты! Деньги ему. Зачем тебе деньги? Деньги портят людей — читал?

— Это вы кончайте шуточки. Есть я что буду? За белье в поезде. За гостиницу. На мороженое и конфеты.

— Не суетись. Куплю я тебе белье и мороженое. Ты — молодой специалист? Так?

— Допустим.

— Вот и учись. У опытного специалиста. Тебя же не зря ко мне определили?

— Не знаю.

— А я знаю, — веско сказал Литр Иваныч. — Начальству виднее.

— А деньги?

— Заладил своё, — рассердился Литр Иваныч. — Как банный лист. Я ему про пол-литру, он мне про груди белые. Я за них расписался, я и отчитаюсь.

Литр Иваныч достал из сумки наполовину пустую бутылку коньяка.

— Будешь?

— Нет. Не буду. И пойдемте, наконец. Цапфу эту тащить заколебаешься.

— Ну, — Литр Иваныч покачал головой, — ты и торопыга. Что ты мельтешишь, как мотылек?

Литр Иваныч отхлебнул из горлышка. Вновь покачал головой.

— Ну не могут эти болгары коньяк делать. Не могут и всё. Разве это коньяк? Кто это коньяком назвал, а? Скажите мне. Сережа.

— Что?

— Не спеши, Сирожа. Убежит твой поезд?

Попутчики — мужчина лет сорока и женщина с котом в корзинке — давно вышли. Да и перрон уже опустел.

Литр Иваныч сделал еще глоток и откинулся на стенку купе.

— Сейчас…

— Шевелите ногами, алкаши! — В купе зашла проводница в замызганном переднике. — Чего расселись? Давайте! Мне убираться надо. Пустой вагон — нет, они сидят! Они винище жрут. А насрали-то! А насрали!

Литр Иваныч с Сергеем подхватили сумки, взялись за лямки и потащили тяжелый сверток к выходу.

* * *

Дворик был пыльный и грязный.

Вокруг единственной лавочки валялись обертки от мороженого, окурки, яичная скорлупа, обрывки газет и грязные полиэтиленовые пакеты.

— За путешествующих по суше и по водам, и страждущих в темнице, — сказал Литр Иваныч, и поднял раздвижной стаканчик.

— За, — согласился Сергей.

— Эх, покатилась, — Литр Иваныч погладил себя по пивному животику. — Царское. Гришка Распутин толк понимал. Пикуля читал?

— Какие планы? — спросил Сергей.

— В большом культурном центре я обычно иду на премьеру, — солидно начал Литр Иваныч. — Или на концертные выступления. Мастеров искусств.

— Пойдем, — легко согласился Сергей. — Но надо бы, — он погладил себя по впалому животу, — горяченького.

— Ну дак, — похлопал его по плечу Литр Иваныч. — Через переход — «общепит». Вполне приличная для Москвы рыгаловка. Возьмем пельмешек. И вторую. Аккуратно. Под горяченькое. Под столиком. Разольем.

— Как скажешь.

— Я люблю с уксусом. А ты?

— Что будет, — философски ответил Сергей.

В небе плескалось солнце. Воздух был теплый и липкий.

Мадера сделала своё дело. Всё стало вокруг голубым и зеленым.

* * *

— В «Современник» и на «Таганку» билетов нету, — сказал Литр Иваныч, отходя от окошечка «Театральных касс». — Так что Ахеджакову и Высоцкого мы в этот раз не увидим. Но, — Литр Иваныч поднял указательный палец, — в киноконцертном зале «Россия»… Приходилось бывать?

Сергей отрицательно покачал головой.

— Неплохой, однако, буфет. Сухонькое, — Литр Иваныч стал загибать пальцы. — Коньяк. Шампанское. Бутерброды с красной рыбой. Конфеты «Кара-кум». И оркестр играет.

— А что там в «России»? Кто?

— Да разные, — отмахнулся Литр Иваныч. — И даже оригинальный жанр. И всего-то полтора рубля.

— Солянка, в общем, — сказал Сергей. — Тоже кушать хотят.

Спорить ему было лень.

* * *

Буфет Сергея не впечатлил.

Рыба показалась кислой. Кофе отдавал сенокосным ароматом овса, гречихи и ржи. Коньяк, пожалуй, был разбавлен. Да и коньяк ли это был?

Концерт тоже, мягко говоря, оказался не лучше буфета.

Артисты были незнакомые и малознакомые. Певун и певунья выли романсы под гитару; декламатор с пропитым лицом пафосно выкрикивал про рельсы и шпалы; косматый дед заезженно пиликал на скрипке венгерский танец; вокально-инструментальный ансамбль из двадцати человек спел «диктуют колеса вагонные», «выпало нам строить путь железный» и «на дальней станции сойду». А между ними болтались в проруби: эквилибрист на одноколесном велосипеде; пожилые танцоры с танцорками, изображавшие юный рок-н-ролльный задор; скучный фокусник, заученно достающий из потайных карманов мятые разноцветные платки и разъединяющий тусклые кольца…

Маныч таких называл «засраками».

«Засрака» — заслуженный работник культуры. Первая ступенька лестницы с ковровой дорожкой. Дальше уже — «деятель» и прочия белыя…

Сергей было уснул.

Но у Литра Иваныча с собой было. Он протянул сувенирную бутылочку коньяка и сказал на ухо:

— За тех, кто в море, на границе и венерической больнице. — И добавил ласково: — Вот тебе и конфетка, Мотылек. Мятной, закуси.

— Лучше б в кино пошли, — пробурчал Сергей. — «Троих надо убрать» в «Художественном». Ален Делон. Что эти — арлекины и пираты.

— «На троих» — это интересно, — ответил Литр Иваныч.

— Детектива, — шепотом сказал Сергей.

— Не суетись, Мотылек. Не убежит твоё кино.

* * *

Бутылку портвейна, что взяли в гастрономе на Калининском проспекте, распили тут же, в арбатском закоулке.

На скамейках сидели приезжие с сумками, баулами, детьми; что-то ели, что-то обсуждали.

— Шило-мыло-мотовило, чтоб сегодня подфартило, — сказал тост Литр Иваныч. — Хочешь анекдот из жизни?

— Ну, давай.

— Лежал я, было дело, в военно-морском госпитале. В Ленинграде. На обследовании. Палаты общие: и для офицеров, и для матросов-старшин.

Сидим в курилке. Дымим. Я, кап-три[1], и сундук[2] какой-то из морской пехоты.

Матросик молоденький подошел. Не из нашей палаты. Спрашивает вежливо, подскажите, товарищи офицеры, клизму, мне сказали, будут ставить. Что это, мол, такое? Никто мне рассказывать не хочет.

А парнишка, по всему, из деревни. Первогодок. Карась. Ну, не знает. То ли операция ему назначена, то ли что. Не помню. Не суть.

Кап-три серьезно так ему: «Да не смертельно. Но может сказаться на детородных функциях. И не только».

«Как это?»

«По статистике каждый пятый теряет эрекцию. Так вот. А у каждого десятого тоже не здорово — напрочь пропадает либидо».

«А что это такое — „либидо“?» — паренек спрашивает.

«Стоять не будет, — сундук хмуро поясняет. — Придешь домой, а девок на сеновал — уже всё, не надо тебе. Тебе только хороводы с ними водить».

«Что же мне делать?» — матросик лепечет.

«Есть одно средство, — кап-три говорит. — Помогает не всем, но если стараться… Может и повезет».

«Так что же?»

«Наберешь в рот воды. Побольше. И когда тебе вставят в анус…»

«Это что?!»

«Это в жопу», — пояснил сундук.

«Туда!!??»

«О чем и речь».

«Это больно?»

«Не о том думаешь, боец. Ты на другом сосредоточься! Чувствуешь — пошло, покатило, а ты водичку изо рта — струйками, струйками. Но не спеша. Не торопись. Порциями. Деликатно».

«Иначе, — сундук ему, — отженихался, паря. Девка-то есть?»

«Есть».

«Ты пока ей не сообщай про клизму. Может и пронесет».

* * *

На вокзале Литр Иваныч достал из сумки две бутылки «Жигулевского».

— Откуда!? — спросил Сергей.

— Оттуда.

Они прислонились к перилам у спуска в метро. До отхода поезда оставалось сорок минут. Состав к перрону еще не подали. Литр Иваныч закурил.

— Ноги… как на сковородке жарили, — пожаловался Сергей. — Носки к ботинкам прилипли. Москва эта… Щас на верхнюю полочку, эх! да как лягу-прилягу.

— Хочешь анекдот из жизни?

— Мужчина! Мужчина!! Мужчина с усами!!! У вас женщина сумку украла!

Сергей инстинктивно прижал локтем свою сумку, висевшую на плече.

Сумки Литра Иваныча не было.

Не было пиджака, который Литр Иваныч положил на сумку.

Не было денег.

Не было билетов на поезд.

Не было паспорта на имя В.Я.Домбровского.

Лишь цапфа, многократно перевязанная бечевкой, завернутая в грязный картон, спокойно лежала на асфальте.

— Какая она?! — с надрывом вскричал Сергей.

— Белая такая. Стриженая. В синей куртке.

— Стой, — удержал его Литр Иваныч. — Не догонишь. А догонишь — не найдешь. Она не одна.

— Пошли в милицию!

— Да подожди ты! Не суетись. Пиво допьем.

— В жопу это твоё пиво!!

* * *

В линейном отделе транспортной милиции выслушали равнодушно. Поинтересовались — сколько было денег. Ответ Литр Иваныча милиционеров немного оживил.

— Если найдем, половину отстегнешь? — спросил шустрый в джинсовом костюме.

— Начальник, — опытно ответил Литр Иваныч, — деньги дело наживное. Нам ехать надо.

— Что у вас здесь? — строго спросил вошедший с капитанскими погонами.

— Сумку и пиджак, с документами, у граждан, — ответил дежурный с красной повязкой на рукаве.

— Написали заявление? Пусть ждут. — Капитан показал на дверь. — Здесь нечего делать. А вы, Чадов, — он ткнул в сторону «джинсового» пальцем, — снимите. Снимите с себя вещдоки. Совсем уже оборзели.

Литр Иваныч с Сергеем вышли на перрон. Сергей посмотрел на часы. Вздохнул.

— Ушел. Как думаешь, найдут?

— Найдут, — спокойно сказал Литр Иваныч, закуривая. — Но не отдадут.

— Почему?

— Подумай, Сережа, почему! — рявкнул Литр Иваныч.

— А чего ты злишься!? Из-за паспорта что ли?

— Да что мне паспорт! У меня там в дорогу было!

— Еда?

— Ты тормоз Матросова[3] какой-то. «Еда», — передразнил Литр Иваныч. — Мадеры три бутылки! Как люди, думал, поедем. Сядем. Руки помоем. Газетку на стол. Курицу. Яичко расколупнем. С безмятежным сердцем. Ну, урки! Ну, поганцы же, а?

— Яковлевич, — немного погодя, примирительно сказал Сергей, — поезд ушел, курицы нет, денег тоже нет. Что делать?

— Что делать, кто виноват, кого послать… У тебя деньги есть?

— Есть немного.

— Пойдем пива купим.

— У меня всех денег пять рублей!

— Пять рублей — это капитал! С пива не убудет. Нам все равно до утра кантоваться. А утром на завод позвонишь. Пусть деньги вышлют телеграфом. До востребования.

— Почему я?

— Потому что деньги твои.

— А я тебе одолжу.

— Я принципиально в долг не беру. Мне мама не велела, — развел руками Литр Иваныч. — Четыре бутылки бери, — уточнил он.

— Тут же с наценкой на вокзале!

— Не суетись. Что за паника из-за четырех бутылок пива?

* * *

— Тут рядом должен быть клуб железнодорожников, — вспомнил Сергей историю Кондрата, когда они открыли по второй. — У них вечера «За тех, кто в море», тьфу, черт — «Для тех, кому за сорок». Утилька, в общем.

— Иногда у тебя, Мотылек, бывают дивные просветы. Знаешь где?

— Так тут где-то. Неподалеку.

— Сегодня ж суббота! Елки-моталки! Шустро допиваем. И в камеру хранения. Аллюр три креста! А то всех невест разберут.

* * *

Сергея два раза будили милиционеры, один раз уборщица, мешали жесткие поручни между сидениями, болела с похмелья голова. Два раза он ходил пить ржавую воду в туалет.

Литр Иваныч объявился лишь в десятом часу.

Литр Иваныч был веселый. Красномордый. У него были жирные губы.

Он торжественно достал из-за пазухи бутылку. Налил в неразлучный стаканчик бурой жидкости.

— Держи.

— Фу-у! — отшатнулся Сергей. — Что это?

— Чача.

— Я ей на югах траванулся. Не примет, — отказался Сергей. — Блевану. Нет, — он отрицательно покачал головой, — нет, ей богу.

— Нет-нет, «самогона не пью», — уничижительно сказал Литр Иваныч. — Я для него стараюсь, он — «не примет». Фон-барон! Лечись, давай! Ты мне живой нужен. Я один что ли цапфу попру?

Сергей, скривясь, выпил. С трудом удержал резко пахнущую жидкость внутри.

— Мануфактуркой, — подсказал Литр Иваныч. — Рукавом.

— Хоть бы… бутерброд принес, — держась за грудь, еле выговорил Сергей.

— А чего не пошел? Мне, например: борщеца со сметаной, винегрет, котлеты — иезуитски перечислял Литр Иваныч. — И стопку «Пшеничной» налили. Бутерброд, вишь, подавай ему, деловая колбаса. Может тебе еще с сёмгой? А? Эта, подруга ее… Вполне ведь бабец. Очень даже вполне. В теле. Как баржа на Ладоге.

— Куда я с такой страхолюдиной? Хромая, да еще и с бельмом.

— Люби криву, калеку — Бог добавит веку. Спал бы на перине, как белый человек. Ну, тебе, парень, жить, — подытожил Литр Иваныч. — Поехали на главпочтамт.

* * *

По срочному с заводом соединили быстро.

Начальник отдела снабжения еще быстрее всё понял.

— И что дальше? — пытал он.

— Пошли в кинотеатр. На концерт то есть.

— Я так и знал! — рявкнул Анатолий Израилевич. — На цыган!?

— Почему? — растерялся Сергей. — Артисты театра и кино.

На другом конце провода прокашлялись. После паузы Анатолий Израилевич сказал:

— Будет вам кино. Рам и Шиам. И театр я вам покажу. Такой театр, что МХАТ обрыдается. Веник кривой?

— Кто?

— Напарник твой безголовый!

— Нет.

— Ты гляди за ним в оба глаза! Ему его же собственные трусы доверь — он и их потеряет. Ты парень вроде бы серьезный, я…

— Заканчивайте, — перебила телефонистка.

— Цапфа жива?

— Разъединяю, — сказала телефонистка и разговор прервался.

II

Сергей отодвинул занавеску с силуэтом средневекового города. По дороге, параллельно железнодорожному полотну, проносились автомашины.

Литр Иваныч лежал на верхней полке, и тоже смотрел в окно, подложив кулак под подбородок.

— Смотри какая, — сказал Сергей. — Я таких даже в кино не видел. А эта?

— Тоже импортная, — подтвердил Литр Иваныч. — А вот обкомовская, — он показал на черную «Волгу» стоявшую за шлагбаумом на переезде. — Только больно какой-то обсосок за рулем. У них там обычно ряхи — во! И в галстуках.

За окном сплошной стеной потянулся лес.

Литр Иваныч спустился и присел на нижнюю полку.

— А где ваш кот? — спросил он у попутчицы, завязывая ботинки.

— Какой кот? — ответила бабуся. — Я кошачьего запаха терпеть не могу. Никогда в доме — ни котов, ни кошек.

— Наверно приснилось, — сказал Литр Иваныч, протирая глаза. — Вчера переборчик-то был. Какая следующая станция не подскажите? Если стоит, так хоть может до буфета добежим, — пояснил он Сергею.

— Теперь уж до границы без остановки, — ответила бабуся.

Литр Иваныч с Сергеем спросили одновременно:

— С кем граница?

— Поезд куда идет?

— С Эстонией, — ответила бабуся. — А вы куда едете?

— В командировку, — медленно проговорил Литр Иваныч.

— Из Москвы?

— Из Горького, — соврал Литр Иваныч.

— Из Нижнего значит. Ну и как там у вас, на стрелке далекой? Коммуналка высокая?

— Разные бывают, — ответил Литр Иваныч недоуменно. — У нас, конечно, не так как в Питере. Там-то, сами знаете… Питер, он же…

— Да, да, — согласилась бабуся. — Читала. Питер жутко дорогой.

— А у меня в квартире — два с половиной, по проекту, — сказал Литр Иваныч. — Обыкновенная, двухкомнатная.

— Две с половиной на наши, — задумалась бабуся, — это что же?

— Да так же и выходит, — сказал вошедший в купе мужчина с полотенцем через плечо.

— И вы тоже? — изумился Сергей.

— Здоровы же вы спать. Валерий, — мужчина протянул руку.

Литр Иваныч и Сергей представились.

— Меня — Катерина, — сказала бабуся.

— А по отчеству? — спросил Сергей.

— Да какое сейчас отчество, — она махнула рукой. — У нас давно без отчества. Так Катькой и помру. Считай, что отменили.

