Першанин Владимир Николаевич

Чистилище Сталинграда. Штрафники, снайперы, спецназ (сборник)

Владимир Першанин

Чистилище Сталинграда. Штрафники, снайперы, спецназ

Штрафники Сталинграда

«Ни шагу назад!»

Глава 1 Атака

Пулеметная очередь смахнула верхушку суслиного бугорка, а ветер развеял облачко глинистой пыли. Бывший сержант, а теперь рядовой боец 2-й отдельной штрафной роты, Борис Ходырев заслонил голову винтовкой. Отброшенные рикошетом пули уходили вверх и в стороны – до него пока не добрались.

Стоял конец сентября, но здесь, в степи, южнее Сталинграда, солнце светило по-летнему жарко. Холм, который наполовину оседлала рота, представлял собой голую плешину с низкорослой сухой травой. Единственными укрытиями служили редкие промоины и суслиные бугорки. Промоина осталась в стороне, в нее можно было втиснуться всем телом, а здесь Борис лежал на открытом месте. Его приятель Иван Межуев распластался рядом, мокрая от пота спина тяжело вздымалась.

Впереди немецкие пулеметчики добивали прорвавшихся бойцов. Пули простегивали людей насквозь, кто-то убегал, потеряв голову от страха, другие лежали затаившись, но возможности выбраться ни у тех, ни у других не было. Бегущих срезали одного за другим. Смертельно раненные люди падали под уклон и роняли винтовки.

Бывший комбат и бывший капитан Степан Матвеевич Елхов, долговязый, костлявый, убегал грамотно, бросаясь то в одну, то в другую сторону, длинные руки с широкими ладонями, словно веслами, загребали воздух. Он угадал приближавшуюся пулеметную очередь, мгновенно бросился лицом вниз. Инерция и уклон швырнули тело, перед носом Ходырева взлетел пыльный сапог с блестящей подковой. Падение получилось неуклюжее, так валятся убитые, пулемет переключился на другую цель. Трое красноармейцев спасались тесной кучкой, очередь догнала двоих, третий в отчаянии поднял руки, но продолжал бег в обратную сторону от врага.

Сергей Маневич, бывший лейтенант, собрал вокруг себя кучку отчаянных бойцов. Они приблизились вплотную к немецким позициям и готовились к последнему прыжку. Не получилось. Бойцы погибли, сраженные очередями в упор, и легли на сухую полынь. Сергей получил ранение в бок, другая пуля расщепила ложе винтовки. Маневич сумел втиснуться в узкую щель, промытую талой водой. Расплачиваясь за испуг, немцы долго стреляли по нему, обрушили края промоины, затем швырнули несколько гранат, которые оставили обожженные проплешины и оглушили смелого лейтенанта. Он затих в своем укрытии, а немцы переключились на другие цели, добивая остатки штрафников.

Командир роты капитан Митрохин, рябой, широколицый, обычно спокойный, сейчас суетился и кричал снизу:

– Куда? Вперед!

Он призывал продолжать атаку, стрелял из автомата поверх голов, но срывающийся голос не мог остановить бегство. Смерть в виде непрерывных пулеметных очередей носилась над склоном, люди ускоряли бег, теряли равновесие, кувыркались. Сгоряча поднимались снова и гибли от прицельных очередей. Когда упали все бегущие, настал черед тех, кто залег. Двое бойцов, лежавших в нескольких шагах от Ходырева, вскочили. Пули догнали обоих. Один упал и больше не шевелился, второй полз, отталкиваясь локтями. Борис поднял голову и перехватил напряженный, полный ужаса взгляд солдата. Из гимнастерки брызнуло красное, человек сунулся лицом в землю, еще несколько пуль ударили в тело, слегка пошевелив его.

Полностью погибла группа кавказцев, пять или шесть человек, осужденные за дезертирство. Держались они тихо, обособленно, выделяясь лишь упорным непониманием русского языка. Они бежали в атаку, все больше отставая. Война казалась им чуждой, родные горы были далеко, они не видели смысла в этом смертельном противостоянии.

Их с трудом поднял один из сержантов, кавказцы заметались, попали под огонь. Двое подняли руки, но в горячке боя все были срезаны пулеметным огнем. Они остались лежать тесной кучкой, темноволосые, смуглые. Брошенное оружие валялось в стороне. Рядом, как и при жизни, находился мертвый русский сержант, который пытался сделать из них бойцов, но не сумел.

Пулеметчики наверху постреляли еще немного, затем поднялся молодой офицер и оглядел склон. Немец не очень рисковал, наступавшие были смяты и в основном уничтожены. Ходырев имел отличное зрение, сетчатка запечатлела крепко сложенного юношу лет девятнадцати, одетого в легкий серо-голубой китель. Затем вражеский офицер снова опустился в окоп, и над холмом повисла тишина.

Спустя какое-то время к Борису перекатился бывший комбат Елхов. Бегство от смерти далось ему нелегко, длинное лицо подергивалось от нервного тика, гимнастерка под мышкой лопнула, а синие командирские бриджи порвались на коленях. Однако он не забыл о своем оружии, подтянул винтовку за ремень и пристроился рядом с Ходыревым. Теперь их стало трое. Иван Межуев по-прежнему тяжело дышал, прижимаясь щекой к земле, он боялся шевелиться и со страхом ожидал, вот-вот прозвучит бессмысленная команда «вперед», и теперь-то его точно убьют. Этого ждали и остальные бойцы, надеясь лишь на крестьянское благоразумие командира роты.

Другой бы так и сделал, поднял бы всех, допек криками и очередями поверх голов. Штрафников благополучно добили бы, а ротный в сопровождении политрука и старшины мог со спокойной совестью докладывать – рота погибла, искупая вину, присылайте новое пополнение. И ему не станут тыкать в лицо неудачной атакой, он выполнил свой долг. Однако Александр Кузьмич Митрохин, вечный капитан и вечный командир роты, пожалел людей. Правда, наполовину. Не бросил в атаку до полного уничтожения, но и не дал команду на отход, рассудив, что все решится само собой.

На плоской вершине высоты торчала двухметровая каменная баба. Возможно, надгробие похороненного много веков назад знатного воина. Отсюда открывался захватывающий вид. Ергенинская гряда тянулась на много километров. На верхушках топорщился редкий кустарник, а в низинах, куда по весне стекала талая вода, располагались большие и малые рощицы. Кучно росли серебристые тополя. Когда ветер шевелил их листья, они вспыхивали на солнце, словно голубые зеркальца.

Мелкие степные речки к сентябрю полностью пересыхали. Отполированные русла, проложенные водой в красной глине, петляли среди серой полыни. К востоку от подножия гор начиналась огромная равнина, тянувшаяся до самого горизонта. Древняя земля, которую когда-то заселили калмыки.

Уцелевшим бойцам штрафной роты было наплевать на захватывающий вид. Они мечтали дожить до темноты, а дни в сентябре еще долгие. Хотелось пить, пекло солнце, и один за другим умирали раненые. Некоторые просили о помощи, другие молчали. Немецкие пулеметы больше не стреляли. Легко раненные понемногу осмелели, начали движение вниз. Иван Межуев имел двоих детей и, несмотря ни на что, хотел выжить. Осторожно тронул Елхова за локоть и предложил:

– Может, и мы поползем, товарищ капитан? Пока фрицы добрые.

– Не спеши, я этих сволочей знаю.

Бывший комбат, воевавший с осени сорок первого года, оказался прав. Когда на склонах зашевелились, стали отползать раненые, а с ними и остальные бойцы, их обстреляли сразу три пулемета. Скорострельные «МГ-42» работали, как молотилки, рассеивая плотные очереди. Трое-четверо немцев, высунувшись из окопов, вели беглый огонь из автоматов.

Капитан Митрохин отреагировал должным образом. В ответ застучали оба «максима», предназначенные для поддержки атаки. Где они находились раньше – неизвестно, но сейчас щедро выпускали длинные очереди. Вместе с ними начали стрельбу несколько человек, открутившихся от атаки – подносчики боеприпасов, снабженцы, политрук Воронков с помощником.

Политрук, крупный, спортивного вида парняга из бывших комсомольских работников, вел огонь из винтовки. Он умел проявить активность в любой ситуации. Успевал целиться, хотя попасть в кого-то из винтовки на расстоянии семьсот метров было невозможно. Помощник, числившийся в штатном расписании как агитатор, подавал Воронкову обоймы и старался не поднимать голову. Таким образом, создавалась полная иллюзия боя, передний край гремел, заволокся дымом, а Митрохину позвонили из штаба дивизии:

– Что, взяли высоту?

– Деремся, товарищ майор.

– Когда возьмете, сразу сообщите.

– Есть. Только…

Его не дослушали, бросили трубку. «Максимы» вели огонь снизу вверх. Не сказать, что шумное прикрытие оказалось эффективным, однако немцы стали нести первые потери. Прилетевшая пуля ударила в лицо солдата, его положили на дно окопа, где он вскоре умер. Офицер, стрелявший из автомата, получил легкое ранение в руку. Русские «максимы» опасно пристрелялись, над брустверами поднималась глинистая пыль от попаданий пулеметных очередей. Офицер поглядел на ладонь, испачканную кровью, и отдал распоряжение не высовываться.

Дуэль понемногу затихла. Бесконечно долгим оказался сентябрьский день. Солнце повисло на одном месте, тянулись часы. Борис изредка менял положение, ныл позвоночник, хотелось просто согнуть и разогнуть тело, но удавалось лишь пошевелиться. Пулеметчики стерегли склон и в отместку за смерть товарища посылали очереди во всякое шевеление.

Очень неуютно чувствовал себя бывший лейтенант Сергей Маневич. Узкая щель, в которую он с трудом втиснулся, находилась в ста шагах от немецких окопов, он слышал негромкий разговор и даже ощущал табачный дым. Рана на боку пекла и чесалась, хотелось потрогать ее, но гимнастерка присохла намертво. Кроме того, слишком высоко торчала левая нога, ей не хватило места в промоине. Сергей со страхом ожидал: скучающий немец всадит в нее очередь, сломает кости, и тогда уж точно из глиняной норы не выбраться.

Однако он дождался темноты и осторожно пополз вниз, даже прихватил винтовку одного из погибших. В рощице у подножия собрались уцелевшие. Жадно глотали солоноватую колодезную воду, никак не могли напиться. Ивану Межуеву стало плохо, кружилась голова, к горлу подступала тошнота. Сквозь звон в ушах он слышал, как спорят со старшиной Глуховым, требуя водки.

– Утром будет, – отвечал тот.

– А почему не сейчас? Нам полагается.

Политрук Воронков, как всегда, веселый и энергичный, с сочувствием объяснял:

– Водка полагается перед атакой, товарищи. На рассвете подвезут, я лично прослежу, чтобы все получили.

– В бой тоже лично поведете? Или заочно?

Это спросил Сергей Маневич, который, наконец, отодрал присохшую к телу гимнастерку и убедился, что пуля лишь надорвала кожу. Даже с такой раной можно было идти в тыл, но Митрохин попросил его остаться, и он согласился. Не хотел бросать Елхова, Ходырева и других ребят, с которыми подружился. Воронков не ответил. Зачем дразнить людей, которых завтра все равно добьют.

Молчал и капитан Митрохин. Неудача была оглушительной. Полчаса назад он имел неприятный разговор с командиром дивизии, которой временно подчинили роту. Полковник обозвал Митрохина мямлей и грозил лично навести порядок.

– Ты кого жалеешь? – кричал он в трубку. – Дезертиров и трусов? А может, себя? Так я тебя не пожалею.

Тогда Митрохин вспылил и ответил матюками. Комдив этот язык понимал лучше, успокоился и закончил разговор миролюбиво:

– Ладно, отдыхай и готовься. Но завтра отсидеться не надейся. Поведешь людей вместе с политруком. В одной цепи. Согласен?

И повесил трубку, не дожидаясь ответа. Согласен или не согласен – какая разница? Митрохин с тоской вспомнил, как летом под Котельниковым на глазах у него застрелили отставшего на марше командира роты бронебойщиков. Тот привел своих людей, когда бой уже заканчивался. Непонятно, насколько заслуженной оказалась расплата за медлительность, но разбираться не стали, слишком нервозной складывалась обстановка. Тот капитан успел лишь удивиться. Его застрелили, объявив трусом, а командование принял взводный.

Потери оказались огромными. В третьем взводе, где числились Елхов, Маневич, Ходырев, Межуев, остались тридцать человек из восьмидесяти, командир был убит. Погибли большинство сержантов, которые не были штрафниками, но бежали в атаку в одной цепи. В других взводах дела обстояли не лучше.

Люди были подавлены, никак не могли поверить, что выжили. Сил хватило лишь на короткий пустой спор из-за водки, сейчас все лежали и молча курили. Митрохин видел, что многие бойцы вернулись без оружия, но нравоучений читать не стал. Коротко приказал старшине собрать винтовки и принести. Цепочка снабженцев и санитаров потянулась вверх, они надеялись завтра снова уклониться от боя.

В ночи ярко светили звезды, ветерок шевелил верхушки тополей, воздух был свеж, плыл запах полыни. Борис Ходырев лежал опустошенный, не оставалось места ни для страха, ни для переживаний, лишь тупое равнодушие.

В отличие от него, Иван Межуев не мог унять дрожь во всем теле. Раньше он служил ездовым в хозяйственном взводе, смерть видел лишь издалека. Попал в штрафную роту, толком не зная войны, а сегодня испытал настоящий ужас. Ему казалось, он видел пули, которые летели в него и жутко ввинчивались над головой.

На глазах Межуева пулеметная очередь перехлестнула пожилого штрафника. Дядька умудрился встать на сломанные ноги, тут же свалился, а когда Иван бежал обратно, разглядел огромное пятно крови вокруг умирающего человека.

Елхову приказали временно возглавить остатки взвода. Бывший комбат не преминул съязвить:

– Неужели доверяете?

– Собери хотя бы людей в одном месте, – попросил Митрохин.

Он раздумывал, кого назначить взводным. Воронкова бесполезно, тот сумеет уклониться под любым предлогом да еще пожалуется в политотдел. Митрохин без колебаний назначил бы Елхова, но тот являлся штрафником. Скорее всего, завтрашняя атака закончится неудачей, начнут цепляться к мелочам, могут спросить, почему взводом командовал рядовой.

– Ноги не гнутся, – пожаловался Воронков. – Вот ведь чертовщина…

Он поморщился. В темноте виднелись светлые волосы, блестели зрачки. Политрук был высокого роста, атлетического сложения, в университете занимался спортом. Он угадывал, что взводным могут назначить его, и готовил отговорки.

– Ладно, не стони, – сказал Митрохин, который, наконец, принял решение, но для этого требовалось поговорить с Елховым наедине.

– Давай прогуляемся, Степан Матвеевич, – предложил он.

И в стороне четко изложил бывшему комбату перспективы завтрашнего дня. Атака будет до последнего человека: рота либо выполнит задание, либо останется на холме. Ничего нового для себя бывший комбат не услышал.

– Какая разница, в качестве кого я завтра пойду? Убьют в любом случае.

– Разница в том, что в случае отказа ты побежишь, как бычок на убой. Сзади вас будет подталкивать Воронков с помощниками. Когда все героически погибнут, он вернется и отрапортует об этом. А командуя взводом, ты будешь иметь хоть какой-то маневр.

– Брось, Александр Кузьмич. Полоса наступления взвода всего сто шагов, нас перебьют за несколько минут.

Два опытных, достаточно послуживших капитана не спеша обсуждали ситуацию. В голове бывшего комбата зрели какие-то мысли, не до конца оформившиеся. Оба курили командирские папиросы «Эпоха», а еще Митрохин обещал принести водки.

– Неси, – согласился Елхов, – легче думать будет.

Шестая армия Фридриха Паулюса в конце сентября прочно увязла в Сталинграде в уличных боях. Немцы оседлали в нескольких местах правый берег Волги, а 62-я армия Василия Чуйкова обороняла полосу шириной двести метров. Казалось, еще немного, и город падет. Но этого не происходило. Ожесточение боев достигало высшего предела, роты и батальоны исчезали полностью, а от полков оставались одиночные бойцы и командиры.

На левый берег живых солдат (да и мертвых тоже) не переправляли, путь был в один конец. Или погибай, или побеждай. Эвакуировали раненых, но не так много добиралось их до санбатов и госпиталей, укрытых в пойменных лесах.

Приходилось ждать до ночи под обрывом, а переправа через Волгу обстреливалась прямой наводкой. Немцы топили суда с ранеными, с пополнением, которое непрерывно двигалось в Сталинград. Судьба города, а многие считали и войны, висела на волоске. Расстояние от западных границ Советского Союза до Волги составляло две тысячи километров, враг вклинился глубоко.

Во всех странах следили тогда за событиями в Сталинграде. Однако не менее драматические события разворачивались в степях южнее города. Немцы пытались прорваться к Астрахани, которая являлась перевалочной нефтебазой. Если окончательно затянуть петлю на нижней Волге, то будет наглухо перекрыто поступление нефти в центральную часть Советского Союза.

Вторая штрафная рота являлась одним из ударных подразделений 51-й армии, сражавшейся на огромном пространстве в калмыцких и астраханских степях. Рота была создана согласно приказу Сталина «Ни шагу назад!» и принимала сегодня свой первый бой. Пока провальный, грозящий полным разгромом.

Оба капитана искали выход из тупика. В этой головоломке главной ставкой была их собственная жизнь. И Митрохин и Елхов имели семьи, детей, хотели выжить. Сейчас они очень нуждались друг в друге. В роте не было командира опытнее Степана Елхова, и самое главное, он обладал авантюрной решительностью.

– Допустим, я принимаю предложение, – осторожно сказал бывший комбат. – А что дальше? Что мы имеем?

Оказалось, что рота практически ничего не имеет. В строю осталось сто тридцать человек. Еще десятка полтора тыловиков поставят на рассвете в ряды атакующих, но они ничего не решат. Помощи от дивизии ждать нечего, она растянулась по опорным пунктам и способна кое-как лишь защитить себя, но предпринять активные действия не в состоянии. А этих действий настойчиво требуют, чтобы сбить темп немецкого наступления.

– Атака в лоб добьет роту окончательно, – рассуждал Елхов. – Надо придумать что-то другое.

– Надо, – соглашался Митрохин.

– Пару-тройку полуторок организуешь?

– Смеешься? Лошадей не хватает, не то что машин.

– Значит, пешим ходом двинем. Надо обходить чертов холм с двух сторон, наносить удар с тыла, ну, а затем атаковать.

– Стратег. Кто позволит штрафников в немецкий тыл запускать?

На самом деле Митрохин и сам пришел к такому решению, но в силу своей должности не мог его осуществить. А вот штрафной капитан Елхов может. Ему терять нечего, а если не получится, ну и черт с ним. Рота в любом случае обречена. Немного поспорив, решили, что классического обхвата с двух сторон не получится, действовать надо проще. Елхов возьмет с собой остатки взвода, часа в четыре утра начнет движение и с рассветом ударит с тыла.

Для штурмовой группы требовались автоматы. Их имелось всего несколько штук. За гранатами Митрохин пошлет старшину, еще он может подбросить Елхову пять «наганов», хранившихся в обозе.

– Тебе свой «ППШ» отдам, – сказал ротный.

– И еще одно условие, – торговался бывший комбат. – В атаке будет участвовать Воронков, хватит ему отсиживаться.

Елхов был злопамятен. За время пребывания в штрафной роте он сумел испортить донельзя отношения с политруком. Степан Матвеевич постоянно подковыривал Воронкова, ставил в тупик неожиданными вопросами. По этой причине Елхова не утвердили даже командиром отделения. Благодаря замполиту бывший капитан не вылезал из унизительных нарядов. Все это делалось в присущей Воронкову бодрой манере, со смешками. Независимого комбата просто гноили.

– Черт с ним, с Воронковым, – отмахнулся Митрохин. – Если решили, надо готовиться.

Старшина с помощниками принесли четыре ящика гранат. Оказалось, что во взводе с ними умеют обращаться не более десяти человек, а в боевой обстановке применял лишь Сергей Маневич. Елхов уже ничему не удивлялся. Когда проверял винтовки, выяснилось, никто во время атаки не выстрелил. Люди бежали с боевым оружием, как с деревянными палками.

– Бардак какой-то, – возмущался Елхов.

– У тебя в батальоне, конечно, лучше дела обстояли, – съязвил Митрохин.

Он недолюбливал Елхова за высокомерие. Тот по-прежнему ощущал себя комбатом и пренебрежительно относился к офицерам штрафной роты, включая Митрохина.

Тем временем Елхов назначил Сергея Маневича и Бориса Ходырева командирами отделений, вручил автоматы. Большинство сержантов, которые не являлись штрафниками, погибли, заменять их было некем. Довольно сложные в обращении гранаты РГД-33 получили те, кто хотя бы теоретически умел ими пользоваться.

– Провернуть рукоятку вот так и затем встряхнуть, – напоминал Елхов. – Понятно?

– Ага, – кивал Иван Межуев, но в голосе бывшего колхозника угадывалось лишь напряжение.

Если Межуев был по натуре добродушным парнем, далеким от военных дел, то Борис Ходырев, более решительный и живой, загорелся охотничьим азартом. Он пересчитал отделение, проверил винтовки и приказал поставить их на предохранители. Плохо обстояли дела с обувью. Некоторые носили ботинки на босую ногу, стерли до крови пальцы. У двоих ботинки развалились. Помог старшина, принес пару сапог, мягкую проволоку для ремонта и большой кусок портяночного полотна.

Бойцы расселись на траве, меняли истлевшие портянки, обматывали сбитые ноги полотном, подвязывали ботинки проволокой. Этим же занималось отделение Маневича. Большинство штрафников не ужинали, завтракать также отказались.

– Успеем брюхо набить хоть на том, хоть на этом свете. А в бой лучше налегке идти.

Митрохин неплохо знал людей и нескольких человек в третьем взводе заменил. Опасался, что перебегут на сторону врага. Хотел забраковать и Межуева.

– Ни рыба ни мясо, – объяснил он Елхову.

Межуев спрятался за спину Ходырева. Его пугал непонятный ночной рейд, но еще больше боялся он утренней атаки.

– Пусть остается, – махнул рукой бывший капитан. – Парень сильный, винтовку крепко держит.

А Воронков произнес короткую речь, обращаясь к комсомольцам. Имелись ли среди штрафников члены партии, Борис не знал. По крайней мере никто свою принадлежность к партии не показывал.

– Рядовой Ходырев, я на вас надеюсь, – сказал в заключение Воронков. – Не подведете?

– Конечно, нет, товарищ старший политрук.

Вышли часа за полтора до рассвета. На северо-западе, там, где находился Сталинград, мерцали далекие сполохи. Здесь, в степи, было тихо, война давала знать о себе редкими пулеметными очередями и вспышками ракет. При бледном свете луны поблескивали белки глаз, выделялись выцветшие до белизны гимнастерки. Взвод шел нестройной кучкой, отделения смешались, бряцало оружие, котелки. Остановив людей, Елхов приказал сложить котелки на землю. Его послушались, команда была разумной.

Бывший комбат не питал иллюзий насчет высокого боевого духа временных подчиненных. В большинстве это были уставшие от войны люди, мало во что верившие. Он рассчитывал на лейтенанта Маневича, дисциплинированного, по-настоящему ненавидевшего немцев. Надежным казался ему Борис Ходырев и его приятель Иван Межуев. Уголовники Надым и Антоха вызывали враждебное недоверие. Он никогда бы не рискнул взять их в такое дело, но выбора не оставалось.

Рассвет еще не наступал, но звезды на восточной стороне неба теряли свою яркость. Немецких позиций видно не было. Здесь отсутствовала сплошная линия фронта, колючая проволока, широкие траншеи, да и тыла как такового не имелось. Небольшие вражеские части продвигались вперед, занимали господствующие высоты, выдавливая наши части на восток.

Сверкнула и погасла мгновенная вспышка. С секундным опозданием прилетели крик раненого человека и звук взрыва. Взвод дружно бросился на землю, а справа причитал человек, слышались еще крики, вспыхнули несколько ракет.

– Лежать, надо лежать, – бормотал Елхов. – Неужели обнаружили?

Однако взвод пока не заметили. На противопехотной мине подорвался перебежчик, двое других подняли руки и медленно шли к немецким окопам. С нашей стороны открыли огонь, завязалась перестрелка. Неожиданный переполох получился некстати, но он обнаружил прореху во вражеской обороне, куда торопливо втянулся взвод. Отчетливо слышались голоса, враг оказался совсем близко.

Взвод мгновенно преобразился. Это была уже не та беспорядочная толпа, гремевшая котелками и наступавшая друг другу на пятки. Тридцать человек, обозленных на свою судьбу, войну, проклятых фашистов, превратились в единый механизм. Еще недавно их гнали на убой, как скотину.

Многие задавались вопросом, для чего это нужно? Атака снизу вверх, прямо на пулеметы была обречена. Может, разведка боем? Неужели для этого надо гробить три сотни людей? Не виделось никакого просвета, сейчас появилась надежда. Наверняка кто-то выживет. А если придется подохнуть, то случится это в горячке боя. Не придется бежать тупым стадом, испытывая беспомощность и ужас неминуемой смерти.

Вперед выдвинулись те, кто считал себя смелым. Командиры отделений Маневич и Ходырев, уголовник Надым, а с ними их приятели и земляки.

– Без выстрелов, мужики, – негромко советовал Елхов. – Орать тоже не надо.

– Сделаем.

– Ну, сучье племя, держись.

Некоторые примкнули штыки. Надым примеривал в толстой руке саперную лопатку. Иван Межуев перебросил винтовку из руки в руку, он отслужил срочную до войны и был обучен штыковому бою. Борис Ходырев не имел дела с автоматами, забыл, в какую сторону передвигать предохранитель, но спрашивать не стал.

– Пошли, – подал последнюю команду Елхов.

Он сумел привести взвод в полной темноте в нужное место, теперь все зависело от бойцов. Несмотря на решительность, люди медлили. Подгоняя их, на склоне холма сверкнули вспышки пулеметных очередей. Борис, наконец, вспомнил, как действует предохранитель, и шагнул следом за Елховым. Кто-то выронил гранату, подобрал ее и больше не выпускал из руки.

Если третий взвод, сплоченный и злой, готовился к бою, то внизу дела обстояли не так благополучно.

Из штаба дивизии явились проверяющие: особист Иван Андреевич Стрижак и политработник. Вначале они не вмешивались, держались вполне дружелюбно. Спокойно, хоть и скептически, восприняли известие о третьем взводе, посланном в обход.

– Ну, ты полководец, Александр Кузьмич, – только и сказал особист.

Получилось так, что Стрижак принял деятельное участие в создании штрафной роты. Никто не представлял, как все будет выглядеть, штаты пришли временные. Решили, если речь идет о людях, преступивших закон (или воинские приказы), то не обойтись без особого отдела.

– Ваш взвод к немцам не забредет? Вот шутка получится, – сказал политработник, имевший звание полкового комиссара.

Никому такой исход шуткой не показался. Нынешним летом под Харьковом сдавались в плен штабы, не говоря о рядовых бойцах. Что мешает сдаться взводу штрафных бойцов? Капитан Митрохин все больше нервничал и жалел, что предпринял такую авантюру. Отвечать будет он, а политрук, как обычно, останется в стороне.

Жизнь никогда не баловала Александра Кузьмича. После нескольких лет сверхсрочной службы он закончил курсы командиров, получил взвод, а спустя долгое время – роту. За спиной посмеивались над его северной медлительностью (он был родом с Вологды) и малым образованием. Командир он был добросовестный, исполнительный, но начальство не видело в нем молодцеватости, готовности немедленно исполнить любой приказ.

Эти недостатки, а также неумение бодро рапортовать, поставили его в разряд неперспективных командиров. Карьера Александра Кузьмича не складывалась, сослуживцы командовали батальонами, некоторые шагнули выше. Митрохин являлся хорошим организатором, а в бою не прятался за чужие спины. Но двигать вверх его не собирались, в капитанах он ходил с тридцать девятого года. Предложение возглавить штрафную роту воспринял с недоверием.

Стрижак, занимавшийся комплектацией, нарисовал перед ним заманчивые перспективы. Права командира отдельной штрафной роты приравнивались к правам командира полка, один месяц службы шел за шесть. Не последнюю роль играло жалование, которое составляло со всеми надбавками полторы тысячи рублей. Александр Кузьмич не был слишком жадным до денег, но привыкший считать каждый рубль, прикинул, что даже за несколько месяцев сумеет скопить неплохую сумму. Кроме всего прочего, Митрохину пообещали майорское звание, которое на прежней должности не светило. Сейчас он проклинал себя за необдуманное решение. За час истребили половину роты, судьба остальных представлялась такой же мрачной.

– Ладно, не дергайся, – угадал его состояние Стрижак. – Никуда Елхов не денется. А если что, побежишь в атаку впереди.

– И побегу, – набычился ротный. – Мне не привыкать.

– Молодец, злым становишься.

Воронков не разделял решимости командира, но здесь находился представитель политотдела. А значит, от личного участия в атаке не отвертеться.

Бойцам в темноте наливали водку. Старшина Прокофий Глухов имел двухсотграммовый мерочный стакан, наполнял его доверху и опрокидывал в подставленные кружки. Те, кто покрепче, получали довесок. Кашу и хлеб никто не трогал, водку запивали водой. Через полчаса над исходными позициями висел махорочный дым.

Люди, одурманенные большой порцией алкоголя, пришли в возбуждение. Особист знал, что скоро оно превратится в усталую депрессию, надо использовать моменты наивысшего подъема. Но Митрохин медлил, хотя уже угадывался рассвет.

– Чего ждем? Начинайте, – торопил капитана политработник из дивизии.

Митрохин поглядел на особиста, тот зевнул и предложил подождать еще немного. Стрижак рисковал. Он не имел права вмешиваться в командные дела. Если наступление провалится, ему припомнят потерянные минуты. Но особист имел характер и верил штрафнику Елхову, который затерялся где-то в темноте. Почему он не дает о себе знать? Может, сбился с пути и где-то бродит? Ждать дальше было нельзя, медленно подступал рассвет.

– Ладно, пошли, – сказал он.

Митрохин дал сигнал, рота пришла в движение, полезла вверх по склону. Активных командиров взводов и отделений за вчерашний день выбили, оставшиеся в живых не торопились. На этот раз в тылу никого не оставили, шагали санитары, снабженцы, подносчики боеприпасов. Разномастная тыловая братия отставала, выигрывала время. На них оглядывались остальные бойцы, тоже замедляли шаг, тревожно переговаривались.

Немцы услышали шумное восхождение издалека, выпустили ракету, но огонь пока не открывали. Это пугало людей еще больше, ротный каптер присел и сделал вид, что поправляет сапог, но его подтолкнули другие штрафники.

– Попробуй сбеги. Это тебе не шинели считать.

Рота ускорила шаг. Хотелось быстрее покончить с неизвестностью. Алкоголь продолжал действовать, люди приходили в возбуждение и желали драться. Политрук Воронков еще больше хромал и пытался отстать. Митрохин подталкивал его. Тот отшучивался, скрывая за смешками страх.

Немецкие пулеметчики выждали, сколько положено, затем вспыхнули сразу несколько ракет и сверху понеслись пучки ослепительно ярких трассирующих пуль.

Старшине Глухову поручили командовать расчетом «максима». Поддерживая роту, он открыл довольно точный огонь. Его трассеры пересекались с вражескими, утыкались в пульсирующие вспышки, возможно, находили цель. На Глухова обратили внимание. Сразу два «МГ-42» скрестили огонь на русском «максиме». Несколько пуль ударили о щиток с такой силой, что старшина невольно выпустил рукоятки.

Второй номер опустился на дно окопа и шумно дышал. Глухов сидел рядом, ожидая, когда немецкие пулеметы перенесут огонь на другую цель. Бруствер осыпался сухими комками, разрывные пули щелкали, как удары кнута, вспыхивая мгновенными огоньками. Второй «максим», находившийся в десяти шагах, тоже молчал. Командир расчета ворочался на дне окопа, зажимая ладонью рану на лице. Санитаров внизу не осталось, а помощник раненого пулеметчика растерялся.

Тогда старшина стал вести огонь из обоих пулеметов по очереди. Опомнился помощник, взял себя в руки. Такая активность помогла остаткам роты продвинуться еще немного. Затем вражеский огонь усилился, и началось повторение вчерашнего дня. Бежавшие впереди гибли один за другим, остальные ложились на землю, отползали или прятались за телами убитых товарищей.

Вспышки ракет высвечивали в рассветной полутьме картину разгрома. Мелькали искаженные гримасами лица, люди беспорядочно метались, их преследовали собственные тени. Кто-то кричал, стучали редкие винтовочные выстрелы. Потерявший голову боец бежал со штыком наперевес прямо на вражеский пулемет. Споткнулся о мертвое тело, упал, и это его спасло. Вставать снова решимости не хватало, атака захлебывалась. Капитан Митрохин понял, настала его очередь. Передернул затвор «ТТ» и толкнул политрука.

– Пошли, Виктор.

– Убьют ведь…

– Свои тоже не пощадят. Подохнем, как трусы.

– Страшно, – просто, по-человечески, пожаловался Воронков и вылез из окопа.

Командир и политрук двинулись вперед, держась вплотную друг к другу. Оба хорошо понимали, жизни им отпущено несколько десятков шагов. Переломить ситуацию и спасти их от смерти могло только чудо. О взводе Елхова оба не вспоминали.

Первым натолкнулся на врага разжалованный лейтенант Сергей Маневич. Перед ним оказался подносчик боеприпасов, тащивший на плече ящик с патронами. В другой руке он нес десятилитровую канистру с водой. Два пулемета неподалеку вели такой интенсивный огонь, что заглушили остальные звуки. Белорус, не имевший известий о семье с осени прошлого года, стал для врага смертельно опасным хищником. Он возник перед немецким солдатом, как привидение, и дал очередь в упор.

Брякнулись на сухую землю тяжелый ящик и канистра, солдат падал, согнувшись в поясе. Сергей Маневич уже стрелял в другого солдата, сидевшего в неглубокой ячейке спиной к нему. Тот обернулся, прямо в лицо бил вспышками громоздкий русский автомат с дырчатым кожухом. Немец задохнулся от мгновенного страха, он совсем не ожидал появления врага. Прятаться негде, в него стреляли сверху вниз, а окоп был неглубоким. Он завалился на бок и застыл с открытыми глазами.

Капитан Елхов расправлялся с пулеметным расчетом. Хотя он стрелял с близкого расстояния, длинная торопливая очередь получилась неточной. Елхов сумел ранить фельдфебеля, а второй номер, юркий, спортивный, бросился на него, обхватил за ноги и свалил. Они возились на дне окопа. Длинный мосластый капитан сдавил глотку врага, но тут же получил сильный удар в глаз и невольно разжал ладони. Солдат мгновенно вскарабкался на него и стал душить.

Иван Межуев кричал, выставив перед собой винтовку со штыком. Он искал и не мог найти врага. В дальнем конце неглубокой траншеи поднялся офицер, выстрелил в красноармейца из пистолета. Промахнулся, снова нажал на спуск, однако сбоку возник уголовник Надым. Именно таким рисовали на плакатах кровожадных азиатов: плосколицых, с раскосыми глазами и звериным бессмысленным взглядом.

Саперная лопатка ударила под каску, перерубила ремешок и нижнюю челюсть. Офицер задохнулся от мгновенной боли и, подхватив ладонью челюсть, бросился убегать от смерти. Еще минуту назад он удовлетворенно наблюдал, как пулеметы снова уничтожают толпу русских. Он чувствовал себя уверенным и непобедимым.

Сейчас уверенность исчезла, кровь заполняла горло, мешала вздохнуть, туманилось сознание. Его догнал другой уголовник, Антоха, неумело перехватил винтовку, хотел добить прикладом, но получил очередь от вражеского солдата и свалился на землю.

Штрафники растекались по неглубокой траншее, вспыхивали быстрые и жестокие схватки. Борис Ходырев бросился на пулеметчика, который душил Елхова. Тот оказался хорошо тренированным умелым солдатом. Сплелся клубок из трех тел. Полузадушенный капитан, не обращая внимания на сдавленное горло, колотил врага кулаками. Удары достигли цели, пулеметчик ослабил схватку.

Иван Межуев, двадцатишестилетний колхозник из Ульяновской области, наконец отыскал объект атаки. Он не растерял навыки штыкового боя, которому обучали во время срочной службы, и сейчас это умение пригодилось. Штык вошел в живот автоматчику, только что уложившему очередью в упор воренка Антоху. Автоматчик ахнул и присел, зажимая рану ладонями. Жало штыка, испачканное кровью, описывало полукруг, выискивая новую жертву.

Сергей Маневич, расстреляв за минуту диск, выдергивал из подсумка запасной. Борис Ходырев никак не мог справиться с пулеметчиком. Елхов, лежа на боку, задыхался, кашлял и помочь не мог. Вражеский солдат одолевал. Он крепко придушил Елхова, теперь взялся за Ходырева. Борис нащупал под рукой железяку, это оказался противогазный футляр, и стал остервенело колотить по лицу пулеметчика. Через несколько секунд пальцы разжались, немец был оглушен.

Два вражеских солдата погибли под ударами штыков, третий заслонился винтовкой, которую не успел перезарядить. Его пырнули сверху вниз. Пока русский выдергивал застрявший в грудной клетке штык, другие солдаты растерялись и непростительно медлили.

Многие просто не ожидали от медлительных и неразворотливых славян такого напора. Происходила доисторическая азиатская драка, где не жалели ни свою, ни чужую жизнь. На месте убитого русского тут же возникал новый, который несся прямо на пули, выставив вперед узкое жало четырехгранного штыка. Это привело к замешательству. И все же у немецкого взвода, оседлавшего холм, еще имелись шансы выиграть бой.

Расчет на правом фланге перебросил «МГ-42» на задний бруствер. Пулеметчик открыл огонь, очереди с близкого расстояния смахнули группу штрафников из пяти-шести человек, все они свалились убитые или тяжело раненные. Закончилась лента. Второй номер мгновенно подсунул новую, лязгнула крышка, затвор послал в ствол желтый патрон, рука легла на рукоятку. В другом месте также организовали отпор. Там руководил унтер-офицер, который навскидку стрелял из винтовки, сумел свалить двоих штрафников и призывал камрадов не проявлять растерянность.

Моральный дух немецких солдат в тот период был очень высок, имелся опыт побед и отличное оружие. В то же время они очень ценили собственную жизнь. Пулеметчики и унтер-офицер уже нанесли неплохой встречный удар, уверенно перехватывая инициативу, но удача им не сопутствовала.

Молодой офицер с разрубленной челюстью потерял голову. Рот наполнился кровью, он не мог дышать, страх смерти гнал его непонятно куда. Возможно, искал санитара, он очень не хотел умирать. Вид бегущего командира всегда действует на подчиненных разлагающе. Возникла заминка.

В эти же минуты на пулеметчиков посыпались шестисотграммовые гранаты РГД-33. Чтобы такая штука взорвалась, требуется провернуть рукоятку, затем встряхнуть гранату, как градусник, и лишь затем швырять. Плохо обученные бойцы забывали сделать либо одну, либо другую операцию.

Гранаты летели как попало, не взрываясь, но их было много, нервы у расчета «МГ-42» не выдержали. Первый немец, так и не выстрелив, отпустил рукоятку и бросился на дно окопа. Одна из гранат все же взорвалась. Осколки разлетелись по траншее, ранив сразу нескольких человек. Из окопа выскочил солдат возрастом старше других и бросился вслед за офицером.

Это оказался переломный момент боя, который мгновенно использовали штрафники. Сергей Маневич стрелял налево и направо, опустошая диск. Ни в кого не попал, но усилил неразбериху. Капитан Степан Елхов, в порванной гимнастерке и ссадинами на лице, выкрикивал команды и всячески подбадривал взвод. В его командах люди сейчас не нуждались, но присутствие опытного командира усиливало моральный дух.

Унтер-офицер, светловолосый, скандинавского типа красавец, бежал к брошенному пулемету с заряженной лентой. Уже тянулся к нему пальцами, но еще быстрее приближался Борис Ходырев. На бегу дал одну-вторую очередь, затем остановился. Бывший сержант еще не привык убивать. Враг находился на расстоянии двух шагов, Ходырев видел его загорелое, хорошо выбритое лицо, глаза, глядящие в упор.

Унтер (тот же сержант) воевал раньше на западном фронте, а теперь уже полгода находился в России. Он не считал русских серьезным противником, но сейчас, оказавшись с одним из них, напряженно искал выход из смертельно опасной ситуации. Невысокого роста, смуглый, в обшарпанной форме, русский солдат медлил, словно давая шанс выкарабкаться из переделки. Унтер медленно поднял обе руки и заговорил.

Русский слушал. Теперь следовало броситься на него и отнять оружие. Нужно просто сделать шаг, подобраться и прыгнуть. Немцу казалось, время остановилось, он осторожно двинул ногу вперед, продолжая оплетать русского паутиной слов. На самом деле время двигалось, как обычно, и Ходырев замер всего на несколько секунд. Палец надавил на спуск, последовала длинная очередь. Затвор автомата громко лязгал, подавая в ствол очередной патрон из круглого диска. Когда Борис отпустил палец, оружие дымилось, горячий металл обжигал. Унтер-офицер привалился к стенке окопа, на мундире набухало красное влажное пятно.

Немцы отступали по склону. Если в окопах штрафники одержали победу благодаря отчаянной смелости, то организовать преследование и добить врага умения не хватило. Вражеские солдаты из штурмовой 16-й дивизии, имевшие большой опыт, наконец опомнились и сумели организовать грамотное отступление.

Они откатывались перебежками, давая время уйти раненым товарищам. Расчеты двух пулеметов отходили последними, стреляя с пояса, не слишком метко, но с большой интенсивностью. Штрафники, бросившиеся в погоню, тут же легли, не желая больше рисковать. Сергей Маневич, гнавшийся за врагом с пустым автоматом, едва успел увернуться от веера пуль.

Бориса Ходырева спасла быстрая реакция. Он нырнул в окоп, пули разбили в пыль комья земли на бруствере. Немцы тем временем спустились с холма, добрались до грузовика и мотоциклов, стоявших у подножия холма. Бросали в кузов и коляски вещи, спешно грузились, водители газовали, ожидая команду. Степан Матвеевич Елхов, с помятым горлом и заплывшим глазом, был разозлен тем, что его чуть не задушили, как кутенка. Оттолкнул от трофейного пулемета Надыма и открыл огонь.

Незнакомое оружие сначала слушалось плохо. При каждом нажатии спуска скорострельный «МГ-42» выбрасывал длинную очередь, ствол подкидывало. Елхов быстро приспособился и даже всадил в кузов грузовика, стремительно уходившего из-под обстрела, несколько пуль. Солдаты хватались за борта, машину кидало на ухабах, следом тащилось облако бурой пыли. Капитан остался доволен, поднялся из-за пулемета и отдал распоряжение:

– Маневич, Ходырев, посчитать людей, доложить о потерях.

Над холмами и равниной повисла тишина. Лишь со стороны поселка Деде-Ламин немцы вели неторопливый обстрел высоты, занятой русскими штрафниками. Мины звенели, набирая высшую точку, затем срывались и стремительно падали вниз. Взрывались с большим разбросом, не оставляя воронок. Люди бросались вначале на дно окопов, затем привыкли и занимались делами. К вершине холма подтягивалась остальная рота, неторопливо шагали оба проверяющих из штаба дивизии.

Глава 2 Штрафные солдаты

Бориса Ходырева забрали в армию в апреле сорок второго года. До этого имел отсрочку как нужный специалист. Работал линейным мастером по обслуживанию линии электропередачи, немалая должность по сельским меркам. В конце зимы, когда выдохлось успешно начатое наступление наших войск под Москвой, а немцы ударили в ответ под Харьковом, подобрали и специалистов.

Ходырев закончил семь классов, курсы электриков, его собирались направить в военное училище. Пока готовили документы, положение под Сталинградом стало угрожающим. В учебном полку каждый день формировали маршевые роты, присваивали бойцам посмышленее сержантские звания и отправляли на фронт.

Можно сказать, Борису повезло. Его забрали представители инженерного батальона.

– У нас нормально, – говорили ему. – Электрики нужны. Лучше, чем в окопах сидеть.

– А я вам подойду? – простодушно сомневался Борис.

– Аккумуляторщиком будешь. Знаешь, что такое?

– Конечно, знаю.

– Вот и хорошо.

Пароход шел по обмелевшей за лето Волге к Сталинграду. По реке плыли мазутные пятна, деревянные обломки, иногда слышался отдаленный гул, от которого на душе становилось тоскливо. Яркий летний день вдруг сделался бесцветным. Солнце скрылось за пеленой дыма и облаков, запахло гарью, серая вода мелко рябила, словно ее подталкивали изнутри.

Новобранцы, чуя неладное, упорно лезли из трюмных помещений наверх. Их пытались спихнуть обратно, однако толпа смела командиров и растеклась по палубе. Трюмы с круглыми иллюминаторами на уровне воды казались людям мрачной ловушкой. Как позже выяснилось, так оно и случилось.

Зенитчики спаренной пулеметной установки пытались скрыть страх, но это удавалось плохо. Стволы «максимов» напряженно шарили рыльцами из стороны в сторону, выискивая цель. Иногда принимали за вражеские самолеты крупных чаек, во множестве летавших над рекой. Напряжение росло. Показалась одна из первых сталинградских переправ.

Под прикрытием пойменного леса копошилась огромная толпа красноармейцев, ожидавших парома. Некоторые заходили по щиколотку в воду, пили из котелков, глядели на проходивший пароход.

– Куда их, дядя? – спросили у командира зенитной установки.

– Здесь дорога в один конец. В Сталинград.

– А почему в один?

– Сам потом поймешь.

У пригородного поселка Светлый Яр внезапно налетели самолеты. «Юнкерс» с торчавшими шасси спикировал на пароход, не обращая внимания на пулеметный огонь. Бомба вихлялась, как плохо раскрученный волчок, но падала стремительно.

По ушам ударила тугая волна, взрыв поднял фонтан воды и мокрого песка. Не повезло самоходной барже, идущей впереди. Тяжелой кормой она опускалась в воду, высоко задирая нос. Баржа мгновенно потеряла ход, ее несло мимо парохода, виднелось днище, облепленное ракушками. Из небольших иллюминаторов с выбитыми стеклами высовывались руки и головы новобранцев. Просили помощи десятки, а может, сотни голосов. Баржа прошла рядом, Ходырев никогда в жизни не видел такой страшной картины.

С бортов прыгали люди, течение несло их вместе с баржей. В трюме не смолкали вопли, обреченные люди отталкивали друг друга от иллюминаторов. Кто-то сумел протиснуть плечи и руки, наглухо застрял, тщетно извиваясь. Это был мальчишка лет семнадцати. На секунду он встретился взглядом с Борисом, затем снова стал вырываться из ловушки.

– Почему их не выпускают? – взволнованно спросил Ходырев у стоявшего рядом матроса.

– Трюмные люки перекосило, обычное дело. Ты глянь, что делается.

К тому времени немцы хорошо заминировали реку. Суда с низовьев шли к Сталинграду небольшими караванами. Кроме парохода и баржи, под прикрытием тральщиков двигались несколько деревянных сейнеров, приспособленных для перевозки людей и грузов.

Один из сейнеров не сумел отвернуть от гибнувшей баржи. Дощатый смоленый корпус треснул, как скорлупа. Мачты, подъемные стрелы и веревочные снасти сейнера сплелись с надстройками баржи, которая начала стремительно тонуть. В огромной воронке исчезли оба судна, затем вода вытолкнула обломки сейнера. Отдельно плыли куски обшивки, деревянная каюта, мачта с распустившимся парусом, смоленые черные доски. И ни одного человека.

«Юнкерсы» взялись за пароход. Маленький тральщик пытался им помешать огнем двух своих пушек. Один из самолетов сбросил бомбы на тральщик, второй – на пароход. На этот раз Борис не услышал ни звука летящей авиабомбы, ни воя самолетов. Грохнуло совсем рядом, пароход словно наткнулся на невидимую стену. Бойцы катились по палубе, ломали ограждение и собственные кости, летели гроздьями за борт. Упал вместе с другими и Ходырев.

Наглотался воды, но все же вынырнул. Люди вокруг тонули один за другим. Причиной этого стало неумение многих бойцов плавать, контузии, ушибы, а также намокшая одежда. Красноармеец рядом с Борисом кувыркался в воде, пытаясь снять ботинки. Мелькнула поднятая рука, и человек исчез.

Положение усугублялось паникой. Люди кричали, отчаянно колотили руками и ногами, быстро теряли силы. Некоторые барахтались в мазуте, он облеплял волосы и лицо маслянистым ядовитым слоем, забивая дыхательное горло.

Борис сумел сбросить с ноги один ботинок, на втором затянулся шнурок. Плыть мешали размотавшиеся обмотки, он их сорвал, но оставшийся ботинок, как гиря, тянул на дно. Наверное, там бы и закончился путь Бориса Ходырева, но под ногами он ощутил вязкий песок.

Выбрался на песчаную косу и стал свидетелем гибели парохода. Очередная бомба взорвалась у кормы, обрушилась труба, кувыркнулись шлюпки. Пароход накренился, правое гребное колесо звучно шлепало о воду, левое остановилось. Возле огромной пробоины вспенился водоворот, на верхней палубе продолжала стучать длинными очередями зенитная установка.

Наверное, пулеметчики не успели спастись, пароход легко провернулся вокруг оси, встал днищем вверх и стал стремительно погружаться. Борис добрался до берега, сутки шатался, пытаясь найти хоть какое-то начальство. Никто не хотел с ним связываться, посылали в райвоенкомат. Он хотел прибиться к маршевой роте. Но командир огромной колонны был озабочен лишь одним – довести людей до переднего края. Он отмахнулся от Бориса, а подвыпивший старшина сказал с сочувствием:

– Чего ты торопишься? Куда мы идем, оттуда не возвращаются. Не торопись, пока не припекло.

Уставшие от многодневного марша бойцы были облеплены пылью и не реагировали на мрачное предсказание старшины.

В голове Бориса что-то щелкнуло, он зашагал в обратную сторону. Обувь найти не сумел, шагал босиком, сбил ноги, но упрямо продолжал путь к дому. Через два дня его задержал патруль. Лейтенант, слушая рассказ, лишь качал головой. Парень отмахал сто с лишним верст и упрямо рвался идти дальше.

– Отпустите меня, – попросил Борис.

– Зачем? – удивился лейтенант.

– Домой пойду.

– Свихнулся, что ли?

– От страха он одурел, – сказал патрульный солдат с комсомольским значком на груди. – Глядеть на это чучело противно.

Задержание происходило посреди села. Собрались люди, ожидали, что будет дальше. Борис Ходырев, несостоявшийся боец инженерного батальона, очень напоминал плакатного дезертира. Обросший щетиной, в расхристанной гимнастерке без пояса, он переминался, глядя на избитые в кровь ноги. Только сейчас почувствовал, как они горят. Когда вели в кутузку, пришлось шагать через участок высохшей травы. Израненные ступни обжигало сильной болью, но когда он замешкался, лейтенант сильно пихнул в спину.

– Двигай живее!

– Не могу, ступни сбил.

– От фронта резво убегал.

А солдат с комсомольским значком не дал закурить. Предупредил:

– Не вздумай бежать. Стрельну.

– Куда я побегу, вон ноги в крови.

– Пожалеть тебя?

И больно толкнул прикладом. В подвальной камере районной комендатуры Бориса приняли более тепло. Посоветовали распухшие ступни лечить мочой. Дали махорки и объяснили, как надо держать себя на допросе.

– Кайся, говори, что ничего не соображал.

– Так и было, – отвечал Борис. – У меня в башке перемкнуло, вот и дунул непонятно куда.

– А сейчас готов сражаться до последней капли крови, – подсказали ему.

Ходырев соображал, издеваются над ним или продолжается инструктаж. Помявшись, заметил:

– Не обязательно до последней…

– Гля, поумнел!

Камера невесело посмеялась. Большинство из обитателей были дезертирами, имелась и другая публика. Сидел огромного роста боец с низким лбом и массивной, выпирающей вперед челюстью. Кроме дезертирства, он обвинялся в изнасиловании и убийстве. Основную часть времени он спал, зарывшись в солому. Когда приносили холодные сизые комки ячневой каши, жадно глотал свою порцию. Хлеба не давали, кашу запивали водой.

Насильника звали Геша, над его тупостью за спиной издевались, но и побаивались. Когда ему ночью стало холодно, он вытряхнул из шинели соседа. Обиженный человек пытался отстоять свое имущество, но получил удар в лицо.

Никто из обитателей камеры не вмешивался. Геша обладал огромной физической силой. Однажды ему вздумалось глянуть сквозь решетку. Наморщив покатый лоб, с минуту раздумывал, затем разогнул толстые прутья. Когда Гешу выводили на допрос, конвоиры нервничали и с порога предупреждали:

– Вести себя смирно. Церемониться не будем.

Геша зевал со сна, отряхивал солому и, пригнувшись, нырял в низкий дверной проем. Если дурковатого Гешу опасались, то мужика, обвиняемого в мародерстве, безбожно шпыняли. Тот вылавливал из Волги тела погибших солдат, снимал одежду, обувь и неплохо на этом зарабатывал. Кроме того, он первым прибегал к местам бомбежки и урывал все, что мог.

Мародера сильно били на допросах, что-то выпытывали. Видать по всему, он жил неплохо, жена передавала ему сало, которое он жрал тайком, ни с кем не делясь. Выбитые зубы мешали жевать. Геша уловил сквозь сон запах подкопченной шкурки, отобрал сало и проглотил без хлеба. Сочувствия мародер не вызывал. Ему злорадно советовали:

– Признайся, где золотишко прячешь. Легче подыхать будет.

– Какое золотишко? – пугался тот.

В другом углу камеры возились уголовники. Они чувствовали себя как рыба в воде, играли по ночам в карты, смеялись, что-то ели. Однажды заинтересовались добротной гимнастеркой Бориса. Предложили старую и рваную, обещая в довесок хлеб. Ходырев отказался, тогда пригласили поиграть в карты.

– Отстаньте, – решительно заявил он.

– Тебе гимнастерка ни к чему. Дезертиров нынче стреляют.

Соседи утешили:

– Не всех стреляют. Некоторых снова на фронт посылают. Может, и тебе повезет.

Ходырев отошел от панического настроения и действительно раскаивался. Как и все двадцатилетние, он не слишком боялся смерти. Хоть и небольшого роста, но цепкий и жилистый, он чувствовал свою силу. В отличие от деревенских сверстников, Борис был образованнее, не просто работал из-под палки в колхозе, а имел довольно редкую специальность электрика. Мать, так и не научившаяся грамоте, иногда пускала слезу от умиления:

– Сто десять рублей жалованье, мы всей семьей столько не заработаем. Старайся, Боренька, если в люди вышел.

На допросе у военного следователя Ходырев заявил, что готов идти на фронт в любом качестве. Вину свою осознал и желает искупить. Следователь, много чего повидавший, чинил карандаш, слушал парня, затем спросил:

– Чернявый ты, не татарин случайно? И фамилия подходящая – Ходырев, Ходыев…

– Не знаю. Кажись, русский.

– Родом откуда?

– Село Старица Астраханской области.

– Сяло, – передразнил его следователь, собирая в ладонь стружки от починки карандаша. – Нет тебе веры, Борис Иваныч. Кишка тонка оказалась, из-под Сталинграда драпал, а на фронте к фрицам побежишь.

– Не побегу. Вы напишите в своих бумагах, что я вину искупить желаю.

– Напишу. Бумага все стерпит, а вот суд…

Кроме следователя, водили на допросы к особисту. Тот оказался парень веселый, немногим старше Ходырева и слишком простецкий. Наверное, так казалось. Был убежден, что среди задержанных обязательно имеется немецкий шпион, и убеждал Бориса помочь в разоблачении.

– Какие тут шпионы? – удивлялся Ходырев. – Мародер, что ли, на немцев работает? Ему на всех наплевать. Или Геша-придурок. Он же ненормальный.

– А ты присмотрись.

В качестве аванса Борис получил пачку махорки. Когда стал угощать соседей, его мгновенно раскусили.

– Кум стучать приглашал?

– Какой кум?

– Не строй дурака, – сказал мелкий вор Антоха, добравшийся в южные края из-под Калуги. – За какие заслуги махорку дали?

– Особисту шпионы кругом мерещатся. Сообщи, мол, если чего подозрительное заметишь.

– Значит, ты стукач, – наседал воренок. – Махорку-то принял.

– Пошел на хрен.

– А это ты видел.

К горлу тянулся заточенный, как жало, черенок алюминиевой ложки. Борис скрутил руку, выдернул самодельный нож, воренка отшвырнул в угол. Спасая авторитет, тот кинулся с кулаками, но получил точный удар в лицо и свалился на цементный пол. К Антохе присоединился еще один урка. Взъерошенный Борис готовился к драке, но ее пресек новый обитатель камеры, долговязый капитан Елхов со следами споротых шпал на петлицах.

– Хватит. Ну-ка дай сюда ножик.

Позже Борис жаловался ему:

– Следователь ни на грамм не верит, а я ведь раскаиваюсь.

– Иногда одного раскаяния мало, – ответил долговязый, думая о своем.

– А что же мне делать?

– Спи, утро вечера мудренее.

Дни шли. Привозили одних людей, других уводили. Кормежка стала совсем никудышной. О комках безвкусной каши Борис мог только мечтать. В день доставался черпак пустой баланды с запахом рыбы, в которой плавали черные капустные листья. Вместо хлеба иногда давали вареную свеклу. Жрать хотелось постоянно. Ходырев пытался обмануть голод, выпивая как можно больше воды, отчего под глазами появились черные круги. Елхов внимательно оглядел его и посоветовал:

– Прекрати воду без меры хлебать, иначе почки посадишь.

Но сильнее всего страдали от духоты. Народу в камере набилось столько, что не все имели возможность лечь. Люди задыхались от спертого воздуха, возникали короткие потасовки из-за места, неосторожно сказанного слова или просто от раздражения. Какой-то служивый успокаивал соседей:

– Что вы сцепились? Тяжко здесь, душно, ну и что? Скоро проветритесь, там вас быстро помирят.

Непонятно, что он имел в виду – фронт или смертную казнь, но люди примолкли. Возможно, задумались о будущем. Одному из сидельцев стало плохо. Он стал просить воды, рот свело судорогой, вода текла за воротник. Вскоре он умер. Тело долго лежало под ногами, Борис косился на мертвеца, тот отмучился, а ему предстояло стоять несколько часов, пока не наступит очередь лечь и заснуть. В мозгу проносились обрывки видений, показалось, что наступила зима и за окном снег. Он открыл глаза и увидел тусклую лампочку в проволочном колпаке. Она плавала в белесой полутьме.

Кто-то не выдержал, колотил в дверь ботинком и соглашался идти куда угодно, только бы не гнить здесь заживо. Насильник Геша просыпался среди ночи, вглядывался в полумрак и громко спрашивал:

– Где я?

Ему отвечали матом. Борис спросил капитана Елхова, долго ли будет длиться следствие.

– Сейчас быстро решают, – ответил тот. – Раз-два и готово. Запросто могут шлепнуть.

– И вас тоже?

– Нет. Меня расстреливать смысла нет, я кадровый командир. Был комбатом, поставят ротным. А вот тебя в два счета стрельнуть могут.

– Глупо, – пытался усмехнуться Борис, – я больше пользы на фронте принесу.

– Какая с тебя польза? Опыта не имеешь, пока научишься всему, время нужно, а его нет. А как пример в назидание трусам можно использовать.

Перспектива быть использованным в качестве примера, то бишь расстрелянным, разволновала настолько, что Борис не мог спать. Ворочался, вслушивался в ночное бормотание, чесалось, зудело тело.

– От нервов, – говорил капитан Елхов.

А в голову лезли мысли о расстреле, сжималось дыхание.

– Как теперь расстреливают? – спросил он капитана.

Елхов не ответил, зато доходчиво объяснил другой сосед:

– Очень даже просто. Поставят на край ямы и шарахнут в затылок. Если из «нагана», то полбеды, а винтовка башку разнесет, мозги в разные стороны. Будешь лежать, пока яму не заполнят такими же дураками. Когда вспухнешь как следует, тогда землей засыпят.

В интересный разговор вмешались уголовники. Плели несусветное: приговоренным мажут лоб зеленкой, перед смертью спрашивают последнее желание и дают закурить. Елхов морщился – блатная рисовка его раздражала.

– Зеленку на тебя тратить. Пальнут в грудь или спину и как зовут не спросят.

– Меня в грудь нельзя. И в спину тоже, – хвастливо заявил старший из воров. – Глянь сюда.

Он снимал рубашку и показывал синий от татуировок упитанный торс. На левой стороне груди был выколот портрет Сталина, а на левой лопатке изображение Ленина. Верховный Главнокомандующий смотрел строго и осуждающе, а Ленин со скошенной бородкой хитро усмехался.

– В вождей целиться нельзя. Закон! – провозглашал вор и просил папиросу. – Давай курнем, товарищ капитан.

Елхов снова морщился, но доставал из кармана пачку. Ему передавали с воли хорошие папиросы, комбат был заядлым курильщиком. Мог ничего не есть, но папиросы выкуривал до мундштука. Не очень веселые разговоры шли о Сталинграде. Самострел с загнивающей рукой сообщил, что пополнение идет за Волгу день и ночь, а назад никто не возвращается.

– Прорва, – качая руку, рассуждал он. – Людей гробят тысячами, и просвета не видно. Я считаю, надо…

– Как же тебя врачи вычислили? – перебили его.

– Надо было через буханку хлеба стрелять, а хлеб мы с дружком съели. Пальнули через полотенце, вот и остались следы пороха. И ведь не лечат, сволочи.

– Чего тебя лечить? На том свете выздоровеешь.

Сидение в подвале закончилось внезапно. Ничего не объясняя, четверых человек рано утром вывезли за поселок. Опомниться не давали. Едва не пинками стащили с кузова полуторки и поставили на краю ямы. Вокруг стоял в строю батальон, а может, полк.

Борис с ужасом заглянул в могилу, рядом переминался самострел. Капитан Елхов и насильник Геша возвышались над остальными и казались спокойными. Геша воспринимал происходящее с запозданием, морщил лоб, соображал, почему собралось столько людей. А старый вояка Елхов уже подготовился к худшему для себя варианту.

Приговор читал военюрист в звании полковника. Вернее, приговоров было четыре, из экономии объявляли заключительную часть, но чтение длилось долго. Самострел впал в ступор, тряс здоровой рукой, шарил глазами по лицам присутствующих. До Геши стал доходить смысл, он нервничал и вертел головой. Борис от напряжения неожиданно зевнул, сердце бешено колотилось, на лбу выступил пот. Он сделал полшага вперед, а Елхов тихо произнес:

– Не надо, Борька… бесполезно.

Ходырев понял, что он имеет в виду. Не надо ничего просить, суетиться, их судьба уже решена. Капитан продолжал удивлять своим хладнокровием.

– Эх, зря папиросы берег, полпачки пропадет, – сказал он, затем огляделся вокруг и сообщил товарищам по несчастью: – В хорошем месте лежать будем. Хоть в этом повезло.

Могилу вырыли в ста шагах от речного обрыва, виднелась песчаная отмель левого берега, зеленый пойменный лес. Голубая Волга медленно катилась к морю, в заливе стояли рыбацкие баркасы. Место и правда было красивым.

Полковник закончил чтение приговора, важно оглядел строй красноармейцев. Кучка командиров тихо переговаривалась между собой, кто-то невпопад засмеялся. У самострела сдали нервы, он стянул здоровой рукой пилотку, хотел что-то сказать, наверное, просить о пощаде. За его спиной мгновенно возник крепкий лейтенант, положил ладонь на плечо и отчетливо прошипел: «Молчать!»

Шесть красноармейцев из комендантского взвода стояли ровной цепочкой с винтовками за плечами. Почему шесть? Получается полтора человека на одного приговоренного. Может, стрельнут четверо, а двое будут добивать? Борис подтянул босую ногу (обувь так и не выдали) и с ненавистью глянул на полковника-юриста. Почему мучаешь и не отдаешь последнюю команду? А тот, словно испытывая терпение, перебирал листки, шевелил толстыми пальцами, затем, не спеша, продолжил чтение.

Смысл до Бориса не доходил, он начал соображать, лишь когда капитан крепко сжал ему локоть и шепнул: «Будем жить!». Елхова и Ходырева мгновенно отвели в сторону, полковник свернул бумаги в трубку, конвоиры сняли с плеч винтовки. Насильник Геша не хотел оставаться у ямы и пошел вслед за помилованными. На ходу оттолкнул лейтенанта, который его не пускал, но был остановлен жестким окриком одного из командиров:

– Марш на место!

Геша остановился, затем снова вернулся к яме, где переминался бледный, как бумага, самострел. Четыре выстрела ударили залпом. Приговоренные в последнюю секунду сделали шаг вперед, подальше от страшной ямы, и свалились на ее край. Лейтенант с помощью старшины столкнул расстрелянных вниз, хлопнули два пистолетных выстрела.

– А нас куда? – тревожно спрашивал Борис.

– В штрафную роту.

Штрафные роты и батальоны создавались на основе приказа Сталина № 0227 от 28 июля 1942 года, известного под названием «Ни шагу назад». При формировании этих подразделений возникало много организационных вопросов, их решали, как могли и насколько позволяли возможности. Ясно было одно – штрафники будут использоваться на самых опасных участках. И Юго-Восточный фронт, тянувшийся от Сталинграда через Калмыкию до Астрахани, очень подходил для такой цели.

Этот фронт был весьма своеобразным, здесь отсутствовала сплошная линия боевого соприкосновения советских и германских войск. Если глянуть на штабную карту того времени, можно увидеть вместо сплошных полос лишь синие и красные черточки разной длины. Немцы слишком распылили свои силы и не имели возможности вести широкое наступление. Бросали сюда хоть и сильные, но отдельные механизированные части. Их напор отбивали немногочисленные советские полки, немцы несли потери, не сумели достичь Волги и топтались в 150 километрах от Астрахани.

Можно понять ярость Сталина, когда большая часть населения Калмыкии перекинулась на сторону Гитлера и степняки стали наносить болезненные удары по тылам 51-й армии. И все же продвинуться дальше немцы пока не могли. Взяли Элисту, Яшкуль, Кегульту, но это были островки в бескрайней полупустынной степи.

И сама степь отнюдь не являлась идеальным местом для наступления. Перевалив через горный Ергенинский хребет, бронетехника разгоняла ход, но едва успевала тормозить и обходить препятствия. Преградой являлась цепь соленых Сарпинских озер, остатки древнего моря. Даже если вода пересыхала, то солончаки становились коварной ловушкой. Приходилось их объезжать, делая большой крюк, а на новом месте немцев ждали красноармейские части.

Огромное пространство растворяло штурмовые части вермахта, они терялись в выжженной солнцем полупустыне. Здесь шли малоизвестные на фоне Сталинграда ожесточенные схватки. О них напоминают редкие неухоженные могилы погибших красноармейцев, разбросанные среди бескрайней степи в суверенной Республике Калмыкии. Тем не менее именно в этих местах находился южный край Сталинградской битвы. О боях напоминает также монумент с реактивной установкой БМ-12 («катюша»), установленный возле села Цаца на границе Волгоградской области.

Вторая отдельная штрафная рота располагалась на окраине большого пыльного села Енотаевка. Из-за нехватки помещений личный состав поселили в коровнике, а штаб разместился в бывшей конторе. Рота представляла собой довольно крупное подразделение. Под командой капитана Митрохина находилось полтора десятка офицеров в звании младший лейтенант и выше, такое же количество сержантов.

Взводные показались Борису на одно лицо, крепкие, как бычки, молодые лейтенанты, настроенные решительно, немного повоевавшие. Выделялся замполит роты старший политрук Воронков, улыбающийся, охотно вступающий в беседу с вновь прибывшими. Ходырев по-прежнему держался рядом с капитаном Елховым, которого называл то по имени-отчеству, то по званию.

– Какой я тебе капитан? – не выдержал Елхов. – Я такой же рядовой, как и ты.

К ним присоединился услужливый боец Иван Межуев, угодивший в штрафники за кражу овса. Преступление могло показаться кому-то смешным, додумались дураки, сперли и продали пять мешков лошадиного корма. Но командира полка, который с огромным трудом добывал в безводной степи корм для лошадей, воровство очень возмутило.

В целях поднятия дисциплины устроили показательный суд, который приговорил старшину хозвзвода Глухова и рядового Межуева к пяти годам лишения свободы, которое заменили на два месяца штрафной роты. Но если Прокофий Глухов на новом месте сумел занять крепкий пост старшины, то Иван Межуев стал обычным бойцом переменного состава, как официально называли штрафников.

Об этих подразделениях рассказывали страшные вещи, в которые не хотелось верить. Оказывается, штрафных солдат будут использовать при разминировании минных полей пешим ходом, обвешивать гранатами и сбрасывать в тыл врага как живые бомбы. Предстояло прорывать вражескую оборону, ходить в лобовые атаки и поджигать бутылками с бензином вражеские танки. Даже если половина из этого правда, то перспектива рисовалась совершенно безнадежная.

Межуев, светловолосый, с мягким подбородком, в первый день долго присматривал место, затем робко подошел к Елхову:

– Разрешите, я по соседству лягу.

– Ложись, место не куплено.

Разжалованный капитан пожал плечами, а Ходырев приветливо подмигнул.

– Бросай сюда тюфяк. Ты не храпишь?

– Немножко.

– Ну, и я немного.

Разговорились. Елхов очень удивился, зачем бойцу хозвзвода понадобился овес.

– С голодухи, что ли?

– С дури, – каялся Межуев. – Спирт достали, а на закуску захотелось баранины. Чабан говорит, везите овес, я валуха для вас зарежу.

– Вот ты сам себя и зарезал. Знаешь, сколько в пехотной роте после атаки людей остается?

– Не знаю, – уныло признался бывший ездовой.

– В лучшем случае – половина. А случается, целиком рота исчезает.

– Что, всех убивают?

– Не обязательно. Получишь пулю в колено или яйца. Радуйся, что повезло.

– На хрен бы такое везенье, – плевался Межуев, а затем спросил: – Еще говорят, в пешем строю на мины посылать будут.

– Не будут, – категорично заявил Елхов.

– Ну, вот я тоже подумал, что брехня. Что же мы, не люди, хоть и проштрафились.

– На мины посылать запретили, – продолжал бывший комбат. – Ботинки взрывами рвет, расход обуви большой.

Видя, что ездовой юмора совершенно не понимает, разъяснил ему коротко и ясно:

– С аэроплана тебя, дурака, сбрасывать не станут, чести много. А в атаку раз-другой сходишь. Если уцелеешь, считай, простили.

Третьим взводом командовал младший лейтенант Дядченко, самоуверенный и во всем разбиравшийся. Уверенности ему прибавляла большая физическая сила и участие в небольшом бое, из которого он сумел выйти невредимым. За подготовку бойцов он взялся старательно, с утра бегали, занимались зарядкой, затем Дядченко повел взвод на тактические занятия. Борис Ходырев остался в роте, так как не получил обувь.

На первом занятии между бывшим комбатом и молодым взводным произошла стычка. Степану Матвеевичу Елхову не понравилась бессмысленная беготня, изображавшая занятия по теме «Взвод в наступлении». Он высказал ряд претензий, дельных, но сказанных с излишним апломбом.

– Прежде чем наступать, надо обеспечить материальную часть. Лопаток для окапывания нет ни одной, три человека остались в роте из-за плохой обуви или из-за ее отсутствия. Не сегодня-завтра начнутся дожди, а шинели у половины людей отсутствуют.

Взвод, пока еще неполный, но уже насчитывающий человек пятьдесят, слушал внимательно. Некоторые имели в прошлом сержантские и лейтенантские звания, обладали опытом, и беготня с палками вместо винтовок напоминала детскую игру. Авторитет Елхова признали и поддержали.

– Капитан верно говорит.

– У меня подошва отвалилась.

– А у меня штаны на жопе порватые и кальсонов нет.

– Махорку не выдали.

Масла в огонь подлил уголовник Надым, мужик лет сорока, с мощной грудью и татуированными руками. Одет он был неплохо, забирая у бойцов послабее приглянувшиеся вещи. Пользуясь случаем, он решил показать себя и превратил разговор в шумную склоку. Уголовников насчитывалось по пять-семь человек в каждом взводе. Держались они сплоченно, агрессивно и придавливали слабых.

Дядченко не на шутку разозлился, и прежде всего на Елхова. Построив взвод, пригрозил, что следующая попытка сорвать занятия закончится для кого-то плохо. При этом он не сводил взгляда с бывшего комбата. В строю стояли четверо сержантов. В штрафную роту они пошли неохотно, но выбора им не оставили. Сейчас сержанты не знали, что делать. Они не являлись штрафниками, но находились с ними в одной казарме, и в атаку предстояло бежать в одной цепи. Ссориться с подчиненными сержанты не хотели, заняли нейтральную позицию и не поддержали самолюбивого лейтенанта.

Елхов уже приобрел определенный авторитет и мог стать хорошим помощником, Дядченко его оттолкнул. Таким образом, взвод разделился на несколько групп. Самая большая инертная группа рядовых штрафников мало что решала, сержанты осторожничали, уголовники оживились. Особняком стояла группа во главе с бывшим капитаном Елховым, его поддерживали Ходырев, Межуев и еще несколько бойцов.

Процесс разобщения происходил и в других взводах. Командиры прохлопали этот момент, так как не имели достаточного опыта. А события в роте катились тем временем, как снежный ком.

Степан Матвеевич Елхов временно лишился звания, должности, ордена Красной Звезды и получил три месяца штрафной роты за обычное русское головотяпство. Он неплохо начинал службу, прошел через тяжелые бои осени сорок первого года, а за решительность и умение командовать ротой в зимнем наступлении под Москвой получил орден и должность командира батальона. В августе сорок второго Елхова направили в тыл за пополнением. Поездка обернулась печальными последствиями. Пока комплектовали маршевую роту, командиры загуляли. Деньги и вещи на обмен имелись, нашли водки, познакомились с женщинами, и праздник начался.

Дезертирство в тот период процветало крепко. Маршевая рота попросту разбежалась. Елхов опомнился, стал собирать людей, и это ему почти удалось. Но обстановка на фронте складывалась тяжелая, потерявшуюся роту стали разыскивать, а когда отыскали, то оказалось – многих новобранцев не хватает. За такие вещи нередко расстреливали, и капитан в полной мере осознал это, пока стоял у вырытой могилы.

Угодив в штрафники, он понял, на хорошее надеяться нельзя. В память врезались безнадежные бои под Селижарами. Тогда, в конце зимы, командование не могло примириться, что удачно начатое московское наступление выдыхается. В то время его родной полк раз за разом гоняли в атаки и контратаки, врага пытались смять валом живых людей. Такого Елхов не мог и представить. Он потерял процентов восемьдесят личного состава, всех трех ротных командиров, не надеялся выжить и сам. Но, разбив лоб о стойкую вражескую оборону, генералы угомонились.

Если не щадили обычных бойцов, то штрафников не пожалеют подавно. По всем признакам роту готовили для таранного контрудара на каком-нибудь выступе. Для тупой гибельной атаки, и ничего большего. Бывший комбат не желал пропадать просто так, не применив свой немалый боевой опыт. Однако, не обладая дипломатичностью, Елхов с первых дней сумел испортить отношения с Митрохиным, а затем с Дядченко.

В роте брали верх блатари. К Надыму присоединился молодой, набирающий силу уголовник Марченко, по кличке Марча, прибывший из астраханского следственного изолятора. Осужденный на пятнадцать лет за грабежи и убийство, он сумел убедить комиссию по освобождению, что вину осознал и желает сражаться за родину. В комиссии заседали неглупые люди, знавшие цену этой публике. В другой ситуации Марчу бы не освободили, но важен был порыв – в трудную минуту на защиту страны встает каждый гражданин.

Надым и Марча сплотили вокруг себя блатных и подчинили часть штрафников. Началось безудержное воровство. Одежду и обувь обменивали на самогон, а лучшие продукты из ротного котла доставались немногим. Процесс разложения набирал силу. Это почувствовал Воронков, но изменить ничего не пытался. Надеялся, что в первом же бою все решится само собой, а дальше видно будет. Командир роты Митрохин был слишком занят хозяйственными делами, мотался в штаб 51-й армии, которой напрямую подчинялась рота, привозил новых людей.

Нарыв зрел, готовый прорваться, а рота тем временем насчитывала уже триста человек. Толпа толком не занятых мужиков пребывала в подвешенном состоянии. На склад привезли винтовки, но выдавать их опасались. Ходить на занятия с палками вместо оружия многие штрафники считали не только смешным, но и унизительным. Замполит через свои связи в политотделе настаивал на скорейшем введении роты в бой, хотя больше других этого боялся. Тем временем пришло очередное пополнение. В их числе был молодой взъерошенный лейтенант Сергей Маневич, угодивший под трибунал за отступление без приказа.

Виноватым себя лейтенант не считал, отметал обвинения в трусости и собирался доказать это в первом же бою. Но столкнуться ему пришлось не с фрицами, а с уголовниками. Маневич появился в роте в хороших яловых сапогах, с командирским кожаным ремнем, даже брюки у него остались синие комсоставовские. Худощавый, с тонкими чертами лица и вьющимися волосами он не производил впечатления человека, умеющего постоять за себя. По приказу Марчи воренок Антоха предложил лейтенанту поменять кожаный ремень на солдатский брезентовый.

– Это еще зачем? – удивился Сергей.

– Он тебе ни к чему. Давай-давай, пока и сапоги не отобрали.

Лейтенант, закончивший в сорок первом училище и быстро выросший до командира роты, побелел от злости. Заикаясь, прошипел:

– А ну, гаденыш, убирайся, пока цел.

Воренок воспринял сорвавшийся голос новичка как признак страха и, подступив ближе, дернул за пряжку. Тут же получил удар кулаком в лицо и отлетел в сторону. Все это происходило во дворе, примыкающем к коровнику. Вокруг сидели, шатались бойцы, кто-то спал, компания воров играла в карты. Над широким двором, где пахло сухим навозом, нависала гнетущая тишина. Марча, с обманчиво сонным лицом, огляделся по сторонам и аккуратно сложил карты.

– После доиграем.

Он понял, представился случай окончательно сломить ситуацию в свою пользу. Марчу не устраивало положение, при котором ключевые должности принадлежали чужим. Слишком уверенно вел себя старшина Глухов, командиры отделений по-прежнему держались вместе, глядя на междоусобную возню свысока. И сейчас сержанты спокойно сидели на бревне с винтовками между колен, наблюдая за происходящим. Они не любили уголовников, но ротная верхушка бездействовала, не вникая в солдатские отношения. Сержанты благоразумно выжидали.

Марча встал, за ним поднялись еще пять-шесть человек. Надым, прищурив и без того узкие глаза, отвернулся. Он опасался, что заваруха может закончиться плохо, и не торопился поддерживать выступление Марчи. Через двор уверенно шагал Елхов, от него не отставал Борис Ходырев. Иван Межуев, хоть и трусил, но шел следом. У воров имелись заточки, сделанные из арматурных прутьев. Страшное тюремное оружие с отполированным жалом не оставляло лейтенанту шансов выжить. Он это понимал и пятился к забору.

Антоха, воодушевленный поддержкой, вытер кровь из носа, отряхнул штаны от навоза и, пригнувшись, наступал на лейтенанта. Маневич лихорадочно размышлял, что делать дальше. Самым логичным было прыгать через забор и убегать куда глаза глядят. Он бы это сделал, но один из воров решил ускорить ситуацию. Метнул заостренный прут, лейтенант успел отшатнуться и побежал прочь. За ним гнались сразу несколько человек.

Маневич бестолково метнулся к забору и оказался лицом к лицу с сержантами, сидевшими на бревне. Лейтенант не раз бывал в опасных переделках и обладал мгновенной реакцией. Выхватив винтовку из рук ближнего сержанта, он передернул затвор. Уголовников винтовка не испугала, они знали, что оружие разряжено. Но часто все решает случай. Сержант вставил утром в магазинную коробку единственный патрон, имевшийся у него. Зарядил просто так, по давней привычке, и эта случайность повернула ход событий.

– Стой, там патрон! – успел крикнуть сержант.

Маневич уже давил на спуск. Он тоже действовал по привычке, на него бежал враг, и его требовалось убить. Пуля ударила бежавшего уголовника в грудь, пробила насквозь и задела по касательной еще одного вора. Марча приостановился. На него налетел Елхов и сбил с ног. Борис толкнул Антоху и несколько раз пнул. Вскочили сержанты, прибежали взводные и замполит Воронков.

– Что же вы наделали, сволочи, – ахнул он, предчувствуя суровые разборки.

Среди сухих коровьих блинов возился, дергал ногами смертельно раненный штрафник, из которого быстро вытекала кровь.

– Надо помочь, – сказал один из сержантов.

– Ничем не поможешь, – отозвался другой. – Гля, как точно угодил.

Надым с подручными не трогался с места. Закурил офицерскую папиросу и пустил пачку по кругу. Дурацкая агрессивность Марчи его раздражала.

Событие встряхнуло роту и местный гарнизон. Два дня разбирались особисты, приехал хмурый следователь с клеенчатым портфелем. Антоха пытался молчать, но особист Стрижак посоветовал ему:

– Не испытывай терпение, парень. Видишь, какой следователь сердитый.

Обладатель портфеля лишь усмехнулся, прекрасно понимая, что произошло. К Маневичу отнесся терпимо, о чем-то пошептался со Стрижаком и, взяв несколько объяснений, уехал в штаб. Особист отчитал Митрохина:

– Неужели не видели, к чему все катится?

– Не видел, – честно признался служака Митрохин.

– Надо глаза пошире разувать. А вообще, засиделись вы в тылу, о чем и доложу начальству. Идите.

С Марчей и раненым уголовником Стрижак разговаривал почти ласково. Уголовнику от тихого голоса седоватого и решительного особиста становилось не по себе. Ожидал подвоха, но чем все кончится, и предвидеть не мог. Убийцу-Маневича отпустили, сержанту-раззяве, у которого отобрали винтовку, погрозили пальцем, а Марчу вместе с раненым приятелем посадили в кузов полуторки и куда-то повезли. Их охранял помощник Стрижака старший сержант Гена Захаров в синей фуражке с автоматом за плечом.

Отъехав километра два, машина остановилась, уголовникам приказали слезать. Встревоженный Марча спросил, зачем.

– Ты глянь, красота какая, – вместо ответа сказал особист.

Действительно, чудный вечер опускался над степью. Сентябрь на нижней Волге отличный месяц. Спадает жара, исчезают комары, река под обрывом дышала тишиной и покоем, лишь всплескивала крупная рыба.

– С вами, паскудами, и на рыбалку не выберешься, – меняя тон, раздраженно проговорил Стрижак. – Ну, пошли, чего встали.

Впереди виднелась разрытая глина, пахнуло смрадом. Раненый вор сделался белым, как полотно, и замедлил шаг. Он увидел шофера с лопатой в руке, а неприятный запах шел из скотомогильника. Марча, тридцатилетний уголовник, имел за плечами много темного, не задумываясь, шел на убийство, никого не жалел и считался отчаянным уркой. Оказалось, одного человека он все же любил – самого себя.

Он заговорил, пытаясь продлить последние минуты, найти выход из тупика. Заинтересовать особиста любой невероятной информацией о шпионах или ненадежных болтливых командирах. В роте имелись люди, которые ненавидели советскую власть, Сталина, ждали немцев и собирались сдаться. Но Стрижак лишь с досадой отмахнулся от ненужных слов и поторопил помощника.

– Заканчивай, Геннадий…

Сержант открыл огонь с пояса, затем поставил оружие на предохранитель и с помощью шофера сбросил тела в яму, где лежала павшая лошадь. Морща нос, шофер торопливо забрасывал расстрелянных землей:

– Неприятное соседство, – проговорил он.

– Ничего, лошадка не обидится, – понял по-своему сержант с автоматом.
Особист стоял у машины, неторопливо курил, наблюдая, как медленно опускается над степью тихий сентябрьский вечер.

Глава 3 Бои в окружении

Борис Ходырев вертел на руке часы. Он неплохо зарабатывал до войны, но скопить денег на эту нужную вещицу не мог. Сейчас часы достались ему просто так. Вернее, не просто. Он убил унтер-офицера, а подчиненные, кинувшиеся после боя за добычей, не смогли поделить ценный трофей. Чтобы не ссориться, отдали командиру отделения.

Нашли много чего нужного: хорошие кожаные ремни, бумажники, перочинные ножи с многочисленными лезвиями, не говоря о часах. Удобными показались котелки с плотно прилегающими крышками, складные саперные лопатки. Нашли ром и сухое вино. И то и другое мгновенно выпили, заедая подтаявшей копченой колбасой и галетным печеньем.

Елхов людям не мешал, они сделали почти невозможное. Сам он уже прикидывал, что делать дальше, осматривал захваченное оружие. Его качество и хорошее состояние наводили на невеселые мысли о техническом превосходстве врага. К пулемету прилагались два затвора и запасной ствол. Вместе с принадлежностями для чистки они хранились в жестяном футляре.

Немецкие каски были гораздо толще наших, более добротные. В дальнем углу траншеи аккуратной кучкой лежал шанцевый инструмент: ломы, кирки, штыковые и совковые лопаты. Все это отбиралось у местного населения, но немцы не ленились чинить и возить инструменты с собой. Без него было бы невозможно вырыть траншеи в каменно-твердой глинистой почве.

Обнаружили большой запас винтовочных патронов и гранат с длинными рукоятками. Капитан взял одну из ящика, примерился и швырнул ее. Бросок получился удачным, граната летела сверху вниз метров пятьдесят, стукнулась о землю и покатилась по склону. Рукоятка была удобной для дальнего броска, а взрыватель простой и надежный.

Бойцы третьего взвода торопились собрать трофеи до прихода остальной роты. Стаскивали с ног убитых немцев сапоги, примеряли по размеру, менялись. С сожалением нюхали опустевшие бутылки из-под рома и вина, жаль, что мало. Легкие сигареты казались после махорки неощутимыми, но курили их с удовольствием, щелкая без нужды зажигалками.

– Ходырев, возьми пулемет, отвечаешь головой, – приказал бывший комбат Елхов. – Запасные затворы и ствол не забудь. Помощника подбери…

– Есть, товарищ капитан.

– Мне еще звание не вернули.

Тем временем вершина холма заполнилась бойцами и командирами. Особисту Стрижаку вручили трофейный «парабеллум» с кобурой, он остался доволен и несколько раз выстрелил, проверяя точность боя.

– Отдача сильная, – заметил Стрижак.

– И калибр не малый, – согласился Елхов.

– Крепко ты ударил. Откровенно говоря, не ожидал.

– Я тоже, – широко улыбался довольный комбат.

Политработнику из штаба дивизии подарили бумажник и зажигалку. Он был не против заиметь трофейный пистолет, но их расхватали. Политработник кисло поморщился, слыша, как хвалят немецкий пулемет, а Ходырев умело меняет ствол и вставляет металлическую ленту.

– Неплохо действовали, товарищи, – сказал он.

Вместо ответа ему показали на склон, где лежали сотни полторы погибших бойцов. Между ними ходили санитары, выполнявшие сейчас роль похоронной команды. Иногда находили раненого, лежавшего без сознания, и после короткого спора, кому нести, грузили на носилки.

– Товарищ комиссар, – спросил Иван Межуев, – как насчет снятия судимости? Заслужили ведь.

Политработник, не зная толком, как будут снимать судимость, ответил уклончиво. Он пытался организовать небольшой митинг. Такие мероприятия непосредственно на поле боя ценились у начальства высоко, но собрать удалось немногих. Бойцы разбрелись по траншее, некоторые заснули после пережитого напряжения и выпитого рома. Иван Межуев слушал комиссара внимательно, но глаза смотрели в никуда. Руки теребили ремень винтовки, штык был испачкан засохшей кровью.

– О чем мысли, товарищ? – спросил политработник.

Бывший колхозник встрепенулся и сказал, что думал:

– Ох, и страшно было. Я ведь немца насмерть заколол.

– Это война, – сказал комиссар. – Врага надо убивать.

Он хотел произнести и другие нужные слова. О том, что родина требует мужества, надо сражаться, не щадя себя, но в это время тягуче заныла очередная мина, и комиссар невольно присел.

Он спокойно пришел сюда по склону, усеянному мертвыми и умиравшими людьми. Некоторые из них стонали, другие лежали молча, равнодушные ко всему. Их жизни в глазах политработника довольно высокого ранга мало чего стоили. Он не мог представить себя лежащим на голом склоне под лучами теплого осеннего солнца. Его жизнь не могла прерваться просто так, в бесполезном бою. Комиссар был выше этого, он вершил идеи на уровне тысяч людей. Его послали контролировать действия нового подразделения. Свою задачу он выполнил, можно возвращаться. Не хватало еще погибнуть от случайной мины.

– Не бойтесь, товарищ комиссар, – ляпнул смуглый штрафник с трофейным пулеметом. – Фрицы на предельной дальности бьют, с трех километров. Сами гляньте, никакой прицельности.

Он простодушно показал рукой в сторону очередного разрыва. Мины падали неточно, то с недолетом, то уходили в сторону.

– Я не боюсь, – ответил политработник, отряхивая землю. – По местам, товарищи. Воронков, проводи меня. Иван Андреевич, вы идете?

Последние слова были обращены к особисту Стрижаку.

– Пока останусь, – ответил тот. – А вы поспешите. И лучше сделайте крюк, напрямую идти нельзя, под мину угодите.

– Разберусь, – с достоинством ответил комиссар.

Но к совету прислушался. Сделал без особой нужды огромный крюк в сопровождении Воронкова. Тот вернулся часа через полтора, усталый, но довольный. Теперь в политотделе знают, как тяжело приходится политрукам. На обратном пути Воронков сосчитал тела убитых немцев, их оказалось четырнадцать, в том числе офицер. Вернувшись, похвалил Елхова за умело проведенный бой. При этом поглядел на отличные швейцарские часы, доставшиеся комбату от мертвого немецкого офицера.

– Целый взвод уничтожили, – сказал Воронков.

– Взвод – это сорок солдат, в крайнем случае, тридцать. А здесь всего отделение.

– Тоже неплохо.

Старший политрук чувствовал себя обойденным. Черт с ними, трофеями, хотя долговязый штрафник мог отдать ему швейцарский хронометр. Мог, но не захотел. А ведь Воронкову предстоит подписывать представление на снятие судимости и возвращение офицерского звания. А если политрук роты сочтет, что оснований для этого нет? Бывший капитан неплохо сработал, но кровью вину не искупил. Значит, не время ему выделываться и строить из себя командира.

Тем временем проницательный особист Стрижак поманил пальцем Надыма и весело предложил:

– Чего прячешься? Выкладывай трофеи. Хотел мне их отдать, да постеснялся, так, что ли?

– Хотел, – согласился уголовник и с натяжкой усмехнулся. – Желаю внести в фонд обороны.

С этими словами выгреб из карманов пачку разлохмаченных немецких марок и советских червонцев, массивный золотой перстень и колечко попроще. Деньги особист спрятал в полевую сумку, а перстень с монограммой на печатке внимательно рассмотрел.

– Ценная штука, можно пулемет купить. Выходит, ты, штрафной боец, пулемет у Красной армии украл?

Лицо Стрижака, загорелое, с ранними склеротическими жилками у глаз, налилось багровым. Внешнее добродушие уступило место жестокой властности. Он с полминуты раздумывал, как поступить дальше, и никто не посмел прервать молчание. Застыл уголовник Надым, догадываясь, что жизнь висит на волоске, убрал всегдашнюю улыбку Воронков, а командир роты Митрохин отвел глаза. Лишь упоенный победой Елхов, чувствуя себя прежним комбатом, продолжал смело смотреть в глаза Стрижаку.

Особист в майорской форме (он имел какое-то специальное звание) обрушил свой гнев на Елхова:

– Сборище мародеров! Вам доверили оружие, а вы занимаетесь грабежом. Присвоили золотые часы, а ваши подчиненные не побрезговали перстнем. К чему мы придем?

Степан Матвеевич Елхов еще не понял, в какую историю влип. Брезгливо фыркая, снял часы и протянул майору.

– Заберите.

– В задницу их себе сунь! Не знаешь, как оформлять сдачу ценных трофеев? Составьте акт, подпишите и переправьте в штаб армии.

Особист Стрижак был честен в любых мелочах. Занимал должность в штабе армии, и, обладая большой властью, он не использовал ее в своих интересах. Стрижак терпеть не мог зажравшихся в буквальном смысле этого слова штабных офицеров. Вызывали брезгливость сытые полковники, молодые нахальные майоры. Они были похотливы, любили хорошо выпить и пожрать, некоторые повязли в махинациях с закупками вещевого довольствия. И это происходило в трудный для родины час.

По этой причине особиста тяготило улучшенное питание в офицерской столовой. Порой он выглядел смешно, когда отказывался от коньяка и отбивных, предпочитая выпить сто граммов плохо очищенной водки и есть кашу с жесткими кусочками говядины. Его ценили за работоспособность, цепкость, но держали подальше от штаба.

– Оформим, товарищ майор, – четко козырнул Воронков.

Стрижак перевел блуждающий взгляд на бравого политрука. Во время атаки тот находился на поле боя (хоть и позади), поднимал людей. И сейчас стоял на вершине холма в простых сапогах, с такой же кирзовой кобурой на поясе, в обычной красноармейской пилотке. Слишком шустрый политрук, брошенный за грехи на укрепление штрафной роты, раздражал особиста, но придраться было не к чему. Майор чувствовал, что несправедливо обидел Елхова, но Воронков плел свои интриги, отрезая ему путь к отступлению:

– Замечание верное, товарищ майор, – строго соглашался он. – Недосмотрели. Разберемся с мародерами по всей строгости.

Стрижак от удивления лишь мотнул головой, старший политрук уверенно занимал в роте лидерство. Сожрет ведь Митрохина, Елхова и не подавится. Слава богу, что убрался представитель политотдела дивизии. Перед ним Воронков бы еще больше старался.

– Не надо разбираться, – устало отмахнулся майор. – Ограничьтесь выговором. Слышишь меня, Митрохин?

– Слышу.

– Ну, так руководи. Ты ведь командир, а не кто-то другой.

При этих словах он глянул на Воронкова, который мгновенно заулыбался в ответ. Особист не любил политработников и поддерживал строевых командиров.

Инцидент с деньгами, золотыми часами и перстнем мог иметь неприятные последствия. Трофеи – вещь щекотливая. Захваченное оружие, вражеское обмундирование, личные вещи и продукты питания предписывалось сдавать. В отношении таких вещей, как золотые часы, кольца, драгоценности, требования были категоричными – немедленно сдавать по описи. За несвоевременную сдачу и утаивание могли возбудить уголовное дело. Стрижак по долгу службы принимал деятельное участие в формировании штрафной роты и не хотел, чтобы его детище придушили после первого успешного боя. Через несколько часов он вызвал к себе Митрохина с Воронковым. Политрук сразу заявил:

– Я вынужден отразить факт утаивания драгоценностей в политдонесении.

– Тоже мне драгоценности. Часы паршивые да кольцо ворованное.

– Там еще иностранная валюта имелась.

– В сортир сходи с этими бумажками. Ну-ка, дай почитать, чего там написал.

Стрижак был уверен, политрук не направит бумагу без согласования с ним. Так и получилось. Воронков торговался и пытался уйти из штрафной роты на прежнюю комсомольскую должность, о чем поторопился заявить:

– Может, я неправильно изложил, но какой из меня политрук? Я всю жизнь в комсомоле работал.

При этих словах Стрижак слегка удивился, какая там вся жизнь? Воронкову было двадцать шесть лет, но житейской мудрости в нем хватало с избытком. И осторожное политдонесение, если не копаться, намекало на то, что золотой перстень и часы готовились к сдаче, то есть преступный замысел отсутствовал.

– Первый бой я провел, – сказал Воронков. – Отпустите меня.

– Отпущу. Договаривайся с политотделом.

Сделка состоялась. Теперь у Стрижака были развязаны руки. Он не сожалел, если уйдет Воронков, но решительного и грамотного Елхова отпускать не хотелось. Митрохин слишком осторожничал, взводные командиры погибли или выбыли по ранению. Неизвестно, кого пришлют. Бывший комбат в компании с лейтенантом Маневичем могли укрепить роту.

Стали обсуждать, каким способом убедить Елхова и Маневича остаться. Здравомыслящий человек пойдет командовать штрафниками только в случае крайней необходимости. Маневич получил легкое ранение, это означало, что в штрафной роте его удерживают лишь мелкие формальности. Елхов остался невредимым, но суд может снять судимость за умело организованную атаку.

Звание Елхову вернут, а вот насчет должности неизвестно. Этим обстоятельством воспользовался Стрижак и взял быка за рога.

– На батальон тебя не поставят, – категорично заявил он. – Предлагаю занять должность заместителя командира штрафной роты. Я говорил с председателем суда. Лицам, не смывшим свою вину кровью, наверняка будет отказано.

– Я и забыл, что у нас суды существуют. Впрочем, спасибо за откровенность. Я все же подожду решения.

– Ждать предстоит в качестве рядового штрафника, – напомнил Стрижак.

– Потерплю.

Между тем обстановка в Сталинграде резко ухудшилась. В начале октября немцы предприняли мощное наступление, снова потеснили наши войска и в нескольких местах оседлали берег Волги. Зашевелилась вся южная часть фронта.

Свою задачу рота выполнила и даже улучшила показатели дивизии. Сообщение о взятии рубежа мелькало в сводках, упоминался уничтоженный немецкий взвод. Потери штрафников были огромные. В жестоком наступательном бою на открытой местности число убитых значительно превышало количество раненых. Потери, как обычно, никто не считал.

В другой ситуации штрафников отвели бы к месту дислокации, но остатки роты, примерно девяносто человек, сидели на холме. Многие надеялись на реабилитацию, хотя перевод в обычные пехотные подразделения мало что меняет. Сунут в маршевую роту и прямиком на Сталинград. В те дни название города являлось не только символом упорной борьбы, но и местом, откуда живыми не возвращаются. На колонны бойцов, двигавшихся к разрушенному городу, смотрели как на смертников.

По этой причине сразу отказался от перевода старшина Глухов, справедливо полагая, что хозяйственные должности в любом подразделении заполнены, и ему придется встать в строй.

Третий взвод болтался между небом и землей, не имея командира. Неожиданно легко удалось убедить лейтенанта Маневича. Его вызвали в штаб, вручили решение суда о снятии судимости, возвращении прежнего звания и без лишних слов предложили возглавить взвод. Дисциплинированный белорус козырнул и пошел принимать людей.

Елхов нехотя встал в строй, непонятно на каких правах. Стрижак плел свои интриги, бумаги о реабилитации комбата ходили по кругу. Освобождали только раненых. Иван Межуев пребывал в растерянности и считал, сколько дней осталось до окончания двухмесячного срока. Знал, что второго боя не переживет. Борис Ходырев держался более уверенно, он числился временным командиром отделения и активно помогал своему другу Маневичу.

Дня четыре жизнь на высоте текла почти мирно. Даже прекратился минометный обстрел. От этого затишья ничего хорошего не ждали, но человек довольствуется малым – не стреляют, не гонят в атаку, и то хорошо. Дни по-прежнему стояли теплые, однако ночью ударили первые заморозки. Утром, на восходе солнца, полынь была стеклянно-голубой от инея и звенела под ногами. Через час трава сделалась мокрой, задул обычный ветер, люди вылезали из нор, зевали, закуривали первые самокрутки.

Старшина с помощниками носил кашу, хлеб, воду, рассказывал последние новости. Однако затишье быстро кончилось, и этому предшествовал жестокий авианалет.

«Юнкерсы» бомбили позиции пехотного полка. Ветер сносил огромные клубы дыма и рыжей глинистой пыли. Вытянув головы, бойцы смотрели, как самолеты, включив сирены, выстраиваются в карусель для нового удара. Виднелись черные кратеры воронок, некоторые из них пересекали ломаную линию траншеи.

Вскоре стало не до ротозейства. Один из «Юнкерсов» отделился от стаи и пошел на высоту. Ахнуло так, что Бориса оглушило, горло забило ядовитой гарью взрывчатки. Каменная баба на вершине кургана медленно проступала из оседающих клубов, плоское лицо оставалось безучастным. За много веков не первый раз на ее глазах люди убивали друг друга.

Наши самолеты не появлялись, «Юнкерсам» никто не мешал. Спасала земля, ставшая за лето каменно-твердой. Траншеи и норы держались, лишь осыпались брустверы. Одна из бомб шарахнула в окоп с шанцевым инструментом. После налета пошли глянуть, что осталось от ломов и лопат. Кто-то из штрафников, поднимая обломок черенка и скрученное лезвие штыковой лопаты, удивленно показал на непонятный комок.

– Это что такое?

Оказалось, кусок человеческого тела. В окопе прятался боец, его разорвало. Иван Межуев увидел кисть руки и застыл от страха. Над ним невесело посмеялись.

– Чего, Ванька, испугался?

– Собирай дружка по частям.

Люди падали духом, видя, как безнаказанно действуют вражеские самолеты. Сразу трое прикинулись контуженными и просили Митрохина направить их в медсанбат. Много чего повидавший командир разобрался не хуже врача. Заставил их присесть, встать, развести руки, достать кончиком пальца нос, проделать еще какие-то манипуляции, затем объявил:

– Ты шагай в санчасть, а вы двое топайте на место.

– Как же? Голова кружится.

– Ничего, завтра утром пройдет.

Над симулянтами потешались:

– Кузьмич, он лучше всякого фельдшера разбирается.

Другие советовали:

– Чего мелочишься? Шарахни из винта в ногу, а мы подтвердим, что с самолета стрельнули.

– Сам шарахай, если такой умный.

Небольшие вражеские части наступали слева и справа, обходя рубежи обороны. Выждав время, отступил полк по соседству. Сверху было хорошо видно, как пылит колонна пехотинцев, везут на лошадях орудия. Митрохин не мог дать команду на отход, опасался угодить под жесткие санкции приказа № 0227. Расстреляют к чертовой матери.

Среди штрафников усилилось брожение. Ночью исчезли трое. Митрохин нервничал, Воронкова злила неопределенность собственной судьбы. В политотделе армии лежал рапорт о его переводе на комсомольскую работу, но с подписанием тянули. Более того, позвонили и отчитали за слабую воспитательную работу.

– Что, бойцы плохо воевали? – напрашивался на комплимент Воронков.

– Это не твоя заслуга. А когда люди пропадают, сразу видны недоработки. Разберись.

Воронков принялся опрашивать бойцов насчет пропавших. Елхов усмехнулся, глядя на исписанный листок.

– Бумажки до адресата надо еще донести, а вниз спускаться опасно.

Он показал пальцем на вражеского мотоциклиста, пылившего вдалеке. Иван Межуев вяло долбил лопатой, пытаясь углубить окоп. Борис Ходырев вел мотоциклиста на мушке. Смуглое лицо сосредоточилось. Ствол трофейного пулемета двигался следом за клубком пыли.

– Огонь, – негромко подсказал Елхов.

Бывший капитан не являлся командиром, но Борис немедленно нажал на спуск. Межуев, бросив лопатку, уселся по правую сторону, направляя ползущую ленту. Расстояние было великовато, однако Ходырев довольно точно укладывал очереди, пули долбили сухую дорогу, поднимали фонтанчики земли. Воронкову не нравилась самодеятельность, но приказы требовали постоянных активных действий, и он не вмешивался. Борис перехлестнул колеса, мотоцикл завилял, свалился набок. Перед тем как нырнуть в промоину, немец погрозил кулаком русским.

– Метко стреляешь, – сказал Елхов.

– Пулемет хороший. Бьет без задержек.

Ходырев отсоединил раскалившийся ствол и заменил его на запасной. Через час прошли два звена «Юнкерсов-87» в сопровождении истребителей. Основная часть самолетов миновала холм, у них имелось свое задание. Истребители сбросили небольшие бомбы, которые рванули поблизости. Штрафник из расчета «максима» пытался убегать непонятно куда. Осколок вонзился ему в голову над ухом, санитары с опозданием начали перевязывать, но, судя по всему, рана была смертельная. Елхов заметил с непонятной усмешкой:

– Ну, вот, еще один кровью искупил.

Другой штрафник возрастом постарше перекрестился:

– Господи, упокой душу усопшему. Грешники мы, но прости нам грехи наши и прими покаяние, окажи милость…

Если усмешку бывшего комбата оставили без внимания, то причитания верующего встретили с издевкой:

– Нашел, где милость искать!

– Сдались мы твоему богу!

Ко всему прочему кончилась вода, которую носили за несколько километров, Митрохин послал за ней старшину Глухова и двух помощников. Группу перехватили у подножия холма и обстреляли. Глухов вернулся лишь с одним бойцом, без воды, явно напуганный, и показал пробитую флягу Митрохину.

– Гляньте, какая дырка. Если не уберемся отсюда, такие же дыры в головах заимеем.

– Куда твой боец делся?

– Вон, убитый лежит.

– Ну, хорошо, – успокоился командир роты.

Очередная смерть его совершенно не тронула. Хуже, если бы боец переметнулся к врагу, а погибших списывать легко.

Тем временем умер раненный в голову штрафник, а на юго-востоке усилилась канонада. Послали связного, он вернулся с короткой запиской ждать приказа, но приказ явно запаздывал. Митрохин хорошо понимал, что его подразделение – это не обычная стрелковая рота. Сидеть в неопределенности люди не будут. Они способны драться, а в такой ситуации лишь увеличится число дезертиров.

Из продуктов осталась крупа, но сварить ее не было возможности из-за отсутствия воды. К вечеру Митрохин послал в штаб дивизии Маневича и Ходырева.

– Я же при пулемете, – сказал Борис.

– Не убежит твой пулемет. Возьми винтовку, пойдешь с лейтенантом.

Идти предстояло километров шесть, а если делать круг от рощи, то наберется все десять. По дороге едва не наскочили на вражеский бронетранспортер. Он стоял на бугре, карауля пулеметом довольно большой участок. Теперь круг мог составить все пятнадцать километров. Сели перекурить, обсудили положение. Маневич по-прежнему держался с Борисом по-дружески, хотя стал полноправным командиром.

– Невеселые дела, Борька.

Ходырев согласился, что ничего веселого нет. Дул холодный ветер, оба замерзли и жалели, что не надели шинели. Надеялись пробежать туда-обратно, однако путь получался опасный. Бронетранспортер двинулся в другую сторону, но показались два мотоцикла. Слишком оживленными стали проселочные дороги.

– Подождем, – предложил Маневич.

Он достал из-за пояса трофейную гранату, отвинтил колпачок внизу рукоятки, потрогал шнурок с пластмассовым шариком на конце. Но вступать в бой было бы глупо. Не убежишь в степи от машин. Оба решили, что надо дождаться темноты.

В это же время срочно снимался штаб дивизии. На повозки и немногие автомашины грузили имущество, кипы документов в мешках. Девушки-сержантки, работавшие писарями и делопроизводителями, оживленно переговаривались. Для них переезд на новое место был небольшим путешествием. На близкую стрельбу они мало обращали внимания, полуторка стояла наготове, ждали команды.

Иван Андреевич Стрижак разбирался с самострелами. Их набралось восемь человек, причем трое приблудились в медсанбат из других частей. По этой причине дивизионные особисты с облегчением перевалили решение вопроса на представителя особого отдела армии.

Семь человек стояли небольшой шеренгой, восьмой сидел на траве, обняв раненую ногу, тихо постанывая. Следствие в отношении их закончить не успели, а санбат срочно эвакуировали. Главврач, замотанный и смертельно уставший, проявил чудеса изобретательности, находя транспорт для раненых. Часть людей пришлось отправить своим ходом, самострелов держали до последнего.

– Погрузите их вон на ту машину, – посоветовал Стрижак.

– Нельзя. Там вывозят штабное имущество.

– Баб, что ли? Ценное имущество, ничего не скажешь.

Стрижак с раздражением воспринимал присутствие женщин в штабах. Сюда, на сытую жизнь, пробивались самые ушлые. Их работа не имела ничего общего с тяжким и опасным трудом санитарок или связисток на передовой. Теперь для них держали грузовую машину, а восемь раненых ждали своей участи.

Не так просто было решить, что делать с ними. Эвакуировать не на чем. Отправлять своим ходом? Разбегутся или пойдут сдаваться в плен. Пострелять к чертовой матери? Нельзя. Вина их еще не доказана. По этой причине отпихнулся от решения вопроса дивизионный трибунал – судьи ссылались на то, что дела для рассмотрения не готовы. Стрижак стал бегло опрашивать людей. Если во время следствия они отрицали свою вину, то теперь говорили более откровенно. Четыре человека, один за другим, признались, что стреляли сами в себя из-за растерянности и страха. Заявили, что раскаиваются и желают искупить вину.

– Чего же раньше отпирались?

– Боязно… а вдруг шлепнут.

– Эх, вояки хреновы!

– Хреновы, – соглашались самострелы. – Но сейчас осознали.

Пятый отпирался и говорил, что получил ранение в бою.

– В каком бою? – злился Стрижак. – Ты немцев ближе чем на километр в глаза не видел. Вокруг раны имеются следы от пороха. Что на это скажешь?

– Был я в бою, – упрямо твердил мужик лет тридцати пяти.

– Детей сколько?

– Трое.

– О семье и детях ты думал, а не о родине.

– Может, и так, – уныло согласился тот.

Следующий в строю человек стоял со связанными за спиной руками.

– Это что за явление? Коммунар перед расстрелом, а я в роли палача?

– Ненадежная личность, – объяснили Стрижаку. – Рана зажила, сегодня пытался бежать.

– Воевать не хочешь?

Парень со связанными руками сказал, что хочет. Говорить иное означало бы верную смерть. Иван Андреевич внимательно разглядывал его лицо, задал несколько вопросов. Техник, работал в механической мастерской, что-то ремонтировал.

– Почему в пехоту направили?

Парень ответил уклончиво. Стрижак, имевший большой опыт расследований, спросил в лоб:

– Что в прежней части случилось?

Оказалось, самострел служил раньше в танковой бригаде, затем был переведен в пехоту.

– Какая причина? Ну, быстрее!

– Не знаю. Перевели, и все.

– Не ври. Из танкистов так просто в пехоту не направляют. Струсил?

Парень ничего не ответил, а Стрижак с растущей неприязнью продолжал разглядывать самострела. Он проявил трусость в пехотном полку, значит, и в танкистах вел себя не лучше. Особист видел вчера подбитые в бою танки. Массивные «тридцатьчетверки» и легкие «Т-60» с тонкими, почти игрушечными стволами. Машины отважно контратаковали и сгорели в степи, пораженные издалека немецкими кумулятивными снарядами. Танкисты, доставленные в санбат, были обожжены и умирали один за другим. Кого смогли, отправили в госпиталь, а обреченным кололи морфий или давали по желанию спирт.

– В приказе Верховного ясно сказано, что трусы и паникеры подлежат расстрелу. Что непонятно?

Эти слова были обращены к дивизионным особистам, на которых Стрижак злился больше всего. Организовали спектакль: один связанный стоит, другой обнимает раненую ногу и причитает. Трусливого техника давно надо было расстрелять, согласно приказа.

– Чего ждете?

Связанного отвели в сторону. Старший лейтенант из особого отдела дивизии выстрелил ему в голову из пистолета, в ответ зашелестел в воздухе вражеский снаряд. Кое-кто присел в ожидании взрыва, а к Стрижаку подбежал помощник начальника штаба.

– Надо ехать, товарищ майор, автомашина ждет.

Но Иван Андреевич беседовал с самострелом, пустившим себе пулю в ногу.

– Тоже в бою ранение получил?

– Сдури. А теперь каюсь.

– Почему в ногу стрелял?

– Винтовка длинная, раннего образца, вот и шарахнул через сапог. Ох, и ноет, сил нет.

– Воевать будешь после излечения?

– Буду, буду. Ты вон энтого стрельнул, теперь мы все согласные.

Убитый самострел со связанными руками лежал вниз лицом, вокруг головы расплывалось пятно крови. Помначштаба нетерпеливо топтался и глядел на часы.

– На ужин опоздать боишься?

Стрижак бросил брезгливый взгляд на полуторку. Девушки-писаря прекратили болтовню и, вытянув шеи, смотрели на майора, как кролики на удава. Он всегда мешал им хорошо жить и появлялся в самый неподходящий момент. От его взгляда хотелось убежать или сказать в ответ что-то дерзкое. Но девушки, как и их покровители из штаба дивизии, побаивались Стрижака. Сейчас это еще больше усиливало атмосферу нервозности.

– Ты вот что, капитан, – обратился особист к помощнику начальника штаба. – Погрузи в придачу к своим блядям этого раненого.

– А вы?

– Организуй повозку, я еще к штрафникам заеду. Забыли про них?

– Малость подзабыл, – признался капитан.

Шестерых самострелов повели под конвоем в тыл, седьмого втащили в кузов. От плохо обработанной ноги неприятно пахло, девушки морщили носы и отворачивались. Их неприязнь к неожиданному спутнику усилилась, когда шофер глянул на рессоры и приказал:

– Барышни, вы слишком много барахла захватили. Выбрасывайте.

– Все нужное.

– Столы, корыта ни к чему. Рессоры не выдержат.

Он энергично швырял на землю тазы, столы, такие удобные полумягкие стулья, потянулся даже к матрасам, туго увязанным в тяжеленный куль.

– А вот это не трожь! – дружно крикнули ему.

– Ну, как же, рабочий инструмент, – сплюнул водитель и занял свое место в кабине.

– Вот хам, – переговаривались девушки. – Ничего, мы ему припомним.

Помощник особиста Гена Захаров придирчиво осматривал повозку, которую им подогнали. Немцы наступали, предстояло ехать неизвестно куда. Старшему сержанту не нравилась авантюрность шефа, это было его слабое место. Вместе с тем присутствие на острие событий позволяло Стрижаку быть хорошо осведомленным. Особист пожалел, что не захватил предложенный ранее «ППШ». И для этого имелись причины.

Майор очень не любил, когда штабные офицеры носят за плечами без нужды автоматы, давая понять, что они находятся на передовой. Вышли из одного боя и готовы вступить в следующий. Между тем штаб дивизии находился в десятке километров от передовых окопов, и штабные в бой не рвались.

Автомат бы сейчас пригодился. Но все уже уехали. Осталась лишь батарея трехдюймовых пушек, которая спешно оборудовала позиции. Командир батареи, молодой лейтенант с готовностью передал Геннадию Захарову четыре «лимонки».

Боеприпасов для прикрытия имелось в избытке, но торопливо окапывающиеся бойцы выглядели подавленными. Они не понимали, для какой цели оставлены здесь. О прикрытии отступающей дивизии не могло быть и речи. В степи много дорог; враг, встретив сопротивление, просто обойдет батарею. А выбраться из окружения с пушками весом три тонны и лошадьми будет очень сложно. Батарее была уготовлена участь принять бой, нашуметь, показать лишний раз, что дивизия отважно сражается, и бесследно сгинуть. Лейтенант воспринимал приказ со всей ответственностью, но, не удержавшись, спросил особиста:

– Через сутки мне можно сниматься?

– Как фамилия?

– Бызин Саша… то есть лейтенант Бызин.

– Тебе дали конкретный срок, Бызин Саша?

– Нет, то есть да. Товарищ помначштаба приказали…

Он замялся, потому что распоряжение о сроке отхода получил расплывчатые. Стрижак смотрел на лейтенанта сочувствующе. Одинокую батарею размолотят в степи быстро, и уж сутки она точно не продержится. Однако майор не имел полномочий отменять боевые распоряжения и мог лишь посоветовать:

– Не оставляй технику врагу. Ни в коем случае.

– Так точно, товарищ майор. Можете на меня надеяться.

– Сколько же у тебя лошадей?

– Тридцать штук. По шесть на каждое орудие, ну, и для подвоза боеприпасов.

– Где ты свой табун спрячешь?

– Вон за той горкой.

Майор глянул на плоский холм и вздохнул. Здесь отсутствовали нормальные укрытия, батарею увидят издалека. Лейтенант был ровесником старшего сына особиста, пропавшего без вести полгода назад. Молодому командиру батареи, совестливому и готовому исполнить свой долг до конца, предстояла такая же участь. Он пропадет в этой бескрайней степи, даже свидетелей его гибели не окажется.

Когда повозка покинула место расположения батареи, Стрижак жалел, что не нашел теплых слов для лейтенанта, но быстро справился с минутной слабостью. Он не привык показывать свои чувства, что за сантименты на войне? Каждый должен исполнять свое дело. Артиллеристы – стрелять по вражеским танкам, штрафники – искупать свою вину в бою, какие еще нужны слова?

Иван Андреевич Стрижак начал свою карьеру в Туркестане в конце двадцатых годов. Он прибыл в качестве оперуполномоченного на заставу под городом Эсенкули на берегу Каспийского моря. Увиденное поразило.

В его родной Самаре давно наладилась нормальная жизнь, люди ходили на работу, в гости, гуляли по улицам, пили пиво на набережной и азартно обсуждали футбол. Здесь шла самая настоящая война, о которой не сообщалось. В день приезда Стрижака на заставу привезли двоих водовозов, попавших в засаду. Мертвые пограничники лежали на арбе, разутые, над желтыми опухшими лицами жужжали мухи. Командир заставы увидел растерянность на лице юного чекиста и хлопнул по плечу ладонью.

– Привыкай, тут у нас не заскучаешь.

Погибших торопливо похоронили на песчаном кладбище, а неподалеку утром следующего дня стреляли пленных басмачей. В казни заставили принять участие Ваню Стрижака, не делая скидок как новичку. Когда зарывали мертвых, у парня закружилась голова, едва не стало плохо. Он преодолел слабость и бросал широкой лопатой песок в яму.

Стрижак провел на Каспии шесть лет, пройдя жестокую школу войны, которой трудно подобрать название. Басмачи-националисты яростно сопротивлялись новой власти, и в этой борьбе обе стороны давно перешагнули всякие границы. Басмачи рубили, закапывали живыми в раскаленный песок своих соотечественников, красноармейцев и милиционеров. В ответ их вытравливали с не меньшей жестокостью.

Первые задания напоминали игру в ряженых. На караванных тропах оставляли сломанные повозки, обессиливших лошадей с ящиками патронов и гранат. Басмачи нуждались в боеприпасах и хватали наживку. Патроны с усиленным зарядом пороха вышибали при выстреле затворы, калечили людей, а запалы гранат срабатывали мгновенно, убивая наповал. Националисты перестали охотиться за боеприпасами и ослабили активность.

Еще сыпали яд в колодцы. Умирали и местные жители, но басмачи лишались воды, одурев от жажды, попадали в засады. Чекистские уловки помогали в жестокой борьбе, но победу удалось одержать, когда секретарями райкомов поставили бывших главарей самых крупных банд. В обмен на сытую жизнь они соглашались сотрудничать с советской властью.

Стрижак уезжал на новое место службы с именным «маузером» и богатым опытом. «Маузер» он позорно утопил на переправе через Северский Донец, когда сломя голову бежали от немцев. Иван Андреевич тяжело переживал неудачи Красной армии и вывел для себя две основные причины поражений. Первая – несмотря на жестокость Сталина, в войсках отсутствовал порядок, а вторую причину мог признать с большим усилием. Люди просто не хотели воевать, придавленные нищетой и тупым подневольным трудом в колхозах. По долгу службы он знал о миллионах бойцов, сдавшихся в плен, и это заставляло его задуматься.

Но если с моральным духом Иван Андреевич поделать ничего не мог, то с расхлябанностью боролся беспощадно. Однажды без лишних слов расстрелял начальника автомобильной службы, который трусливо бежал в тыл, оставив врагу целую колонну исправных грузовиков. В другой раз его злость обрушилась на молодого лейтенанта, вырвавшегося из окружения.

Тот рассказывал о превосходстве немецкой авиации, стремительных танках, которые били без промаха, получалось, что сражаться с врагом бесполезно. Стрижака охватила такая злость, что он опомнился, лишь когда лейтенант лежал мертвый, а сам он рассматривал пустой револьверный барабан. Возможно, парня надо было отчитать и поставить на место, но у чекиста не хватило выдержки. Мальчишеское лицо лейтенанта иногда возникало перед глазами, майор гнал мрачные воспоминания прочь.

Стрижак не щадил себя, не щадил других, но был против напрасных жертв. Поэтому сейчас гнал бричку к черту на рога, торопясь спасти от окончательного разгрома свое детище – штрафную роту. Еще им двигала обоснованная тревога: штрафники дружно побегут в плен. Занятый своими мыслями, он все же услышал треск мотоциклов и притормозил ход повозки. Получилось так, что два вражеских мотоцикла оказались между бричкой особиста Стрижака и лейтенантом Маневичем, спешившим вместе с Ходыревым в штаб дивизии за указаниями.

Стрижак и Маневич имели боевой опыт и не рвались в бой, находясь практически в тылу врага. Но если лейтенанта мотоциклисты не заметили, то повозку разглядели и развернулись в ее сторону. Все это происходило на закате, когда огромное солнце уже наполовину исчезло за вершиной дальнего холма. Утих дующий весь день ветер, над степью опускалась тишина, отчетливо слышался звук мощных моторов. Ездовой съежился и не знал, что делать. Зато не растерялся Стрижак, подхватил с соломы две «лимонки» и крикнул ездовому:

– Гони, дядя. Спасайся.

И прыгнул в пыльную жесткую полынь. Вслед за ним бросился верный Геннадий Захаров, уронил фуражку с синим околышем, снова нахлобучил и взвел затвор «ППШ».

– Гена, лежать. Только не двигайся, – возбужденно командовал майор. – Я начну, а ты следом.

– Понял, – кивал старший сержант.

Стрижак подпустил мотоциклы на пятьдесят метров. Кольцо взрывателя выдергивалось легко, секунда задержки и бросок. Гранаты взорвались возле заднего мотоцикла, передний увеличил ход и пролетел мимо, Захаров стрелял ему вслед с колена длинными очередями. Вдруг ахнул, выронил автомат и схватился за пробитую ладонь. У головного «зюндаппа» вышибло спицы, из бака вытекал бензин. Мотоциклист лежал, обняв руль, солдат из коляски убегал прочь, Стрижак азартно палил вслед из «ТТ» и мазал.

Солдат едва не столкнулся с Ходыревым, они выстрелили друг в друга, промахнулись, затем растерянно попятились. Поняли, если продолжать стрельбу с пяти шагов, то погибнут оба. Маневич тоже медлил. Вражеский солдат исчез в сумерках. Ходырев разглядел особиста и закричал, махая пилоткой:

– Это мы, товарищ майор.

Трогательной встречи боевых друзей не получилось. Стрижак сыпал злые вопросы:

– Чего шляетесь по степи? Где рота? Разбежались или в плен сдались?

Да и сама стычка закончилась не слишком удачно. Ездовой лежал рядом с убитой лошадью и монотонно повторял:

– Мамынька… умираю я… умираю.

Поясницу пробило двумя пулями, на губах лопались розовые пузыри, глаза потускнели. Гена Захаров, верный помощник, растерял бравый вид, бинтовал простреленную ладонь и при этом ругался. Рукав гимнастерки и синие командирские бриджи были заляпаны кровью. Маневич протянул Стрижаку трофейный автомат, подсумок с магазинами.

– Удачно вы мотоцикл подорвали. А рота вся на месте, сидят ждут.

Известие о том, что рота не разбежалась, немного подняло настроение. Особист принял трофейный автомат и спросил:

– Чего ж вы второго фрица упустили?

Ходырев ответил, что растерялся, а Маневич не стал рисковать жизнью парня. Борис стоял на линии огня и непременно угодил бы под пули.

– Ну и правильно, – легко согласился Стрижак, которому нравился расторопный боец.

Майор глянул на разбитое колесо, развороченный бак и пожалел, что нельзя воспользоваться «зюндаппом» для транспортировки раненого.

– Я на себе понесу, – сказал Борис Ходырев. – Здесь всего километра полтора.

– Меняться будем, – добавил Маневич.

– Да уж, ребята, несите. Я староват такие тяжести таскать.

Раненого тащили по очереди Маневич и Ходырев. Старший сержант Захаров страдал от боли в пробитой ладони и проклинал шальную пулю. У подножия холма группу обстреляли. Разноцветные трассеры неслись из темноты, разрывные пули щелкали мелкими вспышками у ног. Пришлось залечь. Пока пережидали, ездовой умер, тело оставили на склоне. Капитан Митрохин был явно растерян и вздохнул с облегчением, увидев майора.

– Готовимся к отражению атаки, – доложил он. – Или к отходу.

– Люди все на месте?

– Двое сбежали, – торопливо сказал Митрохин, опережая Воронкова.

– Сколько в наличии?

– Восемьдесят человек.

– А что думает старший политрук? Снова будет убегать?

Воронков, в отличие от командира роты, пытался всячески скрыть растерянность. Как и другие, он прекрасно понимал, что остаются два выхода: героически держаться или отступить под прикрытием ночи. В первом случае рота окажется на вершине голого холма во вражеском окружении и обречена на уничтожение. Отступать без приказа означало угодить под суд.

Он нервно заулыбался и заявил, что рота исполнит свой долг до конца, согласно приказу командования. Глаза политрука говорили другое. Надо сматываться, пока эти дезертиры и пьяницы не разбежались, какая, к черту, оборона, да еще в отрыве от своих частей.

Майор понял, Воронков, которого он всегда недолюбливал, будет надежным союзником во время отхода. Прежде всего политрук очень старается спасти свою жизнь, ему также придется отвечать за исчезновение людей, за перебежчиков. Насчет убитых не спросят, пусть хоть вся рота угробится, а вот сдачу в плен не простят никому. Кажется, этого пока не осознавал лишь командир роты.

Личный состав разделили на четыре взвода по двадцать человек в каждом. Во главе одного из взводов Стрижак поставил Воронкова, затем имел короткий разговор с бывшим комбатом Елховым.

– С этой минуты исполняешь должность заместителя командира роты. Будешь находиться рядом со мной и Митрохиным. В случае чего, берешь командование на себя. Цель – вывести людей к своим.

Строптивый капитан лишь кивнул в ответ, он понял, никаких споров особист не потерпит. Отход начали через час. На холме оставался старшина Глухов с помощником. Некоторое время они стреляли из «максима», затем вытащили замок и побежали догонять остальных.

Шли без остановки. Геннадий Захаров жестоко страдал от боли в руке. Пуля перебила мелкие кости ладони, кисть опухла, бинты врезались в мясо. Тем не менее старший сержант шагал и подгонял отстающих. Один из штрафников упорно не хотел идти, садился на обочину и заявлял, что обессилил.

– Дай пять минут, – просил он Захарова.

– Нельзя. Отстанем от роты.

– Ну и что…

– Шагай, шагай.

– Я только обмотки подтяну.

И в очередной раз уселся на обочине. Видимо, у старшего сержанта имелись на этот счет инструкции. Он выждал минуту, снова поторопил отстающего, а когда тот легкомысленно отмахнулся, молча выстрелил из автомата. Негромкий хлопок услышали все. Стрижак быстрой походкой обходил ротную колонну и доходчиво разъяснял обстановку:

– Сейчас отстают только предатели и трусы. У нас один путь – пробиваться к своим.

– Под конвоем, – продолжил Надым. – Шаг в сторону – побег. Одного уже ухлопали, кто следующий?

– А ты шагни, попробуй.

Голос особиста звучал ласково и зловеще. Пристрелит к чертовой матери. Надым замолчал и убрался в глубину колонны. Он хотел сбежать еще по дороге на фронт, но состав гнали с короткими остановками до стации Баскунчак. Двери вагонов были наглухо закрыты, их распахивали раза два в сутки, когда приносили воду и еду, и на десяток минут выпускали людей подышать свежим воздухом.

Злые, как овчарки, конвоиры (вохра, вертухаи чертовы!) открыли огонь в молодого вора, который, дурачась, отбежал дальше других. Тело толкнули сапогами, убедились, что не промазали, и отогнали остальных зеков прочь.

– Чего уставились? Жмура никогда не видели?

Снова ехали куда-то на юг. Выгрузились возле огромного соленого озера Баскунчак и объявили, что дальше предстоит идти пешим ходом. Зеки, одуревшие от недельной духоты и запертых вагонов, рассматривали унылую степь, верблюдов, погонщиков в войлочных шапках.

– Куда привезли? Здесь же пустыня.

– Стройся!

К месту дислокации двигались колонной. Вохра убралась вместе с порожним эшелоном, сопровождали бывших заключенных солдаты запасного полка. Они ценили свою службу (все же не фронт) и стерегли подопечных не менее бдительно.

Надым понял, что попал в железное колесо, которое, провернувшись, раздавит его. Он не питал иллюзий насчет перехода к врагу. Зачем умным и расчетливым немцам нужен уголовник? Он вынашивал мысль скрыться и пересидеть войну где-нибудь в большом тыловом городе. Например, в Баку или Махачкале.

Там держат верх националы, но отыщется место и чужаку. Тем более во внешности Надыма преобладали восточные черты. Мать была русская, отец неизвестно кто, кажется, вор из Казахстана. Сейчас, когда можно вырваться, дорогу опять преграждал конвой. Раздраженный, страдающий от боли в руке, здоровяк Захаров только искал, на ком отыграться. И Воронков с автоматом под мышкой бдительно следил за отстающими, шагая в хвосте колонны.

Глинистое русло давно пересохшей речки было твердым, как асфальт. На привал остановились среди сухих голубоватых маслин. По весне и в начале лета эти невысокие и густые деревья источают приторный аромат, сейчас они увядали. Кто хотел пить больше других, срывали мелкие темные плоды, лишь отдаленно напоминающие знаменитые итальянские маслины.

Впрочем, мало кто из этих людей слышал об Италии. В большинстве своем малограмотные деревенские парни и мужики, ставшие по злой судьбе штрафниками, сидели или лежали, равнодушные ко всему. Война оказалась безжалостной и неудачной, человеческая жизнь ничего не стоила, накатывало тупое безразличие. Появись сейчас враги, многие остались бы на месте. Не было желания ни драться, ни убегать. Воронков расхаживал между людьми, говорил положенные слова, они не воспринимались. Маневич расставлял посты, старшина Глухов осматривал распухшую ладонь младшего оперуполномоченного Захарова.

– Спирта нет, – рассуждал он. – Чистотел здесь тоже не растет, остается смачивать бинт мочой.

– Бросьте эту дурь, – недовольно заметил Стрижак и достал из полевой сумки пузырек с остатками одеколона. – Вот, на две перевязки хватит.

Вместе с Митрохиным и Елховым он рассматривал карту, негромко споря, какой маршрут лучше избрать. К востоку голубой прерывистой цепочкой тянулись Сарпинские озера. Пожалуй, единственная преграда на пути немецких войск к Волге. Наверное, там создавалась новая линия обороны. Пришел политрук Воронков, снял сапоги, истлевшие портянки и с наслаждением пошевелил босыми пальцами.

– Зря ты ноги не бережешь, – снова оторвался от карты Стрижак. – Привык в комсомоле на кровати спать да при штабе околачиваться. А здесь воевать надо, походы совершать.

– Ходили мы походами, – с усилием произнес слова популярной песни политрук и невесело усмехнулся.

Политическая активность, замешанная на болтовне и лицемерии, вытравили у Виктора Воронкова нормальные человеческие чувства. Он давно превратился в молодого демагога, цепко идущего наверх. Его забрали с последнего курса университета в военно-политическое училище. Воронков неплохо проявил себя, быстро вырос до помощника начальника политотдела стрелкового корпуса по комсомольской работе. Должность, на которой можно пройти всю войну, совершенно не испытав ее тяготы.

Он даже получил боевую награду, медаль «За отвагу». Ее вручали за личную храбрость и реже всего политработникам. Однако Виктор Васильевич быстро понял суть войны, заимел нужные связи в наградном отделе и после рядового визита в передовой стрелковый полк стал обладателем боевой медали. Он убедил себя и других, что, действительно, проявил мужество. Пробирался в темноте по каким-то траншеям, видел россыпи трассирующих пуль, а стены блиндажа, где он выступал перед комсомольцами, дважды сотрясались от беспокоящего огня немецкой гаубичной батареи.

Начальник политотдела ласково похлопывал его по плечу, молодец, Виктор Васильевич, умеешь находить зажигательные слова для людей, проводить горячие комсомольские собрания. И в армейской газете печатались небольшие емкие статьи Воронкова с заголовками «Отомсти, боец!» или «Бить врага – это главное».

Но действительность ставила на пути к карьере неожиданные преграды. Однажды Воронкову с трудом удалось выбраться из попавшего в окружение полка. Две тысячи бойцов и командиров просто исчезли, пропали партийные документы и знамя. Когда политрук рассказывал о своих злоключениях, его несправедливо обидели:

– Ты бы бланки партбилетов догадался сжечь. Или спешил очень… жизнь свою спасал?

Затем прицепились к пустому случаю с беременной связисткой из штаба. Ее следовало демобилизовать, однако та знала шифры, и отпускать сотрудницу неизвестно куда особый отдел не соглашался. Воронкову, как отцу будущего ребенка, предложили узаконить отношения и найти для беременной женщины безопасное место в тылу. Виктор Васильевич лишь на минуту представил появление деревенской девки в ухоженной квартире родителей, реакцию образованной мамы и попытался выскользнуть из ситуации.

Вот тогда они и столкнулись с особистом Стрижаком. Майор припомнил ему трусливое бегство из окруженного полка, настроил против Воронкова начальство, и тот загремел на укрепление вновь созданной штрафной роты. Провожали с лицемерной торжественностью, роту называли штурмовой, там требовался энергичный политрук, который может повести за собой оступившихся людей. А в глазах читалось злорадство – понюхай, чем окопы пахнут.

Неважный запах имели окопы. Ворочаясь на соломенном матрасе, в углу грязной комнаты, Виктор Васильевич вспоминал обустроенный штабной быт. Ночью, выходя по нужде, надо было смотреть под ноги, иначе вляпаешься в свежую кучу. Штрафники, грубые и необразованные люди, ленились дойти до уборной и садились по нужде где попало. Не с кем было даже поговорить по душам. Командир роты Митрохин не разбирался ни в книгах, ни в музыке, а взводные лейтенанты умели только выкрикивать команды. Кормили безобразно: сплошная каша, липкий хлеб, вызывающий изжогу, вода вместо чая или компота. Однажды он намекнул Митрохину, что для руководства следовало бы готовить отдельно. Туповатый вояка поморгал и ответил:

– Нам с людьми в бой вместе идти. Значит, и жрать должны из одного котла.

Первая же атака обрушила на Воронкова чувство безысходности. Он видел, как трупы штрафников усеяли склоны холма. Люди падали, словно оловянные солдатики, оказывается, жизнь на передовой обесценивается до нуля. Не меньший страх вызывали тяжело раненные. Старшина Глухов безошибочно определял:

– Этот помрет… этот еще помучается.

– Что, и в госпитале не помогут?

– Кто же ему поможет? – усмехался выпивший старшина. – Брюхо пропорото, вон мочевой пузырь текет.

Неуместная пьяная веселость старшины раздражала. Неужели с такой же легкостью он будет тыкать в тяжело раненного Воронкова? Такого быть не может! Политрук не должен подставлять себя под пули, для этого существуют рядовые солдаты.

За прошедшие после атаки дни настроение политрука несколько улучшилось. Во-первых, его обещали снова взять в политотдел, во-вторых, Митрохин подготовил наградные листы, весьма скромные, но Виктору Васильевичу обещали вторую медаль «За отвагу», чего он очень добивался. Если над первой «Отвагой» посмеивались, то теперь награда будет получена заслуженно, можно смело проситься на прежнюю комсомольскую должность. Искупил старые грехи личной отвагой, что и отмечено медалью.

Стрижак облизнул сухие губы и ткнул пальцем в карту:

– Здесь неподалеку поселок Хулхута, надо глянуть, кто там, немцы или наши.

– Хулхута дальше, – возразил Митрохин, – а ближе всего Ханата. До нее километров пять.

– Могу сходить, – предложил Борис Ходырев, который на правах командира отделения сидел неподалеку от начальства.

– Большой поселок? – обернулся Стрижак.

– Десятка три домов, глянуть не на что. А вот озеро рядом с ним известное, охота хорошая.

– Ты здесь бывал?

– В командировке. Электричество проводили, а начальник участка меня на гусей брал.

– Это хорошо. Воронков, возьми Ходырева и шагай в Ханату.

– Вдвоем? – удивился политрук.

– Возьмите третьего для компании.

– Прямо сейчас идти?

– Нет, до вечера чухаться будем. Не забудьте фляги для воды и пожрать чего-нибудь принести.

Приказ показался Воронкову издевательским. Как все просто, сходи, разведай, доложи да еще воды принеси. Иди непонятно куда! Дурацкая разведка, идиотские названия – Хулхута, Ханата… А ведь сейчас день, вокруг открытая степь и враги. Шустрый командир отделения тем временем подозвал приятеля и поинтересовался у Стрижака, можно ли взять с собой трофейный пулемет.

– Не тяжело будет?

– Зато в случае чего отбиться сумеем.

– Ну-ну, действуй, орел, я на тебя надеюсь.

Виктор Васильевич с раздражением следил, как бойкий сержант обматывает вокруг пояса патронную ленту, забрасывает на плечо трофейный «МГ», а рядовой Межуев собирает в вещевые мешки фляги. Один мешок пришлось взять Воронкову. Фляги, в большинстве стеклянные, оказались тяжелыми. Политрук тихо высказал свое мнение Митрохину:

– Не разведка, а дурь сплошная.

– Зря ты автомат не почистил, – невпопад заметил капитан.

– Лучше послушай, что там гремит.

– Пушки стреляют, – глядя на северо-запад, определил Митрохин. – Обычное дело на войне. Хуже, когда тишина.

– В игрушки играем. Пулеметы, пушки…

– Иди, иди, – поторопил его ротный. – Стрижак того и гляди психанет.

– Пропади ты с ним пропадом!

Воронков со злостью плюнул и двинулся впереди своей маленькой группы. Смуглый, а может, просто чумазый сержант Ходырев шел следом. Рядовой штрафник Межуев, горе-разведчик, шагал с туго набитым вещмешком и винтовкой за плечом. Последние дни он не брился, рыжеватая щетина спуталась в редкую бородку, один ботинок был замотан телефонным проводом.

– Господи, вот убожество, – шептал политрук.

На северо-западе продолжало греметь.

Там доживала свой последний час противотанковая батарея. Артиллеристы неплохо встретили рано утром наступавшую вражескую колонну. Трехдюймовые орудия засыпали ее градом точных снарядов. Подбили легкий бронетранспортер и танк «Т-3». Пока вражеские машины разворачивались в боевой порядок, размолотили грузовик с солдатами. Это оказалась самая болезненная потеря. Снаряд разорвался позади кабины, убил, искалечил целое отделение, с трудом вытащили контуженого офицера.

Затем удача от артиллеристов отвернулась. Их накрыли минометным огнем, одну за другой разбили три пушки. Немцы сумели погасить и оттащить в безопасное место горевший танк. Командир штурмового отряда смотрел в бинокль на окутанные пылью русские позиции, где виднелись вспышки выстрелов. Одинокое орудие продолжало выпускать снаряд за снарядом.

Досадная получалась задержка. Вышел из строя танк, горел дозорный бронетранспортер, а вокруг обломков грузовика лежали тела немецких солдат. Заканчивались мины, пускать в лобовую атаку другие танки офицер не хотел. По его команде опытный командир тяжелого танка выпустил пять снарядов в то место, где пыльное облако рассекали вспышки.

Громоздкая русская трехдюймовка стояла исцарапанная осколками, от раскаленного ствола несло гарью. Полчаса назад командир батареи Бызин Саша отправил на артиллерийских упряжках раненых, теперь следовало спасаться уцелевшим людям. Нечем было взрывать пушки, с одной сняли замок, на второй казенник заклинило, замок не поддавался.

– Уходим, товарищ лейтенант.

– Нельзя технику оставлять, – бормотал контуженый командир батареи, ковыряясь в замке.

Бызин знал, если останется жив, с него обязательно спросят за материальную часть. Не находя выхода, он принялся забрасывать пушку ручными гранатами. Осколки звякали о металл, сыпалась краска, слегка погнуло щит. Немцы с интересом наблюдали за взрывами на батарее, даже прекратили огонь. Лейтенант в отчаянии воскликнул:

– Ребята, уходите… мне все равно пропадать.

Он закончил артиллерийское училище за год до войны, быстро вырос до командира батареи, но дважды попадал в окружение. Не сумев отчитаться за оставленную технику, летом под Котельниковым едва не угодил под суд. Сейчас лейтенант снова чувствовал свою вину и лихорадочно придумывал способ уничтожить орудия. Надо подтащить ящик со снарядами и поджечь его. Или стрельнуть из противотанкового ружья. Он даже потянулся к брошенному ружью, но командир взвода управления тянул его за плечо.

– Не сходи с ума, Сашка! Сматываемся, пока живые.

– Надо стрельнуть.

Тогда комбата подхватили на руки, посадили на уцелевший орудийный передок и погнали упряжку прочь. Человек пять пушкарей пристроились рядом, остальные бежали следом. Вид убегающего врага мог посмешить победителей, но командиру немецкой штурмовой группы было не до смеха.

Срывались сроки наступления, предстояло хоронить погибших, грузовик набили ранеными и срочно отправили в тыл. Потери были обидные, погибли и получили тяжелые ранения подготовленные бойцы из штурмового батальона, которых некем заменить. Обида офицера была столь велика, что он без колебания приказал расстрелять захваченных в плен троих артиллеристов. Кому нужны пленные, оказавшие такое упорное сопротивление?

Отряд лишь к полудню двинулся дальше. Батарея не сумела продержаться до вечера, как это предписывалось. Большая часть артиллеристов погибла и осталась на позициях, изрытых воронками. Отдельно лежали трое расстрелянных, малая часть под командованием лейтенанта Саши Бызина спешно выбиралась к своим. Командир батареи тащил в мешке орудийный замок. Доказательство, что он не бросил технику врагу.

Две громоздкие пушки, побитые осколками, стояли, как памятник. Немецкий офицер проводил их рассеянным взглядом с высоты танковой башни. Вокруг лежала солончаковая безводная степь, ветер гнал шары перекати-поля, верблюжьей колючки. Гусеницы вязли в красноватой почве: смесь глины и песка. Разве здесь будет что-то расти, кому нужна эта дикая равнина?

Где-то впереди была Волга, до нее можно добраться к вечеру. Так думали и те солдаты, которых похоронили час назад. Грустно остаться в таком тоскливом месте навсегда.

Высохшее за летние месяцы озеро Ханата густо поросло камышом. По берегам тянулись заросли красноватой мясистой травы, признак соленой почвы. Крошечный поселок разбросался по склонам пологой возвышенности. Небольшие дома из кизяка, глины, такие же сараи, истоптанная бараньими копытцами земля. Сначала наблюдали, затем бросились к колодцу. Пить хотелось до того, что не шевелились языки. Длинная кожаная веревка вместо цепи разматывалась бесконечно, ведро поднимали еще дольше.

– Пейте, товарищ политрук, – вежливо предложил Борис.

Воронков сделал один, другой жадный глоток, с руганьем выплюнул.

– Соленая…

Ходырев отпил и не согласился.

– Нормальная вода. Здесь лучше не бывает.

И снова припал к краю ведра. Вдоволь напился и Ваня Межуев. Стали быстро развязывать вещмешки, чтобы достать фляги, но Воронков настаивал:

– Давайте поищем хорошую воду.

Тем временем возле крайнего дома появились двое калмычат в суконных халатиках и круглых шапках. Вслед за ними вышла женщина небольшого роста с черной косой.

– Немцы есть поблизости? – спросил Борис.

Воронков не сразу понял смысл ответов. Женщина произносила слова с сильным акцентом, он уловил лишь название Цаган-Нур.

– Так местные Сарпу называют, – пояснил Ходырев, – немцы пока на той стороне озера.

Мальчишки приблизились, стали с интересом рассматривать пулемет. Тем временем Борис чертил на глинистой земле подобие карты и продолжал задавать вопросы женщине. Она улыбалась, и Воронков подумал, они похожи друг на друга: смуглый сержант Ходырев и калмычка из заброшенного поселка Ханата.

– У вас есть вода? – спросил политрук.

Он показывал жестами, что очень хочет пить, энергично двигал губами, подносил ко рту воображаемую кружку. Наверное, так разговаривали с туземцами европейские мореплаватели. Женщина бросила на него странный взгляд.

– Мы набираем воду из того же колодца. Другой у нас нет.

Несмотря на характерный акцент, она выговаривала слова правильно.

– Я бы купил молока.

Женщина на несколько секунд задумалась, а Ходырев упрямо тянул ее за рукав халата и показывал линии на земле, изображавшие план местности. Оставив без ответа вопрос Воронкова, продолжала объяснять и даже улыбалась парню. Затем они заспорили, Борис стер носком сапога карту и напомнил просьбу политрука.

– Сейчас принесу, – сказала женщина.

Воронков огляделся вокруг. Поселок показался ему убогим и жалким. Здесь почти не росло деревьев, отсутствовали огороды, не было заборов. Выгоревшая унылая степь, мутное обмелевшее озеро и столбы пыли, поднимаемые ветром. Небольшого роста всадник остановился поодаль, приближаться не стал. Из соседнего дома выглядывала старуха, подошли еще двое детей. Ну, вот, устроили демонстрацию! Воронков занервничал.

– Чего они уставились?

– Новые люди редко появляются, интересно им, – ответил Борис.

– А смотрят волками.

– Чему радоваться? Кто приходит, обязательно что-то отбирает.

– У них брать нечего, огородов, и то нет. Лень землю обрабатывать.

– Солончаки, ничего не растет, кроме арбузов.

Женщина вынесла молоко в ведре, Воронков жадно выпил одну и вторую кружку, затем запоздало предложил спутникам. Борис пить не стал, набрал три фляги, им с Межуевым досталась всего кружка на двоих. Остальные фляги наполнили водой. Всадник поодаль вытянул руку с нагайкой и что-то гортанно крикнул.

– Угрожает, что ли? – спросил политрук.

– Он мальчишкам грозит, – засмеялась женщина, – с жеребенком играют, пугают его.

– Мы бы хлеба купили, деньги у меня имеются.

– Нет хлеба. И вообще, уходили бы вы отсюда. Немцы приедут, побьют вас.

Виктор Васильевич еще больше занервничал, оглянулся. В ушах стоял гул от непрерывно дующего ветра. Иван Межуев задрал голову и смотрел в небо, там плыли на восток тройки бомбардировщиков. Воронков заторопил спутников, а женщина с детьми выкатила к ногам бойцов несколько глянцевых темно-зеленых арбузов.

– Вот, берите.
Тащить тяжелые, как пушечные ядра, кругляши было несподручно, обратный путь занял часа полтора. Пока делили воду, молоко и арбузы, Воронков рассказывал о своих впечатлениях: жители поселка ждут немцев, отказались дать еду для бойцов Красной армии, и вообще, обстановка политически нездоровая. Митрохин всячески избегал разговоров о политике. Он имел в свое время неприятности, когда ляпнул что-то не в кон на партийном собрании. Поэтому он перевел разговор на конкретную тему – где находятся в данный момент немцы.

Оказалось, Воронков не знал местности, мог говорить лишь приблизительно. Борис Ходырев поторопился выручить политрука, снова начертил ножом схему местности и довольно толково объяснил ситуацию. Стрижак задавал уточняющие вопросы:

– А если они здесь прорвались?

– Вряд ли, там сплошная низина, влага под глиняной коркой круглый год сохраняется, да еще озера поблизости.

– А здесь?

– На этом участке могли продвинуться, но мешает русло высохшей речки. Петлять надо.

– Ты, оказывается, знаток.

– Так мое село в ста километрах отсюда.

Воронков вроде остался не у дел, пытался что-то добавить, но общие фразы никого не устраивали. Елхов, без знаков различия, в гимнастерке со следами споротых шпал, грубо оборвал политрука:

– Не мешайся. Лучше проследи, чтобы бойцы не шатались без дела.

Стрижак и Митрохин промолчали, хотя бывший капитан оставался всего-навсего рядовым штрафником, с непомерным, по мнению Воронкова, гонором. Получалось, что политрука гнали с совещания, а прислушивались к таким, как чумазый Ходырев. Воронков поплелся прочь. Люди маялись от безделья, воды хватило лишь смочить губы. Политрук рассказал о трудностях, призвал держать дисциплину. Уголовник Надым, лежавший сразу на двух шинелях, приоткрыл один глаз, снова закрыл его и попросил не мешать послеобеденному отдыху.

– Если пожрать не принесли, так хоть спать не мешайте.

Воронкова разозлило, что Надым имеет две шинели. Многие ежились под холодным ветром, не имея ни одной, а этот развалился, как барин. Но разговор закончился не в пользу политрука. Надым просто послал Виктора Васильевича подальше. Уголовника поддержали не только шестерки, но и некоторые бойцы. Настроение окончательно испортилось после ехидной реплики:

– Вам хорошо живется, товарищ старший политрук, три кружки молока опростали, а нам на донышке досталось.

Воронков задохнулся от возмущения – какая мелочность! Он, умный человек с университетским образованием, воспитывает никчемных опустившихся людей, а они упрекают его в лишней кружке молока. Не иначе, трепло Ходырев нес языком всякую чушь. На него это похоже. Воронков не нашел что ответить, лишь спросил бойца, отпустившего в его адрес реплику:

– За какие грехи в штрафники угодили?

– За отступление без приказа, – ответил мелочный боец с искривленным шрамом лицом.

– А раньше какое звание имели?

– Старший сержант.

– Стараться надо, чтобы звание вернуть. Так-то, товарищ бывший сержант.

И зашагал в направлении кучки командиров, собираясь отругать выскочку Ходырева. На полпути его догнал истошный крик часового:

– Машина… немцы… фашисты!

Майор складывал документы в полевую сумку. Капитан Митрохин вначале растерялся, его вывел из оцепенения спокойный голос особиста.

– Ну, что же вы? Распоряжайтесь…

Александр Кузьмич Митрохин не хватал звезд с неба. Имея четыре класса образования, закончил курсы красных командиров, лет шесть командовал взводом, перед войной получил роту. Его не двигали вверх, считая слишком медлительным и недостаточно инициативным. Стрижак, отвечавший за формирование штрафной роты, все же выбрал Митрохина и не ошибся. Обстоятельность и крестьянская сметливость позволили Митрохину слепить на пустом месте подразделение совершенно особого типа.

Никто толком не знал, что такое штрафная рота, а строки приказов не давали четкого понимания. Вначале ошибочно посчитали, что это вроде чистилища для забубенных душ, готовых на самые отчаянные дела. В действительности все оказалось проще. Приходили люди, осужденные за пьяные драки и воровство, отступление без приказа (а кто не отступал в 1942 году?), утерю боевого имущества. На отчаянных смертников они совсем не походили. Дезертиры в большинстве были растеряны, некоторые являлись патологическими трусами. Непонятно, за что попали в штрафники такие командиры, как комбат Елхов и лейтенант Маневич, – они могли бы успешнее воевать, оставаясь на прежних должностях.

Особняком стояли уголовники, которые воспринимали происходящее как развлечение. Митрохин угадал общую для них черту – эгоизм и любовь к себе. Никто из блатных воевать не собирался, они откровенно смеялись над командирами и готовились любыми способами уклониться от боевых действий.

Так оно и случилось, исчезали в основном блатные. Капитан не оценил степень опасности. Уголовники едва не развалили тот фундамент, что он сумел создать. Особист Стрижак жестко вмешался в ротные дела, расстрелял двоих человек и в какой-то степени восстановил порядок.

Митрохин не являлся отчаянно смелым человеком. Он согласился возглавить штрафную роту прежде всего из-за личной дисциплинированности. Приказали – козырнул и пошел выполнять. Не последнюю роль сыграло обещанное майорское звание, высокий оклад. Численность штрафной роты приближалась к полноценному стрелковому батальону. От Митрохина не требовалось, как раньше, находиться в первых рядах, а он ведь уже устал от войны, получил два ранения.

После жестокой атаки, когда угробилось две трети личного состава, а рота угодила в окружение, Александр Кузьмич мечтал получить ранение, добраться до своих, залечь в госпиталь. Господи, ну прояви милость. Разве он ее не заработал за долгие годы службы? Именно с таким настроением Митрохин услышал крик часового, а затем совет особиста немедленно начать командовать.

Прежде всего следовало выяснить, насколько велика опасность. Оказалось, что вдалеке остановились три грузовика, броневик, вылезли десятка два солдат и, судя по всему, собираются заняться земляными работами. Из этого следовало, что наших частей поблизости нет и оставаться здесь опасно. Рано или поздно саперы обследуют местность и обнаружат роту.

Возник короткий спор – дожидаться темноты или выступить немедленно. Митрохин не любил авантюрных решений и предпочел бы отсидеться, а Воронков просто боялся боя. Степан Елхов был готов пробиваться вперед немедленно, особист Стрижак его поддержал. Таким образом, в роте появились два начальника: бывший комбат Елхов и официальный командир Митрохин. Стрижак понимал опасность двоевластия и быстро распределил роли. Степану Елхову предстояло возглавить ротную колонну, а Митрохину и Воронкову обеспечить отход.

– Как же так, Александр Кузьмич? – украдкой возмущался старший политрук. – Нас фактически отстранили от командования, в хвосте будем плестись.

Свое возмущение Воронков выразил тихо, чтобы не услышал особист. Впрочем, Стрижаку было наплевать на второстепенные вещи. Он хотел во что бы то ни стало сохранить роту как боевую единицу, вывести людей и доказать – подразделение способно воевать. А подчинять себе людей и жестко командовать он умел. В настоящее время майор видел в роли командира Степана Елхова, и наплевать, что ему еще не вернули звание. Победителей не судят.

Ну, а политрук в очередной раз лицемерил, тихо высказывая свое недовольство. На самом деле Воронков готов был плестись где угодно, лишь бы не вступать в драку. А обеспечение отхода именно драку и предполагало. Не зря для прикрытия роты новый командир Елхов оставил последний станковый пулемет и включил в группу Ходырева с трофейным «МГ-42». Борис улыбнулся Воронкову:

– Ну, вот, товарищ старший политрук, опять вместе.

Виктор Васильевич окинул его странным взглядом и ничего не ответил. Старшина Глухов, которого снова назначили командиром расчета «максима», не переставал плеваться и обещал, что все ротное имущество пропадет. Однако никакого имущества не существовало. Котел, посуда и остальное барахло бросили на оставленной высоте, а в заплечном мешке Прокофий Глухов хранил лишь несколько катушек ниток и бруски черного дегтярного мыла. Сейчас он вытряхивал это богатство на землю и провожал взглядом быстро уходящих бойцов.

Семьдесят человек шагали по высохшему руслу. Пунктуальный Митрохин смотрел на стрелки старых часов: группе прикрытия разрешалось двигаться в путь спустя сорок пять минут. Воронков маялся, ходил с места на место и раздражался. Ближе всех к нему находился Борис Ходырев со своим дурацким пулеметом. Воронков припомнил ему молоко и сварливо заметил:

– Не знал я, что ты сплетник.

– Вы о чем, товарищ старший политрук?

Несколько минут препирались, затем свернули самокрутки. Межуев, перебирая запасную ленту, покаялся:

– Это я насчет молока болтанул. Так, сдури, не подумав.

– Ерунда, – отмахнулся Воронков. – Патронов много к пулемету?

– Семьсот штук.

– Нормально.

– Он их мгновенно жрет, – подал голос Ходырев. – На один бой не хватит.

Назначенные Елховым сорок пять минут тянулись бесконечно. Воронков торопил Митрохина, но ротный командир приказы исполнял четко и коротко ответил, что еще рано.

– Александр Кузьмич, идем, пока не поздно. Кто такой Стрижак? За роту ведь ты отвечаешь, а не всякие там особисты.

– Поэтому здесь и нахожусь, – ответил твердолобый Митрохин.

Медлить дальше было опасно. Немецкие саперы ковырялись в километре отсюда, один грузовик куда-то исчез.

– Мы же потеряем роту! – воскликнул политрук.

А чумазый Ходырев снова вмешался без спроса и заверил обоих:

– По следам отыщем, я же охотник.

Капитан Митрохин избавился наконец от всяких сомнений. Может, к лучшему, что остатки роты возглавил боевой и решительный командир. А у него такая судьба, заносить хвосты, командовать небольшой группой. Он злорадно наблюдал, как политрук все больше распаляется и без конца смотрит на часы. Это тебе не на митинге речи говорить! И уверенный в себе капитан объявил по истечении положенного срока:

– Всем оставаться на местах. Ждем еще четверть часа.

Воронков лишь всплеснул руками от возмущения, но его не поддержал даже обозленный на весь мир старшина Глухов. Как сидел вместе с помощником у «максима», так и продолжал. А недоумок Ходырев даже усмехнулся, не понимая обстановки. Лишь Иван Межуев проявил тревогу, но права голоса не имел. Ему оставалось в очередной раз протереть пулеметную ленту и, вздыхая, ждать команду.

Порой считаные минуты меняют судьбы людей. Если бы группа прикрытия отошла раньше, возможно, все бы остались живы. Но ситуация стала резко меняться.

Борис Ходырев улыбался, вспоминая, как его провожали в армию. Он крепко выпил и пошел с девушкой, ожидая, что перед уходом на фронт ему разрешено все. Но этого не произошло. Девушка позволяла себя целовать, трогать грудь, но большего добиться не удалось. В конце концов, он утомился и заснул. Утром не мог вспомнить, было у них что-то или нет. Подруга спала рядом полураздетая. Борис осторожно разбудил ее. Вместо ответа девушка вздохнула:

– Теперь нам пожениться надо.

– Ну, и поженимся, – растерянно ответил Ходырев.

– Ох, и дурак ты, Борька. Тебя возле клуба ждут, в армию идти пора. Вставай, свадьба отменяется.

Вот так его напутствовала подруга. Обещала ждать, но сказано было на ходу, без особых эмоций. Не слишком надеялась она на возвращение парня. Все, кого призывали из села раньше, сгинули, даже писем от большинства не пришло. Вернулся лишь контуженый одноклассник Витюля. Он и до этого был какой-то странный, а сейчас и вовсе заговаривался. Ходил по улице желтый, худой и повторял без конца:

– Окопы рыли, а самолеты летят… у-у-у…

– Страшно было? – спрашивали его.

– Высоко летят, а звон от земли идет… у-у-у…

– Испортили парня, – плакала мать, ее утешали, пусть хоть такой вернулся, другие своих детей вообще не дождутся.

Тем временем немецкие саперы размечали линию полевых укреплений. Фельдфебель, их командир, решил еще раз объехать окрестности и кивнул солдату, приказывая сопровождать. Чешская «Шкода» катила по проселку, сближаясь с высохшим руслом речки. Пути врагов неуклонно сближались. Ни Митрохин, ни фельдфебель, ехавший в «Шкоде», не желали схватки. Но судьба решила все по-своему.

Небольшой грузовик вымахнул на берег и остановился. Удивительно, но на расстоянии полусотни метров немецкие саперы еще не видели русских. Фельдфебель зачерпнул щепотку земли и растер ее пальцами. Глина, песок, крупинки желтой соли, в такой почве ничего расти не будет. Шофер, светловолосый, в расстегнутом кителе, задумчиво курил. Солдат в кузове, встав во весь рост, разглядывал унылую осеннюю равнину, не было видно даже человеческого следа.

Он вдруг почувствовал чей-то взгляд и, обернувшись, увидел громоздкий пулемет со щитком. Русский вроде не собирался стрелять, но солдата пробил холодный пот. Он стоял, как живая мишень, и погибнет первым, если начнется бой. Солдат мучительно раздумывал, что делать дальше. Надо оставаться спокойным… надо. Но воображение услужливо рисовало страшную картину: русский нажимает на гашетку, и пучок раскаленного металла пробивает грудь. У солдата не выдержали нервы, он молча упал на дно кузова.

От звучного шлепка встрепенулся шофер, мгновенно повернул ключ зажигания и разогнал обороты двигателя, готовясь рвануть с места. Обернулся фельдфебель, опытный вояка, никогда не суетившийся попусту. Увидел русских и, не делая резких движений, шагнул к машине.

Все происходило, как в замедленной съемке. Сапер поставил сапог на подножку, водитель включил первую скорость, не отпуская педаль сцепления. Митрохин осторожно махал ладонью – убирайтесь, мы не будем стрелять. И старшина Глухов понимал, что не надо ввязываться в бесполезную драку. Саперы не представляли для роты опасности, но лучше их не дразнить. Разойдемся мирно.

Старший политрук Воронков потерял выдержку. Он первый раз видел врага так близко. Почти в упор. Судорожно сглотнув, Воронков нажал на спуск. Длинная очередь ударила огненным клубком, громко лязгал затвор, гильзы звякали о твердую землю. Забитый пылью и вовремя не почищенный «ППШ» захлебнулся. Шофер, получивший пулю в висок, тянулся всем телом в агонии, ноги сползли с педалей, грузовик дернулся и застыл.

Фельдфебель выскочил из кабины и дал ответную очередь. Пули звякнули о щиток «максима», старшина Глухов надавил большими пальцами на гашетку. Фельдфебеля отбросило к переднему колесу, одновременно открыл огонь из трофейного «МГ» Борис Ходырев. Больше всего досталось шоферу, его било, разрывало уже мертвого, разлетелось пластмассовое рулевое колесо, вылетали клочья из сиденья.

Сапер, лежавший на дне кузова, спрыгнул вниз, но сумел пробежать десяток шагов. Его расстрелял в спину Ходырев. Старшина Глухов пытался оказать помощь своему второму номеру. Покойный фельдфебель стрелял метко: две пули угодили в лицо пулеметчику. Он сидел на земле, молитвенно раскачиваясь, зажав ладонями раны, из-под пальцев капала кровь.

– Ну, зачем ты шум поднимал, Виктор Васильевич? – укоризненно выговаривал политруку старшина Глухов. – Разошлись бы, и все дела.

Воронков смотрел на него бессмысленными глазами. Неожиданно для себя он стал инициатором убийственного ближнего боя, даже кого-то застрелил. Теперь политрук с запозданием соображал, что делать дальше. Уходить, конечно, уходить. Машина дымила, фельдфебель лежал в луже крови, смешанной с маслом, вытекающим из пробитого картера. На шофера лучше было не смотреть, тело словно пропустили через мясорубку – разорванный мешок плоти и клочья слипшихся волос.

– Сматываемся, – негромко командовал Митрохин. – Глухов, вынимай из пулемета затвор. Что там с раненым?

– Доходит.

– Ну-ка, дай гляну. – Быстро осмотрел и поторопил застывшего политрука. – Шагаем, Виктор.

– А раненый?

– Раньше надо было думать, – огрызнулся старшина. – Вояка, мать твою…

Он быстро вытащил из «максима» затвор, сплющил прикладом кожух и забросил винтовку на плечо. Митрохин показал направление – русло высохшей речки. Политрук разглядывал умиравшего пулеметчика, в голове стучала мысль: «Раненых врагу не оставляют… бросать нельзя». Он не испытывал жалости к обреченному человеку, просто привык думать заученными истинами. Однако Митрохин трезво рассудил, что тащить обреченного человека ни к чему. Штрафного бойца, не успевшего получить прощения, оставили рядом с поврежденным пулеметом.

Митрохин шагал быстро, остальные не отставали. Русло сильно петляло, идти через степь было короче, но здесь в ложбине их не было видно. Все же через полчаса немецкие саперы на легком броневике догнали группу и встали на краю обрыва. Обе стороны продолжали делать ошибки. Без нужды открыл огонь политрук, хотя группа обеспечила главное – отход роты. Ошибку сделали саперы, кинувшиеся догонять русских, чтобы отомстить за смерть товарищей. Саперный батальон почти без потерь двигался за передовыми частями, и вот когда был ясно виден конец войны, беспорядочно отступавшие большевики убили сразу трех человек.

Слишком самоуверенно выехали саперы на обрыв. Словно желали поставить точку, сразу отбить охоту к дальнейшему сопротивлению. Но не учли того, что битые русские уже приобрели немалый опыт и не собирались поднимать руки. Бронеавтомобиль открыл огонь, и первые пули достались русскому капитану.

Александр Кузьмич Митрохин, вечный капитан, так и не получивший майора, угодил под смертельную очередь, не успев увидеть врага. Следом шагал политрук, но пули обошли его стороной и угодили в рядового Межуева. Остальные шарахнулись к обрыву и оказались в мертвой зоне. Команду мгновенно взял на себя старшина Глухов.

– Не сидеть… бегом вперед!

Бежал, не оглядываясь, зная, что остальные последуют за ним. В них стреляли с обрыва трое немецких солдат, мазали, злились, суетливо дергали затворы и никак не могли поймать на мушку цель. Водитель дал броневику задний ход и торопился сменить позицию. Сумей он это сделать, пулеметчик в башне добил бы группу. Борис Ходырев, затравленно озираясь, поставил сошки трофейного «МГ» на земляной уступ и открыл огонь.

Пули не пробили броню, но ударили по ней, словно отбойный молоток. Водителя оглушило. Одна из пуль влетела в узкую смотровую щель, сплющилась и больно шлепнула горячим лепестком пулеметчика. Зашипело пробитое колесо, броневик стал крениться на один борт. Машина не вышла из строя, водитель закончил маневр, но время было утеряно. Башенный пулемет ударил вслед русским с опозданием, а солдаты с винтовками пригнулись, спасаясь от ответного огня.

Спустя несколько минут они спустились вниз. Русский капитан был мертв. Один из саперов разобрал на удостоверении должность – командир штрафной роты. Значит, на этом участке воевали штрафники. А может, у Советов вообще не осталось нормальных солдат? Второй русский, судя по знакам отличия, рядовой, тяжело раненный, со страхом ждал своей участи.

Саперы открыли затвор его винтовки, понюхали казенник, пахло свежей пороховой гарью. Ивану Межуеву задали несколько пустых вопросов, которые он не понял, но на всякий случай закивал головой. Саперы собрались в кружок, закурили и стали неторопливо обсуждать, что делать с пленным.

У Ивана были перебиты ноги выше колен, вытекло много крови, надеяться было не на что. Но, как и многие в такой ситуации, он верил в чудо. Например, подойдет добрый немецкий офицер, прикажет перевязать его и отвезти в госпиталь.

Вместо доброго офицера к товарищам спустился обозленный пулеметчик. Рассказал, что пробило переднюю шину, а заменить ее нечем – продырявило и запасное колесо. Так что нечего здесь прохлаждаться, надо помогать водителю. Минуты две препирались, кому следует добить русского. Вызвался солдат помоложе, снял с плеча винтовку, остальные отошли в сторону. Хлопнул одиночный выстрел, Иван Межуев вытянулся и застыл. Спустя полчаса залатали пробитое колесо, броневик укатил.

Глава 4 Новое пополнение

Енотаевка – село над Волгой, на полпути между Астраханью и Сталинградом. Кому-то это место покажется беспросветной глушью, а для кого-то это родина. На сотни верст тянется степь, здесь начинается зона полупустыни. С обрыва видна широкая река, желтый пойменный лес, озера. В октябре в ясные дни Волга отражает синее небо, но все чаще погода становится пасмурной. Ветер с Каспия поднимает барашки волн, летят сухие листья, а вдоль улиц поселка несется облако пыли. Строевого леса в здешних краях мало, дома строят небольшие. Зато много места, улицы широкие, хватает земли для обширных огородов.

Борис Ходырев сидел на лавочке у края обрыва, разглядывал лес, неторопливо курил. С обеда получил увольнение, договаривались пойти вместе с Маневичем, но лейтенанта придержал Елхов. После гибели Митрохина и выхода из окружения бывшего комбата все же поставили командиром штрафной роты. Он подчинился и полностью погрузился в дела. Как и покойнику Митрохину, новому командиру пообещали майорское звание. Степан Матвеевич презрительно фыркал:

– Один уже получил.

Ходырева отпускал в увольнение с неохотой – чего болтаться без дела?

– Если выпить захотел, – сказал ротный, – то вечером сто граммов получишь. Или двести.

