Каваками Хироми

Манадзуру

Глава 1

Я шла, а за мной кто-то следовал. Издалека было непонятно, женщина это или мужчина. Не обращая внимания, я продолжала идти вперед.

Утром, оставив гостиницу, располагавшуюся в бухте, я направилась к краю мыса. Ночь я провела в местном маленьком отеле, который держали мужчина и женщина, по виду мать и сын.

Дорога от Токио заняла 2 часа, и когда в 9 часов я добралась до места, двери гостиницы были уже закрыты. Фасад здания напоминал собой скорее жилой дом: около крыльца были выставлены несколько вазонов с причудливо изогнутыми соснами, на низких металлических воротах отсутствовала даже вывеска с названием, только одиноко висела потертая табличка, на которой черной тушью было написано «Суна».

— Суна, — необычная фамилия, — заметила я.

— Здесь таких несколько, — ответила хозяйка.

У сына хозяйки было много седых волос, но на вид он был не старше меня, чуть больше сорока пяти.

— Завтракать будете? — спросил он, и в его голосе мне послышалось что-то знакомое, хотя я определенно не встречалась с этим человеком раньше, и даже если предположить, что его голос напоминал мне кого-то, то кого именно, я тоже не могла вспомнить. Знакомое слышалось не столько в звуке, сколько в вибрации, звучащей в самой его глубине.

— Не буду, — ответила я. Сын вышел из-за конторки, предложив следовать за ним. Он проводил меня до комнаты в конце коридора.

— Я приду приготовить вам постель. Ванна внизу, — сухо объяснил сын и вышел, я отодвинула тонкую занавеску, и сразу показалось море. Слышался шум волн. Луна скрылась. Я напрягла зрение, пытаясь разглядеть прибой, но света фонарей не хватало. В комнате, которую, по-видимому, готовили заранее, было душно от жары. Я открыла окно и впустила прохладный воздух.

В ванной, находящейся в подвале, царил полумрак. Время от времени с потолка падали капли воды.

Я подумала о Сэйдзи. Он говорил, что сегодня останется в Токио, будет ночевать на работе. Я пару раз слышала про комнату отдыха для сотрудников, но мне никак не удавалось представить это место. Маленькая комнатка, в которой кроме кровати ничего нет. Всего в здании фирмы было три таких помещения. Закрытая на ключ комната являлась знаком того, что там кто-то спит. Я, которая никогда не работала в фирме, не могла вообразить ничего, кроме места, напоминающего больничную палату. Сеточная койка, покрытая коричневатым одеялом, завешана шторкой. На полу, гулко отдающем каждый шаг, стоят тапочки; в изголовье — кнопка вызова медсестры и табло термометра.

— Нет, совсем не так, просто комната с низким потолком, в которой особенно ничего и нет. Так, валяются старые журналы, — сказал Сэйдзи, кривя рот в улыбке. Сэйдзи смеялся беззвучно, при этом приходили в движение только щеки. Я так и не привыкла к этому, но его манера смеяться была мне уже хорошо знакома.

— Если ночуешь в комнате отдыха, засыпаешь, только когда начинает светать, — говорил он. — Утро очень тихое. Звуки в здании затихают, когда гаснут лампы на всех этажах. Валишься, усталый, на жесткую кровать, но, еще взбудораженный, никак не можешь заснуть; считать овец мне приходилось только в детстве, но в последнее время из-за навалившихся сверхурочных я опять стал иногда занимать себя этим. Словно решив поплавать, ты не погружаешься наполовину в воду, как это делается обычно, а, распластавшись на воде, затихаешь, прильнув затылком, спиной, ягодицами, подошвами к упругой водной поверхности. Когда части тела, к которым прикасается вода, постепенно согреваются, ты засыпаешь, — снова скривив губы, объяснил Сэйдзи.

Необходимости заснуть, как у Сэйдзи, у меня не было, поэтому, приняв ванну, я продолжала бодрствовать. Дремота пришла, когда черный цвет, виднеющийся сквозь щель оконной занавески, стал синим. Думая о Сэйдзи, который, наверное, сейчас тоже засыпал, я выключила свет и закрыла глаза.

Я проснулась уже позже девяти, комната была залита светом. Шум волн доносился громче, чем ночью. У конторки спросила, как добраться до мыса. Сын на бумаге карандашом нарисовал дорогу. Приблизительно изобразив берег, он прочертил посередине путь.

— Вы не находите, что очертания берега на что-то похожи?

— Да, в самом деле, — я снова силилась вспомнить, кого же напоминает его голос. На что походит мыс, сразу стало понятно. На голову дракона, на кончике носа — усы.

— Пешком до мыса самое быстрое — час, — предупредил сын.

— Если не торопиться, то еще дольше, — подала голос хозяйка из глубины дома.

— Возможно, я останусь здесь ещё на ночь. Комната будет? — спросила я, ожидая, что в этой пустой гостинице, где сегодня была, по-видимому, единственным постояльцем, мне сразу ответят согласием. Однако сын неуверенно покачал головой.

— По пятницам сюда съезжаются любители рыбалки. Если волна не будет высокой, все комнаты займут, — пояснил он. — Позвоните нам заранее.

Я неопределенно кивнула и вышла из гостиницы. Судя по расписанию на остановке, до следующего автобуса осталось полчаса. Я собиралась заехать на вокзал, чтобы оставить багаж. За 30 минут до станции можно дойти и пешком. Я замешкалась, глядя на крутой подъем, и решила все же подождать. Чтобы скоротать время, я спустилась к пляжу.

Море скучно, в нем нет ничего интересного. Только волны плещут и плещут. Присев на камень у воды, я стала смотреть в морскую даль. Дул сильный ветер. Долетали брызги, я промокла. Холодно, хотя риссюн[1] уже давно прошёл. Под камнем сновали щетинохвостки.

Я не планировала оставаться здесь на ночь. У меня была назначена встреча с человеком на станции Токио. В 7 часов вечера, поужинав, мы расстались. Мне надо было на железнодорожную ветку Тюо, но почему-то ноги вынесли меня на платформу линии Токайдо, там я села на поезд. Доехав до станции Атами[2], я подумала, что на ветке Тюо электрички еще ходят, но стало так невыносимо тоскливо, что, не сдержавшись, я вышла из поезда. Так я оказалась в Манадзуру.

Спустившись с платформы, я миновала узкий переход и турникет, вышла на улицу. Станция находилась на площади. Справочная давно закрылась. Я попросила водителя такси отвезти меня в гостиницу. Мы подъехали к зданию с табличкой «Суна».

— Гостиница приличная, правда, совсем небольшая, — объяснил он.

В поезде я позвонила маме. Она спросила, что можно дать с собой на обед Момо.

— Все, что лежит в холодильнике, кроме курицы, — начала я, но, передумав, исправилась. — Бери, что хочешь. Прости, что так, без предупреждения, — извинилась я.

— Ничего страшного, — ответила мама. Голос звучал издалека. Я оглянулась, ища глазами то, что преследовало меня, но в вагоне я ехала одна. Не было даже тени. Казалось, что за окном поезда Токайдо мелькает море. Но темнота не позволяла увидеть что-то яснее. Мне и раньше приходилось оставлять маму с Момо, когда случались рабочие командировки, но ещё ни разу я не покидала дом на ночь так внезапно. Я никогда не ночевала с Сэйдзи. У него тоже есть дети. Трое. И жена есть. Я слышала, что средний ребенок, ровесник Момо, учится в третьем классе средней школы.

Я доехала на автобусе до вокзала, а потом снова отправилась на край мыса пешком. Удивительно, что в гостинице без лишних расспросов пустили ночевать гостя, прибывшего в столь поздний час с одной маленькой сумкой в руках. Суна — какая странная фамилия. Хотя прошлой ночью я ни о чем подобном не думала. Странным было в этой фамилии даже не само её звучание, а размышления о том, какое имя сочеталось бы с ней.

Дорога плавно вела в гору. Миновав порт, я зашагала вдоль моря. Каждая проходящая мимо машина аккуратно объезжала меня. Около вокзала мне еще попадались люди, но здесь, на дороге, пешеходов уже не было. Дальше шла улица, на которой выстроились в ряд закусочные и пансионы, потом — только пустая дорога. И те, и другие замерли в тишине.

Я вспомнила, кого мне напомнил голос сына из «Суна». Он походил на сонный голос моего пропавшего мужа, который 12 лет назад ушел и не вернулся. Перед сном, когда дремота, словно дымка, окутывает сознание, он разговаривал со мной как-то по-детски. «Кэй…» — зовущий меня голос звучал взросло, по-обычному, но в глубине был каким-то нежным, размякшим, как у мальчика или юноши, который только начинает взрослеть.

Муж исчез бесследно. С тех пор я ничего о нем не слышала.

«Может, меня преследует морское существо», — подумала я. Муж любил море. Не обращая внимания на преследование, я шла дальше по направлению к краю мыса. Дыхание стало тяжелым. Я шла быстро. Маленький матерчатый кошелек, единственное, что я взяла с собой, раскачивался из стороны в сторону. В автомате купила зеленый чай. Минуту поколебавшись, выбрала подогретую банку. Сжав её в руках, продолжила путь. Нечто, преследующее меня, отстало и незаметно исчезло.

«Неба мало, — вдруг подумалось мне. — Верно, склон горы ограничивает его справа».

Летали коршуны, низко кружа над водой. Только над рифом, слабо выступающим в море, они набирали высоту. «А все-таки боль ушла», — подумалось мне. Как я жила те два года после исчезновения мужа, не помню. Вернулась жить к маме, хваталась за любую работу, это позволяло хоть как-то сводить концы с концами. Тогда я познакомилась с Сэйдзи. Мы сразу вступили в связь. Но что означает слово «связь»? Я помню, как Момо, едва появившись на свет, сосала мою грудь, тогда я чувствовала её общность со мной. Она была такой близкой. Именно в то время она казалась мне намного ближе, чем когда жила внутри меня. Я не ощущала ни любви, ни умиления, только близость. Просто близость.

Связь — это не близость. Нельзя сказать, что мы были далеки друг от друга. Но находились ли мы с Сейдзи вместе или нет — нас все равно разделяло некоторое расстояние.

Мимо промчался автобус. Смертельная усталость охватила меня. До остановки оставалось каких-то сто метров, но я не смогла заставить себя пробежать их.

Автобус уехал, не остановившись. Рядом располагалось несколько закусочных и кафе. На крышах расселись чайки. Табличка «Открыто» висела только на одних дверях. Там горел свет, среди дня он выглядел совсем уныло. Я зашла внутрь.

Заказала ланч с рубленой ставридой. Рыба была не перемолота, а нарезана крупными, величиной с фалангу большого пальца ломтями, на гарнир подали базилик и тонкие пластики имбиря. Мясо пружинило на зубах, видимо, перед приготовлением его вымачивали в соевом соусе. Вместе с рыбой принесли суп мисо, сваренный на рыбьих остатках, и большую чашку с горкой наложенного риса, я съела все без остатка.

Посетителей, кроме меня, не было. Неприветливый хозяин, записав заказ, удалился за стойку и принялся наполнять тарелки рисом и супом. Еду мне принёс он же. Прорехи на его белом мешковатом халате были тщательно заштопаны, но стоило ему наклониться, чтобы поставить поднос, как они тут же стали заметны. Из окна открывался вид на море. Коршуны все так же продолжали кружить. В небе летали и чайки. Крики птиц и шум хлопающих крыльев, только что окружавшие меня, в помещение не проникали. То, что естественные звуки вдруг разом смолкли, странным образом цепляло сознание. Возникло впечатление, будто смотришь немое кино. Однажды мы с мужем ходили в киноцентр посмотреть такие фильмы. Во время просмотра голос диктора с выражением читал субтитры, появляющиеся на экране одновременно с кадром. Из двух фильмов, которые мы смотрели, озвучивался таким образом только первый, второй же шел без голосового сопровождения.

— Так лучше, — сказала я, муж кивнул в ответ. — Согласен.

С недавних пор на какое-то время я стала забывать о муже. Хотя чувства, которые испытывала к нему когда-то, бушевали во мне с невероятной силой. А его внезапное исчезновение сделало их интенсивнее.

«Дождь», — показалось мне, но это были брызги прибоя.

Я стояла на берегу, а до воды оставалось еще метров десять. Дул сильный ветер. Я продрогла. Часто после еды руки и ноги холодеют. Мама говорит, что это из-за прилива крови к желудку.

«Момо сейчас, наверное, пойдет из школы домой», — подумала я. По пятницам у них всего один урок после обеда. Дочь походила на мужа. Годы, когда в ней проступали мои черты, и годы, когда она становилась похожей на него, чередовались. Но с того времени, как Момо перешла учиться в среднюю школу, и до сих пор её внешность определенно напоминала мужа. Четко очерченный подбородок. Широко распахнутые глаза. Смуглая кожа.

Я приближалась к краю мыса. Пришлось взобраться по крутому склону вверх. Камни кончились, их сменил редкий лесок. Тропинка, на которую я свернула, вела меня в глубину рощицы.

За мной опять кто-то следовал по пятам. На этот раз — женщина. О своих преследователях я никому не рассказывала. Мужу, конечно, тоже. Сегодня воспоминания о нём ожили, уже давно они не приходили такими яркими. Я подумала о месте, где он родился. Это был небольшой городок на побережье Внутреннего Японского моря. Местность, где он располагался, отличалась обилием холмов; множество подъемов и спусков закрывали свободный путь ветрам, поэтому там всегда стоял сильный запах морской воды.

Мать мужа умерла двумя годами раньше того, как он ушел от меня, когда Момо исполнился годик. Отец остался жить в том городке. Больше мы ни разу не встречались.

Хотел ли муж умереть? Или он хотел жить, и поэтому оставил нас? Или он думал о чём-то совсем другом, а не о том, жить ему или умереть. Деревья попадались всё реже, дорога стала шире. Я вышла на кольцевой перекресток. На остановке стоял автобус, на который я не успела сеть. Водитель куда-то ушел. Двери были открыты.

Небо вдруг распахнулось широко-широко. Внизу бушевало море. Белые гребни волн бились о берег.

Присмотревшись, я разглядела две фигуры, двигающиеся по узкой извилистой тропинке вниз по склону к воде. Отсюда фигурки казались величиной с палец.

«Если спрыгнуть вниз, сразу погибнешь», — мелькнуло в сознании, но я постаралась выбросить эту мысль из головы, еще не додумав ее до конца. Меня остановило не кощунство самой мысли, просто вдруг вялость и болезненная усталость, словно перед резким повышением температуры, охватили моё тело. Смерть была не так далеко, чтобы шутить с ней. Хотя она еще не притаилась рядом.

Я продолжала следить за людьми внизу, которые тем временем достигли берега. Они подняли обе руки вверх, как будто делая разминку. Отсюда фигурки выглядели маленькими, не больше пальца, поэтому определить, с настроением они это делают или нет, было трудно, но сам их вид излучал бодрость. Ветер разогнал тучи, и в небесной вышине разлилась чистая синь.

— Манадзуру, — попробовала я произнести вслух и, взглянув вниз, почувствовала лёгкое влечение.

То, что имело форму, редко влекло меня. Иногда чувственное желание возникало, когда я радовалась, порой оно приходило ко мне вместе с отдающим болью одиночеством, но бывало, просто появлялось само собой ниоткуда. Всему этому я дала одно название — «влечение».

После объявления о посадке пассажиров двери автобуса, отправляющегося по маршруту обратно, оставались еще какое-то время открытыми. Мужчина с ребенком поднялся по ступеням и сел в автобус. Ребенок тут же ринулся к местам на задней площадке. Мужчина неспешно последовал за ним. Автобус возвращался к вокзалу другим маршрутом. Всю дорогу он оставался полупустым. Люди выходили и заходили, потом опять выходили. Кроме меня, до конечной остановки доехал только тот мужчина с ребенком, что сидел в хвосте автобуса. Вокзальную площадь наводнили снующие машины. Хотя еще вчера вечером она стояла в тишине совершенно пустая.

Мужчина взял ребенка за руку и вышел из автобуса. Миновав пешеходный переход, он подошёл к машине, ожидавшей на противоположной стороне, и постучал в стекло. Затем открыл заднюю дверь, взял ребенка на руки и залез внутрь. Скорее, они оказались в Манадзуру не проездом, а были здесь местными.

Сунув купюру в автомат, я купила билет на поезд. Оставаться тут еще на одну ночь я не собиралась. А в гостинице про комнату спросила просто так. Должно быть, сегодня у женщины и её сына с фамилией Суна будет много постояльцев-рыбаков. Ветер начал понемногу стихать. Я поднялась на платформу, вскоре подошла электричка.

— Я дома, — позвала я. Момо в ответ промычала что-то невнятное. В последнее время Момо постоянно пребывала в хмуром состоянии. Не из-за того, что у неё плохое настроение, просто сейчас ей приходилось прикладывать усилия, чтобы вести себя приветливо. Поэтому хмурость была её обычным состоянием. Она кивнула, когда я достала сувенир — закуску из соленого кальмара. Её я купила в лавке в переходе между платформами, когда пересаживалась на экспресс в Одаваре.

Момо с детства обожала такие соленые закуски. И муж любил их. Мне они тоже нравились, поэтому определить, в кого из нас у Момо эта любовь к соленому, было невозможно.

Мама ушла за покупками. Открыв входную дверь, я сразу почувствовала немного иной, чем обычно, запах внутри квартиры. Чуть сильнее пахло стряпнёй.

— Что сегодня ты ела на обед? — поинтересовалась я.

— Курицу, — на мгновение задумавшись, ответила Момо, — в сладком соусе.

Я зашла к себе в комнату переодеться. На кровать была брошена серая юбка, которую я никак не могла решить надевать или нет, и в конце концов не надела. Повесив на плечики, я убрала её в шкаф. Воздух здесь был слегка разреженным. Комната пустовала всего лишь день, но без присутствия людей воздух в ней утратил привычную мягкость.

Когда я вернулась в зал, Момо листала журнал.

— Может, мне постричься, — в раздумье пробормотала она.

— Тебе пойдет, — сказала я, на лицо дочери опять вернулось хмурое выражение.

— Сегодня на ужин о-набэ, — немного помолчав, проговорила Момо. Когда дочь престала быть мне близкой? Сейчас она была, конечно, ближе, чем «далеко», но все-таки дальше, чем «близко».

Новорождённую Момо я купала в тазу. До месяца я мыла Момо не в большой ванне, а в наполненном горячей водой металлическом тазике, который я ставила на заранее освобожденный от лишнего обеденный стол.

Положив голову Момо на левую ладонь и придерживая затылок большим и средним пальцами, я опускала её тельце спиной в воду. Сила воды легко выталкивала его на поверхность. Не прошло и двух недель, как худенькое высохшее тельце обрело пухлость. На лодыжках и запястьях, в местах сгибов, появились глубокие складочки. Именно там скапливалась старая кожица, отслоившаяся от новообразовавшейся. Даже за день она успевала скапливаться. Походила на катышки от стирательной резинки. Только белые. Без запаха. Она появлялась вновь и вновь.

В ванночке я тщательно смывала эту кожицу. Момо, когда её купали, прикрывала глаза и даже могла задремать. Только когда ей мыли голову, она, сморщив личико, плакала.

Стоило вынуть тело из воды, как оно становилось очень тяжелым. К нему возвращался его собственный вес. Я укладывала ребенка на расстеленное полотенце и вытирала. Потом сразу распахивала одежду на груди и кормила. Видимо испытывая жажду, Момо шумно и жадно сосала молоко.

И в самом деле, любви я не чувствовала. Более того, иногда меня на какой-то миг охватывало отвращение к этим горячим губам. Я поняла, что нечто может быть очень важным и неприятным одновременно. Но ни разу мне не казалось неприятным мужское тело. Я нуждалась в нем, в теле моего мужа, больше всего на свете. Тогда как тело Момо не было для меня необходимостью, но всетаки представляло большую ценность. Я не могла понять Момо. Она была просто плачущим существом. Просто младенцем. Есть такое выражение — «букашкин смех». Бывает, что малыш, которому ещё нет и двух недель от роду, улыбается. Тогда говорят: не сам улыбается, а букашки смешат.

Момо часто так улыбалась. И всё равно я не могла понять её. Родив Момо на свет, я ощущала её своею принадлежностью, не воспринимая как отдельную личность. Нельзя сказать, что я считала дочку частью себя, скорее всего это было примитивное чувство собственности. Именно поэтому мне казалось недопустимым причинить ей вред. Так жалко испортить хорошую вещь. Я ценила её. Это чувство отличалось от любви и умиления.

Мужчину, мужа я не желала. Мне хватало тепла, исходящего от Момо. Желания к мужу не возникало, пока я кормила грудью. Муж не был ценен для меня. Но, несмотря на то, что он не представлял важности, я его любила разумом. Когда ночью муж приходил ко мне, лишь внешняя оболочка моего тела радостно встречала его. Я думала, что разум и тело могут существовать отдельно друг от друга, но я ошибалась, всё это только тело. Ведь голова — это одна из его частей.

Однако Момо перестала быть горячей. Она остыла и обрела собственную форму. Она больше не сосала грудь, научилась самостоятельно ходить и стала говорить.

— В следующую среду родительское собрание, — сообщила Момо. Когда я зашла в гостиную, на ходу собирая волосы в пучок, Момо уже собиралась уйти в свою комнату. От неё исходил аромат шампуня после вчерашнего вечернего душа. Тело Момо больше не сбрасывало с себя частички старой кожи. Оно было холодным, окончательно сформированным и распространяло вокруг косметический запах.

— Отметь, что приду.

— Ладно, — протянула Момо и вышла. В прихожей раздался шум. Наверное, мама вернулась. Воздух задвигался. Мама недолюбливала мужа. Она не говорила об этом, но я точно это знала. Желание к мужу вернулось сразу после того, как я отняла Момо от груди. Оно требовало своего. Моё тело требовало мужа. Я стыдилась своего влечения, которое так нескромно требовало мужа. Но стыд сразу утонул в желании.

— Как Манадзуру? — входя в гостиную, нараспев проговорила мама.

— Там чувствуется сила, — ответила я, мама внимательно взглянула на меня.

— Сила? — снова нараспев переспросила она и, опустив корзину, еще раз пристально посмотрела мне в глаза. Хозяйственная корзина, напоминающая по форме перевернутую трапецию, имела густое плетение; её короткая ручка была приспособлена так, чтобы её можно было до отказа заполнить овощами, рыбой и прочей снедью, а затем повесить на локоть. Я помню время, когда мне так хотелось идти рядом с мамой за руку, но она шла впереди, повесив корзину с продуктами на локоть, а я брела за ней, спрятав руки за спиной. Тогда я едва доставала ей до плеча.

— Какая эта по счету? — спросила я; мама, пальцем указав на корзину, вопросительно посмотрела на меня.

— Не знаю, — проговорила она и начала загибать пальцы. — Одна была до того, как ты родилась. Вторая, когда ты пошла в школу. Потом ещё две, да нет, пожалуй, три износила.

«Не беда, что порвалась. Если аккуратно носить, новой и не нужно. Зачем тогда покупать?» — рассуждая так, мама каждый день, собираясь за покупками, вешала на руку порванную, потерявшую форму хозяйственную корзину. Только когда использовать её из-за огромных прорех становилось совершенно невозможно, мама отправлялась покупать новую.

— Такую же, — просила мама у старухи хозяйки в лавке хозтоваров, выставляя руку с зажатой в ней порванной корзиной, словно отталкивая её от себя.

В лавке продуктовые корзины продавались вместе с соломенными шляпами, жестяными грелками, винтами и прочей мелочью. Под потолком магазина была приспособлена деревянная балка, за которую цеплялся большой металлический крюк в форме буквы S, на его нижнем, похожем на хвост, закругленном конце висело несколько таких корзин.

— Вот точно такие же, — говорила старуха хозяйка, ее муж молча приподнимался на цыпочки и снимал одну корзину с крюка. Иногда старуха добавляла: «Немного выгорели на солнце, я вам уступлю. 100 иен — скидка».

Простая, без украшений корзина была грубо сплетена, и летом выбивающиеся то и дело соломенные концы кололи руку, неприкрытую тканью рукава.

— Вы всегда покупаете одну и ту же. Может, разок попробуете другую? — спросила как-то старуха.

— Нет, мне нравится эта. Она очень удобна в носке, — сухо пояснила мама и поспешила расплатиться.

— Бываю здесь раз в несколько лет, и она всегда твердит одно и то же, — выйдя из лавки, пробормотала мама. Её голос прозвучал холодно. Я с удивлением взглянула на неё, она холодно засмеялась.

Из корзинки была извлечена порезанная на четвертинки китайская капуста. За ней последовали шпинат и шиитакэ. Тут же запахло зеленью.

Как только мы закончили ужинать, включили телевизор. Он заработал, издав характерный глухой звук, как раз когда я несла на кухню кастрюлю из-под лапши удон, которую ели на ужин; кастрюля уже остыла, и её можно было нести голыми руками, но я на всякий случай взяла её ручку через тряпку.

— Ни с того ни с сего заработал! — засмеялась Момо.

— Никто его не трогал, — тоже засмеялась мама. Через несколько секунд раздался звук, точь-в-точь такой же, как назойливый писк будильника.

— Посмотрите, — Момо ткнула пальцем в панель с кнопками ручного управления. Там горел красный огонёк.

— Тут написано: «Будильник», — сказала Момо и подушечкой пальца нажала на красное. Звук прекратился. Телевизор продолжал работать.

Было ровно 8 часов. Видимо, действительно был установлен будильник.

— Кто же его завёл? — опять засмеялась Момо. Её смех был совсем еще детским. Я поставила кастрюлю в раковину, открыла кран и пустила воду. «Замочу», — сказала я про себя и закрыла воду. Бывает, я мысленно проговариваю то, что делаю в данный момент, временами вместо слов я представляю картинку, а иногда вообще ни о чём не думаю. «Замачиваю кастрюлю», — ещё раз повторила я.

— Бабушка, наверное, это ты? — спросила Момо.

— Да нет, конечно, не я, — ответила мама. — Я и не знала, что там есть функция будильника. — Мама извлекла из ящика инструкцию к телевизору и, нацепив очки для чтения, принялась её изучать.

— Наверное, когда мы его покупали, будильник уже был заведен на 8 часов. Но раньше-то он не работал. И что вдруг запищал?!

Телевизор продолжал работать. На экране появился бегущий мужчина. Следом в кадре возникло голубое небо. И волны, плещущие о берег. «Манадзуру», — мелькнуло в голове, я присмотрелась к мужчине на экране. Очертания впалых щек делали лицо мужчины запоминающимся. Манадзуру и мужчина на экране в моем сознании стали удаляться друг от друга, так и не слившись в один образ.

«Манадзуру», — прозвучало вдруг вновь, но это было уже не слово, произнесенное мной, а лишь его отзвук.

Раздался глухой звук, и экран телевизора погас. Это Момо взяла пульт и выключила его.

Моего мужа звали Рэй. Фамилия — Янагимото, но так я назвала его только раз в жизни. «Янагимото-сан, не так ли?» — для верности повторила я его фамилию за человеком, который знакомил нас. Это был тот единственный раз, случившийся в нашу первую встречу.

Первое время я стыдилась звать его Рэй. Мне очень хотелось произнести его имя, но оно почему-то никак не слетало с языка. Из-за того, что я всячески избегала называть его по имени, мой разговор с ним уродливо искажался. Ощущение было такое, будто ты сидишь рядом с чем-то страшным и вынужден подавлять в себе неумолимое желание отпрянуть, ты стараешься двигаться непринужденно, но движения выходят какими-то неловкими, ломаными. Так и наш разговор никак не клеился.

— Ну, как там было?

— Где именно?

— Ну, куда вчера ходил?

Мне хотелось расспросить Рэя о том, кто был на том вечере, куда он ходил, о чем они говорили, но из-за того, что я не могла произнести его имя, даже такой простой разговор не клеился.

Однажды, спустя какое-то время, имя Рэй, словно пробка из бутылки, вылетело из меня, и с тех пор произносить его стало гораздо легче. Но все-таки иногда что-то во мне ломалось, и произносящие его имя губы теряли способность извлекать четкие звуки.

Рэй с самого начала звал меня по имени очень легко и непринужденно.

Муж любил мастерить, и я хорошо помню, как он, орудуя молотком и распиливая доски для очередной поделки, звал меня: «Кэй…» Под ударами гвозди плавно входили в доску. Словно они погружались не в твердое дерево, а их засасывал мягкий песок. Под резкими ударами молотка гвозди иногда гнулись, но на шляпках не оставалось ни одной царапины, будто по ним били мягким резиновым мячиком, и от этого они блестели еще ярче.

— Как здорово гвозди забиваются! Приятно смотреть, — проговорила я, Рэй улыбнулся.

— Назови меня по имени, — неожиданно попросил он.

— Рэй, — промямлила я, как вдруг он, не выпуская из сжатых пальцев гвоздь, поцеловал меня. Я слабо отпрянула, и его плечи раздраженно дернулись. Осознав произошедшее, в смятении я позвала его снова: «Рэй». Гвоздь выпал из его пальцев. Рэй сразу поднял его. «Он острый, можно пораниться», — как бы в оправдание промолвил он, приложил поднятый гвоздь к доске и принялся сосредоточенно вгонять его в дерево, словно не замечая меня. Тогда он мастерил ящик, в который потом мы сложили детские книжки Момо. Он до сих пор стоит у неё в комнате.

Я долго не могла решить, снимать ли с ворот дома табличку с фамилией «Янагимото». Сомнения стали мучить меня с тех пор, как минуло пять лет с исчезновения мужа, когда стало очевидным, что Рэй не вернется. По закону для засвидетельствования факта смерти прошло недостаточно времени, но этого хватало для решения о разводе с моей стороны. Мне вдруг стало неприятно жить с его фамилией. Когда мы переехали жить к маме, к табличке с моей девичьей фамилией «Токунага» пришлось повесить еще одну — «Янагимото». Видеть их рядом друг с другом, мне было тоже неприятно.

«Затаила ли я на него обиду?» — как-то спросила я саму себя. Рядом никого не было: Момо, уютно устроившись за партой на утреннем уроке в школе, рассеянно глазела на доску, а мама еще не вышла из своей комнаты (она страдает расстройством сна), и я иногда вздрагивала, обнаруживая её ночью на кухне, тихо сидящую в одиночестве; тогда я задала себе прямой вопрос: «Таится ли во мне злость?»

Ответ пришёл сразу: «Да, я до ненависти злюсь на него». Я призналась самой себе. Не было ли преувеличением слово «ненависть»? Нет, скорее наоборот, это слово даже не передавало всю силу моих чувств. Я ненавидела Рэя. Я ненавидела его за то, что он бросил меня.

Табличку с фамилией я оставила, фамилию сохранила. Обида жила во мне, но внешне ее не было видно, она продолжала существовать в самой глубине моего тела. И все-таки, ненавидя, мое нутро в то же время жаждало мужа. Во мне существовало нечто, что Сэйдзи не в силах был унять. И никто не мог, кроме Рэя. Рэй-мужчина, а не Рэй-муж мог удержать это нечто в своих руках.

Наверное, именно поэтому его не любила моя мама.

Он без труда уложил меня в идеально подходящий по размеру ящик, не оставив снаружи ни единого кусочка, ни единого обломка, ящик не был тесным, но и зазорам там не нашлось места, а потом унёс меня с собой, унёс самое близкое для моей мамы существо. Мужчина по имени Рэй разлучил её с ней. С ней — собственной дочерью.

Вот так, мы опять стали жить вместе, но стали ли мы ближе друг другу? Три женских организма. Три организма сосуществовали в одном пространстве, словно три сферических тела, то и дело соприкасаясь друг с другом. Они не были плоскими, имели объем. Их не объединяло единое ядро, у каждого было свое собственное.

На воротах нашего дома табличка с фамилией «Токунага» по-прежнему висела первой. Как-то Момо заявила: «Янагимото Момо произносить трудно. Хочу быть Токунага Момо». Она сказала это смеясь. Момо часто смеялась. Даже сейчас, в свой хмурый возраст, смех сразу проливался из неё наружу.

Звать по имени Рэя я долго не отваживалась, но с Сэйдзи это получилось как-то сразу и легко. Разница в возрасте с Рэем, который был старше меня на 2 года, у него составляла 5 лет, то есть он был старше меня на 7 лет, познакомились мы на работе, поэтому было естественно звать его по имени. Более того, я могла без смущения и церемоний тихонько подойти и обнять его за плечи или за талию. Сэйдзи обладал мягким голосом. Он всегда называл меня «Янагимото-сан». Стиль его речи оставался неизменным. Сэйдзи всегда сохранял отстраненную вежливость, как во время первого знакомства, лишь иногда отвечая: «Ну, да» вместо: «Да, вы правы». Я же вела себя с ним совершенно непринужденно.

К примеру, я могла заявить: «Возьми меня». Иногда он исполнял мою просьбу, а иногда нет, бормоча слова извинения: «Простите, пожалуйста». И в этих его словах была отстраненная вежливость. Я сама решила влюбиться в него. В тот момент, когда я ощутила, что смогу полюбить Сэйдзи, я решила влюбиться в него. Сэйдзи не отверг меня. И мои чувства устремились к нему. «Влюбиться» для меня имело именно такой смысл. И сильные чувства, и слабые, и мимолетные устремлялись даже не к самому Сэйдзи, а к пространству, окружавшему его. Я была благодарна ему за то, что он просто существовал там, не отказывая мне. Рэй пропал, и для меня место, где он был, исчезло. Я никак не могла найти русло для потока своих чувств. Потеряв конечную цель движения, я перестала понимать, где нахожусь сама. Ощущение это было сродни страху, который рождается в душе, когда смотришь в реку и не можешь различить, как движется вода, куда устремлено её течение.

Когда мы занимались любовью, Сэйдзи стонал. Смеялся он беззвучно.

Над магазином висела вывеска, на ней сверху вниз было написано: «Пластинки, музыкальные инструменты». Уйдя со станции, мы какое-то время шли в южном направлении и повернули налево как раз на углу магазина под такой вывеской. Дальше дорога сужалась и напоминала переулок; через несколько домов от закусочной, где подавали собу, жил Рэй до того, как мы поженились.

— Это частный дом или коттедж? — поинтересовалась я, Рэй покачал головой: «Ты так хочешь это знать?» — вопросом ответил он.

— Да, нет. Просто спросила.

На вывеске музыкального магазина была нарисована гитара. И еще кругляшки, имеющие сходство с пластинками.

— Похоже, этот магазин уже давно здесь. Ты покупал в нем пластинки?

Рэй опять покачал головой:

— Не помню. Может, покупал. Может, и не покупал.

Он был великодушным человеком. Человеком, который не мог просто сбежать. Я даже не могла это представить себе тогда.

Раз я заглянула в этот магазинчик. Я зашла туда одна, по пути домой к Рэю. Я ходила к нему всякий раз, как появлялось хоть чуть-чуть свободного времени. Не только тогда, когда Рэй находился там, но даже тогда, когда его не было дома.

— Кэй, ты, как зверёк, привыкаешь к дому? — спросил меня как-то Рэй.

— Со мной впервые такое, в первый раз, — ответила я, Рэй засмеялся. Как и Момо, он часто смеялся.

Внутри магазина оказалось светлее, чем выглядело через витрину с улицы. Играла популярная песня в мужском исполнении. За кассой стоял молодой парень. На вид ему было лет 20, худое лицо, длинные волосы, он слабо подёргивался в совершенно другом от звучащей музыки ритме. Покупателей не было. Я стала смотреть пластинки в разделе «Европейская музыка», по одному перелистывая диски, и вдруг мне нестерпимо захотелось очутиться в комнате Рэя. Хотя она находилась совсем рядом и мне ничего не стоило за считанные минуты оказаться там, я не могла больше ждать ни секунды.

Чтобы не выходить с пустыми руками, я наспех схватила первую попавшуюся пластинку, расплатилась и поспешно покинула магазин. На черно-белой обложке пластинки была фотография женщины. Я думала, что на диске записаны песни, но там оказалась ритмичная инструментальная музыка. Ворвавшись в комнату Рэя, я первым делом сорвала обёртку и поставила пластинку в проигрыватель.

— Совсем неплохо. Мне нравится, — похвалил Рэй, и я сразу отдала ему эту пластинку. Позднее я приятно удивилась, обнаружив черно-белую обложку среди других пластинок, которые Рэй перевез из своей квартиры после свадьбы. «Вот мы и снова встретились», — подумала я тогда.

Новая встреча. После исчезновения Рэя эти слова мне трудно давались даже мысленно. В магазине «Пластинки, музыкальные инструменты» было жарко и блекло.

Я никак не могу привыкнуть к родительским собраниям. Пыльный класс, покоробившиеся листы с каллиграфическими упражнениями, расклеенные по стенам, жаркие тела мамаш, источающие ароматы всевозможных духов, затесавшиеся среди них отцы семейств, одетые почему-то всегда только в черные или синие костюмы; не верилось, что когда-то я сама каждый день сидела за партой в таком же классе. В средней школе я привыкала к классу для подростков. В младшей — к классу для малышей. Возможно, от того что других мест, куда бы я могла пойти, просто не было, у меня не возникало этой нервозности, которая сейчас заставляла меня ерзать на месте.

Раньше я умела привыкать быстро. К Рэю я привыкла сразу. И привыкла настолько сильно, что, выйдя замуж, мечтала быть с ним рядом до самой смерти. Но то, что я привыкла к нему, ничего не изменило. Он был подобен миражу, который возникает ниоткуда над водной гладью, далекий абрис.

Уткнувшись взглядом в стол, я сидела на неуютном родительском собрании.

— С какими проблемами воспитания вы сталкиваетесь сейчас в своей семье? Пожалуйста, высказывайтесь по очереди.

— Думаю, стоит ли покупать своему ребенку мобильный телефон или нет.

— Мой ребенок, как перешел в третий класс средней школы, постоянно ссорится со мной.

— Мой говорит, что устаёт. Он понимает, что нельзя переутомляться, но никак не может научиться планировать время.

— Мой с детства много болеет. Сейчас мы постоянно ходим в больницу, поэтому прежде всего меня волнует его физическое развитие.

Никто не говорил того, что действительно хотел сказать. Это было не то место, где можно выговориться. Слушая бесконечный рассказ о «проблемах воспитания», я постепенно переставала понимать, как у меня вообще получалось общаться с людьми. Голова шла кругом.

— Я ходила сегодня на собрание! — придя домой, сообщила я. Момо хмуро кивнула.

— Не забыла!

Два раза это мероприятие совершенно вылетало у меня из головы.

— Ты сегодня не ходила на собрание? — каждый раз интересовалась Момо. Перед началом заседания, как всегда, родителей водили на урок к их детям, поэтому Момо сразу поняла, что меня не было. Она не стала упрекать меня за это, но я почувствовала укол совести за то, что я подсознательно стараюсь избегать этого места, к которому никак не могу привыкнуть.

— Что ты говорила там?

— Ну, что учиться тебе нравиться и все такое прочее.

— Не болтай лишнего.

— Ладно, — вздохнула я. Вздохнула так, чтобы Момо не услышала. «Возраст», — мысленно произнесла я. Момо выглядит куда более уверенной в себе, нежели я. В ней есть убежденность в том, как правильно жить дальше. Эта убежденность существует, пока дочь не знает, что стоит на краю пропасти.

Впрочем, может, она знала это. Возможно, подобно вселенной, заключенной в капельке росы, вся жизнь сосредоточена в мире ребенка. Что я чувствовала тогда, когда сама была ребенком, не помню.

— Какая твоя мама глупая, — произнесла я вслух.

— Глупая? — растерянно посмотрела на меня Момо. Засмеявшись, она подсела ко мне. Я любила Момо. Она была милым, хорошим ребенком. Мысли приняли другое направление. Мне захотелось крепко-крепко её обнять. Но я не решилась. Раньше, когда она была ближе, я могла обнимать её, не сдерживая себя. Прижав комочек к груди, я обхватывала всё её тельце руками. Отважившись, я обняла Момо. Она засмеялась и ловко выскользнула из моих рук.

— Сходи со мной в магазин, — попросила мама. Ей надо было отправить подарки в благодарность своим знакомым. Я подумала, что и у меня есть пара адресов, куда следовало бы что-нибудь послать, и сразу согласилась.

По дороге до универсама неизвестно откуда появились они — мои преследователи. Один — за углом продуктового отдела, другой — на пустой стороне эскалатора. В универмаге обычно мои преследователи бледные, прозрачные. Их всегда было несколько, легко скользя, они то приближались, то удалялись, то догоняли меня вновь. Обязательно прозрачные, не разобрать, женщины или мужчины.

— На твой взгляд, сушеные шиитакэ подойдут?

— Сушеные шиитакэ, думаешь? — отозвалась я вопросом на вопрос. Не стоит отвечать слишком конкретно: «Да, это точно подойдет», лучше обойтись неопределенным: «Думаешь, подойдет?», так сохраняется общий тон диалога. Из-за прямого согласия в разговоре может возникнуть неловкость.

Мы оформили заказ на доставку сушеных шиитакэ в четыре места, вместе с моими. Когда я ручкой вписывала адреса, рядом со мной что-то возникло. Я увидела женщину. Мы находились в универмаге, но она не была прозрачной.

— Мне надо в уборную, — наспех дописав адрес, я сунула декларацию в мамины руки и, отыскав туалет, буквально влетела туда. В зеркале плавало расплывчатое отражение женщины. Заметив его краем глаза, я торопливо заперлась в кабинке. К горлу подступила дурнота. Меня стошнило.

Сразу стало легче, я прополоскала рот водой из-под крана, затем горло, запрокинув голову назад. Женщина опять последовала за мной. Мне показалось, что она хочет мне что-то сказать. Такого раньше со мной не случалось. Раньше меня не тошнило. Не знаю, виновата ли в этом женщина.

Я вернулась туда, где ждала меня мама.

— Кэй, где будем обедать?

