Айвен Саутолл

Поселок Тополи

Много лет я жил в поселке на склоне горной гряды, у извилистой проселочной дороги.

Наш поселок назывался не Тополи, а по-другому. Или я ошибаюсь?

Как знать, может быть, когда-то его так и называли.

Всех, кто жил в этом поселке, я считал и до сих пор считаю своими друзьями. Но взрослые и дети, которыми я населил Тополи в этой книге, живут там только в моем воображении.

Они реальны в том смысле, что всякий литературный персонаж вырастает из человека, которого автор знал в жизни, либо из самого автора, но ни один из них не списан с кого-нибудь, реально существовавшего.

Даже Лорна, чьей памяти я с любовью посвящаю эту книгу, — даже она здесь другая, не та Лорна, которую я знал с детства и только недавно потерял. А вот событие, вокруг которого построена повесть, не выдумано.

Когда все началось, мы сразу об этом узнали, а когда кончилось, долго не могли в это поверить.

1. Северный ветер

Под вечер в пятницу, 12 января, мальчики остановились на ночлег в зарослях кустарника примерно в миле от Тинли. Место для привала было не самое лучшее, но тут хотя бы была вода и они очень устали.

Они вырвались из большого города, чтобы целую неделю наслаждаться вольной жизнью в лесу. Это был их первый самостоятельный поход. Обсуждали они его несколько месяцев. Сначала родители решительно воспротивились этой затее, но мальчики продолжали упорно к ним приставать. Они пошли на хитрость — уверяли, что родители Гарри согласятся, если согласятся родители Грэма, а те — если согласятся родители Уоллеса. И хитрость в конце концов удалась. Никому из родителей — а они встречались редко — не хотелось, чтобы другие считали, будто они слишком дрожат за своих сыновей. Как-никак мальчики перешли в последний класс школы, уж сумеют несколько дней сами о себе позаботиться и не попасть в беду. Еще не так давно мальчики в этом возрасте сами зарабатывали себе на жизнь.

Они поехали в горы утренним поездом, слезли на станции Баркли, надели рюкзаки и отправились дальше пешком. Настроение у всех троих было чудесное, они чувствовали себя свободными, как жеребята, впервые выпущенные из загона, за воротами которого раскинулись просторные зеленые пастбища.

Они были сами себе хозяева. Некому было им говорить: «Сделай то, сделай это». Некому приказывать: «Поди сюда, сбегай туда». Они улыбались друг другу, как заговорщики, в радостном возбуждении. Они даже говорить связно не могли — мысли обгоняли слова, и разговор получался бессмысленный. Гарри громко запел, а Уоллес издавал победные вопли — просто оттого, что очень уж было хорошо. Эту неделю в лесу они не променяли бы на две, даже на три недели на взморье, вместе с родителями, ничего другого они бы сейчас не хотели — только шагать и шагать вот так по дороге из Баркли в Тинли.

До Тинли ходил автобус, но они не стали в него садиться. Шофер попутной машины затормозил и предложил подвезти их, но они только махнули ему рукой. Им не нужно было ничего от мира взрослых, им нужно было чувствовать себя свободными от дома, от вечных напоминаний о школе и уроках, от вечной беготни с поручениями, от занятий музыкой, от сестер, стрижки газона и горячих душей. Не наряжаться в воскресенье или по случаю гостей. Не чистить ботинки, не полоскать зубы после каждой еды. Не идти спать, когда спать совсем не хочется. Не вставать, когда глаза еще слипаются от сна. Грэм, самый впечатлительный из них, сочинил об этом стихи. Они звучали в такт его шагам. На какое-то счастливое мгновение он услышал их с начала до конца, но, когда попробовал произнести вслух, чтобы поделиться с остальными, ничего не мог вспомнить. Это была одна из тех редкостных минут, когда все, что есть на земле и на небе, принадлежит лично тебе, минута до того редкостная, что, возможно, пережить ее снова предстоит еще только раз или два в жизни. Это была не столько мысль, сколько чувство, и стихам, вместившимся в эту минуту, не суждено было быть произнесенными или написанными: они принадлежали той минуте и останутся частью теплого, таинственного ощущения, что ты отличен от всех других людей на свете, ты существуешь отдельно от всех и от всего, что когда-либо существовало. Отдельно, но не в одиночестве. Отдельно, но как частичка целого.

Дул горячими порывами северный летний ветер, в небе не было ни облачка, и справа, в тумане, тянулись горы — не особенно величественные или суровые, просто очень древняя горная гряда, сглаженная временем, изрезанная глубокими ущельями, поросшая эвкалиптовыми лесами, среди которых кое-где виднелись крыши домов, белели, как шрамы, противопожарные просеки, а на одной из вершин торчали стальные вышки для телепередач на запад, в большой город на равнине. В предгорьях почва местами была совсем тонкая и желтая, и деревья там поднимались всего на двадцать-тридцать футов. Но дальше, в горах, росли такие великаны, что одного хватило бы построить целый дом, и папоротники в три человеческих роста, и дикие орхидеи, и всякие невиданные грибы, и там тысячи птиц и мелких тварей, а растительность такая густая, что сквозь нее ни взрослому, ни мальчику не продраться. Некоторые склоны между вершинами гор были мягкие, пологие, другие поднимались почти отвесно на тысячу футов. И были там нетронутые уголки, дикие, необитаемые, где можно чувствовать себя властителем всей земли.

Эта мысль никогда раньше не приходила Грэму в голову. Он до последней минуты не надеялся, что родители разрешат ему ехать. Родители его были люди строгих правил, в некоторых отношениях очень старомодные. Уоллесу могли разрешить отпустить волосы подлиннее, чем полагается, Гарри мог позволить себе какую-нибудь модную вольность в одежде, но Грэм ни под каким видом. От Грэма требовалось, чтобы ом всегда выглядел прилично, был аккуратным и чистеньким, служил примером для других. Его страшно утомляла эта обязанность быть примером, потому что сам-то он знал, что ничего примерного в нем нет. Никто не обращал на него внимания. И в собственном мнении он был ничто. Он нередко спрашивал себя, почему Гарри и Уоллес приняли его в компанию, но старался над этим не задумываться, а то еще вдруг они перестанут с ним дружить. С Уоллесом хорошо, потому что он большой, крепкий, почти как взрослый мужчина, Грэм считал, что у него сильный характер. А Гарри — тот способный, но в школе никто над ним за это не издевается, потому что он, кроме того, лучший в классе бегун. Грэм не отличался ни силой, ни способностями. У него только и было, что его впечатлительность, умение чувствовать за других, необычная в пятнадцать лет мягкость, которую он старательно скрывал. Он часто говорил грубым тоном и громко смеялся, чтобы показать, какой он мужественный. И люди если вообще о нем думали, то именно таким его и считали — считали его честным, надежным и разумным. Да отчасти оно так и было.

Мальчики шли в Тинли под жгучими лучами солнца, и рюкзаки их становились всё тяжелее, а шаги замедлялись. Время от времени они присаживались в тени, чтобы охладиться и дать отдохнуть плечам. Еще несколько раз им предлагали место в попутных машинах, но они всем махали рукой — не надо. Они сами, себе хозяева. Никто им не нужен.

Решив позавтракать, они вырыли в земле неглубокую ямку, набрали палочек и развели у дороги маленький костер, чтобы поджарить сосиски и вскипятить воду для кофе. Кофе, считали они, сладкий крепкий кофе — вот что нужно человеку, когда он ведет самостоятельную жизнь, когда он мужчина. Вода в котелке еще даже не закипела и сосиски не начали брызгать жиром, когда рядом остановилась машина и какая-то женщина крикнула:

— А ну гасите костер!

Мальчики удивленно посмотрели на нее. Она была похожа на рассерженную учительницу.

— Сколько раз повторять! — сказала она. — Гасите сейчас же!

— Мы просто завтракаем, — сказал Уоллес. — Что тут такого?

— Должны бы знать, не маленькие. Гасите костер, не то я сообщу в полицию. Жечь костры в такую погоду — за это полагается штраф двести фунтов и тюрьма.

— Да он совсем маленький! — взмолился Уоллес. — И яму мы вырыли. Мы ведь за ним следим.

— Гасите немедленно! Вылейте на него воду из котелка.

— Вот еще, — сказал Уоллес. — А что же нам пить? День-то жаркий.

Но пока он говорил, Гарри уже поддел котелок палкой и вылил воду в яму, потому что он как-то вдруг заметил, до чего жарко, и как сильно дует ветер, и как он раздувает пламя, и как мечется дым.

— Теперь затопчите! — кликнула женщина. — До последней искры. Чтобы ничего не осталось.

Она не сводила с них холодного взгляда, пока они всё не сделали, а тогда сказала:

— Если вам в такой день понадобился кипяток, зайдите в какой-нибудь дом и попросите вежливенько. А огонь в это время года — опасная игрушка. Запомните это.

Она уехала, а мальчики мрачно переглянулись.

— Игрушка, скажет тоже, — проворчал Уоллес.

— Черт знает что! — фыркнул Грэм.

— А в общем-то, она, наверно, права, — сказал Гарри.

— Мы же за ним следили. Ничего бы не случилось. — Уоллес был очень расстроен. — Если нельзя разводить костры, что же мы будем пить и есть? И к чему тогда сосиски?

— Я не знаю, — сказал Грэм.

— Идиотство! Ей-то хорошо. Приедет к себе домой и включит плиту. Эти мне взрослые… Никуда от них не денешься. Штраф в двести фунтов за то, что хотели позавтракать! Тюрьма за чашку кофе! Что ж нам, умирать с голоду?

— У нас есть булки, — сказал Гарри.

— Подумаешь, булки!

— А пить можно воду.

— И ты туда же? Я хочу сосисок и кофе.

Возле них снова остановилась машина. На этот раз встречный пикап, и за рулем сидел мужчина — видимо, фермер.

— Вы, мальчики, уж не костер ли разжигаете? — спросил он.

— Нет, — угрюмо ответил Уоллес.

— То-то же, смотрите.

Они поели булок и запили их водой. Радость этого волшебного дня уже сильно потускнела.

…Когда-то, и не так уж давно, люди ездили в Тинли проводить летний отдых, но с быстрым ростом большого города он лишился своего скромного очарования и уединенности. Из тихого поселка в западных предгорьях он превратился в расползшийся, грязный отдаленный пригород с немощеными улицами и дешевыми домами. Предприимчивые дельцы всюду понаставили рекламных щитов: «Отличные участки под застройку», «Лучшие строительные панели», «Вносите 5 фунтов — и земля ваша». Топографы разукрасили лес клеймами на деревьях и вбили в голодную, желтую землю белые колышки, чтобы наметить новые улицы и участки. Там и тут посреди этой пыльной пустыни уже возвышались готовые или недостроенные деревянные дома.

Почва здесь была каменистая, и деревья росли не высокие и прямые, а изогнутые, низкорослые, цепкие. Все тут было сухое, ломкое, трава — жесткая, с острыми концами, а густые заросли, вскормленные теплыми весенними дождями, к середине января стали особенно огнеопасны — фитиль, готовый загореться от малейшей искры или удара молнии. Весь лес позади Тинли до подножия основного хребта был как гигантская бомба замедленного действия.

Так почти всегда бывало близ Тинли в январе на памяти многих поколений, и много поколений людей относилось к здешней природе с почтением и с опаской. Только раз она вышла из повиновения. Случилось это в 1913 году. Леса тогда охватило пожаром. Огненные столбы и полотнища ринулись в горы, поднялись по ущельям, перемахнули через хребет и сверзлись вниз, на ту сторону. Сгорело дотла около сотни домов. Оголился лес на десятках тысяч акров. Четырнадцать человек погибло в огне.

И теперь ни один трактор не выходил в поле без искрогасителя, ни один хозяин не решался жечь мусор на улице, никто не бросал спичку, не убедившись, что она погасла, курильщики старательно затаптывали окурки в пыль, никто не оставлял на земле бутылку или осколки стекла, чтобы они не притянули солнечные лучи к чему-нибудь легко воспламеняющемуся. Днем ли, ночью ли, строгой проверке подвергался каждый замеченный огонек, каждая струйка дыма. Когда начинал дуть северный ветер, нельзя было терять ни секунды, потому что северный ветер в разгаре лета дул горячий, порывистый, немилосердно сухой. Там, откуда он налетал, простиралось две тысячи миль сплошной суши, дочерна пропеченной палящим солнцем. Северный ветер сам был как огонь, только без пламени.

Довольно скоро настроение у мальчиков поднялось. Слишком они были молоды и беззаботны, чтобы долго огорчаться. В карманах у них было по нескольку фунтов (скопленных за последние месяцы), и они чувствовали себя миллионерами.

Добравшись до Тинли, они досыта наелись пирожков и мороженого с кока-колой, купили в дорогу еще булок и сосисок и дешевенькую крошечную спиртовку, величиной с жестянку от гуталина, в которой метиловый спирт горел синим пламенем без дыма.

«Работает не хуже газовой плитки, — сказал им продавец. — Расчистите местечко, выроете ямку, от ветра загородите камнями — и никакого риска».

Они не прошли и полутора миль по дороге, ведущей из Тинли в горы, когда Уоллес сказал:

— Устал как собака. Давайте дойдем до какой-нибудь воды и остановимся на ночь.

— Это идея, — благодарно отозвался Грэм: сам он ни за что не решился бы это предложить.

Они нажарили сосисок, сварили кофе, и болтали, и отмахивались от комаров, и смотрели, как загораются звезды, и слушали, как скрипят и потрескивают деревья от сухого горячего ветра.

Потом стали шарить электрическими фонариками в подлеске и в листве над головой. В лучах фонариков, как блестки, мелькали насекомые.

— Нас учили, что лучи преломляются, — сказал Гарри, водя фонариком из стороны в сторону. — А у меня не хотят преломляться.

Палатку расставлять они поленились, просто залезли в спальные мешки.

— Дождя, надеюсь, не будет, — сказал Грэм.

Приятно было слышать в темноте голоса, даже свой собственный голос.

— Мой отец говорит, что дождя теперь не будет целый месяц. — Это голос Гарри.

— Жарко, а? — Это опять Грэм, хотя, кто именно что говорил, было неважно, лишь бы голоса не смолкали.

— Ужас, как жарко, — согласился Уоллес.

— В этих мешках скоро станет как в печке.

— Зато комары не сожрут.

— У меня есть мазь от комаров. Хочешь?

— А здорово вот так пожить одним, верно?

— Красота.

— И сам как-то лучше делаешься. Понимаешь, не пай-мальчиком, а просто лучше.

— Как будто все нипочем?

— Да, вроде того.

— Кинь-ка мне свою мазь.

— Такое чувство, будто хочется сделать что-то необыкновенное.

— Например, что?

— Да не знаю. Ну, чего раньше никогда не делал. Такое, за что в газетах печатают.

— Вроде как прыгнуть с парашютом?

— Вот-вот. Или вроде как вести машину, или срубить дерево, или, может, побриться.

— Я-то каждую неделю бреюсь. По средам.

— Честное слово?

— Ну да, папиной бритвой. Красота эти электрические бритвы. С лезвиями не сравнить.

— Да, здорово.

— А мой отец говорит, что они никуда не годятся. Он говорит, что такой бритвой и младенца не побреешь.

— Просто он неправильно ею пользуется. Меня она бреет прекрасно.

— Интересно, какое это ощущение, когда прыгаешь с парашютом?

Вдали на шоссе шумели машины, где-то залаяла собака.

— Завтра что будем делать?

— Найдем местечко получше и составим план.

— Слишком удаляться от Тинли не стоит.

— Ага. За едой-то придется ходить.

— Отойдем мили на две, на три. А то еще местные ребята пронюхают, что мы здесь.

— Еще вздумают на нас напасть.

— А когда мы двинемся к этим Пинкардам?

— Не знаю. Мне не так уж и хочется к ним идти. Туда знаешь сколько шагать, а если приедут его родители, так и вовсе мало радости.

— Но мы же сказали, что пойдем к ним. И все-таки занятно посмотреть, какое у них там стадо и вообще.

— Да, если только это стадо существует. Джерри Пинкарду ни в чем нельзя верить. Вечно хвастается.

— Ну, уж тут Джерри Пинкард не соврет. Ты фотографии видел? Не мог он подделать фотографии.

— С него станется. Ты как думаешь, Гарри?

— По-моему, интересно там побывать. И подвоха, по-моему, никакого нет, раз он нас пригласил. А выступать надо, по-моему, в среду или в четверг. Раньше нет смысла: их самих там не будет.

— Ты нашел Тополи на карте?

— Нашел. Все в порядке. Доберемся туда, наверно, за один день.

Где-то треснула и упала на землю сухая ветка.

— Ну и ветер, черт его возьми, — сказал Уоллес.

— Хороши бы мы были, если бы такой сук свалился на нас.

— Что, испугался?

— Отвяжись!

Они прислушались к ночным звукам — лягушки, кузнечики, листья, сухие ветки, крылья большущих бабочек.

— Покурить кто хочет?

— Ты что?

— То, что ты слышал.

— Неужели тебя угораздило взять с собой сигареты? — сказал Гарри. — Это после всего, что нам говорили?

— Не выбрасывать же их было, — сказал Уоллес.

— Но мы обещали.

— Знаю, знаю… Так дать сигарету?

— Я обещал, что не буду курить, — сказал Гарри. — А они меня обязательно спросят.

Прокричала сова-сипуха. Крик был отчаянный, словно кого то сбросили с отвесной скалы.

— Надо бы нам фонарь захватить, — сказал Уоллес.

— У нас и так вещей невпроворот. Впору вьючную лошадь брать. Плечи до сих пор ноют. Да и вообще зачем тебе фонарь?

— Костер-то развести нельзя.

— А зачем тебе костер? Помолчи-ка ты, дай человеку поспать.

— Грэм, кажется, уже заснул.

— Будь покоен. Этот и стоя заснет.

— А лошади спят стоя.

— Будто?

— Ага. Я по телевизору видел.

Всё новые и новые звуки: шуршанье, шелест, еле слышное попискивание.

— Кофе хочешь?

— Еще кофе?

— Кофе — замечательная вещь, — сказал Уоллес. — Дома мне не дают.

— Брось, давай спать.

Долгое молчание.

— А здорово так жить, — сказал Уоллес. — Ни от кого не зависишь, верно?

Ответа не последовало.

Уоллес и спал и не спал. На какое-то время он заснул крепко, но теперь опять смутно ощущал и окружающий лес, и жару, и ветер. Он весь взмок от пота. Правду сказал Грэм насчет спальных мешков и печек. Уоллес чувствовал, что его посадили в духовку, к тому же правый бок болел, точно был весь в синяках. Он вырыл для правого бока ложбинку, но во сне, наверно, куда-то сдвинулся. А главное, он никак не мог до конца проснуться. Ему было очень скверно, очень неудобно, но туман в голове не давал встряхнуться и что-нибудь предпринять.

Наконец он с усилием открыл глаза и уловил какое-то слабое мерцание. Как будто пахло метиловым спиртом. Как будто он даже увидел Грэма.

— Это ты? — спросил он.

— Я, — сказал Грэм.

— Что ты там делаешь?

— Варю кофе.

Уоллес приподнялся и сел, тяжело отдуваясь. Голова у него кружилась.

— Зачем ты варишь кофе?

— Пить очень хочется. На тебя сварить?

— А который час?

— Двадцать минут второго.

— Пожалуй, выпью.

Уоллес стянул спальный мешок с плеч и почувствовал себя лучше.

— Двадцать минут второго?

— Да, примерно так.

— А Гарри спит.

— Будь покоен, — сказал Грэм. — Этот заснет где угодно.

Уоллесу послышалось в этих словах что-то знакомое, но, где он их слышал, он не мог припомнить.

— А странно ночью в лесу, правда? Темно ужасно.

— И шумно. Я слышал, как упало дерево. Совсем недалеко отсюда. От этого я и проснулся.

— Все ветер.

— Ну да.

— Жарко до черта, верно?

— Да уж, не холодно. А вода страшно долго не закипает.

— Тоже, наверно, ветер виноват.

— Я уже два раза подливал спирта, — сказал Грэм.

— А крышкой котелок закрыл?

— С крышкой не видно, когда закипит.

— Ты все-таки закрой, а то не закипит до скончания века.

— Куда-то крышка девалась, не найду.

— А ты нащупай. Где-то она там. Зажги фонарик.

— У меня батарейка села. Свинство! Я им почти и не пользовался. Наверно, подсунули неисправную. Ой, что я сделал! Опрокинул бутылку со спиртом!

— Идиот! — воскликнул Уоллес. — Скорей поднимай, а то весь вытечет.

— Ничего, там пробка. — Грэм пошарил в траве, чувствуя себя дураком, и вдруг сказал: — Черт!

— Ну, что там еще?

— Нету пробки, вот что. Наверно, выскочила.

— Как она могла выскочить? Нет, честное слово…

— Горит! — взвизгнул Грэм.

Синий огонек скользнул от спиртовки вверх между камнями прямо к бутылке, которую он держал в руке, или так, по крайней мере, ему показалось. Все произошло до того быстро, что это мог быть обман зрения. С испугу Грэм отшвырнул бутылку. Из горлышка ее, как из шланга, выплеснулся огонь.

— Ой, ой! — заорал Уоллес, срывая с себя спальный мешок. — Гарри, Гарри, проснись!

Они пытались затоптать огонь, но ноги были босые, а ботинки куда-то запропастились. Они пытались задушить его спальными мешками, но он, казалось, был повсюду. Гарри никак не мог выбраться из мешка, не мог найти молнию, и несколько страшных секунд между сном и явью ему казалось, что он дома, в своей постели, и дом вокруг него охвачен пламенем. Действительность ускользала от него, он только чувствовал безумную тревогу. Грэм и Уоллес в панике метались с места на место, чуть не плача, бессмысленно бросаясь на все расширяющуюся огненную дугу. Каждый взмах их руки, казалось, раздувал пламя, гнал его дальше, подкармливал.

— Гасите его! — кричал Грэм. — Гасите!..

Темноты уже не было. Был трепещущий мир из древесных стволов и изогнутых сучьев, из камней, кустов и побегов, из криков, ветра, дыма и безумного страха. Все случилось так быстро. Это было ужасно!

— Гасите его! — орал Грэм.

Гарри вырвался из спального мешка, уже понимая, что сколько ни сбивай огонь, его не погасишь, что нужно принести воды из ручья, но у них не было ничего, кроме котелка на четыре пинты[1].

Огонь убегал от них во все стороны, трещал в кустарнике, подгоняемый ветром, свирепо бросался ветру навстречу. Даже под ногами горело — горела трава, корни и упавшие листья, горел перегной. Огонь взлетал на деревья — горела кора, листва вспыхивала со свистом, как удары хлыста. А жара была нестерпимая — не давала дышать.

— Ничего не выходит! — крикнул Уоллес. — Что же нам делать?

Они всё сбивали, и сбивали, и сбивали огонь…

— Ужас какой! — всхлипнул Грэм. Он плакал, а этого с ним не бывало уже года четыре. — Что я наделал! Надо его потушить, надо!..

Теперь Гарри в судорожной спешке собирал их вещи. Не то чтобы он был хладнокровнее остальных, просто он яснее их понимал, к чему идет дело, понимал безнадежность их усилий, и угрозу окружения, и возможность сгореть заживо. Он все это понимал, потому что пропустил самое начало. Он не нес за это ответственности, вина была не его, и теперь, окончательно проснувшись, он все видел ясно. Он крикнул во весь голос:

— Хватайте вещи, и бежим!

Но они не услышали или не захотели услышать. Они были все черные, с израненными ногами, даже волосы у них обгорели. Они всё махали и махали, а пламя взлетало к вершинам деревьев, и не осталось уже черных теней, а только яркий свет, красный и желтый, жестокий и страшный, и гудение, вой, взрывы, и дым, дым, как горячий красный туман.

— Нет! — кричал Грэм, — Нет, нет, нет!

Потом руки его упали, он весь трясся от рыданий, и Уоллес оттащил его в сторону.

— Уолли, — рыдал он, — что я наделал!..

— Надо отсюда уходить! — крикнул Гарри. — Хватайте вещи, и бежим!

— А башмаки? — вспомнил Уоллес. — Где башмаки?

— Не знаю, не знаю…

— Надо найти башмаки.

— Нас убьют… — рыдал Грэм. — Нас за это убьют. Это страшное, ужасное преступление…

— Куда мы девали башмаки? — Уоллес бегал кругами, как слепой, сам не зная, что делает.

Все случилось так быстро, так внезапно.

— Да бегите вы наконец! — заорал Гарри.

Голос его, видимо, дошел до сознания Грэма и Уоллеса, и все трое пустились бежать, как испуганные кролики. Они бросались из стороны в сторону, прижав к себе рюкзаки и обгоревшие спальные мешки, натыкаясь на кусты, на стволы деревьев. Всюду был огонь и хаос. Огненные мечи прорезали кустарник, огонь, как бесконечная цепь, словно нарочно окружал их и опутывал или, как стена, вырастал из земли, преграждая им путь, едва они успевали высмотреть лазейку. Даже ручей не мог им помочь. Они не знали, где он. Как будто никакого ручья и не было.

— Сюда! — крикнул Гарри, — Тут дорога.

Они помчались вниз по дороге в сторону Тинли, вернее, они думали, что бегут к Тинли, но наверняка не знали. Может быть, они просто спасали свою жизнь, убегали от страха, убегали от того, что натворили.

Когда им показалось, что опасность миновала, они спрятались в кустах возле какого-то недостроенного дома. Выли сирены, там и тут зажигались огни, автомобильные фары нашаривали дорогу. Ветер доносил до них громкие крики, истерический женский плач. Грэм неудержимо рыдал.

Над головой висело красное зарево.

2. Тополи

Тинли был расположен в предгорьях, к северо-западу от основного хребта, поселок Тополи, где у Пинкардов был загородный дом, — в Прескотском округе, в верхней части обширной долины по другую, восточную его сторону, ту, что ловила первые лучи восходящего солнца. На машине от Тинли до Тополей было миль четырнадцать, по прямой линии, через горы — не больше шести-семи.

Дорога, вдоль которой вытянулся поселок, никуда, в сущности, не вела. Она ответвлялась на восток от шоссе напротив Прескотского водохранилища и мили через две пропадала в лесу. Так обстояло дело в то знойное субботнее утро 13 января. Примерно так обстояло дело уже очень давно.

Водохранилища тут, правда, раньше не было, так же как и многих других примет, с годами ставших привычными. Дом Таннеров, самый старый из сохранившихся здесь домов, был построен в первые годы нашего века. У Таннеров росли каштаны — исполинские деревья, знакомые нескольким поколениям ребят на много миль кругом. Фэрхоллы построились в 1919 году. Хобсон заложил свой яблоневый сад в 1925-м. Коллинз основал питомник в 1937-м, а после войны в разное время появились Робертсоны, Джорджи, Пинкарды, Бакингемы. Эти семьи, их дома, их фермы, их дети были теперь главными приметами Тополей.

И дорога не всегда называлась Тополевой. Когда-то — никто не знал, когда именно, — это была тропа к хижине давнишнего поселенца. Позднее по ней ездили к золотым приискам. О приисках теперь тоже мало кто помнил. Шахты обвалились, заросли. Старожилы в молодости бросали в них сдохших лошадей, чтобы не утруждать себя рытьем глубоких ям. Но теперь во всех Тополях не было ни одной лошади, разве что пони для ребятишек, и был всего один настоящий старожил, дед Таннер. Гигантских горных тополей тоже почти не осталось. Кое-где они еще росли у дороги, возвышаясь над другими деревьями, но дни их, видимо, были сочтены. Они представляли постоянную опасность для электрических и телефонных проводов и, если бы не стойкое упрямство и не бдительность здешних жителей, уже давно были бы срублены по распоряжению не того, так другого начальства.

Поблизости было несколько высоких точек, с которых мощенная щебнем дорога просматривалась почти до самого конца. Была она красноватого цвета, с четырьмя поворотами и двумя крутыми спусками, а по обе стороны от нее извивались по оврагам ручьи. Как ни странно, самая нижняя ее точка приходилась дальше всего от водохранилища. Там она терялась в глухом лесу, и там у Пинкардов было акров восемьдесят земли, где они пасли небольшое стадо. (Жили Пинкарды в городе, а сюда только наезжали на субботу и воскресенье.) Ближе к шоссе, где земля была получше, уже второе поколение Хобсонов ухаживало за фруктовым садом, а через дорогу от них Джорджи сеяли морковь, которая шла на рынок в город, и разводили ягоды, которые сдавали на консервный завод по соседству. Еще выше по длинному склону, чуть не доходя поперечной дороги — кратчайшего пути в Прескот, — тесно друг к другу располагались участки Фэрхолла, Бакингемов и деда Таннера. К участку деда Таннера прилегало причудливой формы пустующее картофельное поле. Тут склон холма круто обрывался к источнику, откуда брал начало один из ручьев. На более ровной местности, еще ближе к шоссе и водохранилищу, акров на двести тянулся лес и кустарник, и от этой земли владельцы питомника «Джеймс Коллинз и сыновья» из года в год, по мере того как дело их расширялось, прирезали себе понемножку. Владения Коллинзов раскинулись по обе стороны дороги. На десяти акрах, прямо напротив водохранилища, стоял дом Робертсона, боком к Тополевой дороге, фасадом на шоссе. Билл Робертсон торговал топливом. Он был агентом по продаже горючего и имел контракт на поставку дров для нескольких пригородных складов.

Вот и все, что можно сказать о Тополях. Добавить стоит только одно: на рассвете в субботу 13 января поселок этот находился всего в шести с половиной милях по прямой линии от Тинли, но жителям его это почему-то было невдомек. Горные тропы так извивались, так петляли, что Тинли в их представлении находился где-то в другом мире. Жителям Тополей никогда не приходило в голову, что Тинли тут же, за горой, отделенный от них почти сплошной полосой леса. Если они вообще о нем думали, то думали как о некоем недоступном и совсем неинтересном месте в конце длинной дороги, по которой им, может быть, придется проехать раз или два за всю жизнь. Более того, некоторые из детей, живших и Тополях, и не знали о существовании Тинли, никогда не слышали этого названия.

Жюли Бакингем, пяти лет от роду, раскрывалась навстречу солнцу, как цветок. Когда утренние лучи проникли сквозь занавески в ее комнату, она зашевелилась, потянулась всеми лепестками к дневному свету.

В комнате было ужасно жарко, и хотя она была еще мала, чтобы ворчать на погоду, хотя ни жара, ни холод вообще не занимали ее мыслей, сейчас она почувствовала, что ей плохо и очень хочется пить. Она прошлепала босыми ногами в ванную, потому что дотянуться до кранов над ванной было легче, чем до крана над мойкой в кухне. Отвернула кран, а завернуть обратно не смогла. Даже Стиви это не всегда удается, а ему уже девять лет.

Жюли была умненькая девочка и умела найти хорошую сторону даже в том, из-за чего взрослые иногда сердились, например, если намочишь в ванне волосы и пижама спереди будет вся мокрая. Вот и сейчас она все равно промокла, значит, можно заткнуть ванну пробкой и посмотреть, как в ней будет плавать пластмассовый кораблик.

Когда вода поднялась до краев ванны, Жюли побежала в спальню родителей, выходившую окнами на фасад, и сообщила эту новость отцу. Он, наверно, не услышал. Прокряхтел или пробурчал что-то, но не проснулся. Потом она обратилась к матери, но та только застонала во сне и тоже не проснулась. Тогда Жюли пошла к Стелле, и Стелла, беспокойно ворочаясь на жаркой постели, протянула сквозь сон: «Уйди, надоела». А вода тем временем уже текла из ванной по коридору.

Жюли отлично знала, что совершила провинность. В прошлый раз, когда это случилось, ее пребольно шлепнули по руке, только она сказала, что совсем не больно. Вода у них в доме была чем-то таинственным. В иные дни казалось — трать ее сколько хочешь, не жалко. А потом папа с мамой вдруг начинали наводить строгости, и папа то и дело выходил из дому, где стояли баки, стучал по ним пальцами и прислушивался. Иногда лицо у него вытягивалось, и он говорил: «Если еще долго не будет дождя, плохо наше дело».

Жюли не хотела, чтобы ее опять шлепали по руке, поэтому она тихонько вышла через заднюю дверь и спряталась за дровяным сараем. Ничего не произошло, и она пошла было обратно к дому, но, увидев, что вода капает со ступенек крыльца, расплакалась так, точно ее уже нашлепали, и побежала вниз по склону прятаться в кусты за посадками малины. Отсюда ей был виден дом деда Таннера. Деда Таннера она очень любила. Он давал ей серебряное монетки на мороженое, а иногда, если приходил к ним обедать, приносил с собой кулечек конфет. Вон он, стоит в пижаме около своего дома.

Дед Таннер давно уже не вставал так рано. Когда-то он чуть не каждый день поднимался с зарей, но теперь в этом не было нужды. Дети его давно выросли и разъехались, жена, Марджори, несколько лет как умерла, неумолимый лес опять наложил свою лапу на его когда-то цветущую ферму: кизил и ежевика душили фруктовые деревья, в огороде пышно разросся щавель и овсюг, не надо было доить корову, кормить кур — ни кур, ни коровы не было. Молоко теперь привозил молочник, а яйца дед Таннер покупал в лавке. И осталось ему, по старой привычке, только вставать по утрам, а вечером ложиться, да еще вспоминать. Если бы не Бакингемы, жить было бы совсем скучно. Никому, даже самим Бакингемам, он не мог бы сказать, как много значат для него их трое детишек.

Сегодня он встал рано потому, что жара была удушливая, и солнце уже палило, и северо-западный ветер, не стихавший всю ночь, как и вчера, рвал с деревьев листья. Дед Таннер ненавидел северный ветер, ненавидел его всю жизнь. Дурной это ветер, он приводит в ярость мужчин, действует на нервы женщинам, пугает малых детей. Высокая трава, что растет у самого порога, высохла, как солома, в воздухе носится пыль и запах дыма. Скорее всего, именно запах дыма и поднял деда с постели и заставил выйти на улицу в пижаме.

В небе дыма не было видно, но он щекотал ему ноздри и проникал в сознание, гнал намять в далекое прошлое, к тому страшному часу, когда он один на один встретился с адом, и один с ним боролся, и один его победил. Он тогда усердно молился о том, чтобы переменился ветер, чтобы хлынул дождь, чтобы прибыла подмога, но помощи не было, и он справился один, а потом стоял на своем участке — весь черный, обгоревший, с непокрытой головой, мужчина в расцвете сил — и грозил кулаком небу.

Старый лесной житель, дед Таннер чуял запах эвкалиптового дыма, донесенный ветром от костра, который жгли за пятнадцать, за двадцать миль. Он чуял этот дым, видел его с закрытыми глазами, отзывался на него напряжением всех чувств. И сейчас он стоял неподвижно, всем существом воспринимая этот слабый, далекий сигнал опасности.

Да, где-то горит, а вокруг все высохло, поднеси спичку — вспыхнет. И всегда это случается вот в такие дни, когда бушует северный ветер, температура подскакивает, в горах так сухо, что треск стоит. В другое время года пожар легко залить водой, а в такой вот день любой огонек может в минуту превратиться в бедствие.

