Анника Тор и Пер Тор

Маяк и звезды

Эрик

Сколько Эрик себя помнил, они всегда были втроем: мама, Бленда и он. Иногда по вечерам, когда мама гасила свет, Эрику казалось, что он видит, как кто-то высокий склоняется над скамьей в кухне и подтыкает ему одеяло. Но стоило Эрику протянуть руку, видение исчезало.

Тот, по кому тосковал Эрик, был тенью: он никогда не знал этого человека.

Обидно, что Бленда помнила намного больше. Но это понятно, ведь она была почти на четыре года старше. А может, и хорошо, что она помнила больше. Потому что, если бы не Бленда, Эрик так бы ничего и не узнал. Мама об отце никогда не рассказывала. Даже слышать о нем не желала. Если кто-то из них, Бленда или Эрик, случайно заговаривали о нем в ее присутствии, Тура поджимала губы и делала вид, что не слышит. Но Эрик знал, что слышит, он видел это по ее глазам.

Эрик любил школу. Любил книгу с рассказами для чтения и карту мира, на которой все страны были раскрашены в разные цвета. Любил учебные плакаты с изображениями растений и животных, но особенно те, на которых было показано, как живут люди в других странах, куда он собирался поехать, когда вырастет. В первую очередь он отправится на Аляску и разыщет отца. Бленда говорила, что он живет именно там. «Папа стал золотоискателем, — рассказывала она Эрику, когда мамы не было поблизости, — и добывает золото». Скопив достаточное состояние, он приедет в Швецию и заберет их к себе, всех троих. Только возможно, считала Бленда, ему не очень везет, а может, его слитки кто-то украл — иначе он давно бы уже вернулся.

Эрик не собирался дожидаться состояния, добытого на приисках, он сам поедет на Аляску и скажет папе, что им не нужно никакого золота. Здесь, в Гётеборге, они всегда жили в нужде, а теперь будут бедняками в Америке — какая разница?

Эрик придумал план: он тайком проникнет на борт какого-нибудь судна у Американского причала, спрячется и просидит в укрытии до тех пор, пока корабль не отойдет далеко от берега. Тогда его не смогут отправить домой и позволят плыть с ними до самого «Невйорка», гигантского города в Америке, куда прибывают все иммигранты. Как оттуда попасть на Аляску, он пока не знал, но полагал, что легко разберется на месте.

О своем плане он никому не рассказывал, даже Бленде. Нет, только не Бленде. Она бы засмеяла его, сказала бы, что это ребячество и глупость. Он держал свой план в тайне и часто обдумывал его по вечерам, лежа на скамье в кухне. Как он затеряется в толпе пассажиров, набившихся с коробками и сундуками в здание Американского терминала в порту. Как прибьется к какой-нибудь многодетной семье, делая вид, что едет с ними. Где спрячется на борту. И так далее, до самой Аляски.

Но тут его мечты обрывались. Встречу с отцом он не мог себе представить, как ни старался. Это было выше его сил.

Бленда

Для Бленды отец не был тенью. Прошло семь лет, как он исчез, но она помнила его голос, его глаза, его запах. Помнила, как он ее называл: Звездочка.

С тех пор, как он уехал, никто не называл ее так. Мама звала ее Блендой, иногда дружочком, будучи в добром расположении духа, а иногда, когда была усталая и сердитая, — барышней. «Знаешь что, барышня, будь поаккуратней, у нас нет денег на новую посуду», — говорила она, если Бленда мыла посуду и случайно отбивала ручку у чашки. Но чаще всего мама была ею довольна и хвалила за все, что Бленда делала по дому, пока она сама была на работе в прачечной. Когда заказов было слишком много, Бленда помогала и там: складывала белье и разносила клиентам.

В ноябре Бленде исполнилось тринадцать. Почти год назад она закончила народную школу. Но это ее не огорчало, даже напротив — она была только рада наконец разделаться с уроками. Почему-то в последнее время ей трудно было усидеть за партой, вслушиваясь в монотонный голос учительницы. Не то чтобы она не справлялась с учебой — нет, она хорошо умела читать и писать и могла решить почти все примеры по арифметике, которые учительница записывала на доске. Но она не понимала, зачем учить наизусть псалмы и уметь без запинки перечислять всех шведских королей. Ведь есть другие, куда более нужные знания. Где купить хлеб подешевле и как заштопать рваную пятку на носке. Как делать книксен и здороваться с клиентами в прачечной, чтобы, быть может, заработать лишнюю монетку. Каких улиц следует избегать с наступлением темноты, а по каким можно ходить спокойно. Ведь этому в школе не учили, все это Бленда узнала сама или от мамы.

Единственное, чего ей не хватало теперь — это друзей и игр на школьном дворе. Бленда легко сходилась с людьми. Она всегда могла предложить сыграть в веселую игру, исследовать новое интересное место, могла поделиться секретом. Бленда была душой их школьной компании. Вокруг нее и ее двух близких подруг вились все остальные девочки в классе.

Мальчики тоже интересовались Блендой, особенно в последний год. На перемене они дергали ее за косички, в классе кидались в нее бумажками, когда учительница отворачивалась к доске. Бленда не обращала на них внимания. Что за ребячество! Она не понимала, как мальчишки вообще взрослеют. Ведь им не нужно разбираться в ценах на хлеб или в штопке, они могут целыми днями беззаботно носиться по двору, как глупые щенки.

Бленда часто, но безуспешно пыталась представить себе, каким в детстве был ее отец. Так же она не могла представить себе, каким он стал сейчас, спустя много лет. Для нее он навсегда остался таким, каким ушел от них, — именно таким она хотела сохранить его в своей памяти.

Каждый день она ждала его возвращения.

Башмаки стучали по неровной брусчатке, книжки, болтавшиеся на кожаном ремне, били по ноге. Эрик бежал прямо по проезжей части, рядом с телегами и велосипедистами, тротуар он предоставил более неторопливым пешеходам.

В такой день он просто не мог идти спокойно. Было начало мая, и Эрику казалось, что весь город преображается. От весеннего тепла хотелось смеяться и кричать всем встречным: «Привет, смотрите, светит солнце, и я бегу домой к Рулле!»

Среди его учебников, перевязанных ремнем, была одна чужая книжка. Он взял ее в классе, хотя вообще-то брать классные книги домой не разрешалось. Это была книга о птицах, с иллюстрациями. Здесь перечислялись самые разные виды пернатых, описывалось, как они поют, чем питаются и какие имеют повадки. Эрику видел главу про ворон и хотел внимательно изучить ее. Ведь если он вернет книгу завтра, никто не успеет хватиться.

Он нырнул в подворотню, пересек мощеный двор и взбежал по лестнице. В кухне пахло жареной сельдью, Бленда накрыла на стол, как всегда, аккуратно разложив и ножи, и вилки. Из кастрюли с кипящей картошкой шел пар, Эрик понял, что ужасно проголодался.

Но кое-кто нуждался в пище еще сильнее и нетерпеливо ждал его возвращения.

Эрик положил книги на пол и лег на живот. В коробке из-под обуви между скамьей и столом сидел вечно голодный Рулле и пищал. Эрик смочил палец в воде и поднес к широко раскрытому клюву вороненка. Вода капнула в красное горлышко, Рулле сглотнул, встрепенулся и снова раскрыл клюв. Эрик размочил в воде кусок хлеба, слепил маленькие шарики и по одному вложил птенцу в клюв, поглаживая пальцем почти голые крылышки и приговаривая:

— Рулле, малыш, не бойся. Я тебя не обижу, я буду кормить тебя, и ты вырастешь большим и сильным. Обещаю, совсем скоро ты станешь большой красивой птицей.

— Поскорее бы, — отозвалась Бленда. — Я не успеваю присматривать за этим беднягой, пока ты в школе.

Она положила учебники Эрика на стол и добавила:

— Садись есть.

Эрик послушно сел к столу. Он был рад, что Бленда заботится о Рулле, пока его нет дома, и не хотел сердить ее.

— Какие учебники ты принес домой сегодня? Что вам задали?

Голос ее звучал дружелюбно, как будто она действительно хотела знать, какие уроки задали ее десятилетнему брату.

Эрик достал пальцами из кастрюли маленькую картофелину и принялся жевать. Он не мог рассказать ей про книгу о птицах. Если бы Бленда узнала, что он взял книгу из класса, она бы потребовала немедленно ее вернуть.

— Может, подождешь, пока я разложу по тарелкам? Неужели ты так голоден?

Бленда уже забыла про свой предыдущий вопрос. Пока она раскладывала еду, Эрик потихоньку стянул книги на скамью. Взяв вилку, он приступил к еде, быстро проглотил первую порцию и сказал:

— Сегодня наша фрекен сказала, что в природе все виды существуют за счет друг друга: птицы едят мух, кошки едят птиц.

Бленда кивнула.

— Надо нам следить за входной дверью, чтобы сюда не забежали дворовые кошки.

Эрик отломил вилкой кусочек рыбы и положил в рот. Глядя в окно, он продолжил:

— Странно, но я никогда не задумывался о том, кто ест кошек. Надо спросить у фрекен.

— Спроси, конечно. Интересно, что она скажет. Только, пожалуйста, возьми нож, ты же знаешь, мама не любит, когда ты ешь без ножа.

Эрик взял в левую руку нож, оставив вил ку в правой. Он размял картошку и ножом загреб пюре на вилку. Потом облизал нож и отложил в сторону. Бленда вздохнула.

Дальше они ели в полном молчании. Только Рулле попискивал в своей коробке, да тикали часы в комнате. Эрик аккуратно сложил нож и вилку на тарелку.

— Спасибо, — сказал он. — Я пойду на улицу с книжками и Рулле: там так тепло.

В одной руке Эрик держал коробку с Рулле, крепко прижав ее к себе, в другой — книжки. Он спустился всего на несколько ступенек, когда дверь напротив распахнулась и на лестницу выскочили трое детей разного возраста. При виде Эрика с вороненком они остановились.

— Ну как, он уже подрос? — спросил самый старший. — Дай подержать?

Эрик убрал коробку в сторону и прикрыл ее книжками.

— Нет, не сейчас. Он еще маленький, он может испугаться.

Сестра мальчика, средняя по старшинству девочка, с широкой щелью между передними верхними зубами, взяла Эрика за руку и многозначительно посмотрела на него.

— А моя мама говорит, что птиц дома держать нельзя, — прошепелявила она. — Моя мама говорит, что вороны — грязные.

— Рулле — красивая птица. Рулле не грязный.

— Моя мама говорит, что ворону не могут звать Рулле, потому что у птиц нет имен.

Осторожно, не держась за перила, Эрик пошел вниз.

— Я иду читать, я покажу вам Рулле в другой раз.

— Читать-читать! Разве ты еще не всё прочитал? Пошли лучше с нами играть в прятки!

Не дожидаясь ответа, все трое пронеслись мимо Эрика.

— Рулле все равно будет жить у меня. Ваша мама не имеет права распоряжаться моей птицей.

Но его уже никто не слушал. Три пары ног нетерпеливо протопали по лестнице, дверь во двор открылась и со стуком захлопнулась. Эрику было все равно. Рулле был с ним, Рулле слушал его.

— Рулле, — сказал Эрик, глядя на вороненка. — Не бойся, я всегда, всегда буду заботиться о тебе.

Соседские дети уже увлеклись игрой и даже не заметили его, когда он шел через двор к уборным. Локтем Эрик распахнул одну из дверей, позволил ей захлопнуться за собой, поставил коробку с Рулле на пол и закрылся на крючок. Он залез с ногами на деревянную крышку Щель в дверном проеме пропускала полоску света. Эрик ослабил ремень, стягивающий учебники, и вынул из стопки тетрадь и книгу о птицах. Наконец он сможет спокойно почитать и записать все необходимое в тетрадку.

* * *

Бленда домыла посуду, вытерла руки о фартук и отколола толстые косички, подобранные кверху. Теперь они доставали ей до пояса. Она выглянула в окно и увидела, как во двор высыпали дети Андерсонов. Младший споткнулся и упал, попробовал было закричать, но поскольку никто из старших не обратил на него внимания, поднялся и побежал за ними в заросли сирени.

Эрика нигде не было видно, наверное, сидит себе где-нибудь на лестнице с вороненком, вместо того чтобы бегать и играть, как другие дети.

Бленда сама была не прочь поиграть в прятки, и сейчас ей вообще-то ничто не мешало выйти во двор. Она все сделала и до вечера, когда надо будет готовить ужин, была свободна. Еще полгода назад, осенью, она бы просто вышла и попросилась в игру, а заодно позвала бы с собой Эрика, чтобы ненадолго отвлечь его от этого несчастного птенца. Но в последнее время Бленда чувствовала себя слишком взрослой для игр — во всяком случае, для игр с детьми во дворе.

Бленда сняла фартук и повесила на крючок возле кожуха над плитой. Потом обошла кухню и комнату, все внимательно осмотрела, но везде было прибрано. Она остановилась у комода, рассматривая свое отражение в зеркале с цветными разводами. Круглое лицо, маленький курносый нос. Рог, пожалуй, немного широковат. Самое красивое, наверное, глаза: ярко-голубые, с длинными густыми ресницами. Несколько светлых прядей выбились из косичек. Она повернулась, чтобы посмотреть на себя в профиль — и действительно, как ей и показалось на прошлой неделе, под рубашкой в голубую полоску уже угадывалась небольшая грудь.

Бленда вспомнила о блузке с кружевным воротником, которую сегодня утром надела мама. Но тут же отмела эту мысль и сосредоточилась на своем отражении. Щеки, как ей показалось, немного порозовели. Она приоткрыла рот, обнажив белоснежные зубы. Что ж, вовсе даже не дурнушка. И это понятно, ведь она дочь Туры Энглунд, самой красивой женщины в их квартале, а может и в целом Хаге, районе Гётеборга.

Возможно, именно сегодня с ней произошло что-то, отчего она казалась другой — взрослее, красивее. Быть может, ее преобразил аромат весны, влетевший в открытое окно? Жаль только, что ее никто не видит.

Никто… Можно подумать, она искала взглядов дворовых детей или тетушки Андерсон, или других соседок. Или, не дай бог, их мужей — подобных взглядов она вообще старалась избегать.

На самом деле был только один человек, с которым ей бы очень хотелось сейчас увидеться. А что, почему бы и нет? Вдруг ей повезет… Конечно, у них всего хватает и глупо просто так ехать в бакалейную лавку, но кончается овсяная крупа, которую они варят на завтрак, и можно купить немного впрок. В кошельке для хозяйственных нужд лежало несколько монеток. Мама разрешала ей, если потребуется, брать деньги на продукты.

Бленда взяла гребенку и причесалась, но оставила на висках несколько небрежных прядей. Вот бы надеть что-нибудь понарядней, вроде маминой блузки, но в будний день это будет выглядеть странно. К тому же, ее собственная полосатая рубашка была чистая и вполне красивая.

Бленда положила кошелек в карман юбки и вышла. Эрика на лестнице не оказалось, во дворе тоже, но ведь он уже взрослый и может сам о себе позаботиться. В подворотне Бленда встретила дядюшку Лундберга и отошла в сторону, пропуская его. Он шатался: как всегда, успел надраться средь бела дня. Правда, вот уже много лет он ходил безработный. Лундберг потерял работу одновременно с папой, почти восемь лет назад, после большой забастовки, и так никуда и не смог больше устроиться.

А что, если папа не ушел бы от них и запил, как дядюшка Лундберг? Об этом Бленда никогда раньше не думала. Нет, кто угодно, только не ее папа. Он никогда не стал бы таким, как этот человек, который держится за стену и смотрит на нее своими добрыми красными глазами. Только не ее папа — это Бленда знала так же хорошо, как свое имя.

Она вышла на улицу и быстро миновала сапожную мастерскую и молочную лавку. В следующем доме располагалась лавка бакалейщика, но Бленда не вошла туда, а так же быстро добралась до конца квартала, повернула налево, потом направо и снова налево, пока наконец не оказалась у другого бакалейного магазинчика.

Только весь ее поход оказался напрасен, потому что у дверей магазинчика она не увидела красного велосипеда с багажником. А значит, его там нет, значит, его куда-то отправили с поручением и неизвестно, когда он вернется. Зря она проделала весь этот путь, но раз уж она здесь, то можно и купить овсянку.

Продавец протянул ей сверток, Бленда расплатилась и собралась уходить. Но тут дверь открылась, и на пороге появился он, Аксель, в картузе, сдвинутом на затылок, улыбающийся во весь рот. Он ничего не сказал, но когда Бленда поравнялась с ним, прошептал:

— Подожди меня на улице. Я мигом.

Его велосипед стоял теперь на своем обычном месте. Бленда остановилась возле него, делая вид, будто пересчитывает сдачу. Как же долго его нет, неужели она должна стоять тут, как последняя дурочка? Бленда положила сдачу в кошелек и уже собралась уходить, когда Аксель наконец вышел на улицу и встал рядом с ней.

— Бленда, — сказал он. — Как я рад тебя видеть.

Бленда почувствовала, как загорелись ее щеки, наверное, она покраснела до корней волос. Не в силах ничего с собой поделать, она посмотрела на Акселя и улыбнулась.

— Ты что-то купила?

— Немного овсянки.

— Тебе далеко до дома.

Неужели он все понял? Что вместо того, чтобы купить крупу рядом с домом, она пришла сюда, только ради возможной встречи с ним. Теперь ее лицо горело от стыда. Бленда отвернулась.

— Хочешь, подвезу?

От удивления Бленда чуть не выронила из рук свою овсянку.

— На велосипеде?

— А что? Мне все равно в ту сторону. Мне надо отвезти мешок картошки. Ты можешь сесть на раму.

Может ли она? Хочет ли? Посмеет ли?

Посмеет.

Аксель погрузил мешок на багажник, а рядом положил ее пакетик с крупой. Потом закинул ногу через раму и сказал:

— Залезай!

Бленда осторожно устроилась на раме перед ним, свесив ноги на одну сторону. Положение было не очень устойчивое, но она не боялась.

— Ну, поехали! — сказал Аксель.

Как здорово было мчаться по улицам, чувствуя с обеих сторон руки Акселя! Ветер нежно ласкал лицо, и Бленде снова померещился запах весны. Ничего, что велосипед подпрыгивал на булыжниках и рама больно врезалась в ноги.

Когда они проезжали мимо прачечной. Бленда отвернулась, на случай, если мама вдруг выглянет в окно. По дороге туда Бленда шла другим путем. Мама наверняка стала бы задавать ей массу ненужных вопросов.

Единственный недостаток велосипедной прогулки был в том, что она закончилась слишком быстро. Уж слишком скоро они приехали! Аксель затормозил и отпустил левую руку.

— Ну вот фрекен и дома.

Бленда улыбнулась ему — ни капли не покраснев и не заботясь о том, что ее волосы наверняка совсем растрепались.

— Спасибо, что подвез.

— Не за что. Не забудь овсянку.

Бленда взяла свой пакетик и собралась уже было уходить, но Аксель остановил ее за руку.

— До встречи, — сказал он. — И, надеюсь, скорой, да?

Бленда кивнула.

Аксель встал на педали и помчался дальше. Отъехав метров на десять, он обернулся и помахал ей. Бленда помахала в ответ.

Когда он скрылся из виду, Бленда вдруг обнаружила, что рядом с ней стоит Эрик с коробкой в руках. Бленда не понимала, откуда он взялся. Давно ли он тут стоит? Видел ли он, как она приехала на велосипеде? Она очень надеялась, что нет, но судя по его выражению лица, он видел их вместе, ее и Акселя.

— Маме ни слова, — сказала Бленда. — Слышишь? И где ты пропадал, кстати говоря? Вечно ты где-то шляешься!

* * *

Тура стояла у прилавка в прачечной и складывала чистые рубашки. Ей не нужно было думать об этом — руки сами выполняли привычную работу: подгибали рукава, подворачивали подол и складывали рубашку вдвое, чтобы не торчали уголки. Она поправила воротничок и разгладила сложенную рубашку, прежде чем положить ее на стопку других чистых рубашек: голубых — на каждый день, и белых — нарядных. Зачем ему эти белые рубашки, когда он успевает их надевать? Разве что когда ездит в город.

Тура на мгновение замерла и перевела взгляд на свои руки. Они были красные и потрескавшиеся, что особенно бросалось в глаза на фоне белой ткани. Рабочие руки, какие бывают у человека, который день за днем стоит у бадьи с мыльной водой или развешивает белье на морозе. На левой руке поблескивало тонкое обручальное кольцо. Иногда Тура думала, что его надо снять. Ведь у нее нет мужа, вот уже скоро семь лет, как нет. Но в то же время она не разведена. И не вдова — во всяком случае не знает этого наверняка. Хотя лучше бы ей сказали, что Вальтера нет в живых. Тогда она могла бы оплакать его и потом попробовать жить дальше. Сейчас же получалось, что она связана, но все равно одна. Одна растит Эрика и Бленду, одна со своими страхами, с тревогой о том, хватит ли денег на жилье, одна стоит перед зеркалом и видит, как стареет день ото дня.

Поначалу Тура думала, что он напишет — пусть не сразу. Она думала, что он напишет, как только найдет работу, и что, наверное, письма из Америки идут долго. Но время шло, и Тура все сильнее беспокоилась, а потом начала наводить справки. Ей удалось узнать, что ее муж полгода назад сошел на берег на острове Эллис в Нью-Йорке. Куда он подевался потом, никто не знал, он просто-напросто бесследно пропал. Она не говорила этого детям, но про себя поняла: Вальтер оставил их ради новой жизни там, в Америке. Быть может, он даже завел себе новую семью, жену и детей.

Стараясь не думать об этом, Тура сложила в стопку последнюю рубашку и отмотала довольно большой кусок коричневой оберточной бумаги.

Она знала, что тот, кого она ждет, придет вовремя. Ровно через десять минут он откроет дверь, снимет фирменную фуражку и подойдет к ней, к прилавку, спросит, как она поживает, много ли у нее дел и довольна ли она своей работой в прачечной. Эти вопросы он задавал каждый раз.

Когда она заворачивала рубашки, бумага порвалась, аккуратная стопка покосилась, и одна рубашка упала на пол. Только бы не испачкалась! Тура подняла и внимательно осмотрела ее. Нет, вроде чистая. Вздохнув с облегчением, она положила рубашку обратно в стопку и оторвала новый кусок бумаги, на всякий случай сложив его вдвое. На этот раз вышло лучше. Тура сделала из веревки петлю и завязала прочный узел, чтобы сверток было удобнее нести.

Он приходил каждую третью неделю, чтобы сдать грязные рубашки и забрать чистые. И с каждым разом задерживался все дольше, все дольше стоял, опершись о край прилавка. Он задавал всевозможные вопросы, словно давно ни с кем не разговаривал. Наверное, так оно и было, ведь он жил один на своем острове.

Может, он искал человеческого общения просто от одиночества? Но нет, Тура чувствовала здесь что-то другое, что-то, имевшее отношение только к ней. Но он же не мог не заметить ее обручального кольца? Она всегда демонстративно опускала левую руку на прилавок, чтобы было видно кольцо.

Правда, сегодня утром она зачем-то надела блузку с кружевным воротником — раньше она никогда не надевала ее на работу. Ей было немного стыдно. Ведет себя, как молодая девчонка!

Тура взяла карандаш и красивым почерком подписала сверток: «К. Нурдстен». Это было лишнее, ведь она сама передаст ему рубашки, но так их отношения пока еще останутся деловыми.

Тура выглянула в окно и увидела, как по улице проехал молодой человек на велосипеде. На раме он вез девушку. Неужели это… нет, не может быть. Тура лишь мельком увидела полосатую рубашку и толстые, светлые косички. Мало ли, это может быть кто угодно.

Колокола на церкви пробили три.

Зазвенел дверной колокольчик, и на полу, в образовавшемся от открытой двери сквозняке, закружились песчинки. В дверях стоял он, смотритель маяка Карл Нурдстен, в темно-синем кителе с блестящими пуговицами.

Гётеборг, 5 мая 1917 года

Что-то должно случиться. Я не знаю, что именно, но я отчетливо чувствую это. Сегодня утром я видела, как мама, собираясь на работу, надела свою лучшую блузку с кружевным воротником. Самую нарядную — и все ради того, чтобы простоять целый день в жаркой прачечной! А ведь она всегда так аккуратно обращается и со своей, и с нашей одеждой, и всегда просит нас носить вещи бережно. А на днях, готовя ужин, она напевала — такого с ней еще никогда не бывало.

Тогда я подумала, что это как-то связано с тобой, папа. Что она получила письмо или какую другую весточку и потому радуется. Я весь вечер ждала, что она расскажет, но она молчала. А ведь узнай она что-то о тебе, она наверняка бы рассказала, правда? Ведь правда она бы сказала мне, даже если это были бы просто слухи? Как тебе кажется, папа?

А теперь еще эта блузка. Я забеспокоилась и предложила помочь ей в прачечной, на случай, если у нее много заказов. Но она сказала нет, спасибо, она справится сама, доставку на дом никто не заказывал. «Кто-то из клиентов придет за заказом?» — спросила я, и тут мама как-то странно на меня посмотрела и сказала, что, мол, да, кто-то придет за заказом.

Потом она, как обычно, пошла в прачечную, Эрик пошел в школу, а я осталась дома одна. Я вымыла посуду после завтрака, подмела, а потом вдруг решила убрать всю квартиру как следует. Я натерла полы в кухне и комнате, вымыла окна так, что они заблестели на солнце. Получилось очень красиво, а когда Эрик вернулся из школы, у меня уже был готов обед.

Мама вернулась домой поздно, но поскольку на дворе уже настоящая весна, то было еще светло. Я не открывала окон, чтобы мама заметила, какие они чистые. Но войдя в кухню, она скинула шаль и сказала: «Ну и жара! Почему вы не откроете окна?» И распахнула окно во двор, так ничего и не заметив.

Правда потом, когда Эрик лег спать, а мы с ней переодевались в комнате, она сделала глубокий вдох и сказала: «Как здесь свежо, пахнет мылом. Дружочек, неужто ты убрала всю квартиру?» А я сказала: «Да, я натерла полы и вымыла окна», а она погладила меня по щеке и сказала, что я умница, и что не знает, как бы она так долго продержалась без моей помощи.

«Продержалась» — что она имела в виду? Словно наша жизнь должна как-то измениться. Но может, я неверно расслышала.

Сейчас мама и Эрик спят, а я сижу за столом в кухне и пишу при свете огарка, потому что не смею тратить керосин в лампе. Небо за окном темно-синее, и я вижу, как одна за другой загораются звезды. Я вспоминаю, как мы с тобой смотрели на звездное небо. Как ты стоял со мной на руках у окна, показывал мне созвездия и говорил, что мои глаза светятся так же, как самая, яркая звезда на небе. Звездочка — так он меня называл.

Жаль что у меня нет твоего адреса в Америке, папа, тогда бы я писала тебе письма, которые ты бы действительно смог читать. А эти письма мне остается только хранить в шкатулке с ракушками на крышке, которую ты мне подарил, когда я была маленькая. Здесь они будут лежать, пока ты не вернешься, а когда вернешься, проч тешь их все.

Твоя Звездочка

Старая крепость на холме Скансберьет была ярко освещена солнцем, только глубокие бойницы лежали в тени. Трава на крепостном валу была зеленая и нежная, как мягкий ковер.

Эрик сидел, прислонившись к сторожевым воротам, расположенным на валу. Это было его место, здесь он мог сидеть сколько угодно долго и смотреть на город. Здесь он забывал о времени, здесь никто не кричал и не мешал ему. Он видел судостроительную верфь, где работал, а потом бастовал его отец. Эрику показала ее Бленда — Линдхольменскую верфь на другой стороне реки. На холме за верфью дома жались друг к другу. Эрик видел отсюда гавань, корабли и краны; сидя здесь, он мог перечесть все колокольни и наблюдать за птицами с близкого расстояния — иногда даже сверху.

Рулле топтался в коробке из-под обуви, ставшей для него слишком тесной. Он быстро рос, его перья теперь были взъерошенные, серые и черные, как у взрослой вороны. Но по-настоящему взрослым он станет еще не скоро, это Эрик хорошо понимал. Он до сих пор нуждался в гнезде, которое соорудил ему Эрик, и в мухах, которых мальчик ловил для него.

«Однажды, — думал Эрик, — однажды Рулле прилетит сюда сам. Он радостно каркнет и сядет на мое плечо. Но еще не сейчас, еще слишком рано, это слишком далеко и высоко для него. Я должен кормить его, чтобы он вырос сильным и смог сюда долететь. И не только сюда, но и выше — на самую корону на верхушке крепости».

Эрик зажмурился и представил себе, сколько всего оттуда можно увидеть. Наверное, самые дальние шхеры, а может, даже и Данию. Вот бы оказаться там темной ночью и посмотреть, как горят маяки! Об этом можно было бы рассказать фрекен.

«Фрекен, — скажет он, — сперва, пока не стемнело, я видел всё: от города до самого моря и даже дальше, по ту сторону пролива. Я думаю, это были колокольни, и, наверное, в Дании, потому что флаг я тоже видел: он был красно-белый. Как датский. А потом, когда стемнело, один за другим зажглись маяки, как звезды на небе».

А фрекен удивится, сколько он всего увидел.

И тогда он расскажет, что еще видел, как с острова Винга шел пароход. На борту горели огни, капитан стоял на мостике и смотрел на него в бинокль. Эрик помахал ему, и капитан помахал в ответ, а потом дал свисток, такой громкий, что эхо прокатилось по всему Гётеборгу.

Фрекен попросит его продолжить, а когда он закончит, скажет:

«Эрик, ты знаешь почти всё на свете. Ты можешь, когда вырастешь, стать учителем. Мне кажется, у тебя это получится».

Эрик обведет взглядом класс и согласится с ней. Да, пожалуй, она права.

«Но, — все-таки возразит он, — это невозможно».

Он увидит, как огорчится фрекен, и сам огорчится, но все равно вынужден будет сказать:

«Я еду на Аляску. Это важнее всего».

И когда он расскажет ей о своем папе в Америке, фрекен поймет его и ответит:

«Эрик, решать тебе».

Эрик вздохнул, расправил свою тетрадку и раскрыл ее в том месте, где переписал из книги о птицах все самое важное о воронах:

«Серая ворона всеядна. Взрослые особи любят ягоды, падаль и отбросы. Молодые птицы питаются насекомыми, например мухами».

Рулле пристрастился к мухам всего недели две назад, поначалу он ел только размоченный хлеб и размятую картошку. Быть может, ему пора отведать и другую пищу, такую, которую едят взрослые вороны? Ягод в это время года еще не сыщешь, падаль — звучит ужасно. Но может, попробовать дать ему картофельные очистки, ведь это можно назвать отбросами?

«Пока что картофельные очистки, — записал Эрик. — И малина — летом, если удастся найти».

Потом он сложил тетрадку пополам, засунул ее в задний карман вместе с огрызком карандаша и собрался уходить. Раздался треск, Эрик знал, что это сломался карандаш, но сейчас ему было не до этого. На сегодня он записал всё.

Бленды дома не оказалось. Должно быть, догадался Эрик, пошла в магазин. Впрочем, это было и так очевидно — в последнее время она ходила в магазин чуть ли не каждый день, всякий раз за какой-нибудь мелочью. Только ему она могла не врать, Эрик отлично понимал, что ходит она гуда не ради покупок. Ничего не знала только мама. Но Эрик дал честное слово, что сохранит тайну.