— Пойдем в столовую? Я бы поела чираси.

Силуэт женщины дрожал. Пространство, окружавшее её, то темнело, то вспыхивало, словно от трепетания пламени свечи. Дурнота больше не подступала. Всё неприятное только что вышло из меня через рот. Вместе со своей преследовательницей я направилась в столовую. Заказала чираси суси, а мама — угря. В столовой универмага был очень высокий потолок. Голоса отдавались эхом. И мама, и я съели всё без остатка. Только мы вышли из универмага, как женщина незаметно отстала и исчезла. Спустя какое-то время та же самая женщина возникла вновь и следовала за мной два дня, и я решила, что непременно надо опять попасть в Манадзуру. Меня не покидало чувство, что женщина каким-то образом связана с Рэем.

— Хочу на море, — заявила Момо.

И я сразу предложила:

— Давай съездим вместе.

Момо кивнула в знак согласия.

— Ещё холодно, оденемся потеплее.

— Ладно.

— В поезде будет трясти.

— Ничего страшного.

— Хорошо.

Момо укачивало в транспорте.

— Сейчас уже нормально. Я же на поезде в школу езжу.

Когда Момо заявила, что в средних и старших классах хочет учиться в частной школе, меня прежде всего обеспокоила не плата за учебу или вступительные экзамены, а дорога до школы.

— Ты, мама, хитришь, — засмеялась тогда Момо.

— По работе? — спросила Момо.

— Нет.

— Тогда зачем?

— Просто так.

— Для экскурсий не сезон. Бабушка с нами поедет? — радостно спросила Момо.

— Бабушка сказала, что нет.

— Почему?

— Сказала, что не любит суровые места. Говорит, что устает там.

«Поезжайте вдвоем», — как будто нараспев протянула мама слова отказа. «Мама близка мне», — подумала я. Вот так, смеясь, напевая и водя за собой неизвестных преследователей, три женщины жили в этом доме.

— Первый раз еду в Манадзуру! — засмеялась Момо.

— Я тоже там недавно очутилась, — засмеялась я вместе с ней. Мгновенно в памяти возникло небо, внезапно распахнувшееся на краю мыса, и вспомнилось, как ветер хлестал по ушам и щекам, когда я стояла над обрывом, глядя на море, плещущее далеко внизу.

Глава 2

— Стука рельсов не слышно, — промолвила Момо.

— Стука рельсов? — переспросила я. Момо склонила голову на бок и тихонько пропела:

— Та-там та-там, та-там та-там.

Потом она отвернулась к окну и больше не поворачивалась ко мне. Мы сидели друг напротив друга в одном из купе поезда, который утром отправился со станции Токио, Момо — у окна, я — возле прохода. Момо была права: ритмичного стука, который обычно издает тяжелый металлический состав поезда, действительно, не было слышно. Всё вокруг было наполнено всевозможными звуками, но отсутствовал единый четкий ритм, который сливал бы их воедино, поэтому звука как такового расслышать было невозможно. Казалось, что вагон и находящиеся внутри него наши тела плывут в пространстве, наполненном шумом. Мой взгляд упал на шею Момо. Такая тоненькая. Но в первые годы жизни Момо она была ещё тоньше, мне казалось, что она может переломиться даже от легкого нажатия.

— Будешь пить чай? — спросила я, выставляя на подоконник две пластиковые бутылки с чаем. Момо взяла одну из них, но тут же вернула её обратно. Я открутила крышку и сделала глоток. Жидкость потекла вниз по горлу. Она была освежающе прохладной.

— Попей, — предложила я ещё раз, Момо опять взяла бутылку в руки. Минуту поколебавшись, она сказала: «Нет, правда, не хочется», — и легко встряхнула бутылку. Жидкость вспенилась.

— Это не игрушка, прекрати баловаться, — сделала я замечание Момо, словно маленькому ребенку.

— Я не балуюсь, — огрызнулась она. Резкость в её голосе невольно ранила меня. Момо даже не догадывалась, что причиняет мне боль. Она просто дерзила. Слова в таком тоне вырывались у неё невольно.

Так ранить меня могла только Момо. Беспощадно. Она бесцеремонно била меня в самые уязвимые места, сама не подозревая о том, что раны потом болят и нарывают. Для Момо мои слабые места были всегда открыты. Мне следовало бы защищаться, надёжно спрятав их. Но воспоминания о том, что Момо принадлежала моему телу, не давали мне отстраниться и избежать удара.

— Курорт на берегу моря, — вслух произнесла Момо.

— Как-то чересчур шикарно звучит — курорт, — засмеялась я, Момо тоже засмеялась.

Я не собиралась останавливаться с Момо в гостинице с табличкой Суна. У меня было чувство, что эта гостиница, которую держали вдвоем мать и сын, — место для взрослых, и останавливаться там с ребенком совершенно не хотелось. Казалось, нас с Момо тут же выставят за дверь.

В справочном бюро нам порекомендовали гостиницу на берегу моря.

— Ну что, поедем туда? — вопросительно посмотрела на меня Момо. Простодушное личико. Женщина из бюро стала звонить по телефону в гостиницу. Момо вышла на улицу. Белесое небо. Температура воздуха была не такой уж низкой, но в Токио стоял пробирающий до костей холод.

— На побережье стоит теплая погода. К тому же зацвели сливы, — сказала женщина из бюро. — Вам на одни сутки, не так ли? Разместиться в номере можно, когда Вам будет угодно.

— Мы едем на море! — заплясала Момо.

— Здесь начинается море.

Как же долго мы не выезжали на море.

Рэй, Момо и я — мы втроем ездили на море. Обязательно каждый год ездили на море. Даже после того как от нас ушел Рэй, мы продолжали ездить на море, пока Момо не исполнилось десять лет.

В первый год мы привезли Момо на море, когда ей едва исполнилось три месяца, малышка еще не держала головку, мы вынесли её на берег, и вдруг мне стало страшно. Раньше, когда я была одна, сама по себе, я не испытывала ничего подобного, но тогда я представила себя на месте крошечной Момо, и вмиг меня охватил невероятный ужас. Слишком сильное впечатление для младенца. Ветер, прибой, шум волн. Я прижала Момо к груди в попытке оградить её от всего этого. Она заплакала.

— Смотри, ей жарко. Вон как плачет, — сказал Рэй. А ведь она плакала, оттого что ей стало очень страшно. Это было очевидно, но он совсем ничего не понял.

— Посмотри, какое море большое, — как ни в чем не бывало продолжал болтать муж с Момо.

— Поехали домой. Прямо сейчас мы едем домой, — решительно проговорила я. Рэй тогда сильно удивился. Он, действительно, искренне удивился.

В конце концов, мы около часа прятались в домике на побережье, а потом сразу поехали домой. По дороге домой в машине Рэй надо мной посмеивался:

— Странный ты человек, Кэй.

Момо крепко спала.

— Нельзя ребенка таскать в такие места, прямо под солнцепек. Ей еще и четырех месяцев нет! — ругала меня после этого мама.

На следующий год, в ту же пору, мы опять втроем ездили на море. Тогда мне уже не было страшно.

Заморосил дождь. Поднялся порывистый ветер.

— Приехали на море, а тут такая погода. Так неинтересно! — прижалась ко мне Момо. За широким окном виднелось море. Вздымались волны. На небольшой террасе, сооруженной на выступе, стояли два белых виниловых кресла.

— И правда, курорт, — указала пальцем туда Момо. Кресла насквозь промокли.

Прильнув лбами к оконному стеклу, мы смотрели на дождь. Тело Момо было теплым. Дыхание быстрым. Вдруг мне стало её жалко. Маленьких всегда жалко. Жалко этих непонятных существ. Когда они растут, мы начинаем их понимать, жалость к ним от этого не исчезает, только становиться чуть-чуть легче.

Растянувшись на кровати, мы принялись изучать путеводитель по гостинице. Будет роскошный ужин. Прочитав слово «роскошный», мы прыснули от смеха.

— Отведаем роскошный ужин в курорте на побережье?

— Давай, давай!

— Дорого.

— Мам, у нас хватит денег?

Дождь хлестал под порывами ветра. Мы уже были в Манадзуру, преследователя видно не было. В комнате было светло и чисто. Выдвинув глубокий ящик, мы обнаружили в нём халаты и пижамы белого цвета. Момо извлекла халат и накинула его на себя поверх одежды.

— Я в нем утонула, — стягивая халат, изрекла Момо и принялась раздеваться. Оставшись в плавках и майке, она снова облачилась в халат. Присев на краешек стула, она небрежно откинулась на спинку и, положив голову на сцепленные на затылке ладони, уставилась в потолок.

— Я хотела разок надеть халат, — приняв нормальную позу на стуле, проговорила она, теребя пальцами махровый рукав.

Мне вспомнился больничный запах. Наверное, потому что комната была очень светлой. Такой запах витал в палате, в которую перевели моего отца из реанимации, куда он попал после сердечного приступа. Больница мне казалась местом, где всегда светло и тихо. Мы уложили худое тело отца на койку. Надели на него любимую пижаму взамен больничной, которую выдали в реанимации. Мы — мама, я и медсестра — осторожно меняли на нем одежду. Отец уже пришел в сознание, но глаза его по-прежнему были крепко зажмурены. К носу и рту тянулось несколько трубок. Спустя некоторое время его выписали, но уже в следующем году его опять хватил удар, и из больницы он уже не вышел.

— Тебе идет, — похвалила я, Момо, наморщив носик, смущенно улыбнулась. — Деньги на роскошный ужин у нас есть.

— Здорово!

— Пойдем гулять, когда дождь кончится?

— А он кончится?

— Кончится когда-нибудь.

— Когда-нибудь, — подытожила Момо и опять принялась играться с рукавом халата.

Начавшись внезапно, дождь также внезапно прекратился. После дождя вкусно запахла трава. Особенно сильно благоухала молодая, мягкая, словно мех, травка. Шагая по дорожке, мы обогнули гостиницу. Момо шла, перекинув через плечо небольшую сумку. Порывистый ветер еще не улегся. Он теребил волосы. Момо вытащила заколку и, щелкнув, зацепила волосы. Выбившиеся спереди пряди упали на лоб.

— Насчет папы…

— Папы?

Песок на пляже почернел от сырости. Мы расстелили на большом валуне платок и уселись рядом.

— Папа курил?

— Иногда, — подумав, ответила я. Никак не могла вспомнить.

Больше Момо ничего не спросила. Я смогла снова говорить о Рэе с тех пор, как мне в голову пришла идея снять табличку с его фамилией. До этого я старалась делать вид, что его никогда не существовало. Я не только не могла говорить, я не могла даже думать о нём. Не появлялся он и в моих снах. Я слышала где-то, что если потеря не снится, значит, боль утраты еще не угасла.

Когда ко мне вернулись силы говорить о нём, я показала Момо фотографию Рэя. Пока я не заводила речь о муже, Момо ни о чем меня не расспрашивала. Она понимала. Подсознательно. Тогда она понимала, что бесполезно спрашивать меня о нём.

Я говорила только о том, что он сбежал. Мысли о другом не шли в голову. Мы любили друг друга, поженились, родили ребенка. После рождения дочери и до самого дня исчезновения мужа мы были счастливы. Сначала надо было бы рассказать ей всё именно так, но я не сделала этого. Момо было восемь, когда я рассказала о нём. «Ммм», — только протянула Момо. Только в средней школе Момо впервые заговорила об этом. «Тогда я плохо поняла то, что ты мне объясняла. Так, мол, и так, папа от нас ушёл, — сказала ты, а я только подумала: да, он плохо поступил. Но папа с нами давно уже не жил, поэтому мне было все равно, хороший он или плохой», — так объяснила мне Момо, перейдя в среднюю школу.

— Ты и папа любили друг друга? — спросила Момо, сидя рядом на камне.

— Да, — ответила я, поразившись, услышав слово «любили». Ветер легко перебирал выбившуюся челку Момо. Её открытый лоб и брови сильно напоминали Рэя. В их плавном изгибе сквозила доброта.

— Как это, когда есть папа?

— Не знаю.

— Но у тебя же, мама, был папа.

— Но он совсем другой человек, чем твой отец.

— Если другой, то все по-другому? — заморгала Момо. — Холодно. Пойдем обратно.

Платок, на котором мы сидели, промок и потемнел. Мы взялись за руки, как когда-то давно. Рука у Момо была совсем взрослая. По размеру не уступала моей.

— Странно, что мы сегодня заговорили о папе, — по дороге обратно заметила я. Сны о Рэе до сих пор не приходили ко мне.

На обратной дороге меня догнала она. Та женщина. Она была рядом и во время ужина. Украдкой ела из наших тарелок. И мою еду, и еду Момо. Похоже, креветки особенно пришлись ей по вкусу, она беспрестанно таскала их с блюда с морепродуктами в томатном соусе. Она могла есть сколько угодно, пока хоть что-либо оставалось на тарелке. Всё, что она поглощала, похищая с тарелок, продолжало лежать на своих местах нетронутым, поэтому она могла брать лакомые кусочки бесчисленное количество раз.

— Проголодалась? — спросила я, женщина кивнула.

— В меня еще много войдет, — Момо тоже ответила мне. «Я спрашивала не у тебя», — подумала я про себя, но вслух не сказала. У меня хорошая девочка, сразу отвечает. Послушная, хорошая девочка. Я улыбнулась Момо. На лице женщины появилось пренебрежительное выражение. По телу, как электрический ток, пробежал холодок.

Немного позднее я осознала, что в ту минуту во мне вспыхнул гнев. Женщина исчезла. Я не могла допустить, чтобы между мной и Момо появился еще кто-то. Я поняла это вдруг. На берегу моря мы вновь стали близки друг другу. Мне хотелось быть ближе к ней, к Момо. Но сама Момо ускользала от меня. Приблизившись на шаг, тут же устремлялась прочь. Сознательно или нет, она не прекращала с легкостью совершать движения туда и обратно.

Такого гнева я не испытывала с тех пор, как нянчила маленькую Момо. Тогда, была на то моя воля или нет, ни одно существо не способно было встать между нами. Ведь мы были рядом ежечасно. Не могу сказать, что такая близость всегда доставляла мне лишь радость. Я сильно уставала. Моя жизнь текла монотонно, словно у ползающего по земле животного. Кормление, варка, мытьё пола, уборка, сушка, глажка белья — моё тело не знало покоя, у меня просто не было сил интересоваться чем-то за пределами этого мирка. Мои глаза смотрели только вниз.

— Там что-то пролетело.

— Что же?

— Может, самолёт…

Женщиной это не могло быть. Момо разглядывала небо. Круглый столик, за которым мы сидели, стоял около окна, взору открывалось только небо и море.

— Очень вкусно, — сказала Момо, подняв глаза на убирающего тарелки с нашего столика официанта.

— Большое спасибо, — радостно поблагодарил тот. Рядом опять возникла женщина.

— Ты что-то знаешь о Рэе? — попробовала я задать вопрос женщине. Момо уже спала, свернувшись комочком под одеялом на соседней кровати. Даже дыхания не было слышно. Только иногда, когда она начинала ворочаться во сне, доносилось что-то вроде вздоха.

— О Рэе? — переспросила женщина.

— Моем муже.

Женщина неотступно следовала за мной: когда я принимала ванну, когда я после этого смотрела телевизор и когда мы с Момо вышли вдвоем на террасу подышать тихим ночным воздухом. Было похоже, что она хочет мне что-то сказать.

— Может, и знаю, — ответила женщина. Не обладая определенной субстанцией, она то становилась прозрачной, то вдруг вновь густела в цвете. У неё и не могло быть четких форм. Я только знала, что она преследует меня. То, как она ест креветки или презрительно хмыкает, было лишь моим ощущением и ничем более. И тот, кто скажет, что никакой женщины не существует, окажется, по сути, прав.

— Рэй жив?

— Ну-у…

— Где ты видела его?

— Не помню.

Женщина отвечала мне не сразу. В Манадзуру она выглядела особенно реально, однако узнать от неё что-либо более конкретное не представлялось возможным. Я попыталась заснуть, но присутствие женщины не давало покоя. Мне хотелось, чтобы она исчезла.

— Всё, хватит, уходи!

— Куда?

— Туда, откуда ты пришла.

— Я не знаю откуда.

Женщина, очевидно, пребывала в затруднении. Но её трудности меня не касались. Я скинула одеяло. Хотя в комнате не было душно, потому что работал кондиционер, установленный на низкую температуру, от злости меня бросило в жар. Со мной творилось что-то странное. До сих пор я не беседовала со своими преследователями.

— Всё это ерунда, — подумала я, и в тот же миг женщина исчезла. Преследование не имело ровным счетом никакого смысла. Мне было всё равно, есть преследователи или нет. Я ощущала себя весами, на которых нет гирь. Гири убрали, а чаши весов качаются пустые. И глядя на это движение, невозможно понять, какая из сторон была лишена груза. Ты стоишь и только наблюдаешь, как колебания постепенно сходят на нет. От этого становится немного грустно.

— Мама, взбодрись, — окликнула меня Момо. Ярко сияло утреннее солнце. Мы взяли японский завтрак в ресторане, где ужинали вчера. Постояльцев в гостинице оказалось намного больше, чем нам сначала показалось. Вечером были занято только два столика, сейчас же почти за каждым сидели люди. К сушеной ставриде подали суп-мисо с жареным тофу и редькой дайкон, а затем шпинат с соевым соусом вместе с юдофу.

— Я бодра, — ответила я. Момо засмеялась:

— Ты почти ничего не съела.

Ставрида и юдофу остались на моей тарелке нетронутыми. Момо смотрела на них с явным аппетитом, и я все отдала ей.

— Я расту, поэтому у меня хороший аппетит, — сказала Момо. Мы взяли еще одну порцию риса.

Свет на закате не такой, как утром.

— Сбросить всё со счетов и начать сначала, — прошептала я.

— Мама, о чём ты? — удивилась Момо.

— Утром всегда появляется такое желание, разве нет?

— Ты явно нездорова. Ты всё время думала о папе?

Момо умела очень ловко управляться со ставридой.

Аккуратно извлекая глазки, оставляла только голову и хребет. Рэй тоже любил рыбу. Утром мне не хотелось думать о Рэе. Я попыталась переключить свои мысли на Сэйдзи. Но это было как-то несправедливо по отношению к нему. Быть только заменой кому-то — незавидная участь.

— Момо, тебе нравится какой-нибудь мальчик?

— Может, да, а может, и нет.

— Какой он? — спросила я, приготовившись к тому, что Момо тут же надуется.

— Обычный, — неожиданно весело ответила она. И мне вдруг тоже стало весело.

— А что тебе в нем нравится? — рассмеялась я.

— Он добрый, — Момо снова приняла сердитый вид. Видно, я переборщила со смехом. «Добрый» — смешной ответ. Момо была такой милой, я протянула руку и погладила её по щеке. В тот же миг она побледнела. Резко мотнув головой, оттолкнула мою руку. Она хотела отдалиться от меня.

«Да-а, всё непросто», — подумала я, поднимаясь со стула. По дороге в номер Момо шла позади меня. Между нами была женщина.

— Понравилось Манадзуру? — поинтересовалась мама.

— Мы и в Атами ездили! — сообщила Момо. Выписавшись из гостиницы, я, вопреки своим планам, решила доехать с дочкой до Атами. Для прогулки вместе с Момо лучшим будет сравнительно ровное место, где много людей, где продают мандзю и прочие сладости. «Набережная Атами подойдет нам как нельзя лучше, там ничего не будет бередить душу», — подумала я. Там мы ели пирожные. Мы шагали куда глаза глядят, миновав ряд сувенирных магазинчиков на привокзальной площади, двинулись дальше вдоль реки, впадающей в море, и, в конце концов, набрели на небольшую кондитерскую. По обеим сторонам реки расположились тиры. По всей видимость, они уже не действовали: двери и окна их были наглухо закрыты. Кондитерская выглядела совсем новой, однако хозяева с гордостью заявили, что ведут торговлю сладостями уже несколько десятков лет.

— Пирожное с какао было таким вкусным! Особенно с теплым молоком!

В кондитерской я почувствовала запах, исходящий от затылка Момо. Это был сладкий аромат. Расти и взрослеть — не самый приятный процесс. Неприязнь вызывала не Момо, взрослеющая постепенно, а само взросление как таковое. Слишком много лишнего разбрасывает вокруг себя взрослеющий ребенок, и сам не может справиться с этим. Оттого его становится жаль. Он такой юный, неведающий. Увеличиваться неприятно. Неприятно, вне зависимости оттого, что растет, тело или чувства. Выходит, что и женщина, готовящаяся к рождению ребенка, вызывает ту же неприязнь. Я тоже не знала, что мне делать с самой собой, носящей под сердцем Момо.

В Атами мы много фотографировались. Женщина там не появлялась. Она пропала из виду. Как только мы преодолели Югавару, нечто, навевавшее мне воспоминания о Рэе, также незаметно исчезло. На всех фотографиях, напечатанных позднее, Момо смеялась.

— Моя улыбка какая-то неестественная, — сказала Момо, ткнув пальцем в отпечаток собственного лица на фотоснимке.

— Тем не менее, тут ты выглядишь счастливой, мне нравится.

— Когда улыбается, она вылитая ты, Кэй, — сказала мама.

По дороге обратно я вглядывалась из окна поезда в улочки Манадзуру. Небо затянули тучи. Хотя в Атами стояла ясная погода. Весь город наполняло невнятное шептание. Здешние жители его не замечали, лишь те, кто проезжал мимо, способны были его уловить.

— В следующий раз поедем в путешествие все вместе, — сказала я, взглянув на маму. Она смотрела на меня с жалостью. Для неё я была юным, неведающим существом.

Каждый раз, когда я шла на свидание с Сэйдзи, меня посещало хорошее настроение. Мы встречались уже давно, но каждое ожидание встречи непременно поднимало мне настроение.

— Я ездила с дочерью в путешествие, — сообщила я ему.

— Погода была хорошая?

— Половина на половину.

Я с удовольствием болтала о разных пустяках. Шла рядом и без устали болтала. Болтовня о том, о сём не даёт возможности завязаться серьезной связной беседе. Она, словно корзина с большими щелями в плетении, пропускала через себя всё, чем бы её не наполнили.

— Когда я рядом с тобой, мне хочется спать, — как-то раз сказал Сэйдзи.

— Тебе так скучно? — оторопело переспросила я.

— Да нет, не в этом смысле. Просто становится так спокойно, как во сне, — смеясь, ответил Сэйдзи.

Иногда я думаю, как мы постарели. Прошло уже десять лет, как я впервые встретила Сэйдзи. Для нас двоих время шло одинаково, но года оно прибавляло нам по-разному. Периоды, когда старел Сэйдзи, не совпадали с периодами моего старения. Течение лет для нас не было единым.

— Но в этом есть своя логика.

— В чём? — удивился Сэйдзи.

— Во всём.

— Да? — только спросил он. Сама я тоже плохо представляла, что такое это «всё». Но «всё» — здесь, действительно, точное слово.

— Я звонил тебе, — обронил Сэйдзи.

— Когда?

— Когда ты была в Манадзуру.

— Правда? — удивленно спросила я. Среди пропущенных вызовов в телефоне его имени я не заметила. Мне вспомнилась глубокая ночь в гостинице Манадзуру. И ещё распахнутое во все стороны море, плещущее где-то совсем близко. Море было везде, насколько хватало глаз. Интересно, что бы я почувствовала, услышав тогда в Манадзуру голос Сэйдзи.

— Я хочу тебя, — сказала я.

— Давай сегодня, — ответил Сэйдзи.

Наши тела, лежащие рядом, издавали едва ощутимый жар.

Каждый раз, когда Сэйдзи привлекал меня в постели, сначала я слабо сопротивлялась его ласкам. Сопротивление было и физическим, и психологическим. Мне не хотелось начинать любовную игру. Это нежелание было слабым, едва ощутимым.

— Иди сюда, — говорил Сэйдзи и прижимал меня к себе. И в миг, когда наши обнаженные тела соприкасались, я забывала о сопротивлении.

У Сэйдзи были мягкие ладони. Мои пальцы в самом начале жестко отталкивали его, оттого еще сильнее ощущая эту мягкость. Вдруг они слабели. Это кровь, таившаяся в самой глубине моего тела, начинала пульсировать, направляя свой ток в самые его дальние уголки.

— Хорошо, — прошептала я. С Сэйдзи я могла разговаривать. С Рэем я утрачивала эту способность. Стоило Сэйдзи обнять меня, как начинало казаться, что я не более чем контур своего тела. Мой контур подчеркивал контур его тела. Очертания тел, которые, казалось, вот-вот сольются в одну линию, однако, не соединялись, их содержимое то вздымалось, то опадало, то вздымалось вновь. Тело окончательно расслаблялось не в разгар соития, а после, так сильно, что не было сил пошевелиться. Такое состояние длилось минут пять. Я лежала, раскинувшись на постели, а в ушах стоял шум, похожий на звук прибоя.

— Что это за звук, — спросила я Сэйдзи. Он задумался и переспросил:

— Звук отъезжающей машины?

— А почему именно отъезжающей, а не подъезжающей?

— Когда машина подъезжает, звук более резкий, разве нет? — сказал Сэйдзи и опустил голову на простыни. «Он всегда высказывает хрупкие вещи», — подумала я. Уезжая, приближаясь, машина на скорости проносится мимо, разве возможно отличить эти звуки друг от друга? Сразу хочется вступить в спор. Хочется разрушить его непрочное утверждение, высказав в ответ опровержение.

— Я проголодалась, — деланно глубоким голосом сообщила я. Сэйдзи рассмеялся. От смеха хрупкость исчезла.

— Хочется чего-нибудь горячего, — сказала я, приподнявшись и сев на кровати. Способность двигаться вернулась ко мне. Я легко провела по спине Сэйдзи пальцами. Он, не пошевелившись, продолжал лежать на животе, только плечи едва заметно вздрогнули.

— Ты что-нибудь почувствовал? — спросила я.

— Щекотно, — ответил он.

Я потянулась и еще раз прикоснулась к Сэйдзи. Под моим прикосновением спина прогнулась. Шум прибоя нарастал.

После занятий любовью мы поели вместе и расстались.

По дороге домой я чувствовала легкость. Не важно, когда я возвращалась, днём или поздно ночью, зимой или летом, на душе всегда было легко и свежо.

Стоя у светофора на привокзальной площади, я видела, как один мужчина перешел на другую сторону на красный свет. Уверенными шагами он пересек проезжую часть, даже не оглянувшись по сторонам. «Осторожно!» — вырвалось у меня. По дороге прямо на него с огромной скоростью неслась белая машина. Мужчина же продолжал невозмутимо двигаться вперед, не убыстряя и не замедляя шага, пока не достиг противоположной улицы. У меня в груди стучало сердце. Обычно ты забываешь о том, что внутри тебя есть сердце, только от испуга его биение становится ощутимым. Ты четко различаешь его стук. Мужчина исчез, завернув за угол. Загорелся зеленый свет, и все разом двинулись по пешеходному переходу вперед. Рядом со мной шла женщина. Примерно моего роста, ширококостная, с короткой стрижкой, она неспешно переходила дорогу. Вслед за ударами сердца все движения моего тела стали ощутимыми. Невольно я обратила внимание на то, как передвигаю ноги. Оказалось, что я шагаю в ногу с женщиной рядом. И не только с ней одной, все, кто в тот момент переходил улицу, шагали в унисон. В этом было что-то неприятное.

Хотя только что мне было так легко и свежо, вдруг стало казаться, что этот ритм затягивает меня в странный, непонятный мир. Чтобы прогнать это чувство, я стала думать о Сэйдзи. Мысли погасят ощущения, и ничего не случится. Буду думать о мозоли от карандаша на его пальце, — решила я. На среднем пальце правой руки Сэйдзи рядом с суставом была выпуклая мозоль. «Сейчас карандашом никто уже и не пользуется, — сказала я как-то ему, на что он покачал головой: — Я пользуюсь. Я, наоборот, ручкой редко пишу, в основном карандашом».

Сэйдзи и я, мы на работе постоянно имели дело с письменными текстами. Я эти тексты писала. Сэйдзи заказывал эти тексты писать. У нас даже получилось несколько совместных работ. Я каждую неделю писала по небольшому эссе. Сэйдзи, как никто другой, обладал искусством тонкой похвалы. Он мог похвалить так, словно бы это делал не специально. Он предложил издать собрание моих эссе одной книгой, благодаря этому у меня появилось много работы. Это помогло мне тогда прокормить себя и Момо.

Думая о Сэйдзи, я незаметно добралась до дома. Какое-то время я стояла под светом уличного фонаря без движения. Окруженная только что множеством людей на станции, я каким-то чудесным образом стояла теперь одна, в полном одиночестве. Куда они все исчезли?

На выходе из гостиницы Сэйдзи говорил мне, что пойдёт обратно в фирму. Я наблюдала, как он садится в такси, со спины Сэйдзи показался мне каким-то совершенно чужим, незнакомым мне человеком. Такие моменты иногда случались со мной.

Рэй ни разу в жизни не казался мне чужим. Даже сейчас я смогла бы безошибочно нарисовать каждую черточку его лица и тела. Свет от фонаря был тусклым. Выйдя из светящегося круга, я бесшумно толкнула дверь, ведущую в дом.

— Не могу пить меньше таблеток, — сказала мама. Она каждый вечер пила лекарство от гипертонии. Из-за того, что зимой она особенно часто страдала повышенным давлением, лекарственную дозу приходилось увеличивать. Весной же она, как правило, возвращалась к своей норме.

— В этом году пока не могу пить меньше, — посетовала мама. — Мой прежний врач ушёл, а на его место назначили нового — молодого, он так решил. Для него важны только цифры. А пожилой доктор куда больше понимал и знал индивидуальный подход, — заключила мама, потягиваясь. Несмотря на жалобный тон, во всем её теле угадывалось радостное ожидание весны. Вытянутые руки излучали силу.

— Еще немного, и тебе можно будет пить обычную дозу, — сказала я, мама кивнула.

— Знаешь, я видела головастиков, — неожиданно проговорила она.

— Где? — удивилась я. Она засмеялась.

— Мы с Момо ходили на пруд возле университета. В воскресенье. Когда ты была в кино.

— Надо было по работе, — пробормотала я в свое оправдание, на что мама опять засмеялась:

— Да я совсем не против, чтобы ты и просто так сходила в кино.

Когда в разговоре с мамой речь заходила о Рэе, внутри меня всегда что-то сжималось. Она смотрела на моего мужа, которым являлся Рэй, словно через кривую линзу, и никак иначе. Это не означало, что у неё было предубеждение по отношению к нему. Просто она не желала видеть в нем существо, имеющее четкие формы. Наблюдая за ним сквозь свою линзу, она хотела видеть лишь искаженные части тела: голову, конечности и прочее. Она не питала к нему ненависти, которая заставляла бы её в отвращении отворачиваться или, наоборот, пристально следить за каждым его движением. Просто она хотела, чтобы он навсегда остался чем-то неопределенным, не имеющим форм.

Тема работы для нас с мамой в некоторой степени напоминала разговор о Рэе. Но работа всегда была не более чем работой. Наверное, это так же, как вода и соль, которые ставят на камидану[3]. Они стоят там, но из-за того, что к ним не притрагиваешься, постепенно забываешь об их существовании. Рэй имел тело. Именно это маме было неприятно.

— Головастики появились так рано? Еще же холодно! — сказала я. Мама с сомнением посмотрела на меня:

— Точно, я перепутала. Икра. Мы видели лягушачью икру. Такая, похожая на желатиновые крупинки, только с кучей черных точечек внутри. Момо сказала, что раньше никогда такого не видела.

Университет располагался в двадцати минутах ходьбы от нашего дома. Рядом с теннисным кортом был пруд, до свадьбы мы с Рэем иногда гуляли там. Пруд был совсем маленьким. Он был давно заброшен, и трава на его берегах разрослась настолько буйно, что с дальнего его края уже нельзя было разглядеть корта. Только звук от ударов по мячу раздавался где-то совсем близко. В этой зеленой чаще Рэй меня целовал. Целовал, шепча моё имя.

Какое бы ни было время года, вода в этом пруду всегда шелестела.

Как-то, в один теплый весенний день, Момо принесла домой головастиков. Штук десять вместе с зачерпнутой водой оказались внутри стеклянной банки с широким горлышком.

— Вода, — прошептала Момо, на свету разглядывая содержимое банки. — В воде так много всего плавает.

Я наклонилась к Момо и вместе с ней заглянула внутрь банки. Мельчайшие частички, похожие на водоросли, темно-серые ворсинки, крупинки земли. В совершенно прозрачной на первый взгляд воде, действительно, плавали всевозможные существа. Среди всего этого, извиваясь, колыхалось несколько головастиков.

— Эта вода из пруда? — спросила я.

— Ага, — ответила Момо. — Когда я зачерпывала её, она казалась чистой.

— Она и так чистая, — сказала я, а Момо продолжила внимательно изучать банку.

На следующее утро один головастик издох и всплыл на поверхность, но все остальные продолжали энергично плавать.

— Какие у них тоненькие хвостики, — засмеялась Момо. — Такие тоненькие, хорошенькие.

Момо ушла в школу, и в доме сразу стало тихо. Мама ещё спала. Я помыла посуду и убрала её в корзину. Из крана капала вода. В лучах утреннего солнца капли набухали, словно маленькие упругие бусинки. «Интересно, плавают ли и в этих каплях всевозможные существа, — подумала я. — Копошащиеся невидимые организмы».

Иногда копошащиеся существа настигали меня. Они любили появляться там, где никого нет, кроме меня, избегая людных мест. Их бывало много, сразу несколько десятков человек. Возникнув на миг, они сразу исчезали.

Решив поработать, я раскрыла на кухонном столе ноутбук. Момо раньше звала этот отливающий серебром аппарат маленьким Киндзо.

— Выходит он мальчик, а не девочка? — спросила я.

— У нас в семье же нет мальчиков, поэтому я так решила, — ответила она. Момо любила придумывать прозвища в начале средней школы. С тех пор прошло всего три года, но за это время она успела превратиться в хмурого подростка.

Мой взгляд упал на маргарин, который я забыла убрать в холодильник. Он стоял на другом краю стола от ноутбука. Крышка была закрыта не до конца. Решив закрыть плотнее, я взяла коробочку в руки, размякшее содержимое виднелось через открытую щель. Обычно твердая и холодная бледно-желтая масса подтаяла и манила прикоснуться к себе. Я едва удержалась, чтобы не погрузить в неё палец, а потом слизнуть приставший к пальцу маргарин. Плотно закрыв крышку, я убрала коробочку в холодильник. В ответ он издал жужжание.

Когда у головастиков, у которых уже выросли задние конечности, наметились передние лапки, четверо из них один за другим умерли. Момо плакала. Мы завернули уже почти бесхвостых головастиков в марлю и закопали на заднем дворе.

— Выходит, это твои первые домашние питомцы, Момо, — проговорила мама и погладила её по голове.

— Давным-давно у тебя, Кэй, был пёсик, помнишь? Мы даже будку смастерили. Она продавалась в магазине в разобранном виде. Крышу покрасили в красный цвет, — сказала мама. Момо подняла глаза.

— А какой породы был пёс? — спросила она.

— Дворняга.

— Как его звали?

— Дзиро.

— А когда он жил у нас?

— Дзиро умер лет двадцать назад.

— Он был хорошеньким?

— Ну, да.

В стеклянной банке плавали три оставшихся в живых головастика. Их хвосты по сравнению с хвостами издохших собратьев были значительно длиннее.

— Когда хвосты отваляться, они тоже, наверняка, умрут. Наверное, им не подходит корм, — проговорила Момо и начала куда-то собираться.

— Пойду спрошу в зоомагазине на станции. Может там есть специальные аквариумы.

— Да? Мне тоже надо сходить по делам. Выйдем вместе, — засобиралась мама.

— Я не хочу заводить собачку, — промолвила Момо и потом добавила: — Страшно, ведь собачки такие хорошенькие.

— Страшно? — переспросила мама.

— Да, страшно, что она умрет.

Мама замолчала. Я тоже молчала. Момо, не поднимая глаз, застегивала пуговицы своего легкого пальто. Мы никогда специально не заводили речь об исчезновении Рэя, но в последнее время перестали избегать в разговоре этой темы. Дзиро был умной собакой. Он понимал, когда можно лаять, а когда нельзя. Его топорщащаяся шерсть была постоянно всклокоченной. Когда его гладили, он радовался, виляя хвостом.

Земля на заднем дворе, куда мы закопали головастиков, покрылась от сырости темно-зеленым налетом. От каждого движения совка она рыхло разваливалась.

Это был темно-зеленый жакет. Последнее, что купил Рэй, летний жакет.

— На работе пятницу объявили днём без галстуков. Как будто без этого мало хлопот! — ворча по дороге, Рэй отправился в универмаг. Он терпеть не мог выбирать одежду. После свадьбы он поручил эту заботу мне.

— Но должны же у тебя быть предпочтения хотя бы в галстуках? — допытывалась я, он только качал головой.

— Мне все пойдёт, лишь бы на них не было леопардов и драконов.

— Куплю жакет, пожалуй, белого цвета, — неожиданно сам решил Рэй.

— Я думаю, к твоим брюкам больше подойдут тёмные оттенки, — сказала я.

— Да, наверное, — сразу согласился со мной Рэй.

На мгновение он заколебался. Я поняла это потом. Но тогда я не обратила внимания на то, что он колеблется.

Когда мы вернулись домой, я извлекла из шкафа висящие на плечиках брюки и приложила к ним жакет.

— Я была права, хорошо, что мы купили этот цвет, — сказала я. Рэй промолчал. «Не услышал», — подумала я.

Он надел жакет лишь несколько раз. Вместо него стал опять носить пиджак.

— Хоть и объявили день без галстуков, половина всё равно ходят в костюмах. Мне больше по душе официальный стиль, — проворчал Рэй.

Рэй пропал на исходе того лета. Незадолго до его исчезновения я решила отнести его жакет в чистку, проверяя карманы, я обнаружила во внутреннем кармашке клочок бумаги. На клочке были написаны цифры, похожие на обозначение времени. 21:00. Мелкие цифры в уголке бумажки величиной с визитку. Я смяла её и выбросила. После того, как стало ясно, что Рэй исчез, жакет пролежал в химчистке ещё целый месяц. Обнаружив сложенную во много раз квитанцию в одном из отделов своего кошелька, я нехотя отправилась его забирать. Вдруг я вспомнила цифры 21:00, и моё сердце заколотилось. Ощущая бешеное биение сердца, я открыла дверь прачечной. Женщина, заведующая химчисткой, обливалась потом.

— Не переношу кондиционеров, — постоянно бормотала она извинения в преддверие лета. «Почему здесь так жарко!» — видимо, такие жалобы ей частенько приходилось выслушивать от клиентов. Но даже когда лето уходило, женщина продолжала потеть. Доносился слабый запах пота. Я закрыла жакет в стенной шкаф, даже не снимая виниловой упаковки. После этого я ни разу к нему не прикоснулась до тех пор, пока не стала готовить вещи к переезду в дом к маме.

Сейчас я размышляла, о чём думал Рэй, выводя на бумаге цифры 21:00. Но мысли мои сразу наталкивались на непреодолимую преграду. Время шло, и следов, что оставил после себя Рэй, становилось всё меньше и меньше. Жакет я несколько лет назад выбросила. Кроме него, однако, вокруг меня оставалось сколько угодно напоминаний о том, что Рэй существовал.

— Сэйдзи, — позвала я в телефон. Произнося его имя в телефонную трубку, я становилась к нему ближе. Ближе, чем если бы я позвала его, стоя прямо перед ним. Наверное, так казалось, потому что ухо напрямую и полностью поглощало звук моего голоса.

— Что?

— Мы когда-нибудь с тобой расстанемся?

— Странный вопрос, — произнёс Сэйдзи. — Ты хочешь расстаться?

— Да нет, так просто, вспомнила…

Сэйдзи знал, что эти мои воспоминания связаны не с ним, а с Рэем. «Отвратительная женщина», — подумала я сама про себя.

А Сэйдзи был очень добрым. Он не сказал мне ни одного дурного слова. Поэтому мне становилось страшно. Но природа этого страха была совсем иной, чем страх, который я испытывала рядом с Рэем.

— Если бы ты договорился о свидании с кем-нибудь на 9 часов вечера, где бы вы встретились, — задала я вопрос.

— Дай подумать. Кафе в 9 уже закрываются. Наверное, в холле гостиницы, или в клубе, а может быть, и в баре, — получила я вежливый ответ.

Я даже не была до конца уверена, что цифры 21:00 обозначают время встречи. Я только пыталась мыслям, мечущимся в тупике, дать хоть какую-то зацепку.

— Кстати, сегодня вечером у меня назначена встреча как раз на 9 часов, — донесся голос Сэйдзи с другого конца телефонной трубки.

— А?

— С младшими коллегами. В баре гостиницы.

— Ну, береги себя, — сказала я. Сэйдзи засмеялся. По своему обыкновению он засмеялся беззвучно, но я почувствовала, от его губ исходят волны воздуха.

«Береги себя», — смогли бы эти слова предотвратить исчезновение Рэя, скажи я ему их тогда. Опять меня мучили ни к чему не ведущие предположения. Я потянулась, пытаясь глубже спрятать ребяческое самоутешение. Затем живо поинтересовалась у Сэйдзи насчет следующего нашего свидания.

— В этом месяце я буду очень занят. Боюсь, что времени встретиться не будет. Прости, — проговорил Сэйдзи.

— А, понятно, — покорно ответила я. Сэйдзи опять засмеялся.

— Ты сегодня какая-то тихая.

В тот миг, когда я услышала отказ, мою грудь пронзила острая боль. Любви я не чувствовала, только боль.

Кроме записки, существовало еще кое-что. Это был дневник Рэя. Он стоял среди словарей в первом ряду книжной полки. Раз в месяц я доставала его и листала страницы.