– При чем тут выпить? – поморщился Ходырев. – Хочу прогуляться, глянуть, как нормальные люди живут.

– Приключения ищешь? Ну-ну.

Елхов был прав. Как и всякий солдат, Борис рисовал себе в увольнении всякие приятные картины. Например, встречает красивую молодуху, живет одна (в крайнем случае, с ребенком), завязывается оживленный разговор, женщина просто сражена остроумием парня, приглашает к себе в гости, они садятся за стол и так далее до самого утра.

Однако люди занимались делами, на сержанта в начищенных сапогах никто не обращал внимания. Ходырев увидел возле почты высокую девушку и задал ей пустяковый вопрос. Девушка ответила, и Борис решил взять быка за рога.

– Вас как зовут?

– Вера.

– А меня Борис.

– Очень приятно.

– И мне тоже, – расшаркался Ходырев. – Хочется после боевых дел пообщаться с красивой девушкой. Вы не торопитесь?

Оказалось, что девушка занята какими-то делами, но готова их отложить. Все начиналось неплохо, но Бориса подвела простота. Когда Вера спросила, есть ли у него подруга, он ляпнул, не подумав:

– Вообще-то есть.

– Чего же вы к другим тогда подходите? – насторожилась Вера.

Ходырев растерялся, стал объяснять, что встречались просто так, а та подруга давно не пишет и, наверное, его забыла. Получалось неубедительно. Вера отставила ногу в блестящем ботике и заявила:

– Почему вы так плохо думаете о девушках? Надо верить людям. Возьмите и напишите ей письмо, если у вас настоящие чувства, все наладится.

– Какие там чувства, – топил сам себя Борис. – Мы всего-то два вечера встречались, а затем меня в армию забрали.

– Значит, и ту девушку обманывали. Легкомысленный вы человек, а еще комсомолец! Стыдно таким быть.

На этом знакомство закончилось. Вера пошла по своим делам, раздосадованный Борис со злостью рассуждал: «Во, дылда принципиальная. На кой черт такая сдалась!» Вскоре его остановил патруль. Младший лейтенант долго проверял документы, а лопуховатые помощники моргали и переступали с ноги на ногу.

– Вот ты штрафник, а шляешься по улице, – строго сказал младший лейтенант.

– Я не штрафник. То есть бывший штрафник.

– Какая разница, бывший или настоящий. За что в штрафную роту попал?

– За самовольный уход из части.

– Дезертир, значит?

При этих словах помощники-лопухи перестали топтаться и взялись за ремни винтовок. Ходырев коротко рассказал свою историю, но младший лейтенант, не нюхавший пороха, ему не поверил. Тем временем собрались зеваки и стали громко переговариваться. Звучали несправедливые, обидные слова: «Дезертира поймали… воевать не хочет… вот гаденыш». Лишь одна женщина пожалела Ходырева и сказала: «Он дурачок еще, не понимает ничего. Вы его строго не наказывайте». Наверное, Бориса отвели бы в комендатуру, но невесть откуда появился старшина Глухов с каптером.

Держался он уверенно, хотя и сам в прошлом являлся штрафником. Младший лейтенант даже не догадался проверить у него или каптера документы. Старшина повел разговор с патрулем на равных, даже нахально и заявил, что забирает Ходырева.

– Он не в самоволке? – уточнил младший лейтенант.

– Нет. Отпустили размяться, а он без толку шатается. Балбес.

– Балбес, – согласился командир патруля. – Забирайте, некогда мне с ним возиться.

– Спасибо. Я его воспитаю.

Ходырев задохнулся от обиды. С вороватого старшины сняли приговор просто так, без особых заслуг. А Борис сходил в атаку, чудом выжил, затем участвовал в успешном рейде. А когда рота выходила из окружения, то вместе с покойным капитаном Митрохиным прикрывал отход. У него три убитых фрица на счету, вину свою искупил полностью. Все это он выложил Глухову. Тот лишь посмеивался.

– Не кипятись, пойдем лучше выпьем.

Борис выпивать не рвался, но и отказываться не стал. Пришли на местный базар, который оказался почти пуст. Торговали семечками и мелкой сухой рыбешкой, но Глухов прекрасно знал, что к чему. Коротко переговорил с девахой, лузгающей семечки, невесть откуда взялась темная бутылка и связка вполне приличной воблы.

Пристроились на углу прилавка, рядом с торговкой. Каптер, длинный, унылого вида парень, с отвисшей нижней губой, достал из вещмешка банку колбасного фарша, полбуханки хлеба. Самогон наливали в кружку. Торговка в плюшевом жакете не переставала грызть семечки и насмешливо поглядывала на служивых.

– Чего смотришь, красивая? – подмигнул ей Глухов. – Вали к нашему шалашу, гулять будем.

– С одной бутылки не разгуляешься.

– Неси вторую, деньги есть.

В протянутой руке старшины Ходырев разглядел несколько красных бумажек по десять червонцев, четыреста или пятьсот рублей, именно столько стоил самогон. Деваха подчинилась напору Глухова, достала еще бутылку. Не отказалась от протянутой кружки, выпила, а старшина протягивал ей на кончике трофейного немецкого ножа кусочек аппетитного колбасного фарша.

И деваха выглядела аппетитно. Лет двадцати или чуть старше, с румяными щеками и слегка подведенными глазами. Она расстегнула жакет, виднелась нарядная голубая блузка, а под ней – высокая грудь. Деваха совсем не напоминала принципиальную Веру у почты. Если кавалер ей понравится, то будет с ней весело, и пойдет все по полной программе без глупых слов о любви и дружбе. А Прокофий Глухов, возрастом за тридцать лет, считай старик, ей явно нравился. Поднес еще ломтик фарша и сладко спросил:

– Как же таких красавиц по имени кличут?

– Зина.

– Зиночка, значит. А меня Прокофий. Чудо-девушка! За такую выпить не грех.

Выпили. Причем Борису старшина налил небрежно, между делом, не предложив закусить. Вился вокруг Зины, которой понравился выкидной немецкий нож с ярко-красной рукояткой и цветным изображением улыбающейся девушки.

– Портрет немецкой гретхен. Она улыбается и не знает, что ее фрица насадили на штык в здешних чудесных местах.

– Ха-ха-ха. Я, пожалуй, приму этот ножик на память. А вы не женаты, Прокофий?

– Может, да, а может, нет. Какая разница? Я и снова жениться могу, положение позволяет. Ну-ка, выпьем за жениха и невесту.

Зина снова смеялась, принимала кружку и очередной кусок американской колбасы.

Борис опьянел от небольшой порции самогона на голодный желудок. Подступала злость. Этот яркий выкидной нож достался дружку Ване Межуеву, тот забрал его из кармана заколотого им немца. Затем ножик выпросил старшина Глухов, обещал дать за него фляжку водки, но так и не дал. Они хотели тогда выпить, очень уж тоскливо тянулись дни на чертовом холме возле поселка Деде-Ламин. И вот Вани Межуева нет, погиб в русле высохшей безымянной речки. Тем временем старшина развивал успех и командовал каптеру:

– А ну, доставай, что там у нас имеется.

Каптер, земляк Глухова, выложил на прилавок две банки тушенки и пачку сахара в синей обертке. Торговка поразилась такой щедрости, а к разгулявшемуся старшине подковылял на костыле инвалид без ноги.

– Что, выпить хочешь, браток? – спросил Глухов. – Сейчас налью. Зина, дай человеку закусить.

Протянул инвалиду кружку, а деваха подала на кончике ножа колбасу. Инвалид опрокинул содержимое, закусил и похвалил торговку:

– Богатого кавалера нашла Зинка. Не теряйся, таких нынче мало.

– А как же, дядя Игнат.

Кто действительно не терялся, так это старшина Прокофий Глухов. Он уже по-хозяйски обнимал Зину за плечи, отставил в сторону яловый сапог и, достав хорошие папиросы «Эпоха», угостил присутствующих.

– Ой, Проша, прямо в лицо дымишь, – отмахивалась торговка, забыв про свои семечки.

– Может, и ты, Зинуля, закуришь? Офицерские.

– Я не умею.

– Научу.

– Он тебя и не тому научит, – заливался подвыпивший инвалид Игнат.

– Я сама кого хочешь научу.

Судя по всему, дело у них было на мази. Старшина представил Зине своего помощника.

– Это Аркадий Сомов, мой друг.

– Приятное имя, Аркадий, – улыбалась Зина.

Заторможенный каптер еще больше отвесил губу, раскланялся. На сержанта Ходырева никто не обращал внимания. Ему наливали вместе с другими, но закуску не предлагали. Старшине, занятому любовной игрой, было не до того, сытый Аркадий не догадывался или жмотничал. Опустела вторая бутылка, инвалид курил одну за другой дармовые папиросы и хвалил по очереди то старшину, то Зину. Прокофий Глухов четко вел свою линию и предлагал продолжить застолье где-нибудь в уютном месте.

– Ой, даже не знаю, где, – раздумывала Зина. – Можно у Таньки, правда, у нее дом маленький.

– Надо мясца свежего купить, – не выпускал инициативу старшина.

– Оно нынче дорогое, не укупишь.

– Гроши есть.

Глухов достал бумажник, тоже трофейный, тронул пальцами уголки червонцев. Откуда у старшины деньги, да еще в таком количестве? Цены на продукты просто жуткие, не подступиться. Ходырева охватила такая злость, что, не выдержав, он заматерился сквозь зубы. Личный состав роты снабжался плохо. Объясняли это просто – все идет в Сталинград, где решается судьба войны.

Кормили в основном перловкой и кислой капустой, готовили селедочные щи или непонятный суп из зеленых помидоров. Хлеб привозили издалека, его не хватало, люди ходили голодные. Ходыреву стало противно, что участвует в каком-то воровском пиршестве, хотя он съел всего лишь кусочек хлеба.

– Ну, я пойду.

– Иди, – легко согласился старшина. – Вернешься в роту, не рассказывай, что я тут загулял.

В глазах его читалось другое. Он сожалел, что неосторожно показал деньги, выставил тушенку и колбасу, украденные из ротного котла. Чего там наболтает прыткий сержант? Но Борис твердо заявил:

– Пей – ешь спокойно. Я не стукач.

И презрительно глянул на каптера Аркашу Сомова, рассолодевшего, губастого. Тот стоял рядом с Зиной, жрал ее глазами и расспрашивал о подруге.

– Все будет нормально, – говорила она. – Танька тебе понравится, только сам не теряйся.

– Уж не растеряюсь, – хвалился Сомов. – Я такой.

На сержанта Ходырева они не обращали ни малейшего внимания, будто он пустое место. А между тем он единственный из всех троих активно воевал, за что снова получил сержантское звание и стал помощником командира взвода. Оказывается, проходимцы ценятся гораздо выше.

Борис медленно шел вдоль улицы, злой и взъерошенный. Сомов, осужденный на два месяца штрафной роты, пришел недели полторы назад. Служил связистом, сбежал с поля боя и едва не угодил под расстрел. Потерянный и заискивающий, он стоял тогда перед Ходыревым и послушно кивал, слушая инструктаж.

– Так точно, товарищ сержант… не подведу… слушаюсь.

Старшина Глухов признал в новичке земляка и взял к себе каптером. Великая должность. В каптерке хранится ротное имущество, часть продуктов, трофеи, личные вещи бойцов. Считай, заведующий складом – сыт, пьян и нос в табаке. За считаные дни Аркаша Сомов преобразился, потухшие глаза приобрели живой блеск, ноги в крепких сапогах ступали уверенно. Он покрикивал на рядовых и перестал есть щи из селедки. Видать, хватало чего получше. Почему везет таким никчемным людям, а сержант Ходырев, воевавший и не прятавшийся за чужие спины, должен слоняться, как неприкаянный?

Борис со злостью вспомнил червонцы, которые доставал без счета старшина. У Ходырева имелось всего двести рублей, на которые ничего не купишь, разве что стакан семечек. С такими невеселыми мыслями Борис уткнулся в обрыв. Село здесь кончалось, внизу расстилалась лесная пойма, виднелись озера, а километрах в двух – голубая лента Волги. Ветер срывал с одинокого тополя желтые листья, они кружились, падали на бревна, сложенные за плетнем. Борис закурил и стал уныло рассуждать, что сам он такой же одинокий, как этот тополь, и дни летят, как сухие листья.

После выхода из окружения Борис сделал попытку уйти из штрафной роты. Он был реабилитирован, получил прежнее сержантское звание и рассчитывал попасть в саперную или инженерную часть. Имел разговор с зампотехом автомобильной роты, тот нуждался в специалисте по электричеству, но попытку решительно пресек капитан Елхов.

– Борька, ты ведь завтра командиром взвода будешь. А у нас взводы, как роты. Какое к черту электричество, я представление на «Отвагу» послал.

Пришлось подчиниться. И с лейтенантом Маневичем сдружился, стал его помощником. Старшина Глухов, по своей хамовитости, сегодня Бориса за человека не посчитал, а во взводе Ходырева уважают. Даже проштрафившиеся офицеры спрашивают совета. А может, притворяются? Борис щелчком подбросил окурок и стал следить, как он падает с высокого обрыва.

– Ей, солдат, есть хочешь? – оторвал его от важного занятия чей-то голос.

За плетнем стоял парень в телогрейке. Порыв ветра закрутил окурок, он ударился о стенку обрыва, заискрил. Ходырев с минуту раздумывал, затем ответил:

– Нет. Мне возвращаться пора.

– Рыба жареная, домашнее винцо… пойдем.

Пришлось согласиться. К чему выламываться, если человек от души приглашает.

В Астраханской области умеют готовить рыбу, здесь она составляет главный продукт питания. В глубокой сковороде лежали целиком караси и лини, тушенные вместе с зеленью, луком и помидорами. Новый знакомый по имени Никита разлил по стаканам яблочное вино. Из-за отсутствия сахара оно оказалось кислым, как уксус. Борис с трудом одолел стакан и набросился на рыбу. Съел линя, за ним карася, поискал хлеб, чтобы макнуть в соус, но хлеба на столе не оказалось.

– Закусывай капустой, – посоветовал Никита, снова наливая кислятину. – Хлеба по двести граммов на карточки получаем, да и то не каждый день.

Капуста надоела в роте, а рыба понравилась. За стол присела мать Никиты, стала расспрашивать о службе. Насчет штрафной роты в селе ходили всякие разговоры, Борис, не спеша, объяснял, что это обычное воинское подразделение, сейчас идет формировка, но вскоре предстоят бои.

Пришла сестра Никиты, Катя, небольшого роста, с хорошеньким подкрашенным лицом. Села напротив, отломила кусочек рыбы, а Ходырев, желая произвести впечатление, рассказал о штурме высоты, боях и успешном выходе из окружения. Врать Борис не умел, хотя немного приукрашивал свои подвиги. Показал трофейные часы, сообщил, что его назначили помкомвзода и представили к медали. Рассказ вызвал неожиданную реакцию. Мать Никиты пустила слезу, жалела Ходырева и назвала его несмышленым дитем. Но если хозяйка говорила от души, то Катя язвительно усмехнулась:

– Вы такой герой, аж сидеть рядом неудобно. А чего же вас патрульные дезертиром называли?

Борис за сегодняшний день натерпелся достаточно. Вначале читала мораль девушка Вера, затем, как на пустое место, смотрела на него торговка Зина, теперь выделывается раскрашенная кукла Катя. Ходырев с достоинством ответил:

– Неприятно слышать такие обидные слова. Я, как помощник командира взвода, имею право на увольнение. Могу показать бумагу с печатью.

– Ой, да брось ты, сынок, – отмахнулась хозяйка. – Хоть бы и самовольно ушел на часок, чего тут страшного?

– Я и говорю, – продолжала добивать самолюбие Бориса красивая Катя, – захотелось пошататься, а тут патруль. Вы не бойтесь, у нас на окраине тихо, патрулей нет.

– Я пойду, – поднялся Борис.

– Куда? Вон рыбка на тарелке недоеденная. Или аппетит пропал?

– Ох, и язва ты, Катька, – возмутился Никита. – Поэтому тебя парни бросают.

– Это я их бросаю.

Ходырев уже надел шинель, туго подпоясался ремнем, исподлобья глянул на девушку. Она была хороша, зеленые глаза смотрели невинно и насмешливо. Эх, зря так получилось, ведь можно было подружиться. Не везет ему сегодня.

– Прощайте, – сказал он. – Вряд ли увидимся, нас в тылу долго не держат. Не поминайте лихом сержанта Ходырева, он не самый плохой человек на свете.

Прощание получилось несколько картинным, однако последние слова тронули девушку. Она вспыхнула, хотела что-то сказать, но промолчала и отвернулась к окну. Никита набросил телогрейку и вышел проводить гостя. На дворе уже стемнело. Парень шел, припадая на ногу. Борис спросил:

– Ранили, что ли?

– Нет, еще перед войной с сеялки свалился. Переживал страшно, хромым в семнадцать лет стал, а сейчас ничего, привык. Мои ровесники все в первый год сгинули, а я вот живу. Ну, прощай.

– Прощай, – крепко пожал ему руку Борис.

И зашагал по темной улице. Слабо светились небольшие окна, сырой ветер дул с Волги. А в доме, на краю обрыва, мать выговаривала дочери:

– Нельзя так себя вести. Хороший парень, при должности, зачем отталкивать?

– Ты меня, мама, посватать решила?

– А почему бы и нет. Он из наших краев, неженатый, грамотный…

– Мелкий, чумазый, – продолжила Катя. – Хватит!

В середине октября дни короткие.

– Подъем! – дурным голосом орал дневальный, которому надоело скучать, пока все спали.

За окном стояла все та же непроглядная ночь. Строились повзводно на знакомом скотном дворе, уже почищенном, годным для физкультурных и строевых занятий. За подъемом следили лично капитан Елхов или его заместитель старший политрук Воронков. Недавно вышел приказ о введении единоначалия. Комиссары и политруки стали заместителями командиров частей. Капитан Елхов мгновенно подмял под себя Воронкова и не давал ему никакой власти. А ведь совсем недавно политрук рулил сам, подчиняясь лишь политотделу. Воронков по-прежнему любил улыбаться, ничем не показывая своего раздражения.

– Веселее, чего копаетесь, – покрикивал он, – Луговой, становись в строй, не стесняйся.

Бывший капитан Луговой, громоздкий, с заплывшим лицом и густыми усами, терпеть не мог утренней зарядки, а особенно километровой пробежки по степной дороге.

– В атаку разок и без подготовки сбегаю, – говорил он, – а дальше на танке воевать буду.

С первых дней Луговой делал все возможное, чтобы уклониться от будущей атаки. Пытался попасть в помощники к политруку, стать каптером или санитаром, но теплые места были уже заняты. Маневич не поставил его и в командиры отделения.

– Рыхловатый ты, вперед не побежишь, а мне людей поднимать надо.

После пробежки и зарядки следовала уборка казармы, затем завтрак. Повар приготовил перловую кашу, или шрапнель, как ее называли. Единственным достоинством в ней было то, что она горячая, ни жира, ни масла не ощущалось. Тем не менее ели с аппетитом. Затем следовал чай, сегодня он был сладким. Все удивлялись, но причину знал лишь Ходырев. После неудачной увольнительной он подошел к старшине и потребовал:

– Ты разберись со своими помощниками. Сахару граммов тридцать полагается, не меньше. Куда он девается, не знаешь?

Прокофий Глухов хорошо провел время с молодухой Зиной, сегодня вечером снова собирался к ней. Препятствий, кажется, не предвиделось. С новым командиром роты и политруком он ладил. Елхов хоть и не жаловал тыловиков, видел, что старшина мужик расторопный, умеет выбить положенное для роты довольствие.

В мелочи Степан Матвеевич не вникал, кроме того, любил выпить. Специально для него Глухов доставал водку. Воронков же по своей привычке предпочитал не вникать в сложные вещи, старшина подкармливал его, и этого было достаточно. Но у Глухова имелись враги: щепетильный особист Стрижак и лейтенант Маневич. Теперь лез не в свои дела сержант Ходырев.

– Я разберусь с сахаром, – спокойно ответил Глухов. – Кстати, мы получаем половинную норму, можешь проверить.

Последние слова помимо воли Глухова прозвучали как оправдание. Кто такой Ходырев, чтобы проверять старшину роты? Чай стал слаще, а третий взвод не получил теплые портянки. Первому и второму взводам выдали, а третьему и четвертому нет. Возможно, случайность. Старшина ездил на склад, но не сумел их выбить. Зато привез из рыбацкой артели две бочки каспийской селедки, чему обрадовалась вся рота. Елхов любил закусить водку ломтиком жирной селедки и хвалил хозяйственного старшину.

А Борис Ходырев вспоминал красивую Катю и ругал себя, что не смог нормально поговорить с девушкой. Обиделся ни за что, психанул, вот и получай. Старшина Глухов, хоть и старик, а умеет вести себя с женским полом. Однако вскоре Борису стало не до Кати. Он попал в очень щекотливую ситуацию и не знал, как из нее выбраться. Ходырев в очередной раз пожалел, что остался в штрафной роте.

Сержантов на должность командиров отделений подбирали обычно в запасном полку. Если на офицеров можно было надавить по служебной и партийной линии, то сержанты от предложений упорно отказывались. Они прекрасно понимали, для чего созданы штрафные роты, и не видели резона кидаться в самое пекло вместе со штрафными бойцами. Удавалось уговорить или заставить немногих сержантов. Большинство отнекивались, ссылаясь на разные причины, а самые решительные смеялись в лицо Воронкову, который занимался подбором кадров.

– Вы на нас не давите, товарищ старший политрук. Мы от фронта не отказываемся, но своих обормотов сами в бой ведите.

Воронков жаловался Елхову на несознательность сержантского состава. Капитан, не видя выхода, сумел уговорить нескольких бывших штрафников остаться в роте после снятия судимости. Эти люди сразу оказывались в двойственном положении. Вроде не штрафники, но постоянно находятся среди них, ночуют в одной казарме, едят из одного котла. Сверху требуют дисциплину, но опасно переступить грань. Будешь слишком придираться, можешь сгинуть в первой же атаке. Поди разберись, откуда прилетела пуля.

После занятий, жидких обеденных щей и все той же перловой каши люди отдыхали. Большинство легли поспать, находиться на улице под мелким накрапывающим дождем не хотелось. Уголовники играли в карты, от этой привычки отучить их было невозможно. Ходырев вышел наружу и рассеянно побрел вдоль ограды.

Настроение было паршивое. Вчера он получил два письма, обстоятельных и унылых. Мать была неграмотная, писала старшая сестра. После обязательных поклонов от всей родни она сообщила новости. От отца уже несколько месяцев не приходило вестей, он воевал на Кавказе и последнее письмо написал из эшелона месяца четыре назад. Судя по всему, пропал без вести.

Забрали в армию младшего брата Саньку, хотя ему недавно исполнилось лишь семнадцать лет. Учится в летном училище под городом Ахтубинском, рассказывает, что два раза в день дают сливочное масло, а недавно получили синюю форму. Учеба продлится до весны, а затем присвоят сержантское звание и на фронт.

Ходырев усмехнулся, вот дурачок – синяя форма, звание… Сколько же их там учат? Посчитал на пальцах, получалось месяцев шесть или семь. Брат Санька был щуплый, тихий и, в отличие от Бориса, светловолосый. Если кому на летчика учиться, то Борьке. Ну, что же, до весны многое может измениться, глядишь, попрут фрицев, хотя вряд ли…

Еще сестра сообщала, что на трудодни выдали горох, а муку лишь обещают. Весной засолили много селедки, но соли не хватает, и она запахла. Если хорошенько отмочить с уксусом, то пойдет. По поводу селедки сестра забыла, что ловил рыбу сам Борька, ему дали три дня перед призывом, уладить домашние дела. Вот и уладил, селедка протухла.

Второе письмо было от девушки, которая провожала его в армию. Он прочитал послание без интереса, оно показалось тусклым и невыразительным. Да и сама девушка ушла из памяти куда-то далеко, даже лицо размылось. Борис не на шутку увлекся Катей, хотя знакомы были меньше часа и обменялись всего десятком фраз. Ну и что? Отпросится в увольнение еще раз и познакомится по-настоящему.

Воображение понесло его невесть куда. Хоть Катя и выделывается, живут они бедновато, такого жениха еще поискать надо, сто рублей до войны зарабатывал, а за тысячу можно новый дом построить. И мать Катюшки посматривала на Бориса очень любезно, понимала, что парень серьезный. А может, рано жениться? Он еще подумает, тоже мне, красавица.

От мыслей о Кате его отвлекло странное зрелище. Боец Шиленков, осужденный за дезертирство, похоже, свихнулся. Он шагал под дождем непонятно куда, заваливаясь на бок. Пола длинной шинели волочилась следом, одна рука висела едва не до земли, лицо исказила непонятная гримаса. Борис хотел окликнуть его, но услышал негромкую команду:

– Стоп. Не надо рожу строить, ты ведь не клоун, а контуженый. Ну, кто тебе поверит?

С бугорка поднялся боец переменного состава Павел Мысниченко, разжалованный старший лейтенант, и тоже заковылял, подволакивая ногу. Его лицо изображало мучительное напряжение, он опирался на приклад деревянной винтовки, с трудом перебрасывая непослушное тело. Было понятно, человек контужен и едва идет.

– Что случилось? – вырвалось у Бориса.

Оба странных бойца застыли. Минутное молчание объяснило Ходыреву смысл происходящего. Тот, который опытнее, учил молодого, как симулировать контузию. Сразу припомнился другой случай. Три дня назад пришлось срочно отправить в санчасть двоих штрафников с признаками дизентерии. Капитан Елхов заподозрил симуляцию, устроил обыск и обнаружил среди вещей мелкие кусочки хозяйственного мыла.

Ничего особенного, мыло являлось дефицитом, но стирать или мыться такими крохами было бы несподручно. Степан Матвеевич стал копать глубже, опасаясь, что роту посадят на карантин, а штабные работники и политотдельцы начнут доскональную проверку. Среди подозреваемых тогда мелькал Павел Мысниченко. Елхов пригрозил:

– Если еще кто заболеет, я сам буду лечить. Больные пойдут впереди всех, хоть с обгаженными штанами.

Ходырев видел, повторяется история с первым набором, когда мутил воду уголовник Марча. Тогда не разглядел опасности покойный капитан Митрохин. Елхов более решительный человек, но и пришедшие бойцы переменного состава уже лучше разбираются в ситуации. Они знают, какая судьба постигла роту, и ничего хорошего для себя не ждут. Знают, что могут попасть под расстрел, но рискуют. Врач из медсанчасти, пожимая плечами, допускал, что штрафники симулируют дизентерию, но доказать это трудно.

– Степан Матвеевич, вы же сами знаете, питание отвратительное, вода в здешних колодцах плохая. В Волге тоже не лучше, мазут, трупы от Сталинграда плывут. Кипятите воду, в конце концов.

– У меня уже триста человек, люди прибывают каждый день. Полтонны воды я не в состоянии вскипятить.

Начавшаяся дизентерия вроде угасла, и вот снова откровенный случай симуляции. Если факт докажут, то виновным грозит такое же наказание, как самострелам. Борис уже многому научился, понимал, что выгоднее закрыть глаза на такие вещи. Но не мог преодолеть возмущения, даже брезгливости.

Кто же будет защищать родину? В родном селе Ходырева погибли и пропали без вести половина мужиков, остальные воюют, и неизвестно, сколько вернется домой. Пропал отец, погибли двоюродные братья и большинство друзей, младший братишка, пацан сопливый, учится на летчика и рвется в бой. И сам Борис через неделю-две снова пойдет в атаку, а урод Мысниченко учит, как можно симулировать контузию.

– Ты что делаешь, гад паршивый! – Борис встряхнул его за воротник шинели. – А ну, встать.

Бывший старший лейтенант вскочил, вытянулся, прижимая руки по швам.

– Шутки шутим, – растерянно улыбался он. – Жизнь тоскливая, посмеяться иногда хочется.

Плохо выдавливался из него надтреснутый смех. Осужден он был за непонятные дела, вроде за трусость, а сам утверждал, что попал начальству под горячую руку. Получилось так, что на его участке подорвался на мине штабной офицер, ехавший на передовую для проведения рекогносцировки. Машина налетела на свою же мину, погибли три человека. Скорее всего, инцидент списали бы на случайность, но обозленный начштаба дивизии, потерявший хорошего помощника и новую автомашину, копнул глубже.

Мысниченко пытался свалить вину на подчиненных, но те не стали молчать и выдали следователю все, что знали. Оказалось, командир саперов посылает на постановку мин и разминирование кого попало, в том числе новичков, а сам как огня боится притрагиваться к минам, особенно немецким.

Старший лейтенант просто сломался. На его глазах подорвался опытный сержант-сапер. Мысниченко уцелел тогда чудом, решил перекурить, а сержант начал разминирование без него. Когда раздался взрыв, в трясущихся пальцах старшего лейтенанта еще дымилась самокрутка. Саперу оторвало руки, исковеркало лицо, он полз прочь, из пустых глазниц текла кровь. Кричать было просто нечем.

С тех пор Мысниченко стал бояться взрывчатки. Каждый раз в памяти всплывала та картина, сержант без глаз и рта полз мимо него, дымилась самокрутка и дымилась неглубокая воронка с оторванной рукой на краю. Из веселого заводного парня старший лейтенант превратился в патологического труса. В саперной роте начался развал, обязанности исполнялись кое-как. Взводные, глядя на своего командира, не лезли на опасные участки.

– Ты соображаешь, чем все может закончиться? – угрюмо поинтересовался Борис.

– Иди, настучи. Тогда, действительно, все плохо кончится. Ты за старание лишний угольник на петлицы получишь, а меня…

Он снова замолчал. Возможно, искал убедительные слова, хотел оправдаться, надавить на жалость, но тишину нарушил молодой штрафник Шиленков, осужденный за дезертирство. Как и сам Ходырев, он постоял на краю ямы в мучительном ожидании смерти, но получил в последний момент помилование.

– Товарищ сержант, простите. Ради бога, никому не сообщайте. Черт попутал, страшно стало, ведь из прежней роты никого в живых не осталось.

Шиленков, как многие в роте, получил кличку. Его называли Шило, хотя ничего острого, резкого в обличии и повадках не было. Обычный боец, струсивший и бежавший из учебного полка. Мягкие, безвольные черты лица, неподдельный страх в глазах. Второй раз судить не станут. Не будут строить бойцов, зачитывая приговор, а просто отведут к ближайшему оврагу и шарахнут в затылок.

Такое уже случилось. Шиленкову по дороге в роту показали на глиняный бугор и рассказали, как безжалостный особист расстреливал штрафников за малейшие провинности.

– Сколько же здесь людей лежит? – вырвалось тогда у Шиленкова.

– Много, – припугнули его, – смотри сам сюда не попади.

Нет, Шило сюда не попадет. Он осознал свою вину и будет отважно сражаться. Не получилось. Зловещая тень Сталинграда снова лишила его мужества, а сейчас повисла угроза быстрой расправы. Его судьба зависела от обозленного смуглого сержанта, который ходил в любимчиках у начальства. Ему, конечно, поверят, а с Шиленковым церемониться не будут.

Все хорошо знали, что командир роты имел право расстреливать штрафников за невыполнение приказа или симуляцию. Елхов, как и покойный капитан Митрохин, на такие вещи никогда не шел, но каким образом он отреагирует на этот раз? Да еще едва не каждый день появляется в роте особист со своим помощником-мордоворотом. Рассказывали, тот расстреливал людей по одному знаку, не вынимая изо рта папиросы. Не видя иного выхода, Шиленков рассказал все без утайки.

Как и многие штрафники, Шило уже приготовил себя к смерти. Среди вновь прибывших ходили слухи о лобовых атаках сквозь минные поля, безжалостных заградительных отрядах за спиной. Куда ни кинь, везде клин. Но неожиданно выход появился. Сначала два человека закосили под заболевших дизентерией, номер удался, оба лежали в изоляторе, а срок им шел. Продержатся неделю-другую, глядишь, и откосят от передовой.

Паша Мысниченко, добрая душа, в начале войны попал под взрыв снаряда, получил контузию и знал, как ее симулировать. Взялся обучить этому Шиленкова, просто так, из жалости.

– Не бреши, – напирал на разжалованного старшего лейтенанта Ходырев. – Откуда у тебя жалость? Ты молодых на мины посылал, гробил почем зря, а тут решил кого-то спасти.

Все было просто. Паша Мысниченко заключил с Шиленковым сделку. Дезертир обещал продать запасное белье и принести литр самогона. Кроме того, бывший старлей собирался проверить, как сработает Шиленков, и есть ли смысл закосить таким же образом самому. Дело в том, что штрафников иногда возили на причал разгружать баржи, а немецкие самолеты бомбили оживленное место почти каждый день.

Пустая возня, неуклюжие попытки любой позорной ценой спасти свою жизнь возмутили Ходырева.

– Ох, сукины вы дети, – ругался Борис. – Ну, что с вами делать?

Стукачей везде и всегда презирают. Если Ходырев сообщит об этом начальству, получится – он стукач. Если скроет, и в будущем симуляция случится, то плохо придется ему самому.

– Меньше шатался бы, спокойнее жил, – буркнул Мысниченко.

– Пошел к черту, трус поганый.

Но бывший командир роты уже понял, Борис не побежит заявлять. Да и о чем докладывать? Валяли дурака, корчили рожи, что взять со штрафников? Им не сегодня-завтра идти в свою последнюю атаку, пусть сходят с ума, как хотят, а от боя не отвертеться.

– Ладно, замнем для ясности. Только не показывайте больше свою дурь.

Разошлись вроде мирно, но помкомвзвода приобрел лишнего врага. На Ходырева косился старшина Глухов, а значит, и каптер Аркаша Сомов, теперь прибавился Мысниченко, кандидат на должность командира отделения. Почти дворцовые интриги. Каждый хотел выжить, выкарабкаться на сухое теплое место. Лейтенант Маневич заметил плохое настроение друга.

– Чего закис, Бориска?

– Так… с бабами не везет.

– Ты еще до баб не дорос. С девками целуйся.

И захохотал. Хороший парень Серега Маневич, ему бы рассказать о сегодняшнем случае. Но Борис рассказывать не стал. Наладился поваляться после ужина, отдохнуть, но прибежал дежурный по роте:

– Эй, Борька, к тебе гости.

– Кто такие?

– Хромой и какая-то девка с ним.

В груди екнуло. Неужели Никита с Катей заявились? Не может быть.

Капитан Елхов сидел в ротной канцелярии вместе с Воронковым и просматривал дела осужденных. По некоторым из них возникали вопросы. Люди сходили в атаку, ранений не получили, суд в освобождении им отказал. Но срок наказания истекал, надо было что-то решать. Он позвонил в штаб армии, которому подчинялась рота, и стал излагать суть дела.

– Действуй по закону, – перебили его.

– По закону их надо освобождать.

– Валяй, – разрешили ему. – А воевать будешь вдвоем с политруком. Кстати, ты имеешь право сам продлять срок пребывания в штрафной роте. Вот и действуй.

– Не за что им прибавлять. И потом, я не судья, чтобы приговоры выносить.

– Хватит рассуждать! Решай сам и не лезь с пустяковыми вопросами.

– Ничего себе пустяки, – злился Елхов. – Нашли вершителя судеб, верховного прокурора. На губу посадить, это можно, а срок прибавлять…

На другом конце провода уже бросили трубку.

– Виктор, звякни в политотдел, – попросил он Воронкова. – Может, подскажут что-то поумнее.

Воронков обрадовался возможности поговорить лишний раз с коллегами, напомнить о себе и своем рапорте. Но политработники ответили невнятно, их можно было понимать как хочешь. Лично для себя Воронков также не услышал ничего интересного и разочарованно положил трубку на рычаги.

– Ну, чего там твои болтуны? – спросил Елхов.

– Ничего конкретного.

– Ладно, сами разберемся.

Кроме того, следовало назначить несколько командиров отделений из вновь прибывших штрафников. Энергичный деятельный Елхов в людях разбирался слабовато. Зачастую руководствовался первыми впечатлениями. Капитану не понравился разжалованный командир батареи Саша Бызин. Держался, по мнению Елхова, слишком уверенно и вину свою не признавал. В то же время на ротного произвел хорошее впечатление бывший сапер Мысниченко. Капитан, не задумываясь, предложил его кандидатуру.

– А что? Бывший командир саперной роты, уж отделение потянет.

– Надо проверить, – осторожно заметил Воронков, – с Маневичем посоветоваться.

Елхов сморщился, как от кислого. Он, получив по новому положению всю полноту власти, мог не оглядываться на политработников, влезавших куда надо и не надо. Елхов не терпел возражений ни с чьей стороны. На новой должности отдалился и от Сергея Маневича, который был слишком независим и мог ляпнуть неприятные вещи прямо в лицо. Скрепя сердце, позвал лейтенанта. Тот ничего не знал о случае с симуляцией, но высказал другое опасение:

– Не уверен, что он сработается с подчиненными. Проявлял трусость, людей ни во что не ставил.

– Это, возможно, домыслы. Штабной майор на мине подорвался, вот Пашке Мысниченко все грехи и вспомнили.

– Ну, давайте назначим.

– И танкиста Лугового тоже, – подсказал Елхов.

– Я против.

– Почему?

– Темный он какой-то.

– Что конкретно в нем не нравится?

– Все. Морда, усы, трусость, которую он проявил.

– Ты уж слишком придираешься, – сощурил глаза капитан. – Тебе тоже такую формулировку навесили, когда судили. Храбрым не называли, а скорее, наоборот.

Маневич хотел ответить по привычке резкостью, но сдержался. Воронков не любил взводного, по натуре он был полной противоположностью смелому и открытому лейтенанту. Когда ротный и Маневич не ладили друг с другом, Воронков чувствовал себя спокойно.

– Меня судили за отступление без приказа, – буркнул лейтенант. – Уж лучше Бызина командиром отделения назначить. Толковый парень.

– Твой толковый парень батарею немцам бросил, удирал, аж пятки сверкали. Пусть рядовым воюет, а Луговой возглавит отделение. Все, разговор закончен.

– Есть, – козырнул Маневич. – Я могу идти?

– Шагай.

Сергею Маневичу не понравилось напоминание о прошлой судимости. Свою вину он искупил, получил ранение, зачем старое ворошить? Елхов менялся на глазах. После удачного взятия высоты и умелого вывода роты из окружения авторитет капитана значительно вырос. По слухам, его хвалил командир дивизии, ожидал дальнейших смелых действий и представил к ордену.

Люди прибывали каждый день, количество личного состава перевалило за триста человек. Имелось свое делопроизводство, печать, финансовая часть, недавно выделили десять повозок с лошадьми. Елхова приглашали на совещания наравне с командирами крупных подразделений. Роту называли штурмовой, приводили в пример, а капитан заявлял:

– Ударим не хуже, чем под Деде-Ламином.

При этом он забывал, какие оглушительные потери понесли при взятии высоты. Известность шла не на пользу когда-то скромному комбату. Он совершенно не посчитался с мнением Маневича, когда назначил двух новых командиров отделений. Лейтенант расстроился и хотел поделиться невеселыми мыслями с Ходыревым. Однако тот был слишком возбужден.

– Сергей, ко мне девушка пришла. Отпусти на пару часов.

– Иди к Елхову, он теперь все решает. Командиров отделений нам самолично подсунул.

Борис его не слушал, бежал в ротную канцелярию. Разрешение получил без труда, даже до утра.

– Хватит времени? – важно спросил Елхов.

– Так точно. Спасибо, товарищ капитан.

– Орел, таких надо в командиры двигать, – сказал Елхов после его ухода. – А то заелись некоторые.

Воронков понял, ротный имеет в виду Маневича, и поддержал нужный настрой командира.

– Да, лейтенант что-то не того…

Он небрежно покрутил ладонью. Если Маневича назначат заместителем командира роты, он обязательно начнет цепляться к политруку, выталкивать вперед, где привык находиться сам. От пронзительного взгляда белоруса становилось не по себе, такой дурак сам угробится и тебя угробит. Однако настроение Елхова менялось из стороны в сторону, он подозрительно глянул на политрука и спросил с вызовом:

– Чего лыбишься?

– Улыбнуться, что ли, нельзя?

– Грамотный шибко, интриги за спиной плетешь. Только не помогут тебе приятели из политотдела.

– Ну, что вы, Степан Матвеевич!

– Они здесь останутся, а ты вместе со мной воевать будешь. Ох, скользкий ты, Витька… а Маневич парень правильный. Или не так?

Он угрожающе смотрел на политрука, тот не знал, что ответить. Неловкое молчание прервал старшина Глухов, который пригласил обоих поужинать.

– Пошли, комиссар, – сказал Елхов. – Надоели бумажки до черта… да и ты вместе с ними.

В комнате старшины было хорошо натоплено, на столе стояла сковорода с жареной картошкой, на алюминиевых тарелках лежало крупно порезанное сало, куски селедки. Под хорошую закуску выпили одну бутылку, за ней вторую. Глухов полез было за третьей, но командир его остановил:

– Хватит, Прокофий. Покурим, а там видно будет.

В это же время уголовники сидели возле печки, пили крепкий чай и вели неторопливый разговор. В центре внимания оставался Надым, который рассказывал о жестоком бое за высоту. Он не слишком хвастал, посмеивался над собственными страхами, но клонил историю в нужную сторону.

Получилось так, что блатные сыграли в бою едва не главную роль. Мужики позорно бежали и ложились под пулями. А когда капитан Елхов повел взвод в обход, братва себя показала. Почетную роль в своем рассказе Надым отвел покойному воренку Антохе, который проявил чудеса храбрости и погиб среди трупов убитых им фашистов. Сам Надым рубился саперной лопаткой, как шашкой, и уделал двух фашистов.

– Да, братва – это сила, – задумчиво протянул молодой вокзальный вор Мишка Кутузов.

Никто из воров не помнил его имени или фамилии. Года два назад он получил удар заточкой в лицо, которая повредила лицевую мышцу. Глаз оставался полузакрытым, отчего он и получил кличку, к которой добавляли имя прославленного полководца. Кутузов был силен физически, неразвит и очень ленив. Он любил хорошо пожрать, ему не нравились ранние подъемы и долгие занятия в поле. Вот бы посидеть у гудящей печки до конца войны…

Среди вновь прибывших наибольший вес имел уголовник с большим стажем Персюков по кличке Персюк. Он не нравился Надыму из-за чрезмерной агрессивности и не слишком умного поведения. Персюк, в свою очередь, не жаловал Надыма.

– Нечем хвалиться, – рассуждал Персюк. – Родину защищал, немца убил. Он что тебе, враг? Лучше бы порядок в роте навел. Глянь, что делают уроды.

Он показал пальцем на двоих бойцов, которые сушили на печной трубе портянки. По казарме плыл неприятный дух, да и сами бойцы выглядели неряшливо, ковырялись в грязных пальцах ног, чему-то смеялись. В этом отношении уголовники придерживались более строгих тюремных правил, предписывающих чистоту и аккуратность.

– Михаил Ларионыч, наведи ажур, – попросил Персюк. – Кроме тебя, некому. Надым все дела запустил, с фашистами сражался.

Глаз вокзального вора Кутузова приоткрылся чуть пошире. Он встал, за ним поднялись трое воров помельче. Кутузов брезгливо сорвал двумя пальцами портянки и швырнул их в лицо одному из бойцов. Затем поднял тяжелый башмак с налипшей грязью и метнул его во второго штрафника.

– Ты че, сдурел? – кричал тот, зажимая разбитую губу.

У Кутузова были больные застуженные уши, лицо выражало усталость. Словно из последних сил, он смахнул кричавшего бойца на пол.

– Уборку надо делать. Всем мыть полы!

Мелкие воры сгоняли в кучу бойцов, Кутузов распоряжался. Однако он не тронул бывших командиров и штрафников, имевших авторитет. В этот момент появился старшина Глухов, который одобрил инициативу Кутузова.

– Правильно. А ты чего, Мысниченко, сидишь? Помогай. Тебя и Лугового командирами отделений назначили, можете сержантские угольники цеплять.

Бывший командир саперной роты оживился. Весь день ждал, что Ходырев проговорится и последуют суровые разборки, а вместо этого получил неожиданное повышение.

– Эй, Шило, чего притух? Бери швабру, помогай, – весело крикнул он.

– Вот как надо, – сказал Персюк, сжимая и разжимая мощные кисти рук. – Теперь пожрать бы.

Еда нашлась. Накануне украли два солдатских одеяла и дверные петли. В селе их обменяли на рыбу, подсолнечное масло и самогон. Большой поднос с жареными карасями поставили на дощатые нары, самогон наливали из чайника. Персюк пригласил сержантов:

– Карасей целое ведро нажарили. Не побрезгуйте с рядовыми бойцами откушать.

Кто-то из сержантов отказался, Мысниченко и Луговой приглашение приняли. Рыба подгорела и аппетитно хрустела на зубах. Танкист Луговой, вытирая усы, тащил крупного карася, затем принял кружку самогона.

– За удачу, – подсказал очередной тост Кутузов.

– За ее самую, – смеялся Луговой.

– Хлеба нет, – вспомнил Персюк. – Сходи к старшине, Мишка. Они там ужинают, небось поделятся.

Старшина выдал Кутузову за хорошо проведенную уборку полбуханки хлеба. Примолкшая рота старалась не слушать аппетитный хруст жареной рыбы. Тощий ужин, состоявший из кислой капусты и чая, давно переварился, а караси пахли домашним маслом. Бывший командир батареи Саня Бызин подшивал чистый подворотничок, рядом сидели два его артиллериста. Они брали пример с командира и тоже приводили в порядок обмундирование.

Разный народ подобрался в штрафной роте. Отдельно от других сидели горцы Азамов и Ягшиев, вели неторопливый разговор на своем языке. Воевать они не хотели, родные аулы находятся далеко, зачем им чужая война? Один раз они уже пытались сбежать, угодили под суд, второй раз не простят. Оба вспоминали свои дома, укрытые под огромными ореховыми деревьями, шум прозрачной горной речки, протяжную песню, которую душевно поют по вечерам девушки. Почему жизнь так жестока? Азамов в начале войны женился и родил сына, а Ягшиев не успел собрать калым. Вряд ли невеста его дождется. Пропадет он в унылой холодной равнине, и род не продолжится.

Кутузов, наоборот, чувствовал себя весело и уверенно. Брюхо было набито, самогон приятно кружил голову. Он не задумывался о предстоящих боях и по своей молодости не ощущал страха. Не зная, к кому бы еще привязаться, остановился перед нарами, на которых сидели горцы.

– Чего примолкли, абреки?

Кавказцы выдавили улыбку. Они не любили русских, а таких, как Кутузов, особенно. Хотелось есть, закончилась махорка, а нахальный парняга курил огромную самокрутку, отставив ногу в добротном сапоге.

– Что, не понимаете? Сейчас научу.

– Не надо, Мыша, – попросил старший из горцев Азамов. – Замерзли, спать будем.

– Ничего, скоро погреетесь, – подбодрил их Кутузов. – В Сталинграде сейчас жарко. Оказывается, все вы понимаете и готовы сражаться. Не слышу?

– Готовы, – послушно повторили оба.

Уголовник продолжил обход огромной сырой казармы. Под камышовой крышей клубились испарения, свет нескольких керосиновых ламп освещал лица людей. Саша Бызин объяснял подчиненным, как правильно делать перебежки и ползти по-пластунски.

– Ни грамма водки перед атакой. Хотите жить и увидеть детей, рассчитывайте каждый шаг. Людей губят страх и паника.

Постепенно вокруг него собралась большая группа штрафников. Разинув рот, его слушал семнадцатилетний ординарец ротного Костя Гордеев, бойкий и расторопный парень. Кутузов тоже подошел, хотел вмешаться, но понял, что не следует. Бызин занимал раньше немалую должность командира батареи, он учит людей воевать и не позволит лезть с выходками.

Оба кавказца горячо перешептывались, они не видели выхода из тупика. Бывший танкист-ремонтник Луговой отошел от недолгого опьянения и молча сидел на нарах, привалившись спиной к стене. Пребывал в унынии и политрук Воронков, который решил перед сном прогуляться. Его не взяли в политотдел, предстояло и дальше служить в штрафной роте. Имелись свои плюсы. Один день здесь шел за шесть, накапливалось неплохое жалованье, засчитывался боевой стаж. Когда-нибудь это пригодится, но удастся ли выжить? Совсем недавно Воронкова едва не бросали в атаку, как рядового штрафника, он прикрывал отход роты и мог погибнуть или попасть в плен. Такое пренебрежение к себе, опытному работнику с незаконченным высшим образованием, просто обескураживало.

Кому будет польза, если он тупо умрет, как умирают эти грубые, невежественные люди? Виктор Васильевич умел хорошо и правильно говорить. О сгоревшем отчем доме, о мужестве, о девушке, которую ты должен защитить от врагов. Мелкий дождик бил в лицо холодными брызгами, Воронков его не замечал. В кармане лежало письмо от связистки, матери его ребенка. Неграмотное, с дурацкими приветами и сюсюканьем по поводу родившейся дочери. Господи, неужели эта женщина всерьез рассчитывает, что он вернется?

Выпитая водка и беспросветный октябрьский дождь усиливали тоску. Роту еще не укомплектовали, но Воронков знал, их в любой момент могут бросить в бой. Безнадежный, не имеющий смысла, который снова унесет жизни большинства штрафных солдат. Но он ведь не штрафник? Жалость к себе выжала слезы, которые смешивались с каплями дождя. Повинуясь внезапному чувству, он вернулся в канцелярию и быстрым почерком написал три письма, которые следовало вручить после его смерти.

Самое откровенное – матери. Он сумбурно клял судьбу, начальство, безжалостно швырнувшее молодого талантливого человека в помойную яму. Более сдержанное послание для отца. Тот не всегда мог понять сына, порой считал его выскочкой, обвинял в эгоизме. Ну, что же, сын честно прошел свой путь, погиб, на память о нем пусть останется солдатская медаль.

Третье, самое короткое письмо, скорее распоряжение, адресовалось начальнику политотдела. Виктор Васильевич просил перечислить невыплаченное жалованье матери, личные вещи раздать товарищам (перечислялись фамилии), а пистолет вручить одному из молодых политработников. Он так отчетливо представил собственные похороны, что невольно всхлипнул. Требовалось с кем-то пообщаться, рассказать о своих переживаниях.

Воронков пошел к Маневичу. Лейтенант чистил «ТТ», лицо было сосредоточенным и грустным. Белорус наверняка поймет его. Однако туповатый взводный выслушал сумбурное излияние молча, даже поморщился. Виктор Васильевич скомкал горячую речь, перевел разговор на тему служебной подготовки, вернулся к себе.

Он окончательно протрезвел, порвал письма и сожалел о том, что кинулся откровенничать с младшим по должности. Воронкова убаюкивал дождь, монотонный бубнеж за перегородкой в комнате, продолжалась выпивка. Он вскоре заснул. Опасность и страх смерти маячили где-то вдалеке, не сегодня и не завтра. Сон был глубоким и крепким.

Сергей Маневич почистил, наконец, пистолет, но продолжал сидеть возле тумбочки. Он размышлял о своей семье, с которой расстался год назад, и с тех пор не имел никаких известий. Беларусь под немцем, многие партизанят, рассказывают о жестоких расправах над мирным населением. Мысли лейтенанта были простые, четкие. Ему не нравилась обстановка, сложившаяся в роте, тревожило, что многие бойцы слабо подготовлены и не имеют понятия о самых элементарных вещах. Как быстро примкнуть штык, как поставить на боевой взвод гранату и умело метнуть. Пожалел, что нет рядом Бориса Ходырева, такого же простого и понятного человека, как он сам.

Маневич вздохнул, надел портупею и, подтянув сапоги, пошел в казарму. Уголовники не спали, в воздухе стоял запах перегара, висел махорочный дым. Лейтенант знал, люди будут тайком пить, никого не отучишь от курения в казарме. Но оживление и шум после отбоя неприятно задели взводного.

– Персюков, а ну, спать.

– Не хочется…

– Сержант Луговой, почему не следите за порядком?

Раздался смешок. Танкист оторвался от своих мрачных мыслей и, привычно играя дурака, рявкнул сквозь густые усы:

– Отбой, семь секунд! Время пошло.

– Пошло время, – пел Кутузов.

Маневичу очень не понравилось, что новый сержант трется возле уголовников. Он решил поговорить об этом позже, терпеливо дожидаясь, пока все улягутся, и двинулся проверять посты.

Катя, полураздетая и возбужденная, вздрагивала от прикосновений пальцев. Она сидела с Борисом в летней кухне, одурела от бесконечных поцелуев и не знала, что делать дальше.

Катя принимала решения легко и без оглядки. Она уговорила брата пойти с ней и вызвать Бориса скорее из каприза, чем увлеченности. Сержант произвел на нее впечатление своим независимым поведением. Он не пытался за ней ухаживать, к чему красивая девушка уже привыкла и откровенно капризничала. Катя сразу поняла, Борис не на шутку увлекся ею. Может, влюбился? Девушка с привычной легкостью включилась в игру, но события поворачивались в неожиданную сторону.

Таяло ее всегдашнее равнодушие. За один вечер парень ей стал интересен, она выслушала его рассказ о жизни, и в нем не было рисовки. Война пока не задела семью Кати. Отец работал в рыболовецкой артели, старший брат покалечился и не подлежал призыву, другой брат работал на нефтезаводе в Астрахани и имел броню. Она спросила Бориса, ждет ли его кто в тылу. Тот ответил вполне искренне:

– Может, и ждет. А какая теперь разница?

– Почему же так?

– Ты что, не понимаешь?

Катя потупила глазки, отодвинулась подальше, стала застегивать непослушными пальцами блузку. Она отлично все понимала, просто хотелось и дальше поиграть в вопросы, узнать получше нового знакомого.

– У вас с ней было?

– Не получилось.

– Как это?

– Напился я, – брякнул Ходырев, и этот ответ развеселил девушку.

Она смеялась не меньше минуты, всплескивала руками. Со стороны произнесенные слова казались глупостью. Двое детей резвились, над чем-то потешались, снова начинали целоваться, а затем испуганно отодвигались друг от друга. Катя опасалась, что не сумеет справиться с собой. Созревшее тело легко поддавалось ласкам. Сегодняшний вечер мог иметь любые последствия. Но Борис чувствовал ответственность и не лез слишком настойчиво.

– Никитка двадцатого июня покалечился, – рассказывала Катя. – В больнице лежит, а тут радио сообщает, война началась. Так его допрашивали потом, не специально ли он ногу в колесо сунул. Вот глупость-то.

– Не такая и глупость, – ответил Ходырев и рассказал о сегодняшнем случае. – Один трус другого симулировать обучал. Как это?

– Стыдно, – согласилась Катя. – А ты сам не боишься?

– Конечно, боюсь. Ночью трассеры несутся, всей шкурой чувствуешь, как тебя убить могут. Словно картонку проткнут и дальше полетят. Поначалу никто не заметит, может, утром обнаружат. Я такое видел.

– О симулянтах расскажешь кому-нибудь?

– Вряд ли. У нас стукачей не любят. Может, командиру взвода сообщу, а может, и нет. Мы с ним друзья, только не хочется лишнюю обузу вешать. Дело ведь подсудное, если докажут умысел, могут и расстрелять.

Затем тема войны из разговора исчезла. Они снова принялись целоваться, пуговицы на блузке опять расстегнулись, Борис в очередной раз совладал с собой и стал рассказывать о своей семье. В голове родилась мысль сделать Кате предложение, но Борис тут же отогнал ее. Они совсем не знают друг друга, он будет выглядеть круглым дураком. На войне свадьбы не играют. Вместо этого Борис глуповато спросил:

– Мы ведь будем дружить?

– По-моему, мы уже дальше дружбы зашли.

– Меня на всю ночь отпустили.

– Нет, посидим с полчасика, и отправляйся к себе. Про меня и так сплетни ходят. Узнают, что ночевал, вообще проходу не дадут.

– Ну, и пусть, – упрямо повторял Ходырев. – Пусть попробуют.

Полчаса затянулись. В дверь кухни деликатно постучал Никита, которого послала мать. Перед этим она сказала сыну:

– Если Борька ночевать останется, пусть в твоей комнате спит.

– Боишься за Катьку, мам?

– Если она что-то решит, то нас не спросит, – зевнула женщина. – Иди, разгоняй голубков.

Ей предстояло рано вставать. А Никита отметил, что мать говорит про сержанта совсем по-свойски, Борькой называет. Ходырев ночевать наотрез отказался, решительно заявил, что пойдет в роту. Шагать предстояло четыре километра, но Борис легко одолел бы и двадцать.

Они поцеловались на прощанье, договорились встретиться, и Ходырев быстро зашагал к себе.

Глава 5 Штрафные заморочки

Сергей Маневич проверял по описи оружейную комнату, или «оружейку», как ее называли. Роту могли поднять по тревоге в любой день, поэтому завезли винтовки, несколько ручных пулеметов и небольшой запас патронов. На страх и риск Елхов хранил также трофейное оружие. Сейчас Маневич не мог отыскать один из пистолетов. Если штатное оружие было аккуратно разложено по ящикам, то трофеи были просто свалены в угол. Иногда приходил в оружейку Борис Ходырев и по привычке чистил пулемет «МГ-42».

Лейтенант позвал Бориса. Насчет пистолетов он ничего не знал, оба точно не помнили, сколько их имелось. Стали советоваться, докладывать об этом ротному или нет. А что докладывать? Голые подозрения.

– Бардак, – вскипел Маневич. – Сержанты водку с уголовниками пьют, старшина с вещмешком в деревню ходит.

Составили подробную опись трофеев, но Глухов подписывать документ отказался. Маневич тут же заподозрил его в нечестности и высказал все, что думает. Старшина, в свою очередь, разозлился на взводного:

– Вы селедку жрете, не спрашивая, где я ее беру. Даром нынче ничего не дают.

Все знали, старшина по разрешению Елхова меняет списанное обмундирование на продукты для ротного котла, ходит к председателю колхоза и в рыболовецкую артель. Благое дело обернулось злоупотреблениями, Глухов не обижал в первую очередь себя и подкармливал руководство роты. Но к возможной пропаже оружия он отношения не имел. Тем не менее старшина выслушал много неприятных слов и пошел прямиком к Елхову.

Неизвестно, что он наговорил капитану, но прохладное отношение к Маневичу сменилось откровенной неприязнью. Оставалась вакантной должность заместителя командира роты, на нее прочили Маневича. Теперь вопрос о повышении отпал. Уголовники лишь приветствовали распри среди начальства, и это мгновенно сказалось на общей обстановке.

В четвертом взводе сорвали занятия по тактике, а каптера Сомова поймали с двумя парами теплого белья, которое он тащил на продажу. Сомов попал в штрафники за хищение, получил два месяца, которые собирался отбыть в каптерке. Сейчас Елхову предстояло решать, что делать дальше. Сообщать о краже кальсон глупо, не расстреливать же его за это. Сомова срочно перевели в третий взвод к Маневичу. Несмотря на свою неприязнь, ротный считал, что именно в этом взводе лучше всего поддерживается дисциплина.

В эти же дни Ходырев сцепился с Персюковым. Сержант меньше всего хотел стычки. Он уже понял специфику штрафной роты. Полного порядка здесь не наведешь, слишком пестрый и сложный личный состав, все решится само собой. Большинство погибнут или угодят в госпиталь, остальные вернутся в свои подразделения. Но отправка на передний край задерживалась, роту усиленно пополняли и держали в запасе.

Персюк раздобыл в санчасти справку о болезни. Погода в те дни стояла мерзкая, дул холодный ветер, с утра до вечера сыпал холодный дождь, по утрам температура приближалась к нулю. От полевых занятий люди старались уклониться, жаловались на болячки, но оставлять их в казарме было рискованно, безделье к хорошему не приведет.

Когда Борис заглянул в казарму, то стал свидетелем следующей сцены. Персюк, Кутузов и еще несколько человек сидели возле печки, на которой стоял чайник литров на семь. Оказалось, они пьют подогретую брагу, а закусывают воблой. Под ногами лежала большая вязка сушеной рыбы, компания с аппетитом обгладывала хребты. Персюк имел освобождение, Кутузов числился в другом взводе, поэтому Борис их не тронул. Приказал встать двоим бойцам своего взвода и показал на выход:

– Бегом на занятия!

Минуту раздумывал, что делать с брагой, затем решительно наклонил носик и вылил остатки на землю рядом с печкой. Персюк схватил его за кисть руки и сжал с такой силой, что Борис невольно ахнул. Персюку было тридцать шесть лет, он снова набрал прежние девяносто килограммов, округлились мощные плечи. Ходырев казался рядом с ним мальчишкой, хотя имел крепкие мышцы, был увертлив и ловок. Персюк оттолкнул его и задумчиво произнес:

– Ох, не доживешь ты до фронта.

Кутузов и остальные воры печально закивали:

– Не доживешь, точно.

– А парень хороший… был.

– Царствие ему небесное.

Персюк продолжал с сочувствием:

– А если и доживешь, то на переднем крае помрешь. Думай, как себя вести.

Ему опять поддакнули. Персюк сделал ошибку. Он насаждал в казарме тюремные законы, но о фронте и боевых действиях имел смутное представление. Считал, если здесь держит верх, то останется главарем и в окопах. Остальные будут воевать, а он сумеет отсидеться. Ходырев уже хорошо знал цену смерти, преодолел страх в первой атаке и не собирался уступать разожравшемуся борову.

– Кутузов, пошел на занятия! – крикнул Ходырев.

– Ты мне не командир.

Борис стащил его за воротник, гимнастерка треснула, Кутузов упирался, но делал это вяло. Он опасался открытой стычки, а Ходырев закусил удила.

– Всем на выход!

Прибежал дежурный по роте, танкист Луговой. Стал было успокаивать Бориса, но того трясло от злости, он был готов сорвать с плеча винтовку и любой ценой добиться своего. Все потянулись на выход, а Персюк демонстративно улегся на шинель и забросил руки за голову.

– Вызови дневального, пусть приберутся, – приказал он Луговому. – Быстрее, чего застыл!

Дежурный рысцой побежал исполнять команду вора.

На следующий день состоялся смотр, результатом которого капитан Елхов остался недоволен. Командир четвертого взвода Федор Колчин явно не справлялся со своими обязанностями. Люди были расхристанны, двое стояли на плацу в телогрейках, перепоясанных брючными ремнями.

– Где шинели? – грозно спросил ротный.

Бойцы мялись, пытались улыбаться, но капитан не был настроен к шуткам.

– Промотали? Пропили? Отвечать!

– Украли, – наконец выдавил один из них.

При таких словах уголовник Кутузов засмеялся.

– Этого на губу, – коротко приказал Елхов, даже не оборачиваясь.

Вор попытался спорить, его бесцеремонно толкнули прикладом, сорвали хороший ремень и повели к землянке – гауптвахте. Взгляд Елхова перебегал от одного взвода к другому. Люди Маневича выгодно отличались: обувь аккуратно подшита, шинели заштопаны, старые шапки со звездочками сидели ровно. Но капитану хотелось поддеть строптивого лейтенанта. Он забыл про бойцов в телогрейках и закричал, раздувая ободранное плохой бритвой горло:

– Это что такое? Цирк, толстый клоун! Почему нарушается форма?

Палец тыкал в заметно округлившегося Персюка. Заслуженный вор очень не хотел идти на построение, но медицинская справка не помогла. Он не любил холода, под шинелью и гимнастеркой были надеты две пары теплого белья. Яловые сапоги пришлось сверху надрезать, так как толстые икры да еще обтянутые фланелевыми кальсонами и шерстяными комсоставовскими бриджами не помещались в голенище.

Капитан пришел в бешенство. Он сам одевался весьма скромно, носил кирзовые сапоги, простую солдатскую шинель. Командирские бриджи и яловые сапоги подействовали на него как красная тряпка на быка. Персюк пытался закончить дело миром и одновременно не уронить воровское достоинство.

– Нормальная одежда, капитан. Какие могут быть претензии? – и сам себе ответил: – Нет претензий и быть не может.

Лицо Елхова побагровело. Он словно впервые увидел строй, нахальное лицо уголовника.

– Распустились! Я вам наведу порядок.

С Персюка также стащили пояс и повели вслед за Кутузовым. Сержант Луговой преданно уставился на Елхова. Капитан скользнул по нему безразличным взглядом, обернулся к старшине.

– В казарме воруют. Твоя вина?

– Моя, товарищ капитан, – легко согласился Глухов, но командира роты такой простой ответ не устраивал.

Здесь же на плацу политруку Воронкову было приказано разобраться по факту исчезновения шинелей.

– Строго спросить с командиров взводов, – гремел голос Елхова. – В сторонке хотят остаться. Не получится!

В своем возмущении он забыл про требования устава, не позволяющего критиковать офицеров в присутствии подчиненных. Он разнес в пух и прах командира четвертого взвода, Федора Колчина, обозвал его мямлей. Досталось и Маневичу, который без сомнения являлся лучшим взводным. Строптивый лейтенант на этот раз смолчал и ничего не ответил на несправедливые обвинения. Мало кто заметил, что глаза Маневича блестели, ему понравилась резкость капитана.

Его помощник сержант Ходырев также остался доволен, хотя вскользь прошлись и по нему. Дисциплина во взводе, да и во всей роте немного подтянулась. Вечером в казарме стояла тишина, и Борис без труда отпросился к Кате. Никто не знал, что будет с Персюком и Кутузовым. Большинство считали, что через день-два их выпустят. Спросили Воронкова. Тот ответил, как всегда, улыбаясь:

– Нарушений дисциплины сейчас никто не потерпит.

Разложил газеты и прочитал довольно примитивную лекцию о подвигах бойцов Красной армии. Подвиги на самом деле существовали, ведь немцы уже полтора месяца не могли взять Сталинград и топтались возле узкой полоски берега. Но откровенное газетное вранье штрафников веселило. Артиллеристу Бызину не понравился рассказ о сказочном подвиге четверых бронебойщиков, которые с легкостью уничтожили в одном бою 15 вражеских танков.

Командир батареи Саша Бызин схватился с бронетанковым отрядом врага, сумел подбить две машины. Это оказалось нелегким делом, батарею в конце концов уничтожили. Он никак не мог понять смысл явной лжи. Двумя маломощными неуклюжими ружьями невозможно нанести врагу такие потери. Ну, а если где-то есть подобные былинные герои, то Бызина надо списывать к чертовой матери, как никудышного артиллериста.

Он не выдержал и рассказал о том, как сражалась его батарея. Немцы не подставляют свои машины под выстрелы, умело маневрируют, возможно, побаиваются, но тактическое мастерство помогает им добиваться успеха.

– Помогало, – сдержанно усмехнулся Воронков и поднял палец, – а сейчас не очень-то помогает.

Он оставил газеты и ушел. Уголовники собрались в кучку и негромко переговаривались. Вожаки сидели в землянке-гауптвахте, часовые никого к ним не подпускали. Приняли махорку для передачи, но хлеб и сало передать отказались.

– Командир роты запретил. А ну, не лезь, нам приказано стрелять, если что…

Иван Андреевич Стрижак уже забыл, когда ночевал в штабе армии. Ему постоянно давали новые поручения, а сегодня объявили – штрафная рота будет переброшена к подножию высот возле поселка Дубовый Овраг для нанесения контрудара. Ему предстояло сопровождать роту и проследить за выполнением приказа.

От Дубового Оврага расстояние до южной окраины Сталинграда составляло всего пятнадцать километров, можно сказать, ближние подступы. Обстановка в городе оставалась непонятной, газеты твердили одно и то же, Сталинград героически сражается, успешно отбивает атаки противника, нанося ему большие потери.

Однако майор владел более полной информацией. Вот уже две недели подряд немцы ведут наступление в северной части города, протянувшегося вдоль Волги на пятьдесят километров. Контратаковать на территории Сталинграда наши войска не могут. Негде развернуться, полоса обороны составляет 200–300 метров. Чтобы в очередной раз ослабить вражеский напор, принято решение нанести удары южнее города.

Рота насчитывала к тому времени четыреста человек. Стрижак вызвал к себе Елхова и ознакомил с письменным приказом по армии. Капитан бегло прочитал содержание, понял смысл и грустно покачал головой.

– Кидают, как вязанку дров в костер. Когда быть готовым?

– Автомашины прибудут в шесть вечера. Время на погрузку один час. Больных много?

– Есть несколько человек, в основном, придуриваются. Двоих я арестовал.

– За что?

– Придрался к ерунде, но оба мутят воду. Уголовники.

– Только не вешай на меня свои проблемы.

– В шесть вечера освобожу обоих, посажу в машину, пусть едут.

Обсудили детали предстоящего ночного марша, затем Елхов вернулся в роту и собрал подчиненных. Сообщение приняли по-разному. Маневич и молодые командиры взводов не скрывали возбуждения, они устали от неопределенности и давно ждали приказа о начале активных действий.

Воронков явно растерялся, приподнятое настроение взводных его раздражало. Их бросают на южную оконечность Сталинградской обороны, там никого не щадят и не успокоятся, пока роту полностью не выбьют. Бои за никому не нужную высоту под Деде-Ламином всего лишь детские игрушки по сравнению с предстоящим испытанием. Завтра их всех построят на передовой, и какой-нибудь дуболом, прикрываясь словом «Сталинград», поставит безнадежную задачу.

Политрук едва не кинулся звонить в штаб армии. В последние дни он сумел наладить прежние связи, отвез кое-какие подарки коллегам по комсомольской работе. Там обещали при первой возможности замолвить слово перед начальником политотдела. Но в этой ситуации никто помогать не станет. Лицемерно напутствуют в бой, пожелают удачи и призовут к мужеству.

Боже мой, какая чушь! Воронков едва не хватался за голову от отчаяния. Командир четвертого взвода Федя Колчин, на которого сыпалось больше всего замечаний, гордо вышагивал и старался выглядеть выше своего мелкого роста. Крепко сбитый, широкий в груди, он напоминал Воронкову небольшого упрямого бычка и казался смешным перепоясанный многочисленными ремнями, с полевой сумкой, болтавшейся у колен.

Поправив шапку с новенькой эмалевой звездой, Колчин привязался к старшине, выпрашивая автомат. Глухов объяснил, что автоматов мало и выдаются они по личному указанию Елхова.

– Как же, – расстраивался младший лейтенант. – У меня «наган», какой с него толк.

– Дам я тебе свой автомат, – не выдержал Воронков.

– Вот спасибо, – обрадовался взводный и тут же озабоченно спросил: – А вы что, в тылу остаетесь?

– Я пойду вместе со всеми, – теряя терпение, выкрикнул политрук, – но тебе автомат нужнее.

– А запасной диск имеется?

– Ты один успей расстрелять, – вмешался старшина. – Иди, иди, почисть оружие.

Маневич и Ходырев вели себя более спокойно и занимались делами. Они сформировали новое отделение, назначив его командиром артиллериста Бызина. Затем проверили обувь, одежду и оружие. Хотя отправку на передний край ожидали, застала она людей врасплох. Обнаружилось множество досадных хозяйственных недочетов. Кроме того, Маневичу не нравились командиры отделений Мысниченко и Луговой, назначенные по инициативе Елхова.

Бывший танкист-ремонтник Максим Луговой приходил полчаса назад и жаловался на сильное расстройство желудка. Намекал, что у него, может быть, дизентерия, хотя симптомы больше напоминали медвежью болезнь, вызванную страхом. Маневич не стал его слушать и выгнал прочь.

– Штаны постирай и готовься к маршу. От боя не уклонишься, не надейся.

Луговой, раздувая буденновские усы, пошел собираться. Понял, что никакие жалобы на плохое самочувствие не помогут, а Маневич с возмущением высказывал Воронкову:

– Какой из него командир? Он уже заранее умирает. Я Сашу Бызина на отделение поставлю, не возражаете?

Воронков лишь отмахнулся. Маневич разозлился на безразличие политрука к кадровым делам и ехидно заметил:

– Сейчас все волнуются, у Лугового даже медвежья болезнь открылась. Дело нешуточное, в самое пекло бросают.

– Считай, в Сталинграде воевать будем, – поддакнул Ходырев, тоже не любивший Воронкова. – Говорят, там командиры только впереди идут, а роты до последнего человека воюют.

Лейтенант и его помощник веселились, глядя на растерянного политрука. Оба чувствовали себя неуютно, но за делами становилось легче, особенно, когда видишь человека, который боится гораздо больше, чем ты сам. Воронков не знал, что ответить насчет командиров, идущих впереди. Лишь посоветовал:

– Проведите беседы с личным составом.

– Уже провели, – доложил Ходырев. – Люди прощальные письма пишут, я тоже написал.

Воронков поспешил уйти и завернул к старшине. Тот окончательно испортил настроение. Брякнул на стол пару хороших сапог.

– Эх, забирай на память, Виктор Васильевич. Шапка новая нужна? Все одно пропадать. Хоть в могиле красивыми лежать будем.

Политрук понял, старшина успел хорошо выпить, и выговорил ему. Глухов в ответ прижимал ладони к груди:

– На смерть ведь идем, Витюша, мой дорогой. Ну, как же не выпить? А дело я свое знаю, два взвода уже одел-обул, сейчас третий одевать буду.

Не менее встревожены были арестанты Персюк и Кутузов. Персюков ходил взад-вперед, прикидывал, решал. Кутузов мял вечно больные, застуженные еще в лагере уши и размышлял, можно ли уклониться от боя, сославшись на глухоту.

– Чего ты ерунду мелешь! – крикнул Персюков. – Какие уши? Руки-ноги целые, винтовку держать можешь, значит, пошел сражаться. За родину!

Сказав последние слова, Персюк неподдельно скривился. Неужели есть такие идиоты, которые готовы ради каких-то идеалов поставить на кон свою жизнь. Он рвался на фронт с единственной целью – сбежать. Воевать не собирался, считая никчемным занятием рисковать ради пустых слов. Персюкова тревожило, что двое суток к ним никто не подходит, не иначе готовят какую-то пакость.
Приходила мысль сбежать с гауптвахты, но это оказалось непростым делом. Если раньше немногочисленных арестантов охраняли кое-как, то в последние дни Елхов словно сорвался с цепи. Лично обходил посты и обещал часовым веселую жизнь, если они что-то проморгают.

– Эй, Шило, – позвал он одного из часовых. – Что, вся рота уезжает?

– Похоже на то. Писари с документами вроде остаются, а остальных в Сталинград.

– Если побегу, стрелять будешь?

Шиленков опасался авторитетного уголовника, но еще больше боялся Елхова. Подумав, он дипломатично ответил:

– Не надо бежать. Капитан сердитый, лучше его не злить.

Кутузов, по давней лагерной привычке, имел при себе заточку, сделанную из металлического штыря. Он без колебаний пускал ее в ход и мог по команде Персюка легко убить часового. Тимофей Персюков шел на мокрые дела с оглядкой, но сейчас не видел иного выхода. Кутузов в ответ согласно кивнул и попробовал на палец отточенное блестящее острие. Шиленков, не чуя опасности, доверчиво приблизился, отвечал на вопросы вора, но в этот момент прибежал Ходырев:

– Персюкова к особисту! – крикнул он.

Повели. Уголовник пытался заговорить по дороге с сержантом, тот отмалчивался. Когда Персюк схватил его за плечо, Борис отпрыгнул и поднял винтовку. В глазах парня сквозила ненависть, палец лежал на спусковом крючке. Персюк видел, тот готов выстрелить и борется с собой.

– Тихо, тихо, – забормотал Персюков, показывая пустые ладони.

У Стрижака имелась своя информация. Он с порога спросил уголовника:

– Бежать собрался?

Персюк видел, на столе нет никаких бумаг. Особист не собирался проводить расследование, за его спиной нетерпеливо перетаптывался помощник. Тимофей вспомнил рассказы о смерти Марчи, которого застрелили походя, просто так и бросили в скотомогильник. Молчание затягивалось, помощник проявлял нетерпение, у Стрижака дернулись мышцы на скуле.

– Товарищ майор, только время теряем, – сказал помощник. – Вывести его, и все дела.

Персюк понял, что просто слова его не спасут. Надо говорить по делу.

– Собирался, – кивнул он, – но не сбежал.

– Почему?

– Страшно было. Поймают.

– На передовой тоже подохнешь, – равнодушно сказал особист. – Какая разница?

– Там хоть какой-то шанс. Один из десяти. Мало, но играть можно.

– Один из ста, – уточнил Стрижак. – Шагай во взвод и без фокусов.

За то время, пока рота стояла на пополнении, многие обзавелись подругами. Большинство женщин буквально за час, непонятно откуда, узнали об отправке. Они облепили забор, тревожно переговаривались и ждали. Елхову пришлось дать полчаса на прощание. Старшину Глухова провожала Зина с подругой Таней. Причем Таня не обращала внимания на своего кавалера Аркадия Сомова, а обнимала старшину. Тот сумел задурить головы обеим женщинам.

– Береги себя, Проша, – просили они.

Вора Надыма, который последнее время ушел в тень, провожала толстуха с двумя детьми. Женщина ревела, Надым нервничал и повторял:

– Хватит, идите домой.

Уголовники над ним посмеивались:

– Ну и плюху нашел.

Надым оттолкнул женщину и пошел к казарме. Непонятно, что чувствовал этот человек. Неписаный закон запрещал настоящим ворам иметь семьи. Женщин полагалось презирать, использовать, как вещь, а затем выкидывать. Надым с его возможностями мог бы найти кого поприличнее, но он привязался именно к толстухе и ее детям. У двери казармы обернулся и крикнул:

– Я вернусь.

Скрытного Воронкова провожала высокая стройная девушка. Судя по всему, политрук много чего ей наобещал, а сейчас тяготился непрошеным визитом. Он тоже уговаривал девушку идти домой и врал, что напишет ей. Виктор Васильевич легко рвал такие отношения, подруга ему надоела, и он опасался лишь одного, чтобы она не забеременела. Повторного скандала, как это случилось со связисткой, он боялся. Воронкову снова пообещали должность в политотделе, и ненужные хвосты были ни к чему.

Борис Ходырев прощался с Катей. Оба не находили нужных слов и молча держали друг друга за руки. Время бежало быстро, когда осталась минута или две, они заговорили, перебивая друг друга.

– Катька, дождись. Я на тебе женюсь, ей-богу.

– Боречка, береги себя, не лезь куда попало.

– Ты скажи, согласна?

– Мама носки и рыбу сушеную передала. Возьми.

– Мои родители не против будут, а по весне…

Никита, брат Кати, вмешался в бестолковый разговор, сунул Борису сверток и заверил:

– Я тут присмотрю, не сомневайся.

Катя наконец заплакала и несколько раз поцеловала жениха в щеки. Подвыпивший Никита неожиданно ляпнул:

– Эх, надо было тебе Катьке дитя заделать, тогда никуда бы не делась.

– Еще успеем, – вытирала слезы Катя, а Ходырева уже тащил за рукав лейтенант Маневич.

Рота срочно грузилась в машины. Бойцов 2-й штрафной роты провожали не только женщины, но и диковинный оркестр, собранный по инициативе капитана Елхова. Состоял он из огромной медной трубы – геликона, баяна и обычного горна, которым играют сбор и дают команды на подъем-отбой.

Способный музыкант Гриша Сечка, раздувая щеки, выводил на горне красивую мелодию марша «Прощание славянки». Баянист фальшивил, гармонь ревела не в такт, но получалось от души. Геликон также старался и притоптывал в такт облепленным грязью ботинком. Получалось до того трогательно, что женщины не выдержали и заплакали. Как обычно выпивший Сечка заливался на горне еще пронзительнее, не обращая внимания на сильный ветер и брызги осеннего дождя.

Затем музыканты сдали свои инструменты оставшимся в расположении роты писарям и погрузились на машины.

Глава 6 Передний край

Уже через полчаса грузовики врюхались в грязь. Их пришлось выталкивать, и это повторялось за ночь не меньше десяти раз. Когда рассвело, Борис увидел, все облеплены, словно панцирем, мокрой глиной. Одна машина поплавила подшипники, вторая перевернулась на мокром спуске. В остальные людей набилось, как селедки, ехали даже на подножках.

Похолодало, небо очистилось от облаков, взошло тусклое негреющее солнце. Ходырев потрогал пальцами затвор винтовки, он не двигался, забитый глиной. В сапогах хлюпала жижа, мокрая шинель облепила тело. Он стал считать людей, но вести учет было невозможно, в кузов набились люди из других взводов.

Сержант не видел, как перед рассветом сбежал Персюков. Он действовал хладнокровно и обдуманно. Перед этим Персюк в очередной раз предложил Надыму присоединиться к нему. Тот ответил отказом.

– Пропадешь ни за грош, – посочувствовал ему Персюк. – Из Сталинграда не возвращаются.

– Как карта ляжет, – коротко ответил Надым.

Кутузов тянул время и не хотел принимать никакого решения.

– Как хочешь, Мишка, – сказал на прощанье Персюк. – Когда рассветет, поздно будет.

Приятель никак не отреагировал, и Тимофей Персюков стал действовать в одиночку. Он неплохо подготовился. Украл в оружейке трофейный пистолет, в кармане шинели лежали деньги, а в вещмешке консервы и запасное белье. Когда колонна исчезла в утренней полутьме, Персюков дважды выстрелил в себя через котелок, набитый тряпьем, которое, как фильтр, задерживало пороховые газы.

Опытный уголовник рассчитал правильно. Двойное ранение вызывает меньше подозрений. Первую пулю он послал в бок, прошив кожу, второй раз стрелял в руку. Однако боль в боку оказалась такой сильной, что следующий выстрел получился неточным. Пуля перебила одну из костей предплечья, Тимофею сделалось плохо. Он присел и долго приходил в себя. Затем стащил шинель, гимнастерку и замотал раны бинтом.

Как и ожидал, на рассвете появились первые машины в обратную сторону. Его подобрали без лишних вопросов. В тыл везли раненых, состояние их было ужасным. Некоторые получили ранение три-четыре дня назад, повязки все это время не менялись, начиналось воспаление. Машину подбрасывало на ухабах, но если Тимофей, будучи здоровым, тряску раньше не замечал, то теперь каждый толчок вгрызался в тело щипцами.

Полуторка в очередной раз застряла. Те, кто покрепче, вылезли из кузова и толкали. Персюков тоже пытался помочь, но неосторожно надавил на раненую руку и едва не потерял сознание. Ни медсестры, ни санитара в машине не оказалось, ему помогли другие раненые и шофер. Примотали к перебитой руке дощечку-лубок, напоили водой, которой Тимофей не запасся. Он не рассчитывал, что в холодную дождливую ночь потребуется вода. А между тем пить хотелось нестерпимо, сохли губы, горели щеки.

– Э, браток, у тебя воспаление, – сказали ему.

– Так быстро? – удивился Персюков.

– Ну, как же быстро. Тебя когда ранили? Сутки, двое назад?

– Сегодня утром.

– Путаешь ты, не могли тебя утром ранить.

Тимофей замолчал. Машина остановилась посреди степи, людей стали выгружать. На заброшенной овцеводческой ферме находился перевалочный пункт.

– Почему дальше не везут? – спросил Персюков.

– Не успевают оборачиваться, сам же видел, что в санбатах творится.

Тимофей согласно кивнул. Конечно, он видел и все понимает. Основную часть прибывших положили на солому в огромный хлев, а наиболее тяжелых внесли в натопленный дом. Персюков оказался в тепле, хотя не считал себя тяжело раненным. Санитарка спросила:

– Где ваша карточка переднего края, товарищ?

Тимофей знал, что карточки выдают в местах боев, и ответил вполне убедительно:

– В кармане.

– В каком именно?

– Не тереби ты его, – сказал сосед с перевязанной головой. – Сама поищи.

Персюков хотел возразить. В кармане лежали деньги, вдруг возникнут вопросы. Санитарка извлекла «вальтер», который Тимофей в горячке не выбросил. Находке не удивилась, осторожно положила рядом, извлекла стопку червонцев и лишь затем удостоверение личности бойца переменного состава штрафной роты. Пистолет оказался самым убедительным аргументом.

– Оне, штрафники, ребята отчаянные, в рукопашку идут, – снова подал голос сосед. – Пистолет у фрица добыл.

Насчет денег вопросов не возникало. Финчасть аккуратно выплачивала денежное довольствие с риском для жизни, таково было правило для передовых частей в Сталинграде. Все же санитарка сходила к врачу, который не спал вторые сутки и пил крепкий чай, готовясь к новым операциям.

– Какие там карточки, – отмахнулся капитан-хирург. – Привезли, и слава богу. На самострела не похож?

– Нет. Рука перебита, а второе ранение в бок. Может, посмотрите, у него воспаление началось.

– Дашка, ты загляни в соседнюю комнату. Там в живот раненые лежат, вот кому срочно помогать надо.

Санитарка Даша сменила Персюкову бинты, подивилась татуировкам. Сосед, осмотревший пистолет, обнаружил в стволе патрон, осторожно разглядел оружие.

– Наверное, у фрица в бою отобрал. Может, и раны из него получил.

Сосед не догадывался, как близок к истине. Тимофей впадал в беспамятство, снова приходил в себя. Санитарка больше к нему не подходила, на пересыльном пункте скопилось слишком много раненых. Вскоре Тимофея затошнило от запаха нечистого белья и гниющих ран. Парное тепло гудящей печки раздражало, мешали стоны. Он стал ругаться, при этом отчаянно матерился. Хирург поднял голову от операционного стола и приказал:

– Угомоните его. Мешает резать.

Обезболивающих уколов не хватало. Персюкова старались успокоить словами, затем дали водки. Он выпил кружку и попросил вынести его на улицу.

– Холодно там, – предупредили Тимофея. – Ночью мороз стукнет.

– Лучше померзну. Не могу я в тепле лежать, тошнит…

Его внесли в огромный хлев, рассчитанный на отару овец. Здесь было спокойно и темно, лишь клубился пар от дыхания десятков людей. Персюков курил папиросы одну за другой, голова кружилась от водки и слабости. На ужин принесли горячее молоко и белый хлеб. Есть совершенно не хотелось, Персюков попросил еще водки.

– Нельзя вам, – сказала санитарка. – Ешьте и пейте хоть через силу.

Хлеб в глотку не лез, а от молока снова подступила тошнота. Тимофей заснул, но сон больше напоминал бред. В камере следственной тюрьмы его обвиняли в стукачестве. Тимофей энергично доказывал, что это не так. Аргументы не действовали, тогда он сорвался на крик.

– Вы сами блядво, – орал Персюков. – Меня вся братва знает.

Ему не верили, крик становился громче. Новый сосед, худой, с многодневной щетиной и перевязанными руками, убеждал Тимофея успокоиться.

– А чего они, – скалил зубы Персюков, – стукачи им кругом мерещатся.

– Дураки они, – соглашался сосед. – Давай лучше закурим.

Курили. Вокруг ворочались люди. Худой оказался заботливым соседом, помог выбраться наружу, подержал за плечо, пока Тимофей мочился. Огромный черный шатер раскинулся над головой. Подсушенный морозом воздух был прозрачен. Звезды мерцали, как диковинно расшитая искристая скатерть. Худой тыкал пальцем вверх и называл созвездия.

Тимофей тоже разбирался в астрономии. Когда бежал по молодости из лагеря под Кунгуром, ориентировался по такому же куполу. Жадно вдыхая холодный воздух, поправил соседа:

– Это не Полярная звезда, она повыше.

– Наверное, – соглашался тот.

На северо-западе край ночного неба светился дальними отблесками. Там находился фронт, гибли люди, не прекращалась война.

– Далеко отсюда, – вздыхал сосед. – Слава богу, отмучились. Завтра привезут в госпиталь, там тепло, постели чистые. До весны отдохнем, отоспимся вволю.

Однако до Персюкова смысл сказанных слов доходил с трудом, сознание туманилось, он едва держался на ногах. На рассвете Тимофей потерял сознание, вызвали врача, но когда капитан пришел, было уже поздно.

– Выносите, чего смотрите, – сказал он. – И закопайте утром всех умерших, пока земля не замерзла.

Остальная рота в ту ночь находилась в пятнадцати километрах от Сталинграда. Там не прекращались бои. Отчетливо слышались не только орудийные взрывы, но и отдельные выстрелы. Темнота не могла набрать силу. Мерцали отблески орудийных вспышек, многочисленных осветительных ракет, где-то горело.

Позиции пехотной дивизии, которой временно придали штрафную роту, располагались в болотистой низине. Здесь к подножию Ергенинских холмов подступали многочисленные Сарпинские озера. На перешейках и островах располагались траншеи, землянки, артиллерийские позиции. Все объекты отлично простреливались с холмов, дивизия несла огромные потери. Ее спасало от полного уничтожения лишь сравнительно большое расстояние до высот и постоянно прибывающие маршевые роты, которые перемалывались артиллерийским огнем.

Склоны и прилегающие к ним поля с кустарником, деревьями, небольшими оврагами и мелкими остатками разрушенного хуторка занимали немцы. Это было что-то вроде предполья или предмостной обороны, а мостом являлись холмы и дороги между ними.

Задание Елхову поставили яснее некуда. Захватить участок предполья, продвинуться насколько можно и встать у основания холмов. Капитан не стал задавать лишних вопросов, уточнил лишь детали взаимодействия и будет ли артиллерийская поддержка.

– Чем я вам помогу? – удивлялся начальник штаба дивизии. – Мы в болоте сидим, батареи ополовинены, снаряды за шесть верст по ночам таскаем. Вот у тебя четыреста активных штыков, а у меня от батальонов одни названия остались. В ротах, где сорок, а где двадцать человек. Да и в каком состоянии, сам видел.

Оборона в заполненных ледяной водой и грязью осенних траншеях изматывала людей. Здесь не осталось здоровых бойцов. По траншеям слонялись, а чаще дремали изможденные люди. Немногие землянки и блиндажи были залиты водой, боеприпасы выставляли на бугры, там же по ночам дремали. С простудой в тыл не отправляли, лишь когда человек впадал в бред от высокой температуры, его тащили вшестером сквозь болото, грузили на лошадей и доставляли в санчасть. С холмов немцы вели постоянный будоражащий огонь, получалось что-то вроде смертельной лотереи. Прятаться негде, даже если забраться в холодную воду под бревенчатую крышу землянки. Трехкилограммовая мина, набравшая хорошую скорость, пробьет ее, как фанеру, и рванет внутри.

Конечно, если наступать, то большими силами, и сразу брать высоты. Польза от предполья, если его удастся захватить, небольшая, но это своего рода плацдарм, через который по твердой земле можно стянуть дополнительные силы и артиллерию. Впрочем, дальнейшее – это уже стратегия, до которой Елхову не было дела.

В те первые ноябрьские дни никто еще не знал о готовящемся контрнаступлении под Сталинградом. Но командование уже настойчиво срезало углы, готовило плацдарм для будущего удара. Одним из них должен был стать участок возле поселка Дубовый Овраг, откуда просматривалась окраина Сталинграда.

На этот раз водку не давали. Ужин накануне оказался скудным, а перед рассветом старшина Глухов раздал лишь махорку. Впрочем, голод, сопровождавший людей последние недели, отступил. Все находились в лихорадочном возбуждении, прислушивались к гулу канонады на севере и терпеливо ждали команды. Двинулись в темноте. Под ногами хрустел лед, в некоторых местах подмерзшая корка не выдерживала тяжести, бойцы проваливались в густую вязкую почву.

Третий взвод перебрался через лесополосу, смешался с четвертым. Младший лейтенант Федя Колчин пытался собрать своих людей, получилась суета. С дальнего холма, прямо в лица, полетели трассеры, бойцы упали на землю, но большая дистанция рассеивала пули.

– Не суетитесь, пошли вместе, – сказал Маневич.

Он сменил шинель на телогрейку, движения лейтенанта были четкие и уверенные. Сергей Маневич шел налегке, тогда как Колчин тащил тяжелую полевую сумку, набитую ненужными бумагами и личными вещами. Мешали двигаться захлюстанные грязью полы длинной шинели, которую он пожалел оставить, за пазухой были набиты гранаты, карманы оттягивали пачки патронов.

Ходыреву было приказано прикрывать взвод огнем, поэтому он двигался в хвосте. Музыкант Гриша Сечка тащил запасные ленты, пыхтел и вполголоса ругался. На самом деле он был доволен, что оставлен при пулемете.

Над передним краем взлетела ракета, высветила брошенную повозку и тушу убитой лошади. Слева шел второй взвод, бойцы молчали, но хруст льда под сотней пар ботинок и сапог выдавал их. Рота дошла до колючей проволоки. Заграждение было так себе, в два ряда. Колючка обвисла, колья кое-где наклонились или валялись на земле. Миновали боевое охранение пехотного полка, отделение или неполный взвод с ручным пулеметом.

Такие подразделения, выставленные вперед, обычно несут большие потери. Но сейчас бойцы в траншее видели, им еще повезло, они останутся здесь, а штрафники через считаные минуты окажутся под огнем. За спинами бойцов восточный край горизонта уже заметно посветлел, но равнина впереди лежала непонятной темной полосой. Лишь справа мерцали утихшие к утру зарницы Сталинграда.

Капитан Елхов находился в центре, он потерял Воронкова, но искать было некогда. Взводы быстро разворачивались, лейтенанты и сержанты действовали четко, людей подгонять не приходилось. Шаг ускорился, перешел в бег, молчаливый, зловещий. Не менее зловеще молчали и вражеские позиции.

Сергей Маневич не чувствовал тела, ставшего невесомым. Он бежал размеренно, рядом находился командир отделения Саша Бызин. Очереди из темноты ударили сразу в нескольких местах, поле осветилось ракетами. Целиться в темноте, при обманчивом свете ракет непросто. Вырастают и гаснут тени, люди сливаются с землей. Первые минуты обошлось без жертв, затем трассы стали находить цели.

То в одном, то в другом месте падали убитые и раненые, остальные лишь ускоряли бег, никто не кричал, берегли дыхание. Артиллерист Бызин видел пульсирующие вспышки прямо перед собой. Сколько до них? Рядом воздух словно разрезало огромным лезвием, пули летели пучками, коротко свистели, на смену им прилетали другие. Раздался звучный удар о человеческое тело. Бызин обошел убитого и натолкнулся на своего наводчика, замедлившего шаг.

– Не стой, убьют, – сказал бывший командир батареи.

Наводчик послушно кивнул и ускорил шаг. У кого-то не выдержали нервы, человек закричал, отгоняя страх. Крик подхватили, невнятный, угрожающий, более похожий на звериный вой. Сквозь него прорывались ругательства, но не было пока слышно ни единого выстрела. Слабые не отставали от сильных, атака получилась дружной. Ходырев бежал, держа на весу «МГ», лента болталась и ударяла по ногам. От ракет стало совсем светло, как днем, а к пулеметам прибавился треск вражеских винтовок.

Третий взвод вырвался вперед. Четвертый, несмотря на усилия младшего лейтенанта Колчина, отставал. Замедлили шаг уголовники, к ним присоединились бойцы послабее. Кучку обтекали бегущие бойцы, с руганью и угрозами подтолкнули, создалась толкучка. Рядом с бывшим каптером Сомовым упал на колени тяжело раненный боец и захлебнулся криком, закрывая ладонями лицо. Стало жутко, Аркадий попятился. Подскочивший сержант с руганью толкнул его в плечо:

– Вперед. Не останавливаться.

В ту же секунду свалились еще двое. Колчин, путаясь в длинной шинели, с подаренным Воронковым автоматом, отважно бежал прямо на пулеметы. Его пример подействовал. Сомова охватила такая злость, что он забыл о страхе и перехватил покрепче винтовку.

Эта атака отличалась от той первой возле поселка Деде-Ламин. Месяц – большой срок. Изменился состав штрафной роты, на смену солдатам, которые не видели ничего, кроме летнего отступления, пришли те, кто участвовал в упорных осенних боях. В большинстве своем это были далеко не лучшие бойцы, но многие имели боевой опыт. Их скрепляли стойкие командиры и штрафники, вроде артиллериста Бызина, твердо желающие искупить свою вину.

Разжалованный старший лейтенант Мысниченко преодолел страх и вел за собой отделение. Очередь с близкого расстояния убила двух бойцов, остальные не рискнули бежать дальше, упали под прикрытием земляного уступа. Мысниченко пытался поднять их, пуля звякнула над ухом, он тоже залег рядом с ними. Сверху сыпались кусочки мерзлой земли, вражеские пулеметчики не давали высунуться. Старший лейтенант, а теперь сержант, не желал терять время просто так. Он собирал гранаты и умело швырял их, делая секундную задержку. Шестисотграммовые РГД взрывались в воздухе, не долетая до вражеских окопов, но непрерывный треск действовал врагу на нервы, сбивал прицел.

Ходырев лежал в воронке и поддерживал наступающих огнем. Позади остальных находился старшина Глухов, которому, как обычно, поручили командовать «максимами». Четыре пулемета, размещенные на одной линии, вели дуэль через головы бойцов. Шел наступательный бой. Одни штрафники делали перебежки, другие стреляли из винтовок и ждали своей очереди.

На позиции «максимов» стали падать мины. Выпущенные с большого расстояния, они взрывались разбросанно, но вскоре одна угодила в цель. Уцелел лишь третий номер. «Максим» перевернулся, рядом с воронкой ворочались два смертельно раненных пулеметчика. Их кинулись было перевязывать, но Глухов закричал:

– Всем вести огонь. Не отвлекаться, я сам разберусь.

Подошел и убедился, что помочь не сможет, обоих изрешетило осколками, они истекли кровью за минуту.

Первый взвод вырвался далеко вперед под прикрытием ивняка. Кусты, вышиной метра два, на краю мелкого замерзшего озерка прикрывали людей неплохо. Съехали по склону, перескочили через замерзший пятачок, а наверху с маху угодили на минное поле. Саперы возились всю ночь, часть мин сумели обезвредить, остальные, что ближе к вражеским окопам, взрывались одна за другой. Противопехотки отрывали ступни ног, покалеченные люди ползли прочь, наталкивались локтями или коленями на следующую мину, которая добивала их. За считаные минуты участок покрылся дымящимися воронками, взвод залег, люди боялись сдвинуться с места.

Из вражеской траншеи их принялись выбивать по одному прицельными очередями, взвод таял на глазах. Лейтенант погиб, сержанты не могли остановить панику. Капитан Елхов видел, как подорвались сразу три человека, метнувшиеся из-под огня и наскочившие на мины. Все трое потеряли голову от болевого шока, продолжали ползти, натыкались на следующую противопехотку и гибли по очереди.

Елхов наблюдал происходящее в бинокль, ругал саперов, но и понимал, что большего они сделать не смогли. Безногое тело продолжало ползти мелкими рывками, опираясь на локти, доносился слабый крик. Капитан опустил бинокль, в ту же секунду раздался глухой взрыв. Пламени при ясном солнечном утре видно не было, взметнулся лишь клубок дыма, земли, человек превратился в плоский бугорок. Капитан подозвал ординарца Костю Гордеева.

– Иди, отыщи политрука, пусть шагает в первый взвод, а то прячется, как хреновая невеста. По пути загляни к Борьке Ходыреву. У него хороший пулемет, пусть больше активности проявляет.

Ходырев расстрелял ленту и с помощью музыканта Сечки заправил новую. Он также видел, как гибнет первый взвод, но перед ним была своя цель. Лежал под земляным уступом Мысниченко, не мог поднять людей Маневич. Борис стрелял по вражескому пулемету под бетонной плитой. Немцы оборудовали здесь небольшой дот и вели непрерывный огонь.

Борис неплохо пристрелялся, из плиты летело крошево. В ответ неслись пули, разбивая замерзший бруствер. Острые кусочки с такой силой хлестнули в лицо, что Ходырев отпустил рукоятку пулемета и съежился на дне воронки. Музыкант Гриша Сечка застыл, сжимая голову ладонями.

– Живой? – окликнул его Борис.

– Лучше подохнуть, чем так страдать… Ай!

Разрывная пуля щелкнула огоньком по краю воронки, мелкие осколки хлестнули музыканта. Он разжал руки и стал разглядывать пальцы.

– Ранен?

Страх на его лице сменился радостным выражением. Сейчас музыкант имел право уйти, искупил вину кровью. Но осколки были слишком мелкими, а крохотные ранки напоминали булавочные уколы. По выражению лица Ходырева понял, улизнуть не удастся. В воронку сверху вниз заглянул ординарец Елхова, бесшабашный малец лет восемнадцати, угодивший в штрафники прямиком с оборонного завода. Он сбегал от тяжкой беспросветной работы, без сна и выходных. Фронт казался ему избавлением. Сейчас Костя чувствовал себя как рыба в воде, не боялся смерти и бегал под пулями, выполняя поручения ротного.

– Капитан велел не телиться, а вести огонь.

Ординарец употребил более сильные выражения. Ходырев втащил его за рукав и, кажется, тем самым спас. Очередь с запозданием разнесла остаток бруствера, зажигательная пуля прошла сквозь ворот шинели, противно запахло жженой шерстью.

– Горим, – сказал Сечка. – Бой в Крыму, все в дыму…

Тонкая детская шея Кости Гордеева вертелась, он пытался глянуть на воротник. Руки с обгрызенными ногтями сжимали трофейный автомат, один из тех, которые захватили под Деде-Ламином.

– Костя, что там с первым взводом? – спросил Ходырев.

– Пропадает братва. Товарищ капитан приказали гасить вражеские огневые точки.

– Слышал.

Борис снова припал к «МГ», горячий ствол потрескивал, под ним таял лед. Ординарец бесстрашно бежал дальше.

– Пропадет парень, – сказал он, нажимая на спуск.

– Говно не тонет, – отозвался Сечка, придвигая очередную коробку.

Григорию Петровичу Сечке недавно исполнилось тридцать два года. Он считал себя бывалым, хорошо пожившим человеком, хотя его бывалость имела много темных сторон. Гришу выгнали из музыкального училища за мелкие кражи, затем он работал в десятке разных мест, попадал в неприятные истории, пока не закрепился в кладбищенском оркестре.

На этом скорбном месте жизнь Гриши просто заискрилась. Зачем прорываться в городскую филармонию, много и тяжело трудиться, когда есть такие места. Где, выучив несколько печальных маршей, можно жить хлебно и безбедно. Войну он воспринял равнодушно, но когда зимой призвали и его, Сечка расстроился. Воевать он не желал, ведь там не наливают водки, не кормят, как на поминках, жирными щами с мясом и картошкой. Там, говорят, и женщин мало.

Рядового Сечку направили в дивизионный оркестр, но со временем он заелся и не оценил своего счастья. Попался на левых заработках. На переформировке музыкантов одалживало иногда местное начальство для проведения торжественных похорон. За это не платили, и хитроумный Сечка договаривался о похоронах за деньги. Несмотря на войну, многие не жалели денег проводить в последний путь своих близких. Григорию Петровичу, как руководителю, шла львиная доля.

Его хлопнули с поличным. Вытряхнули из карманов пачку червонцев, а из офицерского чемоданчика немыслимо дорогие по военным временам продукты: копченую колбасу, буженину, шоколад. Военный обвинитель тряс старческим пальцем и призывал суд:

– Расстрелять борова! Гляньте, как он разожрался на людском горе.

Прокурор и сам был упитанный, но что возьмешь со старика? А толстяк Сечка с глянцевыми щеками и объемистым животом невольно свидетельствовал о своей неправедной сытой жизни. Судья глянул на его шерстяные бриджи, хромовые сапоги и уронил:

– Ничего, в окопах жир растрясет, – и после короткого совещания добавил: – Семь лет мерзавцу за групповые хищения государственного имущества и мошенничество. С заменой на три месяца штрафной роты.

Так Сечка угодил во 2-ю штрафную роту, где отчасти растряс жирок, но оставался круглым, как колобок, правда, уже без хромовых сапог и полковничьих бриджей. Хромачи сменили на задубевшие старые ботинки, а штаны на залатанные шаровары третьего срока носки. Не нюхавший пороха музыкант с тоской вслушивался в грохот боя. Из раздумья его вывел голос сержанта Ходырева:

– Гриша, просыпайся!

Борис ловко менял раскалившийся ствол, потрогал затвор, тоже сменил на запасной. Сечка подсунул запасную ленту, блестящую и гибкую, как змея. Ходырев снова припал к пулемету и дал пристрелочную очередь.

Бесстрашный ординарец Костя Гордеев наконец отыскал Воронкова и привел к командиру роты. Елхов не стал выговаривать политруку, а сразу поставил конкретную задачу.

– Первый взвод пропадает. Им один бросок остался. Видишь кусты? Вдоль оврага удобно. Тополь сбитый валяется. Чем не укрытие?

Елхов показывал еще какие-то удобные для перебежек места, а Воронков видел лишь многочисленные неподвижные тела. Некоторые еще шевелились, пытались ползти, их накрывали пулеметным огнем.

– Понял? – спросил Елхов. – Есть возможность проявить героизм. Проявляй и спаси людей.

«Вот сам и спасай!» – едва не вырвалось у Воронкова, но вместо этого он угрюмо проговорил: – Нельзя там атаковать, мины сплошные.

– Ошибаешься, мин не так много. Это остатки не полностью разминированного поля. Там осталось несколько штук, если взять правее, мимо вон той ивы, то пробежишь безопасно.

Легко водить рукой. Сам капитан выручать взвод не торопится под предлогом более важных дел. Воронков топтался и медлил. Елхов отвернулся, занятый положением на правом фланге, затем сказал, не повышая голоса:

– Не смей показывать страх перед подчиненными. Вперед.

Воронков, проклиная все на свете, двинулся на левый фланг. Когда услышал свист пуль, лег и продолжил путь по-пластунски. Его догнал ординарец Костя Гордеев и зашагал рядом, держа в зубах папиросу. Виктор Васильевич глядел на него с земли, мальчишка рассматривал ползущего политрука сверху вниз. Сцена получалась не только смешная, но и унизительная. Офицер старательно ползет, а солдат спокойно шагает, да еще и курит. Слыхал, наверное, слова капитана, потому и выделывается.

– Ложись, – зашипел Воронков, но малец даже не пригнулся. – Идиот. Вот идиот.

Непонятно, кому были адресованы последние слова: ординарцу Гордееву, ротному Елхову или самому себе. Не сумел выбраться из этой ямы, значит, хлебай до последнего. Политрук и ординарец при желании не могли понять друг друга. Костя успел пережить за время войны самое плохое: погиб отец, пропал старший брат, умерла зимой сестренка. Сам он с шестнадцати лет работал в холодном громыхающем цеху, где приходилось спать рядом с работающим станком, потому что смены длились пятнадцать часов, а шагать до барака предстояло целый час по зимним пустым улицам.

Это время лучше потратить на сон. Выспаться вволю оставалось недосягаемой мечтой в течение года. В цеху и раздевалке было очень холодно, но не теплее и в бараке, где ворочались, кашляли двое младших братишек. Раньше с ними занималась сестра, но она умерла. Возможно, от простуды, а может, от того, что подняла тяжелое корыто с бельем. Надорвалась, долго болела, заматывала низ живота платком. В день смерти этот платок примерз к полу и стал буро-зеленого цвета.

Еще Костя любил спать в цеху, потому что получал в столовке тарелку горохового супа и можно было всегда стрельнуть закурить. Со временем он возненавидел цех. Он казался мальчишке живым громыхающим существом, которое сделало его рабом. Казалось, вся жизнь состоит из бесконечной работы, а на улице всегда темно. Он не мог вспомнить, ходил ли когда на речку купаться и полежать на солнышке.

На вокзал Костю пришла проводить мать, иссохшая женщина тридцати семи лет, больше похожая на старуху. Она работала на том же заводе. Огромные закопченные корпуса можно было видеть с любой точки городка. С матерью попрощались без лишних слов. Оба вздрогнули от пронзительно ревущего заводского гудка, возвещающего полдень. Мать торопилась в барак, где и весной было холодно и сыро. Ей дали всего час, а еще требовалось затопить печку и накормить двух младших сыновей, без конца болевших и не желавших ходить в школу.

Костя ехал вместе с другими осужденными, рабочими того же завода-молоха, какими-то уголовниками, растерянными крестьянами. Он проиграл по глупости свитер и шапку, зато выспался, а на станции назначения получил военную форму. Елхов пригрел парня, даже немного откормил. Костя был предан капитану и резво кидался выполнять любое поручение. Неприязнь ротного к политруку передалась ординарцу, Костя выражал ее как мог. Ему было страшновато, пули опасно посвистывали над головой. Однако он заставил политрука встать. Тот отряхнул землю с колен и устало спросил:

– Ну, чего добиваешься?

– Добраться быстрее до первого взвода.

– Все, шагай обратно. Доберусь без тебя.

Но упрямый ординарец отстал лишь с полпути, когда Воронков ускорил шаг. А к политруку война сегодня повернулась самой безобразной своей стороной.

Он шел, стараясь не обращать внимания на пули, это почти удавалось. Затем ему начали попадаться раненые. Боец шагал выпрямившись, закидывая назад голову, и аккуратно нес перед собой перебитую руку. Рукав шинели был отрезан, предплечье наскоро перебинтовано и примотано к дощечке, заменявшей шину. Омертвевшие желтые пальцы сложились щепоткой, сам штрафник едва держался на ногах и делал неимоверные усилия, чтобы не упасть.

Воронков отступил, давая возможность пройти, произнес какие-то ободряющие слова. Человек прошел мимо, словно через пустое место. Стали попадаться тела убитых. Лейтенант, командир взвода, лежал, скорчившись на боку, зажимая ладонями живот. Видимо, он умер в агонии, выкопав сапогами ямку в мерзлой земле. В роте лейтенант пробыл недолго. Воронков запомнил, что он выделялся кудрявыми волосами и правильным античным профилем. Красивое лицо взводного неприятно опухло, пожелтело, кудри смерзлись в безобразный комок. Рядом валялась щеголеватая шапка-кубанка, которую вмяли в лед чьи-то сапоги.

Навстречу Виктору Васильевичу один штрафник тащил другого. Они словно выбрались из преисподней, были вымазаны сажей и грязью. Ничего странного в этом не было, люди грелись у костра, спали на голой земле. Воронкова поразил вид раненого. Он еще не видел вблизи действие противопехотных мин, которые размалывают кости ног и разрывают промежность.

Раненый был без шинели. Низ живота прямо поверх ватных штанов перемотан бинтом, желто-красным и сплошь мокрым. Одна нога превратилась в обрубок, лицо застыло от боли и пережитого страха. Покалеченного бойца тащил, выбиваясь из сил, его товарищ. Увидев политрука, он застыл, опасаясь, что его снова погонят на передний край. Раненый обмяк, стал валиться. Воронков не мог оторвать взгляда от иссеченных осколками, пропитанных кровью и мочой ватных штанов. Он живо представил, что натворила мина, и мгновенно вспотел.

– Здесь оставить? – понял по-своему реакцию политрука второй штрафник.

При этих словах тяжело раненный открыл глаза, хотел что-то сказать, но вместо слов выдул розовый пузырь, который лопнул и потек слюной с губы. Оставаться с искалеченным человеком было не менее страшно, и Воронков сделал штрафнику знак рукой:

– Неси, – и зачем-то спросил: – Тяжело ранен?

– Не приведи бог, – стал торопливо докладывать добровольный санитар. – Все всмятку размолотило, три пакета извели, а сквозь бинты текет и текет.

– Иди, – перебил его Воронков.

Боец снова взвалил на плечо тяжело раненного и сказал торопливо шагнувшему прочь политруку:

– Так я на вас сошлюсь, если что. Надо нести бедолагу. Из кишок, наверное, текет. Спасать человека надо.

Последние слова Виктор Васильевич уже не слышал. Он оказался на открытом месте, где его обстреляли. Зловредного ординарца поблизости не было, и Воронков благополучно дополз до круглого орудийного окопа, где сбились десятка два человек. Люди лежали между орудийными гильзами и ломаными ящиками, вот откуда взялась дощечка на руке раненого.

– Здесь все уцелевшие? – спросил Воронков у сержанта.

– Славяне живучие, – ответил тот. – Еще столько же в соседнем окопе, да и по другим норам люди прячутся.

Немцы по-прежнему обстреливали поле. Спасаясь от пулеметных очередей, сверху прыгнул Кутузов, подмял лежавших и засмеялся:

– Ну, вот я живой.

Приятели хлопали его по спине и предлагали закурить. Кавказцы Азамов и Ягшиев сидели, как всегда, в стороне, втиснувшись в отсечный ровик. Оба пугливо прислушивались к стрельбе и тревожно переговаривались. Для раненых освободили место, они лежали бледные, молчаливые.

– Их выносить срочно надо, – напомнил сержант. – Почти все тяжелые, мы их перевязали, а что толку. Сами гляньте.

Он показал глазами. Воронков увидел в метре от себя бойца, лежавшего с поднятой культей. Мокрый бинт сочился, вишневые капли набухали и равномерно срывались на рукав шинели другого раненого. Тот не замечал, что ткань пропиталась кровью, так как находился в более тяжелом положении. Горло было замотано обычным полотенцем с широким бурым пятном, под голову подложили пустой ящик. Человек кашлял, захлебывался, глаза обморочно закатывались.

Сержант смотрел на Воронкова с надеждой. Политрук не испугался, пришел сюда в самое пекло и, наверное, что-то придумает. Прекратили тревожное бормотанье непонятные восточные люди Азамов с Ягшиевым и высунулись из бокового ровика, где когда-то хранились снаряды. Кутузов трогал распухшие уши и чего-то ждал.

– Командир требует продолжить атаку, – неуверенно проговорил Воронков.

При этих словах Кутузов усмехнулся и недоверчиво покачал головой. Азамов и Ягшиев снова спрятались в ровик. Сержант свернул самокрутку и предложил Воронкову. Политрук отказался, полез за папиросами. Пачка смялась, остались лишь оторванные мундштуки и месиво табака с обрывками бумаги. Кутузов осторожно потянул пачку к себе.

– Давайте я вам сверну. Милое дело, из папиросного табака самокрутки вертеть. Нам в лагере иногда капитанский табачок выдавали. Ну-ка, лизните…

Он протянул самокрутку из газетной бумаги, Воронков послушно лизнул сгиб, принял цигарку и закурил. Неожиданное дело, чтобы блатные делали офицерам самокрутки. А Кутузов продолжал рассуждать:

– Товарищ Сталин тоже любит в трубку папиросный табак набивать.

– Да, – согласился Воронков. – Кажется, «Герцоговину Флор».

В этом общении штрафников со старшим политруком (считай, по званию капитан) проглядывалось что-то наигранное, натянутое. Воронков был слишком далек от них, он занимал ранее еще более высокую должность, сидел на совещаниях рядом с генералом, случалось, и выпивал. А сейчас оказался в окопе посреди нейтралки, и жизнь политрука зависела от разношерстной штрафной публики.

– Идти придется, – сказал после минутного молчания Воронков.

– Бежать, – поправил его сержант.

Он вызвал еще одного командира отделения, тот приполз из соседнего окопа и доложил, что у него также имеется двадцать бойцов. Не меньшее количество залегло на поле, им приходится туго, поэтому они поддержат атаку. В наличии оказалось два ручных пулемета. Легко раненные пообещали, что пока не уйдут и поддержат атакующих винтовочным огнем. В этом не было особого героизма, уйти в санбат они не смогли бы сейчас и при желании. Воронков окончательно завоевал доверие, когда подтянул к себе винтовку и рассовал по карманам несколько обойм.

– Эх, винтовочка-винтовочка, породнились мы с тобой, – весело пропел политрук. – Ударим, товарищи?

– Еще как!

Тягуче завыла мина, набрала высоту, долго падала, затем с коротким треском взорвалась неподалеку.

– Пятьдесят миллиметров, – определил кто-то. – Мелочовка, но вредная, сволочь.

Люди напружинились. Орудийный окоп был тесно набит, если сюда угодит даже мелочовка, то натворит дел. Вторая мина упала ближе. Надо вставать. Показывая, что подняться будет не просто, пулеметная очередь хлестнула по брустверу, расщепила цевье чьей-то винтовки. Владелец с такой озабоченностью рассматривал поврежденное оружие, что соседи невольно рассмеялись.

– Бери мою, – предложил один из раненых. – Дарю, не жалко.

Смех затих. Стало ясно, кто-то погибнет в первые же секунды, преодолеть себя стоило огромных сил. Пауза затягивалась, и сержант уже собирался поторопить Воронкова. Однако в этот момент послышался треск гранат и крики на правом фланге. Ждать было нельзя, это понял даже Воронков, не слишком сведущий в законах боя. Он поднялся первым:

– Там сражаются наши товарищи! Вперед.

Ходырев прикончил пулеметчиков под бетонной плитой и выпускал остаток ленты по всем целям подряд. Менее эффективно действовали расчеты «максимов» во главе со старшиной Глуховым. Они не трогались с места и вели огонь с большого расстояния. Брали интенсивностью стрельбы. Вода в кожухах закипала, расчеты спешно откидывали крышки и опустошали фляги, прерывая огонь лишь на минуту. Очереди «максимов» летели с большим рассеиванием, однако нервировали врага.

Бызин первый воспользовался пулеметной поддержкой и внезапно поднял свое отделение. В этом ему помог уголовник Надым. Неизвестно, в какую сторону провернулись его мысли, однако он заревел с яростью: «Вперед!», и кинулся вслед за сержантом. Уголовника не посмели ослушаться трое-четверо воров, рангом помельче, дружно бежали бойцы, верившие разжалованному лейтенанту Бызину, не отставали и более робкие штрафники.

Маневич среагировал мгновенно, ему помог сапер Паша Мысниченко. Взвод бежал к окопам противника с отрешенностью и злобой, все орали непрерывное «а…а…а», которое катилось впереди цепи. Немцы вели беглый огонь. Чтобы поймать на мушку и метко поразить бегущего человека, требуются крепкие нервы, а они сдавали в тот период и у той и другой стороны. Шестая армия Паулюса стояла практически на месте уже полтора месяца, когда передовые части вошли в Сталинград. Уже наступил ноябрь, близилась суровая русская зима, а движения вперед не было. Натиск русских отбивали пока сравнительно легко, но он не ослабевал.

И вот новая атака. Она отличалась от предыдущих отсутствием артиллерийской подготовки и настойчивостью. Унтер-офицер нырнул в окоп под бетонную плиту, отодвинул тело тяжело раненного пулеметчика и взялся за рукоятки старого кайзеровского пулемета «МГ-08». По обеим сторонам вели огонь солдаты его отделения. Опытным ухом, как хороший дирижер, он уловил излишнюю торопливость. Автоматы соревновались друг с другом в скорости, выпуская длинные неприцельные очереди. Пять-шесть винтовок хлопали с невиданной скорострельностью – при таком темпе не поймаешь цель.

Оставалась надежда на себя и второй пулемет на острие окопов. Унтер-офицер хладнокровно открыл огонь. В рамке прицела возникали и пропадали фигуры в песочных шинелях и меховых шапках, они тянули варварские штыки, узкие, коварные, с блестящими жалами. Красноармейцы падали лицом вперед, их толкала инерция бега. И это было не менее тревожным признаком, чем беспорядочная стрельба отделения. Сегодня русские не шарахались, не сбивались в толпу, как это случалось раньше. Они продолжали бег, и жала штыков приближались.

Второй номер, несмотря на перебитую ключицу, помог быстро перезарядить ленту. Унтер-офицер стрелял, поворачивая ствол по дуге, впереди него образовалось мертвое пространство, заваленное телами. В какой-то момент он отпустил гашетку и не услышал второго пулемета. Хуже того, навстречу ему по траншее бежал раненый солдат. Куда, зачем? Причину он понял быстро – русские прорвались.

Беспорядочно взрывались гранаты, все покрывал вой десятков озлобленных глоток. Унтер-офицер достал из кобуры пистолет, оттолкнул раненого и шагнул за поворот траншеи. Там вертелась сумасшедшая круговерть. Люди били друг друга прикладами, штыками, лишь изредка слышались выстрелы.

Командир отделения принимал участие в войне с Францией, провел полгода в пустыне, где воевал против англичан, но подобного не видел. Там оставался хоть какой-то намек на цивилизованную войну, здесь же творилось доисторическое побоище.

На бруствере лежала отличная автоматическая винтовка с магазином на двадцать четыре патрона. Ею можно было действовать как пулеметом и разогнать целый взвод. Такие штуки лишь недавно поступили на вооружение и зарекомендовали себя хорошо. Сейчас новенькая винтовка с оптическим прицелом валялась без дела, а ее владелец, приятель унтер-офицера, схватился с маленьким русским лейтенантом в длинной шинели.

Стрелять было несподручно, поэтому унтер-офицер примерился ударить лейтенанта рукояткой, но прямо на унтера лезли двое красноармейцев со штыками наперевес. Его спасло хладнокровие, которое трудно было сохранить.

Он вытянул руку с массивным «вальтером», почти касаясь острия штыков, и несколько раз нажал на спуск. Оба русских упали, накрыв собой лейтенанта и приятеля унтер-офицера. Они ворочались, пытались встать, мешая друг другу. Добивать их было некогда, на унтера по брустверу бежал еще один русский, держа винтовку, как дубинку.

Красноармеец уже поднимал тяжелый кованый приклад, когда навстречу сверкнули несколько пистолетных вспышек. Унтер-офицер выпустил остаток обоймы за секунду, затвор лязгнул и встал в заднее положение. Он отщелкнул пустую обойму, которую следовало просто выкинуть и быстро достать новую. Но унтер-офицер, всегда аккуратный, продолжал сжимать израсходованную обойму и неловко ковырялся двумя пальцами в кармашке кобуры. Кожа на морозе застыла, металл не поддавался.

Распихивая тела, перед унтер-офицером встал русский лейтенант. Маленький, лобастый, как бычок, он тяжело дышал. Шапка с головы слетела, мокрый чуб торчал хохолком, коротко стриженная голова была мокрая от пота. Он подтягивал сбившуюся на спину брезентовую кобуру и не сводил взгляда с немца. Оба ускорили движения. Запасная обойма, наконец, выдернулась из узкого кармана, оставалось вставить ее, передернуть затвор и нажать на спуск. Требовалось всего две-три секунды, не больше, но этих секунд у опытного бойца вермахта не оставалось.

Младший лейтенант Федя Колчин, как и многие люди маленького роста, болезненно переживал разные мелочи. В училище, казалось, все смеются над ним. Болезненное самолюбие заставляло его относиться к себе требовательно. Он считался одним из лучших выпускников, сдавал на отлично нормативы, имел хорошую физическую подготовку. Так получилось, что при выпуске он получил старый, вытертый от времени «наган», а не новенький вороненый «ТТ», как многие курсанты. Тогда Федя оскорбился, не оценили его успехов, но теперь «наган»-самовзвод спас ему жизнь.

Помогла и хорошая тренировка. Колчин опередил врага, выхватил оружие за рубчатую рукоятку, курок взводить не требовалось, палец трижды нажал на спуск, поразив врага в упор. Перешагнув через мертвое тело, младший лейтенант пошел дальше по траншее. Второй номер пулеметного расчета вытянул навстречу одну руку (другая не слушалась), возможно, сдавался, но пленных в такой ситуации не берут. Пуля пробила ладонь, ударила в лицо. Федя добил врага и стал перезаряжать «наган».

В траншее продолжалась рукопашная схватка. Бойцы третьего и четвертого взводов напирали уверенно. Артиллерист Саша Бызин пригвоздил штыком светловолосого вражеского солдата, тот извивался и хватал руками цевье винтовки. Сумел оттолкнуть артиллериста и сделать несколько шагов. На него налетел Надым и принялся молотить прикладом.

Маневич стоял на бруствере и наблюдал за ходом боя. Неудавшийся симулянт Шиленков налетел на вражеского ефрейтора. Тот отбил неумелый выпад и сильно ударил затыльником приклада в лицо. Хрустнуло, Шиленков опустился на колени, закрывая макушку ладонями. Его спас Маневич, уложив ефрейтора точной очередью.

Пулеметчик на левом фланге держал «МГ»-34 на весу. Лента трепыхалась блестящей змеей, гильзы сыпались и весело звенели о мерзлую землю. Если вокруг верх брали штрафники, то на небольшом участке вражеский пулеметчик быстро менял ситуацию в свою пользу. Он уничтожал бойцов одного за другим, в него стреляли, ранили второго номера, но пули облетали солдата стороной.

Один из штрафников сумел зайти со спины. Второй номер, зажимая рану на боку, убил русского из пистолета. Пулеметчику было некогда благодарить товарища за помощь, он действовал, как автомат, перезарядил ленту и снова открыл огонь. На глазах у командира отделения Максима Лугового погиб его приятель. Пули пробили парня насквозь, из спины вылетели клочья. Шинель дымилась от попаданий трассирующих пуль, но смертельно раненный человек топтался на месте и даже не падал.

На секунду бывший капитан Луговой поймал его взгляд, наполненный тоской и пониманием, что жизнь стремительно уходит. Обреченный человек пытался крикнуть, позвать на помощь, изо рта хлынула кровь. Луговой испуганно отступил, споткнулся и свалился на другого раненого. Тот был также испачкан кровью и задыхался. Максим подтянул колени к подбородку и застыл. Это спасло его. Вражеский пулеметчик очищал пространство перед собой, хлестая очередями бегущих и раненых.

Он бы натворил дел, но бывший сапер Мысниченко выстрелил в него сбоку, выбил пулемет из рук. Подскочил Надым и сильно ударил штыком. Это был кульминационный момент боя, немцы стали покидать траншею. Саша Бызин догнал убегавшего ефрейтора и выстрелил в спину.

Трое врагов отступали по ходу сообщения и вели непрерывный огонь из автоматов. Сапер Мысниченко бросил им вслед гранату, они успели скрыться за поворотом. Пошарив по сторонам глазами, он позвал ближнего бойца. Это оказался Шиленков, давний приятель.

– Шило, стой здесь и стреляй. Не давай поднять башку. Я обойду, взорву их к чертовой матери.

Мысниченко, как опытный сапер, предпочитал действовать взрывчаткой. Когда-то он ее очень боялся, а сейчас действовал без оглядки. Он желал подогнать отступивших врагов, внести в их ряды панику. Разжалованный старший лейтенант мечтал восстановить честное имя и чувствовал себя прежним Пашкой Мысниченко, душой компании и веселым бабником.

Он собрал в охапку трофейные гранаты, быстро отвинтил колпачки и стал швырять одну за другой. Взрывы следовали непрерывно, в отсечной траншее началось шевеление.

– Подпекает, – орал он. – Сейчас еще добавлю…

Шиленков и не думал поддерживать приятеля огнем, сидел, скорчившись, в углу окопа. Шел суматошный бой, и хотя штрафники брали верх, пули свистели повсюду, находя новую жертву. Вражеский ефрейтор высунулся лишь на секунду и выпустил точную очередь. Пули пробили Паше Мысниченко горло и верхнюю часть груди. Он упал рядом с Шиленковым, дергался, пытался встать и забрызгал все вокруг кровью. Шиленков испуганно отодвинулся подальше.

Третий и четвертый взводы, объединившись, гнали врага, занимая траншею. В бронеколпаке неосмотрительно закрылись пулеметчики. Бойцы молотили по металлу прикладами, колпак гудел, как колокол. Совали в смотровые щели штыки, матерились и призывали сдаться.

Маневич, пробегая мимо, приказал Надыму:

– Разберись с ними. Только быстро, иначе в спину ударят.

– Момент, товарищ капитан.

Надым не стал мудрить. Ему принесли трофейный автомат, он выпустил в смотровые щели два магазина. Изнутри кричали, затем распахнулась узкая дверь, и вылезли два окровавленных вражеских солдата. Не сговариваясь, несколько штрафников принялись добивать их штыками. Появился громоздкий Максим Луговой, отпихнул всех, нацелил штык в еще живого пулеметчика.

– Нажрался нашей земли, гад?

Рыжий солдат пытался заслониться рукой. Штык пропорол ладонь, царапнул по добротной каске.

– Бей еще раз, – кричали бывшему танкисту-ремонтнику. – Лучше пулей. Пробьет горшок или нет?

В кучку людей ворвался Бызин.

– Все вперед! А ты, Максим, где болтался?

Луговой стал оправдываться, но его не слушали, все бежали заканчивать бой. Рыжий немец до половины втянул туловище в колпак и бессильно застыл. В него угодило не меньше трех пуль, кровь вытекала, но помочь себе он был не в состоянии.

Старшина Прокофий Глухов был ловок, увертлив и начисто лишен принципов. Его подводила лишь жадность. В армии он служил давно, высоко не поднимался, да и не хотел. Он хорошо понял разницу между заведующим складом и бравым лейтенантом с красивыми шевронами. Шевроны можно прицепить любые, а на лейтенантское звание хорошо не поживешь.

Он встретил войну на должности старшины батальона, проворовался и был понижен до взвода. Здесь вляпался в глупую историю с овсом, угодил в штрафную роту, сумел снова взять ситуацию в руки. Глухову мешало излишнее самолюбие. Когда первый раз его поставили за пулемет, он мог бы свалять дурака, сделать вид, что не способен толком владеть «максимом». Вместо этого он прекрасно справился и в придачу к обязанностям старшины сделался штатным пулеметчиком.

Глухов не терял времени на формировке. Пользуясь большим наплывом людей и путаницей в документации, он получал продукты и придерживал их. За банку тушенки в голодной Астраханской области давали пятьсот рублей, сахар расхватывали на лету, не торгуясь.

Он обзавелся сразу двумя молодыми подружками, отбив вторую у заторможенного Аркаши Сомова. Глухов понял, на войне можно жить прекрасно. Однако никто не знал, что он пережил в те минуты, пока под осенним холодным дождем выдували «Прощание славянки» лабухи во главе с пьяницей Сечкой. Его вызвали в каптерку, где помощник Стрижака без лишних слов врезал ему ладонью в ухо. Затем вывернул карманы и ткнул лицом в разлохмаченную груду червонцев. Особист не вмешивался, лишь поторопил старшину:

– Доставай остальное.

Глухов вытаскивал из разных углов каптерки припрятанные деньги, банки тушенки, пакеты с сахаром и сухим молоком. Сержант Захаров бил его снова и потирал огромную ладонь с лиловым шрамом. Прокофий мог лишь догадываться, насколько близко был к смерти. Стрижак уже решил, если обнаружится любая золотая вещь, Глухова немедленно расстреляют перед строем. Старшину спасло то, что он не брал золото, а лишь деньги.

Особист несколько минут раздумывал. Расстрел за воровство нужная вещь, но веских причин для казни нет. У старшины штрафной роты хорошее жалованье, он мог иметь и прежние накопления. Далеко не все сдают заработанную плату в фонд обороны. Даже в самые трудные месяцы войны Стрижаку приходилось встречать денежных людей, которые заработали вполне честно. Но в данном случае пахло обычным воровством. По щекам Глухова текли слезы, он шмыгнул, вытер сочившуюся кровь.

– Чего плачешь? – спросил особист. – Страшно подыхать?

– Страшно, – признался Прокофий. – Мне же всего тридцать два года.

– Все когда-нибудь помрем.

Казалось, особист забавляется с обреченным человеком, как кот с мышью. Здоровяк Гена Захаров с удивлением подвел итог:

– Четыре тысячи рублей и продуктов полный мешок. Ты же половину роты обожрал. И даже не потолстел. В одиночку крал или друзья помогали?

– Нет, я один, – невнятно пробормотал Глухов.

– Крепко старался, но друзья у тебя были.

Старшина опустил голову, и Стрижак перечислил сам, загибая пальцы:

– Дружок твой, Аркаша Сомов, уголовники, Шиленков на базаре толокся. Но отвечать тебе придется.

Впрочем, разговор длился недолго, и били его так, слегка. Пнули раз-другой, затем спросили, есть ли в роте кипяток. Глухова пробил пот, неужели, как рака, шпарить будут? Не может такого быть! Оказалось, кипяток нужен, чтобы напоить штрафников перед дорогой горячим чаем с украденным молоком и сахаром.

– Хоть какую-то пользу принесешь, – равнодушно сказал Стрижак. – Беги да невест своих обними на прощанье. А на фронте старайся, отсидеться не удастся. Тебе всерьез свою шкуру спасать надо.

И вот Глухов старался. Он вел огонь из «максима», выпустил четыре ленты, а теперь менял позицию. Остальные пулеметчики не спешили, старшина их подгонял. Он словно видел маячившую позади громоздкую фигуру Захарова. Садист чертов! Старшина легко находил себе оправдание, и вины за воровство не чувствовал. Но шутить со Стрижаком было опасно, здесь, на пороге Сталинграда, тот мог шлепнуть его в момент за любой мелкий грех.

Немцы разглядели фигуры солдат с их неуклюжими пулеметами и открыли минометный огонь. Штрафники ускорили шаг, расходясь веером, взрывы плясали вокруг крайнего расчета. Это были 80-миллиметровые мины с большим разбросом осколков. Они накрыли расчет, перевернули «максим», уцелевший пулеметчик побежал назад, двое лежали возле дымившейся воронки.

Второй расчет увяз в бурой солончаковой грязи и безуспешно пытался вытащить «максим». Наконец бойцы догадались, подняли пулемет и хотели вынести на руках. Сверху упали две мины, выплеснув целую гору жидкой грязи. Когда ветер развеял дым, в озерном заливе виднелись три пологих бугра, один из них некоторое время шевелился, затем утих.

Глухов желал лишь одного: пусть его легко ранят в руку или ногу. Тогда можно с чистой совестью убраться. Мина рванула под ногами второго номера, подбросила его, перевернула и шмякнула головой о землю. Подносчика хлестнуло осколками, он уронил коробки и уползал на четвереньках. Телогрейка и теплые штаны были издырявлены градом мелких осколков, торчали клочья ваты.

Глухов замер, прижавшись щекой к траве. В ушах звенело, к горлу подкатывала горечь, как позавчера вечером, когда его безжалостно ударил в живот помощник особиста. Немцы больше не стреляли, возможно, им было не до старшины. На линии траншеи шел бой, раздавались крики, доносилась беглая стрельба. Второй номер лежал вроде невредимый, лишь голова была откинута под непонятным углом. Парню переломило и свернуло шею. Подносчик в десяти шагах ворочался и звал на помощь.

Старшина подполз к нему и убедился, что помочь невозможно. Телогрейка и ватные штаны пропитались кровью, человек доживал последние минуты. Глухов беспомощно огляделся. Он был один среди истоптанной земли, далеко впереди находились холмы, на подступах к ним шел бой. Мелькнула мысль, а что, если вернуться? Он не штрафник, получил контузию, имеет право обратиться в санчасть.

Слева наступал пехотный полк. Видимо, командиры решили воспользоваться ситуацией и ударить вместе со штрафниками. Однако атака сорвалась. Цепи накрыли сильным минометным огнем, стреляли несколько пулеметов. Пехота убегала, пряталась, солнце за спиной, большое, холодное, освещало многочисленные тела в шинелях. Не слишком успешно шло наступление. Начальство наверняка обозленное, лучше не попадаться под горячую руку. И Елхов смотрит косо, забыл, сколько дармовой водки сожрал. Глухов поднялся и медленно пошел вперед – по одному человеку стрелять не будут.

Из воронки появились Ходырев и музыкант Сечка. Сержант тащил на плече пулемет и запасную ленту. Проходя мимо воронки, Глухов увидел, что дно засыпано толстым слоем стреляных гильз. Ходырев поработал на совесть, только будет ли из этого толк? Борис не слишком жаловал старшину и шагал, не оглядываясь, зато приветливо махнул рукой пьяница Григорий Сечка.

– Никак заблудился, старшина? Пошли вместе. Курить есть?

– Я махорку всем выдал.

– Так это махорка, а у тебя небось папиросы, – и захохотал, показывая выбитые по какому-то дурному делу зубы.

Фамильярность музыканта коробила, хотя удивляться было нечему. Через Григория Сечку старшина сбывал иногда сахар. Тот был проходимец еще тот и не боялся попасться. Правда, вел себя музыкант раньше более уважительно. Почуяв падение старшины, обнаглел. Глухов не ответил. Курить ему не хотелось, во рту и так пекло от ядовитого запаха взрывчатки. Он окликнул Ходырева:

– Слышь, Иванович, пулеметный взвод побило. Весь, целиком.

– Что, ни одного «максима» не осталось? – после паузы уточнил Борис.

– Какие совсем разбиты, какие ремонта требуют. И ребят побило, один я остался.

Ходырев промолчал и ускорил шаг, направляясь к траншеям, где гремел бой. Коротконогий толстяк Сечка перешел на бег. Глухов тоже заторопился. Запоздало вспомнил, что не имеет никакого оружия, – опять командиры привяжутся. Потянул с земли первую попавшуюся винтовку. Та зацепилась за одеревеневшую руку мертвеца. С усилием выдернул. Погибший боец с небритой отвисшей челюстью уставился в небо. Глухову сделалось так тоскливо, что он едва не застонал.

Третий и четвертый взводы заканчивали бой. Уцелевшие немцы отступали по ходам сообщения, огрызаясь частыми выстрелами. Саша Бызин забежал вперед и бросил несколько гранат. Угодил точно, они взорвались в траншее. За свою смелость едва не поплатился жизнью. С холма открыл огонь пулемет. Помощник Бызина, артиллерист-наводчик, подававший ему гранаты, свалился к ногам бывшего командира батареи. Пули рикошетили от мерзлой земли. Саша добежал до хода сообщения и прыгнул вниз.

Раненный им немец медленно шел, держась за стенку траншеи. Разорванная шинель висела клочьями, он сделал один, другой шаг и замер. Качнулся, едва не упал, затем повернул голову к Бызину. Артиллерист подтянул винтовку, но его опередил Шиленков, выскочивший из-за поворота.

С маху догнал врага и сильно ударил штыком, затем нагнулся, рассматривая блеснувшие на руке часы. Не удержавшись от соблазна, стал их расстегивать. Немец зашевелился, выдернул кисть руки и снова поднялся. Шиленков схватил его за плечи, повалил и принялся душить. Если в траншеях в центре и на правом фланге бой уже заканчивался, то первому взводу приходилось туго.

Старший политрук и два сержанта подняли людей. Один из сержантов упал сразу же, едва успели выскочить из артиллерийского окопа. Как и предполагал Воронков, бросок уже в первую минуту стоил жизни сразу нескольким штрафникам. Остальные бежали дружно, к ним присоединился весь взвод, хоть и прореженный, но еще многочисленный. Минное поле закончилось, но усилился встречный огонь из траншеи.

Бывший вор Кутузов бежал, выставив перед собой винтовку со штыком. Боец впереди свалился как подкошенный, перекатился по инерции на несколько шагов и замер. От Кутузова не отставали приятели. Воронков уже простился с жизнью и ежесекундно ожидал удара в грудь. Вокруг падали люди, но политрук оставался пока невредимый. Не отставали Азамов и Ягшиев. Вперед вырвались трое штрафников, бывших офицеров. Все трое были осуждены за отступление без приказа и собирались доказать, что они не трусы.

Офицеры ворвались в траншею первыми. Двое погибли от выстрелов в упор, третий, умело орудуя штыком, заколол пулеметчика, второй номер шарахнулся от страшного лезвия прочь и получил удар в спину. Следом прыгали остальные штрафники, растекались по траншее и вступали в драку. Воронкова выручала спортивная ловкость и хорошая физическая подготовка. Он понимал, единственная возможность выжить – это бить первому.

Не слишком умело, но очень сильно он нанес такой удар оказавшемуся перед ним автоматчику, что вместе с лезвием вошел в живот ствол винтовки. Политрук тянул и никак не мог вытянуть оружие. Вокруг него дрались прикладами и штыками, кричали, душили друг друга. Воронков едва не угодил под выстрел унтер-офицера, тот пальнул из винтовки. Обожгло щеку, но ствол отбил разжалованный лейтенант, который успел заколоть двоих врагов.

Он отогнал унтер-офицера, тот отступил и, не сводя глаз с русского, быстро передернул затвор. Два выстрела ударили одновременно, они стреляли едва не в упор, но сумели лишь ранить друг друга. Лейтенант стоял, тяжело дыша, унтер-офицер снова дергал затвор, но перезарядить оружие не успел. Кутузов заколол его штыком. Пока выдергивал лезвие, подступили Азамов и Ягшиев и приготовились еще раз добить.

– Пошли вон, – отогнал их Кутузов. Они мешали ему обшарить труп.

Первый взвод, несмотря на большие потери, сработал неплохо. Но командир и большинство сержантов погибли, возглавить людей было некому. Воронков полностью выложился во время атаки. Когда заняли передовую траншею, он приказал закрепиться и вернул бойцов, намерившихся с ходу ворваться во вторую линию.

Это можно было сделать, но из политрука словно выпустили пар, он больше ничего не хотел делать. Немедленно послал связного к Елхову, просил нового командира взвода и ожидал, когда его отзовут. Назначить на должность взводного кого-то из штрафников ему не приходило в голову, а сам возглавить взвод он никогда бы не рискнул.

Вторая линия находилась в ста метрах. Немцы, выбитые из передовой траншеи, получили приказ контратаковать и приступили к исполнению немедленно. В отличие от красноармейцев, они не шли цепями, подставляя себя под пули. Группы вражеских солдат просачивались через ходы сообщения, другие делали быстрые перебежки под прикрытием кустарника, используя низины и бугры. Их поддерживали пулеметным огнем со склонов. Многие из штрафников считали – самое трудное, лобовая атака на пулеметы, уже позади. Однако оборона в удобных траншеях оказалась непростым делом.

Из ближнего бронеколпака вел огонь пулемет «МГ-42». Очереди шли кучно, видимо, стреляли с массивного станка, поглощавшего отдачу, и пользовались оптикой. Стрелки выбирали в первую очередь ручных пулеметчиков и не отпускали их. Расчеты двух «дегтяревых», не выдержав точного огня, нырнули на дно траншеи. Третий пулеметчик продолжал стрелять, отгоняя атакующих, пока пуля не угодила ему в голову.

Теперь штрафники первого взвода огрызались лишь винтовочным огнем и торопливыми очередями из трофейных автоматов. Причем длинные очереди летели как попало, от сильной отдачи задирало стволы – автоматный огонь получался вхолостую. Это позволило одной из немецких штурмовых групп приблизиться по ходу сообщения вплотную к траншее. Они наступали умело. Сначала летели гранаты, затем расчищал путь пулеметчик, и группа делала очередную перебежку.

Граната разорвалась рядом с Воронковым. Политрук едва успел пригнуться. Боец рядом с ним бегло стрелял из винтовки, целясь в пока еще пустой ход сообщения. Соваться под пули немцы не рискнули. Из-за поворота снова полетели гранаты с длинными ручками. Боец отступить не успел, выронил винтовку и стал сползать по стенке траншеи.

Вражеский пулеметчик, выскочив из-за поворота, открыл огонь. Он приближался к траншее быстрым шагом, за ним следовали двое автоматчиков. Едва пулемет смолк, посыпались очереди из автоматов. Бойцы, столпившиеся у хода сообщения, отпрянули в стороны. Земляные стены осыпались от попаданий, разрывные пули звонко щелкали голубыми огоньками. Из жердей, скреплявших ходы сообщения, летело крошево.

Немцы уже подступали к траншее, когда, расталкивая всех, появился раненый лейтенант. Шинель он снял, шея и левое плечо были замотаны бинтами. Он держал в руках ручной пулемет и ругался то ли от боли, то ли от досады:

– Чего столпились! Ну-ка, отойди.

Смелость лейтенанта поразила всех. Он первым ворвался в окопы, чудом вышел живым из поединка с унтер-офицером в дуэли на пять шагов. Сейчас снова лез на рожон и, кажется, знал, что делает. «Дегтярев-пехотный» в его руках ударил длинной очередью. Плоский диск крутился, подавая патроны, гильзы сыпались веером. Немецкого пулеметчика сбило с ног, шарахнулись назад два солдата рядом с ним. Диск закончился, лейтенант опустил дымившийся пулемет.

– Бросайте гранаты вслед. Ты и ты, бегите к соседнему ходу сообщения. Быстрее!

Контратаку отбили. Лейтенант в одной гимнастерке трогал намокшие повязки и жаловался Воронкову:

– Ох, и ноет… сил нет. А под повязками кровь сочится. Пойду, наверное…

– Может, останетесь? – попросил Воронков. – К ордену вас представим.

– Ну, какие сейчас ордена? Дай бог, чтобы судимость сняли. Прощайте, не увидимся, наверное, больше.

– Обязательно увидимся, – бодро сказал политрук.

– Нет, – печально качал головой лейтенант. – Мне повезло, в санбате отлежусь, а ваши дела плохие.

Вокруг лейтенанта собрались несколько раненых, которые готовились уйти в тыл. Они послушно кивали головой, подтверждая сказанные слова, и нетерпеливо перетаптывались.

– Почему же плохие? – напряженно улыбался политрук.

Лейтенант стал объяснять. Вторая линия немецких траншей находится под носом, фактически нависает, как камень. Ее надо было обязательно брать, для этого имелась возможность, но сейчас уже поздно.

– Сверху ударят, прижмут вас, а те, как крысы, через ходы сообщения полезут.

– Что же делать?

– Вцепиться зубами в землю и держаться. Авось пришлют подкрепление, может, с артиллерией. Хотя где здесь пушки ставить? Их с холмов расшибут.

Слова насчет зубов в землю показались Воронкову рисовкой. Он и сам не раз повторял подобные бодрые фразы, не вдумываясь в смысл. Да и не требовалось задумываться, политрук обычно уходил в тыл, а сражались другие.

Ослабевший от ран смелый лейтенант (уже не штрафник) устало посоветовал засыпать землей и тщательно охранять ходы сообщения, соединявшие первую линию со второй.

– Держите их под обстрелом, а лучше заминируйте.

– Где я мины возьму? – раздраженно пожал плечами Воронков, которому надоели мрачные прогнозы лейтенанта.

Раненые потянулись в тыл, а политрук отправил к Елхову второго связного. Кроме просьб о подкреплении, он жаловался, что погибли командиры отделений, командовать некому, а также просил прислать сапера для минирования ходов сообщения.

Связной свернул записку, сунул ее за подкладку ушанки и поспешно отправился исполнять поручение. Политрук не казался ему надежным командиром, людей во взводе осталось немного. Позиции вовсе не внушали доверия и вдавались клином во вражескую сторону. И хотя у подножия холмов немцы сосредоточили не так много сил, воевать в окружении с двух сторон казалось безрассудством.

В ста метрах впереди находилась вторая линия траншей, в которой наблюдалась постоянная возня. Фрицы наверняка нанесут контрудар, и это случится в ближайшее время. Поэтому связной спешил. Перед глинистым бугром остановился, раздумывая, перемахнуть его бегом либо обойти вдоль извилистого овражка, где росли кусты ивняка и небольшие тополя.

Спускаться туда связной все же не рискнул, опасался мин. Он видел, как взрывались один за другим его товарищи, уползали прочь с исковерканными ногами, и сейчас тщательно выбирал путь. Боец прикинул расстояние. По открытому месту предстояло бежать метров тридцать. Вражеские пулеметчики могли за это время взять его на прицел, но других вариантов не оставалось.

Боец натянул поглубже шапку и перехватил поудобнее винтовку. Хороший рывок, и он преодолеет бугор, а дальше его хоть как-то прикроют кустарник и редкие деревья. Внимание штрафника привлек утонувший в бурьяне серый комок. Он присмотрелся и разглядел мертвого человека. Это показалось дурным знаком, боец заколебался. Вздохнул и, преодолевая нехорошее предчувствие, рванул вперед.

Ему казалось, он бежит стремительно, вот одолел вершину, ноги легко несут невесомое тело, он плывет, бег ускоряется, и боец уже несется под уклон. В полете не требовалось точки опоры, но связной все же пытался ее найти. Случилось непонятное, он ударился головой и рукой о землю и с запозданием сообразил, что упал.

Снайпер на склоне холма выбросил стреляную гильзу и приготовился добить русского. Тот бежал медленно, скользил в растаявшей на солнце глине, поэтому поймать его в прицел и сделать точный выстрел не представляло труда. Но тратить вторую пулю он не видел необходимости. Солдат ворочался на одном месте, не в силах сдвинуть тело, наверное, перебило позвоночник.

Связной увидел перед собой приятеля, которого полчаса назад послали с первой запиской к командиру роты. Тогда он завидовал ему, вот, мол, спасется, а оказалось, завидовать нечему. Сейчас они лежали рядом, наверное, так и останутся вместе. Повинуясь чувству долга, умирающий боец кое-как достал записку и порвал ее на клочки. Задул ветер, поднял кусочки бумаги и разнес по бугру, приклеив к липкой глине. Короткое послание состояло всего из нескольких слов: «Срочно присылайте помощь, большие потери». И подпись Воронкова.

Капитан Елхов и без всяких посланий хорошо видел обстановку. Третий и четвертый взводы, смешавшись, но без суеты быстро налаживали оборону. Второй взвод несколько приотстал, но оседлал небольшую возвышенность и вцепился в нее крепко.

Положение первого взвода было противоречиво. Он обескровлен, не способен к дальнейшему наступлению, но отвоеванная позиция казалась самой выгодной. Если ударить и захватить вторую линию траншей (там всего сто шагов), то получится крепкий узел обороны или плацдарм для будущего броска. Впереди извилистая сырая низина. Как укрепления, могут служить фундаменты нескольких хуторских домов, защищают позиции заросли ивняка и несколько тополей.

Нельзя оставлять такое выгодное место врагу. Час назад Елхов имел разговор с командиром дивизии. По его тону ротный понял, тот не слишком верил в успех, а когда штрафники заняли первую линию, оживился и потребовал дальнейшего движения вперед.

– Не с кем воевать, – возразил Елхов, существенно завышая потери роты.

Впрочем, капитан был недалек от истины. С холмов непрерывно выпускали мины, не прекращался пулеметный огонь, потери постоянно увеличиваются. Наступать всей ротой, конечно, не удастся, но ударить на левом фланге пока еще можно.

Он мог откровенно посоветоваться лишь с особистом Стрижаком. Оба пришли к выводу, надо немедленно атаковать на левом фланге как наиболее перспективном. Туда решили срочно перебросить остатки третьего, наиболее боеспособного взвода. В расположении КПП роты вышли Ходырев с помощником Сечкой и старшина Глухов.

– Здесь подождите, – сказал Елхов, – скоро Маневич сюда подойдет. Двинетесь на поддержку левого фланга, там драка предстоит.

– Разрешите заняться обедом? – спросил Глухов.

– А чего им заниматься? – удивился капитан. – До вечера сюда хода нет. Сам погляди.

С высот обстреливали цепочку раненых, двигавшуюся вдоль болота. Из-за большого расстояния стрельба получалась неточная, но цепочка потянулась от греха подальше в камыши. Раненые ломали непрочный лед и брели, расталкивая камышовые заросли.

Среди них был боец с искалеченной взрывом промежностью. Его тащили на плащ-палатке четыре человека. От холодной воды к нему вернулось сознание, он не мог заставить себя дотронуться до раненого места, знал и без этого, что там все перемолото, а от левой ноги остался обрубок. Если бы у искалеченного человека имелся пистолет, он без раздумья пустил бы себе пулю в висок. Он нашарил в одном кармане винтовочную обойму, а в другом письмо жены. Передал все это санитару, набрал в грудь воды и кувыркнулся через край плащ-палатки в холодную зеленую воду.

Его стали вытаскивать. Человек вцепился пальцами в корни травы, желая захлебнуться. Поднялась возня, на которую немедленно отреагировали с высот. Четыре мины рванули, разбрасывая метелки камыша, поднимая уродливые фонтаны воды, ила и водорослей. На поверхности озера колыхалось бурое пятно, недосчитались санитара.

Вытащили искалеченного бойца, пытавшегося свести счеты с жизнью. Он притих, трясся от холода и больше топиться не хотел. Зато не смогли извлечь санитара. Мина разнесла ему верхнюю часть туловища, оторвала голову, руки. При каждой попытке поднять останки еще больше расплывалось огромное красное пятно.

– Ладно, пусть лежит, – решил старший из санитаров. – Место не хуже другого, к весне чистые кости останутся. А ты, браток, больше не кувыркайся, бог велел жить в любом состоянии.

Покалеченный никак не реагировал, а его приятель-штрафник, улизнувший втихаря под предлогом оказания помощи, решил вернуться назад. На ротном КПП капитан Елхов безжалостно добивал старшину Глухова:

– Ты возле обедов-ужинов достаточно потерся, повоюй теперь с пулеметом. Вон, может, тебя Борька третьим номером возьмет, хотя вряд ли. Возьмешь, Боря?

– Он и сам ученый, – отводя взгляд, пробурчал Ходырев. – Сейчас оружия больше, чем людей, найдет небось, что надо. Если воевать, конечно, захочет.

Появился Маневич, которому сразу поставили задачу атаковать вторую линию траншей. Лейтенант кивал головой, просить о передышке не имело смысла. На левом фланге складывалось такое положение, либо ударить и обеспечить себе надежные позиции, либо тебя непременно столкнут.

– Что с Воронковым? – спросил Сергей.

– Сидит и ждет. Передай, чтобы никуда не спешил и находился при тебе. Выбьешь фрицев из траншеи, обещаю Красную Звезду.

– Мне лично?

– И Борьке тоже. Мы ему медаль обещали, да вот не получилось.

– Во, счастливец, – усмехнулся Маневич. – Куда ему теперь цацки вешать?

Взвод потянулся к траншеям. Переход совершили благополучно благодаря артиллерийскому прикрытию. С окраины Сталинграда одиночная батарея посылала пристрелочные снаряды. На рыжих склонах с пожухлой травой вздымались темные фонтаны и медленно опадали. Ответный огонь немцы не вели, не желая лишний раз показывать огневые точки.

Вряд ли этот обстрел являлся частью одного плана. Штрафная рота возилась пока в одиночестве. Пехотный полк на левом фланге пытался вначале тоже наступать, но длилось это недолго. Как бы то ни было, а редкие трехдюймовые снаряды помогли Маневичу довести людей до нужного места без потерь. Воронков растроганно обнял Маневича. В искренность политрука Сергей никогда не верил и сразу объявил:

– Тебе приказано оставаться здесь, – и пресекая возможные вопросы, поставил все точки. – Твое дело – политработа, я командую обоими взводами. Показывай, что имеем.

Имелось немало. Хорошая двухметровая траншея, несколько землянок, больше похожих на блиндажи, подобные строились для наших командиров батальонов и полков. В здешних укреплениях, судя по всему, обитали рядовые солдаты.

Позиции в корне отличались от временных, кое-как вырытых траншеек на высоте Деде-Ламин. Здесь были оборудованы хорошо укрытые пулеметные гнезда, имелся бронеколпак, вкопанный в землю. Ходырев с удивлением увидел добротный сортир, огороженный досками. Пустые консервные банки бросали в специально выкопанную яму. Возможно, металл потом сдавали. Вот чертовы фрицы – кругом порядок.

Богатыми оказались трофеи: большой запас патронов, ручных гранат, осветительных ракет. Оба захваченных пулемета оказались без затворов. Ходырев пожертвовал один из запасных, огневая мощь взвода сразу увеличилась. Часть бойцов обзавелись автоматами, в нишах стрелковых ячеек стояли ящики с трофейными гранатами.

Как водится, быстро расхватали трофеи, опустошили найденные бутылки с ромом и вином. Заедали мелкими баночками консервов, требушили хлеб, запечатанный в целлофан. Маневичу не понравилось, как безжалостно дырявят банки с персиковым компотом, выпивают сок, остальное давят ногами. Кутузов, пьяно посмеиваясь, тащил под мышкой объемистую картонную коробку. Маневич приказал открыть. Там обнаружились десятки брикетов медового масла.

– Куда тащишь?

– Спрятать. Не бросать же под ногами.

– Где винтовка?

– Вон лежит.

– Немедленно подобрать и почистить. Масло оставь здесь.

Маневич, не церемонясь, наводил порядок. Два взвода временно объединил в один, разделил на четыре отделения. Во главе их поставил Ходырева, Бызина и двух уцелевших сержантов первого взвода. Пресекая лишние вопросы, подозвал Надыма.

– Афанасий, вот масло, собирай остальные продукты и наладь питание. Вряд ли о нас скоро позаботятся, бери все в свои руки.

Он был уверен, авторитетный уголовник не опустится до мелкого воровства и вылезет из кожи, чтобы накормить взвод.

– Так я теперь что, старшина?

– Хоть комендантом себя назови. Организуй нормальное снабжение, подсчитай боеприпасы, собери санитаров. Остальные через четверть часа пойдут в бой.

Прокофию Глухову объяснил задачу еще проще:

– Будешь прикрывать атаку непосредственно в цепи. Не отставать!

– Я что, опять штрафник?

– По-видимому, да. Ладно, выполняй.

Более сурово лейтенант обошелся с Максимом Луговым.

– Прятался в бою?

– Контузию получил, товарищ лейтенант.

– Поэтому с горя и напился.

Луговой стоял, пошатываясь. Багровые щеки приобрели фиолетовый оттенок. Вокруг растрепанных усов пробилась давно не бритая щетина.

– Ну, какой из тебя сержант? Ведь капитаном раньше был, а теперь опустился, со страху в любую нору готов закопаться. Смотри, свои же за трусость пристрелят. Шагай к Ходыреву, будешь у него в отделении рядовым бойцом.

– Сержантские угольники снимать?

– Что у нас, цирк? Одели – сняли… пойдешь в бой сержантом, с ними и похороним… если что.

Огромный, сразу обвисший капитан-ремонтник поплелся прочь. А Маневич тем временем объяснял ситуацию горцам Азамову и Ягшиеву.

– Смотри сюда, – чертил он пальцем на земле примитивную схему позиций. – Где мы сейчас стоим, скоро кирдык случится. Нельзя здесь обороняться. А если вон ту траншею возьмем, якши будет. Там место надежнее, низина с двух сторон, фундаменты домов, кустарник, как в крепости сидеть будем. В атаке не отставать, идти вперед.

Заметив, что на лицах остается то же выражение безразличия и непонимания, пригрозил:

– В одно отделение всю шваль соберу: вас, Аркашку Сомова, который никак не проснется, ну, и других. А командиром назначу Лугового. У него усы страшные, всех напугает. По местам!

С немецкой стороны усилился обстрел. Кроме обычных минометов и пулеметного огня, присоединились тяжелые шестиствольные минометы. Изобретенные в противовес «катюшам», они оказались грозным оружием. Первая шестерка двухпудовых мин ударила с разбросом, траншеи встряхнуло. Последовали новые взрывы, гремело, казалось, повсюду, ветер развевал над позициями черный едкий дым.

Большинство мин взрывались с перелетом, немцы опасались поразить своих, и в первую очередь тех, кто находился в ходах сообщения, готовясь к атаке на русских. Маневич действовал, как всегда, быстро. По его команде сержанты вели людей вперед. Каждый волен был использовать любую тактику, придерживаясь лишь порученного участка.

Борис двигался по крайне левому ходу сообщения. Несколько человек: Максим Луговой, Аркадий Сомов, Шиленков двигались с винтовками наперевес. За спиной Ходырева маячил старшина Глухов с трофейным пулеметом. Сечка слегка приотстал, затем догнал Бориса и зашипел сквозь выбитые зубы:

– Слышь, как по грязи шлепают? Сейчас начнется.

Очередь сверху ударила по размякшей грязи, запел рикошет, бывший каптер Сомов стал встревоженно оглядываться. Борис понимал, через десять-двадцать шагов они встретятся в лоб. Требовалось опередить врага. Он вскочил на бруствер, Сечка следом. Остальных вел по траншее Прокофий Глухов. Ходырев положил автомат у ног и стал вытаскивать из-за пазухи трофейные гранаты, более простые в обращении и точные в броске.

Щелчок взрывателя, секундная задержка, и колотушка летит за изгиб траншеи. После второго взрыва последовала ответная очередь, Ходырев едва успел лечь, а Сечка скатился в воронку. Борис бросил наугад три оставшиеся гранаты и, подхватив автомат, бросился в гущу завязавшегося боя.

Благодаря взрывам ручных гранат в траншее возникла заминка, и старшина Глухов ею немедленно воспользовался. Он шагал через тела ранее убитых, посылая короткие очереди. На него выскочил вражеский солдат, видимо, оглушенный, и, сжав зубы, пошел в безрассудную штыковую атаку. Пулеметная очередь убила его наповал, но появившийся следом молодой офицер в звании лейтенанта сумел увернуться. Пули обрушили глинистый уступ хода сообщения, засыпали офицера землей.

У старшины опустел диск, он менял его быстро, но секунды неожиданной паузы летели еще быстрее. Офицер в массивной каске наводил на Глухова небольшой плоский пистолет, а на офицера бежал уголовник Кутузов. Оттолкнул мешавшего ему Сомова и с маху вонзил штык. Вокзальный вор Кутузов не был солдатом, да и вообще, он мало что умел в своей короткой непутевой жизни.

Удивительно, но последний час Кутузов находился в состоянии подъема, поверил бодрым заверениям Воронкова, уверенно двигался за своим новым командиром Борисом Ходыревым. И вот промахнулся. Штык вонзился в пяти сантиметрах от лица немецкого офицера и вошел в подмерзшую землю до половины. Кутузов никак не мог выдернуть лезвие, Аркаша Сомов топтался за спиной, а офицер выстрелил три раза подряд из вороненого «вальтера».

Пули калибра 7,65 миллиметра не отбросили Кутузова, он даже сумел вытащить застрявший штык и отступил назад. Офицера уже обходили с обеих сторон его солдаты, стреляя на ходу из автоматов. Большая часть пуль досталась громоздкому штрафнику из первого взвода, который никак не хотел отступать и топтался рядом с Кутузовым. Смертельно израненные тела просто оттолкнули, застрелили еще одного штрафника, а бывший каптер Сомов увернулся. Пули разнесли приклад винтовки, продырявили полу шинели, но сам он остался невредим.

На очереди остался Антон Шиленков. Неудачливый симулянт сегодня потерял товарища Пашу Мысниченко. Паша обещал взять его в свою роту, на должность ездового, впереди светил хоть какой-то просвет, и вот он исчез. У Антона Шиленкова имелись и другие счеты, его деревня была под немцем, там остались родители, невеста.

– Что, не успел с невестой переспать? – ржали наиболее ушлые. – Ничего, фрицы помогут, распечатают. Глядишь, и маленького Шиленка к твоему приходу сделают.

От таких насмешек становилось обидно. Поставить кого-то на место Антон не мог из-за своей робости, за это и невеста над ним посмеивалась: «Ты как неживой, ей-богу!» Это я не живой? Ненависть обрушилась на белокурых автоматчиков, которые, возможно, побывали в его деревне и поизмывались над девками. Маленький невзрачный Шиленков свой первый настоящий бой провел отважно.

Он бросился на автоматы и всадил штык в живот наиболее рослому из двух блондинов. Другой занервничал и выстрелил мимо. Шиленков уже выдернул окровавленное лезвие и готовился поразить второго врага. Автомат, отсчитав последние выстрелы, умолк, а Шиленков свалился между заколотым им солдатом и телом Кутузова, который при жизни больнее всего шпынял беззащитного парня. Сегодня Антон Шиленков отомстил сразу за всех и своими действиями внес неожиданную сумятицу в наступление врага.

Сначала немцам мешали гранаты сверху и пулеметные очереди старшины, русские едва не запороли штыком офицера и вот убили командира отделения. Но это вызвало лишь минутную задержку. Уже помогли встать офицеру, и сразу трое-четверо автоматчиков ворвались в траншеи. Над отделением Ходырева нависла опасность. Оно топталось пока на узком пятачке.

Погиб последний сержант из героического первого взвода. Возглавленная им атака разбилась о хладнокровие опытных стрелков 16-й немецкой механизированной дивизии. Они продвигались, забрасывая русских гранатами. Их поддерживали два пулеметчика, которые с большой точностью вели огонь поверх голов. Эта группа продвигалась словно римская фаланга, медленно и неуклонно, не делая необдуманных рывков, без криков и надрыва, только стучали пулеметные очереди и летели в разные стороны гранаты.

Артиллерист Бызин двигался перебежками через остатки разрушенного хутора. Это были угловые столбы фундаментов, разрушенные глиняные сараи, каменные срубы колодцев, заросли смородины и винограда. Шел бой на пересеченной местности, которую враг не хотел отдавать.

Саша, в обычной телогрейке, туго перепоясанный ремнем, на манер лейтенанта Маневича, выкуривал со своими людьми врага из объектов стремительными наскоками. Иногда это удавалось, иногда нет. Штрафники неосторожно подставились под бронеколпак, стоявший в отдалении. Он прикрывал подходы к траншее и сыпал длинными настильными очередями. Два или три человека упали, сраженные пулями, остальные бойцы стали охватывать бронеколпак с двух сторон. Бызин старательно скручивал связки гранат, ему помогали двое бойцов. Прибежал Маневич, с налету обматерил:

– Ты долго возиться собрался? Ходырев застрял, второе отделение пятится, а ты мины изобретаешь. Тоннель к этому колпаку рыть не собираешься?

– Никак нет.

– Так прикончи его с ходу и врывайся в траншею. Выручишь остальных. Колпаком займись сам, а я следом атакую. Бегом, время пошло.

Бызин прихватил наводчика из своей бывшей батареи, на глаза попался Максим Луговой, так и не прибившийся ни к одному из отделений.

– Усатый, набирай гранат побольше и за мной.

Действовал Бызин энергично и рискованно. Этого требовала обстановка. Атака взвода превратилась в очаг мелких стычек, положение требовалось немедленно ломать. Бронеколпак вел огонь с возвышения, там, где заканчивался хутор, вернее, его фундаменты.

– Максим, бери наводчика и обходи справа, я пойду слева.

Бызин сделал ошибку, когда назвал первым Лугового. Тот с ходу взял инициативу и завернул непомерно широкий круг. При этом он не рискнул подняться, а упорно полз, неумело и медленно. Наводчик подобрал оброненную Луговым гранату и показал направление.

– Спрямляй, слышишь? Так мы до ночи ползти будем.

Вокруг продолжалась стрельба, наводчик тревожно поднимал голову и осматривался по сторонам. Луговой загребал широкими ладонями землю, сухую траву и буравил головой туннель в бурьяне. Поблизости рванула одна, за ней другая граната.

Саша Бызин бросил их с близкого расстояния, они взорвались рядом с металлическим колпаком, но лишь сбили маскировочный камуфляж. Чертыхаясь, он пополз ближе, на него обратили внимание из траншеи и обстреляли. Наводчик расчетливо швырнул РГД, она звякнула о металл, треснула вспышка, а из бойницы ответила автоматная очередь. Пулемет из амбразуры безнаказанно подметал пространство сплошным веером пуль.

– Надо и остальным с фланга его обходить, – шептал Луговой. – Чего Маневич ждет?

– Нас с тобой, – закричал ему на ухо, как глухому, наводчик. – Там свои заморочки, надо эту железяку вывернуть. Ладно, кидай гранаты по одной, а я ближе подползу.

Бызин и его наводчик остановились в пяти шагах с тыльной стороны колпака. Задняя дверь приоткрылась, их обстреляли из автомата. Наводчик воевал с Бызиным с весны, вместе отступали от Миллерово, чудом вырвались из окружения, теперь везение для одного из них кончилось.

Автоматные пули угодили наводчику в плечевой сустав, кровь текла из-под мышки и по руке, непонятно было, где перевязывать. Да и невозможно перевязывать – следующая очередь угробит их окончательно, тем более Максим Луговой молчит.

– Эй, Макся! – позвал его Бызин и пополз к колпаку в одиночку.

Из оружия он имел лишь «наган» и трофейный нож. Пулемет из колпака разразился длинной очередью. Лейтенант Бызин выстрелил в упор в боковую бойницу размером с царский пятак. Металлическую заслонку лишь слегка погнуло, но Саша удачно поддел его толстым ножом и с руганью выпустил в узкую щелку шесть пуль подряд.

Внутри вскрикнули, закрыли отверстие покрепче. Бызин перезарядил «наган» и, перегнув руку, трижды выстрелил прямо в пулеметную бойницу. Руку обожгло словно ковшом кипящего масла, он закричал и выпустил «наган». С пальцев слезло мясо, сожгло ногти. Он ворочался, облизывая, как собака, отдающую жгучей болью ладонь.

– Макся, – снова позвал он.

Почему все его бросили? До людей всего десяток-другой шагов, и никто не хочет ему помочь. На самом деле все складывалось совсем по-другому. Маневичу стало не до колпака, из-за кустов бросились в контратаку сразу четверо или пятеро немцев. Лейтенант и штрафник рядом с ним немедленно открыли огонь, отбили нападение, но враги не отступили и стреляли сквозь кусты, не давая поднять головы.