— Да и удобнее, — сказал Валерий, — Парится еще, с отчеством. У американцев все на «ю». Ни «ты» ни «вы» нет. Демократия.

— Я в Прибалтике никогда не был, — сказал Сергей. — Эстония, это ведь Таллин?

— Таллин, — подтвердил Валерий.

— А по-эстонски вы знаете? — спросил Сергей.

— А как же!

— Скажите что-нибудь.

— Яак Йола, Вана Таллинн, Каубамая[4].

— Я слышал, что в магазине, если по-русски говоришь, тебе ничего не продадут, правда? — спросил Сергей.

— Вполне может быть, — ответил Валерий.

— А мне вот мужики на заводе рассказывали, — вступил в беседу Литр Иваныч. — особенно если на селе, в деревне у них…

— На хуторах, — поправил Валерий.

— Попить, допустим, попросишь. Так она даст. Попить-то. Даст. А сама туда плюнет! И стакан потом разобьет.

— Сейчас, после Бронзового солдата[5], я ничему не удивлюсь, — ответил Валерий. — А вы везде говорите: мы, мол, туристы из Москвы. Тогда они по-другому относятся. Это к нам, местным не больно-то. У меня дочке четырнадцать лет, так тоже — оккупант.

— Покупать? Не-е-ет. Какие мы покупатели, — отмахнулся Литр Иваныч. — Так, будя… Пиво ваше хвалят. У нас снабженец с Каунаса привозил.

— А у меня знакомый, — сказал Сергей, — в общаге нашей живет, — пояснил он Литр Иванычу. — Служил в Таллине. Так рассказывал, что телевидение финское на обыкновенную, на обычную антенну ловит! Представляешь, Яковлевич!? А?! И фильмы всякие, такие, о-о-о… Эротика. И концерты! Рок-музыка, фестивали разные.

— По кабельному вечером…

— Да что вечером! — перебила Валерия бабуся. — Днем включишь — трахаются! Дети же! Всё видят. Ни стыда, ни совести. Белым днем показывают.

— Они лучше нас всё знают, — махнул рукой Валерий. — Правда?

— Эт точна, — подтвердил Литр Иваныч голосом товарища Сухова.

— А очки у вас продаются? «Капельки», — уточнил Сергей.

— Да очков, как грязи. У вас в Нижнем нет что ли?

— Давно в «Универмаг» не заходил, — соврал Сергей. — Я вот такие хочу. Как у Алена Делона.

— Найдешь, — уверенно сказал Валерий.

— И еще, знаете, я слышал в Прибалтике диски западные можно купить в магазине.

— Сидишки? Полно. Да народ сейчас все скачивает с торрентов. Каждый третий в автобусе с эмпе-три-плейером.

— И «Роллинг Стоунз» пластинки есть!?!

Послышались переливчатые звуки.

Бабуся поднесла к уху плоский предмет.

— Алло…. Я, Марусь… Бологое проехали… Да. Помню….. Хорошо-хорошо, не волнуйся. Передам… Всё, целую. Входящих набежит, пока.

— Это у вас что?!! — спросил Сергей с изумлением.

— «Моторола», — показала бабуся.

— Вот так штука!!

— Да, — согласилась бабуся, — старенький уже. Раритет. Мне с наворотами не надо. Главное, чтобы звонил. Это молодым навороченный подавай. Хотела внучке подарить — «Нокия» со скидкой в «Максиме»[6] продавалась. Так эта: «Мне с блюту-у-узом». У меня таких денег и нет. Что это блютуз-то? — спросила она Сергея.

Он пожал плечами.

— Я в этом не особо…

— Это друг у дружки песни перебрасывают, фотки — пояснил Валерий. — Сейчас на всех современных моделях.

— Пойдем что ли, покурим, — сказал Литр Иваныч Сергею.

— Я же не…

— Пойдем, — Литр Иваныч больно толкнул его в бок локтем.

* * *

— Вагон-то другой, — закрывая двери тамбура, сказал Литр Иваныч. — Тот, как чумичка был, не отскребешь. А этот — ковровые дорожки. Там половика худого не лежало. И белье не рваное, заметил? Беленькое.

— А как же мы на Таллин сели? Не сильно и пьяные были. О, ебическая сила! Так ведь на Таллин с другого вокзала, слушай! Ничего не понимаю.

— Да ты был, как сосиска. Вроде ничего-ничего, а потом резко — хлоп! и готов. Пошел девятки писать.

— Второй день так хлестать… А что, Яковлевич, поедем! А?! Таллин хоть посмотрим. Когда еще? Всё-таки советская заграница. Потом — как-нибудь. Семь бед — один ответ.

— А занавесочки? Видел, что написано?

— На какой занавеске?

— На оконной.

— На иностранном что-то.

— Цифры видел? — спросил Литр Иваныч.

— Да и внимания не обратил.

— 1909–2009. ЕРТ[7]. Или как. Перенесли нас, пока дрыхли без задних ног! И бабка. Врёт, как сивый мерин. Котов она терпеть не может. А вчера всё сидела, наглаживала: «Мурзя, Мурзя». Я пьяный, пьяный, — а всё замечаю. Информацию, как Штирлиц анализирую. А Валера этот? Блютуз, то, сё. Потолки два пятьдесят. Они везде два пятьдесят! ГОСТ! Стандарт! Сговорились, понял? Артисты. Спектакль для двоих. Для нас двоих, — Литр Иваныч постучал себя по груди. — И на всю страну. В потолке телекамера, и за окном тоже.

— А машины? Лес?

— Кинопленка. Сейчас снимут, ненужное вырежут, а потом покажут. На весь Союз. По Первой Всесоюзной. В передаче «Вокруг смеха». В соседнем купе может сам Александр Иванов с Хазановым едут. И усикаются. На нас, дурачков. А мы и рты разинули. «Алло, Маруся», — передразнил Литр Иваныч. — Потом на заводе мужики проходу не дадут, засмеют. Попали в телевизор. Эх!! — Литр Иваныч длинно выругался. — У тебя расческа есть? Хоть причесаться.

— Ладно, что не выпимши.

— А вот похмелиться бы надо. Ты, в общем, поосторожней. Рот не разевай, как долгоносик.

— А если спросят? Про блютуз?

— Уклончиво. Как у всех. Мы, мол, люди маленькие. Про начальство плохое не говори. Да что я тебя учить буду!?

— А чего ты орешь!?

— Связался я с тобой.

— Кто с кем связался! — огрызнулся Сергей. — Еще посмотреть.

— Валера этот. Париться он не будет, если по отчеству назовут. Боже ты мой. В бане, конечно, по-простому. Ну, а если скажут: «Валерий Иваныч, подкинь на каменку». Эка беда. А он развернется и пойдет. Немытый. Так не ходи в баню! Дома! В ванной скребись. Демократ, дальше некуда, жопа грязная. На «ю» ему.

— Бабка тоже, совсем не по делу придуряется. Неестественно, Яковлевич, правда?

— Может выйти на следующей? — предложил Литр Иваныч. — Вдруг это не поезд? а телестудия «Останкино»? На Шаболовке.

— На Академика Королева, 12.

— Там «Спокойной ночи, малыши», — возразил Литр Иваныч.

— И «Очевидное-невероятное».

— Да, — вздохнул Литр Иваныч. — О, сколько нам открытий чудных готовят.

— Еще, наверно, не больно-то и выйдешь. Милиция на выходе скажет: где пропуск на цапфу? Доказывай потом.

— Разберёмся, — сквозь зубы сказал Литр Иваныч и выбросил окурок.

* * *

В купе шла оживленная беседа.

Снабженцы присели, искоса посматривая друг на друга и на попутчиков.

— В Усть-Луге, — продолжал Валерий, — аж с Урала народ работает. Роют, копают там — будь здоров. Углубляют. Это ж какая стройка! — он обернулся к Литр Иванычу, — Сами понимаете.

Литр Иваныч важно кивнул.

Сергей поддакнул:

— «А короче — БАМ».

— Достроят, им Путин за Бронзового солдата крантик напрочь завернёт, — сказал Валерий.

— На нас и скажется, — вставила бабуся. — Одно к одному — цены и подскочат. В подъезде уже вывесили. С первого августа — опять на воду. Пожалуйста! Водомеры и так как сумасшедшие крутятся. Хоть умываться не ходи. Я у дочки гостила, ванну, в кои веки приняла. Полежала. Отвела душеньку.

— А где дочка? — спросил Литр Иваныч.

— За Костромой, недалёко. А у вас водомеры стоят?

— У нас водомеров нет, — выскочило у Сергея, и он с испугом прикрыл рот рукой.

— Есть уже, есть! — Литр Иваныч гневно посмотрел на Сергея. — Только не у всех.

— И я вот своим говорю: и вы в своей деревне тоже к этому придете, — сказала бабуся. — А то кран не закрытый, льётся во всю ивановскую. Я закрывать бегу — они смеются.

— Англичане пробочкой раковину, — показал Валера, — и в этом полощутся.

— Вот-вот, — подтвердила бабуся. — К этому всё и идет. А с зубами? Передавали — всё, платить не будут. Наплевало государство. А у нас проблема — и у меня, и у деда. Так и будем шамкать. За протезы какие тыщи отдай!

— У нас в заводской хорошую врачиху взяли, — громко сказал Литр Иваныч, глядя в потолок. — Молоденькая, но молодец, — «с выражением» сказал он, — Мне коренной выдрала — не почувствовал.

— Так у вас в акционерке свой кабинет? И бесплатно? Видно, хозяин хороший. О людях думает.

— Пал Палыч — мужик справедливый, — сказал Сергей. — Его министром в Москву хотели. Не поехал. Тут-то он в городе… Свой самолет.

— А что ты хочешь, — продолжил Литр Иваныч, — авиационный завод. — Он встал во весь рост и громко продекламировал: — На весь Союз работаем. Да и на заграницу. Наши движки ого-го где.

— Ну, этим не удивишь, — сказал Валерий. — Сейчас на вертолетах из Подмосковья в офисы летают. Из виллы вышел — раз! и на крышу приземлился. По НТВ показывали.

— Олигархи, — скривила губы бабуся. — Что хочу, то и ворочу. А всё на дармовщинку. На народное. Правильно еврея этого посадили! А крику сколько? От интеллигенции этой вшивой? Дыма без огня не бывает — вот что я скажу. Всех их, паразитов этих! в Сибирь! на лесоповал. Сталина на них нету.

— Не так всё просто, я думаю, — сказал Валерий. — Уж больно они накинулись, второй срок мотают. Других пристращать хотели, я так думаю. Дескать, не думайте, что можно подумать, раз вы такие умные, что о вас и подумать некому.

— Он же атомную бомбу сделал, — тихо сказал Сергей.

— Когда? — спросила бабуля.

— Ходорковский?!! — удивился Валерий.

— Академик этот. Фамилию не помню. Я по «Голосу Америки» слышал.

— Сережа! — грозно предостерег Литр Иваныч. — Твой номер девятый. Ты на живца не ловись. А вы поосторожнее с разговорчиками такими, — строго указал он Валерию. — Что делает руководство страны — всё верно. И правильно. Злопыхатели из-за границы пусть что угодно говорят. А там, — Литр Иваныч показал в потолок, — виднее. На то они и в Кремле сидят. Дурачков там не держат. Посадили — пусть сидит. Тапочки шьет, как Шукшин в кино говорит[8]. Руки тренирует. В жизни пригодится. Человек знаменитый, заслуги — заслугами, их не отрицаем. Но и пакостить не надо. Хватит нам солженицыных! Родина тебе всё дала: учила бесплатно, квартиру — всё что хочешь, — по заграницам ездил. Деньги, я думаю, большие получал. Мы так не жили, и жить не будем, как он.

— Это верно, — сказала бабуся. — Они нашей жизни не знают, не видывали. Евреи-оленеводы. На вертолетах катаются, а нам на гроб не скопить. Верно Высоцкий говорил: вор должен сидеть в тюрьме!

— Смотрели, да?! — оживился Сергей. — А Яковлевич не смотрел. Я ему уж рассказывал, рассказывал. Такой фильм! Когда вот повторят теперь? Жди вот.

— Так надо дивиди купить, — сказал Валерий. — Я видел — все серии на одной дивидяхе. Пожалуйста.

— Купил уже, — сказал сумрачно Литр Иваныч. — Дивидяху. Всё некогда. Работа. Разъезды.

— Может покурим? — предложил Сергей.

— Покурим, — согласился Литр Иваныч. — Покурим, покурим.

— Компанию составлю, — сказал Валерий, и вышел вместе с ними из купе.

— Яковлевич, — сказал Сергей, — я только схожу быстренько у проводницы водички хлебну.

* * *

В тамбуре Валерий удивлено спросил:

— О, где такие купили? Можно угоститься?

— Да пожалуйста. — Литр Иваныч протянул полусмятую пачку «Ту-134». — А я тогда уж ваших, киношных. Это чьи такие? Югославские?

— Да польские, скорее всего. Или у нас где-нибудь фабричка шлепает. Берите-берите. Ты смотри, забытый вкус. Пацаном, помню, курил такие. И где все-таки приобрели? — спросил Валерий.

— Да на вокзале. В киоске.

— Да. Давно не видел. Видимо снова решили линию запустить. И вкус тот же! Смотри, а?! Ну…

— Вы в кино работаете? — спросил Литр Иваныч.

— Нет, — ответил Валерий.

— И не в театре?

— Да я в театре не помню когда и бывал.

— Лицо у вас… На артиста одного похожи.

— Не говорили мне такого.

— А Александра Иванова знаете?

— Сашку Иванова? — Валерий задумался. — Нет, пожалуй. А что, в Таллине живет?

— Жил, по-моему. Раньше, — уклончиво ответил Литр Иваныч.

Сергей зашел в тамбур и подмигнул. Литр Иваныч протянул ему сигарету.

— Вы знаете, многие в перестройку уехали, — ответил Валерий. — Лучшей доли искать.

— У меня знакомый тоже на стройку уехал, — сказал Сергей, мусоля сигарету. — В Ноябрьск. Тюменской области. Не жалуется.

— Ну, еще бы! — сказал Валерий. — Там нефтянка. Говорят, целый Буржуинск отгрохали. Зарабатывают прилично. Чего жалеть. А вы менеджером на заводе? — спросил он Сергея.

— Ме..? — Сергей подавился дымом и закашлялся. — Инженером.

— Двадцатка выходит? Или больше?

— Двадцатка? — Сергей посмотрел на Литр Иваныча. — Ну… Да как у всех. Более-менее.

— А сами-то как? — быстро спросил Литр Иваныч — По жизни?

— Да вот в Финляндии работал.

— В Финляндии? Ишь ты! И как там? хорошо загнивают?

— Нормально. Оно бы, конечно, снова туда, но… Сейчас пока тишина. Подождать надо. Кризис этот… Подкузьмил, однако. Но ничего. Глядишь, дырка снова и откроется. В Усть-Лугу вот недавно ездил. Узнавал. Работа есть. Есть работа. На земноснаряд пристроиться можно. Что сидеть, ждать? Да и потратился. «Фольксфаген» взял. «Гольф». Года хорошие. Жестянка. Он же оцинкованный. Пять литров на сотенку.

— Да ну, — притворно засомневался Литр Иваныч.

— Мотор — песня. По трассе и того меньше. Дизелёк! Немец же.

— Немец, это да, — важно сказал Сергей. — Орднунг.

— От хозяина взял. Одни руки. Состояние — будьте любезны. Салон чистенький. Любо-дорого глядеть.

— Сколько лет копил? Долго, поди?

— Чего там копить? Рассчитали, да и взял. Своим ходом, на паром, да и домой.

Валерий докурил и вышел.

— Слушай, Яковлевич, что я тебе сейчас покажу, — начал было Сергей, но в тамбур зашли две девушки и он замолчал.

Девушки достали длинные тонкие сигареты, прикурили. Та, у которой в носу сверкало колечко, а в ушах и сразу по три, стала что-то бойко рассказывать другой.

Литр Иваныч прислушался.

— На каковском? — спросил он Сергея.

Тот недоуменно пожал плечами.

— А ну! При мне говорить по-русски! — рявкнул Литр Иваныч.

— Да ты чего, — дернул его за рукав Сергей.

— А вдруг они меня обсуждают? Матом на своём кроют.

Одна из девиц, бросив сигарету, и, поджав губы, выбежала из тамбура. Другая, быстро докурив, выходя, язвительно что-то сказала Литр Иванычу.

— Идите-идите. Прошмандовки! — крикнул вслед Литр Иваныч. — Ещё и недовольны. Что ты! Бляди-блядьми, а туда же. Стоит, пуп мне показывает!!

— И там кольцо, — подметил Сергей. — Видел?

— Папуасы.

— Артистки, Яковлевич. Так задумано. По роли. А ты сразу оскорблять.

— Мы — подопытные кролики здесь! Тебя это не оскорбляет? Я в ЦК напишу, — неожиданно выпалил Литр Иваныч. — В народный контроль. У нас депутат есть Верховного Совета СССР. Этот… Как его? Перетыкин Сережа, блин, Иваныч. Стропальщик, что ли. На бетонном работает. Пусть разберется. Прижмут эту. Пиздобратию киносъемочную.