Дневник представлял собой отрывочные заметки. «Сменные лезвия — одна пачка. Вечером Торигэн[4]. Такамацу. Кавахара. Ужин с начальником. Игрушечную лошадку для Момо». И тому подобные вещи были сухо набросаны на бумаге. В словах отсутствовала какая-либо связность, но каждый раз, когда я перечитывала их, они больно ранили меня. Даже сами буквы, выстраиваясь рядками, наносили мне раны.

Я не подозревала, что Рэй ведёт дневник. Обнаружив, я принялась скрупулёзно изучать его, ища ключ к разгадке его таинственного исчезновения. Я выискивала намёк на существование другой женщины или суммы денег.

Не найдя ничего подобного, я некоторое время пребывала в полной растерянности. Не оттого, что мне не удалось обнаружить что-либо, а оттого, что я словно заглянула в жизнь Рэя через замочную скважину. Стоимость оякодона, который он ел на обед, список старых номеров журналов, фраза типа: «Сокращение сроков доставки на 5 дней, переговоры завтрашнего дня» — видимо, что-то связанное с работой, и тому подобное, всё это никак не походило на того Рэя, каким я его знала до недавнего времени.

В порыве я запрятала дневник в самую глубину книжной полки. Так, чтобы больше не видеть его. Рэй никогда не казался мне чужим, но после того, как я прочла его дневник, он превратился для меня в незнакомца. Я даже не могла вспомнить его лицо. Его запах. Ощущение от прикосновения к его кожи. Его голос.

Нет, он не исчез для меня. Просто я, читая строчки его дневника, взглянула на окружавшие нас вещи не своими глазами, а глазами Рэя. Смотреть на мир глазами другого человека — занятие не из приятных. С момента этого осознания, чтение дневника раз за разом стало причинять мне боль. Больно. Противно. Неприятно. Рэй не был похож на меня. Он жил в другом мире.

То, что он был далёк, я на самом деле знала. Знала, но была поражена, когда оказалась поставленной перед фактом. Чувства всколыхнулись, словно отпрянув от обжигающего пламени.

По прошествии времени я вернула дневник на его прежнее место в первом ряду. Туда, где стояли только те книги, которые чаще всего брали. Ты глупец, Рэй, — иногда говорила я вслух. Я повторяла это без особого чувства. Однажды, когда я вновь произнесла эту фразу, за мной тихо наблюдала Момо. Она стояла у меня за спиной. Я застыла с раскрытым дневником в руках, а Момо тут же вышла из комнаты. За моей спиной не было враждебности, но в воздухе повис упрёк.

Возможность упрекнуть кого-нибудь вызвала в моей душе зависть. Я попыталась, но ухватиться было не за что. У меня не было ничего, что могла бы поймать ищущая рука, ничего, кроме проскальзывающей сквозь пальцы пустоты.

Цветы на деревьях распустились, и в воздухе витал аромат. Встретиться с Сэйдзи не было возможности, Момо, с тех пор как начала ходить на подготовительные курсы, была тоже занята. Гуляя в одиночестве, я добрела до университета. Погода стояла ясная, что само по себе было уже приятно. Я дошла до пруда возле теннисного корта и села на траву. Три оставшихся головастика Момо превратились в лягушек. Не так давно мы вдвоем с Момо сходили на этот пруд и выпустили их. Сперва неподвижно посидев на траве, маленькие зеленые лягушата запрыгали прочь и исчезли в зарослях. Исчезли, передвигаясь маленькими короткими прыжками.

В ясные дни нечто, преследующее меня, сияло. Вода в пруду шептала. Я откупорила купленную по дороге банку с чаем и стала пить. Я ощутила жажду. Сделав глоток, я поняла, что хотела пить. Мой преследователь — мужчина. Возможно, я когда-то знала его, — подумала я, отпивая чай.

Из сумки на плече я извлекла дневник Рэя. Раскрыв, вырвала первую попавшуюся под руку страницу. Каждый год я вырывала из дневника по одному листу. Скорее бы они закончились. Из вырванной страницы я принялась складывать самолётик. Я хотела запустить его так, чтобы он упал на поверхность пруда и потонул.

Пальцы, складывающие бумагу, касались букв, написанных рукой Рэя. Под жирно выведенной черной ручкой записью: «Марки по 62 иены — 20 штук. Сайто КК закончено» — промелькнуло название «Манадзуру», я удивленно уставилась на него. Расправив листок, посмотрела внимательнее. Под датой ровно за месяц до исчезновения Рэя тонкой шариковой ручкой было написано: «Манадзуру».

Свернув бумагу маленьким квадратиком, я вложила её в дневник обратно, спрятав между оставшимися страницами. «Манадзуру», — прошептала я. Раньше я не обращала внимания на это слово или просто забыла. «Манадзуру», — ещё раз прошептала я. Поверхность пруда искрилась на солнце. То, что преследовало меня, тоже ослепительно сияло. Ветер усилился. Всё вокруг наполнилось шелестом листьев. Сияние слепило глаза, ничего не стало видно.

Глава 3

Я увидела, как опадают цветы камелии. Я много раз замечала рассыпавшиеся по земле, словно пролитые капли, алые лепестки и сохранившие форму пухлые соцветия, но смотреть на то, как они опадают, мне раньше не приходилось.

— Этот цветок… — промолвила я, и Рэй, шагавший рядом, сразу же повернулся.

— Он упал, да? — внезапно он наклонился и поднял цветок камелии, совершенная форма которого была ничуть неотличима от живого. Не проронив ни слова, Рэй с силой сжал ладонь. Крупные лепестки, кружась в воздухе, полетели вниз. Они падали, друг за другом проскальзывая между пальцами руки, сжимающей цветок. Через миг на ладони осталась одна желтая сердцевина. Рэй раздавил её в руке.

— Пыльца пристала, — разжав ладонь, проговорил Рэй. Смятые венчик и чашечка, мелкие обрывки цветка, оставшиеся в ладони, как-то медленно, не спеша, устремились вниз вслед за крупными лепестками.

— Жаль, — промолвила я. Рэй удивленно посмотрел на меня.

— Почему?

— Ты раздавил его.

— Он все равно скоро увял бы.

Тогда мы только начали встречаться. «Он безжалостный человек», — подумала я. «Рэй», — робко позвала я. Называть его так мне всегда давалось с невероятными усилиями, но в тот момент имя легко слетело с языка. «Кэй», — отозвался он. Его пальцы, только что сжимавшие камелию, прикоснулись к моему рту. Ноздри тут же заполнил сильный сладковатый запах цветочной пыльцы, и я, не отдавая себе отчета, обхватила его пальцы губами.

Кормя Момо своим молоком, я иногда вспоминала ощущения от посасывания его пальцев. Я сосала их, словно младенец. Тогда я не понимала это и осознала, только когда дала дочери грудь. Безмятежно, спокойно, забыв обо всем, я губами теребила его пальцы, ощущая на вкус их сладковатую горечь.

Рэй был похож на морскую волну на отливе. Попадись у неё на пути, и она унесет тебя с собой, как бы твердо ты ни стоял на земле. Так же Рэй забрал с собой всю меня. Он мастерски умел заставать врасплох. Стоило мне только на миг потерять бдительность в полной уверенности, что иду по ровной дороге, как я тут же оказалась сбитой с ног. Не прошло и двух месяцев с начала наших свиданий, а я и думать не могла ни о ком другом, кроме Рэя.

Наша первая ночь случилась в Хаконэ. В тот день он договорился со мной встретиться вечером на Синдзюку. Мы решили, что сегодня будем спать вместе, не заботясь заранее о том, где это произойдет.

— Давай поедем в купе «Романтика»[5], - предложил Рэй и купил два билета. Даже сейчас в моей памяти иногда всплывает звук компостера, пробившего наши билеты.

Выехав из Юмото на панорамном горном поезде, на полпути мы вышли из электрички на очередной станции. Пройдя по дороге вверх, набрели на гостиницу.

— Ну что, может быть здесь, — решил Рэй.

Отворив парадные двери из матового стекла, я увидела стоявшие сбоку стенные часы. За конторкой сидела женщина. Схватив тапочки, она тут же выбежала навстречу и поставила их перед нами.

— Сколько стоят сутки? — спросил Рэй.

— На одну персону семь тысяч иен, включая ужин и завтрак, — ответила женщина.

— Хорошо, разместите нас, — тут же согласился Рэй, и женщина сразу проводила нас в номер.

Рэй взял с низкого столика мандзю и, развернув фантик, целиком отправил конфету в рот.

— Налить тебе чаю? — спросила я.

— Не надо, я сам себе налью, — ответил он.

Выйдя из ванной, я застала Рэя раскинувшимся на кровати. Он лежал, опершись на локти, в распахнутом юката, рядом с его рукой стояла кружка.

— Будешь пить? — спросил Рэй.

— Чай? — переспросила я.

— Нет, виски, из холодильника, — ответил Рэй.

— Если не выпить чего-нибудь, вдвоем в рёкане мне как-то не по себе, — позднее признался мне Рэй. После ужина, облачившись в юката, мы вышли на прогулку. На горной дорожке было темно. Наши гэта гулко стучали об асфальт. Изо рта Рэя пахло спиртным.

До Рэя у меня были мужчины, все они обычно во время свиданий вели себя шумно, изо всех сил стараясь развлечь меня. Но находясь рядом с Рэем, я чувствовала, как вокруг остывает воздух. Нечто поглощало лишние звуки и исходящее от тел тепло. Оживление пропадало так же, как и желание согреться. Это еще сильнее влекло меня к Рэю.

В Хаконэ мы оказались в самом начале лета. Ночью в Хаконэ, когда только забрезжил рассвет, Рэй стремительно овладел мной. В тот утренний час наша страсть была глубже, чем во время вечерних соитий. Утром, рассчитываясь за конторкой, я вдруг вспомнила сплетение наших тел на рассвете, и по телу вновь прокатилась влажная истома. В тот год цую[6] затянулись. Мы шагали рядом под одним зонтом, укрывшись от моросящего дождика. Проходя мимо сувенирного магазина, я заметила выставленные на его стеклянной витрине ряды куколок, которые могли помещаться одна в другой. Сделанные по принципу русской матрешки, целых семь фигурок были выстроены по росту, от большой до самой маленькой.

— Какие хорошенькие! — не удержалась я.

— Купить тебе? — спросил Рэй. Я растерялась, медля с ответом, тогда он молча снял игрушки с полки и понёс к кассе. Расплатившись, он сунул сверток мне в сумку.

— Впервые я купил что-то женщине, — промолвил Рэй, сидя в купе «Романтика» по дороге домой.

— В первый раз ты купил вот это? — удивилась я и, смеясь, принялась одну за другой выставлять куколки на подоконник, раздвигая их туловища посередине и извлекая на свет очередную фигурку, скрытую внутри. Оказавшаяся в самой сердцевине малюсенькая куколка была величиной с одноиеновую монетку. Щелкая ногтем, Рэй по одной сшиб лишенные содержимого, полые внутри фигурки. Все они издавали один и тот же неясный глухой звук.

— Первый раз мне не хотелось сбежать со свидания, — проговорил Рэй в толчее на Синдзюку, где мы сошли с поезда.

— Сбежать? — засмеялась я и подняла глаза на Рэя. На его лице, мелькнув, тут же исчезла улыбка и легла хмурая тень.

День был еще в самом разгаре, и мы, не готовые расстаться, зашли посидеть в закусочной, где подают якитори, в переулке. Заказав по большой кружке пива, мы, дождавшись, наконец, конца дня, облегченно вздохнули. И в ту ночь я не вернулась домой, тогда я в первый раз осталась у Рэя. Уже на пороге ночи, не медля долго, я сразу впустила его глубоко в себя. Моё тело уже привыкло к Рэю. А потом я затихла в его объятиях, забывшись глубоким сном.

— Пахнет канавой, — заметила мама.

— Но здесь в округе канавы уже вроде бы нет, — ответила я. Раньше, когда я была маленькой, по обеим сторонам дороги, где я обычно играла в мяч, тянулась канава, куда постоянно скатывался мой мячик. Тогда я вылавливала его из неспешно журчавшей сточной воды и сушила мяч, шоркая мокрым боком о дорогу. Потом канаву засыпали землей, и зловоние прекратилось.

— Всё-таки пахнет сыростью.

— Может, несёт ветром с реки? — предположила я. Мама зажмурила глаза и сделала глубокий вдох.

— Река? Она же в соседнем городе, неужели оттуда?

— Если так подумать, вот уже несколько лет здесь нет летних дождей. В последнее время вместо цую, которым сейчас самый сезон, куда чаще льют, как там их называют, натанэдзую, затяжные дожди весной, — продолжала бормотать мама. Я тоже втянула носом воздух. Волнами доносился запах воды. Так пахнет жаркий солнечный день после череды дождей. «Карацую[7]. Натанэдзую», — произнесла я мысленно. Ощущение пропитанного влагой тела ранним летом из года в год становилось всё слабее и слабее. С тех пор, как я стала время от времени ночевать у Рэя, это чувство, возникающее обычно на исходе сезона цую, начало преследовать меня постоянно. Влага вытекала из меня наружу, сколько бы я не старалась ее унять. Моё тело продолжало сочиться ею, даже после того как я вышла замуж и родила Момо. Влагу выделял не только темный и мягкий орган, но я ощущала, как она выходит с внутренней стороны глазного яблока. Каждый раз, вдыхая запах раннего лета, я чувствовала, как почва начинает уходить из-под ног. Даже сейчас.

Я еще раз внимательно перечитала дневник. Сложенный в несколько раз листок с записью «Манадзуру» лежал между последними страницами. Ничего нового. Там не было написано ровным счетом ничего больше, кроме того, что я уже обнаружила, изучая дневник в прошлые разы. Ничего большего я не могла прочесть.

Сама я не помнила, как призналась Рэю, что забеременела. Но в его дневнике это событие было записано: «Ребёнок. Срок — апрель следующего года, — сообщила Кэй с лицом, как у рыбы» — необычно для Рэя, в этой записи мелькнуло что-то вроде личного впечатления от происходящего.

Что это ещё за лицо «как у рыбы» — в первый раз читая дневник, даже будучи поглощенной поисками улик, объясняющих исчезновение Рэя, я невольно улыбнулась в этом месте.

Меня мучил токсикоз. Не прошло и двух недель с того момента, когда могло произойти оплодотворение моих яйцеклеток, как меня стало сильно мутить. Обычно, сам факт зачатия определяется немного позже. Я явственно ощущала внутри себя инородное тело. При этом, я не придавала понятию «инородное тело» серьезного значения, моё отношение к нему можно было выразить словами: «так, что-то попало».

Я недоумевала, как существо, меньше кончика мизинца, способно причинять такие физические мучения. Это постоянное недомогание сделало моё лицо похожим на рыбу.

В дневнике мне попалась еще одна фраза, выдающая чувства человека, написавшего её: «Там, где нельзя быть». Страничка датировалась целым годом раньше его исчезновения. Там, где нельзя быть. Где находился мой муж, когда эта мысль пришла ему в голову? На той же страничке следом шла приписка: «Обещание не выполнено». Имела ли эта фраза сколько-нибудь серьезное значение или нет, оставалось только догадываться. Я вновь и вновь перечитывала это место. Дневник Рэя отличался отсутствием в нем загадочных намеков, только эта страница была полна неясностей.

Токсикоз длился два месяца. Как только срок достиг стабильного периода, всё мое недомогание как рукой сняло. Я нашла этому своё объяснение: эмбрион, постепенно превращаясь в ребенка, перестал быть для моего организма инородным телом. Я принялась без разбора поглощать жирную пищу, и моё лицо уже, по всей видимости, утратило прежнее сходство с рыбой. Скорее теперь оно походило на мордочку более пушистого животного. Пока малыш, который перестал быть инородным телом, становился внутри меня все больше и больше, я жила, словно в тумане. Не могла думать ни о чем конкретном. Только моё тело, занятое монотонной работой, продолжало усердно двигаться. Я сшивала куски хлопковой ткани, выворачивала на лицевую сторону, а затем снова прошивала их сверху, так я изготовила несколько комплектов пеленок. Сейчас я ни за что не согласилась бы заниматься столь кропотливым трудом. Что делал в то время Рэй, о чем он думал, воспоминания об этом начисто стерлись из моей памяти. Тогда, словно соткав вокруг себя кокон, я перестала замечать внешний мир. Это произошло не потому, что мне так хотелось, просто, как я ни старалась, увидеть там что-либо мне не удавалось.

Нельзя сказать, что моё тогдашнее состояние знакомо всем беременным женщинам. Я не раз задумывалась, чувствовала ли я себя тогда более ранимой, и пришла к выводу, что нет. В то время ничто не могло меня взволновать. Но Рэй — наоборот. Он лишь казался спокойным, однако его спокойствие оказалось ложным. В нём было что-то ещё более хрупкое, чем в Сэйдзи. Я поняла это только сейчас.

Когда Момо рождалась на свет, мне было нестерпимо больно. До этого момента я не знала, что такое настоящая боль. Точнее, думала, что знаю, но ошибалась. Ощущений онемения или потери сознания не было, я чувствовала одну сплошную боль. Но как только я родила, боль в тот же миг забылась. Начисто стёрлась из памяти. Казалось странным, что уже спустя сутки после родов я, как ни в чем не бывало, спокойно ворковала с новорожденной дочерью. «Моя славная девочка», — ласково приговаривала я, обращаясь к младенцу, который еще совсем недавно, наполнял всё мое тело чудовищной, словно слепящая ярость, болью, и мне казалось даже, что я вот-вот навсегда потеряю человеческий облик. «Это невероятно», — размышляла я, выполняя в кровати послеродовую гимнастику. Все роженицы в определенное время должны были выполнять упражнения для рук и ног под музыку, льющуюся из громкоговорителя.

— Притворство и истинные чувства? Нет, не совсем так.

— Напившись, забываешь о жажде? Похоже, но не то.

— Не так страшен черт, как его малюют? Нет, это меньше подходит, — делая зарядку, рассуждали мои соседки по палате, где нас было четверо, об этом удивительном чувстве. Странным казалось еще то, что, родив, мы инстинктивно стали назвать друг друга: «мама». Хотя еще в родильной палате до самой последней минуты перед появлением малышей наши имена еще что-то значили. Каждая «мама» имела что сказать о том невероятном ощущении до и после родов. Но абсолютно все твердили: «Это было иначе, чем я представляла».

Нельзя сказать, что мир изменился. Однако было чувство, что я побывала в каком-то далеком отсюда месте. С каждой минутой все вокруг стремительно менялось. Оказавшись в самом центре этих метаморфоз, уже я с трепетом ждала конца пути, как вдруг неожиданно вернулась обратно. Но всё же моё возвращение было неполным.

Иное пространство, где я очутилась, не являлось гранью между жизнью и смертью. Оно было просто другим, далеким от обычной жизни. Но в то же время, я чувствовала, как эта «обычная жизнь» проникает внутрь моего тела. Она была в самом эпицентре боли. Прямо под моими ногами, которыми я, рожая, изо всех сил упиралась в пол. Странное чувство, которое я живо обсуждала с другими мамами, тоже ушло из памяти. С того момента, как я дала младенцу имя Момо, его воспитание захватило все мои мысли и чувства.

«Там, где нельзя быть». Страх оказаться там мелькнул в моем сознании в момент, когда я рожала дочь. Оставалось только догадываться, существовала ли связь между ним и местом, о котором писал в дневнике Рэй.

Чувство, что дороги обратно в этот мир больше нет, которое появилось после родов, так и не исчезло. Наверное, оно будет преследовать меня до самой смерти. Утром, когда Момо появилась на свет, звонко щебетали воробьи.

— Как прошла твоя встреча с младшими коллегами, которую ты назначал на 9 вечера? Много выпили? — поинтересовалась я у Сэйдзи. Время 21:00 не давало мне покоя. Я никак не могла выбросить его из головы, с тех пор как снова взялась перечитывать дневник Рэя.

— Мы посидели в баре, где готовят тэмпуру, — ответил Сэйдзи, проигнорировав мой вопрос.

— Тэмпуру?

— Да, из сирауо[8]. Знаю, ей сезон ранней весной, а уже почти лето, — смеясь, заметил Сэйдзи. Коллеги выпили порядочно. Ну, а я в меру.

— О чем думают люди в 9 вечера? — спросила я.

— Даже не знаю. Знаю только, что чувствуешь в три часа ночи и в четыре утра, — проговорил Сэйдзи.

Я удивленно посмотрела на него:

— В три и четыре часа?

— В три — чуть-чуть надежду. В четыре — чуть-чуть отчаяние.

— Красиво сказано.

— Ты подумала, что я дурак. Только что?

Нет, я думала совсем не об этом. Просто его фраза прозвучала слишком красиво. Надежда и отчаянье друг от друга неотделимы.

— Кэй, — неожиданно позвал меня по имени Сэйдзи.

— Да-а? — как можно мягче постаралась ответить я.

— Не заставляй меня думать о том, чего уже нет.

— А? — Я бросила на него взгляд. Его лицо было мертвенно бледным.

— Что случилось? — спросила я, заглядывая ему в глаза.

— Ревность, — проронил он.

Ревность. Я вздрогнула. Из уст Сэйдзи это прозвучало странно. Невозможно было даже представить, что он когда-нибудь произнесет слово, только что слетевшее с его губ.

— Но его уже нет, — прошептала я.

Сэйдзи промолчал. Мне показалось, что он хочет что-то сказать. Но, видимо, не мог сделать этого. Не получалось найти нужных слов.

Я прижалась к Сэйдзи. Ревность Сэйдзи, окруженного женой и тремя детьми, ко мне, у которой кроме Момо никого не было, не поддавалась моему пониманию. Хотя обладание кем-либо вряд ли имело к этому отношение.

— Я ревную, потому что его нет, — проговорил Сэйдзи. — Ревную, потому что его уже нет, но он продолжает преследовать тебя, — поправился он.

Преследовать. Я испугалась, услышав это слово.

— Ты знаешь о моих преследователях? — спросила я.

— Преследователи, — задумчиво повторил он. Сразу стало ясно, что Сэйдзи произнес это слово случайно.

«Нельзя, чтобы Сэйдзи узнал о них», — эта мысль бешено крутилась у меня в голове.

И в ту же секунду появилось оно. Существо с плотной субстанцией. Не имея человеческого облика, оно больше напоминало мохнатого зверя. Существо было похоже на меня, беременную, на сроке, когда мучительный токсикоз, наконец, отступил.

Вместе с существом появился запах воды. Я тряхнула головой — преследователь исчез. Больше Сэйдзи мне ничего не сказал.

Незадолго до своего исчезновения Рэй отругал Момо. Это совсем не походило на то, как обычно взрослые журят маленьких детей, чтобы уберечь их от несчастного случая, он отчитывал трехлетнюю, еще толком не умеющую говорить малышку, со всей серьезностью и настойчивостью.

Момо разрисовала каракулями документы Рэя. Бумаги оказались исчёрканными красными, желтыми и розовыми карандашами.

— Момо, иди сюда, — собираясь на работу, из прихожей позвал муж. Занятая на кухне мытьем посуды, я не расслышала имя. На ходу вытирая руки о передник, я поспешила в прихожую, думая, что зовут меня, но остановилась на пороге, увидев Момо, неподвижно сидящую на коленях. Рэй сидел в такой же позе на полу у парадной двери, едва умещаясь в тесном коридорчике. Его сморщенные в сидячем положении брюки сильно измялись. Рэй отчитывал Момо, тряся перед ней документами, испачканными карандашами. «Какие могут быть внушения трехлетнему ребенку», — не поверила я своим глазам, но Момо продолжала смиренно слушать отца. Момо, которую нельзя было назвать егозой, как любой нормальный ребенок её возраста, не выносила позу сэйдза, но сейчас она сидела не шелохнувшись.

Опустив голову, Момо извинилась: «Папоська, прости…»

Есть дети, которые рано начинают проговаривать шипящие «ш» и «ч», но у многих эти буквы никак не получаются и неизменно превращаются в звук «с». Момо относилась к последним.

— Карандасами больсе не буду, — глядя прямо перед собой, пролепетала Момо. Рэй кивнул: «Да, больше не будешь». Они еще какое-то время сидели друг напротив друга. Наконец Рэй поднялся с колен, Момо тихо заплакала. Плакала ли она от обиды, что её отругали, или это были слезы облегчения после того, как её заставили извиняться по-взрослому в неудобной позе, или же в тот момент её тело просто желало выплеснуть наружу нутряную жидкость? Рэй погладил Момо по макушке.

— Хорошая девочка, — промолвил он, ласково касаясь её головы.

— Я почувствовал, что стал отцом, — признался мне в ту ночь Рэй.

— Ты уже давно отец, — поправила я его. Рэй покачал головой.

— Нет, никак не могу до конца осознать это, — ответил он.

По телевизору передавали турнирную таблицу на сентябрьский цикл соревнований по сумо. Семья… Тогда я не задумывалась над значением этого слова. Ведь мы не думаем о том, что имеем. И понимаем это, лишь потеряв что-то безвозвратно.

И тогда они преследовали меня. Но я едва различала их смутные очертания. Иногда мне даже казалось, что их и вовсе нет. Сейчас все изменилось. Их силуэты, возникающие рядом, были то четкими, то прозрачными, но их присутствие никогда не вызывало сомнений.

— Победил ёкодзуна[9], - объявил диктор. На экране появились кадры очередной схватки соперников из финальной части соревнований. Рэй уставился в телевизор, откуда доносился радостный гул болельщиков.

Я почувствовала, как увлажнилось моё тело. Рэй продолжал смотреть телевизор; протянув руку, я медленно коснулась его шеи. Рэй улыбнулся. Его улыбка был полна нежной ласки. Я даже не подозревала раньше, что он способен так улыбаться. Влажность стала распространяться по всему телу. Вскоре Рэй исчез.

— Я их потеряла. А они нашлись, — сообщила Момо.

— Что ты потеряла? — спросила я.

— Вот, смотри, — разжав кулачок, показала мне Момо. На ладони лежало несколько маленьких завернутых в золотинку кругляшков.

— Шоколадки?

— Угу, — кивнула Момо. — Мне их подарили. На День Святого Валентина, — добавила она.

— Тебе подарили?

— Всем. У нас девочки обычно дарят валентинки не мальчикам, а своим подружкам.

— Это тебе, — протянула Момо золотистую конфету. С хрустом отворачивая фольгу с запечатанного конца, я раскрыла обёртку, внутри оказался шарик коричневого цвета. Я положила его в рот. Перекатив несколько раз языком, сдавила шоколад зубами, из конфеты прыснула тягучая начинка.

— Они лежали в глубине стола, — пояснила Момо, разворачивая по очереди фантики и одну за другой заталкивая конфеты в рот. На её щеке набух большой прыщ. Такие угри, словно рябь на воде, иногда появлялись на её лице утром, и исчезали к вечеру. В последнее время нежная кожа Момо приобрела сероватый оттенок. Сквозь мягкую, манящую погладить детскую кожицу дочери изнутри стала проступать жесткость.

— Подарки — интересная штука, — заметила Момо, энергично пережевывая шоколад. — Долгожданный подарок лучше, чем неожиданный сюрприз. По моему мнению.

«Она говорит такие вещи, совсем как взрослая», — удивилась я.

— А у тебя есть подарок, о котором ты мечтаешь? — спросила я.

— Мне кажется, что есть.

— Что это?

Момо собралась было что-то ответить, но промолчала. Видимо, не нашла слов, которые смогли бы выразить её мысли. Её чуть приоткрытый рот, замерший на полуслове, внутри был окрашен шоколадом.

— Подумай еще, а потом мне скажешь, — попросила я и вышла из комнаты. Когда я перестала ощущать в себе влажную истому? Рядом с Сэйдзи я никогда не испытывала это чувство. Моё тело больше не таяло, оно всегда сохраняло свой четкий силуэт.

Нашу первую ночь мы провели в рёкане на берегу моря в Идзу. Воспользовавшись командировкой, я задержалась еще на день, чтобы встретиться с Сэйдзи.

Отыскав на станции сервисный микроавтобус для клиентов гостиницы, мы стали ждать отправления. Водителя на месте не было, поднявшись внутрь салона через открытые двери, мы первые сели в автобус. Вскоре к нам присоединились три пожилые дамы, заняв места в середине. Следом зашла компания парней и девушек лет двадцати. За ними, наконец, появился водитель, неспешным шагом подойдя к автобусу, он залез в кабину. Присмотревшись, я узнала в нём пожилого мужчину в кимоно с подвязанными шнурком рукавами, энергично зазывавшего клиентов на станции.

Размер гостиницы, куда мы прибыли, был настолько внушительным, что позволил бы разместиться в ней целой делегации.

— В этом рёкане как-то слишком светло, — проговорила я.

— Надо было выбрать темное местечко, чтобы нас никто не заметил? — засмеялся Сэйдзи.

Сходив порознь в баню, мы скоротали оставшееся до ужина время за игрой в пинг-понг. Пол в теннисном зале устилал ковер, поэтому сразу, скинув тапочки, мы стали играть босиком. Каждый сосредоточенно отбивал мячик. Вскоре выступила испарина, и пришлось закатать рукава.

— Мы как в школьной поездке за город, — заметила я, обмахивая лицо ракеткой во время передышки.

Сэйдзи, воспользовавшись моментом, послал в мою сторону резкий удар. Я же в отместку что было силы подала крученый мяч.

Наигравшись, мы еще раз сходили в онсэн, поэтому после ужина сильно захотелось спать. Смотря телевизор в номере, я думала о своем путешествии с Рэем, которое было куда более таинственным. Ко мне вдруг пришло осознание того, что Сэйдзи является частью мира под названием «семья». Сама же я забыла значение слов «семья», «дом» с тех пор, как пропал Рэй. Выключив телевизор, я опустилась на постель рядом с лежащим на спине Сэйдзи и стала смотреть в потолок.

— Иди ко мне, — промолвил Сэйдзи. Всё произошло так, будто мы делали это уже много раз. Я прижалась к нему, Сэйдзи вошел в меня, а потом отпустил, и мы опять лежали рядом, уставившись в потолок. Если бы мы поженились, это длилось бы вечно. Нечто, живущее куда дольше, чем просто человеческие взаимоотношения, связывало бы нас, уходя в бесконечность. Что-то направляло бы свой непрерывный ток в века, зародившись задолго до появления мамы и уходя в бескрайнее будущее, пережив Момо. Это нельзя было назвать просто памятью, но в то же время оно не обладало, подобно генетическим цепочкам, четкой структурой. Я могла охарактеризовать его только как что-то продолжающееся.

Сразу погрузившись в сон, я беспробудно проспала до утра.

— Не съездить ли тебе еще куда-нибудь? — спросил меня Сэйдзи.

— Куда-нибудь? — переспросила я.

— Помнишь, ты ездила с Момо в Манадзуру?

Я не говорила Сэйдзи, что побывала там раньше одна.

— Ну да, — уклончиво ответила я.

Прошло уже десять лет. Я вдруг с удивлением осознала, что с Сэйдзи я встречаюсь куда дольше, чем мне было суждено прожить с Рэем.

— Хочу уехать на край света, — проронила я.

— А если точнее? На какой край: на юг, север, запад или восток?

Понимать всё сказанное конкретно было очень похоже на Сэйдзи.

— На Северный полюс не хочу. Там холодно. На южный полюс тоже, — принялась я объяснять таким же серьезным тоном, и вдруг меня потянуло в сон. С Сэйдзи всё было так, как и всегда. Быть обыкновенным непросто. Хорошо быть необычным. Но необычность невозможно удержать. Это свойство подвержено самораспаду. Поддаться процессу саморазрушения нетрудно. Сохранять свою обыкновенность — вот что самое сложное.

— О чем ты думаешь? — спросил Сэйдзи.

— Да так, ни о чем серьезном, — ответила я.

Я чаще стала задумываться о наших взаимоотношениях с Сэйдзи. Раньше мне и в голову бы не пришло размышлять о его обыкновенности. Интересно, какие мысли были у Рэя по моему поводу? Подумав о нем, я вдруг поймала себя на том, что начинаю мрачнеть.

— Ты опять вспомнила о нём. О том, кого нет, — промолвил Сэйдзи.

— Как ты догадался? — удивленно спросила я.

— Ты всегда становишься такой, когда думаешь о нем.

Это опять ревность. Сэйдзи ревнует? Если так, то, наверное, именно она сделала его таким чутким. Раньше о таких понятиях, как ревность, я тоже не задумывалась.

Почувствовав прилив нежности, я обняла Сэйдзи.

— Ты обнимаешь меня, как сына, да? — проронил он.

— Да нет же, я не твоя мама. Я — это я, — с этими словами я обняла его еще крепче. Вдруг появилась она. Женщина, неотступно следовавшая за мной в Манадзуру. Женщина, что всё время зовет: «Скорей, скорей в Манадзуру».

— Сэйдзи, не покидай меня, — с мольбой я крепче сжала его. Безвольно опустив руки, Сэйдзи так и стоял неподвижно в моих объятиях.

В этот год жара наступала быстро, поэтому еще до начала лета пришлось дважды сменить сезонный гардероб. Первый раз мы сменили одежду на более легкую, когда у головастиков, которых принесла Момо, отросли конечности. Потом еще раз — в разгар Цую в конце июня.

— Нафталином совсем не пахнет, — заключила мама. До рождения Момо мы всегда пользовались простыми нафталиновыми таблетками, что продаются по две штуки в целлофановых пакетиках. Осторожно срезав у мешочков уголки, мы клали их в глубину каждого ящика платяного шкафа.

— Эти современные средства абсолютно ничем не пахнут, — нахмурилась мама, поднеся упаковку инсектицида к самому носу. — Толку с них!

Июньская ревизия гардероба всегда доставляла много хлопот. Теплые куртки и плащи надо было убрать глубже в шкаф, а легкую одежду вывесить в первый ряд. Требующие химчистки вещи упаковывались в пакеты, а затем сдавались в прачечную.

Мама примерила прошлогоднюю блузку без рукавов.

— Одрябли, — потерев худые руки, пробормотала она. — Глянь, если вот так кожу собрать — сплошные морщины. Потрогай здесь.

Я нехотя повиновалась и кончиками пальцев коснулась её предплечья. Собранная в аккуратный бугорок кожа была сухой на ощупь.

— Пока еще не до конца высохла. Сморщивается только, если так зажать, — с живым интересом продемонстрировала мне мама, собрав рукой кожу вокруг локтя.

— Да-а, старость проявляется даже в таких деталях. Еще несколько лет, и кожа окончательно высохнет. Тогда и морщить не надо, и так будет вся в морщинах, — промолвила мама, и в её тоне мне послышалось восхищение.

Я редко занималась домашней работой вдвоем с мамой. Стоило нам подвигаться рядом друг с другом, как в помещении сразу становилось жарко. Только работая в одиночестве, можно было ощутить вокруг тела приятную прохладу.

— Но ты согласна, что менять одежду лучше вместе? — засмеялась мама.

— Надо будет и Момо привлечь, пусть помогает, когда будем переодеваться к зиме, — поддакнула я.

Когда долго перебираешь всевозможную теплую и легкую одежду, руки становятся шершавыми. Неторопливо поднимаясь с колен, мы переносили вещи к коробкам. Затем, снова садясь на корточки, укладывали их туда. И тут же доставали на свет новую партию одежды. Каждый раз, когда ткани соприкасались друг с другом, доносился еле различимый звук. Две женщины, старая и стареющая, кружили среди разложенных вокруг тряпок. Вытаскивая кончиками пальцев скрепки, мы одну за другой сняли бумажные бирки с одежды, полученной в прошлом году из химчистки. Затем поменяли устилавшую внутренность платяного шкафа бумагу, старую мы свернули и выбросили. Аккуратно разгладили свежую и сложили на неё стопочкой вещи.

Во время ревизии каждый раз появляется что-то ненужное. Про некоторые вещи думаешь, что они больше не пригодятся, уже складывая их в коробки. Про некоторые понимаешь: «Всё, этому пришёл свой срок» только после того, как снова извлечешь их на свет. Что-то из этого мы резали на тряпки для уборки пыли. Одежду, которая еще могла послужить, отдавали детям родственников. Какие-то вещи просто выбрасывали. От громоздких вещей мы избавлялись, предварительно срезав с них пуговицы.

Сидя на полу, мы вдвоем с мамой орудовали ножницами. Я — большими японскими. А мама — серебристыми европейскими. Сделав неосторожное движение, я поранила средний палец. На нем сразу набухла алая капля крови, но тут же лопнула и растеклась. Я сунула порезанный палец в рот и принялась сосать ранку. Мама поднялась и принесла мне пластырь. Немного подержав палец вверх, пока не остановилась кровь, я стала заклеивать порез. Обмотав палец клейкой лентой, я слегка сжала его, чтобы пластырь лучше приклеился. От разбросанной вокруг ткани исходил какой-то особенный запах.

— Пахнет не нафталином, а чем-то залежавшимся в закрытом пространстве. Не сырой, а какой-то затхлый запах, — произнесла мама и закрыла глаза. Принюхиваясь, она несколько раз глубоко втянула носом воздух.

Женщина со мной заговорила. Женщина, которая преследовала меня в Манадзуру. В последнее время я часто пыталась завести с ней разговор, но она сама почти никогда не обращалась ко мне первой.

— Тебе пора собираться в дорогу, — проговорила женщина.

— Собираться? — переспросила я. Глаза женщины сильно скосились к носу, должно быть, оттого что заговорить со мной ей стоило немалых усилий. Её зрачки застыли, запав к центру лица так, будто бы она сама изо всех сил свела их к переносице. Только спустя некоторое время её взгляд обрел должное направление. «Слава богу», — с облегчением подумала я, потому что разговаривать с косящей на оба глаза женщиной было неприятно.

— Ты же поедешь? — довольно отчетливо спросила она. Так бойко она говорила редко.

— Куда?

— В Манадзуру.

Я так и думала.

— Там что-то есть? — спросила я.

— В июле уходит паром. Он поплывет через море далеко-далеко, — продолжила женщина. Обычно парящая в воздухе, сейчас она стояла на одной высоте со мной. Со стороны, наверное, это походило на болтовню соседок.

— Рэй был в Манадзуру? — выпытывала я.

— Ну-у-у, — прозвучал туманный ответ, как и всегда, если речь заходила о Рэе. Возможно, она просто притворяется, что ничего не знает о нём, — подумала я.

Было видно, что женщине не терпится договорить что-то о корабле.

— ….на корабле …там ждет …принесёт, — бессвязно бормотала она. Временами её голос затихал, словно под порывами сильного ветра.

— Ты будешь на корабле? — спросила я, глаза женщины опять сошлись к переносице.

— Нет, я не сяду на корабль. Ведь он плывет в … не хочу.

— Послушай, паром отправляется в 21:00? — спросила я. Ответа не последовало. После того как глаза женщины опять скосились к носу, понимать её речь становилось все труднее. Налетали порывы ветра. Ветер не был иллюзией, он дул на самом деле.

— Поедешь? — последнее, что изрекла женщина, перед тем как испариться. Должно быть, ветер унёс её с собой.

— Ехать или нет? — задала я вопрос самой себе. Не имея ни малейшего представления о том, когда и из какого порта отправляется этот паром, я всё-таки решилась ехать. В июле в Манадзуру.

— Известно, что в Манадзуру добывали обсидиан, — сообщил Сэйдзи.

— Откуда ты знаешь?

— Да так, почитал на досуге. Это место, похоже, не дает тебе покоя, и я стал думать о нем. В эпоху Дзёмон люди использовали обсидиан для изготовления оружия и украшений. Тогда он считался ценной породой. Разве вы не учили это в младшей школе?

— Я забыла, — пролепетала я, Сэйдзи засмеялся. Картина, где он изучает книги, думая обо мне, даже когда меня нет рядом, показалась мне странной. А ведь когда-то мысль о том, что он не может принадлежать только мне, даже сердила меня. Но всё меняется. Чувства и отношения тоже. Теперь Сэйдзи стремился сблизиться со мной. Но чем ближе он становился, тем сильнее мне хотелось отдалиться от него. Или же, наоборот, быть к нему настолько близко, насколько это возможно. Я не желала ни того, ни другого. Самое лучшее — оставить все, как есть.

— Давай поедем вместе. В Манадзуру? — предложил Сэйдзи.

— Как насчет июля?

Я вспомнила наказ женщины. Понимая, что не стоит придавать особого значения словам моей преследовательницы, я тем не менее никак не могла выбросить их из головы.

— Значит, в июле… — раздумывал Сэйдзи. — Попробую подстроить свои планы. Подожди немного, и тогда я смогу сказать, получиться у меня поехать или нет.

После этого он сразу ушел. Когда Сэйдзи покидал меня первым, он делал это решительно, без колебаний. Если же я собиралась домой раньше него, он всегда выглядел расстроенным.

Приближались экзамены Момо. Июнь был на исходе.

— Пойду заниматься в библиотеку, — ненадолго заглянув домой, предупредила Момо и снова засобиралась к выходу. Её кожа за этот месяц стала ровной. Она менялась прямо на глазах. Возможно, причиной этим превращениям был кто-то. Может быть, мальчик, а может быть, девочка. У Момо появлялись новые, неведомые мне части, их становилось все больше и больше. «Не показывай мне то, чего я не знаю, Момо. Оставь меня в моем неведении навсегда», — мысленно умоляла я.

Момо ушла, помахав рукой на прощанье. Ощущая вялость во всем теле, я поплелась в свой кабинет.

Не успела оглянуться, как на дворе уже стоял июль. В середине года время бежит намного быстрее, чем в его начале или конце.

«Долгожданный подарок лучше, чем неожиданный сюрприз. По моему мнению», — пришли на память слова Момо. Все же я не услышала от неё, о чем она мечтает. Так и не узнав этого, я с удивлением обнаружила, как быстро пролетело время. Пришел июль и принес с собой яростную жару. Гортензия в нашем маленьком садике, которую бережно лелеяла мама, завяла. Погибли не только цветы, но даже стебель и листья пожухли и стали коричневыми, как мы не поливали и не удобряли растение, всё оказалось бесполезным, спасти его не удалось.