Тяжело раненный наводчик из батареи лейтенанта Бызина ворочался у заднего люка и тщетно пытался перевязать плечо, которое сползало вниз по туловищу, держась на клочьях кожи. Кажется, рука совсем отвалилась. Разглядеть получше мешала шинель, пальцы не слушались, а из небольшого люка высунулась голова и рука с пистолетом. Голова подмигнула, а рука с пистолетом исчезла в оглушительной вспышке.

Забыв про обожженные пальцы, Саша Бызин щучкой метнулся к задней части колпака и перехватил кисть с «парабеллумом». Вторая рука толкнула его в челюсть, вцепилась в кадык. Перед глазами замелькали искры, рядом громко молотили палкой по металлу, а дружок-наводчик уставился в лицо черным глазом-дырой.

Бызин вцепился зубами в кисть с «парабеллумом» с такой силой, что в челюсти что-то хрустнуло, его били в ухо, голова моталась, но крепкие зубы не выпускали добычу. Пистолет вывалился на траву, Саша его подобрал и стал стрелять в люк.

Яркие вспышки выхватили из темноты оскаленный рот, вытянутую в попытке защититься ладонь, две съежившиеся в узкой норе фигуры. Затвор лязгнул в последний раз. Бызин с ревом тащил чей-то сапог, вспомнил про свой нож и принялся вонзать его в штанину над сапогом.

Пока командир расправлялся с пулеметным расчетом, отделение перекатилось через остатки хутора и ворвалось в траншею. Не спешил лишь Максим Луговой. С печально опущенными усами он неторопливо накрыл обезображенное лицо наводчика пилоткой и пытался умостить полуоторванную руку.

– Оставь его! – закричал Бызин. – Туда иди! Где все.

– А вы, товарищ сержант?

Дело в том, что Саша Бызин еще не являлся официально сержантом, а Максима Лугового никто пока не снимал с должности командира отделения. Он мог идти в бой и даже вести за собой других штрафников, но этого ему делать не хотелось. По сторонам слишком гремело и трещало, кричали люди, шел бой.

Здесь, на небольшом пятачке, было тихо и уютно. Бронеколпак курился легким дымком, как погасшая печь. Наводчик, друг Бызина, молча отходил, челюсть отвалилась, а уцелевший глаз покрывался мутной пленкой. И оба фрица внутри не подавали признаков жизни, торчала лишь нога с разорванной в клочья штаниной, откуда еще мелкими толчками выходила кровь.

– Может, пулемет достать? – спросил Луговой.

– Не надо, он на станке закреплен. Провозимся только. Дай мне автомат, вон лежит. Пошли быстрее.

– С пулеметом надежнее, – тянул время Луговой.

Бызин уже бодро вскочил и, бросив прощальный взгляд на погибшего друга, побежал снова возглавить отделение. Максим Луговой, заметно похудевший за последнее время, в балахонистой, ставшей просторной шинели, не отставал от него.

Положение на левофланговом участке изменили Борис Ходырев и Прокофий Глухов.

Огонь выдвинувшихся вперед автоматчиков уткнулся в катившийся вал штрафников. Отсечный ход шириной метр на узком участке заполнился убитыми и ранеными. Этого бы не произошло, если бы русские убегали и получали очереди в спину. Они бы ложились равномерно, и штурмовая группа, меняя магазины автоматов, уверенно шагала бы (а может, бежала) к первой линии траншеи. Набирая ход, обращая в бегство уцелевших.

Но бойцы штрафной роты понимали, откатываться некуда. Позади болото, раскисшие берега, плешины, покрытые клочьями травы. Там не спрятаться и не закопаться, да и в спину того и гляди ударят заградительные отряды. Правда, их пока не видели, но слухи ходили жуткие. Мордастые, в синих галифе, блестящих сапогах, сплошь с автоматами, злые, как цепные псы, безжалостные, как страшный особист Стрижак со своим помощником. Им одно удовольствие всаживать в спины точные очереди. Выполнил работу – получи усиленный паек и водку. В эти страшилки мало кто верил – а вдруг?

Обошлось без заградотрядов. Драка шла отчаянная, без всякого понукания. Однако сил не хватало. Падение наступательного порыва вовремя почувствовал Ходырев. Он видел, как упали Кутузов, Шиленков, поднялся немецкий офицер. Плотный автоматный огонь заваливал узкую траншею телами, а из клубка тщетно пытались выбраться раненые.

У Бориса был снова «ППШ», громоздкий по сравнению с более компактным «шмайсером», но имевший емкий диск и вдвое большую скорострельность. Он выпустил диск двумя-тремя длинными очередями, клубок пламени бился и шипел, в цель попадало несколько пуль сразу. Он уложил двух автоматчиков, сверху вниз, с бруствера, они не успели понять, откуда пришла смерть, и упали, еще больше загромоздив проход. Уцелевшего автоматчика зажало телами, офицер отступал на четвереньках. В Ходырева немедленно открыли огонь, он упал прямо в грязь, и это его спасло.

Офицер в траншее пытался взять инициативу в руки. Он неплохо владел своим плоским «вальтером» и застрелил в упор штрафника, работавшего винтовкой, как дубиной.

Кутузова в его короткой жизни били до полусмерти не раз. Однажды проткнули заточкой в пересыльной камере, он лежал сутки под нарами, как мертвый. В другой раз постарались вертухаи, когда он с приятелем задушил охранника и бежал вниз по уральской речке Сылве. Приятеля забили до смерти, а Кутузов чудом выжил со сломанной грудной клеткой и отбитыми легкими. Три мелкие пули, угодившие в него, не показались Кутузову чем-то серьезным, словно ткнули шилом. Он с такой силой сдавил острые колени молодого офицерика, что едва не вывернул их из суставов. Ему несколько раз выстрелили из пистолета в голову, руки непроизвольно разжались.

Аркадия Сомова, бывшего каптера и бывшего рабочего мелькомбината, вытолкнуло лицом к лицу с офицером. Нескладный долговязый Аркадий, с отвисшей нижней губой и свалянной щетиной, имел на редкость мощные руки, которыми перекидал за свою жизнь тысячи мешков с мукой. Потрескавшиеся пальцы сомкнулись на шее офицера, рот с обломанными в давней драке зубами кровожадно скалился, нижняя губа деловито оттопырилась. Проклятый азиат зажал врага, как медведь-шатун.

В лицо офицеру пахнуло духом плохой древесной махорки, плесенью. Надежный «вальтер» даже не щелкнул, обойма была полностью расстреляна, чужие пальцы скручивали шею все сильней. Немец ойкнул, опустился на колено, но не успевал за безжалостной звериной Папой. Позвонок треснул, и офицерик бессильно обвис.

Борис Ходырев перезарядил диск и вел огонь прямо из лужи. Ему помог старшина Глухов. Торопливые очереди встретили атакующих, кого-то свалили, остальные шарахнулись назад в свою траншею. Но укрепиться им не давали. Уверенно двигался со своим отделением Саша Бызин.

Ходырев, ворвавшись в траншею, расстрелял пулеметный расчет. Закончился автоматный диск, он погнался за уцелевшим вторым номером и оглушил его прикладом. Прокофий Глухов, упершись ногой в стену траншеи, посылал очереди, не давая никому высунуть носа. Несколько секунд задержки помогли ворваться сюда остальному взводу.

Маневич уложил бросившегося на него унтер-офицера, а музыкант Сечка, дрожа от возбуждения, прыгнул сзади на солдата, выбиравшегося из стрелковой ячейки. Гриша Сечка имел слабую боевую подготовку, но и вражеский солдат был немолод, недавнего призыва, не слишком крепкий здоровьем. Два неумелых воина сцепились, припоминая навыки уличной драки.

Боря Ходырев бросил пустой автомат и, подняв винтовку, схватился с вражеским минометчиком. Тот не выдержал напора и побежал. Возле блиндажа и командного пункта образовался временный узел обороны. Группа штрафников, пытавшихся ворваться сюда с ходу, полегла от огня в упор. Аркаша Сомов сумел увернуться, сильно разбил колено и матерился. Откуда-то взялся Воронков и показал направление:

– Бросок, и все дела!

– И все на том свете, – огрызнулся Бызин.

У него нестерпимо горела, свербила обожженная пулеметной очередью рука. Кроме того, он не мог забыть, как его полоскал на суде такой же умник-политработник за два брошенных неисправных орудия, что являлось, по его мнению, предательством.

Появился Маневич в изодранной на спине телогрейке и стал командовать строго по делу.

– Пять минут на все про все. Траншея уже наша, если ударят от блиндажа, отбросят снова в поле. Ходырев и Бызин, оглушить их, как пескарей, гранатами, остальные на штурм. Впереди – комиссар. Блиндаж срочно отбить.

На споры, суету и подготовку времени не оставалось. Глухов пристроил «дегтярев» и дал пробную очередь. Ему ответили из нескольких стволов. Борис оставил винтовку и осторожно шел по траншее с двумя гранатами-колотушками. Григорий Сечка тащил следом соломенную корзину с гранатами, поджимая ноги, как журавль. Предстоящий штурм его пугал.

Истоптанная траншея представляла собой месиво грязи, валялось множество самых разных предметов, кое-где лежали человеческие тела. Человек у ног Сечки вдруг открыл рот и сделал попытку вдохнуть. Заполненное кровью горло не слушалось, он с усилием выгнулся, поднялся на локтях и захрипел. Угадать, кто это, было невозможно, лицо и мундир покрылись толстым слоем глины.

Ходырев бросил штук шесть гранат. С другой стороны старался Бызин, мастер по взрыву укрепленных объектов. Ручные гранаты с небольшой массой тротилового заряда не могли повредить крепкий блиндаж, лишь расщепили и выбили из петлей дверь. Из бойниц и приоткрытой двери вели сильный ответный огонь.

В траншее это оставался единственный, но довольно сильный узел сопротивления. Если окруженные сделают рывок и вступят в бой, их могут поддержать извне. Маневич беспокойно следил за обстановкой, требовались немедленные действия.

– Борька, приканчивай их. Чего смотришь?

Борька лихорадочно соображал, чем лучше всего воспользоваться. В блиндаж летели пули из винтовок, автоматов. Гранаты швырять больше не рисковали, опасались поразить своих. Толпа, облепившая блиндаж, представляла немалую опасность. Ситуация оставалась шаткой, и почти победивший взвод могли просто вытолкнуть, превратив в беспорядочную толпу.

– Разойтись! – кричал Маневич. – Командирам отделений срочно расставить людей. Воронков, займись обороной.

Виктор Васильевич с неохотой покинул интересное место, куда загнали оставшихся немцев и собирались выкуривать. Но выкуривания не получилось, а ситуация, как и предвидел Маневич, мгновенно изменилась.

Германские солдаты в ноябре сорок второго твердо верили в свою победу. В плен сдавались в самом крайнем случае, на милость красных не рассчитывали. Ждать, пока выручат свои, полтора десятка немцев, запертых в мышеловке, не стали. У них имелся ранцевый огнемет, хватало и другого оружия. Рывок получился эффектным и шумным.

Струя огня ревела, превращая подходы к блиндажу в огненную трубу. В нее угодили пять-шесть штрафников, не успевших отойти, несмотря на приказ Маневича. Фигуры корчившихся в пламени бойцов напоминали дикое кукольное представление. Человек, охваченный огнем с ног до головы, легко вспрыгнул на бруствер, подскочил еще выше и завертелся на краю траншеи.

Двое других бойцов катались, сбивая пламя, наталкивались друг на друга и разбрасывали снопы искр. Ручной пулеметчик держал в руке «дегтярев», пока не отвалилась горящая кисть, и побежал по ревущему туннелю огня. Самое страшное, что люди молчали, они хватанули ртом раскаленную плазму и сожгли горло, легкие.

Едва не поплатился за излишнее любопытство Воронков. Струя пламени, теряя силу, докатилась до тела Кутузова, волосы затрещали, как солома, тело выгнулось, изо рта вырвался невнятный звук. Жар подстегнул политрука, загорелись шерстяные бриджи, он бросился бежать, споткнулся и упал в лужу. Это его спасло, брюки зашипели и погасли. Он сидел в воде, растерянно глядя на клубы огня, горели даже сырые жерди, укреплявшие стенки траншеи. По луже полз боец, сумевший погасить водой пламя, но даже минуты хватило, чтобы сжечь лицо и руки до костей.

Прокофий Глухов, заслоняясь локтем и пулеметом от нестерпимого жара, шел вперед, наклонившись, словно навстречу ветру. Максим Луговой в намокших, размазанных по щекам усам-бакенбардам замер, пристраивая винтовку.

Немцы пошли на прорыв дружно. Они, не жалея, опустошали магазины автоматов, винтовки стреляли с невиданной скоростью. В разные стороны летели гранаты. Аркаша Сомов едва увернулся из-под пуль. Когда поднялся, рядом взорвалась граната и оглушила его. Один из немногих уцелевших сержантов, несмотря на ожоги, четко вскинул винтовку и выстрелил. Получил в ответ клубок ревущего пламени, которое превратило его в огненный столб.

Немецкое отделение во главе с фельдфебелем не только прорывалось. Оно пыталось снова отбить траншею и рассчитывало на поддержку. Полтора десятка опытных бойцов действовали единой крепкой пружиной, сметая все на своем пути. К месту внезапно разгоревшегося боя бежал Елхов, от него не отставал верный ординарец Костя Гордеев. Вряд ли ротный успел бы что-либо изменить. Не так просто было добежать, уворачиваясь от пуль и ежеминутно падая на землю.

Сейчас все зависело от бойцов слитого вместе первого и четвертого взводов. Музыкант Сечка, носивший за Ходыревым гранаты, проявил самостоятельность. Он бросил гранату навстречу врагу. Аркадий Сомов, задушивший немецкого офицера и получивший несколько мелких осколков, стрелял из винтовки в колышущееся пламя.

Лейтенант Маневич короткими очередями свалил фельдфебеля с ручным пулеметом в руке. Вокруг него замешкались подчиненные, кто-то пытался поднять «МГ» и продолжить контратаку. Подоспели другие штрафники и кинулись навстречу врагу.

Ходырев, не успевая перезарядить «ППШ», вооружился винтовкой и выстрелил в бегущего немца с расстояния трех шагов. Азамов и Ягшиев зажмурились и тоже выстрелили. Борис, действуя, как автомат, выпустил оставшиеся в обойме патроны и погнался за убегавшим врагом.

Старшина Глухов опустошил все магазины к «дегтяреву», нашаривал глазами другое оружие, но бой уже завершался. Прибежали Елхов вместе с ординарцем, капитан торопливо наводил порядок, собирал уцелевших людей. Саша Бызин пытался сгоряча преследовать врага, его поймал старшина и едва успел втащить в окоп. Автоматная очередь с близкого расстояния хлестнула по брустверу и едва не прикончила обоих.

Уцелевшие немцы уходили перебежками, прикрывая друг друга, падали, вскакивали и снова бежали. Ординарец Костя Гордеев вел огонь, не прячась. Враги олицетворяли для него самое горькое в жизни: погибшего отца, умершую в холодном бараке сестренку, свою тяжелую жизнь без просвета. Он не слишком умело владел трофейным автоматом, ствол задирало от слишком длинных очередей. Костя, обжигаясь о раскаленный кожух, торопливо вставлял очередной магазин и сумел попасть в одного из фрицев.

Раненого немедленно подхватили двое товарищей и кое-как поволокли вверх по склону. Медленно двигавшаяся кучка была хорошей мишенью. К Косте Гордееву присоединились Азамов и Ягшиев, открыли винтовочный огонь. У Гордеева закончились патроны, он мог лишь ругаться и даже бросил сгоряча камень вслед врагам.

Аркаша Сомов, не отошедший от собственной смелости, тоже наводил винтовку в цель, когда увидел яркую вспышку и машинально спрятал голову за бруствер. Горцы продолжали дергать плохо смазанные затворы. Они надеялись отличиться, показать свою храбрость, добить врагов и наконец уйти из смертельно опасной роты, от этих отчаянных людей, которые гибнут непонятно за что. Азамов и Ягшиев так увлеклись, что не заметили опасность. Оба еще не встречались с немецким крупнокалиберным пулеметом, чьи вспышки казались такими далекими, а пули летели до цели в три раза быстрее скорости звука.

Ударило в голову Азамова. Он один из немногих в роте носил каску. Жестяной шлем с оборванным ремешком, крутясь, улетел в траншею. Голова кавказца дернулась, из затылка выталкивало бурую массу. Ягшиев, его сородич, успел подхватить обвисшее тело и осторожно опустил на землю. За полминуты натекла огромная черная лужа, которая мешалась с мутной лужей на дне траншеи.

Ягшиев заплакал. Война коснулась и его. Он почувствовал такое одиночество, что смог выразить его лишь печальным гортанным криком, сорвал с головы шапку и стал ее топтать. Справа послышались крики:

– Капитана убили!

– Не может быть!

В сумраке заканчивающегося бесконечно долгого дня продолжали трещать выстрелы. Уцелевшие штрафники на этот раз не торопились хватать трофеи, а вели обозленный беспорядочный огонь по нависающим на фоне заката вражеским холмам. Им отвечали минометы, пулеметные очереди, наугад рассыпал тяжелые мины шестиствольный миномет. Вскоре все затихло. Долго гасла полоска заката, затем опустилась ноябрьская ночь.

Такие безлунные ночи бывают очень темными и долгими, но город, подступавший своей южной оконечностью к позициям 2-й отдельной штрафной роты, подсвечивал огнями и вспышками ракет затихшее поле боя до самого рассвета.

Глава 7 Крепость на склоне

Капитан Елхов успел за ночь организовать довольно прочный узел обороны. Опыт подсказывал, что роту вряд ли отведут на формировку в ближайшие несколько дней. Он убедился, какие немногочисленные силы защищают подходы к Сталинграду с южной стороны. Здесь больше надеялись на непроходимые, раскисшие за последние недели поля, подступавшие к холмам многочисленные болота.

Вместе с Маневичем, Ходыревым и остальными командирами он не спал всю ночь, расставляя людей и намечая секторы обстрела. Долгий и жестокий бой за левый фланг дал свои результаты. Отвоевали выгодный участок, который трудно взять. Подходы к нему прикрывала сырая, непроходимая для танков низина. Крохотный пятачок вновь замерзшего за ночь озера был окружен завесой ивняка и являлся хорошим местом для боевого охранения.

Остатки крохотного хутора располагались на бугре, с которого хорошо просматривались подходы. Немцы вырыли добротные траншеи, оборудовали прочные блиндажи. Бронеколпак и земляной дзот были повернуты амбразурами на восток, но тоже могли служить укреплением. Захваченному участку можно было радоваться, но потери удручали. Четвертый взвод во главе с артиллеристом Бызиным насчитывал три десятка человек и находился на крайне правом фланге, практически в отрыве от остальной роты.

Левее занял оборону второй взвод, тоже крепко поредевший, бойцы располагались в десяти шагах друг от друга, получалась прерывистая цепочка, которую можно было легко прорвать. Эти два участка можно было укрепить за счет объединенных первого и третьего взводов, которых официально объявили первым. Но Елхов не рискнул ослаблять самый перспективный узел.

С утра убирали тела убитых. Немцев просто стаскивали в кусты или перебрасывали через бруствер. Своих собирали возле сдвоенной воронки от взрыва тяжелых мин. Одна группа углубляла яму, вторая таскала погибших. Обгоревших бойцов узнавали по обуви, татуировкам. У Кутузова уцелели только уши, широкие, покрытые коркой от постоянной простуды. Волосы на голове выгорели начисто, торчала закопченная печальная, как у монаха, горбушка.

– Какая его настоящая фамилия? – спросил кто-то. – Не Кутузов же?

– Суворов, – огрызнулись в ответ. – Писаря знают, напишут, что положено.

Погибшему старшему лейтенанту Мысниченко прикололи на петлицы положенные кубари, извлекли из кармана прощальное письмо без адреса. Решили, что с адресом разберутся писаря. Мелкий, еще больше съежившийся после смерти Антон Шиленков занял совсем немного места, стал совсем плоским. Ягшиев настаивал похоронить приятеля Азамова по своим обычаям, завернув в саван.

– Не дури, – сказал Надым, исполнявший обязанности старшины. – Где я тебе столько тряпья найду?

Спор прекратили вражеские мины. Их запускали с высоты сразу по три-четыре штуки. Люди нырнули в траншеи и защитные щели. Обстрел длился с полчаса. Ранило двоих штрафников, одна из мин шарахнула в могилу, разворошив мертвых.

– Заканчивайте быстрее, – командовал Надым. – Какая разница, мусульмане или христиане. Там все помирятся.

Разносили завтрак: стограммовый брусочек медового масла на троих, горстку давленого галетного печенья и по три папиросы.

– Это все? – недоуменно спрашивали у Надыма. – После боя водка положена.

– Воду пока хлебайте. Часа через два чаек организую. Вечером кашу принесут.

– Ты до вечера еще доживи.

Больше всего страдали от нехватки курева. Обыскали все закоулки, вывернули карманы мертвецов. Собирали давленые сигареты, щепотки подмокшего влагой и кровью табака. Пропитанный кровью табак вызывал кашель и тошноту, его с отвращением выбрасывали. Аркаша Сомов нашел медальон. С одной фотографии смотрела миловидная женщина, с другой – господин с круглыми сомовьими глазами, чем-то похожий на самого Аркашу.

– Это никак ты со своей женой? – спросили у него.

– Нет. У моей рожа в два раза шире, ни на какую фотку не уместится.

– Не любишь ты свою бабу, – сделали вывод.

– Она что, водка или мясо, чтобы ее любить, – отпарировал Сомов, но медальон спрятал. – Серебряный, подарю, если вернусь.

Политрук Воронков жестоко пострадал. Пропали синие полковничьи бриджи и теплое белье. От колена до бедра протянулась полоса мелкой ожоговой сыпи. Кожа покраснела, горела и нестерпимо чесалась.

– Не надо чесать, – удержал его старшина Глухов, который по-прежнему крутился возле начальства. – Заразу занесешь, флегмона начнется, а там до заражения один шаг. Правда, Машутка?

Из санбата прислали двух санитарок, Машу Васнецову и Тоню Мурзину, для первичной обработки раненых и эвакуации в тыл. Маша Васнецова, возрастом помоложе, сделала Воронкову укол от столбняка.

– Скоро в санбат отправлять будете? – спросил Виктор Васильевич.

– Вас пока не велено.

– Это кем же не велено?

Обе санитарки деликатно промолчали. Не разрешил эвакуировать политрука в тыл, конечно, Елхов. А кто же еще?

Санитарки занимались в основном обожженными бойцами. В отдельной землянке их лежало трое. Там пахло гниющей плотью, мочой и гарью. Огнеметная струя наделала дел. Тех, кого полегче, эвакуировали. Но этих троих было даже страшно тронуть. Они находились на зыбкой грани жизни и смерти и жестоко страдали от боли.

Когда одного из них хотели погрузить на носилки, в теле что-то зашуршало, треснули обугленные кости, изо рта потекла угольно-черная кровь. Другой не позволял к себе прикоснуться, на сожженной коже не оставалось пятачка, чтобы воткнуть иглу с инъекцией морфия. Многоопытный уголовник Надым показал пальцем на ступню:

– Сюда колите, сразу две ампулы. Если повезет, во сне умрет.

Кое-как стащили ботинок и ввели две инъекции в подошву. Артиллеристу Бызину Саше обожгло пальцы и ладонь пулеметной вспышкой. Сделали укол от столбняка, а от морфия артиллерист отказался. Он раздумывал, можно ли уходить в тыл. На него напряженно поглядывал Воронков. Если отпустят с ожогом Бызина, то полное право имеет уйти и политрук.

Артиллерист поймал взгляд Маневича. В роте остались всего два штатных командира взводов, убили большинство сержантов. Сергей поддерживал Бызина с первого дня, поставил на отделение, вопреки нежеланию командира роты. Он просил Бызина остаться. То же самое читалось в глазах Ходырева. Борис облизнул губы и сообщил:

– Миномет целехонький стоит, и мин к нему прорва. Пульнешь? Больше некому, – а после паузы добавил: – Я тебе полбутылки вина оставил. Вкусное, как сиропчик, но башку хорошо кружит.

– Ликер, – предположил Надым. – Он для раненых очень полезный. Выпьешь, сразу легче станет.

Саша Бызин остался. Вынужден был остаться и политрук. Ликера ему не предложили, и он попросил:

– Вы мне морфий введите, печет, сил нет.

– Это можно, – сказала санитарка Тоня, смуглая, кругленькая, как кубышка. – Подставляйте мягкое место. Поспите часа два, как свеженький встанете.

В этот момент дверь распахнулась. Втащили бойца с замотанной тюрбаном головой.

– Подождите минутку, – попросила она Воронкова.

И стала разматывать тюрбан. Штрафник, белый как бумага, трясся всем телом. Под глазом кровоточила небольшая круглая дырка, из другой, на нижней части затылка, слабо вытекала кровь. Человек рассказывал, как его ранили:

– Стоял на посту, глядел… вроде тихо. Я голову повернул, а тут вспышка. Как вдарит…

Он глотнул, набирая воздух, чтобы продолжить рассказ, обморочно закатил глаза и присел на табуретку. На затылке выстригли кружок, обе сестры заглянули туда и обменялись взглядами. Саша Бызин понял, что, несмотря на бодрый вид, дела раненого плохи. Ему ввели морфий и отвели на своих ногах в соседнее помещение.

– Безнадежный, – сказала санитарка Тоня и, рисуясь перед статным политруком, попросила прикурить.

Воронков передал зажигалку и строго сказал:

– Его в санбат быстрее надо.

– А вы не командуйте тут, товарищ политрук. Мы сами знаем, что к чему. Он лишь с виду живой, а внутри умер. Пуля мозг насквозь пробила, корку даже вышибла. У него движения нарушены, и дыхание вот-вот прекратится. Через час-два отойдет. Может, и раньше.

– Ну, так морфий вам вводить, товарищ политрук? – вмешалась другая санитарка. – Полежите у нас, отдохнете.

Воронкову уже расхотелось находиться рядом с умирающими людьми, и он вышел наружу. Вчерашний мороз не возвращался, дул сырой холодный ветер, который прошибал насквозь. Из траншей вылезать было опасно, немцы открывали пулеметный огонь по любой движущейся цели. Минометы вели обстрел с нескольких точек, выпускали пять-десять мин и замолкали. Это был самый настоящий передний край, который не оставляли в покое.

На смену минам прилетели два огромных фугаса. Они шарахнули с таким грохотом, что Воронкова оглушило, хотя снаряды взорвались не менее чем в ста метрах. Подброшенный тополь быстро кувыркался и свалился вниз ободранным копьем, без единой ветки. Огромная черная воронка дымила, там журчала вода, по замерзшей в глубине земле змеилась толстая трещина. Развалило остатки полусгоревшего блиндажа, откуда выбивали накануне фрицев.

Второй фугас превратил в кучу перепаханного хлама фундамент разбросанного хуторского дома. Бойцы расхаживали по сочащейся сгоревшей взрывчаткой впадине и спорили, был ли кто в погребе.

– Там вода, кто туда полезет? – утверждал один.

Другой вслушивался в шипение выходящих газов, закашлялся и отбежал в сторону.

– Был – не был, какая разница. Спишут, как остальных.

У капитана Елхова имелся хорошо укрепленный блиндаж с рельсовым перекрытием и железнодорожными шпалами не меньше, чем в три ряда. Здесь же крутился Маневич, сидел телефонист. Ординарец Костя Гордеев листал яркий журнал и курил трофейную сигарету. Вторая комната показалась Воронкову удобной для проведения политзанятий. Здесь даже стояла полочка с книгами. Виктор Васильевич покосился на журнал в руках ординарца с фотографией хорошенькой загорелой фрау на лыжах и почему-то в купальнике.

– Голых баб разглядываешь? – спросил Воронков.

– Все одетые, сами гляньте.

– Чего мне там смотреть…

Но все же полистал хрустящие яркие страницы. Что-то среднее между спортивным и семейным календарем. Немецкая семья с лыжами и собакой дружно улыбалась перед аккуратным домиком в горах. Хорошенькая девушка весело бежала по склону, ее догонял фриц в короткой куртке. Дама вносила в комнату кофейник и блюдо с румяными булочками. К удивлению Воронкова, ординарец неплохо переводил немецкий текст.

– Где научился?

– У нас в Кемерове немцев полно эвакуированных.

– Не эвакуированных, а высланных, – поправил Виктор Васильевич. – Нас чем-нибудь кормить собираются?

Взрыв ударил приглушенно, но блиндаж основательно встряхнуло. Пожалуй, ударил фугас дюйма на четыре, не меньше.

– 105 миллиметров, – подтвердил Маневич. – Ну, этот нам не очень страшен. Вот если восьмидюймовка снова долбанет, никакие перекрытия не спасут. Снаряд сто десять килограммов весит.

– Знаю, – буркнул Воронков, хотя с таким калибром еще не сталкивался. Он понял, что, судя по глубине воронок, здешние блиндажи таких попаданий не выдержат.

– Не волнуйтесь, товарищ политрук, по нам мортиры стрелять вряд ли будут. Дорогое удовольствие – штрафников в землю закапывать. Нас минами глушить будут и легкими гаубицами. Бог даст, отсидимся в блиндажах.

Удивительно, но обе девицы совсем не переживали насчет обстрела. Тоня зубоскалила над старшиной Глуховым, аккуратно вытащила маленький осколок над ухом, перевязала и пожелала новых подвигов. Получается, раненых оставляют здесь, значит, придется остаться и политруку.

Еда раньше вечера не предвиделась, зато имелись трофейные сигареты. А подвыпивший капитан Елхов распорядился:

– Костя, налей товарищу комиссару сладкого винца. Он у нас с обожженной задницей, дополнительного ухода требует.

Воронков выпил четверть кружки густого крепкого вина, пахнущего сливой, а вместо закуски получил полпачки сигарет.

– Дуй на правый фланг и побудь там до темноты, – распорядился капитан. – Участок вроде второстепенный, но людей мало. Поддержим Колчина, боевой парень. Если там все в порядке, переходи на участок первого взвода. Сергей Маневич пусть сегодня отдохнет, тебе Борис Ходырев поможет.

Боевой парень Федя Колчин, хоть и два вершка ростом, имел персональный блиндаж. Четвертый взвод, с которым он в Енотаевке едва справлялся, теперь крепко уважал своего командира. Младший лейтенант смело участвовал в бою, имел на счету двух убитых фрицев и вел себя уверенно.

– До ближайших окопов метров четыреста, – объяснял он, – а боевое охранение в боярышнике на склоне. Там в балке отрог идет, вот они и сидят. Ну-ка, Степан, проверь их на вшивость.

Степан дал очередь в сторону хорошо укрытой пулеметной ячейки. Упали срезанные ветки, брызнула спутанная трава. Немцы не ответили, но Колчин уверил политрука:

– Там они сидят.

На укрепление четвертого взвода перекинули часть людей из третьего. Воронков встретил здесь сержанта Лугового и бывшего каптера Аркашу Сомова. Сомов по распоряжению старшины не раз приносил политруку папиросы и водку. С готовностью заулыбался начальству, но Воронков лишь с достоинством кивнул, вспоминать прошлые услуги он не захотел. А у Лугового спросил:

– Как на новом месте?

– Нормально. У меня срок через три дня кончается. Отпустят, надо понимать?

– Ты не об этом думай. Вон он Сталинград, под боком. Надо, чтобы устоял до победного. А грехи тебе родина простит, не волнуйся.

– Простит, – пробурчал Луговой, когда политрук пошел дальше. – Целую яму такими прощенными забили. Пованивать уже начали.

Солнце, перевалившее на западную сторону горизонта, освещало многочисленные ходы сообщения, дзоты, бронеколпаки и прочие укрепления.

– Залезли на высоты и сидят там с сентября, – сказал Колчин. – Зимовать, наверное, собираются.

Лейтенант ожидал, что политрук опровергнет его слова, мол, черта с два дадут им зимовать в Сталинграде, но Воронков вместо этого спросил:

– Снайперы бьют?

– Случается. Сегодня утром пареньку в ухо засадили. Чуть голову приподнял, и готово дело.

– Надо беречь людей, – машинально произнес Воронков.

– Мы не только бережем. Чуть что, из пулеметов ответ даем, благо патронов хватает.

Над одним из холмов вился легкий дымок, топили землянку или кипятили кофе. Труба едва возвышалась над травой, но ее цепко перехватил ручной пулемет. Одна, вторая пристрелочная очередь, затем фонтанчики земли и скошенной травы заплясали в основании дымка. К пулеметчику присоединились артиллеристы с окраины городка. Прилетел один, за ним второй гаубичный снаряд. Рванули неточно, но вызвали небольшой переполох. Дымок превратился в струйку пара, видно, огонь в печи заливали водой, от греха подальше.

– Видали, товарищ политрук, – вцепился в рукав Воронкова маленький взводный. – Не даем мы им спокойной жизни. Давеча один хрен, наверное, посыльный, решил по открытому месту прогуляться. Я ему всадил очередь под ноги, он аж споткнулся, на карачках дальше пополз, так и замер. Ночью тело выносили.

– Далековато для ручного пулемета, – засомневался Воронков. – Здесь километр, не меньше.

– Так я его из трофейного со станка да с оптикой срезал, – продолжал радоваться взводный Колчин.

– Пожалуйста, не дергайте меня за руку, – раздраженно сказал Воронков. – В отличие от вас, я раненый, хотя и нахожусь в строю.

– Извините, товарищ старший политрук, – стушевался Колчин.

Внизу копали могилу для погибших. Выбрали наиболее укрытое место, но фрицы скопление людей с холмов все равно разглядели. Пристрелялись из минометов, бойцы спрятались в наполовину вырытую яму, а мины разлетались по степи, падали в свежевырытую яму. Погибших не желали оставлять в покое и после смерти. То одна, то другая мина взрывалась среди мертвых. Громоздкого Кутузова, которого при жизни стреляли, жгли из огнемета, сбросило в яму, и он повис на уступе. Еще двух-трех разорвало на части, и Елхов не на шутку разозлился.

– Много на себя берете, – разговаривал он с невидимым противником. – Эй, Бызин, у тебя же миномет? Костя, прикажи Глухову и Ходыреву стрелять из пулеметов. Салют в честь павших героев.

Завязалась азартная перестрелка. Миномет у Бызина был так себе, 50-миллиметровый, посылающий небольшие килограммовые мины. Но имелось и несколько преимуществ: хорошая прицельность, точный глаз Саши Бызина и приличный боезапас. Он сумел дотянуться до более тяжелых вражеских «самоваров» и удачно вложил несколько мин в расположение неприятельской батареи.

Бызин не мог причинить существенного вреда, однако сноп осколков выкрошил краску со стволов чужих минометов, ранил в голову кого-то из командиров. Другой минометчик поймал на излете зазубренный, словно гороховый стручок, кусочек металла и зарылся лицом в землю.

Бызин очень старался. Он работал не менее одухотворенно, чем музыкант Сечка, исполнявший «Прощание славянки». Бац! Это вам за друзей-товарищей из родной батареи. Бац! Это за двоюродного брата Кольку, вернувшегося без обеих ног. А это за друга-наводчика, которого разорвало и после смерти. Помощники подавали мины, Саша опускал очередную в ствол, дожидался хлопка, кричал «Выстрел!» и принимал следующий снаряд.

Не менее эффективно работали лучшие пулеметчики роты Ходырев и Глухов. Борис заранее пристрелялся к наблюдательному пункту и упрямо долбил его. В окоп он попасть не мог, но одной из очередей перебил телефонный провод. Дисциплинированный связист ужом пополз исправлять повреждение. Ходырев перехлестнул его очередью, тот неуклюже пополз назад. Борис, злорадно облизывая язык, дождался, когда из окопа потянутся руки, чтобы втащить раненого товарища. Намертво зажал приклад и сошки, чтобы получилось кучнее, и ударил быстрой точной очередью, перебивая вытянутые руки, обвисшее тело связного. Тут вам Россия, бляха-муха, жалости не знают.

Музыкант Сечка ежился на дне траншеи, курил трофейные сигареты и ожидал, когда получит от германцев ответ.

Старшина Глухов в очередной раз отмывал грехи. Он стрелял более осторожно, часто меняя позиции. Ему старательно помогал один из уцелевших воров, сумевший пройти бой без единой царапины. У Глухова был трофейный пулемет, «максимов» в роте не осталось. Он удачно приложился по вражескому боевому охранению. Возможно, во врага не попал, но сорвал маскировку и куски дерна, обнажив стреотрубу. Прежде чем трубу успели убрать, Глухов врезал в железяку с таким напором, что брызнула оптика.

– Вражеский объект уничтожен, – торжественно доложил он своему помощнику. – Видел, дефективный, как я фашистский перископ с лица Земли снес.

– Так точно, – тянулся воренок.

– Учись. Хорошим солдатом станешь.

– Дядя Прокофий, дай и я разок приложусь.

– Валяй.

Помощник, подражая отважному старшине, давал трескучую очередь, пытаясь отыскать место, куда угодили пули.

– В молоко пошли, – смеялся Глухов. – Ну-ка, врежь еще. Пониже целься.

Окончательными жертвами боевого столкновения стали два немецких снабженца, невольно оказавшиеся на задворках боя. Какое-то время они прятались, затем, когда стрельба утихла, двинулись в свою сторону по узкой траншее. Оба тащили термосы, сумки с едой и оказались слишком близко к участку, дружно отвоеванному вчера первым и четвертым взводами.

Нигде не погибло и не покалечилось столько бойцов, как на этом пятачке, врезавшемся клином во вражеские позиции. Здесь толком не успели убрать тела погибших, а на минном поле они лежали как попало. Безногие и безрукие, с разорванными животами, голыми ляжками, с которых сорвало взрывной волной штаны и белье. Даже прикрыть срамоту было невозможно, мины стерегли свои жертвы, которые медленно распухали и разлагались во влажном воздухе, да еще подогреваемые осенним солнцем.

Немецкие снабженцы на дальнем склоне очень спешили, забывали пригнуться. Их поймали в прицел одновременно Ходырев и Глухов. Родные немецкие пули: трассирующие, бронебойные, разрывные, летели с двух сторон, сближаясь в точке, где тряслись с обеденными харчами интенданты. Десятилитровый термос с горячим кофе-молоком словно взорвался, выбросив из отверстий сладкий кипяток.

Снабженцу обожгло затылок, он бросился на дно траншеи. Горячая жидкость текла на шею, обжигала, он терпел, лишь перевернулся на бок. Его напарник, не такой быстрый в движениях, непростительно упустил секунды, он не хотел падать в размазанный взрывом труп русского, который лежал здесь со времен летних боев. Тело безвестного славянина давно истоптали, и запаха не осталось, торчали лишь обрывки ткани, кожи да искрошенные серые кости. Но напарник побрезговал ложиться рядом с русским, сделал два лишних шага и вдруг пронзительно вскрикнул.

На войне ненужная брезгливость обходится дорого. Пуля пробила добротную каску с заметным усилием. Она даже не звенела, а каркнула, словно расколотый толстый орех, уступая мощности разогнавшейся пули. Получилась мелкая аккуратная дырка с левой стороны и безобразная рваная пробоина с правой. Сплющенная согнутая пуля вынесла в пробоину клочья кожи, струйку мозга вместе с кровью, и все это брызнуло в лицо более осторожного солдата, лежавшего на дне траншеи.

А пулеметы догоняли падавшего снабженца, вскрыли термос с теплым гороховым супом-пюре, перебили шею и опрокинули в узкий лаз уже мертвое тело.

Штрафники стреляли и хохотали, будто сошли с ума. Сечка подсовывал Ходыреву новую ленту. Прокофий Глухов долбил очередной ход сообщения, желая похоронить там мертвых и живых. Воренок держал наготове запасную ленту и приговаривал:

– Так их уродов! Сладко жрать хотели… нажретесь от пуза.

Надым отвлекся от хозяйственных дел, взял прислоненную к стене винтовку и отсалютовал пять раз подряд. Стрелял и тонко выкрикивал непонятные слова горец Ягшиев. Его друг лежал все еще непогребенный, в этом грехе были виноваты германцы.

Саше Бызину попался ящик с осветительными минами. В полуденном солнечном свете шары на парашютах горели не ярко, словно тусклые фонари, но немцы восприняли салют как оскорбление. Русским пока не с чего радоваться и нечему салютовать. Разве что лежавшим в полях своим дивизиям, которых и похоронить не сумели.

На позицию штрафной роты обрушились серьезно. Шестиствольные установки выстреливали по шесть тяжелых мин кряду. Они падали где попало, колотили по земле, словно огромной кувалдой. Загорелась груда плотно утрамбованных шаров перекати-поля, которых набило в узкий овражек. Маслянистая трава горела, как порох. Туда добавили еще несколько мин, полагая, что подожгли склад. Одна из тяжелых мин расколола бронеколпак. Заползший туда штрафник сумел выползти лишь наполовину и поджал под себя ноги. Накрыло прямым попаданием небольшой блиндаж, где находился пулеметный расчет, погибли сразу три человека.

Мина полегче хрястнула по перекрытию командирского блиндажа. Кубышка Тоня сунулась под защиту Елхова, он погрузился в уютное бабье тепло и стал успокаивать санитарку:

– Со мной не пропадешь… не бойся.

Девушка еще крепче прижималась к отважному капитану. Ординарец Костя считал взрывы и стряхивал пепел с давно погасшей сигареты. Связист проверял линию и больше всего боялся, что ротный погонит его проверять еще и замолкшую линию.

Санитарка Маша мужественно оставалась с ранеными. В узком окошке сверкнуло пламя, посыпались стекла. Обожженный до костей боец сел и отчетливо произнес:

– Громим врага! Ура!

Он был не в себе и доживал последние минуты. Другой обгоревший рвался наружу. Маша пыталась его удержать, но даже касаться было страшно. От тела отваливались лохмотья омертвевшей плоти, кое-где виднелись округлости костей, омываемые ниточками кровеносных сосудов. У него прошло действие морфина, и, одурев от боли, раненый бесстрашно лез под взрывы.

– Господи, да что же это такое! – билась в истерике Маша.

Она находилась на передовой всего неделю. Вместо мужественных лейтенантов и капитанов, влюбленно глядевших на нее сквозь аккуратные белые повязки и намекающих на любовные чувства, творилось черт знает что. Обожженные сходили с ума от боли, а не кричали лишь потому, что хватили раскаленного воздуха и сожгли гортани.

Они не могли мочиться, страдали, а катетеры просто некуда было вставить. Лохмотья кожи стягивались, обнажая голые черепа с бешено бьющимися венами. Иногда они лопались. Маша с надеждой ожидала, что человек отмучается, но обреченные люди снова начинали дышать и знаками просили морфий. Одну упаковку кто-то украл, и она пожаловалась Маневичу, который ей нравился.

– Держи при себе за пазухой, – кричал он, оглохший от контузии. – Вот здесь.

Он сжал ей грудь, отдернул руку и смутился.

– Я поняла, – закивала Маша. – Давайте я вам ухо закапаю.

Маневич положил ей голову на колени, в ушах прохладно шуршало, что-то потрескивало.

– Правда, лучше стало?

– Правда, – согласился Сергей.

Раненный в голову боец снова сорвал повязку. Раны запеклись, его можно было принять за выздоравливающего. Но лицо опухло, стало зеленоватым, а вокруг шеи завернулась твердая на ощупь опухоль.

– В тыл хочет идти… к хирургу, – пожаловалась Маша. – Его уже связывали, а он вырывается.

Маневич подобрал автомат и стал выбираться из блиндажа.

– Вы приходите, Сергей, – крикнула вслед Маша. – Мне тут страшно. Все раненые такие тяжелые.

– У тебя подружка есть, управляйтесь вдвоем.

– Она капитана лечит.

К вечеру артиллерийская стрельба утихла. Немецкие снайперы с высот, пользуясь, что склоны хорошо освещены, вели редкий прицельный огонь. Саша Бызин, не отошедший от непрерывной стрельбы, послал наугад несколько мин. Труба небольшого миномета покрылась нагаром. Позиции, которые он менял, были завалены пустыми корзинами из-под мин.

– Угомонись, – посоветовал ему Борис Ходырев. – Умные башку не подставляют, а дураков своей трубой не защитишь.

Закурили. Пожаловались, что нестерпимо хочется жрать. Ноябрьский предзимний воздух был прозрачен, отчетливо виднелись заводские трубы на окраине Сталинграда. Кое-где лопались орудийные выстрелы небольшого калибра, раздавались очереди дежурных пулеметов. Уставшая за день армия отдыхала.

– Скоро морозы как следует ударят, – сказал Бызин. – У нас в Ульяновске снег выпал.

– Седьмое ноября скоро, – в тон ему ответил Ходырев. – Готовят, наверное, подарок фрицам.

– А мы в качестве легкой закуски. Вчера четыреста душ было, а сегодня, дай бог, полтораста.

В сумерках, наконец, принесли харчи, водку, махорку. Явилось отделение саперов во главе со старшим сержантом. Кормежка была на редкость богатой. Рисовая каша с кусками свинины, консервы, хлеб вволю, сахар, а водку Надым наливал по сто пятьдесят граммов сразу.

Ходыреву, Бызину вместе с их отделениями объявили сухой закон. Предстояло ночью дежурить и прикрывать саперов.

– Завтра по двести граммов налью, – обещал Надым, сам пропустивший поллитра, не меньше. – Кашу ешьте и водичкой с сахаром запивайте.

В командирской землянке собрались Елхов, Воронков, Маневич и Надым. На правах бывшего старшины затесался Прокофий Глухов. Бывший всесильный старшина, когда-то самый богатый человек в роте, сидел в уголке и аккуратно щипал лучину для печки. Хозяйственные фрицы приготовили заранее ящики с прессованным углем. Кубики размером с кусок хозяйственного мыла легко разжигались и давали ровное пламя.

Сегодня решили устроить нечто вроде торжественного ужина по случаю успеха и выполнения приказа. Санитарка Тоня, которая пошустрее, накрывала на стол и негромко напевала.

– Весело, что ли, Антонина? – непонятно усмехнулся Елхов.

Санитарки, действительно, испытывали облегчение. Двое тяжелых раненных умерли, двоих эвакуировали с наступлением темноты. В небольшом блиндаже санчасти было пусто, лишь пахло гарью. Раньше утра новые пациенты не предвиделись, и поэтому девушки решили временно забыть о войне.

Пламя в печке плясало на морщинистом, словно покрытом многочисленными шрамами хорошо выбритом лице Степана Елхова. Тоня невольно засмотрелась на мужественного капитана и вздохнула. Глухов наладил керосиновую лампу, бензин, смешанный с солью, трещал, выплескивая огоньки, но в блиндаже стало сразу уютнее. Тоня осмотрела стол, где нарезанная селедка соседствовала с открытой банкой сгущенки, а сливочное масло из офицерского пайка лежало мятым комком. Аккуратный Глухов хотел сделать замечание, но промолчал.

Он находился здесь лишь по молчаливому согласию Надыма. Старый уголовник, много чего переживший, умел сочувствовать обиженным людям. Пришла медсестра Маша, розовая, то ли с легкого морозца, то ли от того, что была совсем юная.

– Ты вот что, Прокофий, – кашлянул Елхов. – Буди саперов, пусть начинают минировать. Борька Ходырев и Сашка Бызин дежурят сегодня за нас, ты им поможешь. Ну, а мы слегка расслабимся, не возражаешь, Прокофий Юрьевич!

– Никак нет, – вытянул руки по швам бывший старшина, все еще ожидая, что его вернут и посадят за праздничный стол.

Не дождался и неуклюже полез в ночь, где уже заметно похолодало. В голове бродила обида. Пока всех кормил-поил, хорошим был, а вляпался в неприятность – проваливай к чертовой бабушке. В глубине души Глухов понимал, поступили с ним по-божески, могли еще разок накрутить штрафной срок, а два раза в штрафных атаках уцелеть невозможно. Лежал бы сейчас в яме, которую закопать толком не могут. Надым отлил ему водки, и Глухов с удовольствием сделал большой глоток. Жизнь не потеряна, нечего кваситься.

Воронков, подтянутый, сменивший прожженные штаны на новые, сидел в блестящей портупее, с медалью «За отвагу» на груди. Из остальных боевую награду, орден Красной Звезды, имел лишь Елхов. Под треск взорвавшейся вдали мины налили водки и выпили. Санитарке Маше не нравилось соседство старшего политрука. Он словно обволакивал, подчинял ее. Вложил в пальцы кружку с водкой, протянул еду, вкус которой она совершенно не почувствовала, а спустя короткое время снова наполнил кружку.

Повод имелся. За удачно проведенный бой Елхова наградили орденом Красного Знамени. Обещали награды и Воронкову, Маневичу, ну, и взводным. Маша осилила лишь половину водки, жадно запила водой. Костя-ординарец двинул по столу ближе к Маше закопченную сковороду с пшенной кашей и тушенкой.

– Кушайте, Маша, – собрал всю свою деликатность заводской оголец Костя. – Отец, бывало, нахлебается лишка, так он горячей кашей закусывал. За обе щеки наворачивал, а потому трезвел быстро.

Костя вежливо вытер и без того чистую ложку о рукав и подал санитарке. Маша ему нравилась, да и возрастом она была старше его на год, не больше. Маша казалась красивой и недосягаемой. От трогательных неразделенных чувств Костя снова вздохнул и напомнил:

– Кашу на смальце жарил и три луковицы очистил. Лук, он полезный.

Воронков пытался рассказать анекдот, но у Маши звенело в ушах от выпитой водки, юмор не доходил. Кубышка Тоня слушала Елхова и чувствовала, как громко колотится в груди. Надым подсмеивался над любовными парами, предложил перекур, чтобы девушки пришли в себя. Видя, что Воронков упорно не отстает от Маши, нахально перебил его:

– Тут вас письмо от жены дожидается.

По неписаным законам мужской солидарности такие вещи недопустимы, но Елхов засмеялся первым, подхватила смех Тоня и погрозила Воронкову ложкой, с которой слизывала сгущенку. С усилием усмехнулся и Воронков.

– Эко ты меня поддел, Афанасий! И сказать нечего. Отбивают у политрука красивую соседку – все средства хороши.

Он приобнял Машу за плечо, давая понять, что прозвучала всего лишь шутка, а единственный настоящий кавалер для девушки – это он, старший политрук отдельной роты. Остроумный, грамотный, умеющий развеселить девушку, как никто другой. Маша съежилась, Костя Гордеев шумно засопел у печки, а бледный, с отросшими пепельными волосами Маневич хрипло засмеялся:

– Хватит тискать девчонку, ну, ей-богу, противно. Она не знает куда от тебя деться.

Маша отодвинулась ближе к Надыму. Чтобы прервать неловкую паузу, Афанасий рассказал неприличный анекдот, громко посмеялся и незаметно поменялся местами, таким образом, чтобы Маша оказалась между ним и Сергеем Маневичем. Разговор пошел веселее, Тоня строила глазки Елхову и называла его Степа. Надым рассказывал историю о судьях и прокурорах, ругал тех и других, затем предложил выпить за дважды орденоносца, товарища Елхова Степана Матвеевича.

– Из всех командиров и начальников вас больше всех уважаю, – от души объяснял Надым. – Скажем, в нормальной зоне вы бы держали шишку и смотрели за порядком не хуже бывалого пахана… Справедливость, она везде ценится, и товарищ наш Сталин верно оказал доверие оступившимся людям.

Он запутался в слишком сложном предложении и закончил просто:

– За товарища Сталина! За товарища Елхова. Ура!

Маша больше не пила водку, а отхлебывала крепкий чай, который ей принес Костя Гордеев. Теперь он ревновал девушку к Сергею Маневичу. Хорошо знакомый с ротными делами, он знал, что Маневич тоже женат, но история у лейтенанта непонятная, то ли живут с женой, то ли нет, во всяком случае писем давно нет.

– Высокий тост поднимаете, товарищ Надым, – негромко обронил Воронков.

Политрук умел крепко выпить, но держал себя в руках. Сейчас он говорил очень спокойно, но без труда угадывалось, он готовится воткнуть шпильку штрафнику Надыму, которого незаслуженно возвысили, посадили за один стол с командирами, а он несет что-то несусветное, не подобающее по рангу. Ссора из-за молодой санитарки Маши грозила перерасти во что-то большее. Вдалеке простучала пулеметная очередь, и Елхов мгновенно воспользовался поводом:

– Воронков, Маневич – немедленно проверить.

– Есть, – преувеличенно четко козырнули оба.

– Маневич, обойдете посты и доложите о результатах. Старший политрук Воронков, оставайтесь с саперами до конца минирования.

При этих словах Надым и Маша переглянулись. Сначала ухмыльнулся новый старшина, следом неуверенно заулыбалась санитарка. Немногословный лейтенант ей нравился и скоро снова вернется в блиндаж.

– А Елхов-то, молодец, – шепнула ей на ухо Тоня. – Ловко он отшил политрука. Я слышала, кадр еще тот. К каждой юбке липнет. А Серега Маневич не такой, смотри не упускай.

– Все они такие, – неопределенно заметила Маша, но возвращения Сергея ждала с нетерпением.

Под ногами снова позвякивал лед. Подмораживало быстро. Ракеты взлетали справа и слева, тени скользили по черной земле, которая со дня на день ждала снега. То, что немцы предприняли за день всего одну вялую атаку, говорило об истощении сил. Наступление шло почти без перерыва с июня, два месяца не стихали бои в Сталинграде. По сведениям разведки, оборону на южном фронте города занимали второстепенные тыловые части, проходящие формировку, румынские батальоны, татарская конница, спешенная и сильная в ночном бою.

Посты не дремали. Непонятно, насколько реальным был приказ Елхова расстреливать на месте любого заснувшего на посту, но люди воспринимали его буквально. Безудержная атака в лоб, унесшая жизни двух третей личного состава роты, осталась позади, надо еще немного потерпеть, скоро всех отведут в тыл и вернут в свои подразделения.

Дежурные пулеметчики, и с нашей и с немецкой сторон, обменивались короткими очередями. Не потому, что жалели патронов, просто слишком длинная очередь давала возможность прицелиться снайперу и пустить пулю прямо во вспышку. Маневичу предстояло идти на крайний правый фланг, где располагался взвод Феди Колчина.

Получилось так, что три десятка уцелевших штрафников четвертого взвода занимали участок, соединенный с основными позициями роты всего лишь узким перешейком. Позади подпирало болото, продвинуться вперед не смогли из-за голого участка, где невозможно было закрепиться. Саперы обещали в конце ночи завернуть сюда и поставить хотя бы полсотни мин. Пока же они занимались минированием основного участка обороны.

Постояли, послушали вместе. Гряда высот темнела на фоне западного края горизонта, нагромождения холмов, откуда изредка доносились негромкие голоса. Спокойно, без надрыва перекликались часовые, шли какие-то земляные работы. Вдруг завыло, зазвенело. Странный пронзительный звук не затихал, но взвод Колчина не реагировал.

– Дрова бензопилой пилят, – объяснил маленький лейтенант. – Там в балках лес, а мы ивняк ломаем да бурьян в печки пихаем.

– А что, угольных брикетов не осталось?

– Бережем на праздник. Послезавтра Октябрьская годовщина. Хорошо бы водкой запастись, хотя фрицы спокойно поспать не дадут.

– За Волгой все леса техникой и людьми забиты, – делился новостями Маневич. – Могут ударить по фрицам в канун праздника.

– Дороги непроезжие, – возразил Колчин. – А тебе чего в блиндаже не сидится? Там у вас бабенки появились, небось передрались из-за них.

– Тебя вот проверю, гляну, что и как, и назад двину. Веселиться.

Мало кто видел, чтобы Маневич веселился. Улыбался, и то редко, когда обсуждал что-то с дружком Ходыревым.

– Чего Борьку в компанию не взяли? – ревниво спросил Колчин. – По рангу к вашей компании не подходит?

– Пусть за постами следит. Сержантов ни черта не осталось.

– У меня всего один, Луговой Максим. Бери боже, что нам негоже. Ходит, усы топорщит, отвернешься, уже прикорнул.

– А ну, где он там?

Вдвоем сделали внушение Луговому. Видать по всему, он хорошо употребил водки, его тянуло на сон.

– Макся, иди умойся, – посоветовал Маневич.

– Воды нет.

– В луже башку сполосни. Заснешь, ей-богу, пристрелю.

– Брось, Серега. Что я, не понимаю? Ротой все же командовал. Мне штрафного сроку всего три дня осталось, и снова в свой батальон.

Выглядел бывший капитан воинственно. Короткий полушубок был перепоясан трофейной портупеей, на поясе висел «парабеллум», автомат торчал из-под мышки. Деревянные рукоятки гранат выглядывали из-за широких голенищ трофейных сапог.

– Сапоги теплые, меховые, – похвалился Луговой. – И гранаты удобно носить.

– Отобьешься, в случае чего. Боевого опыта в достатке имеешь.

– Да уж пороху понюхал, – не уловил подковырки Луговой.

Попрощались, в общем, тепло. Впереди праздник, большинство штрафников амнистируют. Заканчивается слякотная осень, ударит свежий морозец, а с ним перемены к лучшему.
Маневич обошел посты, немного поговорил с Ходыревым и вернулся в блиндаж. Костя кипятил чай и слушал, как Надым поет непонятную песню:
Я знаю тайну и без гаданья,

Решетки толстые мне суждены.

Опять по пятницам пойдут свиданья.

И слезы горькие родной жены.

Таганка, зачем сгубила ты меня,

Таганка…

– Слышь, Афоня, хватит выть, – перебил старшину Елхов.

А Маша улыбалась Сергею Маневичу и не знала, чтобы такое сказать теплое и ласковое. Вместо этого она предложила:

– Давайте, Сережа, я вам чаю горячего с молоком налью.

– С удовольствием, – ответил воспитанный Маневич.

Санитарка Тоня сходила узнать, имеются ли раненые, и, вернувшись, нырнула под бок Елхову. Капитан слегка пошевелил ее кудри и, делано зевнув, объявил:

– Ну, мы в другой половине устроимся. Устал я что-то. А вы тут сами разбирайтесь.

Надым тоже ушел. Костя Гордеев без нужды копошился возле печки и ревниво следил за Маневичем и Машей. Он не хотел оставлять их вдвоем. Чтобы не заснуть, Костя в очередной раз вышел на улицу, зевнул и долго смотрел на яркие ноябрьские звезды. Ночь была тихой, если не считать стрельбы на окраине города и редких осветительных ракет.

Когда он вернулся, Сергей Маневич и Маша целовались. Мгновенно отпрянули друг от друга и сделали вид, что скучают. «Ну-ну, – злорадно размышлял Костя. – Развели любовь, а кругом война. Невтерпеж им…»

Тихо и безмятежно мерцали звезды. Одна из многих ночей войны. Уже дважды сменились посты, слегка вздремнул и снова проснулся Борис Ходырев. Зябли ноги, и он решил пройтись. В прифронтовой зоне не кричат петухи. Их, в основном, съели, а кто поумнее, спрятались. Темнота осталась такой же вязкой, но звезды на восточной части неба вроде бы потускнели. Борис поглядел на часы, светящиеся стрелки замерли где-то возле шести. Скоро и правда рассвет. Его внимание привлек негромкий шорох, там, где особняком располагался взвод Федора Колчина.
Пойти глянуть? Пожалуй… Он толкнул Сечку, умудрившегося задремать стоя у пулемета, и зашагал вдоль траншеи. Воронкова, спавшего в блиндаже, он трогать не стал. Причин для беспокойства пока не было.

Глава 8 Гибель четвертого взвода

Максим Луговой тоже услышал непонятный звук, привстал и вгляделся в темноту. Очередная ракета взвилась в ста метрах справа, описала положенный путь и погасла у земли. В такие секунды темнота сгущается сильнее всего, сетчатка глаза плохо улавливает движение или отражение света. Но бывший капитан разглядел две тени в десяти шагах от себя. Они застыли, их можно было принять за что угодно: обрубок небольшого тополя, сбитого вчера снарядом, причудливую вязь слабого лунного света, пучок камыша. Даже выброшенный светлый песок из воронки мог нарисоваться в виде человеческого силуэта.

Лугового пробила дрожь, он замер, а один из силуэтов качнулся. Завтра наступит конец бесконечно долгого месячного срока пребывания в штрафной роте, а может, его освободят и сегодня. Он честно сходил в атаку, побывал под пулями, заработал сержантское звание и полностью искупил вину за нелепую пропажу двадцати танков.

За месяцы войны лейтенант, а затем капитан Луговой выработал в себе привычку сразу уходить прочь от чего-либо подозрительного, которое может грозить именно его жизни. Весной, на Северском Донце, он вот так же услышал слабый плеск в тумане и вовремя отошел от берега, не поднимая шума. Это оказался крупный лодочный десант, и те, кто попытался ему помешать, так и остались лежать в песчаной земле далекой южной речки.

И под Котельниковом он раньше других услышал треск вражеских моторов, охватывающих город в кольцо. Сумел уйти, бросив ненужные железяки, разобранные танки, а ремонтная рота просто сгинула, вряд ли кто остался в живых. Вал наступления на Сталинград катился с таким напором, что давили всех подряд, не разбираясь. За это время Луговой угодил в штрафную роту и почти отбыл наказание. Зачем рисковать в последний день, когда капитанское звание ему, считай, вернули? И по рангу он числится теперь не ниже дутого полководца Елхова и его помощников.

Максим уходил от подозрительных теней, как ему казалось, машинально. Кроме того, есть дежурный пулеметчик, там дальше находится еще часовой, они бы разглядели опасность. Кроме того, существует коротышка Федя Колчин с его наполеоновскими замашками, который обязан не спать и видеть все наперед. Коротышка – всего лишь командир зачуханного штрафного взвода, а строит из себя комбата. Удел невысоких умом и ростом людей.

Луговой шагал, все больше отдаляясь от людей, с которыми он находился весь последний месяц, воевал, ел из одного котелка, спал, накрывшись одной шинелью. Это были пустые понятия, красивые фразы, ничего общего не имеющие с такой великой ценностью, как его жизнь. Надо уходить как можно быстрее от опасного места, пусть расхлебывают те, кому положено. Почему именно он, один из тридцати человек, должен разбираться, что к чему? Да и нет там ничего, кроме обломков и теней.

Он сумел обмануть себя не больше чем на минуту. Тишину прорезала короткая захлебывающаяся очередь «дегтярева». Затем послышался топот, скрипнула дверь блиндажа, кого-то окликнули, и вдруг рванула граната. Вспышка осветила траншею и прикорнувшего часового, который мгновенно вскочил.

– Что там, товарищ сержант? – спросил он и, ворочая длинной винтовкой, едва не воткнул штык в лицо Луговому.

– Осторожнее, – только и нашел что ответить Максим.

– Надо бежать! Немцы, кажись, наступают, – тянул свой несуразный штык часовой.

Это был парень, осужденный за уклонение от призыва. Кажется, загулял, пропьянствовал и, еще больше испугавшись, прятался в дальних хуторах. Сейчас дезертир, очухавшись со сна, рвался в бой. А бой, кажется, разгорался. Стучали автоматные очереди, одиночные выстрелы, рванула еще одна граната.

Возле блиндажа творилось следующее. Младший лейтенант Федя Колчин, как чувствуя опасность, вышел наружу. Вообще-то он выходил часто по причине застуженных почек, накидывая поверх гимнастерки фуфайку. И «наган», однажды спасший ему жизнь, всегда совал в карман. Он разглядел чужую тень сразу, так как сам вышел из темноты, а снаружи было светлее. Федор сразу понял, что это был враг. Но сумел взять себя в руки и, снимая «наган» с предохранителя, зевая, спросил:

– Ну, что там, все тихо?

Зевок получился не со сна, а нервный, выворачивающий челюсти. Следовало задать еще один пустяковый вопрос, выиграть время, поднять тревогу и одновременно спасти себя. Но челюсти свело намертво, оставалось лишь стрелять. Федя нажал на спуск, уже не думая, что это может быть свой заблудившийся боец. Нутром, каким-то неуловимым духом чуял – перед ним чужой.

Угодил точно, с такого расстояния не промахнешься. Шлепок тупоносой пули слился с екающим звуком по натянутой брюшине. Федор мгновенно пригнулся, но спасла его не реакция, а малый рост, пуля сорвала с головы шапку, а навстречу из темноты летела стремительная тень.

Младшего лейтенанта сбили с ног, чужие руки заломили кисти, неизвестный рычал, но не по-немецки, а тянул что-то татарское, а может, горское. Эти сволочи не пощадят. Короткие руки Феди Колчина, деревенского борца и участника всех потасовок при дележке сенокосных угодий, ломали не менее крепкие руки врага. Лопнул от натуги ремешок часов. Федя попытался резким движением разбить лбом чужой нос, но его уловки знали.

Удара не получилось, а натиск мощных рук уже подбирался к «нагану», хрустнули, отдались острой болью пальцы.

– Пусти! Слышь, – вдруг жалобно закричал Колчин.

Примитивная уловка и жалобный крик позволили на долю секунды ослабить чужую хватку. Ствол «нагана» придвинулся к уху врага, сверкнула вспышка, другая. Возможно, Федя лишь оглушил немца, но сумел вырваться. Из дверей блиндажа выбегал боец в гимнастерке, за ним второй. Они еще не пришли в себя со сна, бежали бестолково и винтовки держали, как палки.

При свете ракеты Колчин увидел, как пули вколачивают мелкие красные точки на животе и груди бойцов. Порыв кинуться немедленно в бой оказался настолько силен, что эти двое продолжали бежать уже сплошь избитые пулями. Третий запоздало повернул к распахнутой двери блиндажа, хотя лучше бы он бросился на землю. Автоматная очередь свалила его поперек дверного проема, следом упали упрямые бойцы.

Немец, а может, румын, возился с гранатой, рядом пытался встать тот, другой, которого оглушил выстрелами в ухо Колчин. «Наган» все еще находился в руке лейтенанта, но пальцы не слушались, возможно, их сломали, да и по голове ударили крепко. Появилась еще одна тень. Понимая, что через секунду будет поздно, Федя сумел нажать на спуск. Вряд ли в кого попал, но рядом ударил длинной очередью дежурный пулеметчик, сверкнули выстрелы из глубины блиндажа.

Аркадий Сомов (взводный узнал его по характерному сопению) стрелял из винтовки непонятно куда и матерился. Получалась ситуация, что между ними и блиндажом оказались враги, которые сейчас забросают всех гранатами.

– Эй, кто там? – забыв, как зовут пулеметчика, кричал младший лейтенант. – Жарь длинными вдоль траншеи.

Пулеметчик, не раздумывая, запустил очередь. Шлейф пламени освещал ворочавшихся в траншее людей, кто-то выругался не по-нашему, в чужую бога-мать. Навстречу пулеметчику блеснула автоматная пульсирующая вспышка, «дегтярев» отстучал последние выстрелы в землю и вывалился из рук хозяина.

Схватка разгорелась по всему узкому участку четвертого взвода. От ракет стало светло как днем. Пять-семь бойцов оседлали траншею, соединяющую отдаленный четвертый взвод от остальной роты. Сержант, из недавних штрафников, хорошо проявивший себя в атаке, открыл огонь из автомата, заставил нападавших залечь. Рядом с ним пристроился Аркаша Сомов и стрелял из винтовки в мелькавшие фигуры. К нему присоединились другие бойцы и тоже открыли огонь..

Блиндаж, основной опорный пункт взвода, освещался десятками вспышек. Люди, оказавшиеся в ловушке, пытались выбраться. Толстые стены выдерживали взрывы, покрываясь лишь многочисленными щербинами от осколков. Больше всего страдала приоткрытая дверь, расщепленная в нескольких местах, но упорно защищавшая вход.

Немецкие саперы подсунули мину на шесте. Возле увесистого пакета искрился огонек бикфордова шнура. Пудовый подарок все глубже пихали в блиндаж. Выскочил штрафной морячок, ударил в упор из карабина, крепко зацепил одного сапера, второй тянул из-за спины винтовку. Сообразил, что может угодить под взрыв собственного фугаса, и отпрыгнул в темноту.

Морячок, собрав все силы, выломал застрявший шест вместе с миной и швырнул его вслед саперу. Шарахнуло так, что осыпалась траншея, сорвало часть крыши с блиндажа, а дверь вколотило в проем. Чудом уцелевший морячок с разбитым плечом выгребся из земли, подхватил бескозырку и ужом вполз в блиндаж. На большее сил не хватило, он замер на пороге, потеряв сознание.

Стремительное ночное нападение достигло цели пока лишь отчасти. Взвод понес потери, но упорно сопротивлялся. Вокруг огромной воронки, перекосившей блиндаж, лежали останки разорванных тел, уползал прочь сапер без обеих ног. Блиндаж продолжал сопротивляться. Нападавшие застряли возле него, а также в траншее, где упорно вела огонь кучка штрафников во главе с сержантом и Аркадием Сомовым.

Аркаша Сомов никогда не выделялся живостью характера и расторопностью. В колхозе ошивался на третьих ролях подпаска или водовоза, считался парнем неразвитым и даже туповатым. Характер имел медлительный, а обладая малой грамотностью, Аркадий верил всему на слово.

В армию угодил как раз под мясорубку возле Краматорска. После боя полк словно растворился, осталось всего несколько десятков человек. Сомов день и ночь выходил из кольца, не заметив, что отвалились подошвы и загребает землю сбитыми до костей ногами. Идти от боли стало невмоготу, кишки наглухо забило сырой пшеницей, которую глотали на ходу, запивая водой из луж.

– Оставьте меня, – попросил Аркадий Сомов. – Все одно пропадать, а германцы, может, лечение дадут.

– Я тебе дам лечение! – пригрозил батальонный комиссар с пистолетом на изготовку. – Шагай и не вздумай сесть.

Комиссара испугался. Тот был дурной от контузии, усталости, помешан на партийных уставах и уже застрелил двоих перебежчиков. Зашагал дальше через силу, прочистились от быстрой ходьбы кишки, а обувку нашел у мертвого красноармейца.

Позже дела Аркадия наладились, но по глупости угодил под трибунал за кражу военного имущества, околачивался, как всегда, сбоку, а отхватил пять лет тюрьмы с заменой на штрафную роту. С помощью земляка Глухова неплохо пристроился, снова погорел, но сегодняшнюю ночь спал спокойно. Срок пребывания заканчивался, а Максим Луговой утверждал, что на Октябрьскую всех амнистируют.

Засыпал-то почти весело, а вот пробуждение оказалось тяжким. Как будто весь свет сошел с ума, стреляли со всех сторон. Едва не под ухом лязгали автоматные затворы, выбрасывая светящиеся снопы пуль. Одной достаточно, чтобы проткнуть тебя, как спицей, а здесь летели сотни раскаленных спиц. Аркадий прикончил вторую обойму, сделал шаг в сторону, нога увязла в мягком человеческом теле. Раненый забормотал, испуганно дернулся.

– Свои, – отозвался Сомов.

Затем он услышал голос лейтенанта Колчина, тот шел навстречу с «наганом» в левой руке, правую прижимал к груди. Он с ходу возглавил уцелевших людей и потеснил немцев вдоль траншеи.

– Ищите гранаты, – командовал Федор Колчин. – В нишах должны лежать.

Пулеметчик прекратил стрельбу и доложил, что закончились диски.

– Черт с ними. Давай гранаты.

Колчин хоть и считался слабоватым взводным (а может, его Воронков так считал?), но людей подготовил неплохо. По крайней мере гранаты летели в цель и почти все взрывались. Уцелевшие враги отступали к блиндажу, оказавшись между двух огней.

– Макся, – позвал Колчин сержанта Лугового. – Возьмите с Аркашкой штук по шесть гранат и прикончите их сверху. Из блиндажа вам помогут. Там ребята держатся, жару дают…

– Есть, – поспешил ответить Луговой. – А где гранаты?

– В заднице! Под ногами у тебя валяются. Вон ящик в нише стоит.

Остатки четвертого взвода, укрывшиеся в блиндаже, несмотря на отчаянное сопротивление, доживали последние минуты. Четверо тяжело раненных лежали в полной темноте, ворочались, кто-то задыхался, один тщетно прикручивал дощечку к перебитой руке. Помощь ему оказать было некому, он скрипел зубами и вскрикивал от боли, когда острые концы перебитой кости касались друг друга.

Вконец обессилив, он лег на прохладный пол и прекратил шевелиться. По крайней мере, отступила боль, и стала накатывать дремотная слабость. Человек с перебитой рукой не ощущал другой, совсем мелкой раны на внутренней стороне бедра, откуда тонкой струйкой вытекала кровь. На душе становилось спокойнее, он лишь хотел, чтобы его не тревожили.

Мальчишка-штрафник с развороченным боком прижимал к ране телогрейку. Она помещалась в ране целиком, подминая под себя искрошенные гранатой ребра. Парню было всего восемнадцать, и он убеждал себя, надо продержаться хотя бы десять минут, а там его перевяжут, спасут.

– Маманя, – позвал он. – Слышь… помираю я, помоги…

В компанию к тяжело раненным притащили оглушенного морячка. Его встретили равнодушно, но сам парень хорошо знал, что он герой, и складывать ласты не собирался. С помощью соседа перетянул покрепче плечо, тронул ободранный лоб, убедился, что свисает лоскут кожи. Осторожно срезал его ножом и стал искать оружие. Гранаты собрал без спроса, затем нащупал «ППШ», взвесил почти полный диск и спросил:

– Чей автомат? Что, бесхозный? Тогда я забираю.

– Шумный ты, парень, – упрекнул его тяжело раненный. – Не трещи над ухом.

– Не мешай помирать, – подсказал морячок. – Не рановато, дядя? Впереди праздник.

– Кому праздник, а кому похмелье, – в три приема выговорил сосед. – Это хорошо, что бойкий. Воюй, если силы остались.

– Сколько вас тут? – продолжал суетиться морячок, ощупывая тела. – Ау? Откликнись, живые.

– Маманя, – вдруг позвал его мальчишка с пробитым боком. – Печет, сил нет.

– Вода у кого имеется?

Ответа морячок не получил. Очередь снаружи прошила дверь, пули воткнулись в бревна, некоторые отрикошетили от кирпичной еще теплой печки.

А трое штрафников, занимая крайне невыгодную позицию возле блиндажной двери, вели огонь из двух автоматов и винтовки. Их спасал бруствер из погибших. Это лежали те, кто выбежал из блиндажа первым и был убит автоматными очередями в упор. Людей охватывала обидная безысходность.

Ложились спать, выпив водки, поужинав, радуясь, что благополучно прожит еще один день войны. Скоро праздник, наверное, что-то изменится к лучшему. И вместо этого мертвые тела товарищей, в которых шлепают, вязнут пули, осколки, а из темноты ведут непрерывный огонь. Один из троих ловко и быстро швырял гранаты. Они не подпускали нападавших близко, а встречные гранаты рвались у порога, откалывая щепу из двери. Приполз морячок с автоматом. Ему было невмоготу лежать рядом с молчаливыми полупокойниками. Он желал драться и сразу дал длинную очередь.

– Луговой, где ты там? – торопил вялого подчиненного Колчин. – Аркашка, а ты чего молчишь?

Аркашка Сомов удачно швырнул две ручные гранаты. Они взорвались одновременно, осыпав осколками прорвавшихся врагов. Двое-трое раненых бросились на дно траншеи, ожидая новых гранат. Но малоопытный Сомов вторую пару РГД швырнул с перелетом да еще забыл встряхнуть взрыватели.

Повисла недолгая тишина. Немцы слышали шлепки тяжелых шестисотграммовых гранат и ждали взрыва. Максим Луговой, бывший командир ремонтной роты, привстал, готовясь бросить две «лимонки». Неуемный морячок в дверях блиндажа кричал «ура!» и опустошал диск автомата.

Луговой вдруг заметил, что уже светает. Через низину бегут несколько человек, они непременно прикончат всех, и две его «лимонки» не помогут. А если Максим поднимется для броска, его просто срежут из автоматов. И бывший капитан попятился, помогая себе локтями и коленями, продолжая сжимать гранаты «Ф-1» с большим разлетом осколков, которые выручили бы взвод, будь их хозяин посмелее.

Сомов, воодушевленный отчаянной стрельбой защитников блиндажа, подхватил винтовку и бросился вперед. Непрерывная стрельба создавала иллюзию, что он атакует не один, катится целая волна штрафной братвы, и ничего не устоит перед грозными жалами штыков.

Аркадия Сомова смахнули очередью на ходу, он упал в заваленную телами траншею, попытался встать, но туловище ниже колен онемело. Наплывала непонятная муть, звенел в ушах голос матери:

– Аркаша… Аркаша…

– Я тут, – с усилием отозвался боец, хотя голос матери не узнавал.

Это звал его командир взвода Колчин, все с тем же «наганом» в левой руке. Уровень траншеи был слишком велик для его роста, но Федор кое-как поднялся на носки. Возле блиндажа добивали последних защитников. Морячок сменил автомат на винтовку и бегло стрелял, хотя получил уже несколько ранений.

Штрафной сержант рядом с ним бросал гранаты. Сил не хватало, они рвались перед входом. Затем немцы притащили огнемет, и рев огня смешался с отчаянным криком моряка. Из распахнутой двери спирально выбивало раскаленное до белизны пламя, по замерзшим стенкам траншеи стекали грязные ручейки, запахло паленым мясом.

По огненному коридору быстро выползал парень с пробитым боком. Он горел от ботинок до шапки, кричал, но продолжал свое быстрое движение на четвереньках, как смертельно подраненная собака. У морячка горел бушлат, но он сумел выскочить из огненного кольца.

У Феди Колчина не выдержали нервы. Он шарил по брустверу в поисках оружия более серьезного, чем старый «наган».

– Пулемет дай… слышишь!

– У вас же пальцы сломаны.

– Мать твою пальцы!

Колчин умел обращаться с пулеметом, намертво прижал приклад здоровой левой рукой к подбородку, а здоровыми и перебитыми пальцами сгреб ложе и курок. Отдача больно колотила по вывернутым пальцам, но младший лейтенант сумел опустошить диск. В расплату за смелость получил пулю в щеку и, отплевываясь кровью, стал отступать с малыми остатками взвода.

Капитан Елхов вскочил при первых выстрелах. Тело случайной подруги, санитарки Тони, смутно белело на солдатском одеяле, в блиндаже было хорошо натоплено.

– Степа, куда ты? – окликнула Тоня, но капитан, уже в гимнастерке и легком полушубке, бежал к выходу.

На другой лежанке шевелились Маневич и Маша. Ординарец Костя Гордеев сунул капитану автомат и доложил:

– Четвертый взвод атакует.

– Тревога!

– Уже объявил, – козырнул расторопный ординарец.

Маневич натягивал сапоги. Ни гимнастерку, ни брюки он не снимал. Маша спала, тоже не раздеваясь. По одному выскакивали в ночную темноту, прочерченную трассирующими очередями и вспышками ракет. На участке первого взвода лишь изредка взрывались мины, второй взвод тонул в темноте, зато на позициях четвертого взвода стремительно разгорался бой.

– Сергей, шагай к первому взводу. Не отступать ни в коем случае. Если что со мной, примешь роту. Исполнять!

Последняя команда прозвучала крикливо. Группа миновала позиции второго взвода, но продвинуться дальше не удалось. Немцы вели сильный огонь, отсекая правый фланг. Двое разведчиков, посланных Елховым, пробежали не более десяти шагов и свалились в покрытую изморозью траву. Тоня, пригнувшись, бежала их вытаскивать. Вдруг вскрикнула и, зажав горло руками, упала.

Девушку вытащил старшина Глухов, упорно державшийся неподалеку от ротного.

– Разведке каюк, – доложил он. – Девке, кажись, тоже.

Пули попали Тоне в нижнюю челюсть и горло. Когда расстегнули бушлат и гимнастерку, вспомнили, что вторая санитарка находится во взводе Маневича.

– Тут хоть врач, хоть санитарка, конец один, – сказал старшина Глухов. – Челюсть пополам, и позвонок, кажись, перешиблен.

Четвертый взвод взяли в полукольцо и быстро уничтожили. Ярко вспыхнул блиндаж, кричали горевшие люди. Елхов решил поднять второй взвод, но отказался от затеи – встречный огонь был слишком плотный. Из рассветной полутьмы, освещенной пожаром, выполз Максим Луговой. Пышными, хоть и свалявшимися усами, он напоминал боцмана. Из раструбов немецких широких сапог торчали рукоятки гранат, в руке он держал автомат.

– Колчин жив? – спросил ротный.

– Н-не знаю. Убили, наверное.

– Ты один, что ли, вырвался?

– Наверное, – выдохнул Луговой, придерживая автомат.

– А чего гранаты сюда тащил? Там бы и пошвырял их.

Луговой лишь тяжело дышал. Впереди слышалась беспорядочная стрельба. Кто-то различил голос Колчина. Кажется, положение там складывалось безнадежное.

– Надо выручать!

Собрали десяток бойцов из второго взвода. Группу собрался было возглавить Елхов, но его отговорили.

– Кто ротой командовать будет? Комсомольский политрук? – возмущался Глухов. – Сам схожу.

– Ну, иди, – легко согласился капитан. И видя, что старшина медлит, поторопил: – Лугового вон возьми с гранатами, он у нас боевой. Лейтенанта доставить живым или мертвым.

Пока группа пробиралась через промоину, дожила свои последние минуты санитарка Тоня. Ей не досталось в короткой жизни ни удачи, ни счастья. На танцульках в родной деревне ее дразнили за развалистую походку, плотное, лишенное девичьей изящности тело. Женихи обходили стороной, а позже, в медицинском училище, кавалеры подбирали по нужде на вечерок-другой и оставляли, как ненужную вещь.

И все же Тоня не озлобилась. Ее любили девчата в санитарной роте, хотя называли толстухой и смеялись над ее глупыми переживаниями. Кому она нужна? И капитан Елхов лишь мельком глянул на мертвое тело, вспоминая, как ее зовут.

– Тонька, – подсказал ординарец Гордеев.

– Позаботься, чтобы похоронили.

– И пирамидку сколотить со звездой?

– Какие тут пирамидки. Найди две плащ-палатки поприличнее и заверните аккуратно.

– А если фотка попадется? – привязывался не по делу ординарец, намекая, что капитан пожелает оставить на память фотографию подруги.

– Отправишь вместе с документами в строевую часть.

Елхов уже обшаривал в бинокль окрестности, а в пяти шагах от него застыла комком маленькая девушка, которая смеялась вместе с Костей вчера вечером, даже поцеловала его в щеку, а спать ушла с капитаном. А капитан свою подругу уже забыл.

Младший лейтенант Федя Колчин, со сломанными пальцами и простреленной щекой, пробивался из вражеского кольца. Ему вручили заряженный трофейный автомат, плечом к плечу выбирались еще пятеро, в том числе морячок, опиравшийся на винтовку.

– Вот здесь проскользнем, – показал прогалину в ивняке Колчин. – Если не заметят, выйдем. А если ждут, вместе и останемся. Вместе веселее…

Он поперхнулся смехом, выплюнул из пробитой щеки сгусток крови. Морячок держался на ногах из последних сил, лицо было покрыто крупной испариной. Чтобы легче идти, все сняли шинели, бросили лишние вещи. Колчин без сожаления расстался с полевой сумкой и набором отличных карандашей. Толстую пачку писем от родни и девушек он аккуратно сложил в нагрудный карман.

Впереди шли двое штрафников покрепче, остальные немного отстали. Блиндаж догорал, разбрызгивая искры. Изредка взрывались ручные гранаты и патронные обоймы. Коробка осветительных ракет взвилась со змеиным шипением, окрасив рассвет диковинным красным отблеском. Двое штрафников уже миновали луговину, когда их обстреляли из кустов. Кусочки льда вылетали из-под ног, один упал, второй крутился и беспорядочно стрелял по сторонам.

– Гранаты к бою, – успел крикнуть Федя Колчин, тоже нажимая на спуск.

Гранату успел бросить лишь морячок и кинулся щучкой, выбирая прогалы в ивовых кустах. Колчин поймал цель, это был терский казак из немецких вспомогательных частей. Автомат, удерживаемый одной рукой, бил неточно, а терский казак владел карабином мастерски. Он уложил маленького лейтенанта наповал, подошвы сапог лишь скребнули снег.

Сержант, помощник Колчина, тоже раненный, опустошил магазин, оглянулся на мертвого командира. Секундная задержка стоила ему жизни, пули перехлестнули живот. Терский казак выстрелил еще раз в лейтенанта и, доставая на ходу нож, подошел к телу.

– Режь, чего медлишь, – поторопили его.

Морячок с расстояния двухсот метров видел происходящее, кое-как прижал винтовку к раненому плечу и выстрелил в казака. Промахнулся и заковылял к своим, жалея, что не имеет возможности отомстить за хороших ребят. Вскоре он натолкнулся на группу бойцов из второго взвода. Его наскоро перевязали и расспросили.

– Некого выручать, – объяснял он. – Все товарищи геройски погибли.

– А лейтенант?

– Ему голову казаки отрезали.

Глухов, исполнявший обязанности командира взвода, выругался и приказал атаковать, но встречный огонь оказался слишком сильный.

Ночью старшина все же сползал на нейтралку и приволок обезглавленное тело маленького лейтенанта. Голову нес Костя Гордеев в вещмешке.

Глухов стал замечать в себе новые черты, которые раньше в нем не водились. Никто не посылал его за мертвым лейтенантом, однако он сходил, не спрашивая ни у кого разрешения. Мало того, не поленился натянуть три растяжки из гранат «Ф-1» и, возвращаясь назад, залез в одну из траншей. Поймал там часового, задушил своими мощными шершавыми руками и пригвоздил штыком к обледеневшему брустверу.

– Вот так и стой, – погрозил он пальцем мертвому врагу.

Для младшего лейтенанта Феди Колчина и санитарки Тони Мурзиной вырыли две отдельные могилы. Грамотный ординарец Костя Гордеев аккуратно сделал две надписи. Одна гласила: «Младший лейтенант Федор Колчин – герой», а на другой «Тоня Мурзина – санитарка».

Несоответствие заметил Ходырев:

– Они оба герои.

– Места не хватило, – лаконично объяснил ординарец. – И так все ясно.

Глава 9 Последний бой

Морозы поджимали. По Волге шла шуга, кое-где река замерзла. Соленые Сарпинские озера покрылись льдом, выпал первый снег. Участок, который занимала вторая штрафная рота, уменьшился, он сделался более компактным и по-прежнему являлся клином между краем болот и склонами холмов.

Немцы пытались вновь захватить участок, но две атаки были успешно отбиты, атаковать в третий раз они не решались. Кроме того, увеличилось количество наших частей, которые разместились рядом. Значительно прибавилось число артиллерии, минометов, стало веселее. В воздухе стало значительно меньше немецких самолетов, их отгоняли наши истребители, и это тоже поднимало настроение.

Часть штрафников, в том числе Надыма, освободили и направили в другие подразделения. Загвоздка получилась с Максимом Луговым. Капитан Елхов устроил ему допрос, заподозрил в трусости и добавил своей властью еще один месяц пребывания в штрафной роте.

– Несправедливо, товарищ капитан, – жаловался сержант. – Ведь я и в атаку ходил, и под пулями побывал.

Но о трусости Лугового знали многие, и уговоры не помогли. Отказали и музыканту Сечке. У него не вышел срок, да и чрезмерная осторожность вызывала злые подковырки.

– Повоюй еще… Уж очень легко хочешь грехи списать. Подудел на своей дудке, думаешь, героем стал?

Сечку не любили за хитрость и суетливость. Елхов тоже не вступился.

– Кто же без тебя «Славянку» играть будет? Иди-иди, начищай трубу.

Седьмого ноября выдавали награды. Единственным награжденным из числа штрафников оказался Саша Бызин. Дело не обошлось без хитрости. Бызин согласился возглавить взвод противотанковых ружей, введенных по новому штату, его срочно освободили, вернули лейтенантское звание, одели с иголочки и вручили орден Красной Звезды. Парень был растроган.

– То расстрелять грозились, а то орденом награждают…

– На войне и не такое бывает, – хлопал его по спине Елхов. – Радуйся!

Не обделили постоянный и сержантский состав роты. Капитан Елхов получил обещанный орден Красного Знамени. Федю Колчина (посмертно), Воронкова, Маневича и Ходырева наградили орденами Красной Звезды, остальные сержанты получили медали.

Роту формировали здесь же, не отводя с позиций. Люди приходили по десять-двадцать человек в день: те же самовольщики, пьяницы, заворовавшиеся хозяйственники. Заметно меньше стало дезертиров и осужденных за отступление без приказа.

Саша Бызин принял восемь штук противотанковых ружей, пару хороших повозок и новенький бинокль. К нему направляли самых подготовленных штрафников и назначили даже заместителя.

С назначением Ходырева на должность взводного тянули, оформляли бумаги, вызывали в штаб переписывать анкеты. Над Борисом все еще висела чертова статья о дезертирстве. Правда, хождение в штаб обернулось и приятной стороной. Писари выкопали в старых бумагах представление на медаль «За боевые заслуги», которую ему вручили.

Борис тут же уговорил Маневича и Бызина сходить к фотографу, который в обмен на хороший портсигар и зажигалку сделал несколько фотографий. Трое героев стояли при орденах-медалях на фоне штурмующих самолетов, несущихся танков и развевающихся знамен.

– Пошлятина какая-то, – морщился Маневич, разглядывая тусклый, еще не просохший снимок. – При чем тут самолеты, танки?

Но Бызину и Ходыреву фотографии понравились, они тут же отправили их по нужным адресам. Пусть матери и невесты гордятся.

В морозном воздухе снова висели слухи о наступлении, хотя ничем не подкрепленные. Немцы на разных участках предпринимали атаки, иногда удачные, но продвигались обычно не более чем на две-три сотни метров. А в городе фронт вообще замер на одном месте.

Борис получил письмо от Кати. Раза три перечитал, потом пошел читать Сергею.

– Ты послушай, что пишет, – тыкал пальцем в строчки. – «Я поняла, что ты мой единственный и без тебя мне не жить. Любовь моя летит над полями, и ты ее чувствуешь… Целую столько раз, сколько ты хочешь». Ну, как?

Маневич внимательно вгляделся в лицо друга. Оно показалось ему таким же глуповатым и радостным, когда Борис любовался на свою героическую фотокарточку. Сергей давно перестал верить всяким красивым словам, хотел съязвить, но внимание обоих переключилось на двоих бойцов из свежего пополнения. В громоздких валенках, многочисленных одежках они шагали с ящиками в руках.

Полминуты оба раздумывали, каким путем двинуть дальше. Низина была по пояс завалена снегом, кусты справа тоже торчали из заметенных сугробов. Им что-то крикнули, показывая дорогу, но парни весело отмахнулись и побежали через плешину, где снег всегда сдувало и идти было легко.

– Назад, дятлы чертовы! – орал Маневич.

Мина звенела, как натянутая струна, набирая высшую точку. Следом звенела следующая мина. Фрицам не требовалось пристрелки, оба взрыва ударили точно. Поставленные на мгновенное действие взрыватели срабатывали, едва касаясь земли. В мерзлой почве не выбило даже воронку, лишь на голубом снегу прожглась черная клякса. Патронный ящик вскрыло. Сотни ярко-желтых новеньких патронов засыпали бугор, словно новогодним конфетти. Один боец резво уползал, второй ворочался на пропитанном кровью снегу.

На бугор было кинулась санитарка Маша.

– Назад! – кричал Маневич.

Девушка бестолково оглянулась. Подскочил Ходырев и свалил ее на снег.

– Куда бежишь? Сейчас еще подсыпят.

Участок, который срочно пополнялся вновь прибывшими штрафниками, немцы обстреливали от души и двумя минами, как правило, не ограничивались. Мины продолжали сыпаться, захватывая все более широкий участок. Кого-то ранили в противотанковом взводе Бызина. Когда все стихло, парень возле распотрошенного ящика уже не шевелился.

Второго вытащили под руки, съежившегося, вроде как не в себе, хотя следов ран видно не было. Зато на голове прощупывалась огромная вмятина, видимо, ударило о пень.

– Отвоевался, штрафник, – сказал Бызин. – Кому месяц мучаться, а кто в обратный путь…

Обстановка складывалась непонятная. Повторяли слова Сталина, сказанные на торжественном собрании, посвященном 25-й годовщине Октября: «Будет и на нашей улице праздник». Все знали, что Верховный слов на ветер не бросает, чего-то ждали. Но прошла неделя, ничего вроде не менялось. Шла позиционная война, штрафная рота стояла на месте, словно обычное подразделение, поступало пополнение, шла вялая перестрелка.

В один из дней что-то изменилось. Елхов собрал командиров взводов и сержантов, их заменяющих. Здесь же находилось отделение саперов.

– Мужики, сидение наше кончилось. Сегодня перед рассветом ударим с целью расширения плацдарма и непосредственного выхода на склон высот. Цель – взять вот этот участок, закрепиться и ждать подкрепления.

На склоне долго не усидишь, каждый это понимал, но и глупых вопросов капитану не задавали. Тем более здесь находился особист Стрижак. Саша Бызин по простоте все же не удержался:

– Что, наступление?

– Для нашей роты – да, – лаконично ответил Стрижак. – А дальше загадывать не будем. Но до весны здесь сидеть не будем, это я вам точно обещаю.

Почти каждую ночь то слева, то справа наносились контрудары по врагу, что-то взрывали, возможно, охотились за языками. Сегодня настала очередь второй роты. Может, разведка боем? Ведь не удержаться на склонах, если не подойдут основные части. А может, один из отвлекающих ударов, пусть неудачных, но сыграющих свою роль, а штрафников спишут как искупивших свою вину.

Граница наступления была оговорена заранее. Саперы определили участки прохода. До пяти утра отдыхали. Хотя какой к черту отдых. С вечера налили по сто граммов, покормили, кто-то сумел заснуть, а большинство слонялись или лежали.

Беспокойно вел себя Сергей Маневич. Отослал Машу, которая крутилась рядом, передал Ходыреву два письма и рассказал свою историю, о которой раньше умалчивал.

– Понимаешь, Машке голову задурил, может, и беременная уже ходит, а у меня ведь жена в Витебске.

– Обманул, выходит, девку?

– Подожди ты, послушай, – непривычно раздраженный Маневич торопился выговориться. – Женили меня по-дурному, как отец решил. У него сосед, дружок закадычный, а у того дочка на выданье. Сначала вроде со смехом, чего, мол, далеко пару искать, вот они жених и невеста. Шутками вроде как играя, решили нас сосватать, ни меня, ни Марину не спросив. А я ее терпеть не мог: пухлая, сопит, как корова, ну, не лежало к ней сердце. А спорить с родителями не решился, поддался по слабости характера. Всем хорошо сделал, кроме себя. Поэтому из армии домой к жене не вернулся, в училище пошел.

– Ну, а с женой что?

– Вроде ребенка родила.

– Чего ты дуришь? – разозлился Борис. – Вроде – не вроде… Есть ребенок или нет?

– Не успел увидеть, война началась.

– Ну, а что теперь с Машкой будет?

– Не знаю. Жив буду – разберусь.

– Серега, ну, ей-богу, я тебя серьезнее считал, а ты, как в игрушки играешь.

Затем успокоились. Борис принял письма, спрятал в карман, немного поспали, а в темноте неполная рота двинулась в путь. Собственно, движения не получалось. Снежную целину, и без того светлую, освещали ракеты, некоторые горели по несколько минут, спускаясь на парашютах.

– Кому-то расчищаем путь, – шепнул Маневич на ухо Борису.

– Может, сегодня большой сабантуй начнется.

– Вряд ли.

Справа группа приближалась к проволочному ограждению. Их засекли и ударили из пулеметов. Повисла снежная пыль, раздались крики, группу побили бы целиком, но вмешалась наша артиллерия. Когда все стихло, Ходырев разглядел у развороченной проволочной дыры три тела.

Приполз саперный лейтенант, сообщил, что надо спешить. Минут через сорок рассветет, тогда ничего не получится.

– Одни уже поспешили, – огрызнулся Маневич. – Троих наповал, а двое, дай бог, хоть покалеченные доползут.

И Маневич, и Ходырев знали, если не получится ночная вылазка, то днем пошлют всю роту целиком. Пригонят с утра пораньше пополнение и выгонят на свежий снег.

Немного подумав, решили двинуть двумя группами, может, хоть у одной что-то получится. Послали бойца на КП договориться насчет артиллерийского прикрытия. Долгое получилось согласование, но завязалась свара на левом фланге. То ли наступали немцы, то ли пошел вперед пехотный батальон. В эти ноябрьские дни все было наэлектризовано до предела. Удары следовали повсюду. Елхов воспользовался заварухой и поднял роту.

Ходырев бежал вместе с Маневичем к своей цели, участку с лобастым, окрашенным в светло-серый цвет дотом. Близко их, конечно, не подпустили, пулеметные очереди вспахали снег, атакующие зарывались, где могли, кто-то ковылял назад.

Бронебойщики Саши Бызина долбили дот, целясь в амбразуры. Тяжелые пули искрили, рикошетя в разные стороны. Толку от противотанковых ружей получалось мало, взвод Бызина таял на глазах. Его бойцы подошли вплотную и, оставив неуклюжие ружья, ворвались в траншею. Их расстреливали в упор из автоматов. Те, кто залег, бросали через головы гранаты, стоял непрерывный треск.

До серой громады дота оставалось метров семьдесят. Главная амбразура с крупнокалиберным пулеметом перемалывала взвод Бызина. В сторону первого взвода Маневича вел огонь легкий пулемет из низкой амбразуры, наполовину утонувшей в снегу.

– Луговой, бери помощника и дуй к мелкой амбразуре.

– Кого брать?

– Музыканта бери, пусть сыграет напоследок. Бегом!

Гриша Сечка затравленно глядел на Ходырева в поисках защиты. Ведь только он умел так душевно играть «Прощание славянки», всегда помогал Ходыреву, а его заставляют ползти сквозь колючий снег навстречу пулемету. С Маневичем было сегодня опасно спорить, он был слишком раздражен и не терпел возражений.

Луговой и Сечка вымахнули из траншеи и торопливо поползли, буравя свежевыпавший снег. Они то сближались, то отдалялись друг от друга, удлиняя расстояние, и спасал их пока взвод Бызина, сцепившийся в ближнем бою. Наконец Луговой, слегка подняв голову, бросил гранату и снова спрятался в сугроб. Сечка подполз ближе и швырнул РГД точнее, возле самой амбразуры.

Ждать дальше было нельзя. Маневич дал сигнал, и взвод, рассыпавшись, побежал изо всех сил. Пулемет сверкал навстречу частыми вспышками, люди падали один за другим. Боец, подскочивший поближе, стрелял из винтовки в амбразуру, но дуэль складывалась не в его пользу. Пулемет лишь слегка довернул ствол в сторону смелого бойца и сбросил его на снег вместе с треснувшей пополам винтовкой.

Положение отчасти спас Ходырев. Понимая, что терять нечего, он забежал сбоку, получил ранение в руку и, не обращая внимания на боль, высадил с расстояния десяти шагов остаток диска в узкую длинную амбразуру. Взвод обтекал дот, а Маневич поднял за шиворот из снега Лугового. Пышные усы бывшего танкиста-ремонтника топорщились, он пыхтел, а в одной руке продолжал сжимать неиспользованную гранату.

– Бросай! – кричал Маневич, который, кажется, совсем потерял самообладание.

– Куда? – растерялся Луговой. – Там наши.

– Какие тебе наши… припороть бы тебя, сучонка, здесь же!

Гранату из напряженной руки Лугового вытащил Гриша Сечка и запустил в бурьян. Саперы, окружив дот, крепили связки толовых брусков. Появился Елхов и, собрав уцелевших бойцов, показывал в направлении траншей:

– Брать и не медлить! А эту глыбу вашими брусочками не возьмешь.

– Пока не уничтожим, к траншее не прорвемся, – воскликнул лейтенант-сапер.

– Действуй и не телись.

Саперы швырнули в амбразуру склянку с горючей жидкостью, им ответили стрельбой из других амбразур. Кто-то шарахнулся прочь, лейтенант-сапер схватился за простреленную щеку.

– Убили, что ли? – со злой ухмылкой спросил Елхов. – Эх, минеры-саперы… Борька, забирай тол, гранаты и лезь наверх. Максима Лугового с собой захвати, пусть проветрится.

Уже рассвело. Закопченный дот был покрыт многочисленными щербинами от попаданий пуль и осколков. Снаряд вывернул комок бетона из закругленного угла. Огромный дот чувствовал себя вполне уверенно, внутри погасили начавшийся было пожар и вели беглый огонь из всех амбразур.

Бойцы стреляли в ответ, не давая врагу целиться. Стояла суета, которую следовало кончать и продвигаться дальше. По скользким поручням вскарабкались вверх. Массивный люк был захлопнут, рядом торчала вентиляционная труба. Одну за другой принялись швырять в нее гранаты, они слабо хлопали внизу, поднимая выхлопы дыма и серой копоти.

Двоих саперов подстерегли и срезали очередью из смотровой щели. Оба бились на снегу, Маша перевязывала их и едва не угодила под автоматную очередь. Лейтенант с простреленной щекой свистел и тяжело вздыхал, вытаскивая из кармана дымовые шашки.

– Вот шесть штук на всякий случай брал… пригодились.

На крыше дота стало опасно. Ее обстреливали с соседнего холма, пули чиркали по бетону, звякали о трубу. Лейтенанта снова ранили, на этот раз в живот. Потеряв голову, он полз к краю, собираясь нырнуть прямо в снег, заваленный обломками кирпича и железяками.

– Стой, куда, – удержал его Ходырев, – разобьешься, лежи здесь. Где остальные шашки?

– В кармане.

К плоской крыше дота уже пристрелялись. Третья пуля добила сапера, отчаянно заматерился Сечка и схватился за голень.

– Всех убьют! – кричал он и полз на край крыши.

Максим Луговой затравленно озирался, ожидая, когда ранят или убьют Ходырева. Тогда можно будет прыгать вниз и ему. Но сержант зажигал одну за другой шашки и совал их в вентиляционную трубу.

– Теперь свои зажигай, – скомандовал он, показывая на две шашки в руках Лугового.

Спички отсырели, Максим нервничал. Очередь прошла рядом, звякнула о трубу. Тогда бывший капитан сунул обе шашки в трубу, не зажигая их, и спрыгнул вниз. Из отверстий валил ядовито-желтый дым. Из люков выскакивали защитники дота, не покидавшие свое укрепление до последнего.

Они стреляли налево и направо, прокладывая путь к отступлению. Сергей Маневич ловил их на прицел, стоя возле дота.

– Серега, берегись!

Непонятно, кто это крикнул, но белорус запоздало обернулся. Бежавший немецкий солдат выстрелил в упор, перескочил через тело и спрыгнул в траншею.

Гриша Сечка и Максим Луговой оказались в гуще убегающего вражеского гарнизона. Луговой отскочил от дороги и присел в снегу, съежившись в комок. Но комок получился громоздким, а пышные седоватые усы привлекли внимание молодого солдата, кашлявшего от дыма. Он дал очередь прямо в усы и поспешил дальше.

Музыкант Сечка видел гибель Маневича. Он хитрил всю жизнь, любил прежде всего себя, но уважал сильных людей. Наверное, иногда ушлому музыканту хотелось выглядеть так же мужественно, как его марши и торжественные гимны. Сечка поднял брошенный автомат, придав ногам упор, и открыл огонь. Патронов в магазине хватило лишь на одну очередь, и эта очередь догнала последнего фрица из гарнизона дота.

Немец свалился рядом с усатым здоровяком, который раздувал в агонии пышные сизые усы и закатывал тусклый глаз, другой был выбит.

В траншее разгорелась мгновенная рукопашная схватка. Бойцы, обозленные большими потерями, шли напролом. От Саши Бызина шарахнулся молодой немецкий лейтенант. Понял, что убежать не успеет, поднял в последний момент руки в черных кожаных перчатках. Саша всадил в него очередь, а набежавший сбоку штрафник из нового пополнения рубанул саперной лопаткой, переламывая кисти рук.

На снежных холмах, блестевших от яркого ноябрьского солнца, дрались, не ведая пощады друг к другу. Немецкий унтер с легким чешским пулеметом «зброевка» завалил сугроб шевелящимися телами в серых шинелях. Помощник мгновенно заменил магазин на тридцать патронов, и чешское изделие приготовилось продолжить страшную работу.

Подскочивший сбоку старшина Глухов ударил его кованым прикладом, сломав лицевые кости, затем расстрелял длинной очередью помощника, целясь в глаза. Когда старшина пробежал дальше, на исковерканные головы гренадеров лучше было не смотреть.

Саша Бызин очищал ходы траншеи, не пропуская ни одного закоулка. Из засады его ребят встретили автоматной очередью, двоих убили, но засаду забросали гранатами. Из перепаханной бурой взвеси льда и земли торчали ноги, головы в пробитых касках, полы изорванных осколками шинелей.

Ординарец Костя Гордеев в горячке боя забыл про командира, метался, расстреливая магазины. Загнал в тупик рослого солдата, вдвое больше его, и не знал, что делать.

– Маневича убили, – крикнули ему. – А тебя капитан ищет. Понял?

– Ага, – кивнул Костя и нажал на спуск.

В рослого солдата угодило не меньше десятка пуль, но он продолжал ворочаться и ползти прочь, пока его не добили штыком.

Елхов назначил Ходырева взводным и показывал на минометную площадку:

– Разнеси к чертовой бабушке. Пленных не брать! Пусть Сергея Маневича на том свете вспомнят.

Вместе с Бызиным, Глуховым и остатками роты схватились на последнем участке забетонированной со всех сторон минометной площадке с укрытиями для личного состава. Это был уже один из уступов высоты. Терраса, с которой четыре миномета держали под обстрелом всю низину, замерзшие болота, дороги и остатки разрушенного поселка Дубовый Овраг. Здесь драка разгорелась с новой силой.

Глухов с двумя пулеметчиками вел огонь на ходу, прижимая немецких минометчиков. На площадке тоже имелись пулеметы, и дуэль закончилась в пользу врага. Последним упал Глухов, раскаленный ствол «МГ» шипел на снегу, из пробитого разрывными пулями живота выползали дымящиеся на морозе внутренности, а крепкий старшина все пытался удержать равновесие.

Ходырев в паре с хромающим Сечкой вели за собой людей, вышибая минометчиков гранатами и саперными лопатками. К артиллеристу Бызину снова прибился ординарец Гордеев, здесь шла автоматная стрельба. Может, и не осилили бы сбегающую немецкую подмогу, но пришли на выручку штрафникам моряки из сводного флотского экипажа.

Те дрались в черных куртках и бескозырных, и мат мешался с матросской «полундрой». Уцелевшие минометы установили под другим углом, и Бызин вел беглый огонь по верхушкам высот.

Обнаружили запасы выпивки. Чокались бутылками и кружками под хлопки минометов и пулеметный треск. Где-то рядом наступал еще один штурмовой батальон. Неужели гоним сволочей! Нет, не пришло еще время.

Минометную площадку и огромный дот взяли под прицел с холмов, и загромыхало так, что едва успевали прятаться в бункера и провонявший дымовыми шашками дот.

В перерывах выползали, вели огонь, сдержали вражеские атаки. Между погибшими ползали живые, собирали патроны, находили в погребах новые ящики мин и продолжали оборону.

Уже под вечер прилетела мина, отбросила Бориса шага на три. Сгоряча пытался подняться. Пекло в груди, размазывалась, не давая опоры, левая кисть руки. Перевязали от пояса до кончиков пальцев. Елхов спросил:

– Дойдешь сам?

– Д-дойду, – качнулся Борис.

– Ладно, пусть Маша и Сечка тебя проводят. Ты не хнычь, Маша, Серегу похоронили, этого хоть до санбата доставьте.

Уже в низине мина опрокинула всех троих. Сечку не задело, Борису лишь слегка добавила, а Маша села на снег, зажав кровяное пятно повыше колена. Музыкант полез было помогать, но Маша перетянула бедро самостоятельно и, опираясь на выломанную палку, заковыляла дальше. Через мерзлое, взявшееся пузырьками озеро, к дальним медсанбатовским палаткам на другом берегу.

Но знаменитый контрудар под Сталинградом, переломивший ход войны, начался через пару дней 19 ноября 1942 года, когда Борис Ходырев и Маша Васнецова уже лежали в госпитале. Знакомые до каждой ложбины высоты брали уже без них.

Глава 10 Все войны кончаются

Какой долгой была зима. Борис Ходырев и Маша Васнецова попали в эвакогоспиталь в старом купеческом городке Пришиб. У Бориса дела обстояли плохо. Осколок застрял в легком. Кроме того, перебило пальцы и смяло ладонь правой руки. Когда спадало воспаление в легком, ампутировали, чистили пальцы, затем снова взялись вытаскивать осколок из легкого.

В конце зимы ампутировали три пальца, подлечили понемногу легкое, и Борис стал выходить на улицу. Лежали с Машей в соседних корпусах, а встретились спустя два месяца. Борька, худой, словно ощипанный, ковылял, опираясь на палку. И смуглое лицо то ли побелело от болезни, то ли стало таким после долгого пребывания в закрытой душной палате.

– Боря, ты?

Ходырев обернулся. Коротко стриженная девушка на костыле подошла ближе.

– Маша, да?

– Глянь-ка, узнал. Ох, и красавцы мы с тобой стали.

Пошли вместе по узкой улице. Стояли еще морозы, но с крыш текло, на тополях орали грачи. Вот так и познакомились во второй раз. В марте проездом навестил Степан Матвеевич Елхов, ставший к тому времени майором. Посидели в садике, выпили водки, вспомнили ребят.

Мало кто в живых остался. Саню Бызина забрали в артиллерию, по слухам, он уже дослужился до капитана. Политрук Воронков перешел, наконец, в политотдел армии, ну, и бог с ним. Ординарца Костю Гордеева ранили, но скоро выписывают.

– А Стрижак Иван Андреевич?

– У него свои дела. Иногда встречаемся.

Когда прощались, Елхов сунул остатки харчей, кое-какие вещи Маше и сказал, как тогда в ноябре:

– Ты о Борьке заботься. Кроме тебя, больше некому.

Ходырев и слова не сказал, что не получил ни одного письма от Кати, но Елхов битый мужик, по глазам все угадал. Пропала, исчезла Катя из Борькиной жизни, и винить тут некого.

Так получилось, что сначала выписали Машу, но она, хоть и демобилизованная по ранению, устроилась санитаркой и дождалась Бориса. А перед майскими выписали по третьей группе инвалидности сержанта Бориса Ходырева.

Друзья-товарищи проводили их до вокзала, откуда молодые поехали на родину Маши в город Морозовск, что недалеко от Ростова. Городок так себе, ничего особенного, но зеленый и тихий. Борис устроился проводником на поезд, сколько-то времени мотался по близким и дальним маршрутам, затем взяли его на должность техника, заведовать электрическим хозяйством, чему учился еще до войны.

Родилась дочь, затем сын, построили домишко. В гости после войны ездили мало, а с однополчанами Борис встретился лишь в 1975 году на тридцатилетие Победы. Да и то, какие однополчане? Одно название, что воевали в 51-й армии.

Про штрафников на долгие годы забыли, будто и не было их. Собрались все же с Сашей Бызиным, Гришей Сечкой съездить на знакомые холмы под Сталинградом. Тогда там многое напоминало о войне. В еще не замытых талой водой окопах валялись старые каски, гильзы, хвостовики мин и даже обрывки чужих шинелей.

Спустя долгое время, уже в конце девяностых, выбрались снова. Привез их на своей «волжанке» Степан Елхов, который, несмотря на годы, держался крепче многих. По обычной своей командирской привычке показывал, рассказывал, откуда наступали, куда двигались, пока его не перебил музыкант Сечка:

– Ну, помолчи ты, ей-богу. Глянь, красота какая.

Может, и не было вокруг особой красоты. Трава к сентябрю поблекла, степь сделалась серой и скучной. Но вид с холмов открывался до боли родной, как будто и не минуло полвека. Словно шкура огромного животного колыхалась под ветром буро-желтая трава, и до горизонта блестели голубые пятна древних Сарпинских озер. А на равнину все больше наступали окраины большого южного города, который именовали когда-то Сталинград.

Спецназ Сталинграда

«Никто, кроме нас!»

Сто шестым воздушно-десантным батальоном пытались закрыть одну из прорех на южном крыле фронта. Вначале планировали использовать его для обороны крупной станции Миллерово, но из-за быстрого продвижения вражеских войск перебросили на степные высоты за рекой Чир. Именно здесь передовые отряды вновь созданного Сталинградского фронта стали на пути продвижения немцев.

Глава 1 Июль сорок второго

Рота окапывалась на гребне холма. Тогда еще не предписывалось рыть сплошные траншеи, да и времени не хватало. Через три часа каждый из ста двадцати человек выкопал для себя узкий окоп полтора метра глубиной, похожий на вертикальную нору. Оборудовали ротный наблюдательный пункт, а также более просторные укрытия для станковых пулеметов и противотанковых ружей.

Высота показалась мне удачным местом для обороны. Юго-западный склон был довольно крутым, с флангов наш холм окаймляли две узкие промоины. Я представлял, как неуклюже будут вползать наверх вражеские броневики и танки, подставляя борта и брюхо под огонь четырех противотанковых ружей, распределенных равномерно на участке длиной девятьсот метров. Расстояние я хорошо запомнил, потому что места для каждого из взводов отмерял шагами командир роты, старший лейтенант Рогожин.

Третий взвод, в котором я командовал отделением, находился на правом фланге. Неподалеку занимали позиции роты пехотного полка. Там тоже возились люди, мелькали сточенные о грунт блестящие лопаты, куда-то вели лошадей. Только шума и суеты производили больше. Неудивительно, ведь это обычные стрелковые подразделения, пехота. Не то что мы, прошедшие хорошую подготовку в воздушно-десантном полку и направленные в срочном порядке на фронт.

Двадцать восьмого июня 1942 года армейская группа генерала Вейхса начала наступление из-под Курска. Если взглянуть с большой высоты на холмистые равнины западного правобережья Дона, то в те летние дни можно было увидеть огромное пыльное облако, которое окутывало катившиеся по степным дорогам ударные дивизии четвертой танковой армии. Третьего июля оборона советских войск была взломана, чужие танки с крестами продолжали свой бег на юго-восток. Механизированная масса теснила части Красной армии, уничтожая обороняющиеся полки, захватывая в плен тысячи бойцов и командиров.

Если в верховьях Дона немецкие танки вышли на рубеж реки уже шестого июля, то войска нового Сталинградского фронта, в том числе 62-я армия, держали оборону в восьмидесяти километрах западнее Дона. В состав армии вошел и наш батальон. Тогда мы еще не знали, что он находится в самой гуще синих штабных стрел, нацеленных на Сталинград.

От нас ожидали активных боевых действий и постоянно напоминали, что мы особое подразделение, обученное и вооруженное лучше многих. Однако чувствовали мы себя неуютно. Батальон раскидали по отдельным участкам. Трехсоткилометровый пеший переход от станции Борисоглебск с короткими остановками измотал людей. Шагали быстро. Не только ночами, но и днем, несмотря на опасность налетов вражеской авиации. Командиры нас постоянно подгоняли, видимо, у них имелось указание занять линию обороны как можно быстрее. Гонка по горячей степи измотала каждого из нас. Сейчас все улеглись на прохладную землю, куда еще не заползла жара. Вскоре меня разбудил командир взвода Кравченко. Он сидел на краю моей глубокой ячейки, болтал ногами и сворачивал из серой курительной бумаги самокрутку. Нестерпимо хотелось пить. Когда переходили по мосту через речку Чир, очень спешили, пили на ходу, опустошая наполненные фляги. На предложение Кравченко курнуть вместе я отрицательно покачал головой.

– За водой бы надо сходить, – предложил я.

– Поэтому и разбудил, – сообщил младший лейтенант. – Возьми с собой бойца, побольше фляг и прогуляйся к соседям.

– Схожу.

Кравченко был небольшого роста, с развитыми плечами гимнаста. Его назначили к нам перед отъездом из поселка Яблоневый Овраг под Куйбышевом, где мы проходили подготовку. Лейтенант успел повоевать и выгодно отличался от двух других взводных – строевиков. Не суетился, не лез с лишними наставлениями, командовал четко и всегда по делу. Поэтому Рогожин назначил именно его своим заместителем, хотя по уставу замещал ротного обычно командир первого взвода. И сейчас Кравченко давал возможность бойцам отдохнуть, а не перекраивал линию обороны, как это делали в первом и втором взводах. Ни к чему ее переделывать, когда уставшие люди с трудом выкопали саперными лопатками такие удобные ячейки в каменистой земле кургана. На другие окопы сил пока не хватит.

За водой мы отправились с земляком Гришей Черных, обвешанные флягами темного аптечного стекла. Алюминиевых фляжек не хватало, и почти все бойцы имели именно такую посуду с плотно притертыми пробками. Наши соседи сообщили, что с водой в степи плохо (это я знал и без них), а наполнить емкости можно в лесной балке, километрах в трех позади. Мы оглядели пехотные ячейки, две пушки «сорокапятки», единственную артиллерию в радиусе километра, и зашагали к балке. Шли, разговаривая о разных пустяках.

Когда услышали отдаленный гул самолетов, нырнули в крохотную низину, где торчали несколько кустов акации. Замерли, глядя на тройки тяжелых бомбардировщиков «Хейнкель-111». Разбираться в самолетах нас неплохо научили в учебном полку. Я знал, что эти двухмоторные машины несут две с половиной тонны бомб. Поражали огромные размеры бомбардировщиков. Эскадрилью охраняли четыре истребителя, и мы пожелали тяжело груженным машинам свернуть шею, наткнувшись на наши «ишачки» (И-16). Других советских истребителей я никогда еще не видел. «Хейнкели» скрылись из виду, мы зашагали дальше. Они не удостоили вниманием слабую оборонительную линию и двух русских солдат в степи.

В балке набрали воды из крошечного родника, отстояв в очереди целый час. Не обошлось без досадных мелочей. Сначала привязался лейтенант, старший патруля, долго проверял документы, хотя чего их проверять? Красноармейские книжки да комсомольские билеты. Лейтенанту не понравились десантные ножи, висевшие на поясе. Зачем ножи? Бестолковый вопрос, они положены по штату, резать стропы парашютов и немцев. Если вы десантники, чего шляетесь по тылам? Я объяснил ситуацию, лейтенант отстал. Когда подошла наша очередь, не смогли открыть две фляги. Притертые пробки застряли наглухо. Я начал стучать рукояткой ножа по стеклу, одна из фляг развалилась.

– Эх, десантники, а еще в сапогах! – смеялись над нами пехотинцы, которые не любили всякие особые подразделения.

Впрочем, смеялись беззлобно, дали возможность наполнить флягу, открытую с запозданием, и хорошенько утолить жажду. Выпили с Гришей литра по полтора мутноватой холодной воды, а на обратном пути вспомнили, что сутки не ели. И вообще, в течение всего перехода кормили нас слабо. Сухой паек прибрали в первый же день, затем получали изредка кашу на ходу, хлеб и сахар в небольшом количестве. Стали гадать, накормят ли нас вечером, и пришли к неутешительному выводу – вряд ли. Батальонные полевые кухни остались при штабе, а где он сейчас, неизвестно. Воду мгновенно расхватали, да еще обругали нас, что принесли мало.

– Кому мало, пусть сам идет, – заталкивая пустую флягу в чехол, сказал Гриша Черных.

Оправдывая свою фамилию, был он смуглый, еще более загоревший за последние дни. Ростом на голову выше меня, широкий в плечах, он страдал от голода сильнее других. В учебном полку повара без разговоров давали ему лишнюю порцию. Здесь на его мощную комплекцию дополнительного пайка не выделялось.

Еду, конечно, не подвезли, и спать улеглись на голодный желудок. Сон не шел, дежурил с Гришей до трех ночи. На рассвете нас атаковали, причем бой оказался совсем коротким. Когда все кончилось, я долго не мог прийти в себя. Случилось все следующим образом.

Сначала гремело и стреляло на левом фланге. Мы сидели наготове, я шарил в нише, осторожно перебирая бутылки с горючей смесью. Взводный Кравченко обошел окопы, предупредил всех о боевой готовности.

– Товарищ лейтенант, кажется, танки идут, – сообщил я, разглядывая далекое пыльное облако.

– Похоже на то. Не вздумай бежать и крепко держи отделение.

Я заверил лейтенанта, что никуда не побегу, и в свою очередь обошел ячейки отделения. Головы в пилотках торчали наверху, каски никто не надевал. Они мешали слушать. Кроме того, бойцы не верили в тонкую жестяную защиту. Из облака пыли вырвались три танка с короткоствольными пушками и, стреляя на ходу, очень быстро сближались с нами. Я в очередной раз ощупал бутылки и, доставая терочный зажигатель, уронил его на дно окопа. Когда выдернул картонку с серой из-под сапог и поднял голову, то увидел, что три танка, минуя наш бугор, несутся на позиции пехоты. Не запомнил выстрелов «сорокапяток». Как позже выяснилось, артиллеристы вели огонь, но все звуки заглушал гул танков. Они пронеслись в пятистах метрах, сначала три головных машины, затем еще штук шесть, а также мотоциклисты, бронетранспортеры, грузовики. Громыхающая колонна непрерывно стреляла из многочисленных пушек, пулеметов, выдавливая и уничтожая пехоту. Бойцы убегали без оружия, некоторые спасались в промоине. Три человека, потеряв голову, бежали к нам вверх по склону.

Возможно, они бы спаслись, так как бронетанковый отряд нацелился на развитие успеха только в месте прорыва. Но открыл огонь один, затем второй ручной пулемет из окопов нашего взвода. Я тоже стрелял из карабина. Вряд ли мы смогли причинить какой-то урон с расстояния пятисот метров, однако на стрельбу обратили внимание. Сначала ударили из пушки. Взрывы без всякого пламени прозвучали сухим треском, подкинуло вверх комки земли и полегшую от жары траву. Затем прошлись пулеметами по склону. В нас не попали, зато упали двое пехотинцев, а третий быстро пополз и исчез из виду.

Сколько все длилось, сказать не могу, часы во взводе имелись лишь у лейтенанта Кравченко. Когда наступила тишина и улеглась пыль, обошел ячейки, убедился, что люди живы. Самый старший в отделении по возрасту, ефрейтор Борисюк, прошел срочную службу перед войной. Меня он не жаловал, считая слишком молодым для сержантского звания. Сейчас он курил и тихо рассуждал, что нам очень повезло. Голос понизил не потому, что боялся, а из-за многочисленных мертвых тел внизу.

– Вот так-то, Василий. Набили ряшку и не спросили, как зовут.

– Быстро гады действуют, – согласился я.

Мы оба посмотрели на двух убитых пехотинцев, которые не добежали до окопов всего сто метров. На спинах виднелись бурые разводы засохшей крови. Как бежали, так и легли лицом вниз. Я приказал ефрейтору проверить, возможно, бойцы лишь ранены, и надо их перевязать. Борисюк не стал, как обычно, спорить, а сходил и посмотрел. Вернувшись, сообщил, что красноармейцы убиты наповал, принес несколько винтовочных обойм.

– Чего ж ты их документы не взял?

– Не догадался. Сходи сам, если так важно.

Он по-прежнему говорил тихо. Я понял, что, несмотря на четыре года службы, Борисюк чувствовал себя неуютно и не решался копаться в карманах мертвых. Я тоже не пошел за документами. В своем окопе с запозданием проверил карабин, он находился на боевом взводе, однако патронов в магазинной коробке и стволе не оказалось. В первом своем бою я выпустил по немцам пять патронов. Это были мои первые выстрелы по врагу.

Наша рота вела себя не так и плохо. Ни один из ста двадцати человек не побежал, хотя танки обтекали холм с двух сторон, и все видели, мы оказались в окружении. Выполняя свою задачу, немцы рвались вперед. Не тратили время на штурм высоты, где окопалось какое-то количество русских. Не сегодня, так завтра нас все равно вышибут наступающие вслед за танками войска. Основной удар пришелся по пехотным подразделениям на правом и левом флангах, а нам достался десяток снарядов и пулеметный огонь с бронетранспортеров. Серьезных потерь в то раннее июльское утро рота не понесла, два-три человека были легко ранены, а остальные, как я считал, получили боевое крещение.

Боевое, потому что мы вели огонь. Стреляли станковые и ручные пулеметы, противотанковые ружья, большинство десантников азартно палили из винтовок, немногих автоматов. Имелись такие, кто лег на дно окопа и, обхватив голову руками, пролежал до наступления тишины. В моем отделении явно струсил второй номер противотанкового расчета, светло-рыжий мальчишка Иван Погода.

К бронебойщикам я относился настороженно, они были не наши. Расчетами ПТР усилили батальон в городе Борисоглебске. Если первый номер, рослый сержант Ермаков, стрелял в одиночку, сам себе подавая патроны, то его помощник совсем потерял голову. Одурев от страха и забыв про свои обязанности, он ковырял лопаткой и ногтями нижнюю часть окопа. Ермаков промолчал, но я понял ситуацию, когда застал его, обсасывающего окровавленные пальцы, с трясущимся подбородком. Рядом валялась сломанная саперная лопатка. Громыхающие танки испугали всех, но такую откровенную трусость показали немногие.

– Что ж ты так? – упрекнул я его.

– Не знаю, товарищ сержант, в глазах помутилось. Простите меня.

Лейтенант Кравченко осмотрел руку и приказал:

– Иди к санинструктору в первый взвод, пусть обработает пальцы. Винтовку не забудь! – крикнул он, видя, что малец вылез из окопа без оружия.

Через час нас покормили сухарями с растаявшим салом без шкурки, каждый получил пачку махорки. Меня вместе с Черных снова послали за водой. На этот раз требовалось принести запас воды на целый день, и я прихватил с собой Ваню Погоду.

На ходу выговаривал ему за трусость. Когда, сделав крюк, дошли до пехоты, стало не до воспитания. Степь была усеяна мертвыми телами, над которыми гудело огромное количество серых мух. Откуда их столько взялось? В степи мухам негде спрятаться, наверное, прилетели из балки. Почти все красноармейцы лежали головами на восток, убитые пулеметными очередями в спину. Некоторые скорчились клубками, подтянув колени к животу. Я попытался снять с одного из них алюминиевую фляжку, но окоченевшие руки прижали ремень, и расстегнуть не удалось.

– Помогите, что ли, – попросил я своих спутников, но Черных и Погода отрицательно мотали головами.

– Не трогай, – сказал Гриша. – Хватит нам своих фляжек.

Одну «сорокапятку» разнесли орудийными выстрелами с танков, вторая стояла в круглом артиллерийском окопе. На вид целехонькая, но когда подошел поближе, увидел, что прицел снят. Отступая, артиллеристы не до конца потеряли голову, но вряд ли сумели убежать от танков. До единственного укрытия, лесной балки – три километра.

На стрельбище в Яблоневом Овраге мы тщательно собирали стреляные гильзы. Здесь не только гильзы, а множество патронов лежали обоймами, пачками, россыпью. В орудийном окопе громоздились ящики, полные блестящих желтых снарядов, кругом валялись винтовки. Новый зеленый, как ящерица, станковый «максим» стоял с заправленной лентой, часть ее пулеметчики успели отстрелять. На дне просторного пулеметного гнезда увидел пустую брезентовую ленту. Значит, пехотинцы оборонялись и вели огонь, хотя я совершенно не слышал выстрелов. Мне не пришло в голову, что пулемет может нам пригодиться (в роте имелись лишь два «максима»), зато подобрал саперную лопатку и протянул ее Ване Погоде.

– Забери. Ты же свою сломал.

Будто лопатка являлась важной вещью по сравнению с многочисленными мертвыми телами. Там, где танки разворачивались или газовали, остались следы гусениц и выдранные пучки травы. Увидели массивный чужой мотоцикл с оторванной коляской. Фрицы (тогда это слово прочно укоренилось) аккуратно привалили обе половинки мотоцикла друг к другу, а на коляске я разглядел пробоины от пуль. Мотоцикл развалился надвое, широкое резиновое сиденье и бензобак заляпало подсохшей кровью – они тоже понесли потери, хоть и несравненно меньшие, чем наши. Ваня Погода, позорно струсивший в бою, сообщил, что возле пушек валяется много стреляных снарядных гильз. Такое впечатление осталось о скоротечном оборонительном бое.

Когда возвращались с водой, рыжий Погода предложил забрать пулемет. Снова сделали крюк, хотя шагать мимо трупов не хотелось. Старательно обходили тела, раздавленные гусеницами танков, смотреть на них было страшно, я отворачивался. Но глаза невольно останавливались на бедолагах, которых размолотило, размазало по земле. «Максим» исчез, как испарился. Набили карманы патронами, подобрали две винтовки. Сверху нетерпеливо махали нам пилотками и торопили, чтобы скорее несли воду.

В полдень, когда жара достигла наивысшей точки и все лежали на дне окопов, появились две тройки «Юнкерсов-87», которые спикировали на высоту. Я разглядел оранжевую окантовку крыльев, торчавшие, как шпоры, шасси и успел выстрелить. Двинул затвором, досылая новый патрон, и на этом моя активность закончилась. Пронзительный вой самолетных сирен заставил меня броситься на дно окопа.

Огромное облако дыма, пыли, частиц сгоревшей травы превратило день в сумерки. Взрывы били с такой силой, что меня подбрасывало на полметра, стены окопа сотрясались. Шарахнуло совсем близко, снесло бруствер, и ведер пять земли обрушились на спину. Ничего не соображая, в страхе, что буду похоронен в своей глубокой норе заживо, вымахнул наружу и побежал. Вокруг творилось невообразимое. Тяжелые бомбы взрывались короткими вспышками, поднимались столбы земли, опадающие градом комьев, мелких камней, каких-то ошметков.

В первые же минуты меня контузило, в ушах стоял звон, я терял равновесие и падал не от взрывной волны, а потому, что шатался, как пьяный. Куда я хотел убежать? Сам не знаю. Свалился набок, приступ кашля мешал двигаться. Я втягивал в себя отравленный тротилом воздух и никак не мог вдохнуть, горло забило наглухо. Пришел другой страх, более сильный – задохнусь и умру от удушья. С трудом поднялся, втянул в себя воздух, пусть и отравленный.

Меня отрезвил взрыв, который обжег тело мелкими кусочками земли, словно кнутом. В голове мелькнуло: если побегу дальше, убьет осколками. Увидев окоп, свалился в него на чье-то тело. Хозяин окопа отодвинулся к стене, и мы вместе с ним переждали бомбежку. Наступила тишина, в ушах по-прежнему звенело. Владельцем окопа оказался красноармеец из второго взвода. Я пробежал по высоте не меньше ста пятидесяти метров, уцелел лишь благодаря случайности и тому факту, что «Юнкерсы» бросали тяжелые фугасные бомбы, а не мелкие осколочные. Иначе меня давно бы срезало.

Фугасы сделали свое дело, мир вокруг перевернулся. Зеленая трава стала серой, словно неживой от осевшей пыли. Глубокие воронки диаметром пять-семь метров покрыли склоны. Сильные удары разломили сухую почву, вокруг змеились трещины. Наверх вытолкнуло обкатанный валун, он лежал на моем пути, и я растерянно оглядел его. В степи камней попадалось мало.

До заката мы старательно чистили окопы, извлекали из земли и протирали патроны. Винтовки также пришлось разбирать и смазывать заново. Никто не вспоминал мое бегство, возможно, оно не являлось бессмысленным. Страх, что меня похоронят заживо, оказался реальным. Мы откопали два сплющенных тела с желто-фиолетовыми от удушья лицами. Погиб наш сержант – помкомвзвода, ему разбило голову. Он сидел в окопе, привалившись к стене, нижняя челюсть отвисла. Перед смертью он чему-то удивился и застыл.

– Мальков, ты назначаешься моим заместителем, – сообщил лейтенант Кравченко. – Штаны зашей… гимнастерку тоже.

Я машинально поблагодарил за доверие, оглядел лопнувшие по шву шаровары, попытался застегнуть гимнастерку с оторванными пуговицами. Решил, что сделаю это потом. Относили, отводили в тыл роты раненых и контуженых. Последних оказалось много. Людей глушило бомбами, как пескарей веслом. Ефрейтор Борисюк мог идти только боком, голову свернуло судорогой, он пытался что-то сказать и никак не мог. Другого бойца тряхнуло с такой силой, что переломало кости и отбило внутренности. Когда его грузили на плащ-палатку, я ощутил под пальцами на месте ребер мягкую шевелящуюся массу. Он умер через несколько минут. Люди передвигались, словно шальные, приходилось брать за руку и подводить к окопу.

– Отдохни, полежи.

– А вдруг землей завалит? Лучше наверху лягу.

– Ложись наверху, – соглашался я.

Мне не приходило в голову, что немцы могут внезапно атаковать. Казалось, что, выжив после смертельной бомбежки, мы заслужили право на дальнейшую жизнь. В то же время я вместе с лейтенантом Кравченко заново готовил взвод к обороне. Хорошо помогал бронебойщик Ермаков и мой земляк Гриша Черных. Отошел от испуга Ваня Погода и старательно протирал тряпкой увесистые патроны к противотанковому ружью. Из строя выбыла треть личного состава. Первый и второй взводы понесли не меньшие потери. На левом фланге долго поднимался дым, горели бутылки с горючей смесью в окопе пулеметчиков. Оба бойца сгорели, я видел их тела, превратившиеся в головешки.

Все просили пить. Возможно, такая причина, как вода, необходимая в первую очередь для раненых, заставила командира роты Рогожина сняться с позиций. Мы перестали быть боеспособной единицей. По степи тянулась вереница людей, несли на плащ-палатках тяжело раненных и контуженых. Как хоронили погибших, в памяти не запечатлелось. Возможно, их укладывали в просторные двойные окопы бронебойщиков и пулеметчиков. А может, оставили на высоте без погребения, слишком обессилены и подавлены были люди. Словом, я пришел в себя, когда мы покинули высоту и шагали по степи.

Даже четыре человека на одного раненого явно не хватало, немели пальцы, сжимавшие тонкий брезент. Контуженые бойцы ворочались, мешая их нести, некоторые пытались оттолкнуть носильщиков. То в одном, то в другом месте пострадавшие красноармейцы вываливались на траву из плащ-палаток. Путь до балки занял не меньше часа. В первую очередь кинулись искать воду.

Это оказалось не так просто. Наверное, возле родника толпились люди, и бомбы сыпали именно сюда. Здесь лежали поваленные деревья, а воронки во влажной земле были очень глубокими. Родник уничтожило попаданием тяжелой бомбы. Набирали грязную теплую воду в воронках, осторожно спускаясь на дно. В балке собрался весь батальон, а также другие подразделения. Командиры совещались, что-то решали, затем началось движение. Раненых забрали на повозки, а нашу роту построили и долго хвалили непонятно за что. От этих похвал я не ждал ничего хорошего. Ефрейтор Борисюк, который отошел от контузии и опрометчиво вернулся в строй, настороженно ждал, чем закончится речь. Незнакомый полковник напомнил, что мы десантники, на нас возлагают надежды, и удалился. На более простой язык поставленную задачу перевел комбат.

Нашей роте предстояло перекрыть в трех местах дороги через балку и обеспечить отход двух пехотных полков. В степи можно ехать, придерживаясь лишь направления, однако, когда попадается овраг или низина, ее так просто не одолеешь. Несмотря на жару, здесь скапливается влага, особенно под солончаковой глиной. Конечно, из балки видно не так далеко, как с высот, но и проезжих дорог совсем немного. Здесь имелась возможность нанести удар и задержать на какое-то время наступающего врага. Тем самым дать возможность отойти остальным частям.

– Все бегут, а мы чужие задницы будем прикрывать, – перевел приказ на еще более простой язык ефрейтор Борисюк. – Ох, зря я с ранеными не уехал. Пропадешь не за хрен собачий.

Остальные приняли приказ с воодушевлением. Нам оставили большое количество боеприпасов, противотанковых и ручных гранат. Бутылки с горючей смесью стояли в ящиках целыми штабелями. Берите, уничтожайте врага. Если вы спецназ, покажите, на что способны.

Германские войска после зимней неудачи под Москвой уже два месяца вели успешное наступление. Степные районы юга России, как никакая другая местность, являлись весьма удобным местом для применения всех видов техники. Немцы катили на своих колесах по бесчисленным дорогам, а то и прямо через степь. С высоты бронетранспортера или грузовика местность просматривалась на километры. Они теряли осторожность, чувствуя себя, как дома. В небе хозяйничали немецкие самолеты, а танки прорвали оборону. Кого бояться?

В безымянной балке между Ростовом и Сталинградом мы приняли первый бой. Небольшой по масштабам, но позволивший использовать всю полугодовую учебу и злость, накопленную за последние дни.

Три грузовика двигались по проселочной дороге, пересекавшей балку в верхней оконечности, где лесистый овраг превращался в низину с редкими мелколиственными вязами и пучками терновника. Грузовики, с плоскими радиаторами и брезентовым верхом, двигались с интервалом сто метров. Взвод насчитывал около тридцати человек, не такие уж большие силы. Кроме того, все были уверены, что вслед за танками хлынет механизированный и пеший поток войск. Скорее всего, грузовики являлись одним из головных отрядов. Лейтенант Кравченко без колебаний принял решение вступить в бой. Он хорошо понимал, что после всего увиденного, жестокой бомбежки взвод хорошо подготовленных десантников превращается в толпу растерянных людей. Требовалась хоть маленькая, но победа.

Два грузовика, не снижая хода, влетели в низину, а третий задержался на спуске. Очереди станкового и двух ручных пулеметов подняли облачко пыли, пули рикошетили, уходя от накатанной поверхности дороги. Расчеты быстро сделали поправку на расстояние, оно составляло метров двести, из деревянного борта головного грузовика брызнули отколотые щепки. Брезент на машинах частично свернули возле кабин и заднего борта, там сидели солдаты в серо-голубой форме и пилотках, похожих на небольшие шапочки. Лихорадочно двигая затвором, я выпустил пять пуль, не целясь. Вставляя новую обойму, словно в замедленном фильме, увидел панораму боя, мгновенно врезавшуюся в память.

Головной грузовик, пуская выхлопы дыма, одолевал подъем, с заднего борта вели огонь из винтовок. Вторая машина замерла посреди низины, из кузова выпрыгивали солдаты, двое лежали возле нее, непонятно, убитые или собиравшиеся стрелять. Если вокруг этой машины творилась суета явно не ожидавшего нападения врага, то возле третьего грузовика на западном склоне балки развертывалась активная оборона. Не менее пяти-шести человек стреляли из винтовок и автомата. В эту минуту я сумел взять себя в руки и даже отдать вполне разумный приказ лежавшему рядом Грише Черных.

– Бей по третьей машине.

Передвинул планку прицела на двести пятьдесят метров и выстрелил, целясь в радиатор. Несмотря на непрерывный треск выстрелов, услышал характерный удар о металл – попал в кабину. Двинул затвором и снова попал. Именно третий грузовик казался наиболее опасным. Отсюда вели огонь сверху вниз, и если бы у них имелся пулемет, то нам пришлось бы туго. Грузовик в ложбине дымил, может, и горел, но пламя в ярком свете солнца заметно не было.

Лейтенант Кравченко пробежал мимо, отдавая команды и показывая рукой в ту сторону, куда стреляли мы с Черных. Потом он оттолкнул ручного пулеметчика и умело ровными очередями выпустил диск, зарядил новый. Слева закричал один из бойцов. Прижимая ладони к лицу, вскочил и побежал. Наверное, он ничего не видел, через пять шагов споткнулся о суслиную нору и упал. Я лишь на секунду оглянулся в его сторону, пытаясь угадать, кого ранило. На дороге громко взорвался бак ближнего грузовика, из развернутой емкости поднялся клуб дыма. Топливо горело небольшими лужицами, а под машиной полыхало целое озеро.

Головной грузовик катился вниз, разгоняясь все сильнее. Сейчас перевернется! Но шофер сумел переключить скорость и остановиться. За машину взялся расчет «максима», очень эффективного на таком расстоянии пулемета. Длинные очереди хлестали по брезенту, крошили доски кузова, пробили задние скаты. Машина, как лягушка, присела, еще больше задрав радиатор. Двое солдат перемахнули через задний борт и, стреляя на ходу, отступали.

Мы выигрывали бой, стрельба достигла наивысшей интенсивности. Я высаживал очередную обойму в свою цель, третий грузовик. Кравченко, в десяти шагах от меня, с руганью отбросил перегревшийся пулемет Дегтярева и вел огонь из винтовки. Уцелевшие фрицы бежали в степь, а третья машина, газуя, делала разворот. Там поняли, пора отступать, но не хотели бросать уцелевших камрадов. Водитель грузовика увеличил скорость и, очень рискуя, спустился вниз и одного за другим подбирал своих солдат. На нем сосредоточился огонь всех наших стволов, пробили кузов, брезент, но смелым везет. Машина, прыгая на кочках, скрылась в степи, а мы побежали к дороге.

Я не представлял, что техника может так гореть. Грузовик внизу превратился в огненный клубок, черный дым от дизельного топлива, брезента, какого-то груза ввинчивался штопором в бледно-голубое небо. Одна из шин взорвалась, кусок резины, описав дымный след, шлепнулся на траву. Тело убитого немца возле машины шевелило жаром, огонь бежал по остаткам униформы, превращая завоевателя в головешку. В подсумках взорвалось несколько патронных обойм. Бойцы шарахнулись от неожиданности назад, затем принялись осматривать убитых.

Их оказалось пять, шестого обнаружили в старой дорожной колее. Тело в серо-голубом мундире отчетливо выделялось на фоне выгоревшей травы. Позже я смогу убедиться: защитный цвет германской полевой формы позволяет неплохо маскироваться среди развалин домов или в степи, когда наступает серо-пасмурная погода, которая часто случается в Европе. Такого зноя, как в наших южных краях, когда степь выгорает от горизонта до горизонта, завоеватели, наверное, никогда не знали.

– Гля, сапоги кожаные!

Бывалый ефрейтор Борисюк обратил внимание на обувь. Сапоги никто из нас не тронул. После первого для большинства красноармейцев боя казалось дикостью раздевать и разувать мертвых. Немецкие винтовки особого впечатления не произвели, у нас хватало своих вполне надежных трехлинеек и карабинов. Подобрали автомат с дырчатым кожухом и магазином сбоку, гранаты с деревянными ручками. Из трофеев запомнились штык-ножи, наручные часы (их сразу расхватали) и яркие календарики. Политрук Елесин приказал собрать документы убитых немцев и сложил в полевую сумку.

В головной машине, которая застыла на склоне с пробитыми колесами, обнаружили катушки с разноцветным проводом, телефоны, складные деревянные палки для шестовой связи, консервы, хлеб. Продукты забрали, остальное подожгли. Деревянный кузов и брезент горели отлично, затем вспыхнул хлорвиниловый кабель, а довершили разрушение машины гранаты, которые остались в кузове. Они взрывались друг за другом, разбрасывая обломки досок.

– Наездились, сволочи! – удовлетворенно заметил кто-то из бойцов, глядя, как горят и разваливаются два грузовика, вражеская боевая техника.

Младший лейтенант Кравченко провел бой вполне грамотно, однако и немцы умели целиться. Во взводе погиб один боец, трое получили ранения, их отнесли в лес. Еще более поредевший взвод лежал возле дороги часа два. Затем пришел приказ от Рогожина собираться вместе. Все с облегчением стали подниматься. Горячка боя уступила место ожиданию беды. Здесь, в низине, мы не чувствовали себя защищенными. Единственный танк мог расстрелять нас сверху без всякого риска для себя, и вряд ли нам помогли бы противотанковые ружья.

Два других взвода пролежали в своих засадах безрезультатно. Хуже того, на первый взвод «Мессершмит» сбросил бомбы, четыре человека получили ранения и контузии. Раненых набиралось семь человек, и нести их предстояло долго. Плащ-палатки для этой цели не годились, принялись мастерить самодельные носилки. Все торопились покинуть балку как можно быстрее. Деревья, которые росли в балке, для носилок не годились. Тополя слишком ломкие, акация, терновник – корявые. Срубили несколько дубков, стволы оказались очень тяжелые, но другого выхода не оставалось.

Фельдшер Захар Леонтьевич мастерил носилки и оказывал помощь раненым, заодно просвещая нас. Медицинской подготовке на курсах уделялось довольно много времени, однако его советы врезались в память.

– Главное – остановить кровотечение. Видите, как я повязки накладываю.

Одному из бойцов острый осколок размером с гороховый стручок вонзился в плечевой сустав рядом с ключицей. Захар Леонтьевич выдернул осколок и соорудил хитрую повязку. Другому красноармейцу сломало взрывной волной в нескольких местах ногу. Она распухла, человеку сделалось плохо. Фельдшер тихо произнес:

– Страдает парень. Ему бы спирта граммов двести, может, во сне и отойдет.

– Выздоровеет, что ли? – наморщил лоб Гриша Черных.

– Излечится… от всех бед.

Глядеть на страдавших раненых было тяжело. Когда один из бойцов вспомнил невпопад об удачном бое, его оборвали:

– Ох, и храбрец!

– Тут люди помирают, а он героя из себя строит.

Боец замолчал и убрал подальше трофейный автомат, которым хвалился. Перед дорогой нас накормили рыбными консервами без хлеба, напились впрок воды и заполнили фляги. Поджигали имущество, оставленное интендантами. Тяжелые, свернутые комком палатки, гору противогазов, ящики с мылом. Особенно не старались, так как сильное пламя могло нас выдать. Бутылки с горючей смесью бросили в кусты. Те, кто постарше, глядя на горящее добро, вздыхали:

– За это мыло что угодно можно выменять. Бабы с руками оторвут.

– Дай бог самим ноги унести.

К ночи двинулись в путь. Тяжеленные носилки с нашими товарищами оттягивали руки, но шли бодро. Мы одержали победу, возбуждение от короткого боя еще не прошло. Шагали быстро, меняясь каждые полчаса. Гриша Черных, самый сильный боец во взводе, тащил носилки по часу. Очередная четверка подхватывала струганые ручки, наше настроение передавалось раненым.

– Ничего, все будет нормально!

Июльские ночи в донских степях теплые, а звезды не такие яркие, как осенью или зимой. До моего родного хутора расстояние составляло километров двести. Шагая в такт раскачивающимся носилкам, я думал о матери и своих близких. Вдыхал знакомый запах полыни (трава пахнет именно ночью) и размышлял, что ожидает нас с рассветом.

В ту ночь я не знал, что немцы уже на Дону, а мой родной хутор окажется в семи километрах от линии фронта. Первый бой нашей роты вместе с другими боевыми действиями 62-й армии найдет отражение в нескольких строчках истории Отечественной войны. Там будет сказано, что 17 июля начались оборонительные бои на дальних подступах к Сталинграду. Так начиналась Сталинградская битва.

Июль сорок второго, второе военное лето. Тяжкое время.

Глава 2 Война и до войны

Я родился 18 апреля 1923 года в хуторе Острожки Серафимовического района Сталинградской области. Райцентр назван в честь известного писателя Александра Серафимовича. Кто не знает, кто он такой, коротко объясню. Известный русский писатель, автор правдивого и жестокого романа о гражданской войне на юге России. Дай бог, чтобы такую же правду написали о нашем времени.

Хутор находится всего в пятнадцати километрах от районного центра. Однако мои родные места можно назвать глушью. Пойменный густой лес, отсутствие дорог, а электричество добралось до нас лишь в шестидесятых годах. От реки Дон хутор отделяют семь верст, местность вокруг именуется Арчединско-Донские пески. Слово «пески» мы произносим с ударением на первом слоге. Думаю, в эту глушь далекие наши предки забрались не от хорошей жизни, то ли прятались от царского «прижима», то ли не хватало земли для прокормления.

Хутор насчитывал перед войной десятка три домов, имелась начальная школа, куда ходили также дети из ближних лесных поселков. В нашей семье было пятеро детей, я – четвертый по старшинству. За счет старшего брата и сестер, взявших на себя основной труд, сумел закончить не только начальную школу, но и семь классов в Серафимовиче. После семилетки работал в колхозе, а перед войной поступил в сельхозтехникум, даже успел закончить до призыва в армию один курс.

Я люблю свой крохотный хуторок. В войну он грезился мне уютным и теплым островком, где я знал с малых лет каждого человека – если не родня, то друзья или приятели. Из-за отдаленности нас обошла стороной великая смута коллективизации, когда по всей стране крестьян сгоняли в колхозы. По разнарядке раскулачили Ефрема Малькова, нашего дальнего родственника. Отделался он конфискацией имущества, прожил сколько-то лет на выселках, затем вернулся с семьей в Острожки.

Несмотря на обилие древесины, сосны трогать запрещалось, за это можно было угодить за решетку. Дома возводили небольшие, зато имелись они у каждой новой семьи. Пахотных земель также недоставало. Имелось лишь небольшое пшеничное поле, а остальные клочки, отвоеванные у леса, засевали под огороды. Выращивали картошку, капусту, свеклу, помидоры, ну и фруктовые деревья. Их умудрялись, как и везде, обложить огромным налогом, владельцы всячески от них открещивались, не забывая собирать богатый урожай яблок, груш, очень крупной черешни. Колхоз (вернее, его отделение) считался животноводческим, свою трудовую деятельность я начал после четвертого класса в качестве подпаска, а закончив семилетку, работал год на молочной ферме.

Рыбы в Дону и окрестных озерах хватало, она составляла существенную часть питания. По весне и осени с Дона привозили огромные корзины свежих и соленых лещей, сазанов. Знаменитая донская чехонь, вяленая, светившаяся на солнце от жира и плотно набитая икрой, до войны не ценилась. Сейчас ее можно купить лишь за большие деньги. Зато пользовались спросом сомы весом до трех-пяти пудов, из которых делали котлеты, просто жарили и вялили отличный балык. Зимой в прорубях ловили щуку и сушили ее в сараях большими вязками. Я щуку не любил из-за сильного запаха тины.

В семье имелись две берданки 32-го калибра, ружья старые, сработанные до революции. Узкие длинные патроны вмещали десяток самодельных дробин или одну круглую пулю. С отцом Андреем Дмитриевичем и старшим братом Степаном выслеживали в лесу зайцев и лис, приносили диких уток. Охота считалась баловством, однако из берданки я научился стрелять довольно метко, позже это умение пригодилось.

Большим событием в жизни стали несколько поездок в Сталинград. Мой дядька работал на железной дороге и брал меня с собой в поездки. Получалось целое путешествие в вагоне общего класса, куда набивалось людей, как селедки в бочку. Я ехал с двумя проводниками в их служебном купе. Запомнился хороший дорожный чай, гудящая ночью печка и дни, проведенные в дороге. Ездил я не просто так. Отец передавал со мной для продажи соленые грибы, домашнюю сметану и масло. Грибы в безлесном Сталинграде расходились отлично, на вырученные деньги покупались обувь и сахар. Родители планировали даже устроить меня в железнодорожный техникум, однако дядька заболел, уволился с работы. Без него поездки стали бы слишком дорогие и хлопотные.

Какие еще события запомнились из того периода? Конечно, учеба в Серафимовиче (уездном городке на живописных холмах Дона) в школе-семилетке, с тридцать шестого по тридцать девятый год, где я жил совершенно самостоятельно у дальних родственников. Учебу после четвертого класса продолжали очень немногие. Дело в том, что поступали в первый класс с восьми лет. Четыре класса растягивались из-за нехватки учителей лет на пять, а в тринадцать годков мы все считались уже работниками. Детство кончалось рано. Тем, кто продолжал учебу, завидовали. Все же сидеть за партой гораздо приятнее, чем просыпаться чуть свет и заниматься монотонным крестьянским трудом.

Родственники жили бедно. Радовались, когда я приносил из Острожек сало и домашние пирожки. Порой неделями сидел вместе с родней на пустой похлебке и жидкой каше. Справедливости ради скажу, что родственники могли бы жить лучше. Были они какие-то непутевые, увольнялись с одной работы, не торопились устраиваться на другую. Часто ставили в огромной бутыли брагу и, не дожидаясь, пока она созреет для самогона, пили ее ковшами.

В Серафимовиче я впервые увидел городских пионеров в красивых пилотках-испанках, посмотрел фильмы «Джульбарс», «Чапаев», «Мы из Кронштадта». Библиотека в школе оказалась довольно богатой, с удовольствием читал Бориса Лавренева, Аркадия Гайдара, запомнился «Вратарь республики» Льва Кассиля.

Во второй раз приехал в Серафимович в 1940 году. Поступил в сельхозтехникум, получил место в общежитии. Парень я уже был взрослый, с первых недель стал подрабатывать на мелькомбинате, мельнице, как ее называли. По субботам и воскресеньям танцевал с городскими барышнями, провожал их до дома, целовался. Будущее казалось безоблачным. Раз в месяц появлялся в хуторе, приносил в семью муку, сахар, проделывая путь туда и обратно пешком. Однажды в феврале сорок первого попал в метель, потерял сумку с мукой, отморозил пальцы на ноге. Пролежал дня три дома и вернулся на занятия с опозданием.

Войну воспринял как огромную неожиданность. Время было противоречивое. С одной стороны, газеты и радио убеждали, все идет нормально, с Германией заключен мир, а с другой стороны, твердили о необходимости быть готовыми к любым проискам мирового империализма. В техникуме допризывная подготовка занимала важное место, особенно химическая защита, стреляли также из малокалиберных винтовок, я несколько раз занимал призовые места.

Работа на мелькомбинате помогала жить неплохо. Зарабатывал я рублей девяносто в месяц. Обед в студенческой столовой стоил 50 копеек, булочка со стаканом молока – 12 копеек. Я даже сумел купить себе костюм за 75 рублей, черного цвета, громоздкий и очень плотный. В городе это убожище носить не рискнул, но родителям мой костюм понравился.

– Ты в нем как инженер, – хвалила мой выбор мама.

Этот неудачный костюм я почти не надевал. Затем его благополучно сожрала моль.

За два дня до начала войны сдал свой последний экзамен летней сессии. Двадцать второго июня, как и все, слушал речь народного комиссара Молотова о нападении фашистской Германии на Советский Союз. Люди повторяли его слова: «Враг будет разбит. Победа будет за нами». В техникуме состоялся митинг, а затем человек семьдесят учащихся пошли к военкомату записываться добровольцами на фронт. В их числе находились ребята и девчонки, которым исполнилось всего лет шестнадцать-семнадцать. Как и многим, нам предложили возвращаться по домам и ждать дальнейших указаний. В отношении шестнадцатилетних стало ясно, что им предстоит учиться дальше, а насчет меня дело обстояло сложнее. Я подлежал призыву, и военкоматовский работник сказал, что, вероятнее всего, получу направление в военное училище.

– Дома можно пока побыть?

– Можно, – ответил старший лейтенант с кубарями на петлицах. – Там и жди повестку. Денька через три-четыре наведайся к нам снова.

Он не знал, что я живу в районе, а то бы обязательно меня притормозил. Я благоразумно промолчал, так как настроился съездить домой. Вернее, сходить. Несмотря на небольшое расстояние до Острожек, добираться туда было непросто, особенно в холодное время года. Требовалось переправиться на пароме или лодке через Дон, сделать крюк по проселку, выйти на малонаезженную лесную дорогу. Пятнадцать верст превращались в двадцать пять. За все время учебы в семилетке и техникуме лишь два раза удавалось поймать попутную машину, слова «автобус» мы тогда еще не знали. На подводы (обычно груженые) меня не брали – молодой, доберешься на своих двоих! Ничего, добирался.

Двадцать третьего июня пришел домой, отмахав без отдыха весь путь. Сразу попал за стол, провожали старшего брата Степана. Он сидел пьяненький, увидев меня, заплакал. По характеру мягкий, добродушный, но в трусости его никто бы не обвинил. Плакал он по двум причинам. Во-первых, жалел свою молодую жену и ребенка, а во-вторых, как у нас говорили: «Плакал не человек, а водка». Обхватив мои плечи, Степан заставил меня силой выпить полстакана самогона, потом еще.

– Вася, ты теперь главный помощник отцу. Бросай к ядреной фене город и возвращайся в хутор. Может, отсидишься здесь, мне все равно пропадать!

Чтобы не опьянеть, я ел картошку с мясом, балык из сома. Степан, не обращая внимания на остальных, предложил пойти покурить. Я не курил, но составил ему компанию. В сенях он снял с гвоздя свою берданку.

– Дарю на память, вспоминай обо мне.

– Спасибо, Степа. Ты бы не пил больше. Жену Ленку успокой, она сильно переживает.

– Теперь все равно, а Ленка другого найдет.

Когда выходили на улицу, он споткнулся и упал с крыльца. На шум вышла мама и позвала обоих в дом. Я знал, что провожают некоторых моих друзей, и попросил маму отпустить меня на часок. В тот вечер проводил не только брата, но и близких товарищей. Странную картину представлял наш хуторок среди леса. Над деревьями висела ярко-желтая, продолговатая луна. Среди пятен на ней воображение услужливо рисовало картину человеческого черепа. Волчье солнце – так иногда называли в наших краях луну. А насчет черепа я слышал позже на фронте и от других ребят. Именно такой казалась им луна в первые ночи войны.

В домах тускло светились огни керосиновых ламп, где-то сидели молча, где-то пели песни. В маленьких лесных хуторах на левом берегу Дона смешались бывшие крестьяне, казаки, жители голодных областей, бежавших на юг в начале двадцатых годов от голода. И песни пели разные. Не знаю, кем являлись мои предки, но казачьи песни я не любил. Они казались протяжными и одновременно крикливыми, когда подвыпившая компания за столом тянула на двух нотах строфы о том, как уезжал казак с родимой сторонушки, осиротел без него дом, никогда он к семье не вернется. Тоска сплошная.

Впрочем, я не имел музыкального слуха, петь не любил, лишь разевал рот. Такую унылую песню громко выводили в доме моего друга детства Лени Малькова. Не удивляйтесь, у нас половина хутора носила фамилию Мальков, а другая половина – Крыгины, Забазновы и прочее. Мы обнялись с Леней, выпили. Рядом сидела его невеста-жена Зина. Расписаться в сельском совете они не успели. Но родители жениха и невесты из каких-то мудрых соображений разрешили им спать вместе. Леонид Мальков сгинул без вести летом сорок второго, зато осталась дочь. Так иногда поступали и в других семьях.

С Леней посидели часа два. В отличие от брата, он имел бодрое настроение. Крепкий физически, сильнее большинства взрослых мужиков в хуторе, он представлял войну в виде приключения или драки на танцах из-за девушки. В таких поединках он всегда одерживал верх. Сложенный, как атлет, Леня Мальков обнимал молодую жену-невесту, смеялся. Таким он мне и запомнился. Светло-русый мальчишка, не сомневающийся, что одолеет в схватке любого. Леня смеялся, просил меня приглядывать за женой. Она у него была какая-то невзрачная, чернявенькая. А ведь за Леней самые красивые девушки бегали.

– Выпьем, Вася, – поднимал он стакан с яблочным вином. – За то, чтобы я быстрее вернулся. С победой.

– Конечно, Леня.

Мы выпили вина, чем-то закусили. Леня Мальков пришлет из армии несколько коротких писем-треугольников, которые его мать будет хранить до самой своей смерти. Затем отдаст мне, чтобы я передал их в какой-то музей. В музее их примут неохотно, так как в восьмидесятых годах фронтовиков оставалось еще много, чего с ними носиться! Письма просто исчезнут. Ничего особенного в них не нашли. Леня воевал под Ростовом, сообщал, что был ранен. Не жаловался и не ныл, хотя представляю, какого лиха хлебнул он за это время.

– Жалко, что в армию вместе не попали, – говорил Леня. – Вдвоем мы бы показали чертовым фашистам.

– Показали бы, – соглашался я.

В армию я не слишком рвался, хотя и не отлынивал. Призовут, значит, пойду.

В тот вечер заходили соседи, другие призывники. Договаривались, где встретятся утром, чтобы идти пешком в райцентр. Ни один из них, в том числе мой старший брат Степан, домой уже не вернутся. Они впишутся в мрачную статистику Отечественной войны, забравшей жизни почти всех призывников сорок первого года. Несмотря на оптимизм, Леня имел нехорошие предчувствия. Утром, когда пьяненькая толпа собралась на окраине, он крепко обнял меня.

– Ну, все, не поминай лихом, Вася. Вряд ли встретимся.

При этих словах жена его заплакала. А как бились и кричали матери, лучше не вспоминать.

Я побыл дома еще два дня, затем отправился в обратный путь. Хорошо, что вырвался проведать родню и друзей. Многих я видел последний раз, а в хутор вернусь лишь через восемь лет.

В общежитии меня поджидала повестка. Шел в военкомат, считая, что не сегодня, так завтра заберут на фронт, но дело повернулось по-другому. Знакомый старший лейтенант показал письмо за подписью директора мелькомбината с просьбой оставить меня для работы на производстве, как нужного специалиста. Письмо удивило, ведь я там лишь подрабатывал по вечерам и воскресеньям. Старший лейтенант сделал отметку в своем журнале и сказал:

– На границе идут очень сильные бои. Считай, тебе повезло, имеешь временную отсрочку.

– Наши скоро немцев погонят, – машинально произнес я, уверенный в непобедимости Красной Армии.

– Конечно, – торопливо ответил военкоматовский командир. – Ну, иди, Мальков.

– Отсрочка надолго?

– Позже сообщим, грамотные ребята нам нужны. А вообще, готовься в военное училище.

– Хорошо бы в летную школу.

– Это уже зависит от разнарядки и медкомиссии. Летчики ребята-молодцы.

Конечно, молодцы, не то что вы, бумажные командиры, размышлял я, шагая по знакомой дороге на мелькомбинат. Я имел твердую уверенность, что немцев скоро разобьют, отсрочка будет короткой, и мне удастся повоевать. Однако действительность быстро расставила все по своим местам. Двадцать восьмого июня 1941 года фашисты захватили Минск, шестнадцатого июля – Смоленск, девятнадцатого сентября – Киев. Кстати, войну назвали Отечественной именно 22 июня в обращении правительства к народу.

Позже сильное впечатление на всех произвел парад на Красной площади седьмого ноября, когда немцы подступили к Москве. Вроде нехитрое дело, прошли перед мавзолеем колонны красноармейцев и какое-то количество техники. Но в моральном смысле сразу треснула вражеская пропаганда, мол, страна обезглавлена, Сталин сбежал из Москвы, армия уже не существует и так далее. Этим простым и очень понятным ходом руководство Союза поставило все на свои места. Более того, огромное впечатление произвели грозные слова Сталина, сказанные перед праздничным парадом: «Если немцы хотят войну на уничтожение, они ее получат!» Эти слова мы повторяли со злой уверенностью. Так оно и будет, никто из молодежи не сомневался.

Как в любое тяжелое время, с началом войны проявлялась сущность людей. Если в моем родном хуторе не оказалось ни одного дезертира, то непутевый родственник в Серафимовиче со слезами прибежал ко мне и просил устроить на мельницу, где действовала отсрочка от армии. Худой мужик, лет на пятнадцать старше, унижался, как сопляк.

– Вася, меня не сегодня-завтра в армию заберут. Помоги устроиться на любую должность.

Я знал, он никудышный работник, любитель выпить, и не хотел с ним связываться.

– Не смогу помочь. Я сам всего лишь техник, а такие вопросы решает директор.

– Попроси директора, ведь я тебе тоже помогал.

Проклиная себя за мягкотелость, пошел к директору. Тот, как ни странно, помог. Все закончилось неприятностью. Родственник очень боялся призыва, а его должность простого рабочего не давала брони. Он уклонялся, пытался прятаться на мелькомбинате, пока за ним не пришел милиционер и не обругал нас, что прячем нарушителя. Что стало с родственником, не знаю.

На мелькомбинате имелся комсорг, кудрявый губастый парень, Виталий Желтков. Он любил со мной поговорить о девушках и рыбалке. Общение с ним тяготило. Он хвалился и врал по любым пустякам, одновременно произносил много всяких слов о долге, верности родине. Я чувствовал непонятные грехи и ежился. Комсорг комбината – большой человек! Я очень удивился, когда он растерянно сообщил, его забирают в армию, а остается много всяких дел. Ну, ничего, он поговорит в райкоме партии, и его оставят.

Действительно, на какое-то время оставили. Комсорг даже возглавил ремонтную бригаду, но толку от него не получилось. Если раньше он мог филонить, то теперь стало сложнее. Он пытался снова сесть на своего любимого конька – болтать о долге и комсомольской совести. Оправившись от испуга, однажды строго спросил меня:

– Ты вот работаешь, а почему в армию не спешишь? Боишься?

– Призовут – пойду. А пока считают, я здесь нужнее.

Но губастый Желтков не отставал:

– Сейчас долг каждого воевать с фашистами.

Меня это разозлило, и я перешел в наступление.

– Чего же сам в добровольцы не рвешься? Бегаешь, защиту ищешь, лишь бы в тылу зацепиться.

Комсорг смутился. Вскоре его забрали в армию. Уходил он подавленный, потухший. Пробормотал на комсомольском собрании прощальную речь, а затем исчез. Вряд ли из него получился какой-либо толк. Цену таким болтунам я уже знал.

На мелькомбинате я отработал шесть с половиной месяцев, до середины января сорок второго года. Предприятие считалось оборонным, большинство людей, трудившихся там, имели броню. Мы не только мололи зерно, но пекли хлеб, делали галеты, отличные сухари для Красной Армии. Позже, на передовой, макая в кашу или чай сухари, я часто вспоминал мельницу. Забылись пятнадцатичасовые смены, когда засыпал на ходу, а утром не мог открыть от усталости глаза, дорога в три километра по заснеженным улицам города. На мельнице сложился хороший коллектив, здесь в моей жизни появилась первая женщина. Она проводила меня до военкомата, а спустя несколько дней я оказался под городом Куйбышевом (ныне Самара) в поселке Яблоневый Овраг, в учебном батальоне воздушно-десантного полка. Никогда не думал, что окажусь в таком, как теперь говорят, элитном подразделении.

Впрочем, в тот период десантные войска находились если не в загоне, то в состоянии какого-то ожидания. Остались в прошлом знаменитые учения 1936 года в Киевском военном округе, когда с тяжелых самолетов десантировались три тысячи человек с легким и тяжелым вооружением. Иностранные наблюдатели (в том числе немецкие) кисло разглядывали приземляющихся десантников, с ходу вступавших в учебный бой. К концу тридцатых годов десантные войска, так же как и диверсионные соединения, были отодвинуты на второй план. Не вижу в том ничего удивительного. Красная Армия в первую очередь нуждалась в новых танках, самолетах, артиллерии. Все это я узнал позже, а тогда с интересом воспринимал новую военную жизнь.

Первый месяц учебная рота, состоявшая из 240 курсантов, занималась общевойсковой подготовкой. Очень много бегали и совершали марш-броски с полной выкладкой на тридцать километров. Бег давался нелегко, особенно городским ребятам, а переходы в валенках, с вещмешками и учебными винтовками буквально выматывали. Происходил отбор тех, кто сможет дальше учиться профессии десантника. В тот первый месяц многие продолжали носить под шинелями свою гражданскую одежду. Полную военную форму б/у выдали, когда окончательно определился состав будущих десантных взводов. Из нашей роты, по моим прикидкам, отсеялось человек тридцать.

В конце февраля началась десантная учеба. Тот период вспоминаю с удовольствием. Несмотря на сложное военное положение, нас неплохо одели и нормально кормили. Самым долгим казался период от завтрака до обеда, с семи тридцати утра до часа дня. В придачу к каше и хлебу давали граммов по десять-двадцать сливочного масла и ставили алюминиевые миски с крупно нарезанной каспийской селедкой. На обед ели щи, перловку или пшенку с редкими кусочками мяса, зато получали по ломтику сала. Татары с верхней Волги сало вначале не ели, их порции доставались нам: русским, украинцам, белорусам. Но вскоре и они привыкли к салу – голод не тетка.