— Ты уж сразу Брежневу, — ухмыльнулся Сергей.

— Ладно, — угрожающе сказал Литр Иваныч. — Перетерпим. Не на тех напали. Думают вот так — голым пупом из равновесия вывести. Да я такие пупы видал, — крикнул он в потолок, — вам и не снилось!

— А татуировку у нее видел?

— Сидела. Мандовошка. Вот такие лярвы по вокзалам сумки и стригут.

— Гляди, что я у титана подобрал. — Сергей, оглянувшись, достал из-за пазухи газету. — Цветная.

— Надо же, — заинтересовался Литр Иваныч. — Заграничная.

— А это? А? Как? Сюда смотри, — Сергей ткнул пальцем.

— Сейчас, подожди, очки одену. Две тыщи девятый что ли, — ухмыльнулся Литр Иваныч. — Это они пусть кому другому. В кино и не то еще могут напечатают. Ишь, что придумали. Взяли иностранную газету. Число подделали. И всё. Думают — дурачков нашли.

— Е,е, — прочитал Сергей — эс, те, е. Еесте. Похоже, второе слово «Экспресс»[9].

— Железнодорожная. Ведомственная. У нас на заводе тоже многотиражка. «Моторостроитель» называется.

— Эта толстая, — сказал Сергей. — Смотри, какая.

— Квартальная, — предположил Литр Иваныч. — Или альманах. Я так думаю, французская. Или шведская. Больно уж у них железнодорожники разодеты. Этот, смотри, в бабочке, клетчатом пиджаке. Чистый попугай.

— Иностранцы. У нас один преподаватель в институте тоже… В Польшу съездил. Так потом бакенбарды отрастил. Смотри, машины какие. На всю страницу. Красота.

— Краски не пожалели.

— А виллы? Домики, да!?

— Да на картинке что угодно можно. Всё будет красивое. А эти, — показал Литр Иваныч на следующую страницу, — с плакатом стоят. Бунтовщики, наверно. Не больно-то разодеты. Что хоть написано?

— Не по-нашенски. А не-е-ет… Вон в уголочке — по-русски что-то. Но не разобрать. Что-то…. Сейчас-сейчас… Плохо видно. Похоже, первое слово «верните». А что «верните»?

— Эмигранты. Свалили туда, диссиденты, а теперь обратно просятся. Не понравилось в «раю». Этот на Толю Израилевича нашего похож, — показал Литр Иваныч. — Только испитый какой-то.

— Возьмем? — засмеялся Сергей.

— Да на хер надо. Он тут опять бездельничать будет на шее трудового народа, — поддержал шутку Литр Иваныч. — Пусть раковину пробкой закрывает и полощется.

Сергей радостно засмеялся.

— Выкинь ты ее, эту газету. Пусть не думают, что мы купились. И в голову всю эту мутотень не бери.

— А трубочка разговорная? — возразил Сергей.

— Ты разговаривал? Нет. Вот и молчи.

— Я бы, честно говоря, — Сергей вздохнул, — поел.

— Так может, — с надеждой в голосе сказал Литр Иваныч, — до ресторана дойдём?

— С тобой дойдешь! Вчера, в привокзальном, кто коньяк фужерами хлестал? пирожными закусывал? Зачем это ассорти рыбное вонючее? В него только блевать. А песни? какого ты песни заказывал? Только пятерки летели. «Тот, кто рожден был у моря», — передразнил Сергей. — Всё! Даже на чай мелочи не осталось.

— Должно было остаться. Выгребли, суки, специально. Чтоб мы задергались. Вообще, на телевидении должны покормить, — уверенно сказал Литр Иваныч. — На съемках положено, — добавил он нагло.

— Женщина ездила с коляской. Я видел. В передничке белом. Там коробочки разные, бутылочки. По-моему импортное. Мне не предложила. Наверно, это только для артистов.

— А мы не артисты? Да!? Нам есть-пить не надо? — разозлился Литр Иваныч. — Я сейчас пойду в соседнее купе и… Пусть хоть там и Александр Иванов с Хазановым. Нечего над людьми издеваться, в самом-то деле. То, что мы пьяные были, это с них, знаете ли, ответственности не снимает. Вот.

— Они этого и ждут — успокоил его Сергей. — Им только этого и надо. Захохочут и скажут: «Поздравляем вас, товарищи, розыгрыш удался!» И наши кислые рожи, — Сергей скорчил гримасу, — во весь экран.

— И на заводе нам с тобой — позор, — уничижительно сказал Литр Иваныч. — Что, скажут, мужики? кишка тонка? Нет, не дождутся. Ты прав. Это специально всё делается. И газету тебе специально подложили. Положи, где лежала, эту провокацию. И всё! Мы не видели. Железнодорожники, блин. В клетчатых пиджаках. Пойдем. Но пасран. Они сами на чем-нибудь проколются.

* * *

— А газетки у вас какой нет? — спросил Сергей в купе, забравшись на верхнюю полку.

— Что вы, — ответила Катерина, — я газеты не покупаю. Дорого.

Литр Иваныч понимающе кивнул, потом сделал знак глазами Сергею.

— Наверно тиражи маленькие, — ехидно сказал он. — Дорого печатать железнодорожную газету.

— А что не дорого? — ответила бабуся. — Я не знаю, что сейчас не дорого. Все дорого. В Америку только дешевле позвонить, чем в Кострому.

Сергей расхохотался.

— У вас что, не так? — спросила бабуся.

— Нет, не так, — весело ответил Литр Иваныч. — У нас дороже. А пенсия у вас велика?

— Да какое. Четыре тыщи.

— Хватает? Тыщ-то? — заботливо спросил Литр Иваныч.

Сергей, лежа, икал на полке, давясь хохотом.

— Попробуй. Проживи. Если бы не старик, хоть в борозду ложись и помирай. Ты давно в магазине был? «Хватает». За квартиру полпенсии отдай, не греши. Вода — хоть умываться не ходи. Ладно, убираться в магазине пристроили. Хоть немного, да всё денежка.

— А моя сказала: на пенсию выйду — и никуда, — сказал Литр Иваныч. — Буду на даче, к внукам буду ездить, к сестре. Отдыхать, говорит, буду. Хватит.

— Ну, если мужчина прилично зарабатывает… Чего же, — сказала бабуля, — Если возможность есть… Я бы с радостью великою.

— На четыре тысячи отдыхать, — начал Литр Иваныч, качая головой, как китайский болванчик, — это…

Сергей задыхался от смеха.

— А что? — прервала его Катерина, — Деньги что ли?

— Они просто курс не понимают, — сказал вошедший в купе Валерий. — Крона к рублю, так где-то, один к трем колеблется. Это не доллар.

— Тогда понятно, — Литр Иваныч сделал вид, что отступился. — Ну так что, Финляндия? — обратился он к Валерию. — Как там у них в магазинах? Добра разного много?

— Дочке комп купил, — сказал Валерий.

— Комп? — настороженно переспросил Сергей, свесив голову.

— Нотик, конечно.

— А цена? — вежливо поинтересовался Литр Иваныч. — Подходящая?

— Да мы сначала в Интернете посмотрели. Выбрали.

Литр Иваныч понимающе кивнул.

— Довольная? Дочка-то?

— Что ты! Им же надо! Как у всех. Нотик. Я уж говорю: ну, теперь учись хорошо. Старайся уж, доча.

— Эстонский, главное, чтобы знала, — сказала бабуся. — Без языка работу не найти.

— Она у меня и английский, и немецкий учит.

— Это молодец, — похвалил Литр Иваныч. — Это правильно. Эрудицию надо повышать. Вот, допустим, приедет на завод делегация, а она и переведет. Премия. Десятку, глядишь, и накинут.

— Моя младшая в Ирландию уехала, — похвасталась бабуся. — Замуж вышла. Уже шестой год там. Зовёт, приезжай, мама. Может и насовсем нас с дедом заберет. Сколько у тебя, спрашивает, пенсия, мам? Да как у всех. А я тебе, говорит, в два раза больше буду платить. Чтобы я, значит, с внучками нянчилась. Но я что-то… Они же по-русски ни бум-бум. Несознательные еще.

— Хорошая дочка, — сказал Литр Иваныч. — Только зачем с родины уезжать? В дебри капитализма?

— Там чужой мир, — поддакнул Сергей. — Безработица, проституция, преступность. Рост цен. Эксплуатация человека человеком. Система выжимания пота.

— Я тоже сначала против была. А у нас-то? Лучше что ли? Зарплата — гроши. Лишь бы с голоду не помереть. Начальники — сволота какая-то. Откуда вот повылезали. Ну, паразит на паразите. Все под себя гребут. Ну что? Что тут делать? Я еще понимаю — в Москве. А что у нас-то? Апендикс Европы. А гонору…

— Да, родина слонов, — сказал Валерий. — Они себе и ханты-мансы в родню записали. О, до чего дошло! С латышами и литовцами знаться не хотят, мы, мол, скандинавы. Викинги.

— Везде успели, — поддакнула Катерина. — Финнов-то хают. Эти, как они, называют-то?

— Лоси, — подсказал Валера.

— Ага. И, мол, тупые финны. Неразвитые. Недалекие. Из лесу недавно вышли. А финны — ведь умницы, по сравнению с этими задристышами. С Россией дружат, и много чего на этом мудро имеют.

— А мы, интернационалисты, людей на национальности не делим, — гордо сказал Литр Иваныч. — Был бы человек хороший.

— Так-то, оно, так, — согласился Валерий, поправляя матрац. — Я вот тоже — интернационалист. Да что-то не больно складно получается. Односторонне. Ладно, подремлем что ли.

* * *

— Дочка у нее, значит, в заграницах, — сказал Литр Иваныч, прикуривая чинарик. — Одели вон как. Во всё импортное. Фу-фу-разфуфу.

— Вроде как дочка и прислала.

— Я и говорю: а чего ныть тогда? Одета-обута. Пенсия — четыре тысячи! — и не хватает. Ну, фантазии нет. Во! — Литр Иваныч постучал по стенке тамбура. — Я и то бы лучше придумал. Разве это юмор?

— Газеты, вишь, дорого. А с Америкой разговаривать ей недорого.

— С кем там она в Америке говорит? С президентом Картером? — едко посмеялся Литр Иваныч. — Кто ей соединяет на переговорном? Радистка Кэт? Это они тоже не сильно оригинально сочинили, я тебе скажу. А Валера? Машины покупает на получку без аванса. А дома тогда у них что? негритосы с опахалами? роботы тапочки приносят?

— На Жюль Верна при всём не тянет.

— Жидко, жидко, — сморщил нос Литр Иваныч. — На вертолетах по крышам летают. Карлсоны, едрическая сила.

— Им надо было Жванецкого пригласить. Чтобы ближе к жизни.

— Он и так по ниточке ходит. Вот-вот посадят. Дурак он что ли, в петлю лезть?

— Они, конечно, не слишком сильные артисты. Но, Яковлевич, согласись, получается всё же, достоверно, я тебе скажу. Сценарий — сценарием, а они молодцы. Надо будет потом автографы взять. И сфотографироваться.

— Подобрали из народа. Чтобы правдоподобие было. Как Шукшин снимал. Народ у нас талантливый, страна большая.

— Заинтересовали материально, — подсказал Сергей.

— Не без этого. Да и зрителям интереснее незнакомых артистов видеть. Может быть бы этот, как его, Афоня? У него бы получилось. Он достоверный. Вылитый, я те скажу, сантехник.

— Вряд ли. Я бы сразу узнал. Даже в парике. Когда передачу сделают, я думаю, сначала актеров представят, как режиссер задание дает, вот как поедут, что они говорить нам будут… Потом нас. Как по перрону идём, шатаемся. Цапфу тащим.

— Конечно, нехорошо… Совсем нехорошо, если покажут, как нас затащили и на полку бросили, — обеспокоился Литр Иваныч. — Если «Вокруг смеха», — там всё же интеллигенты. Они поспокойнее. Но я подозреваю: а что если это «Фитиль»? Всесоюзный сатирический? Они всю подноготную вывернут. А у меня носки дырявые.

— Мне все равно. У меня тоже дырявые. А где я им носков не рваных наберу? Вот заплатят гонорар — и куплю. И командировочные пусть тоже платят. Я не напрашивался.

— Да-да, — съязвил Литр Иваныч. — Может тебя еще и в «Кинопанораму» пригласят? Скажи спасибо, что в трезвяк не сдали.

— Смотри-ка, — Сергей поднял с пола монетку, — иностранная.

— Обронил кто-то. А может быть, и специально подбросили, — зло сказал Литр Иваныч. — Дай-ка.

Он повертел монетку, разглядывая.

— Какие-то три худые собаки.

— Зато честно, — возразил Сергей. — А у нас? Хочешь жни, хочешь куй. А всё равно получишь, — он сжал кулак и согнул руку в локте, — конскую залупу.

— Эт точна, — проговорил Литр Иваныч, — Израилич нам по самые не балуй вставит, мерин. Вместо того, чтобы работать, по киносъёмкам болтаемся.

— А если это согласовано?

— Если б у бабки хрен был, она б дедкой была.

* * *

— Хазанов-то как? — поинтересовался Литр Иваныч.

— Шустрый, — ответила Катерина. — Показывали недавно, располнел.

— В соседнем купе едет, — сказал Литр Иваныч.

— Да что вы!? — удивилась бабуля.

— Шутка, — сказал Сергей. — Бамбарбия керкуду.

— Я вот теперь думаю: а может бросить всё, — сказал Литр Иваныч. — И пойти в кино сниматься. Камеры я не боюсь. Ты камеры боишься? — спросил он Сергея.

— Нет. Не боюсь. А чего бояться. Нас не спрашивают.

— А никогда не поздно, — сказала бабуся. — Сейчас сериалов разных уйма. Может и удастся где зацепиться. Никогда не поздно, как в песне поется, новый путь начать.

— Вот видите, — с довольным видом упрекнул Литр Иваныч, — тут у вас недоработка.

Он подмигнул Сергею и спросил у Валеры:

— А деньги хорошие артистам платят?

— Миллионщики они все, — вместо Валерия ответила бабуля, — лопатой деньжищи гребут.

— Деньжищи гребут, — согласился Валерий, — а смотреть нечего. Одна пустота. С нашими фильмами же не сравнить. «Три тополя на Плющихе», «Печки-лавочки», «Белорусский вокзал», «Они сражались за Родину» — какие шедевры снимали! «Пять вечеров», «Я шагаю по Москве». Да еще добрый десяток назову, не запнусь. А то и два — три. Один Гайдай чего стоит. А Данелия? Какие режиссеры! Элита. А нынешних? — не вспомню. Вот спроси — буду сидеть, думать. Вспоминать. А чего эти нынешние снимают? И не смешно, и не интересно. Но голый зад и сиськи — это обязательно. По сюжету вот не надо — нет, всё равно. Будет!

— А с Безруковым фильм не смотрели? Про Колчака? — спросила бабуся.

— С Хабенским, — поправил Валерий.

— Да я их вечно путаю. По мне оба на одно лицо. И играют всегда одинаково. Но мне не понравился. Девка эта, Боярского дочка вообще ни при чем. Только улыбочки строит, выгибается-красуется.

— А тогда бояре уже… — начал было Сергей, но посмотрев на Литр Иваныча, осекся.

— Ну так ведь шлепнули, всё же, вражину, — неприязненно сказал Литр Иваныч. — Как ни прыгал — допрыгался. Попили кровушки народной, хватит!

— А теперь кино снимают, — поддержала Катерина. — Вот как! Сожгли в печке героя Лазо, а мучителя-Деникина в Москву перезахоронить привезли. Глядишь, и Власова привезут. И еще какую сволочь где выкопают. И памятники им поставят, и спляшут-споют. Киркорова с Басковым на поминки пригласят. Это всё евреи-жидомасоны. Ненавидят Русь святую. По Рен-тиви всю правду-матушку показали. Теперь ничего не скроешь.

— Столкнули народ лбами, — сказал Валерий. — Это ж ведь Владимир Ильич лозунг кинул: «превратим мировую войну в гражданскую». Вот и понеслась: брат на брата, сына на отца.

— Ленин?! — вскинулся Литр Иваныч, и сквозь зубы процедил: — С Лениным вы погодите…

— Вот и я говорю, — сказала Катерина, — нечего мертвых тревожить. К хорошему не приведет.

— История так устроена, — сказал Валерий. — Вот «наш дорогой Леонид Ильич». Кто только не плюнул, как только не обгадили. Некрофилы.

— Царство ему Небесное, — перекрестилась и вздохнула Катерина. — Только вздохнули — на, тебе, снова напасти. Напал проклятый буржуин.

— Не зря, помню, бабы в цеху плакали, — сказал Валерий. — Чуяло беду сердце женское. Нонче-то, по ком заплачут?

Литр Иваныч с Сергеем переглянулись.

— Жили, не тужили, — подтвердила бабка.

— Развитой социализм, — осторожно произнес Сергей.

— Развитой — не развитой, а чуть не каждый год по профсоюзной на юг ездила. Считай забесплатно. Во всех Анапах и Алуштах побывала. И процедуры разные, и питание. Что? Турция ваша нынешняя лучше что ли? Вода та же, солнце то же. И на машину накопили. И гараж рядом с домом. Дед не нарадовался. И квартиру, слава тебе, получили трехкомнатную. Купи вот сейчас. На всю жизнь в кабалу. А тогда рабочий класс ценили. Уважали.