— Как жарко, — пожаловалась Момо. — Если хорошо сдам экзамены, купишь мне парочку летних платьев? — попросила она.

— Помнишь, ты как-то говорила, что мечтаешь о подарке? Так это платья? — поинтересовалась я. Момо в раздумье склонила голову.

— Нет. Мне кажется, это что-то не такое простое.

— Завяла. Как печально! — расстроилась мама. — Должно быть, гортензия не выносит зноя. А я жары не ощущаю. Совсем старухой стала, тело уже ничего не чувствует.

Мы решили втроем съездить в ботанический сад. Специально приготовили бэнто для пикника. Омлет с макрелью. Густое рагу из говядины с сиратаки и вареные бобы. Морковный салат, а к нему рисовые колобки. Бобы варила Момо.

— Как закипит, сразу выключай огонь, — напомнила мама.

— Знаю. Они быстро варятся, поэтому их надо сразу достать из воды, правильно?

Шумя и болтая, мы с увлечением готовили закуски.

В глубине ботанический сад превращался в настоящий лес. Укрывшись от солнца под сенью деревьев, тихо гуляли отдыхающие. Момо подняла с земли большой опавший лист, он был еще зеленым. Его стороны сплошь испещряли мелкие прожилки.

— Какой подробный узор, — промолвила Момо.

— Именно подробный, а не мелкий? — засмеялась мама.

— Угу, ужасно подробный, — Момо пристально разглядывала поверхность листа.

Для пикника мы выбрали местечко неподалёку от того, где Момо нашла листок. Мы разложили подстилку и, разувшись, все втроем устроились на ней. Через покрывало ощущалась исходящая от земли прохлада. Видимо, здесь всегда царила тень.

— Как жарко, — неожиданно пожаловалась мама.

— Но тут довольно прохладно, — отозвалась Момо. Она находилась рядом со мной, однако её голос прозвучал каким-то очень далеким.

— Дома намного жарче. Странная ты, бабуля, — покачала головой Момо. Голос становился все дальше и дальше. Вдруг я почувствовала опасность. Но кого подстерегала опасность: Момо, или меня, а может быть, маму? Этого я не знала.

В тот день, однако, ничего не произошло. Захватив пустую коробку из-под бэнто и «подробный» лист, мы на автобусе приехали домой. И ещё до поздней ночи веселились, как ни в чем не бывало.

Обмануло ли меня предчувствие? И опасность мне только почудилась? Но сейчас мне кажется, что оно всё-таки реализовалось. Пропала Момо. Когда на часах стукнуло уже девять вечера, а домой дочь так и не пришла, я побежала в библиотеку. Она была давно закрыта, более того, я обнаружила, что она заканчивала прием читателей ровно в шесть, намного раньше, чем говорила мне Момо, которая каждый день возвращалась позже половины восьмого.

«Библиотека работает с 9 ч. утра до 6 ч. вечера» — каждый иероглиф на табличке был подписан азбукой, видимо, для того чтобы даже маленький ребенок смог прочесть её.

Сразу стало понятно, что Момо с самого начала уходила по вечерам не в библиотеку. На секунду я пожалела, что не купила Момо мобильный телефон. Но тут же подумала, что это вряд ли бы помогло мне. Наверняка, она не стала бы брать трубку.

«Куда она могла пойти?» — в голове не было ни единой мысли. Прибежав опять домой, я позвала маму.

— Как же теперь быть… — вяло пролепетала она. Я хорошо знала, что её безучастный тон был не следствием равнодушия, а оцепенением в критический момент. «Маму сейчас просить бесполезно», — поняла я.

Школьные товарищи. Кто же?

Я не могла вспомнить ни одного имени школьных товарищей Момо. Хиросэ. Ах, да. Кажется, так зовут её подругу: Хиросэ Юкино.

Они вместе учились в начальных классах, а потом перешли в одну среднюю школу. Отыскав номер, я кинулась к телефону.

— Да, — ответила в трубке Хиросэ Юкино. Её голос звучал уныло. Момо, должно быть, также разговаривает с чужими взрослыми людьми. Иногда даже с нами она говорила таким голосом.

— Не знаю… Да… Даже не представляю… Да… Нет… Да… Да…

От Хиросэ Юкино я так ничего и не добилась. Повесив трубку, я заметалась в растерянности. Полиция? Классный руководитель? И тут, как назло, опять появилась женщина. Её силуэт, увивающийся рядом, был четким.

— Надоела! — закричала я на неё. На крик прибежала испуганная мама.

— Прости, — извинилась я. Женщина расплылась в самодовольной улыбке, хотя извинения были предназначены маме.

— Я знаю, — проговорила женщина.

«Ты знаешь, где Момо?» — мысленно взмолилась я. На этот раз мой крик был беззвучным, не хотелось опять извиняться перед мамой.

— Она совсем рядом.

— Где?

— Иди за мной.

— Кажется, я догадалась, — наспех объяснив маме, я выбежала из дома и ринулась вслед за женщиной. Она двигалась впереди с невероятной скоростью, пару раз мне даже показалось, что я вот-вот потеряю её из вида. Миновав рощу возле библиотеки, мы оказались на берегу реки в соседнем квартале. Взору открылись оградительные сооружения. На площадке для вечерних матчей тренировались бейсболисты. Послышался резкий хлопок от удара биты. Летящий мяч со свистом рассек ночной воздух.

— Сюда, — указала женщина. За футбольным полем и примыкавшей к нему бейсбольной площадкой начиналась высокая трава, где-то там, в темноте, ласково заскулила собака. Мне показалось, что я вижу огромного пса, неуклюже семенящего по полю. Толком разглядеть не удавалось, так как тьма, царящая вокруг, скрадывала все очертания.

— Момо! — позвала я. И тут же ахнула от испуга — около собаки возвышалась темная худая фигура. Рядом стоял еще кто-то.

— Момо. Это ты? — крикнула я, тонкая тень колыхнулась. Кинувшись вперед, я сжала Момо в объятьях. Она начала вырываться.

— Мама, прекрати! — дочь с силой оттолкнула меня. Тень, что стояла рядом, неотрывно смотрела в мою сторону.

— Ты кто!? — повернулась я к ней.

— Какая тебе разница? — из-за спины донесся голос Момо. Тень стала удаляться и, наконец, растворилась в темноте. Собака исчезла следом. Я поискала глазами женщину, но она тоже пропала. Рядом была только Момо. Полевая трава еще хранила остатки полуденного зноя.

Глава 4

— Не скажу, — твердила Момо. Сколько бы я не допытывалась, кто был тогда с ней на лугу, в ответ слышала только одно: «Не скажу. Не хочу говорить».

Только, когда я начала ругать дочь за обман с библиотекой, она на удивление искренне раскаялась.

— Прости меня. Но до шести я была в библиотеке, правда. Честно, я занималась немножко.

«Немножко», от этого слова на душе чуть потеплело. Вслед за тем, как сердце начало понемногу таять, я почувствовала полную растерянность. В самом деле, исходя из каких соображений, я ругаю сейчас Момо? Эта мысль привела меня в тупик. Что стало причиной моего гнева? Постулат о том, что ребенку необходимо находиться под неусыпным контролем родителей, или же о том, что ребенок обязан думать только об учебе, а, может, о том, что девочки не должны ходить по опасным местам, но, скорее всего, избитое нравоучение, что обманывать — это плохо.

— Не скажу, — стоя передо мной, повторяла Момо.

«Размазня, — мысленно ругала я себя, — никакой из меня родитель». Когда-то я была тверже, до того как исчез муж. Я ругала еще совсем крошечную Момо, не задумываясь. Будто я с самого начала знала, когда и как надо быть строгой. По крайней мере, я была уверена, что знаю это.

Точно так же мне не приходило в голову, рассуждать о том, что такое «семья», пока она была у меня самой. Должно быть, это явления одного порядка. Потеряв, задумываешься. Задумавшись, перестаешь понимать. Все больше и больше перестаешь понимать.

— Кто он? — снова спросила я.

Момо покачала головой.

— Не скажу, — вяло ответила она. Я видела, что Момо уже устала твердить одно и то же. Появилось ощущение, что я без всякой тому причины просто издеваюсь над собственной дочерью.

— Когда-нибудь ты расскажешь мне?

— Не знаю, — угасающим голосом проговорила она.

«Она узнала это, — в голове вдруг пронеслась мысль. — Она узнала то, что было доселе неведомо ей». Бедненькая. Раньше я жалела её за неведение. Я не понимала тогда, что на самом деле существо, познавшее это, куда больше достойно сожаления. Я легонько опустила ладонь на худенькое плечо Момо. Она едва ощутимо вздрогнула, и мне тут же передалось напряжение, с каким она терпела на себе тяжесть моей руки.

Годовые экзамены остались позади, парадная линейка в честь окончания учебного года была назначена через несколько дней. Момо заметно вытянулась.

— Я уже с тебя ростом, мама, — заметила Момо и тут же скользнула прочь от меня. «Должно быть, не хочет мериться спиной к спине», — подумала я.

— А меня переросла уже год назад, — подала голос из кухни мама.

— Это точно, — отозвалась Момо и направилась туда же. Раздавался звон стукающихся друг об друга металлических предметов. Послышался звонкий смех. Через стену невозможно было различить, кто именно смеялся, мама или Момо. Откуда-то опять появилась она.

— Уже совсем скоро, — проговорила женщина, плавая в воздухе в дверном проеме, ведущем на кухню. Узор её неизменного облачения, обычно смутно расплывающийся в глазах, сегодня вырисовывался на удивление четко. Я разглядела плотно облегающее фигуру платье в подсолнухах, грузно белеющие ляжки и даже заметила, что на одном из пальцев босой ноги женщины вздулась мозольная шишка.

— Что совсем скоро? — спросила я, глаза женщины начали косить.

— Корабль отправляется.

— Какой корабль?

— Я же тебе уже говорила.

Момо стояла рядом с мамой. Отсюда были видны их ссутуленные спины: совсем чуть-чуть у Момо и сильно у мамы. Вместе со стуком шинковального ножа доносилось журчание воды.

— Здесь одни женщины, — пробормотала женщина. Склонив голову набок, она, продолжая висеть в воздухе, повернулась в талии и посмотрела назад. Подсолнуховый узор на её платье исказился.

Я вспомнила слова дочери, когда она придумала моему компьютеру мужское имя: «У нас же нет в доме мальчиков». Той Момо, что была тогда, больше нет. Она была, но сейчас её нет.

А мой муж, как же он? Оттого что я так и не узнала, каким он стал после своего внезапного исчезновения, нечто натянутое во мне резко оборвалось. Муж стал для меня не тем, «кого уже нет», а тем, «кого еще нет».

Тот, «кого еще нет» — это тот, «кто, возможно, когда-нибудь появится». Бесследно раствориться в прошлом может лишь то, что существует ныне. Нечто, несуществующее вовсе, не способно кануть в Лету. Это нечто не исчезнет никогда и нигде. Оттого его небытие будет жить вечно.

— Корабль… — вновь начала женщина.

— Ладно, я поеду туда. В Манадзуру, — как только я произнесла это, женщина исчезла. В тот же миг закапал дождь.

Дожди не переставали лить, хотя сезон цую уже подошел к концу.

Все летние каникулы Момо сидела дома. Иногда она слушала музыку, рассеяно уставившись в одну точку. В комнате было тихо, лишь иногда ритмичные звуки пробивались из наушников, которые она втыкала себе в уши. Она часто спала. Как-то позвав дочь кушать, я, не дождавшись ответа, заглянула в детскую: Момо спала вытянувшись во весь рост на кровати. Из-под легкого покрывала торчали её смуглые загорелые ноги.

— Момо… — позвала я, она заворочалась во сне.

На каникулах Момо вытянулась еще сильнее.

— Прямо как растение, — заметила мама. — Она, наверное, из-за дождика так быстро растет!

— Я поеду в Манадзуру, — сообщила я маме.

— Да? — удивилась она. — Ты часто стала ездить туда.

— Так уж, видно, суждено.

Не дождавшись ответа от Сэйдзи, я сама наметила дату поездки. Осталось только забронировать гостиницу на эти дни, и я первым делом позвонила в «Суну».

— На это время свободных комнат, к сожалению, нет, — отказал мне мужской голос, и я сразу узнала в нем голос сына хозяйки. Я прозвонила еще несколько маленьких отелей, но они все уже оказались полными.

— Как раз в эти дни здесь проводится праздник, — объяснили мне по телефону в пансионе, предлагающем на ужин рыбу со свежего улова. Перебрав все возможные места, в конце концов, я вспомнила «Курорт на берегу моря», где мы в тот раз останавливались вдвоем с Момо, и решила попытать счастье там.

— Свободные номера есть. Комнату на одну персону, хорошо. Три ночи. Да. Да.

Гостиница располагалась от порта Манадзуру дальше остальных, вероятно, по этой причине номер удалось заказать сразу.

— Целых четыре дня? — удивилась мама. Она не упрекала меня, но в её тоне прозвучало легкое неодобрение.

— Да, я поеду, ладно? Мне жаль, что приходится причинять вам беспокойство, — немного резко отозвалась я.

Я чувствовала, что начинаю задыхаться в доме, где рядом друг с другом живут три женщины. Четыре дня и три ночи, я еще никогда не отлучалась так надолго. Ни разу, как переехала к маме после исчезновения Рэя.

— Да не переживай ты так, — полушутя промолвила мама. Она жалела меня. «Бедненькая моя дочка. Бедненькая Кэй…»

От дождевой сырости на полу потемнела краска. Я чувствовала, как тяжелеют веки.

Дождик, моросивший ещё утром, наконец, кончился. В поезде линии Токайдо я заняла сидение в левом ряду лицом вперед по ходу движения электрички и, облокотившись на подоконник, стала смотреть на море, то и дело мелькавшее между домами и в расселинах гор. Оно ослепительно сверкало. Волны были подобны наслоенным друг на друга рыбьим чешуйкам.

— Удачи, — на прощанье махнула мне Момо. В последнее время она стала чаще, чем прежде, уходить, даже не дослушав, стоило мне заговорить с ней. В такие моменты я чувствовала, как кончики пальцев начинают холодеть. Каждый раз, когда она оставляла меня одну. И всегда я стояла, охваченная холодом, и думала, какая же я всё-таки размазня. Но она, Момо, все же славная. Милый, хороший ребенок, хотя и ведет себя иногда вызывающе.

«Удачи», — в голове все еще звучал её голос. Электричка бежала вперед, и с каждой минутой мне становилось легче. Я ощущала, как душу и тело наполняет необычайная свежесть. Зачем только я родила ребенка? Ведь я даже не догадывалась, что это значит.

Невозможно отпустить свое дитя, как бы ты сам не желал свободы. Я несла на себе груз ответственности. Как бы ни преувеличенно звучали эти слова, они при этом не могли выразить всю сложность наших взаимоотношений. Момо, в свою очередь, тоже несла ответственность за меня. Освободиться, сбросив бремя, не было ни единого шанса.

— Что плохого в том, чтобы освободиться от всего этого? — послышался голос женщины.

Удивленно оглядевшись, я обнаружила её, плывущую рядом по ту сторону оконного стекла.

— Вот это скорость! — изумилась я. Женщина засмеялась.

— Пустяки. Я же не бегу за поездом.

— Ах, да.

В голове поплыл туман. Сквозь полупрозрачное тело женщины просвечивало море. Оно ослепительно сверкало.

«Я очень люблю Момо», — вдруг подумалось мне. «Очень люблю» — эти слова не исчерпывали всю силу моего чувства. Но я не смогла подобрать ему иного выражения. «Очень люблю», — снова подумала я.

— Ты слишком привязана к своему ребенку, — вмешалась в мои мысли женщина.

«Замолчи!» — гневно закричала я про себя. Женщина рассмеялась и тут же, прекратив преследование, растворилась в морской дали. В этот миг вода сверкнула чуть ярче.

— Следующая станция — Манадзуру. Манадзуру, — объявил громкоговоритель.

Добравшись до своей комнаты в гостинице, я сняла одежду и повесила её на вешалку. Повалившись на кровать, я почувствовала, как глаза начинают слипаться. «Надо сделать кондиционер потеплее…» — только подумала я и тут же погрузилась в глубокий сон. Очнувшись, обнаружила, что на улице уже начало смеркаться, на закате алело небо. Судя по всему, спала я не менее двух часов, но тело никак не хотело просыпаться. Я вышла на веранду и стала прислушиваться к шуму волн. Доносящийся звук походил на рёв. Ветер дул мощными порывами. Я включила телевизор, там голос диктора то и дело повторял: «Тайфун… Тайфун».

Я умылась, подкрасила губы и вышла из комнаты. Давно мне не приходилось ужинать в одиночестве. Я шла одна по дорожке, по которой мы гуляли тогда с Момо. Ветер трепал волосы. Одиноко. Мне стало очень одиноко. Раньше со мной не случалось ничего подобного. Я всегда была невозмутимой. И в одиночестве, и вдвоем, и в окружении множества людей я чувствовала себя одинаково спокойно. Но сейчас все изменилось. Мне стало трудно привыкать. Мой организм потерял способность привыкать. Каждый раз, когда я находилась какое-то время одна или втроем с кем-нибудь, тело постепенно свыкалось с особым составом воздушного пространства вокруг. Но стоило кому-то выйти, или же, наоборот, кто-то новый оказывался рядом со мной, как воздух моментально принимал новое качество. Перемена всегда была настолько стремительной, что я просто не успевала привыкнуть.

Добравшись до берега, я уселась и начала читать дневник Рэя. Из моря в порт возвращался корабль. Мне стало интересно, куда он плавал в такой ветреный день? На страницах дневника то и дело попадалась заметка: «Вес немного снизился». Было ли тогда заметно, что Рэй худеет? Вспомнить мне не удалось. В памяти остались только весы, которые были у нас дома. Нашу тесную квартирку, где я, Рэй и Момо жили втроем, я каждый день пылесосила дважды. Это не отнимало у меня много сил, настолько мало было наше жилище. Момо постоянно таскала с улицы песок и грязь.

Весы представляли собой механизм в оранжевой раме, обтянутый пробковым материалом. Их подарила нам на свадьбу одна семейная пара, с которой дружил Рэй. Муж не любил их.

Когда я удивилась и спросила, почему, он нахмурился.

— Некрасиво дарить весы!

— Странный ты человек, — засмеялась я.

— Не смейся, — обиделся он.

«Не смейся», — я почувствовала, как от этих слов мое тело становится влажным. Раньше даже от сущего пустяка меня вдруг охватывала влажная истома.

«Болезнь, — мысленно произнесла я. — Быть может, Рэй страдал от какого-то страшного недуга. Вдруг он оставил меня, предчувствуя свой близкий конец?» Иногда эта мысль меня пугала. Но иногда, я страстно желала, чтобы именно это предположение оказалось правдой.

— Как бы то ни было, жаль, когда тебя оставляют, правда? Как ты думаешь, кто больше достоин сожаления: тот, кто остался, или тот, кто ушел? — опять вмешалась женщина.

— Не хочу даже думать об этом, — холодно ответила я, и женщина тут же унеслась в морскую даль. В последний миг перед тем, как она скрылась из вида, я разглядела её белые ноги.

На следующее утро я встала поздно. Прошлым вечером я, немного перехватив на ужин, заснула, когда на часах было еще только десять. Я чувствовала, что могу спать сколь угодно долго. Совсем как Момо.

Я вышла на веранду, ожидая услышать праздничный шум, но сюда доносился лишь шорох волн. Дорога была где-то далеко, и даже звуки машин не долетали сюда. Ограничившись на завтрак одной чашкой кофе, я села на автобус и поехала в порт.

— Где будет проходить праздник? — заглянув в питейную, поинтересовалась я у хозяйки. По сравнению с тем, что я видела в прошлый раз, на пристани собралось куда больше народа, но вокруг не было ни цветов, ни звуков, даже отдаленно напоминающих праздничное шествие.

— Как раз сейчас, наверное, микоси понесут от ворот храма, — растягивая слова, пояснила хозяйка.

Я поискала глазами женщину, её нигде не было.

— С неё всё равно мало толку, — прошептала я, и в тот же миг она возникла рядом.

— Вы всегда приходите на зов? — поинтересовалась я у неё.

— Иногда, — ответила женщина без тени улыбки.

— Значит, праздник еще не начался? — спросила я. Женщина кивнула в ответ. Мы зашагали вместе, свернув с пристани в небольшой переулок. Под ногами тотчас почувствовался подъем. На этом полуострове суша, едва выступающая из моря, у самой кромки воды почти сразу круто вздымалась, переходя в возвышенность. Во внутренней части полуострова было несколько не то чтобы гор, но довольно высоких холмов.

Я запыхалась. Женщина все так же легко скользила рядом.

— Куда идешь? — спросила женщина.

— Никуда конкретно, просто иду, — ответила я и заметила, как она внезапно помрачнела.

— Что с тобой?

— Так, вспомнилось кое-что.

Вокруг потемнело. Закрыв собою солнце, облака затянули небо. Я посмотрела на небо, кое-где их оборванные края были подсвечены солнечными лучами. Тучи двигались, и через миг вновь вспыхнул ослепительный свет.

— Ты идешь на край мыса? — спросила женщина. Но не успела я ответить, как она исчезла. Я опять взглянула на небо. В глаза ударил свет. На несколько секунд все вокруг исчезло, погрузившись во мрак.

— Рэй… — позвала я. Трудно получалось звать его, просто глядя перед собой, но раньше я любила ворковать себе под нос имя мужа даже там, где его не было. — Рэй.

— Рэй, — шептала я, любуясь профилем его спящего лица. Утром муж уходил на работу, а днём я, улучив минутку между кормлениями Момо, звала его в пустом доме.

И все-таки в памяти брезжило что-то, связанное с цифрами 21:00. Это произошло за три дня до исчезновения Рэя. Уложив Момо спать, я села за стол и стала просматривать газету, которую утром читал Рэй. Я медленно переворачивала листы. Чувствовалось, что их уже держали в руках, уголки страниц утратили свою острую твердость, какая бывает у свежей газетной бумаги. Я скользила глазами от телепрограммы к социальной рубрике, далее к местным новостям и спортивной колонке, пока не задержалась на разделе «Семья». Мое внимание приковал жирный заголовок «Преисподняя». О чем была та статья, не помню. Помню только, как от одного взгляда на те буквы, у меня невольно вырвалось его имя: «Рэй…»

В углу гостиной, погруженной в тишину, лежало несколько кубиков, которыми вечером играла Момо. Сама не знаю почему, крашенные красной краской квадратные и круглые брусочки, будто выросшие из пола, показались мне предвестниками беды.

— Рэй, — снова позвала я и посмотрела на часы, было девять вечера. Я знала, что мой зов в пустоту, как обычно бесследно утонет в той же пустоте. Но неожиданно мне послышался отклик.

— Кэй… — едва слышно раздался голос Рэя где-то под потолком гостиной. Мне стало не по себе, я схватила газету и принялась сворачивать её с нарочитым хрустом. Звук оборвался, а за ним угасло и эхо моего собственного голоса.

— Рэй, — бредя по переулку в Манадзуру, я звала так же, как в тот самый раз. Пот со лба разъедал глаза. Были слышны крики коршунов. Я почувствовала голод. «Значит, у меня есть тело», — облегченно вздохнула я. В глубине узкой улочке показалась китайская закусочная. Громыхнув, я отворила дверь. Некоторое время глаза привыкали к царящему внутри полумраку. Нащупав стул, я выдвинула его и села за стол.

— Что ела? — поинтересовалась женщина.

— Вантан[10].

— Завидую.

Пообедав, я продолжила свой путь. Из одной улочки в другую, вверх и вниз по склонам. Бесконечные спуски и подъемы отзывались усталостью в ногах. Дойдя до ближайшей остановки, я села на автобус, который направлялся на край мыса. Когда я так же бродила здесь одна в последний раз, был конец зимы.

— Выходи, — приказала женщина.

— Это же не конечная остановка! Я уже устала ходить, — попыталась я возразить, в ответ женщина вперила в меня сердитый взгляд.

— Да, да, — сдалась я и нажала на кнопку «Стоп». На пустой остановке, где меня высадил автобус, взору открывался лесной заповедник[11]. На дорогу падали редкие лучи солнца, с трудом пробиваясь сквозь густые заросли.

— Знаешь… — начала женщина, — где-то в этом лесу погибла девушка.

Едва она заговорила, как небо тут же затянули грозовые облака. Вдалеке раздался глухой низкий гул.

— Гром?

— Тайфун приближается, — ответила женщина. Словно на веревочке, я следовала за ней по пятам. Тропинка вела вглубь заповедника, который женщина уважительно называла лесом. Она виляла то вправо, то влево так часто, что через некоторое время, я перестала понимать, в какую сторону мы движемся. То и дело доносились гулкие раскаты грома.

— Её повесили на сосне.

Поблизости снова громыхнуло.

— Это дерево потом в тайфун повалило волной, — глухим голосом продолжила свой рассказ женщина. Коршуны замолчали.

— Ветер поменялся, — объяснила она.

Тропинка начала спускаться вниз. Крутой склон означал близость моря. Впереди замелькали волны, бьющие о прибрежные камни.

— Она была такой хорошей девушкой, — прошептала женщина.

— Хорошей девушкой?

— Та, повешенная.

— Хватит об этой жуткой истории, — взмолилась я. Но преследователи редко внимали моим просьбам.

— Её повесили вверх ногами. Ноги связали плетьми глицинии.

Промежутки между ударами грома стали короче. Время от времени полыхали молнии. Женщина протянула мне руку. Ноги скользили по сырой земле, и я едва удерживалась, чтобы не упасть. Я взяла её за руку и ощутила холод. Из кончиков пальцев по телу потекла влажная истома.

— Смотри, — подтолкнула меня женщина, и я взглянула на море. Путь морским потокам преграждала огромная скала, волны, беснующиеся за ней, успокаивались прямо под нашими ногами.

— Тайфун приближается. Здесь находиться небезопасно, — попыталась предупредить я, но женщина не слушала и по-прежнему сжимала мою руку. Она не держала меня сильно, но освободиться я все равно не могла. Тело продолжало влажно таять, вверх по рукам, добравшись уже почти до плеч, ползло легкое онемение.

— Хорошенько смотри, — промолвила женщина. В воде, словно обезумев, металась маленькая рыбёшка.

— Когда волны так бушуют, тебе лучше прятаться в скалах, — прошептала я. Женщина засмеялась. Услышав её слабый, равнодушный смех, я вздрогнула.

— Исчезла без следа. Та повешенная. Она была хорошая. Правда, очень хорошая. С раннего утра собирала хворост в горах, пополудни — моллюсков и водоросли на побережье. Вечером убирала дом, пряла. Работала, не покладая рук. Как-то услышала она в лесу голос: «В лес и к морю завтра не ходи…»

— Но она все-таки пошла? — спросила я. Женщина кивнула.

— Пошла. И с тех пор её никто не видел. Искали, искали — все без толку. Только как-то рыбак один в море вышел да и увидел её на поверхности.

— На поверхности, — не поняла я. — Не в воде?

— Да, вот именно, на поверхности. Она отражалась там. Та девушка. Волосы дыбом стоят. Сама — в одной красной повязке[12]. Ноги стеблями глицинии связаны. Тут рыбак наверх посмотрел и видит, что она вверх ногами к сосновой ветке привязана. Шея и ноги у неё были белые-белые.

Грохотал гром. Неистово полыхали молнии. Волны набегали на берег, унося с собой песок.

— Это ты? Та девушка? — спросила я женщину.

— Нет.

— Правда, не ты? — опять спросила я.

— Не знаю. Уже забыла, — ответила она. Грянул гром. Волны стали настолько высокими, что скала уже не могла препятствовать им.

— Поднимемся повыше, не то нас смоет волной, — ласково предложила женщина.

«Какая жуткая история», — двигаясь вслед за ней, думала я.

— Вкусные были пельмени! — намеренно невпопад заметила я.

— Ни разу не пробовала, — с завистью проговорила женщина. Враз ударили молния и гром. Звук был такой, будто что-то разломилось. И тут же с невероятной силой хлынул дождь.

Ливень низвергался на все вокруг, но мне казалось, что его потоки сосредоточились на мне одной. Бежать было бесполезно, дождь неумолимо нагонял нас. Тонкая рубашка, промокнув до нитки, прилипла к телу.

— Ты не мокнешь? — спросила я. Женщина покачала головой.

— Я бы хотела промокнуть, но, увы… — призналась она, шагая впереди абсолютно сухая. С моей головы, щек, с кончиков ресниц катились бесчисленные дождевые капли. Белая до колен юбка, пропитавшись водой, стала темной. Женщина, преодолев спуск, в один миг оказалась на самом верху лестницы на противоположной стороне дороги. Тяжело дыша, я едва поспевала за ней. Пот, смешавшись с дождевой водой, градом катил по мне.

Когда я, наконец, добралась до верха, моему взору открылось белое здание. Память подсказывала, что я уже была здесь в прошлый раз, когда приезжала в Манадзуру одна. Возвышаясь в молчании среди дождя, оно казалось пустым и заброшенным.

— Заходи внутрь, — указала женщина на здание. Едва я толкнула стеклянную дверь, как меня тут же окутал спертый воздух. Тело, долго мокшее под дождем, озябло. Время обеда уже давно прошло, должно быть, поэтому выстроенные в длинный ряд столы были практически пустыми. Несмотря на это, впечатление заброшенности, которое внешне производило это здание, моментально стерлось.

На витрине около входа были небрежно наставлены пластиковые образцы предлагаемых блюд. Жареная ставрида расположилась по соседству с сасими-ланчем. Наконец, вяло волоча ноги, ко мне подошёл официант, я попросила кофе, он ответил, что сначала нужно приобрести талон.

Женщина осталась снаружи. Неожиданно горячий кофе обжигал язык. Глядя на улицу через мутное стекло прозрачной стены, я наблюдала, как под порывами ветра гнутся сосны. Стекавшие с меня капли намочили пол. И вскоре на этом месте образовалась небольшая лужица. Наклонившись, я заметила, что в самой её глубине расплывчато отражается лицо женщины.

И в тот же миг звуки вокруг разом умолкли. Застыв с чашкой недопитого кофе в руке, я смотрела на плавающее в лужице отражение. На моих глазах маленькое, с горошину, лицо женщины выросло до величины грецкого ореха и вскоре достигло размеров нормального человеческого лица. Дождь продолжал лить. Ветер тоже не унимался. Но звуки исчезли. Не было слышно и сидевшей возле кухни парочки, чей разговор еще секунду назад долетал до моих ушей.

Вдруг женщина, словно струя гейзера, вылетела из лужицы под ногами вся целиком.

— Смотри, я тоже вымокла! — воскликнула она. Совсем недавно женщина шла под проливным дождем совершенно сухая, но сейчас с неё струями стекала вода.

— Похоже, я стала ближе к тебе, — промолвила она с обворожительной улыбкой.

«Вот почему звуков не слышно», — подумала я. Но исчезли не только звуки, всё, что двигалось вокруг меня до этого, вдруг замерло. И официанты, и посетители застыли в своих сиюминутных позах, словно вылепленные кем-то статуи.

— Свет… — только промолвила женщина, как тут же над нами замигали лампы. Пространство за окном пронзила ослепительная вспышка, разбежавшись вокруг множеством линий. Лампы разом погасли.

— Молния ударила, — объяснила женщина.

Все происходило в полном безмолвии, поэтому я совершенно не понимала, что творится вокруг.

— Ну, добро пожаловать, — поманила она меня.

— Мне надо идти за тобой? — попыталась вслух произнести я. Звуков не последовало. Я сразу поняла, что мой разговор с женщиной происходит внутри самой меня, и он не слышен окружающему миру.

Вдруг зажглись лампы, и в тот же миг в уши потоком хлынули звуки. То, что я услышала, напоминало усиленный в невероятное количество раз шум, производимый плохо настроенным радио, и среди всего этого немыслимого гула звучал один знакомый мне голос. «Это голос Рэя», — подумала я. И сразу звуки прекратились. Только фигура женщины все еще отчетливо вырисовывалась рядом.

— Я смогу вернуться обратно?

— Сможешь, не волнуйся.

Когда все перемешалось настолько, что стало трудно различать, кто задаёт вопросы и кто на них отвечает: я или женщина, — мы, наконец, отправились в путь. Пространство от неба до моря причудливым узором прорезала молния.

— Не волнуйся, — снова произнес один из нас и поднял глаза на бушующие небеса.

Дорога в гору показалась мне нескончаемой. Хотя, вероятно, на самом деле мы шли не так уж долго. По набережной, где лежал наш путь, хлестали огромные волны. «Не будь рядом женщины, — подумала я, — меня бы тут же смыло разъяренной водой и затянуло на морское дно».

— Не стихает. Ни дождь, ни ветер, — заметила я. Женщина едва заметно улыбнулась в ответ.

— Смотри, — показала она пальцем куда-то за мою спину. Я обернулась и увидела, как белое здание начинает рушиться. Сначала мне показалось, что контур сооружения слегка растянулся, и в тот же миг он начал быстро оседать, как бы съеживаясь изнутри. Словно в замедленном кадре, здание стало на глазах разваливаться. Основание обрушилось раньше крыш. Оставаясь все еще целой, верхняя часть дома плавно опускалась вниз горизонтально земле. Но вот уже и она прогнулась, и через секунду всё здание, перемешавшись, рухнуло наземь. В воздух взметнулись клубы пыли, но тотчас осели, угаснув под проливным дождем.

— Там же люди… — воскликнула я, но женщина приложила длинный палец к губам.

— Тс-с, смотри, — проговорила она.

Груда обломков на моих глазах бесследно растворилась.

— Исчезло, — пролепетала я, женщина легко кивнула.

— Пойдем дальше, — ухватившись за мои пальцы, она потянула меня вперед. Бурлящие волны омывали ноги. Временами они доставали мне до талии, а иногда поднимались даже до плеч. Казалась, что они вот-вот унесут меня с собой в открытое море, но женщина помогала мне удерживаться на месте.

— Я встречусь с Рэем?

— Не знаю, — сухо ответила она.

Мы долго шли по берегу, огибая полуостров по краю. Я думала о неприветливом официанте и скучающей парочке, которые остались внутри белого здания.

— Они, наверное, исчезли, — прошептала я. Женщина отрицательно покачала головой.

— Это мы исчезли, — спокойным тоном объяснила она.

— Момо… — вырвался навстречу бушующим волнам мой зовущий крик. Я забыла о Момо. Но вспомнила. Вспомнив, я поняла, что смогу вернуться назад. Туда, где до сих пор стоит белое здание. Туда, где женщина не существует. Женщина сжала пальцы. Мое тело начало таять. Накатила огромная волна, и я почувствовала, как проваливаюсь в небытие.

Очнувшись через миг, я вновь ощутила телом ветер и дождь.

— Мы садимся на корабль? — спросила я.

— В шторм суда в море не выходят, — бесстрастно ответила женщина.

Казалось, только что мы шли по самому краю мыса, как вдруг каким-то странным образом снова очутились у причала. Люди в праздничных одеждах все до единого исчезли. «Должно быть, спрятались от дождя», — подумала я. Только где-то вдалеке слышались звуки флейт и барабанов.

— Звуки вернулись? — спросила я. Женщина отрицательно покачала головой.

— Это не то, что ты думаешь. Это здешние звуки, а там — другие, — тихо проговорила она.

Смысл её слов не был до конца понятен мне.

— Мне все равно, — с наигранным легкомыслием в голосе заявила я. — Я вообще не думала, что окажусь в таком странном месте.

«Мне все равно», — услышала я собственный голос. Он, как все обычные звуки, раздавался не внутри моего тела, а снаружи.

— У меня есть Момо, я не могу идти дальше, — заявила я. Женщина изменилась в лице.

— Ты не хочешь увидеть Рэя? — тихо спросила она.

Всё-таки эта женщина что-то знает о нем. С удовлетворением осознав это, в то же самый миг я почувствовала желание отступиться и бежать прочь.

— Неужели ты знаешь, что он за мужчина? — не желая чувствовать себя побежденной, с упреком в голосе начала допытываться я.

— Ничтожный мужчина, — обронила она.

Ветер свирепствовал. Мало того, он дул с еще большей силой, чем раньше. В гавани было сравнительно тихо, но бушующие волны из открытого моря уже энергично подступали к причалу, подтачивая плотину.

«Он был ничтожным мужчиной?» — рассеяно думала я. От ударов дождя болело все тело.

— Смотри, ты совсем промокла, — со слабой улыбкой заметила женщина. От её слов я почувствовала, что вымокла до нитки не только снаружи, но и изнутри. Инстинктивно я присела на корточки и сжалась в комочек.

— Момо, — звала я. — Помоги, помоги, Момо!

— Ты зовешь на помощь ребенка? — глумливо захихикала женщина. «Безжалостно смеется надо мной, — про себя подумала я. — Кто она такая? Женщина, которая даже не ела суп с китайскими пельменями». Вдруг мне захотелось изо всех сил выгнуться и сдавить влажно таящую частичку моего тела. Влага была готова вот-вот выплеснуться из меня.

— Не хочу! — крикнула я. Но звук моего голоса не вышел наружу.

— Оттого что на самом деле ты желаешь этого, ведь так? — попрекнула женщина. Её тон стал раздражать меня. Зачем только я пошла за ней?

— Потому что ты такая же, как я.

— Неправда, — замотала я головой. Женщина еще громче захихикала. Я сделала попытку стряхнуть с себя истому и собраться, но ничего не получилось. В тот же миг мое тело увлажнилось. Ни во время соитий с Рэем, ни в постели с Сэйдзи, еще никогда прежде влага не изливалась из меня так легко и свободно.

За несколько минут до появления Момо на свет, мне приказали: «Не тужьтесь». Даже после того как матка полностью раскрылась, и плод, медленно вращаясь, постепенно начал выходить из меня, я услышала строгое предупреждение: «Не тужьтесь. Потерпите. Ещё рано. Уже скоро. Но не сейчас».

Еще потерпеть: даже пять минут мне тогда показались вечностью. Вот и сейчас мне едва удавалось себя сдерживать. Переполнившись до краев, мое тело страстно желало излиться. Еще потерпеть и еще чуть-чуть. Я знала, что стоит только изо всех сил зажмуриться и сосредоточиться на ощущении расплывающейся истомы, как возбуждение тут же достигнет своей наивысшей точки. Но я терпела.

Ещё мне говорили не закрывать глаза. «Тужиться уже можно, но глаза откройте. Постарайтесь все время смотреть на потолок. А теперь со всей силы выжимайте к ягодицам. Со всей силы, хорошо?»

«Роды куда более страшная вещь, чем мне это представлялось», — поняла я, уже лежа на родильном кресле. Мне никто не сказал, что дойдет до такого. ««Страшно» — не совсем то слово, чтобы выразить все ощущения. Скорее «странно», это больше подходит к моему теперешнему состоянию, — думала я. — Рожать ребенка странно».

Я тужилась с этой мыслью. Вернее, во время потуги вообще ни о чем не думалось, но в коротких передышках между схватками в моем сознании с головокружительной быстротой вертелось одно: странно, странно…

Я терпела, но тело само уже достигло пика. Из груди вырвался вздох: «А-ах, всё…» После этого я сразу очнулась. И в тот же самый миг очертания женщины исказились. Буря еще бушевала, но вернулись звуки. Постепенно стали проступать силуэты людей.

Женщина куда-то испарилась.

— Вы же совсем вымокли. Я вам сейчас вынесу полотенце, — окликнула меня из лавки пожилая торговка мандзю — полная старуха с простодушным говором.

Добравшись до гостиницы, я попросила принести мне в комнату виски.

— Бутылку виски и лед. Чейзер вы найдете в комнате, — плавная речь консьержа на другом конце провода внутреннего телефона была неопровержимо реальна, мне показалось это странным. Где же я находилась все это время?

Мне вдруг захотелось услышать голос Сэйдзи, и я достала мобильный телефон. Нажав кнопку, я приложила трубку к уху. Гудка не последовало. Должно быть, промок и сломался. Я попыталась позвонить домой, но телефон неизменно молчал.

Тогда я взяла гостиничный аппарат и начала крутить диск. Ответила Момо.

— Это ты, мама! — мягко ответил мне голос дочери. «Может, она делается мягче, когда меня нет рядом», — думала я, перекидываясь с Момо простыми фразами:

— Бабушка в порядке? У вас дождь? Ужас. Пока еще надо поработать. Извини. Послезавтра приеду. Да. Правда? А-а-а. Ну, да.

Повесив трубку, я стала набирать номер Сэйдзи. Но остановилась, передумав. У меня вдруг возникло чувство, что Сэйдзи непременно догадается о том плавящем тело возбуждении, что я испытала во время путешествия с женщиной.

В комнате над встроенным ящиком висело большое овальное зеркало. В нем виднелось отражение моего лица. Мокрые волосы высохли и теперь лежали спутанными прядями. Губы потеряли краски. Под глазами залегли темные круги.

Я подошла к зеркалу и, раздевшись по пояс, взглянула на себя. Груди вяло обвисли. Кожа под ложечкой совсем белая. Спрятанные уголки на теле всегда белые. У Момо кожа смуглее. Её кожа такая упругая — будто натянули — так и манила к себе прикоснуться. Но мне больше не было дозволено трогать её по своему желанию. Мне хотелось стать с Момо единым целым: болтать с ней, находиться с ней рядом, перепутаться и перемешаться. «С ней, — думала я, — а не с той женщиной или кем-то еще».

Глядя в свое отражение, я попыталась представить лицо Момо. В последнее время она опять стала походить на меня. Хотя еще совсем недавно её внешность сильно напоминала мужа. Если немного убрать щеки, глаза сделать чуть глубже и подправить брови, то Момо будет вылитая я.