Поднимали нас в шесть часов утра. В первой половине дня проводились занятия на полигоне, стрельбище, спортивной площадке. Изучали не только трехлинейки и самозарядки Токарева, но и автоматы, в том числе немецкие и чешские. Стрельбы проводились вначале из трехлинейной винтовки Мосина по два-три раза в месяц, затем количество боевых занятий увеличили. Начали стрелять из автомата ППШ и наганов, вещь совершенно немыслимая для обычных учебных подразделений. Мы же относились к частям особого назначения, чем очень гордились.

Если из винтовки и автомата я выбивал нормативы на «хорошо», то наган долго не мог освоить. Дело в том, что в обращении с этим простым оружием требуется двойное усилие. Когда нажимаешь на спусковой крючок, сначала взводится курок и лишь затем производится выстрел. От такого напряжения рука дрожала, пули уходили за мишень. Мы хитрили и пытались взвести курок перед выстрелом. Инструктор, ругаясь, заставлял нас осторожно спустить курок и целиться заново.

– Вы и в бой пойдете со взведенным оружием?

Учили крепко, речи не могло быть о том, что кто-то может не сдать нормативы. Бесконечно повторяли упражнения, пока отстающие не подтягивались до нужного уровня. А мне наш взводный лейтенант Рогожин выговаривал особо:

– Мальков, ведь ты в техникуме учился, тебе «тройки» не к лицу.

– При чем тут техникум? У нас с десятилеткой люди есть, и то отстают.

Лейтенант по характеру добродушный, хотя и кричал, поэтому мы позволяли себе бурчать. Зато инструкторы по парашютной подготовке, некоторые в сержантских званиях, с нами не церемонились. Все занятия проводились обычно повзводно, укладка парашютов длилась целый день и проводилась строго по этапам.

Не знаю, откуда при вечной нашей нехватке взяли столько парашютов, но у каждого курсанта в роте имелся свой индивидуальный парашют. Если что-то сложил не так, то в случае чрезвычайного происшествия вини лишь себя. Понятие «чрезвычайное происшествие» обычно означало смерть, иного исхода вследствие неудачного прыжка с самолета не жди. Случались, конечно, и травмы (переломы ног), но о них обычно не говорили.

Ни одного прыжка с самолета за время учебы я так и не сделал, хотя имел неплохую теоретическую подготовку. Висел положенное количество часов на тренажере, где нас учили управлять собственным телом, прыгнул раза два с вышки. В отношении прыжков с самолета, большинство курсантов не рвались пройти этот экзамен. Дело в том, что, обучая правильно складывать парашют, инструкторы приводили примеры, когда из-за невнимательности гибли люди. В некоторых случаях причиной трагедии становилась растерянность при сильном ветре или нераскрытие парашюта из-за резкой смены температуры. Например, когда стропы пропитывались влагой, а потом замерзали. Такие примеры не выходили из головы, и некоторые ребята со страхом ждали, когда нас повезут на аэродром.

В тот период я часто получал письма из дома. Вначале радовался, затем мама сообщила о гибели старшего брата Степана, и пошло-поехало. Что ни письмо, то новое печальное известие. Гибли или пропадали без вести моя родня, друзья, соседи. Я загибал пальцы, подсчитывая, сколько же сгинуло людей. Получалось очень много. Я отчетливо помнил их лица, голоса и не представлял, как они могут исчезнуть за какие-то полгода. Безжалостная война слизывала людей одного за другим. Я уже не торопился за письмами. Открывая их, заглядывал сразу в середину послания, где после многочисленных приветов сообщалось об очередной смерти. Два письма получил от своего друга Леонида Малькова. По своему простодушию он пытался делиться какими-то печальными мыслями, но все вычеркивала цензура. Я понял, что война оказалась для смелого и сильного парня далеко не тем веселым приключением, которое он ожидал.

Это действовало на нервы, все валилось из рук. Инструктор по парашютной подготовке накричал:

– Мальков, ты почему спишь на ходу? Разве стропы так складывают!

Я бестолково глядел на него, брал себя в руки. Земляк из города Михайловки, Гриша Черных, чем-то похожий на Леонида Малькова, как-то пожаловался, что долго нет писем от отца, которого призвали осенью. От плохих мыслей отвлекала учеба, свободного времени не оставалось, а после отбоя сразу засыпали.

Положение на фронтах оставалось сложным, самолетов не хватало, прыжки откладывали. Зато остальная подготовка велась на высоком уровне. В какой-то период решался вопрос о передаче нашего полка в НКВД, ведомство очень сильное и хорошо обеспеченное материально. По этой или другой причине в ротах увеличилось число автоматов ППШ и ППД, появились также английские пулеметы «брен» с магазином наверху и запасными стволами. Запомнились очень непривычные лекции по тактической подготовке, где анализировались неудачи при проведении десантных операций во время зимней войны в Финляндии и в начале Отечественной войны. С нами говорили по делу, без всяких лозунгов и призывов. Осмелев, мы задавали вопросы, на которые получали конкретные ответы.

– Правда, что у финнов много снайперов?

– Правда. Кроме того, у них хорошая лыжная и стрелковая подготовка.

– Их снайперы на деревьях сидели?

– Нет. Засады на деревьях только в кино. Сложно и неудобно. Они делали свои дела на земле, из засад с наскока. Однако финнам это не помогло.

Спрашивали о причинах больших успехов немцев. Назывались внезапность нападения и халатность некоторых командиров в западных военных округах. Более осторожно сообщали о недостаточной боевой подготовке и требовали от нас полной отдачи. Откровенный разговор производил впечатление.

Однажды случился голодный период. Долго не наступала весна, в апреле лежало еще много снега. Кормежка стала до того скудной, что стало тяжело добираться пять километров до полигона, а там тоже не отсидишься, надо бегать, отрабатывать тактические приемы. После жидкой каши на завтрак все мысли вертелись вокруг будущего обеда. А что обед? Миска супа с лохмотьями капусты и две ложки пшенки, которую буквально вылизывали со дна миски.

Во время голодухи происходили неприятные вещи. Кто-то из курсантов повадился в фуражный склад и таскал из лошадиного рациона овес. Овсянка на воде. Может, кто будет нос воротить, а мы ели с удовольствием. Кухонные наряды сокращали до минимума, так как стало невозможно уследить за голодными парнями. Пока чистили картошку, грызли ее сырой или варили тайком на маленьких кострах.

Однажды я упал на занятиях в снег и не мог подняться. Иван Терентьевич Рогожин, будущий командир роты, приказал отвести меня в санчасть. Он сам доходил, осунулся, глаза глубоко ушли под лоб. Все знали, где можно раздобыть ворованные продукты за деньги, но откуда у нас деньги? В то же время не бедствовали большие командиры. Однажды я стал свидетелем такого случая. Пришел с запиской к начальнику курса, а женщина из обслуги принесла ему тарелочку с белыми сухариками и чай. Ну, чего тут такого? Подумаешь, чай с сухарями, а у меня слюна, как у голодного пса, потекла. Чай горячий, сладкий, а сухарики надо не грызть, а лишь шевелить во рту, продлевая вкус пищи. Наверное, подполковник прочитал мои голодные мысли. Делиться с курсантами? Глупо. Он поморщился и сказал женщине:

– Спасибо, но не надо было приносить. Мы же недавно обедали.

Женщина, тоже не голодная, с розовым лицом, всплеснула руками:

– Два часа прошло с обеда. И чего вы там ели? Суп да две котлетки.

Меня эти две котлетки чуть не добили. В каше попадались темные волокна, может, от мяса, а может, остатки рогожи, мы сметали, не разбирая вкуса. Справедливости ради скажу, что голодный период длился недолго. Курсанты начали возмущаться, порядок навели, кормить стали получше. Кстати, лейтенант Рогожин именно в голодное время, разделив с нами тяготы, заслужил среди курсантов уважение.

Ближе к концу занятий создали три группы по десять курсантов для учебы, максимально приближенной к боевой обстановке. В одну из групп попал я. В лесу мы кочевали с места на место, проводили учебные взрывы объектов, играли по очереди роль часовых и диверсантов. Оружие было боевое, имелось по пять патронов. Нашей задачей являлось также научиться уходить от преследования. В первый раз мы благополучно просочились через цепь красноармейцев и милиционеров, которые пытались нас поймать, а во второй раз в руки преследователей попал Гриша Черных.

Все было настолько приближено к реальной обстановке, что Гриша едва не начал стрельбу и оказал отчаянное сопротивление. Его избили, связали и допрашивали прямо на месте. По результатам учений я получил звание младший сержант. Над Гришей посмеивались, хотя парень он был подготовленный и попался в руки условного неприятеля случайно. После ночевок в холодном лесу долго мучила боль в суставах, один из ребят застудил почки. Тренировка получилась настоящей, мы чувствовали свою силу. Такие занятия собирались проводить и с другими курсантами, но война внесла свои коррективы. Учебу резко свернули.

В мае сорок второго года Красная Армия потерпела тяжелое поражение в Харьковской операции, которое обернулось мощным немецким рывком на юге страны. Эти события коснулись непосредственно меня. На базе учебного полка сформировали отдельный батальон, куда я попал в качестве командира отделения. Батальон являлся хорошо подготовленным и неплохо вооруженным подразделением, весь личный состав был обут в сапоги. Красная Армия весны и лета сорок второго года носила ботинки с обмотками, не слишком практичная и удобная обувь. Даже младшие лейтенанты в пехотных полках, которых мы видели по дороге на фронт, щеголяли в зеленых обмотках.

Нашей третьей ротой командовал старший лейтенант Рогожин Иван Терентьевич, имевший опыт польского похода тридцать девятого года. Взводным назначили лейтенанта Кравченко, он окончил полный курс военного училища, воевал под Смоленском и Москвой, затем учился на десантного командира.

Я тоже считал себя подготовленным десантником, и на это имелись основания. За пять месяцев учебы в Яблоневом Овраге окреп физически, научился владеть оружием. На стрельбище выпустил из винтовки, автомата ППШ и нагана сотни две пуль по мишеням. Такую подготовку имели очень немногие бойцы и сержанты пехотных частей.

Мы даже освоили броски боевых гранат РГД-33, что являлось редкостью. В обычных учебных подразделениях командование очень неохотно разрешало учебу с применением гранат, опасаясь несчастных случаев. Бойцы, попадая на фронт, боялись сложных в обращении РГД-33, основной «карманной артиллерии». Все, что положено, я усвоил, был хорошо экипирован, имел в качестве личного оружия легкий карабин (с сильной отдачей) и шагал к фронту с уверенностью в себе. А идти нам пришлось шесть суток от Борисоглебска до речки Чир. Кстати, немцы именовали 62-ю армию, куда мы вошли, сибирской. Ей предстоял долгий путь до Берлина.

После боя в степной балке шли всю ночь. Умерли двое раненых, в том числе боец с переломанной ногой. Еще два человека дезертировали или отстали, точно никто не знал.

В наших краях дожди в июле большая редкость. Если июнь еще более-менее прохладный, то к середине лета погода на огромной территории от Саратова до Астрахани стоит жаркая, дует юго-восточный ветер, а в небе видны редкие облака. Хорошее время для многочисленной немецкой авиации, танков, двигающихся на восток.

Эта гонка осталась в памяти. Плен казался страшнее смерти, хотя от усталости подкатывало полное равнодушие. Выбрасывали шинельные скатки, которые раздирали кожу на лице и шее. Потихоньку избавлялись от гранат и патронов, оставляли всего шесть обойм в подсумках. Раненых тащили, меняясь через четверть часа. Когда в очередной раз ломались носилки, порой валились сразу четверо носильщиков.

Июльская жара в безводной степи – явление особое. Это не совсем то, что представляют многие люди. Солнце безжалостно печет целый день, некуда скрыться от его лучей, и все с нетерпением ждут вечера. Но даже когда солнце склоняется над горизонтом, температура практически не спадает. Слишком нагрелись за долгий день земля, воздух, каждая частица. Лишь к полуночи начинается прохлада, а через час после рассвета снова висит многочасовой зной. Такого пекла не выдерживают ни люди, ни лошади. Люди оказываются выносливее. Если лошади бессильно ложатся у дороги, то люди продолжают шагать, совершенно одуревшие, мало что соображая, желая лишь одного – пусть скорее заканчивается пытка.

Несмотря на жару, очень хотелось есть. Мы срывали на ходу недозревшие колосья, жевали зерно молочно-восковой спелости (запомнились слова из школьного урока ботаники), искололи рот колючими остяками, но хоть чем-то заполнили желудок. Затем набрали колосьев и варили по приказу Рогожина в котелках. Полусырые зерна выуживали ложками, это напоминало подобие каши. Можно сказать, наелись.

Пшеничные поля укрывали нас, но они же становились смертельной ловушкой. Однажды мы едва сумели выбраться из гигантского костра. Бежали, задыхаясь от желтого дыма, стоило глотнуть воздуха, как горло перехватывало. Подгонять никого не приходилось, особенно когда стали свидетелями страшной картины.

Прямо на нас выскочили несколько красноармейцев. Человек пять пробежали мимо, один свалился. У него сгорели, вплавились в ноги штаны, он шел по кругу, вытянув перед собой руки, наверное, ослеп. Рогожин приказал дяде Захару осмотреть его. Фельдшер доложил, что человек получил смертельные ожоги и помочь ему нельзя. Все напряженно ждали, какое решение примет командир роты. Тащить чужого бойца мы были просто не в состоянии, но и оставлять брошенного своими товарищами человека Рогожин не хотел. Это могло сказаться на дисциплине, которая пока поддерживалась крепко. Он велел двум рослым десантникам из второго взвода вести обожженного под руки.

Куда он потом делся, не знаю. Скорее всего, его потихоньку оставили, чтобы не замедлять марш и дать возможность обреченному бедолаге умереть спокойно. Но в момент наибольшего напряжения Рогожин повел себя правильно. Все поняли, что и нас не бросят в тяжелый момент.

В другой раз сидели на холме под деревьями. Рогожин дал нам возможность отдохнуть в тени, и я хорошо разглядел, как люди, одетые в военную форму, поджигали хлеб. Делалось это таким образом.

Исполнители на двух повозках определили направление ветра, наломали пучки колосьев и подожгли. Вначале поле не загоралось, ручейки огня расползались неохотно. Вскоре пламя, чувствуя хорошую пищу, очень быстро набрало силу. Ветер, верный друг огня, раздувал его. Пламя неслось с огромной скоростью. За несколько секунд вспыхнул участок с гектар, раздался утробный рев огня. Высоко в небо взмыли скрученные, как спираль, языки, а густой желтый дым приобретал диковинные формы: грибовидные, двойные и тройные облака, дымовые кольца, словно баранки.

Жуткое зрелище завораживало. Пламя, выходя из повиновения, совершало огромные прыжки, легко перескакивая с одного поля на другое. Дороги и вытоптанные обочины не являлись помехой. В одном месте, вопреки физическим законам, пламя понеслось в противоположном от ветра направлении.

– О, бля! – матерились творцы огня, едва успев отскочить.

– Люди с голода подыхать будут, – сказал ефрейтор Борисюк. – Все подряд сжигают.

– Лучше, если фрицам достанется?

Спорить дальше не стали. Кое-как поднялись и зашагали. Трое тяжело раненных стали для нас неподъемным грузом. Разжимались пальцы, а раненые страдали от боли и толчков. Из-за этого переругались Рогожин и политрук Елесин. Старший лейтенант ставил своей целью спасти роту, а Юрий Матвеевич Елесин считал, что, оставляя раненых, мы делаем шаг к развалу дисциплины, превращаемся в толпу убегающих людей. Все же нашли решение. Когда сломались очередные носилки, а мы едва плелись, наткнулись на большой обоз. После спора из нескольких повозок выбросили груз, вычерпали котелками пшенку из разорванных мешков и погрузили наших раненых. Какое-то время двигались вместе, жевали пшенную крупу, затем обоз ушел южнее, а мы добрались до хутора Верхняя Бузиновка.

Здесь, примерно в сорока километрах от Дона и ста километрах от Сталинграда, организовали узел обороны. То, что мы нашли остатки своего отдельного батальона, не стало случайностью. Рогожин знал место сосредоточения, поэтому не пошел вместе с обозом, а развернул нас в другую сторону. Встреча с батальоном стала первым радостным событием за последние дни. Название хутора, попавшего на топографические карты верховных штабов, мало что говорит. Поэтому я уточню, что он находится в тридцати километрах южнее райцентра Клетский, где снимался знаменитый фильм Сергея Бондарчука «Они сражались за Родину».

Батальон переподчинили другой дивизии, впрочем, нам было безразлично, кто нами командует. Главное, всех накормили кашей с бараниной, мы напились чистой холодной воды из колодца и часов десять поспали. Западнее хутора заняли оборону. Рядом с нами окапывались бойцы из 40-й, 166-й танковых бригад, курсанты военного училища из Орджоникидзе, сводные роты, сформированные из разных подразделений. Над бойцами из танковой бригады зубоскалили:

– Где ваши «тридцатьчетверки»? Потеряли, пока драпали?

– На себя гляньте. Чего лопаты гнутые?

Действительно, саперные лопатки не выдерживали даже часа работы, гнулись, ломались пополам. Почва на высотах оказалась тверже, чем на прежних позициях. Известняк, мелкие камни и огромные глыбы. Пешим танкистам подвезли кирки, ломы, штыковые лопаты. Долбили они окопы быстрее, чем мы. На просьбу поделиться инструментом ответили отказом, пообещав дать позже. Несмотря на эти мелочи, чувствовали мы себя неплохо. Все люди были заняты делом, бесцельно не слонялись, времени для пустых разговоров не оставалось.

Линию обороны укрепляли основательно. В землю закапывали пушки разных калибров, это уже не напоминало прерывистую цепочку разрозненных воинских частей возле Чира. Окутанные облаком белесой известняковой пыли, подошли штук двенадцать танков: «тридцатьчетверки» и легкие Т-60 необычной конфигурации, с башнями, смещенными влево, и тонкими автоматическими пушками. Танки постояли возле нас, затем куда-то укатили. Я бы мог сказать, навстречу врагу, но мы толком не знали, откуда он появится.

Получив наконец от хозяйственников батальона нормальные лопаты и кирки, долбили норы в известняке. Рота сократилась до двух взводов, не хватало командиров и бойцов. Питание толком не наладили, вместо обеда и ужина выдали селедку с хлебом, после которой я выпил литра полтора воды. На закате выползли на траву, размышляя, что будет завтра. На должности помкомвзвода я пробыл недолго, в Бузиновке снова стал командиром отделения. В помощники лейтенанту Кравченко дали сержанта поопытнее.

Своим понижением я остался доволен, так как взвод казался слишком большой единицей, а отделение за эти дни стало родным. Земляк Гриша Черных, бронебойщик Ермаков с помощником Ваней Погодой, ефрейтор Борисюк, другие ребята. Получилось так, что к нам присоединился фельдшер Захар Леонтьевич. Разговор вели старики: дядя Захар и Борисюк. Ефрейтор жаловался на отсутствие шинели, которую в спешке выбросил, а спать в одной гимнастерке холодно. Фельдшер, в свою очередь, рассказал, как служил в тридцатых годах в Средней Азии, там было очень тепло и кормили рисом. Потом Борисюк чесал спину и предположил, что надорвал поясницу. Ермакову надоели пустые разговоры, и он невежливо перебил стариков:

– Бронебойное ружье в степи – хренота. Таскать тяжело, а танк к себе близко не подпустит, разнесет из пушки за полкилометра.

Другие заспорили. Тогда он предложил поменяться с ним местами и завтра утром караулить с ПТР вражеские танки. С противотанковыми ружьями дела никто не имел, меняться с Ермаковым не пожелали. Разговор показался мне еще более пустым. На правах командира я заявил, что здесь достаточно артиллерии, а бояться нам следует немецких самолетов. Возражать никто не стал, выкурили еще по цигарке. Вяло перебрасываясь отдельными фразами, рассматривали ночное небо.

Свежий ветерок приносил знакомый с детства запах полыни, мерцали крупные звезды. Светящаяся полоса Млечного Пути (у нас его иногда называли Бахмутский шлях) перекинулась полукружьем через весь небосвод. Северный край горизонта внезапно замигал далекими вспышками, так бывает при грозе. Я ощутил головой и плечами слабые толчки, однако не доносилось ни звука. В толчках угадывалась смертельная мощь падающих где-то бомб или тяжелых снарядов. Бродившие потоки воздуха переламывали и доносили до нас отблески пожара. Что может гореть в степи? Пшеничные поля, хуторские дома, скопление военной техники?

– Вот гады, такой вечер испортили! – возмутился Ермаков. – Так и поспать не удастся.

– Отсюда далеко, – определил расстояние бывалый фельдшер Захар Леонтьевич. – Километров сорок или пятьдесят.

– До Клетской тридцать, – подал голос и я.

На вспышки обратили внимание командиры. Политрук Елесин и взводный Кравченко прошли мимо, постояли, прислушиваясь. Затем позвали меня.

– Мальков, посты проверяешь?

– Конечно. Полчаса назад обошел.

– Завтра воевать придется. Как настроение у ребят?

Я не стал кривить душой и сказал, что настроение так себе. Ничего хорошего. Все видели вспышки на горизонте, наверное, немцы готовят очередной прорыв.

– Ты не кисни, – строго сказал политрук. – Здесь фрицы точно нарвутся на встречный удар. Техники много сосредоточено.

– Что-то наших самолетов не видно.

Командиры невесело посмеялись, что слишком быстро удираем и самолеты за нами не поспевают. Угостили меня хорошими папиросами «Эпоха», ободрили и ушли к себе. По-прежнему висела тишина, и мерцали непонятные вспышки. Земля слегка вздрагивала, мы потихоньку заснули. Лишь негромко переговаривались часовые.

Рано утром прилетели три «Юнкерса-87», бомбили хутор. В разные стороны неслись повозки, убегали люди. Эвакуировали штабы, тащили на руках ящики. Маленькая черная автомашина «эмка» сумела отъехать метров сто и скрылась в гигантском облаке взметнувшейся земли. От нее остался лишь исковерканный двигатель, остальное исчезло. Дома, сделанные из самана (необожженного кирпича), разлетались от прямых попаданий на мелкие куски. Загорались камышовые и деревянные крыши. Огонь желтым языком ввинчивался в небо, толкая перед собой дым. Мы стояли в окопах, наблюдая, как гибнет хутор. На смену трем пикирующим бомбардировщикам прилетели еще два. Я машинально отметил, что третий самолет, наверное, сбили, так как «Юнкерсы» чаще летали тройками.

– Глянь, вдвоем, сволочи, прилетели, – поделился своими мыслями с сержантом Ермаковым. – Третий, наверное, накрылся.

– С нас и двух хватит, – ответил бронебойщик.

Бездействие раздражало. Я приказал развернуть противотанковое ружье, и мы раза четыре пальнули по самолетам. Глядя на нас, открыли огонь пулеметчики. «Юнкерсы» набрали высоту и улетели – наверное, у них закончились бомбы, да и рисковать лишний раз они не хотели.

Из каменного здания школы выносили раненых. Думаю, не от хорошей жизни санбат разместили в хуторе. Что касается штабов, то больших командиров подвела тяга к относительному комфорту. Удобнее разрабатывать планы сражений в прохладных домах, чем в голой степи. Возможно, на этом участке не ожидали такого быстрого прорыва со стороны немцев. Фронт в то время было невозможно обозначить какой-то линией. В одном месте вражеские ударные части проламывались вперед, в другом получали отпор или поджидали после очередного броска, когда подтянутся основные силы.

Авиации, чтобы бомбить все полосы обороны, у фрицев не хватало, поэтому наши окопы пока не трогали, видимо, решили оставить обороняющихся без управления. В какой-то степени это удалось. Хлынули прочь многочисленные обозы, причем беспорядок оказался полнейшим. На военных бричках увозили не только барахло, но и боеприпасы, которые бы очень нам пригодились. Особое возмущение вызвал спешный вывоз нескольких тяжелых гаубиц, каждую тащили шесть лошадей. Неужели мощные орудия созданы для того, чтобы таскать их с места на место? Возможно, для них не оставалось снарядов, а скорее всего, пушкари боялись, что не смогут выскочить со своими гаубицами из очередного окружения. Полевая артиллерия оставалась в своих окопах и приняла на себя удар немецких танков.

Им не удалось прорваться с такой легкостью, как это случилось на моих глазах у речки Чир. Два подбитых танка остановились на расстоянии метров шестисот от нас. Они не горели, просто стояли, один вел огонь с места. Остальные танки разворачивались и уходили в сторону. Все происходило очень быстро, как на шашечной доске. Ход вперед, разворот, и вот машины, поднимая пыль, куда-то неслись, уменьшаясь до размеров спичечного коробка. Зловещая рокировка завораживала. Пологий курган, на котором находились окопы, вряд ли станет препятствием для танков. Коробочки с крестами исчезли, а лейтенант Кравченко крикнул мне:

– Держи отделение! Сейчас пойдут.

Окопы располагались с интервалом пять-шесть метров, иногда ближе. Некоторые бойцы еще вчера соединили ячейки узкими ходами сообщения глубиной по колено. Устав предписывал рыть одиночные стрелковые ячейки, а нас учили чаще менять позиции. Чтобы устранить это противоречие, копали ходы сообщения. Из-за твердого известнякового грунта на высотах часть бойцов рыли двойные ячейки. Призыв держать отделение я воспринял как большое доверие и побежал вдоль окопов, крича бойцам невразумительное:

– Десантники… быть готовым к отражению атаки! За…

Наверное, хотел сообщить что-то еще умное и нужное, но мою бестолковую беготню прервал короткий треск. Снаряд взорвался, едва коснувшись почвы. Я не слышал орудийного выстрела и шелеста летящего снаряда. Просто столб известнякового крошева, толчок сжатого воздуха – и мгновенная острая боль в правой руке. Затем увидел танк, стрелявший в нашу сторону. Меня втащил, вернее, сбросил в свой двойной окоп бронебойщик Ермаков. Втроем в нем было не развернуться, зато Ермаков вместе с Ваней Погодой быстро перевязали руку. От вида крови замутило, а сама рана показалась безобразной, словно проткнули штырем. Из выходного отверстия толчками выдавливалась кровь, она проступала сквозь бинт, но разглядывать руку уже не оставалось времени.

Танки двигались сразу с двух сторон. С правого фланга вдоль линии окопов и прямиком в лоб. Хлопали наши и танковые пушки, вели огонь из пулеметов и винтовок. Я рвался куда-то снова бежать, командовать, меня удерживал Ермаков.

– Сиди здесь, глянь, что творится.

Творилось следующее. Три танка на правом фланге с маху раздавили пушку, они бегло стреляли и накрывали гусеницами окоп за окопом. В разные стороны разбегались люди, некоторые падали. Но ведь такое я уже видел возле Чира, когда немцы раздавили и разогнали пехотные роты. Неужели события повторяются?

– Почему не стреляешь? – крикнул я Ермакову.

Бронебойщик медлил, затем растерянно проговорил:

– Далеко, не возьмешь.

Танки, двигавшиеся вдоль линии окопов, остановила артиллерия. Возможно, снаряды повредили машины, и они отошли. Зато прямо на наши ячейки неслись два угловатых танка с короткоствольными орудиями и непрерывно стреляли. Позади нас хлопали такие же короткоствольные полковые пушки. Снаряды летели над окопами. Один танк подбили, второй взбирался по склону, следом двигались бронетранспортеры и пехота. Танк подорвался на мине, запутался в собственной гусенице, но продолжал стрелять из пушки и пулеметов. Огонь велся с большой интенсивностью, страшно было высунуться. Все же я поднялся и увидел, что оба полковых орудия на деревянных колесах молчат.

Ермаков и Погода сидели съежившись. Стало еще страшнее, продолжали движение бронетранспортеры, перебежками приближалась пехота, а недобитый танк огрызался в нашу сторону огнем, как по мишеням на полигоне. От большого отчаяния я схватил ПТРД (противотанковое ружье Дегтярева) и выстрелил. Отдача едва не вышибла его из рук, куда улетела пуля, не знаю. Мое вмешательство отрезвило Ермакова, он отпихнул меня и открыл огонь. Рыжий помощник подавал патроны.

Мы не смогли пробить лобовую броню Т-3 с двухсот метров, но усилилась стрельба других противотанковых ружей. Кто-то угодил в борт, машина задымила. Из люков выскакивал экипаж. Остановились бронетранспортеры, немецкая пехота залегла. Я передергивал затвор карабина и выпускал пулю за пулей, забыв о раненой руке. Ожила одна из пушек позади нас и подбила бронетранспортер. У немцев оставалось два выхода: или немедленно продолжать атаку, или отступать. Сверху мы хорошо видели лежавших, пули находили цель. Бронетранспортеры, взяв подбитую машину на буксир, пятились задним ходом.

Ермаков, потный от жары и напряжения, стрелял, выкрикивая каждый раз: «Есть!» Самое главное, мы преодолели растерянность и страх перед немецкой броней. А что еще оставалось делать? Тогда еще не вышел знаменитый приказ «Ни шагу назад!», однако всех предупредили: за отступление будут расстреливать без суда. Немецкая пехота отходила организованно, но поторапливалась.

Хорошее прикрытие фрицам обеспечивали пулеметчики. Они отступали последними, сбивая нам прицел непрерывным огнем. Новые ленты заряжали быстро, на ходу, но, когда один из расчетов взялся менять раскаленный ствол, его взяли в оборот. Первый номер, получив ранение, куда-то уполз, второй заметался и, угодив под пули, остался лежать возле разбросанных деталей пулемета.

Я опустошил подсумок и брал патроны из запасов Вани Погоды. Вид отступающего врага действовал опьяняюще. Это не стрельба из засады по грузовикам немецких связистов. Мы столкнулись со штурмовым отрядом и одержали победу. Сколько уничтожили фрицев – неизвестно. Большинство убитых они успевали забрасывать в коробки бронетранспортеров, несколько тел лежали на траве. Танк, подымив, застыл у подножия высоты.

Позже спустились глянуть на него. Обошли вокруг, ковырнули вмятины на броне. Пули наших ПТР оставляли ямки глубиной сантиметр. Пришли командиры, приказали нам шагать на место и тоже осмотрели танк. Боль в руке усилилась. Кравченко и Захар Леонтьевич осмотрели рану.

– Ты как себя чувствуешь? – спросил лейтенант.

Ему ответил дядя Захар:

– Хреново он себя чувствует. Вон, испариной весь покрылся, надо в санчасть.

Вместе с другими ранеными меня отправили в дивизионный санбат. Брел, держась за телегу, губы пересохли, тело сотрясала дрожь. Возбуждение уступило место слабости. Ездовой, оглядев меня, произнес:

– Скапустился парень. Ну-ка лезь на повозку.

Я взобрался и лег на солому. На колдобинах сильно трясло, боль отдавалась во всем теле, шевелиться не хотелось. Лежал, не в состоянии сглотнуть, горло пересохло. Попросил воды, никто не ответил, тогда я закрыл глаза. Стало еще хуже, в мозгу плясали вспышки, подступала тошнота. Земля переворачивалась вверх ногами, а небо уползало вниз.

– Ну, дайте хоть глоток! – канючил я.

Раненые плелись, не обращая на меня внимания, о чем-то тихо переговариваясь. В голосах слышалось облегчение. Наконец появилась возможность уйти подальше от смерти, от бесполезного, по их мнению, барахтанья. Почему-то все раненые были старыми по возрасту, а может, мне только казалось.

– Чего вы все такие?

Никто не понял моего вопроса, но обратили наконец внимание.

– Покурить хочешь?

Курить я не хотел. Вообще ничего не хотелось. Мною овладевала апатия, которой я вскоре подчинился. Сколько раз меня могли убить и когда кончатся эти бесконечные дни?

Глава 3 Дон, правый берег

Земля, присыпанная соломой, повозка с выпряженной лошадью и тела на ней. В небольшое углубление натекла лужица крови, а сквозь щели в днище тянулась клейкая вишневая нить с тяжелой каплей внизу. Я скосил глаз на лужицу. От вида крови стало не по себе, и я, шатаясь, побрел прочь. Часа через два подошла очередь к хирургу.

Кожу разрезали с капустным хрустом и принялись чистить рану. За ноги меня держал санитар с круглым рябым лицом и моргающими глазами. Казалось, он подмигивает, чтобы подбодрить, и я прошептал, мол, вытерплю. Санитар задвигал челюстью, выталкивая языком застрявшую в зубах крошку, в его глазах не отражалось и тени сочувствия. Наверное, он просто отупел и привык к чужим страданиям. Вряд ли он вообще принимал меня за человека, просто исполнял положенную работу. Так же равнодушно, размышляя о своем, он бы отволок мертвое тело и притащил следующего окровавленного человека. Сколько же вас! Не даете даже как следует переварить съеденный обед. Сдерживая крик, я извивался от сильной боли. Хотелось выдернуть на свободу ноги, но санитар держал их как клещами, схватив за лодыжки.

– Отпусти меня, слышишь!

Ковыряться в ране наконец перестали, сделали перевязку и отпустили. В хирургическую палатку уже тащили человека, замотанного бинтами от пояса до подбородка. Ноги принесли опять к повозке, возле которой я очнулся. Тела из нее исчезли, вокруг сидели и лежали раненые. С удивлением заметил мальчика и девчонку лет двенадцати. Мальчишка желтый, костлявый, с перебинтованной рукой, курил самокрутку. Оказалось, они брат с сестрой, беженцы из Воронежа. Красноармеец лет тридцати слушал рассказ сестры, кивал головой и вырезал ножом узоры на ивовой палке. Принесли молоко и хлеб. Кружек не хватало, пили по очереди. Хлеб я отдал девочке. Поблагодарив, она положила его в сумку. Вскоре за детьми пришла мать и увела обоих.

– Ну и жизнь. Детей убивают, – поделился невеселыми мыслями красноармеец, вырезавший узоры на палке.

Потек вялый разговор уставших от боли и жары людей. Ситуацию на фронте не обсуждали, ничего хорошего. Говорили о беженцах, которыми забиты дороги, жалели детей. Жаловались на неразбериху, несли всякую чушь, вроде того, что теперь нам одна дорога – расходиться по домам. Я не согласился и сообщил, что организована сильная оборона, мы подбили три танка и заставили фрицев отступить.

– Мы – это кто? – ехидно поинтересовался красноармеец с палкой.

– Отдельный батальон десанта… ну, и другие части.

– Тогда ясно.

Скептически оглядел мои сержантские треугольники, добротные сапоги и нож на поясе. Остальные в ботинках с обмотками и без них. Кто-то сматывал обмотки в рулончик и прятал в противогазную сумку. Интерес ко мне потеряли и продолжили разговор без моего участия. В их глазах я выглядел придурком, нацепившим нож и болтавшим небылицы о подбитых немецких танках. Почти все красноармейцы, попавшие в санчасть, в глаза не видели вражеских солдат. Они получили ранения во время бомбежки и артиллерийского обстрела. Невозможность драться с врагом разлагала людей не меньше, чем неудачное отступление.

Ко мне подсел младший лейтенант – танкист с обожженным лицом и повязкой через правый глаз, как у пирата. Закурили. Оказывается, младший лейтенант из 40-й танковой бригады воевал рядом с нами. Посмеиваясь неизвестно чему, он рассказывал страшные вещи. Из двадцати машин его батальона вскоре осталось четыре. Немцы применяли бронепрожигающие (кумулятивные) снаряды, от которых танк сгорал со всем экипажем.

– Представляешь, «тридцатьчетверка» стоит целехонькая. Открываем люк, а внутри все испеклось.

Младшему лейтенанту везло. Сумел выбраться из вспыхнувшего танка, даже вытащить товарища, но по дороге в санчасть угодил под обстрел. На этом везение кончилось. Товарища убили, младший лейтенант сломал ступню, а мелкий осколок попал в глаз.

– Глянь, что там у меня? – спросил он, поднимая повязку.

– Глаз красный. Не лезь туда грязными руками, заразу занесешь.

– Не буду, – пообещал танкист и пошевелил распухшей ступней в лубке.

Сапог стоял рядом, накрытый танкошлемом. Младший лейтенант оказался неунывающим и веселым товарищем. Мы переночевали под одной шинелью. Утром получили молоко, но уже без хлеба. Красноармеец с палкой и еще несколько бойцов ушли в неизвестном направлении, а мы с танкистом отправились к врачам. Младшему лейтенанту выдали направление в глазную больницу. Медсестра в косынке осмотрела мою руку, помяла пальцы.

– Ой, да не отвлекайте вы доктора. Идите, отдыхайте.

У нее оказался мягкий украинский говорок, к которому я привык на родине. Хохлов в наших краях живет много. Я пошел провожать танкиста, он ловил попутку до Сталинграда. Полдня просидели с ним на выезде из балки, докурили махорку. Прощаясь, он обнял меня и пригласил после войны в город Минск. Я отмахнулся – не доживем до конца войны.

– Брось, Василий, не кисни.

– Тебе хорошо рассуждать. В тыл отправляешься, пока ногу залечат, пока глаз…

– Хорошо, – согласился белорус. – Но тосковать не надо, ихние танки тоже горят. Мы еще повоюем.

Проводив младшего лейтенанта, почувствовал себя одиноко. Тут еще начали проверять раненых в поисках симулянтов и самострелов. Началась суета, кто-то спешно уходил в глубину балки, некоторые оправдывались и даже пытались развязать бинты.

– Ладно, и так все видно. Отходи в сторону и отдыхай, – говорили им.

Когда меня опрашивали во второй раз, я не выдержал и послал проверяющих куда подальше.

– Ты не больно-то кипятись, сержант, – посоветовали мне. – Здесь вы все храбрые, а в окопы никто не рвется.

Проболтался еще сутки и отправился в батальон, никто меня не удерживал. К врачам все равно не пробиться, чувствовал я себя неплохо. Надоела неопределенность, унылые жалобы раненых и ожидание худшего. Вот-вот появятся чужие танки, куда бежать из лесной балки? Разбомбят к чертовой бабушке.

Батальон удерживал прежние позиции. Командир роты Иван Терентьевич Рогожин спросил:

– Ну, что, отдохнул?

– Так точно, оклемался.

– Политрук людей набирает, пойдешь с ним.

Оказывается, из дивизии поступило распоряжение сколотить взвод и направить в распоряжение штаба. Собрали человек тридцать, почистили сапоги и отправились в Бузиновку. Хутор неузнаваемо изменился. Многие дома сгорели, повалило плетни, повсюду виднелись воронки. Посреди улицы валялась убитая лошадь, убирать ее не торопились. Подполковник с тремя шпалами в петлицах оглядел строй, похвалил нас за стойкость, выправку и, накручивая самолюбие, объявил, что для нас имеется специальное задание. Слово «специальный» любили в армии во все времена. Мы оживились и готовы были выполнить любое задание. Борисюк мрачно предположил, что нас хотят забросить в немецкий тыл, однако его худшие предположения не сбылись.

С представителем особого отдела направились перекрывать дороги. В степи их много, более или менее наезженных. Запоминать дорогу ни к чему, достаточно лишь знать направление. По всем дорогам на юго-восток двигались люди, военные и гражданские. Пока мы занимались с одной группой, остальная масса обтекала нас и шла через степь, не ускоряя шаг, словно заведенный механизм. Беженцы вели овец, коз, под ногами крутились собаки с высунутыми от жары языками. По обочине целеустремленно шагала женщина, держа одной рукой девочку лет десяти, а другой – тянула на веревке корову с перекинутыми через хребет мешками. Двое мальчишек, ее сыновей, шли следом. Представитель НКВД подолгу вел разговор с командирами, проверял документы, некоторых приказывал отвести в сторону и держать под охраной. Из задержанных запомнился командир в ранге майора, который не смог объяснить, где находится его подразделение. Еще задержали военного, не имевшего никаких документов. Кто-то из наших спросил особиста:

– Может, шпионы?

– Нет, шпионы всегда с документами, – засмеялся тот. – Но его все равно надо проверить.

Политрук Елесин действовал энергично. В группе людей выбирал командира и отводил на обочину. Быстро расспрашивал, кто он и откуда. Капитаны и лейтенанты выходили из оцепенения, поправляли ремни, застегивали гимнастерки.

– Чего небритый, товарищ капитан? – делал строгое замечание Елесин.

– Негде бриться.

– А бойцы где твои?

– Вон, двенадцать человек.

– Все, что осталось от батальона?

– Сколько есть.

Особист усмехался, глядя на оживленного политрука. Разговаривать с людьми Юрий Матвеевич Елесин умел. В распоряжение капитана политрук выделял несколько лейтенантов, сержантов, группу рядовых бойцов, объявлял их стрелковой ротой и отправлял в хутор. Люди послушно шагали без всякого сопровождения. За день он сформировал не меньше десятка таких рот. В хутор разворачивали также машины и подводы с разным грузом. Чего там только не было! Ящики с патронами, тюки шинелей и белья, продовольствие. Когда проголодались, с машины сняли ящик рыбных консервов и накормили по очереди весь взвод. Разогретая солнцем рыба в томатном соусе показалась необычайно вкусной.

Затем снова до позднего вечера стояли на дороге. Мелькали разные лица, кто-то спорил, доказывал, не хотел останавливаться. Все же подчинялись, и мы отправляли очередную роту. Десять рот – это целый полк, а завтра включим в оборону столько же. Я считал, мы занимаемся нужным делом. Однако вскоре обстановка резко изменилась, нас снова перебросили в окопы.

Местность, где наш батальон держал оборону, называется Донская гряда. Степь с редкими деревьями, но ее нельзя назвать равниной. Пологие, иногда крутые холмы, между ними речки Лиска, Куртлак, Крепкая, пересыхающие к середине лета. Низины, которые лучше обойти, лесистые балки. Севернее хутора располагается высота 241, огромная по степным меркам гора. Кстати, знаменитый Мамаев курган в Сталинграде всего 102 метра высотой.

Здесь, на Донской гряде, немецкие войска застопорили свой ход, бои продолжались неделю. Я видел, как шли в контратаку «тридцатьчетверки», и невольно вспоминал раненого танкиста из Минска. Рев машин и лязг гусениц заглушали остальные звуки. Танки ушли за горизонт, несколько штук дымили перед нашими позициями, к нам выбрели трое-четверо танкистов, оглушенных и контуженых. Мы напоили их водой, а они рассказывали, что у немцев появилась новая пушка под названием «огненный змей», которая поражает машины за два километра. Я позже узнал, фрицы использовали против «тридцатьчетверок» 88-миллиметровые зенитные орудия, очень эффективные и весившие восемь тонн. Сам факт, что остановленные на Донской гряде части 6-й армии подтаскивали на передний край такое тяжелое вооружение, говорит о многом. Не желая терять в ближних боях танки, они расстреливали наши Т-34 издалека.

Двадцать шестого июля немцы прорвали оборону и вышли к Дону, глубоко охватив северный фланг 62-й армии. Неделя топтания на месте – огромный срок для того времени. Ведь с двадцать восьмого июня немецкие войска прошли 500 километров, затем приостановились, и последние сто верст до Сталинграда будут идти четыре недели.

Но это вехи истории, а пока наш батальон снова попал в окружение.

Погиб лейтенант Кравченко. Сверху сыпались многочисленные мелкие бомбы, пикировали «Ю-87» с включенными сиренами. Пронзительный вой выворачивал страх наружу, лишал нас способности трезво соображать. Люди вели себя по-разному. Большинство разбегались, некоторые ложились, закрыв головы ладонями, кое-кто стрелял в небо из винтовок, в их бесполезной стрельбе угадывалось отчаяние. Осколки и пули доставались всем: бегущим, лежавшим и смельчакам. Как вел себя я, сказать не могу. Эти минуты начисто стерлись из памяти. Я очнулся среди высокого ковыля, мягкие метелки щекотали лицо. Удивительно, но карабин, вещмешок и шинельную скатку я не бросил. Наверное, так и бегал с этим добром.

Три самолета разогнали батальон далеко по степи. После их налета собирались вместе не меньше часа. В сумерках разыскали тело взводного. Разодранная в клочья гимнастерка, открытый рот и вмятая в тело кожаная кобура. Сколько погибло или потерялось людей в степи, никто не знал. Разыскивать и хоронить не оставалось времени. Лейтенанта Кравченко оставили лежать на том месте, где его убила бомба. Он был немногим старше меня, но имя его я не запомнил, обращался всегда по званию, хотя отношения сложились с самого начала дружеские.

В темноте нас кое-как построили, и мы зашагали дальше. Вдалеке вспыхивали ракеты всех цветов, зарницы взрывов сопровождались через какой-то интервал гулом. Я считал время от вспышки до прилетевшего гула, умножал секунды на скорость звука, триста метров в секунду. Так мы определяли в детстве расстояние до эпицентра грозы. Получались разные цифры, и шесть, и десять километров.

– Шесть, – повторил я вслух.

– Чего шесть? – спросил Гриша Черных.

– Километров. Стреляют вокруг.

– Понятно…

Рогожин назначил меня командиром взвода и приказал нацепить на петлицы еще по одному медному угольнику. Я пересчитал взвод, куда затесались посторонние, но даже с ними получалось человек семнадцать. Назначил своим заместителем бронебойщика Ермакова, тоже сержанта. Утром обнаружилось, что он потерял противотанковое ружье, а двое пришлых красноармейцев – винтовки. Мне это не понравилось. Ермаков стал оправдываться. Красноармейцы заявили, что расстреляли все патроны и обронили винтовки, спешно отступая.

Выглядело как явное вранье, однако уличать их не стал, разболелась рана на правой руке. Осторожно пощупал опухоль, пожаловался дяде Захару. Тот обещал почистить рану на большом привале. Боль пульсировала, отдаваясь в мозгу, горели от ходьбы пятки.

Опасаясь появления самолетов или танков, шли очень быстро, почти бежали. На ходу выбрасывали лишнее, в том числе шинели, в которых так удобно закутываться ночью. Избавлялись от гранат и упаковок винтовочных патронов в смоленых коробках. Остался сидеть на обочине красноармеец без винтовки. Он сделал вид, что не может дальше идти, хотя я видел, парняга крепкий и не ранен. Мне было все равно, но для порядка окликнул, все же он шагал вместе с моим взводом. Горло пересохло, лишь прошипел невнятное:

– Чего сидишь?

Красноармеец отвернулся и не ответил, а вскоре внимание переключилось на печальное зрелище. Вдоль накатанной степной дороги застыли десятки автомашин ГАЗ-АА, полуторки. Колхоз считался зажиточным, если в нем имелся один такой грузовик, а здесь вереница тянулась до горизонта. Может, пятьдесят, может, сто штук. Большинство машин стояли целые и невредимые, только две полуторки сгорели. Некоторые бойцы стучали кулаком по бензобакам. Они гремели, как пустые, значит, кончилось горючее. Неужели у всех сразу? Следов обстрела также не видели.

Кто-то отыскал бочки с бензином. Наше батальонное начальство не делало попыток завести машины и продолжить путь на колесах, хотя у нас имелись специалисты. В десант брали людей грамотных. Однако командиры рассудили верно, что задерживаться возле брошенной автоколонны опасно, слишком четкий ориентир для авиации. Мы свернули в сторону. Дали команду ускорить шаг. Хорошо, что большинство раненых отправили заранее в тыл. Впрочем, где тыл, а где фронт, никто не знал. Переждали день в степи, снова шагали, а затем увидели огромную водную преграду. Сердце кольнуло болью, вот она, родная с детства река. Перед нами был Дон.

Батальон перетасовали в очередной раз. Больше двух рот не получалось. Предполагалось увеличить их численность за счет отступавшей пехоты, слово, от которого мы по-прежнему открещивались. Комбат не хотел смешивать нас с обычными пехотинцами, но уже в Борисоглебске приняли бронебойщиков, затем к колонне присоединились новые люди, их вносили в списки.

Окапывались на кручах правого берега Дона в трехстах шагах от обрыва. Огромные известняковые холмы, покрытые тонким слоем земли, источали печной жар. Укрыться от солнца можно было лишь в извилистых лесных балках, где вместе с южными тополями росли дубы, а вниз к реке проложили дорогу небольшие холодные ручьи. Прохлада и тишина стояли в таких балках. Там расположились штабы и тыловые части. Вся остальная масса людей копошилась на холмах и в степи, строя очередную, неизвестно какую по счету, оборонительную линию. Здесь мы окончательно доломали саперные лопатки, передавали друг другу немногие кирки и ломы. На учебе в Яблоневом Овраге очень не любили бесконечное рытье окопов, считая, что десанту надо готовиться к стремительным схваткам в тылу врага, где все решает быстрота и натиск. Никому пока не пригодились отличные десантные ножи, ими резали хлеб, вскрывали консервы.

Десантным ножом меня оперировал дядя Захар. Он раскалил лезвие над углями небольшого костра, чтобы не закоптить, и полоснул по тому месту, которое резали хирурги. Боль, изводившая два последних дня, отступила. Я бы поискал врачей, но из балки меня уже раз выгнали, заподозрив, что филоню. Нервный лейтенант, который боялся вылезать наверх, кричал:

– Не надо тут без дела шататься. Санчасти поблизости нет, ищи в другом месте.

Неподалеку размещалось что-то вроде штаба. На шум обернулись двое командиров, зевающих над топографическими картами. За перепалкой лейтенанта наблюдала также молодая женщина, имевшая, как и я, сержантское звание. Только женщина в отличие от меня была одета в хорошо подогнанную новую форму. Не знаю, чем уж она помогала командирам в их штабных делах. В этой прохладной балке, среди зеленых деревьев, штабных работников и тыловиков я оказался совершенно лишним.

Придерживая распухшую руку, снова выбрался на горячий известняковый холм и побрел к своим, где помог фельдшер Захар Леонтьевич. Золотой мужик. Ему не присвоили офицерское звание из-за возраста. Опыта, начиная со службы в Средней Азии, ему вполне хватало. Я материл лейтенанта, когда трясся от озноба, лежа на дне свежевырытого окопа, а через день сам прогнал из расположения взвода кучку красноармейцев, которые торопливо шагали к реке, ни на кого не обращая внимания. Уставшие от долгого пути, они, возможно, неплохо воевали, но сейчас шли без обмоток, кто-то без пилотки. Я уже хорошо понимал, как разлагающе действует на окружающих такая расхлябанность, и приказал им искать другую дорогу, здесь их не пропустят.

– И вообще, убирайтесь к чертовой матери. От таких, как вы, одна неразбериха, удираете сломя голову.

– Очумел, что ли, сержант? Никуда мы не удираем, своих ищем.

– Я-то сержант, а вы кто такие?

Старший из них, со следами сорванных угольников на петлицах, полминуты разглядывал меня. Лет двадцати пяти, среднего роста, с крепкими плечами, он не выглядел испуганным. Был даже побрит, но впечатление портили сорванные петлицы. Подошел помощник Ермаков, мрачно уставился на бойцов, и они ушли прочь, обходя роту стороной.

– Шляются всякие…

Через Дон переправлялись на плотах, иногда вплавь. С высоты мы хорошо видели беглецов. Их ловили и возвращали назад. Группу, которую я прогнал, направили к нам. Старший лейтенант Рогожин приказал внести в список взвода пять человек и обязал их срочно копать ячейки. Все пятеро имели винтовки, тощие вещмешки и по одной обойме на человека. Остальные боеприпасы выкинули. Старшего из них, со следами угольников на петлицах, звали Павел Шмаков. На вопрос, где знаки различия, он сообщил, что их приказал сорвать командир роты.

– Трусливый у вас командир. Где он сейчас?

– Убили.

– Ну, а ты снова зарабатывай сержантское звание.

Павел принял кирку и попросил разрешения вырыть две ячейки на пятерых. Я согласился, мы тоже копали один окоп на двух-трех человек. Сержант Шмаков оказался расторопным командиром. Неплохо замаскировал укрытие, а когда вместе курили, показал на плывущие по течению белые пятна.

– Глянь, Василий, рыба глушеная. Сбегаю притащу?

Вдвоем со своим бойцом собрали на песке и вытащили из воды несколько судаков и мелочовку. Судак – сильная рыба, но очень чувствительная к ударам, взрывы бомб глушили их в первую очередь. В тот вечер мы хлебали уху и ели разваренную рыбу. Солнце опускалось над горизонтом, в траве прорисовывались тени от многочисленных суслиных бугорков, затих горячий ветер, плыл запах полыни. Павел Кузьмич Шмаков рассказывал, как шагали от станции Миллерово, очень спешили. Полк растворился, словно сахар в воде. Командир роты собрал под свое начало человек сорок, но вскоре погиб. Командование взял на себя Шмаков и выводил бойцов из окружения. Мой помощник Ермаков вертелся и недоверчиво хмыкал. Ему не нравилось, что расторопный сержант всего за день стал во взводе своим человеком, догадался собрать рыбу и всех накормил.

– Где же твои сорок человек?

– Какие разбежались, двоих с самолета убили, остальных сюда привел.

– Крепко вы драпали.

– Бежали без оглядки, – согласился Шмаков. – Вы сами не драпали?

Ермаков сварливо спорил, доказывая, что батальон, в отличие от некоторых, отважно сражался, а лично он стрелял по танкам из бронебойного ружья. Ружье Ермаков потерял, я напомнил ему об этом. Помощник стал оправдываться, но его перебил ефрейтор Борисюк:

– Полежи молча, глянь, тишина какая.

Действительно, тихим выдался тот июльский вечер, отчетливо слышались голоса под обрывом, плеск воды, кто-то купался. Гриша Черных заснул, подтянув колени к животу, я просто смотрел на небо, думать ни о чем не хотелось. Лезли в голову разные мысли, ничего хорошего временная тишина не сулит. Чтобы отвлечься, сходил проверил посты, поговорил с сержантом Петром Грицевичем, который исполнял обязанности командира соседнего взвода. Белорус, с которым мы учились в одной роте, рассуждал обо всем спокойно, рядом с ним я чувствовал себя более уверенно. Обсудили с ним события последних дней, пришли к выводу, что место для обороны у нас неплохое.

– Авиации бы нам побольше, – говорил я. – Безобразие какое-то, башку не высунешь.

Ночью на севере вспыхивали зарницы, катился приглушенный гул далеких разрывов. В небе гудели самолеты, наверное, вражеские.

Немцам не удалось снова окружить наши войска на Дону, как это случилось под Харьковом. Несмотря на большие потери, основная масса воинских частей отходила с боями, не давая загнать себя в мешок. Двадцать третьего июля сорок второго года наши войска оставили Ростов. Через пять дней 1-я и 4-я танковые армии нанесли контрудар навстречу наступавшим немецким частям. Большого успеха этот отчаянный шаг не имел, однако из окружения сумели выйти несколько дивизий 62-й армии. По немецким источникам, в степи остались гореть около тысячи советских танков, хотя в обеих танковых армиях их насчитывалось всего 240 единиц. Как всегда, врали и немцы, и наши.

Эти удары приостановили наступление 6-й армии Паулюса. Двадцать восьмого июля 1942 года Верховный Главнокомандующий Сталин И. В. подписал приказ № 0227, известный под названием «Ни шагу назад!». Суровый приказ запрещал дальнейшее отступление. С пугающей откровенностью сообщалось, что отступать дальше означает гибель страны. Трусов и паникеров следовало расстреливать на месте, а командиров, разрешивших самовольный отход, отдавать под суд военного трибунала. Создавались штрафные роты и батальоны.

Тяжелое время, тяжелый приказ. Его объявят нам позже.

Утром в лоб столкнулись с врагом.

Два бронетранспортера неслись со стороны степи. Те, кто в них находились, видели Дон в ложбинах перед холмами. Выход к любой крупной реке – уже победа. Именно на берегах водных преград не раз захлопывали мешки малых и больших окружений. Бронетранспортеры заходили справа. Еще какая-то техника, скрытая облаком пыли, шла левее. Колесно-гусеничные машины непрерывно вели огонь из пулеметов над кабинами.

За позициями наших двух рот стояла трехдюймовая полковая пушка. У обрыва закопали на прямую наводку тяжелое 107-миллиметровое орудие. Насколько я знал, к нему имелось всего несколько снарядов, а оставили его лишь потому, что не нашли возможности транспортировать трехтонную громадину через Дон. Обе пушки выстрелили одновременно, в ответ полетели вражеские снаряды. Наступающие машины быстро шли по широким макушкам высот, избегая низин, откуда несподручно вести огонь.

Оставшиеся в роте противотанковые ружья хлопали непрерывно. Вела беглый огонь полковая пушка, однако бронетранспортеры двигались как заговоренные. Выбросили десант, десятка три пехотинцев, и попятились назад, продолжая обстреливать нас из пулеметов. Пехоту также поддерживал танк. Из-за бугорков возникали и делали перебежки мелкие группы. Вражеские солдаты ложились быстрее, чем мы успевали прицелиться, и возникали совершенно неожиданно. На каком расстоянии все происходило, сказать не могу.

Во взводе имелись два «дегтярева», один вскоре замолк. Не слишком умелый пулеметчик выпустил два диска длинными очередями – от перегрева и жары механизм заклинило. Боец бестолково ковырялся ножом, поддевая застрявшую гильзу. Я перебрался в окоп пулеметчиков, схватил «дегтярев» и тут же разжал обожженные пальцы. Пулемет раскалился настолько, что для стрельбы не годился. Положение складывалось отчаянное, немецкие солдаты оказались совсем близко. По команде полетели, кувыркаясь в воздухе, гранаты с деревянными ручками. Их не добросили до окопов, а тем более не долетали до немцев наши РГД-33, часть из них не взорвалась.

Несмотря на резвость, вражеский штурмовой взвод переоценил свои силы. Они умело наступали и ожидали, что мы дрогнем. Однако этого не произошло. Вот где пригодилась качественная стрелковая подготовка. Беглый винтовочный огонь не дал сделать последний бросок. Наши выстрелы с малого расстояния свалили нескольких фрицев. Они падали, словно подломленные, уползали за известняковые плиты и суслиные бугры, единственное укрытие на голых высотах. Даже снаряды не делали воронок, оставляя метровые обожженные проплешины.

Если бронетранспортеры приблизиться не рискнули, то массивный Т-4, продолжая вести огонь, на скорости влетел на линию окопов. Я первый раз видел вражескую машину так близко. За секунды успел разглядеть огромный корпус, башню со скошенными углами и толстую лобовую подушку, откуда торчала короткоствольная пушка. Гусеницы бешено вращались, выбрасывая сухие комья. Кто-то выскочил из окопа и побежал прочь. Провожая взглядом беглеца, увидел, что полковая пушка разбита, а тяжелое орудие молчит.

С бруствера сыпалась земля, дрожь сотрясала стенки окопа, в который нас втиснулось сразу три человека. На краю окопа что-то взорвалось, возможно, граната. Известняк выдерживал и не такие взрывы, однако нас крепко тряхнуло динамическим ударом, словно влепили ладонью по ушам.

– Ой, мама, – с запозданием испугался второй номер расчета.

Перед моим носом лежали в нише черные бутылки с горючей смесью. Я схватил одну из них, выглянул наружу. Там гремело и щелкало. Танк двигался правее окопа, сделать бросок мешали пулеметчики. Необходимо было высунуться и взмахнуть рукой. Пока я расталкивал соседей по окопу, Павел Шмаков, сержант-окруженец, бросил бутылку, за ней вторую. Машина мгновенно развернулась. Громко лопнула еще одна бутылка. Сержант бросал их ловко, словно жонглер в цирке, а подавал один из помощников. Петро Грицевич тоже проявлял активность, но его бутылки не долетали и разбивались о сухую землю. Горящие лужи и густой дым еще более усиливали неразбериху боя. Танк, охваченный огнем, давил окоп за окопом, добрался и до укрытия бронебойщиков. Согнутое, как кочерга, ружье крутнулось, гусеницы гребли землю.

– Пусти ты! – кричал я второму номеру пулеметного расчета, извлекая черную бутылку.

Терочные воспламенители не требовались, смесь загоралась, когда разбивали бутылочное стекло. Это усовершенствование спасло жизнь некоторым из нас. Моя бутылка разлетелась, ударившись о боковину танка. Липкая, опасная, как гадюка, жидкость горела над моторным отделением. Тяжелый Т-4, охваченный огнем, на скорости летел к обрыву. В упор ударило 107-миллиметровое орудие, машина остановилась. Зато вражеская пехота бежала, не останавливаясь, и оказалось ее очень много.

Пользуясь нашим замешательством, наступали уже не тридцать человек, а гораздо больше. С ходу вступила в бой наступавшая пешая цепь. Вместе со вторым номером расчета я стрелял из карабина, пулеметчик продолжал возиться с «дегтяревым». Мимо нас проскочил немецкий танкист в черном комбинезоне. Наверное, он ошалел или получил контузию, если бежал в самое пекло. Знаю, что один раз я попал точно в цель. Пятая, последняя пуля из обоймы угодила в него, свалив на землю.

Перезарядив карабин, вел огонь более спокойно. Заметив, что слишком суетится второй номер, посоветовал:

– Не торопись, целься лучше.

– Мне как быть? – кричал владелец неисправного пулемета.

Отвечать ему не имело смысла, так же, как и командовать взводом. В данной ситуации те, кто не растерялись, воевали самостоятельно. Выстрелы сливались в сплошной треск, оставшийся ручной пулемет бил размеренными очередями. Я выбрался из тесного окопа и стрелял непрерывно, доставая обоймы из подсумка. Немецкая пехота отступала, это прибавило азарта. Пригнувшись, побежал вдоль окопов. Не увидел своего помощника, из ячейки выглядывал только рыжий Ваня Погода.

– Фадю убили, – сообщил он.

Фадю, значит, Фаддея. Так звали рослого бронебойщика Ермакова.

– Стреляй, потом разберемся.

Борисюк и Черных держались молодцами. Оба стреляли, матерились и даже целились. С ними нормально. Соседний окоп, хоть и засыпанный, уцелел. Оттуда торчали две головы и две винтовки. Тоже вели беглый огонь.

– Даем! – орал я.

Мы им давали. Мстили за долгое отступление, тела наших товарищей, оставшихся в степи. Такой дружной стрельбы я еще не видел. Никто не обращал внимания на пули, которыми нас осыпали с бронетранспортеров, на взрывы мелких снарядов. Политрук Елесин лежал с винтовкой возле дырчатого известкового камня и после каждого выстрела что-то кричал. Немцы несли потери, повсюду лежали убитые, число их увеличивалось. В рядах наступающих чувствовалось смятение, они не убегали, но и не двигались вперед. Минуты промедления играли против них. Солдаты учатся на поражениях и победах. Поражений мы уже нахлебались, сейчас ощущали сладкий вкус небольшой победы. Мы заставили бестолково метаться таких опасных врагов.

Опустел подсумок, оказывается, я выпустил тридцать пуль. Заглядывая в патронник, ощутил запах горелой древесины, ствол от быстрой стрельбы раскалился. Спрыгнул в свой окоп, где оставался Гриша Черных, стал выгребать обоймы. Дальнейшие события приняли совсем неожиданный оборот. Кто-то закричал сверху:

– Ты чего прячешься?

Над нами стоял майор с двумя шпалами в петлицах. Рядом политработник, тоже со шпалами, и лейтенант с автоматом. Я разглядел в руке майора пистолет, он размахивал им передо мной.

– Немедленно атаковать. Нельзя отсиживаться!

Я не смогу ответить на вопрос, насколько правильно действовал майор, командир соседнего полка, предпринимая безнадежную атаку. Крепко выпивший, с красным от жары и водки лицом, он показывал стволом ТТ в сторону растерявшихся немцев. Очень редко случалось видеть их растерянность, и это действовало не менее убедительно, чем группа командиров, заставивших нас вылезти из глубоких удобных окопов.

– Быстрее, вперед!

Елесин пытался спорить, что мы не получали такого приказа от своего комбата.

– Нельзя, товарищ старший батальонный комиссар.

Оказывается, вот какое большое звание носил незнакомый политработник.

– Фашисты убегают. Немедленно атаковать!

Мы рванули вперед. Кто-то примкнул штык, я бежал с пустым карабином. Карманы, набитые обоймами, хлопали по ногам. Штаны сползали, я поддерживал их одной рукой. Дружная атака. Она не испугала, а скорее отрезвила немцев. Пока я возился на бегу со штанами и загонял в казенник обойму, они залегли и открыли огонь. Роли поменялись, мы оказались в незавидном положении. Началась рукопашная схватка, но на нашем участке перевес склонился в сторону фрицев. Они оказали ожесточенное сопротивление, а пулеметы двух бронетранспортеров, укрытые за щитками, посылали длинные очереди, отсекая часть атакующих. Обе машины медленно двигались вперед.

Под раздачу крепко угодили красноармейцы соседнего полка. Они падали один за другим, не добежав совсем немного. Теперь они убегали, получая пули в спину. Кто-то отчаянно пытался прорваться сквозь огонь немецких бронетранспортеров и встретиться с врагом лицом к лицу. Это мало кому удавалось, самые смелые погибли от пуль в лицо и грудь.

Нашу роту спасло от разгрома вмешательство старшего лейтенанта Рогожина. Он приказал выкатить «максим», расчет сумел продержаться под огнем считаные минуты. Затем крупнокалиберные пули разорвали кожух, пробили щит, и два пулеметчика остались лежать возле прославленного оружия Гражданской войны. Погибший расчет дал нам возможность добежать до окопов и спрыгнуть в спасительные норы. Не надо искать героев где-то далеко – два пулеметчика оказались такими героями. Они даже сумели повредить двигатель одного из бронетранспортеров. Захлебываясь выхлопами дыма, бронированная машина пятилась назад.

Все это происходило ярким летним днем, солнце еще не успело подняться высоко. Пологие холмы покрылись телами людей в выгоревших гимнастерках и голубовато-серых френчах. Я различал среди массы тел добротные немецкие каски, ребристые противогазные футляры, похожие на короткие пулеметные кожухи. Один из убитых немецких пехотинцев разбросал ноги, блестели отполированные о землю подковы. Застреленный мною танкист лежал, скорчившись. Черный маслянистый комбинезон, непокрытая голова, коротко стриженные волосы.

А наши бойцы… Сколько их осталось лежать, сосчитать невозможно. Меня трясло, я не мог свернуть цигарку. Сыпался табак, рвалась бумага. Самокрутку сделал Гриша Черных и дал прикурить. Он же отодвинул в угол карабин, не забыв его проверить. Пустая магазинная коробка, единственный оставшийся патрон в стволе. Я не помнил, когда выпустил четыре других.

– Елесина убили, – сообщил он.

Я кивнул в ответ. В бою много чего не замечаешь, сейчас страх догонял сознание. Тело продолжало трястись так, что порвал зубами цигарку, выплюнул крупные махорочные зерна и тлевшую бумагу.

– Как это случилось? – спросил я.

Гриша Черных, мой земляк из города Михайловки, показывая куда-то пальцем, выругался:

– Глянь, что творят, сволочи!

Фрицы пытались добить наших раненых, выползавших из груды тел. Гриша потянул на бруствер винтовку. Взвод открыл дружный огонь, отвлекая вражеских пулеметчиков, заодно добивая немецких раненых. На дно окопа сыпались латунные гильзы и хрустели под ногами.

Я много чего не увидел в том бою. Например, как погиб политрук Юрий Матвеевич Елесин.

Он попал к нам случайно, когда из курсантов сколачивали батальон для отправки на фронт. Срочно требовались политруки рот, их заместители, парторги, политработники в штаб батальона. Юрий Елесин имел университетское образование, учился неподалеку от нас на курсах военных журналистов. Там бросили призыв, на который откликнулись несколько будущих журналистов. Юрия Елесина планировали на должность комиссара батальона, однако он вляпался в историю из анекдота о неверной жене и муже, неожиданно вернувшемся из командировки. Главным героем-любовником той истории стал Юрий Елесин, мужик видный, для женщин привлекательный. Несмотря на войну, людей тянет на любовь. Обманутый муж оказался шишкой в большом звании, кажется, один из политических руководителей учебных курсов. Он отомстил Елесину, забраковав его кандидатуру в комиссары батальона. Мол, не хватает опыта. Ведь должность нешуточная – семьсот человек, три роты, вспомогательные подразделения, целый штат командиров.

Юрий Елесин не соглашался идти в политруки роты и вернулся бы на престижные журналистские курсы, но колесо закрутилось. Он вышагивал во главе ротной колонны и глотал вместе с нами пыль. В батальоне не слишком понимали его тонкий юмор и высокое образование, зато оценили независимый характер, полное неприятие фискальства. От одного слова «политдонесение» тошнить начнет.

С Юрия Матвеевича мгновенно слетел налет аристократичности, рота не тот уровень. Остались, кроме других качеств, личная смелость и резкие суждения, несвойственные политработникам. Елесина оценил заслуженный командир Рогожин, они вместе выпивали, привязывались в эшелоне к медсестрам. Словом, Юрий Матвеевич вел себя как настоящий десантник и доказал это в бою. В свою первую и последнюю атаку политрук побежал смело, подавая пример бойцам. Он даже успел свалить прикладом немца, а затем был заколот штыком. Его гибель видели Гриша Черных и ефрейтор Борисюк.

Ефрейтор, отлично владевший оружием, бросился на фрица, который не слишком расторопно вытаскивал ножевой штык из тела политрука, и проколол его умелым выпадом. Затем отбил четырехгранным штыком нападение вражеского пехотинца на Гришу Черных и лишь затем отступил. Пришлый сержант, Павел Кузьмич Шмаков действовал умело и напористо. Именно его бутылки с горючей смесью подожгли танк, а когда поступила команда бежать в атаку, он оказался впереди. Застрелил в упор немецкого пехотинца, подобрал автомат, затем прикрывал отступление взвода. Даже в горячке сумел разобраться в незнакомом оружии и отступал последним.

Артиллеристы также воевали смело. Легкую полковую пушку разбило в начале боя. Расчет тяжелой 107-миллиметровки добил прорвавшийся на позиции танк. Орудие продолжало вести огонь, даже когда смяло щит и раскидало часть расчета. Последние осколочные снаряды пушкари израсходовали, опустив ствол на максимально низкий угол склонения. Языки пламени из ствола сожгли траву перед их окопом.

Вечером немецкие самолеты бомбили передний край. Затем переключились на более заманчивую цель – переправу. По реке снова несло глушеную рыбу, затем обломки понтонов. Только собирать судаков и варить уху желания не возникало. На поверхность теплой летней воды поднимались трупы красноармейцев. Они погибли два-три дня назад, во время прорыва немцев возле хутора Каменский.

Смерть издевалась над людьми. Одни согнулись в поясе, над водой виднелись спины и голые поясницы. Ремни рвались от распирающей плоти. Гимнастерки задирало и полоскало течением. Других медленно несло на спине мимо обрыва, с лицами, умытыми чистой донской водой. Некоторых тянули вниз тяжелые ботинки, они плыли стоя, руки колыхались на мелкой волне. Этих людей иногда принимали за живых. Бойцы подплывали к ним и сразу разворачивались к берегу.

– Все мертвые, – сообщил Черных, пытавшийся помочь бойцам, которые в помощи уже не нуждались. – За полчаса четырнадцать тел насчитал. Сколько же их утонуло?

Мы видели, как проплыл красноармеец, вцепившийся в доски понтонного настила. Потеряв силы, он много часов пролежал на плоту, пока обломки не уткнулись в отмель. Красноармейца сняли бойцы, купавшиеся на закате голышом, и отнесли в лес, где находилась санчасть.

Майор, организовавший атаку, в которой погибло так много людей, на позициях больше не появлялся. Говорили, комбат переругался с ним. Мы тоже считали, что майор предпринял атаку от большой дури. Командир роты Рогожин в ответ на наше бурчание неожиданно разозлился. Выпивший за помин души друга-политрука, кричал:

– Вы хотели до Волги драпать? Не получится!

Ефрейтор Борисюк пробормотал под нос что-то вроде того, мол, лучше Рогожину отдохнуть, а не шуметь без дела. Старший лейтенант распалился еще больше, а угомонить его было некому. Командиры остались совсем молодые. Вскоре он успокоился и пошел к себе.

– Переживает старший лейтенант, – посочувствовал я.

– Себя лучше пожалей, – огрызнулся Борисюк, который очень не любил, когда на него кричали.

В бою Рогожин расстрелял две пистолетные обоймы, его вытащил из пекла ординарец, оба чудом не получили ранения. В роте погибли пять человек, мы вытаскивали их ночью, относили к воде раненых. Неподалеку копошились немцы. Подбирать тела друг другу не мешали, предусмотрительно отходя в сторону. В темноте светлыми пятнами выделялись лица врагов. Никто не стрелял, все были слишком измотаны и подавлены.

Рогожин провел в роте перестановку. Наш третий взвод возглавил Шмаков, получивший звание «старшина». В его петлицах теснились теперь пять угольников, «пила», как их называли. Старший лейтенант, отозвав меня в сторону, объяснил:

– Ты, Василий, не обижайся. Воюешь неплохо, однако настоящего опыта не имеешь. Сам видишь, какая обстановка. Будешь при Шмакове помощником. И чтобы никаких обид, мы десантники, нам море по колено!

Конечно, я обиделся. Но продолжалось это недолго. Павел Кузьмич Шмаков сразу взял взвод в руки. Приказал всем побриться, заштопать обмундирование и группами по пять человек помыться в Дону. Не спрашивая ничьего разрешения, сходил к дороге, привел подводу и двух красноармейцев. На подводе лежал ящик патронов, забитый пылью пулемет Дегтярева и небольшой рулон портяночного полотна. Мы выбросили истлевшие портянки и с удовольствием обмотали ноги мягким хлопчатобумажным полотном.

Слой налипшей глинистой пыли покрывал пулемет, словно панцирем. Наверное, только потому с ним легко расстались и отдали Шмакову. Затвор не двигался, хотя я дергал изо всех сил. Его пришлось разбирать, обдать часть деталей кипятком и лишь затем протирать и смазывать. Таким образом во взводе появился еще один «дегтярев». Наладилась кормежка. Главная заслуга принадлежала комбату, но не дремал и новый взводный. Специально выделенные бойцы приносили свежие огурцы, яблоки, даже молоко. Во взводе прижился дядя Захар. Это означало, что фельдшер признал нового командира.

В один из первых августовских дней нам объявили приказ Верховного Главнокомандующего Сталина И. В. № 0227 от 28 июля 1942 года.

Самое большое впечатление производила непривычно-правдивая оценка ситуации. Говорилось, что в связи с захватом врагом огромной территории мы не имеем преимущества в ресурсах перед врагом и должны во что бы то ни стало остановить его.

Батальон выстроили на рассвете в балке, спускающейся к Дону. Это была уже совсем другая воинская часть. Сократилось количество людей, выгрузившихся месяц назад на станции Борисоглебск. Из трех командиров взводов нашей роты не уцелел ни один, рядом с Рогожиным стоял новый политрук. Вторую роту, недавно сокращенную, формировали снова. Она оказалась вдвое меньше, в строю стояли всего десятка два человек, да и наша рота, даже пополненная окруженцами, не насчитывала и полусотни бойцов. Нас не спрашивали, все ли понятно насчет приказа. Любая болтовня не по делу позволялась лишь политработникам высокого уровня. Комиссар батальона решил оставить за собой последнее слово.

– Товарищи командиры и бойцы. Я очень надеюсь, что все отчетливо представляют…

Комбат сморщился, как от кислого, выслушал еще несколько фраз и перебил комиссара:

– Все хорошо представляют, что такое современная война. Пользуясь случаем, проведем строевой смотр. Командиры взводов, два шага вперед, марш!

Начался смотр. Как ни странно, нужная вещь, даже в той обстановке. Комбат обходил одно подразделение за другим, громко задавал вопросы. Оказалось, что в батальоне довольно много автоматов, но патронов к ним не хватает. По неполному диску на ствол.

– Сдать часть автоматов в обоз, – приказал комбат. – За счет сданных стволов пополнить боезапас остальных.

Он осмотрел три взвода нашей роты. Первому взводному сделал замечание насчет рваной формы, небритых подбородков, раздолбанных сапог.

– Починим, – бодро отозвался лейтенант. – Не менять же их на ботинки с обмотками.

Комбат ничего не сказал в ответ, обронил несколько слов насчет укомплектованности второго взвода, затем подошел к нам. Старшина Шмаков стоял именно в ботинках с обмотками, и строевику-комбату это не понравилось. Он гордился своим батальоном и хотел, чтобы мы отличались от других частей.

– Временно исполняющий обязанности командира взвода старшина Шмаков, – представился Павел, едва не запутавшийся в названии своей должности.

Комбат оглядел нас. Видимо, ему понравился внешний вид бойцов, почищенное оружие.

– Временно… нет у нас времени. Товарищ Рогожин, если старшина Шмаков справляется со своими обязанностями, назначайте его командиром.

– У меня нет таких полномочий.

– Считай, ты их получил, Иван Терентьевич.

Затем снова обратился к Шмакову:

– Вы ведь воевали, товарищ старшина?

– Так точно. С января сорок второго года в 188-й стрелковой дивизии.

– Вам есть чему поучить молодых бойцов, не правда ли?

Павел Шмаков смутился, но сказал, что думал:

– Я только в вашем батальоне свой счет открыл. До этого отступал да в госпитале лежал.

– Шмаков скромничает, – вмешался Рогожин. – Он танк подбил.

– Так и продолжайте, – кивнул комбат. – За вражеский танк медаль положена, но какие сейчас награды! Тем не менее выношу благодарность.

– Служу трудовому народу! – как и положено по уставу, ответил новый командир взвода.

Глава 4 Мы отступаем

Первую немецкую листовку я подобрал в те августовские дни. До этого избегал, за их хранение грозили отдать под суд. Отдельные слова остались в памяти. Вроде зверского большевистского террора, который принес нечеловеческие лишения. Провозглашался мир европейско-азиатских народов.

Текст листовки не впечатлял. Слишком заумно выражались немцы. Употребляли слова, которые могли подействовать где угодно, но только не у нас. Насчет голода, страданий у всех уже сложилось четкое представление – они пришли вместе с войной. Насчет европейско-азиатских народов я вообще ничего не понял. Неблагодарное дело – лезть в чужую жизнь с благими намерениями. Я видел страдания наших раненых на высотах Чира, как умирал обгоревший до костей боец в пшеничном поле. Но опять-таки все это принесли фашисты.

Наши листовки тоже не отличались оригинальностью. Глупо было призывать летом сорок второго года немецких солдат переходить на нашу сторону. Их войска наступали слишком быстро, не перейдешь и при желании. А желания сдаваться в плен у немцев не возникало. Как отмечали большинство исследователей, боевой дух военнослужащих вермахта в тот период был высок как никогда. Многие уже ждали конца войны, а в красивейших местах Дона, не испорченных цивилизацией, присматривали холмы и перелески для будущих поместий.

Ну, а если говорить о пропаганде, очень действовало простое перечисление немецкой жестокости, сделанное без особых эмоций, но с обязательным призывом «Бей фашистов!». Талантливый журналист Илья Эренбург не оставил нас равнодушными, сказав еще проще: «Не считайте дни, не считайте версты – считайте только убитых вами врагов».

Производили впечатление листовки на темной бумаге, которые опускались с наших самолетов, словно огромные хлопья пепла. На них не публиковали никаких призывов, перечислялись лишь фамилии убитых немецких солдат. Я представлял, как их читают фрицы, иногда находя знакомые имена, и мороз пробегал по коже. Жрите!

За полторы недели августа произошли разные события. Главным оставалось то, что мы продолжали отступать, несмотря на суровые слова приказа № 0227 «Ни шагу назад!». Командиры не видели иного выхода и никакого наказания не понесли. В этом заключалось противоречие между приказом и реальной обстановкой.

Мы оставили позиции на известняковых высотах Дона. Словно памятник нашему батальону остался сгоревший немецкий танк Т-4 и взорванное тяжелое орудие времен Гражданской войны. К нему не осталось снарядов, лошади не могли сдвинуть с места. Привели двух огромных верблюдов, сумели вместе с лошадьми протащить трехтонную пушку всего сто метров, затем, не обращая внимания на удары погонщиков, улеглись на траву, пережевывая свою жвачку. Орудие взорвали толовыми шашками. Массивное деревянное колесо катилось вслед за нами, словно укор – пушка так помогла, а вы ее уничтожили.

Снова шагали ночью, перебрасываясь редкими фразами. Гриша Черных сообщил мне, что написал прощальное письмо родителям и невесте. По почте оно вряд ли дойдет, в случае гибели перешлют обязательно.

– Дожидайся! – возразил я. – Красноармейскую книжку заберут для отчета, а на твои письма внимания не обратят.

Черных, подумав, согласился. Борисюк, которому присвоили звание сержанта и назначили командовать отделением, посоветовал меньше думать о смерти. День прошел – хорошо, ночью тоже жить будем, а завтра посмотрим. Совет бывалого солдата пришелся по душе. Я считал ефрейтора, теперь сержанта, не слишком отважным человеком, но признавал в нем житейскую мудрость. Таких людей вокруг меня было двое: фельдшер дядя Захар и отец троих детей Борисюк. Дядя Захар о своей семье ничего не рассказывал. Когда мы заговорили о невестах и подругах, он грустно усмехнулся:

– Эх, ребята, ничего вы еще не видели. И женщин тоже.

– Почему не видели? – спросил я. – У меня имелась одна на мелькомбинате. Красивая баба.

– Не видели, – повторял из темноты дядя Захар. – Ну, бог даст, все хорошо будет.

Потом замолчали. Рты забило пылью, открывать их лишний раз не хотелось. От теплой пыли текло из носа. Оказывается, насморк случается не только от простуды. С правой стороны подожгли пшеничное поле, затем началось страшное. Посреди поля взметнулись два взрыва. Если днем огня от взрывов не видно, то ночью следует мгновенная, яркая вспышка. Бомбы, сброшенные вражеским самолетом, подняли на десятки метров целые фонтаны горящих колосьев и травы. Все это диковинным фейерверком кружилось в воздухе, огоньки весело плясали, обгоняя друг друга. Звук ударил с запозданием, хлестнул по ушам. Некоторые бойцы бросились лицом вниз на дорогу, другие бежали на обочину, спасаясь от возможного пулеметного обстрела. Еще несколько бомб взорвались впереди, затем наступила тишина.

Я осторожно поднял голову. Передо мной возился, подтягивая ноги к животу, Гриша Черных. Старшина Шмаков расхаживал над нами, громко считая людей.

– Восемь… одиннадцать… А этот откуда взялся?

Что, взводный, свихнулся? Нашел время для арифметики. Сквозь голос старшины услышал причитания. Я встал и помог собрать взвод, мы потерь не понесли, однако крепко досталось другим. Погибла половина второй роты. В ней насчитывалось человек двадцать, они успели залечь, но дорога, утоптанная до твердости асфальта, сыграла злую штуку. Небольшая бомба, поставленная грамотным врагом на осколочное действие, взорвалась, едва коснувшись земли.

Вокруг неглубокой воронки лежали неподвижно, шевелились, расползались в разные стороны бойцы. Один схватил меня за руку, вцепился, как клещ, я невольно сделал шаг назад, человек протащился по земле следом. Тело красноармейца показалось странным на вид. Пшеница неподалеку вспыхнула с новой силой, я увидел, что половинка ноги тянется за человеком на обмотке. Дикая получалась картина. Я отступал, красноармеец не хотел отпускать меня, а оторванная нога тащилась следом за ним. Дядя Захар умело разжал пальцы, стал накладывать жгут.

– Разрежь обмотку, – приказал он.

Десантный нож впервые пригодился для серьезного дела. Под обмоткой обнаружилась перебитая кость. Половинка ноги колотилась о дорогу, как выброшенная на берег рыбина. Красноармеец ничего не понимал. Очнувшись от шока, хотел встать.

– Сейчас пойду дальше. Сейчас…

Так он бормотал, затем умолк. Другого раненого я перевязал вместе с Гришей Черных. Командир второй роты погиб, командовал по дороге старший лейтенант Рогожин, ему помогал наш взводный. Шмаков подгонял из темноты повозки, сбрасывал с них барахло, грузил раненых. Распоряжался уверенно, как у себя во дворе. Бойцы очухивались от шока. Пострадавшие пытались идти самостоятельно, однако осколки натворили дел. Было видно, что раны они получили тяжелые, на повязках расплывались черные пятна. Подошел комбат, ему доложили о потерях. Майор распорядился:

– Продолжаем марш. Нельзя задерживаться.

Дядя Захар попросил спирта для раненых, комбат приказал выдать. Оглядел остатки второй роты, шесть или семь человек, которых собрал вместе уцелевший сержант.

– Рогожин, принимай людей к себе, а дальше посмотрим.

Тронулись в путь. Захар Леонтьевич ходил между повозками, протягивал раненым кружку, куда наливал разбавленный спирт, не забывал и себя. Когда фляжка опустела, отдал ее мне. Так у меня появилась алюминиевая фляга. Раненые понемногу засыпали, но этот сон оказался для большинства последним. Они умирали тихо, словно засыпали. Время смерти можно было определить, лишь когда выгружали тела на траву. Те, кто прекратили дышать раньше, уже закоченели. Умершие на рассвете обвисали на руках.

– Как же получилось? – спросил Захара Леонтьевича комиссар батальона. – Может, не следовало им водку давать?

– От водки, кроме пользы, никакого вреда, – заметил старый фельдшер. – Раны у них смертельные, а так хоть без мучений отошли. Гляньте, какие осколки.

Действительно, крупные осколки авиабомбы искромсали тела. Острые куски металла глубоко увязали в груди, ломали ребра, кости рук и ног. Гимнастерки и брюки раненых покрылись коркой запекшейся крови, солома на подводах слиплась бурыми комками. Умело наложенные дядей Захаром повязки и жгуты мало чем помогали, особенно при попадании осколков в грудь или живот. Хоронить людей не оставалось времени. Комбат повел колонну вниз по балке к берегу Дона. Последним спускался лейтенант, начальник разведки. Верхом на хорошем жеребце, который прибился к нам по пути. Лейтенант, смелый, уверенный в себе парень моего возраста, выполнял распоряжение комбата слишком старательно. Он глядел с высоты седла на торопившихся людей, даже усмехнулся, когда кто-то в спешке упал. Автомат на плече висел вниз стволом, рядом переступало с ноги на ногу его отделение, крепкие ребята-разведчики, лучшие из всех.

Лейтенант должен был прикрывать батальон в случае прорыва немцев. Разведчики имели автоматы и пулемет Дегтярева. Они бы прикрыли, но враги избегали встречных боев и берегли своих солдат. Пара стремительных «Мессершмитов» вынырнула из-за холма со скоростью 150 метров в секунду. Четыре бомбы рванули одна за другой, сбросив командира разведки на землю. Конь бежал следом за нами уже без седока.

Уцелевшие разведчики поднимали на руки раненых. Правило не оставлять товарищей обернулось против них. «Мессершмиты», совершив крутой разворот, снова пошли в атаку. Они били по кучке людей из спаренных носовых пулеметов и крыльевых пушек, предназначенных для борьбы с нашими истребителями. Однако ни старые И-16, ни новые МиГ-3 в воздухе тогда не появлялись, огонь пушек и пулеметов обрушился на отделение разведки.

Черный день для батальона. Ночью погибла вторая рота, а утром отделение разведчиков. Они остались лежать возле своего командира. Пулеметчик изготовил к стрельбе «дегтярев», но воспользоваться им не успел. Когда собирали оружие и уносили в балку тела, кто-то случайно нажал на спуск. Короткая очередь прозвучала, как салют разведчикам. Они вместе уходили на задания и вместе погибли.

– Какие ребята, – сокрушался комиссар. – Все орденов заслужили, надо их похоронить как следует.

Он приказал нам привезти тела умерших от ран бойцов второй роты. Мы отправились за ними вместе с Гришей Черных, Ваней Погодой и ездовым на бричке. На дороге творилось непонятное, ее сплошь запрудили беженцы. Основная масса людей двигалась на юго-восток. Навстречу им шли люди из других районов Сталинградской области. Дело в том, что второго августа немцы совершили мощный рывок от Ростова и продвинулись на юге еще глубже. Два встречных потока обтекали друг друга, сталкивались, не давая пройти.

– Куда прешься?

– Куда и все. От немца убегаем.

– На севере тоже немцы.

– Не может быть!

Люди понимали, что возможен любой исход. Фрицы прорывались и на севере и на юге. Начинали оживленно обмениваться новостями и слухами. Иногда толпа шарахалась за теми, кто говорил убедительнее, затем разворачивались в противоположную сторону. Немецкие летчики снижались до ста метров, иногда стреляли, но чаще распугивали людей форсажем, увеличивая мощность двигателей. Объектов для бомбежек хватало. Бомбы летели на берега реки, где скопились воинские части, на артиллерийские позиции и технику.

Самолеты не помешали нам погрузить на повозку тела бойцов второй роты. Со злостью увидели, что сапоги и ботинки стащили. Сапог у одного из десантников не снимался и застрял на пятке. Знакомый мне боец без одной ноги также лишился после смерти левого ботинка. Ваня Погода возмущался:

– Крохоборы! Единственный ботинок сперли.

Ездовой рассудительно заметил, что люди истоптали обувку и разувают мертвецов не от хорошей жизни. Ваня не успокаивался и обругал беженцев, проходивших мимо. Те не оставались в долгу, обозвали нас трусами, завязалась сварливая перепалка, в которую включился Гриша Черных. Я оборвал обоих. Мне попался на глаза рослый светло-рыжий боец, чем-то похожий на Ваню Погоду. Приказал ему подойти и строго спросил, откуда он. Рыжий назвал номер полка, но где сейчас полк, не знает. Все растеряли друг друга при бомбежке.

– Нас три человека. Вон орлы стоят, меня ждут.

Орлы переминались, ковыряли семечки из подсолнухов и ждали, когда я отпущу их товарища. Оба бойца имели винтовки и противогазные сумки, набитые подсолнухами. Во рту выступила слюна, очень хотелось есть. Сначала намеревался отобрать подсолнухи, затем решил, что пополнение для взвода не помешает. Рыжий выглядел тертым калачом. На мое предложение идти с нами согласился, за ним последовали двое спутников.

Начальственный зуд не давал покоя. На глаза попался еще один боец с плоским лицом и ввалившейся верхней губой. Я и ему приказал следовать за нами. Он что-то прошепелявил, это меня разозлило.

– Хватит ныть!

Он молча поплелся следом за повозкой, в которой, как дрова, лежали тела погибших товарищей. Плосколицый нес через плечо шинельную скатку, на поясе висели запасные подсумки, обмотки аккуратно подвязаны. Но чего-то не хватало. Лишь через несколько минут сообразил: у него нет винтовки. На мой вопрос, куда она делась, боец снова зашепелявил, и я увидел, у него отсутствуют передние зубы.

– Где зубы оставил?

– В жаднице! – огрызнулся тот.

История красноармейца 51-го корпуса Тимофея Анкудинова поразила меня своей трагичной безысходностью. Сначала в мае на реке Северский Донец целиком погиб его полк, затем рассеялся штаб дивизии, а сам Анкудинов за два месяца несколько раз попадал в окружение. Не прорывался, а просто размеренно шагал, выбираясь вначале из харьковского кольца, затем топал от Красного Лимана. После многих дней пути прибился к обозу, куда его взяли с условием, что он будет стеречь по ночам лошадей.

– Ночью стерег, а днем шли, – рассказывал он.

– Не могли вы днем идти. Немцы бомбят все живое.

– Вы как маленький, товарищ сержант, – возразил Анкудинов. – Разве всех разбомбишь? Через степь тьма людей шла, все мелкими группами, а обозники от водки не просыхали.

Судьба берегла Тимофея до речки Чир, где он попал под взрыв бомбы. Комок земли выбил зубы и контузил его. Обозники бежали, оставив солдату банку консервов. Остатками зубов Анкудинов вскрыл тушенку и вылизал ее досуха. Отлежался в крохотной ложбинке, сгрыз траву вокруг себя и побрел дальше. Так и дошел до Дона, отмахав в общей сложности километров шестьсот.

Старшина Шмаков, недавно такой же окруженец, как эти четверо, отнесся к моему пополнению с недоверием. Он оказался прозорливее. Рыжий боец исчез в ту же ночь, прихватив с собой напарников. Анкудинов остался и прижился в роте.

А вскоре я читал в степи вражескую листовку про террор большевиков и непонятный европейско-азиатский мир. Подобрал ее, находясь в активной разведке. Именно так выразился старший лейтенант Рогожин, посылая группу навстречу неизвестности.

– Хрен поймешь, что творится. Разведчиков убили, лошадей нет. Углубитесь в степь километров на десять, выясните обстановку.

Младший лейтенант Суслин, малого роста, но крепкий в плечах, слушал и кивал. За плечом у него висел автомат, остальные имели винтовки и карабины. Десять километров показались мне большим расстоянием, но не станешь же спорить. Попадем под танки, и кончится разведка, не начавшись. Пискнуть не успеем, как раздавят. Зная лучше других степь, я выбирал маршрут, Суслин со мной соглашался. Продолжали идти беженцы, слышались далекие взрывы. Мы отшагали больше десяти километров, но обстановка не прояснялась.

Немецкий двухместный самолет «Хеншель-126», воздушный наблюдатель и легкий бомбардировщик, напоминает наш биплан У-2 с той разницей, что скорость у немца выше и раскраска повеселее. Половина хвостового оперения и тупой нос имеют оранжевый цвет, но два пулемета дают понять, что шутить с ним опасно. Он бы расправился с группой так же легко, как «мессер» уничтожил отделение разведки. Однако пожалел нас, возможно, приняв за перебежчиков. Осыпал веером листовок и полетел дальше, исполнять функцию тактического разведчика, а заодно и пропагандиста. Зачем фрицам пешая разведка? У них вполне хватало техники.

Зря он нас жалел. Его листовки не подействовали, а злости мы имели в избытке. У младшего лейтенанта Суслина, возглавлявшего группу из шести человек, погиб отец, у меня – старший брат Степан, мы похоронили возле дорог много товарищей и были настроены драться. Никто не побежал от самолета. Возможно, это успокоило немецких пилотов, ведь хищники бросаются в первую очередь на убегающую добычу. Когда немец улетел, младший лейтенант снял пилотку и вытер пот.

– Пошли, ребята!

– Куда идти? – скомкав листовку, возразил я. – Надо искать место для наблюдения. Следующий самолет так просто не отпустит. Прикончит к чертовой матери.

– Где оно, это место? – задал встречный вопрос лейтенант.

Еще недавно Суслин занимал должность в штабе, мыслил категориями батальона, хорошо разбирался в топографических картах. Теперь возглавлял взвод, следил за рытьем окопов, будил заснувших от усталости часовых. Напросившись в разведку, он рассчитывал на возможность показать себя, а вместо этого получалось блуждание. Карта оказалась никуда не годной, в степи вообще нельзя полагаться на такие ненадежные ориентиры, как речка, дорога или кучка домов. Речки пересыхают, дорог великое множество, а мелкие хутора просто теряются.

Мы постояли на берегу пересохшей речки, спрятаться здесь было невозможно. Из глинистого песка торчали пучки краснотала, дамбу размыло еще весной. Мы остались в кустах, но за полдня ничего не увидели. Проселочная дорога оставалась пустой, а губы спеклись от жары и жажды. Тогда младший лейтенант принял решение поговорить с жителями хутора, который насчитывал два десятка домов.

На хуторе никаких разведданных не получили. Нас напоили молоком, дали вареной картошки и объяснили, что дорога, где мы ждали у моря погоды, не используется, так как упирается в размытую дамбу. Больше всего жители хотели, чтобы мы поскорее убрались. Они разумно полагали, если мы столкнемся с врагом и завяжется бой, то огонь мгновенно слизнет жилой островок.

– Уходите, ребята, от греха подальше. Германец вас побьет и нас не пожалеет.

– Такие молодые, пропадете ни за грош, матери плакать будут.

Словом, всерьез нас не принимали и снова жалели. Младший лейтенант морщился от такого отношения, но понимал людей и торопился увести группу. Однако чертовы фрицы нас опередили, ведь они двигались на колесах.

Грузовик шел мягко. Если бы хутор стоял на бугре, мы бы услышали звук мотора, набирающего обороты на подъеме. Но небольшая чешская «Шкода» с брезентовым верхом катила по ровной дороге бесшумно. На дальнем конце хутора залаяли собаки. Хозяин дома, где мы собирали разведданные, насторожился и замахал руками.

– Бегите, ради бога.

– От кого бежать? – удивился Суслин.

Он был из городских жителей. Даже пройдя хорошую десантную подготовку, командир взвода не знал очевидных вещей. Дворняжки-охранники дружно лают лишь при появлении чужих. Зато поняли ситуацию мы с Гришей Черных, правда, тоже с опозданием.

– Лейтенант, сматываемся, – шепнул я. – Кажется, немцы.

Кто-то выронил глиняную кружку с недопитым молоком, она разбилась на черепки. Ваня Погода сорвал с плеча винтовку, хозяин подталкивал младшего лейтенанта к плетню, отделявшему двор от огорода.

– Вон туда, за баньку. Только не стреляйте, и вас и меня убьют.

В огороде на метр поднялись помидоры, укрепленные колышками. Росли огурцы, баклажаны. Прямо за плетнем вымахали по макушку кусты смородины и малины. Младший лейтенант сделал знак спрятаться за кустами. Мы перемахнули через плетень, приготовили винтовки. Суслин щелкнул предохранителем ППШ, а я почувствовал, как лихорадочная дрожь уступает место спокойной уверенности в своих силах. Нас шесть человек, нас специально готовили вот для таких схваток из засады, а не для бесконечного отступления и позорного бегства от немецких самолетов. Взводный шепнул:

– Стрелять по моей команде, затем атакуем.

Ясно и понятно. Все закивали, отсиживаться никто не желал, а десантные ножи сегодня могут пригодиться. Хозяин дома продолжал размахивать руками, матерился и показывал на баньку.

– Ну, хоть там спрячьтесь! Сгорит ведь все к ядрене фене. Люди вы или не люди?

– Тише, – взводный прижал палец к губам.

Дальше события разворачивались так. Машина остановилась в начале улицы, трое немцев во главе с лейтенантом зашли в один, затем во второй дом. Судьбу людей часто решают случайности. Немецкий лейтенант стоял на улице, разговаривал со своими подчиненными и, кажется, не собирался заходить во двор, тем более навстречу им вышел казак-хозяин с корзиной яиц. Подношение немцы приняли. Уходите к чертовой матери! Но они все же вошли во двор, лейтенант с погонами, окаймленными голубой полоской, и два солдата, один из которых держал корзину.

Немецкий офицер словно дразнил нас, кобура с пистолетом висела на ремне, а винтовки солдат находились за спиной. Удачный момент для внезапного нападения. Хозяин изо всех сил пытался изменить ход событий, он жестикулировал, возможно, торопил незваных гостей или предупреждал их об опасности. Немецкий лейтенант, кажется, потянулся к кобуре, а наш младший лейтенант понял: медлить нельзя.

Мы стреляли, встав во весь рост. Упали двое: хозяин и немец с корзиной. Взводный нажимал на спуск, опустошая диск длинными очередями. Он уложил второго немца, который не успел снять винтовку из-за плеча. Удивительно, что среди суматошной пальбы с десяти шагов уцелел офицер, в которого целились почти все. Получив ранение, выскочил со двора. Мы перелезли через плетень и выбежали следом. Нас догнал хозяин в окровавленной рубашке, с разинутым от боли и злости ртом. Он схватил меня за локоть, мешая передернуть затвор. С другой стороны налетела его жена, с силой толкнув в грудь. Я упал.

Со стороны картина выглядела несуразной. Я возился в пыли, удерживаемый с двух сторон, Гриша Черных бежал к машине, Суслин возился с затвором заклинившего автомата. Еще один немец, возникший возле грузовика, держал перед собой МП-40, очереди сыпались трескуче, одна за другой. Упал Гриша Черных, затем боец из первого взвода. Младший лейтенант Суслин никак не мог наладить свое оружие. Он бы тоже угодил под автоматную очередь, но Ваня Погода попал из винтовки в радиатор.

Раскалившаяся решетка треснула, словно взорвалась. Струя пара с шипением выбивалась наружу. Немец с автоматом сообразил, что ситуация складывается не в его пользу. Побежал прочь, машина разворачивалась на широкой, как площадь, хуторской улице. Я наконец отбился от разъяренных хозяев и выстрелил в офицера, пытавшегося взобраться на подножку. Пуля и толчок машины подкинули его, и он шлепнулся на истоптанную твердую землю, как мешок с мукой.

Автоматчик пытался поднять офицера, машина остановилась. Стреляли три человека одновременно: младший лейтенант Суслин, который достал из кобуры наган, Ваня Погода и я. Немец с автоматом наконец бросил офицера, вскочил на подножку, пошатнулся от попадания пули, но все же сумел втиснуться в кабину. Наша дальнейшая пальба лишь подстегнула водителя. Машина рывками уходила прочь, мотор ревел и захлебывался, от заднего борта летело древесное крошево.

– Бей по колесам! – кричал Суслин, размахивая пустым наганом.

Я знал, машину упускать нельзя. Бежать за ней не имело смысла, но дорога делала за домами крутой поворот. Я рискнул и бросился наперерез, выпустив грузовик на минуту из виду. Младший лейтенант еще не понял мой план и кричал вслед:

– Куда бежишь?

Сообразил лишь Иван Погода, который не отставал от меня. Я бежал через огород, перемахнул плетень и очень вовремя оказался возле дороги, уже за околицей хутора.

Шофер оглянулся в мою сторону, сильнее надавил на газ и круто свернул на обочину, чтобы уйти от выстрела. На учебе в Яблоневом Овраге мы проходили бесконечные тренировки по скоростной стрельбе. Учились мгновенно готовить оружие, ловить цель и нажимать на спуск. Сейчас я действовал, как на полигоне, и водителю не хватило считаных секунд. Пуля с треском пробила жестяную дверцу кабины, вторая попала в двигатель.

Более опасным казался солдат с автоматом, сидевший рядом с шофером. Он выскочил из остановившегося грузовика, дал короткую очередь наугад и вытряхнул пустой магазин. Успел вставить новый, даже передернул затвор. Но и мой карабин был уже заряжен. Мы выстрелили одновременно с Ваней Погодой, и две пули угодили в цель. Все произошло за считаные секунды. Двигатель пустил фиолетовый выхлоп и замолчал, из пробитой шины со свистом вырывался воздух. Солдат с автоматом лежал, разбросав руки, убитый наповал.

Шофер выбрался из кабины, сделал один, другой шаг и присел возле радиатора, откуда продолжала вытекать вода. Он был молод, пилотка слетела, светлые волосы развевались на ветру. Вытянул ладонь, словно защищаясь, что-то сказал. Я увидел распластанного орла на рукаве, колебаний не оставалось. Я потерял отца, брата, минуту назад погиб мой друг Гриша Черных, и я не собирался щадить врага. Последняя пуля в обойме ударила шофера в верхнюю часть груди, опрокинула на землю. Ваня Погода поднял автомат, протянул мне.

– Возьмешь?

– Нет, – я отрицательно замотал головой, глядя на убитых вражеских солдат.

Карабин казался мне вполне надежным и родным оружием. Казалось невероятным, что мы с такой легкостью уложили двух вражеских солдат. Там, в хуторе, произошел целый бой, погибли двое наших, а здесь, за околицей, я поразил цели почти на бегу.

– Вот так, – бормотал я. – По-другому с вами нельзя.

Теперь следовало поджечь машину.

– Бей по бензобаку, – посоветовал я Ивану.

– А вдруг взорвется?

– Ну, отойди подальше.

Ваня дал очередь из трофейного автомата. Бак не взорвался. Из пробоин текла солярка, в которую мы бросили горящую ветошь. Языки пламени весело заплясали, облизывая шины. Мы зашагали к хутору, огонь добрался до топливного бака, который вспыхнул от детонации, машина разгоралась, как поленница дров. На языке устава это называлось уничтожением вражеской техники.

Гриша Черных, девятнадцатилетний десантник из города Михайловка, мой друг и земляк, умер от полученных ранений прямо посреди улицы безымянного хутора. Рядом лежал боец из взвода Суслина, получивший несколько пуль в грудь и лицо. Младший лейтенант, выбивший наконец гильзу из патронника автомата, спросил меня:

– Никто не ушел?

– Нет, обоих прикончили.

– Ну, ты даешь! – неизвестно чему удивился Суслин и приказал: – Найди лошадь и повозку.

Я нашел лошадь, которую мне отдали беспрекословно. Пока запрягали ее в телегу, расспросил хозяина, чем интересовались фрицы. Оказывается, они разглядывали печки, выясняли, тепло ли зимой. На телегу, устланную соломой, погрузили тела Гриши Черных и бойца из взвода Суслина. Жители хутора собрались вокруг, смотрели молча на нас. В тишине угадывались неприязнь, почти ненависть к нам.

– А вы как думали? – с усмешкой сказал младший лейтенант. – Бьем сволочей и будем бить.

Его усмешка больше напоминала судорожный тик. Суслин еще не отошел от короткого жестокого боя, в котором за считаные минуты погибли двое наших и пятеро немцев. Хозяин дома, во дворе которого лежали двое убитых немецких солдат, хотел что-то крикнуть. Его удержала жена, обматывая рубашку поверх раны.

– Заберите германцев с собой, – попросила она. – Сожгут нас, не пожалеют.

Младший лейтенант прижимал к разорванной гимнастерке пальцы, затем рассматривал их. На пальцах виднелась кровь.

– Василий, погрузи офицерика и тех сволочей.

Машина горела за околицей, и мы к ней не приближались. Погрузили, кроме наших погибших бойцов, троих убитых немцев и покинули хутор. Лошадь шла с трудом, мне не нравилось, что мертвые немцы лежат на телах наших бойцов. Я предложил Суслину:

– Давайте выбросим их, чего лошадь мучить.

Забрали документы, бумажники, записные книжки. Из трофеев нам достались две винтовки, автомат и пистолет немецкого офицера, который забрал младший лейтенант. Все шли настолько опустошенные, что даже не думали о вражеских самолетах. Они пролетали где-то вдалеке, не обращая внимания на группу русских солдат, бредущих по степи вслед за крестьянской телегой.

Суслину от жары и напряжения сделалось плохо, из носа потекла кровь, идти он не мог. Мы посадили его на телегу, он опрокинулся на солому рядом с мертвыми телами бойцов. Торопясь уйти из хутора, не захватили воды, нечем было даже смочить тряпку. Когда вернулись в батальон, младшего лейтенанта отправили в санчасть, отчитываться пришлось мне. Разведку я считал удачной, но меня подвел собственный язык. Докладывая комбату и комиссару о случившемся, я правдиво изложил, как вели себя жители хутора.

– Наверное, фрицев ждут. На нас волками смотрят, за руки хватали, мешали стрелять.

Присутствовал еще один политработник, как впоследствии оказалось, корреспондент газеты. Никогда бы не подумал, что в такой тяжелой обстановке можно думать о газетных делах. Он уставился в меня сквозь круглые стекла очков.

– Ты ничего не путаешь?

– Говорю как есть.

– Выходит, жители хутора настроены враждебно к нашей армии?

– Получается так, – пожал я плечами. – Впрочем, они не ко всей армии, а к нам относились враждебно. Кому понравится, когда возле твоего дома стрельбу начинают. Мы ушли, а фрицы снова придут, сожгут их к чертовой матери.

– Они обязаны были эвакуироваться, а дома сжечь сами.

– Там деды с бабками и дети были. Куда им идти?

– Конечно, лучше под фашистов лечь, – наседал на меня политработник. – Странная у вас логика, товарищ сержант.

Что такое логика, я не знал. Понял, что занял не ту позицию, и разозлился на очкастого. Хорошо здесь рассуждать, а там люди хотят лишь выжить. Куда им идти? Хозяйство бросить, собственные дома сжечь. Они еще не рехнулись.

– В том хуторе, наверное, казаки живут? – понимающе кивнул очкастый. – Мало их били…

– Я не спрашивал. В здешних хуторах все смешались: русские, хохлы, казаки…

– Что, казаки не русские?

Я окончательно запутался. На выручку пришел комиссар батальона. Сказал, что сержант Мальков хоть и политически незрелый, но боец храбрый и пользуется доверием. Я попросил разрешения уйти, но политработник из газеты переключился на другую тему. Забыв про мою политическую незрелость, стал уточнять насчет поисков немецкими снабженцами зимнего жилья. Я повторил, что слышал, и добавил от себя:

– Шатались, печки рассматривали. Беспокоились, как бы не замерзнуть зимой. У нас с ноября метели задувают, в пяти шагах ничего не видно.

– Вот так, дорогие товарищи, – хлопал себя по колену газетчик. – На дворе лето, а фашисты уже хаты на зиму присматривают. Значит, нет у них уверенности в своих силах.

Комбат и комиссар вежливо кивнули. Очкастый не из простых корреспондентов, имел в петлицах две шпалы. Хорошо, что прекратил разговоры о политической неграмотности бойцов батальона и ухватился за другую тему. Ушел довольный, унося блокнот со своими каракулями и письмами немцев. На прощанье еще раз похвалил меня и заявил, что с такими молодцами можно в огонь и воду. Комбат отпустил нас с Рогожиным. По дороге я обидчиво высказал ротному:

– Ну, вот, товарищ старший лейтенант. Неплохо получилось, а вы меня со взвода сняли.

– Ничего, Мальков, – рассеянно кивнул командир роты. – Еще повоюем.

Вечером мы хоронили погибших в разведке ребят, в том числе моего товарища Григория Черных. Он едва уместился в вырытой яме, а дядя Захар, глядя на его тело, сказал:

– Какого парнягу угробили.

В его карманах я обнаружил письмо домой, в котором Гриша прощался с родными и говорил, что уходит в тыл врага для выполнения задания. Выходит, у него имелось предчувствие насчет собственной судьбы. Хотя мало ли какие предчувствия имел каждый из нас. Мне пришлось писать о его гибели родным в город Михайловку. Опыта в таких посланиях я не имел, но постарался сделать это от души. По совету Ивана Терентьевича Рогожина свернул оба письма вместе. Не скажу, что я долго переживал смерть товарища, такое было время, что и о своей судьбе сильно не задумывался.

Позже я прочитаю в армейской газете статью очкастого корреспондента, где умело смешивалась откровенная ложь и слишком оптимистические прогнозы. Из таких статей невозможно угадать истинное положение дел на фронте, но очкастый газетчик знал свое дело. Он выжал максимум из моего бестолкового рассказа, обозвал нашу разведку героическим рейдом, а число убитых фрицев увеличил с трех до двадцати. Но кое-что корреспондент подметил верно. Уже в те августовские дни, в момент наибольшего успеха, фрицы присматривали зимнее жилье, а значит, не слишком рассчитывали на быструю победу. Небольшую газету разодрали на самокрутки, так как бумаги постоянно недоставало.

А насчет героизма… Лето сорок второго года было наполнено отчаянием, мы отступали все дальше. Многие гибли в бою, но хватало и перебежчиков. Они тянулись группами и поодиночке навстречу немецким частям. Бойцы прятали по карманам листовки-пропуска. Несмотря на огромный некомплект, комиссар заявил:

– Не надо тащить к нам кого попало, особенно семейных мужиков. Бегут! Не батальон стал, а черт знает что.

Шестая немецкая армия под командованием Фридриха Вильгельма Эрнста Паулюса двигалась вперед, как хорошо отлаженный механизм. Может, не так быстро, как хотелось высшему руководству в Берлине, однако колеса и гусеницы вращались, отбрасывая нас все дальше. Оборонительные бои сменялись торопливым отходом. В ночи горели поселки, которым повезло меньше, чем затерянному в степи хуторку. Их с легкостью поджигали такие люди, как газетный политработник, считавший, что лучше спалить дома…

– …чем лечь под немца, – бормотал я во время ночного марша, пытаясь прогнать сон.

Рядом мотал головой и снова засыпал на ходу Ваня Погода. Я потерял земляка Гришу Черных, он – своего старшего товарища Ермакова, с которым вместе учились на курсах бронебойщиков. Сейчас Ваня Погода держался всегда возле меня.

– Не спи, Ванька. Если отстанешь, то пропадешь.

– Не сплю, – бормотал друг.

Я насмотрелся на отставших от своих частей красноармейцев. Они спали на обочинах, не в силах отойти подальше от дороги. В одном месте несколько человек лежали вокруг пулемета с заправленной лентой. Когда Шмаков разбудил их, они выдали заранее приготовленный ответ:

– Нас для прикрытия оставили.

Какой черт прикрытие! Об этом не заботились. Некоторые бойцы, видя, что мы шагаем слитной колонной, просили взять их. Кого-то брали, другим отказывали, помня приказ комиссара батальона.

Семнадцатого августа нас перебросили через Дон севернее города Калач. Окопы рыли на левом берегу, недалеко от переправы. Там творилось невообразимое. Паника – страшное дело, но лучшим ли было решение многих бойцов остаться на западном берегу и сдаться в плен? Большинство сдавшихся в плен в те отчаянные дни не смогут сохранить свою жизнь даже такой ценой. Поначалу их будут широко привлекать к тяжелым работам в тылу немецких войск, а затем отправлять в лагеря военнопленных, где основная часть умрет зимой от истощения и болезней.

Переправу немцы бомбили, но не слишком удачно. «Юнкерсы» не могли снизиться из-за сильного огня зениток. Бомбы взрывались в воде и на прибрежном песке. Огромные воронки с шумом водопада мгновенно заполнялись водой. Одна из авиабомб угодила в скопление машин на западном берегу, вверх взметнулись обломки. Доска кружилась в воздухе, словно листок бумаги, затем с громким плеском шлепнулась в воду. Огонь охватывал другие машины. Полупустые баки взрывались с сильным треском, выбрасывая горящий бензин.

Люди метнулись на понтоны, хлипкое ограждение не выдержало. Десятки бойцов свалились в воду, однако некоторые добрались до нашего берега быстрее, чем толпа на переправе, люди мешали друг другу. Красноармейцы плыли вдоль моста, передвигались в воде, уцепившись за тросы. Рискованно, так как течение затаскивало людей под понтоны. Одни исчезали навсегда, другие выплывали, хоть и без винтовок. Впрочем, оружия валялось на берегу достаточно. Кто хотел, подбирал его.

Патрули пытались навести порядок, но толпа опрокидывала их и, обтекая, двигалась под укрытие пойменного леса. Невольное восхищение вызвал красноармеец, который переплыл Дон, не спеша выжал обмотки, перебросил тяжелые ботинки через плечо и спокойно зашагал дальше. Винтовку он тоже не бросил. Красноармеец шел по песку, не обращал внимания на самолеты. Такое хладнокровие поражало.

– Не разевайте рот, копайте! – поторопил взвод старшина Шмаков.

Он сильно нервничал, и было от чего. Позиция, которую нам указали, располагалась напротив обрыва. В любой момент туда могли прорваться немцы, расстояние составляло менее километра. Тогда бы мы оказались под огнем, а стрелять в нашу сторону сверху вниз – одно удовольствие. Все понимали, что роем окопы в таком паршивом месте не от хорошей жизни. Батальон снова затолкали в стык двух пехотных полков, считая боеспособным подразделением. Несмотря на царившую повсюду неразбериху, подогнали повозки с оружием и бое-припасами. Мы взяли с Ваней Погодой ящик гранат РГД-33 на двоих.

Распределяли противотанковые ружья, связываться с ними никто не хотел. При отступлении их часто оставляли, попробуй бежать с двухметровой железякой. Утеря оружия оборачивалась суровыми разборками. Старший лейтенант Рогожин лично указывал, кому взять противотанковое ружье. Получил такую команду и я.

– Товарищ старший лейтенант, я в них не разбираюсь.

– Ничего, Иван Погода поможет.

Мы получили новенькое ПТРД с ватной подушечкой на прикладе и цинковый ящик остроносых патронов, калибра 14,5 миллиметра. Ружье не казалось мне надежным оружием. Оно позволяло вести эффективную стрельбу по танкам на расстоянии ста метров, а с такой дистанции еще более эффективно действуют танковые орудия. Я поймал в прорезь прицела противоположный берег. Триста с чем-то метров, догорающие остовы машин у переправы. Прямо напротив меня у воды стоял красноармеец и размышлял, что делать дальше. Я прицелился в обрыв и сделал выстрел. Тяжелая пуля обрушила небольшой известняковый уступ. Люди шарахнулись от обрыва прочь, а Шмаков одобрительно заметил:

– Метко стреляешь.

Ружье также получил командир отделения Борисюк. Их выдавали проверенным бойцам. Очень быстро решили вопрос с пополнением. Комиссар привел сто человек, задержанных возле понтонного моста. Из них в очередной раз сформировали вторую роту, ставшую самой многочисленной в батальоне. Какое-то количество людей получила и наша рота. Больше всего в тот момент нас интересовала еда. В батальоне появилась новая полевая кухня. Повар в настоящем белом переднике размешивал черпаком горячее варево, пахнущее бараньим жиром. Старшина Шмаков приказал мне заняться доставкой обеда. Я это сделал с большим удовольствием, захватив в помощь беззубого Анкудинова.

Пока ждал, когда допреет каша, получил от повара кусок баранины на косточке. Я забыл про войну и все наши беды, вцепившись в мясо. В степи даже ограниченный запас продовольствия нередко пропадал из-за отсутствия воды. Здесь воды хватало. Вплотную к песчаной отмели подступал лес, где располагались тылы. Обе батальонные полевые кухни стояли в тени огромных тополей, на нижних ветках висели подсушенные ветром бараньи туши. Повар выдал нам также по черпаку каши. После пшеничных колосьев, которые мы жевали в сухом виде, пшенка с мясом показалась необыкновенно вкусной. Обвешанные котелками, вернулись во взвод и съели за компанию с ребятами еще котелок.

Наши позиции выглядели уютнее (если можно употребить это слово), чем линия окопов в голой раскаленной степи. Мы без труда вырыли ячейки в мягкой песчаной почве, скрепленной корнями ивняка. Кое-где кусты росли так густо, что напоминали небольшой лес. Мы соединили окопы ходами сообщения, получились траншеи. Ваня Погода, увлекшись, вырыл окоп два метра глубиной. Я знал, как коварен песок. Человек, которого привалило всего по пояс, становился беспомощным. Приказал ему сгрести часть песка обратно.

Даже в самые сложные моменты люди быстро находят островки для короткого отдыха. Все мы понимали, что наши позиции весьма уязвимы и недолговечны. Сражаться выгоднее на высотах правого берега. Там весь день не смолкала стрельба, изредка прилетали шальные снаряды. Это происходило в десяти-пятнадцати километрах от нас и могло закончиться мощным немецким прорывом. Стрельба к вечеру затихла, устали от непрерывной работы и мы.

Впервые за долгое время нас накормили полноценным обедом, а спустя три часа – ужином. Снабженцы торопились пустить в дело мясо, пока оно не испортилось. Ужин мы съели с не меньшим удовольствием. Выползли на теплый песок и курили, развалившись как попало. На взводных брустверах торчали два противотанковых ружья и три ручных пулемета, вполне приличная защита. Однако меньше всего в такой вечер хотелось думать о войне.

Заходящее солнце высвечивало изломы в известняковых холмах, голубая река казалась неподвижной. Песок скрипел под босыми ступнями и щекотал пальцы. Он казался лекарством для ног, превших многие дни в горячих сапогах. Я едва не подскуливал по-щенячьи, толкая пятки в песок. На это обратил внимание дядя Захар и сообщил, что речной песок лечит от многих болезней, в том числе от грибка между пальцев ног.

Он сидел вместе со взводным Шмаковым и беззубым Анкудиновым. Три бывалых солдата обсуждали важные вопросы: отчего заводятся вши и где взять солидол для смазки сапог. Ваня позвал меня искупаться, и я не дослушал рассуждения Анкудинова, что вши заводятся от тоски. Побрели по хрустевшему песку к Дону. Командиры нас не дергали, все слишком замотались, кроме того, мы считались вторым эшелоном. В воде моя истлевшая рубашка расползлась в клочья. Кальсоны я лишь прополоскал, так как не рискнул надевать прохудившиеся брюки на голое тело, просвечивали бы всякие места. Бойцы копошились в заводях, кто-то тащил огромного сома. Ваня предложил набрать рыбы для ухи и вызвался сплавать.

– Не надо. Скоро ночь, возиться неохота.

Мимо проплыл мертвый красноармеец, белая нательная рубаха колыхалась парашютным куполом. На мосту навели хоть какой-то порядок. Те, кто не надеялся на скорую переправу, сидели под обрывом и смотрели на нас. Мы глядели на них. Всего двести метров, но расстояние, как между жизнью и смертью. Мы заняли позиции, получили еду и определенность на ближайшие дни. Хотя бы могли рассчитывать на спокойный сон. Бедолаги на правом берегу не знали, что будет с ними даже через час. Их могли сгрести и снова бросить в безнадежный бой на высотах. Людей, отбившихся от своих полков, оказалось великое множество, они сидели группами, целыми взводами. На разостланных шинелях лежали винтовки.

Старшина Шмаков рассказывал о своей жизни.

– Я ведь на Рождество родился. Деревня Шорнино Вятской губернии.

– А мой хутор Острожки называется.

Но Павел Кузьмич, погруженный в воспоминания, не слышал меня.

– Говорят, кто на Рождество родился, тот счастливым будет. А я чегой-то большого счастья не видел. В наших краях морозы под сорок заворачивают, а в конце августа дождь идет. Земля бедноватая, зато лес всех кормит. Работать с десяти лет начал, до того надоело, что в армию с удовольствием шел. С января сорок второго воюю. Все мои дружки пропали, а я четыре месяца в госпитале отлежал. Осколок в колено угодил.

– Не похоже, прыгаешь, как козел, – засмеялся я.

– Пока молодые, все заживает. Когда под Ростовом в госпитале лежал, чайник вина купили на последние деньги. Сидели выпивали, никому не мешали, а к нам один лейтенант прицепился. С нами капитан вместе был, простой мужик, тоже раненый. Он не выдержал и лейтенанта чайником огрел.

– Пустым огрел?

– Конечно, не полным. Кто бы ему позволил вино изводить?

Замолчали. Каждый думал о своем. Не такой уж Шмаков невезучий. С января на фронте, а живой. Гришка Черных и лейтенант Кравченко месяц всего провоевали. Бывалые солдаты завели разговор про женщин, а я вспомнил, что мы остались без шинелей, побросали их во время спешного отхода. Ночи уже стали прохладными. Спать в гимнастерке на голое тело, да еще на песке, показалось малопривлекательным. Я вежливо перебил старших и объяснил ситуацию. Шмаков согласился, что без шинелей спать холодно, особенно на песке. За ними надо отправляться на другой берег, а для этого требуется разрешение ротного или даже комбата. Такое разрешение я получил. Маленький лейтенант Суслин, с которым мы подружились после разведки, попросил захватить шинель и для него. За это он угостил меня табачком.

Разрешение получил быстро. На правый берег пропускали свободно, какой дурак попрется навстречу наступающим немцам? Однако такие люди находились. На западный берег перебрасывали части, нетронутые ржавчиной поспешного отступления. В их числе находилась танковая бригада. Мощные «тридцатьчетверки» и танки помельче, Т-60 и Т-70, двигались вереницей. С высоты башен на толпу гомонящих возле переправы людей смотрели спокойные, уверенные в себе командиры машин.

Я видел в степи десятки наших подбитых и сгоревших танков. Они сражались смело. Машины, которые шли через понтонный мост, вряд ли вернутся назад, и танкисты это знали. В шествии обреченных машин виделась мрачная решимость драться до конца. Лейтенанты из танковых люков лишь скользили взглядом поверх толпы, которая невольно замолчала. Они были в этот момент гораздо выше всех нас. Тысячи людей провожали взглядом танки, которые вскоре вступят в сражение. Сами они бежали от смерти и боя, легко находя себе оправдание, что немец прет и остановить его нельзя.

Танкисты произвели впечатление и на барахольное отделение, которое я возглавлял. Ваня Погода смотрел вслед танковой колонне, потом сказал:

– Вот кто герои. Не то что мы со своими железяками.

– Радуйся, дурак, – отозвался Анкудинов. – В этих гробах долго не живут.

Беззубый окруженец вполне освоился в роте и покрикивал на молодых бойцов. Он пригнал брошенную кем-то подводу. Мы погрузили на нее десятка два шинелей. Красноармейцы бросали их возле переправы, чтобы было легче бежать. После шинелей, не размениваясь на мелочи (фляги, ремни, вещмешки), подобрали среди оставленного имущества необходимые вещи. По просьбе дяди Захара с трудом отыскали в темноте мешок индивидуальных пакетов для перевязки, поставили на дно повозки ящик дефицитных гранат Ф-1. Подобрали также пятизарядное противотанковое ружье Симонова, о которое я споткнулся. Не лишними показались саперные лопатки и картонные коробки патронов.

Среди множества самых неожиданных вещей, разбросанных в радиусе километра от переправы, бродили растерянные люди. Красноармейцы, которые не надеялись перебраться на восточный берег через мост и боялись патрулей, мастерили самодельные плоты или плыли через Дон на бревнах, толкая их перед собой. Но это были самые активные. Бойцы, не умевшие плавать или охваченные апатией, просто лежали или бесцельно шатались, некоторые крепко выпившие. Тимофей Анкудинов, у которого снова разболелись остатки зубов, пытался найти спирт.

– Брось, разве отыщешь в темноте?

– Должон быть, – упрямо ворошил бидоны и ящики Анкудинов.

Ни спирта, ни продуктов не нашли. Возле кучи саперного имущества сидел мрачный капитан и курил. Я разглядел его при свете спичек, которыми мы разжились в достатке.

– Погаси огонь, – раздраженно сказал капитан. – Хочешь бомбу сверху поймать?

Я предложил ему пойти с нами.

– Куда все это девать? – устало ответил он.

– Что здесь?

– Пилы, топоры, гвозди, противопехотные мины, – загибал пальцы саперный командир. – Спираль Бруно, двадцать мотков. Дорогущая проволока специальной закалки.

Среди прочих наименований я ухватился за мины. Мысль заминировать подходы к окопам заставила меня расспросить капитана подробнее. Он объяснил, что это неосуществимо, так как потребуется большое количество мин и самое главное, специалистов. А я таковым не являюсь, не знаю даже элементарных правил маскировки.

– В общем, саперы разбежались, а мне отвечать за имущество. Ладно, идите по своим делам, молодой человек.

Я уговорил капитана пойти с нами. Он согласился, вручив нам самое ценное из имущества: два аккумуляторных фонаря и набор хорошего плотницкого инструмента. Мины и дорогущую спираль Бруно бросили в воду, так как разводить костры вблизи переправы категорически запрещалось. Патрули не успевали проверять всех, зато без лишних слов били из автоматов в самый маленький костерок.

Капитан взял мою команду под свое начало. Это мне не понравилось. Однако он сумел уговорить коллег по профессии, саперов, пропустить нас через мост. Если бы не он, пришлось бросать наполненную повозку. Нас легко пропустили на правый берег, зато очень неохотно дали разрешение на обратный рейс.

Капитан Гай Георгий Яковлевич оказался для батальона ценным человеком. Мне не слишком ставили в заслугу мои собственные дела, зато вспоминали на совещаниях как придачу к опытному, всегда спокойному саперу.

Летние дни сорок второго года казались тогда бесконечно длинными. Каждый вмещал в себя множество разных событий. На следующее утро нам выдавали денежное довольствие. Я пошел больше из любопытства. Казалось странным, что начфин, похожий на бухгалтера, пересчитывал возле штаба деньги. К нему выстроилась небольшая очередь. Он нашел в списке мою фамилию, я расписался в ведомости, расчерченной химическим карандашом. Положил в нагрудный карман между комсомольским билетом и красноармейской книжкой червонцы и рубли.

Немцы пока не проявляли активности. Дали нам возможность разобраться с деньгами, позавтракать ячневой кашей с мясом и лишь затем принялись методично бомбить переправу. Самолеты по-прежнему налетали мелкими группами, иногда поодиночке. Бомба разорвала тонкую нить понтонов. До нас доносился гул растерянных голосов, люди торопливо расходились в разные стороны.

Капитан Гай в сопровождении двух помощников обходил окопы, давал короткие дельные указания по маскировке. Мы рубили, мочалили лопатками заросли ивняка, втыкали кусты над брустверами. Он забраковал часть окопов, которые первая рота выкопала в голом песке, и приказал перенести их ближе к лесу. Видимо, он имел полномочия от комбата, никто с ним не спорил. Со стороны не подумаешь, что капитан Гай находится в батальоне со вчерашнего вечера – очень уж уверенно выглядел свежевыбритый сапер с планшетом и довоенной кожаной портупеей. Тыкая пальцем в нашу сторону, заявил, что ходы сообщения – это хорошо, а песочные игры ничего не стоят.

– Если выкопали такие глубокие норы, то укрепляйте их кольями.

Старшина Шмаков слушал капитана и утвердительно кивал. Полдня мы снова копали, вырубали единственным в роте топором молодые клены, пригодные для кольев. После обеда капитан не дал нам поспать, заставив оборудовать ложную артиллерийскую батарею. Сам он руководил рытьем и маскировкой артиллерийских окопов на краю леса, куда стаскивали разнокалиберные пушки.

– Поторапливайтесь, – расхаживал взад-вперед сапер. – Будем ставить проволочное заграждение у воды.

– На кой черт?

– На случай внезапного немецкого броска через Дон.

Насчет проволочных заграждений капитан явно перехватил, для этого не имелось ни времени, ни колючей проволоки. Ложную батарею я воспринимал скептически. Разглядывая ободранные в кровь ладони и уродливое творение из ошкуренных древесных стволов, я подумал, вряд ли немцы примут за чистую монету наши деревянные пушки. Однако сапер знал свое дело неплохо. Воздушный разведчик, знакомый «Хеншель-126», долго разглядывал батарею, даже пытался снизиться. Его отогнали винтовочным огнем. Тогда он вызвал по рации более сильные самолеты. Связываться с Ю-87 мы не рискнули, спрятались в окопы. Бомбы разнесли деревянные изделия, зажгли бидоны с соляркой, которые предусмотрительно велел поставить рядом с ложными целями капитан Гай.

Иллюзия уничтожения русской батареи получилась совершенно удачная, мы смеялись над глупыми фрицами. Как мы вас провели! Вы очень старались, а настоящие орудия остались невредимыми. В этом смехе звучали ноты надрыва, даже истерики. Все видели слабую защищенность позиций, оборудованных в песке. Нас не разглядели с самолетов, зато отлично увидят с обрыва. Старались не думать о завтрашнем дне. Хорошо знали: он будет тяжелым и безрадостным, как и большинство других.

Девятнадцатого августа Паулюс подписал приказ о наступлении на Сталинград. Замедленное продвижение немецких частей сменилось резкими, хорошо продуманными ударами. Немцы форсировали Дон, начался захват плацдарма возле хутора Песковатка. Для советских войск подобное действие не явилось неожиданностью. Сама обстановка предполагала бросок врага через Дон именно в этих местах. Расстояние между Доном и Сталинградом составляло здесь шестьдесят километров.

Ночь выдалась безоблачной, рано утром над рекой колыхался легкий туман. Севернее нас поднялась артиллерийская пальба, мы приготовились к отражению атаки. Основной бросок пришелся на другие полки. Нам достался один из фланговых ударов. В быстроте и слаженности действий врагу было не отказать. Немецкие саперы действовали, как на учениях.

Под прикрытием артиллерийского огня к нашему берегу приближались несколько катеров и амфибий, за ними следовали резиновые лодки. Несмотря на сильный огонь, немцы сумели переправиться. Рогожин приказал нашему взводу продвинуться вправо. С удивлением заметили, что в окопах соседей оставалось совсем мало людей. Либо бойцы отступили по приказу, либо просто сбежали. Второе – более вероятно. Новое место для обороны оказалось совсем никудышное, лес уступал место кустарнику и песчаным барханам.

За ними и пришлось укрываться. Вместе с Ваней Погодой вели огонь из противотанкового ружья по вездеходу-амфибии, застрявшему на мели. Он начал дымить, еще две амфибии загружали на противоположном берегу новую партию вражеского десанта. С обрыва стреляли из пушек. Вскоре я понял, почему исчезли наши соседи. Позиции на голом песке прекрасно просматривались с обрыва, огонь становился более точным. Пока нас спасал все тот же песок. Огонь вражеских орудий среднего калибра оказался неэффективным, снаряды зарывались в него, выбрасывая осколки вверх. Впрочем, это не утешало. Очень скоро немецкие артиллеристы пристреляются и выбьют нас поодиночке. Не дай бог, подвезут шрапнель, от которой некуда спрятаться. Тоскливые мысли не мешали мне целиться и нажимать на спуск. Ваня подавал патроны, противотанковое ружье больно колотило отдачей в плечо.

Тимофей Анкудинов лежал в нескольких шагах за кустом ивняка и стрелял из винтовки. Для того чтобы сменить обойму, он отползал в самое глубокое место своего укрытия и переворачивался на спину. Очередной снаряд поднял огромный фонтан песка, куст измочалило и наполовину срезало осколками. Беззубого окруженца, а теперь бойца нашего взвода, засыпало с ног до головы. Он вскочил, отплевываясь, затем побежал к нам.

Винтовка с открытым затвором тоже оказалась забита песком. Впрочем, Анкудинов мало обращал на это внимания и сообщил свое мнение, что оставаться здесь нельзя. Я понимал обстановку и без него, но что оставалось делать? Взвод продолжал вести огонь, кажется, никто даже не получил ранение. Мы притащили с собой большой запас патронов, об отходе не могло быть и речи. Если фрицы оседлают плацдарм, их не остановить. Пока же нам помогала река.

– Некуда бежать, – сказал я.

Этими словами я больше убеждал себя, чем Анкудинова. Надо было оставаться на высотах, а не лезть сюда в низину. Теперь, когда мы оказались за Доном, оставалось лишь одно – не пускать через водную преграду немцев. До Сталинграда идет куда более ровная степь, чем на правобережье. Немцы двинутся через нее очень быстро. Насколько быстро, я тогда не предполагал. Понимал лишь одно – на ровном месте нас перебьют, как щенят. Здесь мы пока щенят не напоминали. Дружный огонь заставил передовой немецкий отряд спешно окапываться на мокром песке у берега.

Вездеход-амфибия, наполненный боеприпасами, взорвался и догорал на берегу. Неяркое при свете дня пламя мотало ветром то в одну, то в другую сторону. Хвост черного дыма от горевшей обшивки и колес крутило над песком. Резиновая лодка осела бесформенным комком, воздух из нее наполовину вышел. Другую лодку, все еще колыхающуюся в мелком заливчике, братья-славяне с азартом добивали. Стрельба с высот поутихла, потому что открыли огонь наши гаубицы из-за леса. Это прибавило всем смелости, бойцы окружали вражеский десант, который огрызался автоматными очередями.

Павел Шмаков с двумя отделениями атаковал справа, я вел отделение с левой стороны. Заодно прихватил пехотинцев, они примкнули штыки и также имели решительный настрой. Три ручных пулемета вели плотный огонь, сбивая немцам прицел. Затем два из них замолчали, и взвод уткнулся в песок. Бой шел с переменным успехом. Немцы оставались на месте, мы не могли к ним приблизиться. Обе стороны стали бросать гранаты, до цели они не долетали. Шмаков кричал через песчаную гряду:

– Мальков, чего залег?

– А ты чего?

– Надо их обязательно выбивать.

Я соглашался, что надо, но и бежать вперед под пули считал бессмысленным. Кто-то засмеялся, слушая, как переругиваются командиры. Шмаков переполз ко мне, закурили. Старшина показал на высокий правый берег, где шла перегруппировка, ревели на спуске машины, к воде спускались группы немецких солдат. Одиночные гаубичные взрывы их не пугали.

– Скоро пулять станут, особенно когда минометы подвезут.

– Обязательно подвезут, – подтвердил я.

От правого берега отплыли две амфибии. Одну повредили огнем противотанковых ружей, вторая вернулась. Оставшийся без пополнения ощипанный передовой отряд занял круговую оборону на кромке берега. Мы выбивали вражеских солдат одного за другим. Немцы подвезли минометы, но они производили больше шума, чем пользы. Мины взрывались позади нас, так как немцы опасались попасть в своих. Расстояние между нами и передовым отрядом сократилось до тридцати-сорока метров. Вот бы когда пригодились гранаты, но запас уже израсходовали. Мы готовились к атаке, собираясь уничтожить врага или сбросить в воду. Отчетливо слышали, как фрицы тревожно переговариваются, а радист повторяет слово «хильфе» – помощь.

– Сволочи, подмоги просят!

– Сейчас поможем на тот свет перебраться.

– Ловите!

Шмаков швырнул припасенную на крайний случай гранату. Она до фрицев не долетела, но вызвала суету. Немцы отползали к воде, невольно поднимая головы, раненые подтягивались на руках. Их не щадили. То в одном, то в другом месте лежали на песке убитые солдаты. Теперь, когда немцы сползлись на участок небольшой площади, они представляли из себя хорошую мишень. Я выпустил в копошившуюся массу с десяток пуль из противотанкового ружья. Они били по песку, как удары огромного кнута, иногда находили цель.

Мою активность пресекла пушка с обрыва. Небольшие снаряды заставили меня и Ваню Погоду спрятаться глубже в окоп. От близких взрывов сыпался вниз песок. Я заметил, что пальцы у помощника распухли, испачканы в крови, а ногти сорваны.

– Песок руками копал? – догадался я.

– Ага, – кивнул тот.

Пушка наконец замолчала, мы готовились к последнему броску. Думаю, что добили бы обессиленного израненного врага, но положение снова изменилось. На другом берегу появились танки и открыли огонь через реку. Стало не до атаки, пришлось отходить. Беготня взад-вперед раздражала. Пока сидели в окопах, немцы сумели переправить через Дон еще какое-то количество солдат, они скапливались на узком участке берега. Такая возня продолжалась бы долго, но появились Рогожин и капитан Гай. Сапер показал рукой в сторону правого берега.

– Гляньте, что они делают!

Оказалось, фрицы соорудили под обрывом причал со сходнями, перетащили через реку тросы и готовились сбросить в воду понтон. Мы не заметили этого раньше, так как были слишком заняты борьбой с прорывавшимся десантом. Там находились вояки гораздо опытнее нас, однако мы не давали им продвинуться вперед в течение всего дня. Теперь готовая переправа оказалась самой большой опасностью.

– Вы собираетесь что-то делать? – требовательно спрашивал у Рогожина капитан Гай.

– Мы-то собираемся, – огрызнулся Рогожин, – а вы только мешаете.

Капитан сообразил, что перегибает палку. Сейчас требовались не понукания, а немедленные действия, и Рогожин лихорадочно думал, как помешать переправе имеющимися под рукой средствами. Три энергичных, знающих свое дело командира – Рогожин, Гай и Павел Шмаков действовали сплоченно и быстро. Мне отдали приказ собрать в один кулак пулеметчиков, расчеты ПТР и открывать огонь только по команде.

– Есть по команде! – Я вымахнул из окопа и побежал собирать главную огневую силу нашей роты.

В горячке не замечал опасности. Сержант Борисюк откапывал засыпанного по грудь бойца, ему бестолково помогали двое ребят из отделения. Борисюк работал саперной лопаткой, как заведенный механизм. Песок вылетал в разные стороны. Я спросил сержанта, жив ли боец.

– Готов. В затылок осколок угодил.

– Чего тогда с ним возишься?

– Не оставлять же его, – укоризненно заметил Борисюк.

Я уже ничему не удивлялся, мы все плохо соображали. Объяснил сержанту ситуацию. Он закивал головой и оставил погибшего бойца в покое. Удалось собрать три пулеметных расчета «дегтярева» и два противотанковых ружья. Все жаловались, что механизмы забиты песком, торопливо протирали их тряпками. За пулемет «максим» лег старшина Шмаков. Позади нас подвезли на лошадях две короткоствольные полковые пушки. Пытались подкатить их поближе, они увязли в песке. Тогда артиллеристы открыли огонь с того места, где остановились. Не дожидаясь команды, начали стрелять пулеметчики.

Одну из пушек накрыло миной. Вторую пытались довернуть. Нижний край щита нагреб гору песка, расчет растерялся. Подбежал капитан Гай, специалист на все руки. Пушку с его помощью быстро поставили в нужное положение. Возле причала разворачивался тяжелый грузовик, рядом валялся сброшенный понтон. Пулеметный огонь разогнал немецких саперов, пули со звоном колотили о металл, выбивали из кузова щепки. Снаряды полковой пушки перекосили причал, пробили огромную дыру в понтоне. Причал затонул, над ним водоворотами закипала вода. В этом месте под правым берегом оказалось особенно сильное течение.

Я выпустил из противотанкового ружья оставшиеся патроны, целясь в грузовик. Он разгорался неохотно, но вскоре взорвался топливный бак, и грузовик превратился в огромный костер. Взводный Шмаков расстреливал ленты с удивительным хладнокровием, хотя вокруг «максима» плясали разрывы мин. Полковую пушку накрыло песком, но капитан Гай, встав к прицелу, добил несколькими снарядами сходни, ведущие к затопленному причалу. Лишь затем дал команду артиллеристам разбегаться, так как орудие взяли в вилку. От легкой полковой пушки остались обломки, но и причал на другом берегу надо было сооружать заново – перебило снарядами металлические тросы.

Немцы не сумели прорваться, им также не удалось соорудить переправу. Соваться на берег больше никто не рискнул. Основную заслугу хотелось бы приписать нашему десантному батальону, однако это не совсем так. Упорно оборонялись и мы, и соседние с нами подразделения. В этой схватке случились всякие неожиданности.

Вторая рота батальона, состоявшая в основном из окруженцев, бросила окопы и побежала в полном составе. Ее командир пытался остановить людей, попал под шрапнель и погиб. Рядом, сраженные металлическими шариками, лежали десятки бойцов, выскочившие из окопов навстречу смерти. Еще более трагично сложилась судьба командира взвода, молодого смелого лейтенанта. Он бежал вслед за бойцами, хватал их за руки, чтобы прекратить бегство. Майор-особист с помощником открыли огонь над головами, одна из пуль попала лейтенанту в лицо, убив его наповал. Толпа устремилась в лес и растворилась среди деревьев.

Погибли комбат и комиссар батальона. Оба выскочили из наблюдательного пункта и бежали вдоль линии окопов, призывая бойцов держаться. Как рассказывали ребята, комиссар размахивал над головой маузером, затем оба исчезли в огромном фонтане песка. Гаубичный снаряд исковеркал их тела, опознали лишь по сапогам и синим комсоставовским бриджам. Останки погрузили на плащ-палатки и отнесли в тыл.

Хорошо сработала сборная батарея, прикрывавшая позиции. Артиллеристы стреляли с такой скоростью, что на одном из орудий загорелась краска. Повар, кормивший нас с Анкудиновым бараниной, прибежал с ведром воды, выплеснул на ствол, затем снова сбегал за водой и напоил пушкарей. Первая рота вместе с пехотинцами вела огонь из окопов, не давая еще одному штурмовому отряду воспользоваться остатками понтонного моста. Лейтенант Суслин, самый молодой десантный командир, собрал группу из нескольких человек и с близкого расстояния топил понтоны. Немецкие солдаты, сброшенные в воду, плыли по течению, исчезая один за другим под безжалостным огнем с нашего берега. Бойцы из его роты, доставленные в санчасть батальона, получили ранения в лицо или руки, и никто в спину.

В нашей третьей роте погибли и получили ранения более двадцати человек. Иван Терентьевич Рогожин не мог прийти в себя от горячки боя, его кое-как отвели в санчасть. Старшего лейтенанта контузило, а песок, выброшенный снарядом, хлестнул в глаза. Их промыли водой с содой, сделали повязку. Рогожин сорвал бинт и принял командование батальоном.

Сержант Шмаков, назначенный командиром роты, довел бой до конца. Выкурить с позиций нас не удалось. Дядя Захар вместе с санитарами таскал на носилках раненых. Одному из санитаров перебили осколком ногу, его уложили на те же носилки и отнесли в санчасть. Меня снова назначили командиром взвода, хотя взвод представлял из себя не более чем полтора отделения.

Вечером принесли ящик осветительных ракет. Каждые десять минут Шмаков стрелял из ракетницы. По песку скользили черные тени, на кромке берега возились остатки штурмового отряда. Мы били по врагу, не жалея патронов, и получали в ответ мины с правого берега. Закричал раненый красноармеец. Пока оказывали ему помощь, погиб от прямого попадания еще один. На месте окопа осталась лишь неглубокая песчаная ложбина. Стрельбу прекратили, так как мины летели именно на вспышки.

– Чего замолчали? – крикнул Шмаков. – Поздно будет, когда фрицы подползут. Эй, Мальков, а ну, открывай огонь.

– Они ночью не воюют, – ответил за меня сержант Борисюк.

Очередная мина падала с большой высоты и звенела, как расстроенная струна. Молча слушали выматывающий душу звук. Короткая вспышка, грохот. Несмотря на понукания Шмакова, стрелять больше не рискнули. Угомонились и немцы, над рекой повисла тишина.

– Мальков, кажется, фрицы смылись. Глянь получше.

Выполняя приказ, взял двух бойцов и проверил берег. Остатки штурмового отряда исчезли, лежали многочисленные мертвые тела и россыпи стреляных гильз. С трудом вытащили вбитые в песок колья и швырнули их в воду вместе с обрывками троса. В качестве трофеев захватили с собой лопаты с удобными ручками. Благополучно вернулись, поели среди ночи каши с мясом и стали готовиться к наступающему дню.

Ничего хорошего не ждали. Ваня Погода рассказывал про невесту, я рассеянно кивал в ответ. Курить не хотелось, и очень не хотелось, чтобы наступало утро. Убьют на этой песчаной плешине и не спросят, как зовут. Ко мне подошел старшина Шмаков и сообщил неожиданную новость, что скоро будем отходить.

– Отступаем? – спросил я с надеждой.

Таким паршивым казалось место, где мы ползали, как клопы на белой стене. Скорее бы уйти отсюда и обороняться где-нибудь на твердой земле. Наверное, я мысленно искал оправдание для отступления. Чем лучше голая степь на правобережье, откуда нас переправили через Дон? Шмаков сказал, что отводят в тыл именно наш батальон для пополнения и получения новой задачи. «Значит, поживем еще», – вертелись в голове слова, которые я не рискнул произнести вслух.

– Готовь тяжелое оружие для передачи стрелковой роте.

– Чего готовить? У меня одно противотанковое ружье осталось.

– Вот его и отдашь.

Нас сменяла рота во главе с лейтенантом. Командир неизвестно чему радовался, зато пехотинцы не скрывали своего раздражения. Мы уходили в тыл, а им предстояло закапываться в песок. Шмаков, не выдержав, обругал красноармейца, который материл судьбу, немцев и своих командиров.

– Чего расквакался? До Волги бежать собрался? Не выйдет, надо воевать.

– Мы-то повоюем, нам деваться некуда. А вы сматываетесь.

Шмаков не стал объяснять ему ситуацию. Впрочем, красноармейцы видели, как мало нас осталось, а воронки в песке свидетельствовали о жестоком бое. Часа за два до рассвета батальонная колонна двинулась в направлении Сталинграда. Очередной рубеж остался за спиной.

Позже в официальных сводках 6-й армии будет указано, что при переправе через Дон русские оказали сильное сопротивление, передовые германские части потеряли сто с небольшим человек убитыми. Были потоплены сколько-то десантных катеров и лодок. Думаю, фрицы лукавили, говоря о своих потерях. Щупальца передовых отрядов тянулись сразу в нескольких местах, их отрубали, отбрасывая наступавших. Наверняка немецкие потери были больше, но не в этом дело. Главное, они сумели захватить плацдарм на левом берегу и срочно строили понтонные мосты для танков. Едва перебравшись через Дон, немцы готовили бросок к Волге.

Если кто бывал на этом узком междуречье, он знает, какие здесь места. Огромные холмы на западном берегу Дона уступают место равнинной степи, по которой можно катить даже без дорог, обходя стороной островки леса, балки, лесопосадки. Неглубокие речки легко пересечь вброд. Они носят такие названия: Россошка, Тишанка, Карповка, Аксай – Есауловский.
Старые русские названия. Враг уже не у ворот, а в доме.

Глава 5 Сталинград, 23 августа

Мы шли и после рассвета. Остановились в степной балке и сразу заснули. Затем нас построили. Батальон, сформированный в конце июня, теперь на две трети состоял из новых людей. На месте комбата стоял старший лейтенант Рогожин. Полковник из штаба дивизии прочитал приказ о кадровых перестановках. Наш ротный получил звание «капитан» и назначался комбатом. Первую роту возглавил саперный капитан Гай, третью – старшина Шмаков, которого произвели в младшие лейтенанты. Борисюк шепнул мне:

– Во дает Пашка. Вчера рыбу в Дону ловил, а сегодня ротой командует. Мне бы так.

Я ничего не ответил. Жизнь ставила все на свои места. Павел Шмаков выделялся среди нас смелостью и умением управлять обстановкой. Он смог поджечь танк бутылкой с горючей смесью. Когда отбивали бросок немцев через Дон, огнем из пулемета не давал фрицам навести переправу и держал взвод в руках. Капитана Рогожина мы всегда уважали. Назначение его комбатом означало признание заслуг нашей роты.

Люди, которые вливались в батальон, стали его полноценной частью. Беззубый Тимофей Анкудинов разительно отличался от растерянного, бредущего в степи окруженца. Рыжий Ваня Погода из Борисоглебска, которого я не принимал всерьез, теперь держался уверенно и вместо длинной старой винтовки имел автомат. Сержант Борисюк, желчный, самый старший из курсантов-десантников, исхудал, загорел и крепко держал свое отделение.

– Товарищи десантники…

Новый комиссар батальона произнес речь, распаляясь от собственной решимости после боя. «Где ты раньше был?» – вертелось в голове. Чего сейчас болтать, после драки кулаками не машут. Я пошевелил пальцами ног, украдкой глянул на сапоги, которые не снимал дня три. От мыслей о новых портянках меня отвлек голос Рогожина. Он перебил комиссара и отдавал свои первые команды. Привести себя в порядок, обновить списки личного состава, сообщить о состоянии обмундирования и оружия.

Нет, от портянок никуда не уйдешь! Бойцы вытряхивали сопревшие клочья и терли о траву ступни. Неожиданно обнаружилось много больных. Не думаю, что люди притворялись. Все хорошо понимали, можно ссылаться на любую болячку, но вряд ли в этой ситуации кого-то отправят на лечение. Дядя Захар осматривал Тимофея Анкудинова. В придачу к зубной боли он жаловался на глухоту, чем страдала половина роты – следствие контузий. Ваня Погода растер грязными пальцами глаз, который хлестнуло вчера песком. Он заплыл и превратился в узкую щелку.

– Иди к врачу, – раздраженно посоветовал дядя Захар. – Сам виноват, нечего грязными пальцами лапать. О, да у тебя и пальцы воспалились. Иди, иди…

Я знал, у фельдшера не складывались отношения с начальником санчасти, молодым врачом-лейтенантом. Раньше лейтенант не признавал его опыт, а теперь самолюбивый фельдшер закусил удила и не желал переселяться в санчасть, где не хватало медицинских работников. Он крепко прижился в нашей роте.

На следующий день Шмаков представил нам нового командира первого взвода, им стал младший лейтенант Петр Грицевич, бывший сержант из первой роты, повышенный в звании вместе со Шмаковым. Меня так и оставили временно исполняющим обязанности командира третьего взвода. Я скептически оглядел светло-русого худощавого парня и после построения спросил Шмакова:

– Меня, значит, не утвердили?

– Значит, нет.

– С твоей подачи. Забыл, как я тебя во взвод принял? Теперь нацепил кубаря и радуешься.

Шмаков скосил глаза на лейтенантские кубики в петлицах, усмехнулся и посоветовал мне не кипятиться.

– Наберешься опыта, утвердят.

– Выходит, я опыта мало имею?

В тот момент я забыл, что нахожусь на передовой всего месяц. Тридцать с небольшим дней вместили в себя столько событий, что казались огромным сроком. Шмаков объяснил причину.

– Грицевич тебя старше, в действующей армии с осени.

– На курсах в соседних взводах учились, Петро с парашютом справиться не мог.

– Зато в бою нормально справляется.

– Можно я пойду?

– Погоди, – расплылся в улыбке младший лейтенант. – Ты вроде Сталинград неплохо знаешь?

– Бывал раза три.

– Значит, поедем вместе за пополнением. Кого еще возьмем?

Будущая поездка показалась едва не отпуском. Злость на младшего лейтенанта прошла. Подумаешь, утвердили не утвердили! Главное, сейчас передышка, а вперед лучше не заглядывать.

– Ваню Погоду захватим, – не задумываясь, ответил я.

– Вид у него не слишком. Мелкий ростом да еще глаз растер. Давай фельдшера захватим, чтобы нам хилых не подсунули.

Против Захара Леонтьевича я ничего не имел. Шмаков раздобыл для себя сапоги и сбросил наконец ботинки с обмотками. На временном складе я получил долгожданные портянки и пилотку. От новых ботинок отказался, не желая носить в придачу к ним обмотки. Брезентовая палатка, в которой размещался склад, пахла нагретой кожей. Грудой лежали новые подсумки, запасные подметки, стоял бочонок с ваксой. Я намазал сапоги, и они заблестели. Старшина, расщедрившись, подарил ремень. В ответ я предложил что-нибудь привезти из Сталинграда.

– А что ты привезешь? – зевнул старшина.

Действительно, чем я мог его удивить? Несмотря на отступление, старшина батальона выглядел сытым, залысина блестела, носил он комсоставовские яловые сапоги. Зато Борисюк попросил привезти бутылку водки и дал двести рублей. Заядлый курильщик Анкудинов кроме водки заказал папиросы. Он оказался более практичным человеком, чем Борисюк, и передал мне всю наличность, рублей пятьсот или шестьсот. Я складывал в карман деньги, от которых отвык. Какие сейчас цены, не представлял, мог лишь догадываться. Ваня Погода ничего не просил, молча протянул червонцы. С этими хлопотами забылась война. Я буду не раз удивляться таким внезапным переменам в жизни, когда передовая сменяется непривычной тишиной. Иллюзия, которую мы сами создавали. Я даже подошел к своему коллеге, командиру первого взвода Грицевичу.

– Тебе чего привезти, Петро?

Белорус улыбнулся, тоже достал из кармана приготовленные деньги.

– Чего-нибудь поесть и выпить. Надо же мое назначение обмыть.

Я согласился, что надо, и пошел к новому комиссару батальона. Он поинтересовался, не потерял ли я комсомольский билет, и приказал заменить карабин на автомат.

– Ты же десантник, не абы кто.

Я кивнул, соглашаясь, так оно и есть. Автомат пришлось брать у Вани Погоды. Тот отдал его равнодушно, не отреагировал на шутку, что ППД может у меня прижиться.

– Ванька, чего закис?

– Нечему радоваться.

– Будь доволен, что нас на берегу не оставили. Иначе бы до сегодняшнего дня не дожили.

Но рядовой Погода радости не проявлял. Вспомнил, что погибли Гриша Черных, его бывший напарник Ермаков, лейтенант Кравченко.

– Скоро и наша очередь, – мрачно предрекал Ваня. – Не война, а черт знает что. Подохнем все до осени…

Я сплюнул и пошел к месту сбора. Павел Шмаков со свойственной ему находчивостью уже выяснил, что из соседнего полка отправляется в город автомашина. Вскоре мы ехали на полуторке с невиданной скоростью – пятьдесят километров в час. Настроение понемногу улучшалось, я уже не вспоминал мрачные прогнозы своего товарища. Неожиданная командировка обещала сутки интересной жизни, мелкие приятные вещи. Через час мы увидели расстилавшийся внизу город.

Ненавистное для них слово немцы произносят через букву «ш». Звучит как Шталинград. Не слишком любили город и советские генеральные секретари. В толстенном энциклопедическом словаре, изданном в 1990 году, славному городу посвящена лишь крохотная строчка. Генеральному секретарю КПСС Михаилу Горбачеву, который исправлял в тот период историю страны, посвящено аж целых тридцать строк.

Еще более категоричным оказался Никита Хрущев. Он не поленился влезть в наш провинциальный музей и приказал изъять документы, солдатские письма, где упоминалось имя Сталина. А пасмурной ноябрьской ночью 1961 года на берегу Волги ахнули вниз огромную бронзовую статую вождя, хмуро взиравшего на великую русскую реку. Когда мы, мальчишки, прибежали на набережную, все уже вывезли, остались лишь вмятины на асфальте. Срочно переименовали не только город, но и Волго-Донской канал, а также пароходы и улицы.

И все же Сталинград существовал. Он растянулся вдоль Волги узкой лентой километров на сорок, некоторые утверждали – на все шестьдесят, если считать южные поселки Сарепта и Красноармейск. Центр был застроен четырех– и пятиэтажными домами, но основную часть занимал одноэтажный частный сектор. Улицы сбегали по холмам к Волге. Пойма реки Царица отделяла центр города от южных районов, в огромном овраге, тянувшемся до Волги, рос самый настоящий лес. Впрочем, овраги пересекали город во многих местах. Люди селились на их склонах, несмотря на опасность оползней.

Районы к югу от центра с давних времен назывались так: Дар-Гора, Елшанка, деревянный поселок Бекетовка. Еще Сарепта и Красноармейск, которые то включали в состав города, то исключали. С северной стороны к центру примыкали Мамаев курган, поселки Красный Октябрь, Баррикады, Тракторный, названные по именам заводов. С востока город поджимала река Волга, а с запада, через степь, наступали немцы.

Двадцать второго августа 1942 года Сталинград уже больше месяца находился на осадном положении, город бомбили с весны. Однако оптимизм русских людей перевешивал все тяготы. Работали магазины, кинотеатры, даже зоопарк. Пусть выбор продуктов в магазинах был слабенький – зато полюбовались бы вы на наши южные базары и базарчики! Здесь каждый мог купить за копейки красные сочные помидоры, мелкие очень вкусные огурчики. Арбузы громоздились пирамидами, одна больше другой. Молоко, ряженка и творог продавались дороже, но этого добра хватало и для жителей, и для беженцев. В большом выборе имелась рыба: сазан, судаки, лещ, а если поискать, найдешь осетрину и стерлядь. Что напоминало о войне? В первую очередь сварные металлические ежи на улицах. Имелись также следы еще немногочисленных бомбежек, ходили много людей в военной форме. На открытых местах стояли зенитные батареи.

Таков был Сталинград в летний день двадцать второго августа 1942 года, когда мы выгрузились из полуторки возле вокзала. Сначала вволю напились газировки с яблочным сиропом, отстояв небольшую очередь. Затем предъявили документы патрулю. Во время проверки люди разглядывали нашу троицу настороженно, а когда патруль ушел, заулыбались – все в порядке. Объяснили, как добраться до военкомата, при этом перебивали друг друга и запутали нас. Впрочем, мы не жалели, что заблудились. Неожиданно вышли к Волге. Ширина реки составляла в центре два с половиной километра. Плыли пароходы, баржи. На песчаный левый берег переправлялись трамвайчики с людьми. Прямо на террасе набережной располагалась зенитная батарея. На рейде, среди белых речных судов, покачивался на якорях стального цвета тральщик с задранными вверх пушками, опасность ожидали с воздуха. У причала стояла толпа. Желающих перевозили на левый берег также смоленые весельные лодки-баркасы.

Дядя Захар разглядел неподалеку пивную. Старый фельдшер пустил от умиления слюну и позвал нас отведать пива. Пришлось занять очередь. Мы представляли из себя странное зрелище. Среди людей в легких рубашках навыпуск, сандалиях и парусиновых туфлях стояли три человека в военной форме, с оружием. Младший лейтенант Шмаков, коротко стриженный, с широкими плечами, наверное, интересный для женщин, старшина Захар Леонтьевич, в комсоставовской фуражке, с кирзовой револьверной кобурой. И я, юный сержант, с насупленным для солидности лицом и автоматом ППД за плечом, который трогал пальцем шкет лет двенадцати.

Впрочем, мы являлись не единственными военными в очереди. Ближе к прилавку стояли двое красноармейцев, они старались не замечать младшего лейтенанта, ведь походы за пивом уставом запрещались. Никто нас пропускать вперед не торопился. Дядька в панаме спросил Шмакова:

– Как дела на фронте, товарищ?

– Армия сражается отважно, – веско ответил ротный.

– Понятное дело.

Завязали разговор, в котором принял участие дядя Захар. Немного внимания досталось мне. Молодая женщина, с интересом оглядев младшего лейтенанта, облизнула губы, но сказала не то, что думала.

– Такой молоденький, а уже боец.

Муж ее поправил и объяснил, что я не просто боец, а сержант. Младший лейтенант Шмаков, которому понравилась чужая жена, похвалил меня, рассказав, что я смело воевал и командую взводом. Какой-никакой опыт в любовных делах я имел и обидчиво подумал, что ротному наплевать в этот момент на меня. Шла вечная игра между понравившимися друг другу мужчиной и женщиной. Разговор вроде бы обо мне, а в глазах читалось другое. Хорошенькая чужая жена сообщала глазами о своих внезапных чувствах, младший лейтенант отвечал, что она ему понравилась не меньше. Эх, уединиться бы на полчаса.

Страстная игра глазами мне надоела, я переступил тяжелыми сапогами и отдавил кому-то ногу. Мальчишка перестал ковырять пальцем мой автомат и отступил. Люди сообразили, что мы при деле, и пропустили нас без очереди. Я уставился на витрину и почувствовал сильный голод. Какая хорошая еда может быть в забегаловке? Но после солдатской каши даже заплесневевшие, сплавленные жарой сырки казались лакомством. Пиво я не любил, мне купили кружку ситро и карамелек. Сырки фельдшер забраковал. Сходил к торговкам, принес вязку сушеной тарани, масляный пакет пирожков и десять штук домашних яиц. Сели на траву, обставились кружками и не спеша принялись за еду. Какое удовольствие жевать мягкие пирожки с капустой, запивать их сырыми яйцами и грызть тарань!

Когда старшие товарищи выпили свое пиво, а я догрыз последнюю сушеную голову, неподалеку присели на траву муж с женой. Муж угостил Шмакова и Захара Леонтьевича пивом. Младший лейтенант вежливо, но твердо отказался. Служба, нет времени рассиживаться. Когда отошли шагов на пятьдесят, Шмаков, не выдержав, оглянулся, затем сообщил дяде Захару:

– Какая красивая женщина.

– Ты, Павел, ей тоже понравился.

Младший лейтенант ничего не ответил, и мы зашагали искать военкомат. Там нас направили в учебный полк, который носил название Студенческие казармы и располагался рядом с Мамаевым курганом. Этот холм, поросший мелким лесом и кустарником, не показался мне чем-то примечательным. Тогда я не знал, что нам придется воевать в здешних местах. В казармах переговоры вел Шмаков.

Несмотря на его красноречие, нам никто не обрадовался. После долгих споров, прочитав в очередной раз запрос, выделили двадцать молодых бойцов, прошедших курс первоначальной подготовки. Младший лейтенант просил еще людей и объяснял, что мы специальное десантное подразделение, которое бросают на самые сложные участки. Такой аргумент отчасти подействовал, ему предложили отобрать еще десять человек среди только что призванных.

Помощь фельдшера не потребовалась, ни о какой медицинской комиссии речи не возникало. Шмаков прошел вдоль строя ребят, одетых в гражданские брюки и рубашки, отобрал десять человек. Узнав, что набирают в десантники, остальные начали шуметь – все хотели попасть к нам. Особенно настойчиво кричал и возмущался бойкий ушастый парень в футболке. Младший лейтенант, сам выделявшийся своей энергичностью и быстротой, остановился возле парня и скомандовал:

– Два шага вперед, марш!

Тот молодецки отбил два шага огромными стоптанными башмаками и преданно уставился на Шмакова.

– Чего орешь громче других?

– Желаю записаться в десант.

– С парашютом прыгать умеешь?

Младший лейтенант явно перехватил. Какой к черту парашют! Павел Кузьмич Шмаков его сам в глаза не видел, а всего месяц назад бродил по степи вместе с беженцами. Захар Леонтьевич подумал то же самое и кашлянул, намекая, что не время вести пустые разговоры:

– Подойдет парнишка. Видать по всему, бойкий.

Парень в футболке, не смущаясь, соврал, что с парашютом прыгать умеет.

– Как зовут?

– Саня Тупиков.

– Вот беру одиннадцатого, – категорично заявил младший лейтенант.

Нам позволили взять призывника Александра Тупикова. Таким образом, пополнение составило всего тридцать один человек, хотя требовалось раза в три больше.

– И чего? Ради трех десятков в такую даль ехали, – требовательно наседал на дежурного Шмаков. – Командир полка на месте?

– Нет, только помощник начальника штаба. Время уже семь часов, завтра приходите.

На том и договорились. Теперь следовало решить, что делать с нашим пополнением и где ночевать. Оба вопроса уладили быстро. Дежурный обещал проследить, чтобы кандидаты не потерялись. Впрочем, ребята держались вместе, боялись, что мы передумаем и они не попадут в десантники. Услышав разговор о ночлеге, бойкий Саня Тупиков, не раздумывая, пригласил к себе. Он жил в частном доме на Дар-горе, огромном холме, с которого видна половина города. Дежурному не хотелось связываться с поисками жилья для нас, и он предпочел отпустить призывника на ночь под расписку.

Родители Сани Тупикова оказались приветливыми гостеприимными людьми. Обрадовались, что сын побудет еще одну ночь дома и можно познакомиться с командирами. Мать спрашивала меня:

– Опасно у вас? Мы хотели, чтобы Саню в автобат отправили. Он на курсы водителей поступал, но не доучился.

– Везде опасно. У нас часть хорошая, командиры душевные.

– Где вы сейчас располагаетесь?

– Там, – я неопределенно махнул рукой. – Но от фронта далеко. Формировка идет, она долго продлится.

Вряд ли родители Сани поверили в мою не слишком убедительную ложь. Зато на них произвело впечатление уверенное поведение младшего лейтенанта Шмакова и рассудительность фельдшера Захара Леонтьевича.

– Я тоже за детей своих переживаю, – делился с ними дядя Захар. – Но разве сейчас от войны спрячешься? Молодых на рожон не пускаем, пусть вначале подготовку пройдут…

Чувствуя, что тоже завирается, старшина попросил с дороги умыться и прекратил ненужный разговор.

Стол накрыли во дворе под яблоней. После обеда прошло уже много времени, я невольно сглотнул слюну, глядя на многочисленные тарелки: соленое сало, балык, жареные баклажаны со сметаной. В огромном блюде стоял фирменный южный салат, куда кладут помидоры, огурцы, красный перец, зелень, и все это поливается домашним подсолнечным маслом. Вкусный борщ с бараниной напомнил мой собственный дом. Я загрустил, но ненадолго. За столом вели неторопливый разговор.

– Откуда такое название – Дар-гора? – спросил Шмаков.

– Говорят, когда-то купцы гору выкупили и отдали погорельцам.

– Добрые у вас купцы.

– Какие есть. Место не очень привлекательное, песок да овраги. Сильно не разорились.

– Хорошее место, – возразил я. – Весь город видно.

Чудесный выдался вечер. Волга огибала центр города огромной подковой, гудели пароходы, виднелись фигурки рыбаков. В соседнем дворе играл патефон. Я с трудом одолел порцию риса с рыбой, съел грушу и сонно размышлял ни о чем. Хорошо подвыпивший отец Сани Тупикова спорил с младшим лейтенантом, как дальше повернется война. Оба считали, Россию фрицам не одолеть, однако не понимали друг друга и вели бестолковый спор в одном направлении. Дядя Захар предложил выпить еще, с ним согласились. Саня, увидев, что я дремлю от сытости, предложил прогуляться.

– Смотри, на патруль не нарвись, – предостерег младший лейтенант. – Иначе завтра не пополнением будем заниматься, а тебя выручать.

– Какой патруль, – засмеялась мать Сани, тоже выпившая за компанию с мужиками. – У нас деревня посреди города, все свои.

Автомат и нож я оставил и отправился с Саней гулять. Вспомнил старшего брата Степана в июньскую ночь сорок первого года. Нет уже брата и нет многих моих товарищей. Где-то в балке стоит на переформировке батальон, на Дону идут бои, а здесь тишина.

На импровизированных танцах под гармонь задержались часа на два. Саню здесь все знали, действительно, одна деревня. Не запомнил имя девушки, которую пошел провожать. Долго стояли возле ее дома, затем целовались, сидели на скамейке, и я хвалился непонятно зачем. Затем меня позвал Саня, и мы вернулись в дом. Восточная сторона неба за Волгой уже светлела, начиналось новое утро.