Уже много лет дед Таннер не видел настоящего дыма — бешеного, кипящего, черно-красного дыма от большого лесного пожара. Бывало, что горел кустарник, и часа два его не могли потушить, или фермеры палили траву под новые посадки, или рабочие выжигали бровку вдоль дороги. Бывало, что пожарные бригады перед наступлением летней жары расчищали огнеопасные участки в лесу (эти-то любят устраивать иллюминацию!). Но настоящего дыма он не видел вблизи с 1913 года. Он читал о серьезных пожарах, видел иногда по ночам далекое зарево, особенно в 1939 году, но эти времена, как видно, прошли, очень уж много везде стало народу.

Близость пожара всегда как-то подстегивала деда, но пугаться он зря не пугался. Он знал, что пожар, в отличие от землетрясения, или оползня, или извержения вулкана, можно остановить или повернуть. Люди понимающие умеют даже бороться с огнем при помощи огня. Так он и сам поступил в 1913 году и спас свою ферму, а у других, по соседству, все погибло. В тот день, 13 января, даже от Прескота ничего не осталось. Утром был городок как городок, а к вечеру — куча обуглившегося мусора, и вся семья Гибсонов сгорела заживо.

Тот ужасный день начался вот так же. И то же было число на календаре, тот же резкий северный ветер, тот же слабый запах дыма и жара все сильнее — до 112 градусов[2] в тени. А когда пожар перевалил через горы и обрушился в долину наподобие тысячи мчащихся бок о бок паровозов, тогда стало еще жарче — так жарко, что птицы на лету падали мертвыми, и трава загоралась чуть ли не сама собой, и запертые дома взрывались, и закипали ручьи.

Но это все было очень давно. Теперь такое невозможно. Теперь повсюду сотни пожарных, обученных, оснащенных быстроходными машинами с цистернами и рукавами. Они молодцы, знают свое дело. Теперь в эвкалиптовых и сосновых лесах прорублены просеки — широкие голые рубцы тянутся по склонам, там вся трава до последней былинки запахана в землю, а земля не горит. Теперь везде появились дома, фермы, а самые густые заросли, особенно опасные при пожаре, в большинстве расчищены (так, по крайней мере, все говорят). Теперь на высоких местах настроили водонапорных башен, а на западном склоне долины есть Прескотское водохранилище — восемь миль в длину и полторы, а то и больше, в ширину. Какой это пожар, спустившись из лесов, может поглотить миллионы тонн воды? Какой пожар может перескочить через водохранилище шириною в полторы мили?

Дым, который он почуял старым носом, скорее всего, не от лесного пожара. Сирен не слышно, и ночью их не было, это точно. Вся долина еще спит, только вот ветер. А может, это Фэрхоллы — они уж лет сорок как встают спозаранку — насовали в кухонную плиту сучьев с листьями.

…Фэрхоллы еще спали. Встал только Питер, но он отнюдь не топил кухонную плиту. Он купался в ручье, который дедушка, когда был помоложе, запрудил камнями, землей и стволами древовидных папоротников. Но дедушка строил запруду не для купания. Купаться в ручьях считалось неразумным. Около воды всегда водятся змеи, а под водой много коряг.

Питер был единственным внуком Фэрхоллов, единственным ребенком их единственного сына, и ни для кого это не было так ощутительно, как для самого Питера. Ему приходилось нелегко, потому что на нем были сосредоточены почти все мысли, и вся любовь, и все надежды семьи. Это был тяжкий груз, пригибавший его к земле. Почти все время все боялись, что с Питером вот-вот случится что-нибудь ужасное: что он убьется в автомобильной катастрофе, или утонет, или заболеет и умрет.

«Питер, осторожно!», «Питер, не ушибись!», «Питер, смотри под ноги», «Питер, ты здоров?», «Питер, скорее переоденься, ты весь промок», «Питер, давай я тебе разотру грудь», «Питер, сейчас придет доктор»…

Он прекрасно все понимал. Он понимал, что лишь очень редко их любовь приносила ему радость, обычно она внушала ему тоскливый страх. Это относилось и к родителям, и к старикам. Иногда он спрашивал себя: неужели вот так же, в таком же состоянии непрерывной тревоги, рос его отец?

И все же Питер в тринадцать лет был здоровым и крепким мальчиком, только вот упорно не толстел. С тех пор как он себя помнил, он проводил две недели января — вторую и третью — у деда с бабкой, и почти всякий раз дедушка встречал его словами: «Мы тебя тут живо откормим». Дедушка и бабушка совсем не менялись. Они всегда выглядели одинаково, всегда говорили одно и то же, всегда душили его своей любовью, разве что удавалось хитростью избавиться от них на некоторое время. Они и не догадывались, что он уже несколько лет рано утром бегает купаться в ручье, если погода жаркая. Конечно, только при этом условии, потому что вода в ручье даже лётом очень холодная. У него все тело покрывалось гусиной кожей, но удовольствие было огромное. Нырнуть в ледяную воду — все равно что вырваться из тюрьмы.

Ручей был его тайной: ведь если кто узнает, тогда конец. Он никому об этом не рассказывал, даже Стелле Бакингем. Иногда ему казалось, что это очень нехорошо с его стороны, потому что Стелла была совсем особенная, не такая, как другие девочки, а уж о мальчиках и говорить нечего. Стелла — единственная в своем роде. Для Питера она всегда была такой и, может быть, всегда будет. При мысли о ней Питеру стало грустно. Что он тут будет делать целую неделю после того, как Стелла уедет к морю?

Стелла беспокойно заворочалась во сне. Почему-то она знала, что спит. Она как бы видела себя со стороны: простыни, как всегда, сбиты в комок, подушка, как всегда, на полу, одна рука, как всегда, болтается, свесившись с кровати. Понимала Стелла и то, что ей надо проснуться, что если она не проснется, дом уплывет в море. Дом должен бы быть привязан к молу, но Жюли развязала канат, а снова завязать не может.

Стелла разомлела от жары и никак не могла очнуться. Через какое-то время она осознала, что сидит в постели и стрелки часов на ее туалетном столике показывают двадцать минут шестого. Во рту у нее пересохло, голова тяжелая. Чувство было такое, точно ее всю ночь пекли в духовке. А между тем она слышала звук воды, как будто журчание горного ручейка. Потом откуда-то издалека до нее донесся голос Жюли:

— Стелла, Стелла, я не могу завернуть кран!

Стелла вскочила с постели. Мокрый ковер хлюпнул у нее под ногой.

— Ли! — вскрикнула она. — Мама! Папа!

Она выбралась в коридор. Везде вода. Слышно было, как она льется из ванны на пол, видно, как она бежит по коридору в ее комнату, в комнату Стиви, даже в кухню.

— Ух ты!.. Папа! — закричала она во весь голос. — Папа!

Она завернула краны над ванной и стояла в растерянности, босыми ногами в воде, не зная, что делать дальше. Она чувствовала себя слабой, никчемной и очень несчастной. Ей казалось, что теперь весь день пошел насмарку, что какие-то злые силы задумали помешать им вовремя уехать к морю. Она услышала голоса родителей, и Стиви спросил из своей комнаты:

— Что там случилось?

— Вода! — крикнула она. — Везде вода!

Отец сунул голову в дверь ванной. Вид у него был небритый, усталый.

— Ну и ну! — сказал он. — Это кто же натворил?

— Наверно, Жюли, — вздохнула Стелла.

— Вот дрянь! Я с нее шкуру спущу. Уж будьте уверены: когда воды мало, обязательно что-нибудь такое случится. — Он оглядел залитую водой комнату и почесал в затылке. — Пока баки пустые, нельзя уезжать. Особенно в такую жару.

Стелла совсем загрустила. Об этом осложнении она и не подумала.

— Ой, неужели носить ведрами из колодца, от деда Таннера, как в прошлом году?

— Очень возможно, что и придется. Поносишь, не принцесса.

В прошлом году это было ужасно. Таскать ведра в гору было так тяжело, такая трудная работа, и казалось, конца ей не будет. Стелла совсем приуныла.

— Пробку из ванны лучше не вынимать?

— Правильно, — сказал отец, — Надо беречь каждую каплю, все меньше будет таскать. Брось-ка мне тряпки. Принимаемся за уборку.

Миссис Бакингем, не подходя к ванной, оплакивала свои ковры.

— Придется вынести их наружу. Хоть бы высохли поскорее! Хорошо хоть, день жаркий. На что-нибудь и жара пригодится. Вот несчастье, честное слово!

— Просто свинство, — поддакнул мистер Бакингем.

Никто не мог отнестись к этому происшествию легко — очень уж было рано.

— Вот не знаю, может, накачать баки из ручья, если только этот злосчастный насос работает. С ним никогда не знаешь… А где Жюли?.. Жюли!

Стиви вышел из своей комнаты, осторожно ступая и протирая кулаками глаза.

— Это что? Откуда столько воды? Что ли, пошел дождь?

— Стиви, — сказала мать, — позови-ка Жюли. Наверно, она на улице. Да захвати там два ведра. Ужас какой-то! И так жарко! Просто не знаю, как и приступиться к этому потопу.

— Вот дрянь! — воскликнул мистер Бакингем. — Она еще тут кораблики пускала. Ох и попадет ей на этот раз!

— Она мне говорила, — сказала Стелла, — а я думала, это мне снится.

— Говорила? И ты пропустила мимо ушей? Ну, знаешь ли…

— Я еще спала, папа… Я не могла…

Вернулся Стиви с ведрами. Он все еще до конца не проснулся.

— Я не нашел Жюли. Она не откликается.

— Где-нибудь прячется. Ты обуйся, сынок, и поди поищи ее. Далеко она не могла уйти. Знает, отлично знает, что провинилась. Дрянцо этакое…

— Папа, — сказал Стиви неуверенно, — по-моему, пахнет дымом.

— Дымом? Каким еще дымом?

— Я не знаю.

— Стиви, — сказала мать, — тебе дали поручение — найти Жюли. Пойди оденься и сделай это. И ты помоги ему, Стелла.

— Странно, — сказал, мистер Бакингем, — мне тоже показалось, что пахнет дымом. А ты его не видел, сынок?

Стиви покачал головой.

— И по-моему, пахнет, — сказала Стелла. — Как в прошлом году, когда пожарники палили лес у Джорджей.

Наступило молчание. Все четверо — мужчина и мальчик, женщина и девочка — стояли в воде замерев, и никому не хотелось продолжать этот разговор, Стиви, между прочим, потому, что он вообще не понимал, о чем речь. В каждом из них было что-то от страуса: о том, чего не видишь, можно не волноваться.

— Надо браться за уборку, — сказала миссис Бакингем, — а то мы и в полдень не выедем.

— Да, да, сейчас, — сказал ее муж.

Он протопал по воде в кухню, а оттуда на заднее крыльцо. Он был вполне готов к тому, что увидит на небе дым, однако ничего не увидел. Небо, пожалуй, не такое ясное, как должно бы быть, но это, наверно, от ветра, от пыли. Горячий ветер стегнул его по лицу как хлыстом, громко загудел в высоких деревьях. Мистер Бакингем оглянулся: за ним стояла Стелла.

— Если где и горит, дочка, так, очень далеко отсюда. Думаю, что тревожиться нечего. А вообще день скверный, никудышный день. Особенно для ягод. Теперь весь урожай погибнет. Джорджи больше всех пострадают. Надо бы пойти к ним часа на два, помочь обирать малину. Я бы пошел, да уж очень у старика Джорджа нрав колючий, ну его к черту!

…Джорджи обирали малину, продвигаясь между длинными рядами кустов, которые гнулись и мотались на ветру, уже ослабевшие, с вянущими листьями.

Все трое Джорджей были здесь — отец, сын Джон и дочь Лорна, — в поту и в пыли, с руками, кровавыми от мякоти переспелых ягод, которые от малейшего прикосновения превращались в кисель. Они пришли сюда с первыми лучами зари — не потому, что любили рассветы, а чтобы спасти то, что еще оставалось от урожая, до того как солнце высосет из него все соки. Но в сущности, это уже произошло. Урожай был нищенский, бубнил себе под нос старик Джордж. Человек работает как проклятый, а результат? Ветер как из пекла в половине шестого утра да недотепа-сын, у которого одно в голове — вскочить на мотоцикл и гнать в город, недотепа-сын, для которого всякие героические подвиги и запах дыма важнее, чем вид малины, гибнущей на кустах: учует дым — и уже рвется со сворки, все равно как собака, когда учует лисицу.

— Брось ты мне рассказывать про этот дым! — прохрипел старик Джордж. — Если где и горит, пусть другие тушат. У нас своих забот хватает.

Джон держался иного мнения. Ограниченность и корыстолюбие отца бесили его.

— Если где горит, — возразил он, — мое место с ребятами. Это мой долг: я бригадир. Что они подумают, если бригадир не явится?

— А мне плевать, что они подумают! Твое место здесь, при мне. Твой долг — вот эта ферма. В такую жару ты прежде всего фермер. Это твой хлеб насущный. Это, а не борьба с пожарами…

Вчера сто один градус в тени, позавчера — девяносто девять, а перед тем девяносто семь, этого никакая малина не выдержит, разве что по оврагам, где влаги больше и перегной глубже. У Джорджей малина росла на открытом месте, на покатом склоне холма: овраги они использовали так долго, что малина там больше не желала расти — в почве завелась какая-то болезнь и кусты погибали. Так случалось у всех, но старик Джордж и в этом видел личную обиду, нанесенную ему судьбой. Будь малина в овраге, она бы уцелела.

— Тебя не вызывали, — проворчал он. — Никого не вызывали.

— Разве отсюда телефон услышишь? Может, и вызывали.

— Сирену-то услышали бы. А сирены не было.

— И это неизвестно, — сказал Джон, чувствуя себя преступником. — При таком ветре звук могло отнести.

Старик повернулся к дочери:

— Ты сирену слышала?

Лорна ничего не слышала и вынуждена была это признать, хотя всей душой сочувствовала брату.

— Вот видишь, — сказал отец. — У нее уши самые из нас молодые, а она тоже не слышала. Не дым это вовсе, а жара, просто жара. Сок в деревьях закипает.

Лорне хотелось сказать: «Не говори глупостей. Не веди себя как безмозглый старик. Не заставляй за себя стыдиться», но она не могла этого сказать и никогда не сможет. Не может она обижать отца, он и так достаточно обижен жизнью, ей-то это известно. Старик Джордж с малых лет был неудачником, не знал удачи ни в чем, разве только в детях. Джон был прекрасным сыном, а уж Лорна, при такой-то матери… это казалось просто чудом.

Лорна была умная, спокойная, бесконечно терпеливая, и в летние месяцы это было особенно важно. На ней держалась вся семья, потому что мать ее была больна, — как говорили, на нервной почве. Она была слабая женщина, не приспособленная к тяготам жизни. Если бы она вышла замуж за банкира или обеспеченного торговца и жила в относительном достатке, она, возможно, и не заболела бы. Но она вышла замуж за фермера гораздо старше ее годами, за мелкого фермера, чье благосостояние целиком зависело от капризов погоды. Врачи говорили, что она поправится, но ей нужен полный покой, долгое пребывание в санатории. Лечением была и сама Лорна — ее мать знала, что может не беспокоиться за мужа и за сына, если оставит их на попечении дочери. Она всегда много требовала от Лорны — пожалуй, слишком много, но такая уж она была женщина. Она так и не осознала, что все детство Лорны обернулось каторгой — каторжной работой в доме и на участке. Старик Джордж тоже не сознавал этого, но по другим причинам. Он считал, что дети должны исполнять свой долг. Жизнь — не забава, а борьба, и все обязаны в этой борьбе участвовать.

«Тиран этот Джордж, — говорили люди, — а дети у него, наверно, растяпы, не то уж давно бы взбунтовались». (В душе-то люди не были в этом убеждены. Стойкая преданность Джона отцу едва ли указывала на слабость характера.) Что касается сверстниц Лорны, ее школьных подруг, то их и подругами можно было назвать только с натяжкой. Дружбы не получалось, потому что ей вечно нужно было что-то делать дома, и даже когда она обещала где-нибудь о ними встретиться, то либо опаздывала, либо не появлялась вовсе. «С Лорной Джордж неинтересно, — говорили они, — вечно подведет». (И Стелла иногда так говорила, сердито и раздраженно. Правда, ее раздражала не сама Лорна, а что-то, что в ней чувствовалось чужое, что-то неавстралийское, хотя значения этого слова она не могла бы объяснить.)

Особенно неудачно для Лорны получилось то, что время школьных каникул совпадало со временем сбора малины. Малина, как и морковь, считалась важнее каникул, важнее всего на свете. С молодой морковью сплошное мучение в декабре и январе: за один день могут погибнуть десятки тысяч нежных всходов. Жаркое солнце и ветер могут запечь их в земле, и когда такое случалось, Джорджей ждала полуголодная зима, потому что морковь они заготовляли на зиму. Зимой она их кормила.

День и ночь из недели в неделю дизель-мотор на берегу ручья качал воду и крутились поливалки, спасая морковь от зловредной жары и ветра, которые, как нарочно, старались ее погубить. Каждые три часа, днем и ночью, поливалки нужно было переставлять с места на место. Это была нескончаемая, выматывающая работа, которую Джон и его отец делали по очереди. Когда не было дождя — а дожди в это время года выпадали редко, — им ни одной ночи не удавалось проспать спокойно. А с наступлением настоящей жары они чуть свет уже были на ногах — обирали спелые красные ягоды, до того как жгучее солнце сморщит их и высушит и они потеряют всякую ценность.

Это была не жизнь, а какая-то сумасшедшая гонка. Мистер Джордж обходился без наемных работников, а ягоды всё поспевали, и чем жарче было, тем они поспевали быстрее, и наконец, вот как сейчас, поспели все сразу. Мистер Джордж не нанимал работников, уверяя, что они топчут клубнику и ломают малину. Больше напортят, чем наработают. Но главное, ему не улыбалось им платить. Он говорил, что не может позволить себе такой роскоши. Так оно, вероятно, и было, но и это тоже послужило причиной болезни, от которой страдала мать Лорны. Лето с его непосильным трудом она ненавидела мрачной ненавистью. Возможно, врачи это поняли, возможно — нет, как бы там ни было, ее увезли из дома, и она вкушала блаженный отдых в санатории, а Лорна (в четырнадцать с половиной лет!) стряпала, убиралась, стирала, помогала собирать ягоды и урывала себе по полчасика от каникул, когда разрешал отец.

Джону было тяжело сознание, что его сестренке живется так трудно и скучно. Слишком она терпеливая, слишком добрая. Не следовало бы девочке ее лет быть сейчас на огороде, — ведь она к тому же готовит, и полы моет, и мало ли что еще. Ей бы еще спать сладким сном, а она вон портит себе руки соком переспелых ягод, размазывает по лицу грязь и пот всякий раз, как откидывает упавшие на глаза волосы.

Отец его — упрямый старый дурак. Он и черное назовет белым, лишь бы настоять на своем. Всякий разумный человек признал бы, что урожай погиб, и постарался бы свыкнуться с этой мыслью. Если бы еще от помощи Лорны был какой толк, ну пусть бы работала, по ведь это бессмыслица: заставлять ее работать — так же нелепо, как отрицать, что пахнет дымом. Звонили там или не звонили, но Джон-то знал, что должен явиться в бригаду. В такой день его место там. Другое дело, если бы он жил и работал в ста шагах от ближайшей пожарной станции. А он живет и работает за три мили. По экстренному вызову не поспеть. Другим добровольцам придется ехать без него, а это все равно как если корабль выйдет в море без штурмана.

— Послушай, папа, — сказал он. — Зря мы теряем время. Какого черта обирать эту гадость?

— Будешь обирать, пока я не разрешу кончить, — сквозь зубы процедил отец.

— Все равно ее не примут, — Джон сказал это не из упрямства. Он знал, что говорит. — Пока за ней приедет машина с завода, она гроша ломаного не будет стоить.

— Еще чего! Ягода у всех такая. Если завод ее не будет принимать, так вовсе без сырья останется. Не пойдет на компоты — пустят на джем.

— Из таких ягод джема не делают.

— Видал я, из чего они делают джем.

— Право же, папа, — сказала Лорна, — может, не стоит больше рвать. Она вся под пальцами расползается.

— И ты против меня? Мало мне, что я должен выслушивать твоего братца. Ты же знаешь, сколько нам стоит болезнь твоей матери. Урожай нужно снять, хоть лопни!

— По-моему, пора маме перевестись в бесплатную лечебницу, и доктор так говорил. Пусть ей это не нравится, что же делать. А так ведь тебе не под силу, папа.

— Я сам знаю, что мне под силу, а что не под силу. Когда мне понадобится твой совет, Лорна, я его попрошу.

Нет, спорить с ним безнадежно. Всегда кончается скандалом. Всегда побледнеет как полотно, и лицо такое изможденное, что смотреть страшно. Что-то в нем есть, чего не сломишь, хотя глубоко внутри он так устал, что уж и спорить еле хватает сил. Не иначе как он в конце концов убьет себя, а не то свалится замертво, не сумев вовремя сдаться на какой-нибудь разумный довод.

И они продолжали собирать малину, продвигаясь голова в голову каждый по своему ряду. Старик знал, что малина негодная, но какой-то бес не давал ему остановиться, все твердил ему, что, может быть, на заводе малину увидят только завтра, может, обвинят шофера, что растряс ее по дороге, может, все-таки примут и такую, — мало ли найдется причин. А потом он услышал сирену.

Настойчивый, требовательный вой пронесся над оврагами, прорываясь сквозь шум ветра. Звук был сперва слабый, потом окатил их, как волна. Теперь уж отрицать было бесполезно. В ответ на этот звук что-то поднималось внутри, подступало к горлу, как тошнота.

— До скорого, — сказал Джон.

Он не оправдывался, не просил разрешения уйти. Сирена еще не смолкла, а он уже бежал между рядами кустов вверх, к дому. Отец смотрел ему вслед, слишком подавленный, чтобы возражать, чтобы хотя бы попробовать его вернуть. Он стоял неподвижно, обливаясь потом, и последние его силы словно уходили через ноги в землю.

— Лорна… — выдохнул он. — Ох, Лорна…

Может, он и не хотел этого, но его вздох связал ее как цепями. Придется ей терпеть до конца. Придется занять место Джона. Придется обирать малину, пока не потеряешь сознания от жары или отец не сдастся.

3. Пожарная тревога

Питер Фэрхолл услыхал сирену, когда поднимался от ручья к дому. Он осторожно шагал между рядами молодых гладиолусов, посаженных садоводом, который арендовал у Фэрхоллов несколько акров земли. Дедушка уже давно сам не обрабатывал свой участок.

Сигнал пожарной тревоги Питер слышал в лесу впервые, но сразу понял, что это такое, и остановился как вкопанный.

Он не раз думал, каково это было бы — услышать сирену, когда есть настоящая опасность, когда все вокруг сухое, как в пустыне, и знаменитый северный ветер вот-вот раздует кромешный ад. Теперь он это узнал. Но, узнав, не поверил. Пожар? Как он может случиться? Пожары бывают в газетах, а не в жизни. Между газетной страницей и настоящей жизнью большая разница. Разница не в расстоянии, не во времени разница между тем, что случается с другими, и тем, что может случиться с тобой.

Но сирена все выла то громче, то тише, то опять громче, и Питер почувствовал, что ему не по себе, что он растерялся, точно разом иссякла та нормальная, бездумная сила, что должна бы толкать его дальше вверх по склону, к дому. Он перестал двигаться. Он почти перестал дышать.

Пожар в такой день — это, наверно, очень опасно. Пока никаких признаков пожара нет, но, может быть, он, сам того не сознавая, уже некоторое время чувствовал запах дыма. Он видел ясный горизонт миль за пять на юге и на западе и туманный горизонт миль за двадцать на востоке. Взглядом он за несколько секунд обвел эту огромную дугу и не увидел ничего похожего на облако дыма. Только с севера горизонт загораживала горная гряда. Там и вправду мог быть пожар — небо там было какое-то другое: ярче, белее. Да и с солнцем, на которое он старался не смотреть, творилось что-то странное. Между глазами и солнцем точно была натянута прозрачная пелена, как из тончайшего шелка. И вой сирены объяснил ему, что это значит.

Он поежился. Странное чувство охватило его. Он словно увидел огненный горизонт и огненное небо. Даже ощутил, что на него пышет жаром, таким нестерпимым, что заслезились глаза. Он видел горы, объятые пламенем, деревья, горящие, как лес исполинских свечек, но в то же время видел их и такими, как они были, — пыльно-зелеными и коричневыми, растрепанными ветром, такими, какими видел их в ветреные январские дни, с тех пор как себя помнил. Глупая, страшная мысль. Как он мог выдумать такое? Уж не хочется ли ему, чтобы это случилось? Но какая это была бы картина, какое невероятное зрелище: горит земля, горит небо, люди спасаются бегством. Он ясно видел черные фигуры на фоне пламени, как они бегут, нелепо размахивая руками. Сам же он существовал отдельно, смотрел со стороны. Как в кино. Знаешь, что это не на самом деле и актеры останутся живы и невредимы, даже если пожар настигнет их и поглотит.

Но вой сирены не умолкал, он словно плавал в воздухе, то близкий и явственный, а через минуту — далекий, еле слышный. Так корабль в бурном море то взлетает ввысь, то проваливается в пропасть между волнами.

— Питер!

Может быть, это ветер шутит шутки — противный ветер, что гудит в вершинах, беснуется, поднимает фонтанчики пыли с каждого незаросшего пятачка земли, заставляет птиц выделывать на лету причудливые зигзаги, срывает листья с деревьев, отламывает сухие сучья и швыряет их наземь.

— Питер, Питер, сюда!

Он и в первый раз слышал бабушкин голос, но откликнуться не было сил. Обернувшись, он увидел, что она стоит возле курятника.

— Иду! — крикнул он, хотя идти не хотелось ужасно.

Словно вторглись в его личную жизнь, словно прервали на самом интересном месте, когда он читал письмо, которого долго ждал. Требовательный голос бабки что-то разрушил.

— Скорее, скорее! — кричала она.

— О, чтоб… — пробормотал Питер. — Ну, чего там? — отозвался он. — Что случилось?

— Ты что, не слышал сирену? Пожар. Надо тебе ехать домой.

Он ощутил внезапную утрату, точно у него отняли что-то очень ценное.

— Ой, нет, — сказал он. — Вот уж нет. Чего ради?

Вверх по дороге с воем пронесся мотоцикл, а за ним — хвост оранжевой пыли. Он мелькнул за деревьями, взревев, одолел бугор и скрылся. Питер знал, кто это. Джон Джордж. Он-то едет не домой. Он едет делать нужное дело, как мужчина. Впрочем, Джон и есть мужчина, а не какой-то изнеженный мальчишка.

Стелла тоже услышала сирену. Она стояла в овраге, недалеко от ручья, где у ее отца был установлен насос — насос, который всегда портился, когда был нужен, а когда не был нужен, работал. Ручей был не тот, что протекал за домом Фэрхоллов, а другой.

Стелла искала Жюли и сейчас вдруг со страхом подумала, что Жюли и впрямь могла зайти далеко и заблудиться. До сирены эта мысль не приходила ей в голову: ведь Жюли, когда набедокурит, всегда прячется — замрет где-нибудь и молчит. Можно звать ее до хрипоты, стоя от нее в нескольких шагах, и не догадаешься, что она рядом. Жюли отмалчивается, пока не решит, что гроза миновала, пока в голосе, который ее зовет, не зазвучит усталость. Найти Жюли, когда Жюли знает, что на нее сердятся, — это почти невозможно.

На минуту Стелла испугалась. Лес вдоль ручья был густой и дикий, и дед Таннер говорил, что там есть старые шахты — правда, их никто не видел. Вот будет ужас, если Жюли заблудится и случится пожар! У Стеллы вырвался тревожный стон. Никогда еще ее не посещали такие мысли, но ведь никогда еще она не слышала пожарной тревоги в такое вот душное летнее утро. Она громко выкрикнула имя Жюли. Вернее, она хотела выкрикнуть его громко, но голос у нее сорвался. Единственным ответом был донесенный издали ветром крик Стиви:

— Ого! След вомбата!

Стиви всегда так. Помощи от него не жди. Вечно он забывает, зачем пошел, и начинает выслеживать птиц или кроликов, а не то переворачивать камни — нет ли под ними жуков или блестящих черных червей с желтыми полосками.

— Стиви! — крикнула она, — Сирена! Неужели не слышишь?

Молчание. Стиви не было видно. Она не знала, где он, наверно, пустился по следу за вомбатом, а все остальное вылетело из головы. Потом она услыхала, как он выбирается из лесу, на удивление близко от нее, и он появился на опушке.

— Эй, Стелла! — заорал он, — Сирена!

Он стоял расставив ноги, разведя руки, точно собирался схватиться с противником.

— Сирена! — взвизгнул он. — Пожар! — И побежал вверх по склону оврага.

— Стиви! — крикнула Стелла, — Назад! Нам надо найти Жюли!

— А ну ее! — прокричал Стиви, или так ей показалось: ветер ревел в деревьях и расслышать что-нибудь было трудно, — Сама ищи! Я хочу посмотреть пожар…

Разве его остановишь? И звать бесполезно, только время тратить. Вон он мчится со всех ног, да и не услышит ничего при таком ветре.

Она была одна, вокруг нее бешено раскачивались деревья. А сирена словно выла у нее в груди.

— Жюли! — закричала она в отчаянии, — Где ты? Отзовись! Шлепать не будут. Отзовись, миленькая!

Стиви выбрался из оврага и увидал под яблоней родителей. Папа в шортах и в майке, мама в халате. В халате она казалась очень высокой и тонкой, хотя на самом-то деле была не такая. Она крепко, чуть не судорожно стискивала папину руку, но это Стиви не удивило. Папа с мамой вечно цепляются друг за дружку, точно боятся, что либо он, либо она вот-вот улетучится.

— Ух! — выдохнул Стиви, запыхавшись, — Пап, где горит?

Наверно, они его услышали, но, но своему обыкновению, не обратили внимания, пока он не подбежал к ним, красный, взволнованный, и не запрыгал перед ними на месте.

— Не знаю, — ответил отец. — Где-то на севере. Неважно, где именно. Где бы ни горело, все скверно.

— Скверно? — Стиви не понимал, что тут скверного. В его представлении пожары устраивали пожарные команды, обычно вечером, когда спадала жара, и все стояли, смотрели на искры и на отблески в листве и говорили: «Как красиво!»

— А нам туда можно? — спросил он. — Поедем, ну папочка! Ну пожалуйста, поедем!

Отец не отзывался. И тут они услышали мотоцикл. Он с воем пронесся вверх по дороге, и Стиви, бегом обогнув дом, застыл, в восхищении созерцая облако пыли.

— Ого! — сказал он, — Вот это езда… Джон поехал! — заорал он. — А почему нам нельзя?

Отец хмурился, вид у него был озабоченный.

— Да, началось, — сказал он. — Это Джон, правильно. И надо же — как раз сегодня.

— Убьется он, если будет ездить с такой скоростью, — сказала миссис Бакингем.

— Папа! — орал Стиви. — А мы поедем?

— Замолчи, — оборвала его мать. — Никуда ты не поедешь. Никто никуда не поедет.

Мистер Бакингем решительно высвободил руку из пальцев жены.

— Пожалуй, выведу машину и погляжу. Скорей всего, только проеду до конца подъема. Надо узнать, что там творится.

— Не согласна. Если хочешь узнать, что там творится, позвони по телефону. Позвони в пожарную команду. Или, если не хочешь их тревожить, — Коллинзам.

— Коллинзов уже неделя как нет, — отвечал он терпеливо, — Ты это не хуже моего знаешь.

— Тогда позвони Биллу Робертсону. Он всегда говорит, что он нам друг. От него все видно.

— Утихни ты, бога ради… — сказал мистер Бакингем.

Стиви удивленно смотрел на мать. Она была какая-то незнакомая.

— Папочка, — сказал он, — мы поедем? Ну поедем же!

Отец, словно только что заметив мальчика, усмотрел в нем выход из затруднения.

— Беги один, сынок. Добежишь до конца подъема и, если дым близко, мчись со всех ног обратно. Во всяком случае, ты вернешься раньше, чем я успею кого-нибудь поднять по телефону. Ну, марш!

Стиви взглянул на мать и тут же пожалел об этом, потому что она сказала сдавленным, напряженным голосом:

— По-моему, не надо его посылать. По-моему, это неумно.

— О господи! — сказал мистер Бакингем. — Неужели ты думаешь, что я бы его послал, если бы была хоть какая-нибудь опасность? Если бы была опасность, небо было бы черное. Ты просто паникерша. Беги, Стиви, беги.

Стиви побежал. Довольно с него споров. Но вслед ему донесся резкий, пронзительный голос матери:

— А Жюли? Где Жюли?

— Все в порядке! — крикнул он через плечо. Он вовсе не собирался врать. Просто Жюли отодвинулась в прошлое и сейчас не имела значения. — Там с ней Стелла!

— Что он сказал? — спросила женщина.

Мистер Бакингем, все еще расстроенный, тоже не расслышал слов Стиви.

— Кажется, она со Стеллой, — проворчал он и побрел в дом, к телефону. Про воду он, конечно, успел забыть. Она захлюпала у него под ногами. — Черт! — выругался он, — Недурно начинается выходной день! Можно насладиться заслуженным отдыхом.

Стиви ковылял в гору, к верхней точке длинного холма. Бежать он больше не мог, потому что очень больно закололо в боку. У него уже давно не кололо в боку — с прошлого года, когда он попробовал пробежать четверть мили на Прескотском стадионе во время школьных состязаний. Большие мальчики так бегали, и Стиви решил, что и он сможет.

Пробегая мимо калитки Фэрхоллов — участки их были прямо через дорогу, но калитки приходились в разных концах, — Стиви подумал: а Питер знает про пожар? Может, забежать и сказать ему? Нет, лучше сначала побывать там и удостовериться. С такой интересной новостью нужно носиться из дома в дом, дубасить во все двери и орать: «Эй, эй, эй, про пожар слышали?» Но бежать вниз и дубасить к Джорджам нет смысла, потому что они уже знают, и к Хобсонам дубасить нет смысла, потому что они на море со своим прицепом, и к Пинкардам бежать нет смысла — далеко, да и не приезжают они по субботам из города раньше одиннадцати часов, а то и совсем не приезжают.

Ух, не повезло им, всем этим людям, что их здесь нет. Не увидят пожара. Даже Коллинзы и те уехали, хотя Коллинзы — другое дело. К ним в дверь не подубасишь, потому что они богатые, а к богатым в дверь не дубасят. И папе это бы не понравилось — ведь он каждый месяц проверяет их книги, а папа говорит, что с клиентами надо держаться вежливо, но не фамильярно. Если слишком подружиться, они, чего доброго, забудут заплатить. Папа уже сколько лет работает бухгалтером, и он всегда говорит, что, когда у людей туго с деньгами, они не платят именно друзьям. Можно бы, пожалуй, стукнуть к Робертсонам, подумал Стиви, но очень уж до них далеко — пока добежишь, совсем вымотаешься. Да, до Робертсонов, напротив водохранилища, это еще дальше, чем обежать стадион.