За это Бленда ему кое-что обещала и свое обещание выполнила: раздобыла для Рулле ящик побольше. Теперь Эрику оставалось найти бумагу, чтобы постелить на дно ящика. Он знал, что дядюшке Лундбергу одна женщина из дома через дорогу приносит почитать старые газеты. «Новости есть новости, — говаривал Лундберг. — Пока ты их не прочтешь, они всё еще свежие».

Эрик постучал. Он очень надеялся, что у Лундберга сегодня хороший день. Такое с ним тоже случалось и длилось иногда даже недели две. В хорошие дни дядюшка Лундберг приглаживал волосы водой и ходил вверх-вниз по лестнице бледный и немного дрожащий. Он не цеплялся за перила и любезно здоровался со всеми, кого встречал на пути.

Но Эрику никто не открыл — ни дядюшка Лундберг, ни его жена, и он пошел к уборной, рассчитывая найти там газеты, еще не порванные на куски. Он заглянул во все кабинки, но везде валялись только обрывки. В последнем он, наконец, нашел целую газету. Она была двухмесячной давности, с фотографией с Западного фронта на первой полосе: в глубоких окопах лежали тела убитых немецких солдат. Эрик прочел заголовок: «В битве при Вердене обе стороны потеряли более миллиона солдат». Эрик снова посмотрел на фотографию и увидел, что у одного из солдат нет ботинок. Его перемазанные в грязи ноги были странно вывернуты. Эрик оторвал первую страницу и оставил ее. Ему не нравилась война, он не хотел, чтобы она пришла в Гётеборг. Никогда в жизни он не напишет о ней в своей тетради, никогда не отметит никакие цифры — ничего, с ней связанного.

Во дворе было пусто, не видно было даже соседских детей. Но в подворотне, ведущей на улицу, Эрик заметил двух человек. Они стояли неподвижно, прижавшись к стене, словно не хотели, чтобы их видели. Эрик подошел ближе. Из-за яркого света, заливавшего двор, он не смог сразу разглядеть, кто стоит в темной подворотне, но постепенно глаза его привыкли.

Как он и думал, это оказались Бленда и Аксель. Они стояли рядом, одной рукой Аксель обнимал Бленду. Эрик видел, что их губы шевелятся, но не слышал их разговора.

Эрику не очень понравилось то, что он увидел. Рядом с Акселем Бленда как будто становилась другим человеком, Эрик не узнавал ее. Он раздумывал, как ему быть: выдать свое присутствие или продолжить шпионить за ними. Но вспомнив, как добра к нему была Бленда — ведь она раздобыла для Рулле новый ящик, Эрик решил оставить их в покое.

* * *

Прежде чем открыть дверь в квартиру, Бленда пригладила волосы. Было не заперто, значит, Эрик вернулся домой первый. Мог ли он их заметить? Они стояли в подворотне, там их не было видно ни из одного окна — ни из того, что выходило во двор, ни из уличного. Мимо же никто не проходил. Значит, Эрик пришел домой до того, как она приехала с Акселем на велосипеде.

Эрик обещал ничего не говорить маме, хотя Бленда не вполне ему доверяла. Не то что бы он стал нарочно ябедничать, Эрик был не такой. Но он мог случайно проговориться, начать рассказывать историю, в которой одно цеплялось за другое, и так, сам того не заметив, раскрыть ее тайну. Такое бывало и раньше. Поэтому чем меньше он знал, тем лучше.

Правда, что он мог знать, когда она и сама не очень понимала, что происходит между ней и Акселем? Они встречались вот уже несколько недель — не каждый день, потому что иногда в хозяйстве всего хватало и она не могла придумать ни малейшего повода выйти из дома, а иногда у них попросту не было денег. Случалось, она приходила в бакалейную лавку на Эстергатан, но Акселя там не было и он так и не появлялся, хотя она старалась задержаться как можно дольше.

А бывали счастливые дни, когда она встречала его у входа в лавку, как, например, сегодня, или же когда он, выполнив поручения хозяина, возвращался, пока она делала покупки. Он всегда успевал поболтать с ней, хотя хозяин сердито поглядывал на него, недовольный, что тот отвлекается на рабочем месте. И почти всегда он предлагал подвезти ее домой на раме. Но сегодня, доехав до подворотни, Аксель впервые отставил велосипед в сторону и задержался. Он долго крутил в руке ее косичку, а перед тем, как уехать, погладил ее по щеке и сказал, что она самая симпатичная девушка во всей Хаге.

«Ты, наверное, всем так говоришь», — ответила Бленда, потому что отлично понимала, что она не первая, кого Аксель подвозит на своем велосипеде. Аксель пытался разубедить ее, но она не знала, верить ему или нет.

Бленда открыла дверь и вошла в кухню. Эрик раскладывал газеты в ящике, который она ему нашла. Вернее, ящик нашел Аксель — она попросила его об этом несколько дней назад, а сегодня утром, когда выходила из дома, обнаружила ящик за дверью. Бленда очень обрадовалась, теперь у нее появился повод сходить на Эстергатан и поблагодарить Акселя. Судя по запаху, в ящике хранились коробки с чистящим порошком.

Услышав, что дверь открылась, Эрик поднял голову.

— Спасибо за ящик, — сказал он.

Бленда только кивнула и улыбнулась в ответ.

— Откуда он у тебя?

— Из магазина.

— Из лавки Ларсона?

Лавка Ларсона располагалась в их квартале и была самой близкой к их дому.

— Ну да, — уклончиво ответила Бленда.

Краем глаза она все же взглянула на Эрика. Видел ли он их с Акселем?

— Он подошел тебе? — спросила она, чтобы перевести разговор на другую тему. — Не слишком маленький?

Брат радостно закивал.

— В самый раз.

— Эрик, — продолжила Бленда, потому что один вопрос они обсудили не до конца. — Надеюсь, ты понимаешь, что Рулле не может остаться у нас навсегда? Он скоро научится летать, а держать в кухне летающую ворону невозможно.

— Но ты же говорила… — начал было Эрик, но Бленда перебила его.

— Я говорила, что постараюсь раздобыть ящик, но это всего на несколько недель, пока Рулле не вырастет настолько, что его можно будет отпустить.

Эрик наморщил лоб. Бленда хорошо знала это выражение лица.

— Я ухаживаю за ним сам, — упрямо сказал он. — Тебе не надо ничего делать. И маме он тоже нравится. Она разрешит мне его оставить.

Бленда хотела было объяснить Эрику, почему лучше поменьше говорить с мамой о вороненке, но не стала. Раз он такой упрямый, пусть разбирается сам. Это его ворона. Она свое дело сделала — нашла ему ящик.

Когда мама вернулась домой, Бленда уже поставила картошку на огонь. Рулле тихо сидел в новом ящике рядом со скамьей, на которой Эрик спал ночью. Эрик предложил вынести мусор, хотя помойное ведро было наполовину пустое.

Мама взглянула на кастрюлю с картошкой и сказала:

— Свари побольше. Положи еще штуки четыре.

Бленда вопросительно посмотрела на нее. Она варила по три картошки им с Эриком и две маме, как всегда. Но мама ничего больше не сказала, и Бленда сняла кастрюлю с плиты, принесла еще четыре картофелины, почистила и бросила в воду.

На столе у раковины лежала колбаса, большой, хороший кусок колбасы. Последний раз они ели колбасу очень давно. Мясные продукты стоили дорого, к тому же в военное время выдавались по карточкам.

— Мы что, будем есть колбасу? — спросила Бленда. — Сегодня?

Ведь сегодня даже не воскресенье, а четверг, обычный будний день.

— К нам придут гости, — ответила мама.

Гости вот это новость! Они редко принимали гостей, разве что на Рождество, когда из Люсечиля иногда приезжали бабушка с дедушкой. Но чаще они с мамой ездили к ним сами, на поезде. К тому же бабушка с дедушкой — не совсем гости, а родственники.

— А кто придет?

— Один господин, — ответила мама. — И мне бы хотелось, чтобы вы оба вели себя прилично.

Потом она пошла в комнату и начала вытирать пыль.

Бленда ничего не понимала. Неизвестный господин придет к ним домой? Сегодня? Зачем? А вдруг он из того самого Ведомства, которого все так боятся? Но тогда мама вряд ли стала бы угощать его колбасой?

И тут Бленду осенило: наверное, этот визит как-то связан с Эриком. Ведь Эрик, как известно, не такой, как другие мальчишки. Он все время погружен в свои мысли и столько всего знает. Его учительница сказала маме, что Эрик далеко пойдет, если ему дать возможность учиться. Сейчас Эрик заканчивал четвертый класс народной школы. После народной можно поступать в реальную школу, если на то есть деньги, а потом и в университет. Но в Хаге мало кто мог позволить себе платить за обучение, большинство еще два года учились в народной школе, а потом бросали, как Бленда.

Быть может, этот господин хочет лично познакомиться с Эриком и убедиться, какой он умница? Вдруг он сможет помочь ему поступить в реальную школу? В таком случае Бленда будет изо всех сил стараться вести себя как следует, чтобы их гость понял, что они — порядочная семья, хоть и без отца.

В эту минуту с улицы вбежал Эрик, устроив сквозняк между открытым окном на лестнице и их окном в кухне. Так и не закрыв за собой дверь, он подлетел к кухонному столу и разложил на нем влажную газету, на которой лежали две старые селедочные головы. Эрик схватил жестянку, где держал мух для Рулле и высыпал несколько штук на газету на некотором расстоянии от рыбьих голов.

— Что ты делаешь? — ужаснулась Бленда. — Убери отсюда этот мусор, мы скоро будем ужинать!

— Это эксперимент, — сказал Эрик. — Он займет не больше минуты. Если Рулле выберет рыбью голову вместо мухи, значит, он уже взрослый. Если муху — значит, он еще птенец.

Не в силах побороть свое любопытство, Бленда смотрела, как Эрик достает Рулле из ящика и ставит его на газету. Вороненок какое-то время стоял неподвижно, потом осторожно подобрался к селедочной голове и клюнул ее. Встряхнулся и гордо задрал голову. Потом повернулся и схватил муху, причем так быстро, будто боялся, что она исчезнет.

Птенец отскочил в сторону, взмахнул крыльями и опрокинул банку с сиренью, которую Бленда поставила на стол.

Бленда вскрикнула, вода пролилась на стол и на пол.

Рулле перепугался, бешено замахал крыльями и громко закаркал. Широко расправив крылья, он неуклюже спрыгнул на стул, а потом на пол, где оставил после себя серо-белое пятно помета.

В кухню, белая как мел, влетела мама.

— Что здесь происходит? Почему вы выпустили птицу?

Бленда замерла. Она же догадывалась, чем все это может кончиться. Почему она не настояла на своем и не запретила Эрику это баловство?

Эрик, похоже, ничего не понимал. Он улыбнулся и сказал:

— Рулле хороший, он просто немного испугался шума. Теперь я знаю, что он еще маленький, он должен жить у меня и питаться мухами.

* * *

Тура никогда не била своих детей, но увидев улыбку Эрика и услышав эту чепуху, ей захотелось взять и как следует встряхнуть его. Ворона — хорошая! Конечно, прекрасно, что он любит животных, но надо знать и меру. Пол залит водой, до смерти перепуганная птица летает по квартире и гадит. И все это именно сегодня, в такой решающий день, когда на чашу весов брошено их будущее!

Бленда уже принесла тряпку и вытирала воду, подбирала и выкидывала в ведро поломанные цветы. Настоящая умница, уж на нее-то можно положиться. Но Эрик — что же с ним делать?

Тура сделала глубокий вдох и попыталась успокоиться. Если она выйдет из себя, она все только испортит.

— Эрик, — сказала она. — Пожалуйста, займись своей птицей, успокой ее. А потом вынеси ее за дверь, на лестницу.

Эрик хотел было протестовать, но Тура опередила его:

— По крайней мере, на время. Потом мы еще поговорим об этом. Но сейчас к нам придет гость, и ворона не может сидеть на кухне. Понятно?

Заметив, что Эрик готов ее послушаться, Тура вздохнула с облегчением. Мальчик подошел к углу за сервантом с фарфоровой посудой, куда забилась птица, погладил ее по спине и заговорил с ней ровным спокойным голосом. Потом посадил ее в ящик и вынес на лестницу. Тура вытерла за вороненком пол, а Бленда нарезала колбасу. Жарить Тура хотела сама.

Она взглянула на стенные часы в комнате и увидела, что уже без четверти шесть. Через пятнадцать минут придет он — смотритель маяка Нурдстен. Или Карл, как он просил его называть.

«Можно я буду называть вас по имени?» — спросил он три недели назад, когда они виделись в последний раз.

Тура не возражала.

«Дорогая Тура, — продолжил он, — после нашей последней встречи я так много думал о вас».

Он наговорил еще много чего другого, но она сказала, что ей надо подумать, и на приглашение выпить кофе после работы ответила отказом. Ей нужно домой к детям, сказала она. Тура хотела, чтобы он знал: в первую очередь она мать и ни за что не расстанется с Блендой и Эриком.

«Увидимся через три недели, — сказала она. — Тогда и поговорим».

Прошло три недели, май перевалил за середину, а вот, после полудня, смотритель, как обычно, стоял у прилавка прачечной. Сверток с рубашками был готов, перевязанный веревкой и аккуратно подписанный: «Карл Нурдстен». Тура нарочно написала его имя полностью: мол, теперь она и тут называет его по имени. Она ответила утвердительно на несколько его вопросов и, когда он снова пригласил ее в кондитерскую, предложила ему вместо этого прийти к ним домой на ужин.

Только бы все прошло гладко! Тура знала, что у смотрителя, то есть у Карла, никогда не было детей, что его жена болела, а десять лет назад она умерла. Карл рассказал это в прошлый раз, когда Тура заговорила о своих детях. А еще он тогда добавил: «Мужчине трудно смириться с мыслью, что никто не продолжит его род».

Тура не знала, как это следует понимать. Может, он со временем захочет усыновить ее детей? Тогда Эрик продолжит род Нурдстенов, правда, Бленда все равно выйдет замуж и будет носить другое имя.

Тура быстро переоделась и повязала фартук, чтобы не забрызгать жиром чистую рубашку. Картошка сварилась, и она попросила Бленду выложить ее на блюдо, чтобы вышел пар. Пока масло плавилось на сковороде, Тура взглянула на накрытый Блендой стол.

— Ты поставила хорошие тарелки, не с отбитыми краями?

Девочка покачала головой.

— Я взяла самые лучшие.

— Молодец.

Но в глубине души ей, конечно, хотелось иметь более изысканный фарфор, более тонкие бокалы и, возможно, льняную скатерть. Они живут бедно, и он увидит это. Ну и что. В бедности, если человек не опустился, нет ничего постыдного. А Карл знал, как она надрывается в прачечной.

Как только она поставила блюдо с колбасой на стол, в дверь постучали. Бленда вопросительно посмотрела на мать. Тура кивнула:

— Открой.

* * *

Для смотрителя маяка Карла Нурдстена пунктуальность была делом чести. Он не любил опаздывать, но прийти раньше времени он тоже не мог. Поэтому он остановился в подворотне и стал дожидаться шести. То и дело он доставал из внутреннего кармана часы и смотрел на стрелки. Без десяти шесть. Без семи. Без пяти.

В руке он сжимал букет ландышей, который купил у старушки на площади Кунгсторьет — чтобы показать Туре, как она ему нравится и какие у него серьезные намерения.

Обычно смотритель Нурдстен сразу возвращался на свой остров, закончив дела в городе: сдав в прачечную грязное белье и забрав чистое, купив газеты и провизию. Ведь маяк нужно было зажигать каждый вечер перед наступлением темноты. Но сегодня, впервые за много лет, он попросил себе замену, чтобы не спешить домой к заходу солнца. Господин Нурдстен никогда не располагал свободным временем. Сейчас же он шатался по городу без цели, средь бела дня. Он чувствовал себя гостем в своем собственном городе, гулякой. Это было ему неприятно, потому что он привык заниматься только важными делами.

Но сейчас он мог только шагать вперед, делая вид, что куда-то спешит. Так он и скоротал несколько часов. И все равно пришел слишком рано и вынужден был ждать в подворотне. Смотрителю было не по себе. Вокруг пахло помоями и мочой, его взгляд, привыкший блуждать далеко у линии горизонта, утыкался в стены домов на тесном дворе.

Если кто-то из жильцов дома пройдет мимо, он наверняка удивится. Кто этот мужчина и почему он стоит у них в подворотне, да еще с букетом ландышей в руке?

На некоторые вопросы господин Нурдстен предпочел бы не отвечать.

Он стряхнул несколько седых волосков с кителя и взглянул на свои ботинки. Они запылились после долгой ходьбы, и у него, к сожалению, не было возможности их почистить.

Дверь на другом конце двора распахнулась, и на улицу выбежали три грязных ребенка. Тут же на верхнем этаже открылось окно, из него высунулась женщина и что-то крикнула детям.

Смотритель понял, что не может больше стоять в полутемной подворотне. Люди подумают, что он за кем-то следит, что у него недобрые помыслы. Размеренной, полной достоинства походкой он зашагал по неровным булыжникам, которыми был вымощен двор. Дети прервали игру и уставились на него. Наверняка их мать и еще бог знает сколько теток стоят сейчас у своих окон и глазеют на него. Смотритель Нурдстен вынул из кармана брюк синий клетчатый платок и вытер лоб.

Стены в подъезде облезли, ступеньки стерлись, у перил не хватало одной стойки. Наверху какой-то ребенок утешал младшего брата или сестру. Пахло сыростью, чистящим средством, жареной селедкой и вареной капустой. «Так пахнет бедность», — подумал смотритель. Ему было неприятно думать, что Тура, всегда такая опрятная и красивая, живет в этом жутком окружении.

Наконец стрелки часов вытянулись в ровную линию, и настроение смотрителя исправилось. Ну и что с того, что дом, в котором живет Тура, старый и обветшалый? Скоро он увезет ее отсюда. Нурдстен, который всегда медленно, ступенька за ступенькой, поднимался по узкой витой лестнице маяка, сейчас шагал через одну. Здесь было просторно, и он чувствовал себя молодым и сильным.

Ребенок, чей голос он слышал снизу, сидел на самом верху, у окна лестницы, ведущей на чердак. Это был мальчик, босой, в потертых штанах, но без дырок. Мальчик поднял голову, и смотритель увидел, что у него светло-серые глаза. Еще он заметил, что мальчик рассержен, но в то же время чем-то огорчен.

«Не мое это дело», — подумал Нурдстен. Потом вспомнил, что малыш с кем-то разговаривал. Он посмотрел на колени мальчика, и оказалось, что это не брат и не сестра, а взъерошенный вороненок.

Впрочем, это его тоже не касалось, и смотритель подошел к двери, прочел фамилии жильцов на трех табличках и постучал.

* * *

Бленда открыла дверь и слегка отпрянула, увидев стоящего на пороге мужчину. Но ее удивила не фуражка с золотой кокардой и не форменный китель с блестящими пуговицами, а странный взгляд, пристально изучавший ее.

За спиной посетителя на ступеньках она заметила своего брата. «Ну и что он там сидит? — подумала Бленда. — Что решит этот важный человек, увидев его на лестнице с вороной на руках?»

— Добрый вечер, — сказала она как можно любезнее.

— Добрый вечер. Ты, должно быть, Бленда?

Какая ему разница, как ее зовут, если он здесь ради Эрика?

Тут подошла мама и сказала:

— Проходите, проходите, пожалуйста, милости просим!

Незнакомец вошел и, поклонившись, протянул что-то маме. Это оказался букет ландышей. Бленда ничего не понимала. Зачем человеку, который хотел убедиться, что Эрик действительно достоин учиться дальше и ему надо помочь, дарить маме цветы? Что-то здесь не так.

Мама несколько раз поблагодарила гостя за ландыши, хотя Бленда видела, что они поникли, словно давно уже нуждались в воде. Безо всякого напоминания она принесла стеклянную банку, в которой раньше стояла сирень, наполнила ее водой и протянула маме, чтобы та могла поскорей опустить их в воду.

Бленда тайком поглядывала на гостя, который сел на стул и сцепил перед собой на столе руки. То, что она видела, не укладывалось у нее в голове. Мужчина был одет, как служащий какого-то ведомства, в рубашку с жестким воротничком и китель с блестящими пуговицами, однако лицо у него было обветренное, как будто он целый день работал на улице, а руки — мозолистые. У людей из высшего общества кожа была белая, а руки — мягкие.

Мама подошла к двери и позвала Эрика. Бленда видела, как он неохотно отставил ящик с вороненком и вернулся домой. Понимает ли он, зачем пришел к ним этот уважаемый господин, и что он в таком случае об этом думает? Он должен постараться, думала Бленда, должен показать, какой он умный и необычный мальчик. Но у Эрика гость не вызвал ни малейшего любопытства. Он, конечно же, думал только о своей вороне.

* * *

Тура тоже видела, что букет завял, но она не придала этому большого значения. Смотритель хотел оказать ей внимание, и это главное, а, как мужчина, он вполне мог не знать, что ландыши очень нежные цветы. Ей было приятно, что Карл Нурдстен ухаживает за ней, словно она юная девушка или дама высшего света. Вот только бы дети не подвели.

Стол был уже накрыт. Тура пригласила гостя садиться и проследила, чтобы он выбрал лучшее место, напротив окна. Конечно, не для того, чтобы смотреть на крошечный невзрачный двор, где между булыжников пробивалась трава. Единственное, чем здесь можно было любоваться это цветущей пышным цветом сиренью.

Они расселись, и Тура предложила всем колбасу и картошку. Карл похвалил угощение, а Тура ответила, что, будь у нее больше времени после работы, она бы с удовольствием приготовила блюдо поизысканней: тушеную говядину, или голубцы, или солонину с овощным пюре. Ей очень хотелось показать, что она хорошая хозяйка.

— Бленда тоже хорошо готовит, — добавила она. — Ведь я часто задерживаюсь до позднего вечера.

Тура надеялась, что Бленда поддержит разговор и скажет что-то осмысленное, чтобы произвести на Карла хорошее впечатление, но девочка молчала, глядя в тарелку. Тура перевела взгляд на Эрика. Он размял свою картошку и запихивал пюре в рот. Потом наколол колбасу на вилку и откусил кусок. Нож так и лежал нетронутый рядом с тарелкой. Сколько раз она объясняла ему, как вести себя за столом — и всё без толку!

Она знала, что Карл заметит, какие у Эрика ужасные манеры. Карл замечал всё. Они были едва знакомы, но это она про него уже поняла.

* * *

Смотритель Нурдстен разрезал свою колбасу на аккуратные маленькие кусочки и брал по одному, не спеша. Он понимал, что в этом доме колбасу едят не каждый день. Манеры у Туриного мальчика были действительно жуткие. Ничего, с манерами он со временем разберется. Еще и ручная ворона — это ж надо придумать!

Зато девочка казалась милой и симпатичной. Она была похожа на Туру — светлые густые волосы, вздернутый нос и широкий рот. Но глаза другие. У Туры и у мальчика глаза были серые, у девочки — ярко-голубые.

Когда мальчишка громко зачавкал и вытер рот рукой, Тура не выдержала:

— Эрик, пожалуйста, возьми нож и покажи, что ты умеешь вести себя за столом.

Смотритель вынул из кармана кителя клетчатый носовой платок и попытался поймать взгляд Туры. Он изо всех сил старался быть снисходительным и великодушным:

— Ничего, это придет со временем, — сказал он. — Мальчик просто голоден, и ему очень нравится колбаса.

Он вытер губы и убрал платок в карман, довольный, что подал хороший пример.

Бленде показалось, что слова гостя свидетельствуют о его доброжелательном отношении к Эрику. Она чувствовала, что настал подходящий момент что-то сказать о брате.

— Эрик читает каждый день новые книжки и записывает все, о чем прочитал, — восторженно поведала она. — У него есть специальная тетрадка, где отмечено все самое важное. Он такой молодец, он может стать кем угодно, когда вырастет.

— Но дорогая моя, — перебила ее Тура. — Какое это имеет отношение к его манерам за столом?

Бленда вопросительно посмотрела на маму. Странно, разве она не понимает, как важно, чтобы Эрик произвел на этого человека хорошее впечатление? Ведь он же пришел сюда из-за Эрика? Бленда заметила, что Тура смотрит то на Эрика, то на посетителя и время от времени оглядывает кухню. Она понимала, что мама тоже волнуется, что для нее самое важное — чтобы они все втроем понравились гостю.

Но гость спокойно сидел на стуле и неотрывно смотрел на Эрика.

— Сколько мальчику? — спросил он.

— Всего десять, — ответила Бленда, прежде чем Тура успела что-либо сказать.

— В десять лет человеку еще многому предстоит научиться, — продолжил гость. — Следует понимать, к чему ты пригоден. Далеко не каждому дано стать тем, кем он хочет, и важно помнить об этом, а иначе в жизни придется нелегко.

Бленда сглотнула. Что он хочет этим сказать? Что у Эрика нет шансов? Что если человек вырос в таких условиях, как они, то он должен с благодарностью браться за любую работу, которую ему предложат? Но если так, то что этот надутый господин с блестящими пуговицами делает у них за столом?

Тура заметила, что ее дочь возмущена. Не хватало еще, чтобы она начала спорить — бог знает, чем это может кончиться. Хорошо зная упрямый характер Бленды, Тура постаралась поскорее сменить тему:

— Нелегко одновременно работать и растить двоих детей. Мне бы так хотелось уделять им больше времени.

Эрик взял нож и порезал колбасу. Потом положил нож на место, даже не облизав его. Он посмотрел на маму, и Тура довольно кивнула ему. Гордый похвалой матери, Эрик подумал, что и с вороненком все разрешится. Быть может, ему уже сегодня позволят снова принести ящик в дом. Размышляя, как бы об этом заговорить, он решил, что незнакомец, несмотря на блестящие пуговицы, человек добрый и наверняка поддержит его.

— А хотите, я после ужина покажу вам свою ворону? — спросил Эрик. — Его зовут Рулле, это серая ворона. Этот вид принадлежит к отряду воробьинообразных.

Тура нахмурилась, и Эрик понял, что Рулле упоминать не следовало. Он взглянул на гостя, но не прочел на его лице ни осуждения, ни одобрения.

— Может, дядя Карл не любит птиц, — сказала мама. — Может, он предпочтет после ужина заняться чем-то другим.

Карл Нурдстен действительно не любил птиц. Ни вечно орущих чаек, которые носились над маяком, ни грязных городских ворон и сорок. Но он решил не расстраивать Туру.

— Конечно, мы посмотрим на твою ворону, — сказал он. — Но после принятия пищи желудок должен немного отдохнуть. Никогда нельзя вскакивать из-за стола только потому, что тебя ждет что-то интересное. Ты согласен со мной, Эрик?

Нурдстен не ждал от мальчика ответа, он потянулся вперед и похлопал Туру по руке.

— Тура, вы делаете для ваших детей все, что можете. Смотрите, как у вас хорошо дома.

Он убрал руку и осмотрелся.

— Окна блестят, полы натерты, все пахнет чистотой и свежестью. И колбаса удалась на славу. Чего еще можно желать?

Карл Нурдстен был настроен благостно. Раздавая похвалы направо и налево, он упивался своей добротой и готов был закрыть глаза на чужие недостатки. «Да, так живут бедняки, но я помогу им отсюда выбраться».

«Дядя Карл»? Бленду удивило, почему мама так странно обращается к незнакомцу. Словно он был ее друг, а вовсе не чиновник. Неужели она заблуждалась?

Но увидев, как гость кладет свою руку на мамину, она, наконец, поняла, что происходит. Поняла, почему он пришел с цветами, почему рассыпался в любезностях. Все сходилось. Визит этот не имел никакого отношения к Эрику и его будущему. Нет, человек, которого следовало называть «дядя Карл», пришел ради мамы: только ради нее он сидел у них на кухне и дружелюбно беседовал с ними.

Гость снял китель и повесил его на спинку стула. Бленда тайком наблюдала за ним. Она отметила, как менялся его взгляд, когда он смотрел на маму. Этот взгляд был хорошо ей знаком. Бленда испытала подобный на себе — всего несколько часов назад, в подворотне.

Гётеборг, 31 мая 1917 года

Папа! Я не знаю, как быть. Все перевернулось с ног на голову, и я уже ничего не понимаю.

Но начну с на чала. Помнишь, несколько недель назад я писала тебе, что мама сильно изменилась? Что она стала напевать, стоя у плиты, и носить на работу свою лучшую выходную блузку. Это пение продолжалось каждый день, а однажды вечером, придя с работы, она принесла домой колбасу и сказала, что к нам придут гости.

На ужин к нам пришел мужчина со строгими глазами и в кителе с блестящими пуговицами. Сперва я подумала, что он пришел ради Эрика, потому что прослышал о том, какой он у нас молодец, и захотел помочь ему поступить в реальную школу. Но это оказалось не так. Я поняла это, когда мама сказала, что мы должны называть этого человека. «дядя Карл». Теперь я все знаю, его зовут Карл Нурдстен. Смотритель маяка Карл Нурдстен, он живет и работает на острове далеко в шхерах. И представляешь, папа, он прожил там в полном одиночестве десять лет!

Конечно, у мамы должны быть друзья, не может же она видеться только с тетушками в нашем дворе, которые без конца сплетничают и поливают друг друга грязью. Но этот Нурдстен — я совсем не хочу называть его дядей Карлом — он не просто друг. Папа, это ужасно, но я вынуждена тебе все рассказать: мама говорит, что если бы она точно знала, что ты умер, она бы вышла за него замуж. Как она может так говорить? Я просто не понимаю! Для меня это звучит так, словно она действительно хочет, чтобы тебя не было в живых.

Милый папа, не сердись на нее, я не думаю, что она это серьезно. Понимаешь, она видит только две причины того, что ты ни разу не написал за все эти годы: либо ты бросил нас, потому что больше нас не любишь, либо ты умер. Другого объяснения она не видит.

Я-то знаю, что дело наверняка не в этом, но мама мне не верит. Она говорит, что на тебя не всегда можно было положиться.

Я сижу на кухне и думаю. Эрик и Рулле, его ручная ворона, спят рядом. За окном светло, я могу писать без свечи. И хотя во дворе вовсю цветет сирень, мне очень грустно.

А сейчас я расскажу тебе самое ужасное. Мама решила, что мы все втроем переедем на этот остров, на маяк. Мама и смотритель Нурдстен будут жить вместе, как муж и жена, хотя пожениться по-настоящему они не могут. Мама говорит, что он будет нам с Эриком как отец. В жизни не слышала ничего глупее. Он никогда не станет нам отцом, потому что у нас уже есть папа, которого никто не сможет заменить.

Не волнуйся, я никогда не назову этого Нурдстена папой. У настоящего папы не бывает таких строгих глаз. Он думает, что это незаметно. Когда он разговаривает с Эриком, он притворяется добрым, но когда ему кажется, что на него никто не смотрит, стразу видно, какой он на самом деле.