После короткого сна позавтракали. Мать Сани набила продуктами сумку и, провожая сына, плакала. В Студенческих казармах долго провозились с документами. Исчезли двое отобранных ребят, возможно, передумали за ночь. Искать их мы не собирались. Паренек с широким лицом проговорился, что у него плоскостопие. Захар Леонтьевич насторожился.

– Ну-ка, покажи ногу.

Долго мял ступни, затем обернулся к младшему лейтенанту.

– Раньше таких не призывали.

– Что, совсем ходить не сможет?

– Пятки расшлепает в наших ботинках или сапогах. Ему мягкая обувь нужна, так ведь, парень?

Паренька звали Женя Кушнарев. Он недавно закончил десять классов, его забраковала медкомиссия военного училища, теперь он ожидал решения младшего лейтенанта, глядя на нас внимательными серыми глазами.

– Возьмите, я смогу ходить. Борьбой целый год занимался, разряд имею.

Похожего на медвежонка косолапого Женю из списка не исключили. Шмаков редко ошибался в людях. Кушнарев, умный рассудительный парень, станет хорошим бойцом.

Нам со скрипом выделили еще пять новобранцев, мы вывели группу на улицу и зашагали к вокзалу. Шел третий час дня.

Сотни немецких самолетов уже летели в сторону города, делая круг и заходя с востока. Наши пути пересекутся в центре Сталинграда.

Удивительно, но воздушную тревогу не объявили. Люди слышали гул машин, задирали головы, однако ничего не понимали. Засекреченность информации сыграла плохую шутку. Тогда мало кто знал, что немцы обосновались на левобережном плацдарме Дона, и еще меньше люди догадывались, что с этого плацдарма, расположенного на кратчайшем расстоянии от Сталинграда, идут танки. Все обрушилось в один день: и налет массы бомбардировщиков, и танковая атака. Но если танки выйдут к Волге севернее Сталинграда в четыре часа дня, то самолеты с крестами обрушили свой груз немного раньше.

Сирены воздушной тревоги завыли с опозданием, «Юнкерсы» и «Хейнкели» уже делали боевой заход.

– Ложись! – кричал Шмаков, но до ребят не доходил внезапный поворот событий.

Смешав строй, они смотрели в небо. Мы стали укладывать их на траву. Кто-то побежал, я догнал его и заставил лечь. «Ну, вот и дождались», – подумал я, вспоминая, как было тихо вчера. Затем грохнуло во многих местах сразу, и августовский день уступил место красноватым сумеркам.

Пятиэтажный дом в двухстах метрах от нас стал распухать, словно резиновый. Очень короткий момент, когда кирпич еще не рассыпался глыбами, а продолжал сопротивляться ударной волне. Стало по-настоящему страшно, еще более страшным казалось закрыть глаза. Ведь приговоренные к смерти срывали повязки не от великой храбрости, а потому, что вдвойне тяжелее ждать последнего удара, не видя его.

Стены пятиэтажки начали рассыпаться, верхняя часть взлетела, закувыркался шифер. Кирпич разлетался в разные стороны, увесистый обломок шлепнулся на траву совсем недалеко от нас. Не выдержали нервы сразу у нескольких ребят из группы. Кого-то мы успели задержать от бессмысленной беготни. Двое призывников, пригнувшись, бежали по асфальту, каждый выбрал свое направление, затем они развернулись и кинулись навстречу друг другу. Оба исчезли в клубах дыма.

Куда бежать? Наверное, в огромный пойменный овраг реки Царица, где можно скрыться в лесу. Тогда мы еще не знали, что бомбят город целиком, а не отдельные объекты: заводы, причалы, мосты, вокзал. Шмаков принял вполне разумное решение добежать до оврага и спрятаться в лесу. Наш маленький отряд бежал в таком порядке: впереди младший лейтенант, за ним новобранцы, замыкали группу мы с дядей Захаром. Когда у человека появляется ответственность за кого-то, то страх отодвигается в сторону.

Я уже не чувствовал страха, хотя грохот стоял страшный. Ребята держались плотной группой, не отставая от Шмакова. Послышался вой, все бросились на землю. Несколько бомб легли частоколом, отрезая нас от оврага. Я задрал голову, но самолетов разглядеть не мог, висела пелена пыли и дыма. Трехэтажное здание недалеко от нас разгоралось с веселым треском, как поленница дров. Огонь вырвался из окон языками диковинной формы, скручиваясь в спираль, расстилаясь вдоль стен, кочегаря от сквозняка до примусного шипения.

Из открытого окна на первом этаже вылетали вещи, самые неожиданные, видимо, все, что попадалось хозяевам под руку. На асфальт шлепнулись подушка с одеялом, ворох одежды, стул и полосатый матрас. Из другого окна бросали посуду. Чугунки, плошки-ложки весело звенели друг о друга, следом выскочили хозяева. Что-то схватив в руки, сумели убежать, зато попала в эпицентр взрыва женщина с двумя детьми. Она заметалась, услышала свист очередной бомбы и присела. Дети прижимались к ней, всех поглотила вспышка и фонтан обломков. Нам повезло, что бомба оказалась сравнительно небольшой. Будь эта чушка весом полтонны, нас бы пришибло кирпичами. Прилетели куски кирпича и деревянный брусок. Там, где я только что видел женщину с детьми, возвышалась гора обломков.

Мы снова вскочили и, огибая дом, бросились вниз по склону. К оврагу бежали десятки других людей, искали спасенья в гуще деревьев и кустарника. Дар-гора, где мы ночевали, тоже получила бомбовый удар, хотя там находился лишь частный сектор. Пилоты бомбардировщиков прекрасно видели огромный массив одноэтажных домов, множество извилистых улиц. Они лепились друг к другу, трудно промахнуться. Мелкота, зато приятно работать. Любая бомба, даже без снижения самолета, находила свою цель.

Символом разрушения Сталинграда станут обгоревшие коробки пятиэтажек и чудом уцелевшая скульптурная группа детей у центрального фонтана. Но город, напомню, состоял в основном из частных домишек. Им досталось больше всего.

На деревянно-глиняные поселки по обеим сторонам речки Царица сваливали с неба все подряд. Огромные бомбы-пятисотки, способные вырыть целый котлован, выбивали огромную брешь в улицах. Оглушенные взрывной волной люди ползали по обломкам, пытаясь найти своих детей. Те, кто падали в вырытые бомбами котлованы, травились насмерть ядовитым дымом тротила. Стокилограммовые чушки разбрасывали куски стен и убивали людей на большом расстоянии. Зажигалки разных сортов шипели, как змеи, люди шарахались от них, ожидая взрыва. Они не взрывались, зато раскаленные магниевые брызги воспламеняли даже телеграфные столбы.

Для одноэтажек вполне хватало обычной десятикилограммовки, любой дом разваливался до основания. Горящие клочья камышовых и деревянных крыш поджигали соседние дома, тем более в конце лета все высохло. Близкое соседство множества домов обернулось бедой. Саня Тупиков закричал, показывая на склон за железной дорогой.

– Наша улица горит. Там мать, сестренки.

Он кинулся бежать, за ним вскочили еще несколько человек. Шмаков и дядя Захар сгоняли ребят в кучу. Я догнал Саню и привел на место. Нам помогал Женя Кушнарев. Парень имел крепкий характер. Когда Саня попытался снова убежать, Кушнарев придавил его за плечи.

– Пусти, гад, – вырывался он.

– Ты никому не сможешь помочь.

– Тебе на все наплевать, один живешь, а у меня мать с сестренками.

Вмешался младший лейтенант:

– Санька, брось фокусы. Ты теперь красноармеец, бегство считается дезертирством.

Я спросил Кушнарева:

– Ты правда один жил?

– С бабкой. Отца убили, мать с братом при эвакуации пропали, погибли, наверное.

Ответ прозвучал совершенно спокойно. С равнодушием человека, который свыкся с бедой.

– Я же говорил, тебе на все наплевать, – продолжал выкрикивать Саня Тупиков, затем расплакался.

Закурили, что имели: махорку, папиросы, табак-самосад. Затем перебрались на песок под густой шатер сплетенных между собой вязов. В пяти шагах билась о камни быстрая речка Царица. Вокруг сидели, бродили между деревьями люди, испуганно переговаривались. Подошли двое пацанят лет тринадцати, попросили закурить. Я хотел их прогнать, но дядя Захар отсыпал табаку. Мальчишки очень ловко, по-взрослому сделали самокрутки.

По оврагу плыл сладкий запах карамели. Пацаны показали на горящее двухэтажное здание у обрыва. Оказалось, горит кондитерская фабрика. Кроме прочего, там делали шоколад для госпиталей и летчиков – тоже военный объект. Мальчишки посовещались, решили, что возможность разжиться конфетами упускать нельзя. Поднялись и пошли в сторону пожара, взрывы их не пугали.

Мы ожидали, налет закончится, однако фрицы задумали серьезное мероприятие. Появилась новая волна бомбовозов, обратили внимание на овраг. Взрыв прорвал завесу ветвей, гремело и ухало по всей пойме Царицы. Младший лейтенант запретил подниматься и куда-то бежать. Бомбежка в лесу не бывает эффективной, осколки и взрывная волна вязнут в деревьях. Нас подстерегала другая беда: загорелась высохшая трава, камыш, кустарник. Вниз по руслу хлынул поток дыма, он мог задушить нас.

Пришлось бежать к Волге. Возле причалов собралась огромная толпа. Пароходы тревожно кричали, знакомый тральщик хлопал в небо из пушек, тяжелая зенитная батарея на террасе набережной тоже вела огонь. Зенитчики гибли на наших глазах. Одно орудие перевернуло и раскидало по частям, три других продолжали стрелять. Эта славная батарея будет воевать еще целый месяц, отбивая налеты вражеских самолетов, а позже откроет прямой огонь по вражеским танкам, прорвавшимся к Волге. На этом месте установили через много лет памятную плиту с памятной надписью. К сожалению, имена на этой надписи отсутствуют, они остались безымянными героями.

Но если память об артиллеристах сохранилась, то никто не вспомнит людей, которых смахнуло взрывом огромной бомбы. Она рванула на кромке берега. Летчики 4-го воздушного флота генерал-полковника фон Рихтгофена выполняли бомбежку с большим старанием. Уложенная в толпу пятисоткилограммовка, способная утопить крейсер, сработала мощной динамической волной и осколками. Ничего не пропало зря. Люди в центре взрыва превратились в ничто, еще двести человек были убиты или тяжело ранены.

Несколько авиабомб помельче взорвались в воде, вскрыв металлический борт сухогруза. Тральщик повалило на бок волной, отважный корабль, не переставая стрелять, занял, как ванька-встанька, прежнее положение, зенитки стучали еще быстрей.

Если начертить на бумаге путь нашего отряда в тот день, получился бы ломаный круг. Мы шли к вокзалу, надеясь поймать попутные машины, затем бежали от бомбежки в овраг, спустились к Волге, но вскоре поняли, что оставаться здесь опасно. Выше по течению взорвались баки с нефтью. Горящая жидкость сплывала навстречу нам. Из огненной мышеловки на полном ходу вырвался пароход, он торопился к левому берегу. Счетверенная зенитная установка возле одного из причалов стреляла непрерывно, на фоне черного дыма отчетливо виднелись вспышки. Вражеские бомбардировщики не обращали внимания на пулеметный огонь и сбрасывали бомбы. Некоторые из них попали в огромные плоты, которые перегоняли с верховьев в Астрахань. Сосновые стволы громоздились друг на друга, по ним бежали к берегу сплавщики, хотя на берегу было не менее опасно. Один из сплавщиков не только удерживался на скользких бревнах, но и тащил под мышкой полушубок. Он сумел спрыгнуть на песок и добраться до обрыва, но это оказались его последние шаги.

Высокий обрыв над Волгой обвалился от сотрясения почвы, человек с полушубком исчез. По воде бежала странная рябь, как в закипающем чайнике. Завершая круг, начатый от Студенческих казарм, мы повернули наверх. Когда взбирались, под ногами поползла земля. Еще один широкий пласт берега, потревоженный бомбой, сполз с негромким вкрадчивым шорохом. Страшным оказался этот шорох. Многие тонны обрушившегося песка похоронили женщин с детьми, которые прятались под обрывом. На верхушке оползня качался, как флаг, молодой тополек. Оказались погребенными и трое ребят из группы, отставшие на подъеме. Они еще не принимали присяги, не получили оружие, но погибли, занесенные в список пополнения нашего батальона.

Что еще врезалось в память в тот августовский вечер? Не спадала жара. Она усиливалась потоками раскаленного воздуха от бесчисленных пожаров. В одном месте асфальт пузырился и лопался. Я не сразу сообразил, что вихрь от горящего дома проник в подземную трубу, подогревая уличное покрытие, как гигантская печь. Вытяжкой являлся колодец с расколотой крышкой, из него валил дым.

Неподалеку две женщины раскапывали руками завал. Бесполезное занятие. У них доставало сил лишь отбросить в сторону отдельные кирпичи и мелкий хлам. Рядом сидел дед, равнодушный ко всему, возможно, контуженый. Одна из женщин бросилась к нам, объяснила, что под завалом лежат люди, им надо помочь.

– Там все мертвые, – коротко объяснил младший лейтенант.

Женщина материлась и кричала, лицо дергалось от злости. Она видела в нас причину своих несчастий. Чего мы здесь шляемся, затянутые в ремни, с оружием, когда под камнями лежит ее муж, дочь, еще какие-то родственники.

– Папа, ну что вы сидите? – неожиданно перекинулась она на деда.

Тот поднял глаза, хотел встать, его шатнуло. Шмаков дал команду помочь, и мы дружно принялись растаскивать кирпичи. За полчаса работы перекидали половину завала. В некоторых местах тлел деревянный хлам, камни обжигали кожу. Из-под обломка стены размером со шкаф торчали человеческие пальцы. Вместе с Кушнаревым, Тупиковым и двумя ребятами пытались сдвинуть крупный обломок. Он опасно качнулся, мы отступили в сторону. Перед нами лежала вниз лицом мертвая девушка. Голубое платье выделялось ярким пятном среди бурых кирпичей. Когда ее мать завыла, мы попятились. Она звала дочь по имени и пыталась вытянуть зажатую руку.

– Я же говорил, все мертвые, – бормотал Павел Шмаков, вытирая пилоткой закопченное потное лицо.

Дядя Захар выковырнул несколько кирпичей и освободил руку погибшей девушки. Платье задралось, обнажив полные ноги. Саня Тупиков и двое ребят глядели на мертвую девушку с испугом. Кушнарев нагнулся и поправил платье. Кажется, в отличие от других, он совсем не боялся мертвых.

– Пошли, нечего здесь делать, – сказал Шмаков.

Все двинулись дальше. Женя находился рядом со мной, рубашка на нем порвалась, он тяжело дышал и заметно хромал. Однако не отставал, помогал мне, торопил еле плетущихся ребят. Центр города остался за спиной, мы поднимались в гору мимо домов с закрытыми ставнями. Обычно их замыкали на ночь, сейчас они служили защитой от осколков. Ноги скользили по грязи. Откуда она взялась, ведь последний дождь прошел давно? Оказалось, бомба повредила водопровод, чугунную колонку перекосило, из-под нее била вода.

Жадно пили, смачивая рубашки и лица. Мы снова оказались возле знакомых казарм, сделав за несколько часов круг по гибнувшему городу. Саня Тупиков объяснил, что мы вышли к окраине и надо двигаться вверх по оврагу мимо Мамаева кургана. Затем он снова пытался уйти, показывая в сторону окутанной дымом Дар-горы.

– Разбомбили моих, чувствую. Надо похоронить.

Уйти Сане не дали, его удержали сами ребята. Когда брели мимо кургана, я прикинул, что группа сократилась человек на восемь. Уже в темноте сели под деревья, перекусили. Обсуждать ничего не хотелось, все были слишком подавлены увиденным. Саня ушел раньше всех спать и, кажется, опять плакал. Его не утешали, а Женька Кушнарев рассказал мне, что отец тоже погиб во время бомбежки.

– Что ж теперь сопли пускать?

Тлевшая самокрутка, свернутая основательно, по-мужицки, совсем не вязалась с лицом вчерашнего школьного отличника. Парень с плоскостопием оказался на редкость крепким парнем, куда сильнее остальных.

Внизу горел Сталинград. Мерцающее огнями огромное пространство, над которым никак не могла опуститься ночь.

По разным оценкам, в воскресный день 23 августа 1942 года во время бомбежки в Сталинграде погибли 30–40 тысяч мирных жителей. Численность населения города составляла примерно 600 тысяч человек, включая эвакуированных. Для сравнения: в английском городе Ковентри, который приводится в западных исторических трудах как жертва чудовищной жестокости нацистов, погибли 14 ноября 1940 года в результате налета фашистских бомбардировщиков 570 человек. На Западе жизнь славян никогда высоко не ценилась, зато они умели защищать своих граждан, и это очень неплохо.

Что произошло в моем родном городе? В тот жаркий воскресный день основная часть взрослого населения находилась на рабочих местах. Женщины, дети, старики оставались дома. Считаю, что главной причиной огромных жертв явилось обычное пренебрежение к людям. Когда ранним июньским утром 1941 года еще до объявления войны бомбили Киев, Севастополь, Житомир и другие города, власти пальцем не шевельнули, чтобы предупредить людей об опасности, хотя бы за час, ведь уже стало ясно, что война началась.

Сталину приписывают фразу, что солдат не будет защищать пустой город. Сомневаюсь. Авторитет вождя был очень высок. По одному его слову защищали не только брошенные города, но и множество безымянных рубежей, полей, высот. В Сталинграде имелось более ста предприятий, работавших для фронта. На заводе «Баррикады» делали орудия разных калибров, на тракторном заводе – танки, на судостроительном – морские и речные суда. Минометы, автоматы, ППШ производились тысячами штук. Количество военной продукции подсчитать просто невозможно. Например, крошечный столярный заводик в Бекетовке, на котором работал мой дружок Вася Шевченко, потоком выпускал корпуса противопехотных мин, приклады для винтовок, патронные ящики и гробы.

А река Волга? По ней шла нефть и бензин в промышленные предприятия центра страны из Баку и Астрахани. Танкеры двигались вверх по Волге мимо Сталинграда сплошной вереницей.

Может, стоило прервать производственный цикл ради спасения людей? Может быть. Но его не прерывали до последнего. Основная эвакуация из города началась лишь 25 августа. Любопытная деталь. Секретарь Сталинградского обкома партии, молодой энергичный Василий Чуянов, поторопился отправить в начале августа свою жену и сынишку Валерия в Заволжье в кумысолечебницу, где разворачивался санаторий. Простенько и со вкусом. Там его семья не пропадет.

Позже, негодуя по поводу гибели детей и женщин в Сталинграде, он вздыхал, глядя в окно кабинета. Но душа его оставалась спокойна, своя-то семья, как и семьи высших чиновников области, находилась в безопасности. Обоснование любым своим поступкам найти легко. Сын Чуянова полутора лет на нервной почве стал заикаться. Тысячи других детей Сталинграда перестали 23 августа не только заикаться, но и дышать. Ведь основную массу людей, оставшихся дома, составляли старые да малые, ну, еще женщины. Кстати, основные промышленные центры, мощные заводы «Красный Октябрь», «Баррикады» и тракторный бомбили лишь на следующий день. Так что немецкие летчики знали, кого они убивают.

Надо ли карабкаться до Кремля и ворошить кости Сталина? Наша местная верхушка приняла решение о персональной эвакуации задолго до страшной бомбежки. Передо мной лежит огромный список партийных и хозяйственных руководителей Сталинграда, позаботившихся о своих многочисленных семьях. Не буду перечислять их фамилии, хотя героев надо знать в лицо. Просто их имена ничего не скажут, а возглавлял повальный исход элитных семей первый секретарь обкома Чуянов.

Ну, и завершая описание того страшного дня, упомяну о том, как противостояли наши солдаты фашистскому налету. Дрались пилоты истребителей и зенитчики отважно. Советские генералы, руководившие обороной Сталинграда, приводили фантастические цифры вражеских потерь – 120 самолетов. Сами фрицы утверждали, что потеряли три-четыре машины. Трудно дождаться правды и от наших, и от немецких военных руководителей. Немцы не хотели портить мелочами картину уничтожения Сталинграда, а наши генералы прогибались перед Верховным Главнокомандующим Сталиным, а заодно перед историей, не желая признаваться в очередном раздолбайстве – войска оказались не готовы к отражению страшного налета.

Не слишком важно, сколько на самом деле немецких самолетов рухнуло вниз. Очевидны две вещи. Город, которому суждено сыграть огромную роль в Отечественной войне, разрушили и сожгли. Гитлер мог с гордостью потирать руки: «Крепко ударили!» И вторая вещь. Тысячи русских людей, став свидетелями страшной картины, ожесточились против врага до крайней степени. Называйте это как хотите, например, заряд ненависти.

В тот же день немецкие танки, сделав мощный рывок, вышли к Волге вблизи северной окраины города. Глядя на великую русскую реку, немецкие танкисты весело и одновременно грустно рассуждали, что вот перед ними главный рубеж войны. Немецкий солдат стоит на восточной оконечности германской империи. Цель достигнута, исполнились замыслы. Четырнадцать месяцев войны с русскими недотепами не такой уж большой срок, когда завоевано огромное пространство.

Главной песней 6-й армии Паулюса считалась песня о Волге из оперы Ференца Легара «Царевич».

В день выхода к Волге немцы фотографировали ее берега, делали записи в дневниках. Все идет неплохо, вчера мы были на Дону, а сегодня – на Волге. Звучала команда на ужин, дневники прятались в ранцы, солдаты с аппетитом кушали. Осталось лишь добить город, который вовсю утюжила авиация, и война закончена.

Не торопитесь, ребята. Все только начинается.

Глава 6 Блуждание в степи

Нашему отряду предстояли невеселые приключения. Утром обнаружилось, что двое парней исчезли. Вряд ли они сбежали от страха. Думаю, что главной причиной исчезновения стала тревога за родных. Оба беглеца призывались из центра города, где происходила наиболее сильная бомбежка. Павел Кузьмич Шмаков произнес перед строем короткую речь, в которой обозвал сбежавших дезертирами и трусами. Я составил новый список личного состава, а младший лейтенант объявил группу взводом.

– Теперь вы являетесь третьим взводом третьей роты отдельного воздушно-десантного батальона.

Кому-то не понравилось, что они третьи, а не первые. Но в целом ребята почувствовали себя воинским подразделением, особенно когда младший лейтенант разделил взвод на три отделения, первым из которых стал командовать Женя Кушнарев. Я получил статус помощника командира взвода.

Распределение должностей закончилось, после чего Шмакову стали жаловаться на прохудившуюся обувь. Как водится, новобранцы оделись похуже, рассчитывая на военную форму, однако ее получили всего несколько человек. Остальные носили летние рубашки, брюки, разномастные сандалии или парусиновые туфли. Бегство по кругу среди камней разрушенного города добило старенькую обувь. Сандалии порвались, парусина лопнула. Шмаков приказал чинить обувку самим. Единственным инструментом оказались перочинные ножи и куски проволоки. Я почистил свой автомат, за этим делом внимательно наблюдали те, кто имел более-менее крепкие сандалеты.

– Хорошая штука, – похвалил ППД Саня Тупиков. – Вы из него стреляли, товарищ сержант?

– Нет, Саша, мне его выдали специально для поездки. Автоматов в батальоне мало.

– Для десантников автоматы лучше. Рубанешь налево-направо, только брызги полетят.

– Возможно, но их пока не хватает.

Я коротко рассказал о пути батальона, стараясь избегать ненужных подробностей. Жестокую бомбежку ребята уже видели, напоминать им о налетах вражеских самолетов не имело смысла. Хвалиться тоже нечем, мы только и делали, что отступали. Хотя остались позади и ожесточенные бои, в которых мы неплохо себя проявили. Но общий итог складывался пока не в нашу пользу.

Через час двинулись дальше. Лесная балка оказалась извилистой и длинной. Когда наконец выбрались наверх, увидели, что ушли от города совсем недалеко. Там продолжало греметь, дым застилал центр и всю северную часть. Невольно задержались, глядя на мрачную картину. Некоторые парни едва сдерживали слезы, они ничего не знали о своих родных. Ребята, призванные из сельских районов, пытались смеяться, но смех получился с надрывом. Треть области оккупировали немцы, бомбили даже отдаленные заволжские поселки.

Впереди маячила железнодорожная насыпь. Добирались до нее очень долго, приходилось без конца прятаться от немецких бомбардировщиков. Огромные «Хейнкели», покрашенные в серый цвет степной гадюки, звенели моторами на большой высоте. Застекленные носы сверкали на солнце, их обгоняли стремительные «Мессершмиты». Более светлые «Юнкерсы-88» шли тройками, выделяясь массивными двигателями и вздернутой рубкой. Армада шла потоком в несколько этажей, уверенная в своей мощи. Тяжелый гул моторов говорил о том, что бомбардировщики нагружены под завязку. Я не видел ни одного нашего истребителя. Картина действовала на парней угнетающе.

Нам требовалось брать южнее, однако степь диктовала свой маршрут. Открытые участки были смертельно опасны для взвода. Чего стоило одинокому «Мессершмиту» снизиться до высоты сто метров и смахнуть нас из четырех стволов. Поэтому мы пересекли железнодорожную насыпь лишь спустя несколько часов, и здесь нас ожидала еще одна драма войны.

Не доходя до насыпи, остановились среди колючих акаций. Вялые листья колыхались под горячим ветром, они давали хоть какую-то тень, хотя в нашей ситуации мы больше нуждались в воде. После домашних лепешек и пирожков мучила жажда. Воду в степи найти нелегко, а тут еще чертовы самолеты. Вслед за двухмоторными бомбовозами шли штук двадцать пять пикирующих «Ю-87», наверное, целый полк. В одной точке перед нами пересеклись пути воинского эшелона и вражеских самолетов. Шестерка «Юнкерсов» отделилась от строя и стала разворачивать свое знаменитое колесо, когда машины пикируют друг за другом, словно крутится огромный хоровод.

Не от хорошей жизни наш воинский эшелон гнал через открытую степь. Еще хуже обстояло дело на станциях и разъездах, которые бомбили с особым старанием. Там неподвижные составы оставались совсем беззащитными, а здесь имелась хоть какая-то свобода маневра: увеличить или уменьшить скорость, резко остановиться или дать задний ход. Эшелон, состоявший из товарных вагонов и нескольких открытых платформ, защищала счетверенная установка «максимов» и два-три пулемета на крышах. «Юнкерсы-87» несли по полторы тонны бомб, имели четыре пулемета. У эшелона не оставалось возможности выжить, не помогло мастерство машиниста. Первые же бомбы хотя и не попали в цель, зато взорвались близко к насыпи.

Паровоз сразу получил повреждения и окутался белым облаком. Раскаленный пар из пробитого котла свистел с такой силой, что взрывы заглушали этот звук лишь на мгновения. Хорошо разогнавшийся локомотив заметно уменьшил скорость, не хватало мощности. Один из пикировщиков, не обращая внимания на пулеметный огонь, прошел вдоль эшелона, сбросил с большой точностью две бомбы. Они перебили рельс, и паровоз с маху воткнулся в развороченную землю. Первый вагон разорвал сцепку, закувыркался под откос, волоча за собой еще две коробки с людьми.

Высота насыпи, учитывая низину, с нашей стороны составляла метров восемь. Деревянные вагоны катились, выбрасывая бойцов сквозь открытые двери. Тяжелые платформы с орудиями и снарядными ящиками устояли на рельсах и не дали головным вагонам стащить остальной эшелон. Состав замер, бойцы выскакивали из дверей и разбегались. Выгоревшая степь мгновенно покрылась людьми в новенькой красноармейской форме, которая совершенно не защищала их в выгоревшей степи.

Ближайший к нашему лесному островку вагон перевернулся на крышу, вокруг него ворочались придавленные, оглушенные падением люди. Кое-кто вставал, но большинство подняться не могли. Очередная бомба взорвалась рядом с паровозом, другая разнесла в щепки платформу. Пушка, летевшая под откос, сначала потеряла колеса, затем отлетела станина. Массивный ствол, крутнувшись, догнал смертельным ударом бегущего красноармейца, отбросив его на несколько метров. Осколки бомб проделывали огромные дыры в неподвижных вагонах, однако люди из них уже выскочили.

Второй акт трагедии переместился от насыпи в степь. Высыпав восемь или десять тонн бомбовой начинки, самолеты принялись гоняться за людьми. «Юнкерсы» не сумели уничтожить воинскую часть осколочными бомбами, теперь торопились наверстать упущенное огнем пулеметов. Все происходило знакомым способом. Пикировщики включили сирены, подгоняя людей, и падали сверху, полосуя цель спаренной носовой установкой. Когда, мелькнув серебристым пузом, самолеты выходили из пике, начинали свою работу два пулемета в задней части двухместной кабины.

Они бы резвились долго, хватало и топлива, и патронов, охота за людьми будоражила. Адреналин, вброшенный в кровь, заставлял летчиков не только пикировать, но и в азарте выделывать на подъеме фигуры высшего пилотажа. Так, между прочим, надолго не отвлекаясь от основной работы. Люди, теряя разум от воя машин и треска пулеметов, делали круги, возвращаясь снова к насыпи. Это облегчало работу пилотам, но неожиданно возникло препятствие.

Ударила с новой силой счетверенная установка «максимов» на платформе. Она стреляла в борт и хвост самолетов, когда те выходили из пике. Пулеметчики оказались не только опытными, но и смелыми. Они воевали в одиночку, возвышаясь над опрокинувшимся паровозом и горевшими вагонами. Калибр, хоть и мелковатый для бронированных пикировщиков, срабатывал в умелых руках неплохо. Один из «Юнкерсов», получив десяток пуль в корпус, взвился, как пришпоренный. Другой, не обращая внимания на русские пулеметы, гнал перед собой толпу красноармейцев. За эту самоуверенность расплатился стрелок в задней части кабины. Пули размолотили стекло, спаренный пулемет задрался вверх. Досталось и пилоту, который все же справился с управлением и повел рыскающий «Юнкерс» прямиком на свой аэродром.

Зенитчики быстро сменили расстрелянные ленты и разогнали не слишком быстроходные «Ю-87» точными очередями. В шайке самолетов возникла минутная растерянность. Пули попадали в крылья, пробивали борт, опасно стучали в кожух мотора. Смелость зенитчиков спасла немало жизней. Четыре машины сразу бросили свою работу и в дружном негодовании на фанатиков, не желавших безропотно умирать, обрушились на зенитную установку. Пулеметные трассы дырявили в клочья кожухи «максимов», выбивали из зажимов ленточные коробки. Три пулеметчика успели нырнуть под вагон. Их пытались догнать очередями с разных сторон, забыв о разбегавшихся красноармейцах. Пули вколачивались в дощатый настил платформы, плющились о железные колеса, в разные стороны летело древесное крошево и крупные щепки.

Не сумев достать русских пулеметчиков, пилоты расправились с зенитной установкой. «Максимы» перекосило, борта платформы светились многочисленными пробоинами. После чего четыре самолета прошлись над степью. Остатки боеприпасов достали несколько бедолаг, продолжавших бежать, затем «Юнкерсы» еще раз попытались испугать степи воем моторов и потянулись на базу.

Победу над вражеским эшелоном безнадежно испортили русские пулеметчики. Эскадрилья «Ю-87» возвращалась потрепанной стаей. Давно исчезли две поврежденные машины. Следом за тремя «Юнкерсами», пытавшимися делать вид, что все нормально, рыскал отставший собрат, за ним тянулась дымная полоса.

Возле насыпи началось шевеление, вставали уцелевшие бойцы, еще не веря, что остались живы. К эшелону тянулись людские цепочки, хотя существовала опасность повторного налета. Ковыляли и ползли раненые, в основном тяжелые. Младший лейтенант Шмаков в очередной раз доказал, что не зря его повысили из рядовых окруженцев до командира роты. По его распоряжению мы стали помогать раненым.

Захар Леонтьевич быстро накладывал жгуты, останавливал кровь, мастерил из подручных средств шины на перебитые руки-ноги. Вскоре присоединились осмелевшие санитары из эшелона. Раненых относили в наше укрытие, акациевую рощу, где можно спрятаться от самолетов и жары. Люди просили воды, но найти ее не могли. Тогда Шмаков послал к парившему паровозу меня и двоих ребят. Машинист дал нам теплой воды, мы вдоволь напились и понесли в разных посудинах воду для раненых.

Степь возле разбитого эшелона усеялась погибшими. Такое количество я видел лишь у Чира, когда прорвались немецкие танки. Здесь все сотворила шестерка «Юнкерсов». Убитые в новенькой форме лежали там, где их настигли осколки или пулеметные очереди. Вчерашние призывники еще не успели разносить ботинки, все были коротко стрижены. Возле мертвых тел лежали винтовки. Ребята не бросали оружие до последнего, намереваясь с ним сражаться. Можно и этот эшелон списать на войну. Отцы-командиры гнали его бездумно, не зная толком, что впереди. Так часто случалось, надо ли удивляться огромным нашим потерям на передовой и вокруг нее.

С запозданием начал распоряжаться комендант эшелона, сутулый, почти горбатый капитан лет сорока. Он с трудом проталкивал слова и мотал головой, еще не отошел от контузии. Павел Кузьмич Шмаков попросил разрешения снять с убитых несколько пар ботинок. Капитан сказал, что надо подождать начальство из Сталинграда.

– Какое начальство? Город разбомбили, дым на все небо. Нам не отдашь, вон те сволочи разуют.

Он показал рукой в сторону мелкой лесополосы, где нетерпеливо топтались люди, виднелись лошади и телеги. Наиболее ушлые хозяева из окрестных хуторов слетелись за добычей, как мухи, которые гудели над мертвыми. Можно понять их нетерпеливую жадность, лишенную всяких преград. Имелась возможность обеспечить семьи добротной обувью и одеждой, обменять часть вещей на всякие нужды. Капитан, заикаясь, снова завел пластинку про начальство из города, однако Шмаков перебил его:

– Давай я тебе пару подвод для раненых пригоню, помрут ведь люди.

– Н-ну, если сможешь…

– Смогу, – заверил младший лейтенант и приказал мне с тремя новобранцами обойти лесополосу и отобрать телеги.

Злость, скопившаяся за последние сутки, помогла действовать решительно. Мы перехватили одну телегу, а затем вторую. Хозяин пытался ее угнать, вовсю нахлестывая лошадь. Я, не раздумывая, всадил в небо трескучую очередь и заставил его остановиться. Не обращая внимания на ругань и уговоры, привел повозки, за что капитан позволил снять пять пар ботинок. Это оказалось непростым делом. Хотя я нагляделся на мертвых, но руки непроизвольно тряслись. На просьбу помочь Саня Тупиков отрицательно мотал головой. Мне помог Женя Кушнарев, расшнуровывая ботинки.

– Обмотки тоже снимать? – спросил он.

– Снимай. Впрочем, не надо.

Мы справились с ботинками быстро, связали их попарно и забросили на плечи. Я обратил внимание на бесхозные винтовки. Они оказались без патронов, но несколько штук мы забрали. Комендант эшелона, утомившийся от хлопот, не стал спорить и уступил винтовки. Павел Шмаков спешил покинуть опасное место, но выделил четверть часа, чтобы найти патроны. Цинковый ящик подобрали возле зенитной установки. Сержант пытался привести пулеметы в порядок, хотя было ясно – дохлое дело. Два ствола торчали из остатков кожухов гнутыми тонкими железяками, поворотные механизмы заклинило.

Шмаков похвалил зенитчиков, даже позвал их с нами – это было бы настоящее пополнение. Опытных пулеметчиков осталось в батальоне очень мало. Их командир в звании сержанта сказал, что ему надо отчитываться за материальную часть. Судя по тоскливому взгляду, командир установки смертельно устал от собственных подвигов и хотел поскорее уйти отсюда. Так оно и получилось. Спустя десяток минут я оглянулся и увидел, что четверо железнодорожных зенитчиков, взвалив на плечи единственный уцелевший пулемет, шагают прочь от насыпи.

Спустя час мы стали свидетелями еще одного эпизода, характерного для второго военного лета. Не менее пятидесяти человек двигались в северо-западном направлении. Это оказались бойцы из эшелона во главе со старшим лейтенантом, у некоторых имелись винтовки. Меня удивила целеустремленность, с которой они шагали. Оказалось, шли сдаваться в плен и не очень скрывали свои намерения.

– Долго вам шагать, – с иронией заметил Шмаков. – Фрицы на Дону возятся.

– Ошибаешься, – возразил старший лейтенант, – они уже к Волге вышли. Два часа назад немецкие танки стреляли поверх вагонов, щадили нас, дураков, а мы ехали, пока не разбомбили.

– Добрые, значит, фашисты?

Началась перепалка. Я сдвинул с плеча автомат, готовый в случае необходимости открыть огонь. Вмешался дядя Захар, очень к месту. Удержал меня и сказал перебежчикам:

– Мужики, вам самим, конечно, решать. Везде сейчас не мед, но вы же семьи погубите. Знаете ведь, как с семьями предателей поступают. Ладно, пойдем.

Он подтолкнул Шмакова, который не на шутку распалился. Думаю, старому фельдшеру было наплевать на семьи перебежчиков. Дядя Захар сообразил: толпа обозленных бойцов, желавших выжить, просто сметет тех, кто мешает им. Он спасал себя, нас с младшим лейтенантом и новобранцев, которые могли попасть под горячую руку. Его короткие убедительные доводы сыграли роль и среди перебежчиков. Трое отделились от толпы, побежали по направлению к городу. Остальные свистели им вслед, кто-то выстрелил в воздух.

Эта сцена подействовала на призывников сильнее, чем жестокая бомбежка. Они тревожно переговаривались между собой, пока не вмешался младший лейтенант.

– Они же предатели. Сами вчера видели, что с городом сделали, а всякая сволочь сдаваться идет.

Однако погасить тревогу и растерянность Павел Кузьмич Шмаков и дядя Захар не смогли. Слишком много всего свалилось на ребят за последние дни. Они видели гибнувший город, как безнаказанно расправлялись немцы с эшелоном, а предателями оказались не один, не два человека, а целая толпа. Это способствовало тому, что ночью бесследно исчез один из парней, а второй остался в хуторе. Его спрятали женщины и не хотели возвращать. Они заявили младшему лейтенанту:

– Шагай, куда идешь, а мальчишка пусть остается.

Эти же бабы принесли молока и хлеба. Отказываться Шмаков не стал, сколько нам идти, неизвестно, парни просто ослабеют. Обозленный на трусов и хуторских жителей, младший лейтенант принял не совсем верное решение. Вопреки утверждениям о немецких танках, он по-прежнему вел взвод строго на запад, к предполагаемому месту нахождения нашего батальона. Захар Леонтьевич спорить не пытался. Мы не могли предположить, что немцы сделают рывок на шестьдесят километров, ведь наши части не дали им переправиться через Дон и навязали встречный бой. Может, поэтому с такой злостью они бомбили город.

Эта уверенность дорого нам обойдется. За последние двое суток произошли следующие события, о которых мы совершенно ничего не знали.

В четыре часа утра двадцать третьего августа 14-й танковый корпус немцев, усиленный артиллерийскими частями, начал свое движение от левого берега Дона по направлению к Сталинграду. Степь за три летних месяца высохла до твердости камня. По ней уверенно катили 250 танков, большое количество бронетранспортеров и грузовиков с пехотой. На случай налета русских самолетов колонна имела сильное зенитное прикрытие. Однако налетов не последовало. Такого стремительного прорыва в этом месте не ожидали – сопротивление наших отдельных подразделений было сломлено.

Слишком много неожиданностей для одного дня, не правда ли? Внезапным стал мощный рывок массы техники и внезапным оказался налет вражеской авиации на город. Происходило все это на совершенно открытой местности и при ясной видимости. Казалось бы, трудно проморгать огромную колонну, растянувшуюся в степи на несколько километров, но произошло именно так. Об этом могли сообщить командованию и разведчики, и какой-нибудь небесный тихоход У-2, но этого не произошло. Может, и сообщали, да разве наши генералы признаются.

Их воспоминания о том дне противоречивы, никто даже в малейшей степени не признается в ошибках. По их словам, все руководили как положено. Так, представитель Ставки генерал Василевский А. М. утверждает, что утром он уже знал о прорыве, в штабе разрабатывались всякие нужные мероприятия. Секретарь Сталинградского обкома партии Чуянов А. С. утверждает, что позвонил в штаб фронта в час дня и сообщил о появлении танков у северной окраины. Вначале ему не поверили, затем поверили и даже подтвердили:

– Да, обходят город северо-западнее. Сделайте все необходимое до подхода войск.

Заметьте, генералы просили вмешаться в ход событий гражданского человека. Ну что же, молодой энергичный Чуянов вмешался и сделал, что мог. Звонил, координировал действия разных частей. В результате активности в бой бросили следующие части: учебный танковый батальон, рабочих-ополченцев, бойцов 10-й дивизии НКВД, курсантов военно-политического училища и несколько зенитных батарей, расчеты которых состояли из девушек-зенитчиц.

Из этих частей лишь молодые танкисты знали, как бороться с вражеской бронетехникой. Курсанты-политработники дрались отчаянно и безрассудно. Девушки-зенитчицы лихорадочно крутили штурвалы наводки, опуская орудия на горизонтальный уровень. Эти разрозненные части погибли целиком, выполняя свой долг, и немцам не удалось развить успех, ворваться с ходу в город. Ситуация получилась такая. Войска вокруг Сталинграда имелись, но советские полководцы чухались долго. За их нерасторопность расплатились жизнью несколько тысяч смелых бойцов, в том числе девушки-зенитчицы.

Удар по врагу получился растопыренными пальцами, а не кулаком. Пальцы оказались крепкими и выиграли драгоценное время. К ночи в северную часть города перебросили регулярные войска, артиллерию. Немцы завязли в позиционных боях.

Мне стало интересно, что же пишет о том тяжелом дне генерал Еременко А. И., который командовал сразу двумя фронтами Сталинградского стратегического направления. Оказывается, он уже в девять часов утра знал о продвижении немцев. Генерал подробно описывает, что он делал весь день, но осталось непонятным, почему оборону организовали только вечером.

Верховный Главнокомандующий Сталин И. В. в тот вечер потребовал принять все меры к защите города. Разговор получился настолько резким, что генерал Еременко приказал взорвать спешно наведенный понтонный мост через Волгу, чтобы у подчиненных не осталось соблазна убегать на левый берег. Может, зря его взорвали, все же легче перебрасывать подкрепление. Но слишком уж разозлился Сталин, и полководцы в Сталинграде чувствовали свою вину. Огромная бронетанковая колонна немцев безнаказанно проделала среди дня путь в шестьдесят километров. Жестокий налет на город оказался таким же внезапным и поставил печальный рекорд по количеству мирных жителей. Но его в расчет не брали. Разбомбили и разбомбили, чего там! Теперь главное, не пустить в развалины фрицев и отбросить их подальше.

Враг захватил пятикилометровый участок берега и расстреливал в упор речные суда. Волга превратилась в мертвую реку, а город продолжал гореть.

По приказу младшего лейтенанта Шмакова я сделал запись напротив фамилий сбежавших: «являются дезертирами и самовольно покинули подразделение двадцать пятого августа».

– Они еще не бойцы, – спорил я, – присягу не приняли.

Загорелое лицо Шмакова покраснело от злости.

– Какая тебе присяга нужна? Достаточно того, что мы видели в городе.

Спустя десяток минут он потрясал перед строем списком личного состава и обещал, что позорная формулировка обязательно дойдет до командования.

– Погибну я, – распалялся Шмаков, – бумагу донесет сержант Мальков. Он ваш ровесник, но уже участвовал в боях и знает, что такое ответственность перед родиной.

Младший лейтенант говорил правильные слова о долге и чести. Я чувствовал, они не доходят до ребят. Захар Леонтьевич достал сталинградские папиросы, мы закурили. Ребята ощупывали карманы в поисках махорки. Шмаков свернул свою непривычно долгую речь и разрешил перекур.

В тот день мешали идти немецкие самолеты. Основная масса авиации шла высоко, но одиночные истребители снижались и с ревом проносились в поисках цели. На совершенно открытой местности нас застиг «Ме-109». Ударил из пулеметов, не слишком целясь, пронесся над головами и больше не возвращался. Этой очереди оказалось достаточно, чтобы убить наповал одного из призывников, а второго ранить. Захар Леонтьевич перевязал парню простреленную руку и посоветовал Шмакову отпустить раненого домой.

– В городе хоть какую-то помощь получит, а здесь заражение начнется.

Вместе с раненым пришлось отправить одного из ребят. Взвод таял на глазах. Младший лейтенант нервничал, но стал осторожнее. Теперь мы продвигались бросками, наметив для быстрого перехода участки не более километра. Например, от кучки деревьев до промоины. Сделали с десяток бросков, которые очень утомили. Задержались на бахче, где вместе с арбузами росло множество очень сладких дынь. Сторож подкатывал по утоптанной земле возле длинного обеденного стола огромные арбузы, а младший лейтенант ловко разрезал их на ломти. Когда все наелись, сторож показал нам на брезентовый навес.

– Ложитесь там, поспите.

Шмаков пытался возражать, но сонные, как мухи, уставшие от марш-бросков, ребята заснули прямо на утоптанной земле. Младший лейтенант, фельдшер и я остались вместе с дедом возле его травянистого шалаша. Сначала сторож уныло жаловался, что брошен здесь один, вся полевая бригада разбежалась, пропадает огромная бахча. Увидев, что мы его не слушаем, притащил бачок арбузной браги. Дядя Захар оживился больше всех, выпил полную кружку, похвалил деда. Теплую, шибающую в нос розовую брагу пили по очереди из одной кружки, заедая ломтями дыни.

Оказалось, изготовляют напиток следующим образом. В спелом арбузе делают дырку, сминают мякоть и туда бросают крошку дрожжей и немного сахара. За неделю под арбузной коркой мякоть превращается в мутную хмельную жидкость, которую остается только процедить.

Захар Леонтьевич развеселился и предложил выпить по кружке за умельца и победу над врагом. За такое дело опрокинули по две кружки. Сразу захотелось спать. Я мотал головой, отгоняя сон. Слышал негромкий бубнеж сторожа, который скучал в одиночестве и уговаривал Шмакова переночевать на бахче. Младший лейтенант не соглашался и заявлял, что нельзя терять время. Под этот спор я и заснул, спрятав голову в шалаш. Меня сморило крепко, проспал до заката. Младший лейтенант в награду за ночное дежурство приказал меня не будить, а вопрос о ночлеге решился сам собой.

Все новобранцы, которые обули необмятые солдатские ботинки, сбили в кровь ступни. Шагать в темноте не могли, кроме того, сторож пообещал горячий суп из вяленой баранины с молодой картошкой и зеленью. От запаха баранины, которая кипела в чугунном котле, я и проснулся.

Парни глотали слюну и поторапливали Кушнарева, который взял на себя приготовление ужина. Дядя Захар смазывал суслиным жиром раны на стертых ногах, а сторож принес ведро помидоров. После горячего супа снова ели арбузы, я уже не удивлялся такому резкому переходу от войны к миру. Из степи дул прохладный ветер, мы сбились вокруг небольшого костра, болтали обо всем понемногу, затем Шмаков приказал мне установить посты. Я это сделал с удовольствием, так как хорошо выспался.

Следующий день оказался тяжелым и едва не закончился гибелью взвода.

Двадцать шестого августа по-прежнему стояла жара, дул ветер, а на небе прибавилось облаков. Хоть бы дождик какой-нибудь! Мы шагали несколько часов подряд. Осталась позади бахча с гостеприимным сторожем. Утром он снова нас накормил, дал в дорогу арбузов. Тащить было несподручно, мы съели их во время первого же привала. Те, кто сбил ноги, шагали босиком. Солдатские ботинки висели через плечо, связанные шнурками. По этой причине двигались по дороге, так как жухлая трава колола босые ступни. Взвод растянулся метров на сто, позади плелись ребята послабее, мы подгоняли их вместе с Женей Кушнаревым.

Он не сменил из-за плоскостопия рваные парусиновые туфли. Гражданская обувь, клетчатая рубашка и винтовка на плече. Кушнареву не требовалась присяга, он уже входил во вкус армейской жизни, командовал отделением, оглядывался внимательно по сторонам.

За долгий путь отступления Шмаков, дядя Захар и я уже приобрели какое-то чутье. Нас встревожили степные галки, те же вороны, только поменьше размером. Они летели большой стаей, то опускаясь, то поднимаясь выше, и кричали. Их спугнули с поля, где они кормились. Удивительно, что мы не услышали звук моторов, а среагировали на птиц. Шмаков принял, как всегда, быстрое и разумное решение.

– Захар Леонтьевич, веди людей вон туда.

Он показывал рукой на промоину, которую пробила в степи талая вода. Глубокий узкий овраг петлял между холмами и мог служить укрытием. Вместе с собой он оставил меня, Кушнарева и Тупикова. Младший лейтенант успел взять у кого-то из парней винтовку. Мы отходили последними, держа наготове оружие.

Вначале показался вездеход разведки, за ним на небольшой скорости прошли несколько грузовиков с брезентовым верхом и пушками на прицепе. Мы успели отбежать от дороги метров двести и залечь среди высокого ковыля, который укрывал нас. Грузовики прошли, установилась тишина.

– Вот черт, откуда они здесь взялись? – спросил младший лейтенант, ни к кому не обращаясь.

Значит, не врали бойцы, которые торопились сдаваться. Мы продолжали наблюдать за дорогой, понимая, что это не передовые части. Немцы всегда пускали вперед танки, а здесь прошла артиллерия. Следом двигалась пехотная часть. Солдаты шагали с непокрытыми головами, каски висели на поясе. Лица завоевателей покрылись пылью, шагали молча, видимо, выдохлись от долгой ходьбы. Всего проследовали четыре ротных колонны. Нам повезло, что их командиры вели роты по дороге, а не спрямляли расстояние, тогда бы они неминуемо наткнулись на нас.

Затем появились бомбардировщики, что удивительно, наши, советские. Одномоторные «СУ-2», с круглым стеклянным колпаком позади пилотской кабины, сбрасывали бомбы и обстреливали колонны из пулеметов. Когда самолеты выходили из пикирования, вел огонь кормовой стрелок из стеклянного колпака. Шесть машин действовали слаженно, я невольно вспоминал уничтожение эшелона под Сталинградом. Тогда напали шесть «Ю-87» и наделали немало бед.

Сейчас успешно мстили наши «сушки». Зенитное прикрытие колонны состояло из счетверенной установки на прицепе. Бомба опрокинула установку, расчет разбежался. Одна из пехотных рот была пулеметной. Двадцать или тридцать современных машингеверов могли бы сорвать атаку деревянных, обтянутых перкалем машин, однако этого не произошло. Пулеметчики разбегались вместе со всеми, унося ноги и оружие. Мы оживленно переговаривались, наблюдая за картиной разгрома, но через несколько минут нам самим пришлось несладко.

Замыкавшее колонну пехотное отделение бежало к оврагу. Как рассказывал потом Захар Леонтьевич, вся группа сидела на краю промоины. У кого-то из ребят не выдержали нервы, они бросились убегать. Бомбардировщики уже закончили работу и возвращались на свой аэродром. Немцам никто не мешал открыть огонь. Сразу погибли двое-трое ребят, остальные припустили еще быстрее. Дядя Захар пытался показать направление, но его не слушали. Упал еще один призывник, второй поднял руки, но тут же получил пулю в живот.

Ребята бежали в нашу сторону. Фрицы, вымещая злость за внезапный налет русской авиации, преследовали их, стреляя на ходу. Шмаков приказал открыть огонь. Три винтовки ударили одновременно, нажал на спусковой крючок и я. Автомат, к которому не привык, бился в руках, блестящие гильзы отлетали в сторону. Чтобы лучше видеть цель, привстал на колено, моему примеру последовал Саня Тупиков. Отделение немецкой пехоты развернулось при первых же наших выстрелах в правильную цепь. Но еще до этого чья-то пуля срезала вражеского унтер-офицера.

Возникло минутное замешательство, цепь залегла. Я посылал очереди, не давая фрицам подняться. Саня Тупиков и Кушнарев стреляли торопливо, дергая затворы, и не успевали прицелиться. Шмаков, закусив губу, держал оружие уверенно, как на стрельбище. Его пули если и не попадали в цель, то летели совсем близко от вражеских солдат. Это вносило растерянность. Вряд ли мы сумели бы долго противостоять опытному пехотному отделению, но появились еще два бомбардировщика «Су-2», эти самолеты стали нашим спасением.

По команде Шмакова мы побежали прочь, уверенные, что родные «сушки» нас не угробят. Такой уверенности у немцев не имелось, и они остались лежать в траве. Догнали своих через километр и побежали вместе. Кушнарева подводило плоскостопие, и он стал отставать.

– Давай винтовку, – предложил я.

– Сам понесу.

Он шагал, вывернув ступни, и сильно хромал. Тем не менее прибавил ходу. Мы потеряли во время неожиданной встречи с немцами еще шесть человек, после чего Шмаков повел взвод южнее. Авторитет командиров отделений Кушнарева и Тупикова вырос. Оба стреляли по врагу, возможно, и без большого успеха, но для первого боя вели себя смело. Я спросил Шмакова, какие записи сделать напротив фамилий выбывших. Опросив ребят, поставили в отношении четверых «погиб в бою», двое стали числиться пропавшими без вести в боевой обстановке.

На следующий день пошел первый дождь за долгое время. Никакого облегчения он не принес. Дул холодный ветер, мы промокли до нитки, ноги разъезжались по мокрой глине. Все же сумели добраться до своих. Комбат Рогожин, выслушав доклад младшего лейтенанта о бомбежке Сталинграда и наших злоключениях, посоветовал:

– Ты, Павел, не слишком болтай. Город разрушили, эшелон уничтожили, да еще эти предатели… вредных слухов и так хватает.

– Понял, – ответил младший лейтенант.

Я тоже согласно кивнул. Ни к чему еще больше накалять обстановку. Поделился лишь с близкими друзьями. Ваня Погода, обнимая меня за плечи, говорил:

– Мы думали, ну, все, пропали. Про бомбежку и по радио передавали, неужели все так страшно было?

– Страшно, Ваня. Когда мы уходили, весь город горел.

Три дня сидели под дождем. Кажется, немецкое наступление из-за нелетной погоды тоже замедлилось. Затем объявили, что батальон отправляется на формирование.

Никак не ожидал, что в такое сложное время можно устраивать переформировку. Но роты после боев и отступления на две трети состояли из новичков, некоторых не успели переодеть в военную форму, во главе взводов стояли сержанты. Командование даже в этой сумятице приняло верное решение. Чтобы сохранить боеспособное подразделение, его надо полностью укомплектовать и обучить бойцов. Такое одолжение десантному батальону было сделано лишь потому, что его собирались использовать дальше на самых опасных участках.
Переформировка и обучение молодняка продолжалось в течение двух недель, а затем нас срочно перебросили в Сталинград.

Глава 7 Смерть в оврагах

После прорыва немецкой бронетанковой колонны к северным окраинам Сталинграда советские войска в конце августа и первой половине сентября не только оборонялись, но и наносили контрудары. Если оборона была упорной, то крупные и мелкие контрудары являлись не слишком успешными.

Снова применялась тактика растопыренных пальцев. Атакующие красноармейцы шли густой цепью по голым холмам, часто без прикрытия танков. Их уничтожали пулеметным и артиллерийским огнем, подпустив ближе. Потери несли огромные, степь вокруг города просто усеяна братскими могилами, безымянными и теми, что отмечены обелисками во всех окрестных селах и просто в поле. Сомневаюсь, что их вообще кто-то считал. Из-за Волги переправлялись многочисленные маршевые части, они перемалывались, на смену им приходили новые.

Поддержка танков мало что меняла. Их выбивали с расстояния километра немецкие 75-миллиметровки с отличной оптикой и очень эффективными подкалиберными и кумулятивными снарядами. Об авиации и говорить нечего. В воздухе безраздельно господствовал в тот период 4-й воздушный флот Рихтгофена. Самолеты даже атаковали с воздуха красноармейские цепи, не говоря о танках и скоплении техники. Летчики вылетали как на праздник. Делали фигуры высшего пилотажа и всячески подчеркивали свое мастерство. Очевидцы рассказывали мне, как пара «Юнкерсов» приземлилась в степи, когда летчикам приспичило по нужде. Справив ее, пилоты снова забрались в машины и стремительно взлетели. Достойный отпор в воздухе они получат позже и потеряют охоту к таким штучкам. Настроение немецких солдат было в тот период также бодрое, наполненное верой в скорую победу.

Гитлер очень неохотно посылал своих солдат в уличные бои, зная, какое это муторное и неблагодарное дело. Нет простора для эффективных фланговых ударов, танковых прорывов. Лишь огромные потери среди развалин, и все перетаптываются на маленьком пятачке, где нет простора для фантазии. Он упустил несколько важных моментов. Несмотря на торжество немецкой стратегии и техники, войска все еще околачивались вокруг Сталинграда, а сопротивление Красной Армии возрастало. Для Гитлера город стал ненавистным символом, который следовало непременно завоевать. Он оставил даже планы грандиозной операции «Серая цапля» по захвату Астрахани и выходу к Каспийскому морю. Синие штабные стрелы сомкнулись на Сталинграде, этот кружок на карте стал очень важным для всего хода войны.

Наши бойцы и командиры знали: отступать дальше за Волгу их просто не пустят. Следует заметить, что к 12 сентября 1942 года город находился в полукольце, переброска частей Красной Армии была сильно затруднена. Иностранные историки отмечают, что число наших войск, сражавшихся непосредственно в Сталинграде, было невелико и составляло примерно 60 тысяч человек (по другим источникам – 90 тысяч). Им противостояли более 150 тысяч немцев. Еще более значительным оказалось превосходство врага в технике, особенно в авиации.

Двенадцатого сентября обстановка резко изменилась. Уже с утра, как крысы с тонущего корабля, на левый берег Волги под прикрытие пойменной чащи и в лесные хутора эвакуировался штаб Юго-восточного фронта генерала Еременко. В тот день немцы наконец прорвались в город, оседлали огромные холмы на окраинах, а следующий день 13 сентября считается началом уличных боев в Сталинграде. Они сразу же приняли ожесточенный характер, и степень напряжения уже не падала до конца битвы. Вот лишь несколько фактов.

За один день 17 сентября центральный вокзал, в километре от Волги, четыре раза переходил из рук в руки. Мамаев курган, с которого хорошо просматривалась река, за вторую половину сентября переходил из рук в руки семнадцать раз. Когда он оказывался у немцев, на нем спешно устанавливалась артиллерия. Подкрепление из-за Волги несло на переправе не меньшие потери, чем в бою.

Серьезным достижением немцев оказался прорыв к центральному причалу, Волга простреливалась теперь из обычного стрелкового оружия. Немцы захватили также элеватор к югу от речки Царица, бои за который шли несколько дней. Казалось, что особенного – обычное зернохранилище. Но командующий 6-й армией Паулюс именно здание элеватора предлагал изобразить на почетном знаке в честь взятия Сталинграда. Это был не только символ, но и важная стратегическая точка. С верхних этажей здания хорошо просматривался левый берег Волги, которая сужалась здесь вдвое, разрезанная огромным островом.

Шестнадцатого сентября Берлин сообщил, что немецкие войска захватили город, но это оказался всего лишь захват здания обкома партии, на котором немцы водрузили свой флаг.

Сентябрь сорок второго. Никто не мог ответить в те дни, удержат город или нет. Все зависело от упорства его защитников. Герой Сталинградской битвы генерал Глазков В. А., дважды раненный, не выходил из боя. Его шинель с многочисленными пробоинами и следами крови находится в музее обороны Сталинграда. В здание элеватора немцы сумели ворваться лишь после того, как погибли все его защитники. Зенитная батарея, установленная на берегу возле центрального причала, сражалась с танками до последнего, артиллеристы остались навсегда возле своих орудий. Наших погибших бойцов товарищи хоронили там, где воевали. Не успевшие эвакуироваться жители продолжали гибнуть под огнем. Женщины вытаскивали из затонувшей на мели баржи разбухшее зерно, не обращая внимания на обстрел.

В это же время молодой энергичный генерал Чуйков Василий Иванович был назначен командующим 62-й армией. Сумев за считаные дни разобраться в обстановке, он изменил тактику уличных боев. Сблизил до предела позиции наших частей к немцам, что мешало использовать им авиацию и тяжелую артиллерию. Начались бои в упор, где инициатива переходила к каждому бойцу. Убей врага, или он убьет тебя. Это была единственно возможная тактика в той ситуации.

Овраги прорезают Сталинград от севера до юга, с холмов до Волги. Это достопримечательность города, его особенность. Там до сих пор сохранились участки леса, а тогда он простирался на большой площади. В наиболее крупных оврагах строили дома, располагались поселки. По мелким и большим промоинам можно было выбраться к Волге.

Поэтому батальон бросили перекрывать один из оврагов. Он сразу же растворился в мешанине одноэтажных домов, огородов, зарослей кустарника и камыша. Вскоре придерживаться одной линии обороны стало невозможно. Без конца нарушалась связь не только между ротами, но и взводами, уже на второй день третья рота оказалась на выступе. Стрельба шла слева и справа. Командир роты Шмаков отправил бойцов выяснять обстановку. С правого фланга вернулся командир отделения и растерянно доложил, что наткнулся на немцев, наших нигде не видно, возможно, отошли. Разведчики, посланные на левый фланг, не возвращались, и Шмаков вызвал меня.

– Сходи сам, проверь.

В городе продолжались пожары. Не выгорело все лишь благодаря прошедшим сильным дождям. Сейчас снова подсохло, и огонь находил новую добычу. Сентябрь в наших краях обычно теплый, дни – солнечные, а на холмах дует постоянный ветер. Выбравшись в конец переулка, я долго осматривал ложбину. Прятаться внизу было невозможно, значит, надо перебираться на другой склон. Делать этого не хотелось, так как меня могли взять под прицел сверху. Решил не спешить и подождать разведчиков, должны ведь они вернуться.

С полчаса ждал у проломленного ивнякового плетня. Чтобы не скучать, подобрал с земли два яблока. Не спеша грыз твердую кисловатую антоновку и полез в дом, там пахло сыростью и гнилью. Крошечные окна, вмазанные в глиняную стену, разбились, торчали острые края стекла. Деревянная кровать стояла без матраса и одеял, одни голые доски. Зато под глухой стеной грудой лежало тряпье, видимо, хозяева спали на полу. Остановившиеся жестяные ходики на стене показывали четверть третьего, непонятно, дня или ночи. Крошечная кухня с самодельным столом и некрашеными табуретками выходила окном на овраг. Я сел за стол и положил перед собой автомат ППД. Оружие прижилось у меня. После августовской поездки я его не возвратил Ване Погоде, а он раздобыл себе другой автомат.

Хотя ситуация складывалась напряженная, тянуло в сон. Последние ночи выспаться не удавалось, мешали сырость и холод. Приходилось постоянно проверять посты. Молодые ребята из пополнения постоянно засыпали, не помогали никакие угрозы. Кушнарев, не выдержав, залепил кому-то оплеуху. Шмаков на эту воспитательную меру отреагировал спокойно, но предупредил Женю:

– Смотри не перестарайся, воевать вместе. Сам больше ходи и не давай людям спать.

Так и получилось, что ночами бодрствовали во взводе Борисюк, Погода, беззубый Анкудинов и мы с Кушнаревым. Сейчас я незаметно задремал, даже всхрапнул и тут же открыл глаза. Замотал отяжелевшей головой и снова вышел во двор. Возле сарая гудели роем мухи, в нос ударил запах разложения. Шагнул к сараю, из бурьяна торчала пара босых ступней. Не знаю, кому она принадлежала, подростку или женщине. Ступни были маленькие по размеру и бледно-желтого цвета. Еще чья-то смерть, непонятная и тихая, среди густо разросшегося бурьяна. Хотел все же разглядеть мертвеца поближе, но внизу послышались голоса.

Уходила в сторону Волги группа красноармейцев, человек двенадцать. Все в изодранных гимнастерках, некоторые тащили под мышкой шинели.

– Там кто-нибудь остался? – спросил я, показывая рукой в ту сторону, откуда могли появиться немцы.

Мне не ответили, шли молча. Когда я повторил вопрос, красноармеец в хвосте цепочки ответил, что вряд ли.

– Послушай, что творится, – сказал он. – Минометы на холме поставили и бьют почем зря.

Ничего особенного не творилось. Стрельба, конечно, шла, но не слишком сильная. Я отметил, что бойцы несли пустые подсумки, даже пулеметчики с «максимом» на плечах тащили лишь порожние коробки. Израсходовали патроны или выбросили? Скорее всего, израсходовали. Я спустился в овраг и осторожно двинулся в сторону холмов, откуда, по словам красноармейца, вели огонь минометы. Улица, вдоль которой я шел, представляла из себя вереницу домов без крыш, с распахнутыми дверьми. Мертвое человеческое жилье, закрытые ставни, даже собаки не лаяли.

– Эй, есть кто-нибудь?

Держа наготове автомат, подошел к брошенным окопам. Все говорило о том, что здесь упорно оборонялись. Под сапогами хрустели стреляные гильзы, лежали погибшие красноармейцы. Их собирались похоронить, но могилу не успели выкопать. Из земли торчала обычная хозяйственная лопата, наверное, подобранная в одном из дворов. Затем показались немцы. В касках, с винтовками, они шли осторожно. Пулеметчик выпустил одну, вторую очередь. Стены трещали от попадания пуль. Вражеские солдаты вопреки уставу прижимались друг к другу. Размашисто бежать, как я видел раньше, никто уже не рисковал. Зато стреляли по всем подозрительным местам, бросали во дворы и окна гранаты.

Стоял большой шум. Они предупреждали красноармейцев о своем появлении. Ввязываться в бой немцам не слишком хотелось, лучше согнать нас к Волге, а там уничтожить артиллерией и авиацией. Конечно, стрельба действовала на нервы. Два десятка солдат создавали шум на целую роту, гранат и патронов не жалели. Плетни разламывало взрывами, вылетали стекла и ставни. Из крыш сыпалась труха, кое-где от зажигательных пуль вспыхивала камышовая кровля. Этот шумный ход позволил мне потихоньку отступить, а затем и убежать. Вернувшись, доложил обстановку Шмакову. Младший лейтенант хищно усмехнулся.

– Значит, скоро здесь будут? Встретим.

– Разведка куда-то подевалась, – напомнил я. – Как сквозь землю провалилась.

Но младший лейтенант настроен был воевать, а не подсчитывать потери.

– Бегом во взвод и готовь людей. Кстати, со второй ротой связь наладили. Так что фланг у нас защищен.

Неудачливой второй ротой командовал мой старый знакомый лейтенант Суслин. На него можно было надеяться, и это укрепляло решимость.

Позиции нашего взвода казались удачными. Окопы располагались на гребне, с которого просматривался большой кусок оврага, нас маскировали деревья и кусты. Вскоре показалась немецкая разведка, ее обстреляли. Фрицы исчезли, затем сделали попытку прорваться в стыке между взводами. Кустарник укрывал нас, но помогал и фрицам. Под прикрытием пулеметного огня вражеские солдаты делали быстрые перебежки, успевая залечь быстрее, чем мы целились. Все три пулемета во взводе вели беглый огонь, скашивая кустарник. Некоторые пули находили цель, атака прекратилась, и я понял, что скоро подтянут минометы.

Так и получилось. Мины сыпались одна за другой, хотя толком нас не видели. Взрывы раздирали кусты, очищая сектор атаки. Развалился пластами сухой глины приземистый домишко за моей спиной. Возможно, немцы надеялись, что у нас не выдержат нервы и мы отступим. Не дождались, а вскоре минометы замолчали. Скорее всего, от недостатка мин. Подвозить боеприпасы в мешанину кустарника и крутых склонов затруднительно. Без минометной поддержки наступать фрицы не решались и одновременно вели огонь из пулеметов. Постепенно в перепалку втянулась вся рота. Ко мне прибежал озабоченный Шмаков.

– Глянь, что творится!

Пули крошили остатки глиняного дома, сыпались сбитые ветки с тополя, возле которого располагался мой окоп и одновременно наблюдательный пункт. Оба пришли к выводу, подвезут мины, и тогда придется несладко.

– Надо в контратаку, – предложил Шмаков.

– Людей не поднять, слишком сильный огонь. Фрицы только и ждут, когда мы поднимемся.

– Или когда отступим…

Оба непроизвольно оглянулись. До Волги в этом месте оставалось меньше километра – вот и все расстояние для отступления. Река оставалась пустынной, виднелись севшие на мель разбитые суда. Кое-где поднимались водяные столбы падавших снарядов. Обстановка оставалась непонятной, стрельба шла то возле берега, то где-то перед нами. Размышлять об обстановке не хотелось. У нас имелась конкретная задача – удерживать участок оврага и поселка, что мы и делали.

К нам пришел комбат Рогожин и спросил:

– Чего сидим?

Шмаков объяснил ситуацию. Наступать в лоб бесполезно, остается ждать атаки врага, и тогда мы ему покажем.

– Значит, жесткая оборона, – усмехнулся капитан.

– Больше нечего предложить.

– Тогда ройте окопы поглубже.

Рогожин не устраивал истерику и не гнал роту в бессмысленную контратаку. Закурили и обсудили дальнейшие действия. Пока обсуждали, на соседей свалились три «Юнкерса» и сбросили бомбы. Там вскипело черное облако площадью не меньше гектара. Наш противник авиацию пока не вызывал, этого следовало ожидать. Рогожин разглядывал овраг в бинокль. Несколько пуль ударили в ствол тополя. Они били с чмокающим звуком, вязли глубоко в древесине или разрывали ее. Стрельба наугад все больше действовала на нервы. Только и жди, когда с такой же силой влепит тебе в голову и раскидает мозги. Неприятно ныло в низу живота, Шмаков тоже чувствовал себя неуютно, хотя и не прятался в присутствии комбата. Неподалеку вдруг закричал раненый боец. В окопах началось шевеление, а немцы усилили огонь.

Рогожин наконец прекратил бессмысленное наблюдение и опустил бинокль.

– Значит, так. Командарм Чуйков приказал всем подразделениям максимально сближаться с противником. В лоб не пройти, бейте с флангов.

Если бы получили от Рогожина такое указание сразу по его приходу, то вряд ли бы исполнили. Сейчас Шмаков и я видели – тянуть время бесполезно. Бойцы отсиживаются под огнем, теряют решительность. Новички, которых учили всего две недели, того и гляди побегут. Надо любым способом изменить ситуацию, иначе ее переломят вражеские минометчики.

– Иван Терентьевич, – сказал Шмаков. – Мы, конечно, ударим. Только положение очень безнадежное, считай, к реке прижали, людей мало. Что завтра будет?

– Павел, ведь это Сталинград, – произнес после недолгого раздумья комбат. – Ну, куда еще дальше шагать? На тот берег нас никто не пустит.

– Выходит, помирать?

– Чего у ваших фрицев минометы молчат? – комбат перевел разговор на конкретную тему.

– Мины закончились.

– Тогда не сидеть, а бить. Причем в ближайшие полчаса.

Недолгое обсуждение подошло к концу. Осталось лишь быстро уточнить детали и немедленно действовать.

Мой взвод усилили группой красноармейцев, численность человек двадцать, и мы начали продвижение на левом фланге. Шмаков сразу предупредил:

– Василий, личного состава у тебя хватает, но многие из них не обстреляны, будут смотреть на тебя. Если проявишь малейшую нерешительность, люди побегут назад, а фрицам стрелять нам в спину одно удовольствие.

Таким образом, пришлось выдвигать вперед костяк взвода: сержанта Борисюка, Ивана Погоду, Анкудинова Тимофея и молодого Кушнарева. При этом смешались отделения, но другого выхода не оставалось. Бойцы видели безнадежность обстановки, но чем обернется безнадежность – апатией или злой решимостью драться, никто предсказать не мог. Оставалось показывать это на своем примере.

Я первый раз вел в бой такое большое количество людей. Настроение людей внушало тревогу. Часть бойцов жались тесной кучкой в хвосте, на них я не надеялся. Иван Погода казался (или стал на самом деле) шире в плечах, лицо потеряло прежнее детское выражение. Он превратился в обстрелянного бойца, знавшего, как надо действовать. В его экипировке не осталось ничего лишнего: лишь запасной диск и четыре гранаты в подсумках. Каску он никогда не носил, как и большинство бойцов в батальоне.

Кушнарев пытался скрыть возбуждение, винтовку заменил на автомат, отобрав его у кого-то из молодняка. На Женю я надеялся не меньше, чем на Погоду. Беззубый Анкудинов шел, не отставая. Сержант Борисюк двигался немного в стороне, окружив себя бойцами из отделения. Его слушались беспрекословно. Послушаются ли меня?

Мы зашли по кромке оврага и с ходу бросились вперед, не видя толком противника. От нас не ожидали такой прыти. Первыми жертвами стали трое вражеских солдат, которые несли коробки с боеприпасами. Одного из них свалил автоматной очередью Иван Погода, второго застрелил я, на третьего бросился Кушнарев. Он почему-то не стрелял, возможно, намеревался ударить немца прикладом и тут же неловко споткнулся. Солдат выпустил патронную коробку и, не успевая прицелиться, открыл огонь из автомата, висевшего на груди. Очереди с близкого расстояния свалили двух бойцов, которые упали в метре от него.

Молодой и резвый подносчик боеприпасов натворил бы еще немало дел, но ему приходилось стрелять с груди. Перехватить автомат поудобнее не оставалось времени. Остаток магазина выпустил в одного из красноармейцев, тот выронил винтовку и присел, схватившись за руку. Целясь во вражеского солдата, я успел разглядеть мгновенную тень досады, что так не вовремя опустел магазин, а перезарядить оружие он не успеет. Я едва не застрелил бросившегося вперед Ивана Погоду. Тот действовал быстро, расстрелял подносчика боеприпасов в упор и кинулся дальше.

Успешное начало боя, несмотря на гибель двух красноармейцев, встряхнуло наступавших. Люди бежали вперед, кричали, размахивали винтовками. Подтянулись самые робкие, державшиеся в хвосте. Кто-то крикнул на бегу Жене Кушнареву:

– Чего разлегся!

Я привел людей к месту атаки, они бросились вслед за мной, но каждый действовал по законам ближнего боя. Склон оврага с вытоптанными огородами, сломанными плетнями, сараями, островками кустарника превратился в арену беспощадной драки, где не соблюдалось никаких правил. Вражеские пулеметчики смогли бы из своего новейшего МГ-42 расстрелять весь мой усиленный взвод, но им мешали собственные солдаты.

Тогда они открыли точный огонь по верхней части склона, отсекая и уничтожая часть бойцов от основной массы атакующих. Пулемет действовал с невиданной скорострельностью – двадцать пуль в секунду. Получилось так, что наиболее робкие и нерешительные бойцы попали под смертельные плотные очереди. И эти же очереди над головой придали еще большую решимость бойцам, бегущим впереди. Фрицы не отступали. Они кидались навстречу с не меньшей решимостью. Хорошая подготовка и многочисленные автоматы в их руках сейчас мало что решали. Они натолкнулись на обозленных бойцов, которым нечего терять. Каждый немец носил добротную каску толстого металла, которые не шли ни в какое сравнение с нашими жестянками. Вражеские каски не гнулись под ударами прикладов, но и не могли защитить от ярости русских.

Сержант Борисюк, отличный строевик, прошедший выучку еще до войны, действовал винтовкой, не примыкая к ней штык. Он выстрелил в ближайшего к нему врага. Попал или промахнулся – непонятно, зато сильным выпадом воткнул тонкий ствол в лицо немецкому солдату. Тот закричал так, что на секунду заглушил звуки выстрелов. Выдернув окровавленный ствол из развороченного лица, Борисюк бросился дальше – его перекошенный рот и заляпанная кровью винтовка внушали страх. Солдат, которого он выбрал следующей целью, предпочел отступить в сторону.

Кушнарев, самолюбивый, хромавший после неудачного падения, еще не привык к автомату. Слабо закрепленный диск вывалился из пазов. Женя выпустил единственную пулю в стволе, но лишь слегка задел немца. Тогда он отбросил бесполезное оружие и схватил солдата за горло. Оба покатились по сухой картофельной ботве, пытаясь задушить друг друга.

Командир пехотного взвода, свежеиспеченный младший лейтенант, переживал, что его не поставили старшим. Наверное, ему исполнилось всего восемнадцать, один из школьников-добровольцев, ушедших с десятого класса в военное училище. Он бежал бесстрашно и стрелял на ходу из новенького пистолета. Ни в кого не попал и сам угодил под пули. Он упал рядом со своим комсоргом, таким же молодым пареньком – оба вели взвод за собой и погибли в первые минуты.

Тимофей Анкудинов свистел беззубым ртом, стреляя из винтовки. Сумел тяжело ранить немецкого унтер-офицера и добил его последней пулей в обойме. Перезаряжать оружие не оставалось времени, он перехватил винтовку как дубину. Пришел на помощь Кушнареву, которого, несмотря на спортивную выучку, безжалостно душил немецкий солдат. Окованный металлом приклад обрушился на спину, затем на каску. Немец вскочил, отшвырнул Тимофея и побежал безоружный, задыхающийся от сильного ушиба.

Количество фрицев было немногим меньше, чем нас, можно сказать, равные силы. Они дружно отражали контратаку, имели шансы выиграть бой. Но они не прошли той жестокой школы отступления. Смерть нескольких камрадов, а затем бегство одного из них стало переломным моментом. Бежал всего лишь контуженый, потерявший оружие солдат, но пример оказался заразительным. Немцы меньше всего хотели умирать на пороге победы. Надо оторваться от разъяренных русских, получить передышку, а затем добить их более совершенным немецким оружием. Хотя бы авиацией… Тактика ценивших свою жизнь германских завоевателей – иногда очень плохая тактика, например, в такие моменты. Они пытались оторваться, уйти от безжалостной рукопашной схватки, и отход превращался в бегство.

Его не смогли остановить два умелых пулеметчика со своим непревзойденным МГ-42. Сноп пуль с близкого расстояния буквально завяз в телах бойцов, кинувшихся на пулеметную позицию. Пятеро или шестеро упали. Никто из них не смог подняться, получив по несколько пуль. Расчет МГ-42 быстро и хладнокровно сменил ленту. Но те секунды, которые дали нам убитые в упор бойцы, решили дело не в пользу пулеметчиков.

Иван Погода, двадцатилетний колхозник из села Рогаткино Саратовской области, показывал сегодня то, чему научился за два месяца войны. Не желая попадать под огонь, он забежал сбоку и свалил очередью первого номера расчета. Клюнув головой вниз, пулеметчик навалился на свое оружие, мешая помощнику перехватить МГ и продолжить стрельбу. Второй номер не смог выдернуть пулемет и схватил первое, что попалось под руку, – саперную лопатку. Боец из пополнения угодил под удар, лезвие лопатки разрубило голову вместе с пилоткой. Погода пытался стрелять, но ему мешали товарищи.

Второй номер пулеметного расчета сумел пробиться к своим, махая налево и направо лопаткой. В него стреляли, возможно, ранили, но он исчез в кустарнике. Другим вражеским солдатам повезло меньше. Двое, отступая к плетню, вели непрерывный огонь из автоматов. У плетня замешкались, не зная, перепрыгнуть или обойти. Приближаться к ним красноармейцы не рискнули, автоматчики успели свалить двух-трех человек. Остановившиеся у плетня немцы попали под огонь. Один упал, второй бежал, хромая, держа оружие за рукоятку.

Спрятался за сараем и выбросил навстречу бойцам гранату. Она взорвалась, не причинив никому вреда, и натолкнула на мысль, что упрямого пулеметчика можно выкурить гранатами. Первым швырнул РГД-33 сержант Борисюк, за ним Саня Тупиков. Швыряли все подряд: РГД-33, сложные в обращении, увесистые лимонки, опасные на близком расстоянии. Покатая крыша сарая провалилась, снесло кусок глиняной стены. Вражеский солдат, оглушенный взрывами, бежал, проваливаясь в ямы от наспех вырытой картошки, затем упал, разбросав руки. В другом месте отступало перебежками целое немецкое отделение, прикрывая друг друга беглым огнем. То один, то другой фриц опускался на колено и стрелял, другие, пригибаясь, бежали.

Эта тактика позволила отделению уйти и даже подобрать раненых. Мы несли большие потери, но продолжали преследование. Минометчики, сидевшие возле металлических труб, держали автоматы наготове. Самое время бежать, но они раздумывали, не желая бросать 80-миллиметровые минометы. Выскочивший вперед красноармеец попал под огонь. По моей команде стали бросать гранаты, их взорвалось не меньше десятка. Тогда минометчики отступили, оставив два неподвижных тела.

Все происходило в одном из отрогов огромного оврага, идущего от холмов к Волге.

Первый бой для Жени Кушнарева, ставшего командиром отделения еще до получения военной формы, оказался ударом по самолюбию. Он упал во время атаки, просто споткнувшись, но кое-кто посчитал это как попытку уклонения от боя. Во время поединка немецкий солдат едва не задушил Кушнарева, который не упускал случая похвалиться спортивным разрядом по борьбе. Сейчас он едва не погиб от рук не слишком сильного вражеского солдата.

Кушнарева недолюбливали за придирки свои же призывники, а бойцы поопытнее терпеть не могли. Разозлившийся Кушнарев отыскал потерянный автомат, вставил диск, но драка уже закончилась. Тогда он не придумал ничего лучшего, как всадить очередь в мертвого пулеметчика. Ну, добивал фрица и ладно. Однако боец, тянувший из-под тела МГ-42, едва успел отскочить и сразу заголосил:

– Сдурел, что ли, герой хренов!

– Он сейчас такой герой, непонятно, где раньше был.

Даже ушастый Саня Тупиков не пожалел приятеля:

– К другим цепляется, а сам после драки опомнился.

Несмотря на недостатки, Кушнарев выделялся среди других призывников решительностью и умением принять правильное решение. Он хорошо владел оружием, ему подчинялись. Его командирские качества признавали даже старожилы взвода, хотя и подковыривали его. Кушнарева портило болезненное самолюбие, из-за чего у нас с ним тоже возникали стычки, но снимать его с отделения я не хотел. Таких вожаков еще надо поискать.

Сейчас он взял себя в руки и вместе с другими рыл окопы. Следовало оборудовать новые позиции, эвакуировать раненых и готовиться к отражению возможной атаки. Вокруг лежали тела красноармейцев и немецких солдат. В качестве трофеев нам достался пулемет МГ-42, несколько автоматов и большое количество удобных гранат с длинными деревянными ручками. Винтовки мы не брали, хватало своих. Один миномет смяло осколками, ко второму не нашли мин.

Когда пришел Павел Шмаков, мы заканчивали перевязку раненых и отправили их в тыл. Легкораненые шли сами, для переноски тяжелых пришлось выделить двадцать человек. Я остался с небольшой группой. Младший лейтенант крутил головой:

– Ну и повоевали!

Остановился возле смертельно раненного в живот сержанта. Его не стали никуда нести, бесполезно. Несколько пуль, в том числе разрывные, попали в живот и ноги. Замотанный бинтами от колен до груди, он покрылся испариной и доживал последние минуты. Фельдшер Захар Леонтьевич, с руками, испачканными кровью, сказал:

– Страшнее нет, когда в упор друг друга бьют, такие раны, не приведи господь. Тяжелых в тыл понесли, но вряд ли выживут.

Шмаков спросил, сколько осталось сержантов. Я считал, загибая пальцы, оказалось совсем мало.

– Некем отделениями командовать. Сержанты в первую очередь гибнут.

– Назначай молодых.

– Иван Погода трех фрицев ухлопал, его назначу.

При этих словах Ваня облизал губы. Лицо горело нездоровым румянцем, в глазах все еще отражалось возбуждение боя. Он водил взглядом по сторонам, не мог прийти в себя, руки нервозно теребили ремень автомата. Не так просто убить трех человек, даже если они враги. Шмаков оглядел его, будто видел в первый раз.

– Давай, назначай, нам такие злые нужны.

Лицо когда-то добродушного Вани дернулось в гримасе, наверное, хотел ответить, но промолчал. Шмаков глянул на ближайший труп немецкого солдата. Тому досталось не меньше десятка пуль, даже каску раскололо. Три пробоины с вывернутыми краями сливались в одну, а возле шеи натекла огромная черная лужа. Сапоги уже сняли, кто-то сменил истоптанную во время отступления обувь.

– Женька Кушнарев у тебя бойкий, – продолжал Шмаков. – Пусть цепляет сержантские угольники, а с комбатом я договорюсь. Ты не против?

Я не понял, кого он спрашивает, меня или Женю. Кивнул в ответ, что согласен. А Кушнарев сообразил, что его мнением никто не интересуется. Окончательное утверждение Кушнарева на должность командира отделения вызвало среди бойцов недовольство. Впрочем, обсуждать времени не оставалось. Шмаков показал новые границы обороны, обещал придвинуть ближе к нам соседний взвод.

– Внимательно глядите, вы теперь на острие. На левом фланге есть кто-нибудь?

– Ковыряются люди. Там голый участок, не спрятаться, не убежать.

Слева тянулся унылый ровный пустырь, изрытый узкими промоинами. По ним стекала в овраг талая и дождевая вода. Из-за этого здесь не возводили дома, а устраивать в глине огороды бесполезно. Спустя короткое время явился старшина и два помощника, принесли термосы с кашей, хлеб и махорку. Старшина батальона, недовольный, что приходится лазать по оврагам, под носом у немцев, торопил всех:

– Жрите быстрее, у меня еще целый термос остался, не на землю же выливать.

Аппетит у ребят оказался плохой. Погибших отнесли в сторону, но лежали они на виду, над ними жужжали мухи. Старшина от нечего делать подошел к одному из убитых немцев, увидел на кисти руки след от часов. Ковырнул алюминиевую эмблему, брезгливо сморщился, отгоняя мух.

– Пока часы хватали, наверное, передрались, – желчно заметил он.

– Не тебе ж их оставлять.

– А что, за хорошие часы фляжку водки не пожалею. Восемьсот граммов под самую пробку.

Часы, несмотря на тяжелую обстановку, ценились. Они имелись у очень немногих бойцов, я обзавелся ими лишь сегодня. Даже старшина батальона с его возможностями носил плохонькие часы с решеткой вместо стекла. Предложение насчет водки меня задело. Мы бы все с удовольствием выпили для снятия напряжения, но взять спиртное было негде. У старшины-тыловика такая возможность имелась, хватало даже на обмен.

– Хреновая твоя каша, – отодвинул котелок Иван Погода, ставший одновременно героем дня и сержантом. – Мясом даже не пахнет.

Старшина, который и взводных командиров считал ниже себя, огрызнулся:

– Тю, рыжий! Завтра и такой не получишь.

Ваня Погода уверенно становился бывалым бойцом и плевать хотел на сытых тыловиков.

– Жратву принесешь, куда ты денешься. Воруй только поменьше.

– Глянь, вылупился, цыпленок!

Однако Погоду дружно поддержало его отделение. Чтобы избежать свары, я приказал наполнить котелки кашей из третьего термоса и продолжать рыть окопы. В этот момент вернулись бойцы, относившие раненых в тыл, злые и возбужденные. Борисюк доложил, что их задержали в пятистах метрах отсюда, приказали оставить раненых и немедленно возвращаться на позиции.

– Ну, ты представляешь, Вася! Всех тяжелых выгрузили на траву, а там их скопилась сотня, не меньше. В общем, тыловая сволочь, а раненым хоть помирай.

– Что, совсем никакой помощи?

– Ходят там санитары, да врач ковыряется, один на целую толпу.

Договорить ему не дали, послышался свист снаряда. Нас обстреливали орудия с окраины города, скорее всего, 75-миллиметровки. Если бы применили шрапнель, нам пришлось бы туго. Артиллеристы опасались попасть в своих и выкладывали осколочные снаряды с перелетом. Взлетали комья перепаханной земли на огородах, пучки кустарника, обломки сараев. Дом, в котором я отсиживался перед разведкой, обрушился грудой глины, еще один снаряд взорвался поблизости. Старшина торопился покинуть нас, долго разыскивал автомат ППШ и не мог найти. Сообразил, что сработал нахальный рыжий сержант.

– Эй, ты, где автомат?

– Что, потерял со страху? – засмеялся Иван Погода.

Смеялись и бойцы из его отделения. Конечно, старшина мог найти себе любое оружие, пункт боепитания рядом. Но смех солдат выводил его из себя.

– Погодите, дождетесь махорки!

– Вон, в траве валяется.

Ваня стремительно рос в глазах подчиненных. Мало кто рисковал связываться с нашим злопамятным старшиной, а он не испугался и поставил его на место. Иван Погода сменил разбитые вдрызг сапоги на трофейные, а нож на поясе уже не казался пустым украшением. Он убил в бою трех вражеских солдат, это удается очень немногим, большинство не успевают даже увидеть врага. Бой был выигран благодаря смелости таких бойцов, как Иван Погода, которые действовали не только решительно, но и умело. Не зря удивлялся Павел Шмаков, а старшина не мог скрыть раздражения, глядя на воспрянувших духом бойцов. Ведь тыловики всегда считали себя выше других по своему неписаному статусу.

Город и Волгу продолжали бомбить. Мы хорошо различали медлительные пикировщики «Ю-87» с выпущенными шасси. Они действовали словно коршуны в поле, где мышей хватает каждому. Тройки разбивались на одиночные самолеты, и каждый обрушивался на свою цель. Кажется, в развалинах нечему гореть, но пожары вспыхивали с новой силой. Во второй половине сентября у нас еще не бабье лето, оно наступает позже. Деревья в пойменном лесу лишь слегка пожелтели, да и то в основном осины. Тополя, клены, вязы стояли по-прежнему зеленые, а медлительная река казалась безмятежно голубой. Природа не принимала войну. Ушли в низовья горящие нефтяные разливы, небо, умытое холодами, стало свежим и синим.

Чудесная сентябрьская погода играла против нас. Авиация врага чувствовала себя свободно. Стремительные «Мессершмиты» с угловатыми концами крыльев носились парами, снижаясь до самой воды и снова взмывая. Появлялись ли в тот период наши истребители? Точно сказать не могу. Скорее всего, они прикрывали левый пойменный берег, где сосредоточили тяжелую артиллерию, маршевые части и тылы.

Во всяком случае, над лесом наблюдалось интенсивное перемещение темных самолетных фигурок, хотя пушечных и пулеметных очередей мы не слышали. Там шел воздушный бой. Свидетельством этого стал возвращавшийся из-за Волги поврежденный «Мессершмит». Он терял скорость, двигался рывками, то проваливаясь вниз, то с трудом набирая высоту.

Ах, сволочь, хоть бы ты шею сломал! Вражеский самолет упрямо тянул на северо-запад, а от нашей стрельбы его защищал собрат с крестами на крыльях, давая короткие предупредительные очереди. Сладкая парочка убралась за холмы, мы от души пожелали обоим брякнуться о землю и принялись за прерванное занятие – рытье окопов. На закате хоронили погибших. Их складывали в воронку от бомбы, выкопать яму не хватало сил. Могила получилась безобразной, не холмом, а впадиной. Таскали землю с огородов, пока не соорудили что-то приличное. Ребята замаялись, тяжело дышали.

– Не хотел бы я здесь лежать, – оглядев овраг и ближнюю канаву, сказал Тимофей Анкудинов.

В канаву жители покинутых домов сбрасывали много лет мусор, прохудившиеся ведра, дохлых кошек. Пованивало застоявшейся зеленой водой, гнилыми фруктами. Я почувствовал невольную вину перед погибшими и ответил Анкудинову:

– Место как место. Зато реку, город видно.

– Одно удовольствие лежать, – поддержал меня герой Ваня Погода.

– Тьфу, заладили про упокой! – сплюнул сержант Борисюк. – Ты бы, взводный, лучше насчет ужина распорядился, война войной, а жрать хочется. Старшина на нас разозлился, вряд ли еду доставит.

– Каша еще осталась.

Но кашу в котелках присыпало сверху глиной, пришлось выбросить. Кто-то полез трясти яблоню, его заметили немцы и обстреляли из пулемета. Вниз сыпались ветки и последние яблоки. Для ответа фрицам опробовали трофейный МГ-42. Он рычал, как зверь, и за полминуты набросал гору стреляных гильз. Ваня Погода остался доволен трофеем.

– Побольше бы таких.

Его не поддержали, воевать ребята расхотели. Возбуждение после боя прошло, а тут еще похороны возле мусорной канавы. Разбрелись по окопам, а ко мне подошел в очередной раз Саня Тупиков:

– Василий Андреевич, надо сходить, родных проведать. Может, лежат давно умершие, и в землю опустить некому.

В сумерках, на фоне неба виднелись его оттопыренные уши. Парень говорил о смерти родных спокойно, чувствовалась опустошенность. Последние дни я с трудом удерживал его от самовольной отлучки домой, ничего хорошего это бы не принесло. Задержали бы как дезертира. А ведь мы находились где-то неподалеку от его дома.

– Сашка, потерпи, завтра вместе сходим.

– Хорошо бы.

Он зашагал на свое место.

Ночь выдалась беспокойная. В одном месте пытались просочиться немцы. Мы стреляли, целясь по вспышкам. Особенно уязвимыми оказались кое-кто из неумелых автоматчиков. Дырчатые кожухи ППШ окутывались возле дульного отверстия языками пламени, бьющего в разные стороны. Если стрелок не менял позицию после второй-третьей очереди, на нем скрещивался огонь вражеских автоматов. Таким образом погибли двое ребят. Остальные быстро поняли законы ночного боя и успевали переместиться.

Фрицы лезли в темное время лишь по большой необходимости. Сейчас такая необходимость назрела. В этом месте они топтались в километре от Волги, тогда как в нескольких местах уже оседлали берег. Попытка продвинуться вперед не имела успеха. Вражеский пулемет демаскировал себя теми же вспышками, расчет вскоре затаился. Прорвавшиеся вперед немцы попали под взрывы многочисленных гранат. Мы швыряли их на любой шорох.

Очень старался свежеиспеченный сержант Женя Кушнарев. Тупиков подавал ему очередную РГД-33, поворот рукоятки, встряхивание, и гранаты летели одна за другой, описывая высокую дугу. Иногда взрывалась в воздухе, получался диковинный фейерверк. Вражеские солдаты такую игру не выдерживали, отступали.

Порой из темноты слышались крики раненых. Мы били из автоматов на шум. Попадали под пули и раненые, и те, кто пытался их вытащить. Немцы убрались из-под огня, бежали спешно, порой вламывались в кустарник. Осветительные ракеты, которые взлетали в небо, играли против них. Мы ловили в прицелы фигуры вражеских солдат и с азартом обстреливали. Ночная атака закончилась вторым за сутки поражением врага на нашем участке.

Раздражение против нас вылилось в беспорядочную стрельбу из всех видов легкого оружия. Мы отвечали, снова в кого-то попали, тогда они пустили в ход минометы, которые били методично, выматывая душу. Все со страхом слушали звенящий звук набирающей высоту очередной мины – кому она достанется? В окопах попадания в замкнутое пространство казались особенно страшными. Мы уже нагляделись, что творит взрывчатка, размазывая людей по стенкам. Некоторые не выдерживали, выползали наверх.

Я захватил с собой Саню Тупикова, мы взобрались на гребень и сделали десять выстрелов из винтовок по минометным вспышкам. Возможно, в кого-то попали, а скорее всего, немцы снова израсходовали боезапас, а новый в темноте не подвезли. Так или иначе, угомонились обе стороны. Усталость позволила поспать часа три, затем меня разбудил холод. Когда высунулся из окопа, увидел, что трава покрылась инеем. Начинался новый день.

Старшина пытался накануне принести ужин. Попал с помощниками под огонь, один из них погиб, а в мешок с хлебом и махоркой угодили несколько пуль. Старшина ввалился в погреб к Шмакову, долго ругался, жаловался на тяжкую долю, затем ушел, оставив смятые буханки и рваные пачки махорки. У Шмакова я застал командира первого взвода Петра Грицевича. Белорус располагался на правом фланге, я – на левом. Нас разделял второй взвод, поэтому встретиться могли только на командирском пункте Шмакова. Ротный устроился неплохо. Чтобы не мешали руководить ротой случайные мины, его ординарец неплохо оборудовал под жилье погреб. Свет проникал через узкое окошко и открытую дверь. В честь случайного сбора всех трех командиров взводов Павел Шмаков открыл три банки каспийской кильки в томате. Хлеб оказался мокрым и вязким, совершенно не резался ножом, и ординарец отрывал куски руками.

Съели кильку, а на десерт желтый сахар-песок. Закурили и выслушали новости. На Мамаевом кургане не утихал бой, всю ночь работала переправа, обещали подвезти в ближайшее время теплое белье. Я пожаловался на нехватку еды.

– Вон, три буханки для твоих приготовлены, – кивнул Павел Шмаков. – Махорка, сахар. Днем старшина горячее принесет. Вы зачем у него автомат украли?

– Так, ребята баловались, – отмахнулся я. – Пустое дело, говорить не о чем.

– Как с боеприпасами?

– Пока хватает, трофейными пользуемся.

– У Малькова люди вчера хорошо воевали, – порадовал остальных командиров Шмаков. – Ну-ка, Василий, расскажи, как вы отличились.

Я рассказал, стараясь не завираться. О нашем успехе знали многие. Стрельбу из трофейного пулемета и автоматов некоторые принимали вначале за немецкий прорыв. Трофейное оружие и боеприпасы расходовали щедро, а ночью многочисленные автоматы помогли нам сорвать контратаку.

– Вот так, – прокомментировал действия взвода Шмаков. – Умеет Мальков людей организовывать. Начальство обещает награды.

– Много чего обещают. Белье теплое, медали, – стал загибать пальцы командир второго взвода, – и новые шинели тоже.

Шмаков от полноты чувств, зная, медалей вряд ли дождемся, объявил, что мне присвоено звание «старший сержант». Я поблагодарил. Первый и второй взвод тоже воевали неплохо. Грицевич разогнал со своими людьми по оврагу пытавшихся атаковать немцев. На нейтралке осталась стоять легкая пушка, расчет которой перебили. В темноте десантники пробрались к ней и взорвали. Петро Грицевич перевел разговор на более насущные темы:

– Чего картошку не роете? На огородах бульба осталась, хоть и не крупная, но хорошая. У меня ребята ведра три накопали.

Все согласились: картошка – это хорошо, а ординарец Шмакова сварливо упрекнул Петра, почему он не принес хоть немного для командира роты.

– Ребята все поели, – простодушно ответил белорус.

– Обойдусь, – отмахнулся Шмаков и, снова меня похвалив, приказал ординарцу выдать дополнительно для моего взвода три банки консервов.

Пришли двое связистов налаживать телефонную связь со штабом батальона, и мы разошлись. Бойцы во взводе обрадовались хлебу и махорке, а картошку догадались нарыть еще до моего прихода. Оказалась она мелкой, как горох. Варили ее в разных местах на крошечных костерках. Какой-никакой, а завтрак.

Бои в Сталинграде шли в тот период на протяжении от тракторного завода на севере и до Купоросной балки на юге. Это расстояние составляет двадцать километров. Возле балки, а также в устье Царицы немцы укрепились на берегу Волги. Двадцать третьего сентября в бой вступила сибирская дивизия полковника Батюка. В Сталинграде хватало места героям, но очень тесно было трусам.

Если сибиряки дрались упорно, то командир и комиссар 92-й особой бригады удрали через узкий участок реки на остров Голодный. Краснофлотцы в добротных черных куртках шли в свою последнюю атаку, чтобы отбить элеватор. Они показали полное презрение к смерти и в большинстве остались лежать на берегу под сильным пулеметным огнем. Но, меняя раскаленные стволы своих отличных машингеверов, немцы не испытывали радости от временной победы. Такая смелость наводила на печальные мысли о собственной судьбе. Возле тел моряков копошились местные мальчишки, снимая ботинки. Не ищите в этом пренебрежения к погибшим. Просто подступали холода, а дети мерзли.

Советская артиллерия из-за реки долбила немецкие позиции. Взрывы снарядов и осколки кирпичей выбивали вражеских солдат. Даже своя собственная авиация, господствующая в воздухе, уже не утешала. Бомбы часто падали немцам на головы, не помогали многочисленные сигнальные ракеты. Слишком быстро менялась линия обороны, сблизившись до расстояния гранатного броска. Пилоты с запозданием отмечали, что бомбы летят прямо на расстеленные флаги со свастикой – опознавательный знак немецких позиций.

Двадцать третьего сентября командующий шестой армией Паулюс отметил хорошим вином свой день рождения. Генерал маялся застарелой дизентерией. Нервозность обостряла болезнь. В этот период в скором взятии Сталинграда стал сомневаться умный министр пропаганды Йозеф Геббельс. На всякий случай он распорядился прекратить печатать слишком бодрые репортажи об успехах немецких войск в городе.

Вот такие были дни.

Глава 8 Война в развалинах

Немцы окрестили бой в развалинах Сталинграда крысиной войной. В нашем языке крысы воспринимаются в негативном смысле, что-то скользкое, вороватое, облезлое. В немецком это понятие означает верткого, молниеносного хищника. Именно такой показалась вражеским солдатам война в лабиринте разрушенных зданий, подвалах, подземных туннелях. Здесь отступала на задний план техника. Немцев подавляли своей инициативой наши бойцы, энергичные волевые командиры нового типа, которые не оглядывались на высокое начальство и проявляли постоянную находчивость.

Снайпером становился обычный смелый боец, который, пристроившись у окна, выбивал со ста метров одного врага за другим и умело менял позиции. Даже самый робкий теперь знал: если хочешь прожить дольше, учись воевать и нападай первым. Безжалостная воля Верховного главнокомандующего наглухо перекрыла возможность дальнейшего отступления за Волгу. На всем протяжении наносились контрудары, в них бросали первые штрафбаты и штрафные роты.

Прелюдия крысиной войны происходила на окраинах города в лабиринте оврагов, многочисленных домов, среди камыша и кустарника.

Утром мы снова отбросили немцев. Они отступали, проваливаясь в тину и груды мусора. Мы стреляли сверху, солдаты падали и тонули в зеленой воде. К нам подошло подкрепление, и установилось короткое равновесие. Я сказал Шмакову:

– Убежит Сашка Тупиков, помнишь ведь его родителей? Надо сопроводить парня до дома.

– Иди, – согласился младший лейтенант. – За час обернешься?

– Конечно. Больше разговоров, а парень мается.

Мы направились в сторону его дома. Как я и предполагал, это оказалось нелегким делом. Нас дважды останавливали патрули, расспрашивали, недоверчиво проверяли документы. Впрочем, какие там документы! Красноармейские книжки и комсомольские билеты. Патрули состояли из бывалых солдат. Они безошибочно отличали растерянных беглецов от тех, кто воевал и чувствовал себя уверенно. Выслушав рассказ Сани Тупикова о родителях и сестренках, пропускали.

Третий патруль, который возглавлял лейтенант НКВД, закусил удила и обезоружил нас.

– У тебя откуда пистолет? – допытывался энкавэдэшник.

– Исполняю обязанности командира взвода, а ТТ забрал у погибшего младшего лейтенанта.

– И много навоевали?

– Много не много, а фрицам продвигаться не даем. Весь овраг трупами завален.

– Немецкими, что ли? – недоверчиво интересовался лейтенант.

– Своих мы похоронили.

Я рассказал о последних боях. Никто не перебивал, так как работы у патруля было мало. Лейтенант рассеянно слушал, затем спросил:

– Складно врешь. Если такая обстановка, как тебя отпустили?

– Сбежит мальчишка. Двадцать третьего августа на его глазах улицу бомбили, и вот он уже месяц о родных никаких известий нет.

Саня вдруг расплакался.

– Чего нюни распустил? Где твой дом?

– Вон, через улицу, сто шагов отсюда.

Не знаю, какие чувства проснулись у безжалостного лейтенанта, который имел полное право расстрелять нас здесь же. Скорее всего, он разбирался в людях и послал с нами одного из патрульных.

– Сходи, Семен.

– А как с оружием быть?

– Верни. Глянут на свой огород и пусть убираются на позиции, вояки хреновы.

Я заполучил свой ППД, пистолет и вытер пот со лба, хотя день выдался совсем не жаркий. Было от чего нервничать. В осажденном городе поддерживался жесткий порядок, я вполне мог попасть под действие приказа «Ни шагу назад!».

Саня вел нас по улице, почти бежал, мы едва успевали за ним.

– Ну вот, я так и знал!

Знакомый дом обвалился, уцелели две стены, крыша съехала, словно кепка, уткнувшись в землю. Я оглянулся вокруг. Соседние дома частично выгорели, некоторые представляли из себя груды почерневшей глины, в развороченных плетнях виднелись проломы. Саня обошел дом вокруг и вдруг заметил в палисаднике два продолговатых бугорка.

– Сестренки, – ахнул он.

Тогда многие жители Сталинграда хоронили погибших детей и родственников прямо возле домов. Могилы со временем исчезали. Две последние, обложенные мелкими камнями, пережили начало двадцать первого века, затем их смахнуло строительство небольшой церкви. Ее можно видеть в овраге реки Царица, когда едешь с юга и приближаешься к центральному вокзалу.

Боец НКВД Семен глянул на обливающегося слезами парня. В его неповоротливом мозгу шевельнулось сочувствие, он напрягся и произнес:

– Ничего, злее будешь. – Затем обернулся ко мне: – Вы тут долго слюни не пускайте. Попрощайтесь и топайте к своим, вчера такую же парочку без разговоров шлепнули.

Семен посопел и направился вверх по оврагу. Я торопил Саню, которому не хватало слез. Он кинулся в соседние дворы, но никого не нашел. Всех выселили, а кто рискнул остаться, прятались. Тогда я силой увел обмякшего бойца и вернулся во взвод вовремя.

Немцы предприняли сильный артобстрел, а затем атаку сразу на большом участке. Они не пускали вперед солдат. На нас двигался танк, который остановился в двухстах метрах и стал обстреливать позиции. Снаряды оказались так себе, небольшого калибра, но выводила из себя методичность. Раскололо надвое тополь в нескольких шагах от моего окопа. Огромная ветка, шурша подсохшей листвой, шлепнулась, образовав целый шатер. Другой снаряд разнес пулеметный расчет. Исковерканный «дегтярев» подкинуло и отшвырнуло. Двух пулеметчиков засыпало землей. Один из них шевелился, мы стали выбрасывать скользкие от крови комки, но оба бойца к тому моменту умерли.

Противотанковых ружей во взводе не осталось. Послал бойца к Шмакову, он выделил одно ПТРД. Установив железяку, принялись бить вражеский танк в борт. Дуэль закончилась не в нашу пользу, танкисты расправились с расчетом не менее безжалостно, чем с пулеметчиками. Длинный ствол переломило, а бронебойщики погибли от осколков в голову. Оба, как положено, носили каски, но жестяная защита не спасла. Когда мы тащили их для перевязки, надеясь, что они не умерли и успеем оказать помощь, пробитые насквозь каски сочились кровью. Их сняли, но лучше бы не снимать. На изуродованные головы было невозможно смотреть без боли.

Бойцы приуныли от вражеской безнаказанности. Вчера рыли братскую могилу, сегодня новую копать придется. До каких пор? Настроение подняли знаменитые «Илы». Штурмовики, похожие на темных грачей, пронеслись на высоте трехсот метров. Я отчетливо разглядел небольшое колесо под хвостом. Самолеты выпускали реактивные снаряды у нас над головой, они взрывались где-то далеко, но танк поспешил уползти.

Сдвинуть батальон с места немцам не удавалось в течение двух суток. Неся большие потери, они отказались от лобовых атак, обстреливали овраг и время от времени предлагали сдаваться в плен. Они откуда-то узнали, что оборону держат десантники, и призывали нас не гробить зря свои и чужие жизни. Пропаганда изменилась, стала более гибкой, нас убеждали прекратить стрельбу и взывали исключительно к желанию выжить.

– Оглянитесь, до Волги меньше километра, вы находитесь в окружении, а любое окружение заканчивается гибелью.

Мы невольно оглядывались и убеждались, что чертовы фрицы правы. Но оборону держали по-прежнему крепко. Тогда они прекратили бесполезные атаки и обошли батальон с флангов. Стрельба переместилась с двух сторон глубже в город. Ночью по приказу комбата Рогожина уходили на новые позиции. Долго блуждали среди развалин, натыкаясь друг на друга, затем спустились в какой-то подвал. Бойцы легли спать, командиры взводов и отделений несли дежурство.

Когда утром над Волгой взошло солнце, я увидел, что до реки осталось рукой подать. Шмаков вытащил две последние измятые папиросы и вздохнул:

– Ну, теперь точно, идти дальше некуда, – и добавил с досадой: – Курить тоже нечего.

Дом, когда-то трехэтажный, стоял параллельно Волге. Крышу в нескольких местах сорвало вместе с верхним этажом. Северная торцовая стена давно раскололась от попадания бомбы и утащила вслед за собой часть перекрытий и квартир. На пути взрыва встала массивная бетонная лестница, она торчала с выбитыми перилами, но почти целая. За ней дом выгорел, кое-где зигзагами тянулись трещины, но красная кирпичная кладка держалась стойко. Это укрепление предстояло временно защищать нашей роте. Место для обороны, по общему мнению, являлось неудачным. Перед нами торчал еще один дом, занятый немцами. Он перекрывал обзор, мы понимали, его придется в ближайшее время отбивать.

Для удобства Павел Кузьмич Шмаков распределил два уцелевших подъезда между вторым и третьим взводами, а первый взвод располагался на северной стороне, среди обломков и в нескольких уцелевших квартирах. Вместе с Петром Грицевичем мы взобрались на верхний пролет лестницы и рассматривали под прикрытием стены панораму города.

Возле устья речки Царицы Волгу разрезал на две части остров Голодный, тянувшийся на много километров вниз по течению. Если в северной и центральной части ширина Волги составляла два километра, то, начиная от устья Царицы, река сужалась вдвое. Мы видели город на большом протяжении, разглядели даже фигурки вражеских солдат. Над осенней рекой тянул обычный ветерок, который в течение дня обязательно разыграется. Полоса облаков закрывала солнце, вода казалась серой. Осенью уровень реки самый низкий, повсюду выползали песчаные мели. На них капитаны сажали свои поврежденные суда, если не могли дотянуть до берега. Именно в эти минуты мы стали свидетелями жестокой сцены.

Большой рыбацкий баркас с мотором застрял на песчаной косе посреди реки. Возле него копошились несколько человек, что-то ремонтировали. Немецкие артиллеристы открыли огонь, снаряды падали то ближе, то дальше. Смоленый баркас моряки с трудом вытолкнули на глубину, после чего запустили мотор. Мы угадали, что он работает, по синим дымным выхлопам. Судно пыталось доставить на наш правый берег какой-то нужный груз, но не добралось. Уцелеть на песчаной косе шансов не оставалось, но и очень призрачной была надежда добраться до левого берега.

На смелые поступки людей нередко толкают обстоятельства, но не только они. Нерешительный моряк бросил бы груз вместе с судном и спасал бы себя. Пусть имел потом неприятности, обвинения в трусости, но жизнь дороже. Капитан твердо решил выполнить свой долг, а также сохранить боеприпасы, продукты, медикаменты. Именно это грузилось в первую очередь в трюмы любого корабля. Шансов уцелеть было семьдесят на тридцать, не в его пользу. Капитан отважно принял невыгодную ставку, и ни один человек из команды не сбежал. Между взрывами мы слышали, как захлебывается на полных оборотах двигатель, толкая перегруженное судно со скоростью пешехода. Мы забыли про остальное, наблюдая за тягостной картиной. Грицевич вцепился пальцами в рукав моей шинели. Казалось, все длится очень долго, но баркас отошел от мели на сотню метров, затем его взяли в артиллерийскую вилку.

Обманывая судьбу, капитан повернул вверх по течению и ушел от очередного снаряда. Увеличить скорость оказалось невозможно, тогда ее уменьшили. Баркас потащило струей, и этот неожиданный ход дал возможность продвинуться к далекому берегу еще метров сто. Капитану удалось пару раз обмануть артиллеристов, выжимая все возможное из своего опыта и дряхлого мотора. В этот момент я понял: ему не уйти.

С холмов, занятых фрицами, стреляли скорее всего из 105-миллиметровых гаубиц, основного дивизионного орудия вермахта. Такой снаряд весит пятнадцать килограммов и способен проделать в металле огромную дыру, утопить баржу. Что говорить тогда о смоленых досках баркаса. Они разлетались на куски от попаданий осколков. Мачта со свернутым парусом надломилась и рухнула на корму. Судно сделало очередной вираж, если можно назвать им рысканье из стороны в сторону. Расчетливые немцы разозлились, что тратят на деревяшку много времени, и прикончили ее огнем всей батареи.

Три снаряда подняли фонтаны воды, четвертый разнес упрямое судно прямым попаданием в носовую часть. Баркас задрал корму, на рубке показалась фигура человека. Возможно, он раздумывал бросаться в холодную воду или плыть на обломке. Времени для размышления ему не дали. Еще один снаряд прикончил судно, разбросав его на мелкие части. По реке тянуло струей черные доски, мачту с развернувшимся парусом. Людей мы не видели. Моряки вписались в статистику огромных потерь Волжского речного флота. Под Сталинградом погибли двести судов, в основном с экипажами. Вот некоторые имена славных кораблей: «Композитор Бородин», «Гаситель», «Иосиф Сталин», «Коммуна» и другие. На южной оконечности острова Голодный поставлен памятник морякам в виде маяка.

Мы досмотрели тяжкую сцену до конца. Грицевич невольно снял пилотку, его каштановые, с пепельным оттенком волосы отросли, на макушке виднелось белое пятно.

– Как люди страдают, – сказал белорус, – глядеть невозможно.

Тягуче запел снаряд небольшого калибра. Мы оба знали, что он не страшен – когда прилетит твой, его не услышишь. Тем не менее, поторопились убраться. Грицевич – в развалины, а я в квартиру второго этажа, где разместил наблюдательный пункт.

Враг не давал времени расчухаться, начался методичный обстрел батальона, нам доставались снаряды легких орудий. Они били с расстояния трехсот метров. По ним открыли огонь пулеметчики, но дуэль закончилась не в нашу пользу. Снаряд ударил в край подоконника, на котором установили «дегтярев». Исковерканное оружие вместе с куском оконной рамы разметало по комнате, пулеметчиков оглушило.

– Эй, вы живые, что ли? – крикнул им сержант Борисюк.

– Мы-то живые, а вы…

Договорить пулеметчику не дали, другой снаряд влетел в окно. Взрыв в стиснутом пространстве оказался сильным. Металлические осколки и острое кирпичное крошево ударило бойцов, словно картечью в упор. Один так и остался лежать на полу, а второй номер расчета побрел прочь. Он ослеп, раны были смертельные, но человек упрямо шагал. Борисюк столкнулся с ним в коридоре, зрелище потрясло бывалого солдата.

Тот двигался навстречу, вытянув руки, одна из которых оказалась без пальцев. Лицо свезло, красная маска и блеснувшие белые зубы заставили сержанта отшатнуться. Я подбежал в тот момент, когда человек, обмякая и складываясь пополам, валился на пол. Сила удара оказалась такой, что осколки пробили тело навылет, избавляя человека от мучений. Сбежались другие бойцы, глядя на свернувшегося калачом товарища с откинутой, как во сне, рукой.

Минутная растерянность едва не обернулась большой бедой. Третий снаряд отбил куски кирпича, потерял устойчивость в полете и врезался в стену боковой стороной. Взрыватель не сработал. Металлическая остроносая штучка с медным пояском крутилась перед нами. Когда она перестала вращаться, я увидел, что взрыватель смят, а оболочка 47-миллиметрового снаряда лопнула. В трещине виднелась буроватая тротиловая масса. Несомненно, полтора килограмма металла и взрывчатки накрыли бы безмолвную ошарашенную группу.

Я приказал немедленно расходиться. На этом наши беды не закончились. Станковый пулемет, неосторожно установленный на третьем этаже, имел хороший сектор стрельбы, но позиция оказалась уязвимой. «Максим» удачно разогнал артиллеристов и не давал им вести огонь. В дело вмешалась еще одна пушка и послала несколько снарядов. В результате прямого попадания пулемет разбило, оба пулеметчика погибли, а остальные расчеты в роте, несмотря на ругань Шмакова, спрятались за простенки.

Вскоре пушки замолчали, и немцы предприняли атаку, которая сразу захлебнулась под дружным ответным огнем. Затем контратаковали соседи из пехотного полка, неудачно и с большими потерями. Бойцы угрюмо смотрели на заваленный телами и щебнем пустырь. Напряженно ожидали, вот-вот погонят нас, но этого не произошло.

Я окончательно убедился, что наши позиции весьма уязвимы. Необходимо отбить двухэтажный дом напротив, с которого нас хорошо видели и корректировали орудийный огонь. Он находился на расстоянии ста пятидесяти метров, но как их пробежать? Безуспешная попытка соседей с правого фланга показывала, что атака в лоб невозможна. Снова собрались у Шмакова. Младший лейтенант оглядел нас и стал объяснять то, что мы знали и без него.

– Ребята, если не возьмем дом сегодня, то завтра всех погонят в лобовую.

– Смеркается уже, в темноте делать нечего, – возразил командир второго взвода.

Пришел комбат Рогожин, долго рассматривал вражеские позиции и согласился, что лучше ударить небольшой группой на рассвете. Об артиллерийской поддержке речи не шло, пушек на этой стороне Волги почти не осталось.

– Шмаков, сам обстановку понимаешь. Организуй людей и крепко ударь.

– Ударим, товарищ капитан, – преувеличенно бодрым голосом ответил ротный.

Ночь выдалась беспокойная, вокруг вспыхивала стрельба. Над Волгой взлетали осветительные ракеты, обстреливали переправу. Перед рассветом принесли кашу, консервы и махорку. Некоторые бойцы ели, большинство, несмотря на голод, отказались.

– Лучше бы водки.

– Не лезет каша.

Срабатывал инстинкт самосохранения. Все знали, в бой лучше идти с пустым желудком, налегке. По этой причине сбрасывали шинели, оставаясь в одних гимнастерках, люди не чувствовали от возбуждения холода. Я послал в ствол пистолета ТТ патрон, а обойму дозарядил. Вместе с едой доставили новые гранаты РГ-42, легче старых и простые в обращении. Они были похожи на банки из-под сгущенного молока со стержнем взрывателя в верхней части.

– Эх, повеселимся, – рассовывая гранаты по карманам и за пазуху, сказал кто-то из бойцов, но веселья в его голосе совсем не слышалось.

Анкудинов вздыхал, Иван Погода вел себя уверенно, инструктировал отделение. Все это происходило в темноте. Какое выражение на лицах бойцов, я разглядеть не мог. Хотелось бы видеть решительность, но все прекрасно знали, до вечера погибнет не один и не два человека. Кто-то опасался раны в живот, рассуждая, что медицинскую помощь получить будет сложно.

Взвод начал движение в темноте. Мы шли вместе с Ваней Погодой, держа наготове автоматы. Перебирались через груды кирпича, стараясь не думать о минах. За ними двигалась головная группа из десяти человек, остальные в полусотне шагов. Бесшумно не получалось. Под сапогами выворачивались кирпичи, кто-то бряцнул прикладом, но звуки пока заглушала отвлекающая пулеметная стрельба из нашего дома. Возле остатков кирпичного забора разделились. Оставили здесь большую часть взвода, приказав догонять нас лишь после начала стрельбы. Группа из двенадцати человек продолжала движение.

Мы ворвались в дом с тыльной стороны, сразу через два подъезда. Нашего появления не ожидали. Немецкий солдат поднимался по лестнице и оглянулся с запозданием. Я нажал на спусковой крючок, он свалился, успев вскрикнуть. Разбившись на группы по три человека, ворвались в квартиры второго этажа. Стремительный рывок пока играл в нашу пользу.

В огромной коммунальной квартире с темным узким коридором слышался треск выстрелов, видимо, обстреливали наш взвод. Мы бросили несколько гранат одновременно, вспышки осветили коридор, но все заполнилось известковой пылью. Сквозь белесую завесу я ничего не видел, затаились и немцы. А может, их было немного, и всех оглушило взрывами. Вряд ли…

Рядом тяжело дышал Саня Тупиков, держа наготове винтовку.

– Бросаем еще гранаты, – шепнул я Ивану Погоде.

Снова взрывы. Сквозь плотную завесу ворвались в большую комнату. Перед окном стоял на треноге пулемет, в углу вжимался в стену вражеский солдат. Возможно, он хотел сдаваться и даже поднимал руки, но по нему сразу открыли огонь, и он свалился на пол. Второй солдат, раненный в ноги, сдаться не пытался, понимая, что в горячке боя пощады не будет. Он стрелял из пистолета, быстрые вспышки прорезали завесу. Саня Тупиков, восемнадцатилетний боец Сталинграда, чей разрушенный дом находился неподалеку, попал под вспышки и успел тоже выстрелить. Последними пулями из обоймы немец свалил его, для нас патронов уже не осталось. Мы расстреляли его в упор и бросились в другие комнаты.

Если первые минуты боя сложились для нас успешно, то затем обстановка осложнилась. Мы забыли про чердак. С него расстреливали взвод из пулемета, не давая перебраться через забор. Я понимал, что головная группа долго не удержится, немцы обязательно подбросят подкрепление. Взобраться на чердак оказалось непросто. Туда вела узкая лестница, а из небольшой двери вылетали пули, рикошетя от стен. Один из бойцов с руганью отскочил, попав под рикошет. Пуля, потеряв убойную силу, ударила его в подбородок, заставив выпустить оружие. Ваня Погода глядел на меня, я – на него.

– Что делать?

– Выкуривать гранатами, и побыстрей.

Их предстояло бросать из-за лестничного пролета, невольно подставляя под огонь руку.

– Ваня, подавай гранаты. Быстрее!

Я принимал легкие РГ-42, срывал кольцо и, отпустив рычаг, бросал их в чердачную дверь. Все они взрывались у входа, предстояло снова лезть напролом, но соваться в темный чердачный лаз казалось самоубийством. Возникла заминка, очень опасная в данной ситуации. Раздумывать было некогда.

– Продолжайте бросать гранаты, а я в соседний подъезд.

Захватив с собой Тимофея Анкудинова, выскочил на улицу. Сразу понял, что этот дом занимает более выгодную позицию. Поблизости, кроме котельной с трубой, не было ни одного строения, лишь груды развалин. Неподалеку стояла небольшая пушка, которая доставляла нам столько хлопот. Артиллеристы смотрели на нас, развернув ствол в сторону дома, но пока не стреляли.

Во втором подъезде бой уже закончился. Борисюк пытался доложить о результатах, я показал ему на чердачную лестницу.

– Надо выкурить тех, кто наверху.

Вызвался Кушнарев. Его никто не отговаривал, пусть уж лезет доброволец, а приказывать в этой ситуации я не мог. Жене опять не удалось доказать свою смелость. Вражеские пулеметчики поняли, что их выкурят, и перехватили инициативу. Напролом бросились четверо вражеских солдат в камуфляжных куртках и касках. Они скатились по лестнице и, буквально растолкав всех, выскочили из подъезда. Если в тесном лестничном пролете стрелять не было возможности, то здесь они оказались на открытом месте.

По ним открыли беспорядочный огонь из окон. Двое упали, а двое других убегали, бросаясь из стороны в сторону. Они сумели скрыться благодаря артиллеристам, которые открыли огонь. Но если вчера снаряды долбили нас с расстояния трехсот метров, то теперь это расстояние сократилось до ста пятидесяти шагов, и преимущество оказалось на нашей стороне. По орудию стреляла не только головная группа, но и весь подоспевший взвод. Пули звякали о щиток, за которым прятался расчет. Все же они развернули чешскую 47-миллиметровую пушку и обрушили на нас град снарядов. Каждые три секунды раздавался выстрел, тренированные артиллеристы били по дому в упор.

Они сумели прямым попаданием разбить пулемет. Спасаясь от частых взрывов, бойцы шарахались прочь от оконных проемов. Если гарнизон дома мы разогнали и перебили внезапным броском, то пушка грозила испортить нашу победу. Убежавшие из дома вражеские солдаты уже опомнились, вдалеке наблюдалось шевеление. Стало ясно: если пушка продолжит беглый огонь, то под ее прикрытием последует контратака.

На действиях наших бойцов сказывался вчерашний меткий огонь немецких артиллеристов. Картина повторялась. Снаряды влетали в окна с большой точностью. Бойцы понимали, что одного осколочного снаряда достаточно, чтобы причесать комнату осколками, не оставляя для спасения ни одного уголка. Так и происходило. Боец из недавнего пополнения нашел удобную позицию и довольно метко стрелял из винтовки. На него немедленно обратили внимание пушкари, взрыв покрыл щербинами штукатурку, несколько осколков досталось бойцу.

Кушнарев уцелел чудом. Он стрелял из автомата. Очереди разбивали кирпичи, ранили подносчика боеприпасов и пробили насквозь снарядные гильзы. Снаряд влетел в окно, пронесся в метре от Кушнарева и взорвался в коридоре, оглушил его и ранил кирпичной крошкой другого бойца.

Анкудинов тоже пытался достать пулями расчет. Сообразил, что дуэль закончится смертью, и лег на пол, закрывая голову прикладом винтовки. Его спас подоконник, который принял на себя удар снаряда и разлетелся в щепки. К артиллерийскому огню прибавился огонь пулеметов, пока еще не точный, но тоже заставлявший бойцов прятаться.

В те минуты мало кто слушал мои команды, необходимо было немедленно действовать. Я делал совсем не то, что требовал устав от командира взвода. Взял с собой Ивана Погоду и двух бойцов. Снова бежали, обходя пушку. Нас обстрелял пулемет, мы спасались от его огня за грудами кирпича и в воронках. Я встал на колено, но автомат вылетел из рук от сильного удара. Кто-то из артиллеристов стрелял в нас из автомата, а орудие продолжало посылать снаряд за снарядом в дом. Ваня Погода выпустил остаток диска, торопливо перезаряжая оружие. Высунувшийся боец упал, не успев выстрелить, пуля угодила ему в лицо.

– Ваня, автоматом ничего не сделаешь. Попробуй гранатами.

Их осталось четыре штуки: две легкие РГ-42 и две «лимонки», которые редко использовались в наступательном бою из-за большого разлета осколков. Сейчас выбирать не приходилось. Обе «лимонки» не долетели, но сильные взрывы заставили расчет прекратить огонь. Это дало возможность встать и бросить легкие РГ дальше. Одна взорвалась прямо у колеса пушки, заставив расчет пригнуться. Этим воспользовался Иван Погода. Он встал в полный рост рядом со мной и стрелял длинными очередями. Такой огонь с пятидесяти шагов выдержать невозможно. Пули долбили щит, плющились и бесформенными комочками рикошетили с противным свистом в разные стороны. Колесо, и без того поврежденное близким взрывом, разлеталось кусками резины, пушка еще больше заваливалась набок.

Командир расчета, делая отчаянную попытку спасти орудие, поднялся из-за щита, успел выпустить очередь, но хладнокровный Погода расстреливал его, не жалея патронов. Пули перехлестнули артиллерийскую шинель, летели кусочки сукна, черные брызги. Я бежал к орудию, доставая на ходу пистолет.

Тульский Токарев, или ТТ, как его обычно называют, отличное оружие для ближнего боя с мягким спуском и сильными патронами. Я выстрелил на бегу несколько раз подряд. Из-за щита поднялся еще один артиллерист. Он сделал движение, наверное, хотел бежать. Пуля угодила ему в рукав шинели возле плеча. Он сумел сделать несколько шагов и упал после моего выстрела. Единственный уцелевший пушкарь убегал, но прибавить скорость ему мешала длинная артиллерийская шинель. Он выпутывался из нее на ходу, и последняя пуля в пистолете лишь подстегнула его. Он прибавил бег, не обращая внимания на рану.

Бежал он и после того, как сержант Иван Погода выпустил в него остаток диска. Затем упал и больше уже не шевелился. На щите висело зацепившееся за артиллерийский прицел тело командира расчета, молодого фельдфебеля – три раскрытых белых крылышка на петлицах. Я поразился, до чего он похож на Ваню Погоду, такой же светло-рыжий с носом-нашлепкой. Наверное, и солдат он был не хуже, чем Погода. Просто кому-то везет на войне, а кому-то нет.

Тем временем к отбитому нами дому бежали десятка два немцев. С точки зрения устава я сделал непростительный шаг, бросив взвод, но в тот момент обстановка диктовала другие действия. Мы расправились с расчетом вражеского орудия, и теперь оно должно было помочь нам, потому что бежать к дому и возглавить оборону не имелось возможности.

– Ваня, сбрасываем с прицепа фрица.

Подхватили тяжелое, как мешок с землей, тело, причем Ваня тоже обратил внимание на удивительную схожесть немца с ним самим.

– Гля, будто брат родной.

Втроем развернули легкую пушку. Я чувствовал себя уверенно. Во время учебы в Яблоневом Овраге мы проходили ускоренный курс начальной артиллерийской подготовки, всего два-три занятия, но сейчас это умение пригодилось. Ваня бросал в ствол остроносые снаряды, я нажимал на спуск. Конечно, никакого прицеливания не получилось, снаряды летели куда попало. Однако это был артиллерийский огонь, к нему прибавилась стрельба из окон, которую организовали командиры отделений Борисюк и Кушнарев. Контратака захлебнулась, а в нашу сторону полетели мины.

– Отходим, – подал я команду, которая прозвучала как «сматываемся, пока целые».

В ящиках еще оставались снаряды, но подвиги не могут продолжаться бесконечно. Мы сделали за утро все, что могли, даже вели огонь из трофейной пушки. Теперь ее следовало взорвать и быстрее уходить в дом. Взрывать оказалось нечем, гранаты закончились. Пока размышляли, вражеские пулеметчики взяли собственное орудие в вилку. Взрыв разметал ящики, от осколков мы сумели укрыться, бросившись лицом вниз на землю.

Убегая, Ваня Погода бросил взгляд на своего двойника. Мы отошли на десяток шагов, когда безжалостный взрыв разнес артиллерийского фельдфебеля на куски.

– Ну вот, хоронить не придется, – сказал мой помощник.

Непонятно, издевался он или бормотал первое, что пришло в голову. Наверное, все мы свихнулись от напряжения последних дней. Третий боец в нашей компании зачем-то тащил мой автомат с разбитым казенником и протянул его мне.

– Возьмите, товарищ сержант, вы обронили.

– Железяка, а не оружие, зачем ты его подбирал? Выбрось.

Боец с готовностью отшвырнул автомат. Все эти пустые разговоры происходили на пути к нашему новому узлу обороны, двухэтажному дому. А дом, в котором мы провели предыдущие сутки, развалился от попадания тяжелого фугаса. Немецкие пилоты не стали бы его бомбить, опасаясь попасть в своих, но мы этих своих выбили. Глядя на груды развалин, я понял, что двухэтажный дом станет нашим долгим местом обороны. Больше прятаться негде, одни развалины, а он стоит, как волнорез.

Через час сюда перебралась вся рота. Фельдшер Захар Леонтьевич долго бродил по этажам, разглядывая тела вражеских солдат, которые мы не успели убрать.

– Обязательно закопайте, а то зараза пойдет, – предупредил он.

Мы послушались старого солдата и сбросили трупы в глубокую воронку, завалив их землей и кирпичами. Увидев мертвое тело Сани Тупикова, фельдшер вздохнул.

– Хороший парень, и родители добрые были. Помнишь, Вася, как мы у него ночевали?

– Помню, дядя Захар. Вся семья пропала.

Для своих погибших углубили соседнюю воронку и воздвигли зеленый холмик. Через день в нее угодил тяжелый снаряд и выбросил останки ребят наружу. Мы похоронили их снова и дали салют по фрицам, укрепившимся за неимением лучших мест в котельной.

Еще больше, чем павшим, не повезло раненым. Дядя Захар обрабатывал раны и бинтовал на совесть. Но когда они потянулись в темноте к Волге, их осветили ракетами и обстреляли из миномета. От многочисленных мин погибли большинство, лишь один сумел скатиться с обрыва. Двое легко раненных, которые также собирались на берег, заявили:

– Никуда не пойдем, лучше здесь останемся, чем под мины попасть. Ребят по кирпичам размазало.

Шмаков похвалил вернувшихся:

– С такими героями мы скоро фрицев за глотку возьмем.

Оба раненых, страдавших от боли, обиделись на младшего лейтенанта.

– Мы дураки, а не герои, только из этих камней выхода нет. Ты, Павел Кузьмич, лучше бы водочки для нас добыл.

– Найду, – обещал Шмаков. – Хоть из-под земли достану.

Двухэтажный жилой дом представлял из себя целый мир. Коммунальные квартиры состояли из нескольких больших и малых комнат, полы частично выгорели. В подвале имелись два просторных помещения, от них отходили ответвления и коридорчики. Узкие окна напоминали горизонтальные бойницы, обзор из них оказался слабый – всего полметра над землей. Бетонные своды давили и нависали, под их массой ощущалась относительная безопасность. Поэтому оба подвала, несмотря на сырость и полутьму, стали основными жилыми помещениями.

Мы спустились сюда, когда начался орудийный обстрел. Снаряды среднего калибра не пробивали стены дома, но, влетая в окна, ломали простенки, перегородки, и наверху не оставалось безопасных мест. В одно из помещений на первом этаже мы отнесли трофейные винтовки, гранаты, патроны. Там же находилась часть вещмешков. Снаряд разнес на куски винтовки, а запасное белье, мыло, бритвы из разорванных мешков валялось вперемешку со сплющенными патронами.

Больше всего мне было жалко хорошее полотенце и котелок с крышкой. Письма от мамы раскидало по полу, я их собрал и спрятал в просторный карман шинели. Трофейное оружие, боеприпасы, уцелевшие вещи отнесли в подвал. Туда же стащили несколько кроватей и деревянные двери, на которых предстояло спать. Это лучше, чем на голом бетоне.

Сразу почувствовали нехватку воды. Открывали по очереди краны, оттуда вытекало немного ржавой жидкости. Некоторые бойцы, припав к кранам, втягивали воздух, пытаясь сделать хоть глоток. Обнаружили неподалеку развороченную колонку, возле которой натекла лужа воды. Один из бойцов собрал несколько фляжек и, пригибаясь, добежал до колонки. Успел набрать две-три фляги, даже помахать рукой, затем щелкнул одиночный выстрел, и он беспомощно закрутился на месте.

Пуля угодила ему в поясницу, он отталкивался от земли, звал на помощь. Ударил еще один выстрел, и наш товарищ затих. Все это происходило на закате. Огромное красное солнце опустилось над холмами, а малиновые облака означали по нашим приметам ветреный день. Жажда сильнее, чем голод. Мы обошлись бы без ужина, но когда старшина не принес воды, все разозлились и оставили без внимания необычно богатую еду: кашу, консервы, сало.

Шмаков отправил на берег вместе со старшиной двух бойцов. Они вернулись лишь под утро. Рассказали, что под обрывом собралось много людей, орудийный огонь не прекращается ночью. Повсюду патрули, и водоносов задержали на целый час для выяснения обстоятельств. Едва не включили в маршевую роту и отпустили благодаря старшине. Полтора десятка фляжек разделили на семьдесят человек, затем на рассвете съели принесенный ужин.

Война началась в восемь утра с дежурного обстрела. Снаряды снова долбили дом, загорелись полы на втором этаже. Чтобы уменьшить пламя, выкидывали из окон остатки мебели. Матрасы и половики еще в первый день снесли в подвал. Половицы продолжали тлеть, распространяя ядовитый дым, но с этим приходилось мириться – тушить было нечем.

Нас пытались атаковать. Делали это странно. Вражеские солдаты то появлялись, то исчезали среди кирпичей, но приближаться не рисковали. Мы открывали огонь, усиливали стрельбу, патроны расходовались в огромном количестве. Когда мы чересчур увлеклись и загнали фрицев в очередной раз в развалины, ударили пушки, пришлось бежать в подвал. Снаряд взорвался на лестничной клетке, погибли два человека, еще несколько были ранены. Шмаков отдал приказ оставить на этажах пулеметчиков и наблюдателей, остальным находиться в подвале.

Мы постигали новую для нас науку городского боя. Уличными боями оборону на нашем участке назвать было нельзя. Улиц вокруг дома просто не осталось. Кирпичные завалы, зубцы стен, несколько одиноких, изрубленных осколками деревьев. С удивлением узнали, что на левом фланге по соседству с нами держит оборону стрелковая рота. Но если у нас имелась возможность дежурить по очереди на этажах и дышать свежим воздухом, то соседи вели самую настоящую подвальную войну.

С закопченными лицами, оборванные, они напоминали мне прочитанную когда-то книгу Короленко «Дети подземелья». Я познакомился с ними и узнал, что к обрыву они добираются через канализационный колодец, минуя зону обстрела под землей. Мы воспользовались этим колодцем и воду доставляли постоянно. Создали бригаду водоносов из трех бойцов постарше, которые приносили также продукты.

«Дети подземелья» крепко цеплялись за свою крепость, я бывал у них и познакомился с командиром, совсем молодым лейтенантом. Имея под рукой подземный ход, они всегда располагали продуктами, принесенными с берега, угощали меня разогретой тушенкой, а самое главное, у них имелась в достатке вода. Лейтенант рассказывал:

– Я из Астрахани. Никогда не думал, что под землей воевать придется. А что, здесь неплохо. Метров пять кирпичей над головой, любой снаряд выдерживают. Может, кроме воды, тушенки поешь?

– Не хочется вас объедать, – солидно отвечал я, но угощение принимал.

Снабжали нас в тот период плохо. Волга простреливалась насквозь. Основную часть боеприпасов и продовольствия доставляли ночами, но и в темноте многочисленные ракеты высвечивали реку. Давали, что имелось в наличии. Мы могли получить сахар и консервы, но не было ни грамма хлеба. Однажды снабженцы с трудом приволокли несколько тюков телогреек. Мы переоделись в них, телогрейки оказались легкими и удобными для быстрого передвижения в доме. Шинели цеплялись полами за металлические прутья, стесняли движение по узким лестницам.

Вскоре серьезное беспокойство стала доставлять вытяжная труба рядом с котельной. Там засели вражеские снайперы и наблюдатели. Наша артиллерия вела огонь из-за Волги, в центре города имелось лишь небольшое количество легких пушек. У немцев батареи стояли на холмах западной окраины города. Они довольно точно обстреливали наши позиции, и мы понимали, что этому помогают наблюдатели.

Когда развалили крышу и часть второго этажа, терпение закончилось. Собрали группу бойцов, Шмаков назначил меня старшим. Комбату Рогожину доложили о предстоящей вылазке, и он приказал ждать саперов. С саперами пришел Георгий Яковлевич Гай.

– Показывай свою трубу, – потребовал он. – Впрочем, я сам вижу.

Кирпичная труба высотой метров двенадцать ничего особенного из себя не представляла. Довольно узкая и неудобная для наблюдателей. Однако ничего лучшего поблизости не было. С нее отлично просматривалась река и наша оборона. Котельную и трубу, которые отмечались на картах, как важный объект, пытались ранее неоднократно отбить. О неудачных атаках свидетельствовали многочисленные мертвые тела. Те, которые к ним поближе, брезгливые германцы убрали. Наши командиры подбирать трупы не торопились. Впрочем, где они были, те командиры? В ста шагах перед нашим домом много дней лежал капитан, судя по званию, комбат или даже полковой командир. Не от хорошей жизни повел он людей в атаку. Его пытались вынести, вплотную к нему лежали несколько тел. Не удалось.

– Что ж вы того капитана не подобрали? – упрекнул нас Гай.

Он разглядел в свой отличный бинокль всю картину боя, его неприятно удивили разлагающиеся у нас под носом трупы. Впрочем, чему удивляться в Сталинграде? Здесь все перевернулось с ног на голову. Дом, в котором мы находились, пытались взять несколько раз, угробили массу народа, а мы отбили его группой из десяти человек, потеряв лишь одного бойца. Правда, за последующие дни потери сильно возросли в связи с артиллерийским обстрелом.

– У меня людей мало, – ответил Павел Шмаков. – Пусть капитан полежит и не обижается.

Сегодняшняя штурмовая группа была также небольшой по составу. Все поняли, что в уличном бою, особенно в ночном, решает не количество. Я опасался: саперный командир начнет лезть в мои дела, но он не рвался командовать штурмом, предоставив действовать мне. Его дело было взорвать трубу.

Подождали до темноты, затем двинулись через развалины. Взлетали осветительные ракеты. По грудам кирпича быстро перемещались черные тени, они искажали видимость. И с нашей стороны, и с немецкой открывали по этим бегущим полосам стрельбу, порой было невозможно отличить стремительные тени деревьев и остатков стен от людей. На полпути капитан Гай остановил саперов. Дальше предстояло действовать моей группе, а затем позвать саперов.

Думаю, что опытного сапера Гая назначили командовать взрывом из-за того, что труба оказалась, как кость в горле. Ее пытались разрушить из «сорокапяток», но кирпичная кладка не поддавалась, а серьезные калибры оставались за Волгой.

Вместе со мной находились Иван Погода, Женя Кушнарев и четверо бойцов. Сколько немцев расположилось в котельной и внутри трубы – неизвестно. Все мы имели автоматы, ползли в легких телогрейках. Кроме того, мы поняли за последние дни, что немцы не очень уверенно чувствуют себя в развалинах. Одно дело – катить на танках под прикрытием авиации и другое – находиться на кладбище разрушенных домов. В отличие от врага, мрачные развалины прибавляли нам злости и решимости.

Ночная схватка закончилась быстро. Гарнизон котельной состоял из пяти-шести человек. Один был убит на месте, остальные убежали, не зная, сколько русских на них напали. Пришел капитан Гай с саперами, начали минировать трубу. Я заметил, что деятельный и смелый еврей сейчас нервничает. Было от чего. Мы находились на нейтралке, никак не наступал рассвет, в любой момент нас могли атаковать. Однако атаку почему-то не предприняли. Освещали нас ракетами и пускали мины, на которые мы не обращали внимания, находясь под защитой толстых стен.

Георгий Яковлевич, непривычно суетливый, тревожно поглядывал на груды кирпича, над которыми поднимался обычный для конца сентября утренний туман. Картина оказалась пострашнее, чем редкие разрывы мин. Мы ждали, что из молочной завесы вот-вот появятся вражеские солдаты, но туман, отступая, обнажал по участкам неприглядную картину смерти и разрушений.

Два дома неподалеку превратились в плоский холм битого кирпича, откуда торчали арматурные прутья, спинка кровати, скрученная водопроводная труба. Ветер колыхнул туман сильнее. На высоте трех метров мелькнуло темное пятно, двигался огромного роста солдат в каске с поднятым оружием. У нас не выдержали нервы, открыли огонь из трофейного пулемета и автоматов. Но страшный трехметровый человек оказался зубцом стены. Верхние кирпичи блестели от осевшей влаги, словно металлическая каска, а оружие представляло из себя обломок водопроводной трубы. Я непроизвольно лязгнул зубами и опустил автомат.

– Ничего страшного, товарищ капитан. Фрицы в тумане не полезут, а у нас пулемет имеется – отобьемся.

Георгий Яковлевич, не разделяя моего оптимизма, поторопил саперов:

– Чего копаетесь. Помощь не нужна?

– Справимся, сейчас заканчиваем.

Между тем туман истончался, уходил в небо, обнажая все более неприглядные картины. Рядом с металлической кроватью лежал на спине красноармеец в гимнастерке, задравшейся до подмышек. Судя по одежде и раздувшемуся животу, он находился здесь не меньше недели и погиб в начале уличных боев. Неподалеку увидел знакомого пехотного капитана, лицо неузнаваемо изменило быстрое разложение, я понял, что он очень молод. Один из тех лейтенантов, которые закончили училище перед войной и быстро проявили себя. Путь смелого командира закончился в развалинах города, о котором он, возможно, не слыхал и который стал теперь едва не главным городом страны.

Три-четыре его помощника, в том числе старшина, прилегли возле своего командира. Пытались вытащить, так рядом с ним и остались. Мелькнуло в голове – надо забрать документы погибших (возможно, они числятся без вести пропавшими), но, приглядевшись внимательно, заметил, что карманы мертвых вывернуты. Георгий Яковлевич Гай смотрел на них прибитым взглядом. Чего он так нервничает, мертвецов, что ли, не видел? Между тем ветер поменял направление и дунул в лицо. У смерти запах гниющей плоти, не только отвратительный, но и угнетающий сознание. Невольно представляешь, как твое живое тело становится разлагающейся плотью. Я вдруг понял: всегда хладнокровный капитан Гай теряет над собой контроль, возможно, чувствует беду.

Женя Кушнарев протянул Георгию Яковлевичу трофейный пистолет.

– Возьмите на память, товарищ капитан.

– На кой черт он нужен! – раздраженно ответил командир.

Затем подошел к основанию трубы и поторопил саперов. Дальнейшее происходило, словно в замедленном фильме, когда кадры сменяют друг друга неторопливо, а твои движения помимо воли становятся такими же медленными. Из узкой дверцы у основания трубы выскочил человек и, оттолкнув капитана, пробежал мимо нас. Мы еще ничего не поняли, когда раздалась автоматная очередь, за ней другая.

Второй вражеский наблюдатель, сидевший до последнего момента в трубе, спрыгнул вниз и прокладывал автоматным огнем себе дорогу. Сбитый с ног капитан Гай поднялся, хотел достать из кобуры наган, но получил очередь в упор. Остаток магазина немецкий лейтенант всадил в нашу сторону и сломя голову кинулся в развалины. Все оторопели от такой стремительности. Мы разогнали без потерь гарнизон котельной, захватили станковый пулемет, и вот спрятавшийся в трубе наблюдатель в упор расстрелял капитана и убегал безнаказанный.

Ваня Погода прижимал к щеке ладонь. Сапер рядом с ним выпустил из пальцев вещмешок со взрывчаткой и запоздало испугался. Я вскинул автомат, но немецкий лейтенант убегал грамотно, не забывая бросаться из стороны в сторону. Очередь прошла по кирпичам, выбивая крошево. Лейтенант крутнулся, уходя от пуль, вставил в паз запасной магазин и рассыпал над нашими головами длинную очередь. Я невольно пригнулся и снова промазал.

Но смелость лейтенанту не помогла. Здесь все оказалось против него, выворачивались под ногами битые кирпичи, дорогу преградила изогнутая арматура, которая цеплялась за шинель. Он шагнул в сторону, не оставалось ничего другого, как наступить на вздувшийся труп капитана. Он наступил на него, мертвое тело тоже не пускало, немец поскользнулся и, словно чувствуя последние секунды, обернулся, встречая смерть широко открытыми глазами.

Вчерашний десятиклассник, Женя Кушнарев потерял при эвакуации семью и сейчас не испытывал никаких чувств, кроме мести. Он расстреливал вражеского офицера из трофейного МГ на треноге. Лента вползала в приемник, сыпались блестящие гильзы, вокруг раструба ствола плясало пламя. Пули пробили лейтенанта сразу в нескольких местах. Он свалился, как подкошенный, а пулемет продолжал кромсать тело, пока Кушнарев не разжал рукоятку. Сделал он это с неохотой, месть захватила парня, он перебил бы сейчас всех, кто рискнул сунуться. Наблюдатель лежал рядом с мертвым капитаном, через которого он так и не успел переступить.

Мы подбежали к Георгию Яковлевичу Гаю. Бывший инженер отталкивался от треснувшего асфальта руками, пытаясь сдвинуть свое отяжелевшее тело. Мы перевернули его на спину, кто-то из саперов достал индивидуальный пакет, но перевязывать было бесполезно. Пули вмяли в живот хороший комсоставовский ремень, перебили пряжку. В шинели виднелись многочисленные пробоины, некоторые пули прошли навылет, продырявив живот не менее чем в пяти-шести местах.

В этот момент немцы начали атаку, и наше положение за считаные минуты сделалось безнадежным.

Они обтекали котельную с двух сторон, прячась за грудами кирпича и среди клочьев тумана. Вражеские солдаты не ставили целью взять нас броском и обязательно уничтожить. Они просто выдавливали русских, чтобы вернуть укрепление и хороший наблюдательный пункт. Мы пока не отступали, вели огонь, саперы продолжали торопливо возиться с запалами и взрывчаткой. Георгий Яковлевич Гай чувствовал свою обреченность, стонал, звал на помощь, но людям стало не до него. Из глаз капитана ползли слезы, он пытался вмять ладонями пульсирующий разорванный живот и одновременно подавал команды саперам. Однако ему лишь казалось, что он командует, язык не повиновался и тяжело ворочался во рту.

О его последних минутах рассказал позже Иван Погода, контуженный пулей в скулу и ухо. Он сидел рядом с Гаем и прижимал к ране ладонь. Капитан шевелил руками и никак не мог дотянуться до колена рыжего сержанта. Подбежал сапер.

– Сейчас взрываем. Бери командира, занесем в котельную.

Занесли. При этом Гай пытался оттолкнуть бойцов, испытывая сильную боль. Сапер выглянул наружу. Два его товарища торопились в укрытие, а один поджигал отсыревший от подвальной влаги бикфордов шнур, который снова гас. Немцы приблизились, и огонь из автоматов усилился. Тогда сапер отрезал кусок шнура и запалил его у взрывателя. Шипящий огонек побежал очень быстро, сапер кинулся в дверь, но не успел. Грохнуло с такой силой, что нас раскидало на полу. Труба надломилась на высоте двух метров и рухнула, завалив обломками сапера. Столбом поднялась завеса красной пыли и вползла в котельную, где мы находились.

Кушнарев менял ленту, ему помогал один из бойцов. Я расстрелял второй, последний диск к своему новому ППШ и поднял валявшуюся винтовку. Пули влетали в окна, ломали деревянные переплеты и плющились о стены, стоял сплошной треск. Помощник Кушнарева свалился возле треноги, убитый наповал пулей в переносицу. Стали взрываться вражеские гранаты, пока еще с недолетом. Нас поддержала огнем и бодрой руганью вся рота, и это дало несколько нужных минут.

Мы не могли подняться и уйти. Обреченный капитан еще шевелился, сапер, засыпанный до пояса, дышал. Начали спешно откапывать сапера, Кушнарев с другим помощником продолжал расстреливать, куда попало, трофейные ленты. Перегревшийся механизм щелкнул и отказал, тогда бойцы открыли огонь из автоматов, мало что соображая от непрерывного визга пуль и взрывов.

Развязка неминуемо приближалась. Пока атакующих отсекал огонь из двухэтажного дома и наши беспорядочные автоматные очереди. Тем временем откопали сапера. Нижняя половина тела сделалась плоской, бедолаге раздавило таз и мочевой пузырь. Пожилой сапер со светлыми чапаевскими усами сказал мне:

– Уходим, сынок, им уже не поможешь. Остальных спасем.

Возможно, сапер думал прежде всего о себе, своих детях. Я называю его пожилым, но было ему лет сорок. Мы достали из карманов Георгия Яковлевича стопку документов, завернутых в пергаментную бумагу, стараясь не глядеть, что представляет из себя его разбитый пулями живот. Капитан находился еще в сознании, тогда как сапер, придавленный обломками трубы, кажется, умер.

Я уводил свою группу под сильным огнем, ранило еще одного бойца. Мы брели, спотыкаясь о кирпичи, отход прикрывала вся рота. Последним шел Иван Погода. Немцы нас не преследовали да и высовываться для прицельной стрельбы не желали. Они выполнили приказ, снова заняли котельную, правда, уже без наблюдательного пункта. Мы тоже выполнили приказ и буквально ввалились в знакомый подъезд под защиту толстых стен.

Последние шаги стоили жизни раненому бойцу, он двигался неуклюже и получил пулю в спину. Ваня Погода, так и не ускоривший шаг, опустился на бетонный пол, продолжая зажимать лицо. Погода до последнего момента не терял хладнокровия и выбрался, словно из преисподней – копоть покрывала лоб, телогрейка торчала клочьями, лицо и руки заляпало кровью. Автомат пробило пулями, раскололо приклад. Дядя Захар с трудом оторвал его пальцы, осмотрел рану. Пули пощадили Ивана Погоду, ему располосовало скулу, пробило в двух местах фуфайку. Смелость сержанта сейчас уступила место равнодушию и отрешенности. Он смотрел на фельдшера закатившимся взглядом человека, находившегося в другом мире. Наверное, так работает сознание, чтобы человек окончательно не свихнулся от смертельного героизма.

– Ты чего, Ванька? – испугался Захар Леонтьевич. – Куда-нибудь еще ранен? Ну-ка, дай гляну.

– Я в порядке, – ответил сержант. – Сейчас встану и пойду.

– Куда пойдешь?

– Спать… что еще делать?

Тем временем я доложил Шмакову насчет обстоятельств гибели капитана Гая. Вообще-то он был жив, когда мы уходили, но я не сомневался, что раны смертельные. Ротный несколько раз переспросил меня, затем озабоченно проговорил:

– Эх, Василий, как бы котельную снова не пришлось брать, ведь капитан Гай заместителем комбата числился. О его гибели в штаб дивизии докладывать надо. Ну, ладно, давай документы.

Я передал ротному пачку удостоверений. Капитан всегда был аккуратным человеком, хранил в одном месте все свои книжечки, в том числе партийный билет и письма жены.

– Лишь бы в плен не попал, – вздохнул Шмаков. – Неприятностей не оберемся.

– Ну, виноват, что не вынесли. Лучше, если бы все погибли?

Вмешался сапер с чапаевскими усами.

– Погиб товарищ капитан, вы не сомневайтесь.

Я тоскливо подумал, вот ведь судьба человеческая. Все, в том числе и я, желали капитану Гаю умереть и не доставлять никому лишних хлопот. А ведь он сделал для батальона много хорошего.

Про смертельно раненного капитана вспомнили еще раз-два и забыли, а уничтожение наблюдательного пункта неожиданно получило громкий резонанс. Через день Ивана Погоду, сапера с чапаевскими усами и меня вызвали в штаб дивизии.

– Награды получите, – как заговорщик, хитро шепнул комиссар батальона. – Только никому ни слова, пусть будет для всех сюрпризом.

Я изумленно поглядел на комиссара. Он был молод, раньше занимал должность комсорга, а после гибели на Дону прежнего, старого комиссара получил повышение. Какой к чертям сюрприз? Мы обречены, трудно встряхнуть людей наградами. Лучше научиться не переживать, не мучиться от сознания неминуемой гибели – так легче обманывать себя. У комиссара имеются хоть какие-то шансы выжить, а в роте смерть выбивает людей одного за другим. Я уже начинал путать, кто жив, а кто нет, звал спросонья мертвых товарищей и старался не думать, когда подойдет моя очередь.

Ничего этого я комиссару объяснять не стал, он бы не понял меня. Он жил какой-то своей жизнью, приносил нам газеты и тонкие брошюры, напечатанные на серой бумаге. В них с большой легкостью уничтожалось огромное количество фашистов, описывались сказочные подвиги красноармейцев, печатались примитивные стишки – вся эта продукция служила для поднятия нашего боевого духа. Однако ничего она не поднимала, скорее вызывала раздражение. Иногда комиссар с воодушевлением читал нам отдельные рассказики, и мне становилось неудобно за него. Неужели он сам верит в подобную чепуху?

Мы добрались до берега обычным путем. Дети подземелья, узнав, что нас будут награждать, развеселились, будто я сказал что-то смешное.

– Медалями обвешаетесь, обмывать будем, – хлопал меня по плечу лейтенант. – Закуска есть, а спирт весь вылакали. Принеси, если сможешь.

– Принесу, – обещал я. – Чего сами не сходите? Вы же на берегу всех знаете.

– Патрули не пускают, цепляются, гады. Видно, самим мало.

В обмен на щедрые обещания нас проводили до берега и помогли спрыгнуть.

– Возвращайтесь с орденами и со спиртом, – пожелал мне от души старшина, помощник подземного коменданта.

У Вани Погоды подсохла рана на скуле, зато распухло и сделалось красным обожженное ухо. Повязка, наложенная дядей Захаром, сползла, покрылась красной кирпичной пылью. Сапер с чапаевскими усами посоветовал Ване, пока мы скатывались вниз:

– Ты бы попросился на другой берег, раненый все же.

– Наверное, попрошусь…

Берег Волги представлял из себя огромный муравейник. Сразу бросилось в глаза огромное количество раненых. Они лежали, сидели под обрывом, переговаривались. Я увидел также горы ящиков и мешков. Здесь же находились штабы, которые размещались в норах, вырытых в обрыве. Шаталось множество военных, наверное, тыловиков. Патрули расхаживали взад-вперед, проверяли документы и цеплялись к любому новому человеку.

Старшина уверенно вел нас мимо лазаретов, ящиков, зенитных установок. Из воды торчала носовая часть баржи. Корма затонула, виднелся лишь край рубки. Деревянный рыбацкий сейнер выбросился на песок, развалился надвое, на досках сидел раненый с перебинтованными руками. Трое тыловиков в добротных шинелях старательно караулили груду барахла, укрытого брезентом. Все трое имели сытые морды и курили хорошие папиросы. Зашелестел снаряд и упал довольно далеко. Тыловики пригнулись, затем дружно бросились на песок, выронив изо рта папиросы. Впрочем, их опасения за свою жизнь оказались не напрасными. Следующий снаряд, наверное, гаубичный, свалился метрах в десяти от кромки берега, подняв фонтан воды, смешанной с песком.

– Здесь не слаще, чем на передовой, – сообщил старшина. – Обстрел днем и ночью не прекращается.

– Пожалеть вас некому, – тут же ввернул Иван Погода.

У когда-то добродушного и смешливого парня характер совершенно изменился. Повязка на голове, немецкие сапоги и автомат МП-40 за плечом показывали, что шагает бывалый боец, который добыл трофеи в бою, уничтожив врага. Комиссар батальона еще наверху пытался заменить Погоде изодранную, пробитую пулями телогрейку, но комбат Рогожин возразил:

– Пусть идет в чем есть. Глянут, как мы воюем.

Телогрейка у Ивана была просто безобразная, торчали клочья ваты, но менять ее там, наверху, значило отобрать у другого бойца более-менее сносную одежку. Наверное, комбат все же приказал старшине переодеть нас. У очередного штабеля ящиков старшина остановился.

– Это наше хозяйство.

Возле хозяйства, как часто бывает в тылу, сбилась кучка снабженцев, поваров, возглавлял их техник-интендант. Без долгих разговоров нам выдали новые телогрейки, теплое белье и шапки-ушанки. Рванье оставили здесь же. Перед визитом к дивизионному начальству перекусили тушенкой с хлебом, запивая обед волжской водой. Река оставалась пустынной, вдалеке кружились чьи-то самолеты, а обстрел, как и говорил старшина, не прекращался. Спасал высокий берег. Большинство снарядов взрывались в воде. Если немцы на холмах снижали прицел, то фугасы падали на край обрыва. Рушились, сползали вниз пласты глины и песка.

Иногда очень точный снаряд ложился на кромку берега под обрывом. Один такой, скорее всего выпущенный из мортиры, упал по крутой траектории и рванул неподалеку. Берег был так густо заполнен, что жертвами взрыва стали десятки людей. К таким вещам здесь привыкли, оттащили в сторону убитых, быстро перевязывали раненых.

– Где погибших хороните? – спросил сапер с чапаевскими усами.

– Здесь же, в песке.

– К весне и следа не останется.

Сапер оказался прав. Безымянные могилы, во множестве выкопанные на прибрежной полосе к весне сорок третьего, сровняло полой водой, а с годами стало вымывать. Проходя вдоль берега, можно было до последних лет видеть потемневшие от времени осколки костей, а иногда черепа. Случилось это не от пренебрежения к павшим. Просто слишком много безымянных могил разбросано по территории города, который представлял осенью сорок второго года гигантское поле непрерывной битвы.

Процедура награждения оказалась торопливой. Комиссар батальона, с которым мы встретились возле штаба, получил новенький орден Красной Звезды, отливающий рубиновой эмалью. Ему же вручили орден для комбата Рогожина, а также несколько наград для других командиров и бойцов. Мне и Ване Погоде дали тяжелые тусклые медали «За отвагу», как говорили, сделанные из серебра. Медалями мы остались довольны. Торжество испортили вражеские истребители, которые сбросили несколько авиабомб.

Даже самая мелкая бомба находила свои жертвы на прибрежной полосе, но и самолеты не остались безнаказанными. Если первая пара сумела отбомбиться, то вторая попала под плотный огонь зенитных установок. Били не только «максимы», но и крупнокалиберные ДШК с ребристыми стволами. Светлячки пуль дотянулись до «Мессершмита», перехлестнули его от острого носа до хвостового оперения. Летчик был, наверное, убит в воздухе, неуправляемый самолет врезался с громким плеском в воду и мгновенно исчез. Ведомый разбившегося «мессера» решил повторить заход, однако напоролся на очереди счетверенной установки и резко поменял направление. Вслед ему стреляли из винтовок, даже наганов. Тыловики принимали активное участие в войне и торопились закоптить стволы своего оружия. Самолет уже давно исчез в небе, а осмелевшие снабженцы вслед ему продолжали кричать:

– Полетай еще!

– Мы тебе покажем!

Раненые, лежавшие под обрывом, в борьбе с авиацией участия не принимали и с нетерпением ждали, когда их переправят. Они считали, что война для них уже закончилась.

Мы вернулись в хозчасть батальона, где обмыли награды и снова поели, на этот раз горячей каши. Комиссар батальона опрокинул кружку водки и ловко достал зубами орден. Закусывал он слабо, его потянуло на разговоры. Объяснял нам, что со дня на день все изменится, фрицев скоро обязательно погонят прочь. Ваня Погода начальство не слушал и разглядывал медаль с изображением диковинного двухбашенного танка и самолетов. Я тоже осмотрел свою награду, на обратной стороне которой виднелся пятизначный номер и буква «Д».

– Что буква означает, товарищ комиссар? – спросил я.

– Наверное, заводскую серию, – отозвался наш политический руководитель.

Комиссар был доволен своим новеньким орденом и рассчитывал на повышение в звании. Здесь, на фронте, многие быстро продвигались вверх, если не гибли. Будучи ранее комсоргом, он часто находился с нами в окопах, но гибель многих людей отрезвила комиссара. Сейчас он не торопился показывать пример смелости.

– Хороший ты парень, Мальков, – сказал расчувствовавшийся комиссар. – В военное училище тебя отправим.

– А меня? – спросил сержант Погода.

– И тебя тоже, – щедро раздавал обещания подвыпивший руководитель. – Ты у нас просто герой.

Мы уже привыкли не задумываться о завтрашнем дне, но было приятно слышать похвалы в свой адрес. Усатый сапер занимался более прозаическими делами. Он сменил сапоги и стягивал шпагатом тюк из новых телогреек. Старшина предложил и нам захватить кое-что из вещей.

– Днем не пройдешь, – жаловался он. – У меня помощника ранило, берите телогрейки, махорку. Остальное я вечером принесу.
Удалось также раздобыть спирту. Одна фляга предназначалась для подземного гарнизона, который нам так помогал. Нагрузившись вещами и продуктами, решили не ждать темноты. Солнце уже опускалось, полоску берега заслонило тенью, мелкие холодные волны набегали на песок. Медсестра сортировала раненых. Санитары по ее команде уносили умерших, остальные терпеливо ждали, когда их эвакуируют. Некоторые из них не дождутся – ночной путь через двухкилометровую водную полосу очень рискованный. Я вдруг узнал это место. Мы пили неподалеку отсюда пиво, когда приезжали в город за пополнением. Нет в живых Сани Тупикова, и очень возможно, погибла красивая женщина, которой понравился бравый лейтенант Шмаков.

Я вздохнул, и мы полезли наверх. Там прошла бомбежка, вход в подземный колодец завалило. Пришлось пробираться на четвереньках среди развалин. Испачкали новые телогрейки в грязи и копоти, они стали неряшливыми, зато приобрели отличный маскировочный цвет. Ваня умудрился продрать ткань об арматурный прут. Затем нас обстрелял снайпер, мы ему не ответили, но засекли место, откуда велся огонь. Ничего, разберемся с тобой позже.

Пока прятались от снайпера, почувствовали сильную вонь. Я выглянул наружу и увидел развороченную колонку, где мы набирали воду. Воды там не осталось, зато по-прежнему лежали мертвые тела.

– Пошли отсюда, – предложил я. – Нечего возле мертвецов прятаться.

Добрались до своего дома лишь в темноте. Ребята обрадовались махорке и новым телогрейкам, которых на всех не хватило, поздравляли нас с медалями.

– Водки не достали? – спросил Шмаков. – Чем медали обмывать будем?

– Нет, зато махорку и консервы принесли.

– Про соль тоже забыли? – придирался ротный. – Ведь я напоминал – крупа имеется, а соли ни грамма.

– Принесли они водку, – обрадовался беззубый Анкудинов. – Даже не водку, а спирт. Глянь, неразбавленный!

Он глотнул из фляжки и был приятно удивлен. Одну флягу я пытался снова затолкать в мешок.

– Это для детей подземелья.

– Нет их, – сказал Тимофей.

– Куда же они делись?

– Бомба свалилась, не меньше, чем пятисотка. Весь гарнизон пропал, даже не мяукнули. Сейчас их и помянем.

Младшего лейтенанта Шмакова неприятно задело, что его обошли наградой. Конечно, он заслужил орден. Просто награждали тогда очень скупо. Он продолжал бурчать и во время ужина:

– Зато комиссара не обделили. Как же его обойти, одних газет два пуда нам принес.

– Они такие, – поддакнул Тимофей Анкудинов. – Как ордена получать, так всегда первые.

Глава 9 Тяжелый октябрь

В последние дни сентября сильные бои шли в северной части города, возле заводов «Красный Октябрь» и «Баррикады». Продолжались атаки и бомбежки на нашем участке. Особенно запомнился день, когда на нас сбросили несколько тяжелых авиабомб весом тонну, а может, и больше. Шарахнуло так, что треснул бетонный свод, хотя фугас взорвался в стороне. Развалины, которые были надгробием для детей подземелья, превратились в огромную воронку. Веселого лейтенанта и его закопченных бойцов не хотели оставлять в покое даже после смерти.

Чтобы закрыть брешь в обороне, туда перебросили взвод младшего лейтенанта Суслина. Впрочем, четкой линейной обороны по ротам и взводам уже не существовало, все смешалось. По другую сторону от моего взвода находился младший лейтенант Петро Грицевич со своими людьми. Суслин приходил жаловаться, что невозможно закапываться. Земля и кирпичи смешались с останками бойцов-пехотинцев, идет разложение, и стоит невыносимая вонь.

По утрам на кирпичах образовывалась изморозь, температура опускалась до трех градусов мороза. Дни стояли солнечные, бабье лето. Люди выбирались из подвала и старались согреться под лучами солнца. Запомнилось, что в этот период мы с нетерпением ждали вражеских атак. Нервы подводили и наших бойцов, и вражеских солдат. Сказывалось напряжение и желание переломить ситуацию, которая в начале октября продолжала оставаться туманной.

Линия обороны тянулась вдоль берега реки, то приближаясь к обрыву, то отдаляясь от него на расстояние трехсот метров. Центральную часть города захватили немцы. Там создавались комендатуры, вешали новые таблички с названием улиц и делали вид, что оплот большевиков на Волге завоеван. Мы этого не признавали. По радио и в наших газетах упрямо твердили: «Сталинград сражается». Нигде не упоминалось про узкую полоску, несведущие люди считали, что город остается в наших руках. Если говорить объективно, в те дни установилось некое равновесие, и сказать, в чьих руках город, было просто невозможно.

Умные вражеские генералы понимали, какое, к черту, завоевание, если фронт упрямо топчется рядом с городской комендатурой, а из-за Волги с пугающей методичностью прилетают русские снаряды. Это обстоятельство нервировало и заставляло наступать их снова и снова на грабли, предпринимать атаки, откатываться и оставлять в развалинах убитых.

Мы также понимали, что нас могут просто раздавить на этой полоске, но со смертью большинство уже смирилось. От ненужных мыслей отвлекали активные действия, и в тот период в нашем батальоне проявлялась необыкновенная изобретательность.