Билл Робертсон, торговец горючим, слышал, что телефон упорно звонит. Он нащупал под подушкой часы, вгляделся в циферблат. Только без двадцати шесть. Как будто так. А может быть, половина девятого? Кто будет ему звонить в без двадцати шесть утра? Значит, половина девятого. Проспал. Ему смутно помнилось, что он хотел встать пораньше, но зачем — это он забыл.

Он с трудом приподнялся и спустил с кровати ноги. Все тело ломило. Ужасная выдалась ночь. Три раза пришлось вставать к ребенку — жене стоит только закрыть глаза, ее пушкой не разбудишь. Он ощупью прошел в прихожую и взял трубку.

— Это Билл? — спросил чей-то голос.

— Да, да. Кто говорит?

— Дон Бакингем.

— Кто?

— Бакингем, Бакингем. Дон Бакингем.

— А, да. (Какого черта понадобилось от него Бакингему? Они почти и не знакомы.) Да… — протянул Билл. — Что надо?

— Пожарная тревога, Билл. От нас ничего не видно. Где горит, в вашей стороне?

— Тревога? Я не слышал сирены.

— Это понятно, ветром относит.

— Когда это было? — Билл с усилием пришел в себя.

— В полшестого. Несколько минут назад.

— В полшестого?

— Извини, что звоню так рано, Билл. Это все жена. Сам знаешь, женщины. Почуют дым — и сразу…

— Да, да, знаю. Только здесь никакого пожара нет.

— Ты уверен? Из дому выходил?

— Да, да. Никакого пожара. Ну, до свиданья.

Билл положил трубку и прислонился к стене. По натуре он был не грубый человек. Просто устал от душной, почти бессонной ночи. Полшестого! Это надо же, какое нахальство, в такую рань звонить незнакомому человеку! Ну хотя бы и не совсем незнакомому. Раз в год, когда приходит время платить подоходный налог, Бакингем является ревизовать его книги, но разве это оправдание, чтобы среди ночи поднимать человека с постели?

Ночь-то, положим, прошла. Было совсем светло, и ветер хлопал по шторам в гостиной, стучал оторвавшимся куском железа на крыше сарая. Билл отворил наружную дверь, выглянул на слепящее утреннее солнце. Никаких признаков пожара. Мучитель этот Бакингем. Просто ему что-то почудилось.

Кряхтя, он двинулся обратно к постели. Теперь он вспомнил, почему хотел встать пораньше. Сразу же, с утра, нужно было доставить бочку дизельного топлива Джорджам — старик сказал, что забыл вовремя дать заказ и горючего ему до вечера не хватит. Все врет. Потому не дал заказ, что скуп — не любит тратить деньги, всегда откладывает до последней минуты. А все равно еле сводит концы с концами. Не мог запасти горючего, чтобы хоть до понедельника насос у него работал. Ну ладно, не в полшестого же к нему ехать, и в восемь успеется.

Билл Робертсон лег в постель и задумался. Может, надо было посмотреть повнимательнее? Пожар — это не шутка, да и Бакингем как-никак не круглый идиот. Он прожил в Тополях много лет, дольше, чем сам Билл, и, уж конечно, складу горючего пожар особенно страшен. Надо думать. Бакингем звонил с лучшими намерениями.

Билл снова встал с постели, надел халат и шлепанцы. И тут осознал, что за ним наблюдают.

— Ты чего встал? — спросила жена.

Он скорчил гримасу и пошел к двери.

Стиви одолел подъем и остановился возле пустующего поля, рядом с участком деда Таннера, недалеко от поперечной дороги, которая в одну сторону вела в лес, а в другую — в Прескот. Тут было самое высокое место на много миль в округе. Это были как бы отроги горной гряды, что загораживала вид на север и запад, конец предгорий в этой части округа Прескот. Позади Стиви местность постепенно понижалась в направлении главной долины, пролегавшей между этой грядой и следующей, милях в двадцати к востоку.

Отсюда Стиви увидел дым. Дым поднимался на севере, как широкая кипящая грозовая туча, поднимался из-за гор огромной коричневой тучей с разорванными ветром краями далеко за тем концом Тополей, где жили Коллинзы и Робертсоны, далеко за шоссе и водохранилищем, далеко за не видными отсюда местами, про которые Стиви только слышал, где-то по ту сторону гор.

— У-у, — сказал он, — ничего не выйдет. Слишком далеко. Нипочем меня папа туда не повезет.

Он подобрал камешек, швырнул в ствол дерева. Промахнулся. И когда уныло побрел обратно под гору, вспомнил, что сегодня они едут на пляж. Мама еще вчера вечером говорила, что утром всем придется помочь со сборами, выехать надо не позже половины одиннадцатого, чтобы поспеть в пансионат в Оленьих Песках ко второму завтраку. Отпуск они всегда проводили в Оленьих Песках. Чудесное это место! Стиви совсем приободрился. В боку уже не кололо, и он вприпрыжку пустился под гору, к дому.

Когда он поравнялся с калиткой Фэрхоллов, Питер окликнул его с веранды:

— Стиви, это ты?

— Я, — ответил Стиви и подбежал к калитке.

— Ты откуда?

— Бегал наверх посмотреть пожар.

Стиви и не заметил, какой у Питера несчастный вид и что на нем городской костюм.

— Ну и как там?

Стиви презрительно скривил губы.

— Ничего особенного. Где-то далеко за горами. Ничего не видно, только немножко дыма.

— Значит, опасности нет?

— Опасности? — пискнул Стиви. И слово-то девчоночье. — Просто небольшой пожар. Скоро потушат.

— В такой день потушить пожар не так-то легко.

— А ты когда-нибудь видел пожар? — спросил Стиви с ноткой превосходства в голосе.

— Нет.

— Ну вот, а я видел. Их очень даже легко тушить. И смотреть интересно.

— А бабушка говорит по-другому, — сказал Питер, — Мне надо ехать домой, в город.

— А мы едем на пляж.

— Все-таки едете?

Стиви удивился:

— Конечно. А что?

— Ну, пожар и вообще… Твой папа не боится оставлять дом?

Стиви возмутился:

— Только последний трус может бояться пожара!

— Я-то не боюсь, — сказал Питер.

— Так чего ж уезжаешь?

— Бабушка говорит, что надо.

— Ехать домой из-за пожара? Ну-ну! Она что, думает, ты девчонка?

Стиви даже ужаснулся при этой мысли, а Питер ощутил ее как пощечину. Через секунду Стиви осознал, что смотрит через забор на пустую веранду. Хлопнула дверь, и сомнений не осталось — Питер ушел.

— Вот это да! — сказал Стиви.

Он обдумал это происшествие, но так ничего и не понял. Тогда он повернул к дому и пустился бегом.

— Вы ничего не знаете? — закричал он с порога. — Питера увозят домой из-за пожара. Эта его бабка говорит, что ему надо срочно ехать домой.

— Постой-постой… — начал отец.

Он сидел на корточках, собирая воду на тряпку и выжимая ее в ведро. Мать Стиви все еще была в халате, и лицо у нее было такое же напряженное. Стиви этого не знал, но в его отсутствие у них произошел крупный разговор.

— Что такое? — сказал мистер Бакингем, — Пожар так далеко, что его и не видно… Или видно? — спросил он, пристально поглядев на Стиви.

— Далеко, — сказал Стиви, — За много-много миль. За горами. А они отправляют его домой, вы только подумайте!

— Очевидно, Фэрхоллам известно об этом пожаре больше, чем нам, — сказала миссис Бакингем.

— Откуда? — рявкнул ее муж. — У них и телефона нет, а у нас есть. Ты же слышала, что сказал мальчик. И знаешь, что сказал Билл Робертсон.

— И все-таки я хочу знать, почему выли сирены. Если опасности нет, зачем было объявлять тревогу?

— О господи! Я же тебе объяснил. Если случается пожар, всех мужчин в округе вызывают его тушить. Если в местности, где опасности нет, имеется свободная бригада, ее тоже вызывают. Это вполне разумно. И наши пожарные поехали туда помогать, потому что здесь они не нужны.

— Это ты так говоришь, а больше я ни от кого этого не слышала. Что-то уж очень получается просто. При таком ветре уезжать из дому — безумие, надо сначала удостовериться, что пожар окончательно потушен. Вот и Фэрхоллы…

— Давно ли мы стали брать пример с Фэрхоллов? Ты же знаешь, как они цацкаются с мальчишкой. Вконец его испортят… Послушай, ну, если это тебя успокоит, поедем вместе в машине до конца подъема и убедимся своими глазами. С этого и надо было начать.

Она вся поникла. Ей не хотелось спорить при Стиви и не хотелось, чтобы он видел, как ей страшно.

Но тут их внимание отвлекла Стелла. Ее лицо, раскрасневшееся, усталое, вдруг появилось за сетчатой кухонной дверью.

— Папа! — крикнула она, — Я никак не найду Жюли!

— Еще не хватало! — Мистер Бакингем швырнул тряпку на пол и выпрямился, держась за поясницу, — Кому когда удавалось найти Жюли, после того как она напроказит? Тут-то из-за чего волноваться?

Стелла отворила дверь и сразу поняла, что родители ссорятся. Как люди могут ссориться в такое время? Она так запыхалась, так измучилась, что, не удержавшись, громко всхлипнула:

— Как вы не понимаете, я не могу ее найти! Ее нигде нет, а пожар. Она заблудилась, а тут пожар…

Мистер Бакингем яростно запустил скрюченные пальцы в волосы. Терпение его истощилось.

— Кончатся когда-нибудь эти женские истерики? — возопил он, — Что с вами со всеми стряслось? В последний раз объясняю: горит не на нашем участке. И не на нашей улице. Горит — если вообще еще горит — так далеко, что нам решительно все равно, есть там пожар или нет. Сейчас же перестаньте паниковать. Возьмите себя в руки. Страшно подумать, что бы тут творилось, если бы нам действительно что-нибудь грозило. Жюли, скорее всего, отправилась за утешением к деду Таннеру. Об этом ты не подумала, Стелла? Ну конечно, нет. Так беги туда и веди ее домой. А ты… — накинулся он на Стиви, — ты, кажется, сказал, что Стелла ее нашла? Давно ли ты врать научился?

— Я? — Стиви был удивлен. Ведь он не без гордости полагал, что отец причисляет его к мужчинам, — Я этого не говорил. Правда, мама?

Миссис Бакингем, очень бледная, ответила холодно:

— Я не знаю, что ты там говорил, и папа, я уверена, тоже не знает… Стелла, Питер уезжает домой. На обратном пути от деда Таннера зайди к Фэрхоллам и скажи, что, если Питер будет готов к половине одиннадцатого, мы можем подвезти его на станцию. Папа твердо решил ехать, ему ни град, ни гром, ни пожар не страшен. А раз так, значит, мы едем. Очень надеюсь, ради него же, что, когда мы вернемся, наш дом еще будет стоять на месте.

4. Чрезвычайное положение

Лорна Джордж не сразу поняла, что с ее отцом происходит что-то неладное. Она ощущала его присутствие, даже не видя его. И так было ясно, что он рвет малину, рвет упрямо и тупо, хотя наверняка знает, что она никуда не годится, он выполнял свою обязанность, как бы бросая вызов судьбе, но вызов был бессмысленный, разве только выражал его решимость выжить во что бы то ни стало.

Было так жарко, что, когда Лорна нагибалась, у нее кружилась голова. Пот затекал в глаза, каплями покрывал руки. На вкус он был соленый, как слезы. Ах, если бы только рядом был Джон! Когда Джон рядом, кажется, что сильная рука обнимает тебя за плечи. Но Джон далеко, катит где-то по дороге — по какой, она не знает, — ведет пожарную машину, а может быть, даже в лесу уже налаживает шланги. Он может пробыть там много часов. Если пожар сильный, он может пробыть там до вечера, до половины ночи. Один раз он уезжал куда-то тушить пожар и не возвращался целых два дня. Эта мысль была как вздох. Она даже услышала вздох. Это было странное ощущение, как будто кто-то невидимый, стоящий рядом, слушал ее мысли. А потом она поняла, что вздохнул отец. Он стоял за несколько рядов от нее, в четырех-пяти шагах, и смотрел на нее остекленелыми глазами. Никогда она не видела, чтобы кто-нибудь так смотрел. Рот его был открыт, он словно не мог дышать. И вдруг он упал — как марионетка, когда отпустишь веревочки.

Лорна не вскрикнула. Она не могла до него дотянуться — мешали кусты. Она вся оцепенела, не могла сказать слова, пошевелить пальцем. Она показалась себе крошечной, а окружающий мир — огромным. Гудящие, машущие ветвями деревья, казалось, доставали до самого неба. Мир казался сплошным оглушительным шумом.

Она не сомневалась, что отец ее умер. Внезапно отбыл в далекий-далекий путь, а ее оставил одну, беспомощную, в мире ужаса.

Стелла бежала вверх по дороге к дому деда Таннера. Она знала, что это пустая трата времени. Дед еще и не встал. Он никогда не встает раньше восьми, а то и девяти часов. Он не спит, нет. Просто лежит в своей неубранной спальне, закрыв глаза, чтобы виднее было, как все выглядело в прежние дни, когда ферма его была так прекрасна, что проезжие часто останавливали машину, чтобы на нее полюбоваться, когда в саду играли крепкие, красивые дети, когда его жена Марджори держала дом в такой чистоте, что люди говорили: «У них хоть на полу обедай». Стелла, во всяком случае, не могла себе представить, чтобы он лежал с открытыми глазами, потому что увидеть он мог только выцветшие обои, да тяжелую, давно не полированную старую мебель, да свисающую с потолка лампочку без абажура.

Стелла подумала: как ужасно быть старым и одиноким, и незачем вставать по утрам — ничего тебя не ждет, даже вкусный завтрак. Стелла знала, что дед Таннер равнодушен к еде. Она жалела, что он ей не родной дедушка, потому что ей хотелось любить его еще больше, а это было трудно, раз он ей не родной, это право принадлежало другим — его родным внукам, которые иногда его навещали.

Стелла даже ревновала его к этим настоящим внукам и внучкам. Они были старше ее (многие уже взрослые), и она их почти не знала и недолюбливала. Как-то одна из них сказала ей:

«Ты с ним только потому ласкова, что думаешь, может, он завещает тебе денег».

Это так ее разогорчило, что она потом целый месяц не заглядывала к деду. Ей было невыразимо горько: ведь она всегда думала, что дед Таннер бедный. Когда ей было десять лет, она ему сказала:

«Пожалуйста, дед, не завещай мне денег, а то все испортишь».

Теперь ей было тринадцать, но она так и не была уверена, не завещал ли он ей что-нибудь и есть ли у него столько денег, чтобы хоть кому-нибудь что-нибудь завещать, зато она тверже, чем когда-либо, знала, что, если он ей что-либо завещает, она не оставит это себе, а отдаст.

Всякий раз, как она, даже через несколько лет, вспоминала слова той востроносой девчонки, ее охватывало какое-то холодное, темное чувство. Это было ее единственное тяжелое воспоминание.

Она постучала в заднюю дверь. Стук был как будто твердый и уверенный, но это только казалось. Стелла знала, что Жюли здесь нет. Она знала, что Жюли заблудилась или прячется где-нибудь в лесу. Поведение отца обозлило ее. В какую-то минуту ее так и подмывало его побить. Ее отец может быть очень приятным человеком, но Стелле казалось, что она начинает видеть его со стороны, как чужого, а не как чудесного папу ее детских лет. И порой, особенно по утрам, он не выдерживал критики.

Она постучала еще раз, убежденная, что дед не слышал и, скорее всего, и не услышит, потому что у него включено радио. Она знала, что теряет драгоценное время, что надо бы быть в лесу, надо было настоять, чтобы вся семья помогла ей в розысках, надо было позвать на помощь Питера, а может быть, и Лорну и прочесать лес. Отец только отругал ее, грубо приказал бежать сюда. А что, если Жюли провалилась в старую шахту или застряла в ежевике и плачет, не может выбраться — ведь шипы у ежевики острые, как ножи. И там есть лесные кошки, одичавшие домашние кошки, те нападают даже на взрослых мужчин. Вот и у папы остался шрам от локтя до запястья. И еще там змеи, ядовитые черные змеи, и щитомордники.

И тут дед отворил дверь и сказал:

— Здорово, Стелла!

Да он совсем одетый!

— Наверно, ищешь Жюли? — спросил он.

— Да, — ответила Стелла растерянно.

— Ну так входи. Мы как раз завтракаем.

— Завтракаете, — повторила Стелла с облегчением, но тут же разозлилась пуще прежнего. Это нечестно, что отец оказался прав. Не должен быть прав человек, когда он даже совсем не волновался.

— Яичко хочешь? — спросил дед. — У нас есть яйца всмятку из яичных рюмок с цветочками, и поджаренный хлеб, и джем, и молоко с шоколадным порошком. Чего стоишь, подсаживайся. Устроим пир по случаю вашего отъезда.

— Нет, — сказала Стелла, — Нет!

Дед удивленно посмотрел на нее.

— Ты что, девочка? Что случилось?

— Жюли скверная девчонка. Противная, скверная девчонка. Я чуть с ума не сошла, думала, она заблудилась в лесу, а она здесь! Что она здесь делает?

— Да полно тебе, Стелла, — сказал дед.

— И Жюли не будет здесь завтракать! Пусть идет домой. Вам бы надо было послать ее домой. Она напроказила. — Стелла уже сама не знала, что говорит. — Я ее зову, я ее ищу, мне из-за нее попало… Это нечестно. А она все время была здесь.

И вдруг Стелла расплакалась и выбежала вон — не потому, что продолжала злиться, а потому, что знала, что грубит деду, а остановиться не могла.

Питер со своими стариками сел завтракать. Завтрак был огромный. Как всегда. Всю свою долгую жизнь Фэрхоллы прожили в достатке. Даже в самое трудное время, в начале тридцатых годов, они жили неплохо, хотя все думали, что они нуждаются. Много лет назад Фэрхоллы получили в наследство от какого-то дальнего родственника долю во владении одной торговой фирмой. Об этом наследстве не знал никто, кроме департамента подоходного налога.

Дедушка был грузный, краснолицый старик, совершенно лысый, медлительный и нудный. Он был таким не всегда — растолстел, как только перестал тяжело работать. Питер рядом с ним выглядел невесомым, почти бестелесным. Гость, прибывший с другой планеты, свободно мог принять их за существа разной породы.

Бабушка была рослая, с блестящими румяными щеками и больше всего любила вставать в половине шестого утра. Это стало для нее каким-то обрядом. Не успевали пробить часы, как она уже была на ногах. Никакая сила, по ее словам, не могла бы поднять ее ни на минуту раньше или заставить лишнюю минуту пролежать в постели, и каждый день, зимой и летом, Фэрхоллы садились завтракать около шести часов, готовые слушать по радио поверку времени и утренний выпуск последних известий.

Фэрхоллы вообще жили по заведенным правилам, и, зная их, всякий, кто мало-мальски разбирался в человеческих характерах, мог бы предсказать, как они воспримут даже самую отдаленную угрозу пожара.

— Нам такие вещи не внове, мальчик, — сказал дедушка. Голос у него тоже был огромный, даже когда он говорил тихо, в этом голосе звучала глубина и ширь океана. — Мы тут прожили больше сорока лет. О пожарах нам все известно, и если ты хоть сколько-нибудь нас уважаешь, ты согласишься, что решение наше разумно. Наш долг — отправить тебя домой немедленно. Мне очень жаль, что ты способен расстроиться из-за глупых слов такого безмозглого дурачка, как Стиви Бакингем.

Дедушка говорил так уверенно, так властно.

— Как будто я из-за Стиви, — жалобно возразил Питер.

Он не смотрел на дедушку. Он знал, что если посмотрит на него, то уж не сможет сказать ни слова. А расстроился он действительно из-за Стиви, и только из-за него. В сущности, ему было все равно, ехать домой или оставаться: ведь Стелла уезжает, а без Стеллы в Тополях смертельная скука.

— Но Стиви сказал, что он даже не видел пожара. Он говорит, что они все равно поедут на море.

— Если Бакингем сегодня уедет на море, — сказал дедушка, — значит, он еще глупее, чем я думал.

— Мне тринадцать лет, — сказал Питер. — Я уже не младенец. Я не хочу уезжать.

— По моим наблюдениям, — сказал дедушка, — молодые люди в тринадцать лет больше похожи на младенцев, чем новорожденные. Ты едешь домой, мальчик, это решено. А теперь помолчи, не то не услышим радио. Пока я слушаю известия — никаких разговоров.

— Да, — сказала бабушка. — Ты помолчи. Если в горах сильный пожар, надо все про это узнать.

…В условиях, когда угроза пожара во всем штате необычайно велика, беда произошла внезапно, совсем близко от большого города.

Сейчас из окрестностей города можно видеть одновременно несколько пожаров. Некоторые из них бушуют в глубоких ущельях и на крутых склонах, где борьба с ними связана с риском для жизни. Пропали без вести три подростка, огнем уничтожено несколько домов. Дым пожаров виден из многих районов города. Его видели также с судов, находящихся в море.

Пожары возникли во втором часу ночи позади поселка Тинли, в выжженной засухой местности. Раздуваемый сильным северо-западным ветром, огонь быстро распространился, несмотря на усилия нескольких сельских и городских пожарных команд. В настоящее время свыше трехсот человек занято тем, что Управление пожарной охраны назвало «отчаянной попыткой спасти предгорья».

В течение этой ночи внезапного ужаса в районе Тинли сгорело двадцать два дома, в опасности еще около тридцати домов. Сообщений о человеческих жертвах пока не поступало, но вызывает тревогу судьба трех мальчиков, которых в последний раз видели вчера в Тинли около четырех часов дня. Мистер К. Уитни, торговец из Тинли, сообщил полиции, что три мальчика лет пятнадцати покупали вчера в его лавке провизию и, судя по их разговорам, собирались заночевать в пункте, носящем местное название Ущелья Мак-Кёллока. Это место вскоре после начала пожаров оказалось в огненном кольце. На рассвете туда по еще горячей земле направился поисковый отряд полиции. Сам поселок Тинли в настоящее время вне опасности, однако перемена ветра может создать для него серьезную угрозу.

Обгорели сотни акров лесов и пастбищ между Тинли и Баркли, погибло, как предполагают, много скота, в ближайшие часы под угрозой могут оказаться сотни жилищ на западных склонах. Полиция эвакуировала шестьдесят семей, проживающих в той стороне, куда движется пламя, другие получили предупреждение быть готовыми сняться с места по первому приказу. Жители поселков, расположенных выше в горах, лихорадочно расширяют и поливают просеки вокруг своих усадеб. Опасаются, что сильный ветер и возникающие над огненным адом воздушные течения могут унести горящую золу, ветки и взрывчатые газы далеко за пределы непосредственной опасности и вызвать новые очаги пожара. За много миль от линии огня населенные пункты готовятся отстаивать свое существование. С середины ночи воют сирены. Туристы покидают весь район, стоянки машин с прицепами опустели, больных, стариков и сотни детей уже вывозят из поселков под наблюдением полиции. Общественные залы и церкви вне опасной зоны используются для размещения эвакуированных. Заботу о них берут на себя женские вспомогательные отряды, а для питания пожарных прибыли военные полевые кухни.

Управление пожарной охраны считает положение чрезвычайно серьезным. Прогноз погоды — продолжающийся северный и северо-западный ветер и жара выше средней за сто лет. В ближайшие дни ослабления жары не ожидается.

Сегодня в 5.30 утра управление пожарной охраны заявило, что им нужны две тысячи добровольцев. Добровольцам, проживающим в горных районах, следует явиться в ближайшее по их местожительству пожарное депо. Добровольцам из города ехать поездом до Баркли или до Милтондэйла, где им будут розданы инструменты. Группы добровольцев будут направлены в огнеопасные районы, где поступят под командование опытных начальников. Просьба к добровольцам — не приезжать в районы лесных пожаров на собственных машинах. Это может привести к ненужной потере машин либо к заторам на дорогах, которые должны быть свободны для быстрой эвакуации жителей. На всех главных дорогах, ведущих в зону пожаров, поставлены дорожные посты, которые будут пропускать только постоянных жителей и служащих по особым пропускам. Добровольцам являться в плотной одежде, крепкой обуви и с покрытой головой. Велика опасность от змей. Уже поступили сообщения, что змеи в больших количествах спасаются бегством от пожара, и нескольким пожарным, получившим укусы, оказана неотложная помощь.

Представитель управления пожарной охраны заявил сегодня, что по всем признакам пожар возник не самопроизвольно. «Удар обрушился с ошеломляющей быстротой, — сказал он, — и нет смысла преуменьшать опасность. Чья-то вопиющая глупость или преступная небрежность привели к такому положению, справиться с которым может только предельное человеческое мужество и умение. Будут приложены все усилия, чтобы найти виновника или виновников трагедии. С них взыщется по всей строгости закона».

Питер понял, что дальше спорить бесполезно.

Стелла в полной растерянности уселась у дороги под деревьями, недалеко от калитки деда Таннера. Она понадеялась было, что за нею пришлют Жюли, но Жюли не шла. Подумала, что, может быть, дед Таннер выйдет следом за нею, но он не вышел. Она думала, что отец или мать уже стоят на дороге, ждут вестей о Жюли, но их не было. Она так ждала, чтобы кто-нибудь помог ей обрести равновесие. Без этого она не могла ни вернуться домой, ни вернуться к деду. Это было ужасно…

Она подняла голову. Из-за подъема дороги показались три мальчика. Наверно, уже старшеклассники, двое очень высокие, и ни одного из них она раньше не видела. Они несли тяжелые рюкзаки и едва волочили ноги.

Стелла поспешила спрятаться — не потому, что боялась чужих, а потому, что знала, что глаза у нее заплаканные. Кусты вдоль забора росли густо, и она скрылась за ними. Она знала, что мальчики не успели ее заметить, и была уверена, что они пройдут мимо, даже не заподозрив ее присутствия. Она знала, что поступает некрасиво, но все лучше, чем в таком состоянии встретиться лицом к лицу с незнакомыми мальчиками.

Скоро она услышала, как их ноги шаркают по гравию. Они шли совсем не так, как ходят мальчики, и не разговаривали между собой. Это было страшно — шаркающие шаги и ни слова.

Вот они прошли мимо, и она их увидела. Три усталых мальчика, с измученными лицами, очень грязные. Двое хромали. У одного рука выше локтя была перевязана грязным носовым платком. И на их одежде грязь была все больше черная — черные полосы, черные пятна, даже обгорелые места.

Стелла почувствовала, что в ней просыпается живой интерес и жалость. Она едва удержалась, чтобы не окликнуть их. Как только они прошли, она выбралась из своего укрытия и стала на краю дороги, провожая их глазами.

Они спаслись от пожара, это ясно. Но ведь пожар отсюда за много миль. Что они делают здесь, в Тополях? Они проковыляли мимо калитки Фэрхоллов, потом мимо ее калитки и дальше, вниз, и ни разу даже не оглянулись, не посмотрели по сторонам.

Она двинулась вслед за ними, совершенно забыв про свои горести.

Удивительное происшествие! Надо было с ними заговорить. Надо было их окликнуть. Может, они больны, мало ли что может быть… Очень странно.

— Стелла!

Она вздрогнула, услышав свое имя.

Это был Питер — Питер с каким-то жалким, пристыженным лицом. Но в Питере всегда было и что-то еще — какая-то напряженная внимательность, серьезное желание заглянуть ей в душу, сделать ей приятное, в каком бы настроении он ее ни застал. И сейчас это в нем было. По нему все видно, он такой прозрачный. Иногда он ее раздражал. Бывали дни, когда ей хотелось, чтобы он как следует на нее разозлился. Но Питер никогда не выходил из себя.

А Питера каждая встреча со Стеллой наполняла радостью, как будто он еще никогда в жизни не видел такого чуда.

— Ты их знаешь? — спросил Питер.

— Тех мальчиков? В первый раз вижу.

Питер, очень этим довольный, сказал:

— Наверно, пожарники.

— Тут-то нет никаких пожаров, — сказала Стелла и вспомнила, что ей нужно передать Питеру поручение. — Мама велела сказать, что мы можем тебя подвезти. Мы поедем в половине одиннадцатого. Будем проезжать через Милтондэйл, можем подбросить тебя на станцию.

Питер отвернулся. Ему было стыдно, что Стелла знает, что его отправляют домой, а сейчас, когда пришлось вдаваться в подробности, стало еще горше.

— Наверно, они не позволят мне ждать так долго. Наверно, мы поедем, как только дедушка наладит машину. У него там аккумулятор сел или еще что-то. Он говорит, что это я, когда играл в машине, не выключил зажигание. А это неправда, сам, должно быть, не выключил. И бабушка с нами поедет: дедушка говорит, что ей тут опасно оставаться.

— Она тоже поедет? — воскликнула Стелла.

— Он вечно все забывает. Вот и поделом ему, не надо было отправлять меня домой!

— Но бабушке-то зачем ехать? — спросила Стелла.

— Что? А, ты же, наверно, слышала? Сколько сгорело домов, и все такое…

— Нет, — сказала Стелла, снова начиная злиться. — И ты не слышал. Так всегда говорят, когда где-нибудь пожар. Охота тебе повторять такие глупости.

— Но это правда. Только сейчас передавали по радио. Я сам слышал. Кто-то пропал без вести. На борьбу брошены тысячи людей. Горит во многих местах на том склоне.

Стелла смотрела на него и не верила.

— Не может этого быть! Никогда бы не допустили, чтобы такое случилось.

— А вот случилось. На дорогах установлены посты. Жителей эвакуируют. Горит, горит, и никак не потушат.

— Все ты выдумываешь. Как только не стыдно!

— Вот честное слово, Стелла! Не стал бы я врать. Уж тебе-то, во всяком случае. Дедушка говорит, что и сюда перекинется. Говорит, что огню сюда прямая дорога. Он говорит, что если у твоего папы есть хоть капля ума, он тебя тоже отправит отсюда, и Стиви, и Жюли, а если не отправит сам, все равно полиция с минуты на минуту заставит. Приедут, постучат в дверь и вас заберут.

— Врешь! — закричала Стелла. — Даже если огонь дойдет до водохранилища, дальше-то куда ему двигаться?

— Может обойти кругом.

— Постыдился бы, Питер. Противный какой! Я-то знаю, что ты все выдумал.

Он увидел совсем близко от себя ее глупое, злое, залитое слезами лицо, и вдруг она бросилась бежать. У Питера чуть сердце не оборвалось, так ему стало больно.

— Стелла! — крикнул он ей вдогонку. Ведь теперь он ее больше не увидит много недель, может быть, месяцев. Не мог он унести с собой такой ее образ, это искаженное, испуганное лицо. — Стелла! — крикнул он во весь голос и побежал за ней, позабыв, что клятвенно обещал не выходить с участка.

Он догнал ее уже далеко за ее домом — она промчалась мимо своей калитки. В смятении Питер убедился, что она в самом деле рыдает. Он ничего не мог понять. Она вдруг показалась ему чужой.

— Стелла, — начал он, запыхавшись, — пожалуйста, не плачь! Не плачь, Стелла. Ну прости меня… Я не хотел тебя напугать…

— Какой ты противный, Питер Фэрхолл! Сознайся: ведь ты все это выдумал?

— Не знаю, — сказал он, потому что не знал, что сказать, — Отчасти, наверно… Я не знаю. Честное слово, не знаю, Стелла… Нет, конечно, я это не выдумал.

Она скрипнула зубами и грубо стряхнула с плеча его руку.

— Отстань от меня. Убирайся! Я тебя ненавижу!

— Ну, Стелла!

Она снова пустилась бежать, дальше, под гору. Он — за ней.

— Стелла! — кричал он. — Вернись! Не дури!

5. Те, что спасаются бегством

Лорна сидела на земле между кустами малины, придерживая на коленях голову отца, гладя его по лбу, стараясь не показать, как ей страшно, чтобы успокоить его.

Он смотрел на нее без слов. Это пугало, но было в этом и что-то очень драгоценное, какая-то священная связь между ними. Уже несколько минут он общался с ней только взглядом. Прочесть его взгляд было трудно, потому что глаза были мутные, но она понимала, что они просят не оставлять его. Она хотела бежать к соседям, вызвать врача или машину «скорой помощи», но глаза просили: не уходи. Она хотела убежать, чтобы он ее не видел и не слышал, чтобы дать себе волю. Священная минута превращалась в пытку.

— Что с тобой, папа? — спросила она. — Где болит?

Он не мог ответить.

— Папа, я пойду попробую вызвать Джона.

Но его глаза не отпускали ее.

— Ну пожалуйста, папа, я пойду вызову врача.

«Успеется», — словно сказали глаза.

И она продолжала держать его голову и пыталась заслонить его от солнца. Когда она пойдет звонить, его придется оставить на солнце, она боялась, что если попробует его сдвинуть, он умрет. А может, ей вообще не удастся его сдвинуть, хотя она и не слабенькая — иногда она даже дрова колола, если мужчинам было некогда. Она вспомнила, как колола дрова, и почему-то почувствовала себя от этого еще несчастнее. Как грустно будет растапливать плиту, когда готовить придется только на Джона и на себя. Она вспоминала все хорошее, что видела от отца, забывая его вспыльчивость, думая о его бесконечных усилиях свести концы с концами. Вспоминала и минуту черного отчаяния, когда ей показалось, что отец умер.

— Папа, я пойду. Не могу я тебя потерять. Я себе никогда не прощу, если хоть не попытаюсь тебя спасти. Пожалуйста, позволь мне сбегать за помощью…

Это была одна из редких минут в ее жизни, когда она сердцем дотянулась до его сердца. Она поняла, что он ее отпускает, и побежала наверх, к дому, тихонько всхлипывая, не совсем уверенная в том, что именно нужно сделать.

Она забыла, по какому телефону вызывать врача, а когда стала перелистывать справочник, собственные руки показались ей толстыми и неуклюжими, как пни. Она не видела страниц, не помнила даже, какая страница ей нужна. Она зажмурилась, постаралась сосредоточить взгляд, но все равно шрифт расплывался. Она так долго пробыла на ярком солнце, что в полумраке комнаты словно ослепла. Ощупью подойдя к ближайшему окну, она дернула шнур от шторы. Штора со стуком взлетела кверху, шнур раскачался. Она бросила справочник на пол, в образовавшееся на полу солнечное озерко. Нашла нужный номер и, сделав над собой усилие, набрала его медленно и точно. Гудки, гудки — и никакого ответа. Она положила трубку, поняв, что ответа не будет. Опять стала рыться в справочнике, нашла номер в Милтондэйле, откуда надо было вызвать машину. И опять набирала неспешно, хотя ее била дрожь.

— Станция «скорой помощи», — ответил женский голос.

— Ох! — воскликнула Лорна, судорожно собираясь с мыслями, — Ох, какое счастье! Мне нужно машину. Я совсем одна. Моему отцу плохо.

— Очень жаль, — Голос был не сердитый, но твердый. — Придется подождать.

— Подождать?

— Да, к сожалению. У нас тут экстренные дела. Вы откуда звоните?

— Из Прескота. Я даже к доктору не могу дозвониться.

— Мне очень жаль, моя милая, это все из-за пожаров. Придется вам договориться с кем-нибудь еще. У нас своей работы по горло.