— Что правильно, то правильно, — подтвердил Валерий.

— «Застой», видите ли, у них. Это у них в мозгах застой. И стагнация-засрация.

— Где они ее нашли? стагнацию? — сказал Валерий. — Извините, но когда в три смены все заводы… И не хватало стране. Ещё, ещё! Давай план, давай. Больше, больше. Где застой? Какой застой? Мы кабеля не успевали прокладывать. Черных суббот не перечесть.

— Черные субботы, да, — подтвердил Сергей. — Вроде поспать бы, а снова, — он зевнул, — на работу.

— Ну, вам-то молодым, откуда знать?

— Я рассказывал, — успокоил Литр Иваныч.

— Это правильно. Это надо делать — правду рассказывать. Это молодежи, — Валерий показал на Сергея — они пропаганду свою подлючую ввернуть могут, а мы-то с вами знаем какой «застой». Стабильность! вот что! Страна развивалась такими темпами, что ой-ё-ёй, — сказал он, обращаясь к Сергею. — Что угодно возьми: космос, авиация. Сколько жилья бесплатного строили людям. Днем и ночью строили. Фабрики-заводы какие? любо-дорого поглядеть. Станки с ЧПУ, не хуже западных. Совхозы — миллионщики! А сейчас? Поглядите, едем, поглядите в окно — пустые поля. Заросло, сорняки с меня ростом. А в магазинах польская картошка. Почему?

— Гайдарка с чубайкой всё придумали, вредители, — сказала Катерина. — И, как дед мой говорит, всякие прихлебалы пиндосовские. Он у меня и газеты читает, и телевизор смотрит. Подчеркивает, выписывает списки. Надо бы, говорит, их всех — в суд народный. Не тот, что нынче, продажный, а народный. Я и думаю — надо бы. И Ельцинера-пьяницу с ними. Пусть и заочно. Маслица подлить на сковородку в аду. И референдум по всей стране — что с ними делать.

— И что же делать? — спросил Сергей.

— Виселицу на Красной площади! И пусть висят, пока вороны все глаза не выклюют. Да только места для всех не хватит. А Мишу Балаболкина — в клетку, и возить по стране. Пусть люди подходят и в рожу лысую поганую плюют.

— Больно вы кровожадная, Катерина, — попенял Литр Иваныч.

— Я кровожадная?! А они не кровожадные — миллионы людей загубить реформами своими? Они не кровожадные? Сотни-тысячи расстреляли в девяносто третьем? — и будто ничего не было! Забыли!? Как и не было!! Жрали водку в Кремле, плясали, праздновали, сволота, а людей в это время пытали-убивали. Они думают, народ забыл? Не забыл! Не кровожадные? последние деньги со сберкнижки в копейки превратить? Да не по одному еще разу обманули! На рельсы он ляжет, харя пьяная! Жаль не захлебнулся и башку не расколол, когда с моста свалился, упырь. А по заграницам нас нацменам бросили на съедение? А вояк на улицу повыкидывали? Брата у меня с полком из ГДР — в поле, на мороз, в палатки. Выживай, как хочешь, а лучше сдохни — проблем меньше. А добро народное жидам запросто так отдать? Это еще им поблажки, паразитам, — виселица. Легко больно. Они же хуже Гитлера — свой народ губить. А вот судить по референдуму, и казнь тоже, чтобы назначить. По референдуму. По-честному. Как народ проголосует. Я бы за то голосовала, чтобы нашелся добрый человек, и им, по решению суда, проколол бы брюхо вилами. Пусть корчатся, как червяки. И по телевизору показывать. Каждый день. Как гниют, разлагаются.

Валера, усмехаясь, покачал головой.

— А всё пархатые. Повылезали, как тараканы из щелей. И всё под русских шифруются, рабиновичи. Новодворская эта, истеричка визгливая — я бы ей сама глаза выцарапала, жабе; японка: еврейка-прохиндейка вертлявая; кудрявый в белых штанах — пакостник, глазки бегают, не всё еще, паразит, украл; и еще один с ними, простите, старую, за выражение, на пидора похож, харя масляная, фамилию эту подлую забыла. Вмиг выползли, подколодные, русский люд душить-мучить. И тогда в семнадцатом году, и нынче. Гадёныши.

— А в семнадцатом-то что? — удивленно спросил Сергей.

— Как так что? Одни же евреи в революционерах-большевиках. Батюшку-царя православного ни за что загубили с детками. А сами? Бронштейны да Лазари, прости Господи, синагога одна. И Ленин-Бланк первый был еврей.

Литр Иваныч побелел.

— «Евреи, евреи, кругом одни евреи»[10], — сказал, улыбаясь, Валера.

— И Высоцкий ваш — еврей, — сказала Катерина.

— Я вот тоже, знаете ли, — медленно сказал Литр Иваныч, краснея, — пархатый, как вы говорите. Мама у меня русская, а папа — Яков Иосифович. Комиссар. После войны одноногий инвалид. Так что? И меня в брюхо вилами?

— Я не про вас. Есть люди, а есть жиды, — подвела черту Катерина.

— А мне по жизни, — сказал Валерий, — евреи больше, чем все русские вместе взятые, помогли.

— Потому что вы на татарина похожи, — быстро сказала Катерина.

— Я?! — удивился Валерий.

— Мы, пожалуй, пойдем, покурим, — устало сказал Литр Иваныч.

* * *

— Не артисты это, Яковлевич. И не телевизионные съемки.

— Да я уж вижу, — озадаченно сказал Литр Иванович. — За такие разговоры сразу за теплое место и в холодные края.

— Деникин, — припомнил Сергей, — Власов.

— Актеры — не актеры! Они же не сумасшедшие. Ленин! Вишь чего!

— Брежнев умер. Слышал?

— Так он и сейчас не живее всех живых. Так что — это, брат-Мотылек, другое. Я подумал, может, белочка? Допился-таки? Так нет, вроде. Или сплю?

— Ты спишь, а я где?

— Ты в моем сне, а я в твоём. Вот и мама-луковка.

— Не спим, — сказал Сергей. — Не сон это.

— Я сначала подумал — провокация, — живо начал Литр Иванович. — Хотел Валере этому в лоб закатать. А потом подраскинул умищем-то… Нет. Кто я такой? Чтобы ради меня? Прыщик на ровном месте. Кому я нужен?

— А кому я нужен?

— Вот то-то и оно. Что там, на газете написано?

— Что?

— Число, «что»! Год какой?

— Я же тебе говорил. Две тысячи девятый. Ёёё… Не может быть! Это сколько ж мне сейчас лет? — задумался Сергей.

— А я, наверно, уже помер, — сказал Литр Иванович и перекрестился.

— Значит, вот как они живут, — медленно проговорил Сергей. — Это что же, через тридцать лет…

— Да-а, матифолия с уксусом. Чёрт знает что.

— Хуже Гитлера — говорят. А? Я думаю — совсем голодом заморили. И перловки не стало в магазинах, и головы с лапами куриными, видимо, пропали, и маргарин. Если не хуже. На улицу вышли хлеба просить, а их — пулеметами. Как в девятьсот пятом.

— У нас не забалуешь, — сказал Литр Иваныч. — В Новочеркасске, вон в шестидесятых. Тоже. Не чикались. Вышли колбасы попросить. Парень оттуда служил, рассказывал. Но это, смотри! Не сболтни где ненароком, а то быстро упекут. За длинный-то язык.

— Они-то не больно стесняются. Вон как власти несут.

— Так они же приезжие. Что и говорят — дели на два. Сказали, да и смылись за кордон. Местных, поди, за такое по головке не погладят, я думаю. Быстро укоротят. Как академика твоего.

— Чего ты ко мне пристал? Хрен с ними со всеми.

— То и пристал, что болтаешь много. Думаешь что? у стен ушей нету? Пусть хоть три тыщи девятый. Там, где надо, всё учитывается, не боись.

— Это я с голодухи. Есть-то охота, Яковлевич. У меня уж там крупинка за крупинкой гоняется с дубинкой. Что бы придумать? И эти, я смотрю, не едят.

— Экономят.

— И не пьют.

— Не пьют, потому что и с водой у них нынче перебои. Если двухкопеечные газеты покупать дорого, то сколько же вода стоит?

— А мне проводница пить давала, — вспомнил Сергей.

— Сжалилась. Видит — заморыш. Из своих запасов и дала.

— Ни денег, ни родных, ни знакомых. Ничего не осталось, — потерянно произнёс Сергей.

— Я, конечно, во все эти фантастики не верю, — решительно сказал Литр Иваныч. — Тут надо еще разобраться. Найти квадратный корень.

— А дома нас, наверно, уже… Всё. Считай, схоронили. Заживо. Как без вести пропавших. В командировке с цапфой.

— Что ты нюнишь?! Что ты тут пьесы Чехова изображаешь? Может нас, как космонавтов, в будущее заслали? И что? Обдристаемся жидким поносом? Опозорим советский народ?! Нет! Вернемся, в Кремль на «чайке» повезут. Спросят: «Трудно было, товарищи?» Что ты руководителям страны скажешь?! Улыбочку на лицо! Первомай встречай. И запоминай. Фиксируй, как летописец временных лет. Потом отчет писать. За каждую буковку ответ нести.

— Вот, сразу на заметку — вода у них дорогая. Слышал — водомеры какие-то! Воду меряют. А эстонцы закупают. Своей-то нету. Может и не только у эстонцев. Может катастрофа экологическая и вся вода заражена.

— Вода есть. Море кругом. Но оно соленое.

— Колодцы чего не копают? — спросил Сергей.

— Кончилась. Высохли все колодцы. Ушла вода. А морскую опреснять дорого, — пояснил Литр Иваныч. — Вот и закупают пресную в Усть-Луге какой-то. Там тоже, видно, не ах с водичкой, роют, углубляют. Но есть пока, есть водица на Руси.

— Наши с ними не дружат, — сделал вывод Сергей. — Слыхал, что говорит: «Крантик перекроют».

— Да видимо залупились. Хотели дешевше. Или приворовывали, суки. Раз солдат охранять поставили. Им и говорят: «ах, воровать! хер вам, а не воды». То-то бабка и беспокоится. Без воды, — Литр Иваныч провел ребром ладони по горлу — и не туды, и не сюды.

— Во! Так что правильно говорят — в будущем воздух будут продавать. Воду — уже, пожалуйста. Тридцать лет прошло, всего ничего. Кому расскажешь — не поверят.

— Кому ты расскажешь? Здесь в поезде и помрем. От жажды.

— А в туалете?

— Эта вода техническая, суррогат. Ей не напьешься. К тому же учти, мы еще по родной стране едем.

— Запасемся хоть этой. Или из поезда выскочим.

— На ходу? Выскочи-не выскочи. Так на так. Нас, ясен хер, в тюрьму посадят. Не здесь, так там. А в тюряге должны поить, — философски подвел итог Литр Иваныч.

— Почему же сразу — посадят?

— Там — шпион, понятное дело, приехал воду ядом травить. А тут… Ты цапфу довез? А сколько она стоит, знаешь?

— Да заберите вашу цапфу, нужна она мне сто лет.

— Сто, не сто. Это ты судье расскажешь — где ты ее возил тридцать лет. И почему самолеты падали. Лучше за покушение на отравление воды сидеть.

— Грамотный ты, я гляжу.

— Поживи с моё, — ответил Литр Иваныч.

— За границу, как к себе домой ездят, машины покупают. Хорошо устроились.

— Ты понял, что он там купил? Нотику какую-то. Шубку из крысы какой, что ли?

— Может и не шубку, — сказал Сергей. — Дубленку или сапоги. У нас югославские — две зарплаты. А за финские и все три отдашь. Да пойди еще спикуля найди. «Радуется, доча». Понятно, дорого. Да и обновки.

— Наверно, модно, — сказал Литр Иваныч, попыхивая сигаретой.

— Видишь, какие разодетые ходят? А на полустанке проезжали, видел? Мужик такой помоечный валялся. Весь в джинсе.

— Моряк, наверно. С рейса пришел, напился на радостях. В луже искупался. Что он сказал, Валера этот: в интернате каком-то эту комп присмотрели. Это, я думаю, обноски продают от ихних финских детей.

— Не в интернате, а в интернете, — поправил Сергей. — Это магазин, — уверенно сказал он. — Широкого профиля. Интер — значит интернациональное, импортное, со всех складов. Мне один моряк загранплавания рассказывал. В «Международной панораме» ведь не покажут. А он был. Когда заходили в дальнем плавании. Всё, рассказывал, в одном магазине продают: и хлеб, и велосипеды, и рыба, и трусы, и вино. Всё, что хочешь. В одном месте.

— Не по уму, — неодобрительно отозвался Литр Иваныч. — Если я пошел за хлебом, зачем мне трусы и велосипед?

— На всякий случай.

— Какой случай? Я что? По дороге туда обосрался, а обратно на велосипеде поеду? И потом: рыба зачем? Вонять же будет. Всё провоняет: и хлеб, и трусы.

— Они, наверно, привыкли, — сказал Сергей.

— Привычка, ага. В «Океан» наш зайди — хоть противогаз одевай. Санэпидстанции у них там просто нету, вот что. А зачем она капиталистам? У них одни барыши на уме. Какая санэпидстанция! Что они? о народе будут думать? травись ты дохлой рыбой, пролетариат!

— Может и есть. Но он же не пустит в свой магазин, и всё. Те вроде и приедут: «Пустите, пожалуйста, поглядеть, как там у вас рыбой обстоит. Воняет или нет». А им с порога: «А ну пошли отсюда! Здесь частная собственность».

— С этим не поспоришь, — согласился Литр Иваныч.

* * *

— И правду можно было найти, — продолжала Катерина. — Попробуй, рабочего человека обидь? Живо холку намнут! Профсоюзы, народный контроль. В прокуратуре каждую неделю приемный день — всё разъяснят. Бумагу-жалобу за тебя сами напишут. Да и прокурор на суд придет, работягу поддержит, начальнику втык вставит. А нет — так в обком. Быстро их! за ушко да на солнышко! Забегают, как скипидару под хвост налили. А сейчас всё куплено-перекуплено. Судья — взяточник, прокурор ворьё покрывает, а следователь — преступник, дела шьёт. Губернатор — пахан, мэр — пройдоха. Жены их — бизнесменши сраные, ногти только и умеют красить, а детки в англиях — швейцариях на «поршах» на скорость гоняют. Только Луну еще не купили! Не знают, куда деньги у народа краденые девать.

— Одна шайка — лейка, — подтвердил Валерий.

— Они и хотят, чтоб мы поскорее все вымерли, и правду никто не вспоминал, — не могла успокоится Катерина. — Сразу про застой визжать начинают. Заучили одно слово. И повторяют на все лады. Как попки. Но крыть-то нечем. Безработицы не было. Бездомных не было. Нищих не было. Медицина была бесплатная, — загибала пальцы Катерина. — Высшее образование бесплатное, только знай учись-не ленись; садики — ясельки — считай бесплатные; электроэнергия, газ, квартплата — копейки. Воду в голову никому бы не пришло считать. Бензин, считай, даром.

— Да сливали в лесу водители, чтобы километраж приписать, — сказал Валерий. — Тоннами сливали.

— Так не сравнить же! Трамвай — три копейки! Автобус — пятак, — втолковывала Катерина Сергею. — На поездах не больно хотели ехать — на самолетах летали, вот как! особо не считали, где выгодней. И врачи нормальные были, и профессора не липовые, с купленными дипломами. И народ дружный был, веселый. И никакой бы гниде рыжей в голову бы не пришло сказать, что русские отсталые, тупые, поработители да угнетатели. Скажи такое тогда где. И властей никаких не надо. Сами бы башку на месте отвернули. Безвозвратно. И колбаса была вкусная. А сейчас врут по телевизору, что из туалетной бумаги, видите ли, в СССР была колбаса. Тоже, наверно, какой-то еврей по заданию сионистскому придумал. Это сейчас колбасу делают — в рот не возьмешь, собака не ест.

— А заработки, — продолжил Валерий. — Помните?

— А чего помнить? — спросил Литр Иваныч.

— Не сравнить же. Я на «Пунане РЭТ»[11] электриком меньше трехсот не имел. Бабы в цехах и полтыщи выгоняли. Пожалуйста, работай, зарабатывай. Мастер только спасибо скажет, если после смены останешься.

— Хоро-о-ошие у вас зарплаты. Это, в каком году? — спросил Литр Иваныч.

— Перед Олимпиадой.

— Ну, инженеры не больно-то, — возразил Литр Иваныч.

— Если хочешь в галстучке ходить, да кофия за шашками гонять… Газетки на работе читать… За что тебе платить? И этого много. Иди в цех. К станку. Меньше двухсот не будет. Хоть каждую неделю к ресторану на такси подъезжай. А сейчас? Сейчас что?