Я очень не хочу переезжать на маяк. Туда можно добраться только на лодке, да и то только в хорошую погоду. Эрик теперь не сможет учиться, а я-то надеялась, что он поступит в реальную школу. Смотритель говорит, что будет обучать его сам.

Папа, если мы все-таки переедем, как ты найдешь нас, когда вернешься? Ты же будешь искать нас здесь, в нашей старой квартире. Я, конечно, расскажу всем соседям, куда мы уехали, но вдруг они забудут? Каждый вечер я не могу уснуть и все думаю, что может заставить маму изменить ее решение.

И вот еще кое-что. Я расскажу тебе, хоть это и тайна. Мама еще ничего не знает, знает только Эрик, но он обещал не ябедничать. Здесь есть один человек, который мне очень нравится, я люблю его почти так же сильно, как тебя. А может, и так же сильно, только иначе. Его зовут Аксель, и я ему тоже нравлюсь. Но я знаю, что если мы уедем, он скоро найдет себе другую девушку.

Папа, что бы ни случилось, я верю тебе. Я жду твоего возвращения, я никогда тебя не предам. Мама может говорить о тебе что угодно, но я тоже хорошо тебя знаю.

Приезжай скорей, твоя Звездочка

Бленда стояла на кухне и упаковывала тарелки, прокладывая их газетами. Ей очень хотелось уронить всю стопку на пол, просто чтобы показать маме, какая глупость этот переезд. Ведь здесь у них есть все необходимое. Теперь им столько всего придется оставить — и раскладную кровать, на которой они спали с мамой, и скамью в кухне, на которой спал Эрик. Стол, стулья, комод, где они держали одежду, — все это достанется новым жильцам. Правда, стенные часы мама завернула в старый плед, чтобы взять с собой, и зеркало тоже. Простыни, полотенца и одежду они уложили в коричневый картонный сундук, который мама принесла с чердака.

Бленда знала, такой сундук называется «американский». И догадывалась, как он к ним попал: наверное, мама раздобыла его много лет назад, когда планировала их путешествие в Америку. Путешествие, которое за семь долгих лет так и не состоялось.

И теперь, думала Бленда, не состоится уже никогда. Теперь они никогда не увидят папу. Все эти годы за их кухонным столом пустовало одно место, папино. А потом к ним в дом пришел маячник Карл Нурдстен и сел на папин стул. Мама полагала, что Нурдстен поможет им снова стать полноценной семьей. Но она ничего не понимала, вообще ничего!

Бленда краем глаза заглянула в комнату, где мама, стоя на коленях, мыла пол. Теперь, когда в комнате ничего не осталось, кроме комода и кровати, она выглядела пустой и холодной. Сняли даже полосатую ткань, служившую ширмой в углу, где Бленда и мама вешали свои платья. На стенах остались светлые пятна в тех местах, где висели две картины: парусник, борющийся с волнами, и закат на море. Эти картины когда-то принадлежали папе. Мама хотела их оставить, но Бленда уговорила ее забрать их с собой.

Она сложила тарелки в деревянный ларь, стоявший рядом с ней на полу, и приступила к стаканам. Сколько же времени отнимали сборы! Прежде чем мама упаковала часы и завернула маятник в тряпки, чтобы он остановился, они успели пробить час. В три они должны были спуститься на пристань со всем своим скарбом. Прошел почти целый день, а у Бленды не было ни малейшей возможности ненадолго уйти. Но она должна успеть это сделать — во что бы то ни стало!

Она трудилась не покладая рук и упаковала в ларь все остальные вещи. Сверху она положила завернутую в несколько газет шкатулку с ракушками на крышке, где хранились ее письма к папе.

— Мама? — спросила она. — Я закончила. Можно, я ненадолго уйду?

Мама подняла голову:

— Ты что, посмотри, сколько всего не сделано! Нам еще мыть кухню. Надеюсь ты понимаешь, что это невозможно.

Бленда не часто перечила маме, но сейчас Тура была несправедлива. Эрик вообще ничего не делал, он как всегда где-то бродил и не появлялся уже несколько часов. А ей нельзя даже ненадолго отлучиться. Это было не просто несправедливо, это было невыносимо.

— Как ты можешь так говорить? — вырвалось у Бленды. — Я хочу проститься с моими друзьями, и ты мне это не запретишь! Разве я затеяла этот переезд?

Бленда видела, что мама растеряна, что она колеблется и подыскивает нужные слова. Это придало Бленде решимости. Впервые в жизни она поняла, что не должна подстраиваться под маму, что она может принимать решения сама.

— Я скоро вернусь, — сказала она более спокойным голосом.

И убежала.

* * *

Эрик выплюнул травинку изо рта и слегка отодвинул прикрывавшую ящик газету. Он пришел к крепости в последний раз. Он нескоро появится здесь снова — может, через год, а может, и больше. Но сейчас ему не до этого, сейчас у него есть дела поважнее. Сейчас ему надо подумать о Рулле, который лежит в ящике рядом с ним, вполне довольный жизнью. Он не догадывается о том, что его ждет.

На последней странице своей тетради Эрик написал заголовок: «Прощание с Рулле, 8 июня 1917 года». Это сегодня, сегодня им предстоит проститься. Эрик принял это решение накануне вечером, когда понял, что другого выхода нет. Рулле уже не маленький беспомощный вороненок, он хорошо ел, он подрос и часто сопротивлялся, когда Эрик хотел посадить его в ящик. Он уже не так сильно, как раньше, любил мух и других насекомых. Если на помойном ведре не было крышки, он немедленно подлетал к нему и начинал копаться в отбросах. Рулле уже можно было не кормить, он стал взрослой вороной и мог позаботиться о себе сам.

К тому же Эрик знал, что смотритель ни за что не разрешит взять Рулле с собой на маяк. Смотритель Нурдстен, или дядя Карл, как мама просила его называть, не любил птиц.

Потому Эрик решил, что сегодня они простятся. Ему осталось только немного дописать. «Вороны растут быстро, — писал он. — И, судя по всему, лучше всего они чувствуют себя там, где родились. Они любят рыбу, но не умеют добывать ее сами. Этим они отличаются от чаек, чьи птенцы рождаются у воды и сразу учатся ловить рыбу». Эрик пожевал кончик карандаша и задумался. Что еще надо написать в такой день? «Птица видит больше, чем человек, и видит другие вещи, потому что с воздуха все выглядит иначе. Поэтому птицам известно то, что неизвестно людям».

Если бы птицы умели говорить, подумал Эрик, мы бы узнали такое, чего и представить себе не можем. Каково, например, попасть с земли на высокую крышу, не пользуясь лестницей, просто взмыть в воздух и, несколько раз взмахнув крыльями, оказаться на месте. Или планировать над городскими дворами, высматривая открытые мусорные баки, или слететь к овощным рядам на площадь Кунгсторьет вечером, прежде чем дворники успеют смести все деликатесы.

Эрик подчеркнул последнее предложение: «Поэтому птицам известно то, что не известно людям». Быть может, Рулле знал, что его ждет? Быть может, он тоже чувствовал, что пришло время расставаться?

Эрик положил раскрытую тетрадь на траву, достал из кармана чернильницу и кусочек ткани, открутил крышку и хорошенько смочил ткань. Потом снял с ящика газету, взял Рулле и прижал его к груди. Приложив лапки Рулле к ткани, пропитанной чернилами, Эрик посадил вороненка на последнюю страницу тетради.

Рулле потоптался на месте, оставив после себя легкие беспорядочные штрихи. Эрика это не вполне устроило. Он хотел увидеть отчетливые вороньи следы, лучше такие, которые можно как-то истолковать, даже если они и не сложатся в настоящие буквы. Он вылил остатки чернил в углубление на камне, смочил лапки Рулле и бегом вернулся к тетради. На этот раз следы получились хорошие, четкие! Рулле расхаживал взад-вперед по странице, словно сочинял длинное письмо. Эрик был счастлив. Теперь на память от Рулле у него остались и следы, и сообщение, которое, возможно, удастся расшифровать. Приехав на маяк, он сядет и попытается разобрать, что хотел сказать Рулле.

Эрик провел рукой по черным перьям, снова опустил Рулле в ящик, накрыл газетой, а тетрадь положил в карман. Трава на том месте, где он сидел, примялась. Чтобы расправить ее, Эрик провел по ней ногой.

Он не знал, сможет ли он когда-нибудь сюда вернуться.

* * *

Бленда слетела вниз по лестнице, промчалась через двор и выбежала на улицу. Мимо сапожной мастерской и молочной лавки, налево, потом направо и снова налево. Вскоре, задыхаясь, она стояла у бакалейной лавки на Эстергатан. Велосипед на месте! И не только велосипед. Рядом сидел на корточках сам Аксель и накачивал колесо большим серым насосом.

— Аксель, — начала она.

Аксель обернулся и улыбнулся ей, кривой улыбкой, потому что во рту у него была зажата крышечка от ниппеля.

— Бленда, — пробормотал он. — Подожди, я сейчас, докачаю.

Бленда нетерпеливо топталась рядом. Неужели он не понимает, как у них мало времени? Он же знает, что они сегодня уезжают. Они безвозвратно теряют секунды, пролетающие мимо, пока он качает свой велосипед.

Аксель качал колесо целую вечность. Наконец он закрутил колпачок и прикрепил насос под багажником. Потом повернулся к Бленде и широко улыбнулся.

— Я уже не надеялся, что ты придешь, — сказал он. — Я ждал тебя целый день.

Сердце Бленды бешено колотилось. Он ждал, он волновался, что она не придет. Значит, она действительно ему нравится.

Только какая теперь разница, раз им все равно предстоит расстаться?

Аксель подошел к ней и обнял ее за шею.

— Не здесь, — прошептала Бленда. — Нас могут увидеть.

И снова подумала: какая теперь разница?

Аксель кивнул.

— Залезай, — сказал он. — Мы ненадолго уедем отсюда. Я предупрежу хозяина. Пусть вычтет из моего жалованья.

Аксель открыл дверь, заглянул внутрь и переговорил с бакалейщиком. Бленда ждала на улице. Когда Аксель вернулся, уши у него горели, значит, он все-таки не мог так запросто уйти с работы. Но все же он это сделал — рад и нее!

И вот она снова сидит перед ним на раме, а он везет ее по ухабистой мостовой. В последний раз. Когда она подумала об этом, к горлу подкатил комок.

* * *

Тура выглянула в окно: не идут ли дети? Через пятнадцать минут, когда часы пробьют два, им надо выйти из дома, чтобы вовремя поспеть к пристани. В три Карл будет ждать их с лодкой у причала Шепсбрун, а Карл не любит, когда опаздывают.

Она не увидела ни Бленды, ни Эрика, только босые дети Андерсонов, как всегда, носились по двору. Все было уложено, кухню она вымыла сама, но хотела, чтобы дети помогли ей снести вещи вниз. Тяжелый деревянный ларь обещал спустить Оскар Лундберг. Как же им повезло, что в последнее время он ходил трезвый. Оскар взял для них телегу у продавца пива и предложил проводить их до пристани, а потом отвезти телегу обратно.

«Ты же знаешь, Тура, ради тебя я сделаю что угодно, — сказал он. — Ради тебя и ради Вальтера».

Оскар был другом и товарищем Вальтера по работе. Вместе с другими рабочими они организовали большую забастовку на верфи. Их обоих уволили, когда забастовка кончилась и рабочие проиграли. Пока шла забастовка, Тура гордилась Вальтером. Но потом, когда он лишился работы и попал в черные списки работодателей как «зачинщик беспорядков», она пожалела, что он полез в первые ряды. Глядишь, и не пришлось бы ему ехать в Америку искать работу, она бы не осталась без мужа, а дети — без отца.

Но где же все-таки дети? Ну ладно еще Эрик, который вечно мечтает и не следит за часами. Но на Бленду всегда можно было положиться. Что это, какая-то уловка, чтобы в последнюю минуту сорвать переезд? Бленда с самого начала не хотела уезжать, и Туре так и не удалось убедить ее, что сейчас это лучший выход для них всех.

В том, что это лучшее решение, Тура не сомневалась. Эрик подрастал и нуждался в отце. Жаль, конечно, что приходится забирать его из школы. Да еще с такими оценками — в его табеле за четвертый класс напротив каждого предмета стояло «отлично» или «исключительно похвально». Но Карл сказал, что может сам обучать мальчика чтению, письму, арифметике и географии, а ведь этого должно быть вполне достаточно.

Самого Эрика это, похоже, не очень беспокоило. Конечно, ему нравилась его учительница в школе, но и дядя Карл ему, похоже, тоже понравился, и он с нетерпением ждал поездки на маяк.

Проблема была в Бленде. Что она там сказала, прежде чем убежать? Что хочет проститься с друзьями? Но ведь обе ее ближайшие школьные подруги приходили к ней накануне, они долго шептались, плакали и обещали писать друг другу.

Туру охватило беспокойство. Если Эрик еще, в сущности, ребенок, Бленда уже совсем взрослая. Независимая, развитая физически. Привлекательная, как и Тура в юности.

А вдруг девчонка влюбилась в какого-нибудь бездельника? В кого-то, кто был старше ее и мог воспользоваться ее неопытностью?

Чем больше Тура об этом думала, тем более правдоподобным казалось ей собственное предположение. Ведь она помнила, как четырнадцать лет назад у нее у самой родилась Бленда. Туре было шестнадцать, Вальтеру едва исполнилось двадцать. Они были влюблены друг в друга, но слишком молоды, чтобы жениться и воспитывать ребенка.

До того, как встретить Туру, Вальтер много лет провел в море. Когда Тура поняла, что ждет ребенка, она потребовала, чтобы Вальтер искал работу на суше. Он послушался ее, оставил судно и нанялся на Линдхольменскую верфь. Но Тура знала, что Вальтер всегда тосковал по морю: об этом, по крайней мере, свидетельствовали два морских пейзажа, которые сейчас лежали на сундуке, завернутые в одеяла.

Может, потому-то он и не появлялся все эти годы, что море никак не отпускало его? Может, по пути в Америку или даже раньше, до пересадки в Англии, в Саутгемптоне, он вспомнил о своем призвании и нанялся на какое-нибудь судно? И сейчас стоит на палубе грузового парохода где-нибудь в Северном море или Бискайском заливе?

Этого ей никогда не узнать, подумала Тура.

* * *

Они оставили велосипед у лестницы, которая вела наверх, на холм Скансберьет. Уже на первом марше Аксель взял Бленду за руку и свернул, увлекая ее за собой, на узкую тропинку в зарослях кустарника.

— Пойдем, — возбужденно сказал он. — Я знаю место, где нас никто не увидит.

Он привел ее на небольшую полянку среди зелени — тенистую лужайку, окруженную отцветшей черемухой и побегами вяза. Аксель сел на землю, Бленда же побоялась испачкать платье и осталась стоять.

— Ну, иди же.

Когда Бленда осторожно присела на корточки рядом с ним, Аксель наконец понял. Он снял куртку и расстелил на траве, это был красивый жест, Бленда почувствовала себя настоящей дамой.

Аксель обнял ее за плечи, при тянул к себе и поцеловал в губы. Он делал это и раньше, но только не так. Сейчас его язык дотронулся до ее языка. Бленде это понравилось, но одновременно она испугалась. Рука Акселя коснулась ее груди. Так он раньше тоже никогда не делал.

— Ты красивая, — прошептал он ей на ухо. — Самая красивая.

Страх отступил. Она ему нравится, он ее не обидит. Бленда повернула голову, и их губы снова встретились.

Она была счастлива и несчастна одновременно. Счастлива, что сидит сейчас здесь с Акселем, несчастна, что им предстоит расстаться.

Рука Акселя скользнула по ее груди, потом вниз, но животу, и ниже. Бленда снова забеспокоилась. Она освободилась от объятий и убрала его руку.

— Бленда, милая, — пробормотал Аксель. — Я ничего тебе не сделаю, я хочу только прикоснуться…

Прикоснуться? Она не понимала, о чем он говорит, но чувствовала: что-то не так. Она иначе представляла себе их расставание. Она хотела, чтобы Аксель поцеловал ее, провел рукой по ее шее под косами, прошептал на ухо нежные слова. Она хотела, чтобы он обещал думать о ней, пока они не встретятся снова. Но руки Акселя снова оказались между ее ног, пытались задрать юбку. Бленда сопротивлялась, как только могла.

— Перестань! — повторяла она раз за разом, но Аксель словно не слышал ее. Одна рука держала подол юбки, другая тянулась все дальше, к бедру над краем чулка.

Бленда вырвалась и вскочила на ноги.

— Оставь меня! — крикнула она. — Я не хочу тебя больше видеть!

И побежала.

Она бежала вниз по лестнице, не оглядываясь, мимо его велосипеда, через площадь Скансторьет и — последний отрезок пути, по улице, до дома.

* * *

Эрик выбрал самое отвесное место, где холм почти нависал над домами. Он никогда не ходил по каменной лестнице это было не для него, он предпочитал тропинки между низенькими деревьями и кустами. Одной рукой он прижимал к себе ящик, другой держался за кусты. Он карабкался вверх, пока не дошел до каменистой расщелины. Сюда было трудно добраться, и вряд ли кто-то мог оказаться в этом месте случайно. Здесь Рулле будет чувствовать себя в безопасности и при этом сможет смотреть на город.

Эрик поставил ящик на землю и взял Рулле. Когти оставили на его ладони слабые синие отпечатки.

— Молодец, Рулле, — сказал Эрик. — Хорошая птица, хорошая, хорошая птица.

Он погладил ворону по спине и осторожно вырвал маленькое черное перышко, которое положил в карман, чтобы потом вклеить в тетрадку. Рулле как будто ничего не заметил, он просто вертел головой, словно спрашивал, что здесь происходит, и хотел, чтобы Эрик разъяснил ему это. А Эрик все гладил его по спине.

— Ну вот, Рулле, — сказал он. — Теперь нам с тобой придется расстаться. Ты уже большой, и я знаю, что ты умеешь летать. Я поставлю ящик на бок, чтобы ты мог залезать сюда, когда пойдет дождь или когда ты устанешь. Здесь тебя никто не найдет. Ты можешь сидеть в ящике и смотреть на дома в Хаге, а можешь слетать на море и взглянуть на маяк, куда я еду. И даже если тебе не захочется лететь так далеко, ты можешь хотя бы просто думать обо мне.

Эрик поднял ворону и посмотрел в ее черные глаза, которые он знал так хорошо.

— Не забывай меня, — сказал он. — Обещаешь?

Он поднес ворону к щеке, прижал и почувствовал, что она кивнула в ответ.

— До свидания, Рулле, — прошептал он и услышал, как часы на церкви в Хаге пробили два. — Часы пробили два раза — за тебя и за меня.

Два раза! Он же обещал маме вернуться домой в два часа. Ну что ж, так оно, может, и лучше — не стоит тянуть с расставанием. Он осторожно посадил Рулле на землю и пошел обратно.

Сделав несколько шагов, Эрик обернулся. Рулле подскочил к краю, заглянул в ящик, потом поднял голову, несколько раз взмахнул крыльями и полетел. Не прилагая никаких усилий, он плавно парил в воздухе, потом разогнался и поднялся ввысь. Он летел к крепости, выше и выше, и в конце концов уселся на верхушку золотой короны.

Это было последнее, что видел Эрик: серо-черная птица на золотой короне.

* * *

Бой часов оторвал Туру от ее мыслей. Два часа! Они уже должны быть во дворе с вещами. Она снова выглянула в окно и увидела, как из подъезда напротив выходит Оскар Лундберг. Слава богу, он, вроде, до сих пор трезв и не шатается.

Но дети, дети! Где они?

Оскар остановился у телеги, увидел Туру в окне и помахал ей. Тура помахала в ответ и крикнула:

— Я иду!

В ту же минуту из подворотни вылетела Бленда и пронеслась по залитому солнцем двору.

— Бленда! — крикнула Тура. — Быстро домой!

Через полминуты Бленда стояла в дверях кухни.

Несмотря на спешку, Тура заметила, что волосы у девочки взъерошены, а к юбке прилипла веточка. Тура прикусила губу, но решила ничего не говорить. Ни о ее внешнем виде, ни о том, как она сбежала без раз-, решения. Это может подождать.

— Помоги, — сказала она, и голос ее прозвучал резче, чем обычно. — Спустим сначала сундук.

Они успели спустить сундук и с помощью Оскара Лундберга погрузить его на телегу, когда во двор не спеша вошел Эрик. Он весь перепачкался, но разбираться с этим Тура сейчас не могла. У нее уже не было сил сердиться. Часы показывали четверть третьего.

Они опоздают, но тут уж ничего не поделаешь.

* * *

Большие деревянные колеса телеги со скрипом катились по булыжной мостовой. Оскар Лундберг держал одну ручку, Тура и Бленда — другую. Эрик шел чуть позади. Вещей получилось не очень много, но толкать телегу было все равно тяжело. Жаль, конечно, что они не могут позволить себе нанять лошадь с коляской, так было бы и легче, и достойней. Но что есть, то есть.

Лундберг тяжело дышал и остановился, когда они дошли до Аллеи — широкой улицы с ровными рядами деревьев, но которой ходили трамваи. Он запустил руку между зеркалом и часами и вытащил бутылку «Пилзнера».

— Сегодня печальный день, — сказал он. — Сущая правда.

Тура выпрямилась и огляделась. Она все еще видела детей Андерсонов у подворотни. Они стояли совершенно неподвижно и не махали им. Тура заметила, что вся злость на Эрика и Бленду за то, что они опоздали, прошла. Она даже не сердилась на Оскара за пиво, хотя тот обещал не пить.

— Да, ты прав, грустно, — сказала она.

Покидать Хагу было тяжело. Может, она недооценила последствия своего решения? Она видела, что Бленда тоже смотрит назад, и в ее голове пронеслось: «Правильно ли я поступаю? Хочу ли я этого?»

Она знала, что ни она сама, ни кто другой не сможет ответить на этот вопрос, и лишь осторожно провела рукой по спутанным волосам Бленды.

— Я обещаю, все будет хорошо, — сказала она.

Потом повернулась спиной к своему родному кварталу и поторопила Оскара:

— Не пей больше! Нам надо идти дальше.

Лундберг опустошил бутылку и засунул ее обратно.

Тура услышала звон и поняла, что там припрятано еще. Не обращая внимания на недовольное лицо Туры, Лундберг встал, взялся за ручку телеги одной рукой, а другой указал на реку.

— Ты права, — сказал он. — Не будем медлить. Вперед, друзья!

Телега покатилась дальше, через мостовую и блестящие рельсы трамвайных путей, между деревьями и дальше, к мосту через канал. До причала Шепсбрун, где смотритель ждал их с лодкой, было еще далеко, и они опаздывали, но Туру это больше не беспокоило. Когда она обернулась, Хага уже скрылась за деревьями. Наконец они были в пути.

Только бы Оскар не напился, и все будет хорошо.

Бленда шла молча и помогала изо всех сил, теперь сопротивляться уже не было смысла. Сзади раздался звонок, и мимо промчался посыльный на велосипеде. Мальчик ехал стоя, его тело раскачивалось вперед-назад. На багажнике спереди был привязан большой ящик, через край свисала овощная ботва. Велосипед был такой же, как у Акселя, только черный — большой, с толстыми резиновыми покрышками.

Аксель… Почему он не остановился, ведь она просила его? Он испортил их прощание, а она так надеялась, что потом сможет еще долго вспоминать эти минуты. Бленда крепче схватилась за ручку телеги и стала толкать с удвоенной силой, словно хотела отогнать мысли об Акселе.

«Я не хочу тебя больше видеть», — сказала она ему. Так ли это на самом деле? Теперь уже не вернешь вырвавшиеся слова.

С каждым шагом они отдалялись от Акселя и от Хаги. Деревянный мост, ведущий к Казернторьет, казался последним рубежом, отделявшим их от дома. На той стороне их ждал другой мир, другое время. Бленда не могла не обернуться, но Хагу уже было не разглядеть за деревьями и трамваями. Она видела только Эрика. Его колени были зеленые от травы, а взгляд беспокойно блуждал где-то высоко. «Наверное, он скучает по Рулле», — подумала Бленда.

Она была права: Эрик очень надеялся, что увидит свою ворону. Больше всего ему хотелось, чтобы Рулле опустился и ненадолго сел на телегу. Тогда бы он знал наверняка, что Рулле еще помнит о нем. Но из сотен птиц, паривших в небе, ни одна не обратила внимания на их воз, медленно катившийся по улице.

Когда Оскар Лундберг крикнул «Стой!» и притормозил у деревянной скамейки, Эрик подбежал к нему:

— Мы скоро придем?

Лундберг покопался рукой в вещах на телеге и выудил новую бутылочку «Пилзнера».

— Ну-у, полпути мы прошли, — ответил он. — А ты уже устал?

Эрик взглянул на воз. Нет, он не устал, но ему очень хотелось бы ехать на телеге. Лундберг сделал несколько глотков и сказал, что воз и так тяжелый. Придется Эрику идти пешком, но пока они вполне могут немного отдохнуть. Лундберг сел и похлопал рукой по скамейке рядом с собой.

— Садись.

Эрик видел, что мама нервно вздохнула, но все равно сел. Лундберг обнял его за плечи.

— И когда мы теперь с тобой увидимся?

Он хлебнул из бутылки и продолжил:

— Надеюсь, твой папа скоро вернется, — а он вернется, вот увидишь, и тогда мы приедем и заберем тебя.

Лундберг взял большой палец Эрика и прижал к своему.

— Решено. И пусть этот задавака с пуговицами говорит что хочет, мне на него плевать.

Мама подошла к ним и забрала у Оскара бутылку. Видно было, что ее терпение кончилось.

— Ну все, Оскар, хватит болтать чепуху и хватит пить. Она вылила пиво в канаву и схватила его за руку.

— Ты обещал нам помочь, так что давай, за дело. Лундберг медленно встал, прокашлялся и на шатких ногах подошел к телеге.

— Не волнуйся, Тура, — сказал он. — Я свое слово сдержу.

И, прежде чем двинуться дальше, показал большой палец.

— Клянусь своим корявым пальцем.

Дальше они шли молча. В воздухе что-то изменилось, чувствовалось, что где-то поблизости пристань и большая река. Эрик бежал вприпрыжку, иногда он забегал далеко вперед и заглядывал за угол. Он хотел первым увидеть дядю Карла и его лодку.

* * *

Маячник Нурдстен прибыл к причалу Шепсбрун заблаговременно и пришвартовался. Он нашел место, где от воды на пристань поднимался железный трап. Нурдстен остался доволен, решив, что так Туре будет проще спуститься в лодку. Но прошло много времени, а он все стоял, глядя на порт. Обгоняя груженые телеги, запряженные крепкими лошадьми, прогремел трамвай.

Одетые по-летнему взрослые и дети, размахивая сумками, с радостными возгласами спешили к пароходикам, отходящим в шхеры. Кричали портовые рабочие, грузившие тяжелые мешки в вагоны. Все это оживление и звуки были чужды жизни на маяке, и Нурдстен в очередной раз убедился, что жизнь в городе не для него.

Он достал карманные часы. Они показывали четверть четвертого, но Туриной телеги с лошадью не было видно.

На фонарь над его головой села чайка. Выпустив струйку белого помета и громко крикнув, она взлетела. Смотритель быстро отошел в сторону и подумал: «Так бы и пристрелил гадину, жаль, что ружья нет».

— Дядя Карл, а вот и мы!

Первым показался Эрик. В грязных штанах, босиком, с ботинками в руках, он бежал между телегами через трамвайные рельсы. За ним маячник разглядел нагруженный воз, который толкали вручную. Что это? Неужели Тура и Бленда сами везут телегу? А кто это шагает рядом? Судя по неровной походке, этот оборванец не вполне трезв?

Он, видите ли, ждет их, элегантный, опрятный, на хорошей ухоженной лодке. Он даже банки вытер, чтобы Тура не испачкала платье. А они притащились, как последние бедняки, которых выставили из дома. Неужели он заблуждался, приняв ее за аккуратную хозяйственную женщину?

Неужели все это большая ошибка?

Смотритель нервно сглотнул и вытер лоб платком. Наверное, еще не поздно передумать. А может, и поздно. Ведь Тура уже отказалась от своей квартиры в Хаге.

В следующую минуту перед ним стоял Эрик.

— Дядя Карл! — радостно крикнул он. — А где ваша лодка? Вот эта, красивая, с флагом?

Смотритель Нурдстен сделал глубокий вдох. Несколько недель, даже месяцев он ждал этого дня. Он готовился к нему. Неужели он поддастся мимолетному настроению и все испортит?

Конечно, нет.

Он погладил Эрика по голове и отодвинул его в сторону.

— Погоди, — сказал он. — Сперва мы должны погрузить ваши вещи.

* * *

— Осторожнее с часами, Оскар.

Тура стояла на носу широкой деревянной лодки и смотрела, как Лундберг достает из телеги часы. Она беспокоилась, как бы чего не случилось, и подозревала, что Карла легко вывести из себя. Это видно было по его стиснутым челюстям и напряженным плечам. Он стоял на пристани и ждал, что Оскар передаст ему часы, а он опустит их в лодку Туре.

Оскар Лундберг тоже видел, что Нурдстен, этот сноб с блестящими пуговицами, теряет самообладание. Сам он сохранял спокойствие и старался двигаться как можно ровнее.

— Тура, я же сказал, что ты можешь на меня положиться. Неужели ты забыла об этом?

Он сделал вид, что не замечает протянутых рук смотрителя, и сел на край пристани, положив часы на колени. Осторожно приподняв уголок одеяла, в которое они были завернуты, Лундберг постучал по стеклу.

— Сейчас время остановилось, — сказал он. — Стрелки замерли, они отдыхают, прежде чем настанет время им снова идти по кругу. Они — как мы, люди, или же это мы — как они, не знаю, как уж лучше сказать. Но знаю одно: иногда нам нужен покой.

Лундберг обернулся и посмотрел на маячника, который стоял неподалеку неподвижно, как статуя.

— Или как, капитан?

Маячник сделал вдох, потом выдох. Его дыхание было прерывистым и жестким. Как у сторожевой собаки, подумалось Оскару Лундбергу.

— Я требую ответа, капитан, — повторил Лундберг.

Его голос звучал серьезно, хотя в глазах блестела веселая искорка.

Тут смотритель наконец ожил.

Твердой походкой он подошел к Лундбергу и указал на часы.

— Давай сюда часы и продолжай разгружать телегу!

— Есть, капитан, — сказал Лундберг, протягивая часы Туре. Потом поднялся, стукнул каблуками и встал по стойке смирно. — Капитан отдает приказы, как настоящий генерал. Похоже, капитану нравится командовать.

— Хватит, Оскар, — крикнула Тура. — Успокойся!

Но было поздно. Покраснев, смотритель подошел к Лундбергу, схватил его за грудки и рявкнул:

— Как ты смеешь так говорить со мной? Совсем стыд потерял? Отвечай!

Лундберг невозмутимо убрал его руку.

— Если капитан изволит успокоиться, я подумаю над его вопросом.

— Нечего языком чесать. Разгружай телегу и проваливай.

Лундберг промолчал, но Бленда заметила его хитрую усмешку. Вернувшись к телеге, где стояла девочка, Лундберг подмигнул ей. Бленда улыбнулась. Они с дядюшкой Лундбергом были заодно. На папиной стороне, подумала Бленда.