— Но мой отец… — Лорна была совсем подавлена.

— Все врачи уехали в горы, милочка, и все машины. Несчастных случаев без конца — укусы змей, ожоги, переломы, сердечные приступы. Чего только нет. Сегодня пожар требует внимания в первую очередь.

— Но мой отец…

— Вы машину водить умеете?

— Мне только четырнадцать лет.

— Но водить умеете?

— Конечно, нет.

— А что с отцом?

— Не знаю. Я в этом ничего не понимаю. Мне кажется, он умирает.

— Послушай меня, девочка. Если ты хочешь помочь отцу, тебе нужно быть очень храброй, спокойной и разумной. Я попробую достать вам машину, но это будет не легко. Все уехали на пожар. Почти все, потому что здесь мы тоже под угрозой. Идет эвакуация. Пожар от нас всего в миле. Нет даже гарантии того, что машина к вам проберется или что вы проберетесь в больницу. На меня надежда плохая. Будет гораздо лучше, гораздо вернее обратиться к кому-нибудь из соседей. Они, но крайней мере, рядом.

— Но я живу на ферме! — крикнула Лорна. — В самом конце дороги. В трех милях от Прескота. До ближайших соседей четверть мили, да притом они уехали на море. Я совсем одна. Никого нет нигде.

— Кто-нибудь да найдется, милая. Даже если до них полмили, это куда ближе, чем до нас. Ну же, возьми себя в руки! Давай мне быстренько свою фамилию и адрес, я сделаю что могу, но ни в коем случае на меня не рассчитывай, очень тебя прошу…

И вдруг все кончилось. Связь прервалась.

— Алло! — кричала Лорна. — Алло, алло, не уходите… Алло!..

Телефон молчал. В отчаянии она снова набрала номер. Гудков не было. Повреждена линия между Прескотом и Милтондэйлом, а она не успела даже сообщить свой адрес.

Она позвонила в пожарное депо. Там линия еще работала, но никто не ответил, даже радист. Попробовала «Вызов такси», но никто не ответил. Позвонила Бакингемам, но никто не ответил.

Она положила трубку и закрыла лицо руками. Ее мучил страх, тяжелое предчувствие, какого она еще никогда не испытывала. Теперь это был не только страх за отца, который лежит там, в малине, на жестоком солнцепеке. Теперь она вспомнила, что пожар угрожает Милтондэйлу. О чем говорила эта женщина? Что же это за пожар такой? А потом страх сосредоточился на ней самой, на ее одиночестве.

Она выбежала из дому, посмотрела на небо к северу, к западу. Дыма не было, не было ничего похожего на дым, только запах дыма и пыли да палящий зной.

Может быть, помогут Фэрхоллы или дед Таннер? Но дед Таннер такой старый, а Фэрхоллы такие медлительные, да и телефона у них нет. Старый автомобиль отца стоял под навесом. Ах, если бы она умела его водить! Но машина была капризная, отец всегда им это внушал. Говорил, что управлять ею очень трудно. Даже Джону не разрешалось на ней ездить. Только один человек умел ее как следует водить — ее отец, ее упрямый отец, которому давным-давно следовало заменить ее чем-нибудь получше. А у нее даже на велосипеде покрышки спустили. Вечно с этим велосипедом что-нибудь не ладится. Все сносилось. Ничего не работает.

Она побежала в малину, к отцу. Он лежал на ярком солнце, весь измазанный пылью и потом. Ей стало невыносимо жалко его — такой гордый человек и вот так лежит. Надо его перетащить, даже если это ему повредит. Она отерла ему лицо своим платьем, просунула руки ему под мышки и оттащила в узкую полоску тени под кустами.

— Я скоро, папа, — сказала она, — Сейчас они придут.

Она бегом поднялась к дому. Теперь ей уже казалось, что она заболела — бунтовал желудок, отчаянно стучало в висках. Она серьезно опасалась, что у нее не хватит сил добежать до Фэрхоллов или до деда Таннера. Колени вот-вот подогнутся.

И тут она вдруг вспомнила про Билла Робертсона и, разом остановившись, прислонилась к стене дома. Он молодой и сильный, у него есть грузовик, до его дома всего миля с лишним, и ему можно позвонить по телефону, и к тому же он как раз сегодня утром должен был доставить ее отцу бочку горючего. Она разговаривала с Биллом всего два-три раза в жизни, но сейчас он сразу показался ей близким знакомым.

Она вбежала в дом, нашла нужный номер, набрала. И, не услышав ответа, просто отказалась этому поверить. Куда все девались? Какой толк от телефона, если он молчит, когда больше всего нужен? На какую-то ужасную минуту ей почудилось, что ее отцу предопределено умереть. Говорят же некоторые, что если человеку конец — значит, конец, и ничем тут не поможешь, что пытаться спорить с судьбой — все равно что приказывать реке течь вспять.

В дверь постучали. Она ужасно испугалась: ведь она думала, что на много миль в округе никого нет. В голове промелькнули страшные мысли, каких у нее никогда не бывало. Этот стук прозвучал для нее как сигнал, подтверждающий, что время ее отца истекло, или даже как сигнал, который отец сам ей подал, словно дух его, улетая, в последний раз с ней общался.

Стук повторился. Самый обыкновенный, будничный стук. А что же еще и могло быть? Она устыдилась, а потом возрадовалась. Теперь он казался ответом на ее мольбу.

Она пошла к двери и там, за проволочной сеткой, на ярком свету, увидела силуэты — головы и плечи двух настоящих, живых мужчин. Один из них спросил:

— Пинкарды здесь живут?

Тогда она увидела, что это не мужчины, а мальчики и что их трое. Она открыла дверь, но ответить не могла, а когда наконец заговорила, слова получились бессвязные, и третий мальчик, тот, что стоял поодаль, сказал вполголоса:

— Не туда попали. Я же вам говорил. Пошли!

— Не уходите, — сказала она резко, ей опять стало страшно.

Двое, стоявшие на пороге, неуверенно переглянулись, третий продолжал пятиться.

— Пошли, — повторил он настойчиво. — Тут не Пинкарды живут. Я же говорил — их дом в самом конце спуска.

— Не уходите! — взмолилась Лорна. Она не могла поверить, что ее сейчас покинут. — Я не могу вызвать доктора, а у меня папа заболел. Никого не могу найти. По телефону никто не отвечает.

Тот мальчик, что стоял позади, сказал:

— А мы что, похожи на докторов? Ну-ка, ребята, мотаем отсюда!

— Не бросайте меня! — воскликнула Лорна. — Не можете вы меня бросить. Он там лежит, в малине, на солнце. Хоть в дом помогите его внести.

— Поймите вы, — сказал тот мальчик не Лорне, а своим спутникам, — не можем мы сейчас в это… впутываться.

Лорна в изумлении уставилась на него. На вид он совсем не такой. Усталый и грязный, ужасно грязный, как и остальные, но лицо у него хорошее. Не вяжутся с таким лицом такие слова. И не вяжется грубый тон. И совсем уж дико, что те двое как будто склонны его послушаться. Они намного выше его ростом и крепче. Самый высокий — тот совсем как мужчина, только лицо не взрослое. А этот, щуплый такой, говорит за других, решает, как поступить, — безобразие! Лорна вся кипела. Нельзя их отпускать.

— Там, под навесом, есть старая дверь, — заговорила она с яростью. — Сгодится вместо носилок. Возьмемся каждый за один угол. — Она бросила злобный взгляд на третьего мальчика. — Тоже, мужчина называется!

— Давай, Грэм, — сказал высокий, — Надо ей помочь, ничего не поделаешь.

Стелла замедлила шаг, но все шла вниз по дороге, глядя прямо перед собой. Ей ужасно хотелось сесть где-нибудь и всласть поплакать или уж возвратиться домой, но, пока Питер был рядом, она не могла ни повернуть обратно, ни даже остановиться. Она ненавидела его, а он все плелся за ней по пятам. Как собака. Она бы не удивилась, если бы он стал тявкать и хватать ее за щиколотки.

— Уйди, — сказала она. — Надоел.

Питер не ответил. Он упорно шел за ней следом, хотя и чувствовал, что «роняет себя» (слово было не совсем понятное), что если у него есть хоть капля самоуважения, он должен исполнить ее волю. Но для Питера были вещи и поважнее, чем те странные взрослые нормы поведения, о которых говорили и которые старались ему внушить родители и дедушка с бабушкой. Важнее всего для Питера было расположение Стеллы. До сих пор они ни разу не ссорились по-настоящему. Это было ужасно, все равно как оказаться в полной беспомощности на тонущем корабле. Единственный способ вернуть спокойное и радостное состояние духа Питер видел в том, чтобы быть рядом, когда настроение у нее изменится, ведь не вечно же она будет сердиться. А эта полугневная, полуиспуганная девочка — это вообще не Стелла.

— Ты еще здесь? — сказала она. — Ты как собачонка. Может, тебя дома зовут Трезор?

Стелла не забыла, из-за чего началась их ссора, она решила не уступать ни за что на свете, чтобы уж отделаться от Питера Фэрхолла раз и навсегда. И вдруг она увидела на дороге три рюкзака, те самые, что были на спинах у мальчиков, которые шли такой странной походкой. В ней сразу проснулось любопытство, и она только сейчас заметила, что дошла до калитки Джорджей, что напротив нее — обсаженная кипарисами дорожка, ведущая вглубь, к дому.

— Прощай, — сказала она решительно, — Можешь убираться. Я иду в гости к Лорне, — и, не останавливаясь, свернула в ворота.

— Нет! — жалобно протянул Питер.

Она вот-вот ускользнет от него! Дорога-то общая, тут он может идти за ней сколько угодно, но нельзя же продолжать спор на чужом участке. Кто-нибудь услышит, еще вмешается… Он ее упустил!

Он был так уверен, что все образуется. Но нет. Все кончилось злыми словами и болью, такой глубокой, что окружающий мир затуманился и на минуту земля, кусты и деревья — все слилось в один мутный цвет, непонятно какой, цвет страдания. Потом мир снова распался на составные части, и недалеко от себя Питер увидел три рюкзака, сваленных в высокую, сухую, колючую траву у придорожной канавы. Они разом поглотили его внимание, хотя он не пытался их рассмотреть. Все же он заметил, что они побывали в огне, что огонь оставил на них следы, что рюкзаки местами обгорели, а два из притороченных к ним спальных мешков пришли в полную негодность. Что-то в его сознании откликнулось на эту картину. Он почувствовал, что эти рюкзаки ему знакомы, что он о них слышал, что они появились из каких-то полузабытых рассказов. Три туриста. Три мальчика лет пятнадцати пропали без вести…

Он ни на минуту не усомнился, что сделал правильный вывод. Он знал. И еще одна смутная мысль осенила его, помогла понять. Стелла шла за ними по дороге. Стелла свернула за ними к Джорджам. Каким-то образом они повинны в ссоре между ним и Стеллой. И в нем шевельнулась острая неприязнь к этим мальчикам.

Они и есть пропавшие без вести. А пропали они не потому, что погибли в огне, а потому, что убежали от пожара. А с чего бы им от него убегать? Уж конечно, не по тем причинам, которые были у него, Питера. Они сами себе хозяева, они свободные люди — этого он тоже им не прощал, и завидовал им, и жаждал с ними схватиться. Если б им нечего было скрывать, они бы остались и сами боролись с огнем. А что им скрывать? Только то, что они и есть виновники пожара.

Редко когда Питер понимал что-нибудь так ясно. Никогда еще ход рассуждений так быстро не приводил его к несомненному выводу. Что улики у него самые пустяковые — это его не смущало. Он знал.

Он не ворвался в ворота к Джорджам — это было не в его характере, — но все же пошел по дорожке. Он очень боялся этих трех больших мальчиков, но не настолько, чтобы отказаться от встречи с ними лицом к лицу в присутствии Стеллы.

…Они опустили дверь на землю, в тени, позади дома, и Лорна припала на колено рядом с отцом. Что делать дальше, она не знала. Она нервно провела пальцами по его лбу и поднялась.

— Пойду принесу подушку.

Как только она скрылась в доме, Грэм зашипел:

— С ума вы сошли! Вон что наделали. Как нам теперь отсюда выбираться? Вляпались, как последние дураки…

Гарри и Уоллес переглянулись, посмотрели на больного, распростертого у их ног. Гарри сказал сдержанно:

— Тут уж такое дело…

— Да, — подтвердил Уоллес. — Именно так. Гарри не шутит.

Прибежала Лорна с подушкой.

— Давай сюда, — сказал Гарри, торопясь снова ее спровадить. — И одеяло надо принести.

— Слишком жарко, — сказала Лорна.

— А может, нужно, почем мы знаем. Мы же понятия не имеем, что с ним. Одеяло не помешает.

— Хорошо.

И Лорна опять пошла в дом. Все лучше, чем ничего не делать.

Гарри взбил подушку и подсунул ее под голову Джорджу. Грэм пробормотал:

— Мы уже были в безопасности. В полной безопасности.

— И будем, если ты замолчишь, — буркнул Уоллес.

— Так далеко успели уйти, — вздохнул Грэм.

— Да, да.

Они, в сущности, не понимали, как еще держатся на ногах, как сумели пройти больше четырнадцати миль. Смятение и страх гнали их вперед, придавали сил. Какой ужас они пережили в ночные часы, когда прятались от проезжающих машин, обходили освещенные места, порой пускались бежать, и тогда рюкзаки, больно колотили их по спине… Распухшие ноги горели. А башмаки их все это время были у Гарри в рюкзаке — он в какую-то минуту нашёл их и засунул туда, сам того не сознавая.

Лорна принесла одеяло. Гарри взял его у нее из рук. И тут из-за угла дома появилась Стелла.

Первый, с кем она встретилась глазами, был Грэм. «Какой славный», — подумала она. Но Грэма не заинтересовало, славная она или нет, в его глазах она была только еще одним препятствием, еще одним человеком, который мог донести на него властям или его родителям, еще одной причиной, почему надо поскорее смываться. Притом одному — даже Гарри и Уоллес уже не были ему нужны. Гарри вообще здорово им напортил. «Нам надо держаться вместе — вот что сказал Гарри, еще когда они прятались недалеко от пожара. — Двинем прямиком к Пинкардам. У них там никого нет. Нужно только найти дорогу. Джерри говорил, что если мы попадем туда раньше их, чтобы были как дома. Я считаю, так и надо поступить. Там и переждем».

Гарри хотел сделать как лучше, но это было ошибкой, потому что они превратились в группу из трех беглецов, которую легко опознать. Надо было им разделиться, сговорились бы встретиться у тех же Пинкардов через несколько дней.

Грэм не сомневался, что на нем лежит неизгладимая печать вины. Он не сомневался, что первый же зоркий взгляд, направленный на него, будет означать: «Это ведь твоих рук дело?» Если бы дочка этого больного мужчины не так боялась за жизнь своего отца, она бы первая догадалась. А теперь появилась еще новая девочка, быстрая, с очень живыми глазами. Грэм сразу решил, что с ней шутки плохи, но, видимо, переоценил ее, потому что она тут же перевела глаза с него на Лорну, с Лорны на старого Джорджа.

— Лорна! — воскликнула она. — Что с ним?

Лорна удивленно взглянула на нее.

— Ты откуда? Я вам звонила. Я всем звонила. Никто не отвечает.

— Мама дома, — сказала Стелла, еще ничего не понимая. — И папа. И Стиви, кажется, тоже.

— Никто не подошел. А я звонила, звонила… Ой, Стелла, ему ужасно плохо. Просто не знаю, что бы я стала делать, если б не подвернулись эти мальчики. Я думала, может, твой папа отвезет его в больницу, но никто не ответил. Их нет дома, честное слово.

— Но я знаю…

— И к Робертсонам я не могла дозвониться. И в пожарное депо. Не могу вызвать ни доктора, ни такси, ни «скорую помощь». Не отвечают, и все. Куда все девались?

— Дома они, — упорствовала Стелла. — Им же надо укладываться. Мы еще даже не завтракали. Наверно, ты неправильно набрала номер.

— Нет, правильно.

— Дай я попробую.

— Попробуй, если хочешь, но говорю тебе — их там нет.

Трое беглецов понимающе переглянулись: девочка, которую звали Стеллой, пошла в дом следом за Лорной.

— Ага, — сказал Гарри.

В два прыжка они обогнули дом и помчались прямиком, по каким-то грядкам, к дорожке. И тут они увидели Питера, а Питер увидел их. Они чуть не сбили его с ног.

Они остановились в двух шагах друг от друга: Питер, испуганный, уже отнюдь не уверенный в себе, а напротив него Гарри и Уоллес, тоже полумертвые от страха, но с виду очень грозные, так что Питер сразу почуял в них врагов, и Грэм. Грэм, обессиленный страхом, не сдержал тревожного возгласа. Если бы еще они шли спокойно! А теперь вина их доказана, точно они сами о ней раззвонили. Человек с чистой совестью не станет скакать по грядам, как ошпаренная кошка.

Но первым отступил Питер. Мальчики были такие большие, такие, наверно, сильные. Он дал тягу, испугавшись, что они его изобьют. Побоев он боялся больше всего на свете, драк избегал любыми способами. Он бежал, пока не выскочил за ворота, а оглянувшись, увидел, что мальчики исчезли. Только кто-то маленький — кажется, Стиви — махал ему издали с подъема дороги.

Но старшие мальчики никуда не ушли. Они попрятались кто куда, как перепуганные кролики. Питер их не видел, и они его не видели. Гудящие деревья, росшие в саду и вдоль дороги, скрывали их друг от друга. Но в воображении трех беглецов каждый лист был глазом, подглядывающим, обвиняющим, и скрыть свою вину представлялось им теперь непосильной задачей. Они так страшно устали, что голова отказывалась работать. Они уже не были в состоянии думать, даже умный Гарри разучился думать, а у Уоллеса не осталось ни мыслей, ни воли. Убежав от пожара, они не ушли от опасности, а только доказали свою вину. И ведь Грэм не нарочно устроил пожар, все вышло по чистой случайности. Но кто им поверит? Все алиби, которые они себе придумали, казались несостоятельными, бесполезными. Теперь все будут знать, что они не ночевали у Пинкардов, и уж если они спасовали перед ничего не подозревающими ребятами, как они посмотрят в лицо заподозрившим неладное родителям или разгневанным представителям власти?

Грэм чувствовал себя негодяем, обманщиком, клял себя за то, что не хотел помочь этой несчастной девочке. Такая славная на вид девочка. А почему тот квелый мальчишка так испугался? Грэм был очень рад, что они его спугнули, но что-то в этом было непонятное. Неужели у него, у Грэма, все написано на лице?

— А что, — сказал он сдавленным голосом, — может, пойти и сознаться? Так будет куда проще.

— Еще не хватало! — Гарри говорил сердито, как и хотелось Грэму. Ему хотелось, чтобы Гарри прогнал эту мысль, уничтожил ее. — Глупо волноваться из-за какого-то мальчонки. Просто струсил, так же как и мы. Мы же не убийцы, не воры, А ты, ведешь себя так, как будто убил человека.

Но удобная минута для бегства была упущена: возле дома снова появились обе девочки. Пожалуй, еще можно было просто уйти, как Грэм предлагал раньше, но сейчас это получилось бы совсем уж грубо. Уоллес еще пробовал храбриться:

— А как они догадаются? Откуда они узнают, если мы сами не скажем?

— А тот мальчонка, — сказал Грэм. — Он как будто что-то знал. Насмерть был перепуган.

— Просто струсил, — повторил Гарри упрямо. — Как и мы. Да его уж и след простыл. Небось до сих пор бежит, не остановился.

— А как же рюкзаки?

— Что рюкзаки?

— Лежат на дороге, на самом виду.

— Да, — сказал Уоллес. — Вы там поговорите с девчонкой, а я их уберу. Спрячу куда-нибудь.

— Лучше я, — вызвался Грэм.

Гарри посмотрел на него что-то очень внимательно, и ему казалось, что он понял желание Грэма — по возможности избегать людей.

— Ладно. Иди ты. Только не забудь, куда спрячешь.

Грэм, весь дрожа и превозмогая боль в ногах, поспешил к воротам.

Стелла встрепенулась, испугавшись, что мальчики могут растаять у нее на глазах.

— Надо помочь Лорне! — крикнула она и сделала несколько шагов в их сторону. — Поможете?

Она сделала еще несколько шагов, робко, не уверенная в себе, не уверенная в том, кто эти рослые ребята — хорошие мальчики, только грязные, или хулиганы. В другое время она, вероятно, не задумалась бы над этим, но сегодня все было какое-то жестокое. Ветер толкал ее со всех сторон, выматывая нервы, и спор с Питером застрял в памяти, как скверный сон, от которого она еще не очнулась, и лицо мистера Джорджа, каким она его вдруг увидела, не скоро забудется. Ужасное получилось утро с самого начала, точно она живет этот день в чьей-то чужой жизни, точно все, что происходит, происходит не с ней. Даже гудки телефона, на которые ее родители не отозвались… И почему эти мальчики медлят? Почему они такие, как сказала Лорна? Лорна ей сказала: «Очень странно они себя ведут. Они, даже когда помогали мне нести папу, не смотрели мне в глаза».

Стелла сделала еще два шага и вдруг почувствовала, что идти дальше просто неразумно. Она спросила:

— Вы что, тушили пожар?

На этот вопрос им не хотелось отвечать, но пришлось.

— Да, — сказал Уоллес. — Было дело. Та еще работка.

— Вы устали? — спросила Стелла.

— Еле на ногах стоим. — И Уоллес нарочно ссутулился и подогнул колени.

— Поэтому вы и вели себя так странно?

Гарри пожал плечами.

— Ничего странного не вижу.

— Я сказала Лорне, что, наверно, вы тушили пожар, потому и расстроенные.

— Ничего мы не расстроенные.

— А куда он уходит? — Стелла смотрела вслед Грэму.

— Никуда, — сказал Гарри. — Сейчас вернется.

Нет, они не были похожи на хулиганов.

— Надо помочь Лорне отнести отца к нам, — сказала Стелла. — Мой папа не подходит к телефону, но он дома, я знаю.

— Отнести на этой двери?

— Наверно.

— А сколько туда идти?

— Примерно треть мили.

— Ух ты… Уолли правду сказал: мы еле стоим на ногах. — Гарри знал, что нужно замолчать, но все-таки не мог удержаться, — Мы всю ночь тушили пожары. Нас отправили отдохнуть, а то бы нас здесь не было.

— Отправили в такую даль?

— Да, — сказал Уоллес. Он тоже не устоял перед соблазном похвастаться. — Именно. Мы пришли сюда отдохнуть и проверить, что тут делается. Так ведь, Гарри?

— Вроде того, — сказал Гарри смущенно, — А может, проще вызвать твоего отца сюда?

— Это если он дома. А если его нет, придется просить еще кого-нибудь. Скорей всего, Фэрхоллов.

— Кто такие Фэрхоллы?

— Они живут напротив нас. У них тоже есть машина.

— Значит, до Фэрхоллов идти столько же, сколько до вас?

— Ну да.

— Так какой смысл надрываться, тащить его в гору на этой двери? Это просто глупо. И мы вам, по-моему, совсем не нужны.

Стелла как-то утеряла нить разговора. Она оглянулась на Лорну и виновато покачала головой, а Лорна сказала сердито:

— Я же тебе говорила, что они откажутся. Я же говорила, что они откуда-то сбежали. Они не оттого устали, что тушили пожар, а оттого, что улепетывали.

Уоллес от страха перешел в наступление.

— Ты что это сказала? — крикнул он.

— То, что ты слышал! — прокричала Лорна. — Мой брат пожарник, он сейчас там. Будь он здесь, он бы тебе дал по морде! Никакие вы не пожарники. Вы просто никто. Убирайтесь с нашего участка, пока я на вас собаку не спустила!

— Какую такую собаку? — поддел ее Уоллес. — Что-то я не видел собаки. У вас ее и нет.

— А вот и есть! — взвизгнула Лорна, — Черныш, Черныш, сюда!

Уоллес рассвирепел. Эта визжащая девчонка вдруг представилась ему единственной виновницей того, что их чудесный поход обернулся таким кошмаром. Он выдернул из земли какой-то кол, а заодно и куст, который был к нему подвязан, и замахнулся на Лорну.

— Только попробуй спусти на меня собаку, — орал он, — я тебе голову раскрою!

— Брось палку! — старался перекричать его Гарри. — Ты что, очумел?

Стелла застыла на месте в удивлении и страхе, понимая, что надо бежать без оглядки, но не в силах пошевелиться, в ужасе от того, что оказалась замешанной в историю, какие с порядочными людьми не случаются. Она только и могла, что жалобно крикнуть против ветра:

— Питер Фэрхолл! Питер!

Лорна вне себя от страха и ярости продолжала громко издеваться:

— Вы, наверно, воры. Наверно, сбежали из какой-нибудь колонии… Черныш, Черныш, ко мне!

— Глупость, идиотство! — орал Гарри. — Ну ладно, отнесем тебе его. Все сделаем, что захочешь.

— Ничего вы для меня не сделаете. Я вам не дам и прикоснуться к моему отцу! Сейчас же убирайтесь с участка, не то позвоню в полицию… Черныш! Да Черныш же!

Уоллес выронил кол, точно в руках у него оказалось раскаленное железо. Он как будто вдруг услышал голос своего отца: «Ты сильный, Уоллес, как взрослый мужчина. Держи свою силу в узде, а не то она тебя доведет до беды. Учись владеть собой, не то в один прекрасный день зарвешься». Вот он и зарвался. Как это случилось, почему, он и сам не знал, просто сила, просившаяся наружу, нашла себе выход, словно иначе и нельзя было вырваться из этой невнятицы. Никакой собаки не было. Собака не шла. Но девочка продолжала ее звать — если бы собаки не было, она бы перестала звать, — и по ее голосу Уоллес решил, что собака большая. Представил себе, что она сейчас выскочит на него из-за деревьев, как гладкая черная пантера, и выдохнул:

— Бежим! Она спятила.

В эту секунду Гарри почти презирал Уоллеса. Но всего секунда и прошла между стыдом по поводу этой безобразной перебранки и внезапной пронзительной болью под левым коленом. От неожиданности, от боли Гарри упал. Он подумал, что в него стреляли, но это была не пуля: это был камень величиной с яйцо, который маленький Стиви Бакингем подхватил на бегу и со всей силы запустил в Уоллеса, но попал в Гарри. Гарри так резко вскрикнул и камень ударился так громко, что Уоллес тоже подумал, что в Гарри стреляли, и его опасная вспышка окончательно затухла. Ему стало холодно и страшно. От пуль никакие мускулы не спасут.

Он круто повернулся и увидел, перед собой не мужчину с ружьем, а мальчика ростом ему по грудь, который тут же налетел на него, как терьер. От удивления Уоллес не успел защититься. Острый носок ботинка ударил его по голени, он взвыл от боли и попятился, осыпаемый ударами маленьких кулаков, боясь дать сдачи, чтобы не стукнуть слишком сильно, изумленный, испуганный, искренне восхищенный храбростью этого малыша.

— Дурак! — выкрикивал малыш во весь голос, — Дурак! Дурак! — И с каждым выкриком снова бросался бить, пинать и царапать ошалевшего Уоллеса.

— Стиви! — закричала Стелла, — Перестань! Он с тобой не дерется. Ты победил, Стиви! Перестань!

6. Эвакуация

Грэм облегченно вздохнул — наконец-то он вне опасности. Риск был большой, но теперь он убедился, что вся эта суматоха не имела к нему никакого отношения. Не успел он оттащить рюкзаки в кусты у забора, как ветер донес до него чей-то голос. Что говорил этот голос, он не столько расслышал, сколько угадал.

— Питер Фэрхолл! Я тебя вижу. Выходи, Питер Фэрхолл. Если не пойдешь домой, твой дедушка тебе голову отгрызет!

У Грэма душа ушла в пятки, и он не сразу понял, что зовут не его. Когда спасаешься бегством, имена не имеют значения.

— Чего ты прячешься, Питер? Тебя дедушка зовет.

Вниз по дороге бежал маленьким мальчик. Временами он останавливался и снова кричал:

— Иди-ка лучше домой, Питер Фэрхолл, а то он тебе шею свернет! Он так и сказал.

Грэм не понимал, как его могли увидеть, — он ведь нарочно ни разу не вышел на дорогу. Он сперва застыл на месте, потом нырнул глубже в кусты.

— Я знаю, где ты прячешься, Питер Фэрхолл! — Мальчик подобрал камень и швырнул его в дерево шагах в пятидесяти выше по дороге. — Трусишка ты, Питер Фэрхолл! — И опять побежал, выкликая — Стелла, где ты? Тебя мама ищет! — и наконец свернул в ворота, недалеко от того места, где прятался Грэм, не подозревая, что за ним следят чьи-то глаза, не подозревая, какое драматическое зрелище его ожидает.

Тогда Грэм схватил свой рюкзак и петлял между кустов вдоль забора, пока не решил, что от дома его не видно. А потом побежал, сам не зная куда, прочь от дороги, прочь от того места, где должен был находиться дом Пинкардов, прочь от любого места, где могли встретиться люди. Побыть одному, отдышаться, лечь, снять ботинки, чтобы дать отдых измученным ногам, может быть, даже заснуть… Не нужны ему ни Уоллес, ни Гарри. Глаза б его на них не глядели!..

Он спустился в овраг, где протекал ручей. Здесь было не прохладнее, чем наверху, но более укрыто. Ему показалось, что где-то стучит мотор далеко, и при таком ветре непонятно, в какой стороне. Но деревья высокие, кустарник густой, и в ручье есть вода, а еды в рюкзаке на несколько дней. И палатка есть, так что ночью будет куда забраться. У него было смутное чувство, что он будет жить возле этого ручья до конца своих дней. Он никогда не вернется в мир, никогда не объяснится с родителями, никогда не предстанет перед судом, чтобы выслушать обвинение и приговор. И никогда больше не будет мучиться с математикой.

Он опустил рюкзак на землю и сам рухнул рядом, тяжело дыша. Ему хотелось расплакаться, но что-то мешало — последние жалкие остатки собственного достоинства. Он расшнуровал башмаки и осторожно, морщась от боли, вытащил из них ноги. Ноги распухли, покрылись волдырями, в нескольких местах кожа треснула. Ноги были такие грязные… Они выглядели ужасно, и он вытянул их перед собой и стал на них смотреть. Он хотел перевести взгляд на что-нибудь другое и не мог. Бедные ноги! И как только он ими шел? Как бежал?

Он понимал, что их нужно перевязать, вымыть их в ручье, что-то с ними сделать, но он слишком устал — мог только сидеть, приходить в себя, озираться. Он почувствовал, что сейчас заснет, что бороться со сном бесполезно, и забылся, привалившись спиной к рюкзаку.

Питер, хотя был поблизости, не видел, куда скрылся Гром. Он знал, что Грэм где-то в овраге, но где именно не мог определить. Овраг этот тянулся по нижнему краю участка Джорджей и густо порос лесом, только в дальнем его конце пожарная команда весной прочистила лес огнем. Питер понял, что упустил свою добычу — либо они разминулись, либо Грэм нарочно от него улизнул. Ощущение было не из приятных — как знать, может быть, теперь за ним самим идет слежка. Он поторопился выйти на открытое место, на край большого морковного поля, где крутились поливалки, и остановился там в полном расстройстве и нерешительности.

Он не мог объяснить себе, что ему нужно, не мог убедить себя, что вообще преследовал Грэма с какой-то определенной целью. Он воображал, что поступает смело и благородно, но что тут было смелого и благородного? Чего он добивался? Как он может поразить воображение Стеллы, когда она и не знает, чем он занят? Может, его подстегнули насмешки Стиви или тот камень, брошенный Стиви, который пролетел так близко от него? Он хотел как-то утвердить себя, а вышло так, что ему только стало еще горше. Ужасно быть избалованным мальчиком, которого отправляют домой. И ветер какой страшный! Дует и дует не переставая. И дым — теперь он ясно виден в небе. Питер только сейчас, это заметил.

Стиви отступил, с трудом переводи дыхание, еще всхлипывая от неутихшего бешенства, чувствуя, как его заливает слабость. Сейчас это был очень маленький мальчик, едва держащийся на ногах, готовый к тому, что его изобьют палкой или большой, жесткой рукой. Он весь сник, и Стелла бросилась к нему и обняла его за плечи. Никогда еще он не вызывал в ней такой нежности и восхищения. Она крепко прижала его к себе, приговаривая: «Молодец, Стиви, молодец, молодец!» — и бросая гневные взгляды на Уоллеса, который стоял с глупым видом, прислонившись к стене дома, и на Гарри, который все еще лежал на земле, сгибая и растирая ушибленную ногу.

— Как вам только не стыдно! — сказала она им.

— Да… — протянул Уоллес, готовый сейчас согласиться с кем угодно.

Гарри, кусая губы, поднялся на ноги.

— Ух ты! — сказал он. — Вот это боль так боль!

Затем наступило смущенное молчание, никто не знал, как его нарушить. С запозданием появился Черныш. Он, очевидно, услышал зов Лорны очень издалека, потому что стоял теперь перед ней грязный, запыхавшийся, пристыженно поджав хвост. Может, он спасался от жары в ручье или гонялся за кроликами среди морковных гряд, где крутились поливалки. Лорна, все еще настроенная воинственно, ухватила его за ошейник.

В конце концов заговорил Гарри, очень смущенно и неуклюже. Он понял, что заговорить нужно — напряжение разрядилось, и ему не хотелось, чтобы о нем плохо думали.

— Вы извините, — сказал он, запинаясь, — но мы никакие не преступники. Честное слово! Мы провели ужасную ночь. Я просто не знаю, что на нас напало.

Взглядом он попросил поддержки у Уоллеса, но Уоллес в помощники не годился — деликатные объяснения были не по его части. Он только и мог, что произнести:

— Да-а…

— У нас сейчас каникулы, — продолжал Гарри, — Мы учимся в средней школе Осборна, в городе. Джерри Пинкард — наш одноклассник. Меня зовут Гарри Мак-Оли, а это Уоллес Мартин. Я… я в этом году был старостой класса. Вы, пожалуйста, нас не бойтесь. Мы никакие не хулиганы.

— А мы вас и не боимся, — сказала Лорна.

— Уоллес — хороший парень и спортсмен к тому же. Состоит во всяких там командах. Настоящий чемпион. Ему, наверно, тоже стыдно, как и мне.

— Да, — сказал Уоллес.

— Но мы попали в передрягу. В настоящую передрягу. Мы сделали одну ужасную глупость. Только не спрашивайте, пожалуйста, какую. — Гарри не мог подобрать нужные слова, все звучало фальшиво, — Мы очень хотим вам помочь, честное слово, только не говорите никому, что мы здесь. А то нас, наверно, посадят в тюрьму. Мы не хотели, все случилось нечаянно… Весь поход нам испортило, и вообще…

— Как жалко, — сказала Лорна. — Но неужели то, что вы сделали, так уж скверно?

— Просто ужасно, хуже быть не может! — И вдруг выпалил: — Это мы… мы устроили пожар.

— Не может быть! — вскрикнула Стелла.

— Мы не нарочно. Это несчастный случай. Все произошло так быстро… мы так старались его потушить… Мы сами чуть не сгорели… Так перепугались…

— Это ты устроил пожар? — вскричала Лорна, — Ты?