— Сейчас только чтоб не помереть. Да и помереть не на что, — сказала бабка. — Ладно мы, пожили, ладно. Спасибо Леониду Ильичу до земли. Нормальную жизнь застали. А молодежь? Если деньги у мамки с папкой есть — учись. А нет? В армию загребут. Ладно еще в эстонской — на велосипедах кататься, а в России? вернется ли? Я своей сказала: внука — ни-ни. Что хочешь делай. У сестры моей двоюродной, сынок — всё! Застрелили чечены. Такой мальчишка умненький был! Привезли домой в цинке. Растила-растила — на, мамка, хорони! А пошла она в военкомат насчет дров, так там харя сидит откормленная — за три года не обсерешь: «я, говорит, вашего сына туда не посылал». А тоже кто? Березовский! евреюга. Как не кокнут до сих пор? видно еще нужен, власовец проклятый.

— История не однозначна, — сказал Валерий. — Нельзя одной черно-белой малевать. Власовцы пострадавшие, а не предатели. Люди, обиженные на Советскую власть.

— Если он в моего отца стрелял, он мне кто? — выкрикнул Литр Иваныч. — Пострадавший? Лоб зеленкой и к стенке!

— И всё русский человек, везде он, бедолага, крайний, — вздохнула Катерина. — Как скот, во все времена, гонят на убой, не спрашивая.

— Да, — помолчав, сказал Валера, — что Афган, что с чехами… Положили ребят ни за что. И у нас на работе женщина… Тоже… Племянник. Родственники у нее в России, — пояснил он Литр Иванычу. — Погиб парень в грузинскую, в Осетии этой…

Литр Иваныч вопрошающе всплеснул руками, но так и остался сидеть с открытым ртом.

— А за что? За черножопых? — еще больше разозлилась Катерина. — Они по базарам торгуют, все зубы золотые, а наш брат, ваня, знай, за гроши вкалывай, таскай — подметай. Еще и сто раз какая сволочь упрекнет: ленивые, мол, русские, пьяницы и воры. А сами только деньги считают и умеют.

— Так огульно… Тоже нельзя, — спокойно возразил Валерий.

— Развелось этой черноты, буквально везде, — отмахнулась Катерина. — Так и не живется им на родине. Набежали из своих чуркестанов, саранча. В горах родились — так и живите там, у себя. Что у нас-то забыли? Живите в своей черножопии! Лезут и лезут, лезут и лезут. Поглядела я: наглые, орут, харкают повсюду, бусурмане. А деньжищ сколько в эти гудермесы вбухали? Дворцов им понастроили, шакалам, лезгинку плясать. Пусть в провинции дороги в ямах, пусть работы нет, пусть детишки полуголодные! Чего там! На русских детей им в Кремле насрать. Лишь бы на Западе, где у них виллы построены, не вякали. Они лучше убийцам орденов да героев на грудь навешают. У вас-то что народ говорит? — обратилась она к Литр Иванычу.

— Когда говорить? Работать надо, — растерянно сказал Литр Иваныч. — Правильно. Все субботы черные. Народ из-за станка не вылезает.

— Ну, в России-то, да. Работа есть. Это у нас скоро все по помойкам будут ходить. И эстонцы запоют другую песенку. Как уж больно хорошо при нацистской власти жить. На похороны пособие отменили. Срам на всю Европу, а этим — хоть ссы в глаза, только жирнее будут.

— Там всё куплено, с цереушниками согласовано, а народ ни при чем, — сказал Валера.

— Вот-вот, — согласилась Катерина, — У этих самолеты наготове. Чуть что — мигом свалят в свои америки, а простой народ останется. У разбитого корыта. Ни с чем пирожок. Вот тогда покусают локти, а поздно! Всё!

— Покуда мы локти кусаем, — сказал Валера. — Они все пристроены на казенных местах. Сидят, жопы отращивают. Им наше и не снилось. Они только рады, что нам плохо. Да и у вас не лучше, — сказал он напористо Литр Иванычу. — Ментовская власть. Чук и Гек. Два брата-акробата. Что хочу — то и ворочу. Народ в России, для власти — быдло. Скот. Ладно мы — на чужбине. А вы-то? Кто только не измывается, какая только говнючка в закорючку не ткнет, которую тут же сама и придумала. Русский русского на карачки ставит. Нет уж, — повернулся он к Катрине, — уж лучше мы у себя, с «европейцами». Они хоть в Европу стремятся, постесняются подштанники наизнанку выворачивать. Давайте! — сказал он зло. — Раз такой разговор.

Валера достал из сумки бутылку водки.

— Для одних жизнь начинается после сорока, для других — после ста грамм, — удовлетворенно сказал Литр Иваныч. — О, какая. Я такую еще не пробовал. «Пу-тин-ка», — прочитал он по складам. — Оценим.

— А мне тут дочка наложила, — засуетилась Катерина. — Не довезу ведь. Вот. — Она стала раскладывать на столе домашнюю снедь.

III

— Проснулся? — спросил Литр Иваныч. — Ну как?

— Как будто шары бильярдные в голове, — со стоном ответил Сергей. — И всего трясучка бьёт.

— Да-с, молодой человек, ум расступается. И явления дифибрилляции, я смотрю, налицо.

Сергей осмотрелся. В купе кроме них никого не было.

— А где мы? — спросил он. — Я не знаю, Яковлевич, мне такие сны снятся, что просыпаться страшно.

— Что ели? Кашку, — сказал укоризненно Литр Иваныч. — Что пили? Водочку. Тебя вчера, как парус одинокий, срывало белеть в море голубом. Абсолютно на ногах не держался, не стоял и даже не сидел. Тебя где пить не научили?

— Я ж, считай из детсада, — язвительно ответил Сергей, — прямо в академию к тебе. На вино-водочный факультет. Мы куда едем?

— Мне почем знать? Вчера в Таллин ехали.

— Вчера!? Так это, что? не сон!? — схватился за голову Сергей.

— Да ладно, негры не расстраиваются. Чайку бы вот. У тебя деньги остались?

— Да какое. С тобой останутся. Вот — за всё про всё — рупь железный. И тот в прореху закатился.

— Дуй к проводнице. А может у нее, — встрепенулся Литр Иваныч, — пивко там, а? Спроси. А нету — так чаю. Мне без сахара. Но покрепче. Можно двойную заварку. Бери четыре стакана, — сказал он в спину, — чего уж там.

Сергей вернулся быстро. И тут же закрыл дверь на защелку.

— Ты чего, как очумелый?

— Ух, — выдохнул Сергей.

— Так! Жалом не води. Докладывай обстановку.

— Я, значит, ей рубль подаю, а она: «Что ты мне лысого суешь? Я не коллекционер. Давай нормальные деньги». Я: «какие нормальные?» «Доллары давай, рубли, или уж гривны». Я значит: «какие гривны?» «Ты откуда? — говорит. — Я тебя что-то не помню». Я, было, подумал сказать, что из соседнего вагона, дескать. Но не сказал. И дёру. Слинял, в общем.

— А едем куда?

— На Киев едем. Я посмотрел. Там у нее на дверце…

— Ну, нормально, — обрадовался Литр Иваныч. — Нормально едем. На Киев. Как и надо было. Это она шуткует с тобой, хохлушка. Сейчас я ей! Я их знаю, этих толстожопых.

— Нет, Яковлевич, не шуткует. Смотри. — Сергей протянул грязный обрывок газеты. — Я из мусорки вытащил.

— Тысяча девятьсот девяносто девятый, — потерянно вычитал Литр Иваныч, — сентябрь. Снова здорово, Мотылек. — Литр Иваныч опустился на полку. — Что-то мне это начинает надоедать. Что-то я начинаю злиться. Что-то мне хочется кому-то морду набить. Кто-то ведь в этом виноват!?

— Кто-то? — переспросил Сергей.

— А что? Мы?

— Да ты не понимаешь! Мы же умерли!! А это! — Сергей стукнул кулаком по столу, — чистилище!! Проверяют нас. На вшивость. Провокации устраивают.

— Зачем?

— Я знаю, зачем!? Потом на суд поведут. Все грехи припомнят.

— Не ори. И так башка болит. Где ж мы с тобой умереть успели?

— Не знаю, — пожал плечами Сергей. — Может мадерой отравились?

— Мадерой я в жисть не отравлюсь.

— А пельменями?

— Этих пельменей до нас… Пятнадцать чанов сожрали. И никто у порога дохлый не валялся. Я, по крайней мере, не заметил. Может чачей? — подозрительно сказал Литр Иваныч.

— Точно! Чачей!!

— Нет. Я не могу спиртным отравиться, — сказал убежденно Литр Иваныч. — И про пиво мне тоже не говори. Мне от него только живительных сил прибавляется.

— Как бы то ни было…

— Вчера налили, — сказал веско Литр Иваныч. — Как бы то ни было. Значит и сегодня нальют. Надо только, — он поводил перед собой руками, изображая нечто.

— Что?

— Да ничего. Как будто ничего, — ответил Литр Иваныч. — Как будто ничего не происходит. Ни-че-го-шень-ки. Виду не показывать. Всё нормаль-нень-ко, — сказал он по слогам. — Глянь, кажись, тормозит. Точно, тормозит. Станция. Может, выйдем?

— Насовсем?

— Не-е-т. Что ты! Насовсем не будем. Посмотрим на обстановку. Разведка боем. Нам от поезда отставать нельзя. Понимаешь?

— Понимаешь, — серьезно сказал Сергей.

— Только вот что. Я пойду. А ты тут.

— Давай уж вместе.

— Нет! — отрезал Литр Иваныч. — Если что… В общем, — подмигнул он, — считайте меня коммунистом.

Поезд простоял всего пару минут и, дернувшись, медленно тронулся. Мимо потянулось серое здание станции, киоски с привокзальной снедью, встречающие — провожающие… Состав набирал ход. Сергей выглянул в коридор, потом прильнул к окну, заглядывая назад.

— Добрый денечек вам, — в купе зашла ухоженная полная женщина. — Соседями будем. Вы до конца?

Сергей озадаченно кивнул.

Женщина поставила пакет на полку, уселась, и весело сказала:

— Ну, давайте знакомиться.

— Вы не видели, мужчина такой…

В дверях купе появился запыхавшийся Литр Иваныч.

— Ты где был!? — вскинулся Сергей. — Я уж тут…!

— Пойдем, — зло сказал Литр Иваныч. — Пойдем-пойдем, сукота.

И потащил Сергея за рукав.

— Вот! — показал он в тамбуре распухший и начинающий синеть указательный палец.

— Что!?

— Палец прищемил. Вот что! Нет, Мотылек, ни хрена мы не умерли. Болит, сука, дико. Я чуть не описался.

— Это фантомные боли.

— Хочешь, я тебе сейчас палец в дверях зажму? — зловеще спросил Литр Иваныч. — И проверим.

— Нет!

— Тогда заткнись про свой загробный мир. Понял!? А вот это вот, видишь!

— Что это? — спросил Сергей.

— Читай. Тут видно всё. Хоть и не по-русски.

— Ну, в общем. — Сергей повертел в руках купюру. — Уван доллар. Один доллар. Откуда, Яковлевич?

— «Откуда». Оттуда! Какой-то хмырь болотный. С чемоданом. В соседний вагон садился. Поезд уж трогается, он заметался, деятель: «Помогите, мужчина». Закинули на ходу, сами еле запрыгнуть успели. Так, сука эта помойная… Сунул мне в карман американскую валюту. Мне!? 60 сраных копеек![12] Я, как человек, а он мне? как лакею?! Говно куриное!

— Так теперь чаю купим!

— Хер тебе чаю! — Яковлевич сунул Сергею под нос энергичную фигу. — Чаю, блядь!! Думал, людям помогу, а будто в душу наплевали. Да еще за американские доллары. Я его сейчас пойду! найду!! и — в харю!

— Заметут. Иностранец, наверно.

— Да, одет не по — нашему, — согласился Литр Иваныч. — Такие ботинки где и купишь. А чемодан на колёсиках, тухлятина подрейтузная. И то лень тащить. Привык видно, что всё продается. Засранец!

— Говорил-то по-русски?

— Выучил специально, сволочь, чтобы здесь людей унижать. Да ну его в жопу! — Литр Иваныч смял и бросил купюру под ноги.

Сергей поднял и расправил.

— Коллекционерам продать можно.

— Один деятель продал. При Хрущёве дело было. Верховный Суд расстрел присудил. Ты знаешь, что за это расстреливают? А?! Нет, я все же пойду. Бить не буду, но в рожу ему эту подъёбку кину.

— Погоди ты. Я же говорил. А если это испытание?

— Какое еще..? — оторопел Литр Иванович.

— Ну… Проверяют. Поведёмся или нет. Как щуку на блесну. В харю заехать. Или, например, кипиш поднимем… Прокурора, мол, нам подавай!

— Проверяют? Я что-то сразу не сообразил, — Литр Иванович призадумался. — Проверяют значит… Могет быть, могет быть… Но сколько уже можно проверять, едрёныть? Вчера, значит, разговорчиками мутными мучили. Сегодня статью за хранение валюты заработал. Завтра что? Пришью кого-нибудь? А к этому идёт. Я уже что-то подустал, однако. Я не железный дровосек. К тому ж! А!? Проверяй, но наливай. А? А что за баба, кстати, в купе, Мотылёк? На Катерину эту, с Таллина, больно похожа. Только помоложе.

— И я подумал. Точно, похожа.

— Ладно, — решительно сказал Литр Иванович. — Пойдем, Мотылек. Вчера у Кати этой таллиннской… Она больная, конечно, — наслушалась, наверно, «Голоса Америки», — но пирожки у нее очень вкусные были. Давай это сюда. Валюту сдадим под роспись государству. Когда воротимся мы в Портленд.

— Когда воротимся мы в Портленд, мы будем кротки, как овечки. Но только в Портленд воротиться, нам не придётся никогда, — напел Сергей.

— Не каркай. Заранее. Тоже мне, оракул Дельфийский.

* * *

— Капиталина Петровна, — кокетливо представилась дама.

— Сергей.

— Вениамин, — подыграл веселому тону Литр Иванович.

— Как?

— Вениамин Яковлевич.

— Ах, Яковлевич! Конечно-конечно.

— Мы не орлы, — весело сказал Литр Иваныч, — мы львы. Лев Давидович, Лев Яковлевич.

— Тогда понятно. А вот, Вениамин Яковлевич, уж не серчайте, — озорно сказала Капиталина Петровна, — говорят, там, где хохол прошел, Яковлевичам делать нечего.

— Правильно. Очень правильно подмечено. Мы же по разным дорогам, любезная Капиталина Петровна. Там, где хохол … Да пусть его, бисову детину, по шляхам ходит. Что там делать, матушка вы моя? Там пыль да туман, да гнутые копейки. Мы по широким и светлым проспектам. С радостным маршем, с песней веселой.

— А сейчас?

— В стольный Киев — град, в командировку.

— А что у вас за предприятие, — допытывалась попутчица. — Акционерка?

— В смысле?

— Работаете где?

— Почтовый ящик. Авиационный завод.

— А-а… — уважительно протянула тетка. — Я вот и гляжу. Здоровенную тяжесть какую везете. Образцы цветмета?

— Это, — Литр Иваныч поднял палец. — Это… Можно сказать… Прорыв. Революция в науке и технологии.

— Медь? бронза? На границе проблемы могут быть.

— На границе? — переспросил Сергей.

Литр Иваныч с нехорошей улыбкой посмотрел на него.

— Это опытный образец, — ласково пояснил он попутчице. — В научно-исследовательский институт везем.

— Это какой?

— Адрес где-то записан, — сказал Литр Иваныч.

— В куртке, — ехидно подсказал Сергей.

— Та бис с ним, — отмахнулся Литр Иваныч.

— Ну, если документы в порядке…

— С документами у нас… Как положено, — сказал Литр Иваныч. — Заверены печатью, подписаны «треугольником». Еще и виза. Сверху. От генерального.

— На таможне, значит, проблем не будет.

— Таможня дает добро, — вспомнил Литр Иваныч фразу из фильма.

— А вы какую должность занимаете?

— Начальник снабжения, — приврал Литр Иваныч. — Решил сам. Знаете ли. Проконтролировать. Да и заказ серьезный. Финансирование открыли.

— А я, знаете ли, зам. Замдиректора акционерного общества. Вот, визиточка вот. Телефончик внизу. Сейчас сделку в Москве оформили. Красную ртуть продаем. В Арабские Эмираты. Из первых рук. А вам знаете… Прокат можем предложить. Вы не думайте, не чернобыльский. Это Караулов всё врет в своем «Моменте истины», что радиоактивные трубы из Украины везут.

— Радиоактивные!?

— Ну, когда взрыв-то был? Что вы!? Сколько времени уже прошло? Люди в зоне живут, и хоть бы хны. Пусть еще про телят с двумя головами да про грибы по метру расскажет. Это специально всё, спекуляции. Его слушать — так у нас там динозавры летают.

— Да что вы!?

— Да-а. Выгодно кому-то. Вы же понимаете. Всё не так просто. А цветмет, знаете, нас весьма и весьма интересует. Очень даже, очень.

Литр Иваныч скупо кивнул.

— Я понимаю, с вашими масштабами… Всё же, авиационный завод…

— Первым делом — самолеты.

— Ну, а свое дело у вас есть?