Вместе с Оскаром они подкатили телегу к краю причала. Смотритель стоял поодаль и даже не думал помогать. Только когда дело дошло до американского сундука, он очнулся и помог спустить его в лодку.

Когда в телеге не осталось ничего, кроме пустых бутылок, Тура подошла к Лундбергу и пожала ему руку.

— Спасибо, Оскар, — сказала она. — Спасибо тебе за помощь. Без тебя мы бы не справились. Надеюсь, я смогу когда-нибудь отблагодарить тебя.

Лундберг сжал ее ладонь в своей.

— Береги себя, Тура, и своих прекрасных детей. Если что, ты знаешь, где меня найти.

Смотритель нетерпеливо тыкал пальцем в сторону телеги.

— Забирай и проваливай отсюда.

Эрик встал со своего места в лодке и крикнул:

— До свидания, дядя Лундберг!

Бленда стояла у пустой телеги. Отъезд был неминуем, им некуда было возвращаться. Скоро дядя Лундберг исчезнет в толпе на набережной.

— До свиданья, — прошептала она. — И, дядя Лундберг, если… если папа…

— Я найду вас, — ответил Оскар Лундберг.

Он протянул ей руку. Бленда протянула свою, и ее ладонь исчезла в его большом кулаке. Они торжественно пожали друг другу руки, как будто Бленда тоже была взрослым человеком.

А потом все кончилось. Лундберг взял телегу и, немного пошатываясь, стал перебираться через рельсы. Смотритель, которому уже не терпелось поскорее отчалить, помог Бленде спуститься в лодку.

Эрик увлеченно наблюдал за тем, как Нурдстен зажигает паяльную лампу и греет мотор. Со второго раза двигатель завелся, и глухой стук, который к тому же отдавался во всем теле, распространился по деревянному остову лодки.

— Отдать швартовы! — крикнул смотритель Туре, сидевшей на самом носу. Эрик увидел, как его мама неуверенно встала и приподняла юбку, чтобы залезть на банку.

— Можно я? — крикнул он и подбежал к ней.

Даже стоя на банке ему пришлось приподняться на цыпочки, чтобы дотянуться до рыма на причале. Толстый канат был крепко привязан и не сразу поддался, но в конце концов Эрик торжествующе посмотрел на Нурдстена.

«Есть, капитан!» — хотел было крикнуть Эрик, как делали юнги в рассказах, которые он читал, но вспомнил дядюшку Лундберга и промолчал.

* * *

Вскоре Эрик сидел, подобрав ноги, на носу и следил за тем, как лодка, качаясь, рассекает волны. Это было настоящее приключение — слушать крик чаек, вдыхать соленый запах моря и плыть навстречу неизвестному.

Он впервые видел Линдхольменскую верфь вблизи. Корабли и краны оказались гораздо больше, чем он их себе представлял, сидя у крепости на Скансберьет. Удары молотков клепальщиков заглушали даже стук мотора. Этих звуков Эрик никогда раньше не слышал.

— Здесь работал папа, — крикнул он, указав на верфь.

Тура, сидевшая на корме рядом со смотрителем, его не услышала, но Бленда кивнула ему.

В следующую минуту показалась крепость на Скансберьет по ту сторону реки. Эрик вскочил и закричал:

— Я вижу Рулле! Он сидит на короне и смотрит на нас!

Он замахал руками с такой силой, что смотрителю пришлось сбавить скорость.

— Быстро сядь! — рявкнул он.

А потом повернулся к Туре:

— Детям еще многому надо научиться, и в первую очередь — поведению на борту.

Бленда сидела на средней банке, поникшая: она устала. Она и раньше плавала на лодке по реке и видела верфь вблизи. Папа дважды брал ее на Линдхольмен. В первый раз это было в воскресенье, в его выходной день. Он показывал ей большой слип, где строят суда. Слип напоминал ледяную горку, и папа рассказал ей, что судно ставят на специальную тележку, и когда постройка окончена, его просто спускают на воду по рельсам. Второй раз она попала на Линдхольмен во время забастовки. Папа и Оскар Лундберг взяли ее с собой на большой митинг, проходивший рядом с верфью. Ворота были закрыты, на верфь пускали только тех, кто хотел вернуться к работе. «Мы будем бороться дальше, мы не сдадимся!» — кричали папа и Оскар Лундберг.

Это было давно, думала Бленда. Тогда она была маленькая и не очень хорошо понимала, что происходит. Теперь она выросла и понимает почти все.

Но как сложится их жизнь на маяке, она представить себе не могла.

* * *

Моторная лодка тарахтела, постепенно удаляясь от города. Река незаметно превратилась в море, вокруг уже поднимались большие пенящиеся волны, лодку качало все сильнее. Они проходили мимо голых шхер и совсем маленьких островков, вдали открывался горизонт.

Тура не любила качку, ей не нравилось, что лодку швыряет из стороны в сторону. Она никогда не понимала одержимости Вальтера и, оказываясь на море, всегда тосковала по суше. «Вот доберемся, обустроимся, и все сразу наладится, — думала она. — Эрик, похоже, доволен и полон радостных предчувствий. А Бленда наверняка скоро привыкнет».

Смотритель был спокоен. Он уверенно вел лодку туда, где прожил последние десять лет. Они приближались к месту, которое было его домом и где он теперь будет жить с женщиной и ее двумя детьми.

Эрик ушел с носа и подсел к Бленде. Мерный стук мотора сотрясал деревянную банку, на которой они сидели. Эрик пытался сосчитать удары, но то и дело сбивался. В конце концов это ему надоело, и он прилег, положив голову Бленде на колени. Бленда прикрыла его лоб рукой. Эрик задремал. Его разбудил крик дяди Карла:

— Видите маяк?

Бленда не боялась моря, оно напоминало ей о папе. Ветер рассеивал тревожные мысли об Акселе, в лицо летели свежие соленые брызги. Но когда она увидела, как из высоких волн поднимается маяк, ей захотелось плакать.

От него веяло одиночеством, заброшенностью, пустотой.

Бленда никогда не думала, что люди могут жить на таком маленьком клочке земли. Несколько валунов, торчащих из моря, на них заболоченные лужайки, где ноги утопали между кочками голубики и вереска. А над этим крошечным островом раскинулось бесконечно огромное и пустое небо.

Дом, где жил смотритель, стоял на внутренней стороне острова, ютясь в расщелине между голыми валунами. Рядом не росло ни кустов, ни деревьев, только сухая жесткая трава и кое-где колючие кусты малины. На соседнем валуне стоял сарай, в нем же находилась уборная.

От крыльца дома шла тропинка к маяку, расположенному на самой высокой точке острова, где скала отвесно свисала в море. Несколько ступенек, вытесанных в камне, чтобы легче было подниматься. Дверь маяка запиралась на большой замок. Бленда не понимала, зачем ее запирать — кому может прийти в голову взломать маяк? Как бы то ни было, для детей маяк был объявлен запретной территорией, за исключением тех случаев, когда смотритель брал с собой Эрика зажечь фонарь за полчаса до захода солнца.

Бленду смотритель не брал с собой никогда, но ей было все равно. Чем меньше ей приходилось видеть отчима, тем лучше. Но иногда она приходила к маяку одна, вставала, прислонившись к побеленной каменной стене, и смотрела на море. Не на горизонт, где небо встречалось с открытым морем, а на северо-восток, на город, слабо видневшийся вдали. На все то, что осталось в прошлом.

С другой стороны маяка тропинка спускалась к мосткам. Там была пришвартована лодка, та самая, на которой они приплыли сюда. За шесть недель, что они провели здесь, смотритель всего один раз съездил в Гётеборг, но никого с собой не взял. Он выехал рано утром и вернулся вечером. Лодка была нагружена свежими продуктами: колбаса и мясо, дрожжи для выпечки хлеба, кофе в зернах и молоко, которого хватило на несколько дней, прежде чем мама поставила остатки на простоквашу. Все остальное, кроме овощей и зелени, которые росли в маленьком огородике за домом, раз в месяц привозил лоцманский катер. Больше они и не видели других людей — только в то короткое мгновение, когда лоцманы помогали докатить большие бочки с керосином к сараю у маяка.

Гётеборг остался далеко, это был другой мир. Грохот трамваев, стук копыт по мостовой, людской гомон, то затихаюший, то нарастающий, — все это до сих пор звучало у Бленды в голове, но здесь была тишина. Тишина и шум волн, тишина и вой ветра. Казалось, что ветер подхватывал даже их собственные голоса и уносил прочь, в открытое море.

Люди здесь были такие маленькие. Может, потому-то они и могли уместиться на этом острове размером со школьный двор дома, в Хаге?

Бленда представляла себе, как сидит на маяке, на самом верху, в круглой застекленной комнате, где мерно мигал фонарь. И видит, как к острову приближается лодка, лодка с темно-красными парусами. Она движется почти бесшумно, не то что тарахтящая и дребезжащая лодка смотрителя. Бленда замечает одинокую фигуру на корме, а когда лодка подходит ближе, она понимает, что это папа. Он прибыл, чтобы спасти ее, чтобы забрать ее отсюда обратно, в настоящий мир, в мир людей.

Иногда она представляла себе, что это не папа, а Аксель. Она старалась запомнить его таким, каким он был, когда они встретились у бакалейной лавки и его лицо расплылось в улыбке; или когда сидел позади нее на велосипеде и они мчались по улицам; или когда он в первый раз поцеловал ее в подворотне. Но эти образы становились всё более размытыми, единственное, что она помнила отчетливо, это тот миг, когда его руки перестали быть нежными и ласковыми и стали жесткими и требовательными.

Бленда набрала в миску картошку из мешка и вышла из сарая, закрыв дверь на крючок. Смотритель Нурдстен тщательно следил, чтобы все двери были закрыты. Иначе их может сорвать с петель, говорил он. Все, или почти все, могло кончиться бедой, если не следовать предписаниям смотрителя. Он все знал лучше всех, остальные должны были слушать его и повиноваться.

Бленда повиновалась, но смириться все равно не могла. Здесь, на маяке, она стала неловкой и непонятливой — это при том, что дома она справляясь с хозяйством почти в одиночку. Здесь она просто механически выполняла то, что ей велели, но не более того.

На бельевой веревке, натянутой между двумя шестами на возвышении за домом, сохли четыре белые выходные рубашки Карла Нурдстена. Ему больше не надо было возить белье в прачечную — прачка сама переехала к нему домой.

Мама поставила на плиту кастрюлю с водой. Бленда чистила картошку, а мама — красную треску, которую маячник выловил накануне вечером. Бленда любила свежую рыбу, но лучше бы она ела соленую сельдь в Гётеборге, чем самый вкусный морской язык здесь, на острове.

Через открытую дверь она видела, что маячник сидит за своим столом в гостиной. Гостиная, точно так же, как маяк, была для детей запретной территорией. Но дверь между этой комнатой и кухней покосилась и то и дело открывалась. В правом выдвижном ящике письменного стола, вместе с ключом от маяка, смотритель хранил вахтенный журнал, куда записывал все, что произошло на маяке. Там же он отмечал погоду, направление и силу ветра. Никому, кроме самого смотрителя, к журналу прикасаться не разрешалось.

Бленда тихонько затворила дверь в гостиную, поплотнее, чтобы она снова не раскрылась. У нее было чувство, что смотритель слышит все, что он втискивается между мамой и ними, разрывая связывающую их тонкую сеть привычек и воспоминаний. Теперь они вращались, как одинокие потерянные планеты вокруг человека, который единовластно царствовал в этом странном месте, насаждая свои правила и свою волю.

Мама ему не прекословила. Она как будто уменьшилась, голос ее звучал слабо и неуверенно, иногда затихая на полуслове, словно она боялась, что ее осадят. Мама позволила смотрителю Нурдстену распоряжаться их жизнью. Понять это и простить Бленда не могла.

Прошлогодняя картошка была совсем мягкая, кое-где проступили черные пятна. В это время года уже наверняка появилась молодая картошка, но им ее еще не привезли. Бленда подозревала, что смотритель нарочно не заказывает молодую картошку, пока они не съедят старую. Несмотря на белые рубашки и аристократические манеры, он был скуп.

Бленда нарочно чистила картошку кое-как, срезая большие куски, при этом тут и там оставляя темную кожуру. Она заметила, что мама все видит, но продолжала в том же духе. Перекладывая чищеную картошку в кастрюлю, она забрызгала плиту и не стала вытирать ее.

За обедом смотритель демонстративно наколол одну картофелину на вилку. Счищая остатки кожуры, он впился глазами в Бленду, но она не отвела взгляд, а вызывающе уставилась на него в ответ. Пусть сам чистит свою гнилую картошку.

После обеда смотритель и Эрик ушли. Мама поставила на плиту утюг и попросила Бленду снять с веревки белье, пока она помоет посуду.

* * *

Тура смотрела через окно, как Бленда снимает белье, складывает и опускает в большую корзину из щепы. Подбежал Эрик и, видимо, позвал ее играть, но Бленда : прогнала его.

Тура думала, что на острове все будет по-другому, что здесь Бленда сможет еще немного побыть ребенком, ведь ей не придется столько всего делать по дому. Но похоже, она опоздала: Бленда сильно повзрослела. Вместо того, чтобы смеяться и болтать без умолку, девочка замыкалась в себе, молчала и избегала ее. Ей было плохо здесь, и Тура, конечно, не могла не заметить этого. Поначалу она думала, что это пройдет, но Бленда становилась все более мрачной и замкнутой.

Зато с Эриком все вышло так, как Тура и надеялась. Он быстро освоился и с головой окунулся в исследования. Он провел на острове шесть недель, его короткие волосы выцвели, лицо и руки загорели, а брюки совсем протерлись от лазанья по скалам. Казалось, он тут родился. Тура видела, что Эрик уважает Карла, восхищается им и прислушивается ко всему, что тот говорит, так, как если бы Карл был его отцом.

Только ей самой все меньше нравился человек, с которым она решила связать свою жизнь. О том, что она никогда не сможет полюбить его, она знала с самого начала и честно сказала об этом, когда Карл попросил ее переехать к нему. После Вальтера она не могла никого полюбить. Но она полагала, что они с Карлом станут близкими друзьями, будут делить ежедневные заботы и тягости, советоваться друг с другом и вместе решать вопросы, касающиеся их самих и детей. Но этого не произошло — во всяком случае, пока. Карл командовал и распоряжался всем, не позволяя ей даже слово вставить. «Я всегда так делаю», — говорил он, когда она предлагала что-то изменить в их распорядке. Он никогда не отступал от своих принципов. Он был скуп: лоцманская служба снабжала их почти всем необходимым, и расходы их были невелики, но, отправляясь в Гётеборг, Карл вычеркивал половину из списка, который составляла Тура. Например, он не позволил ей купить Бленде ткань на платье. Подождет до осени, — решил он. И Бленда донашивала свои старые платья, которые ей были коротки и малы в груди. «Какая разница, — говорил Карл, — все равно ее здесь никто не видит».

Зато он добр с Эриком, убеждала себя Тура. Бленда с ним резкая и упрямая — конечно, он ее недолюбливает. Нельзя забывать и то, что Карл привык жить один. Жена его умерла больше десяти лет назад, после долгой болезни. Много лет он прожил на острове в полном одиночестве, в своем собственном мирке. Может статься, он воспринимает их появление здесь как вторжение, хотя сам пригласил их сюда? А может, и вовсе уже пожалел, что позвал их?

Но нет, не стоит придавать такое значение мелким неурядицам. Шесть недель — недолгий срок. Пройдет больше времени, они привыкнут друг к другу, и в конце концов все уладится. Бленда полюбит жизнь на острове, а Карл смягчится, станет уступчивее и научится прислушиваться к людям. А может, когда-нибудь он даже захочет переехать — на остров побольше, где живут несколько семей. Но сейчас именно она, Тура, должна сохранить их отношения, стать посредником между детьми и Карлом и сделать их жизнь как можно лучше. А что ей остается? Ведь она бросила все — работу, квартиру, соседей, да что уж там говорить, даже мебель.

Если бы только не эта усталость. Она никогда так не уставала, даже после долгих смен в прачечной. Тура выдвинула стул и села к столу, опустив голову на руки.

* * *

Бленда не спешила. Чистое белье, просохшее на ветру, так хорошо пахло. Она уткнулась носом в простыню и сделала глубокий вдох. Откуда ни возьмись появился Эрик. Увидев ее, он начал бегать между простынями, прятаться и изображать из себя привидение.

— Бу-у! — крикнул он, словно ему было не десять лет, а намного меньше, и через простыню схватил Бленду.

— Отстань! — строго сказала Бленда. Ей не хотелось играть, к тому же она знала, что руки у Эрика редко бывают чистые.

Эрик вышел из-за простыни и пожал плечами.

— Ну и пожалуйста, — ответил он и ушел. Бленда смотрела ему вслед, пока он не исчез за валуном.

Когда она вернулась домой, мама сидела, положив голову на руки. Бленда остановилась в дверях. Она никогда не видела, чтобы мама отдыхала среди бела дня.

— Мама? — спросила она. — Тебе плохо?

Мама подняла голову.

— Не знаю, — ответила она. — Да нет, наверное, все хорошо. Просто вдруг усталость навалилась. Положи белье на стол, я достану гладильную доску.

Вдруг на мгновение Бленда снова стала той самой прежней Блендой, которая так хорошо со всем управлялась дома.

— Я поглажу, — сказала она. — Отдохни, я сама поглажу белье.

Тура засомневалась.

— А ты сможешь? Ты же знаешь, дядя Карл так боится за свои рубашки.

— Конечно, смогу. Можно подумать, я не умею гладить, — уверенно ответила Бленда.

Она принесла гладильную доску из кладовки под чердачной лестницей и налила в бутылку свежей воды, чтобы смочить белье. Тура смотрела, как Бленда раскладывает на доске первую рубашку, сбрызгивает ее водой и пробует утюг.

— Спасибо, дружочек, — сказала Тура. — Я пойду ненадолго к себе. Зови, если понадобится помощь.

Мама пошла в спальню, которую делила со смотрителем. Бленда погладила одну рубашку, потом еще одну, и еще. Она тщательно следила за тем, чтобы на рукавах не оставалось складок и чтобы манжеты были безупречно гладкие. Иногда она снова ставила утюг на плиту, но всегда проверяла, чтобы он не перегревался.

Оставалась только одна рубашка. Бленда расправила ее и начала гладить спереди. Она старательно разгладила каждую складочку возле пуговиц. Потом переложила рубашку так, чтобы прогладить спину.

Утюг снова остыл, она поставила его на плиту и выглянула в окно. Вдалеке она увидела темно-красный парус. Это было ужасно глупо, обыкновенная игра воображения, но она подумала: «Это за мной, эта лодка заберет меня отсюда».

Бленде показалось, что лодка приближается, но она сменила курс и исчезла между двумя островками недалеко от берега.

Бленда сняла утюг с конфорки. Перед глазами у нее все еще маячил красный парус. Не попробовав утюг, она опустила его на рубашку. Ткань зашипела, и, подняв утюг, Бленда увидела, что на правом плече остался темный треугольник — как тот парус, который только что исчез вдали. Она уставилась на прожженное пятно, не зная, что делать.

Когда в кухню вошла Тура, Бленда так и стояла с утюгом в руке.

* * *

На острове Эрик нашел несколько расщелин, но лишь в одной было безветренно. Там лежал довольно высокий камень, на котором можно было сидеть.

Сидя на камне и вытягиваясь, Эрик видел маяк и волны, с пенными брызгами разбивавшиеся о скалу. Стоило ему пригнуться и втянуть голову, расщелина превращалась в укрытие.

Это стало его новым потайным местом. Он всегда сидел здесь в свободное время, когда не был занят своими обязанностями: полоть огород, таскать воду из бочек для дождевой воды, помогать смотрителю зачищать и красить постройки на острове.

Совершив свой привычный обход и проверив, что море выбросило на берег за ночь, Эрик вернулся с находками в расщелину. Здесь он хранил свою коллекцию веревок, пробок, досок, бутылок и других ценных обломков кораблекрушений. Все было разложено по кучкам, и каждый предмет заносился в тетрадку. Еще Эрик записывал, каких птиц видел во время обхода: зуйков, гаг — черно-белого самца и коричневую самку, и, самое прекрасное, цапель, стоявших в воде на своих длинных ногах. Всяких чаек и крачек он перестал записывать уже давно: их было слишком много.

Лучшей находкой дня был кусочек сети, забитый старыми засохшими водорослями. Эрик сидел на камне и прочищал ячейки, кроша водоросли пальцами. Он чувствовал сильный запах моря и вдыхал его полной грудью, он научился любить этот запах. Возня с сетью навевала покой и умиротворение, мысли летали свободно, как птицы высоко в воздухе.

Его отвлек глухой звук, раздавшийся на маяке. Эрик поднял голову и увидел, как дядя Карл вставляет ключ в замок, аккуратно поворачивает его и уходит в сторону дома. Эрик снова склонился над сетью.

Он помнил первый вечер, когда его взяли на маяк. Пора было зажигать фонарь, и дядя Карл хотел показать ему, как это делается. Они вместе прошли по каменистой тропинке к маяку. Тяжелая железная дверь скрипнула, и с винтовой лестницы, казавшейся бесконечной, повеяло сыростью. Дядя Карл бодро пошел впереди, иногда останавливаясь и дожидаясь Эрика.

Очутиться в фонарном отсеке было все равно что попасть в другой мир. Здесь не было ни скал, ни камней, все было из лакированного дерева, стекла, латуни и железа. Пахло маслом и керосином, все блестело, зеркало и линза отражали и умножали каждую мелочь. Все создавало ощущение величия и чуда. Такого Эрик не мог себе представить, ничего более сверкающего и красивого он в жизни не видел.

Когда дядя Карл зажег фонарь и линза с зеркалом начали вращаться, счастью Эрика не было предела. Это напоминало маленькую золотую карусель, которая медленно крутилась, и фонарь мигал.

Дядя Карл все показывал и объяснял, он отвечал на все вопросы Эрика и ни разу не одернул его.

В тот вечер, думал Эрик, сидя с обрывком сети на коленях, все было по-другому. Что-то теплое шевелилось у него в груди. Он никогда еще не видел дядю Карла таким добрым.

Смотритель рассказал Эрику, зачем маяки мигают. Оказывается, маяки — это вовсе не огромные лампы, освещающие море подобно тому, как газовые фонари освещают улицы в Хаге, — нет, маяки указывают путь кораблям. Каждый мигает по-своему. Узнав маяк по свету, мореплаватели определяют, в какой части побережья они находятся, и могут смело следовать дальше, не опасаясь сесть на мель.

Надо же, как хитро, удивлялся Эрик. Интересно, кто это придумал?

Он поднял голову и посмотрел на море. Далеко на горизонте он увидел двухмачтовое парусное судно. Он знал, что это бриг.

— Надо спросить у дяди Карла, кто придумал маяки, — сказал он вслух сам себе.

Потом попробовал иначе:

— Надо спросить у отца, кто придумал маяки.

Но что-то в этой фразе было не так.

В результате он решил обратиться к смотрителю, как обычно. Во всяком случае, на этот раз. Он знал, что дядя Карл всегда отвечает понятно и по-доброму, если только не спрашивать о морских птицах.

* * *

Тура перевела взгляд с лица Бленды на утюг, который та держала в руке, потом на рубашку, разложенную на доске. Она увидела коричневый треугольник на белой ткани и сразу поняла, что его не отстирать и не вывести. Он был выжжен, как клеймо.

— Бленда! — воскликнула она. — Что ты наделала?

На секунду она подумала, будто Бленда нарочно прожгла рубашку. Но по выражению ее лица поняла, что это не так. У Бленды был такой жалкий, такой по-детски несчастный вид, что Туре захотелось обнять ее и утешить. Но это было невозможно. Нарочно или нет, девочка натворила такое, за что Карл разгневается на них обеих: на Бленду — за то, что испортила его вещь, на Туру — за то, что доверила дочери гладить его драгоценные выходные рубашки.

— Я слишком сильно нагрела утюг, — прошептала Бленда. — Я не нарочно. Я задумалась и забыла его попробовать.

Тура забрала утюг и поставила на плиту.

— Я сама виновата, — сказала она. — Нечего было сваливать на тебя мою работу.

Бленда заплакала.

— Он очень рассердится, — всхлипывала она. — Он и так меня ненавидит.

— Ерунда, — сказала Тура. — Ничего он тебя не ненавидит. Вам просто надо научиться понимать друг друга.

Тура провела рукой по прожженной рубашке.

— Знаешь что, — продолжила она. — Мы ее спрячем. Вдруг мне удастся вывести пятно, и будет не так заметно. Ведь у Карла есть еще три рубашки, их ему надолго хватит. Ты так хорошо их погладила.

Тура огляделась, куда бы спрятать испорченную рубашку.

— Я положу ее в комод, к своим вещам, — сказала она. — Он туда не заглядывает.

Тура вошла в спальню, выдвинула верхний ящик комода и убрала рубашку. Когда она задвигала ящик, ей показалось, что за ней кто-то наблюдает. Она подняла голову и выглянула в окно, но никого не увидела.

Бленда вытерла глаза рукавом платья. Она немного успокоилась. Как хорошо, что мама все взяла на себя, что она снова стала такой, как прежде. Когда дверь распахнулась и в кухню вошел маячник, Бленда вздрогнула и отвернулась, чтобы он не увидел ее слез, но он даже не взглянул на нее.

— Тура! — крикнул он. — Что ты делаешь?

Бленда затаила дыхание. Успела ли мама спрятать рубашку? Сейчас она просто принесет что-нибудь из комода, что-то, что можно погладить, пока утюг все равно горячий.

Но у маячника было странное выражение лица, он едва заметно усмехался, словно знал что-то, о чем они еще не догадывались.

Мама вышла из спальни — как и предполагала Бленда, с нижней юбкой в руках.

— Я глажу, — ответила она. — Осталась только эта юбка.

— Вот как. Значит, гладишь, — сказал смотритель Нурдстен. — Надеюсь, мои выходные рубашки ты тоже погладила?

— Конечно, — отозвалась Тура так, будто иначе и быть не могло.

— Надо же, как мне повезло, — сказал смотритель. — Мое белье стирает такая опытная прачка, и прямо на дому.

Мама улыбнулась. Бленда удивилась ее спокойствию. Она чувствовала, что смотритель готовит им ловушку, которая вот-вот захлопнется.

— Ты только посмотри, — продолжил он, взяв выглаженную рубашку из стопки на кухонном столе. — Как аккуратно и красиво. Вот еще одна. И еще. Но что это? Мне казалось, у меня было четыре выходные рубашки. Разве не все четыре только что сохли на улице, пока мы обедали? Что же случилось с четвертой рубашкой, Тура?

Бленда видела, как улыбка сошла с маминого лица, а глаза забегали.

— Я ее отложила, — тихо и неуверенно ответила Тура.

— Но почему?

Смотрителю никто не ответил. Он прошел в спальню и с такой силой выдернул ящик комода, что он рухнул на пол. До Бленды и Туры донесся разъяренный крик.

В следующую секунду маячник влетел в кухню, держа на вытянутых руках прожженную рубашку.

— Кто это сделал?

— Я, кто же еще, — Тура говорила так же тихо, только немного быстрее.

— Так я тебе и поверил. Ты перегладила тысячи рубашек и до сих пор ни одной не испортила.

Смотритель подошел к Туре, тыча ей в лицо рубашку так, как некоторые хозяева тычут носом щенка в лужу на полу.

— Говори правду! Ведь это девчонка прожгла мою рубашку, так? А ты настолько обленилась, что позволяешь ей портить мои рубашки, вместо того чтобы взять и погладить самой?

У Бленды запершило в горле. Ее мать, одна воспитавшая двух детей, одна содержавшая их столько лет, выслушивала нравоучения этого мерзавца, как последняя школьница. Бленда не могла этого вынести.

— Мама ни в чем не виновата, — сказала она. — Это я прожгла рубашку. Нарочно.

Смотритель обернулся. Его лицо покраснело от злости, он занес руку, готовый влепить ей оплеуху. Но Тура вмешалась прежде.

— Не говори ерунду! — сказала она Бленде. — Карл, ты же понимаешь, что это не так. Бленда, выйди, пожалуйста. Поднимись ненадолго к себе.

Рука смотрителя повисла в воздухе, словно он не знал, что с ней теперь делать. Уголок его рта дрожал. Он так сверлил Бленду взглядом, что она не выдержала и отвела глаза. Она знала, что он победил, но без маминой поддержки она не могла ему противостоять.

— Делай, что велит тебе мать, — рявкнул смотритель. — Отправляйся к себе и не смей выходить до утра.

Бленда медленно поднялась наверх. Чтобы попасть в свою комнату, ей надо было пройти через старый захламленный чердак. Однако Бленде нравилось жить одной наверху, как можно дальше от человека, который изображал из себя их отчима.

У нее в комнате висели картины, которые они привезли из Хаги. Хотя на них было изображено море, маячник не захотел повесить их в гостиной, как предлагала мама. Он сказал, что они безвкусные и плохо написаны, и Бленде разрешили забрать их себе, хотя в крохотной комнате со скошенным потолком для них едва нашлось место на стене.

Бленда взяла шкатулку с ракушками на крышке, которую подарил ей папа, и положила рядом с собой на кровать. В ней хранились все письма, которые она писала ему, не зная, как их отправить. Зачем она делала это, если он не мог их прочесть?

Но Бленда все равно достала тетрадь и начала писать.

* * *

— Согрей мне воды, я буду бриться.

Расстегивая на ходу рубашку, смотритель пошел за бритвенным прибором.

Он был возмущен, но в то же время гордился тем, что сохранил достоинство. Его бесило безволие Туры, но он считал, что проявил великодушие, закрыв глаза на ее недостатки. Теперь ему хотелось побыть одному.

Он любил стоять перед домом в одних брюках, поставив на табуретку газик с теплой водой и повесив на стену зеркальце. Бритье успокаивало его. Он часто принимал важные решения, пока брился.

Но первое, что он услышал, выйдя на улицу с бритвенными принадлежностями в руке, — это истошный крик чаек. На скале было полно мидий, и птицы клевали их, ссорясь друг с другом. Смотритель быстро подошел к чайкам, хотел разогнать их ногой, пнул, но попал по пустым раковинам — птицы уже взлетели в воздух. Стиснув зубы, он решил не поддаваться раздражению.

Тура поставила тазик на табуретку, повесила на перила чистое полотенце и ушла в дом. Смотритель снял рубашку, намочил и намылил помазок. Чайки тем временем вернулись, теперь они расположились подальше. Смотритель старался не обращать на них внимания. Он намазал пышной пеной подбородок и щеки. Иногда он подумывал, не отпустить ли ему бороду, и потому, приступая к бритью, первым делом всегда стирал мыло на шее. Оставшаяся пена напоминала окладистую белую бороду. Маячник посмотрелся в зеркальце, повернул немного голову, чтобы разглядеть себя в профиль. Ему казалось, что с бородой он выглядит сильным и мужественным. Но у него никогда не хватало терпения — подбородок под щетиной ужасно чесался, и он чувствовал себя грязным. Поэтому в конце концов он всегда брался за бритву.