После одной из атак прибившийся к роте сапер вместе с Кушнаревым заминировали вражеские трупы. Когда на рассвете их стали вытаскивать, раздался один, второй взрыв. Мы открыли огонь из окон и выпустили огромное количество пуль. К прежним вражеским трупам прибавились несколько новых. К нам явился снайпер с помощниками и оборудовал позицию на втором этаже. Шмаков получил по телефону распоряжение помогать снайперу, что мы делали с неохотой. Сержант с оптическим прицелом торопился пополнить счет, много стрелял, на удивление точно попадал в цель – расстояние ведь небольшое.

Закончилось дело сильным артиллерийским обстрелом. Снайпер исчез, а мы слушали разрывы снарядов и гадали, не прибавят ли к ним авианалет.

Неподалеку разместилась передвижная радиоточка, откуда на немецком языке обещали вражеским солдатам скорую зиму, крепкие морозы и смерть в развалинах без погребения. Я увидел тогда первого перебежчика с немецкой стороны. Он махал белой тряпкой над головой. По нему открыли сильный огонь и наши и немцы. Он так и остался лежать среди кирпичей.

Примерно одиннадцатого октября я прочитал в газете 62-й армии Указ о введении в войсках единоначалия, комиссары превращались в заместителей командиров. Меня вызвали в штаб батальона, я ожидал Рогожина. Комиссар с орденом Красной Звезды долго жал мне руку, стал объяснять суть указа. Совершенно не помню, что он тогда говорил, но отношения между ним и комбатом сложились непростые.

Комиссара мы считали неплохим человеком, подкупала его приветливость и простота в обращении. Он знал многих из нас по имени и редко обращался по званию. Иван Терентьевич Рогожин совершенно не обладал дипломатичностью, мог незаслуженно накричать, перебить человека на полуслове. Это вызывало обиды, но в Рогожине чувствовался настоящий стержень. Например, фельдшер Захар Леонтьевич говорил о нем так:

– Ну, этот до конца с нами будет.

Комиссара мы воспринимали по-другому. Он порой оставался сутки, двое на берегу, занимался там какими-то делами, приносил нам газеты, цветные карандаши, бумагу, требовал выпуска боевых листков.

– Лучше бы махорки притащил, – бурчали бойцы. – Все равно без конца туда и обратно шляется.

– Зато газет хватает, – язвили другие.

Конечно, под обрывом тоже было несладко. Но там имелось больше возможности выжить. Смерть не висела круглосуточно, как у нас. Подземный гарнизон тоже хвалился, что их ничто не возьмет в их крепости, а погибли они все сразу от одной-единственной авиабомбы. Усатый сапер, получивший вместе со мной медаль, отличался осторожностью. Никогда не лез без нужды в западную часть здания и предпочитал проводить время в подвале. Смерть нашла его в тот момент, когда он раскладывал толовые шашки в дальней комнатушке под защитой потолочных перекрытий. Мина, выпущенная по круглой траектории, взорвалась с тыльной стороны дома, едва ударившись о кирпичи. Десятки осколков влетели в ближайшее окно, один из них угодил саперу в голову, и он мгновенно умер.

Тимофей Анкудинов, который сидел рядом с ним, остался жив чудом и долго не мог прийти в себя. Осколки врезались в стену в нескольких сантиметрах от него, один порвал телогрейку на плече, а кровь из головы приятеля обрызгала лицо. Вот так постоянно гибли люди.

Слушая комиссара, я понял: он опасается резкой перемены в отношении к нему комбата. Так оно и произошло. Когда Рогожин пришел, то позвал меня для беседы, совершенно игнорируя комиссара. Показывал характер или был слишком озабочен.

– Тяжко приходится? – спросил он.

– Люди измотались.

– Активность, еще раз активность, – сказал капитан, – отсиживаться нельзя. Газету читал?

Я ответил, что читал. Речи о комиссарах и политруках не возникало, у Рогожина хватило ума не выносить на всеобщее обозрение штабные распри.

– С водой плохо, – пожаловался я. – Волга под боком, вчера ночью патрули водоносов задержали. Выпишите бумажку с печатью.

– Выпишу.

Он позвал то ли писаря, то ли помощника. Вернее, помощницу, хорошенькую женщину в зеленой юбке и телогрейке. О ней уже ходили сплетни, и я с досадой подумал: зря капитан связался с этим делом. Героические женщины, которых пригрело начальство, вызывали у бойцов стойкое раздражение. Рогожин стал объяснять ей, какой именно документ требуется. Женщина вела себя в штабе как хозяйка, и мне это не понравилось. У нее были сержантские угольники на петлицах, за что повесили? Такой опытный боец, как Борисюк, долго ходил в ефрейторах и получил сержанта лишь в конце лета, а помощницам звания раздают с необыкновенной легкостью.

Сержантка улыбнулась мне, и злость мгновенно улетучилась. Она была хороша, и я невольно почувствовал волнение.

– Попьете с нами чаю?

Я кивнул в ответ. За стеной грохнуло, посыпалась красная кирпичная пыль, Рогожин поторопился свернуть беседу.

– Шагай к своим, нечего здесь околачиваться.

Вернувшись в роту, сообщил Шмакову:

– У комбата блядешка появилась.

Командир роты не мог простить, что его не наградили, и винил в этом капитана Рогожина.

– Кому война, а кому развлечение, – желчно и несправедливо заметил младший лейтенант.

Комбат был не их тех, кто отсиживался в своем блиндаже. Просто у всех нервы находились на пределе, в том числе у Шмакова. Люди становились раздражительными, это принимало самые неожиданные формы. Тимофей Анкудинов после смерти приятеля-сапера самовольно отлучился на берег, где обменял трофейные часы на спирт. Напился сам и напоил двоих бойцов. Шатался по дому, даже пытался петь. Шмаков не на шутку разозлился, пригрозил отдать под суд. Никого под суд за такие вещи не отдавали, и Тимофей это прекрасно знал.

Если Анкудинов благополучно сходил на берег, то доставка боеприпасов и воды обходилась дорого. Такие рейсы приходилось делать по ночам, однако и в темноте существовала большая доля риска. Однажды снабженцы промахнулись и вышли ночью к немецким позициям. Зато не промахнулись вражеские солдаты и забросали их гранатами. Один так и остался лежать, а второй, бросив деревянный ящик с патронами, прибежал к нам весь в крови. Ранения оказались так себе, его спас вещмешок, туго набитый консервами и санитарными пакетами для перевязки.

Перепуганный снабженец снял телогрейку, встряхнул ее, о бетонный пол звякнули осколки от гранаты, разорвавшейся неподалеку. Фельдшер Захар Леонтьевич вытащил у него из-под кожи три осколка и перевязал бойца принесенным бинтом. Консервы ели с оглядкой, почти в каждой банке имелось отверстие от осколка – того и гляди, сломаешь зуб.

– А мне ломать нечего, – усмехался Анкудинов, выскребая банку со щукой в томатном соусе.

После еды захотелось пить. Воду нам приносили по остаточному принципу. Самым важным считалась доставка боеприпасов и продуктов. За ними следовали индивидуальные пакеты, махорка, ну и вода. Тыл в Сталинграде практически отсутствовал, но мы упорно называли снабженцев тыловиками. Находясь на берегу Волги, они не слишком входили в наше положение, считая, что воду в разрушенном городе можно найти.

Это было не так. Запомнилось, что в первой половине октября жажда просто изводила нас. Лужу возле колонки вычерпали до дна, не обращая внимания на разлагающиеся трупы. Когда в очередной раз принесли мутную жижу, дядя Захар выдернул канистру, отлил немного воды в кружку и понюхал. Канистру уже тянули к себе самые нетерпеливые бойцы, но фельдшер перевернул посудину горловиной вниз. Булькая, вытекала густая смесь, затем просто жидкая грязь, пахнущая застоявшимся болотом.

– От дизентерии загнетесь, мать вашу!

– Все равно подыхать…

В очередной раз вспомнили веселых и гостеприимных детей подземелья. Не верилось, что они погибли. Казалось, просто перешли на другое место. Мы по ним не слишком печалились (нас бы кто пожалел), но подземный ход облегчал жизнь. После консервов до того захотелось пить, что решили не ждать ночи. Поход добровольцев во главе с Кушнаревым закончился плохо. Мы старательно прикрывали группу огнем, но прикрытие не помогло.

Их достали пулеметными очередями из котельной. Для артиллерийских наблюдателей это место сейчас не годилось, зато пулемет, установленный там, отрезал путь к берегу. Добровольцы, обвешанные флягами, заметались, уходя от пуль. Двое погибли, а Кушнарев укрылся в орудийном окопе рядом с разбитым зенитным орудием. Сержант выкрикивал ругательства, грозил немцам кулаком и даже стрелял из автомата. Вернулся обозленный, с пустыми флягами. Шмаков чувствовал себя виноватым:

– Кто знал, что они пулемет там установят? Ну, скажи.

– Никто, – поддакивал я, тоже чувствуя вину за гибель двух бойцов.

В трудные минуты голова работает неплохо. Раздумывая, где взять воду, я обратил внимание на трубы в подвале. Постучал по одной из них, отступил на шаг и выстрелил. Из отверстия била струйка настоящей прозрачной воды. Бойцы, спавшие под шинелями, мгновенно вскочили, продирая глаза, схватились за оружие. Я глотал холодную очень вкусную воду, ко мне присоединились остальные, затем стали набирать котелки, фляги. Пили долго, снова заполняли посуду. Поделились водой со взводом Грицевича. Белорус с закопченным от подвальной жизни лицом завидовал нам:

– Вы хоть нормальным воздухом дышите, а нам высунуться не дают. Снова чертова котельная мешает.

Кто-то вспомнил погибшего капитана Гая и саперов. Пожалели неудачливых водоносов, которых расстрелял пулемет.

– Что ж ты, Василий, так поздно сообразил насчет воды? – укорял меня Шмаков. – Ни за что ребята погибли.

Я покосился на тяжелую серебряную медаль, полученную за штурм злополучной котельной и взорванную трубу. Возможно, сегодня стреляли из того пулемета, который мы в спешке не успели взорвать.

– Сходим туда завтра с утра, – брякнул я, не слишком задумываясь, – Тимофея с собой возьму, Женьку Кушнарева…

– Молодец, Вася, – уцепился за мое предложение Шмаков. – Так и надо, ведь ты без пяти минут лейтенант.

Кушнарев тоже воодушевился. Он не забыл, как сегодня спасался от пулеметного огня, и хотел отомстить за пережитый страх. Без труда нашли еще двух добровольцев. Вызвался также Иван Погода, уверенный в себе и глядевший на остальных свысока.

– За орденом собрался? – подковырнул его Анкудинов. – Одной медали мало?

– Хоть бы и за орденом. В кирпичах отсиживаться не желаю.

– Ну, ну, шагай вместо меня.

С Иваном я чувствовал себя увереннее, друг не подведет. Куда делось его прежнее уныние, когда он провожал меня в августе в город. Тогда Погода хоронил себя, а сейчас обрел уверенность после нескольких удачных для него схваток, убедился, что может успешно бить врага. Однако я не хотел брать с собой сразу двух командиров отделений и прервал спор:

– Со мной пойдет Анкудинов, а ты, Ваня, останешься вместо меня.

Дело в том, что должность помкомвзвода оставалась свободной. Сейчас, в условиях городского боя, разбивать взвод строго на отделения не имело смысла. Форсировались штурмовые группы во главе с наиболее активными и смелыми бойцами. Таких у меня во взводе было двое – Иван Погода и Кушнарев. Сержант Борисюк, дисциплинированный, но осторожный, не устраивал меня как заместитель. В то же время я не спешил назначать помощником Ивана Погоду. Так и оставались два неофициальных заместителя.

С Волги порывами дул холодный ветер, принося редкие капли дождя. Серые облака гнало вереницей, а между ними носились самолеты. Сегодня уже второй день немецким «Юнкерсам» не давали покоя наши истребители. Стремительные «Ла-5» догнали пикировщика и прошлись над ним. На фоне темных дождевых облаков виднелись вспышки пушечных очередей. Бронированный «Ю-87» выдержал атаку, даже огрызался пулеметным огнем, но сбросить бомбы на береговой откос не сумел. Они взорвались в воде, подняв огромные фонтаны воды.

Еще два пикирующих бомбардировщика не приняли бой, сбросили бомбы куда попало. Эти грозные против пехоты машины оказались медлительными и сумели скрыться от наших истребителей лишь благодаря подоспевшим «Мессершмитам». Закрутилось стремительное колесо воздушного боя, самолеты ныряли в облака, сближались и снова уносились прочь, выделывая немыслимые фигуры. Восхищение вызвал «Ла-5», который преследовал «мессера» до самой воды, а затем гнал вверх. Чем закончилась схватка, неизвестно – самолеты переместились слишком высоко.

Затея с повторным штурмом котельной уже не казалась мне удачной. Первый раз мы сумели выбить врага благодаря неожиданности, теперь это вряд ли получится. Возможно, я отказался бы под каким-то предлогом, но о предстоящей вылазке известили Рогожина. Комбат пришел не один, а с незнакомым младшим лейтенантом. Назвал меня молодцом и сказал, что котельная, как больной зуб.

– Взорвать бы ее к чертовой матери, – выразил я свое мнение, – только вряд ли удастся. Коробка очень прочная, будто специально для обороны строили.

– Взрывать не будем, – ответил Рогожин. – С левого берега ночью переправляется пехотный полк, вот его представитель. Тебе помогут атаковать, а затем там создадут гарнизон.

От слова «атаковать» стало совсем грустно. Вряд ли в коробке-котельной размещено больше отделения вражеских солдат, но любая атака предполагает большой шум и бросок прямо под встречный огонь.

– Пусть без нас атакуют, раз полк свежий.

– Они обстановку не знают.

– Ну, и толпой бежать тоже не выход. Лучше возьму своих ребят и ударю без лишней суеты.

– Василий, это не шутки, – предупредил Рогожин. – План перемещения войск уже согласован в штабе.

От этих согласований стало совсем тоскливо. Вечером сидел в подвале, глядя на шипящий огонек коптилки. Узкое окошко подвала иногда освещалось короткими вспышками, загорались и гасли осветительные ракеты.

– Паша, – обратился я к Шмакову, – я Ивана Погоду с собой возьму.

– Бери, – легко согласился тот. – Сам видишь, какая каша заваривается, людей специально выделяют. За тебя Борисюк останется.

Взад-вперед вышагивал Тимофей Анкудинов. Нервничал, жаловался на боль в пояснице, рыжий Погода лежал, закинув руки под голову. Спит или нет? Лучше хорошенько выспаться, но сон не шел. От ночного дежурства группу освободили. Я поднялся наверх, мелкий холодный дождь врывался вместе с ветром в окна и проломы в стенах. Темноту октябрьской ночи разгоняли вспышки ракет и редких снарядов. Дежурный пулеметчик сообщил:

– Огоньки иногда светятся. Курят, сволочи, тоже нервничают.

– Приложись-ка, – попросил я. – Глянем, как фрицы себя чувствуют.

После второй очереди нам ответил вражеский пулемет. Трассеры тянулись из темноты, били о стену. Одна из пуль влетела в окно, светлячком отскочила от стены. Пулеметчик пригнулся.

– Так и продолжай, одна очередь в четверть часа. Не давай им спать.

Стрельба, то затихая, то усиливаясь, продолжалась всю ночь. Под нее и заснул. Видел ли я тогда сны? Не помню.

Перед рассветом привели пехотный взвод. Полноценный по количеству, не меньше 40 человек, в длинных шинелях, с винтовками и ручными пулеметами. Все носили каски, некоторые – трехпалые рукавицы. Людей одели по-зимнему, как и полагалось, но все это делало бойцов неуклюжими и не годилось для стремительного городского боя. Красноармейцы разглядывали нас, мы смотрели на них. Новички, понятно сразу. И младший лейтенант, наверное, недавно закончил училище.

– Садитесь, – предложил Шмаков.

– Здесь что, передний край? – спросил кто-то из прибывших.

– Переднее не бывает.

– Сколько же метров от Волги?

– Мы не считали, прямой дороги нет.

Я окончательно пришел к выводу, бойцы нашей группе не помогут, скорее помешают. Оказалось, большинство прошли двухмесячную учебу под Казанью, их срочно перебросили до Эльтона на поезде, а затем они трое суток шли пешком до Волги. Сложной оказалась переправа. Бойцов поразило, что баржи обстреливают даже из автоматов, никто из них не предполагал, что немцы оседлали в нескольких местах берег. Я смотрел на необмятые шинели, вещмешки, которые они держали совсем не так, как бойцы нашего батальона. Спросил:

– Чем вещмешки набили?

– Личные вещи, патроны.

– Воду захватили?

– Так ведь Волга под боком.

Ни один человек во взводе не имел боевого опыта. Я окончательно понял, котельную придется штурмовать небольшой группой из своих бойцов. Младший лейтенант обиделся, он рвался в бой. Его подчиненные, напротив, вздохнули с облегчением, не придется прямо сейчас идти под пули.

Я задержал взгляд на одном из бойцов. «Мышонок» – так я его окрестил. Маленького роста, в шинели до щиколоток, он не снимал своих трехпалых рукавиц. В спертом, теплом от множества людей подвале мышонок клевал носом, каска сползла на глаза. Я разбудил парня и спросил, сколько раз он стрелял из винтовки. Оказалось, что три раза – в день принятия присяги. Другие имели такой же опыт.

– Вот видишь, – обратился я к младшему лейтенанту, – какой с них толк, побьют весь взвод за пять минут.

– Зато вы тут прожженные, – огрызнулся командир пополнения. – Сидите на берегу, ждете нас.

Как я и предполагал, внезапности не получилось. Из прямоугольной коробки котельной вели огонь два пулемета, непрерывно стреляли автоматы. В бой бросили взвод. Красноармейцы неуклюже ползли через груды кирпича, пытались подняться в атаку, но огонь оказался сильный, они не выдержали и повернули назад. Отступление превратилось в бегство, людей убивали в спину. Мелкий боец в длинной шинели никак не мог отдышаться и вытирал пот с лица. Во время бегства он выбросил каску, рукавицы, но винтовку держал цепко.

– Как зовут? – спросил я.

– Миша… Михаил.

– Вот, Миша, такая война. Ты хоть раз стрельнул во фрицев?

– Нет, ни разу.

– Ну, так стреляй, чего медлишь.

Затея понравилась остальным бойцам из нового взвода. Я не хотел оставлять их наедине с тягостными мыслями о погибших товарищах. По крайней мере, отвлекутся и немного привыкнут к оружию. Поднялась азартная пальба, которая помогла нескольким отставшим бойцам добраться до дома.

Часть раненых спрятались в воронках и среди кирпича. Их беспощадно добивали из легких минометов. У некоторых не выдерживали нервы, они выскакивали и погибали от пулеметных очередей. Растерянность красноармейцев сменилась злостью. Большинство поняли – они оказались между двух огней. Беспощадно гнали вперед свои командиры, но не приходилось ждать милости и от врага. В течение первого дня бойцы из Казани прошли короткий курс фронтовой подготовки. Опыт приобретался дорогой ценой, но другого выбора тогда не предлагали. Убивай или убьют тебя, и учись этому, как можно быстрей.

Младший лейтенант, отстреляв по злополучной котельной несколько пулеметных дисков, расхаживал по этажам более уверенный в себе. Мышонок Миша вытряхнул из вещмешка гранаты РГ-42 и привинчивал взрыватели.

– Не рванет, Мишаня?

– Ну, что вы, товарищ старший сержант.

На следующий день нас принялись выкуривать из дома с немецкой пунктуальностью. Сначала велся артиллерийский обстрел. Орудия, установленные на холмах, в полутора километрах, поднимали фонтаны земли, кирпичных обломков, некоторые снаряды попали в дом. Однако немецкие батареи хорошо видели с левого берега. На них обрушились гаубицы и заставили прекратить огонь.

Зато не давала покоя котельная. Из толстой кирпичной коробки вели непрерывный огонь винтовочные гранатометы. Мне приходилось видеть такие штуки. Неуклюжие насадки на винтовочный ствол показались тогда ерундой, но сейчас они крепко портили нам кровь.

Осколочные гранаты калибра 30 миллиметров влетали в окна и оглушительно срабатывали в замкнутом пространстве. Мелкие осколки разлетались с большой силой, от них было трудно спрятаться. Когда утомлялись гранатометчики, начинали вести огонь пулеметы. Они долбили стены, словно отбойным молотком, не давая поднять голову. К ним присоединились мины, снова ружейные гранаты, и эта смертельная круговерть вытесняла нас с западной стороны здания в тыловые помещения, откуда мы ничего толком не видели. Рота отвечала огнем из пулеметов и винтовок, но противодействие оказалось слабым. Гранатометчики из котельной просто изводили нас, хорошо пристрелявшись к окнам. В минуту взрывалось не меньше двух-трех зарядов, дождь осколков не давал нам целиться.

Гранаты находили свои жертвы, влетая через выбитые двери во все помещения. Люди получали многочисленные ранения, вскоре закончились бинты, а подвал заполнился пострадавшими. Получилось так, что котельная сделалась для нас главной опасностью. Там установили два 49-миллиметровых миномета. Небольшие мины также влетали в окна, стоял сплошной треск, помещения заволокло дымом и красной кирпичной пылью.

Борисюк надел поверх шапки каску и тут же поймал два осколка. Жесть пробило насквозь, зато не пропустила изогнутые кусочки металла добротная овчинная ушанка. Сержанта оглушило ударом, он сел в углу, рассматривая излохмаченную шапку. Кушнарев, один из немногих, продолжал вести огонь. Очередная граната взорвалась, ударившись о стену, сноп осколков прошел рядом с ним и заставил отступить в глубину дома.

Чувствуя, что нам несладко, усилилась пулеметная стрельба. В окнах котельной плясали вспышки. С расстояния ста пятидесяти метров пули без промаха влетали в окна, пробивали перегородки, рикошетили и также находили новые жертвы.

– Погляди, что творится! – кричал Шмаков. – Обрадовались, сволочи.

Два вражеских офицера наблюдали, не прячась. Рядом высовывались головы в касках, нам махали руками, то ли грозили, то ли предлагали переходить на их сторону. Не требовалось большой проницательности, чтобы угадать дальнейший ход событий. Через два-три часа такого обстрела нас можно выбить без особого труда. Люди будут просто деморализованы непрерывным огнем, когда разрывы мин и гранат сменяются огнем нескольких пулеметов.

Притих расхрабрившийся было боец Миша, съежился младший лейтенант и не торопился подменять пулеметчика. Тимофей Анкудинов переходил из одной крайности в другую. То прятался, то вылезал на второй этаж с винтовкой и вел меткий огонь по окнам котельной. Наверное, попадал, так как на Тимофея обратили внимание. Его размеренные винтовочные выстрелы отличались от общей беспорядочной трескотни. Граната взорвалась у потолка, одиночные мелкие осколки застряли в телогрейке, оцарапали лицо. Анкудинову просто повезло, основная масса осколков изрешетила штукатурку рядом с его головой. Тимофей не стал испытывать судьбу и прекратил снайперскую охоту.

Чертова котельная стала главным опорным пунктом врага. Если нас выбьют из дома, до берега уже не останется укрытий – лишь развалины и воронки. Очередная граната пробила неподалеку от меня дыру в простенке диаметром с полметра. Следующий заряд расширил пробоину и осыпал когда-то безопасную комнату осколками. Боец из пехотного взвода, не выдержав, спрыгнул из окна вниз под защиту стены.

– Чего дом покинул? – насмешливо спросил Шмаков. – Сквозняка испугался?

Однако шутка не получилась. Очередная граната ударила с такой силой, что дырявый простенок обвалился в потолочной части, а Шмакова хлестнуло острой кирпичной крошкой. Павел с руганью отскочил, зажимая щеку ладонью. Частицы кирпича пробили кожу, кровь сочилась из мелких ран, рассеченной брови. Прибежал дядя Захар, промыл лицо младшего лейтенанта раствором соды. Накладывая повязку на лоб, сообщил:

– В подвале скопились пострадавшие. Не сказать, чтобы очень тяжелые, но почти у всех осколочные ранения. Бинты закончились, воды тоже нет. Знаешь, как в таких условиях столбняк развивается?

– Не знаю.

– Осколок грязную одежду пробивает, промыть нечем. Не успеешь оглянуться, у человека мышцы сводит, сердце отказывает. Все, каюк!

– Хватит пугать, грамотей хренов! – разозлился Шмаков. – В Средней Азии нагляделся?

– Там редко такое случалось. Горячей пылью раны залепляли, а зимой не воевали. Как насчет воды?

– Никак, посылать некого.

Спустя полчаса ротный собрал командиров взводов и отделений. Сидел вместе с нами и Тимофей Анкудинов, неофициальный предводитель наших доморощенных снайперов. Прицельный винтовочный огонь хоть в какой-то степени сдерживал осмелевшего врага. Молчали наши гаубичные батареи за Волгой, скорее всего, их бомбили. Шмаков нервничал и злился одновременно.

– Обстановку сами знаете, в доме ничего не высидишь. Уже ни одного безопасного уголка, кроме подвала, не осталось.

В подтверждение его слов одна за другой взорвались несколько ружейных гранат. Их выпускали из глубины котельной, не приближаясь к окнам, чтобы не попасть под винтовочные выстрелы отделения Анкудинова.

– Мелкие, а такие вредные, – сказал Шмаков.

– У вас хоть подвал есть, где прятаться, – жаловался Грицевич, – а у меня, смешно сказать, когда обстрел начинается, бойцы в норы, как селедки, набиваются, сапоги в несколько слоев торчат.

Слова белоруса никому не показались смешными. Час назад из развалин приковыляли четверо бойцов его взвода, раненные влетевшей в нору миной. Слабенькая в открытой степи 49-миллиметровая мина натворила дел, изрешетив осколками ноги. Сапоги пробило, словно зарядом дроби, каждому из бойцов досталось не меньше десятка мелких осколков. Раненые лежали в подвале, где уже не оставалось места, а дядя Захар с двумя санитарами не успевал оказывать всем помощь.

Условия городского боя диктовали свои законы, здесь некогда было оглядываться на высокое начальство. Командир роты Шмаков принял решение, исходя из конкретной обстановки:

– Через полчаса будем штурмовать котельную.

Младший лейтенант из Казани удивился, почти испугался. Не за свою жизнь, он был готов немедленно драться. Но за сутки с небольшим он потерял половину взвода, на его глазах добивали раненых, а сейчас нам не давали даже стрелять. Совсем недавно, закончив училище, взводный справедливо полагал, что такое серьезное дело, как атака, требует основательной подготовки, артиллерийской поддержки, согласований с начальством и соседями. Здесь никакой подготовкой и близко не пахло. Ротой командовал такой же младший лейтенант, который нигде не учился и вообразил себя полководцем. Какой штурм, если даже в доме не спрячешься! Примерно такие мысли читал я в глазах младшего лейтенанта из Казани.

– Успокойся, – шепнул я, – ротный знает, что делает.

Именно в эту минуту появился комиссар батальона. Далеко не каждый рисковал прийти к нам днем. Как позже я узнал, комиссара подгоняли обида и самолюбие. Комбат Рогожин, раздраженный неопределенностью, разгонял по ротам штабных офицеров. На глаза ему попался комиссар, вернее, замполит, согласно новому уставу.

– Не надоело за мной следить? – крикнул Рогожин. – Сходи, что ли, в третью роту, они атаковать готовятся, а политрук еще месяц назад погиб.

Комиссар медлил, а безжалостный комбат добивал его на глазах всего штаба.

– Боишься? Здесь, конечно, спокойнее бумажки писать.

Комиссар так расстроился, что не прихватил по своей давней привычке газеты и дурацкие брошюры с описанием сказочных подвигов красноармейцев. Зато в его полевой сумке оказался запас отличных папирос «Эпоха», которыми он с нами поделился.

– Будем атаковать, товарищ комиссар, – вежливо, но твердо заявил Шмаков.

Он напряженно ожидал обычной руководящей болтовни, ненужного вмешательства в свои планы. Ведь начальство всегда выпячивает свое особое мнение. Но ничего не произошло. Расстроенный комиссар смял недокуренную папиросу и заявил:

– Командуйте, товарищ Шмаков. Я пойду в атаку, как рядовой политработник.

Мы сообразили, в чем дело. Рогожин в очередной раз закусил удила. Но черт с ними, штабными спорами. Главное, нам не мешают, а помочь никто не в силах. Надеемся только на себя. Комиссар тем временем вытащил из кобуры наган, крутнул барабан и внимательно оглядел нас.

– Может, винтовку взять? – озабоченно спросил он. – В атаке удобнее винтовка, не так ли, товарищ Шмаков?

– Пойдет и наган, но вам лучше отсюда командовать. Какая здесь атака? Полезем среди кирпичей, из воронки в воронку.

Действительно, участок предстоящего штурма представлял из себя тоскливую картину. Развороченная глинистая земля, липкая и скользкая, как глина, битый закопченный кирпич, повсюду тела погибших. Знакомый угол развороченного дома, ржавая водопроводная труба. Когда-то я принял их в тумане за диковинного трехметрового солдата с оружием. Погибший пехотный капитан со своими верными помощниками лежал на прежнем месте. Все это уныние полоскали брызги холодного дождя, а ветер из-за Волги гудел в проломах и выщербленных окнах нашего дома.

И все же комиссар, чье появление мы восприняли кисло, оказал большую помощь. Он договорился с артиллерийскими наблюдателями, что нас прикроет гаубичная батарея с левого берега. Когда стали взрываться снаряды, Шмаков, верно оценив обстановку, изменил план атаки и приказал:

– Мальков, бери своих людей и начинай.

Начинать оказалось непросто. Тяжелые гаубичные снаряды, выпущенные с трехкилометрового расстояния, летели с разбросом в сотню метров. Они заставляли прятаться вражеских солдат, но были смертельно опасны и для нас. Падали они с протяжным свистом, поднимая огромные столбы земли и кирпичного крошева. В сыром воздухе ощущался едкий запах сгоревшей взрывчатки, который проникал в легкие и сразу перехватывал дыхание.

Существовали где-то еще подобные атаки? Сомневаюсь. На площади три-четыре гектара то в одном, то в другом месте взрывались тяжелые снаряды, а мимо них бежала странная группа. Впереди два сержанта – Иван Погода и я, сбоку несколько бойцов во главе с младшим лейтенантом Петром Грицевичем. Замыкал штурмовую группу бывший комиссар, а теперь замполит батальона. Пробиться сквозь взрывы без потерь не удалось. Исчез в облаке дыма один из бойцов, второй пытался отползти, остальные продолжали упрямый и молчаливый бег.

Ценой двух жертв, скрытые завесой дыма и земли, мы сумели добраться до котельной. Риск оправдал себя. В узкие окна кирпичной коробки полетели гранаты. Грицевич со своими бойцами обошел коробку с тыла и напал на минометчиков.

Комиссар тоже несколько раз выстрелил в минометчиков и встретил с наганом в руке фрицев, выбегавших из котельной. Он ни в кого не попал, а перезарядить барабанное оружие в быстротечном бою невозможно. Батальон три месяца не вылезал из боев, а комиссар лишь сегодня столкнулся так близко с врагом. К его чести, в свой последний день он вел себя смело. Перехватил наган за ствол и ударил вражеского солдата рукояткой в лицо.

Хотел ударить и второго, но не успел. Автомат уткнулся ему в грудь, и комиссар легко принял смерть. Гораздо легче, чем переживал непростые служебные отношения с комбатом. Проворный вражеский солдат, уничтожив русского политработника со звездой на рукаве, оказался лицом к лицу с бойцами Грицевича. Следующую очередь он всадил с большой точностью, тяжело ранив двух десантников, но справиться с белорусом не сумел. Грицевич, которому мешал собственный автомат, схватил врага за горло с такой силой, что у того треснула гортань.

Рукопашная схватка длится недолго, но в нее вмещается огромное количество злобы и жестокости. Еще один немецкий солдат, оглушенный взрывами гранат, выскочил без оружия. Ему не дали опомниться, ударили ножом в грудь, а когда тот вырвался, догнали и добили, изрезав в клочья добротную куртку.

Третий солдат, сумевший увернуться от наших гранат, оглушил прикладом бойца из взвода Грицевича и убегал, держа наперевес винтовку с насадкой-гранатометом. Если бы отшвырнул ее, возможно, спас бы свою жизнь, но винтовку он не бросил. Не догадался или выполнял твердо заученное солдатское правило – ни в коем случае не оставлять врагу оружие. Боец с ножом прыгнул на него, как кошка, и вогнал лезвие в бок. Немецкий солдат, имевший опыт и тренировку, не обращал внимания на рану и оказал сопротивление. Два человека возились среди обломков трубы, две пары сапог гребли землю и куски кирпича. Подбежал Петро Грицевич и, выручая бойца, дал короткую очередь. Пули в упор пробили немца насквозь, но боец никак не мог успокоиться и продолжал наносить удары ножом.

Грицевич, не обращая на него внимания, вбежал вместе с нами в задымленную котельную. У окна стоял на треноге пулемет, тот самый, из которого вел огонь Кушнарев, а позже обстреливали наш дом. Немцы смели гильзы в угол, там высилась целая гора. Стояли ящики с боеприпасами, бидон с водой. Несмотря на сырую холодную погоду, в горле пересохло, очень хотелось пить. Пока черпали оловянной кружкой воду, рассматривали знакомую кирпичную коробку.

Мы успели забросить сюда штук восемь гранат, от которых погибли два вражеских солдата. Остальных добил Грицевич со своими бойцами, некоторые минометчики успели скрыться. Занесли двоих тяжело раненных и мертвого комиссара. Комиссара отнесли в угол и накрыли лицо фуражкой, раненых стали перевязывать. Оба не приходили в сознание, все понимали, перевязка ни к чему. Очередь в упор, по существу, уже убила людей, они доживали последние минуты. Грицевич от души жалел бойцов.

– Вася, ты помнишь, они оба из Яблоневого Оврага? Последние в моем взводе…

– Помню.

Яблоневый Овраг и учебный полк остались не только за тысячу верст, но и в другом измерении. Сколько в моем взводе осталось старичков? Сержант Борисюк, ну, может, еще два-три человека, остальные пришли позже. За окном взорвалась мина, за ней вторая. Война продолжалась.

Через развалины вел свой поредевший взвод младший лейтенант из Казани, не успевший понять специфику городского боя, где надо точно ловить выгодные моменты. Он запоздал. Не рискнул двигаться под прикрытием гаубичных взрывов и попал под направленный минометный обстрел. Эта задержка обошлась дорого, погибли и получили ранения человек семь. От взвода остались два неполных отделения.

– Нельзя медлить, – отчитывал его Грицевич. – С кем воевать будешь? Ладно, принимай укрепление, осваивайся.

Младший лейтенант быстро пришел в себя и толково расставлял людей. С любопытством разглядывал трофейный пулемет.

– Что, никогда не видел? – спросил белорус.

– Конечно, нет. Ты глянь, лента металлическая, удобно ведь.

У новичков все вызывало удивление. Пулемет с оптическим прицелом, ящики с ружейными гранатами, разноцветный телефонный провод. Часы, трофейные автоматы и всякие штучки вроде зажигалок успели расхватать наши расторопные бойцы. Отнесли также в угол картонные коробки с консервами, ящик сигарет – то, чего нам не хватало. Откупоренные бутылки с кисловатым вином передавали из рук в руки, пили прямо из горлышек. Младший лейтенант смотрел на вино с опаской.

– Не бойся, не отравлено.

– Я не боюсь, вдруг бойцы напьются.

– Оно как компот, – смеялся Грицевич. – Пей вместо воды.

Повеселиться нам не дали, открыли минометный огонь, который оказался неэффективным – слишком толстыми были стены и потолочное перекрытие котельной. Я попытался разыскать тело Георгия Яковлевича Гая, но вокруг хорошо поработала и наша артиллерия, и немецкая. Исчез пехотный комбат, погибший в сентябре, останки его бойцов забросало землей и кирпичами. Да и не было у нас возможности долго заниматься поисками.

Вечером вернулись в давно уже обжитый дом-крепость. Теперь подступы к нему защищала котельная – еще один островок, отвоеванный у врага.

Наш батальон продолжал удерживать позиции на берегу Волги. Девятого ноября пришла зима, ударили морозы до пятнадцати градусов. По реке шла ледяная каша, замедляя подвоз боеприпасов и пополнения.

В этот период предпринимались атаки с обеих сторон. Одиннадцатого ноября немцы бросили в бой ударные части сразу шести дивизий. Этот день оказался особенно тяжелым. Артиллерийский обстрел сменялся авианалетами. Стокилограммовая бомба обрушила торцовую стену, под развалинами погибли несколько бойцов. Но еще большие потери мы понесли во время немецкой атаки.

Они стремились разрубить непонятную ситуацию, ведь два месяца русские держали полосу вдоль берега среди развалин. За день нас пытались выбить несколько раз, ничего не получилось. Люди гибли каждую минуту, не меньшие потери несли немецкие солдаты. Тимофей Анкудинов вел огонь со второго этажа, пока снаряд не завалил его обломками. Сержант Борисюк, тяжело раненный в голову, сумел доползти до подвала.

С остатками штаба к нам перебрался комбат Рогожин и возглавил оборону. Было невозможно отличить рядовых бойцов от командиров. Покрытые кирпичной крошкой и копотью, мы ненадолго спускались в подвал, набирали патроны из цинковых ящиков и снова возвращались на свои места.

Тринадцатого ноября остатки батальона сменила свежая часть. От сотен человек осталось не больше сорока. Нас погрузили в баржу и отправили ночью на левый берег. Почти все были ранены или контужены. Я шатался по палубе и трюму, разыскивая своих. Куда-то исчез Петро Грицевич.

– Убили, ты что, не помнишь? – сказал фельдшер Захар Леонтьевич.

Я этого не помнил. За бортом баржи шуршали льдины, приближалась песчаная полоска левого берега. Мы выгрузились и потянулись редкой цепочкой под прикрытие пойменного леса.

Эпилог

Судьба 106-го десантного батальона оказалась такой же трагичной, как и судьба многих подразделений Красной Армии, сражавшихся на фронтах в 1942 году. Тогда бесследно исчезали целые полки и дивизии, сообщить о погибших было порой некому. От нашего батальона остался всего лишь взвод, но мы вышли с боевым знаменем, а поэтому имели право остаться в списке боевых частей.

Можно сказать, нам досталась неблагодарная судьба. Мы прошли через отчаянные бои, два месяца держали оборону на берегу Волги. Лишь единицы из нас получили ордена и медали. Мощное наступление в Сталинграде началось через неделю после нашего ухода на левый берег. Никто не собирался нас чествовать и награждать – не та обстановка. Зализывайте раны, создавайте новый батальон и опять в бой.

Тем не менее именно эти подразделения превратили успешно начавшийся бросок немцев к Волге в тяжелейшее поражение. По разным данным, в битве были уничтожены 130 тысяч немецких солдат и офицеров, 90 тысяч взяты в плен. Наши потери, согласно последним исследованиям, составили 550 тысяч человек погибшими.

Ни одна победа в той войне не давалась легко. Значение Сталинграда нельзя измерять лишь одними цифрами, которые явно не в нашу пользу. После трех лет успешных действий немецкой армии в Европе и на территории Советского Союза удар по вермахту оказался неожиданный и мощный.

Последовали три дня траура по всей Германии, замелькало слово «катастрофа», а перспектива немецкой победы просто исчезла. В документальном фильме «Сталинградская битва» можно увидеть картину заснеженной степи и тысячи замерзших тел немецких солдат. Бескрайняя ледяная пустыня превратилась в гигантское кладбище, а слово «Сталинград» будет постоянно висеть над вражеской армией в оставшиеся два года войны.

Моя небольшая книга не претендует на историческое исследование. Я постарался объективно изложить один из самых сложных периодов Отечественной войны глазами ее рядового участника. Здесь присутствуют и подлинные имена, и собирательные образы.

Снайперы Сталинграда

«За Волгой для нас земли нет!»

Предисловие

Четверо немецких танкистов бодро шагали через поле по направлению к Волге. Был жаркий день 23 августа 1942 года. Разведывательная танковая рота шла впереди огромной бронетанковой колонны, преодолевшей за полдня путь в шестьдесят километров от Дона до Волги.

В роте закончился бензин, танки замерли в километре от реки. Самые нетерпеливые, во главе с лейтенантом, решили дойти до Волги пешком. Это была не просто река, а тот рубеж, достигнув которого, немцы могли с облегчением вздохнуть – цель достигнута.

В нескольких километрах южнее виднелся Сталинград, который бомбили сотни самолетов. Город горел, взрывы разносили высотные здания и убогие домишки, рушились заводские трубы. С такими темпами к вечеру от Сталинграда, пожалуй, ничего не останется. Настроение у танкистов было отличное, пройдены три тысячи километров, Красная Армия практически разгромлена, война приближается к победному концу.

На пути попалось арбузное поле. Танкисты, молодые парни, в расстегнутых комбинезонах, раскалывали самые крупные арбузы и с жадностью ели сочную сладкую мякоть. Арбузы, которые не понравились, со смехом пинали, разбивая на куски. Им было весело, они смеялись и швыряли друг в друга арбузными корками.

Сторож в потертых штанах и выцветшей рубахе вылез из шалаша, погрозил им кулаком и что-то крикнул. Он ни разу не видел немецкой формы и принял парней за поселковых бездельников. Хватили на жаре самогона и дурят, как могут. Сторож попытался прогнать незваных гостей, но над ним лишь смеялись.

Тогда он достал из шалаша старую одностволку и несколько раз выстрелил солью и мелкой дробью, пытаясь испугать парней в черном. Кого-то обожгло солью, кто-то вскрикнул, получил мелкую дробину в ногу. А дальше началось непонятное. Все выхватили пистолеты и открыли огонь. Сторож не успел даже удивиться, откуда у шпаны столько пистолетов. В него угодили несколько пуль, и он свалился рядом со своим шалашом.

Это были первые выстрелы по врагу, которые прозвучали возле Сталинграда. Танкисты ожидали, что их встретят противотанковые пушки, ряды окопов, пулеметные гнезда. Но вместо этого начал стрельбу из древнего ружья какой-то дурковатый старик.

– Много они так навоюют, – сказал один из танкистов. – Целый день двигаемся по степи, а русские пальцем о палец не ударят. Один герой нашелся, да и тот в дырявых штанах.

Подвезли бензин, заправили технику, и солдаты 14-й дивизии подъехали к берегу. Это было в четыре часа дня, в самый разгар полуденного жара. Волга была пустынна, на левом берегу виднелась бесконечная степь. Офицеры и солдаты фотографировались на память и, рассматривая реку, поражались ее ширине. Кто-то делал торопливые записи в дневниках. Все идет, как задумано: еще утром мы были на Дону, а сейчас уже на Волге. Осталось лишь добить город, который полыхал огромным костром, как и многие другие города, через которые прошли германские войска.

Не торопитесь, ребята, рассуждать о победе. В горящем Сталинграде все только начинается.

Глава 1 Сталинград, октябрь сорок второго

Позиция была не слишком удачная. От трехэтажного кирпичного дома остались лишь два угла, несколько покосившихся комнат, перекошенные выломанные рамы. Внизу громоздились куски крыши, обломки мебели, тянуло запахом тлена.

Те, кто жили в этом доме, погибли полтора месяца назад, но извлечь тела из-под многотонной груды кирпичей и балок было невозможно. Мертвых в городе хватало. Своих немцы хоронили, а погибших красноармейцев и местных жителей в лучшем случае бросали в воронки, слегка закидав разным хламом.

Андрей Ермаков лежал на полусгоревшем матрасе. Винтовка, с прикрытым тряпкой затвором, была готова к выстрелу. С Волги дул холодный ветер, в воздухе крутились сухие листья и пепел. Порывами налетала рыжая глинистая пыль, поэтому затвор винтовки был прикрыт куском суконки, отрезанной от старой шинели.

Андрей Ермаков хорошо видел минометчиков. Две восьмидесятимиллиметровые «трубы» было установлены в сдвоенном окопе, соединенным узким ходом сообщения. Торчали лишь концы стволов, расчеты, высунув головы в касках, о чем-то переговаривались.

Время от времени поступала команда, и какой-то из минометов делал три – четыре выстрела. Трехкилограммовые мины уходили по крутой дуге, со звоном набирая высоту. В наивысшей точке мины на секунду замирали. Вниз падали уже с другим воющим звуком, который заставлял бойцов в траншеях сжиматься в комок, со страхом гадая, пронесет ли на этот раз или звук приближается точно к твоему окопу.

Минометы были не видны из наших укреплений. Иногда выпускали в ответ мину – другую, но с боеприпасами дела обстояло туго – вели огонь лишь по видимой цели. Ермаков мог бы уже подстрелить минометчика, а, может, и двух, но его целью были наблюдатели.

Немецкие минометы, установленные на закрытых позициях, не могли вести огонь вслепую. Наблюдатель и телефонист, прятавшиеся в доме напротив, давали координаты перспективной цели, и «чертовы» трубы, не давали покоя. Тем более, боеприпасов у фрицев хватало.

Раза два Ермаков ловил в прицел наблюдателя, но немца хорошо прикрывал угол разрушенного дома. Вместе с телефонистом он также сидел на третьем разрушенном этаже и действовал осторожно. Знал, что для наблюдателя не пожалеют и тяжелых снарядов из-за Волги, а русские снайперы ведут за ними направленную охоту.

Помощник Ермакова, крепкий темноволосый боец Ларька Кузовлев, еще не привык сидеть в засаде спокойно. За три часа он уже несколько раз подползал к Андрею, пытался обсуждать, что делать дальше, и уточнял, в какой ситуации ему тоже можно стрелять.

Изнудившись от бесполезного, по его мнению, наблюдения, Кузовлев неосторожно приник к окну, наблюдая, как немцы с высот долбят из орудий по бронекатеру, идущему от острова Зайцевский к правому берегу.

Катера типа С-40, несмотря на низкую осадку и нагромождение башен и надстроек на корме, шел довольно бойко, выжимая положенные ему 18 узлов (35 километров в час). Снаряды среднего калибра поднимали многочисленные фонтаны воды, мокрого песка, но капитан С-40 со знакомым Андрею бортовым номером «06», знал свое дело, и умело выводил судно из-под огня. Ермаков шикнул на помощника:

– А, ну, голову спрячь!

Если снайперскую засаду обнаружат, то хорошего не жди. Подтащат поближе легкую пушку и выкурят градом снарядов. А скорее всего, подберутся огнеметчики и сожгут живьем струей шипящего пламени. Жуткая смерть.

Когда «шестерка» подошла к берегу метров на семьсот, наблюдатель оживился, видимо, получил команду. Оба миномета присоединились к артиллерийскому обстрелу. Навесной огонь не бывает точным, но миномет выигрывает скорострельностью и способен выпускать два десятка мин в минуту.

На бронекатер обрушился град разрывов. Смысла в этом обстреле было немного, мины не пробьют броню катера. Разве что при удачном попадании выведут из строя пулемет или контузят кого-либо из экипажа.

Дело было в другом. Дивизии и полки Красной Армии, защищавшие город, занимали узкую полосу берега шириной 200–300 метров. Их снабжение осуществлялось в ночное время водным путем, через Волгу, которая достигала напротив города ширины два километра.

Любое судно подвергалось немедленному обстрелу с высот (в том числе с Мамаева кургана), откуда Волга просматривалась, как на ладони. Требовалось не только топить русские корабли, баржи, лодки, но и внушить морякам мысль, что попытки преодолеть Волгу хоть днем, хоть ночью смертельно опасны.

На рассвете, когда Ермаков вместе с напарником пробирались к своей позиции, орудия с холмов накрыли деревянную баржу, набитую пополнением. Баржа стала тонуть после второго попадания. Красноармейцы прыгали через борта, многие застряли в трюмах. Утром было относительно тихо, и в промежутке между взрывами слышались крики тонущих людей. Вода в Волге в начале октября уже холодает до такой степени, что редкий пловец продержится больше четверти часа.

Красноармейцы бросали оружие, каски, стаскивали с плеч вещмешки, избавлялись от поясов с подсумками. Тяжелые шинели и ботинки тянули ко дну, развязавшиеся обмотки полоскались зелеными лентами, захлестывали ноги. Почуяв добычу, бойцов добивали из пулеметов, непрерывно сыпались мины. Оглушенные, растерянные люди исчезали в темной воде. Несколько человек сумели поймать спасательные круги, цеплялись за обломки досок, но их расстреливали, как в тире.

Человек десять вынесло течением на песчаную косу. Кто-то лихорадочно копал укрытие, другие прятались в воде, но заскучавшие за ночь немцы полосовали из пулеметов стометровый клочок суши вдоль и поперек. У кого-то из бойцов не выдерживали нервы, они метались по островку и падали один за другим, скошенные очередями.

Но двое-трое, наиболее собранные и хладнокровные, выкопали под огнем ямы в песке и замерли. Если нервы выдержат до вечера, то их подберут снующие по ночам взад– вперед весельные лодки.

Возможно, немецкий наблюдатель ожидал повторения утренней удачи и приподнялся, чтобы лучше видеть, как топят упрямый бронекатер. Над краем кирпичной стены торчала голова в каске и верхняя часть туловища. Наверняка, немец чувствовал себя в безопасности под грохот десятков стволов, а молчание русских придавало еще больше уверенности.

Пуля, вылетевшая из ствола трехлинейки со скоростью девятьсот метров в секунду, попала наблюдателю под левую ключицу и, наискось прошив тело, вышла под правой лопаткой. Звук выстрела немец услышал с запозданием, пытаясь удержаться пальцами за выступы кирпича.

Телефонист бросился к своему товарищу, подхватил его под мышки, собираясь осторожно опустить на пол. Андрей двинул затвором, выбрасывая стреляную гильзу, и снова нажал на спуск. Телефонист, вскрикнув, отпустил тело наблюдателя и зажал ладонями нижнюю челюсть, которую раздробила пуля.

Он стоял неподвижно, оцепенев от болевого шока, и Ермаков мог бы его добить. Но зная по опыту, как опасны эти вторые и третьи выстрелы с одной и той же позиции, он поднялся и позвал напарника:

– Ларька, уходим!

Но Ларион Кузовлев уже нажимал на спуск, целясь в минометчиков. Он запоздал. Головы в касках мгновенно исчезли в укрытии после выстрелов Ермакова. Девятнадцатилетний колхозник из деревни Логиновка, увидев, как метко бьет Ермаков, решил тоже отличиться, забыв все наставления.

Он промазал. Пуля подняла фонтанчик кирпичной крошки, а Ларька, рыча от злости, дергал затвор, собираясь выстрелить еще раз. У Кузовлева за первый год войны пропали без вести отец и старший брат. Наверное, сгинули. Ларька рвался за них отомстить.

Ермаков залепил ему затрещину и потащил вниз по лестнице. Это был самый опасный, простреливаемый участок. Андрей намеревался его преодолеть сразу же после выстрела. Но неожиданная задержка, ненужная стрельба упрямого помощника, отняла минуту, которая могла стать для них последней.

Пулеметчики в дальнем окопе развернули свой МГ-34 и ударили по лестничному пролету. Веер пуль откалывал куски кирпича, обрушил пласт штукатурки. Ширкнуло по бетонной ступеньке, сплющенная пуля, отрикошетив от стены, ударила Андрея в бедро. Высунулись из окопов минометчики и стреляли наугад из карабинов в облако известковой и кирпичной пыли.

Ермаков отчетливо услышал удар пули. Помощник присел и, схватившись за локоть, застонал от боли. Андрей тащил его прочь. От прицельного огня их защищала пыль.

Молодой немецкий офицер, в куртке с многочисленными нашивками, встал в проеме. С пояса дал несколько точных очередей, приближая дорожку разрывных пуль к мелькавшим среди развалин русским снайперам.

Их спас ротный «максим», открывший ответный огонь. Офицер брезгливо стряхнул крошки кирпича с плеча и шагнул за проем стены. Не слишком спеша, но и не медля, зная хорошую прицельность неуклюжего русского пулемета. Ермаков и Кузовлев, пробежав метров сто, нырнули в проем между сваленным чугунным забором и сломанным тополем.

Тополя в Сталинграде растут высокие, метров по двадцать и больше. Но древесина у них хрупкая, и взрывная волна или попадание снаряда ломает дерево толщиной в два обхвата, как спичку. Это место Андрей уже использовал в качестве засады. Однако нагромождение бетонных столбов забора, чугунных прутьев и ворох ломаных ветвей невольно привлекали внимание.

От таких мест лучше держаться подальше, выбирать что-то более неприметное. Тополь уже жгли из огнемета, ветки наполовину выгорели и обуглились, под ногами хрустели угли. Устроившись под бетонным столбом, Ермаков попытался снять с напарника телогрейку. Тот закричал и отполз на пару шагов:

– Больно! Рука, наверное, оторвана, – жаловался Ларька.

Рукав телогрейки был насквозь пропитан кровью. Андрей отрезал рукав по шву и стал тянуть от плеча. Кузовлев снова закричал, а от ближнего дома резанула одна и другая пулеметная очередь.

– Терпи, – шептал Ермаков. – Сейчас мины запустят, и конец нам из-за твоей дури.

Как в воду глядел. Пулемет отработал еще несколько очередей, а затем полетели мины. Обычно за снайперами охотились настойчиво, не жалея боеприпасов. И сейчас рванули сразу пять– шесть мин. Немцы не успели разглядеть, куда нырнули русские снайперы, и не спеша обрабатывали подозрительные места.

Несколько мин и пулеметных очередей всадили в завалившуюся трансформаторную будку. Мина выбила растрескавшуюся кирпичную кладку у двери. Кусок стены отвалился вместе с металлической дверью.

Внутри лежали тела наших бойцов. Отчетливо виднелись бурые повязки. Сюда санитары приносили раненых, чтобы потом забрать. Но в ожесточенных сентябрьских боях, когда немцы объявили, что Сталинград взят, наши роты и взвода гибли порой до последнего человека.

Об этих раненых уже некому было позаботиться. Так они и остались в трансформаторной будке, в рваных окровавленных гимнастерках, распухшие, с лицами и кистями рук, объеденными крысами. Лежали они здесь давно, ветер разносил запах гниющего мяса.

Не обращая внимания на падающие мины и стоны напарника, Ермаков стащил излохмаченный рукав. Пуля пробила предплечье, сантиметров на пять ниже локтевого сустава. Из выходного отверстия торчали осколки костей. Тяжелая, нехорошая рана. Сейчас Ларька еще крепится, а через час– два ослабеет, вряд ли сможет идти.

На перевязку ушли оба индивидуальных пакета. Шину Андрей смастерил из двух небольших веток и примотал руку к груди.

– Разрывная пуля-то? – спросил Ларька.

– Нет, обычная. Но кость перебита, надо быстрее к своим выбираться.

– Как думаешь, отрежут руку или нет?

– Не должны бы. Рану я обработал, перевязал. Загипсуют в санбате и ночью на тот берег отправят.

– Если отрежут, я плакать не буду. Люди и с одной рукой живут, не бедствуют. Выучусь на счетовода, буду в тепле сидеть. Заслужил, правда ведь?

Кузовлев говорил возбужденно, глотая окончания слов. Лицо покрылось каплями пота, тело тряслось. Надо как можно быстрее уходить, но до темноты вряд ли получится. Ларька ползти не может, а к вечеру ноги окончательно откажут.

– Женюсь, – рассуждал Кузовлев. – Я инвалид войны, можно сказать, в героическом бою пострадал, пенсия положена. Может, медалью наградят? Мы ведь двух фрицев шлепнули, так ведь, Андрюха?

– Может, и наградят, – согласился Ермаков и приложил ладонь ко лбу напарника.

Лоб был горячий, а капли пота, стекающие по щекам, – холодные. Бредит парень… до вечера может и не дожить. Как бы крепко ни бинтовал руку, а кровь продолжает сочиться – черная, густая.

Снова упали несколько мин. Одна врезалась в столб ограды, брызнули куски бетона. Взрыв ударил по ушам с такой силой, что на несколько минут Андрей оглох. Напарник открывал и закрывал рот, однако слов Ермаков не слышал:

– Помолчи… фрицы под боком.

Но Кузовлев не замолчал. Продолжал возбужденно говорить, а потом как-то сник, свесив голову на грудь. Пульс прощупывался, видимо, потерял сознание.

– Ларька, терпи. Через час двинем к своим. Глянь, темнеет уже.

Только стемнеет еще не скоро. Да и не бывает здесь темноты. Наши и немецкие позиции сходятся порой до расстояния полусотни метров, непрерывно взлетают ракеты (в основном немецкие), продолжают гореть дома и всевозможные постройки.

Ермаков прикидывал направление, по которому можно добраться до своей траншеи. Расстояние всего ничего, метров сто двадцать. Но по прямой в разрушенном до основании Сталинграде не ходят. Перебегают от одного укрытия к другому, осторожно переползают открытые места, медленно пробираются вдоль уцелевших стен.

Но и в этом осторожном движении нет гарантии, что ты доберешься живым до нужного места. Сплошной линии обороны нет. Где-то прорвался вперед немецкий взвод и удерживает развалины дома. В другом месте упорно держатся наши, отвоевав стометровый кусок берега, каменный забор и остатки небольшого завода.

– Ларька, очухивайся, сейчас двинем.

– Куда? – таращил на него подернутые мутью глаза Илларион Кузовлев.

Хороший простой парень, вышедший на «охоту» с Ермаковым всего во второй раз. Решил, что постиг все премудрости снайперской стрельбы, и нарвался на пулю.

Темнота все же понемногу подступала. Багровые облака на горизонте наплыли на заходящее солнце, размывая в вечерней полутьме силуэты разрушенных домов, деревья с обрубленными ветками. Трансформаторная будка с мертвыми телами бойцов слилась с остальными развалинами. Ермаков сумел поднять вялого, обвисающего на руках напарника, и вытащил его из укрытия.

Кузовлев кое-как передвигал ноги и даже оживился, когда Андрей сообщил, что до траншеи осталось шагов семьдесят.

– Три минуты ходьбы, держись.

– Вижу, – бормотал Ларька. – Держусь.

В этот момент произошло неожиданное. Верхушка тополя, где они прятались последние часы, вспыхнула с характерным шипящим звуком – так действует огнемет. Пламя взметнулось вверх, мгновенно осветив участок асфальта, на которой стояли Ермаков и Кузовлев.

Со стороны утонувших в темноте домов потянулась разноцветная цепочка трассеров. Андрей повалился лицом вниз, прижимая к себе Ларьку. Но пулеметчик на таком расстоянии промахнуться не мог. Отчетливо прозвучали шлепки пуль о человеческую плоть, а Кузовлев дернулся с такой силой, что вырвался из рук Ермакова.

Трасса хлестнула по уцелевшему участку асфальта, выбила искрящуюся дорожку. Одна из пуль ударила в ложе винтовки, ствол громыхнул о камни. К пулеметчику присоединились другие стрелки. Вели огонь и с нашей стороны.

При свете ракет Андрей увидел широко раскрытые глаза напарника. Тот был мертв. Ермаков полз, волоча в левой руке разбитую винтовку. Немного передохнул в глубокой воронке, а затем, пригнувшись, добежал до траншеи и перекатился через бруствер.

Трясущимися руками вертел и никак не мог свернуть самокрутку. Ему помогли, прикурили и молча ждали, пока он жадно затягивается махорочным дымом.

– Убили Ларьку? – спросил Антон Вереютин, пожилой мужик, земляк погибшего помощника.

– Убили.

– Жалко парня. Отец, брат сгинули, а теперь вот на Лариона похоронка придет.

– Дети в семье еще есть? – поинтересовался кто-то.

– Парнишка лет шестнадцати и мелкота, двое или трое. Парня не сегодня – завтра тоже призовут, а матери одной мучиться. Вот ведь горе…

Вереютин был добродушный, семейный мужик, любил поговорить. Его перебил Антон Глухов, командир отделения, в котором числился Ермаков. С Антоном они были друзьями. Впрочем, какие там командиры и подчиненные, если отделения числятся только на бумаге, а во взводе осталось человек двенадцать.

– Ты сам как? Не задело?

– Я, ничего, – вдавливая окурок во влажную глину, улыбнулся Андрей. – Правда, пуля рикошетом в бедро угодила, распухло в этом месте и болит, сволочь.

– Героев всегда в задницу бьют, – провозгласил мелкий шустрый красноармеец Максим Быков.

По имени-фамилии его называли редко, а прозвище Брыня получил из-за присказки, которую часто подпевал крикливым тонким голосом: «Эх, брыня-брыня, балалайка…»

Возле кучки бойцов остановился старшина Якобчук и приказал Ермакову:

– Шагай к ротному. Знаешь ведь порядок, ему отчет в батальоны готовить.

Немцы запустили очередь из крупнокалиберного пулемета. Гулкую, словно молотили в пустое ведро. Те, кто сидели повыше, мгновенно нырнули на дно траншеи. Такой пулемет – штука серьезная. Пробьет и бруствер, и башку вместе с каской, если не успеешь спрятаться. Старшина Якобчук, присевший быстрее других, выждал минуту и, поднимаясь, поторопил Ермакова:

– Иди-иди, хватит прохлаждаться.

Андрей не любил старшину. За высокомерие, привычку покрикивать на бойцов, за объемистое брюхо, перепоясанное кожаным командирским ремнем. В другое время огрызнулся бы. Но события бесконечно долгого тяжелого дня, смерть напарника, боль в опухшей мышце бедра настолько утомили его, что Андрей молча поднялся и захромал к ротной землянке.

Винтовку, перебитую в ложе пополам, нес под мышкой. Как эти обломки на плечо повесишь?

– Сколько сегодня? – спросил Вереютин.

– Двоих. Наблюдателя и телефониста.

– Молодец, паря. На медаль уже заработал.

– Куда уж молодец, – буркнул кто-то из ближней ячейки. – Он медаль зарабатывает, а фрицы минами нас награждают. Одного всмятку размазало, а другого осколками посекло. Да еще Лариошку неизвестно где оставил.

В ротном блиндаже сидели несколько человек. Санитарка Зоя Кузнецова жарила картошку на небольшой чугунной печке. Командир роты, старший лейтенант Орлов, сидел на табуретке в накинутой на плечи овчиной безрукавке, подвинув ноги ближе к теплу.

– Что за дрова принес? – показал он пальцем на половинки винтовки.

– Перебило пулей.

– Ну и нечего всякий хлам тащить.

Юрий Семенович Орлов лицемерил. Любимец комбата, всегда подтянутый, молодцеватый, перетянутый портупеей, с кожаной кобурой, не давал спуску, если видел бойца без оружия.

– Да я закурить отошел, – оправдывался красноармеец, – а винтовка вон, в ячейке стоит. И штык примкнут.

– Фашист на тебя набежит, ты его окурком в глаз. Так, что ли, получается? – добродушно улыбался Орлов и, меняя тон, спрашивал сам себя: – Откуда такие недоумки берутся? До фрицев сотня шагов, а он на оружие наплевал. Цигарку в рот сунул и доволен. Сунь туда еще что-нибудь!

Старшина Якобчук сдержанно усмехался в густые светлые усы. Товарищ старший лейтенант если что скажет, то всегда в цель. И сейчас усмехнулся шутке насчет обломков винтовки. Хотя знал, приди Андрей вообще без оружия, нравоучения бы не избежать.

Не жалует ротный Ермакова. Может, слишком грамотным считает. Не желает тот перед Орловым прогибаться. В ответ на подковырку может и огрызнуться, чего мало кто себе позволяет. Юрий Семенович Орлов себя крепко уважает и никаких прекословий не терпит.

– Ну что, Андрюха, поздравить можно? – спросил командир первого взвода Василий Палеха. – Наблюдателя прихлопнул и телефониста за компанию.

Первое слово обычно принадлежало Орлову. Но Палеха, давно переросший свое лейтенантское звание, воевал еще в двадцатом году в Крыму. По слухам, дослужился до командира батальона, но во время очередной партийной чистки был из армии уволен и вновь призван с началом войны.

Орлов поморщился, но стерпел. Палеха, хоть и спокойный по характеру, даже несколько медлительный, но свяжись с ним, тот за ответом в карман тоже не полезет. Подковырнет так, что даже дура Зойка захихикает.

– Молодец, что наблюдателя снял, – одобрил действия снайпера Орлов. – Опытный был, сволочь, но попался-таки на мушку.

– Вы и телефониста не забудьте записать, товарищ старший лейтенант, – напомнил Ермаков. – Вроде пустяк, а одним фашистом меньше.

Может, и не стал бы напоминать, но по счету уничтоженных врагов телефонист числился десятым. А за десять убитых фрицев полагается медаль. Да бог с ней, с медалью, хотя и приятно. Дело в другом. Орлов с его командирскими замашками записывал Ермакову далеко не всех уничтоженных немцев, зато в донесениях в штаб батальона включать их не забывал.

Любому начальнику хочется показать, что его люди воюют, а не отсиживаются в окопах. Кроме того, в условиях городских боев, в лабиринте развалин, снайперские выстрелы уже начали приносить ощутимые потери врагу.

Красная Армия уступала немцам в авиации, на прибрежной полосе не было танков, а из артиллерии имелось лишь небольшое количество легких пушек. Зато имелось в достатке решительных и метких бойцов, которые каждый день выходили на «охоту». Возмущенные выстрелами из укрытий, подземных труб, немцы называли такую войну «нечестной».

Быстро забыли 23 августа, когда бомбили город, не выбирая военных объектов, и за день погибли 40 тысяч мирных жителей. Теперь, завязнув среди руин домов, разрушенных заводов, они несли потери от выстрелов обычных трехлинеек и остерегались лишний раз высовываться.

Винтовок с оптикой было мало. Слово «снайпер» в первые октябрьские дни еще не означало стрелка со специальным оружием, но снайперская охота невиданно быстро получила распространение именно в Сталинграде.

Командиры полков и дивизий всячески поддерживали метких стрелков. Именно они среди пехотинцев получали в тот период первые медали и ордена за уничтоженных фашистов. И счет этот быстро рос. Конечно, командир роты Орлов включит убитого телефониста в сводку, но подразнить людей он любил и перевел разговор с Ермаковым на другую тему.

– Что же ты раненого товарища не вынес? – с отеческим укором покачал головой Орлов. – Разведчики вон даже погибших своих выносят с риском для жизни. Вот это бойцы!

Это было сказано явно в пику Ермакову, которого орденоносец Орлов к отважным бойцам не причислял. Жизнь разведчиков ротный не знал. У них тоже возникали ситуации, когда едва уносили собственные ноги и лишь потом начинали считать оставшихся.

– В товарища, как минимум, четыре пули угодили, – угрюмо отозвался Ермаков, по-прежнему стоя навытяжку перед командиром роты.

Высокого роста, метр восемьдесят с лишним, Андрей упирался головой в низкий закопченный потолок блиндажа и невольно сутулился.

– Да посади ты его, – не выдержал Палеха. – Парень целый день в засаде провел, едва живым выбрался, а ты его по стойке «смирно» держишь.

– Садись, – разрешил Орлов, но от темы не уклонялся.: – Ты, что, Ермаков, врач-хирург, что в темноте мертвого от живого с ходу отличаешь? Легче, конечно, было обломки винтовки унести, чем раненого товарища на горбу под пулями тащить.

– Слушай, Юрий Семенович, ну, хватит, – поморщился Палеха.

При этих словах старшина Якобчук покачал головой и неопределенно хмыкнул, осуждая взводного Палеху, который лезет спорить с ротным. Командир второго взвода, «шестимесячный» младший лейтенант Шабанов права голоса не имел, но к Орлову не подлипался.

Подал голос парторг роты, старший сержант Юткин.

– Бросить раненого товарища – ЧП, и Андрей бы никогда такого не сделал. Боец он достойный, бьет фрицев по-гвардейски.

Получалось, что большинство из ротной верхушки поддержали рядового Ермакова, хоть и не спорили с Орловым. Итог разборкам подвела Зоя Кузнецова:

– Картошка готова, уже зажаривается. Бросить еще банку тушенки? Чего там одна жестянка на пятерых!

– Иди, Ермаков, – четко выговаривая слова, сказал ротный, а на санитарку почти закричал: – Одной банки хватит. Поняла или нет? Поняла?

– Да пошли вы все, – тихо пробурчала Зоя.

Ермаков вышел. Следом поднялся Палеха:

– Я тоже пойду, командир. Позиция у меня на отшибе, что там произойти может, один черт знает.

От стеснения хотел уйти молодняк Шабанов, но Орлов значительно произнес:

– Мы – один коллектив, одна рота. И ужинать вместе будем. А кому необходимо, пусть идет по своим делам.

Последние слова относились, конечно, к Палехе, которого едва не назначили ротным, но в последний момент вспомнили старые грехи и оставили командовать взводом.

Тушенка растворилась крошечными волокнами в большой закопченной сковороде. Старшина Трофим Исаевич Якобчук сразу смекнул ситуацию, достал из загашника бутылку разбавленного спирта и кусок сала-шпика в замасленной газете. Зоя, неприязненно относившаяся к старшине, бросила на самодельный стол два небольших кусочка масла и печенье – командирский паек.

– Ты чем недовольна, Зойка? – попытался обнять ее Орлов.

– Всем довольна. Особенно, когда ты воду в ступе толочь начинаешь. Парень целый день в засаде мерз, двоих фрицев прибил, а ты тут умничаешь, начальника из себя строишь.

– Че-его? – вскинулся было ротный, но Зоя сразу осадила его:

– Ничего. Ночью объясню. Наливайте, что ли.

Женщин на правом берегу было совсем немного. Да и те находились при штабах. Ротная санитарка – большая редкость. Кому охота каждый день под обстрелом находиться? Зоя без труда перевелась бы в полковую санчасть, но Орлов ей был небезразличен. Хотя за последние дни она находила в нем все новые неприятные черты: высокомерие, эту дурацкую самовлюбленность. Молодой, а уже командует ротой, недавно орденом наградили, в звании повысили. Вот и не опомнится никак от успехов.

После третьей стопки Орлов благодушно заметил, обращаясь к парторгу:

– Ты, Петр Данилыч, приготовь завтра представление на Ермакова. Хоть боец так себе, – ротный неопределенно повертел пальцами, – но хоть какие-то результаты дает.

– Что-то дает, – согласился Юткин. – На «Отвагу» представление подготовить?

– С него достаточно «Боевых заслуг». А то загордится.

Парторг и старшина согласно кивнули, а оголодавший за последние дни младший лейтенант Шабанов подтянул поближе ломоть хлеба и зачерпнул картошки.

– И сало бери, не стесняйся, – проявил заботу Орлов. – Здесь все свои. Исаич, наливай еще.

Спустя какое-то время закурили. Старшина поучал младшего лейтенанта:

– Ты Юрия Семеновича держись. Он в авторитете. Не сегодня – завтра могут на батальон поставить. А своих людей он не забывает.

Старшина умолчал лишь о том, что «своих людей» у Орлова почти нет. Парторг Юткин смотрит ему в рот, боясь, что его снова пошлют в окопы. Старый вояка Палеха ротного всерьез не принимал и сдерживал себя лишь потому, что заботился о дисциплине в роте. Третьим взводом временно командовал сержант, который больше молчал и держался особняком.

Вот такая обстановка складывалась среди командирского состава восьмой роты. Но, несмотря на мелкие дрязги, Орлов людей держал, заботился о снабжении и не отсиживался в своем блиндаже.

Ночью поступило пополнение, пятнадцать человек. Распределили поровну, по всем трем взводам. В основном молодняк, лет по восемнадцать, и трое-четверо постарше, возрастом за тридцать. Принесли на горбу несколько ящиков патронов и гранат.

– Ну, как тут у вас? – спросил светловолосый парень в затрепанной шинели, третьего срока носки.

– Шинель на свалке подобрал? – поддели его.

– Какую уж дали. Да и вы здесь не в парадном ходите.

Измазанные в глине, продымленные бойцы восьмой роты словно вылезли из коптильни. Два дня назад горели баки с нефтью, и маслянистые черные клубы хорошо обдули траншею. В городе тоже не утихали пожары.

– Ничего, скоро сам такой будешь, – ободрили парня.

– Неужели весь город разрушили? – спросил другой новичок.

– Утром увидишь.

Немцы, как всегда, угадывали прибытие пополнения. Из темноты октябрьской ночи, завывая, посыпались мины. Ударили два пулемета. После одного из разрывов раздался сдавленный крик.

Тяжело раненный боец кое-как ворочался и хрипел. Когда сняли шинель и задрали гимнастерку, увидели, что грудь и живот пробиты осколками. Пока пытались наложить повязку, парень истек кровью. Прибывших удивило, что с мертвого сразу сняли ботинки, обмотки. Старшина осмотрел шинель, гимнастерку, сплошь издырявленные осколками и пропитанные кровью, махнул рукой:

– Хороните так. Шапку подберите.

– А где хоронят? – спросил кто-то из прибывших.

– Вон, под берегом. Понюхай лучше, угадаешь.

Другой новобранец разглядывал при свете ракет лужу крови, мелкие ошметки чего-то красного, клочки шинели, винтовку с расщепленным прикладом.

– Чего застыл? – спросил сержант. – Теперь здесь твоя ячейка. Соскреби кровь, выбрось за бруствер. Винтовку утром проверим, может, приклад починим.

Увидев, что боец мнется возле красного комка, сержант поднял оторванную кисть руки с двумя пальцами и швырнул далеко за бруствер.

– Привыкай, паря. И голову не высовывай.

Утром Ермаков едва встал. На ноге, между коленным суставом и бедром, напух огромный синяк. Пришла Зоя, осторожно помяла кожу вокруг, смазала зеленкой и достала пачку папирос. Курили, глядя на голубую, как летом, Волгу.

Стояло бабье лето. День был теплый, безветренный, вода отражала голубое небо. Где-то далеко, над поймой носились несколько истребителей. Изредка слышался стук пулеметов и авиационных пушек. Один из самолетов пошел резко вниз, раскручивая спираль. Огромная скорость падения ощущалась даже за несколько километров.

– Так крутит, что из кабины не вылезешь, – сказала Зоя. И добавила, когда раздался глухой взрыв: – Отлетался, соколок.

– Может, это фриц?

– Может, но навряд ли. Сколько видела, больше наши падают.

Докурили папиросы, помолчали, затем Зоя сообщила:

– Тебя, Андрюха, на медаль представили.

– На такую же, как у тебя?

Санитарка невольно скосила глаз на медаль «За боевые заслуги», видневшуюся сквозь расстегнутую шинель.

– Угадал. Как вы ее называете, когда девок ею награждают? За половые услуги? Но я не только за услуги получила. Шестнадцать раненых с поля боя вынесла, когда бои за город начались. И осколок там же словила. Глянь.

Санитарка, не смущаясь, задрала юбку и показала еще не заживший шрам примерно на том же месте, куда угодила пуля Андрею. Он невольно отвел глаза, а Зоя рассмеялась.

Была она среднего роста, со скуластым лицом и вздернутым носом. Красивой назвать ее трудно, но что-то привлекательное есть. Не зря поспешно отвернулся Андрей от молочно-белых ног. Война, каждую минуту убить могут, а жизнь продолжается. И женщины по-прежнему возбуждают.

– Ермакова к командиру роты! – козырнул низкорослый боец, исполнявший обязанности посыльного.

– Не кричи, слышим.

Андрей поднялся. Зоя протянула ладонь.

– Помоги подняться, кавалер. Мне тоже идти надо.

Когда помогал санитарке встать, почувствовал, как ногти сжали его широкую ладонь сильнее, чем требовалось.

– Ну, удачи тебе, – откровенно улыбалась Зоя.

По каким-то правилам снайперам после засады полагается полдня или день отдыха. Ермаков числился рядовым бойцом первого взвода, а официальных, «ученых» снайперов в полку было всего двое.

Иногда они появляются на участке роты, оба в маскировочных халатах, винтовки с оптикой, а вместо ботинок с обмотками, которые поголовно носят бойцы, твердо вышагивают в крепких кирзачах. На рядовых внимания не обращают, ведут разговоры с командирами рот. Реже со взводными.

Располагаются по-хозяйски в каком-нибудь укромном месте и гонят подальше любопытных. Эту парочку в восьмой роте не любят. Позиции они занимают на линии траншей, вперед не выдвигаются. Может, и нет в этом необходимости, до фрицев расстояние небольшое, без оптики все видно.

Но близость снайперской засады чревата опасностью. После удачного выстрела немцы всегда отвечают огнем. Чаще всего минометным, от которого трудно укрыться. Снайперы давно уползли на свою базу (то бишь в штаб), докладывать об успехах, а бойцы, вжимаясь в дно окопов, слушают тягучий звон очередной мины. Пронесет, не пронесет?

Неплохое укрытие – «лисьи норы». Ниши, выкопанные под передней стенкой окопа. Но это укрытие спасает только от мелких 50-миллиметровых мин. Если в окоп влетает увесистая трехкилограммовка из 80-миллиметрового миномета, то остаться невредимым трудно.

Осколки хоть и застревают в земле, но взрывная волна глушит человека как обухом, едва не вбивая в глинистую стенку. После такого взрыва бойцы выползают, как очумелые, из носа и ушей течет кровь. Некоторые так и остаются в хитрой норе, если сильный удар ломает шею.

Орлов встретил Андрея, широко улыбаясь. Сообщил, что представление на медаль уже отправлено в штаб полка и через день-два боец Ермаков получит заслуженную награду.

– Ну, чего молчишь? – выждал минуту ротный. – Поздравляю.

И протянул узкую ладошку. Андрей ответил крепким рукопожатием. Давил не сильно, потому что после пяти лет работы на лесопилке мышцы окрепли, как после долгих спортивных занятий.

Но Орлов без фокусов не мог. Начал трясти ладонью, со смехом заохал:

– Такими лапищами ты своего командира из строя можешь вывести.

Странно и как-то ни к месту прозвучало слово «свой». Да, Орлов командир его роты, но до «своего» ему еще далеко. Это не взводный Василий Васильевич Палеха, который каждого бойца по имени-отчеству знает, сколько детей в семье и кто ждет его на родине.

– Крепкие у нас ребята, – поддакнул парторг Юткин, который постоянно торчал в землянке ротного.

А ведь числится обычным красноармейцем, должен с винтовкой находиться в окопе, а он читает газеты, прихлебывает крепкий чай, приготовленный посыльным, и ведет задушевные беседы с бойцами, которые по разным делам появляются в ротном блиндаже.

– Слушай, Андрюха, – окончательно перешел на товарищеский тон старший лейтенант. – У нас сегодня неприятность вышла. Уж такая неприятность…

Орлов печально качнул головой. И парторг, отставив кружку с чаем (ведро за день выпивает!), тоже закивал, изобразив глубокую озабоченность. Оказалось, рано утром батальон посетил комиссар полка Щеглов. Проявляя заботу о личном составе, приказал общую побудку не устраивать.

– Мы сами потихоньку посмотрим, что к чему.

Какое там «потихоньку»! С ним заявилась целая делегация: помощник по комсомолу, агитатор полка, трое автоматчиков из комендантского взвода, командир и комиссар батальона. Набрались еще прихлебатели, нужные и ненужные. Конечно, взяли с собой ротного Орлова и парторга Юткина.

Комбат Логунов, оглядев толпу, вздохнул:

– Тут до немцев всего ничего. Может, втроем сходим, товарищ комиссар? Орлов дорогу покажет.

– Все пойдем, – решительно заявил Щеглов. – С соблюдением маскировки, конечно.

Причина визита высокого начальства была следующая. Рота Орлова, как и многие другие подразделения, из-за нехватки людей сильно растянулась по флангу. Этим в штабе полка, а тем более дивизии, никого бы не удивило.

Но за сутки до этого немцы, предприняв настойчивую атаку и буквально завалив траншею соседнего полка тяжелыми снарядами, прорвались к Волге. Их кое-как оттеснили, но полностью отбить захваченные позиции не смогли. Теперь по катерам и баржам, снующим ночами по реке, били даже из автоматов.

– Просрали красные Сталинград, – доходчиво рассуждали отважные солдаты 6-й армии Паулюса и затягивали сразу в несколько голосов: «Вольга, Вольга, мать родная, Вольга, русская река…»

Пели немцы музыкально и бодро, наши отвечали руганью и выстрелами из винтовок. Отсчитывали разрешенное количество очередей ближние пулеметы, а фрицы манили бойцов в атаку:

– Вперед! Чего сидите? Мы уже пулеметы приготовили.

Красноармейцы смотрели на десятки трупов, устилавших берег, и переругивались от злости. Хотелось жрать, кончалось курево, раненые мучились в окопах до темноты. Эвакуировали их только ночью.

Подобный прорыв может случиться и на правом фланге восьмой роты. Взвод лейтенанта Палехи удерживал участок, рядом с которым тянулся к Волге небольшой овраг, поросший ивняком и скрученными, как веревки, обгоревшими вязами. По дну струился грязный ручей, и густо несло трупным духом.

Проблема состояла не только в малочисленности личного состава, но и в том, что овраг находился в стыке с седьмой ротой. Склоны были более-менее укреплены, но лезть в болотистую низину никому не хотелось. Считалось, что дно оврага надежно прикрыто со склонов.

Овраг и подходы к нему были утыканы минами, но долго ли отделению саперов расчистить проход? Одной ночи хватит. А перед рассветом внезапная атака, и вот он песчаный берег реки в руках у немцев. Рой укрепления или пользуйся русскими окопами и ставь на прямую наводку минометы, «машингеверы», а кое-где и легкие пушки.

Корабли у русских в основном деревянные. Половина речного флота – бывшие рыбацкие сейнеры да баркасы, которые можно топить даже пулеметами. Займут фрицы овраг, вроются в склоны, и вот он плацдарм для следующего удара. Не говоря уже об утерянном очередном участке для переправы. Батальон Логунова занимал этот невыгодный со всех сторон рубеж не от хорошей жизни.

Выше по склону пытались зацепиться за разваленный толстостенный железнодорожный барак, но удержаться сумели там недолго. Немцы обрушили вначале пикирующие бомбардировщики, затем подогнали три танка, в том числе один огнеметный, и выжгли русских из развалин, несмотря на отчаянное сопротивление.

Василий Васильевич Палеха, смуглый, чем-то похожий на грека, перед начальством не гнулся. Доложил, что взвод ведет наблюдение, насчитывает семнадцать человек. На вооружении, кроме винтовок, имеются три ручных пулемета. Боеприпасы по норме, и даже сверх того.

– Станкового пулемета нет?

– Нет. Разбили «максимку».

Палеха вздохнул с такой печалью, что помощник по комсомолу, не выдержав, хихикнул.

– Тебе, что, цирк тут? – обернулся к нему комиссар. – Здесь люди насмерть стоят. Противотанковые ружья имеются?

– Никак нет, отсутствуют, – бодро отозвался пожилой лейтенант Палеха.

– И людей у тебя маловато. Сегодня обязательно пополнение пришлю. Человек восемь-десять, а может, и больше наскребу.

Василий Васильевич промолчал. Долгая служба в Гражданскую и после нее научила его не слишком доверять обещаниям начальства.

– Станкач тебе нужен и противотанковое ружье.

– Неплохо бы.

– Автоматов сколько в наличии?

– Целых три.

– Шутник ты, лейтенант, – добродушно погрозил пальцем комиссар полка. – Наверное, из-за своих шуток до седых волос в лейтенантах ходишь. А тебе уже майорские «шпалы» пора носить. Сколько годков исполнилось? Небось, сорок уже?

– Сорок четыре, – гордо вскинул свой греческий профиль Василий Васильевич Палеха, который командовал батальоном еще в двадцать восьмом году.

Щеглов смутился. Он был на одиннадцать лет моложе взводного.

– Автоматов тоже подброшу, – машинально пообещал комиссар.

– Спасибо. Лучше людей пришлите. Хотя бы пяток.

Палеха знал, что если обещают много, то можно вообще ничего не получить. Кроме того, будучи хозяйственным командиром, он хранил три немецких автомата, а один из ручных пулеметов был также немецкий, надежный МГ-34 с запасным стволом и ящиком патронов.

Беседа протекала дружелюбно. Помощник по комсомолу успел собрать несколько заявлений от бойцов с просьбой о приеме в ряды комсомольцев. Комиссар Щеглов, довольный дисциплиной, хорошим состоянием траншеи и пулеметных гнезд, уже намекнул комбату Логунову, что пора такого активного командира повысить в звании.

Комбат Григорий Матвеевич Логунов согласно кивнул, и все бы кончилось хорошо, но черт понес комиссара полка получше осмотреть немецкие позиции.

– Вон на тот склон поднимемся, – показал он направление. – Оттуда хорошо видно.

– Не надо, товарищ полковой комиссар, – попросил Палеха. – Опасно там. Снайперы балуются, и крупнокалиберный пулемет неподалеку.

– Ну и что теперь? – значительно оглядев свое многочисленное окружение, заявил Щеглов. – На войне всегда опасно.

И зашагал вперед. Илья Харитонович Щеглов собирался понаблюдать за передним краем немецких позиций из-за вязов и кустов ивняка, которые, по его мнению, являлись подходящей маскировкой.

Будь Щеглов с одним или двумя сопровождающими, немцы вряд ли бы его разглядели среди густого сплетения деревьев и зарослей ивняка. Подвела многочисленная свита, толпой окружавшая комиссара. Хруст сухой травы и непонятное мелькание сразу насторожило немецких наблюдателей с их сильной оптикой.

Крупнокалиберный пулемет в подвале разрушенного дома гулко, как в пустую бочку, отстучал пристрелочную очередь. Пули пошли с завышением.

– Ложись, – в отчаянии крикнул Палеха, но комиссар растерянно продолжал стоять с биноклем в руке, а остальные глядели на него.

Пулеметчик был опытный. Мгновенно скорректировал прицел, и следующая очередь, как косой, прошлась по ивняку. Розовощекий автоматчик свалился как подкошенный, упал комиссар, остальные мгновенно бросились на землю.

Пулемет продолжал сыпать очереди. Палеха, который никогда не терялся, крикнул своему помощнику:

– Огонь из всех стволов!

Взвод дружно огрызнулся. Два «дегтяревых» и трофейный МГ-34 скрестили трассы на амбразуре, там поднялось облачко красной кирпичной пыли.

Подхватили комиссара и потащили вниз. Щеглову повезло. Пуля калибра 13 миллиметров распорола новую дымчатую шинель и прошла вскользь, разорвав кожу под мышкой. Шинель мгновенно стащили вместе с кителем, перевязали рану.

– В грудь угодило? – тревожно спрашивал Щеглов. – Легкое не пробито?

– Ничего опасного, Илья Харитонович, – влез пронырливый агитатор полка. – Ловко вы ихнего пулеметчика обхитрили. Он по кустам шпарит, а вы уже в укрытии.

– Ловко, – болезненно морщась, Щеглов ощупывал ноющую подмышку. – Кровь так и продолжает идти. Водка у кого-нибудь есть?

Водка, конечно, нашлась. Комиссар сделал несколько больших глотков и через силу усмехнулся. Это было его первое ранение за год войны. Щеглов не предполагал, что пули жалят так болезненно. А может, зажигательная угодила? Тогда точно, без осложнения не обойдется.

– Сейчас мы вас эвакуируем, – суетился комбат Логунов. – Все будет нормально.

– И побыстрее бы, – озабоченно торопил Палеха. – Через пару минут немец мины сыпать начнет.

– Рана, правда, не тяжелая? – тихо спросил у ротного помощник по комсомолу, проявляя положенную заботу о начальстве.

Смуглый, прокопченный за горячее лето сорок второго, взводный Палеха презрительно оглядел мордастого парня с лейтенантскими кубиками. Тебе бы как настоящему мужику воевать, а не бумажки в штабе перекладывать.

– А ты сам не видел – тяжелая или нет? – огрызнулся Василий Васильевич. – Царапина. И уносите быстрее своего генерала.

Не выдержав, крикнул вслед:

– У нас третьим взводом мальчишка-сержант командует. Не хочешь взвод принять?

Но комсомольский работник спешил не отстать от свиты и ничего не ответил.

Про бойца из комендантского взвода никто не вспомнил. В воздухе уже звенела первая мина, за ней вторая, а потом посыпались без счета. Пулеметчики Палехи знали свое дело и наверняка кого-то срезали. Возможно, попали в амбразуру. Теперь в ответ летели мины.

Палеха оборудовал просторный блиндаж под фундаментом разваленного железнодорожного склада. Взвод сидел, прислушиваясь к грохоту наверху. Мины и даже 105-миллиметровые снаряды бетонные плиты и груду кирпича не возьмут.

Хуже придется дежурным пулеметчикам, которых оставили наверху. Немцы рвутся к Волге и, пользуясь возможностью, могут предпринять атаку. Но обошлось без атаки. Зато на одного бойца во взводе стало меньше. Мина разметала бруствер прямо над головой пулеметчика. Каску сорвало вместе с верхушкой черепа, а искореженный «дегтярев» отбросило в угол траншеи.

– Сходите за парнем, который Щеглова охранял, и похороните вместе с нашим. Эх, хороший пулеметчик был.

– И парень душевный, – вздохнул помкомвзвода. – Приперлись толпой, как на представление!

Принесли уже застывшее тело бойца из комендантского взвода, убитого пулей в живот. Палеха бегло полистал документы, глянул на фотокарточку невесты или подруги и распорядился:

– Сапоги снимите и автомат во взводе оставьте. А документы в строевую часть перешлите и доложите, что похоронили парня, как положено.

Василий Васильевич никогда не называл Щеглова по должности – «комиссар». В его памяти сохранились комиссары той давней войны. Бывшие мастеровые или солдаты Первой мировой. Они не носили английские дымчатые шинели, не таскали за собой свиту прихлебателей и окопы обходили запросто, дымя самокрутками из дрянного табака. Хотя поболтать, выпить и за бабами прихлестнуть тоже любили.

А Ермакова вызвал к себе ротный Орлов. Долго прохаживался по адресу Палехи. Говорил, что тот заелся, на позициях творится бардак, фрицы тяжелый пулемет под носом установили, а Палеха и пальцем не ведет. Вот и дождались – комиссар ранен, в госпитале лежит, едва комбата не убили, помощника по комсомолу контузило.

Имей Орлов побольше служебного опыта и дальновидности, то не затеял бы никчемный, не прибавляющий ему авторитета разговор с рядовым бойцом, обсуждая своего коллегу – командира. Но ротный уже получил резкий выговор от комбата, считал это несправедливым и в который раз начинал брюзжать на Палеху. Но если парторг Вереютин за своей обычной кружкой чая согласно поддакивал, то Ермаков хмуро заметил:

– Зачем такую толпу надо было собирать? Вот и нарвались.

– Не умничай, это не наше с тобой дело.

– Зачем меня тогда вызвали?

– Получить боевой приказ. Отправляйся к своему дружку Палехе. Организуй засаду и точными выстрелами докажи фрицам, кто на Волге хозяин. И что ты не зря к боевой медали представлен.
Слишком напыщенная речь Орлова Ермакова раздражала. Он прослужил в роте достаточно и знал взаимоотношения начальства. Комбата Логунова поддерживает комиссар Щеглов, а сам Логунов после гибели прежнего командира роты назначил на освободившуюся должность начищенного шустрого Орлова. Говорят, комиссар полка посоветовал. Хотя все ожидали, что поставят рассудительного и опытного Василия Васильевича Палеху.

Ничего удивительного. Начальство не терпит рядом с собой соперников. Поставь Палеху ротным, оценят и комбатом назначат. Мужик он сообразительный, инициативный. Но Палеху не поставят. Щеглов и раньше его не слишком жаловал, а теперь и подавно.

Комиссар воспринял случившееся как пренебрежение к себе. Сунули под огонь тяжелого пулемета (такой калибр убивает наповал или делает человека калекой!), бросили в какой-то луже, никак не могли вытащить из-под обстрела, переживая за свои шкуры.

Пережитый страх (чудом уцелел!), боль в ране вызвали стойкое раздражение, неприязнь к своей беспомощной свите. А больше всего злости вызывал смуглый пожилой взводный. Клоун чертов! Еще издевался: «Уносите, мол, быстрее своего генерала». И боевую рану в грудь назвал царапиной. Сам-то первый в кусты нырнул. Ну, вот теперь и служи взводным до конца дней.

Свое настроение комиссар передал комбату, а тот, в свою очередь, отчитал Орлова. Только руганью дело не решишь, надо уничтожить этот чертов дот. В крайнем случае, перебить наглецов-пулеметчиков.

– Этот дот не всяким снарядом возьмешь, – глядя в сторону, угрюмо заметил Ермаков.

– Выбивай пулеметчиков. Одного за другим. В общем, шевелись.

– Винтовка с оптикой нужна. С вас же потом спросят, что снайпера послали со старой трехлинейкой.

– Иди, иди, – отмахнулся Орлов. – Палеха станковый пулемет получил и бутылки с горючкой. Если такой умный, сумеет все как надо организовать.

Глава 2 Поединок с дотом

Василий Васильевич напоил Ермакова чаем. Не настоящим, конечно, но крепким, заваренным на сухих оранжевых листьях иван-чая. Сахару тоже не было, обошлись порошком сахарина. Зато ординарец принес несколько кусочков поджаренного хлеба.

Глядя, как долговязый боец пьет вторую кружку и жадно хрустит сухарями, лейтенант спросил с сочувствием:

– Не завтракал, Андрюха?

– Ночью кашей кормили. Ложек по пять досталось. Я и не разобрал, из чего она.

– Перловку разносили, – подсказал ординарец. – Только ротную порцию на весь батальон поделили. Два термоса во время обстрела утопили.

– Наши рыбы глушеной с утра набрали, – похвалился помощник командира взвода Матвей Черных. – Соменка приличного, судаков, ну, и мелочи всякой. А до темноты уху не сваришь. Мы дымоход метров на десять вывели – не помогает. Бьют гады на любой дым.

Выбрались наружу, присели на откос железнодорожной насыпи. В этом месте крутой обрыв оставался позади. Метрах в ста через песчаные бугорки пробивался к Волге ручей. На отмели валялись остатки разбитой смоленой лодки и лежали несколько мертвых тел, расклеванных птицами.

– Не уберешь. Рискованно, – пояснил Черных. – Место открытое, да и тела разложились. Наши оружие и документы собирали, кого-то на спину перевернуть хотели, а человек, как студень, расползается.

Река была пустынна. Течение неторопливо несло горелые обломки, пятна нефти, иногда проплывали трупы. Те, кого убили, прежде чем легкие заполнились водой, или разбухшие после нескольких дней пребывания на дне.

Волга к осени мелеет, появляется множество песчаных кос. Почти на каждой валялись какие-то обломки, лежали человеческие тела. Вокруг полузатопленной баржи возились мальчишки, чем-то набивали небольшие мешочки и везли добычу к берегу на автомобильных камерах.

– Баржа пшеницу везла, – рассказывал Палеха. – «Юнкерс» бомбу под борт вложил, вот на косу и села. Поначалу бабы, мужики на плоскодонках мешки пытались вывозить. Им дали загрузиться, отплыть, а потом из пулеметов врезали. Почти всех побили. Одна женщина на плоту раненая лежала. Кричала, на помощь звала. Так ее и унесло вниз по течению. А мальчишек не трогают. Разрешают килограммов по пять-десять брать. Вот такая у них игра, детишек, значит, любят.

Покурив, выползли к огромной воронке, которая разнесла насыпь, согнула рельсы и разбросала вокруг расщепленные смоленые шпалы.

– Топливо для печки хорошее, – сказал Черных, – только дымит сильно. Если ночь светлая, лучше шпалами не топить.

Пристроившись на краю воронки, наблюдали по очереди из одного бинокля. Дот, находящийся метрах в трехстах, был практически неразличим. Прямоугольное черное отверстие, наверное, было раньше вентиляционным окном. Сверху груда кирпичей и балок.

– Глянь, место какое удобное выбрали, – показывал Палеха. – Низину под прицелом держат, ни днем, ни ночью не пролезешь. А главное, переправа здесь удобная. Только не сунешься.

В этом месте начинался остров Голодный, густо покрытый лесом и тянувшийся вниз по реке километров на тридцать. Суда, снабжавшие город, пересекали половину Волги под прикрытием острова, а затем выходили на прямой путь к причалам правого берега. Здесь им оставалось меньше километра, да и ближе к берегу переправу прикрывал высокий обрыв.

Путь, конечно, короче, чем пересекать всю реку, но суда постоянно поджидали немецкие артиллеристы и пулеметчики, непрерывно подсвечивая осеннюю ночь ракетами.

– Хрен с ним, со Щегловым, – делился своими мыслями Василий Палеха. – За всю войну первый раз под пули попал. Ободрали бок да новую шинель продырявили. Зато наконец обратили внимание на эту ловушку. Дот ближе всего к реке стоит. Две-три ночи молчит, речники начинают успокаиваться, пробуют протоку пересечь. Фрицы одну-другую фелюгу пропустят, а ту, которая покрупнее, как когтями цепляют. Патронов не жалеют.

Андрей и сам представил, какое выгодное место занимает дот. Шестьсот-восемьсот метров не расстояние для 13-миллиметрового пулемета. Пули броню пробивают, а от деревянных сейнеров только ошметки летят. Черпанет судно воды или в двигатель пули угодят – сразу ход теряется, а он у этих развалюх и так больше десяти узлов не бывает. Вот здесь их и добивают. Минометы подключаются, если сейнер покрупнее. Фрицы в азарте даже из автоматов садят.

– На моих глазах, – рассказывал Палеха, – пулеметчики из дота сейнер перехватили. И не маленький, метров двадцать пять в длину. Первыми же очередями подожгли, а потом издырявили и ко дну пустили. Мы помочь пытались, а что нашими «дегтяревыми» сделаешь, когда каждая пуля из дота пробоину с ладонь, а то и две, выламывает.

– Сколько нам времени отпустили? – спросил Ермаков.

– Два дня. Обещали артиллерийскую поддержку с левого берега.

– Пустое дело, – отмахнулся Черных. – Выпустят с расстояния четырех километров десяток гаубичных снарядов, они на площади в гектар рассеются.

– Будем на себя, братцы, надеяться, – сказал Палеха. – Дот – это мелочи, а вот у меня от сына письма полгода не приходят. Жена с ума сходит.

У Андрея тоже на душе тяжко. Братьям по пятнадцать-шестнадцать лет, может, и обойдет их война. Хотя берут уже семнадцатилетних. Кого в училище, кого «добровольцами» на фронт. В таком возрасте на что угодно уговорить можно. На двоюродного брата уже похоронка пришла. От отца, который служил в обозе, с весны ни одного письма.

Вроде в обозе безопаснее, но летом сорок второго целые армии вместе с генералами и обозами в плен попадали, а еще больше – сгинули без вести. Родину надо защищать, но больно уж эта защита кувырком летит.

Насмотрелся Андрей на поля, усеянные мертвыми телами, побывал в атаке, где комбат орал «вперед» и пулеметы выбивали цепи атакующих, как в тире. Только пыль, крики раненых, и бойцы, как оловянные солдатики, валятся.

Однажды увидели огромную колонну пленных. Это уже возле Дона было. Может, тысяча, а может, две тысячи оборванных, насквозь пропыленных бойцов. Кто, несмотря на жару, в шинели, кто – босиком, и молчаливое шлепанье тысяч ног.

Андрей решения умел принимать быстро, а тут заметался. Куда прятаться? Степь, полусгоревший хутор и речушка по колено. В одном из дворов увидел крышку погреба. Отсидимся, ребята? Может, не разглядят фрицы в бурьяне да среди горелых бревен и досок эту крышку. Ребята помялись. Двое вздохнули и пошли навстречу колонне, доставая листовки-пропуска из карманов.

А трое нырнули следом за Ермаковым в сырой темный погреб, куда проникали лишь мелкие лучики света. Просидели, пролежали на земляном полу без малого двое суток. Раньше выбраться не было возможности.

Наверху ходили, разговаривали немцы. Шарили по своей привычке, искали окруженцев, оставленное жителями барахло. Спасло ребят то, что сильный физически Андрей сумел подтянуть несколько обгорелых досок и хоть как-то замаскировать крышку.

После долгой ходьбы нестерпимо хотелось пить. Может, надо было вытерпеть, но обнаружили кадушку с осклизлыми мягкими огурцами и накинулись на них от голодухи и жажды, запивая огурцы заплесневшим рассолом.

На второй день всем четверым сделалось плохо. Соль забила гортань, нестерпимо пекло в желудке. Говорить не могли, потому что распухли языки, а губы, изъеденные солью, лопались и сочились кровью. Терпели. Хлебали остатки рассола, чтобы не задохнуться.

А когда соленая жижа кончилась, рванули из погреба напролом. Повезло, что в полусгоревшем хуторе остались лишь двое немцев с радиостанцией на мотоцикле. Андрей бежал к ближнему из них. Хотел крикнуть: «Руки вверх» или «Хенде хох», но из сожженной солью гортани доносилось лишь мычание.

Немец, несмотря на жару, был в каске. Перехватив винтовку, Андрей сбоку ударил с такой силой, что разлетелся на куски приклад, а у радиста смяло, раскололо обе челюсти. Второй фриц успел вскинуть автомат, но на него навалились сразу трое. Одного прошило через живот длинной очередью, но двое других красноармейцев молотили фрица прикладами, думая в этот момент только о воде.

Выхлебали трехлитровую флягу, вырывая ее друг у друга. Приятеля Андрея вырвало желчью. Ермаков и другой приятель почувствовали себя лучше. Кое-как завели мотоцикл, разбили рацию и двинулись в сторону Дона. Останавливались у каждого пруда или речушки, снова пили, а ночью кончился бензин. Мотоцикл бросили, двинулись дальше пешком, но вскоре умер еще один товарищ, видимо, соль сожгла желудок.

Когда вышли к своим, проверками их долго не мурыжили. Оба с оружием, в том числе с трофейным МП-40, документы убитых захватили. Все в порядке, шагайте в строй. Автомат отобрали (не положено!), зато покормили. Холодную кашу проталкивали в глотку едва не со слезами. Снова трескались, кровоточили губы, лохмотьями покрылись языки. Но это ничего. Фельдшер прописал полоскать рот содой, и вскоре раны зажили.

А тот подвал Андрею снился еще долго. Ночью перехватывало дыхание, кричал со сна, почти наяву ощущая, как соль прожигает гортань. Жадно хлебал воду из фляжки, с которой никогда не расставался, и понемногу успокаивался.

Ермаков пристрелял за насыпью полученную трехлинейку. Хорошо, если бы снайперскую винтовку выдали, но приходится воевать чем есть. Севернее, ближе к заводу «Красный Октябрь, не стихала орудийная пальба. Над огромным облаком дыма кружили две пары «Мессершмитов», наверное, вели огонь по каким-то целям, но непрерывный гул орудийных выстрелов, взрывы снарядов перекрывали все звуки.

От каждого подразделения требовали активной обороны, атак, которые заканчивались огромными жертвами. Ничего, за долгую октябрьскую ночь подвезут новое пополнение, которое растворится в узкой полосе обороны, и за сутки будет снова выбито наполовину или на две трети. Чего-чего, а людей в России хватает, а сколько их гибнет, толком никто не считает.

На Мамаевом кургане и на «Красном Октябре» дерутся бригады, полки, и в контратаках участвуют тысячи людей. Чего там по сравнению с этой мясорубкой возня на узком пятачке, который обороняет рота Орлова. Андрей сжал зубы и выпустил пулю в ломаный ящик, валявшийся на косе метрах в трехстах от берега. Услышал отчетливый треск, в сторону отлетела отколотая щепка. Попал. Отыскал еще несколько целей и с разного расстояния проверил прицел. Трехлинейка била точно.

Вечером, как и обещал Палеха, сварили уху. Даже картошки немного раздобыли, а вот хлеба не дождались. Хлебали рыбный отвар, обсасывали хребты. Запили жидкую уху водой и стали ждать ужина. А Ермаков лег пораньше спать. Место для завтрашней засады он уже присмотрел. Ныл синяк на ноге, расплывшийся желто-фиолетовым пятном до колена.

– Ты ужина ждать не будешь? – спросил Василий Палеха.

– Посплю, если удастся. Нога, на ночь глядя, разнылась.

Лейтенант покивал, налил граммов сто водки и протянул сухарь.

– Спи. Тебе завтра свежим надо быть.

– Буду.

Сквозь сон слышал, как явились снабженцы. Их долго и сварливо ругали за то, что долго добирались. Те оправдывались и предлагали желающим пересечь разок-другой Волгу. В блиндаже спокойнее прятаться. Не дослушав окончания спора, Андрей снова погрузился в сон.

Когда проснулся, солнце, поднимавшееся огромным красным шаром за спиной, высвечивало безобразную картину всеобщего разрушения: закопченные скелеты домов, выгоревший поселок на горе, дым, поднимающийся из разных мест. На мысу острова Голодный догорал баркас. Большой тополь неподалеку искромсало прямым попаданием, оторвало метра три от верхушки, посшибало ветви.

Дом возле железнодорожной ветки зиял новыми пробоинами, там что-то дымилось. Удивительно, что Ермаков ничего этого не слышал, погрузившись в крепкий сон. Утром отказался от завтрака. Правило – на охоту идти только с пустым желудком, дольше проживешь. Фляжку с водой приготовил заранее, а Палеха (золотой мужик!) дал сверток с печеньем, сахаром и плащпалатку. – С богом, Андрюха!

– К черту.

Боль в ноге немного за ночь утихла, двигаться стало легче. Отполз метров на восемьдесят от взводной траншеи и пристроился в старом окопе, вырытом еще в начале боев за город.

Снайперскому делу Андрея не учили, до всего доходил сам. Хотя на соревнованиях по пятиборью научился стрелять неплохо. Но снайперская охота – это не только стрельба, а и умение находить надежную позицию для ведения огня. С вечера присмотрел укрытие на случай минометного обстрела у основания выщербленной стены, защищенной грудой кирпича и частично прикрытой сверху расщепленной дверью. Укрытие так себе, но лучшего поблизости не нашлось.

Передний край оживал. С высот Мамаева кургана дала несколько залпов по левобережному лесу батарея 105-миллиметровых гаубиц. Немецкие артиллеристы знали, что пусто там не бывает. Привозят запасы боеприпасов, продовольствия, ждут своей очереди на переправу маршевые роты. В кого-нибудь попадут.

Взрывы снарядов, падающих в лесу, малоэффективны. Деревья гасят осколки и взрывную волну, а людей размещают в глубине леса, низинах, пересохших ериках. Беда, если тяжелый снаряд ударит в дерево, возле которого находятся бойцы.

Здесь уже как повезет и под каким углом рванет снаряд. Может, осколки разлетятся поверху, срезая ветки и верхушки соседних деревьев, а может, обрушатся смертельным снопом вниз, там, где лежат, тревожно переговариваясь, бойцы, в большинстве не нюхавшие пороха. Гадают, что их ждет завтра, доставят ли обед и когда поведут к переправе.

Ничего уже не будет. Сухие листья падают на тела, пробитые острыми, как зубья, осколками. Расползаются тяжелораненые. Кому-то повезло, их защитили раскидистые тополя и заросли вяза. Братскую могилу роют здесь же. Эти ребята до Сталинграда уже не дойдут. Отвоевались.

На закуску немецкие гаубицы выпустили несколько фугасов, целясь в бревенчатый причал у поселка Красная Слобода. Бревна массивные, этим калибром их не перешибешь. Порванные тросы быстро восстановят саперы, заменив заодно расщепленные доски и мелкие бревна.

Ермаков уже два часа следил за амбразурой дота, прикрытой металлической заслонкой. Блеснули линзы немецкой оптики, фрицы осматривали берег. Кое-где вели огонь пулеметы обычного калибра, легкие минометы. Мощные пули крупнокалиберного «машингевера», укрытого в доте, способны за полкилометра пробивать броневую плиту, но достойной цели для себя немцы пока не видят.

Внизу, на мокром песке вышагивали вороны, раздергивая останки человеческой плоти. Эти ребята на кромке берега в большинстве останутся пропавшими без вести. Вряд ли их товарищи успели забрать документы, а упавший человек не обязательно убит. Да и кто там ночью чего понял? Упал боец, отлежался, а потом попал в другую часть. И будут ждать без вести пропавшего и год, и два, и даже когда война кончится.

Броневая заслонка поднялась повыше. Значит, фрицы что-то приметили. Левее окапывались бойцы соседнего полка, но их прикрывал бугор. Стрелять по ним бесполезно, немцы патронов на них не тратили. Вдоль левого берега на большой скорости прошел катер – до него слишком далеко. Тоже ни к чему себя лишний раз обнаруживать.

Переправа днем сокращалась до минимума. Но масса бойцов 62-й и 64-й армий постоянно нуждалась в огромном количестве боеприпасов. Без хлеба и махорки можно прожить. Раненые под обрывом потерпят до ночи, а кто умрет от заражения или не вовремя сделанной операции, такая, значит, судьба.

А без патронов никак не проживешь. Октябрь сорок второго был месяцем непрерывных немецких атак. Если кончатся патроны – труба дело. Бойцы копаются в заваленных окопах, выворачивают карманы убитых, воротя нос от нестерпимой вони. Находят полсотни патронов россыпью, несколько обойм в порванном подсумке. Смятый пулеметный диск наполовину опустошен, но сколько-то патронов осталось.

В обрушенной ротной землянке должен бы оставаться небольшой старшинский запас. Рыхлую землю разгребают лопатками, касками. Есть! Среди глины, камней, клочьев одежды и останков тел нашли несколько просмоленных пачек патронов, две пулеметные ленты и ящик чудом не сдетонировавших гранат.

Ура, живем! Но если разделить найденные боеприпасы на взвод (тем более на роту), то до вечера не хватит. На штыках не продержишься. Поэтому с левого берега посылают мелкие суда, иногда бронекатера, а то и простые лодки с допотопными подвесными моторами, заранее обрекая половину из них на уничтожение.

Вот и сейчас прошел на полной скорости знакомый бронекатер С-40 с бортовым номером «06». Кто везет, на того и грузят. Капитан «шестерки» молодой, отчаянный, но уже набрался опыта и пересек Волгу почти благополучно.

Почти, потому что полевая 75-миллиметровка угодила в носовую часть фугасным снарядом, вырвала кусок палубы, но остановить ход смелого корабля не смогла. Хоть кто-то и погиб из экипажа, но тридцать тонн груза доставлено: мины, патроны, снаряды к легким пушкам, махорка, сухари и прочее.

А еще принято посылать с курьером засургученные конверты. Могут в спешке харчи и медикаменты забыть, но конверты с увесистыми гербовыми печатями не забудут. Там приказы, инструкции, грозные предупреждения: «Держаться… ни шагу назад… разъяснять бойцам ответственность… за трусость к трибуналу… к расстрелу… в штрафные роты (они только-только появились)». Как же такие пакеты забудешь взять? Без них война не война и все рухнет.

«Шестерка» доту с его крупнокалиберным «машингевером» не по зубам. Да и не хотят фрицы рисковать. На бронекатере трехдюймовое орудие в танковой башне и три пулемета. Могут ответить так, что мало не покажется.

И хотя риск получить снаряд в амбразуру минимальный (капитан отчаянно маневрирует, бросает корабль из стороны в сторону, уклоняясь от плотного вражеского огня), немцы не согласны и на этот минимальный риск.

Орудие бронекатера вело беглый огонь на ходу. Если шесть килограммов добротного русского тротила и стали влетят в амбразуру, то расчет размажет по стенам. Лучше не рисковать без нужды. Покурить, похлебать теплого кофе из термоса и дождаться подходящей цели, наблюдая за Волгой через опущенную броневую заслонку.

Такая цель вскоре появилась. Пассажирский катер-трамвайчик, который до войны ходил в заволжские хутора, возил отдыхающих на пляж. Многочисленные окна в трюме заколотили досками, рубку обшили тонким листовым железом, но пароходик остался тем же беззащитным речным извозчиком со скоростью десяток узлов.

Катер вывернулся из-за обрывистой оконечности острова и, выжимая все возможное из своего стодвадцатисильного двигателя, шел к правому берегу. Только острая необходимость заставляла пускать в почти безнадежный путь такие катера, лишенные брони и с трудом выжимающие свои десять узлов. Немецкие самолеты ввязались в схватку с нашими истребителями, и первую половину пути судно прошло благополучно.

Теперь катер обстреливали из полевых орудий – с холмов, а заслонка на амбразуре поползла вверх, давая возможность открыть огонь из крупнокалиберного пулемета.

Очередь. Еще одна. Ермакову показалось, что при свете вспышек он хорошо видит лицо в глубине дота. Андрей нажал на спуск. Пуля выбила рыжее облачко кирпичной крошки. Надо взять чуть левее и не торопиться. Стреляная гильза, звякнув, отлетела в сторону, а хорошо смазанный затвор подал очередной патрон с бронебойно-зажигательной пулей.

Удивительно, но Андрей не услышал своего второго выстрела, слишком сильно был напряжен. Но пулемет замолк, и пока длилось это недолгое молчание, Ермаков загнал в казенник третий патрон. Пулемет снова ожил. Трассы хлестнули по воде, потом заплясали огоньками на борту катера, ближе к корме, там, где находится двигатель.

После третьего выстрела огонь из дота прекратился. Броневая заслонка сползла вниз. Но в катер, замедливший ход, летели мины. Андрей переполз на запасную позицию. В его сторону из окопа рядом с дотом посылал очереди чешский ручной пулемет «зброевка» с магазином сверху.

Укрытие у Ермакова надежное, но от мины не спасет. Пока минометчики добивают катер, но через пяток минут развернут один из самоваров, и если огонь будет плотный, то какая-нибудь мина обязательно влетит в окоп. Андрей лихорадочно пополз в сторону разваленной железнодорожной будки.

Чешский пулемет его не отпускал, срезая сухие стебли, выбивая крошево щебня. Одна из пуль прошла так близко, что Ермаков ощутил на лице толчок сжатого воздуха. Он скатился в воронку, понимая, что до будки доползти не сумеет.

Тем временем тяжелогруженый катер, избитый осколками и пулями, набирал все больше воды и едва плелся. Заслонка амбразуры дота снова поднялась, и пулемет ударил размеренными очередями по 8–10 пуль. Если мины летели с большим разбросом, то крупнокалиберный «машингевер» посылал пули точно в цель. Горела капитанская рубка, дымилось машинное отделение. Трассы ложились на уровне воды, и в отверстия пробивались десятки новых струек.

Ермаков, обозленный, уже не владея собой, выстрелил, стараясь попасть в ручного пулеметчика, который не давал ему поднять головы. Пучок пуль пропахал влажную землю, забросав его срезанной травой.

Взвод Палехи тоже вел огонь. «Максим», полученный по распоряжению комиссара, посылал длинные очереди в сторону дота, но дуэль закончилась быстро. Немецкий расчет на несколько минут отвлекся от тонущего катера. Тяжелые пули хлестнули по щиту, пробили казенник и кожух. Второй номер, подававший ленту, схватился за плечо и сполз в окоп.

Сержант, командир расчета, пытался перевязать глубокую рану, но пуля натворила дел: перебила ключицу, вырвала на выходе огромное отверстие. Парень истек кровью на руках сержанта.

Тем временем катер резко осел на корму. Из трюмов поднимались пузыри воздуха, судно тонуло, недотянув до берега полсотни метров. Из десяти человек экипажа на поверхности воды виднелись шестеро. «Зброевка» оставила в покое Ермакова и вместе с крупнокалиберным пулеметом добивала команду. Андрей, приподнявшись на локте, поймал в прицел пулеметчика, который в азарте поднялся над гребнем стены.

Выстрел оказался точным. Пулемет, загремев, покатился по камням и, зацепившись сошками за арматурный прут, повис стволом вверх. Из дота, обозлившись, снова взялись за русского снайпера. Тем временем трое оставшихся в живых моряков с катера выбрели в прибрежные кусты, где их подхватили бойцы Палехи и повели в блиндаж.

– Был катер, и нет его, – обжигаясь, пил горячий чай машинист в обгоревшей спецовке и с перевязанными руками. – И капитана тоже нет. Тридцать лет по Волге и Каспию ходил. Все, отплавался наш капитан.

Пришла Зоя, сменила повязку одному из раненых моряков. Следом явился старший лейтенант Орлов, подвыпивший и раздраженный:

– Сидите? Катер у вас под носом на дно пустили. Как в тире, очередями дырявили, пока вы здесь лапу сосали. А ты, снайпер хренов? Для чего тебя держим? Да еще на медаль представили.

– Товарищ лейтенант, – не обращая внимания на выкрики Орлова, козырнул Палехе посыльный. – Там в кустах еще одного моряка нашли.

– Живой?

– Нет, мертвый.

– Ну, вот, еще один погибший. Попрятались по норам, никакой активности. Я…

– Иди-ка ты к себе, Юрий Семенович, – тихо посоветовал Василий Палеха. – Дай нам погибших похоронить. Успокоимся, решим, что дальше делать.

– А что решать и рассусоливать? Воевать надо. Читал, как гвардейцы сражаются? Ни днем ни ночью фашистам покоя не дают. Ночью подползли и блиндаж взорвали, целый взвод накрыли.

– Так мы же не гвардейцы, – стругая ножом прутик, грустно сообщил Василий Васильевич. – Как умеем, так и воюем. Куда уж нам фашистский взвод одним махом накрыть или там шапками закидать.

– Умничаешь, Палеха? Забыть не можешь, как в больших начальниках ходил?

– Иди-ка проспись, Юрий Семенович. Несешь, сам не знаешь что.

– Думаешь, если батальоном когда-то командовал, то теперь на меня наплевать? Я тебя…

– Что меня? – отбросил прут в сторону Палеха.

Чувствуя, что подвыпивший командир роты ввязывается в позорную склоку, Зоя поспешно тянула его из блиндажа. Знала, что Палеха куда опытнее свежеиспеченного ротного и все решит, как надо. На выходе обернулась к Ермакову:

– Как нога, Андрей?

– Ничего, хожу потихоньку.

– Если потихоньку, то мышца воспалена. Приходи, гляну. Может, в санчасть надо обратиться.

– Какая санчасть! – буркнул в дверях лейтенант Орлов. – У него специальное задание от командира батальона. Или отсидеться хочешь? Я трусов у себя не потерплю. Восьмая рота всегда впереди.

Потом глянул по очереди на Андрея и Зою. Ничего не сказал, но погрозил кулаком:

– Смотрите у меня! Вижу, скучаете друг без друга? Ну-ну, доиграетесь…

– Иди… не устраивай сцены, Отелло хренов, – подтолкнула Зоя Орлова.

А с левого берега, спустя час, скупо отстрелялась дивизионная батарея 122-миллиметровых гаубиц. Выпустили три пристрелочных снаряда и восемь фугасов по цели. Двадцатикилограммовые снаряды поднимали фонтаны земли и битого кирпича. Грохоту было много. Только трудно поймать цель в мешанине разрушенных домов, грудах всевозможных обломков, среди обгоревших ломаных тополей и вязов. Да и расстояние в три-четыре километра сильно рассеивало снаряды. Одно утешение для наших артиллеристов – объектов фрицевских в городе много, авось, кого и накрыло.

Позвонил комбат Логунов. Ротный, видимо, наплел ему невесть чего. Обычно спокойный капитан, повысив голос, отчитал Палеху:

– Отсиживаться никому не дам. Если на каждом участке катера топить будут, останемся без патронов и жратвы.

– Ну и чем ты мне прикажешь катера прикрывать? У меня во взводе, кроме винтовок и трех ручных пулеметов, другого оружия нет. Еще штыки имеются, но ума не приложу, как ими катера защищать. А винтовочные патроны кончаются. Почти все израсходовали, пока катер спасти пытались.

– Пришлю я тебе патронов, – смягчаясь, проговорил комбат. – Как там твой снайпер?

– Троих фрицев сегодня уничтожил.

Доклады ротных командиров о количестве убитых немцев Григорий Матвеевич Логунов воспринимал обычно с изрядной долей недоверия. Палеху он уважал, называл по имени-отчеству и знал, что тот не подведет.

Сейчас даже жалел, что поддался дурацкому самолюбию и не поставил опытного командира Палеху во главе роты. Да еще комиссар Щеглов масла в огонь тогда подлил: «Выдвигай молодых, напористых. Что, Орлов роту не потянет? Еще как потянет, воевать будет, как надо, а не портянки у печки сушить». Вот и выдвинули бравого лейтенанта Орлова с подачи комиссара.

Тот, действительно, с первых дней проявлял активность. Уже на третий день лично пошел ночью со своими бойцами и закидал гранатами немецкий пулеметный расчет. И в атаку его взвод неплохо сходил, отбив мешавший батальону выступ. За что получил Красную Звезду и «старшего лейтенанта».

Рассчитывал на Орлова, оправдываясь перед собой за Палеху, только новый ротный надежды не слишком оправдывал. Быстро привыкал к водке, принимал решения наспех, полагая, что в этом и состоит боевая активность.

Вот и дождался. Приперся сегодня выпивший с жалобой на Палеху: «Или он или я. Мне такие не нужны. Любимчиков развел, снайперы мух не ловят».

Комбат Логунов болтунов на место быстро ставил. Рявкнул на расходившегося Орлова:

– Иди, проспись. Мелешь, сам не знаешь что. Ермаков сегодня трех фрицев уничтожил. Все бы вы так воевали.

Отправив ротного отсыпаться, спросил Палеху:

– «Максим» нормально работает?

– Нет «максимки». Разбили.

– Ну, другого у меня нет. Жди, пока подвезут. Я тебе последний из резерва отдал. Миной, что ли, накрыли?

– Из дота крупнокалиберный пулемет казенник пробил и кожух издырявил.

– Ну, вот видишь, какие там паскуды. Сожги или взорви этот дот к чертовой матери. И комиссар наш успокоится.

– Сожгу, – пообещал Палеха.

– А я тебя в гости приглашу. На жареную баранину.

– Только если Орлова там не будет.

– Чего он тебе сдался? И вообще, учти, что во взводных я тебя держать долго не буду.

– С Орловым местами поменяешь? – подковырнул Василий Палеха комбата. – Такого командира грех обижать. Одни сапоги да портупея чего стоят – хоть прямиком на парад отправляй.

– Ладно, не умничай, – буркнул Логунов. – На обиженных воду возят.

– А чего обижаться? Блиндаж у меня получше, чем твой. Командирский доппаек получаю. До лейтенанта даже дослужился.

– Иди к черту, – засмеялся Логунов и положил трубку.

Когда закончили разговор с комбатом, Палеха приказал подсчитать количество патронов, гранат и бутылок с горючей смесью. Боеприпасов, благодаря разворотливости Василия Васильевича, было пока в достатке.

Дней пять назад на отмели затонул баркас, и Палеха дважды посылал своих бойцов за добычей. Глубина была метра два, люди в холодной воде намерзлись до посинения, пока доставали ящики и коробки. Притащили тяжеленный мешок махорки, радуясь, что не будут страдать без курева. Но когда махру высушили, оказалось, что она никуда не годится – никотин вымыло водой.

– Спалим мы этот дот, – с азартом восклицал Палеха. – Иначе нам Щеглов всю плешь проест и комбату покоя не даст. Все за порванную шинель злится, а про своего погибшего автоматчика даже не вспомнил.

Помкомвзвода Матвей Черных, рассудительный, возрастом немногим более тридцати, задумчиво протирал патроны. Его побитое крупными оспинами лицо кривилось от давней контузии.

К октябрю сорок второго в роте осталось совсем мало бойцов, призванных год назад. Матвей был из немногих, прошедших вместе с отступающей армией путь от западной границы и почти до Москвы. За это время был трижды ранен и три раза выходил из окружения. Обязанности свои выполнял на редкость добросовестно, но все чаще его охватывала тоска. В селе под Борисоглебском у Матвея осталась жена, четверо детей и мать с отцом в возрасте под восемьдесят. Тридцать человек ушли из села в первое военное лето, и, судя по письмам, остались в живых всего двое-трое. Он уже примирился с неминуемой гибелью, старательно заполнил сведения о себе и закатал исписанный кусочек бумаги в «смертный медальон».

Палехе такое настроение своего помкомвзвода не нравилось, подбадривал, как мог, но Матвей лишь молча смотрел на лейтенанта влажными грустными глазами.

– Чего ты меня, Василий, утешаешь? – как-то выкрикнул он в сердцах. – Воевать за полтора года не научились, да и не научимся. Куда ни глянь, наши русские лежат. Пол-России уже под немцем. Такие у нас грамотные командиры и комиссары. Щеглов на передний край как на колхозное собрание приперся – теперь от страха отойти не может, а нам расхлебываться.

Сегодня в ночь Матвею предстояло идти взрывать дот. Заменил бы его Палеха, да некем. Надежным бойцом был младший сержант Никита Вереютин. Но медлительный, добродушный, в командиры, да еще на такое рискованное дело не годится.

– Никита, – подозвал Палеха Вереютина. – Бросай свои задушевные разговоры с бойцами по делу и без дела. Эта доброта когда-нибудь дорого обойдется, а ты командир отделения, сержант, не забывай про это. Сегодня ночью, если что с Матвеем случится, возглавишь группу и доведешь дело до конца.

– Есть, – козырнул Вереютин и, помявшись, спросил: – А что с Матвеем может случиться?

– Убивают иногда на войне, заметил, наверное?

– Так точно, заметил.

– Ну и не хрена дурацкие вопросы задавать! В общем, Матвей Черных группу поведет, а Вереютин в случае чего его заменит.

– Поведу, куда я денусь, – отозвался Черных. – Только куда эта тропинка приведет, которые саперы протопчут?

– К доту, – отрезал Палеха. – И прекрати тоску разводить, ты у меня первый помощник. – Потом обернулся к Ермакову: – А с тобой, Андрюха, я не знаю, что решать. Ты ведь снайпер, а там горючкой да гранатами действовать будем, автоматы возьмем, какие есть.

– Пойду со всеми. Мне же поручили дот уничтожить.

– Эх, нашему теляти волка бы одолеть!

– Вроде того и выходит, – согласился Андрей. – Два раза я в амбразуру попал. Может, зацепил кого из пулеметчиков, может, просто напугал, а что толку? Замену они быстро находят, а мне против ихнего «машингевера» и десяти минут не продержаться. Дурь какая-то, с трехлинейкой против дота воевать.

– Конечно, дурь, – согласился Палеха.

– Сильный у них пулемет, легкой пушке не уступит. Когда начали очереди сыпать, я думал, кирпичная стена меня защитит, а от нее обломки в разные стороны и дыра в две ладони.

– Винтовку с собой возьмешь?

– А чего же еще? – удивился Ермаков. – Автоматов лишних нет, нож у меня имеется, гранатами поделитесь.

– Поделюсь, – растроганно ответил взводный, у которого оба сына были старше Андрея. – Золотые вы все ребята, только…

А что «только» не договорил. Впрочем, Андрей старого лейтенанта и так понял. Недолгая жизнь золотым ребятам отпущена, и ничего с этим не поделаешь.

Вышли часа в два ночи. Город искрил ракетами и трассирующими очередями. Во многих местах что-то горело, хотя со времени большой бомбежки 23 августа и пожара, сожравшего Сталинград, прошло уже полтора месяца. Чему удивляться? Дома на три четверти одноэтажные, слепленные из всякой рухляди, кизяков, жердей, глины.

Немногие многоэтажки (в три-пять этажей), рухнув после бомбовых ударов, тлели, то затухая, то вновь загораясь. Нефть в огромных баках давно сгорела, сплывая огненным потоком по Волге. Но время от времени бомбы или тяжелые снаряды поджигали лужи мазута или нефти, скопившиеся в оврагах или подземных трубах.

Ночь в Сталинграде никогда не наступала. Загорались и медленно затухали многочисленные осветительные ракеты. Выгорали лесистые овраги, сухой кустарник – дожди большая редкость для этих мест. Вдруг вспыхивали от трассирующей очереди уцелевшие мазанки где-то на склоне оврага, огонь полз по уцелевшим тыквенным и арбузным плетям.

Первые метров сто прошли, лишь слегка пригибаясь. Впереди трое саперов, следом Матвей Черных, Никита Вереютин и еще шесть бойцов. Среди них Андрей Ермаков. Под ногами хлюпала овражная жижа, затем поднялись по обрыву и здесь едва не нарвались на веер разноцветных трассеров.

Может, услыхал дежурный пулеметчик подозрительный шорох, а может, встрепенулся со сна и врезал в сторону недобитых большевиков. Сколько их уже постреляли, разнесли снарядами, утопили в Волге. Но тянется с того берега нескончаемая орда в рыжих долгополых шинелях, ботинках, примотанных к икрам зелеными тряпками.

И перебежчиков хватает. С жадностью хлебают через край суп, жалуются на комиссаров, голод, бессмысленные атаки, проклинают колхозы, Сталина. Несут все подряд, и ложь, и правду, лишь бы выжить.

Но Сталинград держится. Бегут, в сущности, единицы, по сравнению с той массой, которая упрямо дерется за узкую полоску берега и сдаваться не желает. Летом больше бежали, а сейчас зима на носу. И русские и немцы помнят, чем закончилась прошлая зима. Ударят морозы, русские тоже ударят – так говорят старые солдаты.

Пулеметчик глянул на часы. До конца смены оставалось минут сорок. С тоской задумался, в какую даль загнала его судьба. Полтора года служил в Польше. Веселая сытная жизнь. Женщин менял, когда хотел. С последней не рассчитался, задолжал двести марок. Пришла к казарме, а он товарища послал. Тот соврал, мол, перебросили срочно в Россию.

Вот и накликал. Под раскаленным солнцем катили через степи, которые не кончаются. Убогие деревушки, глиняные дома, дети в лохмотьях. Оживились, когда добрались до Дона. Там принимали заявки на будущие участки земли. Конечно, после победы.

А земля плодородная, черная, как ржаной хлеб, пойменные луга, где целые стада выращивать можно. И вода в реках чистая, прозрачная, видно, как шевелят хвостами рыбины.

Ели домашнюю сметану, ловили или покупали за гроши уток, гусей. Крестьяне кланялись, снимали картузы и никогда не торговались. Чувствовали будущих хозяев. Однажды изнасиловали девушку лет пятнадцати. Платить деньги было жалко. Кто-то предложил застрелить ее и бросить в воду.

– Всплывет через день-два, шуму не оберешься, – возразил самый старший в компании.

Застрелить и прикопать проще. Но долго, да и патруль набрести может. Девушка билась от страха в истерике, она понимала некоторые слова – учили ведь в школе немецкий.

Выход нашли. Девку успокоили. Собрали ворох ненужных, ничего не стоящих польских злотых, добавили горсть алюминиевых пфенингов. На пальцах объяснили, что деньги большие, хватит купить новую одежду или поросенка. Девушка, спотыкаясь, брела прочь, она не пришла еще в себя от ужаса и судорожно сжимала в ладони потертые бумажки и серые алюминиевые монетки с изображением орла.

– Интересно, поверила сучка, что эти деньги ничего не стоят? – спросил кто-то.

– Русские тупые, – ответил пулеметчик. – Ей можно было сунуть фантики от конфет или подарить на память упаковки от презервативов.

Удачная шутка вызвала дружный смех.

На подступах к Сталинграду начались отчаянные бои. Высохшая за лето степь горела, лежали бесчисленные тела убитых – в основном, русских, но все чаще попадались и солдаты вермахта.

– Почему не убираете? – спрашивали у похоронщиков, показывая на безобразно раздутые на жаре тела камрадов.

– Не успеваем, – огрызались похоронщики. – Но мы стараемся. О вас позаботимся особо.

На глазах у пулеметчика стали грузить опухший труп. Внутри лопнуло, на землю потекло что-то тягучее, солдаты шарахнулись прочь от невыносимой вони.

– Чистенькими хотели до Сталинграда доехать, – смеялись над молодежью похоронщики, в основном, дядьки в возрасте.

В русских окопах блестели россыпи стреляных гильз. Из перемолотых гусеницами ячеек несло той же трупной вонью. Русские пушки были разбиты и сплющены, но артиллеристы, видимо, сражались до конца – неизрасходованных снарядов почти не оставалось.

То в одном, то в другом месте стояли обгоревшие танки, некоторые нового образца с удлиненными орудиями и дополнительной броней. Новая броня от русских пушек их не спасла. Из кузова грузовика пулеметчик мог проследить картину недавнего боя. Русские подпускали панцеры на сотню метров и поджигали из своих мелких противотанковых пушек.

Кое-где тела русских и немцев буквально сплетались. Здесь, возле брустверов и в траншеях виднелись следы недавних рукопашных схваток. Конечно, гренадеры действовали отважно и прорвали оборону. Но как страшны и обезображены были их лица, рассеченные саперными лопатками, головы, треснувшие от ударов кованых прикладов.

Все русские были вооружены винтовками со штыками. Четырехгранные, узкие, как иглы, лезвия оставляли совсем крохотные отверстия, но каждый солдат вермахта знал, что удары этих штыков приносят смерть. Чаще всего мучительную, так как русские били врага в живот, прокалывая кольца кишок, мочевые пузыри или поражая самое уязвимое место – солнечное сплетение.

В этом месте машины двигались, как назло, медленно, все было изрыто траншеями и воронками. И со всех сторон на проезжающих смотрели помутневшие от жары выпученные глаза, а черные рты были распахнуты в последнем крике.

Кто-то из знающих рассказывал, что в Красной Армии не хватает патронов, а штыковому бою солдат учат весь день, оставляя час-два на изучение трудов Сталина.

Грузный рыжеволосый солдат неуверенно хвалился, что со своим пулеметом он не подпустит русских ближе ста метров:

– Гляди, сколько их навалено из МГ-34?

– А вон и пулеметный расчет лежит, – ободрили его. – Тоже с МГ-34 воевали, а затем бежать пытались, но их штыками в спину добили. Когда несется такая орда и каждый из них выпил по кружке водки, русских уже ничего не остановит.

– Перед штыковым боем не следует есть горох, – учил другой умник. – Один удар – и все содержимое плещется у тебя в брюшине.

От таких разговоров становилось тошно. Допивали остатки рома или шнапса, курили одну за другой сигареты.

Почти в каждой деревне или хуторе вырастало кладбище – ряды крестов с касками наверху и аккуратными табличками с именами-фамилиями. Говорили, что позже их заменят на мраморные памятники.

Мало кто в это верил. Генералам, может, и поставят, а солдаты – отработанный материал. Как говаривал Наполеон – «навоз истории». Русские, конечно, войну проиграли, но и Германии она обошлась такими потерями, что не скоро дойдет дело до мрамора. Все это было давно, в славное время побед и жирной жратвы. Сейчас все по-другому. Мрачные развалины, темная холодная река, много погибших друзей, и ничего бодрого впереди. Русские поклялись, что не отступят за Волгу. Вдруг это так и случится? А когда река замерзнет, по льду хлынут резервные части, сытые, в полушубках со своими начищенными штыками, к которым прибавилось немало пулеметов.

Пулеметчик наклонился и, загораживаясь воротом шинели от пронизывающего ветра, прикурил сигарету. Внезапно он почуял опасность, сделал движение, чтобы обернуться, но шею рванули с такой силой, что хрустнули позвонки. Нож вонзился ему в грудь. Сержант Черных осторожно опустил тело на дно окопа и быстро выпрыгнул наружу.

Во взводе очень бы пригодился пулемет. Тем более нового образца МГ-42 с оптическим прицелом, но тащить на себе лишнюю тяжесть было не с руки. Можно захватить на обратном пути. Только лучше не загадывать – будет ли он вообще, обратный путь.

Неподалеку резко хлопнул миномет. Зазвенела, набирая высоту, мина. Следом еще один хлопок, и все вокруг заполнилось ярким светом. Ракета медленно опускалась на парашюте, и длилось это долго.

Группа, растянувшись цепочкой, продолжила путь. Ночью, когда становилось относительно тихо, более отчетливо плыли запахи дыма, нефти, разлагающейся плоти, горелого железа. Временами ветерок с Волги, разгоняя вонь, приносил дух сырости, водорослей и нахолодавшей за последние недели воды.

Доты чаще всего оборудуют немного в стороне от основной линии траншеи. Обстреливают их гораздо чаще, и если пулеметчики могут отсидеться под толстым слоем бетона и кирпичей, то солдаты в землянках и легких блиндажах несут немалые потери.

Этот дот тоже находился в стороне от траншеи и кирпичных нор. Такое положение немного облегчало задачу, но какое-то охранение и наверняка мины поблизости имеются.

– Кажется, здесь, – прошептал сапер, показывая рукой в темноту.

– Давай присмотримся, – опустился на корточки Черных.

Но развалины выглядели одинаково. Гребень стены, который выбрал для ориентира сержант, ничем не отличался от соседнего. Амбразура пряталась в темноте.

– Кажись, вон там, – неуверенно подтвердил свою догадку сапер.

Ермаков дождался очередной ракеты и тоже узнал место. Гребень развалило снарядом, но амбразура различалась хорошо, по-прежнему прикрытая заслонкой. Боятся, что запустят гранату, а наблюдатель находится где-то рядом.

Двое бойцов, держа автоматы наготове, полезли по уступам вверх. У одного из-под ботинка вывалился кирпич. Раздался возглас на немецком языке. Бойцы замерли, вжавшись в груду кирпича. Возглас повторился, уже с угрозой. Требовали откликнуться или назвать пароль. Шипя, взлетела новая ракета. При ее свете Андрей увидел немца в громоздкой теплой шинели с автоматом в руках.

Тот, который запускал ракету, теперь держал наготове гранату, готовясь выдернуть запальный шнур. Оба бойца из взвода Палехи непростительно медлили. Если их даже не заметили, то немцы не успокоятся, пока тщательно не проверят подходы. Свет ракеты начал меркнуть, немец рванул шнурок, и почти одновременно выстрелил Ермаков.

Пуля вошла точно в середину груди. Гранатометчик исчез, а его напарник дал длинную очередь наугад. Если автоматные пули шли куда попало, то граната взорвалась под ногами одного из бойцов, который взбирался на дот.

Теперь медлить было нельзя. Черных и Ермаков выстрелили в автоматчика одновременно, но тот оказался на редкость проворным, нырнул в свою нору и выбросил оттуда сразу две гранаты. Теперь ракеты, шипя, взлетали повсюду. Взрывами гранат оба бойца, так и не сумевшие взобраться на крышу дота, были тяжело ранены и ворочались в луже быстро растекающейся черной крови.

Группа, как было условлено, разделилась на две части. Матвей Черных с одним из саперов минировали амбразуру. Андрей со вторым сапером подбежали к задней дверце. Куски тола были сложены в вещмешок, запальный шнур торчал наружу.

Спички гасли, их задувал ветер. Оба нервничали. Боец, подбежавший на помощь, сунул зажигалку, огонек бензинового пламени вспыхнул и погас, успев все же зажечь шнур. Мешок со взрывчаткой полетел под дверцу, но добровольный помощник, выронив зажигалку, упал, тяжело раненный очередью сверху.

Наблюдатель с крыши добил бойца и выпустил остаток магазина в Ермакова и сапера, которые вжались в стену. Пули размалывали обломки кирпичей у них под ногами, рядом шипел бикфордов шнур, подбираясь к брускам тола. В этот момент у наблюдателя закончился магазин.

– Бежим!

Андрей дернул сапера за руку, и оба кинулись в темноту. Унтер-офицер на крыше, меняя магазин, не увидел мешка со взрывчаткой, а шипение бикфордова шнура заглушали выстрелы и хлопки ракет. Рвануло так, что осыпался угол траншеи, за который успели нырнуть сапер и Андрей.

Дверцу вмяло внутрь, но металл выдержал. Тело бойца, так вовремя подоспевшего со своей зажигалкой, превратилось в бесформенный обрубок, на груди тлел изодранный в клочья бушлат. Ермаков секунду колебался, прежде чем бросить бутылку с горючей смесью, но времени оттащить в сторону тело бойца не оставалось.

– Ну, что, кидаем? – спросил сапер, который считал Андрея за старшего. – Авось, не обидится парень.

Бутылки, звякнув, раскололись. Густая жидкость вспыхнула, залила бетонированную площадку перед дотом и сочилась в щель, где взрыв отогнул дверцу.

– Мало взрывчатки! – кричал сапер. – У них дверь сантиметров пять толщиной.

Матвей Черных и второй сапер тоже сработали не слишком удачно. Вещмешок с толом откатился по склону метра на полтора, и взрыв не вышиб заслонку, лишь отколол края кирпичей.

Из соседней траншеи уже бежали на помощь. Немцы разглядели при свете ракет, что взорвать дот русским не удалось. Красноармейцы скупо отстреливались из автоматов, но боезапаса надолго не хватит. Двое бойцов, которые первыми пытались взобраться на дот, лежали, иссеченные осколками. Их торопливо перевязали. Одному, который мог кое-как передвигаться, Черных приказал:

– Иди… ползи. В общем, выходи к нашим, пока всех в кольцо не зажали.

Проклятый дот не горел. Из-под дверцы выбивало дым, но команда дота затаилась, ожидая с минуты на минуту помощь.

– Матвей! – позвал Ермаков контуженного взрывом сержанта. – Я полезу наверх. Там позиция удобная, сколько смогу, задержу атакующих. А вы что-нибудь придумайте. У нас времени не больше десятка минут.

Пристроившись за мешками с песком, Ермаков выцеливал мелькающие фигуры и, нажав на спуск, торопливо передергивал затвор. Стрельба получалась неточной, хотя одного он, кажется, срезал. Важнее было прижать атакующих к земле. Беглый огонь, пули, пролетающие над головой, заставляли немцев искать укрытия, но одновременно они усилили огонь.

Атака прекратилась. Понеся какие-то потери, немцы не торопились подставляться под пули. Привычки противника Ермаков знал. Догадывался, что вот-вот посыпятся мины, и спасения тогда не будет. Обожгло руку повыше локтя. Андрей с руганью передернул затвор. Неужели придется подыхать на крыше этого проклятого дота?

К нему вскарабкался Матвей Черных. Что-то искал, потом показал на невысокую трубу, сантиметров тридцать в высоту.

– Вентиляция. Я так и думал, что она тут есть.

Пулеметная очередь заставила их прижаться теснее к бетонной плите. Из распоротого пулями мешка сыпался песок. Сержант осторожно опустил в трубу одну, за ней вторую бутылку. Вырвался язык пламени.

– Там, наверняка, решетка, – сказал Черных. – Может, двойная. Я с такими штуками уже сталкивался. Гранат бы еще или бутылку с горючкой.

Андрей пошарил руками вокруг: фляга с водой, ребристая коробка из-под противогаза и завернутая в тряпку бутылка с горючей смесью, про которую он в горячке забыл. В нише лежали две небольшие гранаты, похожие на гусиные яйца, и автоматные магазины.

– Кидай, у тебя лучше получается, – протянул он бутылку и гранаты Матвею.

Со всех сторон стреляли. Черных опустил бутылку в трубу, а затем, выдернув запальные шнуры, бросил обе гранаты одновременно.

Взрыв перекосил трубу. Огненным языком взметнулась горючая смесь, внутри дота разгорался огонь. Часть команды выскакивала через амбразуру, остальные, отжав заднюю дверцу, пытались выбраться с тыла.

Трое пулеметчиков, которые выбирались через амбразуру, сумели выскочить. Забросали подходы гранатами, а затем под прикрытием автоматных очередей скатились по склону и исчезли среди развалин.

Трое других немцев с трудом протискивались через заклинившую дверь. Их подгонял огонь. На унтер-офицере горела одежда, но он непрерывно стрелял, прикрывая двух своих подчиненных. Их расстреляли в упор, и все трое остались лежать у входа. Внутри дота трещали в огне патроны, раза два рвануло как следует – видимо, сдетонировали гранаты.

На задание уходили одиннадцать бойцов, вернулись шестеро. Сапера с перебитыми ногами донести не смогли, истек кровью на полпути. Из амбразуры, задней дверцы и трубы вырывалось пламя, дот продолжал гореть, а на позиции роты посыпались мины.

Глава 3 Курсы снайперов

Наверное, немцам было бы легче воевать в Сталинграде, не преврати они его в сплошной лабиринт развалин. Можно было использовать танки, выкатывать ближе к русским позициям артиллерию. Но в мешанине разрушенных зданий, заводов, на улицах, сплошь заваленных руинами и перерытыми огромными воронками, техника была бессильна.

Четвертый воздушный флот под командованием генерал-полковника фон Рихтгофена, четко выполняя приказ Гитлера, обрушил на Сталинград такое количество авиабомб, что город, носящий ненавистное для фюрера имя, практически был стерт с лица земли.

Предусмотрительно оставили нетронутыми часть одноэтажных домов на окраинах и поселок Бекетовку, предназначенные для зимних квартир. Квартирмейстеры торопились поделить их между корпусами и дивизиями, но вскоре стало не до дележки.

Командующий 62-й армией Василий Иванович Чуйков несмотря ни на что что удерживал лишь малую часть города, взял инициативу в свои руки. Немцы всегда старались избежать ближнего боя, особенно в ночное время. Чуйков навязал им именно такие бои. Штурмовые группы по 8–10 человек ночами проникали в тыл врага и в коротких схватках забрасывали гранатами и выжигали огнеметами порой целое немецкое отделение или окопы минометчиков.

Немецкая авиация в городе теряла свою эффективность. Невозможно бомбить противника, когда он находится в полусотне шагов от тебя. А в ответ на сигнальные ракеты, показывающие позиции красноармейцев, летели ответные русские ракеты. В мешанине цветных вспышек пилотам было невозможно разобраться, куда бросать бомбы.

В Сталинграде снайперское движение быстро становилось массовым и всячески поощрялось командованием. Снайперских школ в Красной Армии практически не было. Снайперы обучались в дивизионных краткосрочных школах, запасных полках.

Ну, а в Сталинграде готовили метких стрелков, как могли, и недостатка в добровольцах не было. За год войны у большинства красноармейцев накопился личный счет к фашистам. К тому времени уже не оставалось в России семей, которые бы не потеряли сына, отца, не говоря о других родственниках и близких друзьях.

«Убей немца!» – многократно повторял в своем обращении знаменитый журналист Илья Эренбург. И слова его передавались, обретая беспощадную решимость. Слишком большой счет накопился к немцам, и щадить их не собирались. «Убей немца!» – иначе он убьет не только тебя, но и твою семью.

В дивизии, где служил Андрей Ермаков, отбирали бойцов для снайперской учебы. Она была рассчитана на две недели. Но сразу же возникли сложности с выбором места. Да и две недели слишком большой срок, когда в ротах нередко насчитывалось по 20–30 человек, и направлять кого-то на учебу было слишком накладно.

Общая обстановка в городе складывалась не в нашу пользу. Непрерывные бои шли на участке длиной 25 километров: от северных окраин города (Тракторный завод, заводы «Баррикады», «Красный Октябрь»), охватывали Мамаев курган, центр города и правый берег речки Царицы, едва не до поселка Бекетовка.

В своих листовках немцы изображали Сталинград в виде мелкого кружка на фоне бескрайней нацистской империи. Кружок протыкал массивный кинжал или пришлепывала свастика. Город в кольце, из которого нет выхода.

Опасно врать – теряешь авторитет. В сентябре, водрузив флаг на полуразрушенное здание обкома компартии, в Берлине торжественно объявили, что Сталинград взят. Бравурная музыка не смолкала с утра до вечера. Немцы и немки со слезами умиления обнимались и поздравляли друг друга. Наконец-то война закачивается.

Однако Сталинград не был в кольце. 62-я и 64-я армии, прижатые к Волге, оборонялись отчаянно, а вместо мнимого кольца изгибалась по берегу Волги гигантская пружина оборонительных линий. Кое-где она сжималась практически до крайней точки, бои шли у кромки берега. Пружина не поддавалась, огрызаясь контрударами, после которых возле русских траншей все больше прибавлялось немецких трупов.

– Эй, русские, давай перемирие на два часа, – предлагали из немецких окопов. – Надо бы убитых похоронить?

– Что, воняют сильно? – отвечали из траншеи. – Можно и потерпеть. Привыкайте!

– Зараза, инфекция, – объясняли тупоголовым азиатам.

– Тогда вытаскивайте, – разрешали командиры.

Ой, как тяжко приходилось нашим бойцам, не успевавшим хоронить своих товарищей. Но бесконечные цепочки немецких похоронных команд, уносивших в тыл несостоявшихся победителей, прибавляли бодрости. Не зря мы здесь сражаемся.

К 15 октября войскам Паулюса удалось овладеть почти полностью самым крупным в городе Тракторным заводом и выйти к Волге на участке два с половиной километра. Оборона Сталинграда была расчленена, а суда, подвозившие по ночам пополнение, боеприпасы и продовольствие, расстреливались при свете ракет прямой наводкой и несли большие потери.

Страшной была переправа через Волгу. Роты и батальоны размещались в трюмы. Когда корабли тонули, а происходило это очень быстро, сотни людей были просто не в состоянии выбраться наружу.

На узких лесенках, ведущих вверх, стискивались клубки человеческих тел, кто-то вышибал прикладами иллюминаторы, но протиснуться через них было невозможно. Очевидцы рассказывали, что нечеловеческий крик заживо уходящих под воду людей перекрывал грохот взрывов.

Вот в таких условиях группу будущих снайперов в количестве двадцати человек собрали под высоким волжским обрывом и объявили, что с сегодняшнего дня начинаются учебные занятия. Снайперских винтовок имелось штук пять, остальные обещали подвезти позже.

Кроме обычных трехлинеек, выдали несколько винтовок с металлическими складными прицелами без оптических линз. Регулируя длину прицельных трубок разной толщины, можно было добиться довольно точной наводки на небольшом расстоянии.

Но примитивные прицелы без оптики для боя не годились. Трубки цеплялись друг за друга, а крохотный кружок прицельного устройства ограничивал видимость. С помощью этого странного изобретения предполагалось постигать азы прицеливания. Когда трубки заклинивало и они начинали терять балансировку, цепляясь друг за друга, их без сожаления снимали и убирали куда-нибудь подальше.

Условия для занятий были не менее примитивными, а землянку в обрыве копали по очереди. Человек шесть рыли и укрепляли будущее жилище, остальные проходили обучение. Стрелков подобрали опытных, оружие они знали хорошо, но тренироваться в стрельбе было негде.

Полоса песчаного берега под обрывом была шириной метров сто, а где и того меньше. Под защитой высокого обрыва располагались причалы, временные склады, санитарные части. Берег был тылом Сталинграда и напоминал муравейник.

Здесь круглые сутки кипела работа. Перевязывали и даже оперировали раненых. Ремонтировали поврежденные суда, выдавали снабженцам патроны, продукты, которые не успели получить ночью. Мелкие группы, навьюченные мешками и ящиками, поднимались по многочисленным тропинкам наверх, к своим ротам и батальонам, где не стихали взрывы и стрельба. Берег непрерывно обстреливался. Высокий обрыв неплохо защищал от снарядов, но мины с их навесной траекторией сыпались то в одном, то в другом месте. Здесь действовали политотделы и суды, патрули задерживали праздношатающихся, и особисты быстро разбирались с ними. Дисциплина поддерживалась жесткая. Без этого перевалочного пункта сражавшиеся части просто не смогли бы снабжаться.

Часто налетали немецкие самолеты. Важный для обороны города участок имел довольно слабую зенитную оборону. Истребителей не хватало, зениток тоже было мало. От вражеских самолетов берег обороняли в основном пулеметы (иногда счетверенные) и небольшое количество крупнокалиберных ДШК. Нанести существенный вред бронированным «Юнкерсам-87» они, как правило, не могли.

Раненые, рядами лежавшие на брезенте, с тоской следили за пикирующими «Юнкерсами». Обидно погибать, когда выжил в бою, ночью тебя отправят в госпиталь на левый берег, и вдруг снова приближается смерть.

Расчет счетверенного «максима» пытался преградить путь, сбить с боевого курса головной «Юнкерс», но разноцветные трассы лишь искрили, рикошетя от фюзеляжа. Второму пикировщику досталось, он с натугой набирал высоту, из-под капота выбивалась струйка дыма.

Появились две пары «Лавочкиных». На перехват наших истребителей свалились сверху «Мессершмиты», и воздушный бой круто переместился вверх, где имелось больше простора для маневра. Санитарки перевязывали бойцов, получивших новые ранения, кого-то относили в сторону – этим уже не поможешь. А над Волгой неслась еще одна пара «мессеров», догоняя пушечными очередями катер с грузом.

Взводом будущих снайперов командовал лейтенант Чумак Николай Васильевич. Провожая взглядом стремительно несущиеся вдоль Волги «Мессершмиты», отрывисто заговорил. Немцы завязли в уличных боях, тяжелая техника уже не столь эффективна, как обычное стрелковое оружие. О роли снайперов долго не распространялся. В условиях городского боя они способны наносить значительный урон противнику, сравнимый с пулеметным огнем.

И сразу перешел к тактическим занятиям. Как правильно выбирать место для засады и обязательно оборудовать запасную позицию. Советовал избегать приметных мест, может, и удобных для ведения огня, но бросающихся в глаза противнику.

– А вот подбитые танки, например? – спросил Матвей Черных.

– На участках, где нам придется воевать, их немного, – ответил Чумак. – Они выделяются на фоне развалин. Хотя броня и толстая, но если тебя засекут, то живым вряд ли уйдешь. Немецкие фугасные огнеметы бьют на сто метров. Влепят направленный заряд горючей смеси, и поджаришься вместе с коробочкой.

– Или обломок трубы над котельной торчит, скажем, метра три, – продолжал лейтенант. – Тоже выгодное место, особенно, если в трубе пробоина имеется. Хороший обзор, а при нужде в котельную нырнуть можно. Неплохо вроде так?

– Так, – поддакнул мелкий конопатый боец и широко заулыбался.

– Тебя как зовут? – спросил лейтенант.

– Красноармеец Быков Максим.

– Женатый?

– Двух дней не хватило. Пока невеста ломалась, мне повестку прислали. Вот ведь беда какая.

Слово беда прозвучало через букву «я». Строй будущих снайперов дружно заржал.

– Действительно, «бяда». Так и ушел на войну, бабу не попробовав.

– Я в запасном полку к санитарке одной подкатился и что надо получил.

– Шустрый ты, Макся!

– Какой есть.

– А почему невеста отказала? – спросил лейтенант. – Парней не хватает, откажешь одному да другому и останешься одна куковать.

– Наверное, слишком красивую выбрал, – предположил кто-то. – Они всегда выламываются.

– Не в красоте дело, – объяснил Максим. – Ничего особенного. Все, как у других, и на лицо не красивше меня. Хозяйство у ее отца справное. Коровы, пчельник, баркас рыбацкий с парусом. У меня семья бедноватая. Ну, это все ерунда. Обещала ждать.

– А ты, значит, на санитарку…

– Воздух! – заорали сразу с нескольких сторон.

Две пары «Мессершмитов» пронеслись на высоте метров сто вдоль кромки берега. Это были дерзкие и смелые пилоты. Скорость «мессеров» 550 километров в час, они возникли словно ниоткуда, многие бойцы не успели даже залечь. Пять-шесть бомб рванули на кромке песка и мелководья.

Бомбы были килограммов по двадцать каждая. Буксир, стоявший на ремонте у бревенчатого причала, качнуло, ударило бортом о бревна. Сквозь пробоину хлынула вода, судно быстро оседало на дно, вскоре наружу торчала лишь рубка и часть палубы.

Двое моряков вели под мышки раненого товарища. Еще один полз по толстым доскам причала, оставляя за собой дорожку крови. Плотный веер пуль и 20-милллиметровых снарядов прошел по участку, где впритык друг к другу лежали раненые.

Андрей отчетливо видел, как пули пробивали тела, снаряды отрывали руки, перемалывали кости ног. Медсестра и два санитара метались от одного пострадавшего к другому. Их было много. Запас патронов для пулеметов у «Мессершмитов» составлял две тысячи штук – немцы боеприпасы не экономили.

Кто-то кричал, несколько человек ползли к обрыву в поисках убежища. Возле счетверенного пулемета лежал боец с головой, словно облитый красной краской. Сержант и двое помощников исправляли повреждения в своей установке, которой не успели использоваться.

– Вот такие дела у нас, – неопределенно произнес лейтенант Чумак. – Ладно, продолжаем занятия.

Из восьмой роты на курсы направили также Антона Глухова, с которым Андрей познакомился еще в первый день пребывания в Сталинграде.

Больше одного-двух человек из рот не забирали (воевать некому), но Антон выделялся среди остальных меткостью стрельбы и быстрой реакцией. Буквально через пару часов после того, как их разместили в траншеях на берегу Волги, Антон выследил немецкого лейтенанта. Тот хладнокровно рассматривал позиции русских, облокотившись о щит небольшой 47-миллиметровой пушки.

Антон, не спрашивая ни у кого разрешения и долго не раздумывая, выстрелил и попал точно в цель. Бинокль, выпав из рук лейтенанта, звякнул о щит орудия. Офицера подхватили и куда-то понесли. Пушка открыла огонь. Антон выстрелил снова, ранил наводчика, выпустил по остальным артиллеристам остаток обоймы и сел покурить.

– Ну, ты даешь, парень, – удивился Василий Палеха. – Но вообще-то без команды стрелять не торопись.

Ночевали, тесно сбившись в землянке, вырытую в откосе. С Волги задувал холодный ветер и хлопал куском брезента, который наполовину прикрывал вход.

По ночной реке шло непрерывное движение. В небе висели ракеты. Гасли одни, загорались другие, освещая темную воду и суда, спешившие к берегу. Ракеты предательски освещали баржи и катера. Трубы старых пароходов, топившихся углем, искрили, выдавая себя.

Одно из многочисленных немецких орудий, которое вело огонь с холмов, поймало в прицел сноп искр. Тяжелый снаряд ударил огненным комом, осветил пароход, кувыркающуюся в воздухе смятую трубу, еще какие-то обломки.

Теряя управление, пароход описывал круг. Рубка, надстройки, спасательные шлюпки загорались, охватывая палубу. Это был один из старых тихоходов, сделанный из дерева. Высохшие за полвека доски и брусья с ревом вздымали высоко вверх языки пламени.

С бортов бросались в воду люди. Кто-то успевал избавиться от винтовки и вещмешка, но тянули вниз тяжелые ботинки, намокшее обмундирование, а холодная октябрьская вода за считаные минуты сковывала мышцы.

На отмели, ближе к левому берегу, горела баржа. Вокруг нее плясали вспышки разрывов. Тяжелый снаряд, не меньше шести дюймов, ударил в баржу, разметал носовую часть. Корма, наполовину погруженная в воду, завалилась набок, отблескивая при свете ракет широким днищем. Уцелевшие бойцы брели через протоку на берег.

С левого берега отвечали наши дальнобойные орудия. Снаряды шелестели то выше, то ниже. Один прошел совсем низко над обрывом, заставив Андрея невольно сжаться. Возможно, кто-то из артиллеристов недоложил в гильзу мешочек с порохом, и гаубичный снаряд едва не пропахал обрыв.

Потом грохнуло с такой силой, что с потолка посыпался песок, сорвало плащ-палатку. Видимо, тяжелый снаряд угодил в немецкий склад боеприпасов. Удивительно, но некоторые курсанты продолжали спать, смертельно уставшие после долгих бессонных ночей и постоянного напряжения.

Ермаков закурил самокрутку, к нему потянулся прикурить Максим Быков.

– Не спится, – пожаловался он.

Рядом невесело засмеялись несколько человек. В темноте светились огоньки самокруток.

– Под такую стрельбу только и спать, – сказал Матвей Черных. – Каждую минуту ждешь, ну вот в тебя ахнет. Верите, себя не жалко, а как подумаю о детях, сердце сжимается. Порой нервы не выдерживают. Думаешь, пусть шарахнет, и всем мученьям конец.

Тоскливые рассуждения семейного сержанта не поддержали. Ребята в группе были, в основном, молодые, а в молодости большинство считают себя бессмертными.

– Ты, Андрей, до войны стрелять учился? – спросил Максим Быков.

– Охотился, в кружок ходил. Ну, и по пятиборью за район выступал.

– Говорят, ты фрицев больше десятка на счету имеешь. Правда?

– Наверное.

– У Антохи Глухова их не меньше.

– Поменьше, – отозвался из темноты Глухов. – Когда меня миной контузило, я четыре дня в санчасти пролежал, а ты счет увеличивал.

Глухов был на семь старше Ермакова, работал в Куйбышеве на заводе. Имел броню. Летом, когда на фронтах стало совсем туго, призвали и его. Рассказывал, как отступали ночами через степь. Однажды вдруг проснулись, а вокруг пшеница горит. Заметались, пламя, как в топке, гудит. Попался один опытный мужичок, все мечутся, а он за ветром наблюдает, потом скомандовал: «Вот в эту сторону бежим».

– Ну и побежали. Задыхаемся от дыма. Кто-то упал, так и не поднялся, а мы миновали это поле и без сил свалились. А тут немец на мотоцикле катит. Может, увидел нас, а может, просто по своим делам ехал. Этот фриц нас тоже заметил, остановился, метров ста не доезжая, и спокойно так закурил.

– Они нас тогда за людей не считали, – сказал Макся, – когда мы от Харькова драпали.

– Ну, вот, – продолжал Антон. – Сидит в своем мотоцикле, курит, автомат на коленях лежит. И видно, что ни черта он нас не боится, а раздумывает, что дальше делать: или резануть из автомата, или подождать, пока мы на задних лапках приползем.

– Много вас было? – спросил лейтенант Чумак.

– Человек двенадцать. А что толку? Кто обожженный, кто контуженый. Пока из пожара выбирались, половина винтовки повыбрасывали. Ну, ребята стоят, смурные, кому в плен охота?

– А стрельнуть кишка тонка? – подковырнул конопатый Быков, мелкий и худой в противовес своей фамилии. – Винтовок штук пять у вас оставалось? Не так?

– Так или не так, – отмахнулся Антон. – Я на заводе с четырнадцати лет работал, каждый год грамоты получал, а на премии костюм и часы купил. В бюро комсомола состоял, с директором вместе на собраниях сидел, а здесь себя такой сявкой почувствовал. Мы ведь только и делали, что две недели убегали да прятались. Зерно сырое жрали, а из хуторов нас гнали, хлеба не давали. Убирайтесь, пока немцы не увидели.

– Что, все такие сволочи? – спросил Андрей.

– Не все. Иногда молоком поили, картошку ели, а в других местах гнали, как собак. Конец вам, москалям, пришел. Морально мы подломленные были, – горячился неглупый и честный парень Антоха Глухов. – Как тут не сломишься? Сколько наших побитых да гусеницами подавленных в степи валялось – не сосчитать.

– Ну, а дальше, что с тем фрицем?

– Может, и погнал бы он нас в плен или пострелял. Только один из наших руки поднял и говорит: «Сталин капут!» И лыбится во всю морду, подлизывается, сволочь. А фриц улыбается, ближе нас пальцем манит и показывает: «Оружие бросайте». Я винтарь вскинул, патрон всегда в стволе держал, и навскидку ему в грудь. Живучий оказался, давай мотоцикл разворачивать. Я его второй пулей прикончил.

– Ну, а дальше что? – спросил Чумак.

– Все молчат, степь, немцы кругом. Если поймают возле убитого, живьем на куски порежут. В общем, потихоньку, потихоньку половина разбежалась, а со мной человек пять остались. Взяли автомат, жратву забрали, а мотоцикл подожгли.

– У меня почти такая же история, – сказал Андрей. – Я тоже фрица на мотоцикле уделал.

– Ну, держи тогда мосол! Друзьями будем.

– Смелые вы, ребята, – вздохнул Макся Быков. – И фрицев постреляли, и людей за собой вели. Вам вся статья снайперами быть. А я кто? Колхозник.

– Какая разница. Воевать всем придется.

– Смотря где, – кутаясь в шинель, сказал Максим. – Я в пехоте с февраля по июль пробыл. Считай, полгода. Три взвода за это время сменил. Два раза ранило и бомбой контузило. Если бы в госпитале три месяца не отвалялся, давно бы в земле гнил. Я и войны толком не видел, каждый раз либо в первом бою, либо во втором доставалось.

Андрей молчал, думая о своем, а Максим продолжал:

– Под Миллерово в атаку сходили, половина роты в степи осталась. На следующее утро наливают водку и приказывают по сигналу ракеты снова вперед. Со штыками против пулеметов. Один заартачился. Водка в другую сторону подействовала: «Не побегу и все тут!». Не побежишь? Здесь и останешься. Политрук ему из ТТ в лоб как дал, только брызги из затылка полетели. А я шагов семьдесят успел пробежать. По ногам, как оглоблей, шарахнуло, очухался в госпитале.

– Думаешь, в снайперах легче будет?

– Может, и легче. Как скотину на убой не погонят. Вся надежда только на себя.

– Не надейся, отсиживаться не дадут, – хмуро предупредил лейтенант Чумак. – Каждый день отчет: чем занимался, в кого стрелял. Если кишка тонка, лучше сразу отказывайся.

– Ничего не тонка, – обиделся Макся, – стреляю я не хуже других.

– Ну, это мы еще посмотрим.

Занятия продолжались одиннадцать дней. За это время привезли снайперские винтовки с трехкратными оптическими прицелами. Всем не хватило, обещали подвезти позже. Если Максим Быков рассчитывал, что будущая снайперская работа будет полегче, чем служба в пехотном взводе, то это оказалось не так.

Лейтенант Чумак приучал неподвижно лежать часов по пять подряд. От такого лежания нестерпимо ныли суставы. Не разрешали даже шевелиться, чтобы справить малую нужду, а про большую и говорить нечего.

– Не нажирайтесь перед выходом, – с досадой повторял лейтенант. – Во-первых, лежать тяжело, а во-вторых, все же знают, если пуля кишки пробьет, содержимое в брюхо выливается. Если через пару часов операцию не сделают, готово дело – перитонит. Нагляделся я, как такие бедолаги перед смертью мучаются.

А как не нажираться? Привезут кашу часа в четыре утра, а перед этим сутки не ел. Не удержался, прибрал котелок, полбуханки хлеба и литром волжской воды запил. Вот и начинают кишки играть. Выдавали для улучшения зрения сахар. Кусочки советовали грызть, когда сильно устают глаза. Тоже не выдерживали, пихали в рот всю суточную норму.

Условия для учебы были совсем неподходящими. С теорией еще туда-сюда, а со стрельбой целая проблема. Вокруг люди, свободного расстояния в 300–500 метров не найти, а планировались тренировки и до восьмисот метров. Выход нашел конопатый Максим Быков. Показал на одну-другую песчаную косу.

На каждой валялись какие-то предметы. Начали стрелять по обломкам досок, размочаленным спасательным кругам и прочему хламу. Расстояние определяли на глаз, так как дальномера не было. Стреляли ребята в основном неплохо.

Особенно отличался Антон Глухов. Втрое место держал Андрей. Были и такие, кто установленные лейтенантом нормативы не выбивал, но отчислили лишь одного бойца с нарушенным слухом. Уходить из взвода он не хотел, но Чумак сочувственно объяснил:

– Хитрил, обмануть всех пытался. Себе только хуже делаешь. Тебя же на первой вылазке подстрелят.

Бойца отправили на передовую. Взбираясь на обрыв, он тоскливо оглянулся. Наверху не прекращалась стрельба. Солдаты уже подсчитали мрачную статистику, сколько длится человеческая жизнь в сталинградских боях. Проживешь неделю – считай за удачу, а до месяца редко кто дотягивает. Разве что ранят. И тогда нет гарантии, что доберешься до госпиталя на левом берегу. Пока до обрыва донесут, да день на берегу пролежишь, а там два километра через Волгу под снарядами. Помахали неудачливому коллеге вслед и вернулись к своим делам.

Николай Васильевич Чумак нажимал на тактику. Говорил так:

– У тебя один выстрел, – и поднимал палец, чтобы яснее донести свою мысль. – Промахнулся, но если цель того стоит, стреляй второй раз. А про третий выстрел забудь. Сами видели, сколько у фрицев пулеметов. Да и снайперов прибавилось. Третий раз стреляешь, считай, в себя. Поймают в прицел, уже не уйдешь. Не пулями достанут, так минами засыпят.

– На позицию вышел, – продолжал Чумак, – не рвись, как голый на бабу. Увидел фрица, не торопись в первые же минуты стрелять. Главная цель: офицеры, наблюдатели, связные. Опытного пулеметчика срежете – тоже, считай, день не зря прожил.

– Как насчет касок? – спросил Максим Быков.