— Есть, конечно, — озабоченно сказал Литр Иваныч. — Дел по ватерлинию. Папа у меня в Москве. Там такие дела, хоть каждый день…

— Значит, у вас в Москве своя рука, — с уважением произнесла Капиталина Петровна. — Я тоже своим про Москву говорю. Там деньги под ногами валяются. Им-то нагибаться лень.

— Я тоже не нагибаюсь, — сказал Сергей. — А чего нагибаться? Копейка рубль бережет? Больше выронишь, пока за медью нагибаешься.

— Сразу видно современного делового молодого человека. У них другие аппетиты, — сказала Капиталина Петровна Литр Иванычу, — а нам хватит того, чем они побрезгуют. Верно?

Литр Иваныч посмотрел на Сергея и, наклонившись к попутчице, доверительно сказал:

— Что они понимают? В прелестях моментов скоротечной жизни.

— Так, может, будем дружить? — игриво спросила она.

— Дружить я рад завсегда, — расплылся в улыбке Литр Иваныч. — Тем более с вашими богатыми возможностями. — Он обвел маслянистым взглядом пышную фигуру соседки.

— Я ваши возможности уже хорошо представляю. И мы достойно, уверяю вас, их оценим. Протокольчик о намерениях, — сказала, улыбаясь Капиталина Петровна, — оформим?

— Мы только перекурим. Мигом.

Литр Иваныч толкнул Сергея локтем.

* * *

— Ты походи, погуляй пару часиков, — сказал Литр Иваныч в тамбуре.

— Где я тебе буду два часа? Охренел?!

— Видишь как, — засуетился Литр Иваныч. — Прямо говорит — дружить хочет. В ее-то годы — что это? За ручки подержаться? «Возможности» мои она оценит! Протокольчик-укольчик хочет. Баба-то пылает!!

— Она же старая, Яковлевич.

— Много ты в старости понимаешь! Самый сок.

— У нее климакс уже давно, Яковлевич!

— У нее взбрыки гормональные. Она и тебя съест, не подавится. Видишь, что говорит: побрезгует, мол, молодой. Погуляй, Мотылечек. Я быстренько. Ты и нагуляться не успеешь.

— Ладно. Один час, Яковлевич. Желательно, академический. Я тут у окошечка перекантуюсь. Заодно у людей ситуацию… Видишь, что говорит — зона…

— Молодец. Я всегда знал, что ты — мужик. Сразу понял: этот парень…

— Вдруг застрянем, да? Прочухаю это дело. Что тут у них: радиация, динозавры. Только, слышь, я куртку возьму, ладно?

* * *

Дверь в купе была приоткрыта.

На столике стояла четырехгранная бутылка. На бумажных тарелочках лежала нарезанная колбаса, огурцы, помидоры, сыр.

Кроме Капиталины Петровны в купе сидел мужчина с пышными «песняровскими» усами.

— Здрасте, — сказал Сергей. И значительно посмотрел на Литр Иваныча.

— Здравствуйте, — поздоровался мужчина. — Соседи?

— Соседи, — сказала Капиталина Петровна.

— Так сидайте, — мужчина хлопнул ладонью по сиденью. — Поснидаем трошки. Где блукали? Горилочки?

Литр Иваныч вздохнул и степенно вытер усы:

— Ну, если… Угощают люди добрые… Чего ж…

— Давайте-давайте, хлопцы. Давайте. Пойдем вдоль улицы.

— Что так много-то? — возразил Сергей.

— Чего тут пить? Полстакана, — сказал усатый. — Самая что ни на есть нужная порция.

— Алкоголь в малых дозах безвреден в любом количестве, — подмигнул Литр Иваныч.

Сергей молча выпил и стал закусывать, поглядывая на соседей по купе.

— И на полях там только иммигранты, — продолжил мужчина, обращаясь к Капитолине Петровне. — Только сплошь наш бывший советский народ. Они ж, местные, не дурные, чтобы в навозе ковыряться.

— Про английский остров рассказывает, — пояснила Капитолина Петровна.

— Самое смешно что? Народ наивный и дико доверчивый. Система такова. Если у тебя телевизор черно-белый за него платить не надо. А если цветной — будь добр, плати.

— Что платить?

— Налог. Приходит извещение. По почте. Такого-то числа к вам придет инспектор. С проверкой. Мы цветной, естественно, в шкаф, ставим в угол черно-белый. С помойки. Приходит-заходит. «Какой-такой у вас телевизор?». «А у нас черно-белый. Блэк энд уайт». Он не глядя, в бумажке у себя чирикнул, повернулся и пошел себе.

— А как с водой у них?

— С водой дюже плохо. За воду отдельно плати, сколько накрутит. Так они, местные, пробочкой дыру в раковине закроют и в этом, как в лохани, полощутся.

— В Эстонии с водой тоже плохо, — сказал Сергей. — Водомеры, как сумасшедшие крутятся.

— У них же там море.

— А с пресной — перебои. В России закупают. Там крантик. Солдаты охраняют. Бронзовые. Подразделение что ли такое. Кран-то бронзовый. На дармовщину не получишь.

— Что ж. Независимость. У нас тоже, вильна, незалэжна. От кого только. Весь Донбасс без работы.

— У Вас брата в Эстонии нет?

— Нет.

— Очень уж на Валерку похожи. Он в Финляндии работает.

— Нет, я в Финляндии не бывал. Это вы зря на меня говорите.

— Я же не про вас, — удивился Сергей.

— А как же вы туда попали? — спросил Литр Иваныч.

— Я в моря ходил. Застряли в порту. В Ливерпуле. Хозяин задолжал. Ни денег, ни жорева. Кто куда и разбрелись.

— Значит родину побоку? — презрительно спросил Литр Иваныч.

— А я родине сильно нужен? А батька мой, что на шахте всю жизнь уголек рубал, нужен? На эту пенсию проживёшь? А брат старший? Инженер-голова, не чета мне — под Москвой на стройке раствор месит. И в Москву не суйся! на вокзале менты. Они нас за версту, шакалы, чуют. Я теперь слышу — по телевизору скажут, мента убили, — и думаю: еще одного кровососа вонючего раздавили. Туда и дорога, падали. Нет уж, — решительно сказал мужчина. — Родину лучше любить издалека. Мы в Англии к полисмену подошли: «дай шляпу, сфотографироваться». «На, возьми». А ты к нашему подойди! Попробуй! Парень с нами жил. Из Литвы. Приехал, стал местность искать. И блуданул. Языка не знает — куда? Как? Подошел к машине патрульной, адрес показал. Так ты думаешь его под микитки и в кутузку? Посадили, и до места довезли.

— Да ладно, — недоверчиво сказал Сергей.

— Как хочешь. Верь — не верь. Они же знают, что на полях одни иммигранты. Англичанин в земельке ковыряться не будет, навоз выгребать. Да еще за такие пенсы. Закрывает власть на это глаза. Ты работай, и до тебя дела особо нету. Не дерись, не воруй — за это сразу в тюрягу, с этим строго у них. Нарываться, конечно, тоже не надо.

— Ну, это как везде, — поддакнул Литр Иваныч. — А вот как там платят, вопрос?

— Нормально платят. Четыре фунта в час. Жилье — там же. Дом на пятерых. Где-то фунтов по пятьдесят выходит. Плюс электричество. Но это же… Сами понимаете. Не на тех напали. Опять же, присылают по почте извещение: завтра к вам, в шесть часов придет электрик. Приходи, ерёма, мы готовы.

— Русский народ не пропадет.

— Еще у них, что любопытно. Система карточная.

— Еда по талонам? — спросил Сергей.

— Еды там полно. Одного сыра сто сортов наверно. Нет, карточка — это такая штука, что перевел на нее деньги, вставил, допустим, в электросчетчик — есть свет, вставил в газовый счетчик — есть газ. Нет денег на карточке — сиди, дуня, в темноте.

— Но вы то не сидели.

— Но мы то, понятное дело. Не тот, так другой — специалист, газо-водо-кино-фото-теле-радио-монтер. Знает, где что открутить, какую пипочку нажать, какую трубочку отводную приварганить. Но вот дурь, я скажу — краны отдельно с холодной и горячей водой. Мыться просто… Пригоршню оттуда, пригоршню отсюда. Так тоже придумали, смеситель из резиновых трубок сделали, на соски одели — красота.

— А цены? Цены как?

— По достатку и цены. От дешевых до невозможных. Есть деньги — у тебя на столе всё качественное и вкусное, нет — адью. Но вот, я скажу, так. Телевизор новый — двадцать фунтов, стиральная машина — двадцать фунтов, холодильник — двадцать фунтов. Хоть каждую неделю покупай. Но мы обычно на рынке блошином. Там всё по фунту. И чего только нет. Местные торговать любят, навезут черта с рогами. Я себе машину купил за пятнадцать фунтов.

— Не может быть!

— Да чего. Это у них не дорого. А вот встанет она тебе уй-ю-юй. Пятьсот фунтов страховка обязательная. Сразу. Заплатил, и под лобовое стекло. Нет квитанции — тот же сосед на тебя стуканёт в полицию, мол, машина твоя мешает ему, суке, парковаться. Бензинчик тоже кусается. А без машины никак. На работу за сорок километров ездить.

— А остаться там?

— Ребята остались. Кто женился даже. Зеленую карту получают. Возможности, я скажу, есть.

* * *

С переливами зазвонил мобильный.

— Алло, — на распев протянула Капиталина Петровна. — Я, конечно. Вот как?! Хорошо. Спасибо. — Она взяла сумочку и сказала: — У меня в этом поезде подруга едет. Алты[13] зовут.

— Казашка? — спросил Литр Иваныч.

— Туркменка. Приглашает айву[14] поесть. Пойду, посплетничаю.

— У вас с блютузом? С наворотами? — спросил Сергей, показав на телефон.

— Обычная «Нокия», — улыбаясь, ответила Капиталина Петровна. — Не скучайте.

— Ну, а мы по рюмашке, да? — подмигнув, сказал Литр Иваныч.

— Вы, мужички, давайте, я эту пропущу, — сказал попутчик.

— Настаивать не будем. Давай, Мотылек, накатим. За гладенькую дорожку. Так что ж всё же не остались? — спросил Литр Иваныч, закусывая. — Если так всё складывалось удачно.

— Семья. Дети. Приеду, навещу. Побуду. Да и к брату, в подсобники. В Англию мне уж всё, задробили лафу.

В купе зашла проводница.

— Белье будет брать? — спросила она мужчину.

— Сколько?

— 70 рублей.

— Да нет, я так…

— Матрацы без белья не брать, — предупредила проводница. — Я за вами прослежу.

— Вы нам чайку сделайте, пожалуйста, — попросил мужчина проводницу. Когда она ушла, он доверительно сказал: — Я, пожалуй, по царским делам, пока перед станцией не закрыла, — и тоже вышел.

— Так-то, брат-Мотылек, — произнес Литр Иваныч, — 70 рубчиков бельишко. Как здрасте вам.

— Половина моей зарплаты. Чай принесет, чем заплатим?

— Пусть этот и платит, раз заказал.

Поезд стал притормаживать и остановился на станции.

— Сколько стоянка? — спросил Сергей. — Может выйдем? долларов заработаем.

— В глаз хочешь? — лениво ответил Литр Иваныч.

В купе резко зашли двое. В проеме двери встал милиционер.

— Уголовный розыск! Где ваша попутчица?

— Вышла, — недоуменно сказал Сергей.

— Когда?

— Да вот… Недавно.

— Эта? — оперативник показал фотографию.

— Похожа, — согласился Литр Иваныч.

— Она вам выпить предлагала?

— Да нет, — уверенно ответил Литр Иваныч.

— Мы в командировке, — подержал Сергей. — Завтра — в контору, дела делать. Вот цапфу везем. Какие пьянки? Чай заказали, спросите у проводницы.

— Ладно. А напарник ее?

— Валера?

— Какой он Валера! Всё, ладно.

— Да кто хоть они такие?

— Клофелиньщики, — буркнул опер и вышел из купе.

— Какие «кло»? — спросил Литр Иваныч у Сергея.

— Да я не понял. Это наверно сленг ментовский. Феллини. Режиссер такой итальянский. Я, правда, не видел. Мне Маныч… Ну, в общем, рассказывали. Карнавалы он снимал.

— Опа! — Литр Иваныч достал из-за спины бутылку. — Карнавал!

— Откуда?

— Так менты же. Я их издалека в окошечко приметил. «Она вам выпить предлагала?»

— Что же они, интересно, всё-таки, за мазурики такие, Яковлевич? Ишь как милиционеры забегали.

— Да лепят легавые, — сказал Литр Иваныч. — Верь ты им больше. Приличная дама. Я в людях разбираюсь. Прохиндея за версту вижу. А этим лишь бы доколупаться. У нас мужики из отдела в трезвяк[15] с поезда загремели, было дело. Потом Израилич твой, препрега термореактивная, полгода ремни из спин вырезал, гестапо-Мюллер. Давай, по стаканищу, и, спатеньки-баюшки.

— А что, он сильно вообще ругается? Если что?

— Кто!? — презрительно спросил Литр Иваныч, разливая водку.

— Анатолий Израилевич.

— Да пошел он! «Вениамин Яковлевич, вы в нетрезвом состоянии», — передразнил Литр Иваныч. — А я ему: «С чего это вы решили?» «От вас пахнет». «У меня из жопы тоже пахнет, — ему говорю. — Это же не значит, что я обосрался».

IV

— Валерка! — окликнул Литр Иваныч с верхней полки, позёвывая, — что? подъезжаем?

— Нет, извините, — настороженно сказал мужчина. — Обознались вы. Вячеслав меня зовут.

Литр Иваныч медленно сполз вниз, и сел, вглядываясь в соседа.

— Быть того не может. Вылитый. Ну, вылитый Валерка. А брата у вас в Эстонии нету?

— В Эстонской сэсэр? Нету.

— А на вильной незалежней?

Мужчина недоуменно пожал плечами.

— Сами тоже? Не были, нет?

— Не бывал никогда. Не бывал в Вильно. Это Клайпеда что ли по — новому? Всегда хотел бывать. В Прибалтике. На предмет экскурсии. Не пришлось. Может быть, с делами разберусь, вот и …

— Мотылек, — растолкал Литр Иваныч Сергея, — посмотри-ка. Валерка?

— Вылитый Валерка, — подтвердил сонный Сергей с верхней полки, почесывая поясницу. — Только усов нет.

— Бывает, — весело сказал мужчина. — У нас один тоже на заводе. Хрущев — и всё. Так и кликали: «Хрущ». Или «Никита Сергеич». Это уж как придется. Бывало, что и «Кукурузником».

— Обижался?

— Да не то чтобы. Чего уж теперь. Если похож. По каким делам изволите? — спросил сосед.

— Сейчас узнаем, — пробормотал Литр Иваныч. — Позвольте вас побеспокоить.

Литр Иваныч приподнял нижнюю полку. Цапфа мирно лежала в рундуке.

— Здесь, — удовлетворенно констатировал он. — Паскуда. Ничего паскуде не делается. Значит, по служебным. А у вас газетки свежей, часом, нет?

— Вчерашняя была где-то.

— Позвольте полюбопытствовать, — вежливо сказал Литр Иваныч. — А то мы, можно сказать, по заграницам последнее время. Мотаемся. Потеряли, так сказать, связь с миром. Я что-то последнее время без газет, ну, просто…

— Да… Я и сам, — сказал сосед. — Столько интересного. Вот, возьмите. Комсомолка.

— Щас-щас, — заинтересованно сказал Литр Иваныч. — Одна тысяча девятьсот… Восемьдесят девятый, — торжественно провозгласил он, обращаясь к Сергею. — Что же у нас тут твориться будет, а? «Секретариат Союза писателей СССР принял решение о восстановлении членства и публикации произведений А. И. Солженицына». Так. Ага. Понятно. Вот тебе и Колчак, Валера, герой народный. Вот тебе и власовцы. «Забастовки шахтёров по всей стране». Во, докатились. Угля нам уже не надо. Пусть заводы останавливаются. «В Польше цены на продовольствие выросли более чем на 500 %». О, братья пшеки, о, довыделывались. Я всегда говорил: пшеки, эти всегда себе найдут приключений на заднее место. Это такой народ, что полный пардон. У них там, в Свиноустье… Ладно, потом расскажу. «Молдавский язык объявлен государственным в Молдавской ССР». Здрасте-привет. Норок, значит. Лареведере-лареведере. Ты смотри… Каждый народ мудрит по-своему. Пшеки, молдаване… «Фильм о ночных бабочках „Интердевочка“ побил рекорды кинопроката». О бабочках снимают кино, ты понял, Мотылек! О бабочках фильм побил рекорды, понял? рекорды! кинопроката! Они что? К девяностому считай году уже и бабочек извели?

— Это о путанах, — пояснил сосед. — Я смотрел. Хороший фильм. Жизненный.

— Я-то только заголовки вижу без очков, — пояснил Литр Иваныч. — Но все равно. Какой там вид бабочек! Всего-то ночных! Но уже тенденция. Вымирает потихоньку животный мир. А что с эстонским народом будет через двадцать — то лет без воды? Так. «Ансамбль „Ласковый май“ выступит вместе с Майклом Джексоном». «„Пинк Флойд“ собирается в Москву».