Сегодня он тоже решил сбрить всё. Он наклонился к зеркальцу и соскреб несколько длинных волосков из-под носа. И тут сзади опять увидел чаек. Мидии были съедены, и птицы летали над домом. Две из них имели наглость усесться на край крыши прямо над его головой. Делая вид, что их не замечает, маячник продолжил бриться медленными, четкими движениями, выжидая подходящий момент для удара.

Но вдруг в бадью что-то шлепнулось. Одна из чаек нагадила прямо в его воду для бритья. Смотритель заорал и, схватив полотенце, стал неистово лупить им по воздуху. Чайки загалдели еще громче и отлетели в сторону. Смотритель опрокинул тазик и, вне себя от ярости, взбежал на скалу.

— Чертовы птицы! — кричал он. — Ну давайте, летите сюда, если не боитесь!

Но чайки были уже вне досягаемости, высоко в воздухе.

Смотрителю снова пришлось взять себя в руки. Стирая с лица остатки пены, он пошел к дому. Криком их было не испугать, это он знал уже давно. Поэтому он решил преподать им более наглядный урок.

Встревоженная шумом, Тура вышла на крыльцо.

— Унеси все в дом, — сказал ей смотритель. — Эти твари совсем обнаглели, я должен их проучить.

Он натянул рубашку и вошел в комнату. Набив карман патронами, он взял двустволку и нахлобучил на голову фуражку.

— Сейчас мы им с Эриком покажем, кто тут главный, — сказал он Туре, прежде чем она успела спросить, что случилось. — Где мальчик?

* * *

Покончив с очисткой сети, Эрик отложил ее в сторону и завел в тетрадке новый раздел, «Рыболовные снасти», где записал: «Мелкая рыболовная сеть, разорванная, по всей видимости, килем парусного судна. Возможно, какой-то бриг шел в сторону…»

Крик дяди Карла отвлек его:

— Эрик, ты где?

Смотритель стоял на скале у маяка и размахивал чем-то длинным. Эрик положил тетрадку в карман и побежал к нему.

Чайки кружили над маяком, дядя Карл нетерпеливо расхаживал взад-вперед с ружьем в руках.

— Почему ты не идешь, когда я тебя зову? — сердито сказал он, схватив Эрика за локоть. — Я звал тебя трижды. Ты должен слышать меня с первого раза!

Он решительно потащил Эрика за собой. Обогнув маяк, он остановился в тени и только тогда отпустил мальчика.

— Ты должен меня слушаться, я хочу быть уверен, что могу на тебя положиться. Понятно?

Эрик кивнул, хотя совершенно не понимал, что дядя Карл имеет в виду.

— Отныне у тебя будет новая обязанность, поэтому сейчас я научу тебя стрелять.

Прежде чем Эрик успел спросить, о какой обязанности идет речь, дядя Карл поднял винтовку, направил дуло в сторону моря и выстрелил. Эрик вздрогнул: он не ожидал, что будет так громко.

— Это очень хорошее ружье, — сказал дядя Карл. — А теперь твоя очередь.

Винтовка была тяжелая, и Эрик едва удерживал ее, целясь куда-то за горизонт. Но дядя Карл поднял дуло вверх.

— Ты должен стрелять в чаек, ты будешь отпугивать их, чтобы эти чертовы птицы не смели здесь больше летать.

Он положил ружье Эрику на плечо и объяснил, как целиться. Потом показал, где курок.

— Когда захочешь выстрелить, нажимай сюда.

Дядя Карл отпустил ружье и отошел в сторону.

— Давай, покажи мне, как ты будешь стрелять.

Чайки кружили над маяком, и Эрик пытался следить за ними в прицел, но ствол был такой тяжелый, что не подчинялся ему. Эрик не мог предугадать, куда полетит пуля. И очень боялся грохота.

— Я не могу, — сказал он, опустив дуло в землю, — я не могу стрелять в птиц.

Тут дядя Карл снова вцепился в его руку.

— Делай, как тебе говорят, — стреляй!

Он с неистовой силой задрал руку Эрика, так резко, что выстрел прогремел раньше времени. Пуля царапнула белую стену маяка и угодила куда-то под железную крышу. Эрика отбросило назад, и он свалился на землю с винтовкой в руках. В ушах звенело, правое плечо ломило от боли.

Дядя Карл выхватил ружье.

— Что ты делаешь, сопляк? Зачем ты стреляешь в маяк?

Он переломил ствол и вытряхнул пустые гильзы.

— Ты что, совсем спятил? Я же сказал целиться в чаек и не стрелять раньше времени!

Не дожидаясь ответа мальчика, он снова зарядил ружье.

— Я же говорил тебе: надо делать вот так!

Третий выстрел попал в чаек. Эрик видел, как одна из них дернулась и метнулась в сторону. Стремительно опускаясь, она приземлилась где-то на скалах — где точно, Эрик не видел.

— Вот как надо, — сказал дядя Карл. — Пусть знают, кто здесь главный.

Он ударил прикладом о землю.

— Я думал, ты хочешь чему-то научиться, но теперь-то я все про тебя понял. Ты просто сопляк, на которого нельзя положиться.

Не дожидаясь ответа, маячник зашагал прочь.

Эрик остался на скале. Плечо дрожало от боли, сердце колотилось. И все же он чувствовал, что поступил правильно. Он никогда не будет стрелять в птиц. Никто не заставит его убивать своих друзей, они тоже имеют право жить.

Он увидел, что чайки возвращаются. Они снова, как ни в чем не бывало, кружили над маяком. Казалось, им не было дела до того, что их стало меньше. Но Эрик знал, что где-то между скал лежит раненая, перепуганная чайка, которой больно. Эрик встал и побежал ее искать.

Распустив одно крыло по земле, птица лежала на его вычищенной сети. Приземлилась ли она прямо на сеть или доползла туда, потому что видела, что там мягче, Эрик не знал. Но это было не важно. Важно было вылечить ее, чтобы она снова могла летать.

Чайка посмотрела на него своими темными глазами, словно спрашивая, друг он или враг. Это была не взрослая особь, а молодой сизый птенец.

— Я тебе помогу, — сказал Эрик. — Ты очень красивая птица.

Он осторожно провел рукой по ее спине. Чайка не сопротивлялась.

— Ты можешь остаться здесь, я буду тебя кормить. Скоро ты снова сможешь летать, я тебе обещаю.

Эрик подвинул сеть с чайкой поближе к скале. Из обломков досок смастерил косую крышу, чтобы птицу не было видно, если кто-то пройдет мимо. Теперь она в безопасности, следующим делом было накормить ее.

Чайка клевала мелких раздробленных крабов, а Эрик тем временем писал в своей тетради: «21 июля 1917 года. Чайка с подбитым крылом, раздробленным пулей. Подстреленная по ошибке».

Он пососал карандаш, раздумывая, правильно ли он написал. Дядя Карл рассердился, и Эрик не понимал почему. Он зачеркнул «по ошибке» и написал «по неизвестной причине».

Так-то лучше.

Он нарвал немного вереска, прикрыл им доски и медленно пошел к дому.

Лилла Эйдершер, 21 июля 1917 года

Папа, помнишь ли ты сказку, которую рассказывал мне в детстве? Про то, как злая ведьма заточила в своей башне принцессу, а прекрасный принц спас ее? Меня тоже заперли, только не в башне маяка, а в моей комнате на чердаке. Тот, кого мама просит называть дядей Карлом, велел мне сидеть здесь до утра, и меня оставили без ужина. А мама за меня не вступилась, потому что не смеет ему перечить.

Я не понимаю, что с ней происходит. Раньше она всегда поддерживала и жалела нас, всегда помогала, когда нам было трудно, всегда защищала от сердитых соседок, хозяев, от всех, кто мог нас обидеть. Но с тех пор, как мы переехали сюда, она стала такой слабой. Она делает все так, как хочет этот человек, и никогда не высказывает своего мнения. Я ее не узнаю. И самое худшее, что она, похоже, сама не замечает, как изменилась.

Окажись я в сказке, принц пришел бы и спас меня. Но это не сказка, и никто не приходит — ни ты, ни Аксель. Ты же помнишь Акселя? Я тебе о нем рассказывала. Он, наверное, давным-давно забыл меня. В последний раз, когда мы виделись, он совершил одну глупость, но об этом я не хочу писать.

Папа, мне здесь так одиноко. Маму волнует только мнение этого человека, а Эрик… ты же знаешь нашего Эрика. Много ли ему надо — лишь бы не мешали возиться с его находками, птицами, тетрадкой — он и доволен. И вообще, он без ума от своего «дяди Карла». Только потому, что тот умеет зажигать маяк, так что все якобы начинает мигать и светиться. Но я-то ничего этого не видела, мне туда подниматься не разрешают. Девчонкам здесь, видите ли, делать нечего, — заявил этот Нурдстен. А я, между прочим, помню, как ты брал меня на верфь и показывал слип, по которому корабли спускают на воду. Да, ты ходил со мной по докам, хотя я была маленькой девочкой, а не мальчиком, который вырастет и сможет работать на верфи.

Иногда я думаю, что сбегу, тайком заберусь на лоцманский катер и спрячусь. А когда катер пришвартуется в Гётеборге, я останусь лежать там, тихо как мышка, пока лоцманы не сойдут на берег. Когда стемнеет, я выберусь на причал и побегу домой в Хагу. Наверняка я смогу пожить у кого-нибудь из соседей — может быть, у Лундбергов, потому что дядя Оскар очень добрый, хотя и слишком много пьет.

Но скорее всего, я не сбегу, ведь что тогда будет с нами со всеми? Ты и так уже уехал, а если уеду и я, бросив Эрика и маму одних, от нашей семьи ничего не останется. Пока не хватает только тебя, и кажется, что твое место за столом ждет тебя, — неважно, что сейчас там сидит этот тип. Но когда ты вернешься, ему придется потесниться, потому что мамин муж — ты, и ты — наш настоящий папа!

Навечно,

твоя Бленда

Назови все фьорды провинции Бухюслен, с севера на юг.

Дядя Карл сидел за письменным столом в гостиной, Эрик стоял напротив. Тут никогда не бывало светло: комната выходила окнами на север, а плотные шторы к тому же почти не пропускали свет. Эрик знал, что мама и Бленда на кухне, но через закрытую дверь он не слышал их голосов. Тикали часы, и от этого звука Эрику становилось еще тревожнее.

Дядя Карл постучал карандашом по черной тетради, где записывал задания для Эрика.

— Ну, быстрее.

Эрик знал ответ на вопрос: он знал, что первый на севере — Идефьорд, а Хакефьорд — последний на юге. Но он не мог думать о фьордах и других водоемах, он думал о чайке по имени Моссе, которую только что оставил в расщелине. Вот уже два месяца он ухаживал за раненой птицей и кормил ее. Рана на крыле затянулась, и Эрик надеялся, что скоро Моссе снова сможет летать.

Дядя Карл перестал стучать.

— Ты что, не знаешь ответа?

Обучение началось в конце августа. Три раза в неделю, после обеда, дядя Карл проверял его знания, остальные дни Эрик должен был заниматься сам. Дядя Карл мог запросто перечислить все города, поселки, горы и реки, как по списку, сверху вниз. Сейчас, с наступлением осени, Эрик стал очень скучать по своей учительнице в Гётеборге. Она умела внушить Эрику, что он молодец и уже многое знает, и благодаря этому ему всегда хотелось узнать еще больше.

Эрик заметил, что дядя Карл начинает раздражаться, и поспешил ответить:

— На самом севере находится Идефьорд.

Дядя Карл сделал в тетради пометку, и Эрик продолжил:

— Это на границе Швеции с Норвегией, и это один из двух настоящих фьордов в Бухюслене. И единственное место в Швеции, где одновременно водятся окунь и макрель.

— Окунь и макрель? Я тебя об этом спрашивал?

Смотритель хлопнул рукой по тетради.

— Какой вопрос я тебе задал?

С того самого дня, как дядя Карл заставил Эрика стрелять по чайкам, все изменилось. Он перестал дружелюбно отвечать на вопросы мальчика и лишь бросал коротко: «Это неважно» или «Ты что, не видишь, я занят». Хорошие отношения, вроде бы установившиеся между ними летом, портились с наступлением осенней темноты.

Смотритель снова хлопнул по тетради, на этот раз сильнее.

— С севера на юг!

Эрик мог перечислить все фьорды, по ему надоело тараторить одно и то же. Он знал, что, как только он назовет самый южный фьорд, последует следующий вопрос: «Какие горные породы есть в Бухюслене?» или «Назови все города области, начиная с самого крупного». Эрик знал все ответы, он легко запоминал подобные факты, но это было так скучно. Он отвечал только ради того, чтобы угодить дяде Карлу. Он понимал, что есть куда более интересные вещи, и хотел, чтобы дядя Карл тоже понял это.

— Мне не очень нравится просто перечислять названия, — сказал Эрик. — В моей школе в Гётеборге фрекен хотела, чтобы мы знали больше. Она просила, чтобы мы сами узнавали, что творится под водой, какие где водятся рыбы и звери.

Дядя Карл свернул свой протокол допроса и медленно встал со стула.

— Что ты хочешь сказать? Твоя фрекен хотела, чтобы вы учились сами?

Эрик засомневался, правильно ли дядя Карл его понял.

— Да, она говорила, что человек лучше понимает то, что выяснил сам.

Дядя Карл задвинул стул.

— Ты хочешь сказать, что твоя фрекен учила тебя лучше, чем я?

Смотритель медленно надвигался на мальчика.

— Ты хочешь сказать, что городская вертихвостка, болтающая об окунях и макрели, знает больше, чем я?

Он остановился перед Эриком, уголки его рта дергались.

— Ты хочешь сказать, что маячный смотритель Карл Нурдстен неправ?

Брызгая слюной, он зашипел:

— Знаешь что, мальчишка, на этот раз ты зашел слишком далеко.

Он схватил Эрика за ухо и подтащил к столу.

— Снимай штаны! — рявкнул он и сильно дернул мальчика за ухо.

Эрик быстро снял подтяжки и начал расстегивать пуговицы. Смотритель отпустил ухо и грубо приказал:

— Нагнись!

Эрик не мог сопротивляться, он прислонился к столу, ожидая первого удара. Но так дяде Карлу было неудобно. Стол был высокий, и попа Эрика оказалась слишком низко.

— Не двигайся, — прорычал смотритель. — Я сейчас задам тебе такой урок, который ты не скоро забудешь.

Он повернулся к закрытой двери, ведущей в кухню, и заорал:

— Тура, дай табурет!

* * *

Тура слышала, что Карл зовет ее, но она зажала во рту восемь булавок и не могла ответить. В кои-то веки Карл разрешил ей купить ткань Бленде на платье. Но он не пустил ее в Гётеборг и купил ткань сам. Туре не нравились ни качество, ни цвет материала, но это было лучше, чем ничего. Ей бы только немного времени — и Бленда ходила бы настоящей красавицей.

Тура думала сделать юбку подлиннее, ведь Бленда уже большая и вполне может одеваться, как взрослая женщина. Но слишком много оставлять тоже не стоило, чтобы не трепался подол. Поэтому сейчас Бленда стояла не табуретке в полуготовом платье, а Тура ползала вокруг нее на коленях и подкалывала подол.

— Тура! — снова заорал Карл, и по его голосу Тура поняла, что ждать он не намерен.

Она выплюнула булавки и ответила:

— Да, Карл, что ты хотел?

— Табурет!

Табурет? Тура ничего не понимала.

— Дай мне табурет!

Тура все еще стояла на коленях, когда дверь распахнулась и показался Карл.

— Ты что, не слышишь, что я тебе говорю? — он злобно сверкал глазами.

— Конечно, слышу, — попыталась его задобрить Тура. — Но я держала во рту булавки. К тому, же на табурете стоит Бленда. А зачем он тебе понадобился?

Глаза Карла сузились, рот сжался в тонкую полоску. Он захлопнул за собой дверь и встал перед Турой, широко расставив ноги.

— Не твое дело.

— Бленда, — сказала Тура, чувствуя, что голос ее дрожит. — Бленда, слезь, пожалуйста.

— Не слезу.

— Не глупи, Бленда.

— Почему мы вечно должны его слушаться? У тебя что, больше нет своей воли, мама?

— Ну все, с меня хватит! — заорал смотритель. Он подошел к табурету, на котором стояла Бленда.

Чувство ликования охватило Бленду, когда она увидела, как этот высокий мужчина на секунду засомневался. Она знала, что он подумал о том же: сейчас Бленда была его выше, и, чтобы встретиться с ней взглядом, ему пришлось задрать голову. Она знала, что это решающий поединок.

— Немедленно слезай!

— Не слезу!

Смотритель схватил Бленду за руку. Она не двинулась с места. Хочет стащить ее силой — пожалуйста. Добровольно она не слезет.

Смотритель все крепче сжимал ее руку. Но когда дверь в гостиную по своему обыкновению со скрипом отворилась, смотритель кинулся было ее закрыть. Он двигался быстро, но все же не настолько, чтобы Тура и Бленда не успели заметить маленькую дрожащую фигурку со спущенными до колен штанами.

— Карл! — воскликнула Тура. — Что происходит? Почему Эрик без штанов?

Она поднялась с колен и стояла теперь между смотрителем и дверью.

— Если ты собирался выпороть моего сына, то знай: пока я жива, никто не поднимет руку на моих детей. Если ты тронешь Эрика, я заберу детей и мы уедем отсюда со следующим же лоцманским катером. Так и знай. И немедленно отпусти Бленду.

— Да что ты несешь? — сказал смотритель, но Бленда слышала, что его голос звучит уже не так уверенно. — Ты уедешь? Да куда ты подашься? У тебя ничего нет. Ты зависишь от меня. Вы будете жить там, как последние бедняки, еще хуже, чем раньше.

— Мы отлично справлялись раньше, справимся и теперь, — сказала Тура. — Правда, Бленда?

— Да, мама, — ответила Бленда, и на душе у нее потеплело.

Бленда следила за Турой взглядом, когда та прошла в гостиную, склонилась над Эриком, надела ему брюки, как маленькому, и застегнула их. Она видела, как мама что-то шепчет ему, она не могла разобрать слов, но догадывалась, что та обещала, что смотритель Нурдстен не будет его бить. Ни сейчас, ни когда бы то ни было.

* * *

Карл Нурдстен не верил своим глазам. Его, смотрителя маяка и хозяина этого дома, выставили последним идиотом, а женщина, от которой он ждал солидарности и поддержки, посмела в открытую прекословить ему. Мало того, она еще и потворствовала своим невоспитанным детям, подстрекала их пойти против его воли. Даже не побоялась шантажировать его, когда он хотел наказать Эрика за упрямство.

Неужели она не понимает, что он желает мальчику добра? Детей нельзя не наказывать. Иначе как они станут порядочными и ответственными людьми? Такими, как он сам, Карл Нурдстен.

На табуретке, уставившись на него, стояла Бленда. Он видел злорадство в ее глазах, ведь он по собственному опыту знал, как приятно поставить кого-нибудь на место, приятно настолько, что дух захватывает. Но сейчас это чувство испытывал не он. Как же ему хотелось влепить девчонке оплеуху за этот наглый взгляд. Но Тура пригрозила ему, она связала ему руки, и теперь он никогда не сможет приструнить ее неотесанных детей.

У смотрителя перехватило дыхание. Он ослабил воротник и попробовал сделать глубокий вдох, но это не помогло. Ему стало вдруг тесно и душно в этой кухне, в этом доме. Надо выйти на улицу, на воздух.

Не сказав ни слова, Карл Нурдстен схватил с крючка свой китель и дернул ручку. Он вышел на крыльцо, с размаху хлопнул дверью и остановился, тяжело дыша. Не задумываясь, он отмечал все, что видел вокруг себя: сгущающиеся облака, быстро бегущие по небу, лиловое пятно над материком, означавшее, что скоро начнет смеркаться и наступит вечер. Через полчаса пора будет зажигать маяк.

Он должен взять себя в руки и попытаться мыслить ясно. Иначе все пропало, и Тура с детьми уедет — обратно в свои городские трущобы.

Но может, так оно и лучше? Что, если жизнь их так потрепала, что они уже никогда не смогут приспособиться к другому, более достойному существованию, чем на задворках в Гётеборге?

Нет, едва ли.

Он просто был слишком мягок, и ситуация вышла из-под контроля.

Теперь или никогда. Он должен взять власть в свои руки и заставить их уважать себя.

Внезапно Карл Нурдстен понял, что он должен делать. Он открыл дверь в кухню и увидел, что Тура с детьми сидят за столом. Их голоса затихли. Не обращая внимания на их пристальные недоуменные взгляды, смотритель подошел к стенному шкафу и достал винтовку. Он чувствовал их беспокойство и упивался им.

На этот раз он взял только один патрон.

Этого будет вполне достаточно, чтобы подстрелить птицу, которая не может летать.

* * *

— Он хочет застрелить Моссе!

Опрокинув стул, Эрик вскочил из-за стола и, прежде чем Тура и Бленда успели что-либо сказать, выбежал за дверь. Он видел, как дядя Карл шагает в сторону расщелины, где лежала чайка. Он слышал железный лязг винтовки — вот она заряжена, и теперь смотрителю остается только прицелиться и спустить курок.

— Нееет! — закричал Эрик и побежал.

Он догнал смотрителя прямо у расщелины и обеими руками повис на ремне винтовки.

— Не стреляйте, дядя Карл, не стреляйте!

Смотритель остановился.

— Отпусти, это может плохо кончиться.

Он отцепил пальцы Эрика от ремня и толкнул его в грудь, так что тот потерял равновесие и упал. Прежде чем Эрик успел подняться на ноги, смотритель быстро приблизился к расщелине, спрыгнул в нее и сорвал доски с домика Моссе.

— Где эта тварь?

Домик был пуст! Отпихнув доски, птица выбралась из укрытия. Эрик был вне себя от радости. Он поднял голову, пытаясь разглядеть в небе чайку с перебитым крылом. Но никого не увидел.

Дядя Карл ходил взад-вперед, кроша каблуками ракушки и пробки, пиная деревяшки и обрывки сетей так, что они разлетались в стороны.

— Где чайка? — его голос звучал тихо, но решительно. — Где ты спрятал птицу?

* * *

Сердце смотрителя колотилось. Но он держал себя в руках — чтобы достичь желаемого, нужно четко мыслить и действовать строго по плану. Поставив ногу на большой камень, чтобы залезть повыше, он вдруг услышал крик и увидел, как из-за скалы выпрыгнула серо-белая птица. Она расправила крылья и еще раз громко крикнула.

Вот она! Смотритель оперся второй ногой о скалу и приготовился стрелять. Не повышая голоса, он сказал:

— Ну все, тебе конец.

Он прищурил левый глаз и прицелился в прыгающую птицу.

— Нееет! — завопил Эрик и бросился к нему. — Не стреляйте!

Смотритель видел, что Эрик бежит к нему, но мальчик был вне опасности, и Нурдстен спустил курок.

Чайка вскрикнула. Из-за отдачи в плечо смотритель пошатнулся, камень под ним закачался, и нога потеряла опору. Он судорожно замахал свободной рукой в воздухе, ища, за что бы схватиться.

Нурдстен повалился назад, винтовка лязгнула о камень. Правая нога подвернулась, раздался хруст, и по всему телу разлилась боль.

Смотритель не закричал, нет, с его губ не сорвалось ни звука. Он просто неподвижно лежал на раздавленных ракушках.

* * *

Услышав выстрел, Тура выбежала на крыльцо, за ней с криком вылетела Бленда:

— Мама, он убил чайку!

Тура увидела, что Эрик стоит и смотрит в расщелину, но Карла рядом нет. У ног Эрика прыгала чайка, так, словно хотела разбежаться и взлететь.

Тура облегченно вздохнула, но потом ее охватило беспокойство. Если чайка цела, что же тогда случилось? И где Карл?

— Чайка жива, — успокоила она Бленду и позвала сына:

— Эрик, иди домой!

Он обернулся.

— Мама! — истошно завопил он. — Иди сюда, дядя Карл ранен.

Подобрав подол, чтобы бежать быстрее, Тура бросилась к расщелине, но как ни спешила, этот короткий путь по камням показался ей бесконечным. За спиной она слышала шаги и учащенное дыхание Бленды.

Карл ранен. Своим же собственным случайным выстрелом? Сможет ли она здесь, на острове, сама оказать ему помощь?

Только что ей на секунду показалось, что наконец случилось то, чего она так ждала. Что Карл прислушался. Понял, что они не смогут жить, как муж и жена, если он не будет уважать ее и учитывать ее мнение.

Потом он взял ружье из шкафа, и стало ясно, что ничего не изменилось. Ее надежда рассыпалась, как комки сухой земли в руке.

Но теперь он ранен, ему нужна ее помощь. Бросить его сейчас она не может.

Наконец Тура добежала до Эрика и обняла его. Он прижался к ней, дрожа всем телом. Тура посмотрела в расщелину, куда он указывал.

Карл Нурдстен поднял голову, лицо его было бледное, взгляд — пустой.

— Тура, я сломал ногу. Ты должна мне помочь.

Он лежал на боку, опираясь животом на большой камень. Туре даже показалось, будто он обнимает его. Ружье маячник все еще держал в руке, дуло смотрело вверх, прямо на нее. Правая лодыжка под неестественным углом была завернута назад.

Тура сползла в расщелину.

— Отпусти ружье, — сказала она. — Я унесу его.

Протянув винтовку Бленде, Тура склонилась и положила руку Карлу на лоб.

— Карл, — продолжила она, — мы перенесем тебя в дом. Я попробую наложить на ногу шину, но тебе надо в больницу, сами мы с этим не справимся.

Она помогла ему приподняться и сесть спиной к скале. Смотритель схватил ее за плечо. Тура чувствовала, с какой силой сжалась его рука.

— Сперва зажги маяк, уже пора.

— Маяк подождет, сейчас мы должны отнести тебя домой.

Рука сжалась еще крепче.

— Делай, как я говорю. Солнце садится, маяк важнее!

* * *

Бленда сидела на краю скалы над расщелиной, обхватив колени руками. У ее ног лежала винтовка смотрителя, черное дуло блестело в последних вечерних лучах. Бленда замерзла, дул ветер, солнце садилось за горизонт. Она смотрела на слабую полоску света на западе и мечтала оказаться где-нибудь подальше отсюда. Где угодно, только не здесь.

Мама взяла Эрика с собой на маяк и попросила Бленду остаться. Как только они зажгут лампу, они вернутся с лестницей и на ней перетащат маячника в дом. А пока он будет лежать здесь, в расщелине, укрытый пледом, который принес ему Эрик.

Бленда обернулась и посмотрела на маяк. За стеклом, в слабом, мерцающем свете фонарика двигались две фигуры, отбрасывая изгибистые тени. Значит, они уже там. Лишь бы они поскорее зажгли маяк и вернулись.

Из расщелины ее гнал не только холод. Ей было противно сидеть с человеком, которого она презирала. Сперва он хотел ни за что выпороть Эрика. Потом поднял руку на нее. И, в довершение всего, чуть не подстрелил чайку, к которой Эрик был так привязан.

Но у него ничего не получилось. И теперь он лежал тут со сломанной ногой. Поделом ему, думала Бленда.

Услышав стон, она заглянула в расщелину. Прислонившись к скале, маячник полулежал под пледом. Хорошо, что они укрыли его, и ей не видно эту жуткую подвернутую ногу.

Сломать лодыжку наверняка очень больно, но смотритель отказался от помощи. В первую очередь следовало зажечь маяк. Что ж, надо отдать ему должное — этот человек готов был терпеть чудовищную боль, лишь бы горел маяк и никто не сел на мель по его вине.

Лицо смотрителя было бледно, жемчужные капли пота блестели на лбу. Однако, несмотря на испарину, его тело пронизывал озноб. Взгляд его отсутствовал, он словно не замечал Бленду.

«Сейчас он беспомощен, — думала Бленда. — Если бы мы не пришли ему на помощь, он бы умер».

Бленда видела, как пот струится по его лицу, застилая ему глаза, и подумала, что надо промокнуть его платком. Чтобы достать платок из кармана юбки, она встала, придерживаясь за скалу, где лежала винтовка. Краем глаза она заметила, что маячник дернулся, словно хотел бежать, но сдвинулся лишь на несколько сантиметров назад. Он вышел из оцепенения, и в глазах его Бленда прочла страх.

Смотритель маяка, здоровый, взрослый мужчина, испугался маленькую девочку. Как такое возможно? Неужели он и правда думает, что она способна причинить ему вред?

Бленда хотела успокоить его, но, не подобрав нужных слов, медленно опустилась на камень.

В ту же секунду загорелся маяк, озарив белым светом остров и море вокруг. Мама и Эрик вот-вот вернутся, и тогда они положат смотрителя на лестницу, перевяжут ремнями и отнесут в дом.

Что будет потом, Бленда не знала. Но знала одно: в этот день что-то изменилось, и не она одна понимает это.

Вот уже послышались голоса мамы и Эрика. Бленда повернулась и увидела, как они спешат к ней по неровным камням.

— Они идут, — сказала Бленда человеку в расщелине. — Они вот-вот будут здесь.

Лилла Эйдершер, 28 сентября 1917 года

Папа! Сегодня столько всего случилось, что я даже не знаю, с чего начать. Во-первых, я поняла, что я сильнее, чем думала. Что рядом со смотрителем Нурдстеном я не маленькая беззащитная девочка, а такая же сильная, как он. Конечно, не физически, а в другом смысле.

Во-вторых, мама наконец перестала молчать. Понимаешь, смотритель хотел выпороть Эрика, а мама, как ты знаешь, этого никогда и никому не позволит. Увидев, что мы объединились против него, смотритель вышел на улицу, а мы остались сидеть в кухне. Я подумала: наконец, наконец все это кончится и мы вернемся в Гётеборг. Но мама — я ее просто не понимаю! — она сказала, что мы остаемся и что теперь наконец все будет так, как она надеялась, что смотритель не будет больше командовать и нас с Эриком никто, никто не обидит. Не понимаю, как она могла на это рассчитывать? Неужели она и правда думала, что этот человек способен измениться?

Но потом все развивалось очень быстро. Смотритель вернулся в дом за винтовкой, Эрик вскочил и побежал за ним. Он кричал, умоляя его не стрелять в чайку, и мы с мамой не знали, что делать. Потом раздался выстрел, мы выбежали на улицу, смотритель был ранен, и Эрик звал нас на помощь.

Маячник лежал в расщелине, его нога была жутко вывернута, наверняка причиняя ему чудовищную боль. Но в ту минуту он думал только о том, что надо скорее зажечь маяк. Поэтому мама и Эрик ушли, а я осталась с ним одна.

И тут, папа, случилось самое удивительное. Я сидела и думала, что так ему и надо, что это наказание за все то зло, которое он причинил мне и Эрику. И что он — дурной человек, первый по-настоящему дурной человек, с которым мне довелось встретиться в моей жизни.

Но потом я посмотрела на него и увидела, что ему больно, что он дрожит от холода, хотя мама укрыла его пледом, но при этом обливается потом. И тут, вопреки всему, мне стало жаль его, я захотела вытереть ему лоб, показать, что я ему сочувствую. Но стоило мне приподняться, как он отпрянул назад, и я увидела, что он боится. Теперь, слабый и беспомощный, он боялся меня! Я не могу объяснить это лучше, но мне кажется, что именно так оно и было. Он не дурной человек, ему просто страшно, и потому он запугивает других. Как по-твоему, папа, я права?