— Ничего подобного! — горячо вмешался Уоллес, — Он ни при чем. Это мы с Грэмом. А Гарри ни при чем. Гарри спал.

Гарри не собирался говорить про пожар. Ему и сейчас не верилось, что он проболтался. Но теперь, когда слова были сказаны, ему стало легче. Как будто отпустила упорная головная боль. Но тут он взглянул на Стиви — тот смотрел на него сощурившись, снизу вверх. Гарри и забыл про мальчонку. Девочки большие, может, они и сохранят тайну, но этот малыш… Гарри опять смешался. Эх, если бы он только не говорил этих слов, если бы и он и другие могли о них забыть! Он попался в ловушку. Пропал.

— Ну вот, — сказал он. — Давай понесем твоего папу. Понесем, куда ты скажешь. Куда угодно. А если спросят, кто мы, говорите, что мы гостим у Пинкардов, — Он взглянул на Стиви, — И ты тоже. Пожалуйста, не говори никому.

— Что не говорить? — Стиви все еще косился на Гарри. Все сказанное было для него не более чем потоком слов. Он не понял, о каком пожаре идет речь. Единственный пожар, о котором он слышал, — далеко, за горами. Как же они могли его устроить, раз они гостят у Пинкардов?

— Про пожар, — тревожно объяснил Гарри, — Не говори, что это мы его устроили.

— Какой пожар? — воскликнул Стиви.

Стелла вдруг прижала его к себе:

— Ты, наверно, слишком сильно стукнул его камнем, Стиви. У него в голове все перепуталось.

— И верно, — сказал Стиви, — Совсем одурел. Надо ему проспаться. А то он как псих какой-то. И чего он про папу говорит? Папу нести не надо. Он теперь его бы и не догнал.

— Не нашего папу, — объяснила Стелла. — Лорниного.

— А, это дело другое. Наш-то папа уехал. Его он уже никак бы не мог понести. А зачем нужно нести Лорниного папу?

— Он заболел, Стиви… Подожди, а куда наш папа уехал?

— А со всеми. Мистер Робертсон приехал на грузовике, забрал папу и укатил. Полный грузовик людей был.

— Но куда, Стиви? Куда они поехали?

— На пожар около Милтондэйла, куда же еще. Ты же знаешь, по радио говорили.

— Да нет, не знаю. Просто не понимаю, о чем ты.

— Он верно говорит, — сказала Лорна, — Потому я и не могла вызвать «скорую помощь». Сказали, что Милтондэйл будут эвакуировать.

— Эвакуировать? — воскликнул Гарри, — Но Милтондэйл страшно далеко. Пожар-то в Тинли.

— Вот-вот, — сказал Стиви.

— Милтондэйл? — недоверчиво протянул Уоллес. — Не может быть, чтобы это был тот же пожар.

— Очень даже может, — заявил Стиви, — Он в Милтондэйле, и в Кембл-Хайтс, и в Хьюзе, и в Маунт-Стюарт. Так вдоль гор и движется.

— Не может быть, — горестно повторил Уоллес.

— Все жители уезжают, — Стиви начал ощущать себя очень важной персоной. — Сотни полицейских регулируют движение на дорогах.

— Ой, Стиви, — сказала Стелла, со стыдом вспоминая свою ссору с Питером, — ты что-нибудь не так понял.

— Очень даже так. И мама уехала. Противные, меня не взяли…

— Мама? Как это мама уехала?

— Все женщины уехали. Мама взяла в машину миссис Фэрхолл и миссис Робертсон, и по дороге хотели еще за кем-то заехать. Все туда поедут.

— Но зачем?

— Как — зачем? Ухаживать за людьми.

— За какими людьми?

— За теми, что приедут с гор. Их размещают в общественных залах, и в церквах, и на стадионе. Всех женщин и ребят. Они поехали готовить им завтрак и все такое.

— В жизни ничего глупее не слышала! Ты сам не знаешь, что говорить.

— А вот и знаю, — надменно ответил Стиви, — Я тебя везде искал, хотел тебе рассказать. Мама тебе велела идти домой, потому что ты не завтракала, и чтобы ты уложила, что хочешь взять с собой, если нас тоже будут эвакуировать, и надо заткнуть водосточные трубы тряпками, а в желоба налить воды. Вон сколько всего она тебе велела! Ты уж иди домой. Она знаешь как сердилась, что ты не пришла с Жюли! Дед Таннер сам ее привел, и он сказал, что ты давала представление, как примадонна. Ты зачем давала представление, Стелла?

— А сейчас где Жюли? — спросила Стелла.

— Опять пошла к деду Таннеру. Он за ней смотрит. И за младенцем Робертсонов тоже. А ты зачем давала представление, Стелла?

— Не твое дело, — оборвала его Стелла и вдруг повернулась к Лорне: — Как же нам быть с твоим папой?

Бывало, что Лорна говорила и действовала уверенно, как взрослая, но сейчас она растерялась.

— Все, как нарочно, против него. Несправедливо это. Мы как от всего мира отрезаны.

— Я тебя не оставлю, — сказала Стелла. — Пусть мама говорит что хочет.

— И еще мама велела тебе слушать телефон. На случай, если она захочет тебя что-нибудь спросить.

— Помолчи, Стиви.

— Она говорит, если ветер переменится, пожар может совсем взбеситься, тогда и нам надо будет поскорее сматываться.

— Да замолчи ты, Стиви!

— Ну вот, — сказал Стиви, — а только что хвалила, какой я герой.

— Послушайте, — сказал Гарри, — а про этих Фэрхоллов вы забыли? Или они тоже уехали?

— Ну? — обратилась Стелла к Стиви.

Стиви вздохнул.

— Я же сказал, миссис Фэрхолл уехала вместе с мамой, а мистер Фэрхолл все никак не заведет свою машину, чтобы отвезти Питера домой.

— А что с его машиной?

— Она не сдвигается с места.

— И Питер там с ним?

— Я не знаю. Когда я там был, его не было. Он ужасно ругался, что Питер сбежал. — Тут Стиви что-то вспомнил. — Это я, наверно, Питера видел на дороге, когда шел сюда. Но он юркнул в лес и не отзывался.

— Может, это был Грэм? — сказал Гарри.

— Да, — сказал Уоллес, — а где, кстати, Грэм? Перетащить рюкзаки — не такое долгое дело.

— Ты послушай, — сказал Гарри. — Если Стиви видел, как Грэм юркнул в лес, тогда все ясно. Грэм прячется. Ты же видел, в каком он состоянии. А может, все-таки это был Питер? Наверно, тот мальчонка, что улепетнул, как кролик.

— Никакого Грэма я не видел, сказал Стиви. Вот только если у него ноги такие же тощие, как у Питера.

— Грэм не тощий.

— Ну, значит, это был Питер.

— Да при чем тут Грэм или Питер! — воскликнула Лорна, — Как нам быть с моим папой? Он, наверно, умирает, а мы всё говорим, говорим, говорим… Надо же что-то делать!

Они опять посмотрели друг на друга. Все они, кроме Лорны, может быть, втайне надеялись, что если не касаться этой темы, она отпадет сама собой.

— Стоим как дураки и ничего не делаем, — сказала Лорна.

Гарри беспомощно пожал плечами:

— А с чего начинать?

Уоллес спросил:

— А эта старая машина, что стоит под навесом, она на ходу? Я бы, может, с ней справился?

— А ты умеешь водить машину? — вскрикнула Лорна.

— Да, — ответил он, удивленный ее горячностью.

— Что ж ты раньше не сказал?

— А ты не спрашивала. Я и подумал, что она не в порядке, а то ты бы о ней упомянула. Всякий об этом подумал бы и первую очередь.

— Полегче, — сказал Гарри, — Не умеешь ты водить машину.

— Но попробовать-то я могу? Главнее, чтобы она пошла, и потом не давать ей останавливаться. Моя мама водит машину, уж как-нибудь и я сумею. И как отец водит, я смотрел. Даже несколько раз сам садился за баранку. Довезу я его до больницы. Только кто-нибудь пусть показывает дорогу.

— Я покажу! — крикнул Стиви и первым помчался к навесу.

Дед Таннер спустился от задней двери своего дома к тому месту, откуда был виден сквозь деревья дом Бакингемов. Дед часто туда ходил посмотреть, как играют дети. Он всегда знал, дома ли дети Бакингемов, даже если не видел их. Когда они были у себя, от дома исходил какой-то свет. Никто, кроме деда Таннера, этого не чувствовал.

Жюли шла с ним за руку. Она очень любила ходить за руку с дедом. Дед был хороший. Руки у него в шишках, лицо как высохшая репа, и ходит ужасно смешно. Он так широко расставлял ноги, что Жюли все хотелось пробежать между ними.

Жюли не могла бы сказать, что такое дед, она только знала, что он не «люди». Она еще не доросла до того, чтобы задумываться о старости, но знала, что дед никогда не сердится, как люди, и с удовольствием сидит и играет с ней, когда людям некогда, и рассказывает чудесные сказки про козляток, и про поросят, и серого волка, и медвежонка Пуха. В ее представлении дед перепутался с богом.

— Ну что ж, — сказал дед, глядя издали на затихший дом, — похоже, что Стиви еще не нашел Стеллу.

На это Жюли много чего могла бы сказать, потому что Жюли могла много чего сказать о чем угодно, но дед ее обычно не слушал, хотя обладал удивительной способностью бурчать что-то подходящее в ответ на ее вопросы. Деду было вполне достаточно знать, что она рядом, чувствовать в своей руке ее ручонку и думать свои думы под ее звонкую, почти несмолкаемую болтовню. И сейчас он обратился не столько к Жюли, сколько к самому себе, хотя отсутствие двух старших детей его совсем не встревожило. И насчет пожара он был, в общем, спокоен, не то что некоторые другие. Все эти разговоры об эвакуации чепуха. Правильно, почему тем, кто помоложе и покрепче, не подсобить соседям, но уж бросать собственные дома, расположенные на пути пожара, все равно, но своей воле или нет, — это чистое безумие. Ежели есть у тебя дом и участок, изволь свое добро охранять.

Деда они с места не сдвинут, разве что силком уволокут.

А что болтают, будто пожар дойдет до Тополей или хотя бы до Прескота, этакой чепухи он в жизни не слыхал. Власти только сами себя запугивают. Сильный пожар в середине лета — это, конечно, не шутка, но тут такую панику развели, что впору подумать — пожаров никогда не бывало. В какую-то минуту деду стало так противно, что он даже выключил радио, правда, в следующую минуту он, хоть и неохотно, снова его включил. По всем станциям одно и то же. Сплошная истерика. Репортеры ведут передачи с наблюдательных пунктов, с самолетов, с, «передовых позиций в зоне пожара». Тысячи добровольцев из города хлынули в горы — это уж будет полный хаос: сотни полицейских, и солдат, и всякого народу, который в лесных пожарах смыслит не больше чем свинья в апельсинах. Это и правда грозит бедствием, да только бедствие-то они сами и накличут. Чтобы бороться с пожарами, нужны люди знающие, местные, закаленные. А они всё обратили в какой-то пикник, в пляску страха и недомыслия.

И Дон Бакингем тоже хорош — укатил в Милтондэйл. И Робертсон туда же. Мужчина должен оставаться при своей семье, разве только он специалист и действительно может принести там пользу. Ни Бакингем, ни Робертсон понятия не имеют, как тушить пожары. И так повсюду. Сотни Бакингемов и Робертсонов и, хуже того, сотни неопытных юнцов очертя голову ринулись в пекло.

Дед поймал себя на том, что мысленно спорит сам с собой, что за детей-то все-таки тревожно, что пожар может и сюда добраться. Ведь один раз так уже было на его памяти. Но тогда это было иное дело. В те дни условия были не те, даже местность была не та. И как бы то ни было, людей эвакуируют в Прескот; о том, чтобы эвакуировать Прескот, речи не было. Потому Жюли сейчас и при нем, да еще в доме младенец Робертсонов. Дед улыбнулся, вспомнив про младенца. Ему было так приятно, что молоденькая миссис Робертсон без малейшего колебания доверила ему своего малыша.

Тут он почувствовал, что Жюли изо всех сил дергает его за руку.

— Смотри, дед, — повторяла она, — смотри, смотри, вон ветролет!

Ветер внезапно донес оглушительный стук мотора, и вертолет прямо у них над головой задвигался боком, точно краб. Дед нахмурился — над вертолетом он увидел не голубое небо, а огромную коричневую тучу.

Это был дым.

7. Сибирь

На один короткий миг дедушка Фэрхолл испытал чувство сладостного облегчения — кажется, мотор заработал. Он дошел до того состояния, когда явь перестаешь отличать от фантазии, однако понимал, что такое может случиться только во сне. Нет, машина по-прежнему молчала. Звук мотора донесся сверху, с какого-то несчастного вертолета.

Усталый, потный, трясущийся, он прислонился к борту машины и попробовал ногой подсунуть под переднее колесо кирпич. Он измучился, запыхался, был страшно сердит. Уже много лет он так тяжело не работал. Не даст он этой машине себя одолеть! Умрет, а выведет ее на дорогу.

Вертолета он не видел, он вообще не видел далеко без очков. Даль от него ускользала, средний план всегда был в тумане. Лишь очень редко он видел в воздухе вертолет или самолёт. Он узнавал их по звуку, а сейчас в шуме вертолета было что-то недовольное, требовательное. Звук этот ему не понравился. Совершенно неуместный звук. Ведь пожар не перекинулся через горы — так он, по крайней мере, полагал. Для присутствия здесь вертолета не было никаких понятных причин. Дедушка вообще не любил таинственности, а сейчас тем более. Зачем этот чертов вертолет сюда явился?

Подсунув наконец кирпич под колесо, он привалился к машине, тревожно прислушиваясь к тому, как ветер швыряет шум мотора из стороны в сторону. Скверный сегодня день, зловещий день… Все кости у него ныли от усталости и дурных предчувствий.

— Уйди! — крикнул он в небо, и звук послушно замер. Его так бесследно поглотил гул деревьев, что дедушка подумал: может, его и не было, может, это шумело у него внутри, бунтовало сердце.

Он крутил ручку, пока хватало сил, потом, одной красной, мясистой рукой держа баранку, а другой намертво вцепившись в дверцу, попробовал потихоньку толкать упирающуюся машину вверх, по пологому, но длинному подъему от гаража к дороге. Он был крупный старик, сильный уже одним своим весом, но он боялся толкать слишком сильно, выкладываться до конца — особенно после того, как нечаянно увидел в зеркальце лицо. Это было его собственное лицо, искаженное, багровое. Оно ужасно его испугало. Если б он не знал, что сердце у него здоровое, он бы поклялся, что сейчас свалится замертво. И все же он продолжал толкать, придерживая последние запасы сил. Нельзя умирать, пока он не запустил машину, не нашел Питера и не вывез его из этих мест. Родители его уже, наверно, с ума сходят.

Он, разумеется, понимал, что напрасно не добился помощи от Бакингема, Робертсона и остальных, кто с ними был. Целый грузовик — они в одну минуту вывели бы машину на дорогу. Дурак он был, что не изложил свою просьбу порешительнее, что дал им уехать. Будь его машина на дороге, он бы съехал под гору своим ходом, и тогда, рано или поздно, мотор бы заработал. Но Робертсон был одержим одной мыслью — набрать полный грузовик мужчин и мчаться в Милтондэйл. Дедушка заставил-таки его остановиться, но толку из этого не вышло.

— Пожалуйста, мистер Фэрхолл, — сказал тогда Робертсон, высунувшись из кабины. — Работа эта, по-моему, не для вас, но, если хотите, лезьте в кузов да держитесь покрепче, не то вытряхнет.

— Нет-нет, — выдохнул дедушка. — Стар я для этого. Мне нужна помощь. Нужно помочь мне вытолкнуть машину на дорогу.

— А еще что вам нужно?

Вопрос этот оскорбил дедушку до глубины души, тем более что грузовик тут же рванулся вперед, мотор взревел, и из-под задних колес, как пули из пулемета, взметнулся гравий. «Ну ладно же, это мы ему припомним, — решил дедушка. — Чтобы я когда-нибудь еще купил у него хоть один мешок кокса или галлон горючего? Не дождется!»

Он снова стал толкать, ритмично наваливаясь на машину, чтобы спихнуть ее с кирпича. Потом дюйм за дюймом повел вверх, по проклятому подъему, и продвинулся еще на несколько ярдов. Тут он опять подложил под колесо кирпич и опять ослабел и стал вполголоса ругать Питера. И где он только пропадает! С мальчишкой и то было бы легче, хоть силенок у него и немного. Все-таки мучился бы не в одиночку.

Питер был повинен в беспечности, эгоизме, бунтарстве и вопиющем непослушании. Дедушку это бесило. Он уже принял было решение спустить с мальчишки штаны и выпороть его как следует, если только у него останутся силы для таких энергичных действий. И тут он заметил, как изменилось освещение.

Может быть, он уже несколько минут бессознательно это чувствовал, но увидел только сейчас, немного отдышавшись. Тени стали не такие резкие. Трава и листва деревьев, даже там, где она была еще зеленая, отливали оранжевым. Свет был рассеянный, все вокруг порозовело, точно он смотрел сквозь цветные стекла.

Дедушка выпрямился, держась потными руками за поясницу. Спину пронизала боль, и другого рода боль пронизала сердце, сознание. Должно быть, на большой высоте между землей и солнцем прошло густое облако дыма. Несмотря на удушливую жару, дедушка поежился.

Плохо дело, из рук вон плохо.

Ему стало страшно еще и оттого, что хотя он на своем веку видел несколько пожаров, здесь, в своем родном углу, он не видел ни одного. Пожары всегда бывают двух сортов: те, что не имеют значения, потому что происходят не у нас, и другие — те, что имеют значение. Он вышел на дорогу, не подумав, бессознательно решив, что если пожар сюда явится, то явится именно по дороге, как является в Тополи все остальное. Ничего похожего на пожар он не увидел и не услышал и от души пожелал, чтобы длинный подъем чудом провалился сквозь землю и хоть в тумане показал бы, что там за ним творится. Но подъем оставался на месте. Точно высокая стена, что ограждала его, или отрезала от мира, или высилась, как крепость, которая остановит врага.

Он набрал в легкие воздуху и заорал:

— Питер! Питер!!!

Питер не ответил, не появился, но из-за длинного подъема вынырнула машина и остановилась вдалеке, у ворот деда Таннера. Машина молочника.

Они внесли отца Лорны под навес и положили на заднее сиденье машины.

Это оказалось неимоверно трудно, потому что, хотя старик Джордж был худой и не такой уж тяжелый, они боялись ему повредить, — тело у него было какое-то неживое, негнущееся. Даже шуму вертолета они не придали никакого значения. Он пролетел меньше чем в полумиле от них, но они восприняли его лишь как еще один шум в мире, который и так был полон шума, в мире, который ревел, и стонал, и швырялся пылью, но в котором главное было — лицо и тело молчащего человека. Стелла боялась, что он уже почти умер, что странное, живое выражение на его лице им только мерещится. Она никогда еще не думала о смерти применительно к знакомым людям, никогда еще не видела смерти и очень боялась с ней встретиться. Гарри решил, что у старика удар, но где-то он, помнится, читал, что симптомы должны быть не такие. Уоллес был просто напуган, напряжен и чувствовал страшную слабость — все из ряда вон выходящее расстраивало его до крайности. Стиви совсем ошалел, точно события, проходившие перед его глазами, происходили в другом мире. Он весь дрожал и уже горько раскаивался, что второпях вызвался показать Уоллесу дорогу в больницу. Ему не хотелось садиться в одну машину с этим жутким существом, которое еще недавно называлось старик Джордж.

Лорна понятия не имела, что с ее отцом, да и не имела охоты обсуждать это. Она боялась встревожить отца — может быть, слух-то у него не пострадал, — и себя она не хотела еще больше пугать.

Когда они устроили его на заднем сиденье, им стало страшно, что он свалится, и Гарри сел рядом, чтобы его придерживать, а Лорна сказала Уоллесу:

— Я сама поеду, покажу тебе дорогу. Мне надо быть при нем.

— Ты бы почистилась, — сказала Стелла. — Нельзя же ехать в таком виде.

— В каком виде?

— Ох, Лорна, ты только посмотри на себя.

— Ну и что? — Лорна посмотрела на свои руки, на платье и вздохнула: — Не все ли равно, Стелла? Это так неважно.

Уоллес два раза обошел вокруг машины. Стиви семенил за ним. Места было маловато — под навесом полно инструментов, мешков, пустых ящиков.

— Знаешь, какая это старая калоша, — сказал Стиви. — Старше меня.

— Да, — проворчал Уоллес. — И меня старше.

Под передние колеса были подложены колодки: может, тормоза пошаливают.

— Тормоза у нее какие? — крикнул он Лорне.

— Их надо подкачивать, так это говорится?

— Да, — сказал Уоллес. — Я так и думал.

Он сел на место водителя и увидел перед собой доску с приборами, которые решительно ничего ему не говорили.

— А машина-то английская… — протянул он.

— Да.

— Так и знал, — простонал Уоллес. — Значит, и вся ходовая часть у нее другая.

— Я останусь здесь, — сказал Гарри Лорне. — А ты садись вперед с Уоллесом.

Стелла и Стиви отошли на безопасное расстояние (Стиви казалось — чем дальше, тем лучше, а то вдруг Лорна передумает и велит ему ехать), а Уоллес стал возиться со скоростями, пока не поставил на нейтраль.

— А где у нее стартер? — спросил он.

— Не знаю, — сказала Лорна. — Кажется, папа нажимает какую-то кнопку.

— Какую?

Лорна села с ним рядом, захлопнула дверцу и указала:

— Одну из этих. Он ее поворачивает, а потом нажимает.

— Ее без ключа не повернуть, — сказал Уоллес. — Где ключ?

— Ой… не знаю.

— Так ты его найди. Без ключа ничего не выйдет.

Лорна вдруг опять пала духом.

— Я не знаю, куда он его кладет.

— Так пойди поищи.

— А что толку? Я не знаю, где искать. Я, по-моему, никогда его не видела в доме.

Гарри спросил:

— Он когда ездил в последний раз?

— В воскресенье.

— Не ездил целую неделю?

— В магазины ездит Джон, на мотоцикле. У него на заднем сиденье прикреплены сумки.

— Джон — это твой брат?

Лорна кивнула.

— А куда твой отец ездил на машине? — спросил Гарри.

— В церковь.

— Да? Так посмотри в карманах его воскресного костюма.

— Там ключей нет, я знаю. Я всегда глажу его костюм, и никаких ключей там никогда не бывает.

— Н-да, — сказал Гарри, — Помощи от тебя не много.

— Я не виновата, — глухо проговорила Лорна, — Папа в некоторых вещах ужасно скрытный. Я много чего не могла бы найти, если бы понадобилось…

Гарри посмотрел в лицо человеку, которого он поддерживал на сиденье.

— Мы очень старались, сэр, — сказал он, — Но ничего не можем поделать, если вы нам не скажете, где ключ от зажигания.

— Как в страшном сне… — прошептала Лорна. — Все получается не так, как надо.

Подошла Стелла, ей сказали, почему дело не ладится. У Лорны из глаз текли слезы.

— Не знаю я, где ключи, — повторила она, — И он не может сказать. Это несправедливо, несправедливо…

— Но поискать-то можно, — сказала Стелла. — Где-нибудь они же должны быть.

— Что толку! — крикнула Лорна, — Он все прячет.

Вдруг Стиви пронзительно взвизгнул:

— Я слышу машину!

— Останови ее! — заорали они хором.

Стелла понеслась во весь дух следом за Стиви, а Уоллес, изогнувшись, шагнул из машины прямо в кучу какого-то инвентаря и шаткого нагромождения пустых ящиков, пока он, ворча и отдуваясь, выбрался оттуда, Стеллы и Стиви уже и след простыл.

На секунду они увидели хвост фургончика, быстро отъезжающего от ворот.

— Молочник!

Они бежали сломя голову, кричали, вопили, махали руками. Шофер их не заметил. Он подъехал неслышно, оставил бутылки с молоком в ящике у ворот, развернулся и укатил обратно в гору. Стиви услышал его только в последнюю минуту.

Они выбежали на дорогу, продолжая кричать и махать руками, но молочник был уже далеко.

К Джорджам ему в то утро нужно было заехать к последним в Тополях, и он уже гнал обратно в Прескот либо куда-нибудь еще. Куда — неизвестно. Они не знали его маршрута.

— Ох, Стиви… — всхлипнула Стелла. — Бедная Лорна!

Подошел, прихрамывая, Уоллес. Лорна, обессиленная новой неудачей, остановилась, не дойдя до ворот.

— Ну, так, — сказал Уоллес. — Давайте думать дальше.

— И булочник сегодня не должен приехать, — сказал Стиви.

— А кто должен? — спросил Уоллес. — Кто-нибудь сегодня должен здесь быть?

— Нет, сегодня суббота.

— О, черт! Ну и глухомань, почище Сибири.

— По-моему, кому-то надо пойти пешком, — сказала Стелла. — Ноги-то у нас есть. Глупо стоять тут и ничего не делать. А кому-то надо пойти к телефону и звонить всем подряд, кто есть в округе, пока кто-нибудь не ответит. Кому-то надо быть дома. А то просто глупо получается… А кому-то надо выйти на шоссе и ловить первую попавшуюся машину.

— Сколько до шоссе? — спросил Уоллес.

— Две мили.

— Нет, двух миль мне уже не пройти. У меня на ногах живого места нет.

— Я пойду, — сказал Стиви.

— Ты еще мал. Ты оставайся со мной.

— Ничего я не мал. Я в пятый класс перешел. Когда посылали тебя искать, так не был мал.

— Ты останешься со мной, — твердо сказала Стелла. — Я за тебя отвечаю.

— Ну уж… — сказал Стиви.

— Сегодня вообще скверный день. Это опасно. Ты посмотри, какое освещение, а дым-то!

Сказать по правде, Стелла и сама только сейчас его заметила. Это было как открытие, как пробуждение, как удар.

— Ой! — выдохнула Стелла. — Нет, вы посмотрите!

— Да, — сказал Уоллес. — И пепел с неба сыплется, видали?

Пепел кружился на ветру, как снежные хлопья, кружились обгорелые листья папоротника, обугленные листья деревьев. Наверно, их принесло очень издалека. Они заполняли все небо.

8. Дедушка

— Это что значит, это пожар сюда идет? — спросил Стиви. — Вид какой ужасный, верно? Совсем непохоже на пожар.

Стелла смерила его строгим взглядом:

— Если б ты увидел его вблизи, так тебе бы еще меньше понравилось. Раз от пожара такой дым, не очень-то тебе захочется на него смотреть, — Ей и самой совсем этого не хотелось.

Стиви опять покосился на небо. Облако дыма было бледно-коричневое, по нему шли белые волны, расплывались странные темно-малиновые пятна, серо-желтые разводы. Солнце светило сквозь дым, как белая тарелка в тазу, до краев налитом краской, и свет на дорогу ложился красноватый. И на дороге тоже был пепел — бесчисленные хлопья его лежали на гравии и на траве, висели, как черные цветы, в листве кустарника. Стиви тронул их пальцем — они рассыпались в порошок.

— Глядите-ка, — сказал Уоллес, словно сам себе не веря, — это не молочник возвращается? — Ему было непонятно, как мог молочник появиться на том же бугре, за которым только что скрылся, но если это не он, так кто же?

Стелла крикнула Лорне:

— Сюда, сюда! Машина! — Подтолкнула Стиви: — Беги! Да смотри, чтобы он тебя заметил, а то еще повернет обратно.

Стиви побежал, остальные махали руками, подпрыгивали, кричали, прибежала и Лорна, смеясь и плача.

— Это Фэрхоллы! — выкрикнула она. — Это их машина. Правда, Стелла, правда!

Стиви, бегом поднимавшийся в гору, тоже узнал машину Фэрхоллов. Запыхавшись, он отбежал на обочину и стал ее ждать.

Она приближалась, подскакивая и содрогаясь, пуская клубы отработанного газа, ревя и кашляя, и остановилась, не доехав до него ярдов двести, стуча мотором. Стиви с ужасом сообразил, что дедушка Фэрхолл его не видит, или нарочно не замечает, или так чем-то озабочен, что вообще не смотрит на дорогу.

— Мистер Фэрхолл! — крикнул он и опять пустился бежать, а за ним бежали Стелла и Лорна.

— Мистер Фэрхолл! Мистер Фэрхолл!

Стиви добежал первым и намертво вцепился в ручку дверцы, словно мог этим удержать машину на месте.

— Мистер Фэрхолл! — просипел он, и к нему обратилось огромное красное лицо с мохнатыми бровями.

— Ты что здесь делаешь, юный Бакингем? Я думал, ты с матерью. А Питер тоже здесь?.. Что, что говоришь?

Дедушка, видно, не понимал, что у Стиви просто нет сил перекричать рев мотора.

— Ты что сказал про Питера? — переспросил он. — Питер где?

Подоспели Стелла и Лорна, но в горле у них так пересохла, что они не могли произнести ни слова.

— И что вы, ребята, разбегались в такой день? — прогудел дедушка. — Где Питер?

— Ох, мистер Фэрхолл… — выговорила Лорна. — У меня папа заболел. По-моему, он умирает. Отвезите его и больницу, мистер Фэрхолл, пожалуйста!

— Не слышу, девочка. Говорите громче.

— Мотор надо выключить! — крикнула Стелла.

— Не могу, — прогудел дедушка, — Аккумулятор сел. Если и его сейчас выключу, потом, может, не заведется. Скажите Питеру — пусть немедленно идет сюда, не то я с него шкуру спущу!

— Мистер Фэрхолл! — прокричала Лорна, — У меня папа болен! Очень, очень болен!

— Питер болен? Что еще что за глупости!

— Да не Питер! — истерически вскрикнула Лорна. — Мой папа! Мой папа! О господи, что со всеми случилось! Неужели никто мне не поможет?!

— Ну и ну, — прогудел дедушка, — Возьми-ка ты себя в руки, милая. Так это твой отец заболел? А почему ты сказала, что Питер?

— Не говорила она этого! — воскликнула Стелла. — Выключите вы ваш дурацкий мотор! Ничего не слышно.

Дедушка сердито нахмурился и немного отпустил педаль.

— Если заглохнет, — огрызнулся он, — будешь толкать, пока опять не заведется. Довольно я с ним намучился. Мне надо отвезти Питера в город, пока все дороги не перекрыли. Скажи Питеру — пусть сейчас же идет сюда!

— Мистер Фэрхолл, взмолилась Стелла, — Лорнин папа очень, очень болен. У него паралич. Его надо отвезти в больницу. Вы не свезете?

Дедушка, все еще сердясь, сдвинул мохнатые брови.

— Если мистер Джордж болен, врач может вызвать машину «скорой помощи».

— Лорна не могла вызвать «скорую помощь». Она и врача не могла вызвать. Никуда не могла дозвониться.

— Значит, не так уж он болен.

— Да нет же, мистер Фэрхолл, честное слово, он ужасно болен! Он на вид как мертвый. Она уже сколько времени старается найти, кто бы помог. Она совсем одна.

— А что я могу сделать? — проворчал дедушка.

— Отвезти его в больницу.

— Если он правда парализован, как я его доставлю к машине? Машину я к нему подогнать не могу. Нельзя ее пустить под гору у них на участке. Если остановится, ее оттуда нипочем не выведу.

— Может быть, так, — сказала Лорна почти без надежды в голосе, — вы бы доехали до наших ворот, а дальше уж мы сами…

— А Питер-то где? Без Питера я не могу ехать. Он с вами?

— Питер в лесу, — пропищал Стиви, — Я знаю. Он там прячется.

— Так ты его разыщи, малыш, и гони сюда.

— Ух ты, а как же я его найду, когда он прячется?

— Очень просто, — прогудел дедушка, — Поищи и найдешь… Ну так, девочки: лезьте в машину, я вас подвезу до ворот.

Они забрались на заднее сиденье. Лорна тихо плакала. Дедушка спросил:

— Отец небось нынче утром работал на участке?

— Да, сэр.

— Ну и дурак. И его-то годы, да в такую жару. И небось полночи не спал, передвигал эти чертовы поливалки?

— Да, сэр.

Дедушка фыркнул и пустил машину под гору.

— С пожаром там скверно, — сказал он. — Говорит, перекинулся через горы на сосновый лес. Мне молочник сказал. Торопился он, между прочим, ужасно. Говорит, огонь идет фронтом миль на десять в ширину. Триста домов, говорит, уже сгорело дотла… Вы, малые Бакингемы, поезжайте-ка лучше обратно со мной. Я вас подкину до вашего дома. Там и сидите, поближе к телефону. Отец ваш, видно, совсем ума решился, что в такой день погнал неведомо куда, а вас оставил одних.

Он затормозил у ворот Джорджа.

— Так, вылезайте. Я развернусь и буду ждать. А ты, малыш, ступай искать Питера. Нечего, нечего, найдешь. Пока не найдешь, я отсюда по сдвинусь.

— Да он, может быть, уже у себя дома! — жалобно воскликнул Стиви.

— Как бы не так! Посадил мне аккумулятор, из-за него я машину толкал до самой дороги. Если б не молочник, я бы и сейчас с ней возился.

Стелла и Лорна, спотыкаясь, заковыляли к дому. Бежать они уже не могли — сил не было.

— Мальчики, наверно, сбежали, — причитала Лорна. — Вот увидишь, сбежали. Нигде их нет.

Стелла тоже этого опасалась. Скорей всего, так оно и есть. Первый исчез, как только представился случай, притом еще до того, как остальные выболтали свою тайну. Да, они без сомнения сбежали. На другое нечего и надеяться. Но вслух она сказала:

— Глупости. Не бросят они тебя.

— Все же бросили.

— А мистер Фэрхолл?

— У него просто выхода не было. И просто ему это удобно. Питера-то все равно нужно везти.

Мальчики были под навесом. Они вынесли старика Джорджа из машины и опять положили на ту дверь, что служила носилками. Увидев их, Лорна не выдержала и расплакалась. Стелле пришлось ее успокаивать. Мальчики отвернулись. Стелла чувствовала себя в каком-то страшном сие. Ей казалось, что теперь она всю жизнь будет утешать Лорну, не сможет бросить ее до конца своих дней.

Стиви помчался вниз по дорого до поворота, выкрикивая во весь голос:

— Питер Фэрхолл, дрянной мальчишка, ты где?

Потом помчался обратно.

— Питер Фэрхолл, гадина, если не выйдешь, я тебе морду набью!

Потом опять вниз, за поворот.

— Ну же, Питер, выходи! Ну пожалуйста! — Он подобрал горсть камней и в бешенстве швырнул их в чащу. — Подлец ты, Фэрхолл, подлец, и больше никто! Боишься нос показать, не хочешь драться… Он добежал до калитки Хобсонов, у которых был яблоневый сад. — Небось ешь чужие яблоки? Чтоб у тебя от них живот схватило!..

Потом он устал, с горя перелез через забор, потому что на воротах висел замок, и сам сорвал яблоко. Оно было совсем зеленое, он тут же его выплюнул.

Потом он перелез обратно на дорогу и поплелся назад в гору, бормоча что-то себе под нос.