— Что!!? — крикнул Сергей. — Дай! — Он выхватил газету и скороговоркой прочитал вслух: — «Дэвида Гилмора вряд ли надо представлять нашим молодым читателям, да и немолодым — тем, кто любит современную музыку. Виртуозный гитарист, певец, автор слов и музыки знаменитых песен вместе с другими двумя „Флойдами“ — Ником Масоном (ударные) и Риком Райтом (клавишные) собирается вскоре посетить Москву». — Боже мой, боже мой. Боже же ты мой.

— Ты чего одурел, — трезво сказал Литр Иваныч. — Успокойся. Сопли-то утри. То ли еще будет. Ой-ё-ёй. Дай-ка мне мои зоркие очи, вон там, на полотенце, в футляре.

— Да. Есть для чего жить, — восхищался Сергей. — Пинк Флойд. А!? Вот ведь до чего дошло. Пинк Флойд в Москве! А мы не верили. Спорили. Смеялись. А тут еще: «„Группа, названная надеждой советского рока в 1987 году, признанная лучшей рок-группой страны в 1988 году, стала теперь главной загадкой 1989 года“, такое мнение о „Наутилусе Помпилиусе“ высказал в одной из популярных музыкальных телепередач журналист Артем Троицкий». Ни хрена себе! «Советского рока!» Пусть Маныч теперь утрётся со своим джазом.

— Давай назад, — нетерпеливо сказал Литр Иваныч, и забрал газету. — Рок у него. Не о том думаешь, — сказал он Сергею и постучал кулаком себе по лбу. — «Климакс у мужчин не обнаружен», — выразительно зачитал Литр Иваныч следующий заголовок, вооружившись очками. — Вот. Понял? — спросил он у Сергея. — А мы и не сомневались, однако. Ну, это потом. «У кого сколько любовников?» О! «Самые верные супруги — стал он выразительно зачитывать из газеты, — англичане, — меньше 50 процентов в течение супружеской жизни заводят романы на стороне. В Германии, США, Франции и России изменяют от 74 до 76 процентов мужчин. Подсчитано, что средний роман случается раз в два года, длится три месяца и состоит из семи с половиной половых актов»… С половиной, — задумчиво повторил Литр Иваныч. — Это как? Когда муж застукает? С недоделочкой?

— Кобели. Кобели и есть, — сказала бабка, задвигая за собой дверь в купе. — Похабень одна.

— Любопытные тут у вас новости, — смущенно пробормотал Литр Иваныч, внимательно вглядываясь в газетный шрифт, — «Чудеса под одеялом», — зачитал он очередной заголовок.

— На каком поприще на хлеб зарабатываете? — спросил сосед, — Говорите, по служебным едете.

Литр Иваныч сделал вид, что очень заинтересован газетой.

— А вы сами-то? — спросил Сергей, слезая со своей полки вниз.

— Кооператор, — скромно сказал мужчина.

— Это?.. — многозначительно спросил Литр Иваныч, подняв лицо от газеты, — какой профиль?

— При заводе у нас кооператив. Торгуем продукцией завода. Обеспечиваем желающих. Так-то как? По фондам и разнарядкам?

— Еще бы! — понятливо откликнулся Литр Иваныч. — Фонды давно выбраны.

— А у нас — пожалуйста. Подороже, конечно, процентов на пятьсот. Зато есть. А какая разница? Всё равно по безналу платят. Всё по закону. Ну, у меня и свой тоже зарегистрирован. Торгово-закупочный. Я через него тоже себе немножко откусываю. А у вас какое направление?

— Мы красной ртутью занимаемся, — сказал многозначительно Сергей.

— У нас акционерка. С Ирландией, — ввернул Литр Иваныч.

— У вас внешнеэкономическое, — с уважением протянул мужчина. — Совместное. У-у-у. А кроме ртути, чем торгуете?

— Дивидяхами — сказал Литр Иваныч.

— Чем? Видяхами?

— Дивидяхи. — Литр Иваныч широко раздвинул руки. — Не знаете что ли? Все серии с Высоцким. На одной дивидяхе.

— А-а. Видаки! Тема хорошая. Видаки — на ура. Но надо первую руку иметь. Без накрутки. Тема, конечно, интересная. Очень. Очень интересная. Можете по факсу сертификат прислать?

— Договоримся, — важно сказал Литр Иваныч.

— Кстати, вам два вагона югославской баранины не нужно? У меня биржевая цена. Очень приемлемая. Очень. Мне всего пол процентика. По договору. Нет? Жаль. А спирт — ректификат? Этанол С2Н5ОН. Проба на чистоту с серной кислотой, — заученно затараторил он, — Проба на окисляемость, на метиловый спирт с фуксинсернистой кислотой. Фурфурола нет, — убеждено сказал он. — Цистерна. 54 тонны. Стоит в Ярославле, на Сортировочной. Но, буквально до понедельника.

— Шило[16] не интересует, — сказал пренебрежительно Сергей.

— А что еще есть у вас? — заинтересовался сосед.

— Нотики еще, — сказал Сергей, разглядывая свои ногти.

— Это что? — спросил сосед.

— Компы, — вспомнил Литр Иваныч.

— Компы? Не знаю. Надо прошелестеть это дело. Сертификат есть? По факсу можете послать? Ассортимент, технические условия, Инкотермс, прочее? Что это вообще?

— Да не секрет. Вы вроде интеллигентный человек. На Западе в интернетах на вешалках какие угодно висят, — стал снисходительно рассказывать Сергей. — На пуговицах, с застежкой, на молнии. На кнопочках. С опушкой, без опушки. До пупа и ниже.

— У нас и в Эстонии своя рука, — значительно сказал Литр Иваныч. — Из Финляндии Валерка привезет. Хоть весь интернет, вместе с селедкой и трусами.

— Прибалты — они шустрые, — согласился кооператор, быстро потирая шею. — Вот — вот из Союза выпрыгнут. А бартер?

— Какой еще бартер?

— Я понимаю — вас валюта интересует. А всё же — на обмен? Товар — товар, — угодливо сказал кооператор. — По Марксу.

— Обмен? — переспросил Сергей.

— На воду, — веско сказал Литр Иваныч.

— А что? Актуально? — оживился сосед.

— Есть такие прогнозы, — важно сказал Сергей. — Эстонцам вода нужна. У них колодцы пересохли.

— Воду я могу устроить, — быстро сказал кооператор. — Сколько надо?

— Согласуем.

— У вас визитка есть? — спросил Сергей.

— Это что?

— Карточка такая. С телефоном. С Нокией.

— Нет.

— И у нас кончились. И вообще… Обули нас, — горестно сказал Литр Иваныч. — Карнавальщики. Феллини всякие.

— Клофелиньщики, — пояснил Сергей.

— Едем вот, а… И не похмелиться даже, — пожаловался Литр Иваныч. — Сидели вчера… Как люди. Полресторана за наши деньги гуляло. А сегодня и… Вот… Спели они романсы, денежки наши. Только доллары и мелочёвка ихняя остались. А что с ними?

— Поглядеть можно? — живо спросила бабка. — Я никогда иностранных не видала.

Литр Иваныч выложил на стол доллар, а Сергей монетку, найденную в тамбуре.

— Уже разрешили?! — воскликнул кооператор. — Смотри-ка ты! Для совместных предприятий!?

— А то, — солидно сказал Литр Иваныч.

— Ускорение, — значительно сказал кооператор и показал вверх пальцем. — Мы в провинции не поспеваем. Опять же, гласности мало.

— Зачем эта гласность? — сказала бабка. — Горшок надо выносить, если воняет, а не разбивать посреди комнаты.

— А как же репрессии? Лагеря? ГУЛАГ? — спросил сосед. — На старом новое не построишь. Язвы надо вскрывать, гной выдавливать. Пороки сталинизма полностью предать огласке.

— При Сталине порядок был, — возразила бабка. — Начальство не воровало. Хулиганов приструнили. А то, что секретарей партейных сажали, так это отлились им наши слезки. И с каждым годом всё лучше жили! И не спорьте со мной. Вы — то? как это можете помнить?

— «Было дело, и цены снижали», — добавил Литр Иваныч, вспомнив Высоцкого.

— А вот как после такой войны разруху было одолеть? — продолжила бабуся, получив поддержку. — Без порядка никак. И мы знали, что за нас никто не сделает. И он знал. Все работали, не покладая рук. Для деток, если уж так, старались, чтоб уж им получше потом жилось. Себя-то не жалели. Я туфельки не помню когда и одела. За всё про всё в сапогах. Да и у Иосифа Виссарионовича… Одеялко да шинелишка солдатская была. Орденов себе не вешал. Полную грудь. Он о стране думал. О людях простых. Чтоб хлебца белого вдоволь поели. Погодите, вспомнят еще. Сталина-то. Вспомнят.

— Вона! — воскликнул Литр Иваныч, просматривая газету, и зачитал. — «Президиум Верховного Совета СССР принял указ об отмене указа Президиума Верховного Совета СССР от 20 февраля 1978 года о награждении Леонида Ильича Брежнева орденом „Победа“». — Вон как. Леонид-то Ильич как отнесся, интересно?

— Отношусь как? — переспросил сосед. — К бровеносцу?! Ухоркал страну, боров. Еще немного бы — и кранты. Вот Михал Сергеич мне нравится. Молодой, энергичный. С народом простым — как доступно. Часами говорит. Часами! А мог бы и сутками. Кооперация развивается. Да нам! — десять лет! — и не страна будет, а сказка! Работать вот разучились. Привыкли от восьми до пяти, а там трава не расти. Не-е-т, братцы. Не так. Есть нам к чему стремиться.

— А мы в колхозах, что? не работали от зари до зари? — возразила бабулька. — Много хорошей жизни видывали? Трудодни? Налоги на яблони да смородину? Свиньи нет — а шкуру сдай. Курей нет, а яичко неси. При Хруще заставляли кукурузу ростить. Вот такусенькая вырастала. С пальчик. Грамотеи. Как же! Как и нынешние. Такие же.

— Мамаш, — по-доброму сказал сосед. — И я о том же. Перестраиваться надо. Сельское хозяйство тоже надо перестраивать. Работаешь — получи по труду. Лентяй — ну, и сиди себе на печке, глину выковыривай и жуй. Офицеров переучить! — и на заводы, мастерами, в цеха. Армия такая нам не нужна. Ракеты и подводные лодки — порезать. Металл — в народное хозяйство. Или продать на иголки.

— А американцы режут? — спросил Литр Иваныч.

— С Америкой у нас теперь паритет. Штаты нам не враги. Перестраивать надо мышление. Образ врага — это не актуально. Дружить, торговать, сотрудничество по всем направлениям. Вот вы же торгуете. От какого министерства?

— Авиационной промышленности.

— Ругают вас в газетах.

— А кого теперь не ругают? — нашелся Литр Иваныч.

— И то верно. Уж нашего брата кооператора… А ведь для людей стараемся. Чтоб можно было и купить что надо и…

— Втридорога только всё, — язвительно перебила бабуся. — Спекуляция эта до хорошего не доведёт. И у нас, как в Польше этой, скоро будет. Тыщщи процентов. Мы с дедом и крупы мешок взяли, и соли мешок, и спички. Пока есть. А скоро не будет. Или будет да за бешеные цены, как у кооператоров ваших. Мыло где?

— Потому и втридорога, что скупают мешками, — возразил кооператор. — Брали бы нормально, по килограмму, и хватило бы. И цена бы установилась. Законы рынка. Вон, товарищи, тоже, — показал он на Литр Иваныч. — Ртутью торгуют. Вот вам ртуть нужна? — спросил он у бабки.

— Не нужна мне ртуть, — поджала она губы.

— И мне не нужна. А кому-то там нужна. Ртуть ненужную продадут, дивидяхи купят, здесь продадут — людям интерес обеспечат. И заживем лучше любой Америки.

— Если все продавать будут — кто будет работать? — спросила бабуся. — Нэпманы что ли?

— А-а, — как от зубной боли отмахнулся кооператор. — Надо понимание иметь. Я в Москве, в гостинице, телевизор смотрел. Программа «Взгляд». Ну, сами знаете, — сказал он, обращаясь к Сергею.

— Ну, — сдержанно подтвердил Сергей.

— Шахтеры в Воркуте. Бастовать, видите ли, задумали. Работы, дескать, нет. Решай, мол, государство. Так она умная женщина. В программе была, — пояснил он. — Ирина зовут, а фамилия неприличная. В общем… Манда, — сказал он вполголоса.

— Нерусь, поди, — брезгливо сказала бабка.

— Так она что говорит? Идите, говорит, шахтеры, в тундру. Собирайте клюкву. И продавайте! Сразу видно, как у человека мозг устроен! Государственно мыслит. Это же лозунг можно над шахтой: «Шахтеры, работы нет? Собирайте ягоды и грибы!» Вот таких энергичных людей и надо в наше правительство. Рынок в два счета построим.

Стучали колеса.

За окном бежали телеграфные столбы.

Возникла неловкая пауза.

— Вот, — печально сказал Литр Иваныч, забирая со стола свой доллар, — климакса у мужичков нету, да и… И похмелиться, тоже… Много у вас проблем, я смотрю. Бабочки летают, бабочки. — Литр Иваныч, позёвывая, откинулся на стенку купе и закрыл глаза. Но в бездействии ему не сиделось. — Дак, что ты говоришь, — обратился он к Сергею, как будто продолжая разговор, — Валерка машину в закордоне купил?

— Фольксваген, — поддакнул Сергей, оторвавшись от газеты. — Оцинкованный. Салон чистенький. Пять литров на сотенку.

— Да ну, — притворно удивился Литр Иваныч.

— Не мотор, говорит, а песня. Дизелёк.

— Немец, — уважительно сказал Литр Иваныч, и, не находя нужных слов, слегка пристукнул по столу.

— А что, — поинтересовался кооператор, — машины оттуда тоже? да?

— Да можно, — спокойно сказал Сергей, — на паром, и своим ходом.

— У меня-то «восьмерка», — засуетился кооператор. — Но заграничную… Конечно, я понимаю… на бартер тут? А?

— Не знаю, — солидно сказал Литр Иваныч. — Сейчас сказать не могу. Это как посмотреть. Это вопрос серьезный.

— Не простой, — значительно вставил Сергей.

— Да я понимаю. Понимаю. Надо людей заинтересовать. Я, конечно, готов. По договору. Ваш процент учесть. А может… В порядке, так сказать… По граммулечке? а? За знакомство, так сказать. За взаимовыгодное сотрудничество. Сейчас, как говорится, — хихикнул он, — без бутылки и детки не рождаются.

— Да мы бы и рады, — скорбно начал Литр Иваныч.

— Нет-нет. Это решим. Я решу, — твердо сказал кооператор, и вышел из купе.

— Курнем? — предложил Литр Иваныч.

— Чего тут курить-то? — ответил Сергей. — Ясно, как божий день.

— Вот и правильно, — согласился Литр Иваныч. — Вот и ладненько. Как вас, сударушка звать-величать?

— Какая я еще сударушка? Всю жизнь Катерина Петровна я.

— Катерина Петровна, — приложил руку к сердцу Литр Иваныч. — Вы на нас не серчайте. — Ей богу. Я сам… Всю жизнь… Вечный пахарь. На военном флоте ого-го сколько годиков отбухал. На заводе, можно сказать, в передовиках. Всегда, куда трудней — кого? В самую тундру? В полярную ночь? Вениамина Яковлевича! Знают, Вениамин Яковлевич костьми ляжет, а не подведет! Сейчас вот, доверили, — молодежь воспитываю. Опыт передаю. Я, знаете, вам скажу, они, язык не поворачивается… И на Ленина начнут бочку катить. Да-да, Катерина Петровна. Но мы им зубы-то, этим феритикам, пообломаем. Пообломаем, да. У нас, знаете, Бронзовая дивизия. Солдаты. Это, как он… Предводитель-то? фамилию забыл. Что-то дорожное. Своего мы им не отдадим. Без воды будут сидеть, так попиликают без воды. Без воды — не больно-то.

— Вот, — зашел в купе кооператор и показал бутылку водки. — Сухой закон. Пользуются. Втридорога втюхивает. Но, что скажешь — деловые люди, я понимаю.

— Давайте по соточке, — живенько скомандовал Литр Иваныч. — Катерин Петровна, ты как, а? поддержишь?

— Я, ребятки, только пригубить если. Мне на донышке. Чуточку самую. У меня тут смотрите, — она достала мутные целлофановые пакеты, — пироги, яички, огурцы. Берите, ребятки. Лучше, дружно ехать, правда?

— За знакомство.

— И взаимовыгодное сотрудничество.

Чокнулись. Выпили.

— Сучок, — горестно сказал Литр Иваныч, помотав головой, и занюхал пирожком. — Не «Путинка».

— «Андроповка», — пояснил кооператор. — Виноградники на югах вырубают, — сказал он, посыпая солью огурец. — Это, конечно, не деловой подход. Перегиб, конечно. С пьянством бороться надо, тут я поддерживаю. Но должен быть выбор, товарищи. А не талоны. Нам рынок надо строить.

— Сухой закон, значит — медленно повторил Литр Иваныч, сразу как-то вникая. — Вот до чего. Конечно. Тут и до Солженицына недалеко. Нет, пойду-ка я, всё же, покурю, — сказал Литр Иваныч. — Мотылек, ты со мной?