Потом мы увидели, как загорелся маяк, а потом пришли мама с Эриком, и мы вернулись домой. Мама наложила смотрителю шину, завтра она отправится с ним в Гётеборг, в больницу. Они привезут из города сменщика, который будет следить за маяком, пока смотритель не поправится. Завтра весь день мы с Эриком проведем здесь одни.

Я слышу, как за окном гуляет ветер, звезд на небе не видно, все затянуто облаками. Но маяк светит в мое окно красивым ясным светом, и мне кажется, что все изменится, хотя я пока не знаю как.

Твоя Бленда-Звездочка

Серые рассветные сумерки окутывали остров, когда Тура, погасив маячный фонарь, возвращалась по тропинке к дому. На западе темные тучи так низко плыли над морем, что казалось, они скользят прямо по воде. Было по-утреннему холодно, Тура поежилась. Ей не хотелось ехать в Гётеборг. Но не потому, что ее беспокоило предстоящее путешествие на лодке. Она волновалась, как она оставит Эрика и Бленду одних на острове. Она спросила Карла, нельзя ли взять детей с собой, ведь их бы это очень обрадовало, но Карл сказал, что дети будут обузой.

В путь решили тронуться как можно раньше, на рассвете, как только Тура потушит маяк. Встав у причала Шепсбрун в Гётеборге, она побежит за подмогой, чтобы доставить Карла в Сальгренскую больницу. Доктора займутся его переломом, а Тура тем временем сходит в лоцманскую контору и попросит найти им помощника, который последит за маяком, пока Карл не встанет на ноги. Если все пойдет по плану, то еще до наступления темноты они втроем — Карл, сменщик и она сама — вернутся на маяк.

Но что, если план не сработает? Вдруг Карла положат в больницу? Вдруг в лоцманской конторе не найдется сменщика? Вдруг что-то случится с детьми на острове? В том, что они прекрасно справятся без нее, Тура не сомневалась: дома, в Хаге, они всегда оставались одни, когда она уходила на работу, но там рядом были люди — соседи, к которым, если что, можно обратиться за помощью. Здесь, на острове, не было никого.

Туре не хотелось ехать, но она понимала, что у нее нет выбора. Без ее помощи Карлу не добраться до больницы.

«А если бы это случилось, пока ты был на острове один? Что бы ты делал?» — спросила Тура смотрителя, когда они с Блендой перекладывали его на кровать. «Если бы я был один, этого бы никогда не случилось», — ответил смотритель.

Эрик стоял рядом и все слышал. Лицо мальчика потемнело, он сглотнул, словно у него в горле застрял ком. Заметив это, Тура разозлилась: Карл еще смеет обвинять во всем ребенка! Казалось, несчастье должно было смягчить его, сделать добрее, но он остался таким же жестоким и самоуверенным, как раньше.

Больше она не сомневалась. Карл никогда не изменится. Но как она теперь оставит его, совсем беспомощного? К тому же сказанное им вчера, в пылу ссоры, было правдой: ей действительно некуда возвращаться. Времена были тяжелые, в Европе шла война. И кто знал, найдет ли она жилье и работу в городе? Здесь они по крайней мере имели кусок хлеба и крышу над головой.

Тура осторожно открыла дверь на кухню. Эрик спал, будить его так рано не было никакой необходимости. Дверь в гостиную была распахнута настежь, стенные часы показывали без четверти шесть.

Но Бленду разбудить придется, без ее помощи она не сможет перенести Карла в лодку.

Карл позвал ее из спальни, Тура поспешила к нему, затворив за собой дверь, чтобы не разбудить Эрика.

— Ты потушила маяк? — спросил он.

— Да, конечно.

— Тогда давай, поторапливайся.

Можно подумать, без его приказаний она не знала, что делать!

— Я как раз собиралась будить Бленду, — коротко ответила она.

Молча кивнув, Карл отвернулся к стене. Тура знала, что ему больно, ночью он стонал. Каждый раз, когда она приподнималась на локте проверить его, она видела, что он лежит без сна, уставившись в темноту. Ей стало стыдно, что она не в состоянии проявить больше сочувствия. Она осторожно провела рукой по его небритой щеке и сказала:

— Я иду наверх. Мы скоро за тобой придем.

* * *

Бленда проснулась оттого, что кто-то легко тряс ее за плечо. Она неохотно открыла глаза. Солнце еще даже не встало, но мама была настроена решительно:

— Бленда, вставай! Ты должна помочь мне перенести дядю Карла в лодку.

Перенести? В лодку? Спросонья Бленда не понимала, чего от нее хотят. Постепенно она вспомнила, что произошло накануне. Она села, спустив ноги на пол.

— Иду, — сказала она. — Я только оденусь.

Внизу, на кухне, мама уже накрыла им с Эриком завтрак. Сама она стояла у плиты и быстрыми глотками допивала кофе. Увидев Бленду, Тура поставила чашку и сказала:

— Нам надо опять привязать его к лестнице. Когда спустим в лодку, отвяжем.

Они положили лестницу на кровать рядом со смотрителем и осторожно передвинули его на эти самодельные носилки. Бленда увидела, что маячник спал в одежде, в полосатой рабочей рубашке и брюках. Одна штанина была разрезана до самого бедра. Мама наложила на лодыжку деревянную шину, привязав ее чистыми полосками ткани.

Простыни испачкались, с одежды смотрителя ссыпались трава и песок. Бленда подумала, что надо будет постирать их, чтобы обрадовать маму, когда она вернется домой вечером.

Они взяли ремень смотрителя и еще один, более толстый, с американского сундука, и привязали тяжелое, грузное тело к лестнице. Потом подняли, протащили через дверь и понесли по тропинке к мосткам. Они несли его ногами вперед, и Бленда шла впереди — этот конец был немного легче. Идти было все равно тяжело, но Бленда знала, что у нее хватит сил дойти до лодки.

Бленда осторожно положила свой конец носилок на причал и залезла в лодку, на носовую банку. Тура тем временем поддерживала носилки. Теперь предстояло самое трудное. Нужно было снова взять лестницу, поднять ее на нос, потом встать на дно лодки и потихоньку отходить назад, опуская носилки, пока они полностью не лягут на банки. Потом, передохнув, снять ремни и пересадить смотрителя на корму.

Бленда слезла с носовой банки. Ей удалось сохранить равновесие, и она осторожно двинулась назад. Руки ломило от боли, но она не смела ни на секунду опустить лестницу — из страха, что у нее не хватит сил снова поднять ее. Тура побагровела от напряжения, но постепенно им удалось затащить смотрителя на борт. Бленда видела, что его лицо перекосило от боли, но он не произнес ни слова, пока не занял свое место у румпеля. Он взглянул на Бленду и сказал:

— Спасибо. Ты молодец.

Это была первая похвала, которой удостоил ее смотритель Нурдстен.

Бленда сошла на берег и стала ждать, пока Тура под руководством смотрителя заведет мотор. После нескольких попыток раздался равномерный стук, и из трубы на корме начала брызгать вода. Бленда отвязала швартовый конец и уже собиралась бросить его в лодку, когда заметила, что сзади нее кто-то стоит. Она обернулась и увидела, что это Эрик, босой, без штанов. С заспанным лицом и широко открытыми глазами.

— Мама, — сказал он, — вы же правда вернетесь вечером?

Бленда разозлилась. Она понимала, что мама взволнована и изо всех сил старается казаться спокойной и уверенной. А он ноет, как маленький ребенок!

— Конечно, вернутся! — опередив Гуру, прошипела Бленда. Но мама прошла на нос, и, глядя Эрику в глаза, сказала:

— Конечно, мы вернемся. Мы будем здесь до темноты.

* * *

Эрик проснулся в пустом доме. Ему было одиноко и страшно. В отличие от Бленды он сразу вспомнил, что произошло вчера: смотритель снился ему ночью. Он терял равновесие и падал. С жутким треском ломалась кость. Между сном и явью Эрик слышал его голос: «Если бы я был один, этого бы никогда не случилось».

Что означают эти слова, Эрик точно не знал. Считал ли дядя Карл, что во всем виноват Эрик? Конечно, если бы не он, дяде Карлу не пришлось бы никого пороть и гоняться за ручной чайкой. Если бы не Эрик, никто бы не побежал за смотрителем в расщелину и не схватил его за руку, чтобы остановить выстрел. Но разве Эрик виноват, что смотритель хотел подстрелить Моссе? Вряд ли. И если бы дядя Карл не трогал Моссе, он бы не упал и не сломал ногу.

Одно Эрик знал точно: никогда, что бы ни случилось, он не назовет дядю Карла папой.

Эрик тихонько поднялся. Хотя в кухне и тем более на улице было холодно, он не стал надевать брюки или ботинки. В одной рубашке он вышел на крыльцо и посмотрел на причал. Он увидел две темные фигуры в лодке и одну на берегу.

А вдруг они сейчас все уедут, оставив его одного?

Он сбежал по тропинке и остановился рядом с Блендой, которая отвязывала лодку. Мама стояла на корточках в лодке спиной к нему и возилась с мотором. Двигатель затарахтел.

— Мама, — сказал Эрик. — Вы же правда вернетесь вечером?

Бленда что-то сердито прошипела, но Эрик не обратил на нее внимания. Он хотел услышать мамин ответ.

— Конечно, мы вернемся. Мы будем здесь до темноты.

Эрик немного успокоился. Не то чтобы он совсем перестал волноваться, но ему было уже не так тревожно.

Он стоял на мостках. Лодка уменьшалась, пока не повернула за мыс и не исчезла. Бленда давно уже вернулась в дом. Когда Эрик вошел в кухню, сестра сидела за столом и завтракала.

— Каша остыла, — сказала она.

Эрик съел несколько ложек, но у него не было аппетита. То, что произошло, не давало ему покоя. Его вина. И чувство, что произойдет что-то еще.

— Что с тобой? — спросила Бленда.

— Ничего.

Эрику не хотелось рассказывать Бленде, о чем он думает.

— Да ладно, я же вижу, — отозвалась Бленда. — Но как хочешь, можешь сидеть тут как надутый пузырь, а я полезу на маяк, теперь мне этого никто не запретит.

— На маяк?

Эрик тут же забыл свои тревоги.

— Это невозможно. Он заперт.

— И у кого, интересно, ключ?

Вид у нее был вызывающий.

— У дяди Карла, конечно.

— Да? А это, по-твоему, что?

Бленда опустила руку в карман платья и достала большой ключ. Эрик удивленно всматривался. Да, он узнал его, это действительно ключ от маяка.

— Где ты его взяла?

— Когда они уехали, я вошла в гостиную, — сказала Бленда. — Мама оставила письменный стол незапертым, ящик был приоткрыт, ключ лежал внутри.

Она просунула палец в кольцо и покрутила ключом у Эрика перед носом. Как она не боится? Войти в гостиную без спроса значило нарушить границы запретной территории. А шарить у дяди Карла в столе, который всегда был закрыт, — это и вовсе неслыханная дерзость.

— Что ты будешь делать?

— Просто поднимусь, — ответила Бленда. — Хочу увидеть зеркало и эту штуку, которая крутится.

— Сейчас она не крутится. Только когда горит маяк.

— Все равно. А еще я выйду на круглый балкон и буду смотреть далеко в море. Вдруг к нам идет какой-нибудь корабль? Или вдруг я увижу Америку?

— Это невозможно, — ответил Эрик. — Америка слишком далеко.

— Да знаю я, глупенький. Я пошутила.

Бленда протянула руку и потрепала брата по волосам. Эрик воспрянул духом. А что, может, не так уж и плохо провести на маяке целый день без взрослых.

* * *

Бленда вставила ключ в замок и повернула один раз. Металлическая дверь не открылась.

— Еще один оборот, — сказал Эрик. — Здесь заперто на два оборота.

Дверь поддалась, и они шагнули в сырую и темную каменную башню. Смотреть здесь было не на что: только лестница с железными перилами и фонарь на крюке.

Бленда чувствовала себя свободной и счастливой. Наконец происходило что-то новое и увлекательное, наконец у нее снова сосало под ложечкой от радостного предвкушения. Впервые за долгое время ей хотелось играть и шутить с Эриком так же, как они играли и шутили в Хаге.

Они полезли по крутой витой лестнице. Эрик шел впереди, ему не терпелось поскорее оказаться наверху, и Бленда заметила, что его тревожность пропала. Она быстро догнала его и слегка подтолкнула в спину.

— Давай скорей, — сказала она. — Ты не можешь быстрее?

Эрик не ответил, но прибавил шагу. Бленда бежала за ним по пятам.

— Быстрее, Эрик, — поторапливала она брага. — Докажи, что бегаешь быстрее меня.

Бленда подгоняла его, не отставая ни на шаг. Эрик поднимался легко и быстро, Бленда — за ним, приподняв юбку, чтобы не споткнуться. Поначалу они бежали в одном темпе, но скоро Бленда увидела, как пятки Эрика исчезают за поворотом. Одновременно она почувствовала, что ее собственные ноги двигаются тяжело и медленно, силы ее иссякли.

— Эрик, подожди! — крикнула она. — Я должна отдохнуть.

— Я первый, я первый!

Эрик остановился — значит, до верха недалеко. Бленда взялась за перила и пошла дальше.

На последней ступеньке с довольным видом сидел Эрик, прислонившись к закрытой деревянной двери.

— Я тебя обогнал! — сказал он, похлопав себя по груди.

Бленда слегка пихнула его в плечо.

— Ладно, сдаюсь, — сказала она. — Но так нечестно, ты тут явно тайком тренировался.

* * *

Снизу до деревянной двери было сорок семь ступенек — Эрик давно подсчитал их. За дверью было самое потрясающее — главный механизм маяка. Но сейчас Эрику казалось, будто на двери, на ручке, висит большая красная табличка: «Проход запрещен». Эрик засомневался: можно ли входить туда без позволения дяди Карла? А вдруг он заметит, что они были там? Или вдруг случится что-нибудь, из-за чего потом нельзя будет зажечь фонарь?

Эрик содрогнулся.

— Что с тобой? — Бленда нетерпеливо подвинула его в сторону и открыла дверь. — Я хочу выйти на балкон.

Она быстро поднялась по деревянным ступенькам и отодвинула чехол, прикрывающий линзу.

— Я и не думала, что она такая большая. И какой удивительной формы, — Бленда потянулась и провела пальцем по краям линзы. — Как большой кристалл.

— Не трогай! Дядя Карл убьет нас, если что-то сломается.

— Вот еще, — фыркнула Бленда. — Ерунда.

Она постучала ногтем по стеклу и прислушалась.

— Перестань, Бленда, — попросил Эрик. — Пойдем лучше на балкой.

Он не любил выходить на балкон, но лишь бы не смотреть, как Бленда стучит по дорогой линзе.

Выйдя на узкий балкон, окружавший фонарное помещение, Эрик изо всех сил вцепился в перила. Ветер крепчал, волны разбивались о скалы, а вдалеке над морем громоздились черные тучи. Но Бленду это, похоже, не смущало. Он распустила свою толстую косу и подставила лицо ветру, позволив ему зачесать волосы назад.

— Смотри, Эрик! — крикнула она, указывая на горизонт. — Я вижу Америку!

Она засмеялась и сложила руки рупором.

— Давай позовем их!

Вид у нее был такой счастливый, что Эрик окончательно успокоился и встал рядом с сестрой, широко расставив ноги. Повернув лицо ветру и глядя вдаль, они кричали:

— Э-э-эй, Америка! Э-э-э-э-э-эй!

* * *

Они спустились вниз. Бленда запыхалась. С тех пор, как они покинули Гётеборг, она еще ни разу не испытывала такой радости. Она не стала заплетать растрепавшиеся волосы, но тщательно заперла железную дверь маяка на два оборота и положила ключ в стол ровно на то место, где его взяла.

С каждой минутой в ней крепла уверенность: никогда больше она не подчинится смотрителю. Никогда. И не задержится здесь — даже на зиму. Если мама не одумается и не вернется с ними в город, Бленда уедет сама. В ноябре ей исполнится четырнадцать: в таком возрасте вполне можно устроиться служанкой или нянькой в богатую семью. Кому, как не ей, знать, как вести хозяйство и ухаживать за детьми, ведь она с семи лет сама готовила, убирала и следила за Эриком.

Согласится ли мама? Бленда точно не знала, но очень надеялась. В противном случае, ей придется бежать — так, как она планировала летом. Она попросит лоцманов забрать ее, когда они привезут сюда керосин и провизию. Уж как-нибудь да выберется отсюда.

Сможет ли она оставить маму и Эрика? Но ведь скоро она станет совсем взрослой и в любом случае начнет самостоятельную жизнь. Если она уедет сейчас, это просто произойдет немного раньше, и все.

Бленда поставила на плиту котел с водой и постирала с ароматным мылом грязные простыни. Она попросила Эрика помочь их выжать, убедившись прежде, что он вымыл руки.

Развешивая белье, она заметила, что ветер усилился. Он вырывал простыни из рук, и когда Бленда наконец прицепила их к веревке прищепками, они взлетели и затрепетали, как паруса во время шторма. Пока Бленда одолевала короткий путь до дома, порывы ветра сбивали ее с ног и путали волосы.

«Давай, дуй! — думала она. — Уноси все старое и нехорошее! Вдохни сюда новую жизнь!»

Но когда она взглянула на море и увидела, как волны с брызгами разбиваются о подводные камни, ей все же стало немного страшно. Выдержит ли лодка смотрителя такой шторм? Как мама и Нурдстен вернутся на маяк?

Эрик бегал по острову с воздушным змеем, которого сам смастерил из бумажного пакета, тонких палочек и длинной веревки. Он был счастлив. Бленда ничего не сказала ему об усиливающемся ветре.

Она вошла в кухню и открыла кладовку. Там лежали картошка и сельдь, их обычная трапеза здесь на острове — точно так же, как дома, в Хаге. Бленда заблуждалась, когда думала, что здесь они каждый день будут есть колбасу и тушеную говядину. Смотритель Нурдстен не допускал расточительства.

В глубине стоял коричневый бумажный пакет. Бленда знала, что в нем хранятся яйца: она сама бережно несла их с причала на прошлой неделе, когда смотритель вернулся с покупками из города.

В пакете лежало шесть белых яиц, Бленда заглянула в него, потрогала нежную скорлупу. Недолго думая, она взяла два яйца в одну руку, кувшин с молоком — в другую. Нашла в шкафчике муку, сахар и кусочек масла. Приготовить тесто для блинов было проще простого.

Когда Эрик вошел в кухню, она уже нажарила целую стопку. Первый блин сморщился в клейкий комок, второй порвался, когда она его переворачивала, но потом дело пошло гораздо лучше.

Эрик застыл на пороге и принюхался.

— Ты жаришь блины?

— Как видишь, — ответила Бленда и ловко перевернула последний блин.

— А нам разрешили?

Бленда подскочила к нему с лопаткой в руке.

— Сегодня я тут командую. Сегодня я ire собираюсь ни у кого спрашивать разрешения. Ясно? Тащи варенье!

* * *

Увидев, что затеяла Бленда, Эрик пришел в ужас. Блины! Блины ели только по особым случаям. На дни рожденья. Пасху и Первое мая. Но Бленда так уверенно заявила, что никого спрашивать не надо, что Эрик не стал спорить. К тому же, блины — это так вкусно.

И все же он чувствовал себя воришкой, когда подставил табурет, залез на него и снял с верхней полки банку варенья. За столом он быстро забыл об этом неприятном чувстве и набросился на угощение: черпая из банки мерцающее красное варенье, он намазывал один блин за другим и запихивал в рот.

Эрик украдкой наблюдал за сестрой и не узнавал ее. С тех пор, как они приехали на остров, она стала молчаливой и раздражительной. Дома, в Хаге, она чаще всего была веселой, но такой, как сегодня, он ее еще не видел никогда. Дерзкой, полной какой-то необузданной радости, которая передавалась и Эрику, заставляя его хохотать без причины. Бленда не спрашивала, над чем он смеется, а просто смеялась вместе с ним.

Вот бы всегда так! Каждый день есть блины и вместе смеяться!

После еды Эрик предложил помыть посуду. Он был довольный и добрый, и ему очень хотелось сделать Бленде приятное. Но Бленда просто рассмеялась и отправила его на улицу играть.

— У тебя же сегодня нет урока, — сказала она. — Никаких тебе фьордов и дат. Воспользуйся случаем — делай, что хочешь!

Эрик вышел на улицу, захватив на крыльце змея. Змей был красивый, с хвостом из полосок газетной бумаги. На коричневом листе Эрик нарисовал два глаза. Он забрался повыше и пустил змея против ветра. Еще недавно он летал так хорошо, теперь же его швыряло ветром из стороны в сторону. Змей беспокойно метался и дергался на веревке, и Эрику едва хватало сил удержать его. Вдруг змей резко нырнул вниз и исчез где-то среди скал. Эрик бросился за ним, но внезапно увидел Моссе, который стоял и щурился на него своими черными глазами. Моссе открыл клюв, словно хотел что-то сказать, и звук, который он издал, был нежнее, чем его обычный крик.

Позабыв о змее, Эрик опустился на корточки перед красивой серо-белой птицей. У Моссе уже появилось взрослое оперение. Крыло, которое раньше волочилось по земле, он мягко прижимал к телу. Только в одном месте перья росли не очень густо, и если бы не это, трудно было бы определить, куда попал выстрел, прогремевший этим летом.

— Моссе, — сказал Эрик. — Мне кажется, ты очень умный. Я думаю, ты понимаешь, что произошло вчера. Правда?

Птица склонила голову на бок и мигнула. Эрику показалось, что Моссе кивает ему, словно хочет ответить «да». Он протянул руку и осторожно погладил чайку по спине.

— Тебя никто не обидит, — сказал он. — Я обещаю.

* * *

После полудня ветер совсем разбушевался. Он рвал и трепал простыни и хлестал Бленду по лицу, когда она снимала белье с веревки. Потом, уже сидя дома, несмотря на закрытые двери и окна, Бленда слышала мощный, ни на секунду не прекращающийся гул.

Время от времени она подходила к окну. Смотрела на помутившееся, клокочущее море, но не видела ничего, что напоминало бы лодку. Для полной уверенности она поднялась на чердак и выглянула сверху, но лодки так и не обнаружила.

Когда она вернулась в кухню, Эрик уже был там. Он пришел не один: в руках он держал свою чайку.

— Моссе будет жить в доме?

Эрик поднял глаза.

— Ты сказала, что сегодня я могу делать, что хочу. На улице сильный ветер, и я хочу, чтобы Моссе остался дома.

Бленда чуть было не сказала, что чайки переносят ветер куда лучше, чем люди, но промолчала, решив, что это неважно.

— Только вынеси его, прежде чем мама и… этот… вернутся. И смотри, чтобы он не нагадил на пол.

— Бленда, — сказал Эрик. — Думаешь, они могут вернуться в шторм? Ведь сейчас шторм, правда?

Прежняя Бленда хотела было сказать, что никакого шторма нет, и они, разумеется, скоро вернутся, но новая Бленда ее одернула. Да, Эрик младше ее, и она за него в ответе, но это не значит, что ему надо врать.

— Не знаю, — сказала она. — Ветер очень сильный. Я не знаю, выдержит ли лодка такое волнение.

Эрик вздохнул.

— Ты думаешь, лодка пойдет ко дну? Мама и дядя Карл утонут?

Нет, Бленда была уверена, что дядя Карл знает все о море и ветре.

— Не волнуйся, они не утонут. Они не станут выходить из Гётеборга в непогоду, они подождут, пока шторм не утихнет.

— А если он не утихнет до завтра? Или до послезавтра?

— Тогда мы будем ждать. Ничего страшного, еды у нас хватит.

— А маяк?

— Что маяк?

— Его надо зажечь до наступления темноты. А утром погасить.

— В таком случае мы его зажжем, а потом погасим. Ты же был наверху и знаешь, как это делается?

Эрик как-то неуверенно посмотрел на нее и начал грызть ноготь на большом пальце.

— Они наверняка вернутся к вечеру, — поспешила сказать Бленда. — Не стоит волноваться раньше времени, легче от этого не станет.

Несколько раз в течение последующих часов они спускались к мосткам и высматривали лодку. Ветер трепал их одежду и волосы, они слышали грохот волн, разбивавшихся о скалы и поднимавших в воздух целые каскады пены. Мелкие брызги, как дождь, летели им в лицо. Над материком сгущалась тьма.

Чайка беспокойно прыгала по кухне и всякий раз, когда они выходили на улицу, следовала за ними. Но потом она не захотела вернуться, и Эрик устроил ей под крыльцом гнездо из старого оцинкованного корыта. Там птица успокоилась, и Бленда была счастлива, что ее не придется держать в доме.

В последний раз, когда они возвращались с мостков, небо на западе было странного серо-желтого цвета, а прямо над морем, как перепуганные крысы, неслись обрывки облаков.

— Придется нам самим зажечь маяк, — сказала Бленда. — Иди вперед, я схожу за ключом.

Она заметила беспокойство в глазах брата и быстро добавила:

— Я помогу тебе, Эрик. Вместе у нас все получится.

* * *

Эрик шел по тропинке, пригибаясь под порывами яростного ветра и закрывая лицо рукой. Они тащили из сарая жестяную канистру с керосином. Канистра была тяжелая, и металлическая ручка врезалась в ладонь. Сквозь пальцы Эрик видел маяк, темной и грозной башней возвышающийся на фоне неба. Он слышал, как сзади, держась за вторую ручку канистры, пыхтит Бленда — ей тоже было тяжело.

Отойди, — задыхаясь, сказала она, когда они добрались до маяка и прислонились к железной двери. — Я отопру замок.

Только внутри, когда Эрик зажег фонарь, висевший у входа, и закрыл дверь на крючок, он смог перевести дух. Здесь, за каменными стенами, они были в безопасности. Но в голове крутились беспокойные мысли: конечно, он много раз бывал здесь с дядей Карлом и даже помог маме зажечь маяк вчера вечером. Однако справится ли он сам? В этом он не был уверен.

Бленда вытерла лицо рукавом и завязала узлом спутавшиеся мокрые волосы. Не раздумывая ни секунды, она спросила:

— С чего начнем?

Она верила в Эрика.

И вдруг он все вспомнил. Все сразу встало на свои места, и он точно знал, что должен делать. Надо только выполнять все по порядку, и у него получится. Эрик даже немного заважничал. Выходит, он знает такое, о чем Бленда даже представления не имеет.

— Сперва мы должны подняться наверх, — сказал он, — и завести гирю.

— Возьми фонарь, — сказала Бленда. — Мы не сможем нести канистру по лестнице вдвоем. Я дотащу сама.

Эрик пошел с фонарем вперед, стараясь держать его так, чтобы освещать Бленде путь. Он слышал, как она, тяжело дыша, считает ступеньки и переставляет канистру все выше и выше.

На этот раз, оказавшись у деревянной двери, он не колебался. Они выполняли жизненно важное задание: если шторм будет свирепствовать всю ночь, свет маяка поможет многим кораблям. Эрик отпер замок, быстро взбежал по деревянной лестнице и повесил фонарь на специальный крючок рядом с линзой. Потом нагнулся и помог Бленде втащить канистру.

Здесь, на самом верху, снова был слышен шум дождя и ветра. Вода, стучавшая в стекла, блестела в слабом свете фонаря. Эрик выглянул на улицу, но увидел только свое отражение.

Бленда опустила канистру на пол.

— Мне надо немного передохнуть, ты пока начинай.

Эрик снял чехол, защищавший большую линзу от солнечного света, аккуратно свернул его и положил на скамейку. Потом начал поднимать гирю. Металлический трос накрутился на барабан. Эрик поставил его на стопор и выпрямился.

— Можно зажигать! Надо только налить керосин, — сказал он, указав на жестяной резервуар под лампой. — Тут есть воронка.

Пока Бленда подтаскивала канистру поближе, Эрик открутил крышку резервуара и вставил в него воронку.

— Ты что, хочешь сказать, что канистру надо поднять так высоко? — спросила Бленда, кивнув на воронку.

— Да, дядя Карл так делает.

— Ладно, — ответила Бленда. — Раз он может, сможем и мы. Давай, поднимай!

Они вместе взялись за ручки и поднесли канистру к воронке. Керосин, булькая, полился в резервуар.

Все шло как по маслу. Звук был такой же, как у дяди Карла: равномерное клокотанье.

— Тьфу ты, — сказала Бленда. — Как же долго.

Она приподняла канистру. Воронка накренилась и выскочила. Бленда отпрыгнула в сторону, а канистра с грохотом упала на пол.

* * *

Бленда видела, как прозрачная жидкость, пульсируя, вытекает на пол. Блестящая лужа медленно расползалась в стороны. В нос ударил резкий запах керосина.

— Черт! — вскрикнула она и шагнула прямо в лужу. Рывком подняла канистру, чтобы спасти остатки.

— Осторожно, он может воспламениться! — заверещал Эрик.

Бленда знала, что керосин может воспламениться только от открытого огня. Пока фонарь висит на своем месте, опасности нет.

— Не трогай фонарь, — сказала она. — Ни в коем случае не трогай фонарь!

Эрик кивнул. Он побледнел, и казалось, что он пытается удержать свои собственные руки.

Керосин дополз до лестницы и полился вниз. Бленда стала разгонять его ботинками, чтобы он стекал быстрее.

— Все высохнет, — сказала она. — Маячник ничего не заметит. А если заметит, пусть пеняет на себя. Сам виноват, что все так вышло.

Теперь, когда в канистре было уже не так много керосина, она стала легче. Осторожно вылив остатки в емкость под лампой, Бленда закрутила обе крышки.

— Что дальше?

Эрик, стоявший на безопасном расстоянии, медленно приблизился.

— Прежде чем зажигать, надо при помощи насоса поднять давление в резервуаре, — сказал он.

Пока Бленда качала, она все время чувствовала запах керосина, исходящий от ее одежды. Пламя спички могло превратить ее саму в живой факел. Она попросила Эрика зажечь фитиль. Бленда видела, как дрожали его руки, когда он открывал коробок.

— Эрик, все будет хорошо. Зажигай.

Эрик чиркнул спичкой и поднес ее к фитилю, подождал, пока он загорится, а потом плюнул на спичку, чтобы потушить ее. Когда пламя на фитиле выровнялось, Эрик вывернул его на полную мощность. Ярко-белый свет залил помещение и, как ореол, окружил худенькое тело Эрика.

Эрик отошел в сторону и посмотрел на Бленду.

— Бленда, мы зажгли маяк! — сказал он, улыбаясь во весь рот.

Она не думала, что маячная лампа такая яркая вблизи. Хотя Эрик много раз говорил ей об этом, она не могла себе это представить. Все равно что безоблачным днем посмотреть прямо на солнце. Она прикрыла глаза рукой.

Эрик отпустил стопор, державший гирю, и шестеренки закрутились. Когда зеркало и линза на металлической платформе начали вращаться и свет маяка озарил горизонт, только тогда, увидев, как все крутится, горит и переливается, Бленда поняла восторг Эрика.

— Вот это да, — сказала она. — Ничего красивее я в жизни не видела.