…Вчетвером они вынесли старика Джорджа из ворот и осторожно опустили на землю возле задней дверцы машины. Дедушка, не снимая ноги с акселератора, высунул наружу голову. Он внимательно поглядел сперва на своего соседа, потом на замызганную его дочку. Бедняжка! Еле на ногах держится. Дедушке вдруг стало очень стыдно. Может быть, ему и нечего было стыдиться, но он стыдился — не столько потому, что так круто обошелся с детьми, как потому, что этот умученный старик, неподвижно лежащий на земле, явно доработался до смерти, и та же участь ждала бы самого дедушку, не получи он это тайное наследство. Он не раз говорил старику Джорджу, что у него была прекрасная, доходная ферма, поэтому, мол, он теперь и может жить не работая. На самом же деле ферма его всего один раз, в особенно урожайном году, хотя бы не дала убытка. И довел себя старик Джордж до этого затем, чтобы всем недовольная, вечно ноющая женщина могла спокойно жить в отдельной комнате частного санатория.

— Поднять его вы можете? В машину занести можете?

— Да, сэр, — сказал Гарри.

Дедушка зорко глянул на него, потом на Уоллеса.

— А вы кто такие? Вы откуда взялись?

— Они знакомые Пинкардов, — живо ответила Стелла. — Они нам помогали. Они хотели ехать на той старой машине, но мы не нашли ключа.

— Ну ладно, грузите его… Да где же Стиви с Питером?

Но теперь дедушкины мысли о Питере приняли новый оборот. Все эти ребята стараются, помогают Джорджам, а Питер? Прячется, видите ли. Почему это он прячется? Его кольнуло чувство вины за Питера. Размазня этот мальчишка…

Машина осела под тяжестью мальчиков, укладывающих больного, и на секунду перед глазами дедушки в каких-нибудь восемнадцати дюймах появилось лицо старика Джорджа. Дедушка невольно отвернулся и стал смотреть прямо перед собой. За эту секунду он увидел больше, чем болезнь: он заглянул в целую жизнь, полную неудач и поражений.

— Мне, наверно, придется ехать с вами, сэр, — сказал Гарри, — а то как бы он не соскользнул с сиденья.

— Ну что ж, малый, давай.

— И я поеду, сэр, — сказал Уоллес.

— А тебе-то зачем? Надо и другим место оставить.

Уоллес чувствовал, что ему нельзя разлучаться с Гарри: один он сразу терялся. Гарри как будто все понимал, всегда знал, что делает.

— Я подумал, — сказал Уоллес, — может, когда мы сдадим его в больницу, вы бы нас подкинули куда-нибудь, в какое-нибудь пожарное депо. Там, наверно, помощники требуются.

— Да, — сказал дедушка, — Да… это ты правильно сообразил, Ну, лезь сюда. — Он опять повернулся к Лорне, и переполнявшее его сочувствие вылилось в слова. — Лорна, милая моя, — сказал он, — ты не езди, этим ты своему папе не поможешь. Иди-ка лучше домой и приляг. На тебе и так лица нет. Телефон у тебе есть, будем поддерживать связь. В случае чего, дадим тебе знать. Об этом не тревожься. Ты вообще не тревожься. Скоро твой папа будет в надежных руках.

Лорна словно приросла к месту. Она и отойти не могла, и в машину лезть ей было страшно.

— Попозже, — продолжал дедушка, — когда миссис Фэрхолл вернется из Прескота, она к тебе придет посидеть. Я ей записку оставлю. Ну вот и умница, да?

Стелла стиснула ее руку.

— Правда, Лорна, иди. Иди и полежи, тебе сразу станет легче. А я попробую найти Джона. Сейчас всех обзвоним. Я побуду с тобой до прихода миссис Фэрхолл.

— Ты же знаешь, что тебе надо идти домой, — слабо возразила Лорна. — Сколько тебе мама велела всего сделать, и ты еще не завтракала. Стиви тебе говорил, я слышала.

— Моя мама не рассердится, когда узнает, что у тебя случилось. А позавтракать мы можем с тобой вместе.

— Хорошо, — сказала Лорна.

Просунув голову в машину, она поцеловала отца и быстро пошла к дому. Стелла на минуту даже растерялась. Дедушка встретил ее вопросительный взгляд.

— Беги, беги, девочка. Не оставляй ее. Да смотри заставь ее отдохнуть.

Стелла отступила на несколько шагов, потом повернулась и побежала следом за Лорной.

Дедушка обратился к Уоллесу:

— Видишь ты где-нибудь там моего внука? Идет он, наконец?

— Нет, сэр, ни души не видно. Даже этого мальчонки нет, которого вы за ним послали.

И дедушка принял решение. По чести говоря, ведь Питеру ничего не грозит. По чести говоря, ведь пожар — пусть и очень сильный — далеко и отделен от них такой непреодолимой преградой, как водохранилище. Если он каким-нибудь чудом все же доберется до Тополей, это будет не скоро — может быть, даже не сегодня. Верней всего, вообще никогда. А старик Джордж — тот действительно в опасности.

Когда минуты через две Стиви вышел из-за поворота, дорога была пуста.

Он остановился, подбоченился.

— Хороши, нечего сказать! — пропел он в лицо ветру. — Уехали без меня. Теперь мне домой пешком тащиться!

9. Разгневанный день

Питер все спрашивал себя: который же час? Ему не так уж нужно было это знать, просто это было частью его тревоги. Сколько сейчас — семь часов, восемь или больше? Летнее солнце обманчиво: стоит высоко, когда еще очень рано.

Трудно сказать, какая мысль в голове у Питера была главная, он ни на чем не мог сосредоточиться надолго. Он знал, что надо идти домой, к дедушке, но чем дольше откладывал, тем труднее становилось повернуть к дому. Он боялся последствий своей размолвки со Стеллой, но не хотел делать первый шаг к примирению, опасаясь, как бы не рассориться окончательно. Он помнил, что в половине одиннадцатого Бакингемы поедут в Оленьи Пески, если они вообще туда поедут, но до этого еще далеко, значит, сейчас разыскивать Стеллу еще не обязательно. Ему внушал подозрения незнакомый мальчик, который прятался в лесу где-то у него за спиной, но не хватало мужества обернуться и встретиться с ним лицом к лицу. Встречаться с людьми лицом к лицу куда труднее, чем их выслеживать. И еще его пугало небо. Оно было такое грозное, такое некрасивое, такое невиданное. Оно нависло над землей, как горячее коричневое одеяло, от которого отрывались мелкие черные клочки пепла, оно не умеряло исходящий от солнца жар, а вбирало его, усиливало, и от этого день казался особенно зловещим. Это был день гнева — не просто ветреный и бурный, но какой-то бешеный, гневно ополчившийся на все живое. Он ненавидел траву и деревья, птиц и животных, и от его ненависти они увядали и гибли или, задыхаясь, укрывались в тень. А больше всего этот день ненавидел Питера. Он словно окутал его своей злобой, готовый нанести удар при малейшей попытке Питера ему воспротивиться. Его окружала стена, невидимая стена, оставившая ему несколько квадратных ярдов горячей, пыльной земли в нижнем конце морковного поля. Ему так хотелось отсюда вырваться, укрыться в тень, подобно птицам и другим живым тварям, напиться холодной воды, но он не мог сдвинуться с места.

День так страшно на него гневался, что он не решался ему перечить.

В доме, за спущенными шторами, было темно и не так жарко, и Лорна сказала, что в холодильнике есть кувшин с лимонной водой. Стелла не сразу его нашла: лампочки в холодильнике не было, и вся кухня тонула в полумраке. Она повернула выключатель на стене, но лампа под потолком тоже не зажглась. В конце концов она принесла стакан лимонной воды Лорне в ее комнату и спросила:

— Выпьешь это или хочешь лучше чаю?

Лорна выпила лимонную воду.

— А как с завтраком? — спросила Стелла. — Ты сама-то завтракала?

Лорна кивнула.

— Хочешь корнфлексу или еще чего-нибудь?

— Нет. Но если ты чего-нибудь сваришь, я поем с тобой за компанию.

— Ты лежи, не вставай. А может, хочешь принять ванну?

Лорна слабо улыбнулась:

— Ты хочешь сказать, что мне не мешает принять ванну?

— Ванна тебе поможет успокоиться. Особенно теплая.

— Да, наверно. — Лорна спустила ноги с кровати. — Пожалуй, правда приму ванну и переоденусь.

— Сейчас я напущу тебе воды.

— Там керосиновый нагреватель, Стелла, не как у вас — в доме. Греет страшно медленно и шумит ужасно.

— Ничего, справлюсь.

— Лучше я сама. А то еще устроишь взрыв. И ведь ты хотела попробовать найти по телефону Джона.

— Да, сейчас попробую.

— Поешь сначала.

— Глупости. И не подумаю.

— Ты очень добрая, Стелла.

— Ничего подобного. Совсем я не добрая.

Разговаривать было трудно. И начинать не стоило. Они вместе пережили страшные минуты и еще не пришли в себя. Лорну нервное напряжение совсем лишило сил. Отчаяние и боль еще не прошли, куда там! Она чувствовала, что в присутствии Стеллы выставила напоказ свою душу, и до сих пор смущалась этого, даже стыдилась, потому что Стелла, хоть и была ей другом, не была близким другом. Близкого друга у Лорны не было ни одного на всем свете. Ей требовалось время, чтобы вернуть себе чувство собственного достоинства, чтобы под воздействием новых событий немного утихла боль в сердце, в голове, в теле. И Стелла с необычной для себя чуткостью, как будто поняла ее состояние. Ей и самой нужно было опомниться. Очень уж потрясла ее первая в жизни встреча с чужим несчастьем. Никогда еще она не видела вблизи такой муки. Это всю ее перевернуло.

— Сначала я позвоню в пожарное депо, — сказала она. — А если там не ответят, попробую к священнику.

— Ой! — сказала Лорна.

— Ты что?

— Как это я раньше не подумала про священника!

— О господи, еще чудо, как ты о стольком другом успела подумать!

Стелла пошла в общую комнату к телефону, а Лорна поплелась в ванную. Спички, видимо, свалились с подоконника в темную щель за ванной. И свет не зажигался. Она несколько раз нажала выключатель в ту и другую сторону — никакого толку. Решив, что перегорела лампочка, она попробовала выключатель в коридоре. Там свет тоже не горел.

И когда Стелла сняла телефонную трубку, ответом ей было мертвое молчание. Она пробовала еще и еще раз, но гудка не было.

Она услышала позади себя шаги Лорны.

— Не работает?

— Нет…

— Это я виновата. Надо было проверить, прежде чем отпускать мистера Фэрхолла.

— Ну как ты можешь себя за это винить?

— И света нет.

— Знаю…

— Не везет мне сегодня, верно?

Стелла не нашлась, что ответить. Лорна тяжело опустилась в глубокое кресло с кожаной спинкой и закрыла глаза. Лицо у нее было как у маленькой девочки-замарашки. Ей можно было дать восемь лет.

— Ох, Стелла, это так несправедливо…

Мальчики не знали, что дедушка близорук. Они решили: раз он ничего не сказал по поводу того ада, что бушевал над горной грядой, значит, дело не так серьезно, как кажется, хотя казалось оно достаточно серьезным. Едва машина одолела длинный подъем, как охваченный пожаром горизонт ударил им в глаза. От горизонта валил дым. Казалось, на огромном протяжении вдоль горного хребта земля дала трещины, через которые вырвались запертые под ее поверхностью мощные запасы дыма и пламени. Это был взрыв, сплошной, непрекращающийся взрыв неимоверной силы, мрачное, злобное кипение. Невозможно было представить себе, чтобы в гуще его могло уцелеть хоть одно живое существо, хоть одна возведенная человеком постройка. Казалось, сама земля вот-вот расплавится…

Уоллес обернулся и встретился глазами с Гарри. В широко раскрытых глазах Гарри было предельное удивление и недоверчивость. «Неужели это мы устроили? Быть того не может!» Уоллес услышал эти слова так явственно, как будто Гарри произнес их вслух. Но дедушка Фэрхолл не выказал ни удивления, ни озабоченности. Он упорно смотрел вперед, на дорогу, осторожно держался скорости тридцать пять миль в час и объезжал самые заметные навалы сучьев, сбитых ветром с придорожных деревьев. Доехав до перекрестка за пустующим картофельным полем, он повернул на запад, к Прескоту. Указатель гласил: «Прескот. 2 мили».

«Он как будто не волнуется, — подумал Гарри, — Наверно, это только на вид так страшно».

А Уоллес подумал: «Ну и выдержка у старика, черт возьми!»

На спуске за поворотом дедушка круто затормозил. Поперек дороги лежало дерево, они чуть не наехали на него. Это была исполинская старая акация, подгнившая у корня от работы жуков и личинок и теперь обрушившая на дорогу продолговатую груду сломанных сучьев, ветвей и листвы футов в двадцать высотой. Чтобы убрать ее отсюда, десяти человекам с топорами и пилами потребовалось бы не меньше часа.

— Придется объезжать по шоссе, — пробурчал дедушка, — Иначе ничего не выйдет.

Он развернулся и поехал обратно к Тополям, а потом на север, прямо навстречу отвратительному небу, по извилистой Тополевой дороге, мимо пустынных питомников «Коллинз и сыновья», пока дорога не уперлась в шоссе у дома Нилла Робертсона. Тут другой указатель подтверждал, что до Прескота те же две мили. Истерзанные пожаром горы подступили, казалось, совсем близко. За серой, взбаламученной ветром поверхностью водохранилища темно-зеленый лес карабкался к дыму. Ближе, гораздо ближе к ним, ползла в сторону Прескота вереница машин, набитых женщинами, детьми и домашним скарбом. А поперек дороги, мешая дедушке проехать, стоял щит, которого он никогда раньше здесь не видел.

— Это еще что за нахальство? — взревел он.

Он остановился, потому что не мог ехать прямо на щит и отнюдь не был уверен, что сумеет его объехать.

— Идиотство! — рявкнул он. — И чего эти люди забили всю дорогу?! Им бы надо ехать в обратную сторону, к станции.

— На щите, кажется, есть объявление, сэр, — сказал Уоллес.

— А ну ступай посмотри.

Уоллес выскочил из машины и прошел немного вперед.

— Написано «Проезда нет»! — крикнул он.

— Ладно. Оттащи-ка его немножко в сторону, чтобы я мог проехать.

— А вы думаете, ничего, сэр?

Дедушка побагровел:

— Я знаю, что делаю!

Уоллес отодвинул щит, и дедушка проехал.

— Поставить его на место? — спросил Уоллес.

— На место? Еще чего! Оставь, где стоит. Не смеют они закрывать дорогу для местных жителей. Лезь в машину!

Уоллес послушался, и дедушка влился в поток машин, но тут же понял, что со скоростью надо распроститься. Шоссе было сейчас единственной незакрытой дорогой, и ему волей-неволей пришлось ползти так же медленно, как всем остальным. Он пытался образовать второй ряд, чтобы можно было обгонять, но это оказалось рискованно. Шоссе было узкое, расширялось только перед самым Прескотом. Но и там ему не удалось обогнать: полиция регулировала движение, направляя всех влево, к центру поселка, а дедушке надо было ехать вправо. Он уперся обоими ногами в педали и стал на самой развилке. Когда же полисмен заорал на него, он заорал в ответ, и Уоллес с Гарри готовы были провалиться сквозь землю. Ведь здесь был уже не тот безлюдный лесной уголок, что лежал всего в нескольких милях позади, — здесь их окружали дома, люди, шум машин, голоса и кучки зевак.

Здесь машины выстраивались на обочине у заправочной станции, провозили бочки с водой, огнетушители, кипы мокрой дерюги и десятки громко переговаривающихся молодых людей. А дальше, по Главной улице, стояли еще и еще машины, груженные мебелью, телевизорами, детскими колясками и узлами. И толпами бродили — без смысла, без цели — люди из горных поселков, растерянные и недоумевающие: что это с ними произошло, и стоит ли еще родной дом, или от него осталась груда пепла и искореженного железа, — люди, совершенно пришибленные бедой, что так внезапно на них свалилась. Отсюда, в конце Главной улицы, они еще видели свои горы, темные горы под тучей густого дыма, горы, из которых по временам вырывались далекие столбы пламени, такого яркого, что оно прорезало мглу и дым с силой ночного орудийного выстрела.

— Эй вы! — орал полисмен. — Лево держитесь, лево, сюда!

— Милтондэйл, — гудел дедушка, — мне в Милтондэйл.

— Сюда! — орал полисмен.

— Милтондэйл, — гудел Дедушка.

Полисмен зашагал к машине. Это был молодой человек, не из здешних. Дедушка никогда его не видел.

— Сколько раз повторять! — сказал полисмен.

— Я не на прогулку выехал, — загудел дедушка. — У меня в машине человек умирает. Можете посмотреть. Если я его не доставлю в больницу, он и в самом деле умрет.

— В Милтондэйл ехать нельзя. Дорога закрыта. Я выполняю приказ. Пропускаем машины только с особыми удостоверениями. Сворачивайте влево. Вы других задерживаете.

— Я вам вот что скажу… — зарычал дедушка. — Это мои места! Я в этих местах сорок лет прожил. Я тут жил, когда вы еще пешком под стол ходили. Раз мне надо ехать направо, я туда и поеду!

Он бешено газанул и проскочил развилку, отбросив в сторону испуганного полисмена. Потом наддал еще, и Прескот остался позади.

— Застегните ремни, — сказал он.

До Милтондэйла было пять миль: вдоль ручья, через населенные боковые долинки, а потом через казенный лес, где, не жил никто.

Стиви свернул в свою калитку, весь потный и ругаясь вполголоса. Стиви ругался не очень страшно. Он знал несколько слов, которые считал до крайности неприличными, и когда бывал особенно зол на весь мир и его обитателей, твердил их по многу раз подряд, но тихо, чтобы не услышал кто-нибудь из взрослых. Да, он бывал зол на весь мир, но не настолько, чтобы принять за это наказание.

Он медленно обошел вокруг дома, слишком усталый даже для того, чтобы поддеть ногой пустой бидон, поднялся на крыльцо и закричал:

— Стелла Бакингем, противная, почему ты меня не подождала?

Стелла не отвечала.

— Этот дедушка Фэрхолл негодяй! Послал меня искать Питера неизвестно где, а сам даже до дому не подвез. А обещал, что подвезет.

Стелла не отвечала.

— Ты где? Да отзовись же, Стелла!

Дом поскрипывал от жары, постанывал от ветра, и никто не отзывался.

— Да ну же, Стелла! Ты что, спряталась?

Стиви обошел комнаты осторожно, готовый к тому, что Стелла выскочит откуда-нибудь, чтобы его напугать. Этого не случилось.

— Вот так так! Нет ее здесь. Где же она? Где Стелла?

Единственное живое существо в доме была кошка — она спала, растянувшись во всю длину на кровати Жюли.

— Куда она девалась?

Он снова вышел на заднее крыльцо и стал выкликать Стеллу из сада. Тут тоже никого не было, только ковры сушились на солнце.

Он налил себе лимонада из бутылки в холодильнике, зачерпнул горсть печенья из жестянки на полке в кладовой и сел закусить.

Он отлично умел проводить время один, когда играл на улице, или спускался в овраг искать червей и головастиков, или бегал с поручениями, но это было совсем не то, что остаться одному в пустом доме. Пустой дом — это ужасно неприятно, так и чувствуется, до чего он пустой, пустота всего тебя окутывает. Странная это вещь пустота!

Что случилось со Стеллой? Куда она девалась? Ведь она должна была прийти домой, вместе с ним убрать ковры, налить воды в желоба, налить дополна все ведра и что еще найдется и расставить вокруг дома, а потом слушать телефон и завтракать. Противная Стелла!

Только теперь Стиви стало тревожно от шума ветра. Ветер стучал оконными стеклами, царапал по крыше ветками серебристой березы, рождал в самых разнообразных местах самые разнообразные звуки.

— Ой! — сказал Стиви.

На холодильнике стояло радио. Он включил его, чтобы заглушить другие звуки, но шкала не осветилась.

— Гадость проклятая! — сказал он и затянул какую-то песенку, как делала его мать, когда бывала в особенно скверном настроении.

Дедушку еще два раза остановили на дороге, прежде чем он въехал в казенный лес: сначала новый полисмен, потом военный, сержант. В ответ на их вопросы он кратко излагал свое дело, добавляя нелестные слова по адресу тех, кто пытался помешать ему исполнить долг милосердия. Не одному Питеру дедушка внушал робость. Что-то в его грузной фигуре, в его огромном голосе действовало на людей устрашающе, и оба раза ему разрешили ехать дальше. На опушке леса, где дым опустился так низко, что кружил между деревьев, сержант сказал:

— Тут за двадцать минут никто не прошел и не проехал. То валом валили из Милтондэйла, а сейчас никого. Риск безусловно есть.

— Беру его на себя, — прогудел дедушка.

— А ваши пассажиры?

Дедушка поглядел на Гарри и Уоллеса.

— Ну как?

— Я в вас верю, сэр, — сказал Гарри.

— Да, — сказал Уоллес.

Так оно и было. Дедушка внушал им безграничное доверие. С ним они проехали бы сквозь каменную стену, если бы его презрение к зримым формам опасности убедило их в том, что это возможно. А что опасность есть, это дедушка теперь понимал. Не настолько он был близорук, чтобы не заметить, как сгустились сумрак и дым, как нервничают люди. И он направил свою машину в лес, не имея ни малейшего представления о том, чем его встретят последние три мили до Милтондэйла.

В лес он влетел с зажженными фарами, на скорости пятьдесят миль в час. Каждый поворот дороги он здесь знал как свои пять пальцев, знал каждый незначительный подъем и спуск. Он ездил этой дорогой больше сорока лет, ездил еще на лошадях, когда это был ухабистый проселок. Обычно он проделывал этот путь вполне благополучно, почти не воспринимая его сознанием. Так он ехал и сейчас, развив скорость, на какую не решился бы ни один человек с хорошим зрением, ничего не замечая вокруг, кроме странно расцвеченного сумрака, да редких солнечных лучей, да готических сводов высоких деревьев, между которыми он проносился.

Уоллес и Гарри ощущали другое. Уоллес — жару, и насыщенный дымом воздух, от которого хотелось кашлять, и спортивный азарт этой гонки, и дорогу, еле видную впереди, как в тумане, и Гарри, который напряженно сидел на самом краешке заднего сиденья, застегнув ремень, едва сходившийся у пряжки, и правой рукой придерживал за плечо больного. А Гарри не ограничивался впечатлениями — его чувства выливались в вопросы. Почему дорога безлюдна? Почему такой дым, а огня нет? Где огонь? Ведь жарко так, точно рядом открыта зажженная духовка. Неужели пожар так распространился, что жар бежит впереди его по ветру, как дыхание дракона?

Мысли его прервал голос дедушки:

— Стекла поднимите! Живо!

Голос был властный, их руки тотчас ему повиновались. А потом справа от себя они увидели пламя — оно разбивалось о верхушки деревьев, как прибой о скалы: волны огня, потоки огня, огненные фонтаны, распадающиеся на тысячи частей горящими листьями и ветками, льющиеся на дорогу огненным дождем. Эта буря налетела на них — или они на нее налетели — так быстро, что уйти от нее не было возможности, развернуться некогда, негде, нечего и думать.

Уоллес громко вскрикнул, не слыша собственного голоса, не сознавая ничего, кроме ужасающей огромности того, что открылось его глазам и вот-вот его поглотит. Словно пылающее небо готово было упасть и задушить его в тучах огня, а между тем он чувствовал рядом с собой грузного старика с оскаленным ртом, из которого вырывались возгласы, вроде: «О, черт!», «Матерь божия!», «Держись, мальчик!», «Не трусь, мальчик!». И дедушка мчался вперед, потому что ничего другого ему не оставалось, и Гарри у него за спиной в голос повторял единственную молитву, какая прорвалась сквозь владевший им ужас: «Господи, спаси и помилуй». Машина оседлала осевую — в эту тонкую белую линию дедушка вцепился намертво, она неслась и раскачивалась под ним с бешеной скоростью, она была якорем, которым он держался за землю, потому что все остальное исчезло из глаз, превратившись в огонь и дым, в страшную удушливую жару, сжигавшую даже воздух, которым он пытался дышать. Легкие его, казалось, вот-вот разорвутся, и в голове мутилось, и топкая белая линия стала подскакивать и петлять, он чувствовал, что сейчас ее потеряет, что она ускользает от него, и в страхе нажал на тормоз.

В ту же секунду он потерял белую линию. Он не знал, влево она ушла или вправо, а дым был густой, как туман, и шины визжали — разогревшаяся резина скользила по асфальту. Он почувствовал, как с твердой поверхности съехал на рыхлую, с полотна дороги на гравий обочины. В ту же секунду машина бортом ударилась о склон выемки и закружилась волчком.

Она еще два раза ударилась о склон — сначала задом, потом передом — и стала.

10. Питер

Гарри, совсем оглушенный, сначала понял одно — что остался жив. Потом мало-помалу до его сознания дошло, что его ремень выдержал, что отец Лорны не упал с сиденья, а только переместился, что Уоллес и дедушка Фэрхолл по-прежнему сидят впереди неподвижно, точно заснули.

Огонь все еще ревел в деревьях, но казалось, что наступила странная тишина. Мотор машины заглох, а жара стала совсем невообразимая. Что делалось снаружи, Гарри не знал. Все стекла в машине, кроме одного бокового, растрескались — то ли от удара, то ли от жары. Ветровое стекло стало матовым от сетки мелких трещин, ручка дверцы раскалилась. Но Гарри во что бы то ни стало нужно было глотнуть воздуха — все равно какого воздуха, любого. Он нажал ручку и ногой распахнул дверцу.

Он выбрался из машины в диковинный мир черных и серых теней, пронизанных языками огня. Этот мир напоминал увеличенную до гигантских размеров черно-белую фотографию, посреди которой таинственно мерцали свечи. Это был мир, в котором что-то хрустело, трещало и рвалось на фоне громоподобного рева. Это был мир духов и призраков, изменчивых очертаний и сказочных фигур, изваянных из дыма. Это был мир едких запахов и никогда не испытанных ощущений, мир пугающе нереальный, но уже понемногу остывающий, потому что чудовище пронеслось над ним с ревом и устремилось дальше, в лесную чащу. За собой оно оставило тысячи крошечных пожаров в ветвях обгорелых деревьев и в подлеске, тысячи крошечных огней, которые хлопьями падали на землю сквозь жесткую, обесцвеченную, обезвоженную листву, миллионы искр, летящих по ветру, и без счета мертвых мелких тварей. Змеи, ящерицы, твари крылатые и в меховых шкурках устилали дорогу либо лежали погребенные под лесным пеплом.

Гарри видел этот фантастический мир, по едва ли сознавал это, потому что видел его сквозь туман. То был туман из соленых слез, от которых еще больше щипало глаза, из кашля, растерянности и тошноты. Потом его вырвало. Рвота продолжалась так долго, что каждое сокращение мускулов стало болезненным, как порез. А потом он стоял, покачиваясь, ничего не видя и не понимая, заглатывая большими глотками воздух, дым и едкие пары, кряхтя и ежась. И вдруг перед ним с предельной ясностью возник вопрос: неужели только он один и уцелел?

Нет, он был не один. Дедушка усадил Уоллеса у дороги и пригнул его туловище книзу, головой между коленями. У машины все четыре дверцы были распахнуты. Краска на ней облупилась, спереди, сзади, сбоку были вмятины, а по черным зигзагам на асфальте и вдавленным петлям на гравии можно было судить о том, как ее швыряло.

Дедушка обратился к Гарри:

— Ну что, теперь полегче?

— Да, сэр.

— На волосок были.

— Да, сэр.

— А все-таки лучше, что не повернули обратно. Наверняка бы сжарились.

— А так?

Дедушка пожала плечами.

— В жизни не видел, чтобы пожар двигался так быстро. Тридцать миль в час, не меньше. Оно и лучше. А то все равно бы изжарились.

Немножко поджариться дедушка, видимо, успел. Его голос, такой уверенный и сдержанный, совсем не вязался с его жалким видом.

— Запомни, малый: самое безопасное место во время пожара — это позади пожара, если только сумеешь туда попасть… Ну, передаю тебе твоего товарища. А я пойду взгляну на мистера Джорджа.

— Он умер?

Дедушка стрельнул на него глазами.

— С чего это ты взял?

— Да не знаю…

— А не знаешь, так не говори о смерти.

Дедушка пошел к машине, а Гарри помог Уоллесу встать. Лицо у Уоллеса казалось одновременно и зеленым и красным. Он весь трясся, ухватившись за руку Гарри, и бормотал, запинаясь:

— О, чтоб им… О, чтоб им…

Но Гарри следил глазами за дедушкой, вернее, за его ногами, стоящими на земле. Больше ничего не было видно — старик склонился над задним сиденьем. По ногам дедушки Гарри старался прочесть, что тот видит.

Дедушка заговорил:

— Крепким мужик, ничего не скажешь. Я и сам боялся, что он умер.

Дедушка выпрямился. Локтем он пробил дырку в растрескавшемся ветровом стекле, смахнул осколки и уселся на свое место. Он отключил скорости и нажал на стартер. Мотор заработал.

— Есть, — сказал дедушка, — Сзади свободно?

— Да, сэр.

Дедушка дал задний ход, но развернуться не мог.

— Не слушается чертова баранка.

Он уже выехал на середину дороги, а все не мог выправить машину. И тут Гарри заметил, что рулевая тяга волочится по земле.

Дедушка вышел и сам ее осмотрел.

— Дело табак, — сказал он, — Но оставаться здесь нам нельзя. Очень еще много огня вокруг.

Дедушка задумался, и Гарри был рад, что решать вопрос не ему, что кто-то другой найдет выход.

— Так, — сказал дедушка. — Машину сдвинем в сторонку и пойдем пешком. Хорошо бы бегом пуститься, да не выйдет. До Милтондэйла еще с милю осталось. Может, чуть больше. Полное безобразие! Хлипкие нынче пошли машины. В тридцать седьмом году я в поезд врезался, и то ничего — поехал дальше своим ходом.

На улице было так страшно, что Стелла поспешила вернуться в дом.

— Хоть бы радио послушать, — сказала она, — узнать бы, что творится.

Лорна только пожала плечами. Она все еще сидела в старом кресле и еще не совсем проснулась.

— Транзистора у вас, наверно, нет? — спросила Стелла.

— Нет.

— Небо просто ужасное.

— Сколько я проспала?

— Около часа, наверно.

— Ты позавтракала?

— Поела корнфлекса, спасибо.

— А не готовила ничего?

— Электричества все нет. А дровяную плиту мне не хотелось растапливать. И без того жарко.

— Который час?

— Без пяти девять.

— И темно?

— Я же тебе говорю, это небо такое.

— Ой! — воскликнула Лорна. — Без пяти девять!

— А что?

— Вода! Морковь! Поливалки с пяти часов не переставляли, а надо было в восемь. И ягоды. Солнце-то передвинулось, они теперь не в тени.

— Солнце почти не светит.

— И на том спасибо, — Лорна уже была у двери. — Этим ягодам никак нельзя дать испортиться. Они и утром были неважные, могут совсем расползтись… Может, ему никогда больше не придется их собирать…

— Не надо так говорить.

Лорна преобразилась. От ее тупого отчаяния не осталось и следа.

— Надо смотреть правде в лицо, Стелла. Ведь рано или поздно это со всеми случается.

— Ну все-таки… — Стелле казалось, что говорить об этом нехорошо, — Ты куда?

— Перетаскивать ягоды, передвигать поливалки. Я его подведу, если буду сидеть сложа руки.

— Я с тобой.

Они вышли за порог, и Лорна увидела небо, дым, освещение, увидела, что ветер не утихает. Уже несколько часов она об этом не думала. Вероятно, все остальное вылетело у нее из головы, когда отцу стало плохо. Минутами пожар проступал сквозь другие события, тех, кто был рядом, с ней, он все больше выводил из равновесия, но для Лорны он был только частью ее страшного испытания, и не самой важной его частью. Еще раньше, чем Лорна заговорила, Стелла почувствовала, как обострилась ее тревога.

— Ну-ну… — сказала Лорна. — Кому-то не сладко приходится. Я в жизни такого не видела. А ты?

— Я тоже…

— Насчет радио я тебя понимаю. Интересно бы знать, где горит. Далеко ли отсюда. И такое подожгли те мальчики?

— Они так сказали.

— Ты по телефону звонить еще раз пробовала?

— Пробовала раз десять. Молчит. Наверно, где-нибудь дерево упало на провода.

— Наверно, не одно, а сто деревьев. Мистер Робертсон не звонил?

— Нет. А он должен был позвонить? Кажется, Стиви сказал, что он поехал в Милтондэйл и забрал с собой еще много мужчин. Мой папа тоже с ним поехал.

— Он должен был привезти нам бочку горючего для насоса, — сказала Лорна, — Давно пора. У нас совсем мало осталось.

Они прошли через малинник на открытый склон, собака бежала за ними:

— Ужас какой дым, — сказала Лорна. — Можно подумать, что горит совсем близко, за холмом.

Стелле тоже так казалось, но она уверяла себя, что этого просто не может быть. А между тем в небе было полно мусора — обрывки коры, листьев, папоротника. Все это было черное, мертвое, но горящие обрывки могли распространить пожар, могли улететь за много миль и зажечь новые пожары. Может быть, сейчас уже пылают сотни пожаров, их невозможно погасить, невозможно остановить, и гасить их некому, и некому обнаруживать и сообщать о них. Может быть, пожарники отступились, махнули на все рукой и ушли? Как людям справиться с пожарами, когда не продохнешь от дыма?

Час назад Стелле казалось, что хуже уже не может быть, но сейчас стало куда хуже. Сейчас, когда они отошли подальше от дома, все звуки стали громче и запахи острее запах эвкалиптовых газов и сока миллионов увядших, засыхающих растений, вверху, куда ни глянь, кипят облака, несущие на себе лесную добычу. Что тут могут сделать пожарники? Как потушить такое?

— Хоть бы Джон вернулся! — вздохнула Лорна.

— Да. И мой папа.

— А знаешь, Стелла, может, нам придется отсюда выбираться.

— Как?

Такое коротенькое слово, но ни в какие свои слова Стелла еще не вкладывала столько смысла.

Лорна покачала головой.

— Как-нибудь, — сказала она неопределенно.

— Да, но куда нам идти? — Стелла дрожащей рукой указала на юго-восток: — Туда нельзя. Там сплошной лес. Забраться в лес — это хуже всего. Нам столько раз это говорили. А в другую сторону тоже нельзя, там пожар.

— Не может это случиться, ты как думаешь?

Стелла прикусила губу.

— Не знаю… Только сейчас я, пожалуй, пойду домой. Там Стиви. Он напугается до смерти. Я думала, он прибежит сюда… Ох, Лорна…

Стелла повернулась и пустилась бежать. Теперь она могла думать только о Стиви. И о Жюли. Жюли еще ближе к пожару, чем Стиви. Жюли и дед Таннер, старый-престарый.

Питер оглянулся и вздрогнул — он увидел Стеллу.