– Если дует в уши, то носи, – разрешил Чумак. – Но лучше не связывайтесь. Пулю она все равно не удержит, а слышимость ухудшается. Скоро морозы пойдут, клапана у шапок не опускайте, тоже слух теряется. Кстати, шапки лучше держат осколки, чем каски.

Немного поспорили, есть ли смысл забираться к фрицам в тыл. Допустим, высмотрел пушку и к ней можно подобраться.

– Путь в один конец, – коротко отрезал лейтенант. – Чтобы командира орудия и наводчика уничтожить, требуется минимум два-три выстрела. Не выпустят вас фрицы. Да и серьезные орудия далеко в тылу стоят, а на переднем крае минометы да полевые пушки.

– Если случай подвернется, по самолетам стрелять будем?

– Ребята, вы, наверное, газет слишком начитались. Ни разу я не видел, чтобы самолет из винтовки сбивали. «Юнкерсы-87» – бронированные, а у «мессеров» такая скорость, что вы просто прицелиться не успеете. Если пара «Мессершмитов» выстрел засечет, то живыми от них трудно уйти. На «мессеры» до пяти стволов подвешивают, из них – три 20-миллиметровки. Где вы от них прятаться будете?

– Пустые разговоры, – сказал Матвей Черных, – пушки, самолеты. На танки еще охоту откройте. Задача у снайперов яснее некуда – выбивать фрицев. И хватит пудрить мозги лишней болтовней.

Кто-то пожаловался, что свои же командиры гонят снайперов подальше от траншей.

– И правильно делают. Не все, наверное, замечали, а мне приходилось сталкиваться, – ответил Чумак. – Немцы ваш удачный выстрел без ответа не оставят, будьте уверены. Вы уйти можете, никто не задержит, а взвод или рота начнут мины ловить. Не подставляйте своих же ребят.

Одиннадцать дней вместе пробыли, а привыкли друг к другу, как родные. Вечерами подолгу вели разговоры в своей землянке, где оборудовали нары, стол, скамейки. Однажды поймали глушеного осетра и наварили ухи.

– Уха без водки – это суп, щерба, – объявил Максим Быков.

– Сплавай на другой берег, – посоветовали ему. – Может, в хуторе запасные кальсоны на самогон обменяешь.

Макся – парень шустрый. И землянку в основном он обустраивал и старых шинелей ворох притащил. Печи в землянках оборудовать запрещали. Стоило немцам увидеть струйку дыма, как летела в этом направлении мина, а за ней другая и третья.

И все равно подтапливали, хоть и знали, чем это грозит. Ночи стали уже холодные, трава и земля покрывались утром инеем, а в лужах хрустел под ботинками лед.

Саперы, неподалеку от землянки снайперов, устроились лучше некуда. Закопались, как кроты, потолок бревнами укрепили (специалисты!), печку чугунную раздобыли и хитрый дымоход вывели. Сначала только в полной темноте топили, когда луны нет или дождь шел, а потом во вкус вошли. Кашу, уху варить стали. Ну и доварились. Снаряд из мортиры все отделение накрыл. Когда тела доставали, ран почти не было, но все синие и пена на губах. Жутко. Кого землей завалило, кто от дыма задохнулся.

Макся хоть и не слишком ученый, но умнее придумал. Тряпья вокруг хватало. Что-то на разбитых судах нашли, где-то брезент оставили. Валялось много рваных шинелей, потертые, с дырками, следами засохшей крови, но обогревали в холодные ночи неплохо. Особенно, если прижаться друг к другу поближе.

– Я попробую спирту достать, – вызвался парень из Ростова. – У меня земляк здесь складом заведует, может, на литровку расщедрится. Не возражаете, товарищ лейтенант?

– Я-то не возражаю, – пожал плечами Чумак, который и сам был не против выпить. – Только воровать не вздумайте. Сами видели, какой ценой припасы сюда доставляют. Пристрелят на месте или под трибунал. А у них та же пуля, только в затылок.

– Лучше твоему дружку хороший обмен предложить, – высказался Максим. – Они все барахольщики.

И первым выложил на стол выкидной трофейный нож с яркой рукояткой. Чумак долго шарил в своей полевой сумке, но, кроме коробки цветных карандашей и пачки папирос, ничего подходящего не нашел.

– Не надо, товарищ лейтенант, – отодвинул карандаши и папиросы Матвей Черных. – Тыловики зажрались, этого добра у них в достатке.

Забраковали и запасной ремень. Такого добра на складах хватает. Зато сразу приняли тельняшку, которую достал из вещмешка бывший матрос, ходивший до войны на сейнере.

– Не жалко тельняшки? – спросил Максим.

– Чего ее жалеть? Белье теплое выдали, а мне ж не на корабле служить. Да и выпить хочется. Забыть про эту чертову войну хоть на часок.

Андрей пожертвовал трофейную зажигалку, и шустрый Максим принес через час литр спирта и заваленный кусок соленого сала, воняющий бензином. Понюхали, поскребли желтую соль и обругали тыловика:

– Получше не мог найти, крохобор!

– Умный, сам с бензином жрать не хочет.

Настроение это не испортило, посидели вечерок перед землянкой, выпили спирт, съели уху, высказывали, у кого что на душе. Рассоловевший Макся пустил слезу, жалея мать:

– Отец без вести пропал, старшего брата под Ленинградом убили, еще один братишка в девять лет зимой от простуды умер. Остались две сестренки, да бабка едва ходит. И все заботы на мать. Ну, вот скажите, разве можно мне умирать?

Парень из Ростова, бегавший за водкой, крепкий, с покатыми спортивными плечами, был уверен в себе. В конце сентября он участвовал в уличных боях и задушил немца, кинувшегося на него со штыком.

– Он у меня винтовку выбил и уже примерился штык всадить. А я борьбой три года занимался. Дернул за ствол, с ног сшиб и, как куренку, шею раздавил… как куренку! И еще буду давить, тем более снайперскую винтовку получил.

Парня, отдавшего в общий котел тельняшку, звали Александр Приходько, а если проще – Саня. Он сразу получил прозвище Матрос. Жилистый, худощавый, Саня рассказал, что до войны плавал на сейнере. Сейнер утопили, когда шли караваном из Астрахани, везли пополнение в Сталинград, ну, а Саню зачислили в пехоту.

– Штанов и гимнастерок не хватало, ходили первые дни во всяком рванье, – рассказывал Саня, – Выдали пилотки со звездочками, винтовки и по десять патронов. Все дружки либо погибли, либо тяжелые раны получили. Ну, кто думал, что такая война будет? Хвалились, песни пели, а как до дела дошло, поперли нас по всем фронтам. Но здесь мы их остановили, правда, Андрей?

– Пока держимся. Да и некуда отходить. Волга-то вон она под ногами.

– Ты меня в свою роту возьми. Я слышал, ты уже десяток фрицев перебил. Возьмешь?

– Возьму, если смогу, – отозвался Ермаков, чтобы прекратить бесполезный разговор.

Еще неизвестно, куда сам попадет. Курсы дивизионные, обещали, что выпускники будут проходить службу в своих батальонах и ротах. Только обстановка каждый день меняется. Что там завтра решат?

Хорошо посидели, выспались, несмотря на холод, а утром посыпались несчастья. Люди на берегу гибли часто. Налетали немецкие самолеты, с холмов били гаубицы. От снарядов неплохо защищал обрыв. Но иногда точно выпущенный под нужным углом гаубичный заряд переваливался через край обрыва и взрывался на кромке берега. Сюда же немцы постоянно сыпали мины.

Народу толчется много, не одна, так другая цель найдется. Но когда немцы сильно распоясывались, из-за Волги начинала работать наша тяжелая артиллерия, и немцы замолкали.

В тот день, как всегда, проводили тренировочные стрельбы. Парень из Ростова выцеливал доску от шлюпки, торчавшую из песка. Пуля взметнула фонтанчик песка чуть ниже.

– Бери повыше, – сказал Чумак. – Над водой траектория снижается.

– Ну вот, тренируемся на воде, а стрелять на суше будем.

– Ничего, привыкнешь. Главное, твердо держи прицел.

Из-за облаков вывалился в крутое пике «Юнкерс-87» с выпущенными, как когти, шасси. Сбросил две бомбы на пришвартовавшийся баркас, а выходя из пикирования, обстрелял берег из спаренного пулемета в кормовой части кабины.

Ростовчанин сунулся лицом в песок, вокруг расплывалось пятно крови. Когда подбежали остальные ребята, увидели, что он убит наповал несколькими пулями. Снимая пилотку, кто-то сказал:

– Как знал парень, что погибнет. И водки на помин души вчера достал.

Молча разошлись, а через день новая беда. Немецкие самолеты с утра бомбили берег. Налетели две тройки «Юнкерсов-87» в сопровождении истребителей. Сбрасывали тяжелые бомбы. Стоял вой сирен, взрывы поднимали фонтаны воды и песка, люди метались по берегу, некоторые не догадались спрятаться в щелях-укрытиях.

Трое курсантов бежали к обрыву. Чумак, словно предчувствуя беду, кричал вслед:

– Ложитесь, ребята!

Ермаков поднял голову и стал свидетелем страшной сцены, которая надолго запечатлелась в памяти. Курсанты добежали до крутого обрыва, у подножия которого лежали еще десятки человек: беженцы и военные.

Бомба рванула на мелководье, разбив в щепки бревенчатый причал. Счетверенную пулеметную установку, которая до последней минуты вела огонь, разнесло вместе с расчетом. Тело одного из пулеметчиков с оторванными ногами, подбросив, ударило о песок. Взрывная волна раскидала груду ящиков и бочек с продовольствием, осколки выбивали из обрыва комки глины.

Люди, лежавшие у подножия, наверное, считали, что они спасены. Но очередной стокилограммовый фугас врезался в верхнюю часть берега метрах в десяти от края обрыва. Огромный пласт глины и песка с негромким шелестом сползал вниз.

Потом раздался хлопок, и сотни тонн земли накрыли то место, где люди пытались найти убежище. В воздухе повисла рыжая пелена глинистой пыли, ручьи песка струились, засыпая и заживо хороня спрятавшихся под обрывом людей.

Когда налет закончился, принялись раскапывать обвалившийся берег. Но спасти удалось не более десятка человек. Лихорадочно работая лопатами, извлекли еще несколько тел, смятых, сплющенных тяжестью песка и глины, обрушившихся на них. Капитан-сапер, руководивший раскопками, смахнул пот и достал из кармана папиросы.

– Шабаш! Живых больше здесь нет. И чего бежали? Сколько раз предупреждал – ловушка под стеной.

Этому событию предшествовали жестокие бои в северной части города. Пятнадцатого октября 1942 года немцы объявили, что Тракторный завод (целый небольшой город), бои за который шли с конца августа, захвачен войсками вермахта.

Однако немцы в очередной раз принимали желаемое за действительное. Бои за Тракторный завод и прилегающую территорию продолжались. Об их масштабах говорит хотя бы следующий факт. Только за одну ночь 15 октября на левый берег были переправлены три с половиной тысячи раненых.

А сколько их умерло на берегу, затонуло в потопленных артиллерийским огнем баржах, сейнерах, катерах? Но и немцы несли в боях такие потери, о которых не могли предполагать, вышагивая к берегу Волги в жаркий день 23 августа, когда немецкие танки вышли к Сталинграду.

В некоторых батальонах оставалось по 50–70 солдат, а выносить своих убитых похоронные команды просто не успевали.

Немецкий майор, командир батальона устало рассматривал гулкий пустой цех огромного завода. Уцелевшие после боя солдаты занимали оборону, устанавливали пулеметы. Санитары собирали раненых. Пахло горелым железом, кислой гарью взрывчатки, но все перебивал запах разлагающихся тел. Многие убитые лежали здесь уже несколько недель. Сегодня прибавились новые трупы.

Майор обратил внимание, что некоторые мертвые русские были одеты в гражданскую одежду: ватные пальто, грубые башмаки и даже спортивные туфли. Рядом валялись винтовки и множество стреляных гильз.

Красноармейцы в рыжих шинелях, ботинках и несуразных обмотках лежали едва не грудами, их было очень много. Немецкие потери были меньше. Но серо-голубых шинелей тоже хватало.

Майору уже доложили, что выбыли убитыми и ранеными едва не половина личного состава. Погиб один из командиров рот, прошедший войну от Польши, маршировавший на торжественном параде в Париже. Погибли несколько молодых взводных командиров. С тяжелой контузией увезли в тыл начальника штаба батальона, опытного и хладнокровного офицера. Кем его заменять, если почти все ротные лишь недавно заняли свои должности?

Гибель его людей дорого обошлась большевикам, но легче от этого не становилось. До недавнего времени, несмотря на потери, армия двигалась вперед, как заведенный механизм. Сейчас механизм давал сбои.

Майор помнил времена, когда, не ставя ни во что врага, с самолетов сбрасывали листовки с сообщениями, что такого-то числа будет взят очередной город, за ним следующий – обороняться бесполезно, лучше сдавайтесь или отступайте. Зловещие обещания почти всегда сбывались. Это действовало русским на нервы, они порой не верили в собственные силы, торопливо отступали, а многие сдавались в плен. Майор хорошо помнил бесконечные колонны красноармейцев, понуро шагавших по дорогам, колонны трофейных грузовиков, сгоревшие русские танки.

Но все менялось. Сначала зимний контрудар под Москвой, где вермахт потерял 200 тысяч солдат и офицеров. В эти цифры не хотелось верить – но так было. Летом русские бежали от Харькова и до Волги, неся огромные потери, и снова сдавались в плен. Но октябрь сорок второго года – это уже не лето. Оглядывая еще раз огромный цех, майор видел, что красноармейцы гибли с оружием в руках, часто вступая в рукопашные схватки. Значит, что-то стронулось в механизме войны.

К майору подвели парня в телогрейке, ватных штанах с перевязанным раненым плечом и разбитым затекшим лицом. Начальник разведки держал в руках винтовку с оптическим прицелом.

– Это снайпер, господин майор. И он тут был не один, а целая шайка. Мы насчитали тридцать шесть человек, которых русские убили выстрелами в голову. Из них семь офицеров. Это почерк снайперов.

– И от бессилия вы разбили ему морду? – насмешливо спросил майор. – Добивали бы тогда сразу. Спросите, много ли снайперов воевали на нашем участке?

– Он говорит, что немного.

– И у всех винтовки с оптическим прицелом?

Переводчик сообщил, что прицелов мало, но хороших стрелков хватает.

– Ну и что он ждет за свои подвиги?

Парень молчал, уставясь в носки раздолбанных, подвязанных проволокой ботинок.

– Он не ждет ничего хорошего, – четко ответил переводчик, подтянутый лейтенант в портупее, начищенных сапогах и фуражке.

– Надевайте в следующий раз каску, если не хотите стать тридцать седьмой жертвой вот такого фанатика. Они охотятся за офицерами.

Подошел командир батареи, хотел что-то доложить и с интересом уставился на снайпера.

– Вот сукин сын, – выругался артиллерист. – Такой, как он, всадил пулю в лоб моему наблюдателю. И каска не помогла.

– Ну и что с ним будем делать?

– Повесить на воротах с винтовкой на шее.

– Вы слишком кровожадны. Вешают мародеров и предателей. А это всего лишь солдат. Расстреляйте его, – майор на секунду задумался и добавил: – А потом повесьте вместе с его винтовкой. Пусть все видят, что здесь действуют снайперы.

У парня мелко дрожали пальцы, он хотел что-то сказать. Возможно, попросить пощады, но усилием воли сдержал себя и молча пошел к стене. Остальные пленные (их было человек десять) молча смотрели, как подтягивают тело расстрелянного к поперечной балке ворот. Они ожидали, что следом расстреляют остальных. Но их ждала более жестокая смерть.

Советские военнопленные, захваченные немцами в Сталинграде, медленно умрут от голода и болезней в лагере под хутором Вертячий. Несколько человек освободят зимой наши танкисты. Обмороженных, похожих на скелеты, полумертвых красноармейцев выносили из обледеневших бараков. Но вернуть к жизни пораженных тифом и дистрофией людей медики не смогут.

Четырнадцатого октября 6-я армия Паулюса начала одно из своих самых крупных наступлений, используя всю авиацию 4-го воздушного флота генерала фон Рихтгофена. Приказ был категоричный – сбросить русских в Волгу и полностью парализовать все переправы, не давая подвозить подкрепление и боеприпасы.

Батареи обстреливали траншеи и советские укрепления, используя всю свою артиллерию, начиная от легких полевых пушек и заканчивая дальнобойными орудиями большой мощности. Полоса обороны превратилась в клубящуюся огненную завесу, дым поднимался на сотни метров.

Применялись фугасные, осколочные, фосфорные заряды, выжигающие блиндажи и подвальные укрепления защитников Сталинграда. Люфтваффе тоже решили показать всю свою мощь.

Авиаполки бомбили заранее определенные квадраты, используя бомбы весом до полутора тонн. Пробивая насквозь этажи и подвальные перекрытия, эти бомбы взрывались, смещая пласты земли, напоминая землетрясение. В обрушившихся подвалах погибли в те дни многие сотни бойцов и жителей Сталинграда.

Над Волгой непрерывно шли в разных направлениях эскадрильи бомбардировщиков, тройки пикирующих «Юнкерсов-87», группы «Мессершмитов» и новые тяжелые истребители «Фольке-Вульф-190» с усиленным вооружением.

В этот и последующие дни немцы стремились превратить наступление в окончательный штурм, не оставив на правом берегу ничего живого. Пилоты истребителей, показывая свою отчаянность, снижались почти до земли и кидались на любую цель.

Но сокрушающего штурма не получилось. 14-я танковая дивизия генерал-майора Латмана, сохранившая значительную часть танков, начала наступление в числе первых, пытаясь полностью захватить территорию Тракторного завода.

Танки Т-3 и Т-4, с дополнительным бронированием, в сопровождении десанта, несли потери от многочисленных мин. Панцеры упорно ползли вперед и вели непрерывный огонь. Но немногие имевшиеся у русских «сорокапятки» и противотанковые ружья выбивали одну машину за другой.

Из проломов в стене неожиданно появлялись бойцы и забрасывали танки бутылками с горючей смесью. Возле двух поврежденных Т-3 копались ремонтники, скрепляя порванные гусеницы. Башенные орудия и пулеметы обеих машин вели беглый огонь, расчищая путь пехоте. Под прикрытием танков три 80-миллиметровых миномета сыпали десятки мин, разбивая укрытия за стенами.

Образовалась ударная точка, расширявшая прорыв. Но танкисты 14-й дивизии уже утром первого дня поняли, что стремительного штурма не получится. Из бокового прохода внезапно вынырнули с десяток красноармейцев. В танки и минометы полетели бутылки с горючей смесью и гранаты.

Все произошло настолько внезапно, что танкисты выскакивали из люков, когда машины уже горели, и, прыгая с танков, попадали в пламя горючей жидкости. Вторая группа красноармейцев добила уцелевших штыками, а затем, собрав трофейные автоматы, обе группы исчезли в лабиринте разрушенного завода.

Половина нападавших погибла или была тяжело ранена, но две горящие машины, взорванные минометы и трупы немецких солдат, сгоревших и заколотых штыками, вызвали растерянность и страх. Русские сдаваться не собирались.

И перекрыть переправу даже днем оказалось не так просто. Тройка «Юнкерсов-87» с пикирования взорвала баржу с пополнением, отходящую от левого берега. Судно затонуло, а сотни людей плыли к берегу.

«Юнкерсы», по своей обычной привычке, снова выстроились в колесо, чтобы добить уцелевших людей из пулеметов. Но над Волгой летали не только немцы. Скоростной ЛА-5, приблизившись вплотную, развалил из двух своих пушек головной «Юнкерс», двое других спешно уходили от второго «Лавочкина».

Но уйти от этих истребителей, развивавших скорость выше, чем у знаменитых «Мессершмитов», было непросто. Ведущий, из бывалых пилотов, догнал «Юнкерса» снизу и приблизился метров на семьдесят. Пушечные трассы потянулись к серебристому, как у судака, брюху. На таком расстоянии броня не спасает. Один из снарядов взорвался на месте крепления крыльев, еще два ударили в двигатель, заставив пикировщика с ревом метнуться вверх.

Кормовой стрелок ответил советскому асу очередью из спаренного пулемета, что-то повредил, но судьба Ю-87 была решена. Огонь обволакивал корпус, самолет, теряя скорость, клюнул раз и другой оранжевым кокпитом и круто пошел к земле. Пилот пытался выровнять машину, стрелок откинул колпак, видимо, получив команду покинуть самолет, но высота терялась слишком быстро. Ломая молодые деревья, «Юнкерс» врезался в огромный тополь.

Срезанные ветви, куски древесины смешались с обломками горящего пикировщика. Тело пилота без обеих ног отбросило на поляну, мимо катилось дымившееся колесо. Сверху падали скрученные листья обшивки, согнутые тяги, искореженное крыло с ярким черно-белым крестом.

Старый пароход «Коммуна», громко шлепая широкими плицами колес, загрузился едва не до ватерлинии, набитый красноармейцами и ящиками с боеприпасами. На него свалились два «Меессершмита». Осколочная бомба рванула на корме, убив и искалечив несколько десятков бойцов.

Но повторить успех «мессерам» не позволили. Две скорострельные «сорокапятки» били, как автоматы, а счетверенный пулемет на рубке удачно резанул по крылу пучком бронебойно-зажигательных пуль. «Мессер» крутнуло, заваливая набок, крыло топорщилось лохмотьями пробоин. Истребитель, едва не черпанув гребень волны, сумел в последний момент набрать высоту и, накренившись, пошел в сторону своего аэродрома.

Ведомый не стал рисковать, торопливо сбросил обе бомбы, дал одну-другую очередь и, прибавив газу, догнал ведущего.

Попытка бомбить прибрежные батареи на левом берегу и укрывшиеся в лесу маршевые роты, готовые к переправе, большого успеха не имела.

Темно-серый, пятнистый, как гадюка, «Хейнкель-111», обвешанный пулеметами и тащивший в объемистом брюхе две с половиной тонны бомб, нарвался на снаряд зенитной 76-миллиметровки. Пробоина в задней части фюзеляжа мгновенно нарушила центровку огромного самолета.

Чтобы добраться до своих, «Хейнкелю» предстояло пересечь Волгу и город. Пилот делал отчаянные попытки выровнять двухмоторную машину, но самолет сорвался в штопор и рухнул на прибрежную косу. Часть бомб летчики успели сбросить. Остальные рванули вместе с «Хейнкелем», подняв огромный фонтан огня, дыма и мокрого песка. Гул прокатился по реке, а глубокая, как котлован, воронка мгновенно заполнилась мутной водой.

На перехват остальных «Хейнкелей» шли легкие стремительные «Яки», оттесняя пятнистые громадины веером пуль и снарядов.

В полку, где служил красноармеец Ермаков, в те октябрьские дни имелись по штату два снайпера, числившиеся при штабе полка. В тот день они оба принимали участие в бою, а точнее, находились на «снайперской охоте».

Старший из них, Тимофей Осьмин, светловолосый, невысокого роста, выигрывал не столько меткостью стрельбы (хотя стрелял он хорошо), сколько продуманностью всех своих действий. Умением где надо рисковать, а где терпеливо, часами ждать нужного момента.

Он познакомился с Андреем Ермаковым, когда приходил в роту Орлова. Незадолго перед этим у Тимофея Осьмина убили напарника, и он искал замену. Комбат Логунов посоветовал взять Ермакова, но долговязый (да еще своенравный, по словам Орлова) парень ему не понравился.

Возможно, у Осьмина имелись свои соображения, а опыт подсказывал, что лучше взять другого, пусть не слишком опытного, но покладистого и послушного помощника.

У старшины Осьмина к тому времени официальное число уничтоженных немцев перевалило за цифру «сорок». Он начал свой счет в оборонительных боях на Дону и быстро вырос из неприметного, мало кому известного рядового бойца до старшины-орденоносца, о котором не раз писали в дивизионной газете.

Тимофей Осьмин – снайпер, уничтоживший девятнадцать фашистов, в том числе трех офицеров. Награжден медалью «За отвагу». В развалинах Сталинграда счет уничтоженных врагов рос быстро. Тимофей был награжден еще одной медалью, а следом орденом Красной Звезды.

Под Ростовом у Тимофея погиб брат, и это добавило в его ровный характер заряд ненависти. Четырнадцатого октября, вместе с напарником, он занял позицию в полуразрушенном корпусе ремонтного завода.

Здесь было относительно тихо, хотя на правом фланге с утра не прекращалась перестрелка и немцы дважды поднимались в атаку под прикрытием бронетранспортера и нескольких пулеметов. Но до них было далеко, а траншеи напротив Осьмина пока молчали. С северной части города доносился непрерывный гул орудийных взрывов. Вблизи Тракторного завода не прекращался бой. Самолетов в небе было гораздо больше, чем обычно.

Снова наступление, в который уже раз. Корпуса и двор небольшого ремонтного завода Тимофей изучил до мелочей. У стены приткнулись несколько грузовиков, которых пытались отремонтировать, но немцы разбили и сожгли их из огнеметов. На сгоревших, покрытых черными хлопьями шинах стояли закопченные корпуса.

В кабине одной из полуторок так и остался на своем месте за рулем обугленный труп шофера. Наверное, он пытался выгнать машину из-под огня, но был убит прямо в кабине. Его почему-то не тронули, хотя тела остальных убитых стащили в воронку и закопали. Причем делали это немцы, боявшиеся всякой заразы. Обугленный русский шофер был оставлен в виде жутковатой издевательской шутки – любуйтесь, с вами будет то же самое.

Тимофея вначале удивляло, почему командиры не распорядятся похоронить красноармейца. Но вскоре понял, что в Сталинграде если и есть чему удивляться – то натянутой, как струна, узкой линии обороны по берегу Волги. Казалось, эту линию вот-вот прорвут и сбросят наконец русских в Волгу. Почти каждый снаряд, летевший сюда, находил свою жертву. Крепко выручала наша тяжелая артиллерия с левого берега, не дававшая немецким батареям распоясаться до конца.

В подвалах, рядом с бойцами, жили женщины и дети, не успевшие эвакуироваться. А суп из картошки, свеклы, крупы (иногда конины) варили на всех. Особенно жадно ели эту мутную похлебку дети. Они, несмотря ни на что, росли, им требовалось больше пищи.

В разбитых домах порой укреплялись и немцы и русские. Дождавшись момента, кто-то нападал первым. Взрывались гранаты, среди известковой пыли ворочались раненые. Потом все затихало. Если одерживали верх красноармейцы, из окон выбрасывали тела убитых немцев. Если удавалось выбить наших, то возле закопченных стен оставались тела красноармейцев. Но рано или поздно этот дом снова отбивали у немцев – отступать некуда и лишаться последних укрытий тоже нельзя.

Через двор вдоль стены, настороженно оглядываясь, быстро прошел связист с катушкой разноцветного провода за спиной и винтовкой на изготовку. Знакомые связисты не раз просили Осьмина принести хоть одну такую катушку с добротным полихлорвиниловым проводом. Но одна катушка положение не изменит. Кроме того, Тимофей взял за правило никогда не стрелять в первого появившегося немца.

Эта укоренившаяся привычка не раз его выручала. Старшина знал, что даже в безмолвных, кажущихся пустыми развалинах есть люди, и никогда нет гарантии, что тебя никто не видит, а то и не взяли уже на мушку. Он не ошибся и на этот раз.

В расколотой сверху вниз, как полено, водонапорной башне что-то зашевелилось, вниз посыпались мелкие кусочки кирпича. Движение было почти незаметным, но старшина обладал острым, кошачьим зрением, не испорченным чтением книг. Через пару минут, хоть и с опозданием, Тимофей почувствовал легкое подергивание тонкого шнура.

Простая вещь, но при помощи этой бечевки они общались с напарником Гошей. Напарник хоть и опоздал, но зато сумел разглядеть, что на верхушке башни пристраивается пулеметчик, – об этом сказали три равномерных подергивания.

Вскоре Осьмин и сам разглядел пулемет, вернее, раструб и часть дырчатого квадратного кожуха. Судя по кожуху, пулемет нового образца МГ-42. Скорострельность – двадцать выстрелов в секунду. А раскалившийся ствол расчет меняет за считаные мгновения. Зачем наши командиры посылают в лоб на эти молотилки своих подчиненных? От слишком большого ума или есть еще более высокие начальники, которым наплевать, что город и так завален телами бойцов и запах гари накрепко смешался с постоянным духом гниющего мяса?

Пулеметчика он не упустит. Хорошо бы врезать так, чтобы и казенник «машингевера» раздолбить, но это вряд ли получится. Терпеливое ожидание старшины принесло свои плоды. К расчету присоединился офицер, что-то негромко объяснял, затем пулемет развернули в сторону правого фланга. Возможно, там намечалась атака.

В какой-то момент все трое: офицер и оба пулеметчика – оказались в поле видимости, да и расстояние не превышало ста метров. Осьмин быстро прикинул ситуацию и несколькими подергиваниями шнурка дал сигнал напарнику – через считаное количество секунд стреляем вместе и сразу уходим.

Тимофей воспринимал свою работу без всякой сентиментальности. Немцы вовсю пользовались разрывными пулями, а Осьмин, спиливая головки у своих остроносых пуль, делал их по сути тоже разрывными. Попадая в цель, оболочка разворачивалась лепестком и наносила смертельные раны, оставляя на выходе отверстия размером с царский пятак.

Отсчитав несколько условленных секунд, Осьмин плавно потянул спуск. Но, опережая его, вдруг ударил пулемет, резко развернувшийся в их сторону. Выстрел на секунду опередил пулеметную очередь, но напарника это не спасло – Тимофей стрелял в офицера, как в наиболее важную цель.

От рывка оборвался шнурок. Напарник Гоша хрипел и, наверное, серьезно раненный, пытался звать старшего товарища, который его обязательно спасет.

Офицер, обморочно запрокинув голову в каске, сползал по стене. Второй номер, перехватив лейтенанта, осторожно опускал его. Пулемет молотил в то место, где находился Гоша, восемнадцатилетний красноармеец из шахтерского городка Гуково, считай, земляк.

Пулеметчик не разглядел старшину, Тимофей умел маскироваться и часами не двигаться. Эту науку Гоша-шахтер постичь не успел. Засуетился, готовясь к выстрелу, а пулеметчик из опытных, прожженных, поймал его в прицел и мгновенно нажал на спуск.

Из-за проломленной стены выскочили сразу трое с автоматами и тоже открыли огонь. Из окна высовывалась еще чья-то рожа, в каске. Вот тебе и пустынный завод! Старшина вторым выстрелом свалил пулеметчика. Если и не наповал, то зацепил хорошо. Тот выпустил рукоятку, приклад и тоже сполз вниз.

Осьмин подбежал к Гошке, быстро осмотрел раны: перебитая в двух местах рука, рваная рана на шее и разодранная, пропитанная кровью телогрейка на боку. Гошка оттолкнулся от кирпичного пола здоровой рукой, ойкнул и снова сел.

Раны были несмертельные, хоть и тяжелые. Повезло, что не угодил под разрывную пулю, а бок, кажется, лишь задело вскользь.

– Гошка, уходим! Прибьют.

Подхватил тяжелое, как куль с мукой, тело и потащил вниз. Снова заработал пулемет, видимо, вступил в дело второй номер. Побывав во многих переделках, Осьмин еще не попадал в такую безнадежную ситуацию.

Кроме пулемета, вели огонь не меньше десятка автоматов и винтовок. Немцы уже поняли, что загнали в ловушку двух русских снайперов. Ценная добыча, которую нельзя упускать. Пули пробивали простенки, отваливали пласты штукатурки. Кирпичная стена еще держалась, но рухнул целиком простенок, и оба снайпера на короткое время оказались под прямым огнем.

Тимофею Осьмину пробило голень и вырвало клок мяса из ладони. Он успел оттащить тело Гошки, а в то место, где они только что лежали, уже плющились о бетон, рикошетили от стен пули. Старшина попытался приподняться, хотя и рисковал. Он хотел знать, сумеет идти или нет. Нога бессильно подломилась, и Тимофей понял, что живыми им не выбраться.

Его искореженная винтовка валялась на пятачке, куда хлестали пули. Имелся еще трофейный «Вальтер», массивный, с полной обоймой. В плен снайперам попадать нельзя. Их не просто добьют, а изрежут, исколотят ножами или сожгут из огнемета.

– Тимоха, спасаться надо! Прибьют нас, – собрав все силы, хрипел Гоша. – Вызывай подмогу.

Видимо, тяжело раненный напарник уже мало что понимал. Какая подмога, когда вокруг немцы! Чумазые от дыма костров, возле которых грелись, в ободранных шинелях (тоже понюхали подвальной жизни и ежедневных обстрелов), немцы ждали, когда появятся снайперы. Один из них достал из ножен штык и примкнул его к винтовке.

– Что, в атаку собрался? – спросил ефрейтор, стоявший рядом.

– Кишки на штык краснопузому намотаю.

Стрельба прекратилась, потом голос на довольно чистом русском языке предложил русским снайперам сдаваться, гарантируя жизнь.

– Какую к б…м жизнь! Пощаду они, сволочи, сулят, – крикнул Осьмин и выстрелил наугад. – Кончайте… ну, идите сюда. Боитесь?

Где-то вблизи переговаривались. Тогда старшина с трудом поднялся, сделал шаг, другой. Обернулся к бледному, скорчившемуся на бетонном полу напарнику:

– Гоша, тебе легко не дадут умереть. У тебя на винтовке шесть зарубок. Живьем кишки выдирать будут.

– А ты, Тимоха?

– Буду стрелять, пока не прикончат. Меня тем более не пощадят, когда зарубки на прикладе посчитают.

– А может, в лагерь отправят?

– Брось ерунду пороть, решай быстрее. Если совсем страшно – я помогу.

Тимофей поднял ствол пистолета, но Гошка молчал. Старшина вздохнул:

– Ну, прощай, Георгий. Скоро свидимся.

Сильно хромая, Осьмин двинулся к выходу. Когда до немцев осталось несколько шагов, ему крикнули:

– Бросай пистолет.

Вместо ответа Тимофей успел дважды нажать на спуск. Кто-то шарахнулся в сторону, слегка задетый пулей, а в старшину выстрелили сразу несколько солдат.

Рассматривая его винтовку, немцы не поленились сосчитать зарубки на прикладе.

– Русский фельдфебель перебил целый взвод. Лейтенант, наверное, тоже умрет, у него дыра в спине, сантиметров пять, не меньше.

– Такую не перевяжешь, кончается лейтенант.

Возле раненого Гоши-шахтера столпились кучкой.

– Ире наме? Как зовут? – спросили у истекающего кровью парня.

– Гоша… Георгий.

– Комсомол?

– Нет, не приняли.

– Врет, – сказал кто-то. – В снайперы зачисляют либо коммунистов, либо комсомольцев. Фанатики.

– Жить хочешь? – со смехом спросили парня.

– Хочу. Спасите, я ведь…

Из горла потекла кровь.

– Фанатикам пощады не будет.

Гошу-шахтера добили подобранным на дворе ржавым четырехгранным штыком, пронзив горло. Возбуждение у солдат спало, над головами провыл один, другой тяжелый снаряд, выпущенные с левого берега.

– Всем в убежище, – скомандовал офицер. – Русским снаряды подвезли. Будут стрелять, пока не кончатся.

Солдаты бегом, опережая друг друга, полезли под массивные своды и в подвалы.

Шутка офицера осталась незамеченной. Русские наглеют. Снайперы бьют отовсюду, а русские снаряды весят полцентнера – не всякий подвал спасет.

В эти же дни завершилась учеба на снайперских курсах. Курсантов срочно распределяли, вручали удостоверения. Андрей Ермаков, Саня Матрос и еще несколько человек получили сержантские звания. Но это большого значения не имело. Главное – наконец подвезли необходимое количество винтовок с оптическими прицелами. Воевать можно!

Андрей Ермаков, Матвей Черных и Антон Глухов попали в свой родной третий батальон. Вместе с Андреем сумел проскользнуть и Максим Быков.

Две недели на войне большой срок. Василий Васильевич Палеха получил третий кубик на погоны и был назначен командиром восьмой роты.

– А где Орлов? – вырвалось у Ермакова.

– Соскучился? Я думал, ты меня сначала поздравишь.

– Конечно, поздравляю.

– Насчет Орлова не переживай. Он теперь начальник штаба батальона при Логунове.

– Растет товарищ.

– Да и ты сержантом стал. Попозже сходим к комбату, получишь наконец свою медаль, он решит, куда вас распределить.

Проходя по траншеям, Андрей почти не видел знакомых лиц. В основном, новички. Прибавилось воронок, а когда подходили к штабу батальона, угодили под обстрел.

Не изменяя своей привычке, немцы встретили вновь прибывших минометным огнем. Вместе со снайперами прислали человек двадцать пополнения. Новички забились под стенки окопов, зажимая головы руками.

Комбат Логунов, в овчинной безрукавке, с трофейным «вальтером» на поясе, появился в дверях блиндажа. Встряхнул за шиворот ближнего к нему бойца:

– Ну, чего ты скрючился? Траншея два метра глубиной, и камень вокруг. Винтовку из грязи подбери. Много ты из нее настреляешь!

Винтовки побросали в растаявший снег и некоторые другие новички. Одного легко ранило в плечо. Он прижимал ладонь к дырке в шинели, потом рассматривал кровь на пальцах.

– Ранили, – как заведенный повторял новичок. – Осколком ранили. Куда мне теперь?

– В задницу, – ободрил его батальонный фельдшер. – Ну-ка, сымай шинель.

Рана, как он сразу определил, оказалась пустяковой: вспороло сукно шинели, гимнастерку и оцарапало кожу над ключицей. Логунов ругался по поводу малого пополнения:

– Семь человек на роту. Смеются, что ли, над нами?

Вновь испеченных снайперов собрали в блиндаже комбата.

– Какие дела вокруг творятся, сами знаете, – сказал Логунов. – Потери в полку такие, что лучше настроение вам не портить. Оба полковых снайпера погибли. Позже решим все вопросы с вами, а сейчас всех распределим по ротам.

Спросил у малорослого, сидящего с серьезным насупленным лицом Быкова:

– Своих я знаю. А ты откуда взялся?

– Красноармеец Быков, – вскочил Максим. – Окончил снайперские курсы, а до этого воевал в пехоте.

– Ну, ладно, посмотрим, что ты за снайпер. Больно уж мелкий, а с другой стороны, от огня прятаться легче. Будешь прятаться?

– Так точно, – с готовностью отозвался Быков. Все заржали, а Макся сразу поправился: – Только в случае необходимости.

– Ну и жучок, – покрутил головой Логунов. – Конопатые все хитрые.

– Товарищ капитан, – попросил Ермаков. – У Быкова опыта мало, а снайперам положено с напарниками работать. Пусть со мной пока побудет.

– Пусть с недельку побудет, – согласился Логунов.

– У Ермакова, как всегда, особые просьбы, – подал голос бывший ротный Орлов. – Без помощника не обойдется.

– Я-то обойдусь. В траншеях достаточно побыл, а парнишка ничего толком не знает. Убьют на второй-третий день – кому польза?

– Узнаю Ермакова – без лишней болтовни не может.

– И я вас сразу узнал, товарищ старший лейтенант. Поздравляю с назначением. Вон у вас бумаг сколько, и все важные. Не дай бог, какую перепутаешь. Здесь не каждый справится.

Бывший командир роты сидел у небольшого окошка за столом, заваленным бумагами. Выйдя в батальонное начальство, носил такую же, как у Логунова, овчинную безрукавку, рядом стояла эмалированная кружка с чаем.

– Ты чего Андрюху Ермакова с медалью и сержантским званием не поздравляешь? – насмешливо спросил Логунов. – А винтовка у него какая. Обрати внимание.

И сунул под нос Орлову новенькую снайперскую трехлинейку с пластинкой из нержавейки на прикладе: «Отважному бойцу-сталинградцу от девушек Тульского завода».

– Считай, именное оружие. Ему и Матвею Черных такие вручили, как лучшим стрелкам.

– Поздравляю, – кисло отозвался бывший ротный командир Андрея, перекладывая свои бумажки. – Только винтовка не именная, фамилии там нет. Ее кому угодно могли вручить.

– А вручили двум моим лучшим сержантам.

Григорий Матвеевич Логунов, как всегда, был навеселе. Причин для того имелось несколько. Он сумел выбить для батальона сразу четырех снайперов, наладились наконец отношения со связисткой Надей Примаковой, прибыло хоть небольшое, но пополнение. Кроме того, хотелось подразнить надутого Орлова, к которому у комбата за последнее время отношение изменилось не в лучшую сторону.

Да и выпить повод есть. Награждают сейчас редко, а Ермаков и старший лейтенант Палеха получили медали.

Орлов морщился, но от ста граммов не отказался. Медали «обмыли», бросая их в кружку с водкой. Комбат обещал Ермакову:

– Еще десять фрицев, и будешь ходить с орденом.

– В должности повысить, – предлагал кто-то из политотдельцев.

В тот период, возможно, самый сложный в Сталинградской обороне, болтовня о наградах и званиях у многих вызывала раздражение. Хотя в обычное время о будущих орденах-медалях рассуждали с удовольствием. Командиры проявляли активность, чтобы получить повышение в должности и звании.

Но разговоры о будущем в октябре сорок второго казались большинству дурной приметой. О чем рассуждать, когда не знаешь, доживешь ли до вечера? Можно сколько угодно болтать о героизме, но выходом из безысходности были ожесточенные бои, рискованные вылазки в немецкий тыл. Нажимая на спусковой крючок, уже не думаешь о собственной смерти.

В штабных помещениях места не хватало. Логунов оставил при себе Матвея Черных, одновременно назначив его командиром снайперского отделения, Глухова определили в седьмую роту, а Ермакова и Быкова отправили в восьмую роту Палехи. Положение восьмой роты было наиболее сложное. Немецкие позиции ближе всех, в том числе траншеи боевого охранения, разбитая бомбами и снарядами железнодорожная колея. С одной стороны, неплохое место для обороны, а с другой – возможность скрытно сосредоточиться и атаковать малочисленную роту.

Кроме того, у комбата Логунова накапливалось за сутки столько дел, что заниматься со снайперами времени не оставалось. Пусть остается под рукой рассудительный сержант Матвей Черных, а трем другим снайперам нужные задания будет давать Василий Васильевич Палеха, самый надежный и опытный командир роты в батальоне.

Вечером обсудили на новом месте предстоящие действия. Палеха, отхлебывая горячий чай, настоянный на жженых сухарях, рассказал о положении дел. Чувствовалось, что за последнее время он сильно устал и долго рассуждать не собирался:

– Два дня на изучение местности. Никакой стрельбы, только наблюдайте самые важные объекты и готовьте места для будущих засад. Ясно? Тогда идем спать. У меня уже глаза слипаются.

Глава 4 Война в развалинах

Завтрак состоял из миски жидкой овсяной каши и кружки подслащенного отвара иван-чая. Зоя Кузнецова смотрела, как Максим Быков жадно скребет алюминиевое дно миски. Андрей допил отвар и стал собираться.

Бойцы, ощущая запах пищи, старались не смотреть на стол. Снабжение в последнее время стало настолько скудным, что люди едва таскали ноги. Увеличилось количество немецкой авиации. Бомбежки не прекращались практически ни днем ни ночью.

Наших самолетов стало больше, но их не хватало, чтобы защитить переправу и линию обороны. Кроме того, сказывался опыт немецких летчиков и преимущество «Мессершмитов». Если новые стремительные Як-1 давали отпор и нередко одерживали победы, то устаревшие истребители несли большие потери.

Пока еще немцы чувствовали свое превосходство в воздухе, но вера, что затянувшиеся бои в Сталинграде вот-вот закончатся победой, смешивалась с тоскливым ожиданием долгой холодной зимы. Если русских не сбросить с берега до наступления морозов, то по льду пополнение и артиллерия пойдут уже целыми колоннами.

С утра разошлись по объектам. Ермаков и Быков шли вдоль железнодорожной насыпи. Зная, что здесь прячутся наши артиллерийские наблюдатели и находятся пулеметные гнезда, немцы регулярно обстреливали из орудий и бомбили этот участок.

Насыпь была изрыта воронками, многие рельсы перебиты и скручены. Людей не хватало, и даже на этом обширном участке находилось не более десятка бойцов. Непрерывные обстрелы заставляли их глубже вкапываться в землю, искать убежище среди развалин железнодорожных построек и сваленных взрывами тополей.

Ручной пулемет Дегтярева был установлен возле сваленного тополя. Хрупкая древесина во многих местах лопнула, земля была покрыта слоем веток и сухой листвой. Знакомый пулеметчик помахал им рукой:

– Привет, ребята. На охоту?

– Нет. Пока присматриваемся. А где твой помощник?

– Убили из самолета вчера вечером. Табачком не поделитесь?

В голосе пулеметчика, крепкого мужика лет двадцати семи, не слышалось особой печали. «Отупели мы все или уже привыкли к смертям дальше некуда», – думал Андрей. Товарища убили, лежит где-то поблизости – дайте табачку.

– Вас ротный махоркой снабжает, а о нас тут заботиться некому, – пожаловался пулеметчик. – Впереди целый день, а махорки на три закрутки.

– Ты дружка-то похоронил? – спросил Ермаков.

– Начал яму долбить, а кругом камень. Забросал ветками, может, кто поможет. Да он мне и не дружок. Утром вместо выбывшего второго номера дали, а к вечеру уже готов. Пошел к Волге, увидел рыбину глушеную, ну, и поперся. «Мессер» как из-под земли вынырнул. Снаряд половину головы снес, и пули в спину попали. Вот так-то за рыбкой шляться. Ты табачком-то делись, зубы не заговаривай.

Андрей в упор рассматривал пулеметчика. Тот смутился.

– Прикопаю парня. Покурю вот и пойду.

Ермаков молча отсыпал махорки и зашагал дальше. Максим, забегая вперед, возмущался:

– Нет, это ж надо! Товарища лень похоронить. Ну и тип.

– Брось, Макся. Ты видел, сколько воронок от мин? Здесь ни один расчет больше недели не держится, да и то, если молча сидит. А они стреляют. Видел, сколько гильз набросано?

Устроились в развалинах небольшого дома, от которого осталась только часть первого этажа. Рядом были вырыты несколько стрелковых ячеек и щель для укрытия от бомб. Все вокруг было перемолото взрывами, а в одной из воронок они закопали вчера двух бойцов, пролежавших здесь, видимо, долгое время.

Полоса впереди считалась вроде ничейной. Волга обмелела, песчаная отмель тянулась метров на пятьсот. Вода в лужах уже замерзла и отсвечивала на солнце стеклянным блеском. Позиция для снайперской охоты так себе, неважная.

Но с вечера немцы копошились на берегу. То ли рыли окопы, то ли устанавливали мины. Фрицы держали здесь отделение со станковым пулеметом. Основные укрепления находились дальше.

– Все равно берег придется отбивать, – сказал Андрей. – Дожились, фрицы Волгу оседлали.

Немцы вырыли в песке небольшую траншею, неплохо укрепили ее, а в нескольких местах перекрыли бревнами. Делали с умом. Бревна не торчали над траншеей, а были врыты метра на полтора, сверху присыпаны толстым слоем песка и даже замаскированы сухими ивовыми прутьями.

– Эта штука называется боевое охранение, – сказал Андрей. – Для обороны мало пригодно, зато видимость хорошая. Так просто десант не высадишь, заметят сразу.

– Какой уж там десант! – безнадежно отмахнулся Макся. – Нам бы на месте усидеть.

– Зиму никто высиживать не собирается. Либо нас под лед спустят, либо мы фрицев погоним.

Часа два лежали неподвижно. В северной части города и на Мамаевом кургане продолжалась стрельба. Поблизости было пока тихо. Вскоре появилась тройка «Юнкерсов» и сбросила бомбы. Как всегда, выходя из пикирования, прострочила берег из кормовых пулеметов.

– По нашему батальону бьют, – сказал Андрей.

Максим не мог усидеть на месте. Пыхтя, ковырялся в своей норе, углубляя ее, иногда высовывался. Со стороны немецкого боевого охранения простучала очередь. Выбитый из кладки кирпич упал Максиму на ногу. Он долго матерился, ощупывая ушибленную ногу, затем предложил пальнуть по фрицам:

– Обнаглели, сволочи.

– Пока наблюдаем, – коротко отозвался Ермаков. – А ты меньше ковыряйся. Если минометы на нас наведут, долго не усидим.

Немцы действительно открыли минометный огонь и били довольно настойчиво.

– Меняем позицию, – скомандовал Андрей. – Здесь нам уже делать нечего.

Пригибаясь, прошли вдоль железной дороги, устроились в старых окопах.

– Если шевельнешься, – предупредил Ермаков, – завтра уйдешь в пехоту, а я другого напарника найду. В атаку бежать страшно, в засаде лежать скучно. На хрен мне такой помощник нужен.

– Холодно, – пожаловался Максим. – От земли так сквозит, что ноги закоченели. Вот и разминался немного.

– Ну и словил бы мину. Знаешь, что от человека после прямого попадания остается?

– Видел. Одни ошметки…

День был беспокойный. Над Волгой проносились немецкие самолеты, бомбили берег. Но и безнаказанными не остались. «Мессершмит» нарвался на очередь крупнокалиберного пулемета. Легкий самолет встряхнуло, он вильнул, едва не врезавшись в обрыв, и стал медленно набирать высоту.

По «мессеру» азартно стреляли из всех стволов. Ермаков тоже прицелился – подбитый самолет шел на него. Но цель перехватил пулеметчик с Дегтяревым, которому он выговаривал за непохороненного товарища.

«Мессершмит» клевал носом, все больше снижаясь. Пулеметчик, судя по всему, был опытный. Бил ровными очередями, целясь в кожух водяного охлаждения – слабое место этих истребителей.

Гул мотора внезапно стих. «Мессер» шел, как планер, бесшумно, но заметно теряя управление. Ермаков выстрелил тоже. Шустрый Максим успел торопливо выпустить две пули, но «Мессершмит» уже коснулся песка, подпрыгнул и, снова опустившись, рывками вспахивал песок. Отвалилось одно крыло, ударившись о песчаный холм, самолет развернуло.

От удара вылетел фонарь кабины, мотор дымил, потом вспыхнул. Ветер раздувал пламя, охватывая корпус. Пилот, видимо, потерявший сознание, зашевелился и, прикрываясь ладонями от бьющего в лицо огня, кое-как выбрался из кабины. Поднялся и, шатаясь, побрел в сторону немецкой траншеи, откуда ему махали руками, а кто-то уже полз навстречу, чтобы помочь.

Андрей нагляделся в Сталинграде достаточно и жалости к раненому летчику не испытывал. Он видел, как каждый день тонули большие и мелкие суда, а пулеметы «Юнкерсов» и «Мессершмитов» добивали пытавшихся спастись людей.

Он видел, как фосфорный снаряд угодил в землянку и оттуда с криком, катаясь по земле, пытаясь сорвать горящую одежду, выскакивали заживо сгорающие люди. Они кувыркались, словно отплясывали жуткий танец.

Отчаянно крича, некоторые бежали к немецким позициям, торопясь получить очередь или выстрел, который избавит их от мучений. А может, они вообще в эти минуты потеряли рассудок от боли. Немцы добивали их неторопливо, и между выстрелами слышался смех. Пусть поджариваются, если не хотят сдаваться.

Ермаков поймал пилота на мушку, но его опередил Максим. Попал точно между лопаток, и летчик, свалившись, неподвижно застыл на песчаной плешине.

– Как я его, – Максим повернул улыбающееся лицо к Андрею.

«Мессершмит» горел. В огне взрывались снаряды, патроны. Лист обшивки вышибло, искрил в бензиновом пламени алюминий. Из окопа боевого охранения длинными очередями бил пулемет, стреляли из винтовок.

Цель фрицы не видели, они не разглядели, откуда стрелял Максим, – на этот раз у Быкова было неплохое укрытие. Они просто выпускали пули в сторону русских, еще не привыкнув, что немецкие самолеты тоже сбивают, гибнут их пилоты, и происходит это все чаще.

Солдат в кителе перемахнул через бруствер, за ним еще двое. Пригибаясь, они бежали к месту падения самолета, возможно, надеясь, что летчик еще жив. Немцев прикрывал пулемет и несколько винтовок.

Стрелять по ним – означало окончательно обнаружить себя. Наблюдение за передним краем сорвется. Может, важнее уложить одного-другого немца? Но ситуация неожиданно изменилась.

Вначале промчался еще один «Мессершмит», видимо, напарник убитого пилота. С земли ему махали касками, что-то кричали. «Мессер» качнул крыльями и, сделав круг над горевшим самолетом, повернул снова к нашим позициям.

– Герой сраный, – бормотал Андрей. – Отомстить за другого героя собирается.

Выстрелил вслед, зная, что этим может обнаружить себя. Но немецких летчиков он ненавидел особо. Нагляделся, как они добивают людей с тонущих судов, как расстреливают раненых под обрывом, где они ждут эвакуации и остаются лежать на пропитанном кровью брезенте, а рядом белые полотнища с изображением санитарного красного креста.

Командиры хорошо знали, что никакие красные кресты не помогут. Немецкие пилоты будут вести огонь по раненым, пока не кончится боезапас. Промахнуться по неподвижной цели трудно, да и ползущего бойца с перебитыми ногами добить легко. Вечером, когда будут подводить итоги дневных вылетов, эти десятки раненых впишут в графу уничтоженных красноармейцев. Боевой вылет. Какая разница, бежали они в атаку, стреляли из окопов или лежали беспомощные, с тяжелыми ранениями, ожидая переправы.

– Ну, что, будем по ним стрелять? – спросил Максим.

С левого берега с характерным шелестящим звуком летел тяжелый снаряд. Ударило метрах в ста от немецкой траншеи боевого охранения. Артиллеристы где-то в лесу за Волгой подправили прицел. Следующий снаряд лег ближе. Трое немцев нырнули в воронку. Снаряды, видимо, 122-миллиметровые, выбрасывали вверх тучи песка, смерзшиеся комья. Но разброс был слишком велик, стреляли с расстояния не менее трех километров. Ни один снаряд во вражескую траншею не попал.

На несколько минут установилась тишина. Все трое немцев выбрались из воронки и поползли к своим. Затем поднялись и побежали – не выдержали нервы. Андрей поймал в перекрестье прицела спину одного из них и нажал на спуск. Немец в серо-голубом кителе, взмахнув руками, свалился на песок.

Станковый пулемет ударил в ответ длинными очередями, поднялась беспорядочная стрельба из винтовок и автоматов. Артиллерийский наблюдатель отреагировал на стрельбу из немецкой траншеи быстро.

Снова ожила дальнобойная батарея на левом берегу. Один из снарядов разнес бревенчатую землянку. Батарея дала еще три залпа, что-то подожгла. С холмов отвечали немецкие гаубицы, и наши орудия вскоре замолкли. Как всегда, не хватало снарядов.

К вечеру пошел мелкий колючий дождь. Самолет уже сгорел, лишь дымили тлеющие шины. Летчик и убитый Андреем солдат из боевого охранения лежали под дождем. Наверняка, когда стемнеет, их заберут.

– День не зря прошел, – оживленно рассуждал Максим Быков. – Ты, Андрюха, счет открыл, «мессера» сбили и фрицам из-за Волги хорошо врезали.

– Им-то врезали, а что у нас за день произошло, один бог знает. Эти сволочи на один наш снаряд пятью своими отвечают.

На обратном пути окликнули пулеметчика, которого встретили утром. Тот не отзывался.

– Ушел, наверное, – предположил Максим.

– Тогда бы смена пришла, – сказал Ермаков. – Здесь прямой путь к немецкому охранению. Палеха обязательно кого-нибудь прислал бы. Давай искать.

Дождь уже шел со снегом, задувал заметно похолодавший ветер. К ночи точно хорошо подморозит.

Пулеметчик лежал в своем окопе, подтянув ноги к животу, глаза были открыты, лицо покрыто слоем ледяной каши.

– Эй, земляк, – нагнулся над ним Максим.

– Мертвый он.

Тело застыло, и вытащить его из окопа было невозможно. Несколько пуль попали в плечо и грудь, убив бойца наповал, Андрей отщелкнул пустой диск.

– По «мессеру» стрелял. Смелый парень.

Забрали документы, три запасных диска, вещмешок с патронами и мокрым, слипшимся хлебом. Похоронили здесь же в окопе. Тело распрямить не удалось. Нагребли бугорок и накрыли его каской.

– Ну, вот и отдыхай, парень. Кончилась для тебя война.

Ермаков невольно перехватил тоскливый взгляд Максима.

– Пойдем второго номера поищем.

Пулеметчик так и не успел похоронить своего второго номера. Немного углубил яму, которая уже частично заполнилась водой. Копать глубже не стали, так как сил уже не оставалось. Опустили тело в воду и торопливо, в две лопатки забросали яму.

– Мы сегодня похоронщиками работаем, – невесело усмехнулся Максим, вешая на плечо пулемет. – И день вроде неплохо начинался, а закончился хуже некуда.

В роте тоже дела обстояли невеселые. «Мессершмиты» обстреляли окопы из пулеметов, одного бойца убили, двоих ранили.

– Пулеметчика тоже срезали, – показал Андрей на «дегтярев» и вещмешок. – Смелый парень был, целый диск в «мессера» выпустил, ну, а тот его из всех стволов…

– Четверых за день потеряли. Если фрицы полезут, воевать некому будет, – рассуждал Палеха. – Ладно, потом поговорим. Ужинайте.

Хотя Василий Васильевич заботился о снайперах, но еда была скудной: по кусочку поджаренного хлеба и несколько ложек каши. Правда, вдоволь было кипятка, которым обманывали голодное брюхо. Сахар тоже кончился, получили по щепотке сахарина.

– Водки нет, пейте чай, сколько влезет, – развел руками старшина Якобчук. – Сегодня самолеты с рассвета целый день над Волгой летали. Не давали судам даже от левого берега отчалить.

Когда выпили по одной и второй кружке кипятка, доложили Палехе, что видели за день.

– Траншею боевого охранения расширили и бревнами укрепляли, – рассказывал Ермаков. – Наши с того берега им пару раз вложили неплохо, но за ночь фрицы все восстановят.

Пришли батальонные разведчики, насквозь мокрые, один с простреленной шеей. Рану перевязала Зоя Кузнецова, которая, кажется, неплохо прижилась при новом командире роты.

– Чай будете?

– Да мы и от водки бы не отказались.

– Нет, ребята, кроме чая, предложить нечего.

Пока тянули кипяток, разведчики рассказали, что наблюдали передвижение немцев. Кажется, копают, оборудуют новые позиции за железнодорожной насыпью, где стоит полуразрушенный барак и еще кое-какие мелкие железнодорожные строения.

– В общем, обкладывают нас со всех сторон, – подвел итог Палеха.

– Похоже на то, – согласился старший из разведчиков сержант Федор Петренко. – Чую, что комбат ночью еще одну разведгруппу пошлет.

Позвонили комбату. Логунов был уже в курсе. Предупредил Палеху:

– Усиль посты. Тракторный завод, считай, целиком у немцев. Южнее тоже наступление целый день вели. Боевое охранение просто так выставлять не станут, чуешь, Васильич?

– Чую.

– Значит, жди в своем секторе удара. Или сами ударим?

– Кем? Людей нет.

– Людей я тебе уже послал, даже вместе с лейтенантом. Если из полка других указаний не поступит, пусть снайперы с утра снова ведут наблюдение.

– Они не только наблюдают. Немецкого пилота прикончили и одного фрица из охранения. Спрашивают, можно вести огонь?

– Они без всякого спроса уже вовсю стреляют, – засмеялся комбат Логунов. – Ермаков парень бывалый, но пусть на рожон не лезет. Снайперского опыта у него маловато. А фрицев пусть отстреливают. Зря, что ли, их на курсах учили.

Вскоре пришло обещанное пополнение. На этот раз Логунов отдал в роту Палехи половину прибывших бойцов, человек пятнадцать во главе с младшим лейтенантом.

– Командир взвода Константин Чурюмов, – лязгая зубами от холода, доложился худой парень лет девятнадцати, мокрый с ног до головы.

Не лучше выглядели его подчиненные. Зимние шапки, шинели, ватные брюки промокли насквозь.

– Раздевайтесь, сушитесь, – скомандовал Палеха. – Якобчук, распорядись там насчет чайку.

Костя Чурюмов, раздевшись, оказался костлявым мальчишкой, больше похожим на школьника, чем на командира взвода. Ему дали одеяло и шинель, но младший лейтенант никак не мог прийти в себя от холода.

Взводный храбрился, пытался рассказывать с юмором о переправе, но юмор получался с надрывом. Две маршевые роты, человек шестьсот, погрузили на понтон и небольшой колесный пароходик «Амгунь». Пароход отошел сразу, а буксир никак не мог вывести понтон из залива, волны дважды сажали тяжело груженную посудину на мель.

– Кое-как снялись, – рассказывал младший лейтенант, – на Волгу вышли, а там волны метра полтора. Одна как ударит, человек пять с верхней палубы сбросило. И никто их спасать не стал, буксир пыхтит, тужится, а ребята, которые за борт свалились, вначале кричали, потом их не слышно стало.

Свертывая очередную цигарку, Чурюмов рассказывал, как жутко выли снаряды. Один попал в «Амгунь», и пароходик пошел на мель, чтобы не затонуть.

– Дошел до мели? – спросил старшина Якобчук.

– Нет. Он вначале бодро шлепал, а потом снаряд пред носом как ахнет, и пароход сразу погружаться стал. Через десяток минут только люди на спасательных кругах и обломках болтаются. Там мель недалеко, может, кто и доплыл.

– Ох, и худой ты, парень, – покачала головой Зоя. – Натуральный шкилет. Вас, что, не кормили?

– Никакой я не скелет, – обиделся младший лейтенант. – По физподготовке все нормативы на «хорошо» сдал. Жир лишний, он ни к чему.

– Ну, тебе бы не помешал.

– А нас уже у правого берега накрыло, – продолжал рассказывать Костя. – Снаряд дюймов шесть, не меньше. Кого не убило, те до берега добрались. Вот только боеприпасы пропали и станковые пулеметы.

– Ничего, завтра поныряете и вытащите, – ободрил прибывших Максим.

– А это уж без тебя решат, – показал характер Чурюмов. – Может, и тебе понырять придется.

– Я снайпер, – по-детски похвалился Быков. – У нас с Андреем свои дела. Фашистов долбить. Правда, Андрюха?

– Иди спи, снайпер, – оборвал его Ермаков.

А ротный Палеха невесело рассуждал, что пятнадцать человек пополнения хватнули во время переправы столько, что два дня отходить будут. Мешки с боеприпасами и запасным бельем почти все утопили. Сидят голые, в одних шинелях, которые им временно дали ребята из взвода, и сушатся у печки. С пулеметами не везет, «максимы» тоже утопили, у троих-четверых нет винтовок, и патронов уцелело лишь то, что в подсумках..

Если Костя Чурюмов, Ермаков да и все остальные командиры и бойцы восьмой роты надеялись, что в эту собачью погоду им удастся отоспаться, то они ошибались.

Среди ночи комбат Логунов вызвал к себе Палеху, взводных Шабанова и Чурюмова. В роте набиралось всего два взвода, общей численностью вместе с новым пополнением около пятидесяти человек. В такую погоду за хорошими новостями не вызывают, и Василий Палеха сразу понял, готовится что-то не слишком веселое, вроде ночного штурма.

– Обстановку вы знаете, – излагал причину вызова Григорий Матвеевич Логунов. – На Тракторном и Красном Октябре бои не прекращаются. На Мамаевом кургане идет орудийная пристрелка, фрицы тоже атаковать готовятся. Но это от нас далеко, хотя с Мамаева кургана могут докатиться и до нас. А сейчас что касается батальона. Роты завязли в низине. Основной опорный пункт у немцев в трехэтажном доме. Все видели разваленный барак у железной дороги? Он пока ничейный, но есть сведения, что немцы собираются занять его. Или уже частично заняли.

– Пулеметный расчет там всегда торчит, – сказал Палеха. – Ну, и дежурное отделение. Мы их пытались сковырнуть, не получилось. Людей мало.

– Ну, отделение – это мелочь. Есть сведения, что они взвод или два туда перебросили.

– Ночью, что ли?

– Вот именно. Обоснуются там, оседлают насыпь и смахнут не сегодня так завтра всю вашу роту в Волгу. Из траншей вышибут – прятаться вам негде, там дальше песок да вода.

– Значит, к фрицам ночью в гости пойдем, – отозвался Василий Палеха. – Если успеем подготовиться до рассвета.

– Успеете, – время всего два часа ночи. Часа полтора вам на подготовку. Седьмая и девятая роты растянут свои позиции и будут находиться в ваших траншеях. А вы про них забудьте – только вперед. Займете барак, сторожку, окопы там старые имеются, рощица небольшая и прочее. В общем, нормальный узел обороны.

– Вчера немцы дзот из шпал возвели. Плоский, как черепаха, едва над землей торчит. Но видимость из него хорошая, – сказал Палеха. – Была бы хоть слабенькая «сорокапятка», я бы его снес, так ведь ни одной пушки в округе нет. Воюйте, чем хотите.

– Саперов подброшу, – обещал Логунов. – Разведчики с вами пойдут. Из седьмой и девятой роты человек по пять наскребу. Если займете узел, остальной батальон тоже вперед продвинем. Тебе самому, Василий, не надоело, как цапле, одной ногой в Волге стоять?

Палеха не стал спрашивать, почему такая спешка. Торопятся фрицы до зимы ликвидировать оборону. По слухам, приказы идут прямиком из Берлина, и вопреки своим правилам, фрицы в Сталинграде с потерями не считаются.

– Ну, все, – подвел итог комбат. – Бегом в роту, поднимайте людей. Гранат три ящика для вас приготовлены, бутылки с горючей смесью, патронов наскребли. Автоматы можешь не просить, нет их лишних. Да у тебя и так в заначке трофейные имеются. Вот и обойдетесь. Если бойцы, уже отвоевавшие какое-то время в Сталинграде, восприняли известие о ночном штурме спокойно, хотя и без энтузиазма, то новобранцы из взвода Чурюмова сначала не поверили, что отдан такой приказ.

Они пересекли под штормом и снарядами Волгу, не успели обсохнуть, некоторые, как сидели, так и заснули, рассчитывая, что им дадут отдохнуть до утра, а может, и завтрашний день. Действительность оказалась слишком суровой.

– У меня правый ботинок расползся, – сообщил один из бойцов.

– На левом добежишь, тут недалеко, – успокоили его.

– Передний край далеко?

– Ты на нем и сидишь. А до немцев метров сто с лишним.

Многие, измотанные долгим маршем и переправой, никак не могли проснуться, матерились, отталкивая тех, кто их будил. Младшему лейтенанту Чурюмову надоела возня, и он резко скомандовал тем, кто еще не пришел в себя:

– Взвод, подъем!

Команда сработала.

– Умыться бы, а то глаза слипаются.

– Выходи наружу, там под дождем умоешься.

Старшина Якобчук раздавал гранаты, спрашивая у каждого новичка:

– Приходилось пользоваться?

– Деревянные раза три кидали. Я всегда в цель попадал.

– Ну и здорово они рванули, твои деревянные?

– Шутите, товарищ старшина. Они же учебные, без взрывчатки.

– А вот эти настоящие, со взрывчаткой и осколочной рубашкой. Повторяю для тех, кто их в руках не держал.

Старшина подробно объяснил, как снимать РГД с предохранителя и ставить на боевой взвод. Бутылки с КС (горючей жидкостью) получали лишь «старички».

Большинство новичков с гранатами дела не имели. Не любило начальство опасные тренировки с РГД. Встряхнешь ее, зазеваешься, упустишь четыре секунды до взрыва – и тебя и соседа разнесет. Ладно, с теорией кое-как справились, а практике на передовой нужда научит.

За стенками блиндажа не утихала та же собачья погода. Даже думать не хотелось о том, что придется вылезать под дождь со снегом и, скользя по глине, идти или ползти вперед. Казалось, оставшийся час длится целую вечность.

– Андрей и Максим, ваша задача уничтожить пулеметчиков, – инструктировал снайперов Палеха. – Действовать будете без помощников, поодиночке. Ты, Быков, пойдешь с первым взводом, то есть со мной и Шабановым. А ты, Андрей, – с Чурюмовым. В случае чего заменишь его.

Бойцы из пополнения переглянулись. Они хорошо поняли смысл слов «в случае чего». Это не переправа, которая прошла для них в общем благополучно. А в атаке убивают. Даже в самый первый день.

Немцы не любили воевать ночью. Это знали и считали слабой стороной их тактики. Однако не так все было просто. Начинать наступление в темноте, когда после вспышки очередной ракеты все заливает чернильная тьма, тоже приходилось не от хорошей жизни.

Наверняка перепутаются отделения. Саперы не проверили как следует наличие мин. Говорят, что не успели их немцы поставить. Хорошо, если так. А если влетят бойцы на минное поле, то поднять их уже будет целая проблема.

Лучшее время наступать, когда хоть что-нибудь видно. Но тогда уже не только мины опасны. Ударят пулеметы, особенно новые МГ-42 со скорострельностью тысяча двести пуль в минуту. Смешают взвода (а в обоих всего по 25–30 человек), штурмовую группу гранатометчиков и перебьют длинными очередями в упор.

И помощи от артиллерии ждать бесполезно. Комбат Логунов, может быть, и добился бы нескольких залпов из-за Волги, да толку от этих снарядов не будет. За три-четыре километра лягут они россыпью, понаделают больше шума. Единственная надежда на себя.

Минометов всего два (да хоть бы и пять), но боеприпасов в обрез – по пятнадцать мин на ствол. И жаловаться некому. К утру стало известно, что немецкая артиллерия утопила баржу с батальоном обученных, подготовленных бойцов, удалось спасти меньше половины людей.

Взорвался от прямого попадания сейнер с взрывчаткой и минами. Вспышка на секунды ярко осветила развалины города, серый предзимний лес и отразилась диковинным колыхающимся светом в низко бегущих тучах и струях дождя, смешанного со снегом.

И пароходик «Аргунь» словно слизнули волны. Хорошо, если один из пяти бойцов доплыл до ближайшей косы. Так что по-прежнему ополовинены роты и не хватает боеприпасов.

Минное поле немцы только начали оборудовать. Успели натянуть на колышки несколько сигнальных зарядов в провощенных картонных стаканах. Такие штуковины размером с объемистый школьный пенал взрываются с оглушительным грохотом и дают яркую вспышку.

Один из саперов не разглядел тонкую проволоку, и мина рванула возле ног. Сапера и его товарища лишь оглушило, такие мины не дают осколков, зато крепко стукнуло о землю.

Мгновенно взвились еще несколько осветительных ракет и заработали, выискивая цель, два дежурных пулемета. Первой их жертвой стал разведчик, приподнявшийся на локтях, чтобы лучше увидеть, что происходит. Пуля попала ему в горло, убив наповал. Контуженный миной сапер отползал, понимая, что группа обнаружена, и тут же был ранен трассирующей очередью, стелившейся над землей.

Бой принял неожиданный для обеих сторон характер. Немцы, хоть и получившие неплохую закалку в боях, не ожидали, что русские нарушат их сон в такую собачью погоду. Когда снег с дождем хлещут в лицо и слепят глаза, а волжские волны всю ночь бьют о песок – значит, шторм еще не кончился.

Старшина наряда, обер-фельдфебель, в раздувающемся дождевике, уже поднял тревогу и выпустил сразу одну за другой несколько ракет. Трое немецких саперов, минировавшие подходы к позициям, сначала ползли, торопясь к своей траншее. Затем кто-то ухнул в глубокую лужу и, вскочив, попал под автоматную очередь.

Пули перебили ему ноги, он барахтался в полуметровой луже и кричал. Один из саперов уже добежал до своих. Другой, взвалив раненого камрада на плечи, уходил, скользя по грязи, стараясь не думать о том, что его в любой момент может срезать пуля. Смелым везет – он сумел добежать до траншеи.

Трое батальонных разведчиков уже приблизились к приземистому, наполовину разваленному железнодорожному бараку. Пулеметчики заметили их с опозданием. Они вели огонь по взводу Чурюмова, который бежал вслед за своим командиром, выставив отблескивающие при свете ракет штыки.

Ствол станкового МГ-34 легко скользнул в сторону разведчиков, и командир расчета готовился надавить на спуск, пытаясь опередить разведчиков. Не хватило секунды. Разведчики расстреливали пулеметчиков из автоматов сверху вниз.

Это спасло несколько жизней бойцов из взвода Кости Чурюмова. Всего неделю назад Костя вышагивал по плацу в качестве курсанта. Затем выпускникам срочно вручили лейтенантские «кубари» и наганы в шершавых кирзовых кобурах.

Он не успел даже попрощаться со своей девушкой, а звания обмывали в эшелоне, закусывая самогон сухим пайком. Какие дурацкие самоуверенные разговоры вели они по пути – очередной выпуск будущих полковников и генералов, которые почти все погибнут все теми же младшими лейтенантами.

Как быстро все происходило. Первая бомбежка где-то возле огромного соленого озера Эльтон. Озеро было удивительно голубым, отражая небо пустыни, а на десятки километров не было видно ни одного дерева.

Немецких пикирующих бомбардировщиков «Юнкерс-87» было всего три, в сопровождении пары истребителей. Но бомбы накрыли паровоз, взрывались вдоль полотна, а уходя на запад, все пять самолетов прострочили из пулеметов спасающихся среди редкой сухой травы людей.

Вдоль вывороченных рельсов и шпал горели вагоны, а специальная команда расширяла кирками и лопатами воронки, куда торопливо несли на шинелях погибших. Их было много, может, сто, а может, двести. Могилы не успели закопать, когда привезли ячменную кашу с подсолнечным маслом и срочно кормили людей. На телегах, запряженных верблюдами, увозили в ближайший госпиталь раненых. Наверное, были и автомашины, и повозки с лошадьми, но Костя запомнил медленно идущих вереницей верблюдов, которых вели под уздцы местные жители – казахи.

Вода в колодцах была солоноватая, не лезла в горло. Но другой не было, приходилось пить ее. Потом был долгий пеший переход почти без остановок до поселка Красная Слобода, откуда начинался путь на Сталинград.

Их все время подгоняли. И в пешем переходе, и когда кормили перловкой с бараниной перед посадкой на корабли. И по сходням поднимались бегом, не успев скрутить цигарки.

А потом понтон швыряло на волнах, едва не переворачивая набок. Костя Чурюмов не ожидал, что взрывы в воде, даже отдаленные, бьют в борт с такой силой, что немеют и перестают шевелиться ноги, а в ушах не смолкает гул.

И вот она первая атака в первую же ночь пребывания на передовой. Костя даже не успел удивиться, что почти весь Сталинград занят немцами, а позиция его батальона находится в двухстах шагах от Волги. Инструктируя перед атакой командиров, комбат Логунов рубил ладонью прокуренный воздух блиндажа, и фразы его были такими же рублеными и короткими.

– Атака без остановки. Остановка – гибель. В спины бьют насмерть. Только вперед и сразу в штыки. Ясно? Вот так и действуйте.

Ротный Палеха говорил другое:

– Не лезь в лоб. Одного пулемета хватит, чтобы весь твой взвод в грязи утопить. Не видел еще, какие у них пулеметы?

– Нет, – шмыгал простуженным носом девятнадцатилетний комвзвода Чурюмов.

– Утром увидишь.

– Если доживем, – вставил кто-то из сержантов.

– Дураком не будешь – доживешь, – веско заметил старший лейтенант Палеха.

Командир второго взвода Иван Шабанов по своей привычке молчал и неторопливо тер промасленной тряпкой патроны, а затем аккуратно вставлял их в магазин ТТ. Автомат, начищенный и готовый к бою, стоял у его ног. В роте Палехи это был единственный взводный, кто сумел продержаться почти месяц в простреливаемых насквозь траншеях. Раза два Шабанова легко ранили и контузили, он провел несколько дней в полковой санчасти и снова возвращался в роту.

– Ну, что, выбьем фрицев, Ваня? – спросил Палеха.

Пустой никчемный вопрос. Неизвестно, сколько их там и как все повернется. Просто Палехе хотелось услышать голос взводного, который пришел таким же растерянным мальчишкой, как Костя Чурюмов, пережил почти всех своих бойцов и друзей и за время совещания не произнес ни слова.

– Погода подходящая, – только и сказал Шабанов. – Если сами не заплутаемся, должно нормально получиться.

Наверное, Костя Чурюмов вел себя по-дурацки и бежал, сам не зная куда. Лишь бы быстрее преодолеть линию огня. Когда подбежал к каменным столбам забора (деревянные плашки давно пошли на дрова), вместе с ним оставалось человек пятнадцать, включая подмогу из девятой роты, двух саперов и Андрея Ермакова.

Первый взвод, которым командовал сам Палеха, затерялся в темноте. В той стороне, куда они бежали, раздавались взрывы, трещали пулеметные и автоматные очереди. Судя по всему, Палехе, Шабанову и всем его бойцам приходилось туго.

Новичкам везет. Чурюмов ворвался первым в полуразбитый барак, выбив оттуда немецкое отделение. Четыре трупа в серо-голубых шинелях лежали возле окон и проломов в стене, откуда вели огонь. Здесь они и остались, застреленные в упор или заколотые штыками.

Младший лейтенант осмотрел несколько комнат с выбитыми перегородками, где им предстояло закрепляться, выглянул в окно, рискуя получить из рассветной полутьмы пулю.

Кажется, здесь можно было оборудовать неплохой опорный узел. Толстые стены разбитого барака были сложены из крепкого красного кирпича. Легкие снаряды его не брали. Неподалеку находился такой же кирпичный склад или сарай. Тополя, вязы и небольшой участок фруктовых деревьев, хоть и побитые осколками, а некоторые с переломанными стволами, представляли тоже неплохое укрытие, особенно, если вырыть под ними окопы. В стороне торчала сторожка с выбитой дверью, валялись разбросанные взрывами шпалы и прочее железнодорожное хозяйство. Одноколейная ветка соединяла когда-то между собой грузовые волжские причалы.

Барак и пристройки находились на нейтральной полосе. У наших не хватало людей, чтобы организовать здесь узел обороны, а немцы выше по склону заняли частично разваленный трехэтажный дом и до поры спускаться вниз не торопились. Возможно, тоже не хватало людей. Сейчас люди нашлись. И с той и с другой стороны. Одинокий полуразваленный барак стал срочно необходим, и за него завязался бой.

Наступила временная передышка. Внесли троих тяжело раненных, их торопливо перевязывала Зоя Кузнецова. Те, кто получили легкие ранения, перевязывали друг друга сами. Сержант, помощник Чурюмова, доложил, что четверо бойцов погибли. В такой атаке это были сравнительно небольшие потери. Сыграла свою роль неожиданность, да и немцев было, судя по всему, немного.

Достались три трофейных автомата, один из которых передали Чурюмову. Боец из девятой роты, имевший такой же, объяснил, как пользоваться.

– Удобный для ближнего боя, только с патронами туго, – говорил он, вытаскивая длинный, наполовину опустошенный магазин. – Из него лучше короткими очередями стрелять, иначе ствол подкидывает.

Подошла Зоя Кузнецова и сказала, что двоих тяжело раненных надо срочно эвакуировать.

– Почему не всех троих? – машинально спросил Костя.

– Третий доходит. Дай бог, если час проживет, две пули в лицо попали.

Вместе с ранеными отправили в санчасть четверых сопровождающих, и барак заметно опустел. Просились в тыл легко раненные, но Чурюмов по совету Зои отпустил только одного.

– У остальных царапины, – прикуривая самокрутку, уверенно сказала Зоя. – Воевать смогут.

Андрей со снайперской винтовкой стоял у окна, вслушивался в треск выстрелов. С другой стороны барака вел бой первый взвод во главе с Палехой. Увидел, как из окна высунулась голова в немецкой каске, выстрелил, но в спешке промазал.

– Слушай, лейтенант, – подошел он к Чурюмову. – Мы фрицам врезали, но не жди, что они отсиживаться будут. Полезут обязательно, надо их опередить. И послать кого-то выяснить, что там с Палехой и первым взводом.

Чурюмов, решительный, хоть и не слишком опытный командир, приказал проверить оружие и приготовить гранаты.

– Мы уже свое получили, – отозвался рослый боец в шапке с опущенными клапанами, плотно закутанный в шинель. – Ротный со вторым лейтенантом залегли где-то и ждут, пока мы все сделаем. Почему сами не наступают?

– Грошевой, приведи себя в порядок, – вскипел Чурюмов. – Мороза, кажется, нет, а ты клапаны опустил? Не слышно ведь ничего.

– Там хуже, чем мороз, дождь со снегом всю ночь хлещет. Сухого клочка не осталось.

– А куда подсумок с ремнем делся?

– В рукопашной схватке утерял, – явно заводил молодого взводного здоровяк Грошевой.

– Ты еще рукопашки не нюхал, – хмуро проговорил Андрей. – На своей шкуре испытаешь, по-другому заговоришь. Расселся, как баба, враскорячку, в шинель завернулся – все дела закончены.

Андрей в это время переодевался. Сбросил промокшую насквозь шинель, остался в телогрейке, перебрал патроны, протер их тряпкой. Рядом с ним сидела Зоя Кузнецова.

– Вот и идите, пуляйте по фрицам, – напутствовал его здоровяк. – А мы свое дело сделали.

Андрей хотел что-то сказать, но в разбитое окно запрыгнули оба разведчика. На телогрейках налипли хлопья мокрого снега, а пальцы одного из разведчиков были наскоро перемотаны окровавленным бинтом. Чурюмова они пока за командира не принимали, обращались к Ермакову.

– Андрюха, фрицы в другом конце барака сидят, и наблюдатель у них на крыше сторожки. – Могут ударить. Да и пополнение, наверное, к ним идет, возня какая-то за насыпью.

– До Палехи с Шабановым не добрались? Что там с ними?

– К ним не подойти. Два пулемета, один из дзота, другой с крыши сторожки, как метлой, все подметают. И видать по всему, ребята на минное поле попали, два трупа видели, а воронки мелкие, как после противопехотных мин. Пока дзот не взорвем и второй пулемет на крыше сторожки из строя не выведем, ребят не выручить. Правда, место там открытое, добраться рискованно будет.

– Вот и пусть они этот дот да сторожку сами взрывают, – снова подал голос здоровяк Грошевой. – Небось, гранаты имеются. А нам, значит, фрицев из барака вышибать и дзот атаковать?

Старший сержант, Федор Петренко, командир батальонной разведки, побелел от злости.

– Слышь, лейтенант, ты чего таких уродов терпишь? А ну, встать!

Здоровяк зашевелился, в живот ему глядел ствол автомата, а палец разведчика лежал на спусковом крючке. Нехотя встал, стал искать, чем подпоясать шинель.

– Вон провода кусок возьми. Патроны есть?

– Штуки три в обойме.

– Еще десяток ищи. Сейчас в бой пойдешь.

– Один, что ли?

– Запомни, толстомордый, здесь Сталинград, – накалялся старший сержант. – Мне такого, как ты, раз плюнуть пристрелить. Гранаты тоже растерял?

– Не. Одна осталась, – он достал из кармана шинели РГД и показал разведчику.

– Возле окон две немецкие колотушки валяются. Подбери их.

– Есть, – козырнул здоровяк.

– Разберешься, как ими пользоваться, или мне объяснять?

Голос начальника разведки, только что вышедшего из огня, звучал вкрадчиво и зловеще.

– Разберусь, – торопливо закивал Грошевой.

– Он теперь впереди побежит, – засмеялись остальные. – Сержант его хорошо воспитал.

А Максим Быков, доставая трофейные гранаты с длинными деревянными ручками, объяснял:

– Устройство проще некуда. Откручиваешь колпачок на рукоятке, дергаешь – и через пять секунд взрыв.

Командир взвода Чурюмов и сержанты обсуждали план дальнейших действий. Предстояло срочно выбить группу немцев из дальнего конца барака, пока они не напали первыми. Ликвидировать дзот и отделение, оседлавшее сторожевую будку.

Там по-прежнему не смолкала непрерывная стрельба. По меньшей мере, вели огонь два пулемета, не считая винтовок и автоматов. Палеха и Шабанов не из тех, кто будут чего-то ждать. Значит, прижали их крепко. Да и где они находятся, толком никто не знал. Наступать в темноте – одна морока.

Начало светать, и хотя толком еще ничего видно не было, тянуть дальше нельзя. Такое же решение принял немецкий лейтенант, возглавлявший взвод и саперное отделение. Назад пути не было. В том, что все шло так бестолково, он винил только себя. Лейтенант не сумел удержать в скоротечном ночном бою своих людей, сейчас они рассеялись и смешались с русскими, которые, кажется, тоже не спешили.

Несмотря на свой опыт и осторожность, старший лейтенант Палеха попал в сложную ситуацию, которые нередко случаются во время спешных, толком не подготовленных ночных наступлений, когда ничего не видно в пяти шагах.

Свет взлетающих сигнальных ракет с трудом пробивал завесу дождя, мокрого снега, затем снова наступала темнота. Первый взвод состоял в большинстве из бойцов, уже имевших какой-то опыт. Хорошо знал свое дело младший лейтенант Шабанов, снайпер Матвей Черных. Старшина Якобчук шел с большой неохотой. Но Палеха не оставил его вместе с ротным имуществом (какие там к черту тряпки!), а приказал взять ручной пулемет, которым старшина неплохо владел еще с довоенных времен.

До разрушенного барака и построек оставалось всего ничего. Предстояло рывком преодолеть глинистую плешину и сразу вступить в бой. Но взрыв сигнальной мины, на которую налетел сапер из взвода Чурюмова, мгновенно изменил ситуацию. Ракеты взлетали одна за другой, ударил пулемет, за ним второй. Барак и подходы к нему засверкали частыми вспышками.

Первый взвод оказался как на ладони. Зная, что промедление погубит людей, Палеха вместе с Шабановым бежали, скользя в грязи, от них не отставали остальные. Но кроме сигнальной немцы успели установить несколько противопехотных мин, и двое бежавших бойцов угодили на них.

И Палеха и Шабанов знали, что крики «Мины!» вызывают не меньший страх, чем налет вражеской авиации. Смерть пряталась в земле, и ее не было видно. Бойцу, который первый наступил на мину, оторвало ступню. Бежавшие следом видели, как кувыркнулось тело и взлетел вверх ботинок с обрывком обмотки.

Еще один взрыв опрокинул ручного пулеметчика. Он пытался отползти назад, но угодил локтем на взрыватель другой мины. Заряд разнес руку, изрешетил тело осколками.

Боец закричал, понимая, что рана смертельная. Старшина Якобчук, бежавший следом со вторым пулеметом, шарахнулся в сторону разваленного сарая и нескольких деревьев вокруг него. Но огонь был настолько плотный, что Якобчук понял – ему не добежать. Старшина, не раздумывая, плюхнулся на мокрую землю. Его помощник замешкался, трасса прошла сквозь него и опрокинула рядом со старшиной.

Бойцы, спасаясь от пулеметного огня, заползали в промоины и воронки, заполненные водой и снегом, прятались за мертвые тела. В ледяной воде долго не усидишь, а мертвые тела пулеметные очереди пробивали насквозь, доставая живых.

Палеха и еще несколько человек уже подбегали к бараку, когда из окон полетели гранаты. Старшего лейтенанта ранили осколками в голову и руку. Иван Шабанов едва увернулся от автоматной очереди. Трое-четверо бойцов были убиты или тяжело ранены.

– Ротного убили! – крикнул кто-то.

Палеху подхватили под руки и потащили прочь. Атака захлебнулась. Шабанов, Черных и Якобчук прикрывали отступление. С ними вместе оставался и Максим Быков, но снайперской стрельбы не получалось. Прицел залепило грязью, он стрелял наугад.

Зато Матвей Черных точными выстрелами свалил двоих немцев. Шабанов и Якобчук расстреляли все имевшиеся диски.

– Шабаш! Уходим.

Пришел в себя Палеха. Осколок, пробивший каску и пилотку, вырвал клок кожи на макушке. Зоя перевязала рану, а Иван Шабанов надел на него свою каску. Ротный упирался, но Кузнецова прикрикнула:

– Одевай, пока башку снова не продырявили.

– Надо продолжать атаку, – пытался подняться Палеха.

– Не получится, – замотал головой Шабанов. – Сначала надо этот чертов дзот заглушить.

– Ну, так действуй. Чего ждешь?

– Уже послал троих.

Палеха бессильно откинулся на скомканную, принесенную кем-то шинель. Зоя тем временем выдернула из запястья изогнутый осколок, Палеха охнул от неожиданной боли.

– Терпи, герой. Ко мне орлом лезть пытался, а сейчас закис совсем.

– Я не закис, – отчетливо произнес старший лейтенант. – Водки нальете?

– Сто граммов, – ответила Зоя, – и очухивайся быстрее. Без тебя мы из этого болота не вылезем.

– Точно, – подтвердил старшина Якобчук.

Вместе с двумя бойцами, прячась за обвалившейся кирпичной стеной сарая, он набивал пулеметные диски. Из воронок и промоин, заполненных водой, к сараю и деревьям осторожно ползли уцелевшие бойцы взвода. Добраться удавалось не всем. Стоило неосторожно поднять голову, как пулеметная очередь находила цель.

Черных, меняя позиции, вел огонь из снайперской винтовки. Но развернуться ему не давали, а укрытия были слабые. Он сумел удачно снять автоматчика, прячась за перебитым на высоте трех метров тополем. Сменив обойму, выбирал новую цель, но пулемет всадил очередь точно в дерево. Матвея не задело пулями лишь случайно. Брызнули в разные стороны куски коры и древесины.

Острая, как стрела, щепка пробила щеку, вонзилась в язык. Выронив от боли винтовку, Черных потянул щепу, но понял, что лучше это сделать рывком. Отбросив окровавленный обломок, Матвей бессильно опустился у подножия дерева, выплевывая кровь. Остановить ее никак не удавалось. Сержант, шатаясь, побрел к сараю, где находилась санитарка Зоя Кузнецова и другие раненые.

Трое бойцов, которых младший лейтенант Шабанов послал обойти дзот с тыла, ползли умело и быстро, не обращая внимания на снежную кашу и пули над головой. Когда добрались до кустарника и обломков разбитых снарядами тополей, почувствовали себя увереннее.

– Думают, сволочи, за шпалами отсидеться!

– Не выйдет.

Проверяли гранаты, вытаскивали завернутые в тряпье бутылки с горючей смесью. Иван Шабанов выбрал самых надежных бойцов. Если не удастся заглушить дзот, пулемет с рассветом выбьет весь взвод.

– Двинули потихоньку, – скомандовал старший из них.

В десяти шагах от дзота группу заметили из окопа. Немцы не ожидали появления русских с этой стороны, а наши слишком поздно разглядели замаскированный окоп.

На несколько секунд замерли от неожиданности все трое бойцов из взвода Шабанова, и так же неподвижно уставились на них двое немцев, расчет легкого пулемета «дрейзе». Пулемет стоял готовый к стрельбе. Сошки надежно вкопаны в землю, магазин на семьдесят пять зарядов вставлен в казенник, патрон, наверняка, в стволе.

– А-а-а! – вдруг закричал один из бойцов.

Кричал, наверное, от страха, чувствуя, что вот она смерть, уставилась в грудь черным зрачком, из которого брызнет сейчас сноп огня. Ни залечь, ни метнуться в сторону этих последних секунд не хватит. Но отчаянный, полный ужаса крик вдруг изменил ситуацию.

Унтер-офицер, тянувшийся к рукоятке, упустил те же самые секунды, а другой боец, самый расторопный из троих, с силой швырнул тяжелую шестисотграммовую РГД в лицо пулеметчику.

Запал гранаты взвести не успел. Она летела, как обычная железяка, но попала в цель, перебила унтер-офицеру нос и на короткое время отключила сознание. Третий из бойцов бросил одну и вторую бутылку с горючей смесью.

Эти бутылки не взрываются и даже не дают вспышки. Густая липкая жидкость разгорается, как керосин, но человек, на которого она попала, – обречен. В считаные секунды «коктейль Молотова» набирает температуру под тысячу градусов и прожигает даже металл, не говоря о человеческом теле.

Бутылка разбилась о запасные диски, плеснув языки пламени на ефрейтора, второго номера расчета. Рукой в шерстяной перчатке он попытался смахнуть огонь со щеки. Но липкое месиво, сжигая кожу, расползалось между пальцев. Вспыхнули перчатки, ворот шинели. Пулеметчик пытался лихорадочно сорвать перчатки, шинель, но дикая боль скрутила и корчила его.

Унтер-офицер, придя в себя после удара гранаты, успел выстрелить в одного из бойцов. Выстрел был точным, в переносицу, но эта точность погубила опытного унтера. Он бы успел сбросить горевшую шинель, но тело мертвого красноармейца обрушилось на него, вминая в лужу густо пылающей жидкости. Немцы, в горящих шинелях, пытались выбраться из окопа, но обугленные пальцы не подчинялись, а шок от боли мешал двигаться.

– Санек, бежим! – крикнул старший сержант, начальник разведки.

Немец, поднявшийся из соседнего окопа, выстрелил из карабина. Санек схватился за простреленную руку, но товарищ тащил его в заросли, подальше от пуль и отчаянных криков горевших заживо немцев.

Пулеметчик в дзоте сменил раскалившийся ствол, а помощник подсунул тяжелую, хорошо протертую ленту с разноцветными головками пуль. Затвор с лязгом захлопнулся, и командир расчета снова открыл огонь ровными точными очередями по мелькавшим среди снега и дождя рыжим шинелям.

Горящая траншея, крики, усилившаяся пулеметная стрельба – все это стало сигналом для обоих взводных и снайпера Андрея Ермакова.

Он вскарабкался по уступам кирпича. В узкой амбразуре сверкали непрерывные вспышки огня, от которых дымились шпалы в углах амбразуры. В дальней траншее что-то горело, трещали в огне патроны, несло запахом паленой человеческой плоти. Дзот и с десяток немцев возле него продолжали вести огонь.

Амбразура была недоступна. Находилась под углом, и Андрей видел лишь вспышки. Зато солдаты в траншее были в пределах видимости. Он выстрел два раза. Один из солдат сполз вниз, винтовка осталась на бруствере.

Деревянная крыша трещала, покрываясь сетью пробоин. Андрей успел переползти. Над тем местом, откуда он произвел два первых выстрела, висело облако древесного крошева и разлетались щепки. Он выбрал удобное место за толстой чердачной балкой, но крышу простреливали не меньше чем из десятка автоматов и винтовок.

Разрывная пуля разлетелась снопом желтых искр, еще несколько штук прошли веером и обрушили в метре от него доску. Снова пришлось ползти, а когда Ермаков пристроил наконец винтовку, увидел рядом с собой убитого бойца в телогрейке. Это был один из разведчиков, которых посылали сюда вести наблюдение. Лежал он не меньше недели, чувствовался запах разложения.

Кто его убил? Снайпер или пулеметчик, который засек движение. Какая разница? Рядом находился кирпичный дымоход, за которым можно спрятаться, и Андрей выбрал следующую цель.

Низкорослый солдат в каске, наползающей на уши, бил короткими очередями, прочесывая крышу. Ермаков поймал в прицел лицо и нажал на спуск. Пуля звякнула о край каски, пробила ее и отбросила маленького автоматчика к другой стене траншеи. Двое уже есть. Из окопов возле дзота немцы высовываться остерегались и вели огонь наугад, поднимая над головой стволы.

Сторожка и полусгоревший бронеавтомобиль, застывший на переезде, становились, кроме дзота, еще одной головной болью. Из окна сторожки вел огонь автоматчик, за бронеавтомобилем прятались еще двое или трое стрелков. Ермаков понял, что на этой позиции ему не удержаться.

Пулемет с крыши сторожки хорошо пристрелялся – пожалуй, и кирпичный дымоход не спасет. Пули долбили его, вышибая порой половинки кирпичей. Еще четверть часа такой стрельбы, и дымоход рухнет. Передвигаться по чердаку не давали стрелки возле дзота – автоматные очереди и частые винтовочные выстрелы долбили дощатую крышу. Удивительно, как она еще не загорелась, – наверное, только потому, что два дня подряд шел дождь, даже снегу на чердак подсыпало.

Андрей понял, что обстановку можно хоть как-то изменить, если он прикончит пулеметчиков на крыше сторожки. МГ-34 не давал ему высунуться, а оставлять надежное убежище, массивный дымоход, означало слишком большой риск.

И все же рисковать придется. Он прополз по чердаку метров семь, отыскал пробоину от осколка, через которую была хорошо видна сторожка. Выстрелил дважды, почти навскидку. Пулеметчик уткнулся лицом в приклад, видимо, был убит наповал. Второй номер звал кого-то на помощь.

Нарушая неписаный закон – не стрелять три раза с одного и того же места, Андрей добил второго номера и, отползая, почувствовал, как печет левое предплечье. Вжимаясь в шлак, которым был утеплен чердак, Ермаков заполз в какой-то угол, стащил телогрейку и принялся бинтовать рану поверх гимнастерки и нательного белья. Главное – остановить кровь, а кость, кажется, не задета.

Поредевший взвод Чурюмова цепочкой двигался вдоль стены барака. Немцы пока выжидали, возможно, надеялись на подмогу. Они сидели и стояли уже наготове со взведенным оружием, но минутная задержка обошлась им дорого.

Двое разведчиков и сапер обошли барак с другой стороны и бросили в окно и проломы несколько гранат. Ближние к окнам немцы были убиты или ранены, остальные кинулись к выходу и столкнулись со взводом Чурюмова.

Немцы имели большой опыт, были лучше вооружены (половина имели автоматы). Новички младшего лейтенанта Чурюмова были измотаны переправой, пережили лобовую атаку, потеряли половину товарищей. Но сейчас, озлобленные, забывая про страх, дружно кинулись на врага со штыками наперевес.

Бежавшие впереди падали под автоматными очередями, но прорвавшиеся вперед уже пустили в ход штыки. Костя Чурюмов отчетливо понимал, что перевес на стороне врага. Остатки взвода могли спасти только решительность и злость.

Младший лейтенант никому бы не признался, какой страх он пережил в гремящем трюме баржи, ожидая каждую минуту, что судно получит снаряд и начнет тонуть. У многих не выдерживали нервы. Бойцы и даже командиры кидались вверх по крутому трапу, били прикладами в люк, стремясь выбраться из этого жестяного громыхающего гроба.

Костя Чурюмов тогда выдержал, не двинувшись с места. И рядом с нм понемногу скапливалась группа уверенных в его спокойствии людей. Они сумели попасть с ним в роту Палехи, шли в атаку, добрались до этого чертового барака и теперь наконец столкнулись в упор с теми, кто пытался убить их издалека.

Несколько бойцов, прошитые очередями, свалились, не добежав до своих врагов считаные шаги. Остальные бежали, не останавливаясь, выставив штыки. Сразу у трех-четырех немцев закончились магазины. Выдернуть пустой, вставить новый и передернуть затвор – для этого требуется не более пяти секунд. И снова нажимай на спуск, добивай ошалевших фанатиков.

Но эти трое-четверо с пустыми магазинами невольно отступили, стараясь выиграть секунды для перезарядки. Это стало для них непоправимой ошибкой. Лучше бы они кинулись вперед, размахивая бесполезным оружием, как железяками, чем показали свою нерешительность. Двое немецких солдат были сразу заколоты штыками. Кто-то шарахнулся в угол, спеша достать из-за голенища сапога гранату, но его застрелили в упор.

Рослый боец, Грошевой, крутнувшись, как юла, сбил прикладом немца. Развернул винтовку и, крича что-то непонятное, ударил штыком второго в лицо. Костя Чурюмов расстрелял барабан своего нагана. Перезаряжать уже не было времени, и он вцепился крепкими костистыми пальцами в глотку унтер-офицеру.

– Взводного убивают, – орал здоровяк, оставшийся без винтовки.

Штык намертво застрял в костях черепа. Разведчик с хищно блеснувшей финкой ударил в спину подвернувшегося немца. У него попытались вырвать финку из рук, но, скаля зубы, он полоснул по вытянутым пальцам отточенным лезвием. Второй разведчик, его напарник, стрелял из трофейного «парабеллума».

Одна из пуль пробила голову унтер-офицеру, а Чурюмов уже цепко перехватил трофейную винтовку и пригвоздил штыком к стене пятившегося от него немца. Понимая, что бой они проигрывают, уцелевшие немецкие солдаты перебежками отступали прочь, прикрывая друг друга выстрелами и автоматными очередями.

Опытный боец из девятой роты, один из тех, которыми усилили взвод Чурюмова, бил с колена, лихорадочно передергивая затвор. Свалил автоматчика, достал пулей еще одного солдата. Но тот убегал, волоча перебитую ногу. Красноармеец выпустил в него последнюю пулю и снова попал. Стремящийся изо всех сил выжить, немец продолжал ковылять, не отставая от других, и вывалился из громыхающего выстрелами задымленного барака наружу.

Преследовать огрызающуюся огнем группу немногие оставшиеся бойцы из взвода Чурюмова не решились – слишком густо летели пули. Стреляли вслед, изредка попадали, но чаще мазали в суматохе.

– Выбили сволочей, – орал здоровяк Грошевой, который спорил с Чурюмовым, а в бою уложил двоих немцев.

Вооружившись трофейной винтовкой, он посылал пули вслед бегущим. Выпустив обойму, сгоряча кинулся догонять убегавших, но поскользнулся и упал. Подумал, что под ногами грязь, но среди мертвых тел расползлась лужа густой липкой крови.

Комбат Логунов, от которого требовали закрепиться на занятых позициях, собрал, какой мог, резерв, передал им станковый пулемет и приказал начальнику штаба Орлову:

– Выбить оставшихся фрицев, организовать оборону и через час доложить об исполнении.

Старший лейтенант не был трусом, но, догадываясь, какие потери несет его бывшая рота, угрюмо заметил:

– Стояли развалины и никому не нужны были, а сейчас людей пачками кладем.

– Радуйся, дурак, что полтораста метров берега отвоюем и повыше сидеть будем. Хоть что-то увидим.

– Зато и мы, как вошь на пупке, окажемся. Там даже от мин прятаться негде.

Зря орденоносец Орлов произнес слова «прятаться». Логунов вытаращил обожженные давним взрывом глаза с россыпью черных точек вокруг и заорал, заикаясь от злости:

– Я тебе покажу прятаться! Ты начальник штаба батальона или старший писарь? Сводки мне без тебя напишут и набрешут складнее, чем ты. Воюй, Юра, добывай славу. Волга недели через три первым льдом покроется, подвоз прекратится. Считай, мы в ловушке без патронов окажемся, если удары наносить не будем и берег за собой не удержим.

Орлов вскочил как ошпаренный и, построив свое войско, дал неуставную команду:

– Пошли, что ли… видно, не обойдутся там без нас.

Хотел добавить еще что-нибудь едкое, но раздумал. С комбатом лучше не ссориться. А бой возле барака, кажется, затихает. Отойдя от штаба, он обронил как бы между прочим:

– Да не спешите вы так. Вон пулемет в грязи вязнет.

Штабные подчиненные дружно замедлили шаг, может, и правда без них обойдутся.

Бой, действительно, заканчивался. Придя в себя, Палеха отдавал быстрые команды. Иван Шабанов и еще трое бойцов добрались до дзота и забросали его бутылками с горючей смесью. Просмоленные шпалы горели с ревом, выбрасывая рваные языки пламени. В огне трещали патроны, потом ухнули сразу несколько сдетонировавших гранат, вниз провалилась крыша, подняв сноп искр.

Двое уцелевших немцев кое-как сорвали с себя горящие шинели, но убежать далеко не смогли. Одного уложил выстрелом Максим Быков, во второго стреляли несколько человек сразу. Он упал, попытался подняться и застыл в луже, по краям которой еще не растаял снег.

Орлов оказался прав. Когда он пришел со своей группой, все было кончено.

– Справились, значит, без нас. Вот уж не ожидал, – не скрывая облегчения, брякнул он. – А мы вам «максим» притащили.

Василий Палеха расставлял людей, организуя оборону, не обращая на Орлова внимания. Начальник штаба потоптался, не зная, что делать дальше, увидел у окна мелкого конопатого снайпера, следившего за подходами.

– Ну, как тут?

– Наших много погибло, – ответил Быков. – Но фрицев выбили.

– И ты выбивал?

– А что, я хуже других? – обиделся Макся. – У меня уже шесть фрицев на счету.

– Построй своих людей, – прервал пустой разговор Палеха. – Сколько вас, штабных?

– Десять человек.

– Пятеро со мной остаются, остальные пусть возвращаются в штаб. Заберите с собой раненых, а пулемет я у себя оставляю. Боеприпасы и гранаты тоже оставьте здесь… В штабе они не нужны.

– Слишком резво ты командуешь, – начал было Орлов, но Василий Палеха, с перевязанной головой и в прожженной телогрейке, зло сощурился.

– Командиров у меня тоже не хватает. Может, останешься? Немцы, наверняка, скоро атакуют.

– Логунов меня искать будет.

– С ним я договорюсь, – уже открыто издевался над бывшим ротным Палеха.

– Мне в штаб надо…

– Ладно, иди к черту, дописывай свои бумаги.

Никогда в жизни Орлов не чувствовал себя таким униженным, да еще со стороны бывшего подчиненного. Ему безжалостно мстили за высокомерие, пресмыкание перед начальством, непродуманные команды, которые унесли жизни многих бойцов роты.
Но, проходя мимо застывших, облепленных грязью мертвых тел, невольно заглядывая в тусклые невидящие глаза, бурые лужи дождя, смешанного с кровью, зло успокаивал себя: «Это ничего… обнаглел Палеха, но он свое получит». Главное, сам, Орлов, остался в живых, а ведь мог вот так же лежать, и никому не было бы дела, что вот лежит геройский старший лейтенант. Себя не обманешь, в роте его не любили и равнодушно проходили бы мимо. А погибшими займутся похоронщики, снимая шинели, обувь и складывая тела в общую яму – братскую могилу.

Глава 5 Охота за минометчиками

Немцы не прекращали наносить удары весь октябрь. Перенимая тактику 62-й армии Василия Чуйкова, они зачастую пытались прорвать оборону штурмовыми группами, с тем, чтобы развить в дальнейшем успех более крупными силами.

Кое-где отдельные вражеские роты и батальоны продвигались вперед, но вскоре останавливались, неся большие потери. Снайперы из батальона Логунова выходили на свою охоту обычно до рассвета, и требование оставалось прежним – без результатов не возвращаться.

Все понимали, что подступающий ноябрь и зима решат обстановку в какую-то определенную сторону. Если немцы по-прежнему не прекращали попыток сбросить русских в Волгу, то с нашей стороны продолжалась тактика изматывания врага.

В один из первых ноябрьских дней Андрей Ермаков вместе с Максимом Быковым заняли позиции в разваленном почти до основания бывшем жилом доме. Оба снайпера уже сработались, понимая друг друга с полуслова. В прошлое ушел шнурок, которым они подавали сигналы друг другу.

Андрей лежал на принесенном вчера старом бушлате в одной из комнат второго этажа. Третьего и четвертого этажа в этом месте не было. Их смахнуло взрывом авиабомбы с месяц назад.

Дом был когда-то хорошо отделан, кое-где валялись куски лепнины, остатки фигурных барельефов. Остатки дома делила на две части огромная воронка, заполненная до половины мутной водой.

В застоявшейся гнилой воде плавали два раздувшихся трупа. Третий лежал на камнях, поперек смятой металлической решетки. Бойцы были наши. Территорию занимали немцы, своих они торопились быстрее похоронить.

Рядом с домом извивалась узкая траншея. Немецкие подразделения были крепко прорежены за полтора месяца городских боев, лишь изредка мелькали каски.

Ермаков и Быков высматривали позицию минометного взвода. Мины, которые немцы обрушивали на наши траншеи, каждый день приносили жертвы. Собственно, любое оружие было направлено на уничтожение человека, однако их новому узлу обороны доставалось больше всего от мин.

В отбитом у немцев кирпичном бараке хватало подвалов, но сидеть в них сутками напролет не станешь. Бойцов в восьмой роте оставалось меньше трех десятков. В дневное время приходилось выставлять не меньше семи-восьми постов, в основном, возле пулеметов. На флангах постоянно дежурили усиленные группы.

Ночью на дежурство выходило две трети личного состава. Трехэтажный, также полуразрушенный дом на склоне, представлял постоянную опасность. Оттуда велся не только постоянный пулеметный обстрел, но и несколько раз предпринимались ночные атаки.

В один из дней там появился снайпер. Бойцы, не всегда проявлявшие осторожность, быстро почувствовали его присутствие. Убил одного, второго красноармейца, тяжело ранил пулеметчика. Выстрелы были точные, в грудь или голову, простой солдат вряд ли бы так метко стрелял.

Два дня восьмая рота старалась не высовываться, но снайпер уложил точными выстрелами командира взвода и связиста из девятой роты. Охотились на него Андрей Ермаков вместе с Матвеем Черных. Немца высмотрели в развалинах на нейтральной полосе, и Матвей уложил его выстрелом в голову.

На прикладе трофейной винтовки насчитали сорок с лишним зарубок.

– Фрицы не спят, – присвистнул Матвей Черных, рассматривая винтовку. – Сопляк, лет девятнадцать, а уже сорок душ на тот свет отправил.

Теперь добавилась еще одна минометная батарея. Четыре «самовара» открывали огонь внезапно. Выпустив десятка три мин, батарея замолкала, но раз или два за день налет повторялся. Ночью, чтобы держать красноармейцев в напряжении, минометы посылали каждые полчаса, а иногда и чаще, по три-четыре мины, и это не давало людям спать, особенно новичкам. Бойцы ходили вялые, полусонные, издерганные постоянной опасностью.

– Отсюда ничего не увидишь, – шепнул Ермаков, подползая к Быкову. – Надо перебираться вон туда.

Он показал рукой на другой уцелевший угол. Обзор оттуда был явно лучше, но там мог находиться пост, хотя никакого движения с утра не наблюдалось.

Осторожно двинулись через кирпичный завал. Ермаков вспомнил, как неделю назад вот так же шел, пригибаясь, мимо разваленного дома один из снайперов соседнего полка с напарником.

Еще толком не рассвело, но Андрей по привычке был уже на позиции затемно и лежал в укрытии. Запоздавший, немного знакомый Андрею снайпер вдруг осел на землю. На долю секунды позже донесся звук выстрела, и снова наступила тишина.

Ермаков тщетно пытался высмотреть место, откуда прозвучал выстрел, но поблизости никто больше не стрелял. Напарник убитого, залегший между камней, не шевелился, затем стал осторожно отползать.

Снова хлопнул выстрел, и напарник, дернувшись, тоже замер. По бессильно обмякшему телу Андрей понял, что он убит наповал. Привыкнув за это время ко многим смертям, Андрей невольно почувствовал дрожь в пальцах.

Слишком просто и буднично погибли его коллеги в ранней туманной дымке. Никаких других звуков, никто не переползал и не шевелился. Просто потихоньку рассеивался туман, и все отчетливее виднелись лица погибших.

Они с Максимом пролежали тогда полдня, надеясь, что немецкий снайпер себя обнаружит, но никто не появлялся. Ермаков боялся лишь одного, что начнет шевелиться его слишком шустрый помощник.

Ермаков собирался дать Максиму знак потихоньку отползать, когда с левого берега заработала наша артиллерия. Неизвестно, какой объект они обстреливали, но снаряды 122-миллиметровых гаубиц взрывались неподалеку, затянув все пеленой дыма и пыли.

– Две снайперские винтовки пропали, – сказал тогда Максим. – Жалко. Немцы ночью подберут и по нам пулять станут.

Но думал он, наверное, о другом. Дрожа от холода и пережитого напряжения, хвалил себя, что сумел пролежать полдня неподвижно и не попал на мушку немецкому стрелку, как те два снайпера из соседнего полка.

Такое могло случиться и сейчас. Передвигаться днем, считай, по открытому месту, слишком опасно. Вот так же хлопнут неизвестно откуда два выстрела, и две разрывные пули свалят их среди всякого битого хлама. Ночью фрицы обыщут тела, заберут оружие, а снег, который скоро выпадет, укроет их до весны.

Шагов через тридцать Максим почувствовал легкий толчок в плечо.

– Ложись.

Двое немцев с термосами и сумками шли, негромко переговариваясь. Хоть двигались по своей территории, но тоже побаивались. Русские лезут повсюду, проникают даже в центр города по трубам подземных коммуникаций.

Кроме того, хозяйственники никогда не отличались особой смелостью. Было бы это поближе к нашим позициям, их можно было бы взять в плен. За двоих пленных наверняка положена медаль, которую Максиму обещают, но никак не дадут, хотя у него на счету уже семь фрицев.

Немцы прошли и исчезли за разбитым домом. Если бы почаще вертели головами, обязательно заметили бы русских. Но оглядываться им не обязательно, пуля сюда не залетит, мин у русских мало. Если что, успеют залечь.

Можно сказать, что до угла дома добрались без приключений, и нырнули в лестничный пролет. Минут пять посидели, переводя дыхание. Когда глянули вверх, увидели, что в лестничной клетке зияет дыра метра три. Видимо, снарядом вышибло целиком один пролет между вторым и третьим этажом.

Придется наблюдать с нижнего этажа. Первый пролет, покрытый трещинами, болтался на кусках арматуры. Лезть наверх рискованно, но еще рискованнее оставаться на первом этаже, где сплошные дыры и можно только сидеть. Отсюда ничего не увидишь.

Андрей все же рискнул. Приказав напарнику оставаться на месте, осторожно пополз вверх по раскачивающему пролету. Ближе к площадке второго этажа нога вдруг провалилась в трещину. Вниз посыпались куски бетона, приклад брякнул о ступеньку.

Ермаков кое-как выдернул сапог и выполз на площадку. Услышали немцы шум или нет? Но взрывы и выстрелы в разных концах города все же заглушали другие звуки.

– Сюда не лезь, опасно, – нагнувшись, прошептал Андрей. – Сиди там и не двигайся.

Напарник согласно закивал и пристроился в углу. Минометная батарея находилась метрах в двухстах. Два двойных окопа, и в каждом два 80-миллиметровых миномета. Подъехал легкий вездеход, артиллеристы принялись выгружать корзины с минами.

Наши переносят боезапас в алюминиевых или жестяных коробках. Наверное, так безопаснее, хотя в коробку помещается всего штук пять мин. Корзины гораздо вместительнее, но в руках их далеко не отнесешь – слишком тяжелые.

Двое офицеров: командир минометчиков и розовощекий лейтенант из интендантской службы закурили сигареты, наблюдая, как солдаты подтаскивают корзины и спускают их в довольно глубокие окопы. Угостили сигаретой фельдфебеля-минометчика, рыжего крепкого парнягу лет двадцати пяти.

Он им что-то оживленно рассказывал, возможно, острил, а оба офицера, совсем молодые, весело смеялись. К компании присоединился шофер, который по статусу в погрузке-разгрузке не участвовал, а крутился возле начальства.

Покурят, посмеются и заработают «самовары». Мин привезли много. Могут и не тридцать, а все шестьдесят выпустить по чертовым азиатам. Не жалко! Андрей вспомнил, как вчера чудом избежал гибели их взводный, Костя Чурюмов.

Объяснял что-то пулеметчикам, передвигал прицел и, прижимая приклад к плечу, показывал, как надо правильно вести огонь. Андрея тоже когда-то этому учили. Отдача у «дегтярева» сильная, и при стрельбе необходимо плотно прижимать приклад к плечу, надежно вдавив сошки в землю.

Чурюмов, с которым они неплохо подружились, шел к землянке, когда начали падать мины. Одна из них взорвалась в окопе, где стоял «дегтярев». Командира расчета, изрешеченного осколками, выбросило на бруствер. Второй номер был перемолот, словно его пропустили через бетономешалку. Сквозь изорванную шинель виднелось смятое кровоточащее тело, сломанные кости.

Обстрел продолжался недолго, но и этих нескольких мин хватило, чтобы исковеркать и убить двух ребят из деревни под Курском. Они были двоюродными братьями, и один из них прибавил в документах себе год, чтобы не отстать от брата. До восемнадцати лет он не дожил.

Вспомнив вчерашний день и убитые исковерканные тела братьев, Андрей от ненависти потерял выдержку. Передернув затвор, прицелился в офицера-минометчика, прикидывая, что успеет также уложить фельдфебеля, а в начавшейся суете наверняка срежет и розового, как поросенок, лейтенанта из службы боевого обеспечения.

В последнюю секунду стало жаль себя и Максима. В этой ситуации у них не останется шансов выбраться. Во взводе не меньше двух десятков минометчиков, они прикончат и его, и Максима. Черт с вами, встретимся еще!

Утешало, что он все-таки выследил минометную батарею и передаст координаты артиллеристам. Вот заслуга! Хорошо, если у батальонных минометчиков наберется два десятка мин, которыми ничего не сделаешь, стреляя наугад, без наблюдателя. Может, гаубичники с того берега заинтересуются.

Осенний пасмурный день тянулся невыносимо долго. Внизу пытался унять кашель Максим, зажимая рот рукавицей. Кашель, может быть, и не услышали, но минометы открыли стрельбу. Огонь корректировал наводчик – вот кого бы снять!

Сначала ударили три пристрелочных выстрела, а через минуту дружно замолотили все четыре трубы, выпустив десятка два мин. Потом фрицы ужинали, а один решил прогуляться к развалинам дома.

Шагал он задумчиво, но о дисциплине немцы никогда не забывали. И горох со свининой жрали, не снимая касок, и фриц прогуливался с противогазом в чехле на боку, фляжкой и карабином за плечом.

Дальше события стали развиваться совсем неожиданно, и Андрей с запозданием сообразил, что он все же снайпер, а не разведчик. Кой черт понес его к фрицам в зубы! Подстрелили бы тех двоих с термосами, считай, результат есть. А сейчас, пожалуй, все повернется в совсем дрянную сторону.

К развалинам, где вели свои ценные наблюдения Ермаков и Быков, уверенно шагал унтер-офицер с биноклем на шее. На ходу он что-то сказал прогуливающему минометчику, видимо, отправил его на позицию, а сам внимательно осмотрел обрушенный подъезд и шагнул в выбитый дверной проем.

Андрея спасла мгновенная реакция. Он скользнул вниз по раскачивающейся лестничной клетке, умудрился быстро перебраться через дыру. Бесшумно не получилось. Отвалился кусок штукатурки и упал рядом со съежившимся Максимом, державшим наготове винтовку.

Унтер-офицер с биноклем был, видимо, наблюдателем. Наткнись он на Максима, тот бы от растерянности сразу пальнул. Но Андрей достаточно побыл на передовой и научился реагировать на такие неожиданные штуки. Они столкнулись на лестничной клетке. Немец был с кобурой на поясе, винтовка Ермакова висела за спиной.

Да и держал бы ее в руках, все равно бы не стал стрелять – верная смерть, если услышат звук выстрела на минометной позиции. Несколько секунд оба рассматривали друг друга. Но преимущество было на стороне Андрея, он был готов к схватке, а для унтер-офицера появление русского стало неожиданностью.

В своем районе мало кто уступал Андрею на соревнованиях по пятиборью. И пудовую гирю ловил, и подкидывал он не меньше десятка раз. Но и солдаты вермахта еще со школы готовились к будущей военной профессии, занимались спортом, и взять их было не просто.

Немец попытался крикнуть, вызывая помощь, но Андрей, перехватив его за шею, опрокинул на бетонный пол. И сразу почувствовал, как напряглись тренированные мышцы, разжимая руки сержанта. Оба покатились по полу, причем немец успел сдавленно крикнуть:

– Хилфе! На помощь.

Это слово Ермаков помнил еще со школы. В учебнике утверждалось, что немецкие коммунисты всегда готовы прийти на помощь братьям по классу. Дожидайся, пришли! Изловчившись, Андрей выхватил из-за голенища нож и всадил своему противнику в бок.

Подскочил Максим и с силой ударил немца прикладом в шею. Но этого уже не требовалось, нож глубоко вошел в левое легкое унтер-офицера и пробил сердце. Несколько минут сидели молча и тяжело дышали, глядя на застывшее тело с полуоткрытым ртом.

Кой черт нес тебя именно в этот разваленный подъезд навстречу своей смерти! И на нашу землю, по которой ты весело катил, никто тебя не звал. Со дня на день ждал, когда остатки упрямых русских опрокинут в Волгу, добьют, и сам получил удар ножа в неожиданной стычке.

– Крепко ты его уделал, – проговорил Максим, нервно перебирая ремень винтовки. – Вон бугай какой, а даже не пикнул.

– Винтовку на предохранитель поставь, – хрипло отозвался Ермаков, – а то шарахнешь с перепуга.

Андрей достал из кобуры убитого «парабеллум», запасную обойму, документы из внутренних карманов. Но самой ценной находкой оказалась очень качественно выполненная топографическая карта наших позиций. На ней с немецкой скрупулезностью были отмечены траншеи, пулеметные точки, отсечные ходы, ведущие к обрыву.

На левом берегу в виде мелких якорей были отмечены причалы, стоянки судов, артиллерийские позиции и даже места, где часто ожидали погрузки маршевые роты.

– Вот сволочи, – выругался Ермаков. – И как точно все снято. Наверняка, аэрофотосъемка. Самолеты-разведчики целый день над городом висят, все, как на ладони, видно.

– Зато у нас теперь бинокль появился, – невпопад похвалился Максим, разглядывая шестикратный цейсовский бинокль. – И чехол классный.

Быков не был таким дурачком, за которого его можно было посчитать в эту минуту. Он отлично понимал и ценность карты, и во что они вляпались. Пока им повезло лишь в том, что никто не слышал короткой схватки. Но сколько осталось у них времени в запасе и когда хватятся наблюдателя?

– Через полчаса или час от силы, – скрипнул зубами Ермаков.

– Закурить бы, – тоскливо проговорил Максим.

Но курить ни тот, ни другой не собирались. Моршанскую махорку немцы учуют и за сто шагов.

– Будем выбираться, – сказал Ермаков. – До темноты часа два, не меньше.

Снова заработали минометы, выпустив дежурную порцию мин. Прямой путь к своим траншеям у них отрезан, заметит наблюдатель.

– Пошли, – злясь на собственное легкомыслие, Ермаков надел поверх шапки немецкую каску. И унтер-покойник не туда полез, и сам Андрей забрался к черту в зубы.

– Может, и куртку для маскировки взять? – предложил Максим.

– Пошли, – повторил Андрей. – Некогда театр устраивать. Да она к тому же вся в крови.

Двинулись медленно, не пригибаясь. Идут по своим делам два солдата. От минометной батареи их отгораживали развалины дома. Впереди торчала стена еще одного разрушенного здания. Дойти бы до нее…

Их окликнули. Андрей, обернувшись, махнул рукой, показывая, что они идут по делу. До стены оставалось не больше двадцати шагов, когда окрик повторился и автоматная очередь прошла в метре над головой.

До стены все же добежали. Теперь, не останавливаясь – дальше. Упрямый автоматчик продолжал стрельбу, к нему бежали еще двое солдат. Сменив магазин, врезал довольно точной очередью. Злой на себя и на этого настырного преследователя, Ермаков приостановился и выстрелил почти навскидку.

Угодил немцу, наверное, в плечо. Он выронил автомат и присел на корточки. Лечь не догадался, наверное, не мог прийти в себя от боли. Немца добил Быков. Два других автоматчика сыпали частыми очередями, а с верхних окон дома ударил пулемет, которому теперь не мешала стена, защищавшая снайперов.

– Бегом! – крикнул Андрей.

Пока их выручало расстояние. Пули шли россыпью, но пулеметчик быстро пристрелялся, и уйти от него будет не просто. Добежали до низины, пули взбивали землю едва не под ногами и свистели совсем рядом.

Скатились в неглубокую промоину, пулемет срезал кусты ивняка, но Андрей и Максим уже торопливо ползли, и пули шли поверху. Добрались до знакомого овражка и торопливо шагали среди кустов с облетевшими листьями. Ахнули несколько минных разрывов, но далеко в стороне.

Зато обоих обстрелял бдительный часовой восьмой роты, но промахнулся.

– Свои! – кричал Максим. – Прекрати стрельбу.

Палеха, выслушав Ермакова, с досадой покачал головой:

– В индейцев, что ли, играете? Какого черта туда поперлись?

– Минометную батарею искали.

Карту Палеха оценил. Долго рассматривал, цокал языком.

– Ну, фрицы, ну сволочи! Даже мой бывший блиндаж отмечен. Надо для себя кое-что перечертить и срочно отнести Логунову.

– А то, что вы батарею обнаружили, – это без толку. Если бы сразу по ней огонь открыли, может, и был бы прок, а сейчас уже поздно. Фрицы народ осторожный, перетащат свои трубы в другое место. Позвоню Логунову, может, договорится с артиллерией, влепят туда несколько залпов.

Но договориться комбат не сумел. Артиллеристы сослались на недостаток снарядов. Зато не пожалели боеприпасов немецкие минометчики.

Как и предсказывал Василий Васильевич Палеха, фрицы срочно перенесли минометную батарею на другое место. До ночи рыли окопы, отсечные ходы и укрытия. Искали пропавшего наблюдателя и с трудом отыскали тело, которое Ермаков и Быков затолкали под лестницу.

Кому-то крепко досталось за ротозейство – под носом убили наблюдателя и забрали карту. Неизвестно, какие «подарки» от начальства получил командир немецкой минометной батареи, но отыгрался на батальоне Логунова со злости от души. За ночь раз пять обстреливали позиции батальона. И хотя, догадываясь о готовящихся обстрелах, Логунов рассредоточил людей по наиболее надежным укрытиям, но постовых и дежурных пулеметчиков под землю не спрячешь.

Погибли двое бойцов, еще трое были ранены, и разбило прямым попаданием «максим», которых в батальоне насчитывалось не больше, чем полдесятка. От попадания фосфорного заряда сгорела землянка. Двое красноармейцев получили ожоги, остальные не пострадали, так как находились на постах.

– Вот тебе и наблюдатель, – укоризненно качал головой Палеха.

А начштаба Орлов не преминул подковырнуть:

– Зато у Ермакова теперь бинокль цейсовский. Богатый трофей.

Настроение слегка поднял комбат Логунов. Похвалил за трофейную карту. Командир полка Волошин собрал по этому поводу совещание. Сказал, что за такие трофеи надо награждать, и тут же отчитал командиров рот за слабую маскировку. Все кивали, чиркали в блокнотах, внимательно слушая Волошина, лишь Палеха недовольно бурчал:

– У фрицев самолеты с утра до ночи над нами висят, и оптика у них первоклассная. А у нас разведчики порой толком писать не умеют. Закорючек да крестиков понаставят, сами потом не разберут свои каракули.

– Помолчи, Василий, – перебил ротного командир полка. – Что за привычку взял начальство перебивать? Учить надо разведчиков. И снайперам вменить в обязанность на заданиях вести наблюдения за объектами, а не только немцев на мушку ловить. Понял?

– Так точно, – отозвался старший лейтенант. – Наблюдение усилим.

Заканчивая разговор, командир полка сказал:

– Снайперов в полку хватает, а толком они не организованы. Накопились еще кое-какие вопросы. Завтра в шесть часов соберите весь снайперский состав. Явиться в полном составе, желательно с результатами за день.

На следующее утро, еще до рассвета, Андрей Ермаков вместе с Максимом заняли хорошо знакомую позицию, где когда-то был сбит «Мессершмит», а неподалеку располагалось немецкое боевое охранение. Здесь сержант, командир расчета, добивал поврежденный «мессер», погиб сам, а Ермаков и Быков похоронили его и погибшего днем раньше второго номера.

Андрей выбрал место не случайно. За последнее время немцы превратили небольшую траншею боевого охранения в настоящее укрепление. Обнесли ее кольями с колючей проволокой, а между ними змеились почти невидимые проволочные кольца спирали Бруно. Если влезешь даже одной ногой в тонкую стальную петлю, мгновенно затянутся соседние, и человек запутывается, как рыба в сетке.

Один из разведчиков влез несколько дней назад в спираль, пытался выбраться, но сработала сигнализация, и парня изрешетили из пулемета. Немцам показалось этого мало, и они сожгли тело из огнемета. Обугленный труп подтянули к одному из кольев, чтобы было видно издалека.

Разведчики в долгу не остались. На следующую ночь подползли к траншее с фланга и забросали блиндаж гранатами и бутылками с горючей смесью. Загорелись бревна, начали взрываться боеприпасы, кричали обгоревшие солдаты. Разведчики обстреляли из автоматов пытавшихся погасить огонь немцев, а когда отползли подальше, сыпали матюками и обещали:

– Мы ваше гадючье гнездо сожжем, так и знайте. Запасайтесь водой и не спите. Россию они пришли завоевать! Все здесь и останетесь.

Командир роты Палеха сокрушался:

– Не выбили гадов, когда они укрепляться начали, а сейчас их так просто не возьмешь.

– Было бы людей достаточно да хотя бы небольшой запас мин к минометам, выбили бы и тогда, – сказал Ермаков. – А с нашими силами дай бог свою территорию удержать, а о наступлении и речи не шло. Ну, мы их сегодня пощипаем, если удастся.

– Башку, куда не надо, не суйте, – напутствовал Палеха. – И не забудьте, в шесть часов собрание или совещание у замполита, черт его побери со всей болтовней.

Подмораживало пока слабо, Волга была чистая, и немцы опасались высадки десанта. Да и будущие морозы, которые рано или поздно скуют огромную реку льдом, тоже вызывали у немцев беспокойство. Поэтому и строили укрепления на отбитых участках берега.

По льду русские могут за ночь перебросить целый штурмовой полк. О готовящемся наступлении с целью окружения 6-й армии Паулюса пока никто ничего не знал. Операция готовилась в обстановке строгой секретности.

Войска, оборонявшие город, измотанные двухмесячными боями, постоянно обстреливаемые с высот многочисленной немецкой артиллерией, и мечтать об этом не могли. Тут свое бы удержать и отбить многочисленные атаки противника, которые немцы не прекращали и в ноябре.

В ночное время немцы подтаскивали вывороченные из развалин бетонные плиты, балки, бревна, строили блиндажи, дзоты и чувствовали себя в относительной безопасности. Тем более артиллерийский огонь из-за Волги наши батареи стали вести заметно реже.

До укрепления было метров триста. Иногда мелькали каски и лица, но немцы вели себя осторожно. То, что в частях 62-й армии действует довольно много снайперов, они хорошо знали. Прошло не менее двух часов, пока не появилась первая цель. Двое саперов поднимали из траншеи конец бревна. Снизу им помогали, видимо, укрепляли пулеметное гнездо или сооружали какое-то укрытие.

Обычно такие работы производились ночью, но обманчивая тишина поблизости делала немцев более уверенными. Тем более за их спинами, из большого полуразрушенного дома вела огонь по противоположному берегу орудийная батарея.

Крепкий, не чувствующий холода от напряженной работы немецкий сапер в камуфляжной куртке уложил конец бревна в заранее вырытую нишу. На секунду снял каску и вытер пот со лба.

Ермаков нажал на спуск. Пуля попала в грудь. Сапер выронил каску и, медленно клонясь, свалился в траншею. С минуту стояла тишина, затем из-под бетонной плиты ударил станковый МГ-34.

Андрей был уверен, что вспышки его выстрела не заметили. Очереди шли наугад. Пулеметчик прочесывал наиболее подозрительные места. Вскоре к нему присоединился еще один пулемет, прострочили обломки дома, окопы возле насыпи, и снова установилась тишина.

Работа саперов замерла, бревно так и осталось стоять наискось, уткнувшись нижним концом в дно траншеи. Теперь работы возобновят только с наступлением темноты. Но уходить с позиции Андрей не торопился. После вчерашней оплошности ему хотелось доказать, что опыта у него достаточно.

Матвей Черных с напарником, как правило, после дня «охоты» увеличивали счет сразу на два, а то и на три немца. Чем хуже Ермаков с Быковым? Стреляет Максим неплохо, только от лишней суеты избавиться не может.

В любом случае надо было какое-то время выждать. Оба отползли в глубину разваленного дома и устроились в воронке. Сахар сегодня выдали, хлеб тоже имелся. Перекусили и осторожно, одну на двоих, выкурили самокрутку.

– Андрюха, я от тебя проситься буду, – вдруг объявил Быков. – Чего я, как хвост, за тобой таскаюсь? У тебя уже счет за двадцать убитых фрицев перевалил, а у меня, как числятся семеро, так и остаются.

– Успеешь настреляться, – думая о своем, отозвался Андрей.

– Конечно, тебе орден светит, а я даже медали с тобой в паре не заработаю.

– Ну, хочешь, сегодняшнего фрица на тебя запишем?

– Не надо, я и сам попасть сумею. – Потом добавил без всякой связи: – Ох, и жрать охота.

– Невеста пишет?

– Нет у меня никакой невесты, – отмахнулся Максим. – От ворот поворот получил.

– Да, слышали мы об этом.

– Сейчас оглядываюсь назад и думаю, кой черт меня дернул за Наташкой бегать. Она девка красивая, у родителей хозяйство едва не самое крепкое в селе. А я ростом три вершка, конопатый, рубашки и штаны после старшего брата донашивал. На танцы придешь, девки над заплатанными штанами хихикают. Осенью отца свататься послал, а он вздыхает и говорит: «Выбирай по себе девку». А к отцу Наташки я не пойду. Они, может, и стол накроют, водкой угостят, а согласия все равно не дадут. Вся улица смеяться будет – нищета в люди полезла».

– А сама Наташка? – спросил Андрей.

– Я с ней не разговаривал.

– Макся, ты блаженный какой-то. С девкой договориться не сумел, думаешь, родители что-то решат?

– Я и насчет медсестры в госпитале наврал, – продолжал каяться Максим. – Ничего там не было. Потанцевал с ней разок, а она харю морщит и в сторону смотрит. Ей бы с лейтенантом познакомиться, а тут я, пехота в тапочках.

Поговорили еще о жизни, Андрей, как мог, успокоил своего неказистого помощника.

– Все нормально будет. Вон, Зойка Кузнецова на тебя косяки бросает, мне аж завидно.

– Правда, что ли? – оживился Максим.

– Конечно, правда.

– А как же ротный? Она же вроде с Палехой крутит?

– Тебе жалко, что ли? Может, у нее натура такая, с одним крутить, на другого заглядываться.

Послышался шум моторов. Из-за Волги шла тройка самолетов. Это были легкие бомбардировщики Су-2. Появление наших самолетов явление не слишком частое, а тут даже бомберы летят. Тройка прошла над головами и сбросила несколько бомб на трехэтажный дом-крепость, который маячил на бугре, как прыщ в ненужном месте. Рухнул кусок стены, но бомбы легли не слишком точно – мешал огонь крупнокалиберных пулеметов.

Все три самолета четко развернулись и взяли обратный курс. Над укрепленным пунктом на берегу Волги немного снизились, сбросили еще несколько бомб и прострочили траншею из своих многочисленных пулеметов. Одна из бомб, наверное, «полусотка» легла удачно, прямиком в блиндаж.

Вместе с песком взлетели бревна, что-то загорелось. По «сушкам» открыли огонь из пулеметов, один самолет зацепили. Теряя скорость, бомбардировщик все больше отставал от двух своих собратьев. Те уменьшили скорость, а поврежденный Су-2 стал с трудом набирать высоту. Все же он дотянул до левого берега. Пилот спрыгнул с парашютом, а стрелок в кормовой кабине (видимо, убитый) так и остался на своем месте.

Штопор, раскрутив стремительно падающий самолет, вырвал широкое пятнадцатиметровое крыло. Переломилось пополам второе. Вращение выбросило из круглого колпака тело стрелка, обломки самолета рухнули в прибрежный лес. Удар на секунду заглушил даже звуки орудийных выстрелов. Над рыжими, сбросившими листву деревьями поднимался столб дыма.

– Максим, пошли счет увеличивать, – отрываясь от бинокля, сказал Ермаков.

Забыв про снайперов, гарнизон укрепления тушил огонь, растаскивал горящие бревна. Когда оба снайпера подбежали к своей прежней позиции, по мерзлому песку к траншее подкатил грузовик, на него стали втаскивать раненых.

Максим свалил выстрелом водителя грузовика. Ермаков выстрелил в сапера, тащившего вместе с напарником на крючьях горящее бревно. Сапер упал лицом вниз, напарник ушел из-под пули, а санитары спрятались за грузовик.

Из дзота ударил пулемет, через минуту к нему присоединился второй, крупнокалиберный. Этот работал по-серьезному. Тяжелые пули разламывали и выбивали кирпичи, взрывались, разбрасывая мелкие осколки.

Один из санитаров пополз прочь от грузовика. Максим попал ему в ногу. Тот еще сильнее заработал локтями, его втащили в траншею. Крупнокалиберный пулемет, пристрелявшись, развалил кусок простенка, осколки разрывных пуль хлестнули Максима по лицу и руке.

– Уходим!

Разгоряченный напарник, с залитой кровью щекой, передернув затвор, всадил пулю в капот грузовика, но Андрей пинком привел его в себя и потащил за собой.

– Выгоню к чертовой матери! И себя и меня погубишь. Сейчас ведь мины посыпятся.

Он не ошибся. Отрезая путь, рванула одна, следом вторая мина. Оба снайпера, пригибаясь, взяли левее. Справа Волга, слева песок, а здесь хоть какие-то кусты. Наблюдатель или видел их через свою первоклассную оптику, или догадывался, в каком направлении побегут русские.

Взрыв разметал пучок ивняка, заставив обоих шарахнуться в глубину кустов. Взрывы снова выгнали их к железнодорожной насыпи. Максим, охнув, опустился на колени.

– Ранили!

– Поднимайся, если жить хочешь.

Андрей подхватил винтовку напарника и толкал Максима вперед. На ватной штанине, пониже ягодицы расплывалось кровяное пятно, торчали клочья ваты. Через несколько минут они миновали зону обстрела и бессильно свалились в старый окоп.

– Зачем в машину стрелял? – спросил Андрей.

– Пусть сами на руках своих подранков таскают. Глянь, сильно меня задело?

Ермаков расстегнул ремень, спустил ватные штаны.

– Задело не сильно, но удачно. Таких, как ты, надо в задницу чаще бить.

Напарник, улыбаясь, просил свернуть самокрутку и рассуждал, что за летчика они отомстили. Мало того, что трех фрицев срезали, а еще машину из строя вывели.

– Так и запишем, сожгли немецкий грузовик, – сплюнул Андрей. – Что ты ему одной пулей сделаешь? Хватит отдыхать, пошли.

Максима отправили в санчасть, а в блиндаже замполита Щеглова собрали вечером снайперов. Встретились прежние знакомые по учебным курсам, кого-то недосчитались.

Замполит полка, который когда-то был оцарапан пулей на позициях восьмой роты, прибавил к ордену и медали ленточку за ранение. Те, кто знал историю с парадным визитом Щеглова на передовую, в сопровождении целой свиты, насмешливо переглянулись.

Андрей вспомнил, как злился после пережитого страха Щеглов и послал без подготовки бойцов уничтожить тот злосчастный дот.

– Рана-то зажила, товарищ полковой комиссар? – участливо спросил на правах старого знакомого Ермаков.

Щеглов заулыбался, словно встретил лучшего друга. Сообщил, что немного полечился в санчасти, но отлеживаться ему некогда, дел хватает. Вот командир поручил навести порядок среди снайперов, определить главные задачи, а у замполита полка и без этого дел хватает. Молодежь каждый день прибывает, с каждым надо побеседовать, подбодрить.

К Ермакову приблизился бывший начальник снайперских курсов лейтенант Чумак, обнял за плечи, шепнул:

– Рад тебя живым видеть. Не обучил я вас толком. За две недели по верхам прошлись, в дело как следует не вникли. Гибнут ребята, уже несколько человек из нашего взвода убили.

– Брось, Николай Васильевич, учил ты нормально, но две недели, конечно, не срок. Да и не бывает на войне без потерь, – отозвался Андрей. – У меня напарника сегодня ранили.

– Это тот, который конопатый? В роту с тобой напросился.

– Он самый. Максим Быков.

– Ну, и как напарник?

– Так себе. Чего с него возьмешь, опыта мало. Но не трус, надеяться в бою можно, только одергивать почаще надо.

Замполит полка, Илья Харитонович Щеглов, с выражением прочитал объемистый конспект, составленный кем-то из помощников и сдобренный вырезками из газет.

Рассказал присутствующим обстановку на фронте, которая в последнее время явно улучшается. Фашистов отбросили от Кавказа, держится героический Ленинград, ну, а про Сталинград и говорить нечего. Сломала о славный город свои зубы хваленая армия Паулюса.

Сидевшие в блиндаже снайперы знали обстановку в городе куда лучше. В нескольких местах немцы прорвались к Волге. 62-я армия была расчленена на три части и отсечена от 64-й армии защищавшей южную часть города.

Атаки немцев не прекращались, а в первых числах ноября наступило резкое похолодание, однако Волга пока не замерзала. Водным путем в город доставлялась основная часть людского пополнения, боеприпасов, продовольствия. Ледоход на реке мог за считаные дни изменить обстановку – прекратится подвоз боеприпасов, продовольствия. Невозможно будет вывезти в госпиталя тяжело раненных. Подразделения могут остаться без боеприпасов.

Старательно обходя острые проблемы, Щеглов в бодрых тонах обрисовал обстановку в городе, а затем приступил к главному. Сообщил, что снайперы наносят немцам значительный урон. Замполит полка долго рассказывал о знаменитом снайпере Василии Зайцеве из 114-й дивизии, который уничтожил более 100 немцев. Старшина Студентов из 13-й дивизии тоже перешагнул цифру «100», а сержант Ильин, действовавший на территории Тракторного завода, уничтожил около 150 фашистов.

– Только три этих героя, – картинно поднимал руку Щеглов, – уничтожили батальон немецко-фашистских захватчиков, а ведь есть много других отважных снайперов. Взять хотя бы наш полк. Сержант Матвей Черных имеет на счету более сорока фашистов, Антон Глухов, Александр Приходько по двадцать с лишним. Среди уничтоженных – одиннадцать офицеров, в том числе артиллерийские наблюдатели, несколько пулеметных расчетов. Поприветствуем наших отважных снайперов, товарищи!

Все дружно захлопали, а Щеглов, еще раз пройдя по теме героизма, заметил, что некоторые снайперы не проявляют должной активности.

– Ну, сейчас по мне пройдется, – шепнул Андрей Матвею Черных.

– Да, не проявляют, – решительно повторил замполит. – Родина дала этим бойцам отличное оружие, но создается впечатление, что они просто отбывают свои боевые смены. Не оправдал моих надежд сержант Ермаков. Мы наградили его медалью «За боевые заслуги», присвоили сержантское звание, но ожидаемых результатов не получили.

– Так сколько у Ермакова фрицев на счету, товарищ полковой комиссар? – спросил кто-то.

– Точно не припомню, но меньше, чем должно быть. И таких, как Ермаков…

– Я веду учет по батальону, – нарушая субординацию, перебил замполита Матвей Черных. – У Андрея на вчерашний день было двадцать два уничтоженных немца, сегодня прибавилось еще два.

– У себя в батальоне вы и полсотню насчитаете, – отмахнулся Щеглов. – Садитесь, Черных, и не имейте привычки перебивать старших по званию.

В блиндаже поднялся шум, кто-то потихоньку курил в рукав. Неизвестно, чем бы кончился спор, но неожиданно появился командир полка майор Волошин.

– Обсуждаете будущие перспективы, Илья Харитонович? – глянув на часы, спросил он у замполита.

– Так точно.

– Правильно, – одобрил Волошин. – У меня времени немного, но я тоже хотел бы коротко выступить. Сколько на сегодняшний день числится снайперов в полку?

Лейтенант Чумак поднялся и доложил:

– Пятнадцать человек, и двое легко раненых лежат в полковой санчасти. Через пару-тройку дней выйдут.

– Будем считать семнадцать. Немалая сила. Я считаю, здесь сидят одни из лучших бойцов полка. Действуете вы неплохо, результаты налицо, но не хватает организованности. Надо, чтобы вы наносили фашистам удары на самых острых участках. Снайперский взвод по штату нам не положен, но вся снайперская группа с завтрашнего дня будет разбита на три отделения, по числу стрелковых батальонов. Координировать их действия будет лейтенант Чумак. Мы с ним уже разговор имели.

– Так точно, товарищ майор.

– Его задача указывать вам участки, где складывается самое напряженное положение. Готовится атака противника или штурмовые действия наших групп, появляются немецкие снайперы. Специалист он опытный, многие из вас у него учились, так что будете и в дальнейшем действовать совместно.

– Ребята, – по-простому продолжил Волошин. – Скрывать не буду, сейчас может быть самое тяжелое время. Немцы не прекращают атаки ни на один день. Видимо, на Паулюса крепко давят. Поэтому я жду от каждого из вас результатов. Один день – один уничтоженный фашист. А лучше два или три. И в первую очередь: офицеры, наблюдатели, пулеметчики. Да и не только они. Я гляжу, в некоторых местах повадились фрицы за чистой водой на Волгу ходить. Берите их на прицел и бейте. Пусть долбят лед в воронках и тухлую воду пьют. Иногда это хорошо отрезвляет. Ну, ладно, времени у меня мало. Чумак, перечисли самых результативных снайперов.

Лейтенант поднялся, пробежал глазами листок бумаги и назвал несколько фамилий.

– У сержанта Черных на счету сорок два фашиста, в том числе пять офицеров. Сержанты Глухов, Ермаков и рядовой Приходько уничтожили более чем по двадцать немцев каждый.

Чумак назвал еще несколько фамилий тех, у кого счет перевалил за десяток.

– На сержанта Черных подготовьте представление на орден Красной Звезды, – сказал Волошин, обращаясь к замполиту. – Тех, у кого уже есть десять фашистов на счету, представьте к медалям. Ну, а в отношении Глухова, Ермакова и Приходько…

Все трое встали, и Андрей увидел, что Приходько, это не кто иной, как Саня-Матрос.

– Подготовьте статью в дивизионную газету об их успехах, а когда счет дойдет до сорока уничтоженных фашистов, также представить к орденам.

Замполит Щеглов суетливо пихнул локтем Чумака:

– Николай, запиши фамилии и обеспечь, чтобы приказ товарища Волошина был неукоснительно выполнен.

В блиндаже снова засмеялись. Только что замполит явно несправедливо прошелся по адресу Ермакова, а сейчас суетится, чтобы тот орден вовремя получил.

– Чего развеселились? – не понял Волошин.

– Так, – растерялся Щеглов. – Молодые, смешливые ребята, вот и смеются. Да, чуть не забыл самое главное. Объявлено социалистическое соревнование среди снайперов 62-й армии на лучшие результаты боевой деятельности. Нам надо принять постановление и взять обязательства. Например, Василий Зайцев обязался к годовщине Октябрьской революции уничтожить не менее 150 фашистов. До Зайцева нам, конечно, недотянуться, но равняться на героев наш долг.

– Принимайте свои обязательства, если положено, – каким-то поскучневшим голосом отозвался Волошин и поднялся: – Ну, я пошел. Удачи вам, товарищи меткие стрелки.

Командир полка шел в сопровождении адъютанта по темной траншее, отвечал на приветствия дежуривших в своих ячейках бойцов и с досадой рассуждал, что политотдел опять перехватил. Кто-то сверху додумался и от не хрена делать выдумал еще одну «ценную инициативу». Кто уничтожит больше всех немцев. Убьет, проще говоря.

Уничтожать фашистов надо, и по возможности больше. Это – война, боевые действия, предусмотренные уставами, но соревноваться, поднимать ненужную возню вокруг убитых вражеских солдат… Какие к чертям соцсоревнования на войне! Каждый должен исполнять свой долг, и этого достаточно, а не гнаться за победой в соревновании. Победа может быть только над врагом, но до нее ох как далеко.

Егору Ивановичу Волошину недавно исполнился тридцать один год. Можно сказать, он неплохо шел по карьерной лестнице, хотя по своей натуре мог открыто выразить свое мнение, доказывать его начальству, спорить, что нравилось далеко не всем.

У него и со Щегловым были далеко не лучшие отношения, когда действовал институт комиссаров и в частях царило двоевластие. Щеглов считал, что идеология – это главное, и постоянно влезал в вопросы боевой деятельности полка. Чего стоили одни долгие партсобрания, на которых толкли воду в ступе, цитировали вождей и принимали пустые резолюции с никому ненужными призывами.

Егор Иванович Волошин принял боевое крещение на Финской войне, командуя в тот период ротой. Когда началась Отечественная, а Волошин командовал уже батальоном, он с горечью убедился, что бездумно повторяются ошибки Финской войны.

Он вспоминал неразбериху, царившую тогда, в тридцать девятом, несогласованность действий, лобовые атаки на мощные укрепления Маннергейма, стены которых не пробивали даже шестидюймовые снаряды. Там старший лейтенант Волошин впервые увидел поля, усеянные трупами красноармейцев.

Запомнились вылазки финских лыжников, в легких куртках и свитерах, с автоматами, которые не шли в необдуманные атаки на пулеметы, как это было принято в Красной Армии. Утопая в сугробах и подметая полами длинных шинелей снег, красноармейцы скорее брели, а не атаковали, не имея права даже на минуту залечь под сплошным пулеметным огнем. Так было предусмотрено в тогдашних уставах, и роты целиком оставались в снегу, испятнанном кровью.

– Ничего! Скоро новое пополнение пришлют, – небрежно перебирая листы со списками убитых, раненых и обмороженных, говорили полковники. – Тогда и вломим «лопарям» как следует.

Командир роты Волошин за те несколько месяцев «Зимней войны» был дважды ранен и несколько раз оказывался на грани гибели. Однажды взвод финских лыжников промчался мимо батальонной колонны, медленно двигающейся по заснеженной дороге, стреляя едва не в упор из автоматов «суоми», похожих на наши ППШ. Те же семьдесят патронов в диске и скорострельность пятнадцать пуль в секунду.

Перезаряжая оружие на ходу, эти три десятка «лопарей», как их презрительно называли в начале войны, просто косили ряды походной колонны. Некоторые швыряли на ходу гранаты, «колотушки», полученные от немцев. Кидали умело, метров на пятьдесят. Взрывы и плотный огонь автоматов заставили батальон залечь.

А когда опомнились и попытались лыжников догнать, из завалов сосен ударили два ручных пулемета прикрытия и положили на снег еще десятка полтора тел в рыжих шинелях и валенках.

Финнов все же разбили, задавили численностью, огнем восьмидюймовых гаубиц, но долго не решались сообщить цифры наших потерь – двести тысяч бойцов и командиров, погибших в схватках с маленькой упорной армией.

Но самое сильное впечатление, которое навсегда врезалось в память, Волошин испытал на Финской войне в одном из госпиталей, где увидел, как выгружают из саней десятки вроде не раненых, но обессиливших бойцов с белыми, как мел, лицами, не способных двигаться.

– Что с ними? – спросил он у санитара.

– Ноги пилить привезли, – ответил тот.

– Как пилить?

– В снегу дня три полежали, а мороз под сорок. Пока командиры расчухались, все сплошь обморозились. Вот теперь ноги отпилят и отправят домой героев.

Егор Иванович и сам отморозил тогда пальцы на ногах. Обошлось без ампутации, но в морозы они ныли и спустя три года.

Спустя пару дней Ермакову и Матвею Черных вместе с напарником, охотником-сибиряком Михаилом Холодовым, приказали занять позиции возле отбитого железнодорожного барака. Имелись сведения, что немцы готовятся нанести удар со стороны трехэтажного дома на бугре и даже пустить в ход танки.

Насчет танков Андрей сомневался, их осталось у немцев в Сталинграде немного. Но если они решили снова отбросить батальон да и, возможно, весь полк снова к Волге, несколько штук могли наскрести.

Тем более немецкое командование хорошо знало, что обороняющие советские батальоны могли противопоставить танкам лишь немногие противотанковые ружья, бутылки с горючей смесью и гранаты, которыми, судя по газетным статьям, уничтожают немецкие «панцеры» с необыкновенной легкостью и в больших количествах.

На самом деле вывести из строя Т-3 или Т-4 с усиленной броней можно было лишь в редких случаях, заманив глупых немцев в какой-нибудь узкий тупик. Но в тупики танки лезть не торопились, расстреливая траншеи, пулеметные гнезда, как правило, с открытых мест.

Инструктировал снайперов их новый командир, лейтенант Чумак.

– Будет атака или нет, неизвестно, но вы сами видели, какая возня на том участке творится. Боевое охранение в целое укрепление превратили, ну, а кирпичный дом и укреплять сильно не надо. Там подвалов да закутков достаточно. Выберите позиции: основные, по паре запасных и обязательно пути отхода.

Матвей Черных вместе со своим напарником-сибиряком взяли на себя левый фланг. Ермаков присмотрел развалины дома, от которого осталась по сути одна стена. В свое время она защитила его с Максимом от пулеметного огня. Последние дни Андрей выходил на охоту в одиночку. Максим Быков лежал с ранением в полковой санчасти.

Прятаться под стеной Ермаков не рискнул. Тяжелый снаряд мог развалить ее до основания. Выбрал более-менее уцелевший участок развалин, хоть и небольшой, но имевший два окна и закутки на первом этаже, где сохранилась даже часть перекрытия.

Неуютно было находиться в засаде одному. Привык за это время к Максе Быкову. Хоть и суетливый, с трудом осваивающий свою новую профессию. Не получается из него толковый снайпер, но зато обладает цепким зрением и в трудную минуту не подведет. Но Максим лечится в полковой санчасти, оборудованной под обрывом. Другой мог сработать под дурака и напроситься в госпиталь на левый берег, но Быков бросать отделение, и особенно Андрея, не хотел.

– Поваляюсь, отосплюсь, – жмурился Максим, – санитарок пощупаю и к празднику вернусь. А ты без меня там поосторожней будь. Влезли с дури к фрицам в зубы – едва вырвались. Второй раз так не повезет.

– Ладно, лечись, – обнял на прощание Максю. – До встречи.

Но оба прекрасно понимали, что встречи может и не быть. Просто не хочется о плохом без конца думать – свихнуться можно.

Максим пытался заигрывать с Зоей, но та пошла проводить Андрея. Когда он обнял ее за плечи, женщина податливо прижалась к нему.

– Вечером встретимся, – вдруг сказала Зоя, и Андрей понял, что «встречаться» она собирается не просто так.

– А Вася Палеха?

– Что Палеха? Такой же мужик, как все. Думал, если командир роты, то я перед ним сразу расстелюсь. Ну, было дело, побаловались, и хватит. У него жена, дети, да и старше меня в два раза.

Андрей шел молча, и Зоя дернула его за рукав.

– Что, разонравилась?

– Нет.

Она неожиданно рассмеялась и быстро поцеловала в губы.
– До встречи. Кроме тебя, у меня никого нет. Запомни.
Трехэтажный дом давно лишился половины крыши и части третьего этажа. Фугасный снаряд, выпущенный с левого берега, проломил на втором этаже дыру метра два в диаметре. Еще один обвалил угол и снес балкон, повисший на арматуре.

Комнаты, обращенные окнами к набережной, имели когда-то нарядные балконы с видом на Волгу, лепнину под карнизами, оцинкованные дождевые трубы. Дом изрядно поколотили, но разрушить добротную кладку гаубичные снаряды не смогли. Немцы чувствовали себя в нем довольно уверенно. С бугра хорошо просматривались окрестности, Волга и прибрежный лес на левом берегу.

Тяжелые орудия здесь не устанавливали. Место открытое, и в ответ посыпались бы наши гаубичные снаряды. Но пулеметами дом был напичкан от подвала до третьего этажа. Имелись минометы, а подходы были, наверняка, заминированы.

Через несколько дней праздник – Седьмое ноября. Жди «подарков» от фрицев, да и наши в долгу не останутся. День выдался морозный, градусов восемь, не меньше. Лежать на одном месте было тяжело, приходилось непрерывно шевелить пальцами рук и ног.

Атакой пока не пахло, но ближе к полудню дали несколько залпов минометы. Железнодорожный барак, где укрепилась восьмая рота, накрыло фонтанами взрывов. Хотя в развалинах все, что могло гореть, уже выгорело, мины подожгли полуразрушенный склад и кустарник в торце барака.

Заметив, что несколько красноармейцев, спасаясь от огня, бегут к укрытиям, заработали сразу два пулемета. Трассы летели из пролома и одного из подвальных окон. В подвале был установлен станковый МГ-42, пулемет с точной оптической наводкой и высокой скорострельностью. Проследив трассы, Ермаков увидел, как одна хлестнула по бойцам, бегущим от горящего склада к бараку.

Бежавший впереди красноармеец упал, двое подхватили его под мышки, потащили. Ноги бессильно волочились по земле, видимо, зацепило его крепко.

Андрей поймал пульсирующие вспышки и дважды выстрелил, попав в пулеметчика со второго раза. МГ замолчал, а Ермаков оглянулся в сторону барака. До укрытия успел добраться лишь один из троих бойцов.

Оживший через минуту пулемет взялся за Андрея. Немцы поняли, что действует снайпер, и хотя при солнечном свете не смогли точно засечь вспышки, били, не жалея патронов. К МГ-42 присоединился пулемет в проломе второго этажа.

Очередь разрывных и бронебойных пуль смахнула кирпичный гребень в метре от головы. Еще одна очередь накрыла соседнюю, запасную амбразуру. Там задымилась, разгораясь мелкими язычками огня, травяная подстилка, подсохшая на морозе. Пули шли густо. А теперь полетят мины. И хотя немцы, наверняка, не видели Андрея, но частые очереди дождем обрушились на участок, через который предстояло проползти и нырнуть в подвал.

Ермаков замешкался. Ползти вперед означало наверняка угодить под пули. Первая мина, со звоном набрав высоту, летела вниз. Ударила в груду кирпичей, разбила и разбросала ее фонтаном обломков. Крупный металлический осколок врезался в стену и отскочил, оставив выщербину с два кулака глубиной. Все заволокло дымом и рыжей копотью.

Понимая, что другого выхода нет, Андрей метнулся к ближней пробоине в бетонном полу и, обдирая пальцы, протиснулся в подвал. Наверху ахнуло так, что мгновенно заложило уши.

Ермаков, пригибаясь, побежал дальше от этого края, но поскользнулся на ледяном бугре и упал, сильно ударившись коленом. Поднимаясь, понял, что это тело красноармейца, покрытое ледяным панцирем. Неподалеку лежал еще один труп, а поодаль сразу пять-шесть, может, и больше, – скованные в кусок льда.

Слегка приглушенный коркой льда, запах гнили и разложения густо заполнял затхлый воздух подвала. Здесь хорошо похозяйничали крысы, выгрызая во льду отверстия, сквозь которые виднелись обрывки кожи на костях, клочки шинелей и гимнастерок.

Кто бросил погибших в подвал – непонятно. Развалины дома за два неполных месяца боев переходили несколько раз из рук в руки. Это могли сделать и немцы, а могли похоронить в подвале своих погибших немногие уцелевшие защитники, у которых не хватило сил выкопать могилы.

Впрочем, как убедился Ермаков, в городе, где непрерывно гибнут люди, с покойниками не слишком церемонились. Некоторые неделями лежали прямо на пустырях, и немцы, и наши, но приблизиться к ним было невозможно, разве что ночью за трофеями. Все простреливалось вдоль и поперек.

Ермаков полз по ледяным буграм, пока не добрался до стены. Наверху продолжало греметь и ухать. Окровавленные пальцы липли к прикладу, в ушах звенело. Место казалось более-менее безопасным. Но дом в свое время обстреливали орудия, сюда угодили несколько бомб, пробив дыры в подвал и частично разметав перекрытие.

Если обстрел продолжится, то какая-то из мин обязательно влетит в отверстие и ахнет по-соседски, где спрятаться будет негде. Вокруг полутьма, ледяные натеки, поблизости торчала бетонная свая, забитая глубоко в землю. Он прижался к ее основанию головой совершенно машинально, и это его спасло.

Мина влетела через пробоину в подвал и взорвалась шагах в пяти. С потолка посыпались ледяные сосульки. Одна, длиной с полметра, разбилась, как граната, засыпав все вокруг ледяным крошевом. Минометный обстрел вскоре прекратился, только по-прежнему стучали вразнобой пулеметы. Наверное, на войне инстинкт самосохранения срабатывает чаще, чем в обычной жизни.

Ермаков вдруг понял, что ему надо выбираться из подвала. И чем быстрее, тем лучше. Он сунулся к одной пробоине, поскользнулся на льду и, глядя в неровное пятно света, прикинул, что не дотянется до краев.

Еще два отверстия были слишком узкими. Оказывается, попасть сюда сложнее, чем выбраться. За каменной перегородкой находилась другая часть подвала. Там ему повезло. Наверх вели ступеньки, а дверь, обитая жестью, висела на одной петле.

Он вышиб ее плечом и выбрался на лестничную площадку, затем в одну из комнат первого этажа и жадно вдыхал морозный и, как ему казалось, совершенно чистый воздух.

Инстинкт его не подвел, Немцы решили прикончить или взять живьем русских снайперов. Они знали, что снайперы обычно работают парами, и возможная добыча оправдывала риск. Если у них все получится, они не только прикончат стрелков, приносящих чувствительный урон, но и выяснят, есть ли поблизости другие снайперы.

К дому приближались пятеро немцев. Короткими перебежками, осторожно, прячась в воронках, среди кирпичного хлама, в старых окопах. Один держал наготове пулемет МГ-34 с барабанным магазином, удобным для стрельбы на бегу, у остальных были автоматы или винтовки.

Пятерка двигалась, замыкая небольшой полукруг, то появляясь, то исчезая. Ситуация складывалась хуже некуда. Будь ты самым опытным стрелком и бывалым солдатом, выбраться из этой безнадежной ситуации почти невозможно. Прятаться бесполезно – они прочешут каждый закуток, а куда не смогут влезть, воспользуются гранатами.

Попасть в плен для снайпера – это жестокая и мучительная смерть. Он расплатится за каждую из двадцати шести зарубок на прикладе винтовки собственной шкурой. Говорят, есть специалисты, которые снимают ее с живого человека быстро и умело. А потом оставляют на долгие часы умирать полумертвое тело, лишенное кожи.

У Андрея было пока одно преимущество. Немцы не знали, уцелели ли русские снайперы после такого обстрела и сколько их. Сюда выпустили не меньше полусотни мин. В нескольких местах вышибло простенки, взрыв вывернул оконную раму, стены первого этажа были сплошь исклеваны осколками.

Выход оставался один – принимать бой и как можно дороже продать свою жизнь, которая промелькнула в эти минуты, как кадры быстрого кино. Больше всего жалко мать: она уже потеряла мужа, осенью умерла от простуды сестренка. Он еще не знал о судьбе шестнадцатилетнего брата, который записался в железнодорожный мостостроительный батальон. Дай бог, чтобы он уцелел. Все же там не передовая, хотя мосты и железные дороги немцы бомбят чаще, чем другие объекты в тылу.

И с Зоей Кузнецовой сумели побыть вместе всего один раз. Подружка уступила на часок свой закуток в санчасти, и Зоя помогала раздеться Андрею, который растерялся и путался в пуговицах. Час пролетел, как одна минута.

Андрей снова тянулся к обнаженному телу, но Зоя торопливо шептала:

– Надо уходить, а то в следующий раз в гости не пустят. Встретимся еще…

Вряд ли получится следующая встреча, и женщина, лежавшая рядом, была просто видением, которое не повторится.

Все это промелькнуло и исчезло, а в перекрестье прицела оказался бегущий солдат с винтовкой наперевес. Сквозь оптику Андрей отчетливо разглядел розовощекое юношеское лицо, озабоченное и одновременно азартное. Охота на русского снайпера опасная, но захватывающая штука. В случае успеха его, как и других, наверняка ждет награда, а после падения Сталинграда – отпуск.

Парень чувствовал себя уверенно, может, потому, что недавно прибыл на передовую, бежал в группе, а позади из трехэтажного дома-крепости их наверняка поддержат в случае необходимости огнем.

Андрей пока не стрелял, пытался поймать в прицел пулеметчика, самого опасного для него человека в группе. Но тот не торопился, держался позади, а перебежки делал грамотные и короткие, не подставляя себя под возможный выстрел. Зато упорно лез в прицел розовощекий парень, который бежал быстрее всех. Значит, у тебя такая судьба – умереть первым.

Может, в этом и есть справедливость. Именно эти восемнадцатилетние сопляки, воспитанники Гитлерюгенда, отличаются особой жестокостью. Они напичканы высокомерием, ненавистью к русским недочеловекам и жалости не знают. Не испытав сами боли, они придумывают самые жестокие пытки, а уж снайперу достанется такая изощренная смерть, что лучше погибнуть от пули.

Андрей плавно нажал на спуск. Солдат, возможно, ничего не понял. Пуля угодила в грудь, наверное, пробила сердце. Ноги у парня расползлись, как у сломанной куклы, он свалился, не издав ни звука, и больше не шевелился. Лишь винтовка загремела о кирпичи.

Остальные четверо мгновенно залегли, и в их движениях тоже сказалась степень накопленного боевого опыта. Автоматчик, замыкающий правый фланг, двумя прыжками добежал до воронки от снаряда и сразу открыл огонь, как его учили, короткими прицельными очередями.

И приклад был откинут, чтобы повысить точность стрельбы, и очереди по 3–4 пули шли кучно. Но дело в том, что этот долговязый парень показывал свою активность впустую, стреляя в то место, откуда Андрей уже отполз.

Пулеметчик, возможно, самый опытный в группе, молчал, затаившись где-то позади. Неуверенно стукнул выстрел из карабина, дал длинную очередь наугад второй автоматчик, спрятавшийся за перевернутым орудийным лафетом, искореженным и уже покрывшимся ржавчиной.

Лафет от полевого орудия среднего калибра, на первый взгляд, укрытие подходящее, за которым может спрятаться человек. Но защита не слишком надежная. Два колеса, ящик для снарядов, сиденье – металл не толще 5–7 миллиметров и дерево. Вряд ли эта коробка защитит от винтовочной пули. Автоматчик, притаившийся за лафетом, тоже был не слишком опытным солдатом.

Тем временем долговязый автоматчик в воронке зашевелился, видимо, меняя магазин. Голову в каске он не высовывал. Но в азарте, вставляя новый магазин, изогнулся всем телом, а в прицел попала нога.

Нога так нога. Ермаков отреагировал мгновенно. Выстрелил, попал куда-то ниже колена и едва успел откатиться в сторону.

Пулеметчик дал знать о себе точной, слегка завышенной очередью. Сразу занизил прицел и вложил разноцветную трассу в то место, где полминуты назад лежал Андрей. Это был специалист, и Ермаков едва успел уйти от пуль, направленных в точно вычисленное укрытие.

Долговязый автоматчик стонал и ворочался в своей воронке. Зацепило его крепко, возможно, перебило кость. От сильной боли он терял осторожность, высовываясь порой по грудь. Ермаков добил бы его без всякой жалости, но солдат был выведен из строя, опасности не представлял, и обнаруживать себя ненужным выстрелом не имело смысла.

Трое, пока еще живых охотников за русским снайпером отчетливо слышали крики о помощи истекающего кровью камрада. Возможно, все они были смелыми парнями, но каждый понимал, что вылезти из укрытия означает для любого из них смерть. Они подобрались к дому слишком близко, и русский на таком расстоянии не промахнется. Но отлеживаться просто так им мешала совесть, за ними наблюдали из окон дома их товарищи и начальство. Простят ли они бездействие и трусость?

Автоматчик, прятавшийся за лафетом, прокричал раненому что-то вроде: «Держись, мы поможем!» и снова застрочил из автомата, выпустив магазин несколькими длинными очередями. Сейчас он зарядит третий, выпустит наугад и его, изображая хоть какую-то видимость пустой активности.

Зря эти ребята устроили «охоту за охотником». Заработать Железный крест на опытном снайпере трудно – скорее получишь деревянный.

Автоматчик, прятавшийся за лафетом, явно нервничал, долго возился с автоматом, затем снова высунул ствол и открыл огонь. На этот раз Андрей отчетливо разглядел не только вспышки длинных очередей, но часть лица и почти целиком каску.