Они немного постояли, любуясь своей работой. В одно мгновение они щурились от яркого света, а через секунду оказывались в кромешной темноте. За окном бушевала непогода, но луч маяка уверенно пробивался сквозь мглу. Бленда следила взглядом за узкой полоской света. Вдруг она что-то увидела и схватила брата за руку.

— Эрик, там парусное судно. Посмотри, когда луч дойдет туда в следующий раз.

Далеко в море парусник боролся со штормом.

* * *

Оттого, что Эрик целыми днями таскал свою тетрадку в заднем кармане брюк, посередине на ней, в месте сгиба, образовалась черная полоса. Эрик, как мог, разгладил тетрадь и открыл на новой странице. Он хотел, пока не забыл, записать, как зажигают маяк, шаг за шагом. Вот только карандаша нет. Огрызок, который он носил в кармане вместе с тетрадкой, куда-то пропал.

Эрик огляделся. Дверь в гостиную была открыта. В свете, падавшем из кухни, поблескивал письменный стол дяди Карла. Вот где уж точно полно карандашей, вот где удобно сидеть и писать.

В любой другой день ему бы и в голову такое не пришло, но сегодня вечером все было иначе. Словно правил и запретов больше не существовало, словно вдруг стало возможным все то, о чем он раньше и мечтать не смел.

Он уселся поудобней и выдвинул правый ящик. Тут хранился вахтенный журнал, два заточенных карандаша и перьевая авторучка с черными чернилами. Чернила куда лучше грифельного карандаша, особенно в такой день. Но интересно, что пишет дядя Карл в своем журнале? Любопытство возобладало, Эрик отодвинул свою тетрадь в сторону и достал из ящика большой черный журнал.

На первой странице было написано: «Маяк „Лилла Эйдершер“». Потом страница за страницей шли разные сведения о маяке: в котором часу его зажгли и погасили, когда лоцманский катер доставил керосин, когда маяк покрасили и когда отремонтировали. А также о погоде: солнце, осадки, сила ветра и волнение моря. Все было записано в аккуратных графах мелким изящным почерком.

Эрик пролистал журнал до самой последней, вчерашней записи. Но строка на 29 сентября была пуста, написать о сегодняшних событиях было некому. Эрик решил, что это его долг. Это входило в обязанности смотрителя маяка, а сегодня единственными смотрителями были они с Блендой.

Он открутил колпачок авторучки и, прежде чем приступить к работе, с восхищением подержал ее в руках. В школе они писали обыкновенной перьевой ручкой, такой, которую надо было макать в чернила, но в этой ручке чернила сами поступали изнутри и перо было тоньше, чем у школьной.

Эрик поднес ручку к бумаге и своим самым аккуратным почерком записал, во сколько они зажгли маяк. Похоже, важно было отметить точный час с минутами, поэтому он поставил то же время, что и в предыдущие дни, только прибавил пять минут. Ведь примерно столько заняло происшествие с керосином, — решил он. Потом было самое сложное: сила ветра и высота волн. Эрик полистал журнал, посмотреть, что маячник обычно указывал в этих графах, но не понял, что точно означают определения «слабый ветер», «свежий ветер», «крепкий ветер» и «шторм». Поэтому он написал то, что, на его взгляд, больше всего соответствовало сегодняшней погоде: ветер — «слишком сильный, чтобы пускать воздушного змея», а волны — «выше, чем уборная во дворе».

Крайне довольный собой, он оставил журнал открытым, чтобы чернила подсохли, взял карандаш и вернулся в кухню, чтобы сделать запись в своей собственной тетради.

* * *

Каждую ночь с тех пор, как они приехали на остров, Бленда видела из своего чердачного окошка, как луч маяка освещает скалы. Но сегодня все выглядело по-другому. Сегодня они сами зажгли маяк. Сегодня они сами сделали все для того, чтобы помочь кораблям, плывущим в море. Только что Бленда снова выходила на улицу, в шторм, и поднималась на маяк завести гирю, чтобы линза и зеркало не переставали вращаться. Она испытывала чувство гордости, сидя на кровати с тетрадкой на коленях и наблюдая затем, как мигает маяк.

Писать сегодня было так легко — это напоминало беседу между людьми, которым есть что сказать друг другу. Хотя рядом никого не было, Бленде казалось, будто ей кто-то отвечает, будто сквозь шторм с ней говорит чей-то голос. Она так внимательно вслушивалась в него, что не услышала шагов Эрика. Только когда он распахнул дверь и остановился на пороге чердачной комнаты, Бленда подняла голову и выпустила карандаш.

— Эрик, что случилось?

— Я не могу уснуть.

— Тебе страшно?

Бленда отложила тетрадь с неоконченным письмом. Голос, говоривший с ней, утих, теперь она слышала только порывы ветра.

— Немного.

— Хочешь, спи со мной.

— Ты серьезно?

— Конечно.

Бленда убрала тетрадь и карандаш с постели и сходила вниз за подушкой для Эрика. Она положила ее в изножье узкой кровати, чтобы лечь с ним валетом, и легла сама.

— Какие у тебя ледяные ноги, — сказала она.

— У тебя тоже.

— Теперь сможешь уснуть?

— Наверное.

Но никто из них не уснул, оба лежали с открытыми глазами, слушая, как порывы ветра терзают крышу и стены дома. Эрик никогда не слышал ничего подобного. Конечно, осенние шторма случались и в Гётеборге, но в Хаге ветер никогда не выл так сильно. Наверное, это потому, что там слишком много домов. Иногда в парке Хага ветер ломал большие ветки, а как-то раз одна такая ветка даже упала на мальчика и сильно покалечила его. Но здесь казалось, что ветер хочет разрушить целый дом, оставив только щепки и разбитую черепицу.

— Бленда?

— Что?

— А дом может рухнуть?

— Конечно нет. Думаешь, тут раньше никогда не штормило?

Эрик немного успокоился. Он не подумал о том, что за все эти годы жилище смотрителя выдержало не один шторм. А маяк и вовсе построен из камня, он выстоит в любую погоду.

Он уже засыпал, когда небо озарилось светом. Не мягким светом маяка, а внезапной, как молния, вспышкой. Молния, подумал он, ожидая грома, но грома не последовало, зато вспышка повторилась. Эрик вылез из кровати и подошел к окну. Он увидел, как далеко в море что-то вспыхивает и гаснет. Бленда тоже поднялась и встала у него за спиной.

— Это сигнальные ракеты, — сказал Эрик. — Кто-то терпит кораблекрушение. Они просят помощи.

— Что нам делать?

Бленда была в ужасе.

— Мы можем им помочь?

Эрик покачал головой.

— У нас даже лодки нет. Остается надеяться, что ракеты увидит кто-нибудь кроме нас. Например, моряки с другого корабля, которые смогут взять экипаж к себе на борт.

— Думаешь, это то же парусное судно, которое мы видели с маяка?

— Возможно. Во всяком случае, это в той же стороне.

— Какой ужас, — тихо сказала Бленда. — Бедные матросы. Только бы они не погибли.

Дети стояли у окна, пока не потухла последняя ракета. Стало снова темно, и они легли в постель, только теперь рядом друг с другом. Бленда обняла Эрика за плечи, и он уснул, положив руку ей на бедро.

Лилла Эйдершер, 29 сентября 1917 года

Папа!

У меня сегодня было такое странное чувство, будто я превращаюсь. Не в другого человека, нет, скорее, будто я становлюсь настоящей Блендой. Как змея, которая меняет старую тесную кожу на новую. Сама змея не меняется: когда приходит время, она просто облачается в новую чешую. Но интересно, чувствует ли она себя такой же счастливой и свободной, как я чувствую себя сегодня?

Расскажи я это маме, она бы сказала, что я несу чепуху и что люди — не змеи. Но ты, папа, ты-то наверняка поймешь меня, я точно знаю. Может, ты тоже чувствовал, что твоя чешуя стала тебе мала и что ты должен сбросить ее? Потому ли ты уехал?

У нас здесь шторм, и мы с Эриком остались одни. Но мне не страшно, ничуть. Мы зажгли маяк, и я уверена, что все будет хорошо и мы продержимся до тех пор, пока мама и этот ужасный человек не вернутся. Если бы ты видел нас, ты бы гордился нами.

Папа, сегодня я приняла решение: больше я здесь не останусь. Я уеду, как и ты, только, конечно, не так далеко — просто вернусь в Гётеборг. Я попробую найти работу, и думаю, у меня все получится. Еще я разыщу Акселя и спрошу, что он имел в виду. Действительно ли я ему нравлюсь, или я просто одна из многих, кого он катал на своем велосипеде и водил на ту полянку на Скансберьет. Если так, я постараюсь его забыть. Но если я по-настоящему ему нравлюсь, то…

Папа, я слышу, что ты говоришь мне. Ты считаешь, что я слишком молода, чтобы рассуждать о любви. Но ты не волнуйся, я не наделаю глупостей!

Мне кажется, ты сегодня так близко, будто стоишь под моим окном. Ты возвращаешься домой? Ты…

Было ранее утро, когда нельзя определить, ночь сейчас или день, когда сумерки еще цепляются за дома и скалы, но горизонт уже бледнеет в первых лучах солнца.

Эрик проснулся оттого, что Бленда ворочалась в узкой постели. Он сел и сразу заметил, что что-то не так по сравнению с прошлым вечером.

Это был ветер. Он больше не выл и не хлестал по стенам дома. За ночь он стих, промчавшись мимо так же быстро, как налетел.

Эрик вылез из-под одеяла и подошел к окну. Волны все еще были высокие и так же сильно бились о скалы. В предрассветной мгле свет маяка казался слабым и был заметен только тогда, когда падал на камни.

Эрик вернулся к кровати и потряс сестру за плечо.

— Бленда, вставай, мы должны погасить маяк.

— Отстань, я хочу спать, — пробормотала Бленда, зарывшись головой в подушку. Она наверняка не выспалась, думал Эрик, ведь ночью ей пришлось вставать, чтобы завести гирю в третий раз.

— Спускайся, я тебя догоню.

Эрик оделся в кухне и вышел проверить Моссе.

Птица лежала в своем укрытии между стеной дома и бочкой с дождевой водой. Он взял ее на руки и провел ладонью по оперению.

— Ты большая, красивая птица, — сказал он.

Словно поняв его слова, Моссе потянулся и несколько раз сильно взмахнул крыльями. Эрик так удивился, что отпустил его и отошел назад.

И тут свершилось: Моссе попытался взлететь! Он замахал крыльями и добрался до ближайшей скалы. Эрик подбежал к нему и снова поднял его.

— Лети, Моссе!

Он подбросил чайку в воздух, и на этот раз дело пошло лучше. Моссе удалось оттолкнуться и долететь до маяка. Эрик побежал за ним и как раз собирался снова поднять Моссе на руки, когда увидел в море лодку.

Она двигалась по направлению к острову, и Эрик разглядел на борту несколько человек. Лодка нырнула в волну, ее захлестнуло водой, и Эрик на мгновение подумал, что она тонет, но она тут же вынырнула, и люди на веслах стали быстро грести, чтобы лодку не разбило прибоем у берега. Подводные камни были очень опасны, и, натолкнувшись на них, лодка бы наверняка затонула.

Но что это за лодка?

Эрик не знал, что и думать. Она направлялась прямо к острову.

Что за люди сидят в ней? Зачем они идут сюда? И что они здесь делают так рано утром?

Эрик схватил Моссе и побежал к дому.

— Бленда! — закричал он, распахнув дверь. — К нам идет лодка, я не знаю, кто в ней. Беги скорее сюда!

Когда он снова посмотрел в ту сторону, лодка уже укрылась между скал, где волны были потише. Теперь Эрик видел, что на борту четверо мужчин. Один из них поднялся, указывая на мостки.

Эрик прошел немного вперед, йогом обернулся и крикнул:

— Бленда, иди сюда, они уже здесь!

Он не знал, что делать. Бежать к причалу, чтобы помочь незнакомцам причалить, или дождаться Бленду?

Человек, который только что указывал на мостки, помахал ему и что-то прокричал. Что-то вроде «хеллоу, бой». Эрик не ответил, просто помахал в ответ.

Наконец на крыльце показалась Бленда.

— Чего ты кричишь, что случилось?

Эрик кивнул в сторону мостков, куда только что подошла лодка.

— Смотри, там люди! Я не понимаю, что они говорят.

* * *

Бленда тоже не понимала, что кричат матросы, но она догадалась, что они просят помочь им причалить. Она сбежала к мосткам, поймала грубый конец веревки, которую ей бросил один из моряков, и привязала его в том месте, где обычно швартовался смотритель.

И тут же засомневалась, правильно ли поступила. Следует ли пускать на остров четырех незнакомых мужчин, пока они с Эриком тут одни? Четырех здоровых мужиков, говоривших в придачу на незнакомом языке. Мало ли, что им надо. Но тут она увидела, что человек на носу улыбается, и ей показалось, что у него открытые добрые глаза. Бленда улыбнулась в ответ и шагнула в сторону, давая понять, что они могут сойти на берег.

Один за другим матросы вылезли на мостки. Хотя двигались они очень ловко, было видно, что они измотаны. Сколько же времени они сражались со штормом на этом утлом суденышке?

Моряки были одеты в одинаковые синие костюмы, и Бленде сперва показалось, что они все похожи друг на друга. Но теперь она видела, что они совсем разные — и по возрасту, и по телосложению. Тот, что бросал ей веревку, был молодой, наверняка не старше двадцати, худой и невысокий. Другой — полный и краснолицый. У третьего было морщинистое лицо и седые волосы. Все трое говорили друг с другом на незнакомом языке.

Но четвертый мужчина, самый рослый, подошел к Бленде и на красивом гётеборгском наречии сказал:

— Спасибо за помощь. Это ведь Лилла Эйдершер?

У Бленды словно гора с плеч свалилась, и она расхохоталась. Мужчина недоуменно посмотрел на нее.

— Да, конечно, — с трудом вымолвила она. — Простите меня, но я так обрадовалась, что вы заговорили по-шведски.

— Ты нас испугалась? — спросил мужчина. — Это мои товарищи, их не надо бояться. Сегодня ночью мы потерпели кораблекрушение, недалеко от Сэльбодарна. Если бы не маяк на Лилла Эйдершер, мы бы погибли. Наш капитан, он остался там, — мужчина кивнул в сторону открытого моря.

— На корабле? — спросила Бленда.

— В волнах. Его смыло за борт, когда сломалась большая мачта, и нам не удалось его спасти.

Бленда представила себе, как в волнах борется за жизнь человек, но волны одолевают его, и он медленно опускается на дно. Она содрогнулась.

— Это был парусник? — спросила она. — Это вы пускали ночью сигнальные ракеты?

— Да, это мы. Но похоже, кроме вас их никто не видел.

Он огляделся по сторонам.

— А где ваша лодка? Неужели кто-то вышел в море, чтобы нам помочь?

— Наша лодка в Гётеборге, — ответила Бленда. — Произошел несчастный случай, и они вынуждены были отправиться в город. Мама и… смотритель маяка.

— То есть вы тут одни?

Бленда кивнула.

— Но кто же зажег маяк?

— Мы. Эрик и я.

— Значит, это вы спасли нам жизнь, — сказал мужчина.

Он повернулся к своим товарищам и начал им что-то объяснять на незнакомом языке. Моряки переводили взгляд с него на Бленду, улыбались и кивали, и Бленда догадалась, что он передает им ее слова. Когда он замолчал, все трое подошли к ней и по очереди пожали ей руку. У старика в глазах блестели слезы.

Ладони у них были ледяные. Теперь Бленда видела, что потерпевшие крушение моряки дрожат на утреннем холоде, ведь одежда их насквозь промокла. И как она сразу об этом не подумала!

— Пойдемте, — сказала она. — Я провожу вас в дом, и вы согреетесь. Я дам вам сухую одежду.

Они пошли по узкой тропинке к дому: Бленда, за ней моряк из Гётеборга, а за ним — три его товарища. Эрик стоял у крыльца; со стороны казалось, что он немного напуган. Но высокий швед подошел к нему, положил руку ему на плечо и сказал:

— Спасибо, что вы зажгли маяк. Вы спасли нам жизнь.

Эрик просиял. А когда моряк пожал ему руку, так же торжественно, как только что Бленде, мальчик покраснел, и глаза его засветились.

Бленда поспешила разжечь плиту в кухне и камин в гостиной. Она поставила кофе и пошла за сухой одеждой. Сперва она достала из комода смотрителя носки и нижнее белье, по том сняла покрывало со стойки, на которую он вешал свои рубашки и брюки. Она нашла только две пары брюк, одни выходные черные, другие — синие, рабочие. Ничего не поделаешь, двоим придется сидеть в кальсонах, пока не просохнет их собственная одежда.

Рубашек у смотрителя было полно — он любил, чтобы у него всегда была чистая смена. Бленда вполне могла взять четыре рабочие рубашки, но потянулась к вешалкам с выходными белыми. Сначала она увидела три, но в глубине висела четвертая, та, которую она прожгла утюгом. Мама пыталась отбелить пятно, но след все равно остался. Ничего страшного, решила Бленда.

Они выстояли шторм и выжили. Они должны быть в белом.

В белом, как ангелы.

* * *

— Белые рубашки? — удивился высокий моряк, когда Бленда вернулась с сухой одеждой. — Что скажет твой папа, увидев, что мы взяли его лучшую одежду?

Бленде совершенно не хотелось объяснять, что смотритель ей не отец и даже не отчим. Она просто отдала им одежду и вышла на двор, чтобы дать им спокойно переодеться. Эрик остался в доме. Он уже разговаривал с иностранцами на каком-то самодельном языке. Бленда спустилась к мосткам и посмотрела на пришвартованную лодку. Она впервые видела спасательную шлюпку, но догадалась, что веревка, свисавшая вдоль борта, предназначена для того, чтобы упавший в воду мог держаться за лодку.

Только капитану это не помогло. Он погиб в волнах.

Когда она вернулась наверх, Эрик стоял со шведским моряком возле дома. На гётеборжце были рабочие брюки смотрителя и рубашка с пятном от утюга. Бленде стало немного стыдно. Ей бы хотелось, чтобы именно ему досталась рубашка без изъяна.

— Это я виновата, — сказала она, указав на коричневый треугольник. — Это я прожгла рубашку, когда гладила.

— Ничего страшного, — сказал мужчина и улыбнулся. — Знаешь, мои рубашки очень давно никто не гладил.

Его улыбка, глаза. Что-то в них было такое, отчего внутри нее разливалось тепло. Но не так, как с Акселем, по-другому. Такого она не испытывала очень давно. Она тайком разглядывала его. Сколько ему? Лет тридцать пять, может, чуть больше. Широкий в плечах, но худой. Светлые волосы, голубые глаза. У левого уголка рта небольшой шрам.

— Мы должны погасить маяк, — сказал Эрик.

— Да, точно, — отозвался моряк. — Мы сами погасим. К нашему приходу как раз и кофе, наверное, сварится.

Кофе! Бленда совсем о нем забыла! Но когда она открыла дверь в кухню, в нос ей ударил кофейный аромат, смешанный с приятным запахом жареной ветчины и мокрой одежды, развешанной на просушку. Краснолицый моряк стоял у плиты и что-то помешивал на сковородке.

Бленда нахмурилась. Неужели он взял ветчину из кладовки? Все же это не очень вежливо, хотя Бленда, конечно, понимала, что они изголодались. Но тут она заметила у плиты открытую жестянку с ветчиной, колбасой и сыром. Видимо, им удалось захватить с корабля немного провианта.

А она-то хороша, пожалела еды для людей, потерпевших кораблекрушение! Наоборот, ей следовало проявить больше гостеприимства и как следует угостить их. Бленда достала из кладовки хлеб, масло и четыре последних яйца. Плевать, что скажет смотритель.

* * *

Погасить маяк оказалось проще, чем зажечь. Эрик открыл воздушный вентиль, чтобы давление в резервуаре с керосином упало, потом просто задул пламя и поставил трос от гири на стопор.

Моряк спросил, как получается так, что маяк мигает, и Эрик показал ему лампу, зеркало и линзу, рассказал о гире, благодаря которой работает весь механизм. Он знал ответы на все вопросы.

— Сразу видно, что тебе это интересно, — сказал моряк. — Когда что-то нравится, всегда хочется узнать об этом побольше.

Он подошел к окну, где стоял Эрик, и они стали вместе смотреть на чаек, круживших около маяка.

— Мне нравятся чайки, — продолжил он. — Они очень помогают морякам. Они первые встречают судно после долгого плавания, сообщая о том, что земля близко.

— Выходит, чайки — почти как маяки, — сказал Эрик. — Как вехи, указывают морякам путь?

— Да, ты прав, я раньше об этом не задумывался. Или как звезды. Раньше, когда не было маяков, мореплаватели прокладывали путь по звездам. Ты знал об этом?

Эрик впервые об этом слышал и впервые за долгое время испытал счастье, узнав что-то новое. Ему очень хотелось тоже чем-то поделиться со своим новым другом.

— Пойдемте, — сказал он и закрыл линзу чехлом. — Пойдемте вниз, я вам кое-что покажу.

— Сломано крыло? — спросил гётеборжец, когда они дошли до корыта, в котором Эрик поселил Моссе. Сев на корточки, моряк осторожно взял чайку на руки.

Эрик не хотел рассказывать, как все произошло, он стоял рядом и молча наблюдал, как его новый друг осматривает крыло Моссе. Он расправил его и осторожно потянул, чтобы проверить, как отреагирует на это птица.

— Похоже на след от пули, — задумчиво сказал он наконец.

Эрик ничего не ответил, и моряк продолжил:

— Рана затянулась, ты хорошо за ним ухаживал. Теперь ему надо только немного потренироваться, и он снова сможет вернуться к своим друзьям.

— Мы будем тренировать его прямо сейчас? — спросил Эрик.

Моряк не ответил, и Эрик подумал сначала, что тот не расслышал. Он молча ждал, и тогда моряк повернулся к нему и сказал:

— Стрелять в чаек нельзя. Они ни в чем не виноваты. Мы не имеем права вмешиваться в их жизнь, считая себя умнее их. Птицы видят вещи по-другому.

На душе у Эрика стало тепло.

— Я тоже так думаю, — сказал он.

Моряк погладил Моссе и посмотрел на мальчика.

— Наверное, мы с тобой чем-то похожи, — сказал он.

* * *

В кухне клубился жаркий пар, и Бленда открыла окно.

— Завтрак почти готов, — сказала она Эрику и гётеборжцу, сидевшим на улице.

У плиты краснолицый моряк ловко разбивал яйца. Молодой кивнул в его сторону и произнес что-то вроде «кук».

— Кок? — переспросила Бленда.

Молодой только засмеялся, но его товарищ, только что вошедший в кухню вместе с Эриком, ответил за него:

— Да, это наш корабельный кок. Мастер варить суп из топора.

Они сели за стол, все шестеро. Прежде чем приступить к еде, иностранцы сложили руки у груди, и старик произнес несколько слов на языке, не похожем на тот, на котором они до этого говорили друг с другом.

— Он молится за капитана, — прошептал швед Бленде на ухо. — Они все католики. Фернандо из Португалии, Патрик и Джейми — из Ирландии.

Завершив молитву, кок засмеялся и сказал что-то, рассмешившее остальных. Швед что-то ответил ему, и все засмеялись еще громче.

— Что он сказал? — спросила Бленда.

— Что наш капитан, конечно, сукин сын — a mean bastard, но хорошо бы он не попал в ад в компанию себе подобных. А я добавил, что нам повезло, потому что мы-то оказались в настоящем раю.

Бленда никогда не ела ничего вкуснее. С таким завтраком не могла сравниться никакая овсянка. За столом царило веселье, моряки перекидывались шутками, и хотя дети ни слова не понимали, глядя на них, они тоже смеялись. Кок подкладывал им лучшие куски жареной ветчины, а седой моряк взял Блендину косу и осторожно взвесил в руке.

— Он говорит, что у его внучки такие же толстые косы, как у тебя, только черные, — перевел гётеборжец.

Когда они поели, молодой моряк достал из кармана куртки губную гармошку. Звуки она издавала довольно противные, видимо внутрь попала вода, но парень продул ее, и она зазвучала как надо. Он заиграл мелодию одновременно веселую и грустную. Бленда никогда не слышала ничего подобного. Кок сиплым голосом запел, а старик без слов подхватил мелодию.

Чем больше Бленда смотрела на шведского моряка, тем больше он казался ей знакомым. Что-то было в его глазах, в руках, в приятном голосе.

И еще его слова, которые он сказал Эрику, а она расслышала через открытое окно: «Наверное, мы с тобой чем-то похожи».

А что, если это?..

Нет, это невозможно.

Если это папа, неужели он не узнал бы своих детей?

А что, мог и не узнать. Ведь когда он исчез, они были маленькие, а теперь Бленда уже совсем взрослая.

До того, как жениться на маме, папа был моряком. Вдруг он не смог устоять, охваченный тоской по морю и вольной жизни, и вынужден был оставить их?

Нет, в это она поверить не могла. Не мог он бросить их, намеренно не писать и не посылать денег маме.

Значит, это не он.

И тут Бленда вспомнила, что однажды читала в газете о человеке, потерявшем память. Он забыл свое имя, забыл, откуда он и чем занимается. Но вдруг, совершенно случайно, в руки ему попала скрипка, и оказалось, что он умеет играть прекраснейшую музыку. Пока он играл, память вернулась к нему, и он все вспомнил.

А что, если с папой случилось то же самое? Какой-то несчастный случай, из-за которого он потерял память? А потом он бродил по порту, скажем, в Саутгемптоне, где должен был пересесть на корабль в Америку. Вдыхая запах моря и глядя на лодки у причала, вдруг вспомнил, что он моряк, устроился на корабль и так все эти годы и проплавал по морям.

А почему бы и нет? Чем больше Бленда думала об этом, тем больше ей казалось, что она права. Но полной уверенности у нее не было. И не было доказательств.

К человеку, о котором она читала, память вернулась, когда он заиграл на скрипке. Если гётеборжец — действительно ее папа, то она знает, как вернуть ему память.

Ее сердце билось, как пойманная рыбешка, когда она бережно снесла свою шкатулку вниз по лестнице и вошла в кухню, где швед сидел вдвоем с Эриком. Остальные перешли в гостиную и играли в карты старой колодой, которую кок держал среди провианта, замотанную в кусок клеенки. Не сводя с гётеборжца глаз, Бленда поставила шкатулку на стол.

И чудо, на которое она так надеялась, произошло. Она видела, как его загорелое лицо побледнело, как он протянул мозолистую руку и прикоснулся к крышке.

— Эта шкатулка… — проговорил он. — Откуда она у тебя?

Бленда не ответила, она просто смотрела на него. Он должен был догадаться сам.

— Эту шкатулку я сделал… — продолжил моряк, и Бленда слышала, как дрогнул его голос. — Я сделал ее для человека, которого любил.

Сердце Бленды заколотилось сильнее. «Для человека, которого любил».

— Но она так и не получила ее, — продолжил моряк, и сердце сначала замерло, а потом камнем опустилось в груди.

— Не получила? — выдохнула Бленда помертвевшими губами.

— Я смастерил ее во время большого плавания. Меня не было слишком долго. Когда я вернулся, она умерла. Умерла от чахотки.

Бленда поняла, что надеяться больше не на что. Ей казалось, что ее рот набит золой, она едва могла ворочать языком. И все же прошептала:

— А шкатулка?

— Я знал, что никогда не полюблю ни одну женщину так, чтобы отдать ей шкатулку Ханны. И подарил ее моему лучшему другу. Он был счастливым человеком. У него была любимая жена и ребенок.

Все это время моряк не отрывал взгляд от шкатулки. Но сказав «ребенок», он поднял голову и заглянул в полные слез глаза Бленды.

— Да это же ты! — воскликнул он. — Дочь Вальтера. Бленда-Звездочка, ведь так он тебя называл, правда?

* * *

Эрик был сбит с толку. Что тут произошло? Он понял только то, что его новый друг оказался другом папы. Но почему Бленда так расстроена? И кто умер? Он тихо сидел, ожидая, что ему все растолкуют. Но вдруг до него донесся хорошо знакомый звук: глухое постукиванье, сперва еле слышно, потом все громче. Эрик вскочил со стула.

— Лодка! Мама и дядя Карл приехали!

Моряк вздрогнул.

— Дядя Карл — это смотритель маяка?

Эрик кивнул.

— То есть он не твой отец? Ты — сын Вальтера?

— Да, да, — нетерпеливо ответил Эрик, потому что сейчас он уже думал о другом. Сейчас он хотел поскорее встретить лодку, хотел рассказать маме, какие они с Блендой молодцы, что сами зажгли маяк и спасли моряков, потерпевших кораблекрушение. Он так спешил, что даже не стал зашнуровывать ботинки, а так и побежал к мосткам, с развевающимися шнурками.

Лодка подходила к причалу. Но к своему удивлению Эрик увидел, что румпель держит не дядя Карл. На корме стояла мама и сама правила лодкой! Дядя Карл сидел на носу. Сменщика, которого они собирались привезти, на борту не было.

Эрик услышал за спиной шаги, обернулся и увидел высокого моряка. Он не был уверен, надо ли гётеборжцу тоже спускаться к мосткам, но не мог же он попросить его вернуться в дом.

Дядя Карл заметил их, и Эрику показалось, что вид у него мрачный. Мальчик поспешил принять швартов, но моряк быстро взял конец у него из рук и привязал рядом с их шлюпкой, там, где обычно вставал лоцманский катер. Мама выключила мотор, который выпустил последние брызги и затих.

Мама подошла к дяде Карлу и помогла ему встать. Эрик увидел, что на правой ноге смотрителя наложена огромная гипсовая повязка, которая мешает ему двигаться. Моряк спрыгнул в лодку, и вместе с Турой они вытащили пострадавшего на берег. Они работали быстро и слаженно, будто понимали друг друга с полуслова.

Дядя Карл молчал. Эрик достаточно хорошо знал своего отчима, чтобы понимать, что это молчание в любую минуту может разразиться вспышкой гнева. Он стоял и думал, как бы задобрить дядю Карла. Ведь, наверное, он обрадуется, узнав, что они с Блендой сумели зажечь маяк? Надо только дождаться подходящего момента, но вот как узнать, когда этот момент наступит?

* * *

Увидев, что Эрик на берегу не один, а в компании взрослого мужчины, Тура сперва удивилась, потом немного испугалась, но в конце концов обрадовалась. Всю дорогу она волновалась, как они с Блендой перетащат Карла с его загипсованной ногой на берег. От взрослого мужчины толку больше, чем от девочки. В белой рубашке — значит, не последний проходимец. Может, это сменщик приехал? Но ведь в лоцманской конторе им сказали, что смогут прислать помощника только ближе к вечеру. К тому же лодка, пришвартованная у причала, не похожа на лоцманскую: маленькая шлюпка без мотора, с веревкой вдоль бортов.

Тура не стала задавать лишних вопросов — сейчас она была рада любой помощи. Когда Карл оказался на берегу, Тура увидела, что мужчины пожимают друг другу руки и знакомятся, но она возилась с лодкой и не разобрала имени незнакомца. Эрик спрыгнул к ней и начал что-то тараторить о маяке, кораблекрушении, ракетах и жареной ветчине, но Туре сейчас было не до него.