Странно, ведь он шел в сторону дома нарочно, чтобы поискать ее, но она нашлась слишком скоро, слишком легко. Он уже хотел юркнуть в кусты у дороги, да как-то замешкался, а потом он увидел, что Стелла его зовет. Голоса ее он не слышал, но по тому, как она стояла, как повернула голову, понял, что она окликает его, просит о чем-то.

Глядя, как она, спотыкаясь, догоняет его, он вспомнил свое бдение в нижнем конце морковного поля. Ведь он сделал это ради нее, а ей что? Она и не знает об этом и не знает, что он обнаружил виновников лесного пожара. Ей никогда не понять, что он пережил: его одиночества, его страданий, страшной усталости, отчаянных попыток пробиться сквозь окружающую его невидимую стену. Ей не понять, какого труда ему стоило выйти из своего укрытия, как все это пугало своей непривычностью. Ничего похожего с ним еще не случалось.

Он не стал прятаться. Внезапно рассердившись, он повернулся к Стелле спиной и попробовал наскрести в душе все остатки собственного достоинства, какие еще оставались там после этого ужасного утра. Что такое собственное достоинство, он толком не знал, но в мире взрослых, среди которых он жил, оно ценилось очень высоко. Как-то оно было связано с напоминаниями «Выше голову!», «Живот втяни!», «Грудь вперед!» и не допускало слез, нытья, капризов. Обычно это было нечто как раз обратное его настроениям: когда он злился, ему полагалось казаться довольным, а когда безумно чему-нибудь радовался, но полагалось прыгать и орать во все горло. Но к таким событиям, как сегодняшнее, его никак нельзя было приспособить.

Он услышал голос: «Питер…» и стал как вкопанный. Разве может он уйти, когда она к нему взывает? Но лицом к ней не повернулся, потому что боялся расплакаться.

— Питер…

Он весь застыл и тут почувствовал, что она хватает его за рукав.

— Ой, Питер, как хорошо, что я тебя увидела!

Теперь они стояли друг против друга, и хотя он отводил глаза, он все же видел, какая она красная, испуганная, до того запыхалась, что и говорить как следует не может. Неожиданно для себя, неведомо почему, он опять ожесточился.

— То прогоняла, а то рада. Не хочу я с тобой разговаривать! Вообще не хочу с тобой водиться.

Она никак не могла отдышаться, так что, может быть, и не слышала его. Наконец выдохнула:

— Ой, Питер, помоги мне!

— С чего бы?

Она опять вцепилась ему в руку.

— Надо спешить. Времени почти не осталось. А столько всего надо сделать! — Уже повернув к дому, уверенная, что он идет с ней, она вдруг поняла, что тащит его, а он… сопротивляется. — Питер! — вскрикнула она. — Идем же скорее!

— Никуда я с тобой не пойду, — сказал Питер.

Она отпустила его руку и в изумлении уставилась на него.

— Да что с тобой случилось?

— Сама знаешь, что случилось. А если не знаешь, так, значит, память у тебя очень уж короткая.

— Мы повздорили, — сказала она удивленно. — Неужели ты на меня еще дуешься? В такое время, после всего, что произошло? Ты же видишь, какое небо. Ты же понимаешь, что будет? Если мы чего-то не сделаем, люди могут сгореть заживо.

— Глупости говоришь, — сказал он.

— Глупости? А что тут глупого? Стиви там один. Жюли с дедом Таннером, они тоже одни. И мы одни. Помочь нам некому. Все мужчины уехали. Даже твой дедушка уехал.

Питер дышал все быстрее. Сердце у него билось в самом горле.

По его громкому дыханию Стелла сразу догадалась, что он не понимает, о чем она говорит. Где же он был все это время?

— Ты не был дома? — спросила она. Ты ничего не знаешь?

— Куда дедушка уехал?

— Повез мистера Джорджа в больницу. Из тех мальчиков двое поехали с ним.

— Без меня?! — воскликнул он.

— Ну да! — крикнула она. — Конечно, без тебя. Что тут такого? Ты ведь, кажется, не хотел ехать?

Питер и сам не знал, чего он хочет.

— А что с мистером Джорджем? — спросил он. Не то чтобы это его интересовало, вопрос он задал не думая, смущенный и испуганный тем, что дедушка его бросил. Это совсем не то, что прятаться от дедушки, противиться своему спасению. Теперь в спасении ему отказано.

Стелла не ответила. В ней снова вспыхнула злость. Идиот мальчишка! Не мог он не знать, что творится.

— Какой ты никчемный! — крикнула она. И во второй раз за это утро от него убежала, ненавидя его, удивляясь, как он мог когда-то ей нравиться.

Питер смотрел ей вслед, пока она не исчезла за подъемом дороги. Все было кончено. Что бы ни творилось на земле и на небе, важно было одно: он не помирился со Стеллой. Оба они говорили не то, что нужно. Он старался держаться с достоинством, а надо было просто быть самим собой. Теперь, когда она скрылась из глаз, он был уверен, что она ушла навсегда. На душе было ужасно — одиноко, темно и пусто. Он даже не сердился на Стеллу.

Он постоял на месте, потом, еле передвигая ноги, пошел дальше в гору, к своему дому. События этого дня всё еще оставались для него загадкой. Какие-то куски проступали отчетливее, чем другие, хотя сперва виделись только как далекие, крошечные светлые точки, которых не увидишь ясно, пока они не разгорятся поярче. Раньше Стелла была особенная, теперь ничего особенного в ней не осталось. Девочка как девочка, они с ней играли еще совсем малышами. Неужели это один из кусочков, которые он разглядел? Неужели это так же ясно, как то, что дедушка уехал без него, в первый раз в жизни не добился от него послушания? И что, раз дедушка уехал, значит, бабушка, наверно, одна, и, наверно, он, Питер, ей нужен не как ребенок, которого надо любить и баловать, а как молодой человек, способный защитить ее от опасности? А может, бабушка поехала с дедушкой? Нет, едва ли.

Значит, он тоже совсем один, как Стелла и Лорна, как Стиви и дед Таннер и тот незнакомый мальчик, что исчез в лесу? Неужели он вправду один, стоит своими ногами на земле, под этим чудовищным небом? Никого не обязан слушаться? От всех независим, даже от Стеллы? Абсолютно свободен? Но лишь для того, чтобы его захлестнул тот ад, который — теперь он это знал — скоро закрутит и небо и землю?

Очень возможно.

Питер слабо улыбнулся, и силы вернулись к нему, а слезы, выступившие на глазах, были не детские слезы.

11. В тупике

Лорна поспешно перевезла ящики с малиной к воротам. Для этого Джорджам служила тележка на резиновом ходу, которую соорудил Джон, использовав колеса от старой детской коляски. Лорна была почти уверена, что шофер с консервного завода не примет малину, но все же оставила ее на обычном месте, в тени большой акации. Может быть, попозже она соберет еще немного ягод, вечером, когда станет прохладнее, если вечер будет прохладный, если вечер вообще наступит.

Лорна была не вполне уверена, что сегодня наступит вечер, потому что день с каждой минутой становился все темнее и ужаснее.

Вместе с Чернышом она побежала на морковное поле. Поливалки еще крутились, вода, подхватываемая ветром, разбрызгивалась достаточно широко. Но долго ли еще будет работать насос? Сколько там осталось горючего? А вода теперь могла понадобиться и на другое: облить крышу дома и сарая, наконец, просто уцелеть самой — ведь без воды это невозможно. Еще хватит ли у нее сил перетаскивать эти тяжелые трубы… Но нет, до этого не дойдет. Такой страшный конец немыслим. Подобные ужасы могут угрожать, но случаться они не случаются. Всегда либо начинается дождь, либо ветер меняется и гонит огонь обратно, туда, где все уже выжжено, либо в последнюю минуту прибывают сотни людей с огнетушителями, шлангами. Бывает, люди молятся, и молитва останавливает пожар. Бывает, пожар доходит до реки и дальше гореть не может. Бывает, он доходит до берега озера или водохранилища, и тогда ему конец. Бывает, он гаснет без всякой причины, просто догорит и погаснет. Жизнь у пожара не такая уж легкая. Чуть он начнется, все ополчается против него. Даже ветер не всегда ему на пользу: слишком сильный ветер может его задуть.

Но в глубине души Лорна знала, что сегодня все силы земные и небесные не препятствуют, а помогают пожару. Ветер не переменится, потому что в это время года всегда дует с севера, дождя не будет, потому что сейчас дождя нет нигде, ищи хоть за сотни миль, и не будет людей с огнетушителями, потому что перед таким чудовищем, заполнившим все небо, люди бессильны, — если она еще кого и увидит, это будут люди смертельно усталые, разбитые, бегущие от гибели куда глаза глядят. Но кто пойдет сюда, по этой дороге, в этот тупик? И молитвы не остановят пожара, не то уж давно бы остановили, и не остановят его ни реки, ни озера, ни водохранилища, и сам он не догорит и не погаснет, пока будет чему гореть. Ничто его не остановит, пока он не достигнет океана, за пятьдесят, за шестьдесят миль отсюда. Конец света еще далеко, может, он никогда и не настанет, но для нее конец уже начался.

Она стояла в грязи среди рядов моркови, подставляя лицо прохладным брызгам, поглядывая на сумрачное небо, на запад, на север, на юг, в необозримый дымный свод, в сплошной дым, из которого сыпался пепел, листья папоротников, деревьев, кустов, ветки, клочья коры и сгустки смолы величиной с куриное яйцо. Многие из них дымились. Многие падали на землю, не погаснув. И тысячи птиц стаями летели на восток: орлы и ястребы, вороны и попугаи, сороки и кукабарры, скворцы и зяблики, — свободные птицы, они летели высоко над ней, а ее оставляли внизу. И где-то гул, как от сильного ветра, но не ветер, — где-то гул, о котором ей говорил Джон, но сам никогда его не слышал, потому что с такими пожарами ему не приходилось бороться, гул, о котором как-то рассказывал дед Таннер, гул, не похожий на другие, совсем особенный. Вроде как на море в шторм, но не такой. Вроде как при землетрясении, но не такой. Вроде как от лавины, но не такой.

Что толку тревожиться, думать о спасении моркови, или малины, или сараев, или дома? Все равно поздно. Или еще не поздно?

Она почувствовала, что уменьшается. Это было странное ощущение. Она посмотрела на свои руки, словно готовая к тому, что они стали маленькие, как у грудного младенца. Заплакала и удивилась, что слышит свой голос, а не плач ребенка.

— Господи, — сказала она, — пожалуйста, пошли мне кого-нибудь! Я совсем одна.

Но оставался Черныш. Черныш, который прыжками мчался к ней через поле. Черныш, который лаял так, как всегда лаял, когда хотел доложить, что нашел что-то интересное — вомбата, или кенгуру, или змею, или муравьеда.

Грэм чувствовал, что что-то неладно, но не мог заставить себя очнуться. Ему не хватало воздуха, все тело затекло, одолевала усталость. Ему очень не хотелось просыпаться. Хотелось спать и спать, чтобы заглушить отчаяние, подстерегавшее его в мире сознания. Но сознание не оставляло его в покое тянуло из глубин сна только что не за волосы. Оно твердило: «Проснись!» и кололо иголками, сотнями иголок, все с одного боку.

Он перекатился на другой бок и чуть не вскрикнул от боли, когда кровь побежала по онемевшим жилам.

Теперь он проснулся. В овраге было полутемно. Сперва он даже подумал, что проспал весь день. Эта мысль не очень его встревожила он еще старался дышать поглубже, чтобы утихомирить боль в боку, вдыхая что-то горькое, как тот вкус, что застоялся у него во рту, что-то совсем непохожее на чистый, свежий воздух. Постепенно он понял, что сумрак — не естественный, не вечерний. Циферблат его часов сначала расплывался перед глазами, потом он ясно увидел: 9.28. 9.28 утра? Ну да, конечно. В 9.28 вечера было бы уже совсем темно.

Тут он увидел собаку.

Едва глаза их встретились, как собака залаяла, а у мальчика сердце подскочило от страха. Их разделяло не больше пяти шагов. Потом он увидел девочку. Она стояла рядом с ним на коленях, он не увидел ее раньше, потому что лежал к ней спиной.

— Просыпайся! — говорила она. — Ну же, встряхнись!

— Я не сплю, — сказал он хрипло, принимая сидячее положение, побаиваясь собаки, встревоженный появлением девочки, пришибленный гнетущим ощущением вины, которого еще не мог бы объяснить.

— Вставай, — сказала она, — если не хочешь сгореть заживо. Крепко же ты спал! Я еле-еле тебя добудилась.

Он ничего не понимал.

— Встань! — сказала она резко. — Встань сейчас же!

— Ноги мои… — простонал он.

— Вижу. Как тебя угораздило так их отделать?

— Ох, да… Уйди. Оставь меня в покое…

— Слушай, — сказала Лорна, — хочешь ты остаться в живых или нет?

— Я заболел, — сказал Грэм. — Видишь, я болен, оставь меня в покое.

— Так тебе хочется сгореть заживо?

— А? Ты о чем говоришь?

— Говорю о лесном пожаре. О пожаре, который ты и твои дружки запалили.

Грэму вдруг стало холодно — холодно, несмотря на страшную жару, холодно до самой макушки, до кончиной пальцев, так холодно внутри, что даже не хватило духу отпираться. Он только тупо ее поправил:

— Это не они. Это я.

— Тебя зовут Грэм? Да?

— Да.

Лорне нравились его страдальческие глаза, перепачканная физиономия, еще что-то в нем, чего она не умела определить.

— Грэм, — сказала она, — давай будем друзьями. Я тебя не брошу, а ты не бросай меня. Пожар идет сюда. Вставай, пойдем. Ты должен встать и помочь мне. Иначе мы оба наверняка сгорим заживо.

Она была такая деловитая, спокойная, так знала, чего хочет… Здравый смысл подсказывал, что ее надо слушаться. Грэм ухватился за ее протянутую руку и со стоном поднялся.

Не выпуская ее руки, опираясь на нее, он спросил:

— Это тебя зовут Лорна?

— Да.

— Как твой отец, ничего?

— Я не знаю.

— Ты меня прости… за все.

— Хорошо, хорошо. Уоллес и Гарри поехали с ним. Дедушка Фэрхолл повез его в больницу. Они хотели мне позвонить, но не могут: телефон не работает. Им бы уже пора вернуться, но их все нет.

— Из-за пожара?

— Наверно. Пожар ужасный. Ты башмаки надеть можешь?

— Нет.

— Рюкзак твой я заберу. Так тебе легче будет идти.

— Он тяжелый.

— Это для тебя тяжелый, с твоими-то ногами. Давай его сюда… А теперь идем скорее. Ради бога, скорее.

…Надо было так случиться, что они встретились на последних ярдах дороги перед спуском в Милтондэйл, на опушке казенного леса, там, где кончались темные хвойные деревья и начинались светлые, лиственные, и декоративные кустарники и дома. Вернее, там, где вчера кончался лес и начинался город. Сегодня эта граница стерлась. Сегодня и там и тут были языки пламени, дым и чернота.

Ни дедушка Фэрхолл, ни отец Стеллы не предвидели этой встречи. В особенно опасные минуты мир иногда оказывается очень тесен.

Дедушка и Уоллес вышли из-за последнего перед городом поворота. Они тащили старика Джорджа, кое-как привязав его к сиденью машины. Он весил добрую тонну. До чего же он был тяжелый, до чего же у них болели руки — натруженные, все в волдырях, даже в порезах от острого края сиденья! Промокшая от пота одежда облепляла их, щекотала и царапала, тело истосковалось по передышке, по воде, по отдыху. Дедушка ждал, что сердце у него вот-вот остановится или разорвется, но оно все стучало, так громко, что в голове мутилось.

Гарри окончательно сдал. Его то и дело рвало, и они ушли вперед без него — пусть догоняет, когда сможет. Он отстал не намного, на каких-нибудь двести ярдов, но ему делалось все хуже. Очень уж он наглотался дыма, и нервное потрясение подкосило его сильнее, чем других, хотя он-то думал, что отделался легче. Сначала оно длилось недолго, всего несколько минут, а потом снова накатило на него, как гигантская волна или как оглушительный шум. Бешено несущаяся огненная стена, хоть и осталась позади и в пространстве и во времени, как будто снова надвинулась на него. Потом еще раз и еще. Тогда он закричал не своим голосом. А теперь еле тащился, ссутулившись, понурив голову, свесив руки. Его бросало то в жар, то в холод. Внутри у него все высохло. Жажда мучила его немилосердно, и подгоняло только сознание, что, если он остановится, на него может свалиться еще тлеющее дерево или какой-нибудь новый пожар преградит ему путь. Оттого, что он двигался, опасность была не меньше, так только казалось. Если бы жизнь не сулила Гарри столько хорошего, если бы он не мечтал стать настоящим мужчиной, он бы упал тут же на дороге и больше не встал. Впрочем, дорога была горячее, чем воздух. Горячее, чем песок в пустыне. Она даже через подошвы жгла ноги.

Дедушка и Уоллес медленно вышли из-за поворота, и внизу перед ними раскинулись пригороды Милтондэйла — странная мешанина из живого и мертвого, затянутая дымом, а местами еще ярко пылающая. Ливни искр, волны дыма, из которых ветер наметал холмы пепла. Там и тут уцелевшие от огня высокие деревья, острова уцелевших садов, обожженные, но не рухнувшие дома, а рядом — растрескавшиеся кирпичные трубы, торчащие из груды покореженного железа, как взорванные пушки, окруженные трупами. И запах. Ни с чем не сравнимый запах сгоревших вещей, когда-то служивших человеку, — запах сгоревших столов, сгоревших книг, сгоревших постелей, сгоревших кресел, сгоревшего хлеба. Что-то горело зеленым огнем с черным дымом. Что-то горело красным огнем с белым дымом. Что-то обугливалось. Что-то взрывалось. Что-то не сгорало, но обращалось в пыль. Что-то громко трещало. Что-то разбивалось вдребезги. Что-то плавилось. Что-то исчезало на глазах.

Людей не было. Люди не вернулись. Им повезло — нашлось куда уйти. Не было ни животных, ни птиц, ни насекомых. Был мощный шум огня и ветра и падающих предметов. И была великая тишина, великое запустение.

Они видели все это и не видели. Воспринимали и не могли вместить. Они спускались к городу, как актеры, по ошибке попавшие не на свою сцену, а отец Стеллы поднимался им навстречу на велосипеде. Чей это был велосипед, он не знал и знать не хотел. Он не ездил на велосипеде уже много лет, мускулы икр и бедер разболелись невыносимо. Уже три мили он без устали крутил педали. Сначала он просил, чтобы его подвезли в Прескот на машине, но машины в ту сторону больше не шли. Теперь они устремлялись в другом направлении — на юг, через другие поселки, на юг окольными путями, грунтовыми дорогами, и потом на запад, в объезд гор, к большому городу и к морю. А Прескот уже не казался безопасным местом.

Мистер Бакингем еще надеялся выпросить у кого-нибудь машину или просто угнать, но машины в городе остались только сгоревшие или неисправные. Он нашел мотоцикл, но в нем не оказалось бензина, нашел мотороллер, но не смог его запустить. И вот он завладел первым попавшимся велосипедом, чтобы ехать десять с половиной миль до дому, а завладев им, боялся, как бы кто-нибудь его не перехватил, если он отойдет хоть на минуту, боялся даже слезть с него, чтобы попытаться остановить какую-нибудь машину. Впрочем, те машины, что ехали из горных районов, все равно не стали бы поворачивать, а в нужную ему сторону не ехал никто.

Он видел, как дедушка Фэрхолл и Уоллес вышли из-за поворота и стали спускаться ему навстречу, но не узнал своего соседа, пока расстояние между ними не сократилось до нескольких ярдов. Подъем здесь был крутой, пришлось спешиться, и теперь он вел велосипед, спеша и задыхаясь, а дедушка и Уоллес со своей диковинной ношей казались измученными санитарами, еле выбравшимися с поля боя.

Они сошлись вплотную и, как бывает с людьми, когда каждый занят своими неотступными заботами, не выказали да и не испытали ни малейшего удивления. То, что они встретились в столь необычных обстоятельствах, казалось им вполне естественным.

С точки зрения дедушки, и останавливаться было незачем. Он шел как в забытьи. Он помнил одно — что должен двигаться, пока не дойдет до больницы или пока что-нибудь или кто-нибудь не снимет с него ответственности. Бакингем с велосипедом для этой цели явно не годился. Другое дело, если бы он ехал на машине. И мистер Бакингем, со своей стороны, не усмотрел в дедушке Фэрхолле ничего такого, что могло бы облегчить его отчаянное положение.

Они разминулись, и дедушка спросил:

— А где грузовик Робертсона?

— Понятия не имею, — ответил отец Стеллы. — Полиция реквизировала, и Робертсон с ними поехал.

Дедушка крякнул, как будто хотел сказать, что так и знал, а мистер Бакингем при этом воспоминании опять покраснел от злости ведь это случилось, как раз когда они с Ниллом Робертсоном, оставшись вдвоем в машине, решили возвращаться домой. Только они тронулись в путь, как полиция их задержала. Произошел безобразный скандал. Кто был прав — полиция или Билл Робертсон, — трудно сказать, но победила полиции. Полицейский офицер заявил, что до семей, оставшихся в Прескоте, теперь не доберешься, что есть другие семьи, поближе, о которых надо думать в первую очередь. Потом он выхватил револьвер. Это решило исход неприятной стычки.

Таким образом, дедушка Фэрхолл и мистер Бакингем успели разминуться, прежде чем что-то заставило их остановиться, что-то, никак не связанное с вежливостью или добрососедскими отношениями, что-то неопределенное и нежелательное, что можно было бы назвать чувством долга.

Дедушка сказал Уоллесу:

— Опусти его на землю.

Уоллес машинально повиновался и сам, задыхаясь, повалился на горячую дорогу рядом с сиденьем от машины, не сознавая ничего, кроме собственной усталости. Дедушка и сам чуть не упал, но его удержала мысль, что тогда он уже не встанет. Он покачнулся, вытер пот, заливавший глаза, и почувствовал, что рукам легко, а в голове пусто. Прижав ладонью сердце, чтобы не выскочило, он услышал вопрос мистера Бакингема:

— Что вы тут делаете без своей машины?

Дедушка почти успел забыть, что у него есть машина.

— Осталась где-то там, на дороге. Рулевая тяга сломалась.

Они переглянулись, все еще не сочувствуя друг другу. Обычно они поддерживали сносные отношения только благодаря тому, что старались как можно реже встречаться. Отец Стеллы спросил:

— А что там случилось?

— Это старик Джордж, — ответил дедушка. — Видимо, удар хватил.

Для отца Стеллы это был пустой звук. Голова его не вмещала ничего, кроме собственной семьи и бесплодных попыток до нее добраться.

— В Прескоте-то что случилось?

— Да как будто ничего особенного.

— Ну как же, ведь оттуда все ушли, бежали кто как мог.

Дедушка так переутомился, что тоже не воспринимал ничего, кроме собственных забот, кроме мучительной боли в руках и во всем теле, кроме необходимости выполнить свой долг по отношению к старику Джорджу.

— В Прескоте все в порядке, — сказал он. — Я только что оттуда.

— Это какое-то недоразумение. Рад бы вам поверить, но не могу. В девять часов был приказ — Прескот оставить.

Дедушка нехотя вернулся мыслью в недавнее, но уже полузабытое прошлое и попытался сообразить, который может быть час.

— Как это — оставить? — переспросил он, — Зачем?

— Не могут справиться. Не могут остановить. Отступились.

— С Прескотом справиться?

— С пожаром!

Дедушка медленно покачал головой, все еще не понимая.

— Они отошли на открытую местность. На горы махнули рукой. Говорят, пусть лучше гибнет собственность, чем люди. Сейчас на открытых местах зажигают новые пожары, которые можно контролировать. Господи, уж мне ли не знать! Полосы прожигают в милю шириной. Только так его и можно остановить, а не то сожрет половину штата.

Дедушка все качал головой.

— Оставить? — повторил он, — Не оставят они Прескот. Вы что-то путаете, Бакингем.

Он уже ощущал острую неприязнь к этому человеку.

— Отстоять его невозможно, — сказал мистер Бакингем. — Пожар слишком сильный. И слишком быстро движется. Вы в какой-то момент, видно, потеряли счет времени. Неужели же я стал бы все это выдумывать, когда у меня там жена, дети остались?

Дедушка пошатнулся и крепче прижал рукой сердце. Уоллес, все еще не отдышавшийся, поднял голову, широко раскрыв красные, слезящиеся глаза.

Отец Стеллы взглянул на старика Джорджа.

— Куда вы его несете?

— В больницу.

— Ее два часа назад эвакуировали.

У дедушки медленно подогнулись колени, и он сел на дорогу со вздохом, который был красноречивее всяких слов.

— Вот это уж безобразие, — сказал он. — Вот это уж форменное безобразие… А вы что, домой едете?

Мистер Бакингем кивнул.

— Вам и уезжать оттуда не следовало.

— Знаю.

— И мне тоже.

Из-за поворота показался Гарри, сгорбленный, поникший, глаза полузакрыты, руки болтаются. Он прошел мимо, не заметив их, и Уоллес, с трудом поднявшись на ноги, пошел следом, чтобы вернуть его.

Дедушка сказал:

— Найдем какой-нибудь безопасный дом и там его положим. А потом поищем помощи. Не может быть, чтобы во всем городе никого не осталось.

Он разговаривал сам с собой, потому что отец Стеллы уже ушел, а старик Джордж умер.

…Мать Стеллы, вместе с бабушкой Фэрхолл и молоденькой миссис Робертсон, мчалась на машине по кратчайшей дороге из Прескота к дому.

Они знали, что замешкались с отъездом, но до девяти часов им и в голову не приходило, что придется уезжать, потому что все утро Прескот был местом, куда сотнями, если не тысячами, стекались беженцы, а не местом, откуда надо спасаться. До девяти часов эти три женщины оказывали помощь испуганным, бездомным, плачущим людям, теперь они сами убегали от опасности.

В Прескоте миссис Бакингем попала в затор. Все машины, оставленные на стоянке во дворе возле почты, одновременно старались оттуда выбраться. Люди за рулем не столько паниковали, сколько растерялись и от растерянности и тревоги утратили способность маневрировать. Три машины сцепились бамперами, еще одна задним ходом наехала на пень и застряла. Миссис Бакингем не могла двинуться ни вперед, ни назад, ни в сторону. Пришлось ждать. Она ждала и ждала и наконец пробралась на запруженную Главную улицу и, проскочив перед носом одной из бесчисленных машин, тянувшихся по ней, вырвалась на простор проселочной дороги к своему дому. Это было уже в двадцать минут десятого.

А в 9.24 она доехала (в первый раз) до той упавшей акации, что перегородила дорогу стеной из листвы и сломанных веток в двадцать футов высотой и оборвала электрические и телефонные провода, — до огромной упавшей акации, которую никто не удосужился убрать.

— Придется объезжать по шоссе, — сказала миссис Бакингем.

— Но как вы проедете через Прескот? — возразила миссис Робертсон. — Там ведь встречный поток, сотни и сотни машин.

— Попробую.

— А может, лучше бросить машину и добежать пешком?

— Тут больше мили. Миссис Фэрхолл за нами не поспеет.

— Это верно. Мне за вами не поспеть.

— Я быстро. Вы не бойтесь, проскочим.

Миссис Бакингем развернула машину и дала газ. Но проскочить ей не удалось. Не помогли ни слезы, ни ругань, ни истерические крики. Она поставила машину поперек потока, надеясь прорваться на левую сторону, но какой-то мужчина, к тому же знакомый, приказал ей попятиться. Он просунул руку в машину и рывком выключил скорость.

— Назад, — сказал он. — Назад! Вы что, совсем с ума сошли? Хотите пробку устроить?

— Там наши дети! — крикнула она. — Кто им скажет? Кто их спасет? Там же тупик!

— Ваши дети не в той стороне. Они вон там.

— Там дерево упало, не проедешь.

— А здесь и вовсе не проедете, я вам верно говорю.

В поселке все изменилось. Мелькали измученные, безумные лица, которых она никогда раньше не видела. Даже знакомые стали другими, они как тени проносились в ее сознании — добрые люди, надевшие жесткие маски. Добрые люди, которые вели себя грубо и бесцеремонно, а то и совсем непонятно.

— Вот машина! — крикнул один, указывая на нее пальцем. — У них есть место. Бежим!

И целая куча людей с какими-то узлами ринулась к ней. Миссис Бакингем судорожно дала задний ход и с размаху угодила задними колесами в кювет. С усилием выскочив из кювета, она вся в слезах покатила обратно к упавшему дереву. Здесь они бросили машину, кое-как спустились с насыпи, обошли завал, снова вскарабкались на дорогу и побежали.

Время как будто остановилось. Часы, минуты — все потеряло смысл. Единственной реальностью оставалось то страшное, невидимое, но слышное, что бушевало на севере и на западе.

Но бабушка Фэрхолл бежать не могла, да ее и не ждали дома дети. Не ждал даже Питер. Ведь она не сомневалась, что Питер далеко, под защитой родительского дома.

Она отставала все больше и больше.

А мать Стеллы не могла угнаться за молоденькой миссис Робертсон.

Три женщины все отдалялись друг от друга в ужасающем мире, где даже взрослые боялись остаться в одиночестве, если вообще успевали подумать о себе.

Бабушке Фэрхолл не о ком было думать, кроме как о себе. Если бы она умела водить машину, она бы вернулась назад и уехала. Но водить машину она не умела и поэтому плелась вперевалку вперед, пыхтя и отдуваясь, донельзя перепуганная, но подгоняемая мыслью, что дома она опять станет сама собой. Здесь, на дороге, она ничто — просто толстая безымянная старуха, которую в случае чего и не опознают, а дома она не кто-нибудь, а бабушка Фэрхолл, женщина почтенная, с достатком и с собственным достоинством. Уж если суждено ей встретить свой конец, так пусть это случится там, дома.

Стиви сидел на кроватке Жюли, прижав к себе кошку и непрерывно гладя ее. Снова и снова он проводил рукой по ее спине, то напевая тихонько, то молча. Когда он вошел в эту комнату, здесь было светло, но через некоторое время он задернул штору, чтобы не видеть страшного неба, не видеть пепла, падающего на землю, не видеть этого горячего ужасного дня, который так пугал его, не видеть даже ветра, который дергал деревья за сучья, сбрасывал ветки на крышу с резким железным стуком, сердито ворошил траву и пыль.

Теперь Стиви уже не радовался пожару. Ему совсем не нравилось, что папа уехал, и мама уехала, и Стеллы нет дома. Он истомился от одиночества, потому что кошке, хоть он и гладил ее и пел ей песенки, не было до него дела. По временам она мурлыкала, а то даже мурлыкать не давала себе труда. И телефон должен был звонить, а не звонил, хотя Стиви с минуты на минуту ждал звонка, и ни одна машина не проехала от шоссе, хотя он десять раз принимал вой ветра за шум машины, и никто не стучал в дверь. Вообще ничего не случалось.

Он задумался о том, что такое «ничего». Взрослые глупые: говорят, что ничего и есть ничего. Нет, это что-то. Ничего это то, что случается, когда ничего не случается. Стиви «ничего» не нравилось. Оно жужжало у него в голове. Шумело. Кружилось волчком. Стучало очень больно. Гораздо хуже зубной боли, гораздо хуже незрелых слив. Он даже заплакал — так было больно.

Кухонная дверь с треском распахнулась. Стиви вскочил, и кошка полетела на пол.

Это была Стелла. Она ввалилась в дом красная, растрепанная, запыхавшаяся.

— Стелла! — заорал Стиви.

Она схватила его на бегу и прижала к себе.

— Ой, прости, — еле выговорила она. — Прости меня, Стиви, миленький! — Она отодвинулась от него, посмотрела ему к лицо. — Да ты плакал!

Потом опять бросилась его обнимать, и Стиви решил, что с него хватит.

— Пусти, — сказал он, стараясь высвободиться. — Я не девчонка.

Стиви уже не было страшно. Он даже повеселел. Запрыгал на место, как мячик.

— Ты где была? — приговаривал он. — Ты чего делала? Сама ушла, а на меня все бросила.

Стелле было не до того: она знала, что опять должна выйти на ту ужасную дорогу и бежать дальше, к деду Таннеру.

— Стиви… — прошептала она, все еще не справляясь с дыханием. — Я не хочу тебя пугать, но времени очень мало… Я просто не понимаю, почему мама не вернулась или папа… Где они, наконец?

— Помогают на пожаре, где же еще, — сказал Стиви.

Она нетерпеливо тряхнула головой, тяжело дыша, чуть не плача.

— Я не о том… Стиви, пожар идет сюда.

— А?

— Сюда идет, сюда. Может, дойдет через несколько минут. Может, через одну минуту, я не знаю.

— Сюда?! — вскрикнул Стиви.

— Ну да, да, да!

— Но не сюда ведь? Не к нам в дом?

— Я про это тебе и толкую, Стиви. Ты его разве не видел? Как ты сам не понимаешь? Он везде.

— А пожарники? — спросил Стиви. — Пожарники его не потушат?

— Никаких пожарников нет. Никого нет. Ты что успел сделать? Во что налил воды?

— А?

— Воды. В желоба. В ведра. Облить стены. Что ты успел?

Ответа не требовалось. Она все поняла по его лицу, смущенному, пристыженному.

— Ты не сделал ни-че-го?

Он покачал головой.

— Ох, Стиви! Наш дом… Нужно, чтобы и сверху и кругом была вода, а то он сгорит.

— Но пожарники-то приедут?

— Не знаю. Не могу сказать. Скорей всего, нет. Бери тряпки и затыкай водосточные трубы. На крышу можешь залезть с крыльца, встань на перила. А я тебе буду подавать ведра. Скорее, Стиви!

— Ковры-то в саду.

— Бог с ними, с коврами.

— Но мы не успеем их внести, если осталась одна минута.

— Делай, что говорят, Стиви. Возьми побольше тряпок из прачечной. Любые, что попадется, все равно.

— Значит, через минуту он сюда не дойдет?

— Не знаю я, когда он дойдет! — крикнула Стелла. — Делай, что говорят!

— Ладно, — проворчал Стиви. — Не разоряйся. Не пойму я девчонок…

— Ты время теряешь!

— То целуют тебя, обнимают, а то…

Стелла была вне себя. Она готова была схватить его за плечи и вытрясти из него всю душу. Подхватив два ведра, оставленные в кухне отцом, она бросилась в ванную, зачерпнула из ванны воды и побежала назад по коридору, ударяясь о стены, сгибаясь от тяжести, а потом с крыльца на дорожку, отходящую от задней двери. Стиви был здесь, с охапкой совершенно целых рубашек и фартуков. Он еще и не думал влезать на крышу. Он точно закоченел.

— Ну, чего ты еще дожидаешься? — заорала Стелла.

Ответом ей был тоненький плач.

— Он правда дойдет сюда через минуту? Честное слово?

— Ой, Стиви, забудь об этом…

— А может, нам куда-нибудь пойти, где не страшно, к ручью или еще куда-нибудь?

Пришлось с ним поговорить, иначе он бы не сдвинулся с места. Хоть ей и казалось, что кипящее небо сейчас упадет ей на голову, пришлось заглушить свой страх и притвориться спокойной и рассудительной.