«Ненавижу зеркало», — всегда думала я. В зеркале нет того, что ты в нем видишь. Там — твое собственное тело, но, протянув руку, ты не можешь прикоснуться к нему.

Сейчас я уже не питала былой неприязни к зеркалам. Обладание собственным телом стало для меня повседневностью. Но в возрасте Момо я не знала, что с ним делать. Я не имела ни малейшего представления о том, как функционирует та или иная часть меня, как реагирует тот или иной мой орган. Незнание рождало в душе страх.

С кем была Момо?

Опять стали мучить догадки, и мне стало страшно. Сквозь дождевые тучи пробился одинокий лучик света. Упав на зеркало, он бросил тусклый отсвет. Я откупорила бутылку и налила виски в стакан. А затем, не разбавляя, осушила его.

То был не сон, и в то же время не реальность, я просто лежала и слушала звуки дождя.

«Где этот дождь, в твоем мире или в моем мире?» — прошептало лицо женщины, нарисовавшись на внутренней стороне глаз. И тут же исчезло. Я открыла глаза, ветер по-прежнему бушевал. Но дождь кончился. Бутылка виски на ящике была на треть пуста. Похмелье не чувствовалось. Я села на кровати и посмотрела в окно. Шторы остались незадернутыми со вчерашнего вечера. Утреннее солнце слабо пробивалось сквозь стремительно мчащиеся по небу тучи. Я спустилась в столовую на завтрак. Проходя мимо стойки сервиса, я попыталась выяснить, что за праздник проводится здесь, но так и не получила сколько-нибудь вразумительный ответ.

— По всей видимости, сегодня вечером будет фейерверк. Если, конечно, погода позволит.

Я имела в виду не фейерверк, но девушка за стойкой не могла сказать ничего большего.

— Я слышала, что отсюда должен отправиться корабль?

— Не могу подсказать, — только качала головой она. Над расположенным на территории гостиницы бассейном сгустился туман. С краев раскрытых зонтиков, выстроившихся по его периметру, то и дело падали капли. На белых столах, на стульях — везде скопились лужицы воды.

«А вдруг тогда с Момо был Рэй?» — пришло мне в голову прошлым вечером. Впрочем, это предположение ни на чем не основывалось. Свидетельством правильности моей догадки могло служить лишь то, что Момо вела себя тогда довольно непринужденно, хотя и была несколько взволнованной.

Я тряхнула головой: «Все, хватит. В самом деле, что я здесь делаю?! В какой раз я приезжаю сюда? Надо сейчас же собрать вещи и ехать домой. Уже и работы накопилось», — совсем было решилась я, как рядом тут же появилась женщина.

— Похоже, на сегодня отправление корабля откладывается, — небрежно обронила она.

— Из-за тайфуна?

— Да.

Женщина уселась на пол, вытянув ноги. Юбка задралась, оголив ляжки. На бесцеремонно выставленных напоказ ногах можно было хорошо рассмотреть выступившие наружу вены.

— Ты рожала? — спросила я.

— Рожала.

— Сколько у тебя детей?

— Семь.

— Вот это да! — удивилась я, и женщина слегка горделиво приосанилась.

— Три мальчика и четыре девочки. Одна двойня. Третий сын, правда, тоже из двойни, но его брат-близнец родился мертвым. А вот девочки — двойняшки вышли здоровенькими.

— Кто же родил две двойни? Кажется, Ёсано Акико[13]. Точно, — заметила я, глядя на женщину, лицо которой по-прежнему хранило равнодушное выражение.

— Что это еще за Акико, — проворчала она.

Памятник в честь Акико стоял около того белого здания, что превратилось вчера в груду развалин. Руины исчезли, а он так и остался одиноко стоять на месте.

— Кстати, что произошло с тем разрушившимся зданием? — спросила я женщину.

— Ничего, оно там, где всегда было.

— Так я видела призрак?

— Странные ты вопросы задаешь, — засмеялась женщина. — У меня спрашиваешь о призраках.

Я тоже рассмеялась.

— В самом деле. Странно же. Странно.

— А где сейчас твои дети?

— Не знаю, — опять небрежно бросила она. — Корабль, возможно, в море не выйдет, но будет представление Кагура[14]. Здесь проводятся очень хорошие праздники, — словно турбюро, сообщила мне женщина.

— Расскажи мне про Рэя. Слышишь? — лицом к лицу приблизившись к ней, потребовала я. Отвернувшись, она скользнула прочь от меня. Оставшись, однако, в поле зрения, она теперь уже безмолвно витала поблизости.

Когда я закончила завтрак, туман стал еще гуще.

Мне послышалось, что женщина плачет.

Похоже, сегодня праздник достигнет апогея. С самого утра вдоль улиц города потянулись вереницы нарядных повозок рикш. На длинных платформах пышно украшенных грузовиков толпились музыканты с флейтами и барабанами, сопровождая своей игрой шествие паланкина — микоси[15].

Иногда к звукам оркестра примешивались рыдания женщины. Временами они походили на завывание ветра.

«Наверное, все-таки ветер», — только облегченно вздохнула я, как в тот же миг ясно услышала её плач. В радостной мелодии флейт и барабанов — грустный голос женщины. Повозки и паланкин то и дело исчезали из виду, растворяясь в густом тумане. Я двигалась на звук, и через миг перед глазами опять возникало праздничное шествие, окуная меня в оглушительный гул.

— Она была такой хорошей девушкой! — причитала женщина.

— Кто?

— Та повешенная. Не я.

— Она была твоей дочерью? — спросила я женщину, но рядом она не появлялась. Мне стало одиноко. Я не видела выражения её лица, и оттого на душе было как-то неспокойно.

— Не знаю, — ответил голос.

Для чего рожают детей? И собаки, и кошки, и лисы, и олени, и люди? Ведь в чувствах, которые я питала к Рэю или к Сэйдзи, никогда не было недоговоренности. Темные пятна таились только в моих чувствах к Момо. Так же, как когда-то давно собственное тело было для меня загадкой. Испытывала ли я приязнь или отвращение, любовь или ненависть, какую смесь образовали они в моей душе? На эти вопросы у меня не было ответа.

— Что чужое — все просто. Это не ребенок, — прошептала я. Из тумана выплыла колеблющаяся фигура женщины.

— Правда? — спросила она.

— Может, и нет, — засмеялась я. Женщина тоже засмеялась. «Хорошо, что она больше не плачет», — подумала я. Мне было жаль её, рыдающую.

— Посмотри, я опять вымокла, — проговорила она, протянув вперед руки. Мелкий дождь тем временем то крапал, то прекращался. Кожа женщины, вбирая в себя дождевые капли, промокала на глазах.

— Мы, и правда, стали ближе, — проговорила я, и женщина кивнула.

— Береги себя, — повернувшись ко мне спиной, молвила она через плечо.

— Беречь от чего? — спросила я, но она только оглянулась и сразу исчезла. Мне вдруг стало неуютно. Сильно закололо под ложечкой.

«Вес немного снизился», — снова вспомнила я заметку в дневнике Рэя. Обхватив тело двумя руками, я обняла себя. Обняла сильно-сильно.

Глава 5

Судно накренилось и в следующую секунду легко опрокинулось. Люди, только что толпой теснившиеся на его палубе, падали вниз, уходя с головой под воду. На рассвете из-за уходящего прочь тайфуна все еще дул сильный ветер. В первый день праздника все рейсы парома были отменены. Только вечером второго дня установилась безветренная погода, и от берега отчалил, по-видимому, последний в расписании корабль. Народу на пристани прибавилось в десятки раз. Люди группами стекались к набережной, словно где-то забил источник. Вдоль дороги выстроились палатки, торгующие всякой снедью. Воздух наполнился сильным запахом пригорающего соуса к тэппану.

На потерпевшем крушение корабле плыл оркестр. Флейтистов и барабанщиков было столько, что они едва умещались на палубе, и там же, словно громоздясь друг на друге, толпились мужчины в традиционных рубахах.

— Интересно, куда они так торопятся, — произнесла женщина. С наступлением вечера её присутствие снова стало явственно ощущаться. Временами я не только чувствовала, но даже видела её силуэт, четко проступающий в воздухе.

— Ты все время исчезаешь и появляешься? — спросила я. Женщина хмыкнула в ответ:

— Это ведь ты сама чуть что меня зовешь.

— Не так уж часто я тебя зову. Я вообще не нуждаюсь в попутчиках вроде тебя.

— В самом деле, чего они так торопятся умереть, эти мужчины? — усмехнулась женщина. Перегруженное судно, потеряв равновесие, выбросило людей за борт, и они, описав в воздухе дугу, барахтались в воде. Где-то на едва различимой границе между морем и ночной мглой то появлялись, то исчезали, то опять появлялись чернеющие точки голов.

— Там мелко, вряд ли кто-нибудь из них погибнет, — заметила я, на что женщина, кивнув, пробормотала:

— Но когда-нибудь они обязательно умрут.

Корабль показал брюхо. Из-под перевернутого вверх дном судна без конца появлялись новые и новые головы. Волн не было, казалось даже, что люди просто резвятся в свое удовольствие на прибрежном мелководье. Но, быть может, где-то глубоко-глубоко, прямо под опрокинувшимся судовым корпусом, остались чьи-то тела.

— Кто-нибудь из них сегодня умрет? — задала я женщине вопрос.

— Не знаю, — как всегда сухо бросила она.

Головы по-прежнему мелькали среди волн, кто-то уже плыл кролем, кто-то барахтался на месте, но казалось, что все эти люди останутся в море навсегда. Теперь и само кораблекрушение можно было принять за очередное праздничное действо.

— Бабах, — ударил с берега залп, и в небо взлетел фейерверк.

Корабль с микоси, оставив позади перевернутое судно, продолжил свой путь и наконец причалил к подножью горы, на которой стоял храм. Паланкин перегрузили на берег. Мужчины, крепко удерживая конструкцию на плечах, с громким гиканьем карабкались по крутому склону к храму.

Толпа уносила меня прочь от потерпевшего крушение судна. Поток направился к лестнице, ведущей в храм. Было невозможно сопротивляться этому течению.

— Слышишь меня? — позвала я женщину. Секунду назад я перестала ощущать её рядом. Около меня двигались бесчисленные тела с раскрасневшимися от праздничной суеты лицами. Вокруг были люди, но я уже не замечала их. Только казалось, что мое тело окружает множество горячих предметов.

Идя напролом, постоянно на кого-то наталкиваясь, я начала выбираться из людского потока. Тело, словно попав под град жестких мячей, то там, то сям ощущало жесткие прикосновения чьих-то рук и ног. Нырнув в узкий переулок, я перевела дух и огляделась по сторонам — женщины и след простыл.

Дорога вела вверх. Поднявшись на холм, я набрела на заброшенную усадьбу. Ветхие колонны пустого дома обвивал плющ. Буйно разросшаяся трава доставала до колен. В её зарослях кое-где лежали морские валуны. Шум не долетал сюда.

— Чуть поднимешься, и сразу тихо становится, — заметила женщина. Я вздрогнула от неожиданности.

— Опять ты появилась. Я даже не заметила, — удивилась я.

— Я всегда рядом, — ответила она.

Я опустилась на валун и взглянула вниз на море. Но оно только мелькало сквозь щели в старом сарае, который стоял сбоку от меня и чуть поодаль.

Фейерверки один за другим взлетали в небо. Совершенно беззвучно. Тут я заметила, что вокруг исчезли все звуки, совсем как вчера на краю мыса, когда я пила кофе в белом здании.

— Смотри, — показывала куда-то пальцем женщина. Сквозь щели сарая я увидела перевернувшееся судно, которое теперь тихо качалось на морской глади. Бесчисленные брызги фейерверков сыпались ему на днище. Постепенно превращаясь в маленькие искорки, они кружили вокруг судна, словно блуждающие кладбищенские огни. Пропитавшаяся водой корабельная древесина то начинала тлеть, то гасла, то занималась вновь. Наконец пожар разгорелся и охватил все судно.

— Оно рушится, — проговорила женщина. Судно медленно таяло в огне. Вот уже и барахтающиеся на волнах люди безропотно тонули в полыхающем пламени. Их мелкие фигурки разваливались в огне рядом с огромным пылающим кораблем.

— Красиво, — грустно прошептала женщина.

Мы шагали в беззвучном пространстве. Дул сильный ветер. К вечеру он как будто бы совсем утих, но сейчас то справа, то слева без конца налетали его хлещущие порывы. Временами закручивались вихри. Волосы облепляли лицо. Зажмурившись, я почувствовала в глазах какой-то песок.

— Больно? — спросила женщина.

— Не то чтобы больно… — отозвалась я, и она взяла меня за руку.

Женщина вела меня вперед. Сама я ничего не слышала и ничего не видела. Мои глаза были открыты, но они не различали пейзаж вокруг. Казалось, мы пробираемся сквозь густой туман, в то же время я ощущала нечто похожее на головокружение. Где-то далеко мерцала морская гладь и полыхал корабль.

— Ужасно, правда? — то и дело оглядываясь на море, проговорила женщина.

— Они все погибнут в огне? — спросила я.

Мой вопрос остался без ответа.

— Они так готовились, — только обронила она.

— Готовились к чему?

— Они ведь так готовились к этому торжественному отплытию, — закончила женщина.

Вдруг впереди из тумана возникла движущаяся группа мужчин. Со спины мужчины выглядели так, будто все они собрались в долгое путешествие. На каждом из них был теплый дорожный пиджак, в руке — кожаный саквояж. Волосы гладко уложены, а в нагрудном кармане, должно быть, лежал только что купленный билет.

— Рэй, — позвала я.

Один мужчина обернулся. Но это был не Рэй. Шагающий рядом с ним мужчина тоже оглянулся. Его рельефное лицо напоминало черты Рэя, однако оно не выражало и доли свойственной мужу самоуверенности. За ним обернулся его сосед. Один за другим, словно всколыхнувшаяся от ветра трава, мужчины поворачивали головы и устремляли взгляд в мою сторону.

Рэя не было.

Женщина продолжала тянуть меня за руку.

— Отпусти, — приказала я. Но она не слушала. Я хотела кинуться за мужчинами вдогонку и, повторяя имя мужа, непременно найти среди них Рэя, но оказалась бессильной что-либо сделать.

— Эти люди были на затонувшем корабле? — спросила я.

— Ну-у, не знаю, — ответила женщина и потянула мою руку с такой силой, что я чуть не упала лицом вниз. Из груди вырвался крик. Мужчины опять все разом обернулись.

— Это Рэй, — пронеслось в голове. Где-то вдалеке среди множества раскачивающихся в шаге мужских спин промелькнуло лицо Рэя. Муж выглядел точно так же, как и до исчезновения, когда ему было немногим больше тридцати.

— Рэй! — как безумная, закричала я. Но никто не оглянулся на мой зов.

Корабль пылал. Откуда-то снизу, где, по всей видимости, находился порт, поднимались белые струйки дыма.

«Рэй», — отчаянно думала я. «Сколько бы сильно я не буду думать о нем, он не вернется. Да, он не вернется», — понимала я, но все же изо всех сил продолжала о нем думать.

Все вокруг опять исчезли, и мы остались с женщиной вдвоем. Как долго длился наш путь, оставалось только догадываться. Наконец мы вышли к морю на пустынный берег. Ничто здесь не напоминало ту пристань возле рынка, по которой шествовали микоси и ханаяма, вокруг не было ни души, и только безмолвно чернеющий бетонный пирс перед глазами.

— Я была здесь, на этом берегу, когда-то, — промолвила женщина.

— Когда-то — это когда? — спросила я просто так.

Женщина больше не держала мою руку. С отсутствующим видом она смотрела в морскую даль.

— После того как родила двойню, — ответила она.

Вдруг передо мной возник силуэт женщины, одного младенца она держала в руках, другой висел у неё за спиной. Видение было настолько реальным, что мне послышался даже тихий детский плач.

— Ты пришла полюбоваться на море?

— Его я видела каждый день.

— Может, для того чтобы постоять на ветру.

— На ветру я тоже бывала каждый день.

— Тогда для чего?

— Порой я уставала от жизни, — сухо ответила женщина. — Работала с утра до вечера в поте лица и уже сама не замечала, что кручусь как белка в колесе. Не знала, чему радоваться, не чувствовала, что на душе у другого, да и забыла о том, что у меня тоже есть душа, так просто существовала. Опостылела мне такая жизнь.

Женщина, разжав объятья, бросила малютку в море. Затем, развязав на груди узел гамака, сняла ребенка со спины и, на мгновенье прижав его к груди, бросила в воду вслед за первым. Волны еще какое-то время качали младенцев на поверхности, но вскоре оба пошли ко дну.

Облик женщины переменился. Теперь на ней был брючный костюм, в руках — черная квадратная сумочка. «Так может выглядеть тот, кто, наверняка, ел вантан», — про себя тихонько подумала я. Волосы женщины были собраны на затылке в узел, несколько выбившихся непокорных прядок легко колыхались на ветру.

— Мне все в жизни надоело, — проговорила женщина в костюме.

«Но не Рэю. Ему жизнь не казалась постылой», — возразила я в глубине души. Мои внутренние слова тут же дошли до слуха женщины.

— А, Рэй! Тот никчемный парень? — засмеялась она.

Я уже слышала это из её уст вчера.

— Да, да, он никчемный парень, — заклеймила она его.

Был ли он действительно таким никчемным или же нет, не имело значения: когда кто-то уходит, кто-то всегда должен остаться.

Женщина замерла, подставив тело порывам ветра.

— Давай вместе съедим вантан, а хочешь дзядзя. Довольно жаловаться на судьбу. Давай будем просто жить и только, — снова в душе воззвала я к ней.

Женщина изумленно покачала головой:

— Никак не пойму: серьезный ты человек или, наоборот, легкомысленный.

— Нельзя разделять: серьезный — несерьезный. Я просто живой человек.

Все еще стоя на ветру, женщина угрюмо понурилась.

«Хочу домой», — вдруг подумала я.

Дым от горящего корабля дотянулся и досюда. Затянув все небо, он повис серым туманом.

— Почему все эти люди так быстро исчезают? Они тонут в море? — поинтересовалась я у женщины, но она уже незаметно испарилась секунду назад, оставив меня здесь одну.

Не придумав ничего другого, я двинулась вперед. Шагая в полном одиночестве, я думала о Рэе.

Когда-то, еще до свадьбы, мы ездили с ним на водопад. К водопаду, находящемуся глубоко в горах, вела узкая непроходимая для автомобиля тропинка. Вода низвергалась с такой огромной высоты, что не удавалось даже определить, где она берет свое начало. В глаза бил яркий солнечный свет. Из-за него разглядывать вершину водопада становилось все нестерпимее.

— Когда не знаешь, откуда падает вода, становится как-то не по себе, — обращаясь к Рэю, заметила я.

— Угу, — отозвался он.

— Если так, то знаешь ли ты, Кэй, откуда ты сама началась? — немного помолчав, спросил Рэй.

— Откуда? Я? — не поняв его вопроса, переспросила я. Рэй лениво кивнул в ответ.

— Вот я, например, — начал он, — я точно знаю точку отсчета своего я. Помню, тогда мне было три года.

— Ты это имел в виду, говоря «откуда»? — вопросительно посмотрела я на него, но он только обнял меня за плечи, словно спрашивая: «Не холодно тебе здесь?»

— Как-то в три года я снял с дерева в саду насекомое. У него было длинное зеленое туловище необычной формы. Вместо того чтобы осторожно взять двумя пальцами, я, не рассчитав силу, схватил его всей пятернёй, от этого из насекомого прыснула жидкость. Из раздавленной тушки в ладонь вытек липкий сок.

Прибежав к маме на кухню, я выставил перед ней ладонь с находкой. Мама отпрянула. Я понял, что она отшатнулась не от меня, а от насекомого, но все равно расстроился. Странное создание больше не подавало признаков жизни. Я стряхнул его на пол. Ярко зеленая тушка заблестела на бледном дощатом полу.

— Это палочник, они редко встречаются, — сказала мама.

Тогда я впервые услышал название «палочник». Мама уже без испуга с абсолютно спокойным выражением лица подцепила насекомое кончиками пальцев, открыла заднюю дверь и выбросила его в траву во двор.

Я присел у черного хода и стал тереть ладонь о земляной пол, пытаясь избавиться от приставшей к руке липкой жидкости. Чуть выше моей головы падала мамина тень. Мама тихо наблюдала за мной.

— Ни разу не видела палочника, — проговорила я, Рэй коротко рассмеялся.

— Вот и получается, что я начался с этого эпизода с палочником. Он как вершина водопада. Я не знаю, что было до него. Хотя это точно происходило со мной, — промолвил Рэй и еще крепче сжал мои плечи.

— А я не помню, с какого места началась моя жизнь, — ответила я.

— Холодно здесь, — снова заметил он. То была не зима. На дворе стояла ранняя весна, а может, поздняя осень, я уже плохо помнила. Я всегда все забывала. Я забыла и то, с какого места началось все для меня.

Водопад, словно ежеминутно рождаясь заново, низвергал все новые и новые струи, сея вокруг брызги, вот уже много сотен лет подряд.

В самом деле, я всегда что-то забывала. Вот и сейчас я совершенно забыла про Сэйдзи. Я не вспоминала о нем с тех пор, как приехала сюда. С тех пор, как приехала в Манадзуру.

Шагая в одиночестве, я думала не о Сэйдзи. «Жаль», — подумала я. Кого мне стало жаль? Сэйдзи, или себя за то, что я не думала о нем?

Судно все еще горело. Покинув пустынную набережную, я вновь приближалась к пристани. Запах гари отдавал горечью. И в дыхании Сэйдзи чувствовалось что-то горьковатое. В сладком запахе — горькие нотки. Всякий раз, когда он меня целовал и в рот обильно проникала его слюна, я ощущала её горьковатый вкус. Иногда я сама обнимала Сэйдзи. Так происходило не от того, что между нами была определенная договоренность, кто кого будет обнимать, всё совершалось само собой, под влиянием настроения, атмосферы в комнате, прохлады, исходящей от наших тел. Порой, обнимая Сэйдзи, я думала о «месте, откуда я начинаюсь», о котором говорил Рэй. Этот момент «моего начала» был неведом даже мне самой, но иногда в памяти брезжили те запахи, те звуки, то одиночество, что я чувствовала там, где «всё началось».

Рэй унес меня с собой, но то, что осталось, находясь рядом с Сэйдзи, оказалось способным и дальше плыть по течению. В объятиях Сэйдзи или же обнимая его, я не чувствовала одиночества. Оттого с новой силой вспоминалась прежняя грусть.

— У тебя несчастный вид, — заметил Сейдзи. От этих слов мое лицо приняло еще более несчастное выражение. Это вышло ненамеренно, просто воспоминания уносили меня все дальше в светлую грусть прошлого, во времена, когда еще ничего не произошло, когда я еще не встретила Рэя, когда еще не существовало другого мира, кроме родительского дома.

Я вышла на пристань. Праздника и людей не было. Только догорал корабль оркестра. Судно, от которого остался один белеющий остов, продолжало тлеть, вспыхивая маленькими язычками пламени.

В воздухе раздался звук вертолета. «Звуки вернулись», — подумала я, и в тот же миг пейзаж стал окрашиваться цветом. «Не хочу назад», — прошептала я. Может быть, Рэю тоже не хотелось назад. С этой мучительной мыслью я стремительно возвращалась обратно в реальность.

Зайдя в гостиницу, я получила ключи и вышла на террасу к бассейну. Вид на него открывался прямо из холла. По воде шла мелкая рябь. Должно быть, впечатление безветрия, царящего вокруг, было обманчивым.

Я села под раскрытый пляжный зонтик. Пластиковый столик заскрипел, когда я облокотилась на него. Явно ощущалось присутствие женщины.

— Мы и в правду стали близки, — обратилась я к ней.

Висящий под потолком фойе вентилятор в колониальном стиле вяло вращал лопастями. Водная гладь сверкала под светом ламп из холла. Временами в воде бассейна мне чудились фигуры погибших мужчин.

— Нет, они не умерли. Их только выбросило в море. Все они, промокшие до нитки, вскоре вылезли на берег, — объяснил мне голос женщины возле уха.

В 21:00 Рэй встретился с незнакомой женщиной. Я совсем забыла это. Но сейчас вспомнила.

— Значит, те мужчины не погибли. Что же тогда стало с горящим кораблем? — спросила я женщину.

— А корабль не горел вовсе, — ответила она. — Он просто перевернулся. Разве так близко от берега можно утонуть, да и пожар вряд ли случится.

— Но я видела.

— Оттого что ты сама желала, чтобы всё произошло именно так, или я не права?

— Это неправда, — пыталась возразить я, чувствуя, как сжимается грудь на резком выдохе. Тело под ложечкой опять пронзила боль. Та женщина, с которой встретился Рэй, была красива. Выглядела немного моложе меня. Забранные наверх волосы подчеркнуто обнажали родинку на её шее. К этой родинке так и манило прикоснуться.

Раздался всплеск воды в бассейне, и в тот же миг вспыхнуло ослепительное сияние. В глазах потемнело, и уже ничего не было видно. Рэй взял руку женщины. Она ответила ему мягким рукопожатием. Они стали о чем-то беседовать. Я не слышала, о чем они говорили. Было слишком далеко, чтобы разобрать слова. Однако мне сразу стало ясно, что так воркуют влюбленные. Но потом я забыла. Всё это время я пребывала в беспамятстве.

— Неужели? — удивилась женщина. Безжалостный тон: — Ты и в правду забыла?

Под ложечкой закололо с неистовой силой. Сияние, идущее из бассейна, стало нестерпимо ярким.

Спускалась ночь. Гостиница наполнилась разнообразными звуками. Среди них был звук волн. Звук курсирующих по трассе ночных грузовиков. Звук, который издаёт скрипучий стул, когда на него опускается усталый портье, отбывающий ночную смену. Звук бесчисленных крылатых насекомых, снующих за окном.

Погрузив голову в подушку, я попыталась вспомнить. Вспомнить то, что я забыла. То, что я хотела забыть. «Кэй», — звал меня когда-то голос Рэя. И от этого каждый раз в теле вспыхивала боль. Его голос ранил меня словно тупое лезвие ножа. Я безнадежно любила Рэя. Я была у него в плену. Я думала, что, став ему женой и родив от него ребенка, я смогу растворить своё неистовое чувство в субстанции, под названием обыденная жизнь, но я ошибалась.

Профиль женщины сиял белизной. И все-таки я лелеяла надежду, что это всего лишь деловое свидание. Тот уговор, помеченный на клочке бумаги как время 21:00. Рэй, облаченный в темно-зеленый пиджак, встречался с женщиной. Она была одета в мягкую материю. Казалось, всё в ней: и платье, и она сама, и её волосы — колыхалось вслед за движениями Рэя. Словно водоросли, растущие на дне.

Я следила за ним. Оставив Момо на маму, с вечера я сидела в кафе поблизости от фирмы Рэя и ждала. Шел уже девятый час, когда муж показался на парадном крыльце, после чего он сразу направился к входу в метро. Выбежав из кафе, я стремглав кинулась за ним вниз по лестнице. Рэй достал проездной и миновал турникет. Я прошла следом, воспользовавшись заранее купленным разовым билетом. Помимо метрополитена у меня были припасены билеты на JR[16] и коммерческую электричку, за билетами пришлось сбегать до станции неподалеку.

— Чтобы выяснить правду, требуется тщательная подготовка, не так ли? — мне показалось, что я слышу голос женщины. Но он не принадлежал ей. Это был мой собственный голос. Рэй сел на поезд, я зашла в соседний вагон. Состав сильно трясло из стороны в сторону. Подчиняясь этой вибрации, тело тяжело раскачивалось. Я стала наблюдать за Рэем, который оказался в ближнем ко мне конце вагона. Он стоял прямо, его спина тоже покачивалась. В металлическом поручне, криво вытягиваясь, отражалось моё бледное лицо.

Глядя в искаженное отражение собственного лица, я не заметила, как оно превратилось в совершенно чужое лицо.

— Ах, — вздрогнула я. Тогда-то это и произошло. Я впервые обнаружила своих преследователей.

Лицо, что я видела, казалось не то женским, не то мужским, однако его выражение и отдаленно не напоминало моё, это лицо, которое было всего лишь отражением в серебристой поверхности поручня, сверлило меня своим леденящим взглядом.

— Совпали, — прошептала я.

Мое лицо и лицо незнакомца совпали одно с другим, отражение искривилось еще сильнее.

Состав нещадно трясло. Я наблюдала за Рэем. Он стоял, уставившись в темноту за окном, чуть ссутулив плечи в темно-зеленом пиджаке. На его повернутом в профиль лице едва заметно проступала усталость. Он был рядом, но в то же время непреодолимо далеко от меня.

Рэй вышел из поезда через станцию. Смешавшись с толпой, я вышла следом. Расстояние между нами то увеличивалось, то сокращалось, временами в толкотне я оказывалась настолько близко, что могла прикоснуться к нему, стоило мне протянуть руку, тогда я едва удерживалась, чтобы не окликнуть мужа.

— Он не обернется, даже если окликнешь, — прошептало на ухо скользящее рядом существо.

— Да, наверное, — ответила я, не раскрывая рта.

Рэй шел вперед и вперед. Он стремился к ней. К женщине с родинкой на шее. Я знала, что он даже не заметит моего прикосновения. Казалось, между нами выросла тонкая холодная стена.

Женщина шла впереди. В тот момент, когда она обернулась, и их взгляды встретились, вокруг них вспыхнуло ослепительное сияние. Больше я ничего не видела.

Они сидели в гостиничном холле. Перед женщиной стоял высокий бокал. Поднеся его к губам, она едва пригубила бледно-зеленое, похожее на коктейль содержимое, после чего вернула бокал на место и пристально посмотрела на Рэя.

Говорил один Рэй. То, как он делал это, совсем не походило на деловую беседу, когда из портфеля извлекают документы и начинают жестикулировать, втолковывая что-то партнеру, наоборот, атмосфера вокруг них была до ужаса интимной.

Рэй тоже сделал заказ. Вскоре официант принес блюдо и бокал и поставил их перед Рэем. Муж выдвинул тарелку на середину стола поближе к женщине. Протянув руку, она изящно подхватила двумя пальцами тонкую маленькую штучку и положила её в рот. Затем она взяла салфетку и вытерла пальцы. Рэй, потянувшись в свою очередь к тарелке, извлёк оттуда кусочек побольше и целиком отправил в рот. Женщина ловила взглядом каждое его движение, наблюдая, как он облизнул кончики пальцев и принялся жевать.

Я стояла в фойе гостиницы, откуда зал для отдыха просматривался почти полностью. Фойе, где я находилась, плавно переходило в место, где сейчас был Рэй. Но нас разделяла женщина. Моментально ненависть переполнила меня.

Ненависть застучала в венах по всему телу, задрожали ноги. Добравшись до большого кресла в фойе, я рухнула в него. Теперь Рэй и женщина стали видны лишь наполовину. Но я продолжала остро чувствовать их присутствие. Меня не покидало ощущение, что я слышу их голоса. Хотя не должна была слышать, они сидели слишком далеко.

— Рэй, — промолвила женщина.

Рэй произнес её имя. Его губы двигались необычайно мягко, какое же имя они произнесли?

— Рэй, — снова позвала женщина.

Ничего, не ответив, Рэй молча теребил её ладонь.

Слышно не было, но мне казалось, будто я слышу. Видно не было, но мне казалось, будто я вижу.

— Простите, пожалуйста, — раздался чей-то голос. Он шел откуда-то издалека. Я опустила голову.

— Простите, пожалуйста, — повторил голос.

Я подняла глаза и сквозь занавес растрепанных волос увидела перед собой мужчину в гостиничной форме.

— Вам плохо? Может, принести воды? — спросил он. Отказавшись, я бодро вскинула голову:

— Спасибо. Всё в порядке.

Мужчина в форме поклонился.

— Хорошо, — сказал он и удалился.

— Рэй, — прозвучал голос женщины. Он не звучал на самом деле, но я ощущала, будто он доносился оттуда.

— И что было дальше? — спросила женщина.

— Не помню, — ответила я. Меня окружал праздничный шум Манадзуру.

— Но ведь праздник уже кончился, — удивилась я. Женщина весело помотала головой.

— Сейчас всё вернется на свои места.

Микоси продолжал свое шествие. Мужчины в традиционных рубахах со скрученными повязками на головах обливались потом. Подчиняясь их движению, микоси качался то вверх, то вниз. Паланкины разных кварталов, будто соперничая друг с другом, то сходились, то расходились на дороге. Музыканты, стоя на движущемся грузовике, дули в флейты и били в барабаны. Пристроившись рядом с моим плечом, женщина, закрыв глаза, вслушивалась в слаженный ритм, который, казалось, как бесконечность, мог повторяться сколько угодно долго.

— Да, нет. Ты, верно, помнишь, — прошептала она. Её едва различимый, тонущий в окружающем шуме голос прозвучал удивительно отчетливо.

Может быть, и правда, я не забыла это. Рэй вместе с женщиной зашел в лифт, не имея возможности проникнуть туда, где они оказались наедине друг с другом, я беспомощно уставилась в табло, наблюдая, как один за другим меняются этажи. Неужели я и в самом деле стояла и смотрела, как подряд загораются не верхние этажи с ресторанами и не нижние, где располагались залы для свадебных церемоний, а лишь средние этажи спальных номеров.

— Может, и в самом деле видела, — заглядывая мне в лицо, опять прошептала женщина. Я отвернулась и всеми мыслями воззвала к Момо.

Нет, я не видела. Этой картины никогда не вставало перед моими глазами. Это всего лишь моя выдумка. Просто она раздулась в моём сознании до невероятных размеров. Словно летние облака, которые рвутся и тут же принимают новую форму, едва округлившись, опять вытягиваются с какого-нибудь края и снова разрываются на мелкие клочки, мои фантазии, просачиваясь сквозь щёлочку в череде мыслей, постоянно меняют свои очертания, делаясь то громадными, то крошечными, то, превратившись в нечто страшное, вдруг вспыхивают ярким сиянием. Должно быть, и то, что произошло, всё есть фантазия того же рода.

«Надо будет привезти Момо на праздник в следующем году», — думала я. Кто скажет, где настоящие воспоминания, а где нет, быть может, я до последнего момента помнила то, чего с самого начала не было; праздник будет шествовать во всем своем блеске, а я в следующем году буду стоять рядом с Момо, чувствуя, как нарастает мощь торжества, и…

— Не уплывай, — прервала мои мысли женщина, и я словно рухнула на дно глубокой ямы. Тут же я обнаружила, что тело стало прозрачным. Совсем как у моей спутницы. Её голос звучал печально.

«Момо, — подумала я. — Милая Момо. Моя милая Момо», — продолжала думать я, становясь все прозрачнее. Ханадаси и вереница окружавших её мужчин двигались в танце, растянувшись на дороге, ведущей вверх по склону.

Так я брела вслед за женщиной, между тем мы оказались в самой глубине городка. Очнувшись, я обнаружила, что стою, прислонившись к ветхой колонне заброшенного строения посреди пустоши, куда меня вывела бегущая вверх по склону дорожка; сквозь щели в стене мелькало море.

— Опять исчезли звуки, — заметила я, женщина кивнула. Не было слышно ни единого звука, оттого казалось, что пространство внезапно разверзлось вокруг меня пустотой. И в этой пустоте рядом возникло несколько незнакомых существ. По виду они были куда тяжелее, чем те невесомые создания, что преследовали меня в универмаге, но в то же время их тела не имели четких очертаний.

— Не обращай внимания, и они отстанут сами, — посоветовала женщина.

— Знаю. Я сама хорошо это знаю.

То был не единственный раз, когда я видела его с другой женщиной.

Рэй сказал мне, что задержится вечером из-за вечеринки по случаю ухода одного из его коллег. Я ужинала раньше обычного вместе с Момо. Я приняла ванну и уложила дочь в постель. Завтра нам предстояла поездка на спортивные соревнования среди воспитанников детского сада, куда вскоре мы собирались отдать Момо, поэтому накануне вечером ей надо было поскорее заснуть.

— Я буду есть бэнто, да? — уже с ужина Момо пребывала в крайнем возбуждении. Слова «бэнто» и «соревнования» не сходили у неё с языка.

— Есё банан хосю взять, — попросила она, — и ранец тоже.

— Ну-ну, ранец тебе еще рано. Когда в школу пойдешь, тогда будет тебе и ранец, — не согласилась я, Момо пришла в бурное негодование. Ранцы, бэнто, соревнования, площадки для игр, тряпичный заяц Кийко — всё смешалось в ее голове в гремучую смесь. Момо окончательно разбушевалась.

— Хочу банан! — уже в истерике закричала она.

Чтобы утихомирить дочь, пришлось пообещать ей банан. После того как Момо уснула, я побежала в супермаркет, который работал допоздна. Вымытые волосы еще не до конца просохли. Ветерок близящегося к закату лета окутывал тело прохладой.

В темноте возле супермаркета стоял Рэй, рядом с ним была женщина. Прижавшись друг к другу, они о чем-то шептались.

— Ах, — вырвался у меня громкий вздох.

«Как он посмел, так близко?!» — изо всех сил я вглядывалась в темноту. Из неё проступал силуэт Рэя и силуэт женщины рядом с ним. Но чем дольше я всматривалась, тем больше сомневалась: Рэй ли это, и действительно ли там рядом с ним — женщина.

В спешке я купила бананы. Ещё салфетки и яблоки. Я надеялась, что, закончив покупки, не увижу их больше. Однако, когда я вышла из магазина, тени оставались на прежнем месте.

— Эй, — окликнула я Рэя. У меня все еще не получалось непринужденно звать его по имени. Тень повыше обернулась. Свет уличного фонаря падал в мою сторону, поэтому мне так и не удалось разглядеть лица стоящего передо мной человека. Бананы и яблоки в белом фирменном пакете вдруг стали сильно оттягивать руку.

Две тени так и остались стоять там, прижавшись друг к другу.

— В день соревнований была хорошая погода? — поинтересовалась женщина.

— А? — переспросила я.

— Ты же с ребенком ходила смотреть на соревнования?

Вроде бы, да. Кажется, мы с Момо, упаковав яблоки и бананы в пластиковый контейнер и захватив с собой подстилку, отправились вдвоем на площадку детского сада, где уже реяли полощущиеся на ветру флаги разных стран, смотреть соревнования.

— Рэй тоже был, — вспомнила я.

Было воскресенье. Проснувшись, я обнаружила Рэя, который как ни в чем не бывало спал рядом.

— Доброе утро, — бодро поприветствовал меня Рэй.

Момо еще посапывала во сне.

Мы все трое спали в одной комнате. Слева от меня лежала Момо, а справа — Рэй, так что наши постели образовывали на полу букву Ж, одна крайняя палочка которой поменялась местами со средней.

— Ш-ш-ш, — поднесла я палец к губам и прильнула щекой к его груди. Рэй уже хотел было встать, но опять откинулся на постель.

— Обними, — вырвался из моей груди вздох желания.

Рэй колебался.

— Ну же, не тяни, — настойчиво посмотрела я ему в глаза. В радужке отражалась часть моего лица. Я дотронулась пальцами до брюк его пижамы.

Пустив в ход всю ладонь, я с удовлетворением почувствовала его возбуждение.

Момо что-то промычала. Её голос вырвался сквозь сонное сопение. Рэй, не шевелясь, подчинился ласкавшей его руке. Я легла сверху. Наши тела оказались распластанными друг на друге, словно футон и покрывающее его одеяло. Приподнявшись на руках, я переместила бедра туда, где только что была моя рука, к самой вершине.

— Вошёл, — прошептала я, Рэй едва заметно нахмурился.

«Мучительное выражение», — наблюдая за его лицом, начала двигаться я. Его плоть легко скользила внутри меня. Закрыв глаза, Рэй, казалось, лишь безучастно сносил это движение. Но, несмотря на это, я ощутила, как его тело мгновенно подхватило начатый мною ритм. Словно по немому сговору, мы двигались с ним в один лад. Наконец, он извергся в меня тихо, чтобы не разбудить Момо, и глубоко.

Просыпаясь, заворочалась Момо. От меня исходил запах Рэя. Сжавшись, я поспешила в ванну и встала под душ. Из нутра хлынул поток и заструился по телу вместе с водой. Я вновь сжалась, сдерживая его. Мне хотелось, чтобы он проник в самые глубины и там, в потаенном уголке моего тела, зародил существо, которое потом обретет человеческие формы. «Пусть он заставит меня вновь почувствовать эту мучительную тошноту», — мысленно молила я.

— Мамоська, — позвала Момо, распахнув двери ванной комнаты. — Возьмёсь бананы, ладно? Сегодня на небе солнысько!

Её голосок, ещё похожий на лепет грудничка, был таким милым и по-младенчески нежным, что мне тут же захотелось сжать её в объятьях, зарывшись лицом в маленькое тельце.

Сидя на площадке детского сада, Рэй выглядел утомленным. Нещадно палило солнце.

— Что-то я устал. Дел в последнее время навалилось… — пожаловался он и вытянулся на серебристо-сером покрывале. Накрыв панамой лицо, он положил голову на скрещенные под затылком руки и поставил на землю согнутые в коленях ноги. Так его можно было принять за любого другого мужчину.

— В следующем году и наша Момо в садик пойдет, — из-под шапки глухо пробубнил Рэй.

В тот день Момо тоже должна была бежать наперегонки с другими такими же, как она, малышами, которые еще не ходили в садик.

— Я следуюсяя побегу, — стащив панамку с лица Рэя, сообщила ему она.

— Хорошо, хорошо, — повиновался он, снова принимая сидячее положение.

Посадив Момо к себе на колени, он взял её обеими руками под мышки и несколько раз подкинул. Момо залилась пронзительным смехом.

— И меня, и меня… — Рэя тут же обступили такие же, как Момо, мальчишки, возившиеся поблизости.

— Нельзя, — заявила им она. — Мой папа только Момо касяет.