— Подожди, Эрик, — сказала она. — Расскажешь дома.

Эрик замолчал, Тура видела, что он расстроен, но она очень устала после долгой ночи, проведенной в больничном коридоре, где ей удалось лишь немного вздремнуть. Она потрепала его по голове и сказала:

— Чуть позже, Эрик. Дома.

Она вылезла на берег, положила руку Карла себе на плечо, незнакомец подошел с другой стороны. Медленно, шаг за шагом, они дошли до дома, Эрик плелся за ними. Тура обратила внимание на дым, поднимавшийся из трубы. Наверное, дети замерзли, раз Бленда так сильно топит. Только бы Карл не рассердился из-за дров. Тура знала, что он только и ждет повода выплеснуть свой гнев, что он злится, терзаемый чувством вины, ведь он оставил свой пост и не зажег маяк, да еще в штормовую ночь. Он не заговаривал с ней об этом, конечно же нет. Смотритель не привык делиться своими заботами, хотя и предполагалось, что Тура станет ему другом и спутницей жизни. Она догадывалась о его состоянии по намекам, которые иногда срывались с его губ, и по измученной гримасе, время от времени искажавшей его лицо, гримасе, не связанной с болью в сломанной ноге.

Наконец они дошли до дома и кое-как втащили Карла на крыльцо. Дверь в дом была слишком узкая для трех человек, поэтому Тура отпустила Карла, предоставив его незнакомцу. Мужчины входили первые, Тура и Эрик ждали на улице.

Странно, удивилась Тура, увидев на рубашке незнакомца треугольное коричневое пятно от утюга — точь-в-точь, как то, что прожгла Бленда на рубашке Карла. Но уже через несколько секунд она забыла об этом.

* * *

Смотритель всем своим весом опирался на моряка, пока они медленно ковыляли через прихожую. Но оказавшись в кухне, он тут же освободился. Он не собирался ни от кого зависеть — и меньше всего от незваного гостя, который, похоже, уже чувствовал себя как дома. Нурдстен оперся о кухонный стол и дотянулся до метлы, стоявшей в углу. Сойдет за костыль, пока не найдется ничего получше.

В кухне было жарко, смотритель взмок в своем кителе. Из-за чада и пара от влажной одежды было нечем дышать. Маячник думал попросить Туру помочь ему снять китель, но тут из гостиной донесся чей-то возглас. Опираясь на костыль, смотритель добрался до двери.

В гостиной за столом с его бумагами сидели трое мужчин, резались в карты и пили кофе. Они смеялись и громко, возбужденно разговаривали. Сверху на них были белые рубашки, словно они собрались на праздник, при этом двое были без штанов, просто в нижних кальсонах. Только на пожилом мужчине, сидевшем на диване, были нарядные черные брюки.

Карл Нурдстен молча наблюдал за игравшими.

Мужчина на диване заметил, что дверь отворилась, и кивнул смотрителю. Двое других замолчали и обернулись.

Их небритые лица странно смотрелись на фоне отглаженных белых рубашек. Словно кто-то вздумал превратить морских волков в мальчиков-хористов.

И вдруг смотритель понял, что это его одежда. Тут он уже не мог смолчать.

— Кто вам позволил тут находиться? — грозно отчеканил он, подбираясь к столу. На нем лежал раскрытый вахтенный журнал. Неужто они и в него заглянули?

— Ах вы канальи, что вы себе позволяете?

Опершись о край стола, он с грохотом захлопнул журнал.

— Это вам не портовый кабак! Думаете, я должен терпеть вас здесь только потому, что ваш корабль утонул?

Нога болела, и смотрителю очень хотелось сорвать всю эту гипсовую повязку и треснуть ей по столу.

— Вон отсюда! — закричал он. — Проваливайте, пока я сам вас не вышвырнул!

Незваные гости только пожали плечами, они, похоже, ничего не понимали. Только когда смотритель указал метлой на дверь, они встали и начали медленно собирать карты.

— Пошевеливайтесь, оглоеды!

Тут вступился шведский моряк:

— Позвольте мне объяснить, — сказал он. — Они не понимают по-шведски.

— Нечего тут объяснять! Вон из моего дома, все четверо, немедленно!

Нурдстен снова замахнулся метлой.

— Вы вторглись в мое жилище! Забирайте свою лодку и гребите отсюда! Здесь не место тунеядцам и бездельникам!

Смотрителю пришлось слишком долго терпеть и сдерживаться, но теперь он мог, наконец, дать волю своему гневу. Он словно освободился от тяжелого бремени, словно какая-то сила, давно покинувшая его, снова вернулась к нему.

Он распрямился, опираясь на здоровую ногу, и стукнул рукояткой метлы об пол.

— Вон! — прошипел он. — В последний раз говорю: вон отсюда!

* * *

Не в силах сдвинуться с места или хоть что-то сказать, Тура замерла посреди кухни. Она видела, как Карл ковыляет по комнате и рычит так, что слюна брызжет во все стороны. Она видела трех мужчин за столом, скорее удивленных, нежели напуганных, видела, как четвертый пытается что-то объяснить и смягчить смотрителя.

Она видела все это и сгорала со стыда. Незнакомцы были их гостями, причем не просто гостями — они потерпели кораблекрушение, они боролись с ветром, холодом и тьмой и чудом спаслись от смерти. С гостями следовало обходиться хорошо, и ее дети так и поступили. Но теперь Карл хотел выставить их за дверь из-за какой-то ерунды. Что с того, что ей придется снова выстирать его рубашки, что с того, что они играли в карты и громко шутили, позволив себе разрядиться после страшной ночи? Самое главное было то, что эти люди выжили.

Но это не ее дом, и не ее детей. Это дом Карла, а они с детьми живут здесь по его милости. У них нет права голоса. Собственное бессилие заставило ее ясно осознать то, что на самом деле она и так давно знала: жить с этим человеком она не может.

Это конец, и как только представится случай, она скажет ему это. Не перед чужими людьми, конечно, но сразу, как только они останутся одни.

Приняв решение, она успокоилась. Ей надо продержаться всего несколько часов. Ближе к вечеру придет лоцманский катер со сменщиком. К этому времени они с детьми упакуют свои вещи и смогут вернуться в Гётеборг. А со сменщиком Карл справится без ее помощи.

Еще внизу, у мостков, Тура заметила, как Эрик льнет к шведскому моряку. Он казался хорошим человеком, спокойным и доброжелательным. Тура ошибалась, полагая, что Карл сможет заменить Эрику отца, стоит им лишь узнать друг друга получше. Сколько бы они ни жили вместе, Карлу никогда не понять Эрика, зато этот незнакомец, похоже, с первой минуты отнесся к мальчику всерьез.

Но где же Бленда? В этой неразберихе Тура и не заметила, что девочка пропала.

На кухонном столе стояла ее шкатулка с ракушками на крышке, та, что ей давным-давно подарил Вальтер. Зачем Бленда ее туда поставила? Неужели незнакомцы копались в их вещах? Неужели она все-таки ошиблась в них?

А вдруг они обидели Бленду?

Тура подошла к лестнице на чердак и позвала, но ей никто не ответил. В ней росло беспокойство. Швед хотел ей что-то сказать, но Тура не слушала. Она развернулась и выбежала на улицу. Где-то же Бленда прячется, и надо во что бы то ни стало найти ее!

* * *

Эрик не мог просто так стоять, глядя, как смотритель выгоняет его новых друзей из дома. Это было так несправедливо, они же ни в чем не виноваты. Бленда дала им рубашки, пока не высохнет их собственная одежда. И почему им нельзя немного посидеть в гостиной?

Он решил, что настал подходящий момент для того, чтобы рассказать, как они с Блендой сами зажгли маяк. Стоит дяде Карлу только узнать, как все было, и он сразу успокоится.

Эрик не посмел войти в гостиную, где дядя Карл стоял, держась за письменный стол. Он остановился на пороге.

— Вчера вечером мы с Блендой сами зажгли маяк, и он светил всю ночь. Бленда два раза заводила гирю. А рано утром я его погасил, — сказал он. — Очень хорошо, что вы меня так многому научили, я точно знал, что надо делать.

Его слова, похоже, не дошли до дяди Карла. Вид у него был такой, будто он думал о чем-то другом и толком не слушал, но Эрик не сдавался.

— На море был шторм, мы с Блендой еле дошли до маяка. Но моряки увидели наш свет, иначе они бы никогда сюда не добрались. Это мы спасли их.

Дядя Карл все молчал. Он стоял совершенно неподвижно и смотрел на Эрика странным, отсутствующим взглядом.

— Еще я записал все самое важное в журнал, — продолжил Эрик.

Тут дядя Карл вздрогнул, по-прежнему ничего не говоря, он схватил журнал и пролистал до последней даты. Эрик затаив дыхание ждал, когда он прочтет до конца.

Дядя Карл медленно закрыл журнал и опустил его в ящик письменного стола. И только закрыв ящик на ключ, он произнес:

— Разве я позволял тебе открывать мои ящики?

И засунул ключ в карман.

— Разве я позволял тебе делать записи в моем журнале? Разве я вообще разрешал тебе находиться здесь без моего ведома?

Его голос звучал сдержанно, сейчас дядя Карл не кричал. Но Эрик знал, что нет смысла пытаться отвечать на его вопросы.

— Как ты смеешь калякать в моем журнале всякую чушь о какой-то уборной?

Смотритель ухватился за метлу и дохромал до двери. Каждый шаг давался ему с трудом. Эрик попятился. Моряк положил руку мальчику на плечо.

— Не смейте его бить, — сказал он. — Я этого не допущу.

Чем ближе подходил смотритель, тем крепче сжималась рука моряка на плече Эрика. У них за спиной португалец и ирландцы вяло собирали свою недосохшую одежду и другие вещи.

— Вы еще будете тут командовать? Здесь я хозяин, — так же тихо, как раньше, сказал смотритель и взялся за ручку двери. — Здесь все решения принимаю я.

Смотритель сделал небольшую паузу и продолжил:

— На этот раз я буду милостив, хотя вы этого не заслужили. Можете остаться на кухне, пока не придет лоцманский катер, он отбуксирует вас в Гётеборг. А до тех пор не мешайте мне, я буду работать.

Смотритель закрыл дверь в гостиную, и Эрик услышал, как он, шаркая, потащился к письменному столу.

* * *

Бленда не пошла к причалу встречать лодку. Ей было не до того. Она была слишком взволнована тем, что произошло: моряк узнал шкатулку, он оказался другом папы и даже знал, что папа называл ее Звездочкой. Все ее воспоминания об отце, всё, что она передумала с тех пор, как он исчез, теперь, когда она встретила человека, хорошо его знавшего, стало еще реальнее.

Бленда столько всего хотела узнать у него, но, прежде чем она успела подобрать нужные слова, он встал и, пробормотав: «Подожди немного, Бленда, я скоро вернусь», вышел из кухни.

Девочка видела, как он зашагал по тропинке к причалу и исчез за скалой. Скоро они вернутся — мама, смотритель и этот сменщик, и она уже не сможет спокойно поговорить с папиным другом.

Она сидела в кухне одна, слушая голоса, доносившиеся из гостиной. Сначала она думала подняться к себе на чердак, чтобы побыть одной, но потом вспомнила о расщелине Эрика, где сидела позавчера вечером, глядя на море.

Вот туда-то она и пойдет.

Она устроилась в расщелине, подобрав колени и обхватив их руками. Над морем висела тонкая дымка, но далеко у горизонта мерцало серебристое марево. Где-то там волны носили парусник со сломанными мачтами и пробитым днищем, где-то среди камней и водорослей покоилось тело капитана. Бленда размышляла о смерти, о женщине, которую любил шведский моряк, той, которой предназначалась шкатулка. И пусть матросы недолюбливали своего капитана, но, быть может, и у него была возлюбленная, которая ждала его на берегу?

Но тут она вот что подумала: до сих пор она была уверена, что папа жив, что он не может умереть, потому что они так любят друг друга. Но ведь это ничего не значит. Люди умирают, даже если любят кого-то и если любовь взаимна.

А что, если папа умер? Возможно ли это? При мысли об этом Бленда похолодела.

— Бленда!

Это кричала мама.

— Бленда, ты где?

Голос у нее был такой взволнованный, что Бленда не могла не ответить, хотя на самом деле предпочла бы остаться наедине со своими мыслями.

— Я здесь.

Мама добралась до расщелины и села рядом. Не отдышавшись, она сразу спросила:

— Что случилось, Бленда? Тебя кто-то обидел?

Бленда удивленно на нее посмотрела.

— Нет, кто мог меня обидеть?

— Я подумала… кто-то из этих моряков…

Бленда энергично помотала головой.

— Ну что ты, они добрейшие люди. А кок, он, знаешь, даже немного похож на дядю Лундберга. Шутит, смеется и, наверное, тоже выпивает.

Немного успокоившись, Тура задумчиво продолжила:

— А этот швед?..

— Он вообще самый добрый.

И тут у Бленды из глаз полились слезы, которые она так долго сдерживала. Тура обняла ее и притянула к себе. Положив голову ей на колени, Бленда плакала так, как плакала только в детстве.

— Я подумала, — всхлипывая, проговорила она, — я подумала… что это папа.

— Но почему?

— У него такие добрые глаза… и руки…

Никак иначе она объяснить не могла.

— А еще он узнал шкатулку. И знаешь, мама, это он ее смастерил.

— Смастерил?

— Да, и дал папе, чтобы папа подарил мне.

— Но тогда, — ответила мама, — тогда это должен быть Эрлинг Юхансон, друг Вальтера, о котором он часто вспоминал. Они вместе ходили в море, до того, как Вальтер устроился на верфь. И встречались всякий раз, когда судно Эрлинга стояло в Гётеборге.

Бленда села и вытерла слезы. Она не помнила, чтобы мама когда-либо говорила о папе так много.

— Тогда он, может быть, знает, что случилось с папой?

— Этого, пожалуй, не знает никто, — сказала мама, и Бленда услышала в ее голосе прежнюю горечь. Она хотела ответить, что она-то уж, во всяком случае, это выяснит, но тут до них донеслись голоса, приближающиеся к расщелине.

Голос мальчика и голос взрослого мужчины. Эрика и Эрлинга, моряка.

* * *

Расщелина была довольно узкая, и двум взрослым, двум детям и чайке пришлось в ней немного тесно. Но Бленда и Тура подвинулись, освободив место Эрику и Эрлингу, а Моссе устроился у Эрика на коленях.

— Я знаю, кто вы, — сказала Тура.

— То же самое я хотел сказать вам. Но вы так быстро убежали.

— Я беспокоилась за Бленду.

Тура не стала говорить, чего именно она опасалась, но Эрлинг просто спокойно кивнул и сказал:

— Вы хорошо воспитали ваших детей. Ваших с Вальтером детей. Это сразу видно. Я бы тоже хотел иметь таких детей, если бы судьбе это было угодно.

Он замолчал, глядя на горизонт.

— Я потерял мою Ханну, а вы потеряли Вальтера, — сказал он. — Мы оба знаем, что такое горе, и я, и вы.

— Горевать можно о погибшем, — резко сказала Тура. — Но если человек исчез, то непонятно, оплакивать его или забыть.

Эрлинг был обескуражен.

— Вы хотите сказать… что вы не знаете?

— Не знаем что?

— Не знаете, что случилось с Вальтером?

Тура медленно покачала головой:

— Нет. Он отправился в Америку, и с тех пор я больше не получала от него вестей. Но через год я навела справки в США, и мне сообщили, что он прибыл на остров Эллис в сентябре 1910 года.

— Это был не он, Тура.

— Что вы хотите сказать?

— Вальтер умер, — сказал Эрлинг. — Он погиб в августе того же 1910 года. Неужели вам никто не сообщил?

Бленда схватила Эрлинга за рубашку, она трясла и колотила его.

— Вы лжете! — кричала она. — Папа не умер!

Она дрожала всем телом, ей было невыносимо больно. Но вдруг она почувствовала, как ее крепко обняли чьи-то руки, как чья-то широкая ладонь погладила ее по голове, и мягкий голос произнес:

— Бленда, дорогая. Я бы предпочел не рассказывать вам об этом. Но вы должны знать.

Бленда опустилась на свое место.

— Продолжайте, — прошептала она. — Я хочу знать.

— Я работал тогда в Северном море, на грузовой шхуне, перевозившей брусчатку для мостовой в Англию и Голландию. В августе 1910 года мы разгружали камень в Саутгемптоне, и однажды вечером я случайно встретил там Вальтера. Его пассажирское судно неделю стояло в порту, после чего должно было идти дальше в Нью-Йорк. Я ничего не слышал о нем полгода, я даже не знал, что он решил эмигрировать, хотя последний раз, когда мы виделись в Гётеборге, он говорил, что подумывает об этом. Но теперь он рассказал мне все о своих планах, рассказал, что хочет устроиться на какую-нибудь верфь в Нью-Джерси и, как только найдет жилье и заработает на билеты, сразу пошлет за вами.

— Да, — промолвила Тура. — Именно так мы и хотели поступить. Но ведь мы даже письма от него не дождались, не то что билетов.

— Дело в том, — ответил Эрлинг, — что Вальтер так и не добрался до Нью-Йорка. Его ограбили и убили в Саутгемптоне, вечером накануне моего отплытия. Потому-то я и не узнал ничего до тех пор, пока не оказался там в следующий раз, несколько недель спустя.

Умер. Бленду словно оглушили. Папа умер. Его убили. Ограбили и убили. Такого ужаса она даже представить себе не могла — чтобы кто-то из-за небольшой суммы денег решил убить другого человека. И что тот, кого убили, был ее папой. Минуту назад она хотела знать правду, но теперь она предпочла бы никогда этого не слышать. Тогда бы она могла еще на что-то надеяться.

Она слышала взволнованный голос мамы:

— Значит, он не оставил нас? Но откуда вам все это известно?

— Мы встретились и выпили с ним по стаканчику, ведь это был мой последний вечер в порту. Но он не был пьян, хотя кто-то потом утверждал обратное. Быть может, немного навеселе, но совершенно точно не пьян. Кабак, где мы сидели, находился в порту, он проводил меня до грузового причала, где стояла моя шхуна, а сам потом должен был пойти на пассажирскую пристань. Взойдя на трап, я обернулся и помахал ему. Вальтер стоял на берегу и махал мне вслед. Таким я его и запомнил. Больше я его не видел.

Эрлинг замолчал и вздохнул.

— Я до сих пор не понимаю, как это произошло. От грузового причала до пассажирского было недалеко, я был уверен, что на таком коротком отрезке ничего не должно случиться. Но кто знает, может он пошел в обход, чтобы на что-то взглянуть, а может, встретил знакомого и доверился ему, хотя этого делать не следовало. А может, ему просто не повезло. Его тело нашли в портовом бассейне несколько дней спустя, когда его судно уже ушло. Но тогда его не смогли опознать: при нем не нашли ни паспорта, ни билетов, никаких других документов. Все это забрали грабители, отчего вам и ответили из США, будто он прибыл на место. Кто-то другой путешествовал по его бумагам, по его билету.

Эрик наморщил лоб. Следить за рассказом было непросто, но он изо всех сил старался понять.

— В следующий раз, оказавшись в Саутгемптоне, я узнал, что в порту убили какого-то шведа или норвежца. Тело нашли в воде, но он не утонул, а был убит, и потом сброшен в воду. О том, что это скандинав, догадались по этикеткам на одежде. Пальто было сшито в Гётеборге, а белье — норвежское. Я пошел в Шведскую церковь, ведь это мог оказаться кто-то, кого я знал. Мне и в голову не пришло, что это может быть Вальтер, ведь я полагал, что он уже давно в Америке. Но они показали мне его пальто, и я сразу узнал его. Оно было зашито у карманов, вы помните?

— Да, я сама зашивала его.

— Я рассказал им все, что знал, и они обещали сообщить его семье, то есть вам. До этого самого дня я был уверен, что они так и сделали. Но видно, кто-то допустил ошибку. И семь долгих лет вы ничего не знали.

Эрлинг замолчал. Эрик начал медленно понимать, что означает его рассказ.

— Значит, мы не поедем в Америку? — спросил он.

Мама не ответила, но Эрлинг сказал:

— Это неизвестно, Эрик. Никто не знает, как повернется жизнь.

Эрик переводил взгляд с Эрлинга на Бленду, с Бленды на маму. Эрлинг серьезно, но по-доброму смотрел на него. Бленда опустила голову на колени и обхватила ноги руками, как будто обнимала сама себя. А мама вдруг поднялась и сказала:

— Пошли. Скоро придет лоцманский катер. Нам надо многое успеть.

* * *

Мысли роились у Эрика в голове, пока он семенил к дому: папа так и не добрался до Америки, он никогда не искал золото на Аляске, кто-то поехал в Америку вместо него, кто-то украл его имя и его билет. Папу убили и скинули в воду в этом городе со странным названием. Эрик надеялся, по крайней мере, что ему было не очень больно, что это произошло быстро и он ничего не успел почувствовать.

А теперь еще мама сказала собирать вещи, она попросила Эрика взять только самое необходимое, только то, что он сможет унести сам. Они оставят маяк и вернутся в Гётеборг. Эрик споткнулся и, чтобы не упасть, схватил Эрлинга за руку. Так, рука об руку, они и пошли за мамой и Блендой, спешившими по камням к дому.

На скамье в кухне дремал полулежа пожилой моряк, остальные до сих пор играли в карты, но уже молча, без восклицаний и смеха.

Не постучав, мама открыла дверь в гостиную и сразу же решительно затворила ее за собой. Бленда ушла к себе наверх. Эрлииг Юхансон слегка потрепал Эрика по голове.

— Ну, старина, настал важный момент. Когда твоя мама знает, чего хочет, ее, похоже, мало что может остановить.

Так Эрик еще никогда не думал о своей маме, но он понимал, что Эрлинг прав: иногда она бывала решительна и непреклонна.

Он огляделся: что ему взять с собой, что самое необходимое?

Моссе! Кроме Моссе у Эрика не было ничего, что нельзя было бы оставить на острове. К тому же Моссе он запросто может унести сам.

— Пойдемте, нам надо найти коробку, Моссе поедет со мной домой, в Хагу.

Он уже вышел на крыльцо, но Эрлинг остановил его.

— Эрик, подожди, давай все-таки подумаем. Ты согласен, что самое важное для всех нас — и людей, и животных — это чувствовать себя хорошо и иметь возможность делать то, что мы хотим?

Эрик кивнул, с этим было трудно поспорить.

— Даже если у Моссе не хватает нескольких перьев, его крыло зажило. И теперь, пожалуй, больше всего он хочет снова летать. Как тебе кажется?

— Конечно, так оно и есть.

— Отлично, а когда он снова сможет летать, он скорее всего предпочтет это делать здесь, вместе со своими друзьями, во всяком случае, поначалу. Ты все еще согласен со мной?

Эрик снова кивнул.

— Потом, спустя некоторое время, рано или поздно, ему это, возможно, надоест, и он сам захочет слетать в Гётеборг. И тогда он по собственной воле навестит тебя. Что скажешь?

Эрик знал, что чайке больше не нужен его уход, Моссе мог теперь сам о себе позаботиться. Лучше всего ему будет там, где он родился и вырос. И хотя в Гётеборге тоже водились чайки, дом Моссе был именно здесь, на Лилла Эйдершер.

Они вышли на скалу. Прижав чайку к груди, Эрик гладил ее и шептал:

— Красивая птица, сейчас ты полетишь. Я знаю, ты можешь летать. Ты большая, красивая птица.

— Ты просто поставь Моссе к себе на ладони и подними руки повыше, — сказал Эрлинг. — И все.

Эрик сделал так, как посоветовал Эрлинг.

Моссе немного потоптался на месте, а потом бросился в воздух. Он изо всех сил махал крыльями, но все равно постепенно опускался к воде у скал.

«Он не может, — подумал Эрик. — Он не справится».

Это огорчило его, но в то же время обрадовало: ведь если Моссе не может летать, ему все-таки придется забрать его с собой.

Моссе уже почти сел на гребешки волн, но вдруг все изменилось: его крылья поймали поток воздуха, и он взлетел.

Он поднимался вверх, уверенно работая крыльями, все выше и выше, пока не оказался у Эрика и Эрлинга над головой. Глядя на Моссе, они поняли, что узнают его всегда: из всех чаек лишь у него одного сквозь левое крыло был виден клочок неба.

Эрик помахал ему и крикнул:

— До встречи в Гётеборге!

Моссе не ответил, вместе с другими птицами он уже парил над башней маяка.

* * *

Бленда прошлась по чердаку, окинув взглядом американский сундук и деревянный ларь с посудой, который они привезли с собой. Ларь так и стоял неразобранный — смотритель сказал, что в его доме и так есть все необходимое. Видно, их треснутые тарелки были недостаточно хороши для него. И сундук, и ларь придется пока оставить — ведь семеро пассажиров и без багажа с трудом поместятся в лоцманский катер. К тому же, что им делать со всем этим скарбом, когда они приедут в Гётеборг, ведь их никто не встречает и не ждет.

«Возьмите только то, что сможете унести сами», — сказала мама, и теперь осталось только решить, что самое необходимое. Шкатулка с письмами, конечно, — это самое важное, она уже стояла на кухне. Кроме того, Бленде понадобится одежда: юбки, рубашки и новое платье, которое мама сшила ей летом. Толстую кофту она наденет сразу, на море скорее всего будет холодно.

Платья, которые она привезла сюда весной, стали ей малы. Сначала она хотела их оставить, но потом подумала, что они могут кому-нибудь пригодиться. Наверняка они подошли бы старшей девочке Андерсонов, если немного ушить их и укоротить подол.

Дети Андерсонов? Бленда поняла вдруг, что до сих пор думала, будто их квартира в Гётеборге стоит пустая, дожидаясь их возвращения. Но ведь ее сдали другим людям, и теперь им некуда деваться. От беспокойства у нее немного свело живот: а вдруг им придется спать на улице, вдруг они с Эриком попадут в детский дом?

Но тут она вспомнила мамино лицо, когда они возвращались в дом. Бленда знала, что Тура никогда этого не допустит. Она обязательно что-нибудь придумает, главное — добраться до Гётеборга. Может, они ненадолго остановятся у бывших соседей — у Лундбергов или даже у Андерсонов. В Хаге люди жили тесно, но всегда помогали друг другу. А вскоре мама найдет им собственное жилье, она вернется на старую работу или устроится на новую, Бленда будет тоже работать, а Эрик будет опять ходить в настоящую школу.

Все устроится, теперь Бленда в этом не сомневалась.

Переезжая на остров, они сложили всю одежду в американский сундук. Как теперь увезти эти вещи домой? Бленда стащила простыню с кровати, которая так и стояла незастеленная с самого утра, когда она выбежала встречать моряков, потерпевших кораблекрушение. Она сложила одежду на простыню и связала углы, так что получился большой узел.

В одной руке — тюк с одеждой, в другой — шкатулка, это она унесет, а больше ей ничего и не нужно.

Она взяла тюк и собиралась уже спуститься с чердака, чтобы навсегда покинуть этот дом, когда ее взгляд упал на папины картины. Их она не могла оставить. Но как увезти эти тяжелые полотна в золоченых рамах? Ведь у нее только две руки.

Не взять шкатулку тоже нельзя. Уж лучше оставить одежду.

Бленда в нерешительности стояла перед дверью. Она слышала шаги на лестнице, ступеньки поскрипывали, потом кто-то вошел на чердак, наступив на оторванную доску в полу.

— Бленда? — это была мама. — Ты готова? Лоцманский катер уже подходит.

— Картины, — сказала Бленда. — Я не знаю, как с ними быть. Я должна взять и шкатулку, и одежду.

— Мы заберем их, — ответила мама. — Что-нибудь придумаем. Только давай быстрее.

Сняв картины со стены, они понесли их вниз, держа перед собой. Моряки на кухне собирали свои вещи. Они переоделись. На спинках стульев висели белые рубашки смотрителя, похожие на больших чаек с распростертыми крыльями. Эрик и Эрлинг уже стояли у мостков, поджидая лоцманский катер.

Бленда в последний раз взглянула через приоткрытую дверь в гостиную. На диване, сгорбившись, сидел смотритель, положив руки перед собой на стол. Рот его был приоткрыт. Казалось, он пережил шок, от которого не скоро оправится. На секунду ей стало жаль его, но вспомнив то, что случилось, она снова подумала, что во всем виноват только он сам.

Кок и пожилой моряк снесли картины к мосткам. Они смеялись, и Бленда решила, что их багаж показался им необычным.

Эрлинг пришвартовал спасательную шлюпку немного в стороне, чтобы освободить место катеру. На борту было два лоцмана, Бленда узнала их по фуражкам с золотыми кокардами. С ними был еще один человек, в обычной рабочей одежде.

Лоцманы удивленно наблюдали за тем, как по тропинке к причалу гуськом спускаются люди с тюками, корзинами и большими картинами в золоченых рамах. Помощник смотрителя сошел на берег и растерянно огляделся по сторонам.

— Это вы смотритель Нурдстен? — спросил он.

— Нет, он наверху, в доме, — ответил Эрлинг. — Но поосторожней с ним, он, кажется, не в лучшем расположении духа.

Эрлинг спрыгнул в катер и начал объяснять лоцманам, что произошло, что им всем нужно в Гётеборг, и что еще хорошо бы отбуксировать спасательную шлюпку. Сменщик пытался заговорить с моряками, но не понял, что они ему отвечают. Казалось, ему очень не хочется уходить с причала, но в конце концов он двинулся к дому со своим чемоданчиком в руке. Бленда посмотрела ему вслед. Она видела, как на крыльцо, опираясь на метлу, вышел смотритель.

Потом кок помог ей спуститься в лодку, и они отчалили.

* * *

Катер бурил носом волны, всё еще высокие после шторма. Сильно качало, и Бленда с Эриком изо всех сил вцепились в банки на корме, где они сидели. Но им не было страшно, они доверяли лоцманам и морякам, которые, как ни в чем не бывало, болтали друг с другом.

Они шли в Гётеборг, скоро они будут дома.

Дети видели, как Эрлинг поднялся и подошел к Туре, сидевшей ближе к носу, где брызги не так сильно летели через борт. Эрлинг сел рядом и что-то сказал, из-за шума волн и стука мотора они не могли разобрать слов. Но они видели, как их мама посмотрела на него и улыбнулась теплой, доброй улыбкой.

«Это папин друг, — подумал Эрик. — А теперь еще и наш — мой, Блендин и мамин».

Бленда открыла шкатулку. В ней, аккуратно сложенные, хранились все ее письма к папе. Она взяла самое верхнее, развернула и выпустила за борт через релинг. Листок бумаги вспорхнул, опустился на воду и, прежде чем пойти на дно, немного покачался на волнах. Бленда выпустила еще одно письмо, потом еще одно. И еще.

Эрик видел, что она делает, но ничего не сказал. Он повернулся и стал смотреть на белые листы, плывшие в кильватере катера, как птицы. Постепенно они намокали, и их тянуло на дно.

— Смотри, Эрик! — крикнул Эрлинг. — Смотри! Вон там!

Дети подняли головы. На фоне неба они увидели силуэт чайки.

Через небольшое отверстие в левом крыле птицы синело небо.

Content

Анника Тор и Пер Тор
Маяк и звезды

Эрик

Бленда