Попасть надо в ее центр, чтобы пуля не срикошетила. Расстояние позволяло хорошо прицелиться, но мешал пулемет, открывший огонь из окна трехэтажного дома. Расчет тоже не экономил патроны, очереди били о стены то ближе, то дальше.

Задержав дыхание, Андрей надавил на спуск. Удар пули о каску слышен издалека. Такой выстрел обычно смертелен. Но сжатые в агонии пальцы автоматчика продолжали давить на спуск, затвор продолжал работать и пули поднимали фонтанчики мерзлой земли в нескольких шагах от лафета. Магазин опустел, автомат умолк, лишь над лафетом вился легкий дымок.
Трое готовы. Какие-то шансы на спасение уже появились. Андрей приподнялся, чтобы получше разглядеть двух оставшихся солдат. Тот, который с винтовкой, распластался за грудой кирпича и не высовывался, подавленный смертью товарищей. Пулеметчика Ермаков не разглядел. Может, тоже спрятался от греха подальше.

Прямо в лицо вдруг засверкали вспышки. Самый опытный из всех пулеметчик умело действовал в одиночку своим надежным МГ-34. Удар выбил из рук винтовку, обожгло шею. Еще одна пуля разнесла на части кирпич, по лицу хлестнули мелкие острые осколки.

Вляпался! Андрей отполз на несколько шагов, волоча за собой винтовку с разбитым казенником и расколотым оптическим прицелом. Кровь стекала по шее и груди, горело лицо, избитое крошевом кирпича. Пулеметчик знал, что попал в цель, но и сейчас не обнаруживал себя. Раненый снайпер, если он еще в состоянии поймать цель, пробьет башку вместе с каской.

У Ермакова оставались в запасе считаные минуты. Пулеметчик выждет еще минуту и продолжит охоту. Андрей зубами надорвал индивидуальный пакет и торопливо перебинтовал шею. Куда угодила пуля, он не понял, но голова шевелилась с трудом, а пальцы сделались липкими от крови. Андрей вытащил из кобуры трофейный «парабеллум», но в этой ситуации он годился лишь на то, чтобы застрелиться. Осмелел пехотинец с винтовкой и, приподнявшись, торопливо выстрелил.

Ермаков нажал на спуск, давая понять, что приближаться к нему опасно, и пополз к тыльной стороне дома. Пулеметчик, конечно, хорошо отличал выстрелы пистолета от винтовки и, поднявшись на одно колено, ударил короткой очередью, затем сделал перебежку и, прячась за обваленной стеной, крикнул:

– Русский, сдавайся. Все кончено.

Прийти на помощь Ермакову никто бы не смог, участок находился под обстрелом из трехэтажного дома. Но на войне ситуация нередко меняется в неожиданную сторону.

Вряд ли бы кто, кроме старшего лейтенанта Василия Палехи, побежал к комбату Логунову. Но старший лейтенант побежал.

– Ермакова фрицы обложили. Помощь нужна, – тяжело дыша, выпалил он с порога.

– Что, в атаку людей поднимать? – с ненужной иронией отозвался Логунов, раздраженный неприятным разговором со своим замполитом Миненко.

Тот зудел, как муха, настаивая на боевой операции к празднику, внезапном штурме или подрыве какого-нибудь объекта, совершенно не принимая во внимание, что батальон обескровлен, боеприпасов и взрывчатки осталось всего ничего. Не успел отвязаться от замполита, заявился взбудораженный Палеха, которого Логунов, не разобравшись, отбрил, не вникая в вопрос.

– Никого поднимать не надо, – враждебно сжал скулы Палеха, а его смуглый греческий нос нацелился, как клюв, на комбата. – Дай приказ поддержать Андрюху минометным огнем.

– Два самовара, семнадцать мин, – огрызнулся Логунов. – Ситуация ясная?

– Ясная, дальше некуда.

Круто развернувшись, обычно неторопливый Палеха кинулся к двери, а комбат понял, что если не сможет вернуть своего лучшего командира роты и давнего верного товарища, то отношения между ними испортятся навсегда.

– А ну, стоять! – заорал комбат. – Ты чего, как барышня, психуешь?

– Ты на себя лучше глянь, – сверкнул белками глаз старший лейтенант. – Начальником большим себя почувствовал?

Дело в том, что, по слухам, капитану Логунову обещали присвоить к годовщине Октябрьской революции звание «майор» и, кроме того, подписан приказ о награждении орденом Красного Знамени.

– Да обвешайся ты побрякушками хоть с ног до головы и сиди тут, со своими отважными помощниками. А через часок можешь выпить за помин души лучшего снайпера – Андрюхи Ермакова.

– Василий, не психуй, объясняй толком, что и где, – уже обычным спокойным голосом отозвался комбат и одновременно дал команду ординарцу: – Командира минометчиков ко мне! Срочно. А ты, Василий, сам что-нибудь делаешь? Выдвигай «максим», ручные пулеметы.

– Уже выдвинул. Ведут отсечный огонь, но необходимы минометы. Прямой наводкой там ничего не сделаешь, стена разрушенного дома мешает.

– Во, бля, не один, так другой вляпается, – ругнулся Логунов.

А Василий Палеха уже объяснял сержанту-минометчику, куда надо вложить мины.

– Ясно… понял, – кивал головой смышленый сержант из недоучившихся студентов. – Люди уже минометы готовят.

Так удалось спасти сержанта Ермакова. Пятнадцать мин (две штуки минометчики все же оставили про запас) подняли завесу взрывов, вели огонь все имевшиеся в роте пулеметы.

Андрея, раненного осколком в шею, с лицом, избитым крошевом кирпича, и в промокшей от крови телогрейке, втащили в траншею. Зоя Кузнецова без аханья и вздохов (только стекали по щекам слезы) обработала, перевязала раны и вместе с санитарами отнесла его в полковую санчасть.

– Будем на тот берег отправлять? – спросил капитан, начальник санчасти.

– Пусть здесь отлежится, – попросила Зоя. – Я сама буду приходить перевязки делать. У вас ведь людей не хватает.

– Приходи, раз у вас любовь такая. А сейчас раздевай его, рану на шее зашить надо. Повезло парню. На пару сантиметров правее, и гортань бы перебило.

– Повезло дураку, – всхлипнула Зоя, стаскивая с Андрея гимнастерку. – Кто его просил в зубы к фрицам лезть? Стрелял бы из окопа, так ведь понесло его, куда не просили.

– Минометную батарею искал, мать ее ети, – с трудом ворочал языком Ермаков. – Нашел все-таки.

– Ну, все, победили фрицев, – поднося иглу к ране, насмешливо сказал хирург.

Андрей охнул от боли, когда тот раз и другой проколол рану, сшивая края шелковой ниткой.

– Терпи, казак, раз героем быть решил.

– Терплю.

– Благодари бога, – не отрываясь от своего занятия, рассуждал хирург. – Если бы осколок правее ударил, то вряд ли бы мы с тобой встретились. Шея у человека место опасное – ее лучше под пули или осколки не подставлять.

– Я и не подставлял специально, но когда один от пятерых отбиваешься, то сложно живым уйти.

– Ты, я гляжу, сумел.

– Троих фрицев срезал, тогда и ушел. В общем, повоевал.

– Ну, все, – заканчивая операцию, сказал хирург. – Жить будешь. Отведите его в палату.

Максим Быков, заскучавший без Андрея, обрадовался его появлению и заявил:

– Я, пожалуй, еще бы недельку здесь полежал.

– Или две, – осадила его старшая медсестра. – Денька три побудешь, и топай к своим. Воевать я, что ли, буду?

Глава 6 Тяжелые дни ноября

Шестого ноября 1942 года Верховный главнокомандующий Сталин, выступая на торжественном собрании в Москве, посвященному 25-й годовщине Октябрьской революции, произнес такую фразу: «Будет и на нашей улице праздник».

Фразу эту многократно повторяли, зная, что Сталин ничего не говорит зря. Некоторые ожидали мощных ударов в день праздника. Немцы сутки не вылезали из траншей и не отходили от пулеметов.

Но ничего особенного в этот день не произошло. Немецкие офицеры обходили под морозным ветром траншеи и разъясняли своим подчиненным, показывая на узкую полосу траншей, где упорно сражались недобитые русские.

– До наступления ледостава все закончится. Переправа действует кое-как, красноармейцы варят дохлую конину и ремни на закуску. По-человечески их жаль, это туповатые, не смыслящие в политике деревенские мужики. Многие желали бы сдаться, но за ними постоянно следят комиссары и НКВД.

Солдаты кивали, в чем-то соглашаясь со своими офицерами, но задавали и вопросы:

– Ходят слухи о большом русском наступлении. В этом есть хоть частица правды?

– Кто и откуда будет наступать? У них триста метров тыла, да еще отрезанного от своих главных сил. Вы видели хоть один танк или орудие крупнее, чем их примитивные «сорокапятки»?

Несмотря на затяжные бои и серьезные потери, жалобы на плохое питание, болезни и вши, боевой дух большинства немецких солдат и офицеров оставался довольно высоким. Они верили фюреру, видели, в каких тяжелых условиях воюют русские, неся огромные потери, и соглашались, что большевики не смогут долго оборонять эту вспаханную снарядами и бомбами полоску земли.

В то же время наиболее дальновидные из немецких высших офицеров уже давно наблюдали за сосредоточением советских частей на южном и северном флангах. Они отлично понимали, что это грозит фланговыми ударами. Но после двух удачных летних компаний сорок первого и сорок второго года руководство вермахта в своем большинстве не верило что русские способны на массированное наступление

Гитлер 8 ноября выступил в Мюнхене перед ветеранами с большой речью, которая транслировалась по всей Германии. Надо было как-то объяснять причины того, что город никак не удается взять.

Фюрер заверял: он не желает, чтобы его войска несли неоправданные потери, и остатки русских будут сметены небольшими штурмовыми отрядами. Волга перекрыта, 62-я армия Чуйкова, закопавшись в развалины, блокирована, и скоро все будет кончено.

Да, Гитлер старался по возможности беречь своих солдат, и в этом вопросе его военноначальники занимали куда более разумную позицию, чем многие наши генералы, без устали гнавшие красноармейцев в безнадежные лобовые атаки.

Но здесь, в Сталинграде, не жалели солдат ни с той, ни с другой стороны. Для Гитлера город, носящий имя его главного врага, вызывал стойкое раздражение. Захватить его и окончательно выбить русских, несмотря ни на какие потери, превратилось в навязчивую идею. Возьмем Сталинград, и сразу закончится война.

В этих рассуждениях отсутствовала логика. Гигантский фронт тянулся на тысячи километров от Баренцева до Черного моря. И взятие какого-то города, чье бы имя он ни носил, не решало судьбу войны.

Подходы к Сталинграду были ограждены, как частоколом, сотнями немецких кладбищ, а в самом городе трупы русских и немцев лежали повсюду, и число их постоянно увеличивалось.

Ранним утром, еще до рассвета, Саня Приходько, по прозвищу Матрос, и его напарник Кирилл Астахов заняли позиции на правом фланге полка.

Впрочем, трудно было назвать полком цепочку бойцов, насчитывающую две с половиной сотни штыков. Большинством взводов командовали сержанты. Командиры рот еще вчера были взводными, а пара «максимов» и противотанковое ружье на роту считалось солидным вооружением.

И все же это был полк, и он воевал. Хоронили погибших, получали пополнение, углубляли засыпанную взрывами траншею и держались за доверенную им полосу земли.

Здесь, на правом фланге берег был выше, чем в других местах, а глиняный, с примесью песка обрыв, окаймлял присыпанный снегом холм, сплошь изрытый воронками. Место было удобным для наших наблюдателей, и немцы не ленились по несколько раз в сутки обрушивать на него орудийные и минометные залпы.

До войны здесь был небольшой деревообрабатывающий завод, скорее, мастерская. Деревянные корпуса выгорели, осталась кирпичная контора с несколькими пробоинами от снарядов среднего калибра и смятой, лопнувшей во многих местах жестяной крышей, сплошь издырявленной осколками и пулями.

Несмотря на то, что 75-миллиметровые фугасы разбили и разметали внутри конторы все, что могли, а крыша провалилась с одного края до пола, Саня Матрос нашел это дырявое кирпичное убежище подходящим местом для засады.

Кроме того, неподалеку шла полузасыпанная траншея с ячейками и просевшей землянкой, которые могли служить запасными позициями. Напарником у двадцатидвухлетнего Сани Приходько был Кирилл Астахов, которого Саня для краткости называл Кирюхой.

Астахов считался в своей роте неплохим стрелком, был увертлив и быстр в движениях. По мнению Чумака, помощник из него мог получиться вполне подходящий. Правда, снайперской винтовки у Астахова пока не было, зато в придачу в обычной трехлинейке имелась половинка бинокля. Все же по штату напарники снайперов числились еще и наблюдателями.

Несмотря на морозную погоду, Волга держалась крепко, лишь кое-где в затонах блестели наплывы льда. Дальше его размывало течением, но вода в реке сделалась по-зимнему прозрачной и вместе с тем густой. Говорят, Дон уже стоял, но мощную двухкилометровую гладь Волги, по словам местных ребят, лед покроет не раньше, чем через пару недель, да и то, если ударит сильный мороз.

Приходько родом из Ростова, который с осени был под немцем. Беспокоила судьба семьи, а особенно младшей сестры. Девка видная, а фрицы ведут себя как хозяева. Где-то в здешних местах воевал старший брат Сани, но писем от него давно не приходило.

В пехоту он попал случайно. Сначала Приходько перевели на сейнер, который курсировал от Астрахани до Сталинграда, возил людей, грузы. В августе попали под налет «Юнкерсов-87». Шли небольшим караваном: тральщик и два сейнера. На тральщике стояли две «сорокапятки» и счетверенный пулемет.

Зенитчики открыли огонь дружно и сумели повредить головной «Юнкерс». Снаряд ударил в корпус, пробил его насквозь, и «Юнкерс», кое-как выйдя из пике, дымя, пошел в сторону берега. Спаренная пулеметная установка задрала стволы вверх, видимо, кормовой стрелок был убит.

Второй «Юнкерс» сбросил сразу две бомбы – стокилограммовки, чтобы избавиться от опасного для самолетов корабля. Одна из них рванула рядом с бортом тральщика и опрокинула его набок. В огромные пробоины хлынула вода, и, тральщик, перевернувшись, ушел в воду.

Сейнеру, идущему следом, удалось пройти немного. С его бортов прыгали новобранцы в гражданской одежде, некоторые с заплечными мешками или старенькими чемоданчиками. Они еще не поняли, что происходит, было жаль выбрасывать харчи, собранные в дорогу.

«Юнкерс» с воем спикировал метров до двухсот и точно вложил бомбу в центр сейнера. Саня Приходько первый раз видел, как судно разлетается на куски в безобразном фонтане огня, дыма и обломков. Бомба была не менее, чем «пятидесятка», и деревянной посудине хватило ее с лихвой.

Третьему сейнеру, на котором нес службу краснофлотец Приходько, пока везло. Опытный капитан сумел раз и другой увернуться от падающих бомб, хотя осколки уже пробили во многих местах борт и надстройки.

Но немецкий пилот угадал очередной маневр капитана и вложил бомбу почти вплотную к сейнеру, проломив борт. Большинство бойцов уже выскочили из трюма, опасаясь быть заживо утопленными. Десятки людей в новенькой, еще не обмятой красноармейской форме метались по палубе, усиливая качку, многие прыгали в воду.

Когда судно кренилось на проломленный борт, вода хлестала внутрь потоком, ускоряя гибель сейнера. «Юнкерс», выходя из пике, ударил из спаренного кормового пулемета. Саня Приходько стоял вторым номером возле зенитного пулемета и подавал ленту. Но пули «максима» лишь рикошетили от бронированного корпуса бомбардировщика.

Палуба была завалена телами убитых и тяжело ранен– ных, десятки людей пытались плыть к берегу. Намокшие шинели, тяжелые ботинки и спутанные обмотки тянули людей вниз. Сержанты, которые сопровождали новобранцев, были с винтовками и упорно не желали бросать их в воду. Как могли, они пытались оказать помощь тонущим, но те, в полной растерянности, намертво цеплялись за сержантов и тянули их за собой на дно.

Потеряв самообладание, молоденький боец кинулся под ноги Приходько. Он надеялся найти защиту за небольшим пулеметным щитом и тумбой. Саня, меняя ленту, на секунду встретился взглядом с расширенными от ужаса зрачками мальчишки лет восемнадцати.

Уже на подходе к берегу «Юнкерсы» добили второй сейнер. Судно село на мель, погрузившись в воду до половины. Это дало возможность экипажу и уцелевшим бойцам выскочить на берег и кинуться под защиту густого ивняка.

Зарывшись в песок, люди со страхом наблюдали, что происходит на воде. «Юнкерсы пикировали, расстреливая людей из носовых пулеметов. Когда выходили из пике, в дело вступали спаренные кормовые установки.

Вода, замутненная кровью, кипела от попаданий длинных очередей. Пилоты развлекались, мстя за своего подбитого товарища, гонялись порой за одиночными красноармейцами, которые поднимали руки, прося о пощаде. Группа из пяти– шести опытных пловцов, ныряя, приближалась к песчаному обрыву. «Юнкерсы» пронеслись над ними раз и другой, но сумели достать очередью лишь одного бойца.

Видимо, боеприпасы подходили к концу. Оба самолета, описывая круги, не спеша выжидали, когда красноармейцы приблизятся к берегу, затем дружно пошли в пике. Пули доставали людей на кромке берега, пробивая тела насквозь. Четверо остались лежать на песке, один нырнул в гущу ивняка. Пилоты «Юнкерсов», описав петлю, помахали руками в знак победы немногим уцелевшим красноармейцам и взяли курс на свой аэродром.

Из-под обрыва, прихрамывая, выскочил лейтенант и погрозил «Юнкерсам» кулаком вслед.

– Долетаетесь, суки! Всех в землю вобьем.

А к отмели течение прибивало все новые тела убитых, колыхались размотавшиеся обмотки. Пена, которая накатывалась вместе с мелкой волной на песок, была розовой от крови.

Тральщик и оба сейнера везли человек четыреста пополнения. Уцелела лишь малая часть. Если комбат Логунов в Финляндии навсегда запомнил обоз с обмороженными бойцами, которых привезли в госпиталь ампутировать ноги, то Саня Приходько уже никогда не забудет кипящую воду, в которой один за другим исчезали десятки беспомощных людей, а немецкие летчики, улыбаясь, махали сверху.

Ничего, сочтемся!

Кирилл Астахов, хоть и был старше на год своего шефа, имел семью, двоих детей, но относился к Сане Приходько, такому же рядовому, как он сам, с большим уважением.

Приходько был одним из лучших снайперов в полку. Счет уничтоженных немцев приближался к трем десяткам, уступал он только Матвею Черных, Антону Гутову и Андрею Ермакову. Да и повидал Саня в жизни куда больше, чем бывший колхозник Кирилл Астахов.

За свои двадцать три года Кирилл дальше окрестных деревень нигде не был. Разок попал в райцентр Инзу, небольшой городок, и первый раз увидел железную дорогу, паровоз, вагоны. Куда и зачем ему разъезжать? Закончил пять классов и с тринадцати лет работал в колхозе.

Хотел еще учиться, но Кирилл был в семье старшим сыном. Кроме него, пятеро младших братьев и сестер. Чтобы такую ораву прокормить у отца с матерью сил не хватит. В колхозе толком не платят, отвесят по осени мешка три ржи, гороха, ну, еще чего-то по мелочи.

Вся надежда на себя, огород, двадцать соток картофельного поля, которое жилы вымотает, пока взборонишь, посадишь, обработаешь да в подвал урожай спустишь. Картошка в их краях – главная еда.

Мать вывалит на стол чугун, и наворачивают старые и малые картоху в мундире с небольшим кусочкам хлеба и огурцами. Но это по-простому. Когда молоко имеется, мать томит картошку в русской печи, пока не появится румяная корочка, – вот это лакомство! Суп (щерба) – чаще без мяса, заправлен подсолнечным маслом, но тоже вкусно.

Ну, еще лес выручал: грибы, ягоды, орехи.

Была и корова, но по налогам столько приходилось молока да масла сдавать, что самим почти не оставалось.

Когда малые подросли, Кирилл настроился учиться на землемера, но рано женился, дети пошли – тут совсем не до учебы. До нынешней весны имел броню, как ремонтник в колхозной мастерской, но в апреле забрали на фронт, а жена уже третьего ждет – скоро рожать.

У Сани Приходько жизнь куда интереснее. За недолгое время рассказали друг другу все о себе. Кирюха в тринадцать лет в навозе ковырялся, а Саня с рыбацкой бригадой уже в Азов ходил. Когда освоился, зарабатывал столько, что Кирюхе и не снилось.

В Турции побывал, возили туда рыбу и икру. На обратном пути чуть в тюрьму не вляпался, пытался провезти два турецких ножа с серебряной насечкой. Контрабанда, холодное оружие! Месяц в каталажке просидел, а обещали аж пять лет. Спасибо капитану, собрал характеристики, ходатайство от экипажа, наверное, сунул в лапу кому надо и помог освободиться. Саньке тогда всего восемнадцать было, может, и поэтому в суде пожалели, дали год условно.

И девок всяких повидал: ресторанных, портовых приблуд, на разные любовные штуки умелых. Даже с турчанкой в Стамбуле хорошо погулял. Успел и жениться, но неудачно. Жена загуляла, пока он месяцами в плаваниях был.

Сидели, терпеливо выслеживая цель. Мороз прижимал, не спасало теплое белье и ватные штаны. Да и много на себя не наденешь, будешь, как кукла. Не пошевелиться, ни позицию быстро сменить.

По очереди уходили в глубь конторки, разминали руки-ноги. Чем еще согреешься? Не костер же разводить. Подходящая цель пока не попадалась. Мелькнул метров за семьсот фриц, судя по всему, рядовой. На таком расстоянии попасть трудно. Еще один высовывался, но, словно предчувствуя прицелы русских винтовок, быстро убрался.

– Слышь, Кирюха, – вдруг неожиданно вспомнил Саня. – А того капитана, что меня спас, убили. Помнишь, я тебе рассказывал, как два наших сейнера и тральщик фрицы утопили?

– Ну?

– Чего ну? Я когда на берег выбирался, в рубку заглянул, а капитан вместе с рулевым мертвые лежат. Потолок весь в дырках, под одну пулеметную очередь попали. Я его потом похоронил, крест даже сколотил.

– А остальных, что, не хоронили?

– Не всех. Торопиться надо было да и раненых быстрее вытаскивать, – Саня Приходько осекся и толкнул напарника: – Ну-ка, глянь в свой «цейс», кто-то там вдоль оврага шлепает.

Это был немецкий связист. Он не спеша двигался вдоль низины. На спине отчетливо виднелась катушка с разноцветным проводом. Приходько шевелил губами, уточнял расстояние до него. Метров четыреста. Наверное, он произнес это вслух, потому что сразу отозвался Кирилл:

– Пожалуй, поменьше… где-то триста с гаком.

Они оба неплохо определяли расстояние, и если выходили разные цифры, то брали среднюю. Метров триста пятьдесят будет. Тем временем связист присел возле бугорка, снял катушку и закурил. Это был, по их понятиям, уже немолодой немец, лет за тридцать.

Он задумчиво смотрел на Волгу, думал о своем, а возможно, просто отдыхал. Судя по возрасту, наверное, отслужил уже пару-тройку лет и не подозревал, что в этом пустынном месте подходит к концу его жизнь.

– Ставлю прицел на триста пятьдесят, – решительно проговорил Саня Приходько. – Лучше бы офицерик попался, но сойдет и этот.

– Может, я пальну, – предложил Кирилл.

– Далековато. Без оптики можешь промазать. Тут у них, наверное, порыв связи поблизости случился. Приберу этого, следующий приползет. Твоя очередь стрелять будет.

Астахов, еще не привыкшей к такой охоте, вздохнул, а Саня подкрутил винт вертикальной наводки. С минуту или две медлил, ожидая, не ударит ли поблизости взрыв, который заглушит выстрел. Как назло, артиллерия в этом секторе молчала, а связист не спеша поднялся и снова надел на плечи катушку.

Выстрел щелкнул негромко, хоть и резко. Звук поглотила обширная возвышенность, широкая лента реки и бескрайний пойменный лес на левом берегу. Немец свалился ничком. Астахов, всматриваясь в шестикратные линзы своего бинокля, пробормотал:

– В грудь уделал. Насквозь. Даже катушку пробило.

Но связист вдруг зашевелился и пополз. Он даже сумел отцепить катушку и двигался к воронке от снаряда, где надеялся укрыться.

– Добей, – зашептал Кирилл.

– Сам подохнет. – Приходько, сжав зубы, выбросил стреляную гильзу, дослал в казенник новый патрон.

Он злился на свой неточный выстрел и вспомнил в очередной раз, как немецкие летчики добивали мальчишек-новобранцев с потопленного сейнера, издевательски махая им руками.

Связист все же добрался до воронки, но вскарабкаться на бруствер не хватило сил. Какое-то время сапоги скребли лед, а рука тянулась к сухому кусту бурьяна. Затем немец замер и больше не шевелился, а Кирилл Астахов с облегчением вздохнул.

– Следующий твой, – напомнил Приходько. – Ставь планку на триста пятьдесят метров, не ошибешься. Только бери поправку на ветер, с востока дует.

Заметив что-то в выражении лица напарника, предложил:

– Могу и я. Ты вроде как его пожалел.

– Я про это слово давно забыл, – отозвался без всякого выражения Кирилл. – В селе, когда стали повестки разносить, в первый же день набрали человек сорок, ну и потом все лето призывали. Всех, кого призвали, погибли или без вести пропали.

– Так уж и все?

– Если полгода писем нет и военкомат молчит, надеяться уже не на что. У меня дядьку и двоюродного брата убили. Представляешь, в один день обоих.

– Представляю.

Достали фляги с водой из-за пазухи, перекусили черствым хлебом, зато с сахаром. Последнюю неделю для остроты зрения снова стали выдавать сахар.

Убитый связист продолжал лежать возле воронки. Никто к нему не спешил. Саня кивнул на катушку с хлорвиниловым проводом и предложил:

– Может, сбегаю? Наши связисты за такую катушку и немецкий аппарат не меньше литра поставят. Провода легкие, удобные, и цвет разный, не перепутаешь. Не то что наша веревка – полпуда на катушке.

– Не надо, – отрицательно помотал головой Астахов. – Место открытое, в момент подстрелят.

– Всех делов на двадцать минут.

Но Кирилл повторил, что нет смысла рисковать из-за мелочи, и Саня его послушался, хоть и был старшим в паре. Привык, что Астахов парень осторожный и советы дает дельные.

И действительно вскоре оба услышали шум моторов. Легкие вездеходы тащили на прицепах закрытые брезентом то ли пушки, то ли минометы с необычно толстыми стволами.

Немцы действовали быстро. За считаные минуты отсоединяли прицепы, для каждого уже был приготовлен неглубокий окоп. Это были реактивные шестиствольные минометы калибра 158-миллиметров. Говорили, что фрицы изобрели их в противовес нашим «катюшам». Надо сказать, что неприятностей они доставляли немало.

Две батареи, из шести установок каждая, были установлены в считаные минуты. На возвышении стояли разведывательный бронеавтомобиль и грузовик с торчавшей из кузова счетверенной крупнокалиберной пулеметной установкой. Зенитчики внимательно следили за небом, в окопах уже сидели наблюдатели со своей хитрой оптикой.

Видимо, цель была определена заранее. Реактивные установки быстро навели в цель, и Саня шепнул напарнику:

– Не слышал, как «ишаки» в полный голос ревут?

– Не приходилось.

– Тогда закрывай уши.

И, действительно, установки буквально заревели, выбрасывая языки пламени. Реактивные мины, весом тридцать четыре килограмма, летели по дуге, оставляя за собой хвосты черного дыма. Рев заполнял все вокруг, а небо словно перечеркивали мазками туши, расплывающейся на высоте.

Саня Приходько уже понял, куда направлен удар. Дымные полосы скрещивались, устремляясь к причалам поселка Красная Слобода. На островах и в затонах укрывались на день суда, обеспечивающие переправу, прятались в окопах и под деревьями маршевые роты, находились временные склады боеприпасов, продовольствия и медикаментов.

Семьдесят две тяжелые мины (фугасные, осколочные, зажигательные) взрывались одна за другой, иногда по несколько штук сразу. Взлетали вырванные с корнем деревья, обломки ящиков, рваные полотнища брезента.

Астахов даже различал в бинокль тела людей, которых взрывной волной поднимало вверх. Прямое попадание раскидало в разные стороны бревна причала и людей, суетившихся на нем.

Загорались, охватив огнем лес, бочки с бензином и соляркой. От детонации взрывались ящики со снарядами и взрывчаткой. В просеке, проломленной минами, виднелся горящий пароход. Его сорвало с якорей и медленно несло вдоль протоки. Прибрежная часть небольшого городка Красная Слобода горела, дым заволакивал берег.

Отстрелявшись, артиллеристы спешно накрывали установки брезентом, подгоняли вездеходы. Приходько знал, что расчеты всегда торопятся скрыться после залпов. Черный дым выдавал местонахождение реактивных установок. В любой момент могла появиться наша авиация, специально охотившаяся за этими установками.

Двое офицеров наблюдали в бинокли результаты обстрела. На островах и в затоне продолжало гореть и взрываться. Оба оживленно переговаривались, явно довольные своей работой.

– Кирюха, чего спишь? Прицел триста метров, твой – левый в каске. Мой – правый в фуражке.

Астахов пристраивал винтовку слишком медленно. Наверное, боялся промахнуться.

– Сейчас смоются. Бей.

Сам Приходько уже держал в перекрестье прицела офицера в фуражке и меховой шинели. Капитан или майор, не меньше. Два выстрела ударили одновременно. Офицер в фуражке покачнулся, сделал шаг вперед, пытаясь удержать равновесие, но тут же упал лицом вниз.

Второй офицер, опустив бинокль, растерянно оглядывался по сторонам. Саня лихорадочно передергивал затвор, но офицер в каске долго не медлил и бросился на землю. Пуля прошла над ним, взбив фонтанчик мерзлой земли на бруствере старого окопа.

Ударила из всех четырех стволов крупнокалиберная зенитная установка. Били пулеметы с разведывательного автомобиля, несколько минометчиков открыли огонь из карабинов, другие бежали к упавшим офицерам.

– Ты чего мажешь! – выругался Саня и точным выстрелом свалил одного из бегущих солдат.

Астахов тщательно прицелился и тоже выстрелил. Раненый солдат схватился за живот и скорчился на мерзлом пятачке. Кирилл досылал в магазин новый патрон, но Приходько тянул его за руку.

– Сматываемся, пока целые.

Зенитная счетверенка и пулеметы прочесывали подозрительные места. Зенитчики, возможно, засекли, откуда стреляли снайперы. Тяжелые пули калибра 13-миллиметров пробивали насквозь стену, вышибали куски кирпичей. Массивный подоконник разлетелся в щепки, крыша гремела от прямых попаданий и ухала, разлетались скрученные куски жести.

Наверное, в погоню за снайперами выделили бы группу преследования, но Приходько и Астахов уже скатились в кустарник и, пригибаясь, убегали под прикрытия бугра. Да и батареи спешили убраться с этого места. Расплывающаяся пелена дыма выдавала позицию. Русские наверняка ее засекли. Теперь жди налета штурмовиков или ответного гаубичного огня с левого берега.

По уходящей колонне выпустила десятка три мин батарея из соседнего полка. Попали или нет, непонятно. С запозданием, после многочисленных согласований дала наконец несколько залпов гаубичная батарея с левого берега. Осколочные снаряды, почти не оставляя воронок, свистели над пустым бугром. Свалили, невесть как, уцелевший телеграфный столб, вырвали кусок жестяной крыши из конторки, где сидели в засаде снайперы. Какой-никакой ответ дали!

Пожар, охвативший остров и прибрежные дома в Красной Слободе, был виден издалека.

– Повоевали, – мрачно плевался Приходько. – Сколько наших там погибло? Сто, двести, а может, и все пятьсот. Зато мы отличились: офицерика да трех солдат срезали. Молодцы!

Кирилл Астахов сопел, переживая за промах. Когда остановились свернуть цигарку, он решительно потребовал:

– Ты, Санька, доставай мне настоящую винтовку со снайперским прицелом. У тебя друзья кругом, найдут одну для меня.

– Найдут, Кирюха, – хлопнул приятеля по спине Саня.

Сегодня он округлил счет до тридцати фрицев, и один из них был офицер.

– Капитан, наверное, – машинально произнес вслух.

– Не меньше, – поддержал его Астахов.

Антон Глухов действовал без напарника. С ними ему не везло. Так как снайперов не хватало, Глухову сунули в помощники бойца, который хоть и был дисциплинирован, выбивал нормативы по стрельбе на «хорошо» и «отлично», но не имел никакого опыта. Они сходили вместе на задание всего два раза. Из парня мог вполне получиться неплохой снайпер. Он даже успел открыть счет, уложив точным выстрелом неосторожно высунувшегося немца. Но спустя какой-то час так же неосторожно делал перебежку и угодил под пулеметную очередь.

Второй напарник постоянно хитрил. Выбирал укрытия понадежнее, даже если из них ничего толком не было видно. Делал все, чтобы сохранить свою жизнь. При этом держался уверенно, рассуждал о снайперских приемах и даже с большой осторожностью сумел подстрелить вражеского наблюдателя.

Забравшись под бетонную плиту, он делал вид, что внимательно изучает вражеские позиции, а сам попросту отсиживался. Когда поблизости велся артиллерийский огонь, делал один-два выстрела, заглушаемые взрывами снарядов, и объявлял, что «кажется, еще одного уложил».

Несмотря на его изворотливость, Антон быстро разгадал хитрости напарника. Отчитал раз и другой, но, как говорится: «из дерьма пулю не слепишь». В напарнике поселился панический страх еще во время переправы через Волгу.

На его глазах затонул понтон с бойцами, получивший тяжелый снаряд в борт. При тусклом свете ракет было видно, как воронка на месте гибели судна затягивала в темную зловещую яму десятки бойцов. Небольшой катер, пришедший на выручку, перевернулся от взрыва. Снаряды и мины добивали барахтающихся в холодной воде красноармейцев. Один за другим они исчезали среди кипящих взрывов.

И на берегу было не легче. Полоска, которую занимала его рота, была перепахана снарядами и минами вдоль и поперек. Когда прибывшие углубляли траншею, то вместе с землей выбрасывали разложившиеся куски человеческих тел. Прятаться здесь было негде, разве что зарываться в землю. Но и земля спасала далеко не всегда, когда непрерывно летят снаряды и мины.

В конце концов, Глухов едва не погиб из-за трусливого напарника. Рассчитывая на него, сержант не всегда оглядывался назад. Однажды, целясь в немецкого пулеметчика, устроившегося со своим МГ-34 в развалинах дома напротив, Антон даже не услышал, а скорее уловил чьи-то осторожные шаги.

Обернувшись, он увидел, как по избитой лестнице спускается немец в камуфляжной куртке. Глухова спасла мгновенная реакция. Немец в камуфляже (скорее всего разведчик) замер, наводя автомат на русского снайпера, но Антон успел выстрелить, не целясь, навскидку. Тело разведчика осело на ступени, он пытался подняться, а сверху ударила автоматная очередь – стрелял второй немец. Пули прошли рядом с Глуховым, выбили кусок штукатурки, заполнив закуток известняковой завесой.

Небольшого роста, худой, но с крепкими витыми мышцами, работавший с детства на поле, Антон мгновенно отпрыгнул, досылая в казенник винтовки новый патрон. Немец хоть и различил за пыльной завесой русского снайпера, но ударил длинной очередью с запозданием.

Пули шли веером. Трассирующие высвечивались мгновенными зелеными огоньками, разрывные выбивали крошево кирпича крошечными яркими взрывами. Автомат замолк, кончился магазин. Установилась напряженная тишина, слышались лишь стоны раненного в живот, лежавшего на лестнице головного разведчика.

Второй немец менял магазин, а может, доставал гранату – медлить было нельзя. Антон одним прыжком выскочил на лестницу и оказался лицом к лицу с врагом. Молодой крепкий парень, отвинтив колпачок на рукоятке гранаты, уже выдернул шнур и замахивался для броска.

Здесь уже сыграла роль не только мгновенная реакция, но и опыт войны, на которую Глухова забрали еще осенью сорок первого. Запал горит пять секунд, выстрелить и отскочить сержант успеет. Стрелял снова навскидку, но в упор не промахнешься.

После выстрела Антон успел отскочить за простенок, а пять секунд пролетели мгновенно, быстрее, чем он ожидал. Возможно, немец выдернул шнурок раньше и собирался швырнуть гранату с задержкой, чтобы русский не перебросил ее обратно.

Взрыв в замкнутом пространстве грохнул с такой силой, что у Антона заложило уши. Глаза забило известняковой пылью, кирпичное крошево пучком прошло рядом.

И снова медлить было нельзя – немец мог уцелеть, а в узком коридоре все преимущества на стороне короткого скорострельного автомата. Но в рассеивающемся облаке Глухов увидел, что немец не сумел убежать от собственной гранаты.

Осколки догнали его, изрешетили ноги. Из дырок в кожаных сапогах струйками выталкивало кровь, брюки до пояса были порваны и пропитались красным. Немец, скорчившись, сжимал ладонями низ живота. Видимо, осколки разбили промежность, смертельно раненный солдат застыл от болевого шока.

Прибежал напарник. С ходу добил в голову немца, раненного в живот, подошел ко второму и удовлетворенно заметил:

– Ого, яйца оторвало. Я думаю, что за грохот, а в дыму ничего не видно. Надо бы и этого добить.

– Ни к чему, он и так доходит.

– Для верности надо…

– Пошел на хрен! Забился в щель и отсиживался там. Или тебе пулю всадить за трусость для верности? – теряя выдержку, закричал Глухов. – Забери автомат, магазины, документы. Часы не трогай.

– Ты чего, Антон? Боевые трофеи.

– Я тебе сказал, не трогать! У тебя есть одни – достаточно.

Запретил брать часы со злости. Для снайпера вещь необходимая, лишняя пара часов всегда пригодится. А можно из ребят кому подарить. Но уж слишком разозлился на своего трусливого напарника.

Поймав взглядом ствол винтовки, направленный ему в живот, напарник поспешно отпустил руку немца с часами:

– Я не виноват. Наблюдал за той стороной улицы. Там трое немцев с пулеметом шли. Думаю, вдруг к нам, решил их подстеречь, а тут выстрел, очереди, граната рванула. Я …

– Головка от хрена! Бегом вперед!

Напарник вдруг съежился:

– Ты мне в спину не пальнешь? Ей-богу, я на помощь спешил, но не успел.

Бежали молча, уходя от поднявшейся стрельбы. Когда пришли в свой батальон, комбат долго рассматривал документы убитых. Определил:

– Та же дивизия. Автомат я разведчикам отдам, он им больше пригодится. Не возражаешь, Антон?

– Нет, – пожал плечами Глухов. – Автоматы им действительно нужнее.

– Ты не контужен случаем? Вид у тебя, как из-под взрыва ушел.

– Так граната рядом ахнула. Простенок спас, а глаза до сих пор режет, известкой забило.

– Сейчас санитарку вызовем, промоет теплой водой. А то, может, и в санчасть идти придется. Вижу, что повоевали. Какие результаты?

Глухов молчал, а беспокойно крутившийся напарник торопливо объяснял, оживленно жестикулируя.

– Фрицы Антона живьем взять хотели, а он одного из винтаря уделал, а второго его собственной гранатой взорвал. Вложил в десятку, аж яйца отлетели.

– Ты что, успел в воздухе гранату перехватить? – спросил комбат.

– Слушайте вы болтуна! – отмахнулся Глухов. – Те двое фрицев, наверное, из разведки были. Влезли незаметно, я их, можно сказать, прозевал. Но в последний момент шаги услышал. Одного из винтовки уложил, а во второго, пока он запальный шнур из гранаты дергал, я тоже выстрелить успел. Со страху руки-то быстро работают. В общем, успел. Ну, его еще кроме пули и осколками своими же посекло.

– Молодец ты, Антон. Все бы у меня такие были! Сколько уже на счету?

– С этими двумя тридцать четыре.

– А ты где, трус хренов, околачивался? – повернулся он к напарнику Глухова. – Сбежал? Прятался?

– Я неподалеку был. Следил… пулеметчики шли, вот я…

– Товарищ капитан, – разозлился Глухов. – Уберите его из снайперов. Ну, чего про него разговор вести? Трус и болтун.

– Трусов у нас некуда убирать, – хмуро сказал комбат. – Их расстреливают. И никакого трибунала для этого не требуется.

Напарника трясло мелкой дрожью. Он знал, что комбат-2 Ищенко на расправу скорый. Если начнет разбираться, может и шлепнуть.

– Не надо никаких расстрелов, – отмахнулся Глухов. – И так людей не хватает. Пусть в траншее сидит.

– Пошел вон, – крикнул подвыпивший комбат. – В третьем взводе рядовым воевать будешь. Увижу, что струсишь, шлепну на месте.

С тех пор Антон Глухов воевал без напарника. Комбата Ищенко дня через два убили, новый командир про напарника не вспоминал. А Глухову было даже спокойнее одному, вся надежда на себя. Справится как-нибудь.

Ничего справляется. С того дня время прошло. Убили комбата Ищенко, толкового, хоть и чересчур горячего мужика. Бывший напарник попал под разрыв мины, хотя говорят, окоп глубже всех вырыл. И на новом месте свою жизнь изо всех сил спасал. Но от судьбы не уйдешь.

Седьмое ноября прошло в общем спокойно, обе стороны держались настороженно, иногда постреливали, но день пережили без особых происшествий. Восьмого утром Глухов был уже на присмотренной заранее позиции. Котельную еще в сентябре разнесло бомбой, осталась лишь груда кирпича, вдавленная крыша и кусок дымоходной трубы.

Труба толстая, кирпичная, есть, где пристроиться внутри. И обзор с нее на всю округу. Но именно по этой причине по ней то фрицы ударят, то наши запустят пару-тройку мин. Всем чудится, что там вражеский наблюдатель или снайпер сидит. Но умный снайпер сидеть здесь не будет.

Место Антону хорошо знакомое. Нырнет в развалины и через узкий лаз карабкается по куску арматуры до трещины в трубе. Осмотрится, пока окончательно не рассвело, и снова спускается вниз.

Однажды засмотрелся, как немцы перегоняют танки. Хотел определить, куда двигаются эти четыре приземистые коробки, – может, атака на их полк готовится. Ну, и досиделся, пока не прилетел снаряд со склона Мамаева кургана.

Стреляли не по Глухову. Вряд ли его заметили. Наверное, наводчик 75-миллиметровки проверял прицел и врезал по торчавшему обрубку. Угодил точно, отколол метровый обломок, добавив вокруг кучу битых кирпичей, и на этом успокоился. Антон едва успел спрыгнуть вниз, нырнуть в котельную и отделался лишь звоном в ушах.

Больше долгими наблюдениями из трубы не увлекался. Засекли бы его, ударили калибром посерьезнее. Пудовый снаряд 105-миллиметровки снес бы остаток трубы и смешал бы Глухова в одну кучу с кирпичами.

Из развалин котельной такого обзора, конечно, нет. Но место надежное. Антон раскопал несколько амбразур, не поленился потратить две ночи и выдолбил, очистил от обломков неглубокую, по колено траншейку, по которой, в случае необходимости, можно доползти до кустов и дальше до оврага, ведущего вниз, к своим.

Когда-то в развалинах располагался немецкий пост наблюдения. Но место для фрицев оказалось неудобным. Слишком близко от наших траншей. И хотя саперы натыкали вокруг мин, наши разведчики пару раз подбирались к посту. Однажды взяли языка (утащили вместе с пулеметом), а в другой раз закидали подвал через амбразуры гранатами.

Война за котельную длилась недолго. Когда немцы установили здесь минометы и принялись осыпать наши траншеи минами едва не прямой наводкой, командир полка Волошин договорился с артиллерийским начальством. Из-за Волги ударила шестидюймовая батарея.

И хотя разброс снарядов за четыре километра оказался велик, два трехпудовых фугасных снаряда легли точно в цель. Добили котельную, похоронив под обломками целое отделение, обвалили трубу и вырыли вокруг несколько огромных воронок – земля в октябре после дождей была мягкая.

Немцы поначалу пытались выкопать останки своих убитых, но попали раз-другой под мины и пулеметный огонь из наших траншей, понесли новые потери и решили оставить мертвецов в покое.

Когда Глухов забрался в полузасыпанную котельную первый раз, то едва не задохнулся от вони разлагающихся останков. Но место показалось ему удобным. Обмотали с напарником лица влажными тряпками и в обычных мешках вытащили сколько смогли кусков арийских тел, оторванных рук и ног. Позже захолодало, вонять стало меньше, а Глухову место пришлось по душе, особенно, когда выгнал труса-напарника.

Появлялся Антон здесь раза два в неделю, не чаще, чтобы не привлекать излишнего внимания. Конкурентов у него не было, так как немцы в свое время хорошо заминировали подходы и лезть сюда никто не решался. Посылали иногда снаряд или пулеметную очередь в обломок трубы. Разок врезали из фугасного огнемета по развалинам, но расстояние оказалось великовато. Огненная струя выжгла траву и небольшую часть кирпичей.

Разглядывая потом спекшиеся от тысячеградусного жара пузырчатые комья, у Антона мороз по коже прошел. Если бы в амбразуру угодило, то сгорел бы он до костей как в крематории. После этого не поленился, разыскал обломки чугунных заслонок от печей и закрывал ими амбразуры, подпирая железяками.

Место было удобно своей неприметностью: трубу почти полностью снесли, груда обгорелого кирпича, пустырь, обрывки колючей проволоки. Хотя из амбразур, расположенных низко над землей, многие цели были не видны, но Антону хватало и того, что удалось поймать в прицел.

Последние дни заметно похолодало, его нора покрылась толстым слоем инея. Несмотря на подстилки из сухой травы и старых шинелей, приходилось без конца вставать и греться: подпрыгивать, колотить варежками по бокам.

Охота в этом месте, как правило, была удачная. Отсюда просматривалась дорога, два дома с немецкими гарнизонами, траншея и несколько блиндажей. Личный счет Антона Глухова двигался уже к сорока уничтоженным немцам. Могло быть и больше, но осторожный и рассудительный сержант не злоупотреблял своим укрытием и нередко «охотился» в куда менее удобных местах.

Справа вдруг загрохотало. Антон выглянул в амбразуру. Небо перечеркивали дымные полосы, стоял рев летящих в сторону левого берега тяжелых реактивных мин. Все ясно, работают «ишаки», реактивные немецкие минометы. Тяжелые мины, оставляя дымные хвосты, летели, кажется, в затон и причалы поселка Красная Слобода.

Под такой рев можно выпускать из глубины подвала пулю за пулей: вспышек не видно, а грохот и рев заглушат винтовочные хлопки. Стреляли немцы довольно точно. К взрывам мин присоединился грохот сдетонировавших на островах боеприпасов. Значит, накрыли склад или судно, нагруженное снарядами, укрытое в затоне.

Небо на северо-востоке заволокло пеленой дыма, горел лес, возможно, досталось сейнерам и небольшим пароходам, прятавшимся под берегом островов.

Рев так же быстро прекратился, как и начался. Сейчас немцы будут срочно увозить свои шестиствольные установки. Хотя на политзанятиях практически о любом немецком оружии отзывались пренебрежительно, но шестиствольные минометы были оружием серьезным и в считаные минуты накрывали огнем большую площадь.

Судя по интенсивности стрельбы, вели огонь не менее десятка установок. Скорее всего – две батареи, а это двенадцать «ишаков». Значит, на затоны, находившиеся там, суда, людей, ожидавших переправу, обрушилось семьдесят две тяжелые мины.

Вчера, в праздник, фрицы не сильно высовывались, ожидали наших ударов, а сегодня вывезли на огневую позицию сразу двенадцать установок. Видимо, решили заранее нанести удар перед ночной переправой, чтобы не дать пополнить людьми обескровленные части.

Где-то правее тоже находились снайперы. Утром он встретил Саню Приходько и его напарника Кирилла Астахова, пожелали друг другу удачи. Кажется, немецкие реактивные установки вели огонь неподалеку от их позиций.

Артиллерийские разведчики могли прочесать местность, и если наткнулись на ребят, им пришлось туго. За ревом установок выстрелов слышно не было, потом вроде хлопнула раз-другой винтовка и открыли огонь пулеметы. Значит, ребята поймали кого-то в прицел.

Глухов выбрал амбразуру повыше. Спешно отходящая минометная колонна могла пройти мимо него. Он зарядил обойму патронами с бронебойно-зажигательными пулями и приготовился. Колонна во главе с разведывательным автомобилем быстро двигалась по нижней дороге. Но вскоре должна была круто повернуть, и тогда вездеходы и реактивные установки на короткое время окажутся под прицелом.

Он еще не решил, будет ли стрелять. Вести огонь из винтовки по вездеходам нет смысла. Грузовые отсеки покрыты брезентом, он даже не увидит расчеты. А если увидит и поймает в прицел? Вряд ли фрицы остановятся, даже если он кого-то уложит.

Минометчики торопились на свою базу, в укрытие, так как после залпа за ними часто начинали охоту русские штурмовики. Останавливаться им нельзя. Тем более в затоне и на островах продолжало гореть и взрываться. Если под рукой окажутся самолеты, командование бросит их на штурмовку реактивных установок.

Из-за поворота появился бронеавтомобиль с разведкой, за ним двигались один за другим легкие вездеходы. Иногда сквозь приоткрытый брезент виднелись артиллеристы в куртках и касках, светились огоньки сигарет. В каждом расчете 6–7 человек, да еще наблюдатели. Если успеть ударить пару-тройку раз, то наверняка кого-нибудь зацепишь.

Антон продолжал колебаться, он не любил выстрелов наугад. Но, представляя, какие потери нанесли эти батареи и сколько погибло наших ребят на островах, он невольно вел прицел вслед каждому вездеходу с реактивной установкой на прицепе.

В большой семье Глуховых за год войны пропал без вести отец и старший брат Антона, сгинули три двоюродных брата – ни слуху ни духу. Погибли несколько друзей, которых он знал с детства.

Из предпоследнего вездехода вылетела яркая цветная пачка из-под сигарет. Антону показалось, что он слышит смех довольных собой артиллеристов. Они хорошо отстрелялись, сумели уйти, курили. Впереди ждал обед и порция рома. За такую стрельбу нальют и двойную.

Брезентовый полог этого вездехода был широко распахнут. Тепло одетые артиллеристы курили на свежем морозном воздухе, и в грузовом отсеке их было, кажется, не меньше полдесятка. Смеетесь? Ну, посмейтесь еще!

Сержант Глухов выпустил первую пулю в солдата, сидевшего у заднего борта. Расстояние не превышало ста двадцати метров, а вездеходы на повороте снижали скорость. Пуля опытного стрелка ударила артиллериста в грудь, он дернулся и повис на борту. Слетела и загремела на мерзлой земле каска, ветер катил искрящуюся сигарету, которую только что курил убитый солдат.

Он едва не вывалился от тряски. Сидевшие рядом торопливо втащили его внутрь и отпрянули в глубину грузового отсека. Прежде чем вездеход исчез за поворотом, Антон успел выстрелить еще два раза. Кажется, в кого-то попал, но уверен в этом не был. Оставшиеся два заряда он хотел выпустить в последний вездеход, но грузовой отсек был плотно закрыт брезентом.

Колонну замыкал грузовик. В открытом кузове торчала счетверенная крупнокалиберная установка, а вокруг нее открыто сидели несколько зенитчиков. Пуля сбросила наводчика с сиденья, остальные пригнулись. Последняя, пятая пуля из обоймы ударила в борт, выбив мелкие щепки.

Как и ожидал сержант Глухов, колонна, не замедляя ход, двигалась дальше. Лишь на десяток минут приостановился грузовик. Зенитчики мгновенно заняли свои места и, опустив стволы, ударили счетверенной трассой наугад.

Пули хлестнули по развалинам котельной, выбили несколько кирпичей из трубы и прошли плотным пучком через кусты, где мог прятаться вражеский стрелок. Но задерживаться зенитчики не могли, они обязаны были сопровождать колонну. Увозя убитого наводчика, машина спешно догоняла колонну.

Антон Глухов был не только одним из самых результативных снайперов полка, но, как и Матвей Черных, отличался четкой обдуманностью своих действий. Такую стрельбу по колонне, да еще с близкого расстояния, мог сгоряча открыть суетливый и неопытный Максим Быков. Увидел фрица – бей его, потом разберемся! Но Антон учел, кажется, все, торопливый отход колонны, отсутствие поблизости немецких позиций и другие факторы.

Теперь можно было собираться. Каждый раз, покидая надежное каменное укрытие, сержант Глухов уничтожал все следы своего пребывания в подвале. Собрал крошки хлеба, окурок цигарки, долго искал затерявшуюся стреляную гильзу.

Старых гильз, и немецких и русских, здесь хватало, но блестящая, только что отстрелянная латунь, могла выдать его, если сюда наведаются немцы.

И он бы благополучно ушел. По меньшей мере, два фрица: артиллерист и зенитчик убиты. Антон не сомневался, что хоть одна из трех других пуль тоже угодила в цель, но утверждать точно этого не мог и вырезал на прикладе две очередных небольших зарубки.

Но на сержанта Глухова уже открыли охоту, о чем он пока не догадывался.

Антон не знал, что попал в кольцо разведывательно-штурмовой группы случайно. Выстрелом его товарища, Сани Приходько, был убит майор, командир реактивно-минометного дивизиона.

Обслуживание шестиствольных реактивных установок требовало немалой подготовки и опыта. Установок имелось немного, и гибель командира такого ранга стала серьезной потерей для артиллерийского полка специального назначения. Установки задействовали для уничтожения наиболее важных целей.

Успешным налетом на корабельную стоянку, маршевые роты и склады, укрытые на островах возле поселка Красная Слобода, дивизион был обязан прежде всего четким и умелым действиям командира дивизиона. Это был боевой опытный офицер, пусть в сравнительно невысоком звании, но заменить его не могли даже артиллеристские полковники, дававшие ему приказы и ненужные советы.

Когда в штаб передали по рации о его гибели от пули русского снайпера, там вначале отчитали начальника штаба и командира разведки, а затем дали приказ прочесать возможные места засады и найти снайпера. Масло в огонь подлило и сообщение, что дивизион был обстрелян несколько раз, два человека погибли (в том числе наводчик зенитной установки) и еще два тяжело ранены.

Но толком определить место, откуда велся огонь, не смогли. Группа из пятнадцати человек прочесала одно-другое возможное укрытие, обстреляли из огнеметов щели, подвалы и наткнулись на разрушенную котельную.

Выстрелов и шума снаружи сержант Приходько не слышал и выбирался из укрытия хоть и осторожно, но спокойно. Он замаскировал вход, смел пучком травы следы валенок и пополз по вырытой им неглубокой траншее. Оставалось преодолеть несколько метров траншеи, покрытые инеем кусты и нырнуть в овражек, где его надежно укрывали деревья.

Приглушенные голоса заставили Антона застыть на месте. Слова были немецкие, а говорящих, по меньшей мере, двое. Затем послышались шаги с другой стороны. Глухов понял, кто-то шагает в сторону траншеи, и через минуту-две он будет как на ладони. С запозданием пожалел, что не выдолбил траншею поглубже, но вряд ли бы это что-то изменило.

У Антона, кроме винтовки, имелся пистолет ТТ, доставшийся от покойника-взводного (он его недолгое время замещал), и граната-лимонка. Он понял, что надо срочно прорываться, – внезапное появление немцев на этом заброшенном пустыре наверняка связано с его выстрелами по колонне. Вычислили!

Когда скрип шагов по мерзлой земле стал слышен совсем отчетливо, Антон выдернул кольцо гранаты, отпустил чеку и, привстав, швырнул ее под ноги немцу в камуфляжной куртке. Значит, точно разведка! А ищут его – мелькнуло в голове.

Немец, увидев русского сержанта, шарахнулся прочь от гранаты. Антон держал ТТ, готовый сразу после выстрела выскочить из траншеи и прорываться. Рвануло, забив грохотом уши, сверху посыпались мерзлые комки земли, обломки кирпичей.

Выпрыгнув наверх, Глухов увидел, что немец лежит, прикрыв голову в каске автоматом, но вряд ли его крепко задело. Зная, что в ближнем бою пистолет более удобен, Антон выстрелил в лежавшего, но промахнулся. Хотел нажать на спуск еще раз, но двое немцев, чьи голоса он слышал минуту назад, приближались быстрыми шагами и поднимали автоматы.

Эти двое показались ему более опасными. Глухов выстрелил четыре раза подряд, переводя ствол с одного немца на другого. Один, перегнувшись пополам, выронил автомат и опустился на четвереньки, прижимая ладони к животу.

Второй был тоже ранен, но успел дать короткую очередь одновременно с выстрелами ТТ. Антону обожгло бок и правую руку, но кость, видимо, не задело. Глухов бежал на него, выстрелил еще раз, уже в упор, и, ускорив шаг, пытался перемахнуть голый клочок земли с заиндевевшей травой.

Несмотря на боль и желание быстрее нырнуть в овражек, он оглянулся в сторону контуженного взрывом немца. Тот сидел на подвернутых ногах. Автомат в его руках раскачивался, не находя цель.

Антон нажал на спуск, но онемевшая правая рука послала пулю мимо цели, да это и не имело значения. От оврага бежали еще двое или трое, в камуфляже, с автоматами. А сидевший, как восточный божок, контуженый разведчик, ударил длинной очередью, целясь в ноги.

Ударило словно железным ломом по ноге, повыше щиколотки, прожгло острой болью перебитую кость и свалило на снег. Боясь потерять сознание, сержант шарил и не мог найти выпавший пистолет. По руке ударили сапогом и скомандовали почти на правильном русском языке:

– Жить хочешь – не шевелись.

– Не хочу, суки, – прошамкал Антон.

Видимо, он сильно разбил лицо, когда падал. Вокруг собрались не меньше десятка немцев, все в камуфляжных куртках, с автоматами. Двое, видимо, разбирающиеся в медицине, разрезали на нем валенки, перевязали прострелянные ноги.

На перебитую кость наложили шину – предусмотрительные, сволочи, – готовые шины с собой возят. Затем обработали, перевязали бок и руку, куда тоже угодили пули.

– Хлебнешь, парень? – подмигнул крепкий рыжий фриц, доставая фляжку.

– А чего бы перед смертью не глотнуть, – отозвался Глухов.

– Не торопись на тот свет. Придет время, все там будем.

Антон сделал несколько глотков чего-то крепкого и вернул фляжку.

– Спасибо. Хорошо по-русски говоришь. Где научился?

– Пришлось пожить года три в вашей засранной России. Посмотрел, как вы там существуете. Ну, и за кого ты воевал, умирать собрался? За вашу грязь непролазную и драные лапти?

– Бойкий ты, рыжий. А, наверное, обосрался бы, если б нас местами поменять.

– Не наглей, – немец наступил на перебитую лодыжку, и Антон невольно вскрикнул от острой боли, прожигающей все тело до мозга.

– Могу еще разок нажать, хочешь?

Но Глухов намертво прикусил губы. Страх куда-то ушел.

Стоявшие в кружок немцы рассматривали его винтовку, считали зарубки, в голосах слышалась злость. Подошел кто-то еще и пнул Антона, а рыжий, по-прежнему улыбаясь, проговорил:

– Сорок наших ребят угробил. Ну, теперь жди благодарности.

Антона долго куда-то везли. Тряска мучительно отдавалась в перебитой ноге, повязка и шина сползли. Он чувствовал, как из обеих ран на левой ноге снова вытекает кровь и мутится, слабеет сознание. Когда выгружали, немцы обнаружили, что снайпер истекает кровью, и наложили свежую повязку. В каком-то помещении его пытались допрашивать: сколько снайперов действует в его полку, где они устраивают засады, много ли в ротах боеприпасов.

Глухов что-то бормотал в ответ, язык ворочался с трудом. Что хотели узнать, немцы от него не услышали. Кто-то снова крутнул перебитую в лодыжке ступню. На этот раз боль, как гвоздем, проколола сердце. Была она совсем короткой, как вспышка, и Антон сразу потерял сознание.

Полковник, руководивший допросом, безнадежно махнул рукой и собрался уходить.

– Заканчивайте, – поморщился он, когда Глухову снова крутнули почти оторванную лодыжку и он закричал, в очередной раз теряя сознание

– Как с ним прикажете поступить, господин полковник?

– Накормить, обласкать за то, что он взвод наших солдат на тот свет отправил.

– На прикладе есть зарубки подлиннее, – подсказали полковнику. – Шесть штук. Это наверняка офицеры.

– Добавьте к ним седьмого – командира дивизиона. Опытный был снайпер, заканчивайте с ним. Расстреляйте или сожгите в мусорной яме! Он мне надоел. Все. Доложите позже, кого планируете на должность командира дивизиона.

Антон Глухов принял свою смерть в воронке от бомбы, где уже лежали два промерзших трупа: босой красноармеец в рваной гимнастерке и женщина в старом пальто и резиновых ботах. Его бросили на окоченевшие тела, наверху что-то зашипело, и огнеметная струя погасила в глазах Антона то, что он хотел увидеть в последнюю секунду: лица детей, жены, матери. Горючего не пожалели, и дым от горевших тел, одежды и обуви потащило в небо.

Немцы постояли на краю ямы, кто-то сделал фотографию. В карманах уже мертвого русского сержанта вдруг захлопали оставленные в спешке патроны. Немцы шарахнулись прочь и принялись ругать какого-то Пауля, который не обыскал как следует русского.

– А если бы у него граната в кармане осталась? – кричал на Пауля кто-то из коллег.

– Граната – это плохо, – ответил виновный. – Тогда пришлось хоронить бы кого-то из наших, может, и не одного, а земля мерзлая.

Глава 7 Отомстить за брата

– Андрей Ермаков тут есть? – кричали от входа.

– Есть, – отозвался Андрей. – Чего надо?

Ему не хотелось вылезать из глубины санитарной землянки, где пахло гниющими ранами и было душно, но с Волги дул пронизывающий ветер, обещавший сильный мороз.

– Вылезай сюда, разговор есть.

Андрей подумал, что его вызывают в полк, но дело оказалось куда хуже. Земляк, служивший с его младшим братом Никитой, каким-то чудом отыскал Андрея и рассказал о его гибели.

– Какая служба? – не понял Ермаков. – Никитке всего шестнадцать лет было, семнадцать в феврале стукнет.

Красноармеец, лет тридцати, с загипсованной рукой, свернув с его помощью цигарку, вздохнул:

– Не стукнет ему семнадцать. Убили Никиту неделю назад.

– Рассказывай, не тяни жилы, – крикнул Андрей.

Оказывается, в конце лета Никита ушел с комсомольским набором в железнодорожный мостостроительный батальон. Непонятно, в каком качестве, вольнонаемного или рядового бойца. Когда восстанавливали мост через Ахтубу, налетели «Юнкерсы» и сбросили несколько бомб.

Никиту сорвало взрывной волной с опоры, где он работал, и швырнуло на лед. Лед был еще слабый, но выдержал удар, лишь растрескался. Контуженный, с переломанными ногами, братишка лежал до утра, пока его не увидели.

– Он уже весь обмерз, – рассказывал боец-железнодорожник. – Едва дышал, голова разбита, ноги сломаны.

– А чего вы его сразу не достали? – Андрей тоже раскуривал самокрутку. В разные стороны яростно летели искры. – Струсили?

– Брось! Мы своих никогда не бросаем. Ночью это было, бомбили нас крепко. В бытовку бомба шарахнула, сразу шестерых в куски разнесла.

– Плевать мне на вашу бытовку. Почему Никиту не достали?

– Я тебе рассказываю, а ты слушать не хочешь, – разозлился раненый железнодорожник. – У всех нынче горе. Так вот, бомбили сильно, лед во многих местах треснул, а льдину с Никитой вниз отнесло. Думали, утонул.

– А он, весь переломанный, замерзал, вас ждал, – угрюмо огрызнулся Андрей.

– Подобрали его утром, помощь оказали, в госпиталь понесли. Он по дороге про тебя рассказал, что в Сталинграде воюешь. Просил передать, как все с ним случилось, а матери ничего не говорить. Погиб и все.

– Так он в госпитале умер?

– В тот же день. Легкие отбил при ударе и другие раны получил. Вспоминал про тебя.

Андрей сидел молча. До него пока еще не доходило, что Никиты, младшего братишки, который был ему ближе всех, уже нет на свете, только стекали по щекам слезы и в горле застрял комок. Комок вырвался плачем, Андрей зажимал и никак не мог зажать рот. Ему не мешали, молча курили, о чем-то бубнили приглушенными голосами. А перед глазами, в темноте ноябрьской ночи всплывало и не исчезало одно и то же видение.

Маленькое щуплое тело брата, лежащее на льдине и медленно уходящее из жизни. В руки Андрею сунули стопку бумаг. Железнодорожник объяснял:

– Тут письма, фотокарточки. Деньги – шестнадцать червонцев.

– Убирайся к чертовой матери, – не выдержав, крикнул он. – Что у вас за сволочье собралось, что своих раненых на льду оставляете!

– Да не нашли мы его, – снова пытался объяснить боец.

– Иди, иди, парень, в свою санчасть, – подтолкнули его. – Видишь, не в себе человек от горя. Он снайпер, может, и пистолет при нем. Шлепнет, и все дела.

На следующее утро Андрей собрал вещи и сказал медсестре:

– Все, належался. Ухожу в полк.

– Подожди, документы на ранение выпишем.

– Зойка заберет. А я пойду.

Девятого ноября, когда Андрей Ермаков уходил из санчасти, в Сталинград пришла настоящая зима. Ветер утих, температура опустилась градусов до восемнадцати. Волга парила, но большая ширина реки и сильное течение не давали ей замерзнуть.

Лед сковал небольшие заливы и мели возле песчаных кос. Вода загустела и несла массу крошечных льдинок. Кое-где они сбивались в сплошную кашу – шуга идет! Течение несло с верховьев крупные льдины. Иногда шуршание льдин, идущих бок о бок, превращалось в треск, течение сталкивало их, раскалывая на части, громоздя друг на друга.

Морозная ночь принесла немало бед. Деревянные лодки и небольшие баркасы с трудом миновали стрежень, уклоняясь от острых льдин. Кому-то не повезло. Широкую двухвесельную лодку, загруженную до бортов ящиками с патронами, ударило в борт и мгновенно перевернуло. Ящики и оба лодочника утонули, а смятый корпус продолжало нести среди льдин.

Баркас, изрядно побитый за время путины, врезался в нагромождение льда. Сквозь проломленный нос хлынула вода. Заполненные грузом и водой трюмы в считаные минуты потянули баркас ко дну. Несколько моряков, сумевших выплыть, попали в крошево ледяных обломков, а течение тащило обессиливших, оглушенных людей под ледяной затор, вслед за их погибшим судном.

Широкие тупые носы барж с трудом пробивали ледяные заторы. Скорость судов резко замедлилась, что облегчало работу немецким артиллеристам. Они с азартом всаживали снаряды в медленно идущие суда и кричали от возбуждения, когда тяжелый фугас калибра 105 или 150 миллиметров проламывал борт, сносил надстройки. Судно начинало крениться, а с горящей палубы прыгали навстречу своей гибели красноармейцы – пополнение для Сталинграда.

Но беспрепятственно уничтожить переправу не давали советские батареи, замаскированные в пойменном лесу левого берега. В ответ на вспышки немецких орудий летели тяжелые гаубичные снаряды. Осколки выкашивали расчеты, прямые попадания разносили орудия, срывали щиты, плющили стволы и лафеты. Среди искореженных орудий ползали искалеченные, смертельно раненные немецкие артиллеристы, лишь недавно радовавшиеся своим метким попаданиям.

Иногда взрывались артиллерийские погреба. Столбы пламени и мерзлой земли поднимались вверх, разбрасывая тела немецких артиллеристов и обломки ящиков. Массивные гаубичные гильзы взлетали как ракеты – в них сгорал пороховой заряд.

Но труднее всего приходилось морякам. Шуга забивала систему охлаждения. Под утро застрял, налетев на мель, небольшой колесный пароход. Его пытался вытащить буксир, но дважды рвались тросы.

Немецкая батарея 105-миллиметровок, в которой после попаданий советских снарядов остались две гаубицы, выждав время, открыла огонь по застрявшему пароходу. Деревянное судно, построенное лет пятьдесят назад, развалило на части, которые полыхали, окутанные дымом и клубами пара от намерзшего на остатках корпуса льда.

Буксир взял на борт сколько мог людей и, черпая воду, кое-как вывез бойцов. По нему снова били с высоты немецкие пушки разного калибра, но капитан умело маневрировал, а с кормы быстро и звонко отвечала врагу легкая «сорокапятка». Если буксир все же довез людей до затона возле Красной Слободы (ночью их все равно отправят в Сталинград новым рейсом), то тем, кто остался на песчаной косе возле горящего парохода, пришлось туго.

Зарыться в мерзлый песок было трудно. Наиболее опытные бойцы отыскивали низины и упрямо долбили ледяную корку. Другие старались укрыться возле горящего разбитого корпуса, но жар гнал их прочь.

Осколочные снаряды и мины взрывались, добивая уцелевших бойцов. Коса была покрыта телами мертвых и тяжело раненных. С левого берега усилили огонь наши тяжелые орудия, накрыли немецкую батарею. Стрельбу фрицы прекратили – собственная жизнь дороже.

А знакомый всему берегу бронекатер «06», прикрываясь дымовой завесой, торопливо снимал с замершей косы уцелевших бойцов и, маневрируя, эвакуировал их, пробивая ледяные заторы. На редкие выстрелы немецких орудий бронекатер отвечал огнем своей башенной трехдюймовки. Капитан «шестерки», как всегда, не подкачал.

В штабе Николай Чумак рассказал Андрею последние новости. Пропал без вести Антон Глухов. Бойцы видели, как он отстреливался, потом упал. Погиб или ранен – неизвестно, немцы увезли его с собой.

– Жалко Антоху. Какие ребята гибнут!

Про то, что Глухов не погиб, а мог быть только ранен, оба промолчали. Андрей получил новую снайперскую винтовку и сто патронов.

– Из них десять на пристрелку, а остальные экономь, – предупредил лейтенант. – Теперь боеприпасы большой дефицит. Видел, наверное, как пароход на косе горел. Баркас в льдину врезался и затонул. А баржа с боеприпасами под обрывом застряла, кое-как вытащили, но плавать уже не будет – борта проломило.

В батальоне никого из снайперов не встретил. Комбат Логунов находился где-то на позициях, а Орлов, бывший командир восьмой роты, выглядел каким-то осунувшимся и усталым. Как всегда, от него попахивало водкой.

– Нашего замполита, Миненко, убили, – как-то по-детски пожаловался он. – Представляешь, шел в седьмую роту, идти всего ничего. Газеты нес, политинформацию собирался прочитать, а тут минометный обстрел. Ногу оторвало и живот осколками пробило. Стали перевязывать, а он захрипел и там, на месте умер. Хороший дядька.

Не стесняясь Андрея, налил четверть стакана водки, опрокинул, выдохнул и закусил коркой хлеба.

– Значит, без политинформации бойцы остались? – усмехнулся Ермаков. – Как же они воевали после?

– Так и воевали. А ты какой-то зловредный явился. Человека миной разорвало, а ты со своими подковырками.

– Миненко всю войну в блиндажах просидел, языком только работал да брехливые статьи читал. Чего я его жалеть буду? У меня брата неделю назад убили, шестнадцать лет всего. Под бомбами мосты строил и в блиндажах не отсиживался.

Пришел комбат Логунов, похлопал Андрея по плечу.

– Выздоровел?

– Так точно.

– Рассиживаться долго не будем. Обстановка такая, что хуже некуда. С переправой сам видишь, что творится. За ночь четыре судна немцы потопили, в том числе пароход с пополнением и боеприпасами.

– Видел. На косе догорает.

– А мороз жмет. Сколько судов сегодня прорвется, один бог знает. Немцы это тоже чуют, вчера соседний полк атаковали. Отбили. Сегодня отдыхают. Шевелятся в своей трехэтажке и в блиндажах на берегу. Как бы по нам завтра не ударили. Иди к Палехе, там Быков тебя уже заждался. Никаких походов по немецким тылам, все занимают оборону. Чую, ударят завтра фрицы.

Вернулся, как в родной дом. С Зоей Кузнецовой виделся еще вчера, в санчасти, но она кинулась на шею, будто год назад расстались. Старший лейтенант Палеха тоже обнял Андрея:

– Ну, все, главный снайпер явился. Теперь я спокоен.

Вокруг вертелся, хотел что-то рассказать Максим Быков. Его оттеснили в сторону. Нашли чаю, настоящего, даже с сахаром и печеньем. Рассказали последние новости.

Убили Вереютина, одного из старожилов роты. Андрей общался с ним мало, но сразу представил его. Несмотря на голод, тот выглядел каким-то нездорово пухлым. Оказывается, страдал сердечной болезнью. Были еще убитые, из новичков, которых толком Ермаков не знал.

Здоровяк Грошевой, который в день прибытия отказывался идти в атаку и едва не схлопотал пулю, получил сержантское звание, назначен помощником командира взвода. Живы были оба взводных: Костя Чурюмов и молчаливый Иван Шабанов. Оба были ранены, один с повязкой на левой ладони, у другого была перемотана голова. Иван Шабанов по привычке больше молчал. Костя Чурюмов был совсем не похож на прежнего съежившегося младшего лейтенанта, прибывшего дождливой ночью с пятнадцатью бойцами и сразу же брошенного на штурм барака.

– От тех пятнадцати двое бойцов остались да я, еще один в санчасти лежит, а остальные погибли. И меня позавчера чуть не сократили, – он потрогал перевязанную макушку. – Фрицы обнаглели, бьют на каждый звук. Ну, а я высунулся неосторожно. Как шарахнет, очнулся мордой в снегу.

– Повезло ему, – сказал Палеха. – Осколки от мины выше пошли. Каску издырявило, и у шапки верх выдрали. Так что Косте почти ничего и не досталось, по макушке чиркнуло.

– Ничего себе чиркнуло, – потрогал перевязанную голову Чурюмов. – Зойка два шва наложила и половину волос выстригла. Сутки отлеживался, вроде оклемался. Максим, принеси каску, она у нас вроде экспоната.

Косте Чурюмову действительно повезло. Верх каски издырявило, а кусок, величиной с детскую ладошку, стоял торчком, подрезанный крупным осколком.

– С палец осколок был, – показывал величину Костя. – Каска, черт с ней, а вот новую шапку испохабили. Хожу теперь в рванье, на два размера больше.

– Максим, – одернул слишком суетливого напарника Андрей. – А ты чего возле печки вертишься? Ты же вроде снайпер, твое место не здесь.

– Имею право, – гордо заявил конопатый напарник. – Третьего дня и сегодня утром по одному фрицу снял. Один, кажись, офицер.

– Скажи еще, что генерал, – засмеялся Палеха. – Он и ночью неплохо поработал. Немцы соседний полк атаковали, отбили их, а трое-четверо остались лежать недалеко от нас. Макся бригаду организовал, принесли два автомата, патронов штук шестьсот и гранат сколько-то. По крохам патроны собираем. Ребята огонь ведут только с моего разрешения.

– А у немцев этого добра хватает, – вмешался Максим. – Одного автоматчика обшаривал, а у него три запасных магазина в подсумке, еще штук пять в коробке противогазной и гранаты за голенищами. Так можно воевать.

Про погибшего брата Андрей не хотел говорить, чего душу травить. Но в роте об этом знали. Палеха покачал головой:

– Шестнадцатилетних на передовую шлют. Да и моему всего на пару лет больше, а до сих пор с весны ни одного письма. Чую, нет его в живых.

– Василь Васильевич, – поднялся Андрей. – Пойду с Максей прогуляюсь, гляну, как и что вокруг.

– Ты в своей телогрейке долго не выдюжишь. – Полушубок я тебе выделю, как лучшему снайперу.

– Ну, какой я лучший, – отмахнулся Ермаков. – В засаду вляпался, едва живым выбрался. А по счету убитых фрицев Черных и меня, и всех остальных давно опередил.

– У него уже шестьдесят с лишним на счету, – шепнул Максим Быков. – Недавно орден Красной Звезды получил, старшинское звание присвоили.

Примерили полушубок, он оказался впору.

– Ну, вот, чем смог, помог, – одернул полы Василий Палеха. – Валенок у меня не хватает. Ну, это пусть Чумак о тебе позаботится, а временно я тебе пару одолжу. С убитых снимаем, живым отдаем. Не побрезгуешь?

Пара серых, подшитых войлоком валенок была подрезана сверху, дырки заштопаны, виднелись бурые следы крови, которую пытались соскоблить.

– Ну, пошли мы, – закинул винтовку за плечо Андрей. – На ужин надеяться можно? Или как повезет?

– Наскребем чего-нибудь. Крупой недавно разжились, а хлеба не осталось, – отозвался старшина Якобчук. – При таком ледоходе суда ползут еле-еле. Бронекатера шустрят, по два-три рейса делают, но сейчас им тоже тяжко. Кингстоны шугой забивает, ползут кое-как, моторы перегреваются.

Вышли в траншею. Снега было немного, кое-где темнели следы разрывов мин. Замерзшую землю они не пробивали, воронок практически не было, лишь оставляли закопченные пятна, похожие на черные кляксы. Осколки шли над самой землей, оставляя мелкие борозды в снегу.

– Сейчас эти 80-миллиметровки опаснее снарядов, – грамотно разъяснял Максим Быков. – Взрыватели срабатывают, едва земли коснутся. Если на открытом месте попался – труба дело. У нас связист провод тянул. На что осторожный дядька, голову от земли не отрывал. Мина шагах в двадцати рванула. Его осколками так нашпиговало, что едва до траншеи дополз.

– Выжил?

– Не знаю. На берег отправили, а там уж как повезет.

Андрей встретил еще одного старого знакомого, парторга Юткина. Видно, ротный Палеха, не любивший бездельников, выгнал его с насиженного места возле печки и поставил первым номером станкового пулемета ДС-39. Юткин подпрыгивал, стараясь согреться, хотя одет был тепло: полушубок, ватные штаны, валенки.

– Здравствуй, Петр Данилович, – пожал ему руку Андрей. – Партия на передний край направила?

– Направила, – без особого энтузиазма отозвался парторг. – Только кто теперь молодых бойцов воспитывать будет?

– Здесь и воспитывай. Или для этого теплая землянка и печка нужна? Вот на тебя все смотрят и пример берут. Как пулемет, неплохой?

– Вроде ничего. Лента металлическая, удобная, не скручивается. Скорострельность регулировать можно от десяти до пятнадцати пуль в секунду, – Юткин явно гордился своим пулеметом. – Вчера целую ленту расстрелял. Фрицев штук пять срезал.

– Ну, это вы сочиняете, – вмешался Максим Быков. – Дай бог, всей ротой пятерых положили, ну, и я шестого.

– Хреново, что щита нет, – жаловался Юткин. – Ведешь огонь, а сам весь на виду.

– Механика-то нормально работает?

– Морозы ударили – заедать стало.

Ермаков оглядел казенник. Кое-где виднелись бугорки затвердевшего масла. Андрей знал, что ДС – единственный станковый пулемет в роте и, не выдержав, ткнул пальцем в плохо протертый затвор.

– Когда за двадцать мороз стукнет, он у тебя вообще откажет. Протереть надо как следует и зимней смазкой слегка пройтись.

– Ты прямо начальником сделался, – желчно отозвался всегда добродушный возле теплой печки парторг. – Ходишь, пулеметы инспектируешь, а сам такой же сержант, как я.

– Мне ребят жалко. Бой начнется, а ты из-за своей лени будешь затвор без толку дергать.

– Иди-иди, сами разберемся.

Характер у Андрея после гибели брата изменился. Подошел вплотную к Юткину и предупредил:

– Если не приведешь пулемет в порядок, доложу Чурюмову. Ты в его взводе, кажется?

Младший лейтенант Чурюмов в таких случаях не церемонился, мог накричать, а то и снять с командира расчета и поставить помощником. Закладывать ленивого парторга Андрей не собирался. Знал, что громкий разговор насчет пулемета услышат окружающие и Костя Чурюмов обязательно проверит.

– Болтун, – не мог успокоиться Ермаков. – Думал, всю войну просидит в землянке и бойцов поучать будет. Это Вася Палеха, наверное, догадался его в траншею выгнать.

– Он самый, – подтвердил Быков. – Когда Миненко убили, жаловаться некому стало. А новый замполит батальона в строевые дела не лезет.

Пригнувшись, отошли в дальний край траншеи. Здесь, под огромным поваленным тополем, у Максима было оборудовано гнездо. Кое-чему парень научился. Двойной окоп был хорошо замаскирован. Шагах в десяти под небольшим обрывом был углублен и превращен в защитную щель еще один окоп.

– В нем хорошо от мин прятаться, – объяснял Максим. – Глубокий и обрывчик защищает. А из этого, под тополем, огонь удобно вести – видимость хорошая. Да и тополь, метр в толщину, его не всякий снаряд возьмет.

Просидели часа два. Немцы поблизости не появлялись. Иногда мелькали каски и лица в окнах трехэтажного дома, но вели себя фрицы осторожно. Настроение портило бесконечное шуршание льдин. В ближайшие дни Волга не встанет, а вот суда пойдут с черепашьей скоростью. Хорошая мишень для орудий на склонах Мамаева кургана и других высотах.

Одиннадцатого ноября, еще до рассвета немцы начали движение в направлении батальона Логунова. Наблюдатели сообщили комбату, а тот позвонил командиру полка Волошину.

– У нас тоже шевелятся, – сообщил тот. – Туман, ползут, как клопы. Пусть для начала пулеметчики и снайперы огонь откроют, ну, и стрелки поопытнее. Молодняку запрети патроны попусту жечь, бить только по видимым целям. Автоматчики пусть не торопятся, их задача – ближний бой. А то высадят диски в белый свет, а потом зубами щелкают.

Все это опытный комбат Логунов знал и сам. Просто Волошин лишний раз напоминал про нехватку боеприпасов.

Бой начался без обычной артиллерийской или минометной подготовки. К позициям девятой роты сумела в темноте приблизиться штурмовая группа.

Боевое охранение, состоящее из трех человек с ручным пулеметом, егеря обошли с фланга ползком вдоль низины. Воспользовавшись тем, чем промерзшие за ночь красноармейцы потеряли осторожность и задремали, закололи их ножами, бесшумно и быстро.

Поползли дальше. Неизвестно, чем бы все кончилось, но чуткий, как лисица, охотник Михаил Холодов услышал шуршание снега. Окликать: «Кто идет?» – он не стал. Свои так напряженно и целенаправленно не ползут, да и по другим приметам понял, что приближаются немцы.

Осторожно тронул за рукав Матвея Черных. Тот шепотом отозвался:

– Понял. Стреляем, как разглядим силуэты.

Оба оказались в сложном положении. Схватка на близком расстоянии не обещала ничего хорошего – их снайперские винтовки хороши на расстоянии. А когда из морозного тумана вынырнет сразу десяток разведчиков или егерей, их уже не остановишь. И охранение с пулеметом, как назло, молчит. Отвечая на немой вопрос напарника, Матвей коротко отозвался:

– Чую, проспало охранение. Ножами сняли.

Появились два силуэта. Настолько близко, что Матвей не понял, откуда они выползли. Им помог туман, и медлить было нельзя. Показал на пальцах напарнику, что Холодов должен стрелять в правого немца, а он в левого. Мешал целиться туман, а белые маскировочные костюмы размывали пригнувшиеся фигуры, в массивных, покрашенных в светло-серый цвет немецких касках.

– Давай, – шепнул Черных.

Два выстрела ударили одновременно. Один из немцев повалился лицом в снег и больше не шевелился. Другой, шатаясь, сделал один-второй шаг и тоже упал.

И сразу в туманной дымке вспыхнули огоньки автоматных очередей и винтовочных выстрелов. Черных и Холодов стреляли, ловя в прицелы вспышки, и быстро передергивали затворы. Когда выпустили по обойме, движение впереди замедлилось. Наверняка, среди наступающих появились новые убитые и раненые.

Немцы предпочли залечь и вели огонь из-за мелких укрытий. Пули летели густо, прочерчивая полосы в неглубоком снеге, рикошетя от мерзлой земли, и порой пролетали совсем рядом. Приходилось прятать головы за бруствер траншеи и вести огонь порой наугад. Оба понимали, если в ближайшее время не придет помощь, им не удержаться.

– На боевое охранение надеются, – выругался Матвей. – Неужели бараны не слышат, что пулемет молчит

Рота (всего-то человек сорок осталось) вела огонь по каким-то другим целям, видимо, немцы наступали сразу с нескольких сторон. К траншее приблизился егерь, почти невидимый в своем белом камуфляже, и умело швырнул метров с пятидесяти гранату. Она взорвалась с недолетом в воздухе. Фриц был опытный и рассчитывал, если граната не долетит, то осколки ударят сверху.

Два мелких осколка хлестнули Матвея по ватным штанам, но застряли в плотной вате. Третий, покрупнее, пробил валенок и вонзился в голень. Острая боль пошла по ноге, портянка быстро напитывалась кровью.

Времени перевязываться не было. Немец, длинный, мощный в плечах, выдернул шнурок второй гранаты, замахнулся, но сибиряк Миша Холодов опередил его. Пуля угодила в верхнюю часть груди, под горло. Граната-колотушка, с длинной рукояткой, выпала из руки.

Тяжело раненный немец потянулся к гранате, схватил ее, пытаясь отбросить, но замедленные движения не дали это сделать. Граната рванула в руке. Когда осело облако снега и дыма, Михаил увидел, что кисть руки оторвана, а осколки, брызнувшие в лицо, превратили его в красную маску.

На снегу расплывалось большое пятно крови. Немцы бросили еще несколько гранат, которые не долетели, но двое-трое успели сделать перебежку. Одного из них Холодов свалил на бегу. По движущейся охотничьей цели он стрелял без промаха. Усилился автоматный и винтовочный огонь. Михаил, забивая очередную обойму, окликнул Матвея:

– Снимай валенок.

– Уже снял.

– Ну и что там?

– Осколок торчит.

Черных пытался подцепить скользкий от крови край осколка, но тот выскальзывал из пальцев, а старшина матерился от боли.

– Щас, подожди, – проговорил Михаил.

Почти не высовываясь, Холодов выстрелил три раза подряд. Видимо, в кого-то угодил, послышался стон. Высунувшись на секунду, сибиряк понял, что остальные залегли, и едва успел снова нырнуть в траншею. С секундным запозданием открыли огонь сразу несколько автоматов.

– Ну, вот, четверых срезали, остальным наступать расхотелось. Думают, что дальше делать. Пяток минут у нас в запасе есть. Дай-ка гляну, что у тебя за осколок.

Прежде, чем Матвей успел опомниться, сибиряк крепко зацепил край осколка зубами и рывком выдернул его.

– Во, глянь.

На ладони лежал зазубренный, похожий на небольшой гороховый стручок кусочек металла. Михаил выкинул осколок в снег, надорвал индивидуальный пакет, спеша перетянуть рану, из которой толчками выбивало кровь.

Но как следует перевязать друга ему не дали. Перед бруствером взорвалась одна и вторая граната, трассирующие очереди сверкали над головами мгновенными зелеными и желтыми огоньками. Высовываться было опасно, но и отсидеться здесь не удастся. Михаила выручала мгновенная реакция, когда на охоте за секунду приходилось ловить на мушку мелькнувшего в камышах кабана.

Высовываясь и снова прячась, он навскидку расстрелял обойму. Пуля сорвала шапку, вторая пробила рукав полушубка. Матвей, с босой, кровоточащей ногой, тоже стрелял, уже не обращая внимания на автоматные очереди.

Беглый огонь двух снайперов заставлял немцев отползать и прятаться в воронках. Фельдфебель, пытавшийся обойти русских с фланга, был тяжело ранен в лицо и ворочался, выгибаясь дугой.

Его попытались оттащить в низинку двое солдат, но один был сразу убит выстрелом в грудь. Второго лишь слегка задело, он откатился и спрятался в низине. Только тогда появилась возможность крепко перетянуть Матвею рану бинтами и кое-как натянуть валенок, надрезав край.

– Ну вот, жить можно. – Черных привстал, пошевелил раненой ногой. – Даже ковылять смогу.

В этот момент ударил пулемет. Немцы вели огонь на ходу или еще не пристрелялись. Пули шли выше траншеи, целились в кого-то другого.

– Подмога спешит, – с усмешкой проговорил Михаил. – Как раз под раздачу попадут.

Но двое бойцов все же добежали и спрыгнули в траншею рядом со снайперами. Двое других остались лежать шагах в десяти.

– Долго вы, ребята, собирались, – покачал головой Черных

– Как смогли, – протирая залепленный снегом затвор винтовки, отозвался парнишка лет восемнадцати. – Двое, вон, не добежали.

Но один из лежавших, выждав, когда смолкнет пулемет, вдруг вскочил и несколькими прыжками одолел расстояние до траншеи, свалился сверху, больно ударив прикладом автомата Михаила.

– Осторожнее!

– Куда уж осторожней, – отозвался светловолосый боец с выглядывающими из-под полушубка сержантскими треугольниками. – Думал, так и останусь на этом бугре. Затаился, пока лежал, все хозяйство отморозил, зато перехитрил гадов.

Немецкий пулеметчик, обозленный, что его добыча сумела ускользнуть из-под носа, снова открыл огонь. Очереди долбили бруствер длинными неровными очередями. Затем трасса потянулась к убитому бойцу, прошила мертвое тело и разбила винтовку.

– Нервный какой-то фриц, – засмеялся светловолосый сержант, вытирая шапкой пот со лба. – Паша Жуков меня зовут, командир отделения. А от отделения всего двое бойцов осталось, третий в санчасти, а может, в госпиталь переправили.

– Старшина Черных, – отозвался Матвей.

– Мы тебя знаем, – ответил сержант. – Лучший снайпер в полку. Про тебя недавно в дивизионке писали, там и другие фамилии были. Ермаков, Глухов, кажется, еще кто-то.

– Нет Глухова, убили.

– Вон оно что…

– А чему тут удивляться? Или думаешь, снайперы от пуль не застрахованы. Антоху Глухова окружили, ранили тяжело и уволокли. Дай бог, если просто застрелили, а не выдумали что-нибудь пострашнее. Пулеметчик, действительно, нервный. Надо бы глянуть на него получше.

– А вы неплохо тут пошустрили, – считал тела убитых немцев Жуков. – Два… три… пять. Семь фрицев вдвоем ухлопали. Спецы!

– Ты не маршалу Жукову племянником приходишься? – закуривая, спросил Михаил.

– Не… даже не троюродный. Однофамильцы.

– Жаль. А то в придачу к твоим похвалам еще бы по медали заработали.

– У меня у самого ни одной нет. Это вас, снайперов, не обижают.

Стрельба раздавалась со всех сторон, то сливаясь в сплошной треск, то ненадолго затихая. Справа захлопали мины, но сюда не залетали. Слишком быстро придвинулись немцы. Михаил осторожно, через ямку в снегу, глянул на пулемет.

Вслед за ним потянулся один из красноармейцев. Пулемет мгновенно ответил длинной очередью. С бойца сорвало каску, излохматило верх шапки. От испуга и неожиданности красноармеец с такой стремительностью бросился на дно траншеи, что, не удержав равновесия, ударился спиной о заднюю стенку.

– Ранили, – бормотал он, стаскивая шапку и рассматривая клочья ваты.

Сержант Жуков, осмотрев голову, успокоил парня:

– Считай, повезло. Второй раз. Первый раз, когда сюда бежал, а второй, когда дурную башку куда не надо высовывал. Глянь на свою каску.

Красноармеец осторожно, словно боясь обжечься, поднял каску. Два аккуратных отверстия в верхней части сливались на тыльной стороне в дыру с отогнутыми краями.

– Пулеметчик тоже не из опытных, – сказал сибиряк. – Притащил свою мандулину метров на восемьдесят. Под боком пристроился. Надо кончать с ним. Смелый парень, но лишний он тут.

Матвей осторожно выглянул и, с минуту подумав, стал отдавать команды.

– Жуков, ты со своими орлами разойдитесь по траншее метров на пятьдесят и начинайте стрелять, только головы не подставляйте. В общем, отвлекайте пулемет на себя. Как с боеприпасами?

– Хреновато. У меня полтора диска, и у ребят штук по сорок. Гранат с десяток имеется.

– Богато живем, – усмехнулся Матвей. – Патроны берегите. Ну все, фрицы опять двинулись. Миша, я беру на себя пулемет, а ты постарайся одного-двух снять или пугнуть, как следует.

– Ясно.

Сержант расставил обоих бойцов, захлопали выстрелы. Жуков бил короткими очередями, перебегая по траншее. Пулемет, не жалея патронов, подметал бруствер. Черных подполз к остаткам разбитой землянки.

Осторожно пристроил ствол между обгорелыми бревнами. Раненая нога одеревенела, сгибалась с трудом. Да и укрытие ненадежное. Сосновые бревна толщиной сантиметров двадцать пять – если промахнется, то пулеметные очереди пробьют их насквозь.

Второй номер сменил раскалившийся ствол, а неподалеку сделал перебежку и укрылся в воронке немец с автоматом. Поднялся еще один, но четко хлопнул выстрел «снайперки», и бежавший свалился лицом в снег. Придя в себя, пытался отползти, пулеметчик прикрывал его длинными очередями.

Забыл гад инструкции, что очереди должны быть короче. Рассеиваются твои трассы. То ли подумал так Черных, то ли шептал, заглушая боль, но разгоряченный пулеметчик высунулся едва не по грудь, прикрываясь непрерывным огнем.

Матвей нажал на спуск. Расстояние небольшое, и целился он в голову. Пуля ударила под глаз, на выходе сдернула каску, которая наползала на лоб. Пулемет замолчал. Но, несмотря на страх, дисциплинированный второй номер подхватил рукоятку и приклад дымящегося МГ-34.

Михаил Холодов, выполняя приказ, бил по атакующим, а скорее по залегшим немцам, не давая им подняться. Он уже взял на мушку второго номера, но произошло неожиданное.

Шустрый светловолосый сержант Жуков, опираясь локтем о бруствер, вдруг открыл огонь одиночными выстрелами по второму номеру расчета. Своим оружием он владел неплохо, стрелял быстро, но прицельно. Одна из пуль угодила в руку или плечо, немец шатнулся.

Матвей выстрелом в грудь добил пулеметчика, а сержант, переведя предохранитель на автоматический огонь, несколькими очередями ударил по МГ, опрокинул его с сошек и, судя по брызнувшим искрам, попал в цель удачно.

– Ну, ты даешь, – покачал головой Черных. – Поперек батьки в пекло лезешь, да еще технику немецкую портишь. Записывай этого фрица на себя.

– Я ж его только подранил.

– Записывай, тебе говорят. Какой по счету?

– Четвертый… может, пятый.

– Ну, вот, – хлопнул Матвей расторопного сержанта по плечу. – Ровный счет. Еще столько же – и медаль на грудь.

Атаку отбили, пулемет молчал. Немцы, прикрывая друг друга огнем, осторожно отползали. Расхрабрившиеся бойцы (оба из новичков), стреляли, мазали и, перебивая друг друга, восклицали «Есть! Еще один».

– Хватит, – угомонил их Черных, – перебьете всех, война кончится.

Человеку не дано заглянуть в будущее. Возможно, если бы командующий 6-й армией Паулюс хоть в какой-то степени предугадывал готовящееся мощное наступление Советской армии, события середины ноября развивались бы по-другому, а он постарался сберечь бы имеющиеся силы, чтобы отбить готовящееся наступление.

Но немцы продолжали наносить непрерывные удары. Резкое ухудшение дел на переправе уже сказалось на боевом обеспечении 62-й и 64-й армий, уменьшилось людское пополнение, и одновременно усилился натиск немецких войск. Еще одно усилие, и русские будут добиты. Теперь их эвакуировать даже не смогут. Остатки батальонов и полков будут сбрасывать в ледяное крошево, через которое с трудом пробиваются даже бронекатера, своеобразные волжские ледоколы.

Ночью немцы нанесли сильный удар на правом фланге, и третий батальон фактически оказался отрезанным от своего полка и остальной части войск.

На левом фланге немцы пробились к Волге еще в октябре, успели вырыть траншеи и построить укрепления. Теперь, выбрав момент, ударили штурмовой группой перед рассветом. Уничтожили ножами и выстрелами в упор отделение, забросали гранатами расчет «максима» и стали спешно закрепляться.

Самое обидное, что удар по батальону ожидали, правда, не знали точного места. Командир полка за день перед этим передал Логунову половину пополнения (около семидесяти человек) и несколько ящиков боеприпасов. Это не спасло от прорыва хорошо подготовленного немецкого штурмового отряда, но помогло застопорить движение немцев, не дать расширить полосу, которую они захватили.

Комбат Логунов сразу организовал контрудар, но сдвинуть вклинившихся немцев не удалось. Кроме нескольких пулеметов, им помогали минометчики. Две ожесточенные атаки закончились тем, что на снегу осталось более тридцати тел бойцов, в том числе командир роты.

Тяжелораненый, истекая кровью, он винил себя, что прозевал удар, не проверил лишний раз охранение.

– Молчите, вам вредно, – сказал санинструктор.

– Что вредно? – прохрипел ротный. – Две пули в грудь поймал. Куда уж вреднее…

Логунов понял, что выбить немцев и восстановить взаимодействие с полком можно только, если удар будет нанесен с двух сторон: силами полка и его окруженного батальона.

Утром напор со стороны немцев усилился. Из-за трехэтажного дома-крепости вели непрерывный огонь минометы, из оконных проемов сверкали пулеметные вспышки. Обстреливалась практически вся линия обороны батальона, заставляя бойцов вжиматься в глубину траншей и окопов.

Штурмовые группы, используя всевозможные укрытия, умелыми бросками все больше сближались с передовыми траншеями батальона. Если вчера основной удар пришелся по девятой роте, то теперь штурмовали командный пункт батальона и центральный опорный узел в развалинах железнодорожных построек.

С утра немцы произвели артиллерийский налет, но довольно кратковременный. Большинство орудий отвечали на залпы советских гаубиц с левого берега, добивали застрявшие среди льда суда, а затем и вовсе замолчали. Близким взрывом контузило командира батальона Логунова. Он плохо слышал и, считая, что остальные его тоже недослышивают, говорил громко, почти кричал.

Прежде всего, он назначил исполняющего обязанности комбата на случай тяжелого ранения или своей смерти. Никого не удивило, что был назван Василий Васильевич Палеха. В ночном бою погиб командир девятой роты, командиром ее был назначен младший лейтенант Чурюмов, по существу новичок, но других кандидатур у Логунова не было.

Ивана Шабанова, взводного в восьмой роте, он держал пока в резерве. Вроде не у дел оказался начальник штаба Орлов. Сейчас уже было не до бумаг и отчетов. А он продолжал сидеть за своим столом, начищенный, с утра побритый. Обычная самоуверенность уступила место растерянности.

– Мне что, теперь уже не доверяют? – спросил он, поймав взгляд Логунова. – Я, что, Григорий Матвеевич, пустое место?

– Да вроде того получается, – отозвался на удивление спокойно командир батальона. – Ротой ты уже командовал, второй раз ротным я тебя ставить не хочу. Погубишь людей из-за своего дурацкого самолюбия, а мне надо хоть пару дней продержаться.

– Значит, у мальчишки этого, Чурюмова, шестимесячного лейтенанта, лучше получается?

– Думаю, лучше.

– Ставьте тогда взводным, если роту не доверяете, – с надрывом выкрикнул и встал по стойке «смирно» старший лейтенант Орлов, так удачно начинавший свою карьеру.

– Не устраивай истерику, – оборвал его Логунов. – Считай себя в резерве. Собери данные о людях, имеющихся боеприпасах, продовольствии. А дальше решим.

Григорий Матвеевич Логунов получил несколько дней назад звание «майора» и орден Красного Знамени. По слухам, его собирались назначить на должность командира полка. Сейчас он действовал быстро и без лишней суеты. Глухота от контузии понемногу проходила, и говорил он уже нормальным голосом, но в коротких указаниях звучали звенящие нотки приказов будущего командира полка.

– Слово «отход» забудьте. Если кто побежит, расстреливать без лишних слов. Паника для нас страшнее фрицев.

Определили главные узлы обороны: железнодорожный барак, все еще державшийся благодаря мощной старинной кладке, остатки деревообрабатывающей мастерской, островки тополей и развалины частных домов между ними, железнодорожную линию.

– За линию вообще зубами держаться. Место выгодное, сплошная баррикада из воронок, шпал и скрученных рельсов. А ниже уже кусты, берег и Волга. Так что фронт и тыл у нас в одном месте.

– Как насчет боеприпасов? – спросил Чурюмов.

– Что смогли, выдали. Обходитесь своими силами. Ночью собирайте трофейное оружие и патроны. Все, добавить нечего. Держаться и еще раз держаться. Командиры рот свободны. Теперь с тобой разговор, Чумак.

– Слушаю, товарищ майор.

– Задача для твоих стрелков одна – выбивать немцев любыми способами. Сейчас уже не до хитрых засад. В первую очередь – пулеметные расчеты. Не давайте им спокойной жизни, они нашим бойцам головы не дают поднять. Офицеры немецкие что-то взбодрились, считают, с нами уже покончено, – выслеживайте и уничтожайте. Штурмовые группы обнаглели, лезут через все щели, некоторые на бросок гранаты приближаются. Выбивайте самых активных – остальные хвосты подожмут. Все понял?

– Так точно. Я тоже на линии, буду вести огонь.

– Только так. Писарей у нас хватает.

При этих словах дернулся за своим столом Орлов.

– Как там Матвей Черных? С напарником-сибиряком, как его…

– Холодов Михаил, – подсказал лейтенант Чумак.

– Там они с этим сибиряком, говорят, крепко фрицам вломили. Немецкий взвод двумя винтовками ополовинили. По существу, вдвоем атаку сорвали. Черных как себя чувствует после ранения?

– Ползает, ковыляет понемногу, но в строю остается.

– Я туда нового командира роты отправлю, Чурюмова Костю. Пусть с ним Зоя сходит, глянет там Черных, повязку сменит. Кто у тебя сейчас заместитель?

– Черных не сможет. Андрей Ермаков, если что со мной случится. Крепкий парень, бьет сволочей в лоб.

– Ну, все, иди.

За спиной Логунова сопел старший лейтенант Орлов.

– Чего сопишь? Как у нас с боеприпасами?

– По докладам ротных, у бойцов по восемьдесят-сто патронов на ствол. На «максимы» тысячи по полторы, но их всего четыре штуки осталось. К «дегтяревым» – штук по пятьсот-шестьсот. Пулеметчики хитрят, у каждого заначка.

– Заначки роль не сыграют, – отмахнулся Логунов, и на груди его полевой гимнастерки, с наброшенной поверх овчинной безрукавкой, тяжело звякнули два ордена и медали. – Сто-двести штук на крайний случай держат, а это десяток минут боя.

«Выделывается своими орденами и майорскими «шпалами», – неприязненно и одновременно с завистью подумал Орлов. – Давно ли ротой командовал!»

Старший лейтенант забыл только об одном, что и он не так давно командовал ротой. Его бросили на повышение буквально через пару недель, после прибытия в батальон. Оценили активность, личную смелость, с ним считались, хлопали по плечу и обмывали орден. А сейчас все забылось…

– С гранатами как?

– Выдали старичкам по три-четыре штуки. Молодняк с РГД обращаться не умеет, а «лимонок» кот наплакал.

– А новые РГ-42. Они простые в обращении, дергай кольцо и бросай.

– Держу четыре ящика на крайний случай. Противотанковые еще есть РПГ-41, я выдал на каждую роту по десять штук. Они полтора кило весят, не каждый в цель бросить сумеет.

– Ну, ладно, держи все под контролем, – рассеянно проговорил Логунов, одевая полушубок. – Я в девятую роту. Если связь с полком появится, сразу извести.

– Так точно, товарищ майор, – козырнул Орлов, а сам с тоскливой злостью подумал: «Откуда она появится? С неба, что ли? Дай бог, еще день-два продержаться. Может, командир полка сам на выручку догадается прийти».

Комбат трезво оценивал, что в окружении понесший большие потери батальон, да еще с ограниченным запасом боеприпасов, больше двух дней не продержится. На правом фланге, где Саня Приходько застрелил немецкого майора, окружение было не таким плотным. Связисты сумели проложить связь, но линия действовала недолго. Послали на линию связистов. Двое не вернулись, а третий приполз с простреленным плечом.

– Не пройдешь, – бледный от потери крови, рассказывал он. – И пулеметы лупят, и мины летят. А хуже всего, ихние снайперы участок под прицелом держат. Меня, видать по всему, снайпер уделал. Еще двое наших там лежат, крови замерзшей лужа и дырки в голове. Точно бьют сволочи!

Но связь была необходима. Чтобы прорвать кольцо окружения, требовались согласованные действия со штабом полка. А как с ними свяжешься? Не по воздуху же? Логунов приказал вызвать Приходько и Астахова из траншей и занять позиции в лесистом овражке, где одного за другим отстреливали связистов.

Николай Чумак привел их на место лично. Осторожно осмотрели старые, еще сентябрьские окопы. Собственно от окопов остался с гектар перепаханной мерзлой земли и обломки трехдюймовых пушек Ф-22.

Прорывая упорную оборону и видя перед собой берег Волги, здесь крепко поработала немецкая авиация и артиллерия. Валялись оторванные колеса, скрученные щиты, стволы, массивные лафеты, согнутые взрывами тяжелых бомб и снарядов. Громоздились отстрелянные, уже тронутые ржавчиной снарядные гильзы – расчеты дрались до конца.

Всех артиллеристов похоронить не успели. Из-под тяжелого щита торчали ноги в ботинках и обмотках. Полузасыпанный боец вмерз в грунт. У входа в заваленную землянку лежал припорошенный снегом труп лейтенанта с поджатыми к животу коленями.

Метрах в семидесяти увяз в глине сгоревший немецкий танк Т-3, еще старого образца, с короткоствольной пушкой. Взрыв боеприпасов сдвинул, согнул опорную плиту и сковырнул вниз башню. Немецкий танкист, обгорелый, как головешка, лежал возле порванной гусеницы.

Виднелись клочки летнего комбинезона (в сентябре еще было тепло), одна нога раздута. Кто-то хотел воспользоваться хорошими ботинками, но они тоже обгорели, и снятый трофей валялся здесь же. Другой танкист был изъеден крысами, виднелись кости лица и пустые глазницы. Кто тебя сюда звал за три тысячи верст от родной Германии? Посмотрел на Волгу, наверное, порадовался, что наконец-то война близится к победе. А тут выстрел из старой трехдюймовки, и все исчезло в гремящей вспышке.

Командир роты, молодой лейтенант, показал лейтенанту Чумаку, Приходько и Астахову на сплетенные, тронутые огнем вязы и остатки сгоревшего кустарника.

– Там еще один фашистский танк застрял. Его немцы вытащить пытались, а наши не дали. Бутылками с КС сожгли. И кладбище немецкое неподалеку, крестов тридцать, говорят, было. Но в октябре, когда фрицев снова отбросили, повыдергивали колья с касками. Пусть восстанавливают, если хотят. Снова с землей сровняем.

– Далеко отсюда немцы?

– Думаю, метрах в ста пятидесяти боевое охранение. Но они пока себя смирно ведут. Уже повоевали. И наших не меньше взвода полегло, ну, и фрицев пощипали. Не дали дальше прорваться.

– Они уже прорвались, – отмахнулся Чумак. – Проспали твои.

– Может, и зевнули. Но с них уже не спросишь, они мертвые. И взводный погиб, и все боевое охранение. – Переводя разговор на другую тему, лейтенант показал на разбитый Т-3. – Чем не место для засады? Двадцать тонн брони. Заляжете под ним и будете ихних снайперов стеречь. Ни пуля, ни мина не пробьет.

– Нет, – отрицательно покачал головой Чумак. – Слишком он на виду. А насчет брони? Один раз его подожгли, сожгут и второй раз. Подберутся вон к тому бугру и шарахнут фугасным зарядом из огнемета. Как раз долетит. Ребята и пикнуть не успеют, как испекутся до костей. Температура тысяча двести градусов.

– Вам виднее, – пожал плечами лейтенант.

Был он худой, с округлым юношеским лицом. Наверное, уже брился, возле губ торчали темные пеньки.

– Тебе годов сколько? – спросил Чумак.

– Двадцать. А какая разница?

– Давно воюешь?

– Почти месяц. Сначала взводом командовал, а недавно в ротные выдвинули.

– Ну, место мы сами подберем. Твои далеко отсюда?

– Вон край траншеи, там расчет «дегтярева» замаскирован. А так людей мало, в траншеях бойцы через десяток метров друг от друга. Снайперы – это хорошо. Саню Приходько я с первых дней знаю, и Астахов мужик серьезный.

– Зовут тебя как? – спросил Чумак.

– Петро.

– Петя, если немецкий снайпер появился, усильте осторожность. Поменьше высовывайтесь, а ты по открытым участкам не вышагивай. И рост у тебя неплохой, и шапка видная.

– Шапка от прежнего командира досталась, – лейтенант гордо поправил овчинную папаху с яркой эмалевой звездочкой.

Чувствовалось, что ротный боевой мужик. Рота врылась в траншеи, пулеметчики дежурили у своих «дегтяревых». Единственный «максим» в роте стоял под двойным бревенчатым навесом, замаскированный кустами. Дзот не дзот, но 80-миллиметровую мину бревна, пожалуй, удержат.

– Ну, я пошел, – кивнул лейтенант, поправляя автомат на плече.

Портупея туго опоясывало его крепкое тело. Планшет он с собой не таскал. На поясе висела кобура с ТТ и подсумок с «лимонками». Малочисленные роты воевали всем личным составом, начиная от подносчиков боеприпасов и заканчивая командиром роты.

Андрей Ермаков коротким движением выбросил стреляную гильзу. Автоматчик, поднявшийся для броска, сунулся лицом в снег. Пехота приветствовала точный выстрел дружными криками. Хлопнули несколько выстрелов из траншеи, раненого упускать не собирались, и немец застыл, вытянувшись всем телом. Андрей уже отполз на другое место, спрятавшись в воронке среди вывороченных рельсов.

Пулеметы из трехэтажного дома обстреляли место, где он только что лежал, а затем прошлись несколькими очередями по укрытиям и окопам, где находились бойцы восьмой роты. Эти пулеметы вели почти непрерывный огонь, меняя друг друга. Четвертый – крупнокалиберный, больше молчал. Выжидал цель посолиднее.

Он внезапно открыл огонь, когда комбат Логунов с ротным Палехой и адъютантом неосторожно высунулись, наблюдая за продвижением немцев.

Три человека, да еще явно в офицерской форме – подходящая цель. Расчет пристрелялся неплохо. Брызнули куски кирпича, все трое дружно бросились на пол. Пулемет неторопливыми отмеренными очередями вышиб торчащий зубец стены и без того избитого железнодорожного дома, и упорно долбил стену напротив того места, где залегли Логунов, Палеха и адъютант комбата.

Фундамент был утолщенный, пули его не брали, но удары ощущались сквозь толщу кирпича. Максим Быков, устроившийся в обломках склада, решил выручить начальство. Выстрелил в амбразуру 13-миллиметрового «машингевера» дважды.

Тяжелый пулемет не отвлекался от своей цели, пытаясь достать русских командиров, а в сторону склада потянулись плотные трассы скорострельного МГ-42, тоже оборудованного оптическим прицелом.

Расчет хорошо видел пробоины и проломы в стене склада. Трассы шли точно, рикошетили от бетонного пола, ударялись о внутренние стены и сплющенными комочками падали возле Максима, который поторопился заползти в угол. Сразу две разрывные пули хлопнули звонкими вспышками. Несколько мелких осколков вонзились в лицо. Большого вреда не принесли, но хлестнуло крепко.

Максиму показалось, что в него угодила пуля, и он вскрикнул от неожиданности. Затем, придя в себя, пристроил ствол винтовки в пробоину от снаряда и, тщательно прицелясь, нажал на спуск. Ему обязательно надо было попасть в цель. Ведь он защищал комбата и командира роты, хорошего мужика Василия Палеху, который относился к Максиму по-отцовски и часто звал попить вместе чаю.

Вечно голодный, Максим очень ценил это внимание: горячий чай с сахарином и кусочками поджаренного хлеба.

Увлекшись стрельбой, командир расчета МГ-34 высунулся из окна. Пуля ударила его под глаз. Каску, как это часто бывает, сорвало динамическим ударом, из затылка брызнуло серое с красным.

Второй номер не сразу пришел в себя, не в силах оторвать взгляда от разбитой головы унтер-офицера и повисшего на щеке, как мутная виноградина, глаза. Все же взял себя в руки, вытер рукавом шинели кровь с приклада, но следующая пуля, выпущенная Быковым, ударила о подоконник, брызнула кирпичным крошевом и заставила второго номера пригнуться.

Андрей целился в амбразуру крупнокалиберного пулемета. Выстрел, еще один. Пулемет замолчал, а Палеха тянул за руку Логунова.

– Быстрее!

Но в расчете тяжелого «машингевера» было три человека, и замену убитому пулеметчику нашли быстро. Очередь пробила истонченную стену и ударила в поясницу адъютанта Логунова, который бежал последним. Восемнадцатилетнему лейтенанту казалось, что он продолжает бежать. Он пока не чувствовал боли в перебитом позвоночнике и загребал руками, стараясь ускорить бег, хотя на самом деле неподвижно лежал на месте, только быстро двигались руки.

Его втащили в дальнюю комнату барака, прибежала Зоя Кузнецова. Когда сняли многочисленные зимние одежки, поняли, что парню уже не помочь. Пуля, сломав позвоночник, прошла через нижнюю часть живота, проделав отверстие с пятак. Из раны текло что-то бурое и густое. Зоя поспешно накрыла выходное отверстие салфеткой, нашли запасную нательную рубаху и перетянули живот.

– Минут десять протянет, не больше, – сказала Зоя.

Логунов нервно закурил папиросу, пустив пачку по кругу.

– Один сын у родителей. Майор из штаба дивизии попросил к себе адъютантом взять, а парень упирался, из взвода не хотел уходить. Взводные, сами знаете, считаные дни живут. Отец думал, что возле комбата уцелеет, а у него, вон, агония уже началась.

Молодой боец возил тряпкой, вытирая огромную бурую лужу. Стоял запах разорванных внутренностей, люди невольно отворачивались.

– Пусти, возякаешься тут.

Зоя выдернула тряпку, быстро промокнула пятно, затем Якобчук сунул ей мешок из-под муки, и она затерла пол начисто.

– Теперь выносите. Все, умер он.

– Землю не продолбишь, – сказал старшина. – На метр промерзла.

– Воронку от снаряда расширим и всех сразу похороним.

– Нет свежих воронок.

– Будут, – со злостью ответил Логунов. – За нас еще не в полную силу взялись.

Крупнокалиберный пулемет прекратил стрельбу, амбразуру закрыли броневой заслонкой. Все же Андрей вложил пару пуль точно, и пулемет замолчал. Максим Быков тоже прекратил свою дуэль с МГ-42 и, тяжело дыша, жадно курил самокрутку.

С высоты, за развалинами сборного воинского пункта, который называли «Студенческими казармами», ударила батарея 150-миллиметровых тяжелых гаубиц. Немцы целились в развалины железнодорожного барака, который другие калибры не брали.

Комбат Логунов, ротный Палеха и часть бойцов спустились в подвал. Иван Шабанов с пулеметчиками остался в траншее на случай внезапной атаки. Два пристрелочных снаряда рванули с перелетом, третий фугас весом сорок с лишним килограммов обрушил угол барака.

Еще два снаряда ударили в развалины. Но груды кирпичей, потолочные перекрытия, взлетев фонтами вверх, не дали пробить бетонный пол первого этажа. Подвал дважды встряхнуло, развалился один из кирпичных простенков, удерживающих пол. Из-под обломков кирпичей вытащили контуженого бойца с окровавленным лицом. Орлов, бледный, с погасшей цигаркой во рту, стиснул портупею и застыл, как столб.

– Сядь, – посоветовал ему Логунов, но старший лейтенант его, кажется, не услышал.

Палеха, вздыхая, перебирал документы, рассматривал фотографии близких, словно прощался с ними. Ахнули еще с пяток снарядов, и все стихло.

– Пожалуйте наверх, и лучше поторопиться, – отбросил недокуренную папиросу комбат Логунов. – Надо думать, господа фрицы нас похоронили и теперь сразу поведут наступление. Автомат бы мне.

– Могу трофейный МП-40 предложить, – вежливо отозвался старшина, – но к нему всего пара магазинов. Возьмите лучше, Григорий Матвеевич, нашу славную трехлинейку.

– Давай винтовку, – согласился комбат. – Это дело вернее. И гранат пару – тройку. Лучше «лимонок».

Потери в результате артиллерийского обстрела оказались не такие большие, как ожидал Логунов. Но когда остатки роты вылезли наверх и заняли свои места, на них обрушился огонь нескольких минометов, а затем заработали «машингеверы», в том числе один крупнокалиберный. Бойцов просто вжимали в землю разрывами мин и пулеметными трассами.

И в это же время, как предсказывал комбат Логунов, началась немецкая атака. Они не наступали кричащей толпой, как это было часто принято в Красной армии, словно людей специально подставляли под пули и мины.

Небольшие группы снова делали быстрые перебежки. Немцы подготовились к штурму основательно. Вели огонь пулеметы из трехэтажного дома-крепости. Вместе с наступающими группами двигались вперед пулеметные расчеты, рассеивая очереди на ходу или с коротких остановок.

Василий Палеха старался держаться поближе к комбату, чтобы прийти в нужную минуту на помощь, но Логунов отмахнулся:

– Здесь людей хватает. Обходи роты, не дай бог, где прорыв.

– Есть, – Палеха козырнул и, пригибаясь, двинулся вдоль траншеи.

Наши пулеметы тоже вели огонь, но очереди шли россыпью, едва не наугад. Расчетам не давали высунуться. Майор Логунов, тщательно прицелясь, нажал на спуск. Рядом, выставив голову в каске и ствол автомата, азартно бил длинными очередями из автомата комсорг.

– Вадим, прекрати, – окликнул его Логунов. – Не переводи патроны. Подожди, когда приблизятся.

– Ага, – кивнул тот и вдруг, ахнув, схватился за голову.

Пуля угодила ему в лицо. Старшина Якобчук осмотрел лейтенанта, забрал автомат, запасной диск, пистолет и доложил Логунову:

– Наповал.

Комбат, не чувствуя холода, в распахнутом полушубке, вел огонь из трехлинейки. На сообщение старшины отреагировал коротко:

– Жаль парня. Положи ППШ сюда, пригодится.

Невысокий красноармеец – узбек, жмурясь от страха, стрелял из винтовки, с усилием передергивая плохо смазанный затвор. Взорвавшаяся неподалеку мина завалила его землей. Он кое-как выбрался, но очередной взрыв отшвырнул его, как тряпичную куклу.

– Снайперы спят или действуют? – кричал Логунов, меняя очередную обойму.

– Действуют, – отозвался старшина. – Вон еще один фриц свалился.

Ермаков стрелял, потеряв обычное хладнокровие. Но даже не слишком тщательно целясь, он успел свалить двоих наступающих. Рванувшая рядом мина, следом вторая и третья отрезвили его. Андрей, пригнувшись, перешел шагов на десять и устроился в окопе, который старательно вырыл его напарник Максим Быков.

Быстрыми перебежками приближалось немецкое отделение. Унтер-офицер с коротких остановок опустошал емкий барабанный магазин МГ-34. Пока он стрелял, шесть-семь солдат отделения пробегали очередные метры, ложились и прикрывали огнем пулеметчика, догонявшего их. Напарник совал на ходу унтер-офицеру новый магазин и забирал опустошенный.

– Мать вашу, – бормотал Ермаков, нажимая на спуск. – Братухе всего шестнадцать было…

Протянувший руку за новым магазином, пулеметчик осел на подвернувшихся ногах и свалился лицом в снег. Прежде чем второй номер успел что-то сообразить, Андрей, хищно щурясь, уже передернул затвор и снова нажал на спуск. Немец упал, закрутился, снег вокруг него быстро напитывался кровью.

– Дуплет… вот так, гады! А вы как хотели?

Лицо Андрея нервно перекосило, он что-то зло бормотал и ловил в оптику следующую цель. Поймал. Один из солдат быстро полз по снегу к убитым, возможно, хотел добраться до пулемета, без которого отделение лишилось прикрытия.

– Третий! – прошептал Ермаков, еще не нажав спуск, но уверенный, что не промахнется.

Пуля ударила ползущего немца в бок, он приподнялся на руках, попытался встать и снова повалился в снег.

– Я же говорил третий, – бормотал Андрей, меняя обойму. – Сейчас четвертый будет.

Не сразу почувствовал, как кто-то трясет его за руку. Это был старшина Якобчук.

– Андрюха, оглох, что ли? Комбат велел пулеметчиков и офицеров в первую очередь выбивать.

– А я что, в небо пуляю? Вот он расчет целиком валяется. И помощника добровольного на всякий случай в снег уложил.

Якобчук приподнялся, чтобы получше рассмотреть убитых, но теперь его тянул за собой Андрей. Он хорошо знал, что после нескольких выстрелов подряд этот пятачок уже засекли и сейчас посыпятся мины.

– Быстрее уходим, если жить хочешь.

Мина ударила с перелетом, а когда они бежали, следующая взорвалась на том месте, где они только что лежали. Отбежали, нырнули за поворот и натолкнулись на парторга Юткина, который стоял на коленях перед телом своего второго номера.

Лицо парня было залито кровью, пули угодили в лоб, пробили каску. Юткин, заляпанный кровью, то ли молился, то ли прятал голову пониже. За поворотом шарахнуло еще дважды. Но мины падали от них сравнительно далеко, а Юткин никак не мог прийти в себя, забыв, что он командир пулеметного расчета.

– Берись за пулемет, – встряхнул его Ермаков.

– Убили, – тянул на одной ноте бывший ответственный работник Петр Данилович Юткин. – В голову как даст, а из затылка целая струя брызнула. Мозги с кровью. Я в двух шагах стоял, чудом уцелел. В голову парня пулями… разрывными, наверное.

– Якобчук! – отрывисто приказал Ермаков. – Вставай за пулемет, а Юткин будет за второго номера. Свихнулся, кажется, со страху.

– Есть, – растерянно подчинился старшина.

Ермаков был ему не начальник, и звания у них равные, но Якобчук прекрасно понимал, единственный в роте станковый пулемет замолчал, и придется подчиниться приказу Ермакова, иначе вмешается Логунов. Шлепнет сгоряча за трусость и старшину и психа-Юткина, никто про них и не спросит.

Передвижение немецких штурмовых групп на участке восьмой роты приостановилось. Сказалось присутствие комбата, хорошо оборудованные укрепления, умелые команды ротного Палехи, который сновал по траншее и вдоль железнодорожной линии, останавливаясь там, где обстановка складывалась наиболее сложная.

Андрей Ермаков сумел вывести из строя и второй пулеметный расчет. Они действовали порознь: старшина Ермаков, уже имевший на счету более полусотни немцев и его напарник Максим Быков.

Парень, хоть и по-прежнему суетился больше чем надо, но бил в цель. Одной из причин, что немцы прекратили движение, стал его точный выстрел в капитана, командира немецкой штурмовой роты. Он упал в снег, его пытались вытащить, но Максим подстрелил одного из санитаров. Включился в дело ближний расчет пулемета Дегтярева и срезал еще одного немца, пытавшегося помочь.

Меткие выстрелы конопатого парня остались без внимания, хотя Максим уложил еще двух наступающих немцев. Было не до похвал – рота таяла на глазах. Пулеметы из трехэтажки не давали поднять головы, продолжали сыпаться мины.

Начальник штаба Орлов тоже взялся за пулемет, трофейный МГ-34. Не обращая внимания на сильный огонь, он высунулся из траншеи и бил длинными очередями непонятно куда. Пуля прошла вскользь по щеке, разорвала ухо. Кровь стекала за ворот меховой безрукавки, но разгоряченный начштаба продолжал вести огонь. Отмахнулся от Зои Кузнецовой, которая пыталась наложить повязку.

– Присядь на минутку, орел щипаный! – кричала она. – Помощник пока постреляет.

Очередь крупнокалиберного пулемета, ударив, взрыхлила твердый, как камень, бруствер. Пуля перебила надвое приклад пулемета, несколько осколков пластмассы воткнулись Орлову в ладонь. Зоя ахнула, отступила на шаг, а начальник штаба растерянно зажимал другой рукой разорванную кожу на ладони.

Но Зоя смотрела на второго номера, совсем молоденького парня. Он привалился спиной к задней стенке траншеи и тщетно пытался удержать равновесие. Одна крупнокалиберная пуля пробила грудь, вторая, видимо, разрывная, ударила в ключицу. Взорвалась в теле, вспучив комком шинель, ватник, из-под которых торчал острый обломок кости. Из ран, изо рта смертельно раненного мальчика текла кровь, в груди жутко булькало. У Зои не выдержали нервы:

– Ложитесь, убьют! Да что же это такое творится!

Парень сполз по мерзлой стене и лежал, дергаясь в агонии. Пули летели, разламывая бруствер. Зоя повалила Орлова на дно траншеи. Все трое были в крови. Начштаба, отпихивая Зою, тянулся к обломкам пулемета.

– Я их, блядей, бил и бить буду…

Новая очередь 13-миллиметровых пуль прошла, смахнув пулемет, а разрывная пуля взорвалась трескучим огоньком над ухом старшего лейтенанта. Оглушенный, в пропитанной кровью безрукавке и гимнастерке, он послушно опустился на дно траншеи и дал себя перевязать.

Возможно, для восьмой роты эти минуты могли стать последними. Немцы, хотя и несли большие потери, видели, что умолк один, другой пулемет, а красноармейцы вжаты плотным огнем в глубину траншеи и окопы.

Снайперов и немногих метких стрелков держали под плотным огнем. Старшина дал одну, другую очередь из станкового ДС-39, но веер пуль осыпал бруствер, а один из минометов вложил мину точно в траншею, разорвав на части убитого бойца.

Рядом со старшиной скрючился и продолжал невнятно бормотать Юткин. Полез было на четвереньках прочь, но бывший приятель Якобчук, злой на всех, дернул его за полушубок.

– Сиди здесь. Знаешь, как с дезертирами поступают?

– Убьют нас, – по-детски жаловался Юткин, но старшина никак не отреагировал и молча курил.

Ермаков не собирался прятаться и продолжал упрямо выпускать пулю за пулей. Раненный в голову немец сбросил каску и, обхватив ладонями виски, шатаясь, побрел прочь. Андрей выстрелил ему в спину и ловил в прицел новую цель.

– Андрюха, наши летят!

– Кто?

– Штурмовики Ил-2. Живем.

– Ура, «илы» на штурмовку заходят!

Их было всего три. Массивных черных штурмовика Ил-2, с ревом несущихся на высоте не более пятисот метров. Приближаясь к крепости-трехэтажке, они резко пошли в пике и, снизившись, сбросили одну за другой несколько стокилограммовых бомб.

«Илы» шли со скоростью четыреста километров в час, их легко бы догнали «Мессершмиты» на своей скорости 550 километров. Но не было смелее и отважнее пилотов этих «летающих танков», которые били немцев в упор и несли самые большие потери в советской авиации.

Бомба, угодившая в левую часть дома, где даже сохранился кусок крыши, вспучила на секунды торцевую стену. Затем стена начала разваливаться на отдельные блоки, массу кирпичей, опорных балок. Все это взлетело вместе с огненным фонтаном взрыва.

Все заволокло дымом. Куда угодили остальные бомбы, было неясно. Две взорвались с недолетом, хотя и выбили несколько простенков, образовав широкие проломы, сорвали торчавшие зубцы стен на третьем этаже. Удачно легла четвертая или пятая по счету «стокилограммовка», снова подняв фонтан обломков, массу кирпичей, еще какие-то куски строительных конструкций.

Андрей отчетливо разглядел, как кувыркается странно укороченное тело человека, взлетев на гребень взрыва, и затем падает вниз в гудящее пламя и оседающие обломки. Некоторые бойцы первый раз видели подобное, невольно поднимали головы, размахивая кулаками и выкрикивая что-то неразборчивое. Получили, сволочи!

Из дота, расположенного на правом фланге, засверкали частые вспышки скорострельного МГ-42. Пули снова пошли по гребню траншеи. Большинство красноармейцев успели нырнуть. Одного ударило в голову, шатнуло и повалило на дно траншеи.

Расстояние до дота было метров триста пятьдесят. Андрей слегка повернул винт вертикальной наводки и дважды, тщательно целясь, выстрелил в амбразуру. Пулемет замолк.

Ветер сносил облако дыма, дом-крепость неузнаваемо изменился. Он торчал неровными ступенями, похожими на пирамиду. Левая сторона обрушилась до основания, посредине смело остатки третьего этажа. Более-менее уцелело лишь правое крыло дома.

Казалось, в последние холодные недели, особенно, в мороз, немцы сожгли в своих походных печках все, что могло гореть. Но огонь отыскал себе пищу, и в нескольких местах выбивались языки пламени. Возможно, горели вывороченные крепежные балки, запасы солярки для топлива… и человеческие тела.

Тем временем штурмовики шли на второй заход. Из-под крыльев вырвались огненные стрелы реактивных снарядов. Наверху уже никого не оставалось. Уцелевший гарнизон либо прятался в подвалах, либо нырнул в щели бомбоубежища. Несколько ракет накрыли траншею, опоясывающую здание, окутался дымом бетонный дот, еще одна серия ракет взорвалась где-то позади дома. Возможно, там находилась минометная батарея, и ракеты летели в окопы минометчиков.

Куда-то попали. За домом гремели взрывы, и снова взлетали вверх обломки, комья мерзлой земли и что-то похожее на куски человеческих тел.

Штурмовики торопились. Время их было ограничено. Эту тройку отправили без прикрытия, наверное, по большой просьбе командира полка Волошина. Он еще на рассвете доложил о прорыве командиру дивизии и неудачной попытке отбросить немцев. Волошин прекрасно понимал, чем грозит окружение взятому в кольцо батальону. И реакция комдива была соответствующая.

– Проспали? Конечно, проспали! Ты хоть соображаешь, если вас сомнут, фрицы оседлают еще полтора километра берега. Центральная переправа накроется.

Будь на месте Волошина и Логунова другие командиры, их, возможно, и сняли бы с должностей. И не только бы сняли, наказание могло быть гораздо более суровым – они допустили прорыв немцев к Волге. И никто не будет слушать, что большинство рот по численности не превышают взвода, тяжелого вооружения нет, минометов мало, а «максимы» из-за их громоздкости выбивают минами или огнем крупнокалиберных пулеметов. И обмороженные, смертельно уставшие люди засыпают от слабости, скудного питания. Но кто будет все это выслушивать?

– Смотри, Логунов, – в свою очередь успел предупредить комбата Волошин. – Прорыв ликвидировать. Обдумай все хорошенько. С нашей стороны ударит второй батальон, наскребем мин, но главный удар за тобой.

В этот момент прервалась связь, и батальон Логунова оказался полностью отрезан от основных сил полка. Комбат не знал, что прорыв на его участке не был случайным и дело было не в замерзших, уснувших от усталости бойцов.

Одиннадцатого октября в Сталинграде началось последнее немецкое наступление. Ударные части сразу шести дивизий и четыре свежих (специально сберегаемых) саперных батальона атаковали узлы сопротивления русских. Ожесточенные бои снова вспыхнули едва не по всей линии обороны.

– Начальника связи ко мне, – крикнул Логунов и, когда тот, тяжело дыша, прибежал в блиндаж, коротко приказал: – Наладить связь.

– Фрицы наглухо все перекрыли.

– Не наладим и не договоримся с полком о времени прорыва, подохнем все. Действуй.

Штурмовики сделали третий заход и прострочили из пулеметов видимые сверху цели. А скорее всего, просто пугнули напоследок немцев, так как после бомбежки и серии ракетных ударов все уцелевшие сидели в укрытиях и не рисковали высовываться, пока не уберутся русские штурмовики.

«Илы» торопились. Им обещали поддержку истребителей, но где они? А фрицы наверняка уже подняли свои «Мессершмиты». Тройка спешно уходила клином через Волгу, в сторону Красной Слободы и далее, в степь к своему аэродрому.

– Крепко дали! – переговаривались бойцы.

– От дома половинка осталась, да и та вся в дырьях и трещинах.

– И пулеметы чтой-то молчат. Эй, фрицы, вылезайте, мы уже штыки приготовили.

Это были минуты торжества. Мощные у нас штурмовики, и не зря немцы называют их «черная смерть». Некоторые куски стен торчали закопченными столбами, как гнилые зубы. Толкни, и развалятся! Наверное, накрылась зловредная минометная батарея, замолкла и не подает признаков жизни. То место, откуда не давал поднять головы крупнокалиберный пулемет, превратилось в огромный пролом.

Но хорошее не длится долго. На середине реки тройку «Илов» перехватили две пары «Мессершмитов». Немецкие пилоты уже знали о потерях, которые понесла пехота в результате внезапного удара этих трех «летающих танков», и рвались отомстить, доказать, что они хозяева в небе.

Пушечные и пулеметные трассы потянулись к головному штурмовику. Ударить его как следует, опрокинуть на льдины, утопить, а два других экипажа, наверняка, молодняк!

Кормовой пулеметчик хладнокровно подпустил «мессера» и ударил из крупнокалиберного пулемета. Очередь тяжелых бронебойных пуль прошила корпус немецкого истребителя, заставив круто уйти вверх.

Зато сразу несколько снарядов прошили крыло другого Ильюшина, крепкий дюралий повело от пробоин. Штурмовик хромал, заваливаясь на покалеченное крыло. Стрелок «Ила» успел ответить тоже, попал в «мессера», но это уже не имело значения. Крыло «Ил-2» отвалилось, и самолет, закручивая штопор, рухнул в воду.

Поврежденный «Мессершмит», набирая высоту, тянул через Волгу к своим. А три «мессера» из многочисленных стволов били в «Илы» разноцветными трассами. Один из кормовых стрелков отвечал, второй был убит. Штурмовик круто пошел вниз, из кабины успел выпрыгнуть пилот, но его прошил подскочивший «Мессершмит».

Шелк горит, как свечка. Тело обреченного пилота камнем неслось к земле и упало неподалеку от взорвавшегося на прибрежном песке самолета. Пилот третьего (а точнее, головного) Ил-2 умело маневрировал, а стрелок в кормовой кабине бил точными очередями. «Месссершмиты» предпочли повернуть. Тем более, с земли уже открыли огонь зенитки.

Удача кончилась. Два штурмовика из трех были сбиты, экипажи погибли. Они сделали свое дело – разнесли половину дома-крепости, откуда так хорошо просматривались наши позиции. Наверняка, в подвалах остались лежать задавленные обломками, не один десяток фрицев.

Траншея вокруг дома была изрыта взрывами ракет. Дот, в который стрелял Андрей, перекосило, но он, кажется, уцелел. Подошел Василий Палеха, закурили.

– Вот, как Сталинград нам удержать достается. За пять минут два штурмовика в землю загнали. А наших сколько за эти дни погибло.

Старший лейтенант кивнул в сторону траншеи и окопов восьмой роты. Редкие головы в касках или шапках высовывались из своих ячеек. Один человек на десяток шагов. Никто уже не кричал и не потрясал кулаками. И не только гибель двух самолетов была тому причиной. Штурмовики хорошо помогли, но как мало осталось людей. Подавленное, растерянное лицо ближнего к нему красноармейца заставило Палеху усмехнуться:

– Чего скис? Винтовка есть?

– Так точно. Только патронов мало. Вон, подсумок даже неполный.

– Штык-то не потерял?

– Как можно. На месте штык.

– Ну и не бойся ничего. Коли его гада штыком прямо в брюхо.

Из-за дома раздался знакомый звенящий звук набирающей высоту мины. Боец испуганно присел, а Палеха, раскуривая самокрутку, заметил:

– Это далеко от нас. Вставай, винтовку лучше почисть.

Опомнившийся гарнизон полуразрушенного дома-крепости ударил из двух пулеметов сразу. Захлопали винтовочные выстрелы. Торопились показать, что не всех перебили.

Минометную батарею, видно, накрыло крепко. Вел огонь одиночный миномет. Сделав десятка полтора выстрелов, замолчал. Автоматчики тоже стреляли экономно, и лишь те, кто спрятались в воронках и окопах поближе.

– Андрей, чего ворон ловишь? – повернулся Палеха к Ермакову.

Но тот уже, пристроившись за бруствером, ловил в прицел особо настырного автоматчика.

Глава 8 Прорыв из кольца

Девятую роту, в которой осталось чуть больше тридцати человек, пытались вытеснить атакой из укрепленного узла на песчаном берегу. Младший лейтенант Костя Чурюмов, назначенный ротным, осматривал позиции, знакомился с людьми.

– Сержант Егор Усков, – представился здоровенный плечистый сержант, командир пулеметного расчета. – «Максим» в порядке, второй номер на месте. Патронов бы подкинуть.

– Немного принесли. Раздадим.

Оборона держалась на одном станковом, одном ручном пулемете и метком огне снайперов Черных и Холодова. Остальная часть роты состояла в основном из новичков последнего пополнения.

Усков, невысокого роста, мощный в плечах, перетаскивал четырехпудовый «максим» в одиночку. За ним бегал обвешанный коробками помощник из донских казачков. Они оборудовали среди рельсов и шпал что-то вроде дзота и еще пару запасных позиций. Только так можно было укрыться от огня немецких минометов.

Матвей Черных, с опухшей ногой, передвигался с трудом, но тоже не сидел на месте. В случае необходимости ему помогал ковылять напарник Миша Холодов.

Оба снайпера сбили азарт пытавшимся атаковать немецким солдатам. Обер-лейтенант, хоть и старался не лезть вперед и не выделяться формой (носил простую теплую куртку), но Черных вычислил его.

Слишком активно командовал «обер», а сквозь оптику Матвей разглядел в расстегнутом вороте Железный крест. Когда обер-лейтенант в очередной раз дал какое-то указание пулеметчикам и высунулся из окопа, Черных поймал в прицел окрашенную бело-серыми разводами каску.

Удар пули о металл слышен издалека. Офицер исчез в окопе, а спустя несколько минут открыли в ответ дружный огонь его подчиненные – значит, пуля угодила в цель.

Слишком активный расчет МГ-42 старался больше других. Егор Усов бил по нему ровно отмеренными очередями. Срезал пулеметчика, но в ответ получил пулю в плечо его второй номер. Убирая «максим» под навес из шпал, сержант перевязал помощника.

– Ну, шлепай в тыл. Считай, повезло тебе.

– Где он тыл? – уныло отозвался парень. – В кольце сидим.

– Где Зойка Кузнецова, там и тыл, – засмеялся Усков. – Дуй прямиком в штаб батальона, там в подвале таких, как ты, уже порядком скопилось. Перевяжет тебя, а может, и приласкает.

А Егор уже подбирал нового помощника. Третьего за последние дни. Не успевают молодые укрыться в нужный момент.

Но если Матвею Черных мешала, сковывала движения пробитая осколком нога, то Миша Холодов, уже освоившей тонкости своего ремесла, уверенно выходил вперед по количеству уничтоженных немцев. Охотничье умение маскироваться и неподвижно лежать в засаде сколько нужно, несмотря на мороз, вывело его в число самых результативных снайперов.

Пришлось столкнуться с «коллегой по профессии». Немецкий снайпер снял на рассвете сразу двоих бойцов. Есть такая привычка у людей – расслабляться утром. Сержант, командир отделения, решил оглядеться, что изменилось за ночь, а его подчиненный полез через бруствер справлять нужду.

Они погибли оба. Сержанту пуля угодила в лоб, пробив навылет голову вместе с шапкой и тонкой ненадежной каской. Боец карабкался на бруствер, уверенный, что в полутьме все еще спят. Удар в спину опрокинул его в траншею. Прибежавшая Зоя Кузнецова, расстегнув пуговицы и осмотрев рану, снова накрыла раненого шинелью.

– Позвоночник пополам, – коротко объяснила она. – Уже агония началась. Снайпер у фрицев появился. Зовите Черных или Мишку Холодова.

Михаил Холодов взял немца на измор. Тот упрямо охотился за бойцами девятой роты, сделал еще два удачных выстрела, но, не привыкший к таким морозам, зашевелился. Может, руки-ноги отогревал, а может, хотел в очередной раз сменить позицию. Холодов, и сам примерзший к своей жидкой травяной подстилке, «пересидел» немца, не дал себя обнаружить. А когда снайпер приподнялся, ударил точно в лоб под каску. Василий Палеха долго жал ему руку.

– Ну, ты молодец! Я думал, он житья нам, сволочь, не даст. Медаль не обещаю, а магарыч с меня.

– Пойдет, – согласился сибиряк.

В других местах немецкие снайперы делали свое дело, оставаясь долго безнаказанными. Среди них были опытные профессионалы. Но нельзя сказать, что они проявляли такую смелость и рискованную изобретательность, как наши снайперы. Жизнь свою немцы берегли крепко и на рожон не лезли.

Немецкие снайперы тщательно изучали наши позиции, слабые места, привычки красноармейцев. Гибли от немецких пуль молодые лейтенанты, не желавшие прослыть трусами и постоянно находившиеся на переднем крае. Они порой сами вели огонь из автоматов или пулеметов, а в контратаку шли впереди. Отважные, готовые сражаться до последнего, они гибли гораздо чаще немецких офицеров.

Губило наших бойцов, особенно молодых, ротозейство. Пробираясь через заваленную взрывом траншею, забывали пригнуться, высовывали головы без нужды. Ночью, несмотря на запреты, курили, забывая прятать самокрутки. Моршанская махорка на ветру искрит, как паровозная труба, лучшего ориентира и не надо. Хлопок – и тлеет самокрутка на дне траншеи возле мертвого тела.

Михаил Холодов не рвался совершать подвиги. Помнил, что в таежном селе под Иркутском ждут его жена и двое пацанов. И третий вот-вот на свет должен появиться. Нельзя Мишке умирать, и действовал он, продумывая каждый шаг. Не ленился, долбил поглубже окопы, отсечные ходы, маскировал их. Использовал все, что могло служить защитой и одновременно не привлекало внимания. Больше всего Михаил опасался мин – от них укрыться трудно. Когда немецкие штурмовые группы сближались с нашими позициями и многие бойцы начинали нервничать, Холодов, наоборот, чувствовал себя уверенно. Замолкали наконец эти чертовы 80-миллиметровые «самовары», и он оставался лицом к лицу с врагом.

Михаил лежал в развалинах будки и наблюдал, как под прикрытием пулеметов две штурмовые группы обтекали позиции. По ним нервно и бестолково вел огонь из винтовок молодняк, бил частыми очередями ручной пулемет.

Хлопнул одинокий выстрел, и поднявшийся для перебежки немецкий солдат свалился в снег. Холодов сразу угадал почерк Матвея Черных. Теперь он, пыхтя, уползает на запасную позицию.

Немцы старались добраться до траншеи, которую недавно вырыли силами вновь прибывших бойцов. Руководил Василий Палеха. Траншея получилась удобной, шла зигзагами, укрывая бойцов поворотами и гнездами. Где смогли перекрыли отдельные участки шпалами. Молодец, Василий Васильевич, хоть и не инженер. Теперь, главная задача, не пустить сюда фрицев.

Но немецкие штурмовые группы упрямо приближались.

– Усков, огонь! – кричал новый ротный Чурюмов.

Егор Усков или выжидал или не рисковал высовываться – опасался мин.

Михаил, поймав в прицел ползущего по снегу немца, нажал на спуск. Тело замерло и расслабилось – кажется, наповал. Чурюмов бежал к пулеметчикам, не обращая внимания на пролетавшие вокруг пули. «Ручник» работал исправно. Первый номер посылал ровные очереди, напарник набивал диски, расстелив на снегу тряпку.

– Патроны нужны, – оторвался от прицела первый номер. – На час не хватит.

Но Чурюмов, не обращая внимания, бежал к «максиму», где непонятно медлил Егор Усков. А что непонятного? Откроет огонь – полетят мины, промедлит еще десяток минут, и фрицы закидают траншею гранатами.

– Сейчас, – бормотал Усков, когда к нему подбежал Чурюмов.

– Чего сейчас? Открывай немедленно огонь.

– У меня всего полторы ленты. Подпускаю поближе. Ты бы лучше, лейтенант, насчет патронов кого-нибудь послал. Я…

Договорить не успел. Худой, невзрачный Чурюмов отпихнул здоровяка Ускова и с помощью второго номера устанавливал «максим» в углублении на бруствере. Усков понял, если лейтенант откроет огонь сам, то получится, он уклоняется от боя. А это уже пахнет трибуналом.

Усков был опытным пулеметчиком, и никто не считал его трусом. Но за последние дни он видел столько смертей, дважды выбывали из строя его помощники, что он поневоле заразился страхом.

– Давай, лейтенант, я сам. У меня лучше получится, – перехватывая рукоятки, Усков отодвинул Чурюмова в сторону.

Он дал одну, вторую очередь. Костя Чурюмов убедился, что «максим» работает, побежал в центр траншеи, ближе к правому флангу. Наступающий немецкий взвод фактически удерживали два снайпера и ручной пулемет. Чурюмов встряхнул одного, второго бойца из пополнения. Третьего приподнял за шиворот.

– Ребята, огонь! От фрица в траншее не спрячешься.

И сам, пристроив ППШ, ударил короткими очередями.

Расчеты двух МГ-42 сыпали частые очереди, не давая высунуть головы. Усков со своим «максимом» нервничал и торопился. Перекосило ленту. Кое-как выбил застрявшую гильзу и снова нажал на гашетку, заставив залечь пробивающееся вперед штурмовое отделение.

На правом фланге, укрывшись в низине, немцы швыряли свои удобные для броска гранаты с длинными ручками. Они пока не долетали до траншеи, но непрерывный треск, свист осколков, осыпающиеся брустверы заставляли бойцов из нового пополнения растерянно прятаться и стрелять наугад, не целясь.

Поэтому вчерашний курсант, а теперь командир роты Костя Чурюмов не отходил от молодых, стреляя вместе с ними и всячески подбадривая.

Пригнувшись, подбежал Миша Холодов. Снайпер знал не хуже командира, что если рота побежит, то всех перебьют из пулеметов в спину. Охотник вел огонь торопливо, как никогда не стрелял до этого. Он не пытался попасть в цель каждым выстрелом, но через два на третий попадал.

Уже несколько трупов в зимнем камуфляже лежали в снегу. Другие, зарывшись в снег, прижимались к земле. Пули шли буквально над головами. Чурюмов встал рядом с Холодовым и открыл огонь из автомата. Оживились бойцы, чаще застучали выстрелы.

Матвей Черных ловил в прицел МГ-42. Он уже удачно приложился и тяжело ранил пулеметчика. Второй номер, растерявшись, не знал, что делать – перевязывать унтер-офицера или вести огонь. Подбежал фельдфебель и поднял за шиворот второго номера.

– Бей! Я сам перевяжу.

Черных свалил и второго номера. Наповал, пулей в лицо. Но и пулеметная очередь зацепила Матвея, прошив левую руку под мышкой. Чтобы перевязать неудобную рану, требовалось стащить полушубок и всю остальную одежду. Но Матвей чувствовал, что МГ снова оживет, не зря прибежал фельдфебель. Поэтому старшина терпеливо ждал, чувствуя, как кровь напитывает нательную рубаху, стекает по руке.

Усков расстрелял ленту, помощник подал вторую. Сержант сумел остановить наступающих, но упустил расчет МГ-42, который приблизился вместе со штурмовым взводом. Немецкий пулемет прочесал еще раз траншею и теперь взялся за «максим».

Второй номер «максима» затравленно озирался, забывая подправлять ленту. Стреляли со всех сторон, гремели взрывы. Девятнадцатилетнему парню, призванному в армию всего месяц назад, казалось, что все стволы направлены в их пулемет.

Пули МГ-42 долбили по щиту, как мощное долото. Второй номер снова выронил ленту. Пока, откинув затвор, выправляли перекос, рядом хлопнули две небольшие мины. Усков, теряя обычное хладнокровие, стрелял длинными очередями, которые шли россыпью.

МГ-42 снова сменил позицию. Пулеметчик поймал в прицел выглядывающего из-за щита молодого красноармейца и дал очередь. Усков заканчивал вторую ленту, когда услышал хрипение смертельно раненного парня. Пуля перебила ему горло, опрокинув на истоптанное, заваленное гильзами дно траншеи. И все это заливала темная густая лужа крови.

Усков одной очередью дострелял остаток ленты, потянулся за новой коробкой. Он соврал Чурюмову, патронов оставалось у него достаточно. Но брезентовая лента в этой коробке была набита лишь наполовину. Во второй коробке патроны лежали россыпью. Где же заряженные ленты?

– Где? – закричал он, хотя добросовестный помощник уже не мог его слышать.

Отвалив в сторону тяжелое тело, нащупал коробку с набитой лентой. Привычными движениями вставил ее в казенник. Рядом со стволом взорвалась мина, и снова заработал МГ. Усков, потеряв выдержку, стрелял длинными очередями. По вспышкам МГ, в немцев, прятавшихся или лежавших мертвыми в снегу. Как бы то ни было, Егор Усков, пересиливая страх, не давал продвигаться противнику. В коротких перерывах сам набивал ленты.

На правом фланге продвижение немцев тоже удалось остановить. Трех или четырех солдат из штурмового взвода свалил точными выстрелами Михаил Холодов.

Первый номер Дегтярева стрелял уверенно. Его помощник собирал из подсумков и вещмешков убитых бойцов патроны и гранаты. Их было немного, но это помогло продержаться еще какое-то время. А затем принесли ящик винтовочных патронов и три просмоленные коробки автоматных – по сто штук в каждой. Жить можно!

Бой понемногу затихал. На снегу перед траншеей лежали тела немецких солдат. Кто-то сказал, что тридцать, другой заспорил, что больше. Пытались отползать раненые, но их безжалостно добивали.

Но в траншее и окопах лежало не меньше погибших красноармейцев. Утоптанный снег был бурый от крови и сплошь засыпан стрелянными гильзами. В землянке находились несколько тяжело раненных, им оказывала помощь Зоя Кузнецова. Раненые полегче ушли сами, хотя куда было идти? Разве что на командный пункт.

Матвей Черных вел дуэль с немецким фельдфебелем, который прикрывал отход солдат пулеметным огнем. Немец в очередной раз сменил позицию и стрелял из-за сваленного взрывом тополя.

– Упрямый черт! – матерился старшина, признавая смелость врага.

Пуля отколола щепку и отрикошетила от мерзлой земли. Пулеметчик ответил длинной очередью, но Черных уже поймал его в прицел. Пуля ударила в лоб, пониже каски, и мертвый фельдфебель навалился всем телом на свой МГ-42. Вокруг раскалившегося ствола шипел и парил тающий снег.

Наверное, опытный старшина все же потерял осторожность, а может, сыграли роль два ранения и слабость, которая сковала тело лучшего снайпера в полку. Матвей слегка привстал, и на это движение мгновенно отреагировал второй МГ-42.

Пулеметчик тоже отступал и стрелял, не слишком целясь. Но эта очередь оказалась точной. Пули пробили бруствер, брызнула мерзлая земля, а Матвея что-то с силой ударило в грудь. Он успел лишь схватиться рукой за куст, но сил удержаться не хватило. Пули пробили аорту над сердцем и левое легкое. Обе раны были смертельные.

Тело старшины Черных и его винтовку с пластинкой на прикладе «Отважному бойцу-сталинградцу от девушек Тульского завода» нашли уже к вечеру, когда тусклое ноябрьское солнце клонилось к холмам.

И примерно в это же время начальник разведки батальона, старший сержант Федор Петренко, докладывал комбату Логунову результаты поиска.

– Фрицы скопились в верхней части оврага, где деревьев и кустов побольше. Пробовали спуститься пониже, но их наш пулеметчик и снайперы шуганули. А в ответ, как всегда, МГ заработали и мины посыпались. Не прорваться там. Пока в кустах шарились, помощника у меня убили. Снайпер, наверняка. Закатил прямо в середину груди, парень даже не дернулся.

Этот долговязый, с костлявыми мощными руками старший сержант по-прежнему, несмотря на сильный мороз, оставался в бушлате. Исцарапанные обмерзшие за день руки с трудом удерживали папиросу. Трофейный автомат МП-40, покрытый инеем, лежал на лавке.

– Свой ППШ в снег закопал, – пояснил Петренко. – Патроны кончились, а этим вот и запасными магазинами у фрицев разжился.

Логунов накануне связался с командирами рот и уже понял, что план прорыва летит к черту. Слишком большие потери понесли все три роты. Надо снова посылать связных в штаб полка, чтобы точно согласовать совместный удар.

Кандидатуры он уже подобрал: разведчика и сапера из немногих оставшихся старичков. И сейчас вместе с начальником разведки и командиром седьмой роты намечали маршрут.

– Лучше выходить в сумерках, – отхлебывал горячий чай старший сержант, грея руки о кружку с чаем. – Прямо по кромке берега. Вначале низина идет, там безопасно, если не случайная мина. Затем от дерева к дереву, через кусты. Лучше ползком.

Разведчик и сапер молча кивали, они уже побывали на месте и прикинули будущий маршрут. Оба крепкие, хотя и осунувшиеся за последние голодные недели, в белых маскхалатах с автоматами и ножами.

Явился вызванный комбатом Костя Чурюмов и, козырнув, доложил:

– Матвея Черных убили. Полчаса назад тело нашли.

– Кто его? Снайпер?

– Нет, из пулемета. Он с ними целый день воевал. Вдвоем с Холодовым то одного, то другого пулеметчика снимут, ну, в конце не повезло.

С минуту помолчали, вспоминая лучшего снайпера в полку, а затем продолжили обсуждать план прорыва.

– Костя, – объяснил ситуацию Логунов. – Сейчас отправляем двух связных в полк. Если что-то не получится, на рассвете пойдешь ты. Не дело, конечно, командира роты посылать, но нет у меня людей.

– Есть, – козырнул Чурюмов.

– Сходи на место, глянь, как и что, а дальше видно будет.

Оба связных осторожно двигались по дну оврага в том месте, где он выходил к берегу Волги. В сумерках все расплывалось. Тополя, осины, припорошенные кусты сливались в серую массу. Немцы изредка запускали ракеты, но выше по склону.

Кое-где постреливали, но здесь стояла тишина, которая очень не нравилась обоим связным и людям, прикрывающим их переход. Расчет «дегтярева» держал под прицелом подходы сверху. Снайперы Саша Приходько и его напарник Кирилл Астахов застыли в засаде шагах в двадцати друг от друга.

Командир седьмой роты в своей папахе (только звездочку снял) сидел вместе с Костей Чурюмовым. Ну, еще сто метров… На Волге шуршали льдины, вдалеке вели огонь орудия. Но в овраге и вокруг него по-прежнему висела тишина.

Вспышка винтовочного выстрела показалась необыкновенно яркой и короткой. Догоняя ее, прозвучал выстрел. Сапер, который, пригнувшись, шел впереди, упал. Снайпер Саня Приходько поймал вспышку и мгновенно ответил выстрелом. И сразу же раздался третий выстрел, кажется, из-за дерева, ближе к зарослям ивняка.

Саня Приходько, по прозвищу Матрос, выронил винтовку и вытянулся на снегу. Сразу же открыл огонь ручной пулемет, рассеивая трассирующие пули в то место, откуда стреляли немецкие снайперы.

Ворочался и стонал тяжело раненный сапер, но ни звука не доносилось от переднего края немцев. Второй связной, из разведчиков, вначале полз, затем наткнулся на сплетение стелющегося ивняка, на несколько секунд замер и, не рискуя вставать, стал огибать кусты стороной.

Здесь били мелкие родники, и вода замерзла не везде. Послышался хруст, и сразу же ударил выстрел. Астахов увидел вспышку и выстрелил. Туда же бил ручной пулемет и опустошал магазин своего автомата начальник разведки Федя Петренко.

Оба тела связных лежали неподвижно. К ним попытались подползти, но сверху ударил пулемет. Все же тела убитого разведчика и снайпера Приходько удалось вытащить. Тяжело раненного сапера тянули на волокуше, он то терял сознание, то вновь приходил в себя. Сверху ударили из миномета. Одна из мин прямым попаданием разнесла волокуши, разорвала тело сапера и ранила двоих санитаров.

Кирилла Астахова принесли в подвал, где лежали остальные раненые. Батальонный фельдшер вместе с Зоей Кузнецовой перетянули рану на груди. У парня было пробито легкое. Он пытался что-то сказать, но вылетали лишь обрывки фраз.

– Там двое…я в одного попал… бьют точно.

Сгоряча, Логунов сразу хотел послать еще двух связных. Его отговорил Палеха.

– Их там только и дожидаются. Прикончат ребят, и половины пути не пройдут. Давай ближе к рассвету.

– Пусть так, – согласился Логунов. – Вызови Ермакова и Холодова. Без снайперского прикрытия не обойтись.

Ермаков и Холодов заняли позиции возле оврага еще затемно. Здесь уже погиб Саня Приходько, и не приходил в себя тяжело раненный его напарник Кирилл Астахов.

Найти немецкого снайпера в ночном лесу невозможно. Да и утром он, наверняка, ударит первым. Все это напоминало авантюру, если бы имелась уверенность, что остатки батальона продержатся еще хотя бы день. Но чудес не бывает. Патронов почти не оставалось, станковые пулеметы разбиты минами. Если немцы ударят сегодня с таким же напором, то батальон обречен.

Костя Чурюмов и старший сержант, командир разведки, Федя Петренко уже приготовились идти.

– Мы же обоих ребят на съедение фрицам отдаем, – зашептал Ермаков. – Перехватит их снайпер.

– А что делать? Для выслеживания время не остается.

Но оба подумали об одном. Кто-то из двоих связных станет наживкой и попадет под пулю. Но если они сумеют засечь снайпера и спасут второго связного, то это уже удача.

Медленно наступал рассвет. Петренко, наиболее опытный в этой паре, шел впереди. Он воевал с осени сорок первого, дважды выходил из окружения и много чего повидал. Костя Чурюмов находился на передовой всего месяц, но комбат решил, что он выполнит задание вместе с Федором лучше, чем другие.

Старший сержант выбрал кружной путь. Он двигался по кромке льда. За последние дни вода прибыла, залила кусты и замерзла. Кое-где не полностью, и Петренко дважды проваливался по колено в холодную жижу. Но холода от напряжения не чувствовал.

Затем пошли сплошные бугры и наросты. Скользя, с трудом перебираясь через смерзшиеся пласты льда, разведчик шел совсем другим путем, изменив направление уже на ходу. Чурюмов двигался следом, не отставая.

Немецкие снайперы (возможно, он остался один, а второго срезал вчера Астахов) пока молчали. Ивняк и ледяные гребни прикрывали обоих связных, но какое-то мелькание сверху заметили. Застучал пулемет, бил он из-за деревьев и толком цель не видел. В ответ открыл огонь один из последних в батальоне «максимов» и «дегтярев».

Пытался поймать цель лейтенант Чумак. Выстрелил раз и другой. Возможно, попал, потому что МГ на минуту замолк, но вскоре заработал снова. Ермаков и Холодов лежали неподвижно, их целью был снайпер, который выбивал наших связных одного за другим.

Андрей видел, что нагромождение льда постепенно сглаживается, и какую-то часть пути Петренко и Чурюмов вынуждены будут преодолевать практически по открытой местности, если не считать редких деревьев и кустов с облетевшими листьями.

Расчет немецкого МГ-42 сделал попытку приблизиться, но «максим» и ручной пулемет не давали ему это сделать. Немецкий расчет остался где-то на склоне, а связным до открытого места осталось совсем немного.

Обеспечивал переход лейтенант Чумак. Он торопливо прикидывал, что делать дальше. «Максим» и «дегтярев» не дадут немецкому расчету вести огонь безнаказанно. МГ-42 своими вспышками сразу выдаст себя, да и примерно известно, где он находится. А вот со снайпером сложнее. Этот ударит неизвестно откуда, наверняка, попадет, а перезарядить винтовку и поймать вторую цель – для этого потребуется всего несколько секунд. Николай Чумак подполз к Ермакову.

– Андрей, если что, бери команду на себя. Я попробую расшевелить фрица.

– Может, дадим, как следует, из пулеметов?

Чумак отрицательно покачал головой.

– Стрельба впустую. Пойду сам.

Спорить времени уже не оставалось. Лейтенант перебежками приближался к деревьям. Возможно, немец его видел, но не стрелял, выжидая, когда на открытое место выползут связные.

Первым выстрелил Чумак. Потом, перебежал и укрылся за толстой, нависающей над оврагом ивой, выпустил еще две пули. Бил наугад, но за сутки пребывания здесь, лейтенант уже примерно догадывался, где прячется немецкий снайпер. Еще два выстрела. Чумак сменил обойму и, преодолев несколькими прыжками низину, укрылся за другой ивой, потоньше. Снова выстрелил. Петренко и Чурюмов уже выползали на открытое место.

Русский приблизился на опасное расстояние, и немецкий снайпер, укрывшийся за корнями сваленного взрывом дерева, понимал – первый же выстрел, и русский ударит по нему. С расстояния семидесяти шагов он не промахнется. Значит, стрелять придется три раза подряд: в русского снайпера и тех двоих, упрямо пробирающихся за помощью из окруженного и почти уничтоженного батальона.

Немецкий лейтенант, получивший офицерское звание и несколько наград за полторы сотни уничтоженных русских, еще никогда не оказывался в таком рискованном положении. Как только он обнаружит себя, в него сразу ударят два пулемета и офицер-автоматчик.

Спасти лейтенанта могли только три быстрых и метких выстрела, пока очухаются и развернут стволы русские пулеметы. Снайпер-баварец не раз выигрывал до войны соревнования по скоростной стрельбе и верил в свои возможности, тем более винтовка у него была самозарядная.

Николай Васильевич Чумак выстрелил еще раз. Ответная вспышка погасила все вокруг. Пуля ударила в переносицу и убила его мгновенно. Он еще не успел упасть а баварец уже ловил в прицел замершего на месте русского разведчика. Еще один выстрел, но немецкий снайпер поторопился. Пуля срезала несколько кустов и, отрикошетив ото льда, ушла в сторону Волги.

Ермаков и Холодов выстрелили одновременно, и оба попали в цель. Немец догадывался, что у русских могут быть здесь и другие снайперы, но… вряд ли. Вечером он убил двоих, минуту назад свалил третьего. Он всегда выходил победителем в поединках.

Мама, отец, сестренки, невеста… Никого из них он уже не увидит. Все закончится в затерянном овраге на берегу Волги, к которой он шел со своей армией три тысячи километров. Может, он еще выкарабкается…

Лейтенант откатился вниз по снегу и сумел встать. Зажимая левой ладонью пулевое отверстие под глазом (правая рука бессильно свисала – пуля прошила грудь под ключицей), сделал один-другой шаг и свалился на свежевыпавший голубой снег. Чужой снег…

Торопясь ликвидировать прорыв, со стороны полка ударили среди дня. Возможно, атаку провели бы и без сведений, которые получили от командира роты Чурюмова и начальника разведки Петренко. Но они донесли до командования подробные данные о положении дел в батальоне, который уже двое суток сражался в окружении, потерял две трети личного состава и остался практически без боеприпасов.

По оврагу сначала дали несколько залпов тяжелые шестидюймовые орудия с левого берега. Взрывы ломали деревья, обрушивали пласты замерзшей земли, вырытые траншеи и блиндажи. То в одном, то в другом месте горел сушняк, затем ударили минометы, тоже довольно скупо.

Зато не пожалели людей. Атакующие цепи бежали навстречу уцелевшим немецким пулеметам. Их поддерживала сводная рота из батальона Логунова, которой командовал старший лейтенант Василий Палеха. Андрей Ермаков и Миша Холодов, по-прежнему, оставаясь вблизи оврага, вели огонь, поддерживая наступающую пехоту.

Орлов, бегущий вместе с ротой, перехватил взгляд Андрея, хотел что-то сказать, но пробежал молча, держа в руках автомат. Спустя четверть часа он был убит пулеметной очередью.

После боя разыскивали раненых, собирали в одно место погибших. Нашли тела двух снайперов, обер-ефрейтора, убитого вчера вечером Кириллом Астаховым, и лейтенанта, который получил свои пули от Ермакова и Холодова. Забрали документы, фотографии, трофейную винтовку и пошли к себе. Оба не спали ночь и валились с ног от усталости.

Через несколько дней, 19 ноября бойцы услышали отдаленный гул. Это началась операция «Уран», направленная на окружение 6-й армии Паулюса. Мощная артиллерийская подготовка, а следом удар наших войск был нанесен с плацдармов на Дону, в районе города Серафимович и поселка Клетский. Гул орудий был слышен в Сталинграде за 100 километров.

Двадцатого ноября в операцию включились войска Сталинградского фронта на южных подступах к городу. Мощное наступление с двух сторон сметало вражескую оборону. 23 ноября на Дону, неподалеку от города Калача кольцо окружения Сталинградской группировки Паулюса замкнулось.

Весь мир обошли кадры кинохроники, где показывали соединение Сталинградского и Юго-Западного фронтов. Бойцы обнимались, подкидывали шапки – в кольце оказались около 330 тысяч немецких солдат и офицеров, вся армия Паулюса.

Долгое время бытовало мнение, что далее наши войска только и делали, что добивали окруженную армию. Это было не совсем так. До второго февраля, который официально считается днем окончательного разгрома немцев под Сталинградом, шли ожесточенные бои. Немцы отклоняли любые предложения о капитуляции.

Последующие бои в течение двух с лишним месяцев стоили нашим частям огромных жертв. Но цель была достигнута. Поражение на Волге стало переломным моментом в войне. Миф о непобедимости немецкой армии был развеян, и началось необратимое движение наших войск на Запад.

Эпилог

Снайперы полка во главе с Андреем Ермаковым вместе со всеми слушали в те ноябрьские дни гул мощного наступления. Все знали, что предстоят тяжелые бои, но главную задачу они выполнили, отстояли свои рубежи.

Их осталось в живых немного, и еще меньше сумели встретиться в юбилейные дни на берегах Волги спустя несколько десятилетий. В глазах друг друга они остались теми же молодыми парнями, не дававшими своим снайперским огнем покоя немцам в осажденном Сталинграде.

Хотя время взяло свое. Из рыжего стал давно седым Максим Быков. Сибиряк Михаил Холодов, коренастый и крепкий, обнимал Андрея Ермакова, тоже поседевшего. Их осталась небольшая горстка, а еще память о тех днях и погибших товарищах.

Content

Першанин Владимир Николаевич Чистилище Сталинграда. Штрафники, снайперы, спецназ (сборник)

Владимир Першанин Чистилище Сталинграда. Штрафники, снайперы, спецназ

Штрафники Сталинграда

Глава 1 Атака

Глава 2 Штрафные солдаты

Глава 3 Бои в окружении

Глава 4 Новое пополнение

Глава 5 Штрафные заморочки

Глава 6 Передний край

Глава 7 Крепость на склоне

Глава 8 Гибель четвертого взвода

Глава 9 Последний бой

Глава 10 Все войны кончаются

Спецназ Сталинграда

Глава 1 Июль сорок второго

Глава 2 Война и до войны

Глава 3 Дон, правый берег

Глава 4 Мы отступаем

Глава 5 Сталинград, 23 августа

Глава 6 Блуждание в степи

Глава 7 Смерть в оврагах

Глава 8 Война в развалинах

Глава 9 Тяжелый октябрь

Эпилог

Снайперы Сталинграда

Предисловие

Глава 1 Сталинград, октябрь сорок второго

Глава 2 Поединок с дотом

Глава 3 Курсы снайперов

Глава 4 Война в развалинах

Глава 5 Охота за минометчиками

Глава 6 Тяжелые дни ноября

Глава 7 Отомстить за брата

Глава 8 Прорыв из кольца

Эпилог