Внезапно я почувствовала волнение. Солнечные лучи неистово палили. Я родила от Рэя дочь, и теперь мы все трое жили вместе, словно горошины в одном стручке, ведь все это время я ждала, что быт притупит чувства, солнце обжигало, но не от жары меня бросило вдруг в пот.

К стартовой отметке уже подтянулись малыши, которые еще не ходили в садик. С неприкаянным видом они мялись на месте, от отчаянного стеснения крепко вцепившись в руку родителя. Момо тоже не выпускала мою руку.

— Посли вместе, а? — подняв ко мне лицо, попросила она несчастным голоском.

— Хочешь со мной бежать? Нет, давай сама. Ты же у меня большая, правда?

Глаза Момо тут же наполнились слезами. Раскачивающейся походкой к нам подошел Рэй. Наклонившись, он заглянул ей в лицо и рассмеялся.

— Э-эх, — крякнул он и водрузил Момо к себе на плечи. Прозвучал гонг, и Рэй зашагал по беговой дорожке среди сиротливо семенящих ребятишек. Момо с серьезной физиономией восседала на муже. Крепко зацепившись ногами за покачивающиеся вверх-вниз плечи Рэя, она окинула взглядом бегущих внизу детей, а затем устремила свой взор вдаль прямо перед собой.

— Посмотрите-ка, у нас тут и папа, — раздался голос из рупора. Это директор садика комментировал происходящее на площадке.

— Друзья, поднажмите. Все, все — давайте, давайте, — ласково подбадривал голос.

Малыши бежали по дорожке. Оставив идущего Рэя, далеко позади, они один за другим пересекли финишную черту. Он же, так и неся Момо на плечах, продолжал невозмутимо шагать вперед.

«Не забирай у меня Момо», — пронеслось в голове. Или, может быть, я подумала: «Не забирай у меня Рэя»?

От одной мысли, что нас троих могут разлучить, в груди бешено заколотилось сердце. Тело покрыл липкий пот. Невыносимо палило солнце. Момо бросилась ко мне. Она уже слезла с плеч отца на финише.

— Мамоська! — закричала она.

— Кэй, что с тобой? — подбежал Рэй. Вдруг я почувствовала, что мое тело рассыпается на мелкие кусочки. Я повалилась на покрывало и закрыла глаза.

— Всё-таки ты слабая, — проговорила женщина.

— Правда? Я слабая? — переспросила я.

Я всё еще была в Манадзуру. Тело истончилось, пейзаж перед глазами менялся с бешеной быстротой, не вызывало сомнений лишь то, что я в Манадзуру.

— А ведь ты можешь жить.

Да? Действительно ли я жила всё это время?

— Ну, по крайней мере, ты не умерла. Для нас это роскошь.

«Роскошь, — мысли вяло плавали в голове. — Значит, Рэй действительно умер».

— Пока не вспомнишь всё до конца, ты не сможешь встретиться с ним, с тем мужчиной.

— Что? — встрепенулась я. — Он жив?

— Ты должна вспомнить, — только промолвила она и исчезла. Всегда, всегда, она исчезает в самый ответственный момент.

Превозмогая усталость во всем теле, я побрела дальше. Я шла к берегу, шла очень долго. Вдоль дороги теснились съестные лавки, они по случаю праздничного гулянья развернули торговлю до самой ночи. Фонари на лавках излучали мигающее свечение.

Там был мужчина. Он прильнул к женщине. Там, на морском берегу, во тьме. Женщина сжимала его горло. Мужчина не сопротивлялся.

— Эй, — проговорила женщина. — Больно? Тебе больно?

— Больно, — ответил мужчина. Это был голос Рэя. Его спрашивал мой собственный голос.

Когда же я убила Рэя?

Женщина и мужчина тут же исчезли в темноте. Вместо них появился младенец. Его родила я. Нет, не родила. Рэй излившись в меня, зачал нашего ребенка. Но сразу после этого он ушёл, и я сделала аборт.

Сначала я не решалась сделать это. Думала, что он вот-вот вернется ко мне. Так же внезапно, как исчез. Рэй вернется. Уже почти отчаявшись, в тайне я продолжала надеяться.

Рэй пропал, когда на дворе стояли последние жаркие дни. Ещё трещали поздние цикады, а каждую ночь под утро лоб Момо становился мокрым от пота. На соревнования мы ходили в самом начале сентября, в середине того же месяца исчез Рэй. Он ушел, так и не узнав о моей беременности.

Этот ребенок не появился на свет, но сейчас я отчетливо видела, как он ползет по берегу. Линией волос надо лбом он сильно походил на Рэя, я услышала полный сил и энергии плач. Копошащийся на земле малыш издавал крик, который мог бы заглушить даже истошную трескотню цикад на исходе лета.

— Там нет этого ребенка, — попыталась сказать я, как женщина. Однако младенец не исчез. Мой голос напоминал голос женщины. В голове звучал её голос. Выходя наружу, он превращался в мой собственный.

— Я не убивала Рэя! — выдавила я из себя в темноту, словно лопнула натянутая струна.

Вдруг я опять оказалась на площадке у бассейна в гостинице. Висящий под потолком вентилятор в колониальном стиле медленно перемешивал тепловатый воздух.

Я сидела в поезде, уже готовом к отбытию, прислонившись щекой к оконному стеклу. Лето было в самом разгаре, но мне вдруг подумалось, что уже через полтора месяца повеет осенний ветерок, и насекомые запоют совсем другую песню. Визгливые цикады утихнут, а вместо них воздух наполнится печальным звоном осенних букашек.

— Манадзуру, — произнесла я вслух.

Поезд заскользил вдоль платформы. Сидя со стороны моря, я взглядом провожала уплывающий вдаль пейзаж. Ряды домов оборвались, а заросли деревьев на глазах становились все гуще и гуще. Спустя некоторое время поезд нырнул в тоннель.

Когда тоннель кончился, за окном Манадзуру уже не было. Бушевали волны. По шоссе вдоль самой кромки моря друг за другом ехали два автомобиля. Казалось, волны вот-вот захлестнут их вместе с крышей, но этого не происходило. Поезд мчался прочь от Манадзуру, унося меня всё дальше от его призрачных пейзажей. Там машины непременно бы смыло волной и затянуло на морское дно.

«Манадзуру», — произнесла я, а потом продолжила: «Токио». В этом поезде я могла, словно в капсуле, переместиться из одного пункта в другой. Капсула переносила меня из царства призраков в реальность и вновь обратно — из земного мира в мир потусторонний.

Я вспомнила про Сэйдзи.

«В Токио есть Сэйдзи. Как приеду, сразу с вокзала позвоню ему. Может, удастся встретиться хоть на чуть-чуть», — думала я. Субстанция, которую исторгло тело Рэя, там, в видении на берегу, всё еще колыхалась у меня внутри. Пальцы еще помнили, как они сдавливали его шею. Но и это ощущение становилось всё слабее и слабее. «Как доеду до Кодзу, наверное, совсем пройдет», — размышляла я.

Мелко подрагивая, поезд, а вместе с ним и я, ворвался во временное пространство реального мира.

Глава 6

Я тихонько отворила завешенную жалюзи дверь. Все в доме еще спали. Яцудэ, которая росла в нашем маленьком садике, распушила молодые листочки, а на единственном дереве хурмы уже завязались крошечные твердые плоды зеленого цвета. Опустившись на корточки, я рассеяно уставилась перед собой.

Я предложила Сэйдзи встретиться, но он отказался.

— Нет времени, — коротко объяснил он и повесил трубку.

Время в Токио бежало быстро. В школе прошел фестиваль культуры, после него у Момо было два выходных.

— Может, сходим куда-нибудь в кафе? — предложила я, но Момо мотнула головой:

— Не хочу. У меня есть всякие дела.

Сославшись на всякие дела, Момо, тем не менее, все выходные просидела у себя в комнате. Ненадолго отлучившись после обеда из дома, она вернулась с маленьким пакетом в руке. Там лежала книга или диск, а, может, что-то еще. Не спрашивая, я молча смотрела в спину удаляющейся в свою комнату Момо.

— Слышишь, с кем ты была на поле? — продолжала я допытываться уже без особого энтузиазма. С того дня Момо перестала ходить в библиотеку, и только едва уловимые признаки её присутствия вытапливались сквозь запертую дверь комнаты, где она сидела в полном одиночестве.

На хурму опустилась хиёдори[17] и пронзительно защебетала. Тут же подлетела еще одна. Усевшись на ветку по соседству, она на некоторое время замерла, а потом, вновь ожив, перелетела на ветку пониже. Туда же порхнула и первая птичка. Перекликаясь о чем-то своем, птицы беспокойно прыгали с ветки на ветку: то вверх, то вниз, то вбок. К ним присоединилась еще одна, и теперь уже было не понять, кто где сидит и кто из них пищит.

Солнечный свет был напоен свежестью. Наверное, оттого что на дворе еще стояло утро. Не успев выдубиться за день, свет лился в своем чистом, натуральном виде. Я почувствовала запах и вспомнила, что на кухне кипит кастрюля с замоченными с вечера сушеными анчоусами. Поспешив обратно на кухню, я убавила огонь. Анчоусы всплыли на поверхность. Там же плавала густая пена. Выключив плиту, я шумовкой выловила рыбу. На кухню ворвался порыв ветра, зашуршали прижатые к холодильнику магнитами бумажки. Дверь в сад я оставила открытой.

Комната наполнилась громким бумажным шелестом. Взъерошенные клочки бумаги, казалось, вот-вот оторвутся от магнитов, однако те удерживали их на месте. Пискнула хиёдори, легкий ветерок снова дунул в кухню.

Момо опустила голову, и я заметила, как на её шее блестит нежный пушок. Зная, что ей не нравятся мои прикосновения, я просто смотрела на него.

— Бабушка, завтра я не буду брать бэнто. Мы будем готовить сами.

Момо заговаривала только с мамой. Она старалась даже не поворачиваться ко мне.

— Неужели я вела себя так же? — спросила я маму.

— Ты была менее постоянна в своем поведении.

— Постоянна? — переспросила я.

— Ну, да. Ты то вдруг становилась какой-то жесткой, то оттаивала. Иногда была сущим ребенком, а через миг неожиданно превращалась во взрослого человека.

— Наверное, это такой возраст.

— Возраст… Самое простое — всё на него списывать, — прикрыв глаза, пробормотала мама. — Это не возраст. Должно быть, это начало.

— Начало?

— Ну, да. Начало конца.

— Конца?

— Да. Однажды ты перестала быть той маленькой Кэй, глядь — уже совсем другой человек. Вот тебе и конец.

— В самом деле? Все так серьезно? — рассмеялась я. Мама тоже засмеялась:

— Не так-то просто взрослеть. Да, совсем не легко. Ты и сейчас постоянством не отличаешься.

Придя к согласию, мы опять рассмеялись.

— Тебе хочется чаще прикасаться к Момо, ведь так? — тихо спросила мама. — Но ты же понимаешь, что человеку не легко позволить другому прикасаться к себе, — продолжила она.

Не веря своим ушам, я удивленно уставилась на маму. Её лицо было совершенно спокойным.

— Даже собственный ребенок? Ребенок, в котором течет моя кровь, ребенок, которого я родила в муках? — выпалила я.

— Ну же, Кэй. Ты же сама еще ребенок, — опять засмеялась она. — Что с тобой случилось? Когда-то давно со мной ты была такой же.

В мягком звучании её голоса почувствовалась натянутая нотка. Должно быть, когда-то я тоже причиняла ей боль.

— Будешь анчоусы? Я их сварила с морской капустой в соевом соусе. Тебе с твоим давлением немножко можно, я думаю. Давай с чаем поедим, — начала болтать я, стараясь скорее вернуться в обычную жизнь. Здесь, в Токио, эта обычная жизнь царила везде. В ней можно было спрятаться. В Манадзуру же не было ничего.

— О, ну что ж, с удовольствием попробую, — вслед за мной очень буднично отозвалась мама, и мы вдвоем, словно выполняя определенную формальность, стали вместе потягивать чай.

Сумерки еще не совсем сгустились в ночь. В полумраке, выхваченном из окрестной тьмы светом редких фонарей, меня ждал Сэйдзи.

— Сэйдзи! — воскликнула я и кинулась к нему на грудь.

— Что случилось? — опешил он.

— Хотела увидеть тебя.

— Сегодня я слышу прямые ответы?

— Я всегда говорю прямо.

— Ну да, я и забыл, — промолвил он, проведя кончиками пальцев по моему подбородку. Этой ночью моё тело жаждало Сэйдзи. Его кожа, запах, движения, настроение — всё это было мне необходимо сегодня.

— Давай сделаем это до ужина, пойдем, — всей своей ладонью обхватив руку Сэйдзи, взмолилась я. Тело покрылось потом. Хотя на улице было прохладно. Хурма уже налилась цветом.

— Можно сорвать? — спросила Момо у мамы.

— Еще рано. К тому же, эта хурма хоть и спелая, иногда сильно вяжет. Помнишь, как-то давным-давно Юкино-тян откусила кусочек и сразу выплюнула, — ответила мама.

Не расплетая рук, мы с Сэйдзи зашли в гостиницу и сняли номер. В лифте я приникла к его губам.

— Что с тобой? — чуть отстранившись, промолвил Сэйдзи. Издав глухое урчание, лифт остановился. Створки кабины разъехались, и впереди забрезжил свет лампы, висящей над дверью в конце коридора.

— Вот эта комната, скорее, — подтолкнув в спину Сэйдзи, я устремилась к двери.

— Да, что случилось? — снова спросил он.

— Хочу заняться этим. С тобой, — выпалила я.

— Ну и дела, — пробормотал он, снимая пиджак. Бережно повесив его на вешалку, он аккуратно поправил съехавшие подплечники. Я села на огромную кровать. От резкого приземления, тело подбросило вверх.

— Хочу, хочу, — твердила я. Чувствуя, как со звучанием собственного голоса, желание понемногу утихает, я повторяла это снова и снова. Но страсть утихала лишь снаружи. Неутолимая жажда, зажатая где-то глубоко внутри меня, не знала покоя.

— Не оставляй меня! — молила я Сэйдзи.

— Тебя оставил не я, — тихо ответил он.

Мысли путались в голове: сбежал не он, не Сэйдзи. Тогда кто это мог быть? Я зарылась лицом на груди у Сэйдзи. Он погладил меня по волосам.

— Ты такой ласковый сегодня.

— Я стараюсь, потому что ты сейчас так хочешь.

— Но не будь со мной ласков в постели. Я прошу тебя, — снова выдохнула я. Сэйдзи накрыл мои губы своими. В рот проник его большой язык. Он был мокрым и приятным на вкус. Я жадно втянула его в себя.

Он погружался глубоко в меня, но я никак не могла насытиться. И всё же тело устало. Стараясь сохранять спокойное выражение лица, мы рука об руку вышли из гостиницы.

— Что будем есть? Как насчет мяса? — предложил Сэйдзи.

— Мясо, которое бегало по полям и горам?

— Сегодня у нас полное взаимопонимание, — смеясь, заметил он.

Делая в ресторане заказ, я ощущала, как тело все еще бушует внутри. Взяв со стола бокал, который официант уже успел наполнить минеральной водой, я шумными глотками осушила его. Вода струйкой проделала дорожку внутри меня, сразу стало немного легче.

— Что случилось? — спросил Сэйдзи.

— Не понимаю, о чём ты, — отозвалась я.

— Чего ты боишься?

— Боюсь? Я?

— Я ошибаюсь?

В полном молчании один за другим я отправляла куски со своей тарелки в рот. Когда попадалась кость, я обсасывала её. Затем, сполоснув пальцы в серебристой пиале с водой, я вытерла их тряпичной салфеткой, вода тут же впиталась в ткань. Взяв в руку тяжелый нож, я погрузила его конец в краешек мясного куска, острое лезвие легко рассекло волокна. Я хранила безмолвие, но внутри меня всё кричало.

— Вкус есть?

— Есть. Вкусно, — ответила я, а душа разрывалась от невероятного гула.

Сэйдзи вздохнул. Сидя напротив, он смотрел прямо на меня. Опустив глаза, я продолжала орудовать вилкой и ножом. Краешек рта испачкал соус. Я поднесла салфетку и вытерла губы. Вытирая, я почувствовала, какие они горячие.

— Не смотри на меня так.

— Скажи, чего ты боишься? — Сэйдзи не сводил с меня пристального взгляда. Он не внял моей просьбе. Рот наполнился вкусом еды.

— Почему ты боишься? Ты же со мной, — от его голоса веяло спокойствием. Этот голос заставил разом умолкнуть гул в моей душе. Но, умолкнув на миг, гул в следующую секунду вернулся.

— Я вспомнила, — не открывая рта, в глубине сердца ответила я. — Я вспомнила. Там, в Манадзуру. Ночью на пляже.

Сэйдзи протянул руку и, проведя большим пальцем по моим губам, стер с них остатки соуса, которые не захватила салфетка.

Когда я вернулась, Момо была дома. Она листала календарь. Страницы с месяцами были оторваны до ноября, до конца осталось всего два листочка.

— У тебя какие-то планы?

— Да нет, — сухо ответила Момо и резко отвернулась. Но потом, словно передумав, снова обернулась ко мне.

— Если бы папа был жив, сколько бы ему исполнилось лет?

— А?! — вырвался у меня невольный возглас. То ли на слова «если бы был жив», то ли на вопрос «сколько бы исполнилось лет». Так и не разобравшись, я ответила как ни в чем не бывало:

— Он на два года старше меня. Выходит что 47.

— У папы же день рождения осенью?

— Правда? Осенью? Разве ноябрь еще не зима? — до сих пор мне ни разу не приходилось задумываться о том, в какое время года Рэй появился на свет. Значит, она все время думает о нем. Всё время, об отце, которого нет рядом.

— А у меня — весной, да?

— Да, ты весенний ребенок. Кстати, хочешь пирожное? — постаралась я перевести разговор на другую тему. В последнее время мы почти перестали вместе, как прежде, лакомиться сладостями. Она только и делала, что сердито отворачивалась от меня.

— Хочу, хочу, — радостно защебетала Момо. Стремясь не нарушить её радостного настроения, я, молча, достала с полки блюдо и, аккуратно открыв коробку, извлекла на свет изящно украшенное пирожное.

Момо взяла в руки каштановое пирожное, его выбирал Сэйдзи.

— Девочки, кажется, любят такое, — мягким голосом промолвил он, попросив упаковать специально для неё отложенный после ужина десерт.

— Вкусно, где купила? — ломая тонко выдавленные кружева крема, спросила Момо.

— В Эбису. По работе пришлось съездить, — я не произносила при Момо имени Сэйдзи, сводя все касающиеся его темы к неопределенному слову «работа».

— А с кем ты ездила?

Момо поняла мою уловку. Она уже приготовилась выудить из меня то расплывчатое и скользкое, что всегда пряталось за словом «работа». Ведь она еще не подозревала, что, выудив правду, в конце концов будет ею тяготиться.

— С мужчиной.

— С таким, как папа?

— Нет, не таким.

На меня посыпались искорки. Не вспышка искр, а лишь отдельные мерцающие, врезающиеся в темноту искорки её отвращения разлетелись вокруг.

— Что ты помнишь об отце? — не обращая внимания на реакцию Момо, спросила я.

— Конечно же, ничего! Мне было всего три года.

В самом деле. Момо исполнилось три года, когда Рэй ушел. «Не знает, как уколоть», — подумала я, и вдруг мне стало жаль её. Жаль так же, как когда-то давно. И набитый кремом рот, и уже оформившиеся скулы, и тоненькие руки, сражающиеся с выбившейся прядкой волос, — все заставляло сердце сжиматься от жалости.

Заскрипели ступеньки. Должно быть, мама спускалась вниз.

— Будешь пирожное? — весело окликнула я её. Момо продолжала осыпать меня своим раздражением.

— Нет, спасибо, мне не надо, — послышался через стенку унылый ответ.

От отца Рэя пришло письмо.

«Я окончательно перестал надеяться, что сын жив. Поэтому выбрал посмертное имя и заказал табличку для того, чтобы отслужить панихиду. Прошу меня простить, что не посоветовался с Вами. Я чувствую, что уже скоро и сам уйду к нему. Вы, наверное, еще не исключили его из домовой книги? Поступайте, как Вы посчитаете нужным. Всего Вам хорошего, и берегите себя».

Мне вспомнился дом, стоящий среди холмов, в городке на побережье внутреннего моря. Он, как и все остальные дома в округе, был стеной прилеплен к стене соседнего здания. Между ними по крутым склонам и подъемам, словно лабиринт, петляли улочки. По вечерам в воздухе висел запах пищи. Еле уловимый запах. Вместе с ним из дома, примостившегося внизу на приступке, долетали звуки ужина.

С исчезновения Рэя прошло тринадцать лет.

И сейчас, словно выждав удобный момент, все разом сочли его погибшим.

— Пишет, что заказал табличку, — сообщила я маме.

— А посмертное имя какое?

— В письме не было написано.

В переулке, где мы шагали с Рэем, было полно кошек. Белые, черные, полосатые — они выскакивали на каждом шагу откуда-нибудь из подворотни или из сточной канавы.

— Как на пружинках, — засмеялся Рэй.

Мы ездили в родной городок Рэя незадолго до свадьбы, чтобы представить меня его родным.

— И отец, и мать, и сестра родились и выросли там, — объяснил Рэй. — Знаешь, это всего лишь маленький городок возле моря.

Меня угощали рыбой из залива. Её подали к столу в жареном и тушеном виде, а также сделанное из неё же сасими. По вкусу она была мягче и слаще, чем рыба в Канто. Соевый соус тоже отличался от токийского своей сладостью и тягучестью. От долгого сидения на коленях затекли ноги, и я незаметно перенесла вес тела на одно бедро.

Через год после того, как я ездила к родным Рэя, его младшая сестра вышла замуж и переехала в соседний городок. На свадьбе она была в цунокакуси[18]. Старики тянули свадебную песню. Оставив маме новорожденную Момо, мы с Рэем присутствовали на церемонии. За то недолгое время до исчезновения мужа, сестра родила мальчика, сразу после этого умерла мать Рэя, а в следующем году в семье сестры появился еще один мальчик-погодка. Казалось, что за этот период жизни столько всего случилось, хотя прошло всего четыре — пять лет.

— Неужели Рэя и в самом деле уже нет в живых?

Мама ничего не ответила.

— И у тебя, Кэй, седины прибавилось, — вместо этого заметила она. — В будничной жизни можно спрятать всё, что угодно. Всё, о чём не хочется открыто заявлять.

— Почему бы тебе не написать роман? — предложил Сэйдзи.

— Я пыталась писать что-то вроде новелл, но роман, похоже, не мой жанр.

Мы сидели в кафе друг против друга. Интересно, сколько лет Сэйдзи не заговаривал со мной о работе? С выхода моего первого сборника эссе прошло уже почти десять лет.

— Почему тебе опять пришла идея работать со мной?

Я думала, что мы оба намеренно избегаем этой темы.

Вероятно, есть люди, которым нравится сочетать сексуальные взаимоотношения с деловыми, но я явно не относилась к их числу. Сэйдзи, как казалось раньше, тоже.

— Особого повода нет, — проговорил Сэйдзи и следом обмолвился, — но…

— Что «но»?

— Просто я люблю, как вы пишете.

На слово «люблю» тело откликнулось неприятной болью.

— Но почему именно сейчас?

— Знаете, я все время думал об этом.

«Перестань говорить так официально», — чуть было не вырвалось у меня. Но Сэйдзи всегда разговаривал со мной так. Вот уже десять лет подряд он смеялся одним и тем же беззвучным смехом и говорил одними и теми же вежливыми фразами.

— Значит, это конец? Мы больше не будем вместе? — с моих губ слетели слова встревоженной женщины. Я и в самом деле была в смятении.

— Не говорите так, — тихо ответил Сэйдзи.

— Но я больше не думаю о Рэе, совсем не думаю, — шепотом закричала я.

— Неужели?

Посыпалось. Так же, как у Момо. Чувства Сэйдзи разлетелись вокруг. Это походило не на искры, а скорее на то, будто в воздух швырнули горсть мелких и острых осколков.

— Ты говорил мне о ревности. Это из-за неё?

— Наверное, дело не в ревности.

— Тогда из-за чего? — допытывалась я. Заморосив, чувства Сэйдзи, не прекращая, продолжали осыпать меня.

— Может, я потерял надежду.

— Надежду? — у меня заныло под ложечкой. Слова «надежда» и «люблю» равно причиняли мне боль.

— Давай выйдем отсюда. Здесь очень жарко. Пройдемся по ветерку, — цепляясь за соломинку, попросила я. Сэйдзи опустил глаза и раскрыл блокнот. Я невольно залюбовалась жестким профилем его лица.

— Сэйдзи, — обвив его руками, выдохнула я и, спрятав лицо у него на груди, пробормотала. — Не хочу. Не хочу оставаться одна.

— Я никогда вас не оставлял одну, — промолвил Сэйдзи и жестом остановил такси. «Не оставлял одну» — его последние слова потонули в шуме тормозящего такси.

— На Токийский вокзал, — попросил Сэйдзи.

— Послушай, давай поедем не на вокзал, а куда-нибудь в теплое место, — прошептала я ему на ухо.

— Тебе же только что было жарко?

Я ошарашено взглянула на него. Он смотрел на меня. Его лицо было мертвенно бледным.

— Это пощечина, зачем ты так со мной? — с немой укоризной взглянула я на Сэйдзи.

— Потому что я в отчаянии, — ответил он взглядом. — Ты никогда не забудешь мужа, — ясно прочла я в его распахнутых глазах. Такси резко затормозило, и меня качнуло на Сэйдзи. Я торопливо выпрямилась. Во мне вспыхнул гнев. С какой стати я должна терпеть это неожиданное оскорбление? Словно звериная реакция на атаку, во мне мигом забурлил бешеный гнев.

Но гнев тут же стих.

— Сэйдзи, — вымолвила я, — не исчезай.

— Ты ужасный человек, — тихо проронил он.

— Почему? — спросила я. Тело еще сотрясала дрожь как отдача после вспышки гнева.

— Ты ничему не веришь.

Карминный кирпич вокзального здания тускло тонул в лучах заходящего солнца.

— Сэйдзи, — снова позвала я. Он вынул из кошелька мелочь и, получив квитанцию, спокойно вышел из машины.

— Не хочу, — прошептала я, глядя в спину шагающего в сторону вокзала Сэйдзи.

— Простите, пожалуйста, — окликнул меня шофер. — Вы поедете дальше?

Громыхнув, мимо пронесся огромный грузовик. Пробравшись за воротник, вниз по телу пополз холод. Сэйдзи становился все дальше и дальше.

— Не хочу, — опять прошептала я.

Очнувшись, я обнаружила, что обрываю лепестки.

Выйдя из такси, я двинулась через дорогу на другую сторону. Засигналила темно-синяя машина. Подняв глаза на водительское место, я увидела там мужчину, который, скривив губы, сверлил меня взглядом.

Наши взгляды встретились, и его физиономия тут же потеряла напряжение, приняв бесстрастный вид.

«Надо же, как заметно», — поразилась я. От меня не ускользнуло ни единое движение каждой черточки его лица. Мужчина с силой сжал руль и умчался прочь. Всё произошло в один миг, но он показался мне невероятно долгим.

Оказавшись перед цветочным магазином на другой стороне улицы, я зашла внутрь и купила белые цветы. Они продавались букетом. Розетки у цветов уступали по густоте лепестков хризантеме, но были, тем не менее, пышнее, чем у герберы. Не имея представления об их названии, я отнесла цветы на кассу и достала тысячеиеновую купюру. Там же, на кассе, мне завернули их в бумагу.

Я помнила всё до того момента, как положила сдачу в кошелек.

Потом время сделало скачок, и вот я уже сидела на скамейке. Одиноко стоящая в центре высотного сооружения, моя скамейка была окружена высокой порослью деревьев. Отбрасывая тени, деревья делали окрестный мрак еще гуще.

Близилась ночь, и вокруг не было ни души. В светлое время дня здесь, должно быть, собираются, захватив с собой обед, девушки-служащие и, ловко орудуя, кто вилками, кто палочками, болтают без умолку. Но сейчас здесь стояла полная тишина, ни малейшего ветерка.

Было приятно наблюдать, как белые лепестки летят в ночной темноте. Медленно падая, лепестки ложились на землю. Отрываю один, за ним еще один.

На одном стебле росло сразу несколько цветков, поэтому мои пальцы не останавливались.

Постепенно на земле под ногами образовалась маленькая белая кучка.

— Тебе его не жалко? — вспомнился мне собственный голос, строго журящий двухгодовалую малышку Момо.

— Цветочку больно, когда ты его щиплешь, — пристыдила я Момо, когда та, сорвав на лугу желтый цветок, принялась без задней мысли обрывать ему лепестки.

— И белому цветочку больно, и желтому цветочку больно, — мысленно попробовала я сказать сама себе. Стало противно. Оттого, как фальшиво прозвучал мой голос. Да и от самой фразы.

Я же не знаю, как больно цветку. И никогда не знала. Наверное, я не имела права делать дочери замечание. Но Момо все же послушалась и перестала теребить цветок.

— Когда рвёсь лепестки, ему больно, да? — повторила она за мной и лучезарно улыбнулась.

Мы поднялись и зашагали с луга прочь. Сорванный цветок Момо выбросила. Я сделала вид, что не заметила этого, и мы шли до самого дома, дружно взявшись за руки.

Когда я вернулась домой, Момо и мама вели себя как ни в чем не бывало.

— Я дома, — крикнула я с порога.

— Привет, — в голос откликнулись обе. Зайдя в гостиную, я ощутила странное чувство. Белое пространство стены было чем-то залеплено.

— Рэй! — невольно воскликнула я.

На кнопках висело несколько старых фотографий.

— Я тут убиралась, и обнаружила целую кучу, — пояснила мама, едва заметно отводя глаза.

— А я прикрепила, — присовокупила к словам мамы Момо.

Там были не только фотографии Рэя. Была я, держащая на руках месячную Момо. Отец и мать Рэя, приветливо улыбающиеся за уставленным недопитыми бокалами столом. Младшая сестра Рэя и два её сына, хохочущие, повиснувшие друг на друге. Этот снимок мне отправили как раз тогда, когда старший праздновал свой Сичи-госан[19], Рэй к тому времени уже исчез.

Фотографии, видимо, неслучайно накладывались краешками одна на другую и были расположены немного по диагонали, вся композиция на стене смотрелась очень хорошо. Среди прочих висела карточка, где я, мама и папа были засняты втроем. Я отчетливо помнила, как мы фотографировались в тот раз. Я проводила свои весенние каникулы перед переходом во второй класс старшей школы, а папа только что вернулся домой из другого города, куда он был командирован на продолжительную службу. Собравшись поужинать на Гиндзе, мы облачились в парадную одежду и решили перед выходом сфотографироваться в саду. Холодок весеннего вечера холодил кожу, папа поставил фотокамеру на калитку и настроил автоматический режим. С первого раза аппарат не сработал. Не успели мы приготовиться ко второй попытке, как мама вдруг засуетилась:

— Погодите, погодите! Это же плохая примета — фотографироваться втроем. Кэй, там стояла маленькая куколка, да, да, там, в прихожей — стеклянная фигурка, сбегай, принеси её. Можно просто её в ладони зажать и сфотографироваться.

Я бегом кинулась в прихожую и схватила куклу. Прохладное стекло прикоснулось к ладони. С замирающим сердцем я смотрела потом на проявленный снимок, который запечатлел троих, но я знала, что там есть еще один — невидимый. Трое, но на самом деле четверо. И всё-таки трое.

Эта и ещё чуть больше десятка старых фотографий висели на стене.

— Да, все это время они были где-то спрятаны, — промолвила я, и Момо внимательно посмотрела на меня:

— Когда вот так достанешь их откуда-нибудь и начнешь рассматривать, то кажется, что все это было по правде.

Слово «по правде» Момо произнесла особенно отчетливо.

— Это и так было всё по правде. На самом деле, — сказала я, на что Момо покачала головой.

— Но я-то не помню, по правде это было или нет.

Мама громко рассмеялась.

Глаза Рэя на фотографии куда-то сосредоточенно смотрели. На что он так пристально смотрел, я уже не помнила.

Может, Сэйдзи выберет время встретиться со мной. «Выберет время, не выберет время», — поразилась я формулировке собственных мыслей. Неужели наши с ним отношения заключались лишь в том, что он иногда выбирал на меня время, а иногда нет.

— Не может быть, — тряхнула я головой.

Приободрившись, я набрала его номер. «Ненавижу телефон, — как-то давно говорила я Сэйдзи. — Неприятно, оттого что я не вижу, что ты делаешь, когда разговариваю с тобой».

— Что бы я ни делал, я всегда в порядке, — ответил Сэйдзи.

Слово «в порядке» меня рассмешило. Действительно, Сэйдзи выглядел так, будто у него всё в порядке. Всегда уравновешенный, спокойный, казалось, ни что не в силах вывести его из себя.

— Э-э, — начала я, но жесткий голос прервал меня.

— Я сейчас занят.

— Но… — не отступалась я.

— Правда, я не могу сейчас разговаривать.

В самом деле, вот бы увидеть, что он в данный момент делает. Я прислушалась, но так ничего и не расслышала. На улице он сейчас или в помещении. Если взял трубку, значит, вряд ли у него сейчас совещание. А, может, он вышел на минутку, чтобы ответить на звонок. Но если он не хочет разговаривать со мной, зачем тогда ему выходить?

«Ненавижу телефон», — еще раз подумала я.

— Понимаю, ты занят. Позвони мне, как освободишься, — попросила я и почувствовала, как Сэйдзи замялся.

Должно быть, не решается заявить: «Не звони мне больше». В чем же причина того, что Сэйдзи стал таким? Как бы то ни было, мне трудно его понять.

Точно так же я не могла понять и слов, которые он сказал мне как-то: «Ты ни во что не веришь». Ведь я на самом деле верила. Если бы я не верила, я не родила бы ребенка. Если бы не верила, не встречалась бы с Сэйдзи столько лет. Если бы не верила, не могла бы дышать, чтобы жить дальше.

Но где-то внутри меня все же витало едва уловимое осознание того, что я сама знаю, что ничему больше не верю.

Я ничему не верю. С того самого дня? С того дня, когда от меня ушел Рэй?

Сэйдзи невозмутимо и решительно повесил трубку. «У него будет все в порядке и без меня», — подумала я, и на глазах выступили слезы.

— Глупости это всё, — заметила женщина. Уже давно они не появлялись, мои преследователи.

— Если ты о Рэе, не хочу сейчас о нем думать, — раздраженно огрызнулась я, на что женщина засмеялась:

— Вы, живые люди, слишком заняты, — смеялась она.

«Наверное, она права», — подумала я. Вот так мы живем, а жизнь все время меняется, и нет времени передохнуть. Утренний пейзаж превращается в день. Ночные мысли утром принимают иной ход. Даже шапку, которую носил в прошлом году, в этом году уже не наденешь.

— И с Момо мы уже не понимаем друг друга, — невольно пожаловалась я женщине, особо не ища от неё дружеской поддержки.

— Да, собственных детей особенно трудно понять, — с неожиданным сочувствием откликнулась она. — Ты неусыпно следишь за ними, они меняются у тебя на глазах, и сердце твое радуется и ликует, но одним прекрасным днем они вдруг раз и навсегда уходят от тебя.

В памяти всплыло лицо Момо. Отвернутое от меня лицо. Линия щеки, начинающаяся около ушка, такая мягкая, но в ней уже застыла упрямая воля.

Еще вчера мне не давали покоя воспоминания о Рэе, но сегодня все мои мысли были заняты только Сэйдзи. Момо, которую я совсем недавно качала на руках, уже бежала прочь от меня, а я лишь растерянно смотрела ей вслед.

— А ведь в самом деле, я всё куда-то спешу, наверное, это глупо.

— Все вы такие. И этот, как его там, Сэйдзи. По мне, так и он ведет себя, как полный дурак. С чего ему вдруг взбрело в голову с этаким упрямством отвергать тебя? — отозвалась женщина.

Солнечное сплетение пронзило болью. Болью, вспыхнувшей при слове «отвергать».

— Неужели в мире нет ничего неизменного? — спросила я её. Женщина неопределенно покачала головой, то ли утвердительно кивая, то ли говоря «нет», а может, не то и не другое.

— Когда бросишь в море, — после некоторого молчания заговорила она, — на душе становится так хорошо. Если бросить далеко-далеко в море.

В памяти всплыла фигура женщины, которая тогда выбросила двух младенцев в море. Волны бушевали. Нежно прижав ребенка к груди, она кинула его вниз. Её руки, ничуть не дрогнув, быстро разогнулись. Сначала одного, потом второго — женщина бросила двойняшек в море. Огромные волны тотчас поглотили обоих.

Прошёл месяц, потом второй, а Сэйдзи так и не позвонил.

Наступил Новый год.

— Вот ещё на один год постарела, по кадзоэ[20], - посетовала мама. — В следующем году уже семьдесят.

— Кадзоэ — это когда за раз два года прибавляются? — с недоумением спросила Момо.

— Дело в том, что с наступлением нового года к обычному возрасту человека прибавляется еще один год.

— Не очень понятно, — засмеялась Момо. — Зачем люди в старину нарочно прибавляли себе лишний год?

— Так значит, я уже человек из старины? — рассмеялась мама. — Люди в старину почитали долголетие, оттого, наверное, и хотели, чтобы их возраст набирал все новые и новые года, — добавила мама.

— А-а, — покорно кивнула Момо.

Занятая мыслями о Сэйдзи, я, однако, тоже не смогла удержаться, чтобы не рассмеяться, мне показалось смешным, что можно так беззаботно болтать о всякой всячине.

То и дело хватая кусочки из приготовленного вместе с мамой о-сэчи, мы сварили дзони.

— В нашем о-сэчи нет ни окуня, ни креветок, — разочарованно пробурчала Момо.

— Да это только все повторяют: окунь, креветки! А на самом деле они не такие уж вкусные, — отозвалась мама.

— Ну не знаю. В магазине о-сэчи всегда продается с креветками. И окуня туда целиком кладут.

Мне вспомнился дзони[21], который стряпали на родине Рэя. На первый Новый год после свадьбы я сварила дзони так, как его делали в семье мужа. Второго числа я приготовила тот же суп, но теперь на токийский манер: в прозрачный бульон даси, основу которого дала мне мама, покрошила нарубленную пекинскую капусту и курятину и, добавив жареное моти[22], приправила петрушкой.

На родине Рэя моти для дзони не жарили, а бульон для супа варили на морской капусте и растворяли в нем белую пасту мисо. Яркие пятна редьки и морковки добавляли этому непривычному для меня кушанью особое очарование.

— В январе так хорошо дышится… — заметил Рэй, растягиваясь на татами. После выпитого сакэ его лицо приобрело сливовый оттенок.

— Вот что значит — выпить днём, — пробормотал он и тут же захрапел.

Интересно, Сэйдзи сейчас тоже в кругу семьи? От этой мысли опять закололо под ложечкой. Я никогда не ревновала Сэйдзи к жене и детям. Должно быть оттого, что «семья» для меня была слишком расплывчатым понятием. Та семья, в которой я родилась, была создана не мной. Семья, которую я построила сама, разрушилась безо всякого труда. Ни разу в жизни мне не довелось ощутить всем своим телом то, чем на самом деле являлась семья.

Сейчас я чувствовала ревность. Я ревновала не к тому, что эти люди составляют с Сэйдзи одну семью, а к тому, что у них есть повод быть рядом с ним. Среди уложенной в квадратную лаковую коробку еды на месте съеденных кусков образовались пустоты. Сквозь зияющие дыры влажно поблескивало дно. Блюдо заново заполнят, пищу плотно утрамбуют, и никто даже не вспомнит про эти пустоты, которые когда-то были здесь. «Отвратительное чувство», — подумала я. Снова чуть кольнуло в груди.

Он есть, но его нет.

Раскрыв ноутбук, я начала набирать буквы. «Роман», — посоветовал мне как-то Сэйдзи. Уже прошли новогодние праздники, а он так и не позвонил. Откуда-то из далёкой памяти всплыл эпизод из повести, написанной мною давным-давно, про женщину, которая посадила цветочные луковицы. То были луковицы крокусов; она закопала их в уголке сада, но так и не дождавшись, когда на проклюнувшихся ростках распустятся цветы, ушла из дома.

Придумала ли я бегущую из дома женщину, потому что так случилось и с Рэем? Историю мужа я полностью перенесла на бумагу, сама не замечая того, что заставляю женщину из своего рассказа поступать так же, как Рэй.

— Да-а, ведь она так и не нашла счастья, — сказал Сэйдзи, прочитав повесть. Тогда я работала не с ним, поэтому его мнение я услышала уже после того, как книга вышла из печати. Я даже не сказала Сэйдзи, что пишу повесть. Но он нашел её сам и, ничего не сказав мне, прочитал.

— Кто? — не поняла я.

— Женщина, которая ушла из дома.

Я точно помнила, что не писала в рассказе, что потом случилось с той женщиной. Я только тщательнейшим образом прописала сцену, как покинутый мужчина смотрит застывшим взглядом в густую желтизну цветущей семейки крокусов.

— От строк не исходит ощущение счастья в этой твоей повести.

— А разве можно вот так просто уйти и стать счастливым?! — помнится, ответила тогда я. Сэйдзи усмехнулся. Но в следующий миг на его лице промелькнула тень печали.

«Его нет, но он есть».

Поменяв слова местами, напечатала я на следующей строке. Писать — сложное занятие. Сознание настолько прочно захвачено окружающей реальностью, что сил, которые обратили бы всю мощь воображения на мир несуществующего, просто не остаётся.

Есть Рэй, которого нет. И нет Сэйдзи, который есть. Я занервничала. Охваченная беспокойством, я чувствовала только отчаянное желание просто увидеть его.