— Идем, — ответил Сергей. — Куда ж я без тебя.

* * *

— Они здесь что? — горестно восклицал Литр Иваныч. — Совсем ополоумели?

— Да ладно, что ты! — успокаивал его Сергей.

— Нет, я не пойму! У этих мудрецов в Кремле совсем с головкой плохо? Чего только не наворотили! Границы, войны, всюду раздрай какой-то… На хохлов атомную бомбу сбросили. Додумались!

— Вот, наверно, и с водой от этого трындец. Радиацией хлестануло. Слышал? динозавры на Украине?

— Динозавров укротят. Или в народном хозяйстве работать заставят. Это не проблема. А вот чехов, бедняг, опять побили. Вот это — да. Опять им досталось, братьям-славянам. Не берегут своих, и всё тут. Эстонцам воды не дают. Ну да, всегда были фашистюги, за море смотрели, но уж воды-то? А? Неужто воды жалко? Пусть люди вволю напьются. Милосердие где? Ведь бывший наш народ. А с грузинами зачем? Грузины — соратники наши вечные, плечом к плечу. Это ж — друзья, генацвале. Вон как «Тополя» поют! А «Васильки»? У меня пластинка есть.

— Так это… Яковлевич… Мы с тобой, заметь, всё это только за три дня узнали.

— И я про то же. За три дня, Мотылек! Вот, — Литр Иваныч показал кончик ногтя — с гулькин хер! А что на самом деле творится? Подумать страшно. Кто у них там за деятель такой? Кто там сидит за вредитель? Шпион американский пролез? Его же разоблачать надо! Там, я смотрю, целый клоповник. Не-е-ет… Не понимаю и понимать даже не хочу.

— Да, — согласился Сергей. — Народ злой какой-то, обиженный. Нервный.

— Ненависть же не на пустом месте берётся. Верно ведь? Значит, задели. И сильно, я тебе скажу, значит, задели. Терпелка совсем закончилась.

— А отчего?

— Тут три пяди во лбу не надо, — хмыкнул Литр Иваныч. — Добро людям делать трудно. Это же усилий требует. Мозговой деятельности. Вот какой-то шибко умный и придумал.

— Что?

— Ты не слышал что ли? Сухой закон. «А вот, дай-ка я, вот так вот: жрать нечего, ладно, они привыкли вроде, не дохнут, заразы, как ни старайся, не дохнут и всё! так мы теперь им выпить не дадим!» О! мысль! О! идея! Что народ на это подумает? Совсем извести хотят! Всё логично.

— В Москве, наверно, есть. А чего? В Москву съездили — и купили. Не привыкать. И винца, и колбаски, и апельсинов. Мы, например, за гондонами ездили. Купили.

— Мандаринов твоих мне не надо. А вот если приспичит? что? За пол-литрой в Москву ехать? Да и остальное, я тебе скажу…. Если Валера этот в Финляндии всё покупает, значит у нас до сих пор этих, как ты говоришь, интернетов, где всё в кучу свалено, не построили. И гондонов до сих пор в продаже нет, не боись — нету гондонов. Так что… Не дадут тебе девки. Езжай в Москву, если сухостой замучал.

— А телефончики у них какие, а?

— Зачем мне ихние «телефончики»? Чтобы твой Толя-ебатоля каждые десять минут мозги полоскал? Все придумано для того, чтобы рабочего человека закабалить. А этот? Корейка сраная. Акула капиталистического мира. Ты пойми! Он, говорит, на заводе работает, да?

— Ну да.

— Наверно, не последний там человек. И налево продает. Сука. Через дыру в заборе. Не стесняется. В наглую.

— Что продает?

— Всё! Такой и мать родную продаст! И спирт у него, и баранина. Жучара! И выпей и закуси. Вагонами спекулирует.

— Яковлевич, может всё это еще не взаправду? Сам же говоришь — квадратный корень надо извлечь. Так что ты не переживай. Нам, главное, надо домой вернуться. Там нас Анатолий Израилевич ждет. Что он тебе скажет?

— Да я его в жопу расцелую, если мы домой вернемся! Я пить брошу!!

— Не заболел, нет?

— Ох, — горестно вздохнул Литр Иваныч. — Лучше бы заболел. Ты что-нибудь понимаешь? Ты не видишь, какие тут «чудеса под одеялом»? Они климакс и ночных бабочек-мотыльков в комсомольской газете обсуждают! А что будет завтра? Где проснемся? В каком светлом будущем? Где воздух по талонам?

— Ну, я так думаю… Ну, пусть. Я лично, во всё это не верю. Такого быть не может. Ну, допустим. Тем не менее. Рано или поздно куда-нибудь приедем. Правда? Вместо еды — таблетки. Съел одну — и сытый весь день. А может уж там потихоньку и как в Финляндии будет? В одном магазине — всё. Вот что ты хочешь, чтоб было в магазине?

— Я? Пятьдесят сортов вина, — Литр Иваныч махнул рукой, как пушкинская царевна — лебедь.

— Будет.

— И двадцать пива.

— Не много? Ладно. Сделаем. Что еще? Что еще твоя душенька хочет?

— Ну, машину. «Жигули».

— Забирай. Почти бесплатно.

— Самолет, как у нашего директора.

— Это подороже — но, уговорил, бери.

— «Уговорил». Добрый какой, — съязвил Литр Иваныч. — Смотри-ка! А сколько летчику надо платить? Подумал?! Без штанов останешься. А тебе что надо? — в свою очередь спросил он.

— Пластинки. По телевизору чтобы тоже. Рок-концерты. Пусть Битлз на Красной площади выступят.

— Ты думай, о чем говоришь! На Красной площади, у святынь! концерты тебе! Я тебе точно когда-нибудь заеду, — показал Литр Иванович мозолистый кулак. — Будешь фонарями, как светофор светить.

— Я же… Это… Футуристически. Фантастика.

— Размножаются почкованием, — хмыкнул Литр Иванович, попыхивая сигаретой.

— Девки будут почти голыми по улицам ходить, — мечтательно продолжал Сергей. — В ажурных чулках. Без юбок. Всё видно насквозь. Раз война кругом. Где мужики? Им же завлекать надо.

— С природой не поспоришь, — согласился Литр Иваныч. — Эти, вон. Помнишь? Зечка. Пупом как вертела. Я сразу всё понял. Всё просёк.

— А чего заорал на нее? Надо было ее за пуп — и в тамбуре! буквой зю!

Литр Иваныч зло запыхтел сигаретой.

— Молодятина. Это по твоей части.

— А вот скажи, Яковлевич. Попадем мы туда. Таблеток нет. Жрать нечего. Пить нечего.

— Из лужи напьешься. Если припрёт.

— Я не хочу из лужи. Там микробы.

— Да не бзди ты! Надо не ссать на колени, а расслабиться. Порядок должен быть даже в свинарнике. Найдем по бабе, и абгамахт. У них к тому времени ни у кого стоять не будет. На таблетках-то. А мы с тобой — нарасхват! Или акционерку откроем. Услуги мужские оказывать. Эти, с голыми пупами, в очередь выстроятся. Ладно. Хода нет, ходи с бубей. Пошли с врагом народа водку пить.

* * *

— …И вот эта колдунья, наколдовывает, — продолжала рассказывать Катерина Петровна, — и карты у нее так ложатся. Этот с пятном — Антихрист. Так и в Библии написано. С него всё и пойдет. Вой и плач, разброд и неразбериха. Деньги станут — бумага. Подтирайся, да сортир обклеивай. Спичку на них не купишь.

— Как в 1918 году, — вставил Сергей.

— Потом — и хуже того. Сатана Антихристу дорогу перейдет, бесенята будут воду мутить, вор вора поцелует. А итогом — глад, мор и война. Сатана свата на свата натравит, детей на отца, брата на брата пойдёт. Москва-река Красной рекой будет назваться. От кровушки людской. Тыщу трупов туда покидают рыбам на съеденье.

— Гражданская война. Колесо истории повторяется, — опять пьяно воскликнул Сергей.

— Заткнись, — сурово сказал ему Литр Иванович. — Что дальше, Катерина Петровна?

— Народу вымирать-погибать, а ворам-разбойникам — во дворцах плясать — веселиться. До полусмерти народ истреплют, считай до покойника, на износ. А чтоб совсем извести русский люд — придумают христопродавцы войну с нехристями. И нехристи потом будут в злате-серебре, над Русью потешаться. Дань им будем платить, как монголам, а они в лицо русскому человеку будут плевать и издеваться. После христопродавца придет новый царь. Черный карлик о двух головах. А с ним Чародей — кудесник-Черномор. Этот начудит — начудесит. Из мухи слона сделает.

— С Чехословакией когда воевать будут?

— Этого она не говорила.

— А с грузинами?

— Война будет, а с какими не сказала. Может и с грузинами.

— У меня друг грузин, — сказал Литр Иваныч. — Я за него любому морду набью. Сразу предупреждаю. Мы с ним в кабаке против шестерых дрались. Из-за меня, кстати. Он как взял стул! они как клочки по заулочкам полетели. Мне, правда, ребро сломали. Но зажило быстро.

— Чехи, понятно, — сказал кооператор. — У них на нас зуб с шестьдесят восьмого года. А с грузинами нам делить нечего. Это наш народ, христианский. Мы вместе должны быть.

— А потом что?

— Потом все карты смешались. Она чего-то такое увидела, что только рукой махнула.

— А что?

— Да крокодилов каких-то. Сама, говорит, понять не могу. Желтое всё.

— Н-да… Без водки не разобраться, — сказал Литр Иваныч. — Добьём? Ну, чтоб не сбылось!

Порожняя бутылка переместилась под столик.

— С водкой мы проблему решим, — решительно сказал кооператор. — Монополию отменят, это, как пить дать. И первым делом — свой перегонный заводик. Это — вечная тема, вечная, понимаешь? Веня, в долю войдешь?

— Войду, Слава, войду, — уверенно сказал Литр Иваныч. — У тебя соображалка работает. Но то, что ты с родного завода налево гонишь… Это…

— Веня, друг! Сколько у государства не воруй — все равно своего не вернешь. Бизнес надо делать. Где наша еще одна родёмая?

— Вот-вот, вот она, вот она, намотана, — показал на непочатую бутылку Литр Иваныч. — Мотылек! Размахни. «Часто, разлив по сто семьдесят граммов на брата, даже не знаешь, куда на ночлег попадешь», — напел он с хрипотцой.

— Высоцкий, — сказал кооператор и уперся указательным пальцем Литр Иванычу в грудь. — Правильно. Это в самую точку. Ты же проговорился, кассеты у вас. Польские, да? Я понял. Фильмы с ним, верно? Это вы — да! Это очень хорошо пойдет после её книги. Очень! У тебя Веня, головка в нужном направлении варит. Ой, золотая у тебя голова. Ведь в следующем году — десятилетие. А я сразу как-то и не дотумкал.

— Какое десятилетие? — спросил Сергей.

— Да ладно мне — «какое». Чего теперь-то. Не понял я, как будто. Вы ребята ушлые. По заграницам не зря мотаетесь. Володю, конечно, жалко. Сгубило его… Шесть бутылок водки в день… Какое сердце выдержит, правда?… Но, если грамотно дистрибьюцию, то сейчас эти кассеты… Возьмите в долю, а? Можно делать, слышь, Вень, комплект. У меня знакомый директор, Вень. Понял? В типографии нашей. Понял о чем я?

— Понял, — неуверенно ответил Литр Иваныч.

— Что сделаем? — загадочно спросил кооператор.

— Что? — весело переспросил Литр Иваныч.

— Но только в долю, да? Замётано?

— Замётано, — пьяно пообещал Литр Иваныч.

— Купеческое слово! Смотри! Закон! Мы еще один тираж нашлепаем, — радостно поделился кооператор и довольно облокотился на стенку купе, скрестив руки на груди. — Как родной будет. И обложечку. И тыры-пыры. Вот вам — Мариночка, и видеокассеты ваши заодно. Завернули. Бац! Ленточкой синенькой. Фотку сверху. Он с гитарой, она — киса. Рынок накроем, от Владика до Калининграда. А что? Книжка кассету продает, а кассета — книжку. Книжки не гниют, Вень. Лежат себе, хлебушка не просят. У меня гараж есть. Эта? понял? Разметут всё равно. Не печенюшки, не сгниют. Вставай, страна огромная. Я понимаю ваш замах, вы к годовщине уже хорошо подготовились. Ну, голова, — погрозил он восхищенно пальцем Литр Иванычу. — А мы — валенки деревенские. Давай, скооперируемся, Веня! На этом, я тебе скажу, можно хорошие деньги поднять.

— А чего сгубила-то? — приблизив лицо к кооператору, хмуро спросил Литр Иваныч.

— Ничего нас не сгубит, — уверенно ответил кооператор. — Масштабней надо думать. Как Ирина японская с телевизора.

— Высоцкий, — не отставал Литр Иваныч.

— Высоцкий? «После Серёги второй, истинно русский певец», — сказал с выражением кооператор. — Эх, — он смахнул пьяную слезу. — А вот, слушайте, мужчины.

Кооператор встал, и, пошатываясь, со стаканом в руке, продекламировал под стук колес:

России колокол упал,

Разбился насмерть.

Смерть прибрала тебя к рукам,

Да как-то — наспех…

Не водка и не бляди, нет,

Не Влади-выдра…

Тебя сгубили мы, Поэт,

Жиды и быдло…[17]

— Ты, подожди, что говоришь-то? — сдвинув брови, спросил Литр Иваныч. — Не понял я что-то. Ты про что? Где Володя?

— Володя на Ваганьковском, Веня. На небесах! А где ж ему быть, нашему Володе?

— Я же!!! — страшно вскрикнул Литр Иваныч, сжав кулаки. Встал и вышел из купе, резко задвинув дверь.

— Он что? — недоуменно спросил кооператор у Сергея.

— А вот, — развел руками Сергей. — У вас водка неправильная. Блевать, наверно, пошел.

— Водка какая уж есть. Было бы предложено. Ну, давайте на боковую готовиться, что ли, — сказал кооператор. — У меня проволока припасена и пассатижи, замотаем ручку на завязку. Сейчас сходите по своим делам и ночью уж не шляндайте. Терпите.

— А что? — насторожился Сергей.

— Бандиты по ночам на этом перегоне…

— Озоруют?

— Озоруют, — невесело подтвердил кооператор. — На той неделе в этом поезде целое купе вырезали.

— А если скажут: милиция? — спросил Сергей.

— Не открываем. Если жить хотите.

— Свят-свят, — перекрестилась бабуся.

— Ничего, мудро вечера утренее, — сказал кооператор, вешая на шею полотенце.

V

— Вставай! — трясла за ногу проводница, — и белье несите. Сколько раз сказано! Обормоты! Дома будешь дрыхнуть. Вставай! И этого лешего, давай, буди.

Сергей свесил похмельную голову с полки. Бабуся складывала в сумку остатки еды со столика. За окном тянулся унылый промышленный пейзаж.

— Яковлевич!

Литр Иваныч лениво приподнял голову.

— К херу.

— Яковлевич! Вставай. Покурим.

— А-а. Покурить. А выпить? В каком мы нонче веке? — спросил Литр Иваныч и тяжело спрыгнул вниз. — Где там курево?

— У тебя в гамаке.

— Заграничные? — заинтересованно спросил мужчина в синей «олимпийке».

Литр Иваныч протянул пачку LM.

— А у тебя что?

— «Стюардесса».

— Давай. «И стюардесса, как невеста»… Какой день сегодня?

— Так пятница же.

— Завтра, значит, выходной? — уточнил Литр Иваныч.

— Кому как. У нас на полиграфе черная суббота. Конец квартала. План гонят.

Сергей посмотрел в вагонное окно.

Мимо тянулись знакомые корпуса лампового завода. На фасаде светились огромные буквы: «Решения XXV съезда КПСС — в жизнь!»

1

Капитан третьего ранга

2

Мичман

3

тормоз железнодорожного подвижного состава

4

Яак Йола — популярный советский певец, «Вана Таллинн» — марка ликера, «Каубамая» — универмаг в центре Таллина

5

апрель 2007 года, Таллин.

6

Maxima — торговая сеть продуктовых супермаркетов типа «Пятерочки».

7

ERT — Eesti Raudtee — Эстонская железная дорога.

8

«Калина красная».

9

«Eesti Ekspress» (Э́эсти э́кспресс — Эстонский экспресс) — общественно-политический еженедельник

10

Песня В.Высоцкого — «Евреи»

11

Таллиннский радиозавод «Пунане РЭТ». Зарплаты рабочих доходили до 800 рублей в месяц. При стоимости однокомнатной кооперативной квартиры 5000 рублей. Однако, так было далеко не всегда и не везде.

12

Официальный курс рубля к доллару США в СССР.

13

Алты — опасность, скpывайся (блатной жаргон, феня)

14

Айва — сигнал тревоги (блатной жаргон, феня)

15

вытрезвитель

16

Спирт — сленг (морск.)

17

Леонид Губанов

Content

Алексей Синиярв
Бон-вояж. Литр Иваныч и Мотылек

I

II

III

IV

V

1