Неужели я так сильно привязалась к Сэйдзи? Эта мысль поразила меня. Но с другой стороны, моя привязанность вполне естественна, ведь Сэйдзи существует. Его не станет, и привязанность тут же потеряет конечную цель своего потока.

«Стоит только бросить вниз…» — вспомнились слова женщины. Пожалуй, и мне надо сделать точно также.

Это был голос Сэйдзи. Раздался он не из телефонной трубки. В конторе, куда я отправилась по работе, Сэйдзи не работал. Уладив дела, я села в лифт и вдруг услышала его голос.

— Это надо отметить, — произнес голос. Я подняла глаза — передо мной стоял ладного телосложения мужчина с гладкой и чистой кожей, ничуть не напоминающий Сэйдзи.

— Что-то не так?

По пути до первого этажа все кроме нас вышли. Я сверлила мужчину пристальным взглядом.

— Голос… — прошептала я.

— Голос? — переспросил он, заглянув мне в глаза.

— Совсем как у одного человека.

— Кто он, этот мужчина?

— Человек, чей голос я хочу услышать, но не могу, — сама того не желая, вдруг проговорилась я. Виной тому был не голос, так сильно напомнивший мне голос Сэйдзи, а внешний вид мужчины.

— Если так, можешь послушать ещё, — сказал он и обвил рукой мою талию. Его странный жест показался мне, однако, вполне естественным. Так и не расставаясь, мы направились в гостиницу.

Градом катил пот.

Мне казалось, я не смогу заняться любовью ни с кем другим, кроме Сэйдзи, с которым я делала это много-много раз. Но я смогла. Это было совсем не трудно.

Но ведь им тоже, и Сэйдзи, и Рэю оказалось совсем не трудно. Не трудно — вот так просто покинуть меня. Уйти в незримые дали.

— С тобой хорошо, — похвалил мужчина.

— Просто мне очень хотелось, — ответила я.

— Хочешь, давай еще встретимся.

— Можно. Но так хорошо как сегодня, уже вряд ли получится, — прямо заявила я.

— Может, ты и права. Обычно оно так и бывает. Однако при всем при том, часто на деле всё происходит не так, как нам кажется на первый взгляд. Да и разве может кто-нибудь знать, как оно по правде-то бывает, — серьезно проговорил он.

«Я же не знаю, по правде это было или нет», — вспомнились мне слова Момо. Вроде бы об одном и том же, но всё-таки не так, — подумала я, ощутив при этом смутное предчувствие, что если довести её мысль до конца, смысл в итоге получится такой же.

— Раз так, можно встретиться ещё, — изобразив на лице улыбку, ответила я мужчине и мысленно заключила: «Второго раза не будет».

От ключиц даже после душа по-прежнему исходил едва уловимый запах пота.

Стянув брюки с правой ноги, я протопала вперед в одной штанине. Я собиралась помыться в ванной, а заодно и постирать. Мне казалось, что, погрузившись в повседневность, я смогу отвлечься от мыслей о Сэйдзи, поэтому в последнее время я почти не выходила из дома. Воздух в комнатах был влажным и теплым. Все рано или поздно забывается.

Раздался бодрый звонок мобильника.

«Кому понадобилось так рано звонить», — мучаясь дурным предчувствием, я, как была в болтающейся на левой ноге пижаме, взяла трубку.

Это оказался Сэйдзи.

— О, привет! — мой голос прозвучал непринужденно. «Ведь я еще левой ногой в пижаме», — придумала я оправдание, но, конечно, не сказала этого вслух Сэйдзи.

— Давно тебя не слышал. Как ваши дела? — вежливые фразы мешались с простыми. Как и всегда.

— Что такое? У тебя что-нибудь случилось, — заволновавшись, спросила я. Ведь я знала, что он не из тех, кто может сделать вид, что ничего не произошло, и как ни в чем не бывало снова вдруг объявиться. Беспокойство за его жизнь разом оттеснило все мучительные мысли и раздражение, что копились во мне все это время, пока я ждала его звонка.

— Ничего не случилось.

Что-то, словно теплая жидкость, разлилось по всему телу.

— Знаешь, я так хотела услышать твой голос, — слова выходили, прежде чем я успевала о них подумать. Сэйдзи замолчал. Отталкивает меня.

— Как ваш роман?

«Ваш роман», — все больше чувствуя отчуждение, я, довольная его звонком, стараюсь поддержать беседу.

— Пишите?

— Пишу. Потихоньку.

Две строчки — вот и весь мой роман. Сэйдзи уже вычеркнул меня из своей жизни. Продолжая слушать его голос, я всё больше убеждалась в этом. «Но всё-таки как хорошо, — думала я. — Как хорошо просто ощущать, как его голос звучит прямо у моего уха».

— Прощай, — подумала я, стягивая пижаму с левой ноги. Засунув в стиральную машинку бельё, подключила электричество. Отмерила количество порошка и высыпала во вращающийся барабан. Кончиками пальцев потрогала свой обнаженный пах. Скользко и мягко.

— Как напишу, дам почитать, ладно? — пообещала я Сэйдзи и положила трубку. Что он мне хотел сказать? Сэйдзи. Так рано.

Барабан вращался, закручивая водоворот. В холодной воде раннего зимнего утра плавали белые хлопья не до конца растаявшего порошка. Поднимая фонтаны брызг, вихрился водоворот.

Нажимая рукой на дверь в ванной, я вдруг вспомнила мягкость губ Сэйдзи. Казалось, что тебя касаются пухлые лепестки цветка.

— Сэйдзи, — позвала я. Никто не ответил. Никого нет. Все ушли, оставив меня одну.

Глава 7

Меня влекло туда, словно что-то силой тащило мое тело. Я не чувствовала особого желания туда попасть, просто все во мне само собой устремлялось в одном направлении.

— В Манадзуру? Опять? — уже на пороге застала меня расспросами мама. Я четко помнила, как Момо, обуваясь в прихожей, крикнула маме: «Ну всё, я пошла». Подцепив из тарелки кусочек яйца с беконом, я торопливо сунула его в рот. Помнила, что, проглотив, я почувствовала, как еда, пройдя горло, застряла где-то посередине и встала комом. Кто приготовил бекон: мама или я сама — этого я уже не помнила. Не помнила я и того, как отнесла потом грязную тарелку на кухню и как помыла её с моющим средством в горячей воде. После этого я сразу направилась в комнату, достала из шкафа теплый свитер, надела пальто и шарф, сунула в маленькую сумку кошелек и бельё и, перешагнув коричневые тапки, разбросанные Момо по разным углам, направилась к выходу. Только я коснулась рукой двери, как меня остановила мама.

— Ну, да.

— Что же там такое, в этом Манадзуру? — воскликнула она с горечью.

Я отвела глаза.

Как-то давным-давно, когда папа был еще жив, мне приснилась мама в момент соития с мужчиной. В сумраке угадывался лишь силуэт её спины, слабо белеющий гладкой кожей, лица не разглядеть, но во сне я точно знала, что это мама. Кто был с ней: папа или другой мужчина — меня не волновало. Важно было только то, что мама занимается этим.

Мне стало страшно. Однако в то же время я почувствовала странное успокоение. Я не хотела этого видеть, но увидев раз, я ощутила, как тревожное ожидание того, что когда-нибудь это все-таки придется увидеть, покинуло меня. От этой мысли в душе воцарилось необыкновенное спокойствие. Силуэт мамы в моем сне был исполнен той же горечи, что сейчас мелькнула на её лице.

— Нет там ничего, но я всё равно поеду, — ответила я, и мне показалось, что это сказал кто-то другой, а не я, однако это все-таки был мой голос, и я вышла из дома.

Электричка, следующая до станции Токио, была до отказа переполнена.

Поезд нес меня от станции к станции, зажатую в неудобной позе, лишенную возможности пошевелиться.

Я чувствовала себя веткой, приросшей к дереву, я смотрела по сторонам и видела, что все люди вокруг крепко переплелись между собой телами, превратившись, подобно мне, в ветви дерева или плети плюща. На каждой остановке электричка словно выдыхала толпы народа и вдыхала их вновь. Несмотря на тесноту, я чувствовала умиротворение. Это ощущение пришло, наверное, потому что внутри меня ничего не было. Нельзя быть умиротворенным, когда мысли о предстоящей работе, планы, намеченные встречи, как личинки насекомого, срастаются гроздями и облепляют тело изнутри.

На станции Токио я перешла на пригородную электричку. Села на сторону, где покажется море. Самого моря было еще не видно, но уже потянуло влагой.

— Похоже, дождь будет, — промолвила своему спутнику женщина, сидящая наискосок от меня. Я выглянула в окно: небо приобрело бледный непонятный оттенок. Не серый и не голубой. Цвет, похожий на бледные водянистые разводы, которые расплываются вокруг густых и вязких комочков только что выдавленной акварельной краски: от красных — чуть красноватые, от черных — чуть сероватые. Такой неопределенный, размытый цвет.

Наверное, и правда, пахнет дождем, а не морем. Полило после станции Фудзисава, дождь словно вонзался в гладь моря, замелькавшего в окне после остановки в Ниномия.

В памяти всплыло расстроенное лицо мамы в момент расставания… и еще Сэйдзи.

Когда я приехала в Манадзуру впервые, весна была немного ближе, чем сейчас. Кружили коршуны. Небо тогда казалось бескрайним.

— Придется зонтик купить, — сказала женщина.

— Поедем на машине, — ответил мужчина.

Вид пальцев женщины и мужчины, легко сплетенных между собой, неприятно бросался в глаза. Её красные накрашенные ногти и его безымянный палец с заусенцем, её мизинец с маленькой родинкой и его узловатые костяшки виднелись противно отчетливо, будто бы на них было направлено увеличительное стекло.

— Не умирай, — промолвила женщина.

Наверное, послышалось. Но мне было лень прислушиваться. Мужчина ничего не ответил.

— Не умирай, слышишь? — еще раз попросила она.

Нет, значит, не послышалось. Но в моём вялом сознании ничего не происходило, во мне не просыпалось любопытство.

Вот уже и станция Манадзуру. Женщина беспокойно теребила пальцы мужчины.

За окном лило как из ведра.

Купив в киоске прозрачный зонтик, я выскользнула на улицу. Следующий автобус до набережной еще только через час. Зажав сумку подмышкой, я отправилась в путь пешком.

Шаги поднимали брызги. «Я приехала!» — мысленно звала я женщину, которая всегда следовала за мной по пятам в Манадзуру.

Ответа не было.

Я шла уже двадцать минут, чувствуя, как постепенно начинаю коченеть от холода. Я посмотрела сквозь прозрачную пленку зонтика на небо. Но сквозь струящиеся капли ничего не было видно. Намокший подол плаща хлестал и путался в ногах.

Я вышла на дорогу, вдоль которой выстроились несколько закусочных. Одна из них, с вывеской «Соба»[23], было открыта. Время обеденное — внутри полно посетителей. Я заказала тарелку лапши удон.

Обжигая язык, хлебаю бульон ложкой. Пока я не спеша ела, посетителей заметно поубавилось.

— Тут где-то недалеко гостиница была, «Суна» называется, — окликнула я официантку.

— Да, это рядом с побережьем, портовая гостиница, — отозвалась та.

В воздухе возникло что-то похожее на тень той женщины.

Собрав ложкой остатки бульона, доела лапшу. Тень притаилась возле моих ног.

— Ты всегда появляешься там, где есть еда, — прошептала я. Тень слегка сгустилась.

Когда я вышла из закусочной, дождь уже прекратился. Небо стало ещё темнее, чем во время дождя. Уверенно шагая по серой дороге, я направилась к берегу.

Волны вздымались высоко.

Попыталась представить Сэйдзи — не получилось.

— Если ты приехала в Манадзуру, ты должна стать его частью, — послышался голос женщины. То, что минуту назад было всего лишь тенью, обрело яркие очертания. Длинные волосы, еще более прекрасные, чем раньше, голос чистый, мелодичный.

— Взяла номер в гостинице? — спросила женщина.

— Ещё не знаю, буду ночевать или нет.

— Не возьмёшь номер, вернуться сюда больше не сможешь.

Я попыталась спросить, что это значит, но ответа не получила.

Мы вместе спустились к морю.

— Как подруги, мы с тобой, — сказала я, и она в ответ улыбнулась. Протянула мне руку. Я крепко сжала её.

— В первый раз у меня получилось так ощутимо прикоснуться, — тихо промолвила женщина.

Усевшись на мокрые камни, мы смотрели в морскую даль. Огромный мост соединял берега залива. Мы не размыкали рук. Её рука была теплая, будто живая.

Я удивилась:

— Почему?

Женщина покачала головой:

— Не знаю. Наверное, сейчас мы стали еще ближе друг другу.

Да мы с нею стали очень близки, может быть, поэтому Манадзуру так манил меня.

— Я хочу встретиться с Рэем, — попросила я.

— Правда?

— Да, правда.

— Но ты не сможешь больше вернуться.

— Не вернусь.

— А ребенок?

— Мы отдалились друг от друга.

Женщина недоверчиво нахмурилась.

— Но это не так просто.

— Пусть не просто, но я хочу, — твердо и отчетливо повторила я и крепко сжала её руку. Рука начала таять и разрушаться. И вот, где только что была ладонь, осталась лишь пустота. Женщина тоже исчезла.

— Не уходи, — позвала я её.

Волны вздымались высоко. По мосту с шумом промчались друг за другом два черных грузовика. Женщина не вернулась.

Неужели это место всегда было таким безлюдным.

Я уже целую вечность бродила по пляжу. Забравшись по склону вверх, я увидела полуразрушенную часовню богини Бэнтэн[24] и поклонилась. В полумраке виднелись неясные очертания статуй божеств. Что-то чувствовалось неизъяснимо родное в этом обветшалом месте, овеянном духом местного божества. Мне было так все знакомо, будто я бывала здесь раньше.

Некоторое время я сидела на корточках в храме, ожидая возникновения еще чего-нибудь, знакомого мне. Но ничего не произошло.

Стало холодно, и я опять двинулась в путь. Спустившись по каменной лестнице, я очутилась в небольшой деревушке. Бродя по улочкам, я разглядывала дома и аккуратно подстриженные деревца. Окна все наглухо закрыты. Пусто, ни души. Вдавливая ногами ступени, я поднялась к зданию храма Чиго. Ни во дворе, ни внутри здания не было признаков жизни.

Я вернулась обратно к лестнице и свернула на маленькую улочку. По обочинам выстроились дома. Двери и ворота заперты. Мандариновые деревья сплошь увешаны мелкими плодами. Птицы, слетевшись отовсюду, клевали их. Птичий гомон резал слух.

Ноги устали от бесконечных подъемов и спусков. Впереди показалась школа. Я прислушалась, пытаясь уловить детские голоса, но и здесь тишина. Ветер скользит по лужам на школьном дворе, морща воду мелкой рябью. Раздался звонок. Я ждала, что кто-нибудь выйдет из дверей школы. Однако не было даже намека на человеческое присутствие. Во всех классных комнатах царил мрак.

— Эй! — зову я в тишине неизвестно кого.

— Эй! — снова пыталась позвать я.

Ускорив шаг, прошла мимо изваяния каменного божка, охраняющего путников, и вышла к зданию пожарной охраны. Холодно поблёскивая, выстроились в ряд красные пожарные машины, здесь тоже не улавливалось ни единого движения. Окончательно устав бродить по переулкам, я направилась к дороге, по которой, по всей видимости, должен был ходить транспорт.

Пока я шла, мимо не проехало ни одной машины. Автобуса тоже не видно. Я уставилась в автобусное расписание на остановке. Следующий через десять минут. Когда-то, во время летнего фестиваля, в здешних водах разбилось судно. Продрогнув, я решила зайти в какой-нибудь ресторанчик, но все они были закрыты.

Я села на лавку, и тут мне пришла хорошая идея. Я встала и купила в автомате горячий кофе. Выбрала сладкий, хотя обычно я такой не пила. Вернувшись к лавке, я принялась греть руки о баночку. Только что горячая, она моментально остыла.

Раскупорив, я сделала глоток. Опять заглянув в расписание, я посмотрела на часы. До следующего автобуса еще десять минут. Осушив банку с кофе, опять проверила время. Автобус через десять минут.

Одиноко кружил коршун. Рисуя мелкие круги, низко скользил над водой.

Автобус через десять минут.

Уже который раз я смотрела на время.

Куда я попала?

Дул слабый ветер. На киоск, где когда-то продавали билеты желающим совершить морскую прогулку вокруг полуострова Манадзуру, взгромоздились чайки. Ветхая крыша поросла травой. Чайки шумно перекрикивались.

Все вокруг каким-то загадочным образом в один миг обветшало и пришло в упадок: сооружения рыбного рынка, закусочные и питейные, приютившиеся поблизости, каменоломня, построенная у подножья горы. Сквозь бегущие во все стороны трещины в асфальте проросли тонкие стебельки травы.

Над скамейкой на остановке клубился в воздухе рой комаров. Невзирая на зимний холод, бесчисленные насекомые кружились в бешеном темпе.

— Возвращайся! — послышался голос женщины, но самой её не было видно.

Автобус через десять минут. Вдруг мне стало страшно оторваться от лавки, съежившись, я продолжала сидеть. Мысли о Рэе, словно назойливый шум в ушах, преследовали меня. Я любила его. Хотя я не могла понять до конца, что значит слово «любить». Наверное, чувство, которое будили в моей душе мысли о Рэе, можно было назвать любовью. Эта самая любовь — довольно бесполезное явление, особенно в этом мире. Несмотря на это, я любила его, вот и сейчас я думала об этом.

Я продолжала его любить после того, как он оставил меня одну. Я не смогла перестать любить его. Любить то, чего уже нет, трудно. Люблю… это чувство сосредоточилось на самом себе. Чувства имеют изнанку, как имеет изнанку вывернутый мешок.

Можно ли, вывернув любовь наизнанку, превратить её в противоположное чувство? Я думаю, нельзя.

Что есть противоположность любви? Ненависть? Или ненависть и любовь это одно и то же? Ненависть, любовь… ничто из этого не приобрело в моей душе ясные формы. Эти чувства превратились во мне в зыбкие, мутные, не имеющие границ субстанции.

Автобус через десять минут. Холодно. Коршун кружит и кружит над одним и тем же местом.

Рядом с Рэем, с Момо на руках я шла по весеннему полю, расцвеченному желтыми цветами форзиция и белыми цветами липы.

— Там качели! — заметил Рэй.

Передав ему на руки Момо, я побежала к качелям. Высоко раскачавшись, я взглянула вниз на Рэя и Момо. Каждый раз, когда качели делали дугу вперед-назад, Момо заливалась радостным смехом.

Я расслабилась и подчинилась летящему ритму, и тут же движение качелей потеряло высоту и скорость. Я думала, что вот-вот они остановятся совсем, но продолжала слабо качаться.

Рей спустил Момо на землю и подошёл ко мне сзади. Подтолкнул в спину. Качели снова высоко взлетели. Момо попыталась подняться на ноги. Самостоятельно она ходить еще не умела. Изо всех сил напряглась и на секунду встала. Но тут же плюхнулась назад. И сидя, раскинув ножки, Момо радостно смеялась и хлопала в ладоши.

Рэй стоял позади и каждый раз, когда качели подлетали к нему, их подталкивал.

— Хватит! — взмолилась я. Но Рей только рассмеялся. Его смех был чистым, полным силы.

Если зажмурить глаза, полет чувствуется еще сильнее. Словно я не раскачиваюсь взад — вперед на высоту двух метров, а взмываю в небо и потом падаю обратно на землю.

Если сейчас отпустить цепи, то куда меня выбросит? — возник вопрос в темноте зажмуренных глаз в самой глубине моего сознания.

Каждый раз, когда ладони Рея касались моей спины, я чувствовала, что на землю возвращается только моё тело, а что-то иное, не тело и даже не душа, что-то неясное, не имеющее очертаний, так и остается парить в небе.

Открыв глаза, я увидела всё тот же луг, Рэя и Момо, которые так же смотрели на меня. Резко упершись ногами в землю, я остановила качели. Момо опять захлопала в ладоши. Рэй подхватил меня на руки, Момо пришла в еще больший восторг.

Тот же самый луг, осень.

На краю луга расположилась посадочная станция небольшой канатной дороги.

Медленно, словно жуки-носороги, по стальному тросу вдоль гор ползли угловатые кабины фуникулёров.

— Давай прокатимся, — предложил Рэй. Мне не хотелось, но все же поехали. По дороге была остановка, все остальные пассажиры, кроме нас с Рэем, вышли. Мы остались вдвоем в автоматически управляемой кабине, только голос, звучащий из микрофона, нарушал тишину.

На следующей станции фуникулёр остановился. Голосовое сопровождение резко оборвалось, судя по всему, возникла какая-то поломка, но Рэй продолжал спокойно любоваться пейзажем из окна.

— Давай выйдем и опустим кабину, — внезапно предложил Рэй.

— Не получится, — начала твердить я, а про себя подумала, что все происходящее вокруг похоже на сон. Но если это действительно сон, то можно и в самом деле опустить кабину.

Мы вышли на платформу, обдуваемую со всех сторон ветрами, и нажали на кнопку экстренной посадки. Кабинка начала медленно опускаться вниз. Ударившись дном о покатую поверхность склона, он со скрипом грузно осел.

— Рэй, мне страшно. Почему мы с тобой оказались здесь? — спросила я.

— Такое бывает, если просто живёшь, — ответил Рэй.

Порывы ветра почти сбивали с ног. Хоть это и сон, я ощущала всем телом эти холодные удары.

Далеко внизу виднелся осенний луг. Я обняла Рэя. Вчера, когда я вешала на плечики пиджак только что вернувшегося с работы мужа, мне странным образом привиделся стальной блеск изуродованной груды металла и разбросанных повсюду болтов от этого самого развалившегося фуникулёра.

— Когда живешь, такое, наверное, иногда происходит.

— Это, точно. Даже лучше сказать, часто происходит, — отозвался на мои слова Рэй. Осенний ветер трепал наши волосы. Обдумывая планы на вечер, я с нетерпением ждала, когда к нам поднимется следующая кабинка.

Тот же луг, но вокруг уже не весна и не осень, а закат лета.

Я упрекала его. За ту женщину. Женщину с родинкой на шее.

Рэй молчал. Даже не пытался сказать что-нибудь в свое оправдание. Мне стало не по себе, я внимательно вгляделась в его лицо, но оно потеряло всякое выражение.

Рядом со мной было только тело Рэя — сосуд, в самой глубине которого был спрятан мой, настоящий Рэй.

Я ударила его по щеке. Рэй побледнел, но не промолвил ни слова.

— Она не виновата, — немного погодя, проронил он.

— Ты меня больше не любишь? — спросила я.

— Любить, — задумчиво прошептал он, — мне не знакомо это слово.

Я вздрогнула.

В один момент все то, что говорил мне Рэй раньше, перевернулось и обрело совсем другой смысл.

Я стала цепляться за Рэя в попытке обнять.

Он не оттолкнул меня, только едва уловимо отшатнулся.

Я думала, что наша семья, мы трое: я, Рэй и Момо — стали одним целым, что границы между нашими телами стерлись, что мы проникли и растворились друг в друге.

На лугу на закате лета тело Рэя вытолкнуло меня из себя. Даже почувствовав это, я продолжала цепляться за него. Приблизив губы к самому уху, я шептала: «Не уходи». Он легко обнял меня. Его тело приблизилось ко мне, но мне показалось, что оно стало еще дальше. Он обнимал меня, но в его объятиях я вдруг почувствовала невыразимое одиночество.

— Я не позволю тебе уйти! — закричала я. Рэй сильнее прижал меня к себе, как капризного ребенка.

И вдруг мое сознание помутилось. В голову ударила мысль, что будь у меня сейчас в руках нож, я бы всадила в это тело его острое лезвие.

Брызнувшая фонтаном кровь залила бы меня с головы до ног, а я, дождавшись, когда последняя капля упадёт на землю, сжала бы в объятьях его безжизненное тело, уткнувшись лицом в бездыханную грудь.

Рэй спокойно смотрел на меня.

Плакать сил не было. Я ловила его взгляд, я безумно хотела Рэя.

— Я не должна была его любить, — подумала я. — Лучше бы ничего этого не было.

Взгляд Рэя ранил меня. Я ощутила боль и в то же время радость. Было так грустно, так одиноко, а вместе с тем радостно.

— Рэй, — позвала я.

— Кэй, — произнес он моё имя.

Над полем на закате лета висели комариные тучи.

До автобуса десять минут. Съежившись, я сидела на лавке рядом с пляжем Манадзуру, вокруг клубились комары.

Мелькнула огромная тень. Я посмотрела вверх, это птица пролетела мимо. Белые крылья с шумом рассекали воздух.

— Цапля, — произнесла я вслух, и тело, будто прилипшее к скамье, немного расслабилось. Цапля скрылась за вершинами гор. Я посмотрела на время. Короткая и длинная стрелки застыли на времени в десяти минутах до прихода автобуса. Хотя секундная стрелка исправно продолжала двигаться.

Цапля вернулась обратно, но уже вместе с другой. Одна уселась на крышу дома, стоящего у подножья горы. Вторая, покружив в поисках места приземления, выбрала крышу соседнего дома, опустилась и застыла в неподвижной позе, чуть согнув в коленях длинные ноги.

Черепица на крыше почти вся облупилась. Щели между уцелевшими пластинами заполнил мох, тут же расползся мискант, как бы сшивая мшистые островки между собой. Обветшавшие ставни окон наполовину вывалились из рам.

Лет через десять заброшенные дома становятся царством холода и пустоты, но потом, когда проходит еще больше времени, они превращаются в живые существа. Через трещины в стеклах, не прикрытых ставнями окон, внутрь дома вползли стебли дикого плюща. Почти все листья на нем пожухли и приобрели коричневый цвет, но под ними уже начала пробиваться свежая зелень.

Стены дома почернели и потрескались. Трещины, энергично испещрившие стены вдоль и поперек, были похожи на линии, которые кто-то специально нарисовал здесь, воплощая свою фантазию. Не переплетения плющевых плетей и трав, хозяйничающих в доме, вдыхали в него жизнь, а казалось, что само строение, давно утратившее свои изначальные формы, зажило своей собственной жизнью.

Поднявшись, я подошла к домам, где сидели цапли.

Прилетев сюда вместе, они уселись в разные места, а если приглядеться, даже отвернулись в противоположные друг от друга стороны. Крылья белые. Клюв черный, крепко сжатые пальцы жёлтые.

Толкнув створку, источенную насекомыми, я открыла ворота. Шарниры вывалились, и дверь медленно со скрипом упала на землю. Сад на удивление зарос несильно. Только короткая трава повсюду шелестела под порывами ветра.

Я прикоснулась к входной двери, ведущей внутрь дома, уверенная, что та заперта. Но, легко потянув за ручку, я без труда открыла её и, не снимая обувь, вошла внутрь.

С порога в нос мне ударил резкий запах плесени. Задержав дыхание, я раздвинула порванные сёдзи[25]. На полке в верхнем углу комнаты стояли три фотографии. На одной, самой правой фотографии — женщина с аккуратной прической, на другой — мужчина в официальном костюме, а на третьей — маленький ребенок, лежащий в постели. Выглядывая из тонких рамок, они наблюдали с полки за происходящим внизу.

«Наверное, он умер маленьким», — подумала я, глядя на третью фотографию, стоявшую слева.

Сияние широко распахнутых глаз ребенка напоминало взгляд Момо. В самом дальнем углу комнаты тускло мерцала буцудан[26]. Год за годом её позолота, выцветая, теряла свой блеск. Это был незнакомый, чужой мне ребенок, но на глаза все равно выступили слезы.

Когда этот город погрузился в молчание и темноту?

Таблички на всех домах сгнили, и имена их владельцев прочитать стало невозможно. От дома к дому, из комнаты в комнату я бродила по городу, осторожно ступая по пыльным татами и коридорам пустых жилищ, где не осталось ни одного следа той жизни, которая когда-то царила здесь.

Женщина так и не появилась. Хотя еще недавно, на пляже, зримо находилась рядом со мной.

Я не заметила, как на каждой крыше появились цапли. Слоняясь по комнатам, я думала о цаплях, нас разделяли только тонкие потолки и небольшое пространство до крыш. Недвижные силуэты цапель были единственными светлыми пятнами в мрачном пейзаже, окружавшем меня.

Я позвала, и пришёл Рэй.

— Мне одиноко, — сказала я, он едва заметно улыбнулся. — Обними меня.

Но Рэй не обнял. Только внимательно посмотрел мне в глаза. Он всегда обладал силой взгляда, но сейчас его взгляд был лишен этой энергии.

— Ты придёшь ко мне? — спросил он.

— Я хочу, — подумала я. — Но если я уйду отсюда, я не смогу жить. На это не так-то просто решиться. Чего я хочу сильнее: уйти к нему или продолжать жить?

— Придёшь? — вновь спросил он.

— Я хочу.

«Что мне выбрать?»

Рэй опять слабо улыбнулся.

— Да, наверное, самому на это решиться невозможно, — прошептал Рэй. Такой до боли знакомый шепот.

— А как ты решился?

— Но я же… — проговорил Рэй и опять внимательно посмотрел мне в глаза. Во взгляде появилась сила. Радужка излучала сияние. Я так хорошо изучила эти глаза. Часто, приблизив лицо, я вглядывалась в них. Вглядывалась так, чтобы запомнить их, хорошо запомнить и не забывать никогда. Обхватив ладонями его лицо, я умоляла: «Не уходи, стань моим».

— Разве не для этого я женился на тебе? — ответил Рэй, и его лицо приняло недоуменное выражение.

— Тебе недостаточно того, что мы вместе? Ты мучаешься, даже если я рядом с тобой?

— Неужели тебе мало того, что я просто есть? — немного разочарованно проговорил Рэй.

Таким был Рэй, это был Рэй, и поэтому со мной произошло все это.

— А ты меня сильно любишь. Да, Кэй? — Рэй засмеялся и отстранился от меня. Но он сделал это не грубо, а очень нежно.

Мне вдруг показалось, что эта нежность затягивает меня в иной мир.

Мои мысли. Постепенно опускаясь сквозь темные воды бездонного озера, они приняли сферические формы, перемешались с пузырьками, что мириадами проплывали мимо, погрузились в самые глубины и осели там, превратившись в неподвижные шары.

Рэй ничего не знал про эти мои мысли. Но ведь я тоже не знала. Про мысли Рэя, мамы, отца, Сэйдзи…

Я приехала сюда, ничего не зная о них.

Я взяла Рэя за руку и пошла.

Мы прошли поле, прошли сквозь воду, сквозь небо, опять вышли на поле и продолжали идти.

Я вела Рэя за руку, он тихо следовал за мной. Мы ушли далеко.

Навалилась усталость.

Я опустилась на скамейку на краю поля, Рэй сел рядом. Обняв его, я прислонилась к нему. Он погладил мне волосы:

— Ты постарела.

— А ты теперь не стареешь? — спросила я.

— Я же себя не вижу.

Я любовно прижалась к нему. Кружили цапли. Десятками, сбившись в стаи, они словно скользили над полем, широко размахивая крыльями.

— Это я убила тебя, Рэй?

Ответа нет.

Я стиснула его шею, но он не умирал.

— Я не такой слабый, чтобы меня могла задушить ты или любая другая женщина, — засмеялся Рэй.

Я ударила его по щеке. Короткий резкий звук, вылетев, сразу оборвался.

— Мне не больно, — опять засмеялся Рэй.

Я хотела убить его, не чужими, а собственными руками.

Почему когда любишь что-то, оно всегда ускользает и его невозможно удержать? Его тело, тяжесть которого я ясно ощущала, как-то незаметно потеряло формы и стало прозрачным, мои руки тщетно пытались удержать то, что мгновение назад было моим мужем.

Я принялась ощупывать сидящего на скамейке Рэя. От поясницы к талии, от груди к шее, по линии подбородка ко рту, носу, лбу, поддавшись неодолимому желанию, льнула с поцелуем, слюна наполняла рот, жадно сглатывала, что было силы, обвивала его со спины руками, сжимала, звала его, ощущала, как любовь сдавливает грудь, сдавливает невыносимо сильно, хотя я просто сидела рядом на скамейке, тесно прижавшись к нему. Грустно, грустно, его тело начинало таять, и вот исчезло вовсе, оставив одно воспоминание о прикосновениях к нему, вскоре и воспоминание рассеялось без следа, рядом уже ничего нет, но даже сейчас щемящее чувство не отпускало, оно не знало конца, взлетел коршун.

Я отодвинулась и принялась рассматривать Рэя. Передо мной сидел мужчина с черными, как смоль волосами, с бесстрастным выражением лица, от которого веяло теплым дыханием жизни.

— Знаешь, а наша малышка стала совсем взрослой. Уже вот-вот оставит меня и уйдет куда-нибудь. Наверное, скоро она, точь-в-точь как её отец, очертя голову, будет то отчаянно ненавидеть, то отчаянно любить.

Рэй улыбнулся.

— Момо, — словно опрокинув на язык, проронила я имя дочери.

Коршуны спускались вниз. Хлопая крыльями, они один за другим садились на земную поверхность луга.

Вдруг вновь захотелось обнять Рэя, и я протянула к нему руки. Казалось, его тело здесь, совсем рядом, но его не было. Простертые руки, схватив пустоту, сомкнули объятия, обвив тело, которому они же и принадлежали.

— Ты здесь? — позвала я.

— Здесь, — появилась женщина.

— Да не ты, а Рэй!

— А разве он вообще тут был? — удивилась она, и мне вдруг самой показалось, что его и в самом деле не было. Я заглянула в расписание на остановке рядом со скамейкой. Так и есть — десять минут до следующей посадки, только стаи коршунов продолжали кружить над долиной.

— Всё больше не могу. Устала, — пожаловалась я женщине, чувствуя, как усталость вмиг навалилась с новой силой.

«Что за капризы!» — усмехнулась я про себя. До этого момента я уставала уже несчетное количество раз. Уставала так, что мне хотелось кричать, стонать, в неистовстве бушевать, но сердце не знало покоя, и сопротивляющееся тело лишь разжигало страстное нетерпение, бушевавшее в нем. Порой мне казалось даже, что я вот-вот выпрыгну из самой себя наружу.

Но в конце концов я научилась подавлять в себе усталость.

— Да-а, справиться можно почти со всем, — согласилась со мной женщина. Вокруг неё собралось множество алчущих заботы сородичей. Старухи. Девушки. Старики. Пожилые мужчины. Юноши. Дети. Еще дети. Все старались к ней прикоснуться. Кто-то вцепился в ногу. Кто-то — в руку. Кто-то вкарабкался на плечи. Кто-то обвился вкруг шеи.

— Тяжело, вот так всегда… — промолвила женщина и слегка пошевелилась, стряхивая с себя существ.

Существа посыпались наземь. Но уже через минуту они цеплялись за женщину вновь. Были и такие, которые удерживались на месте, прочно прилипнув к её телу. От них не избавиться.

— Но я привыкла.

Повисший на коленке ребенок выглядел так, будто никакая сила не способна его оторвать оттуда. Обоими руками и ногами он так вцепился в ногу женщины, что часть ноги под коленкой постепенно приобрела фиолетовый оттенок.

— Кошмар, — заворчала она с досадой. — В ноге холодеет. Кровь не доходит. Но я всё равно уже привыкла. Ведь вот так постоянно, постоянно.

— Не хочу больше здесь находиться, — отчаянно подумала я. — Скорей бы автобус пришел.

Взглянула на часы — секундная стрелка мерно тикала. Словно живая, она медленно ползла по белому циферблату.

— Меня утомило это место, — закрыв глаза, подумала я. Я ждала, что эта мысль вернет меня в тот, реальный, Манадзуру. Но вернуться не получилось. Автобус так и не пришел. Женщина, покачиваясь под грузом облепивших её существ, продолжала невозмутимо стоять передо мной.

Оставив женщину неподвижно стоять на своем месте, я кинулась в погоню за Рэем, и тут путь мне преградила она. Женщина с родинкой на шее. Она качнула подбородком, словно указывая на что-то. Я пригляделась, и увидела Рэя, лежащего на постели в летней пижаме. Женщина тут же скользнула к нему под бок и что-то прошептала ему на ухо. Рэй открыл глаза и обнял её. Не только обнял, но и, раздвинув ей ноги, вынул мужское достоинство и вошёл в неё.

Наблюдение за ними сейчас не вызвало во мне того отвращения, которое я испытала, увидев их воркующими наедине. Происходящее не было для меня сюрпризом.

Но вот тела различить оказалось сложнее, чем чувства. Я смотрела на них, и постепенно переставала понимать, кому принадлежат эти тела. То ли Рэю, то ли женщине с родинкой на шее — чем дольше я смотрела, тем становилось всё непонятнее и непонятнее.

В реальности соитие выглядело куда прозаичнее, чем в моих фантазиях. Липкие от пота, издающие звуки, они были по-своему распутны, но на глазах теряли всякое отличие от сотни себе подобных. Каких бы причудливых поз они не принимали, с какой бы неистовой силой не бились друг о друга, всё происходящее лишь сильнее напоминало картину, которую я видела уже много раз.

Но с чувствами не все так просто. Чего только нет в глубине человеческой души. Всё то, что за прожитую на этом свете жизнь ты видел своими собственными глазами, и всё то, что ты, казалось, давно забыл, всё оно продолжает существовать там. Да что говорить, там обитает даже то, чего ты не видел и даже не мог себе представить.

Продолжая орудовать членом, Рэй то укладывал женщину на бок, то распластывал на кровати, то переворачивал на живот. Скучно.

— Может быть, хватит? — послышался голос. Голос принадлежал женщине из Манадзуру.

— Я не чувствую гнева, — пожаловалась я. Снова капризы.

— Естественно, ведь все в прошлом.

— Но я до сих пор люблю Рэя.

— Мужчину, которого ты давным-давно забыла?

— Я не забыла его! — воскликнула я в ответ, на что женщина только захихикала.

— Забыла. Ты приезжаешь в Манадзуру не ради него, а ради самой себя.

Раздался женский голос. Это вскрикнула она — та, которая сейчас занималась любовью с Рэем. Красивый, непристойный звук. Неужели я кричала так же? Рэй продолжал двигаться, молча и сосредоточенно.

«Такого мужчину я никогда не видела», — подумала я.

— Ну вот, я же говорю, уже забыла, — опять захихикала женщина. Разом взлетели коршуны. На звук хлопающих крыльев Рэй и женщина подняли лица. Их бедра оставались плотно прижатыми друг к другу. «Скучно», — вновь подумала я.

Появившееся в последнее время ощущение комка, застрявшего где-то у основания горла, там, где оно сжимается при глотании, никак не хотело меня покидать.

Подошёл автобус, и я села на него. Женщина примостилась рядом на сиденье. Луг на глазах уносился все дальше и дальше. Вскоре исчезли из виду Рэй и женщина с родинкой на шее, сплетенные друг с другом телами, — плавающие, подобно тени, в сумрачном воздухе существа.

Темное небо. И дома, и закусочные — всё было тронуто ветхостью. Миновав улицы, мы ехали сквозь рощу. Кроме нас с женщиной, больше никого из пассажиров не было. От пола автобуса несло жаром. Женщина, уткнувшись кончиком носа в оконное стекло, наблюдала за пролетающим пейзажем. «Совсем, как маленький ребенок», — подумала я, и тотчас женщина обратилась в Момо.

— Не надо, — отрезала я, и она сразу вернула свой прежний облик.

— Твоя слабость — ребенок, да?

— Неужели, я и вправду забыла Рэя, — оставив вопрос женщины без ответа, пробормотала я. — Неужели та привязанность, та любовь, что переполняли меня, не принадлежали Рэю?

— Какая тебе разница, — заметила женщина.

— Неужели я умираю? — трогая горло, снова пробормотала я. — Быть может, смерть близка, и поэтому я так часто оказываюсь в Манадзуру.

— Манадзуру — не место, куда всем следует идти умирать! — возмущенно промолвила женщина, продолжая смотреть в окно.

— Прости, — коротко извинилась я, и она тут же оттаяла, после чего вновь сосредоточенно уставилась на проплывающий в окне пейзаж. Автобус ехал по дикой рощице, которую женщина звала лесом.

— Смотри, вон там я собирала хворост. А вон там я первый раз обнималась с мужчиной. Вон там родила ребенка. Вон там после смерти закопали моё тело. А там ничего особенного не случилось, но просто мне нравилось там бывать, — весело тыча пальцем, вещала она.

— Ведь у меня уже нет дороги назад, да? — спросила я женщину.

— Не говори так, ты же там существуешь!

— Существую?

— Не сможешь существовать там — навсегда потеряешь дорогу обратно.

— Значит, то же самое произошло с Рэем?

— Ну, этого я не знаю, — сухо отрезала она и снова принялась болтать. — Вон там я жила. Вон там я хворала. Вон там вылечилась и продолжала жить. Вон там старела. Вон там родилась. — Автобус сбавил скорость. Каждый раз место, куда тыкала женщина пальцем, вспыхивало тусклым светом.

— Красиво, — наклоняясь к лицу женщины, промолвила я.

— Да, красиво, — отозвалась она. Сквозь верхушки деревьев пробивалось множество солнечных лучей. Дождь совсем прошел. «Хочу к Момо», — подумала я.

«Не хочу умирать, — отчаянно завертелась в голове мысль. — Вот умру я, а как же они? Момо, даже покинув меня, будет плакать, если я умру. И мама будет плакать».

В горле стоял ком. Грудь пронзила боль. Автобус ехал вперед, женщина по-прежнему беззаботно щебетала.

Наконец, автобус остановился.

Я вышла и обнаружила, что стою на краю мыса. Я уже была здесь когда-то. Белое здание павильона, где я пила кофе, тогда вмиг разрушилось и возникло снова, сейчас оно обветшало настолько, что трудно было даже представить, как этот павильон выглядел раньше. Женщина пошла вперед и стала спускаться по лестнице, ведущей вниз к морю. Иногда ступеньки обрывались, сменяясь ровным забетонированным спуском, потом опять начинались ступеньки.

Царило полное безветрие. Начался отлив, обнажив риф до самых скал, которые когда-то высились прямо посреди моря.

— Пойдём? — потянула меня за руку женщина. Мы перепрыгивали с валуна на валун. Наконец, путь преградила скала, на которую мы не смогли забраться. Мы вернулись на берег и оттуда долго смотрели на горизонт. Мы смотрели до тех пор, пока вечернее солнце не утонуло в морской дали.

— Ну что, ты успокоилась? — спросила женщина.

— Угу, — словно ребенок на вопрос матери, промычала я в ответ. — Угу, теперь я точно смогу вернуться.

— Ну и хорошо, — ласково промолвила женщина, затем снова двинулась вперед и стала подниматься по лестнице. Какие у нее тонкие ноги. Вдруг мне захотелось повиснуть на них, подобно тому ребенку, что изо всех сил цеплялся за её коленку.

— Грустно расставаться, — проговорила я.

— Грустно, но ничего не поделаешь.

— Всё равно грустно.

— Поезжай, — промолвила она на прощанье и посадила меня на автобус. Я обернулась, а она помахала мне рукой. Автобус опять преодолел рощу, и теперь ехал вниз по склону. Там внизу — город. Тот город, верно, не тронут ветхостью. Должно быть, он сейчас горит яркими огнями окон домов и ресторанчиков.

Вдруг меня посетило странное предчувствие, я присмотрелась и увидела Сэйдзи.

— Сэйдзи! — позвала я, и снова: — Сэйдзи!

Сэйдзи неуверенно обернулся. Затем раскрыл рот и что-то сказал. Но я не расслышала.

Тотчас Сэйдзи исчез, а автобус въехал в город. Из окон тянувшихся до самой кромки моря домиков лился где белый, а где желтый свет. Я вышла на конечной остановке «Станция Манадзуру» и купила билет. «Покупать «зеленые билеты» в кассе куда дешевле, чем в поезде», — галдели женщины, толпясь у турникета. Подняв ветер, прибыл поезд. Я обернулась и заметила, как два коршуна подались куда-то вдаль, вглубь полуострова.

Один за другим они улетали все дальше, их белые крылья постепенно таяли в окрестной мгле.

— Манадзуру, — прошептала я и почувствовала, как накатывает тоска. Находясь в Манадзуру, я уже скучала по Манадзуру.

Манадзуру. Грудь в глубине снова пронзила боль.

Глава 8

— Мне уже скоро семнадцать! — провозгласила Момо.

Выходит, что сейчас ей шестнадцать. Интересно, когда я в последний раз считала годы и месяцы с её рождения. Год и одиннадцать месяцев. Два года и восемь месяцев. Три года и два месяца. Когда мне было 26, я встретила Рэя. Это если сейчас к возрасту Момо прибавить еще десять лет. С того дня, как пропал Рэй, я перестала обращать внимание на неумолимо бегущее вперед время.

— Как быстро идет время, — заметила я.

— Совсем не быстро.

— Значит, медленно? — заинтересовалась мама.

— И не медленно, а как надо!

— Ах, вот как! Как надо, значит! В самый раз, да? — развеселилась мама. — Верно, в твоем возрасте и мне так казалось. Но сейчас для меня оно бежит слишком быстро.

Мы все втроем сидели за шитьем. Момо трудилась над маленьким кошельком — они договорились с подружкой сделать себе одинаковые. Мама шила салфетку. А я занялась чехлом для хранения пакетов из супермаркета — такой я видела в журнале.

— Из вельвета красивый чехол получится! — заметила Момо. Полиэтиленовые пакеты из супермаркета я обычно сворачивала и укладывала в выдвижной ящик, постепенно под ворохом наслоенного друг на друга, словно птичьи перья, белого полиэтилена, скатываясь в комочки, собиралась пыль. Прилипшие к некоторым пакетам соринки потихоньку проваливались вниз и копились на дне ящика.

— Мне нравится, как шуршат пакеты из супермаркета, — Момо сегодня была разговорчивой. Губы её при этом двигались абсолютно правильно, и я подумала, что пройдет совсем немного времени, и с неё навсегда исчезнет тень детства. Даже с моей Момо. Сдвинув стулья треугольником и заключив в центре кусок пустоты, мы трое сидели напротив друг друга. Момо болтала ногами. Мама сидела на стуле, ровно выпрямившись, словно в традиционной позе на татами. Я на светло-коричневом вельвете делала стежки темно-коричневой ниткой для вышивания.

— Какой подарок ты хочешь на семнадцатилетие? — спросила я.

— Что бы такое придумать… — словно спрашивая саму себя, пробормотала Момо. — Куда бы пришить кнопку? Никак не могу решить, — не торопясь с ответом, зашептала она дальше. Вдруг нахмурилась — уколола иголкой палец. Тут же взяла уколотый палец в рот и принялась сосать.

— Не могу вот так сразу сказать, чего я хочу, — наконец ответила она сквозь засунутый в мягкий ротик палец.

— А ты выбери что-нибудь простое, — засмеялась мама, сделала узелок и обрезала нитку. Нитки, которыми она простегала салфетку, были тёмно-синего цвета. Стежки четко выделялись на белесой ткани вылинявшего старого полотенца.

— Вот, хочу съездить помянуть Рэя у таблички[27], - поделилась я с Сэйдзи. Мы встретились обсудить черновой вариант того самого романа, который он когда-то предложил мне написать.

— Можно сейчас прочитать, или лучше я потом один прочту? — спросил Сэйдзи.

— Читай сейчас, — ответила я. Сквозь царящий в ресторанчике шум до меня то и дело доносился шелест перелистываемых страниц, похожий на звук набухающей пены. Лицо Сэйдзи сохраняло спокойное выражение. Читая, он иногда возвращался назад. Найдя на предыдущих страницах нужное место, он с той же скоростью принимался перечитывать всё заново, не перескакивая и не пропуская ни одной строчки.

— Сплошная светотень, довольно странная история, не так ли? — дочитав до конца и пригубив бокал, произнес Сэйдзи.

— Что ты хочешь сказать?

— На свету ничего не разглядеть, но как раз из тени то и дело что-то появляется.

— Что-то не пойму. Ты хвалишь или, наоборот, ругаешь? — рассмеялась я.

— Сам не знаю, — тоже засмеялся Сэйдзи.

Мне не интересовала дальнейшая судьба написанной книги, гораздо больше меня волновала близость Сэйдзи.

Не зная, как поддержать беседу, я заговорила про табличку. Сэйдзи поднял голову. Хотя мы сидели друг напротив друга, до этой минуты я так и не решилась взглянуть ему прямо в лицо. Но тут он поднял голову так быстро, что наши взгляды впервые встретились, прежде чем я успела отвести глаза.

— Съездить что ли? — вдруг произнес Сэйдзи, словно слова сами выкатились из него.

— А?

— В тот самый городок, кажется, на Внутреннем море.

Вспомнилось, как-то Сэйдзи говорил мне, что хочет съездить туда разок. Пронизанный слабыми солнечными лучами городок на холмах.

— Вместе со мной? — удивилась я.

— Ты против?

Ведь это человек, которого я потеряла. Тонкие пальцы Сэйдзи подхватили за ручку чашку и поднесли её ко рту. Делая глоток, он поднял подбородок, и мой взгляд упал на его шею. Так хотелось к ней прикоснуться, но это было невозможно.

— Да нет, поехали вместе, — ответила я. Брякнув, чашка вновь вернулась на блюдце.

Аэропорт казался бескрайним. Идущие на взлет самолеты походили на белых птиц. Уплывая все дальше и дальше, они медленно улетали прочь.

В руках Сэйдзи держал большой чемодан.

— Немного у Вас багажа, — заметил он, обращаясь ко мне.

В моей чёрной сумочке, которая по размерам уступала даже портфелю, лежали только сменное бельё и холщовый платок. Платок когда-то принадлежал Рэю. От мужа у меня уже почти ничего не осталось. Как минуло пять лет с его исчезновения, я перебрала вещи Рэя и большинство из них выбросила. То немногое, что уцелело, к десятому году почти всё растерялось само собой. Дневник да несколько небольших вещичек — вот и всё, что осталось.

Я села рядом с Сэйдзи и почувствовала его едва уловимый запах, который тут же исчез.

— Холодно, — пожаловалась я, и он извлек из ящика плед и передал его мне. Развернув одеяло, я накрыла колени. Не согревшись, натянула его на плечи.

— Неужели так холодно, — удивился Сэйдзи.

Я закрыла глаза. Казалось, отзвук его голоса никогда не смолкнет. Я с силой втянула в себя рвущееся наружу чувство. Через мгновение наш самолет набрал высоту и вошел в горизонтальный полет. Я опять спустила плед на колени и окинула взглядом Сэйдзи. Он был совсем близко, но в то же время так далеко. Но всё же ближе, чем когда я не могла видеть его вовсе.

— Какие у тебя планы?

— Надо встретиться с одним человеком.

— А ужин?

— Предлагаю поужинать вдвоем.

Что-то разом высосало звуки из глубины ушей наружу и развеяло их вокруг.

— Уши перестало закладывать.

— У меня тоже. Вот только что, — мы улыбнулись друг другу. Сэйдзи тихо чихнул. Ведь мы так долго были вместе. Накатила печаль. Спрятанное в глубине чувство стало просачиваться наружу сквозь тело. Я коснулась руки Сэйдзи.

— М-м-м, — выдохнул Сэйдзи и легко пожал мою руку в ответ.

Ледяная ладонь сразу согрелась. Подъехала тележка с напитками, и стюардесса спросила, что нам налить.

— Кофе, — сказал Сэйдзи и убрал руку.

— Кофе, — тоже заказала я.

Выпив кофе, Сэйдзи погрузился в чтение и до самого приземления уже не отрывался от книги.

Я немного сбилась с пути. Шагая по узкой улочке между домами, я прошла немного вверх, потом вниз и снова наверх, и как раз на этом месте, по моим расчетам, должен был стоять храм. Не обнаружив храма, я повернула назад, но по пути обнаружила, что иду другой дорогой. Свернув вбок, я снова побрела наверх, но улица все не кончалась. В какой-то момент мне показалось, что подъем вот-вот кончится, но вместо этого дорога привела меня к лестнице. Вскарабкавшись по ней еще выше, я, наконец, вышла к маленькому парку. На ступеньке отдыхала старуха. Положив рядом свой посох, она смотрела в сторону парка.

— Вы здесь живете? — обратилась я к ней.

— Да, — ответила старуха.

— Не могли бы Вы сказать по номеру дома, в какую сторону мне лучше идти?

— Номер дома… Дома-то я и не знаю. Я сама тоже неместная. Переехала из Токио пять лет назад. Сына из фирмы сюда перевели. Так-то я одна жила, но сын забеспокоился: далеко все-таки. Не по мне горки здешние, а что делать.

Перед нами сверкало море. Море здесь имело совсем другой оттенок, чем в Манадзуру.

Некоторое время я сидела рядом со старухой. Рядом возник прозрачный силуэт. То ли женщина, то ли мужчина, то ли взрослый, то ли ребенок — не разобрать. Старуха извлекла из кармана маленькую жестяную банку и откупорила её, внутри оказались леденцы в белой мучнистой обсыпке.

— Угощайтесь, — предложила она, и одна штучка оказалась у меня на ладони. У конфеты был мятный вкус.

— Тепло, не правда ли?

— В самом деле. Завтра ведь уже апрель, — старуха встала и похлопала себя по пояснице. Я подобрала посох и подала ей. Вдруг из подворотни выскочила кошка. Это была черная кошка. Старуха погрозила ей посохом. Кошка и не думала убегать.

— Брысь, — громко шикнула на неё старуха. Вылетели капельки слюны. Кошка увернулась и стрелой метнулась вниз по склону.

В саду дома Рэя, куда я не без труда добралась, густо разрослись деревья.

— Садовника нанимать мне не по карману, — проследив за моим взглядом, посетовал отец Рэя, медленно выговаривая слова.

Буцудан был совсем маленьким. Я положила платок рядом с фотографией мужа, затем мне зажгли свечку, и я подкурила ею благовония, помахав ладонью над тлеющим концом, раздувая дым. Почтительно склонив голову, помолилась и на коленях отползла назад. Этой фотографии я раньше не видела. По всей видимости, она была сделана задолго до нашей женитьбы, щеки мужа на фотокарточке были еще по-детски пухлыми. В домашней молельне напротив буцудана в углу стоял низкий столик. Его украшали три ветки персикового дерева и стеклянный ящик с куколками.

— Это куклы Саки-сан? — произнеся имя сестры Рэя, поинтересовалась я.

— Нет. Их привезла сюда моя покойная жена.

Они хранились здесь с незапамятных времен, хотя когда-то, несколько лет назад, они мгновенно озаряли эту комнату тусклым сиянием, стоило их извлечь на свет. Видно, здесь жило поверье, что если не убрать куклы с глаз, девушки в семье не смогут выйти замуж, но в этом доме давно уже не было невест на выданье.

Я подошла поближе и заглянула внутрь. Император и императрица выглядели гораздо крупнее своих слуг. На ступеньке пониже находились фигурки трёх придворных дам — две из них были выполнены в стоячем положении. В руках они держали золотистые черпачки для сакэ: одна — на длинной ручке, другая — в виде маленького кувшина. На ступеньке ниже расположились пять музыкантов: один играет на флейте, двое стучат в барабаны-цудзуми[28]. Еще один держит в руках веер, а последний заносит палочку, чтобы ударить в свой барабан. Полку с тремя дворцовыми прислужниками по обеим сторонам украшали игрушечные деревья мандарина и сакуры. Фигурка в центре держала перед собой подставку с черными лаковыми башмачками. На каждом белёном личике блестели глаза-бусинки.

— Красивые лица.

— Чем-то на жену походят.

Когда-то давно мне показывали детские фотографии Рэя. В памяти всплыло его детское личико: пухлые щечки, коротко остриженная голова, помню, он даже ворчал, что его не раз принимали за девочку.

— Рэй больше был похож на жену, чем Саки.

Интересно, куда исчез альбом с фотографиями Рэя, — подумала я. — Может, он сам забрал его? Ушёл, стремясь куда-то, в неведомую мне даль, унеся с собой своё тускло поблескивающее прошлое.

— Примите наши извинения, — склонился до самого пола отец.

— Поднимитесь, пожалуйста. Это я должна извиняться, — заговорила я, он выпрямился и внимательно посмотрел мне в глаза.

Рядом опять возникло прозрачное существо и сразу исчезло. На бумажном фонаре, примостившемся рядом с фигурками императора и императрицы, проступил тонкий алый рисунок. Он походил не то на опадающие лепестки персика, не то на крошечный огонек, тлеющий внутри моего преследователя — разобрать было трудно, алый блик тут же рассеялся в полутьме молельни и потерялся из виду.

Два прислужника, что расположились справа и слева, держали наготове зонтики: один — длинный, другой — короткий. Губы их вытянулись в ниточку, а глаза уставились в одну точку. Лица куколок на полках повторяли черты друг друга. И прислуга, и принцесса, и господин — все мирно дремали в одном ларце: кто-то стоя, кто-то сидя, не нарушая полной тишины. Наверное, я больше никогда не увижу Рэя. И приехала я сюда, чтобы окончательно убедиться в этом.

Я зажмурилась, в темноте кукольные лица всё еще стояли у меня перед глазами.

Вернувшись в гостиницу, которая была в нескольких минутах ходьбы от станции, я сняла туфли и вытянулась на кровати.

Набрала Сэйдзи на мобильный, но не дозвонилась. После этого сразу навалился сон. Во сне я увидела ту самую старуху, с которой случайно встретилась днём. Она сидела на ступеньках в той же самой позе.

Пейзаж вокруг не был мутным и расплывчатым, как часто бывает во сне, напротив — и холмы, и домики и море, раскинувшееся под ногами, вырисовывались с удивительной четкостью, по всем законам перспективы.

— Куда Вы сейчас пойдете?

— Хочу вернуться.

— Вернуться куда?

— Туда, где я была раньше.

— Рэй тоже вернулся туда, где он был раньше?

— Да как же можно знать про других.

Мы разговаривали во сне, но наш диалог не путался и не сбивался. Всё было ясно. Я сама себе пытаюсь внушить очевидную вещь, — подумала я во сне, понимая, что это сон.

Зазвонил мобильный. Я протянула руку, но не достала. Сон никак не отпускал.

Телефон звонил долго. Вдруг звонок прервался, и глаза разомкнулись. В спешке я открыла список входящих. Имя Сэйдзи не значилось, вместо него высветилось: «Дом».

— У бабушки температура, — перезвонив, услышала я в трубке голос Момо.

— Какая?

— 38,2.

— Ей сильно плохо?

— Нет, все в порядке, — послышался через трубку голос мамы. — Я же говорила не надо звонить. К врачу уже сходила, — голос, действительно, звучал довольно бодро. Я засмеялась.

— Ты что, ни капельки не волнуешься?! — взъярилась Момо.

«Ты у меня еще совсем ребенок», — проглотила я слова, вертевшиеся на языке, и серьезным голосом поблагодарила:

— Молодец. За бабушкой ухаживаешь!

Вдруг я почувствовала, что тень Рэя, наконец, отпустила меня и бесследно исчезла. Похожие друг на друга, словно праздничные куклы на полках, Рэй и Момо. Их двоих уже почти ничего не связывало.

— Берегите себя. Звони почаще, — ласково попрощалась я и повесила трубку. Нечто витало рядом. Нечто мягкое. Каждый раз, когда меня переполняла нежность, преследователь тоже был нежным. А вдруг мне удастся здесь покончить и с мыслями о Сэйдзи.

Я вздохнула с облегчением, и в ту же секунду облик преследователя изменился. Он превратился в холодное, страшное существо. Да, видимо, не так-то просто покончить с мыслями. Я опустила голову и опять принялась набирать номер Сэйдзи.

Как раз тогда, когда я протянула палочки к зеленому луку в салате, рядом возник женский силуэт. Она не появлялась с тех пор, как я в последний раз покидала Манадзуру.

— В том доме было так тихо, — поделилась я с Сэйдзи.

— Ты изменилась, — пробормотал он, устремив неподвижный взгляд куда-то мимо меня, в ту сторону, где витала женщина.

— Раз я изменилась, ты вернёшься ко мне? — хотелось спросить мне. Но зачем было спрашивать? Словам нельзя верить.

Скоро уйдет и она, эта женщина, плывущая рядом со мной. Я предчувствовала это. Предчувствие появилось не когда-то давно, а только что — это чувство передалось мне прямо от женщины. И, правда, рано или поздно все уходят. Поужинав, мы вышли из ресторана, касаясь друг друга плечами. Теперь любви не было, была одна пустота. Тоска по человеку, который был рядом столько лет.

Когда он отпускает тебя, остается только пустота. Сэйдзи, наверное, чувствовал то же самое.

В гостинице я завела его в свой номер.

— Всё равно мы не хотим друг друга, — сказала я, на что Сэйдзи рассмеялся:

— Ну, я всё-таки немножко тебя хочу.

— Холодно, — проронила я, Сэйдзи кивнул.

— Любишь, — вымолвила я, он опять кивнул.

Как ни любили, как пустота ни мучила сердце, а всё равно расстались. Любить не значит быть вместе. Я прислонилась к Сэйдзи. Он обнял меня. Я обняла его в ответ. Как бы мне хотелось, чтобы бездна между нами сейчас растаяла. Но каждый из нас был связан своими собственными путами.

— Сэйдзи, куда ты вернёшься?

— Туда, где я был раньше, — ответил он словами приснившейся мне старухи.

— Тихо.

— Да, тихо.

«Тишина, как у Рэя дома», — подумала я. Сквозь сёдзи молельни просвечивали тени деревьев в саду. Прозрачное существо исчезло, но через какое-то время возникло вновь. В конце концов его затянуло в стеклянную витрину с куклами. Стрелы за спинами правого и левого советника изящно распушились веером.

Было слышно, как у Сэйдзи бьётся сердце. Но быть может, это билось моё сердце. Слившись в одном ритме, в этой комнате они стали единым целым. Несмотря на то, что мы были далеки друг от друга, несмотря на бездну между нами. Единое целое. Тоска накатила с новой силой. Кончики пальцев отсвечивали мертвенной бледностью.

Мы заснули, не разнимая рук.

Не соединяясь телами, мы просто держались за руки. «Лучше бы Сэйдзи был моим сыном. Или отцом. Или младшим братом, или старшим», — размышляя так, я постепенно погрузилась в сон.

Солнечные лучи разбудили меня, я открыла глаза и обнаружила, что мы больше не держимся за руки. Сэйдзи отвернулся во сне. Печалиться утром было выше моих сил. Солнечный свет рассеял тоску.

— Доброе утро, — я легонько постучала его по кончику носа. Издав слабый стон, Сэйдзи открыл глаза. Я выгнулась так, чтобы ему открылся вид на холмики моих грудей.

— Смотри, от чего ты отказался, — красуясь перед ним, съязвила я про себя. Сэйдзи еще не до конца проснулся.

— Сколько времени? — спросил он.

— Восемь.

— Надо позавтракать, — как ребенок, пробурчал он. Он еще не обрел форму прежнего Сэйдзи.

— Глупый ты, — сказала я, опять постукав его по носу.

— Совсем я не глупый, — он был всё еще по-детски размякший. Если бы я могла вылепить нужную форму, до того как он затвердеет вновь.

Сэйдзи встал с постели и удалился в ванную комнату. Зажурчала вода, вскоре звук перешел в шуршание душа. Сэйдзи, который, вымывшись, открыл двери ванной, уже вернулся в форму обычного Сэйдзи. Окинув меня, лежащую на постели, взглядом, он достал из шкафа одежду и принялся энергично одеваться.

— Перепиши, пожалуйста, одно место в романе, — спокойно проговорил он, усевшись в полном облачении на диван.

— Какое место? — спросила я.

— Небольшой эпизод в середине.

Я писала этот роман, думая о Сэйдзи. Порою становилось так грустно, что я не могла придумать и строчки. Я надеялась, что, если дописать книгу, смятению в моей душе наступит конец. Но долгожданное освобождение так и не пришло. Я вспомнила эпизод, в котором героиня получает по факсу любовное послание. Она случайно берёт его мокрыми руками и буквы расплываются. Эпизод совсем короткий, как раз примерно в середине романа. «Скорее всего, он говорит о нем», — подумала я.

— Не тот. Про расплывающиеся буквы красиво написано, — сказал Сэйдзи и пристально взглянул на меня. Я встала и, как была, в ночной сорочке села рядом с Сэйдзи на диван. Женщина последовала за мной. Точнее все, что от неё осталось. Вскоре она исчезнет полностью.

— Мы же еще когда-нибудь встретимся, правда? — приблизившись к его уху, промолвила я.

Сэйдзи улыбнулся.

— Когда-нибудь, очень нескоро, — промолвила я вновь.

Женщина исчезла. Наверное, больше не появится. Из окна комнаты гостиницы виднелся маленький кусочек водной глади. Вода ярко сверкала.

Снова подкралась печаль. Хотя утренний солнечный свет должен был начисто рассеять её. Должно быть, это просто отголоски. Улыбнувшись Сэйдзи в ответ, я закрыла глаза.

Через несколько мгновений наши губы слились. Потом медленно оторвались друг от друга. Отрываясь, кожа сразу становилась сухой. Как будто сдираешь кожицу на обветренных губах. Влажно поблескивающие секунду назад, они вмиг высохли.

«Наши губы расстались», — только успела подумать я, как обнаружила, что стою уже в Токио. Я четко помнила, как мы сидели рядом в самолете, несущем нас обратно. Помнила, как в Синагаве помахала на прощанье ему рукой. Но всё, что было между этим, из памяти стерлось.

Момо листала учебники. Она подписывала выданные на новый учебный год книги. «Янагимото Момо».

— Почему ты пишешь азбукой? — спросила я.

— Моё имя трудно красиво написать иероглифами, — смеясь, ответила она.

— Я собираюсь подать заявление о признании его пропавшим без вести, — само собой слетело у меня с языка.

Я долго не могла решиться на это. Влага во мне продолжала сочиться, и казалось, так будет всегда.

— Вот как? — мама подняла голову. Момо, наоборот, уткнулась в тетрадь и принялась выводить имя.

— Как тебе дом Янагимото-сан? — спросила мама.

— Там было очень тихо.

Теперь мама опустила голову. Резко, словно шея переломилась пополам. Присмотревшись, я с удивлением обнаружила, что она спит.

— В последнее время бабушка стала вот так засыпать, — объяснила Момо.

Мама продолжала сидеть на стуле, ровно выпрямив спину, только её голова склонилась на грудь, а глаза были крепко зажмурены.

— Проснись, — стала трясти я её.

— Не надо. Она скоро сама проснётся, — покачала головой Момо. — Пусть поспит.

Мама чуть приоткрыла глаза. Махнула рукой, словно отгоняя назойливую мушку, глаза её при этом уже окончательно открылись.

— Всё в порядке? — спросила я, на что мама недоуменно отозвалась:

— Что именно?

На солнце набежала туча, но через миг вновь блеснули лучи. Солнечный свет через окно залил наши лица и плечи.

Стоило чуть согнуться, как лучи засияли вокруг лба, подобно короне. Три женщины в одинаковых коронах. В жилах которых текла одна кровь. Женщины из разных поколений.

Процедура оказалась не столь сложной, как я ожидала. Сначала я забрала документы в полиции, затем получила выписку из домовой книги, написала заявление, сходила в суд по семейным делам и заплатила несколько тысяч иен.

— Мы официально объявим его в розыск, после этого должно пройти шесть месяцев, — объяснили мне.

До официального засвидетельствования факта смерти должно пройти шесть месяцев. Я вспомнила, что женщина может выйти замуж только через шесть месяцев после развода. Наверное, в цифре шесть есть что-то мистическое.

Когда я вернулась домой, мама спросила, как все прошло. Я принялась излагать всю процедуру по порядку, словно пересказывая сюжет фильма.

— Слишком просто, — заключила мама, надувшись, как маленький ребенок.

День клонился к вечеру, но солнце сияло по-прежнему ярко. Цветы с вишни давно облетели, и на ветках уже появилось множество молодых зеленых листочков.

— Не люблю это время года, организм ведет себя совершенно непредсказуемо, — пробормотала мама, вернув своему лицу соответствующее возрасту выражение. Она поправила прядку на виске. Волосы были совсем седыми.

— А где Момо? — словно только что вспомнив, спросила мама.

— В школе, — ответила я, а мама опять поправила прядку. «Мама, пожалуйста, не умирай», — словно вяло бросая ей вдогонку, подумала я. Неужели этот дом был всегда таким солнечным? По гостиной то там, то тут пробегали яркие искорки. В стеклянном стакане стоял одуванчик — его принесла Момо. Цветок полностью раскрылся, собирая в себя солнечный свет. Всё сверкало: и стол, и стулья, за отсутствием сидящих плотно придвинутые к столу, и пол, которого касались ножки стульев, и валяющиеся на полу домашние тапочки Момо, и мелкие соринки, прилипшие к ним, и седина на волосах убирающей сор мамы, и опухшая от работы с водой ладонь, которая то и дело прикасалась к седым прядкам, и идущая от ладони морщинистая рука, и даже складки в завернутом до локтя рукаве.

— Солнце прямо слепит глаза, — пожаловалась я. Мама улыбнулась.

— В такой день должны найтись все пропавшие вещи.

— Неужели найдутся? — переспросила я, на что мама опять улыбнулась. Не сказав больше ни слова, прищурив глаза, она глядела на солнце.

— Надо сварить агар-агар, — сказала мама.

— Агар-агар — это вот эти палки? — засмеялась Момо.

— Уже два часа замачивается, хватит, я думаю. Теперь его надо хорошенько промыть и очистить.

Момо опустила руки в глубокую миску, заполненную до краев водой, и принялась мять агар-агар.

— Бабушка, посмотри, вот так хватит?

В её лице, повернутом ко мне в профиль, проступал облик Рэя. В её носике. И ещё в краешках губ, когда она смеялась.

Отрывая от желатиновой полоски маленькие кусочки, Момо кидала их в слабо кипящую воду.

— Ой, вода трепыхается!

— Как это трепыхается?!

— Ну, она еще не трясется, как желе, только трепыхается.

Похожие на щебетание трех воробьев голоса, которые наполняли своим звуком наше женское царство, легко гнулись. Не растягиваясь при этом слишком далеко, они без устали звенели в этом доме.

Мы добавили в кастрюлю сахар и молоко, под конец капнули миндальной эссенции. Затем вылили содержимое кастрюли на прямоугольное блюдо и оставили остывать. «А Момо еще немного подросла», — подумала я.

— Какие у тебя теплые руки, Момо, — заметил мама. — Теплые, даже вода отталкивается.

Миндальный тофу, белый и гладкий, продолжал застывать в четырёхугольной форме.

— Агар-агар можно и в холодильник не ставить: и так застынет, — объяснила мама.

— Но вкуснее есть холодный, давайте поставим! — взмолилась Момо. Руки, возившиеся с едой, одни покрытые глубокими морщинами, другие гладкие, а третьи тронутые увяданием, то соприкасались, то расходились, то перекрещивались друг с другом.

Они больше не преследовали меня. Вокруг тела раскинулось пустое пространство, отчего мне было немного холодно.

Грудь кольнуло болью, но тут же отпустило. К ней, к этой боли, я тоже привыкла. Вот так привыкая, я отныне была обречена брести по сумраку. Быть может, там, на краю сумрака, опять засияют пронзающие этот дом лучи.

Переписав вычеркнутые места, я начала исправлять шероховатости, всплывавшие каждый раз, как я перечитывала роман. Исправляя одну за другой, я обнаруживала все новые и новые, в конце концов, полностью отчаявшись, я позвонила Сэйдзи.

— Если уже не можешь остановиться, значит, роман удался, — сдерживая смех, утешил Сэйдзи. Его голос проникал в тело.

«Вдруг он захочет встретиться», — думала я, набирая его номер. Он был не так далеко, но уже не близко. Сейчас я даже не могла представить себе, как это — встречаться с Сэйдзи. Наверное, совсем скоро и звук этого имени «Сэйдзи», и то, что оно вызывало во мне, бесследно уйдут.

— Я тебе отправлю по почте. Почитай еще раз, ладно?

— Почитаю, — прозвучал тихий ответ.

Почему Рэй исчез? Мог бы и не исчезать, ведь время лечит. Ведь время заставляет всё в мире постоянно изменяться.

— Совсем не изменилось, — проговорил Сэйдзи, будто прочитав мои мысли.

— Что не изменилось? — в изумлении переспросила я.

— То, как ты говоришь. Совсем как давным-давно.

— Давным-давно, скажешь тоже. Мне даже как-то не по себе стало, — возмутилась я, а Сэйдзи едва слышно засмеялся. Наша первая встреча с Сэйдзи произошла раньше, чем давно.

— Момо стала походить на Рэя, — раньше я старалась не упоминать имя Рэя при Сэйдзи, но сейчас, когда мы стали друг другу далеки, я произносила его совершенно спокойно.

Я хорошо помнила то чувство любви, которое я испытывала к Сэйдзи. И наш последний поцелуй. Я помнила и наши страстные соития, когда его тело проникало в моё, а мои чувства расплавлялись и сливались с его чувствами. Но я больше не хотела всё это вернуть.

— Да, дети быстро растут, — ответил он.

Из троих детей Сэйдзи я видела только одного, и то на фотографии. Он был на два года младше Момо. Фотографию эту сделали, когда он только пошел в первый класс. На нем были короткие шортики и гольфы, ручки болтались в непомерно больших рукавах. На Сэйдзи он совсем не походил.

— На жену тоже не похож. Но ведь, пока растёт, непонятно, — сказал тогда Сэйдзи и улыбнулся.

Когда я повесила трубку, на душе стало необычайно легко. Там, в глубине, осталась витать только нежность его голоса.

«Дети быстро растут», — попробовала я сказать, как Сэйдзи. И резкое, порывистое поведение Момо стало уже почти мягким. Все реже я слышала от неё слова, которые ранили меня.

В памяти возник силуэт Момо на лугу в тот вечер год назад, когда рядом с ней кто-то стоял. Та тень — это, наверняка, был Рэй. Тень, хоть и густая, зияла пустотой.

— Что же там было, в этом Манадзуру, — спросила у меня Момо.

— Что же, в самом деле — вспоминаю, но не могу вспомнить, — ответила я, но Момо явно не удовлетворилась моим ответом.

— Ты постоянно туда ездила, нас с бабушкой бросала.

— Разве? Одна я ездила всего-то три раза.

— Да? — Момо удивленно распахнула глаза. — Правда? Без тебя время так долго тянулось. Наверное, поэтому мне стало казаться, что ты ездила чаще.

Момо поняла. Поняла, что я что-то оставила в Манадзуру. Поняла, что у меня было это что-то, оставив которое, я никогда больше не смогу вернуть.

«Эй!» — звала я иногда в пустоту, сидя в одиночестве в комнате. Но никто не возникал рядом. Ни прозрачные, ни густые, ни женщины, ни мужчины — никто из них не приходил.

— Пусто, — прошептала я. Но пустота уже начала заполняться чем-то новым. Ощущение походило на то, как промытый в воде желатин варится в кастрюле. Такой же прозрачный, как вода, но более густой, он постепенно тает, превращая воду в желе. Так же и нечто новое постепенно заполняло пустоту.

Не песок, но нечто, напоминающее его. Если прикоснуться к стенкам вместилища пустоты, они будут шершавыми на ощупь, как будто проводишь рукой по песку, и не можешь понять, где песок, а где стенка. То же происходит, когда желатин и вода становятся одной субстанцией.

— Момо, ну скажи, там, на лугу, с тобой был папа? — спросила я. Момо на мгновение замерла, а потом выдохнула.

— Это был папа? — встречно спросила она меня. Медля с ответом, я внимательно посмотрела на Момо. Очертания её лица вновь потеряли определенность. Интересно, сколько раз они поменяются, пока она окончательно вырастет.

— Это был папа? — снова повторила она вопрос.

В молчании я вглядывалась в личико Момо.

— Я испугалась его, — пробормотала, наконец, она. — Я папы совсем не знаю, и мне стало страшно. Я испугалась, и он поманил меня. Когда он звал меня с собой, мне хотелось следовать за ним.

Я вздрогнула.

— Слава богу, ты не пошла за ним, — вымолвила я, беря её за плечи. Момо кивнула. Я крепко обняла Момо. Потом еще раз.

Издалека по дороге кто-то двигался навстречу. Рукава одежды надувались и трепетали на ветру. У двоих идущих сквозь прищуренные на ярком солнце веки ослепительно сверкали лучи.

При каждом шаге с подошвы ботинок осыпались песчинки, словно эти ботинки знали только песчаный берег моря. Угловатые плечи мужчины при ходьбе оставались неподвижными. Женщина тоже, выпрямив спину и ни разу не качнувшись, твердо двигалась вперед.

Приветствуя, я помахала им рукой, они помахали мне в ответ.

В этот день снова сильно палило солнце. В вышине под потолком перехода на Мару-но-ути со станции Токио, где была назначена встреча, эхом катился гул голосов воскресной сутолоки.

— Как же долго ехать сюда на синкансэне[29] из Хиросимы!

— Всё потому что ты, Саки, боишься самолётов, — перемолвились двое и засмеялись.

— Большое спасибо, что Вы выбрали время встретиться со мной, — поклонилась Саки. — Несмотря на то, что мы вроде бы больше не родственники.

— Я еще пять месяцев буду госпожой Янагимото, — отозвалась я, и Саки лучезарно улыбнулась.

Я не видела сестру Рэя с тех пор, как умерла свекровь, тогда она запомнилась мне молоденькой хрупкой девчушкой, но сейчас она изменилась, расцвела и, без сомненья, превзошла своего брата по привлекательности. Она смотрела на меня своими широко распахнутыми глазами с четко очерченным верхним веком, которым отличались все Янагимото.

— Гостиница в нескольких минутах ходьбы отсюда, — промолвил Рюдзо, муж Саки.

— Момо подъедет попозже.

Узнав в воскресенье, что в Токио приезжают родственники и хотят встретиться, Момо долго сомневалась, идти ли ей на эту встречу.

— Значит, папина младшая сестра, — бормотала Момо, словно пережевывая во рту слово «сестра».

— Простите, что так внезапно. Ей всегда как придет что-нибудь в голову… — засмеялся Рюдзо, и его плечи при этом вздрогнули.

Припозднившись с обедом, мы поели в ресторанчике на станции, потом вернулись к турникетам и стали ждать Момо. И Саки, и Рюдзо оказались любителями хорошо покушать. Каждый съел по одной отбивной, знатно сдобрив её горчицей и соусом, вдобавок к мясу они еще взяли на двоих телячье рагу. Полные тарелки вареного риса тоже вскоре оказались пустыми.

Личико идущей навстречу Момо расцвело.

— Тётя? — преодолев турникет, подбежала она к нам.

— А Момо-тян похожа на брата, — не моргнув, выпалила Саки.

— Похожа? — спросила Момо. Послеполуденное воскресное солнце тянуло свои лучи, проникая внутрь вокзального здания, добираясь почти до самых турникетов. Всё вокруг: и деревья вдоль улиц, и автомобили, и дома — ослепительно сверкало.

— Давайте поедем куда-нибудь на природу, — предложила Саки, разворачивая карту. Момо с нескрываемым изумлением заглянула в путеводитель по достопримечательностям Токио.

— Так, вот есть парк фонтанов Вадакура, — воскликнула она звонким голосом и зашагала вперед.

— Вы всё так же работаете? — спросил Рюдзо, поравнявшись со мной. Момо прилипла к Саки, и они почти вприпрыжку неслись впереди.

— Ну, как сказать… Разовые заработки. То здесь, то там, разные заказы. Но слава богу, до сих пор могла себя обеспечивать.

Рюдзо понимающе кивнул.

«Так и буду жить дальше», — подумала я, глядя на твердую линию его подбородка.

Парк фонтанов Вадакура располагался рядом с большой гостиницей.

— Хотела бы я пожить в таком шикарном отеле! — проговорила Саки.

— Дороговато, — невозмутимо прокомментировал Рюдзо. Мне вдруг вспомнилась та гостиница под названием «Суна», которую держали мужчина и пожилая женщина, похожие на сына и мать.

— На выходные сюда приезжает много рыбаков, — сказал тогда мне сын. Должно быть, когда гостиница наполняется шумными постояльцами, воздух в ней становится совсем другим, нежели когда я ночевала там в одиночестве.

— А какие они, мои кузены? — спросила Момо.

— Непослушные негодники. А я ведь тоже хотела такую прелестную девочку, как ты, Момо, — весело ответила Саки.

— С таким воспитанием и с такими родителями они вряд ли станут изящными созданиями, — добавил Рюдзо, и его плечи затряслись от смеха.

Солнечные лучи падали на всё вокруг. Поставив руку козырьком, Момо посмотрела на небо. В вышине, оставляя за собой белый след, плыл самолет.

— Так далеко от земли, и ведь кто-то не боится! — промолвила Саки.

— Красиво! Самолет как иголка! — воскликнула Момо.

— Момо похожа на куколки у Саки дома, — заметил Рюдзо.

— Мы часто вытаскивали их из витрины и играли, а мама потом ругалась, — промолвила Саки.

В волосах Момо купались солнечные блики. И щеки Саки, и мочка уха Рюдзо, и трава в парке, и вода в фонтанах, и далекое небо — все купалось в солнечных лучах. Я зажмурилась и почувствовала, как на закрытые веки тоже льются солнечные лучи. Перед глазами появились просторы Внутреннего моря. По спокойной теплой воде ползла вереница рыбацких шлюпок, держа курс в открытое море.

«Рэй, когда-нибудь, очень нескоро, но мы встретимся».

Пылающий корабль медленно погружался в дрожащую гладь ночного моря Манадзуру. Пришедший из ниоткуда возвращается в никуда. Вдалеке звучал нежный голосок Момо, ослепительное сияние залило весь парк.

Примечания

1

«Начало весны». День наступления весны по лунному календарю.

2

Восточная часть префектуры Сидзуока, прилегающая к заливу Сагами.

3

Домашняя божница.

4

Название закусочных, где подают якитори.

5

Поезд с купе на двоих (для влюбленных пар).

6

«Сезон сливовых дождей», затяжные дожди в июне.

7

Сухой сезон дождей.

8

Японская рыба-лапша.

9

Чемпион по борьбе сумо.

10

Блюдо китайской кухни. Бульон с пельменями.

11

В Манадзуру расположен известный в Японии заповедник.

12

Традиционный вариант нижнего белья. Красная набедренная повязка.

13

Поэтесса Серебряного века (1878–1942 гг.). Мать одиннадцати детей.

14

Синтоистские ритуальные танцы и пение.

15

Переносной синтоистский алтарь, внутри которого находится какой-либо священный предмет.

16

Японские железные дороги.

17

Рыжеухий бульбуль (орнит.)

18

Круглый головной убор из белого шелка, элемент свадебного наряда невесты.

19

Праздник детей трёх, пяти и семи лет.

20

Система, существовавшая в Японии до 1945 года, согласно которой возраст человека отсчитывался с года его зачатия.

21

Новогоднее кушанье из риса с овощами.

22

Рисовая лепешка.

23

Соба — блюдо японской традиционной кухни, гречневая лапша.

24

Бэнтэн — богиня счастья и богатства.

25

Сёдзи — обтянутые бумагой раздвижные перегородки в традиционном японском доме.

26

Буцудан — будд., домашний алтарь, божница.

27

Часть обряда поминовения умерших. На алтарь ставится поминальные табличка с посмертным именем усопшего и читаются молитвы.

28

Вид японского традиционного музыкального инструмента. Барабан в форме песочных часов.

29

Сверхскоростной экспресс.

Content

Каваками Хироми
Манадзуру

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Примечания