— Все в свое время, Стиви, все по порядку. (Голос у нее звучал как у взрослой. Звучал так нереально, что она и себя не убедила.) Придет время идти, и пойдем.

— К ручью?

— Нет, не к ручью. Я слышала, ручьи иногда закипают.

— Закипают?!

— И пруды, и баки тоже. Нам надо уйти на открытое место, подальше от деревьев, высокой травы и кустарника. На совсем открытое место.

— Куда?

Она и сама не знала.

— Найдем куда.

— Такое место, как картофельное поле около деда Таннера?

— Да, — сказала она. — Такое.

— Там пожара не будет, — сказал Стиви, — Там он погаснет и дальше не пойдет, да?

— Пожар не погаснет, — сказала она, — Это не такой пожар. А теперь лезь на крышу. Живо! Мне еще надо сбегать к деду Таннеру, узнать, как там Жюли, — Стеллу снова захлестнул страх, неистовый, как взрыв, как буря. — Делай, что говорят, Стиви!

Он вскочил на перила, точно его подстегнули хлыстом, и полез выше, всхлипывая, до смерти напуганный не столько пожаром, сколько Стеллой, — то она была такая хорошая, а то просто ужасная. Уже перевалившись животом на крышу, он опять услышал ее голос:

— Где от желоба отходит труба, затыкай ее тряпками. Да поплотнее. Надо, чтобы вода в желобах держалась. А я пока принесу еще воды.

Она таскала воду в керосиновых бидонах, в кувшинах, в кастрюлях, в мисках. Она почти не сознавала, что делает, не понимала, как у нее двигаются ноги, которым хотелось одного — подогнуться.

Ей хотелось проведать Жюли и деда Таннера, но еще столько нужно было сделать дома. Глупый мальчишка! Глупый, глупый мальчишка! Столько времени у него было, а он ничего не сделал. Она лила воду, куда только могла, скользила в воде и все старалась вспомнить, что же еще ей велели сделать. Что вообще делают в таких случаях? Что она упустила из виду?

Надо что-нибудь вынести из дома? Найти какие-нибудь важные документы? Непременно спасти какие-нибудь вещи, самые любимые? Но какие именно и где они есть? И куда их унести? Как ей сберечь их? А какие вещи сберечь, неизвестно. Она была не в силах представить их себе, выбрать самое ценное.

В сознании была черная пустота. Тело ее носилось взад-вперед в одной плоскости, другая плоскость, та, где был рассудок, словно была заперта на замок. И она это понимала. Была дверь, которую она не могла взломать. Не могла свести воедино свое тело и разум.

Столько надо сделать, а что — неизвестно. Раньше она это знала, а сейчас забыла. Столько надо сделать, а нет ни времени, ни сил, ни ума.

И каждый раз, как она выбегала из дома, дым ревел над холмом, за усадьбой деда Таннера, ревел над холмом с каждым разом все громче, так что она наконец стала как пригвожденная к месту, не в силах оторвать от него взгляд, — ревел над всеми холмами, ревел повсюду: ревел в широкой долине, изничтожая ее, ревел в овраге под горой, ревел в деревьях у дороги, ревел в саду. Это не был плод ее воображения. Это не ветер ревел. Не кровь ревела у нее в ушах. Это был дым, это было небо, это был воздух, такой горячий, что растения увядали и никли и птицы падали на лету.

Весь мир вокруг полнился ревом, мир, который становился все темнее, все гуще, мир, подобный сплошному грому без молний, без пламени, — только шум, страшный шум, только дым, который давил на нее ощутимой тяжестью, с грубой силой, точно рука великана.

И вдруг она увидела Стиви. Бледный как смерть, с широко раскрытыми глазами, он вцепился в карниз и смотрел на нее сверху.

— Слезай! — взвизгнула она. — Слезай сейчас же!

12. Мужчины борются

Конец приближался. Дед Таннер видел его своими глазами, чуял сердцем. Конец жизни длиной в восемьдесят семь лет.

Он сидел возле колодца, маленький, сморщенный старик (с такими кривыми ногами, что Жюли часто хотелось пробежать между ними). Он казался до ужаса одиноким, а между тем его окружали друзья — призраки всех, кого он любил в жизни.

Сидя на пне — на том самом пне, на котором столько лет сиживал в тени дерева в жаркие дни и думал свои думы, — он, вероятно в последний раз, набивал свою обгоревшую, изжеванную старую трубку.

Но сегодня тени не было. Был только зловещий сумрак.

Вокруг него был его сад, запущенный, но до сих пор еще приносивший плоды — яблоки джонатан на поникших ветвях и сливы Санта Роза, и качались под ветром высокие каштаны в цвету, пригибались к земле розы и наперстянка, а незабудки разрослись пышнее любого сорняка. И в самой гуще сада, в сотне шагов от него, стоял его дом, от которого ему сейчас была видна только крыша, — дом с толстым слоем пыли на потолках, с ненасытными термитами в балках пола и со старым, в деревянном футляре, термометром у кухонной двери, который сегодня показывал 116 градусов.

Время от времени дед кричал вниз, в колодец:

— Не плачь, моя крошечка, дед Таннер тут, не ушел!

Вздрагивала земля, в небе бушевала буря, и деду вспомнился псалом, в котором говорится: «Земля тряслась, даже небеса таяли от присутствия божия». Но это было не присутствие бога, это было его отсутствие. Это было дело рук человеческих — то, что люди сделали и чего не сумели сделать.

Деду не было страшно: он смирился с судьбой. Он сам отказался от права на жизнь, когда опустил в колодец Жюли и младенца Робертсонов — очень спокойно, неторопливо, стараясь придать этому самый будничный вид. Ему не хотелось обидеть те призраки, что собрались вокруг. Но проделать это как нечто само собой разумеющееся было нелегко — не то что зачерпнуть ведром воды с глубины в сорок четыре фута, или затопить плиту, или застелить постель. Ничего похожего ему не приходилось делать. И вот теперь Жюли, несмотря на ее протесты и слезы, была привязана к стулу, который медленно поворачивался на конце бельевой веревки, — Жюли с полным карманом конфет и с чувством, что дед Таннер в чем-то ее обманул, а младенец — на конце другой веревки, в корзине, заколотый английскими булавками, перевязанный крест-накрест кожаными шнурками от башмаков.

Дед Таннер был рад, что в давние времена вырыл колодец. Он и прежде часто этому радовался, когда наступала засуха, но не так, как сейчас. Зато очень было жалко, что дом достанется огню, потому что дом он тоже построил своими руками, из балок, и досок, и планок, на которые раскалывал эвкалиптовые бревна, загонял клинья и бил кувалдой, а потом строгал острыми топорами. А сколько всего потребовала позднее его неугомонная жена Марджори (сейчас казалось, что она где-то рядом): подавай ей то еще комнату, то еще крылечко — детей-то прибавлялось, — и еще ящик для папоротников, и беседки, и загончик — детям играть, он-то давно развалился. Скоро всего этого не станет, как будто никогда и не было. Может быть, через годик-другой придет кто-нибудь и опять здесь построится — возведет скучный, голый дом с плоской крышей и бетонными стенами. Эх, если б можно было снова побороться за свой дом, как ему довелось однажды, но куда там! Теперь он старый и слабосильный, и его место возле колодца.

Дед знал, что Прескот бросили на произвол судьбы. Никто ему этого не сказал, никто не предупредил его, потому что Тополи на отлете, про них забыли, и все остальные его обитатели словно исчезли с лица земли. Он знал, что Прескот опустел или скоро опустеет, потому что такова была система. Это была какая-то новая система, которую он с ужасом усваивал по радио, пока оно еще работало, а потом электричество кончилось и передачи милосердно умолкли.

Власти, которые руководят борьбой с пожаром, не считают дома человеческими жилищами, дорогими сердцу людей. Для них это всего лишь постройки, которые после пожара можно возвести заново на деньги, полученные по страховке. Жизнь стала какая-то ненормальная, все прежние ценности не ценятся ни во что, и дед Таннер был рад, что дожил до такой старости, когда можно уйти из жизни без сожаления.

Не борются люди так, как раньше. Не хотят, как раньше, выжимать из себя всю силу, чтобы уцелеть с достоинством. Теперь они убегают.

Они убегают потому, что в самом начале, когда еще не собрали достаточно народу на борьбу с пожаром, несколько семей получили распоряжение бежать, и бегство показалось легким выходом, передалось другим, как зараза. Это безопасная политика — если не видеть дальше своего носа. Власти могут с удовлетворением сообщить: «Пожар такой, какого и старожилы не запомнят, но человеческих жертв нет».

А когда пожар набрал силу и распространился во все стороны, легче оказалось бросать пустые дома, чем отстаивать их и гасить пламя, легче заявить, что имеется генеральный план, и наскоро его выдумать, чем признать ошибки, засучить рукава и бороться. Люди, рассуждал дед Таннер, слишком заняты заботой о себе, о своей шкуре и своей репутации, слишком заняты тем, чтобы придумывать себе оправдания. Если бы они сотнями, тысячами устремились в ущелья позади Тинли — в те ущелья, что они оставили на милость пожара, потому что риск, видите ли, был слишком велик, — никогда бы ему не открылась эта огненная истина. Небо было бы голубым, а не черным, и Жюли играла бы на солнышке, как ей и положено, а не болталась бы вся в слезах на конце бельевой веревки в холоде и сырости, за сорок футов от поверхности земли.

— Я с тобой! — окликал он ее. — Я здесь. Кончится пожар — и найдут деда Таннера, а потом найдут и тебя. Может, не сразу, моя крошечка, может, и ночь пройдет, и день опять настанет, но найдут непременно. Ты не плачь, а то не услышишь, как они придут. А тогда кричи погромче. Хорошо? Как услышишь, что идут, так и кричи: «Я здесь, люди добрые! Я в колодце, жива-здорова!»

Маленьких детей бог любит — в это дед Таннер верил твердо. Но он не смел просить бога смилостивиться над старым стариком. Во всяком случае, не сегодня. Надо же понимать, что есть просьбы разумные и неразумные.

Миссис Робертсон оглянулась, вбегая в калитку деда Таннера, и увидела мать Стеллы, как могла бы увидеть с большой высоты человека, тонущего в океане грязи.

Мать Стеллы оглянулась и увидела бабушку Фэрхолл, как могла бы увидеть вдали альпиниста, отравленного газами на горном склоне, на краю кратера, из которого извергается лава.

Бабушка Фэрхолл оглянулась и увидела расплавленный мир, увидела огонь в облаках высоко над землей, огонь, подобный текучим рукам и пальцам, подобный веткам, с которых осыпаются листья, вспыхивающий и гаснущий, как неоновые вывески в большом городе.

Питер поднялся на крыльцо и закричал с порога:

— Бабушка, я пришел! Дедушка уже вывел машину?

Он надеялся, что его бодрый тон отвратит бурю и всем внушит, что его долгое отсутствие было в порядке вещей. Расчет был почти безнадежный, но все-таки лучше, чем ничего.

— Бабушка, ты здесь?

В доме было темно и тихо — тихо, как в могиле, а над головой точно мчались, стуча копытами, тысячи лошадей.

— Бабушка!

Он ожидал другого. Чего, он и сам не знал, но только не этого. Может быть, нагоняя, может быть, слез, может быть, дома, разграбленного, полного страха, но не этого дома, где все на своих местах и от тишины голова кружится.

— Бабушка!

Тут он увидел на столе записку, которую наскоро нацарапал дедушка. Хоть было темно, он все же разобрал ее:

«Эдна, я повез в Милтондэйл старика Джорджа. Он очень болен. Удар. Навести Лорну. Попроси Бакингемов, пусть довезут тебя на машине. Привет. Пэрси».

Питер нахмурился. О нем в записке не упоминалось, и странно было увидеть эти два имени — Эдна и Пэрси, как будто дедушка с бабушкой какие-то посторонние люди. Записка бабушке, а бабушка ее не видела. Почему?

Питер подсел к столу. Посуда после завтрака была не убрана. Электрические часы на полочке показывали 7.34 значит, давно остановились. На столике у плиты яичная скорлупа, шкурка от ветчины, кухонный нож и пустой пакетик от чая, посудное полотенце свалилось на пол, вчерашний листок на календаре не перевернут. Вид календаря показался Питеру оскорбительным. Путать дни — это уж не дело, остальное пусть остается как есть. Он перевернул листок и прочел: «Январь. Суббота. 13». Несчастливое число. Потом вернулся к обеденному столу.

Его одолевала тревога. С минуту он подумал о Стелле, потом прогнал эту мысль. Подумал о Лорне Джордж, но ее он почти не знал, она на него и внимания не обращала. Опять подумал о Стелле. Ну ее, Стеллу!

Воздух вокруг находился в непрерывном движении — он дрожал, переливался, потрескивал. Что-то звенело — может быть, стекла или посуда и буфете. Совсем как в океане, как рев морского прибоя, разбивающегося о скалы.

Глупо было, конечно, сидеть сложа руки. Питер чувствовал, что чего-то себя лишает, но почему-то не хотелось опять выходить на улицу. Надо подождать, он еще не готов с этим встретиться лицом к лицу. С чем встретиться? Со смертью? Да нет же, чепуха! Но он знал, что с чем-то встретиться ему предстоит.

Умирать не хотелось. Так он, во всяком случае, думал. Но если не выйти, ничего не увидишь, все пропустишь. Оно придет и уйдет, и все будет кончено, а он потом увидит только золу, в которую обратятся деревья, и сараи, и дома. Да, а если и этот дом загорится, пока он еще тут сидит, что тогда? Может, напустить ванну и сесть в нее или намочить в воде одеяла и укрыться ими с головой?

Питеру становилось все тревожнее. Что-то надо было сделать, но что — этого он никак не мог себе представить.

Он встал, сцепил руки. Уголок левого глаза неприятно подергивался. Рубашка под мышками опять намокла от пота. Но страшно ему не было — это он сознавал совершенно отчетливо. Может, лучше все-таки выйти наружу? Может, стоит даже пойти к Джорджам, раз бабушки нет, а дедушка велел навестить Лорну. Но до них так далеко… Может, надо спуститься к ручью или в яму под домом, которую бабушка называет погребом и где хранит яблоки и ежевичную наливку.

Он был так уверен, что застанет бабушку дома. А получилось как-то нескладно. Очень трудно самому принимать такие решения. И увиливать от решения не хотелось — точно он боится, точно боится протянуть руку и обжечь пальцы.

…Стелла знала, что надо забежать к деду Таннеру, а потом бежать дальше, на пустующее картофельное поле. Других открытых мест поблизости не было — только это поле площадью в несколько акров. Это значило, что бежать надо к пожару, а не прочь от него. Она знала, что уцелеть при таком пожаре можно, только если вокруг пустое пространство, открытое место, где много воздуха, или уж там, где много воды. Она дошла до этого не умом, она чувствовала это инстинктом.

И нельзя поддаваться панике. С теми, кто поддается панике, надо обходиться сурово. А она сама была близка к панике. С ней-то кто может обойтись сурово, кроме нее самой? Она больно хлопнула себя ладонями по лбу.

Надо подумать. Надо взломать дверь, которая отделила ее тело от разума. Надо успокоить Стиви, успокоиться самой. От нее зависит, останутся ли они в живых.

— Я хочу взять мишку, — сказал Стиви.

Да он в своего мишку уже давно перестал играть!

— Потом, Стиви, потом, сейчас не нужно.

— Позволь мне взять мишку. А то он сгорит.

Вот они, самые ценные вещи. Вот о чем надо было подумать.

— Ну беги, возьми его. Только скорей.

Стиви убежал в дом, а она осталась его ждать. Секунды казались часами. И в эти секунды она увидела огонь в полном дыма овраге за домом. Пламя вспыхивало в деревьях, как неожиданные ночные огоньки, — пламя в их собственных деревьях, в каких-нибудь трехстах шагах от того места, где она стоит, в деревьях, где она сегодня утром искала Жюли.

— Ой, какой ужас!

Она была готова сломиться, но держалась. Была готова закричать, но смолчала. Она держалась и ждала Стиви, а потом схватила его за руку и потащила к калитке, не дав ему времени заглянуть в овраг. Она торопила его, загораживая его глаза руками, приговаривая:

— Ну бежим к деду Таннеру! Быстренько. Как можно быстрей!

— Я в ту сторону не хочу идти, — сказал Стиви.

Она крепко держала его за руку повыше локтя и тащила к калитке. А он вдруг стал вырываться. Лицо у него сделалось какое-то чужое, он со свистом втягивал в себя воздух.

— Я туда не пойду!

— Нет, пойдешь!

Ей и самой не хотелось идти в ту сторону. Инстинкт гнал ее в обратном направлении, прочь от страшного шума, прочь от клубящихся над холмами ревущих облаков дыма, прочь от жары, налетавшей оттуда, как ураган.

Он вырывался, и она, не зная, откуда берутся силы, безжалостно стиснула его руку.

— Ой, больно!

Она волокла его за собой. До калитки деда Таннера была, казалось, целая миля.

— Нет, нет, нет! — завизжал он и лягнул ее в лодыжку.

Она разжала пальцы, он вырвался и побежал направо.

— Стиви! Вернись! Туда нельзя бежать! Вернись!

Но он, громко плача, мчался по дороге под гору. А могут ли ноги маленького мальчика бежать быстрее пожара, который вот-вот разразится у него над головой?

Стелла бежала за ним — сперва потому, что хотела его догнать, потом потому, что не могла остановиться. Ослабевшие ноги сами несли ее под гору. Она протягивала руку, чтобы схватить Стиви, но он всякий раз ускользал, продолжая визжать: «Нет, нет, нет!» А когда она настигла его и могла схватить, страх удержал ее руку: страх перед тем, что придется бежать обратно в гору. Настолько легче было бежать не вверх, а вниз, не лицом, а спиной к опасности. Все равно к деду Таннеру она опоздала. И к Жюли опоздала.

— Жюли… — всхлипнула она, презирая себя и все протягивая на бегу руку, чтобы схватить Стиви, и все до него не дотягиваясь.

Теперь уж оставалось только бежать к Джорджам, под защиту поливалок, если они добегут туда быстрее, чем пожар.

13. Проблеск истины

Питер открыл парадную дверь — как будто решил подышать свежим воздухом — и прошелся по веранде. На него напал кашель, подергивающийся левый глаз слезился. Он не плакал — всему виной был дым! Дым то заволакивал сад, так что видно было шагов на пятьдесят, не больше, то немного расходился.

Питер не знал, зачем он прохаживается по веранде. Может быть, это относилось к тому, что ему надо было сделать? Какой-то голос сказал ему: «Выйди из дому и пройдись по веранде». И он послушался. Как будто так велела бабушка или дедушка. А выйдя на веранду, он увидел, что у забора горит трава. Огонь был небольшой, аккуратный, точно его разожгли нарочно, чтобы прочистить полосу вдоль забора. Но все же затоптать его Питер не смог бы и не смог бы залить ведерком воды. Он еще не решил, как с ним поступить, да и не хотелось ничего делать, а только стоять и смотреть. Может, горит и еще где-нибудь?

Так и есть. Вон еще маленький костер, и еще, и еще. Дымки поднимались на дороге, и вдали на участке, и прямо в саду. Сотни огней сыпались с неба, неслись по ветру, как птицы в страшном сне, одни сразу падали на землю, другие еще долго кружились в воздухе, третьи пролетали высоко над деревьями.

На фоне ясного синего неба и зеленой травы это было бы захватывающе красивое зрелище, теперь же оно казалось безобразным, отвратительным. Казалось, будто вспышки молний и раскаты грома следуют непрерывно друг за другом, сливаясь в сплошной взрыв, и все раскаты грома покрывает вибрирующий рев и порывы ветра — словно пар под давлением спешит изничтожить все живое. Кусты и деревья гнутся то вправо, то влево, то вперед, то назад, словно задыхаются, словно мечутся в поисках прохладного свежего воздуха. Закручивались вихри, поднимая листья и пыль, хлопала распахнутая ветром калитка. Были и другие звуки — огромные деревья вдоль дороги громко стонали и вскрикивали какие-то не видимые Питеру живые твари.

Совсем не так он это воображал. В его воображении высокие деревья горели тихо, как свечи — целый лес прекрасных свечек, и люди бегают, воздев руки, словно в молитве. Немножко похоже на рождественскую службу в соборе — что-то красивое, величественное, внушающее благоговейный трепет. Без такой грубости, как сейчас.

И без такого одиночества.

Не с кем поговорить. Не на кого смотреть — никто не бегает с воздетыми к небу руками. И не с кем все это разделить — даже со Стеллой, нельзя, потому что Стелла перестала быть особенной.

Растерянный, разочарованный, с ощущением, что чего-то ему недостает, Питер, чтобы хоть чем-то себя занять, спустился в сад, в колючий водоворот из песка и пыли, листьев и пепла. Выпустил кур из курятника, потом стал затаптывать те костры, что были поменьше. Те, что были побольше, он не трогал.

Он переходил от костра к костру, глаза щипало, дышать было трудно. Одна-единственная искра, упавшая с неба, как клеймом прожгла ему рубашку на плече. Это было ужасно больно, пришлось рубашку разорвать.

После этого он вернулся на веранду, стоял, прижав рукой обожженное место и глядя, как множатся вокруг огни. Странная улыбка раздвинула его губы. Он видел все очень отчетливо, слишком отчетливо. Он не был ни оглушен, ни подавлен, но ему все еще чего-то недоставало, даже когда развеялась до конца картина того прекрасного пожара, который рисовало ему воображение.

Пожар, который горит там, где его еще нет, — этого никаким воображением не охватить. А Питер теперь был уверен, что горит и в таких местах, куда не падали искры, потому что уже загорелся и дом, изнутри.

…Дед Таннер положил трубку на пень, вылил на себя ведро воды и крикнул в колодец:

— Я тут, моя крошечка! Теперь дед устроит тебе темноту. И помни, что дед говорил. Как услышишь, что идут, кричи погромче: «Я здесь, люди добрые! Я в колодце, жива-здорова!»

С трудом, потому что очень мешал ветер, он закрыл отверстие колодца двумя листами рифленого железа, придавил их камнями и написал по железу черной краской: «Здесь дети».

Потом лег на землю с подветренной стороны от пня, закутался в мокрое шерстяное одеяло и крепко зажал в зубах чубук своей трубки.

…Когда мать Стеллы, задыхаясь, добежала до калитки деда Таннера, высокая трава возле дома горела в нескольких местах, а куча молодых эвкалиптов пылала так ярко, словно листья целиком состояли из горючего газа. Но ничего этого она не заметила — она видела только миссис Робертсон, которая уже успела побывать в доме и теперь не столько бежала ей навстречу, сколько неслась по воздуху, зигзагами, точно подхваченная изменчивым течением. Они сошлись и стали, держась друг за друга.

— В доме их нет.

— А записку он не оставил?

— Ничего нет.

Они всё стояли обнявшись, с трудом переводя дыхание, прерывая словами сплошной жалобный стон.

— Посмотрим у нас.

— Я больше не могу бежать.

— Иначе нельзя.

Они вернулись на дорогу.

— Не мог он уйти далеко. Он такой слабенький.

— Может быть, полиция?..

— Да, да.

— Детей спасли.

— Ну конечно.

— У нас безопаснее. Трава скошена. Сад расчищен.

Они попытались снова бежать. Воздух жег их, как огонь. Легкие жгло как огнем. Горло жгло как огнем. И Питер увидел, как они бегут, шатаясь, прижав руки к бокам, а не воздев их к небу. Они как будто не замечали его, пока чуть на него не налетели.

— Бабушкин дом горит, — сказал он.

— Питер!

— Бабушкин дом.

Мать Стеллы почти не могла говорить, была почти без сознания.

— Питер, Питер, что ты тут делаешь?

— Бабушкин дом горит.

— А дети? Почему ты не с ними? Разве ты с ними не уехал?

— Куда не уехал?

— Они разве не уехали?

— Куда? Стелла пошла домой. Где моя бабушка?

— Стелла пошла домой?

— Где моя бабушка? Ее дом горит.

— Ой, где же дети?!

— Где моя бабушка?

— Она идет, — миссис Бакингем махнула рукой в сторону длинного подъема дороги. — Ты оставайся с нами.

— Моя бабушка там?

Но женщины не ответили, они уже бежали прочь от него.

— Моя бабушка там?

Он ее не видел. Наверно, она совсем и не идет.

— Она там? — крикнул Питер. — Не может она быть там!

Женщины велели ему остаться с ними, но он сделал им вслед всего один шаг.

— Иду, бабушка! — сказал он и пошел.

Теперь он знал, что ему надо делать.

14. Огненное крещение

Возле дома женщины увидели ведра и бидоны, кувшины, кастрюли и миски — все сосуды, в которые Стелла набрала воды, и увидели пожар, уже вовсю полыхавший в овраге, и еще пожары в восточном конце участка и в той стороне, где он граничил с усадьбой деда Таннера. Дым словно поднимался из земли, из каких-то трещин или скважин. Даже среди зелени на огороде был дым.

Мать Стеллы хрипло окликнула своих детей — будь они здесь, они ее, вероятно, не услышали бы, — а потом рухнула на колени у заднего крылечка, где была разлита вода, и заплакала без слез, без звука. Силы разом ее оставили.

Миссис Робертсон, спотыкаясь, прошла мимо нее в комнаты, окликая своего младенца. Потом вернулась в кухню, впилась пальцами в дверной косяк и замерла, глубоко вдыхая жар, и дым, и острые ядовитые пары. Она была миловидная женщина, всегда аккуратная, подтянутая. Теперь от ее миловидности, аккуратности, подтянутости не осталось и следа.

— Нет их там, — сказала она, глядя сквозь сетку двери вниз, на женщину, без сил застывшую на коленях в мокром песке у крыльца.

— Они только что ушли, — сказала мать Стеллы. — Минуту назад были здесь.

— Но куда?

— Если б знать…

— А мальчик не пришел?

— Какой мальчик?

Питер бежал вверх по дороге. Как почти все худощавые люди, легкие и жилистые, он бегал очень быстро. Это многих удивляло, даже его школьного учителя, однако никаких выводов из этого его школьный учитель не сделал, потому что Питер Фэрхолл был трудный ребенок, держался особняком, вечно сидел где-нибудь в углу с книжкой.

Сейчас Питер бежал, как никогда не бегал раньше, — бежал с восторгом. Он чувствовал, хоть и не мог бы выразить это словами, что бежит к взрослой жизни, оставляя детство позади. Он ненавидел детство. Убегал от него с радостью. Он был готов доказать, что он мужчина, готов принять огненное крещение, пусть даже это будет стоить ему жизни. Цена его не смущала — только бы бабушка успела об этом узнать, только бы все узнали, что он спас ей жизнь.

Он бежал с трудом, потому что в лицо ему бил горячий воздух, и все ждал, что из дыма, как призрак, появится бабушка. Но она не появлялась. Он все приближался к концу длинного подъема, к тому гребню, что отделял тесный мирок, где жили Фэрхоллы, Бакингемы и остальные, от огромного внешнего мира. Но бабушка все не появлялась.

Он поднялся на гребень. Впереди бушевало, рвалось, неистовствовало что-то невыносимо величественное. Пожар был всего в какой-нибудь миле, может быть, даже в полумиле, но всяком случае, водохранилище его не остановило — невидимое, оно вскипало там под клубами пара, и взлетел на воздух невидимый дом Робертсонов, и невидимое жилище Коллинзов рассыпалось в прах, ушло в землю.

Пожар явился Питеру как нечто живое и злобное, как бесформенное чудовище, все время меняющееся, непостижимо огромное, бешеное чудовище, неимоверно жадное, пожирающее все вокруг без разбора, даже то, что ему не по вкусу, — сначала разжует, перемелет, а потом уж выплюнет в небо. И небо вопило от несъедобных вещей, которые пожар извергал из своей пасти, посылая им вслед яростную пену, щелкая тысячами языков, гоня перед собой все, что еще уцелело в густом зеленом лесу, — визжащих кроликов и мелких кенгуру, лесных мышей и крыс, коров и коз, пони и толстых, как свиньи, вомбатов, ящериц и змей и всяких ползучих и летучих тварей. Только не бабушку Фэрхолл.

Лорна и Грэм стояли в грязи на морковном поле, держась за руки. Это казалось вполне естественным. Им казалось, что они знакомы всю жизнь. И они знали, что будут знакомы до конца жизни, даже если жить осталось не считанные огненные минуты, а еще десятки лет.

Они стояли в жидкой грязи, отделенные полукругом поливалок от построек и высоких деревьев, глядя, как в лесу таинственно загораются огни, как пламя тут и там внезапно прорезает сумрак. А потом поливалки мало-помалу стали сдавать. Сначала иссякли те, что стояли выше по склону, потом и остальные тихо забулькали, словно устали плеваться и теперь хотят втянуть воду в себя.

— Что там случилось?

— Может, оно и к лучшему, — ответила Лорна, — Если б закипел ручей, нас бы насмерть ошпарило, — А сама подумала: «Опять папа не уследил. Оставил мотор без горючего».

Женщины заткнули пробками кухонную мойку и корыта в прачечной и открыли все краны. Не успели они это сделать, как вода перестала идти. Баки были пусты.

Они оттащили ковры подальше от дома, вниз по тропинке, туда, где уходила в землю вода из сточных труб, куда утром стекла вода из переполнившейся ванны. Веревочный коврик из прихожей, сухой и жесткий, тонкий ковер из комнаты Стиви и толстый, еще не просохший, из комнаты Стеллы. Они сложили их один на другой, облили водой из ведер, кастрюль и бидонов, которые наполнила Стелла, и забрались под эту мокрую кучу.

Питер как пьяный бежал дальше, подгоняемый бешеными порывами ветра, дувшего теперь не со стороны чудовища, заполнившего долину, не сквозь него, а навстречу ему, ветра, который родился в более прохладных краях и гнал дым, и пыль, и мусор гигантскими тучами, гигантски ми вихрями обратно в пекло, ветра, который оттягивал в сторону жар надвигающегося пекла, оттягивал дым и пары, пыль и мусор прямо вверх, в небо. Прохладный воздух и кипящий воздух сшибались с грохотом, и под этими взрывами, на обочине дороги, Питер нашел свою бабушку.

Она упала тяжело, но боли не чувствовала. Она вообще уже ничего не чувствовала, ни о чем не думала — ею овладело блаженное безразличие, полузабытье.

— Бабушка, я тут! — крикнул Питер.

Она будто не слышала.

— Бабушка, вставай! Скорее!

Она не шевельнулась.

— Бабушка! — заорал он. — Вставай!

Она посмотрела на него равнодушно, словно не узнавая, и тогда он спокойно, расчетливо шлепнул ее по щеке. Удар больно отозвался в его пальцах, в его сознании. Он будто пробудил и ее и его самого.

— Вставай! — пронзительно крикнул он.

И она встала, с трудом подняла свое грузное тело и стояла покачиваясь, пока он снова не ударил ее по щеке.

— Двигайся! — крикнул он. — Ну же, двигайся!

И, схватив ее за руку, потащил, а она пошла за ним, неохотно, как лошадь, везущая тяжелую поклажу.

Он стащил ее с дороги, поволок через канаву в колючий кустарник — акация, кизил, терновник, чертополох, осока — и через проволочную изгородь на пустое картофельное поле. Тут она снова упала, легла подрагивающей грудой, и он с бешеной решимостью поднял ее новыми пощечинами, не переставая кричать: «Нет, ты не умрешь! Не умрешь!» Он погнал ее по полю, поперек борозд, погнал как укрощенного быка, и тут на открытое поле ворвался с севера мощный, немыслимо горячий воздушный поток. Питер инстинктом почувствовал его приближение, в последнюю секунду судорожным усилием швырнул бабушку наземь, сам упал рядом, и огненный вихрь пронесся над ними.

Будь Питер по-прежнему тринадцатилетним мальчиком, он бы заплакал от боли, прожигавшей его тонкую майку, от боли и от горького разочарования: значит, они здесь умрут, никогда им больше не подняться, — отвратительное чудовище, беснующееся в долине, настигло их. Но он не заплакал, не успел, потому что с юга внезапно налетел более прохладный ветер, тоже очень горячий, но все же прохладнее, и с ревом понес обратно колкие тучи пыли и мусора.

Питер встал на ноги, почти ничего не видя. Склон холма был на месте, подобный скале в океане, о которую разбивается пена, подобный возвышенности в пустыне, которую стегает песок, подобный металлу, плавящемуся в тигле. Склон холма был на месте, но он уже не был неподвижным, незыблемым. Он вздрагивал и скользил, вздымался и опадал, как взбаламученная жидкость. Он никак не мог устояться, и Питер снова упал, сваленный жарой, шумом и головокружением.

Это было не вокруг него, это было у него в голове, в теле, в крови.

Он снова поднялся, и бабушка поднялась, как опоенная лошадь, против воли подчиняющаяся окрику, и вдвоем они двинулись дальше — не столько бежали, сколько брели, точно земля превратилась в вязкую глину, из которой не вытащить ноги, брели как во сне по отлогой поверхности поля, а небо над ними было как взметнувшаяся морская волна — вся мрак, и блеск, и дьявольское великолепие, алая, золотая и лиловая, голубая и оранжевая, бурая и черная, маслянисто клубящаяся волна, каждую секунду готовая разбиться, горбатая, с гребнем — как сверкающее отражение солнца.

Питер упал, и земля упала вместе с ним, выскочила у него из-под ног. Он заскользил и покатился в вихре земли и камней, все быстрее и быстрее вниз, по крутому каменистому обрыву, и бабушка была где-то рядом, тоже катилась сквозь кусты и траву, не слыша собственных криков, не чувствуя ушибов.

Они скатились в пруд среди базальтовых глыб, в тот пруд, из которого брал начало ручей, протекавший под участками деда Таннера и Вакингемов.

Вода резнула их холодом.

Вместе с ними в воде были лесные твари, ползучие и летучие, даже змеи.

Стиви, со стоном переводя дыхание, ковылял между рядами моркови к Лорне и Грэму. Волосы и брови его были опалены, в рубашке прожжены дыры, — пока он бежал, горели деревья у ворот в усадьбу Джорджей и горели кипарисы вдоль дороги от ворот к дому, горели даже ящики с малиной.

А Стелла остановилась на бегу.

Сначала она ничего не поняла: не поняла, почему ей сразу расхотелось двигаться, почему колени у нее подогнулись уже бесповоротно и она медленно, с чувством, похожим на благодарность, опустилась на землю.

Она постояла на коленях, словно собираясь ползти, упершись дрожащими руками в две грядки с увядшими саженцами. Потом руки у нее ослабели, она оперлась на локти, и плечи ослабели, и она в полном изнеможении распласталась на горячей красной земле. Встать она не могла.

Никогда уже ей не встать. Никогда, никогда она не испытывала такой усталости.

Но с неба донесся какой-то новый шум, словно великан ростом с земной шар выдохнул из легких последние остатки воздуха. Она почувствовала над собой его дыхание. Все, что росло и жило, затрепетало и склонилось к земле. И освещение стало другое, и все звуки другие, а в небе какие-то сдвиги, судорога, столкновение великанов.

Лорна тоже остановилась на бегу. Она бежала вверх по склону навстречу Стиви, а он бежал вниз, навстречу ей, когда она увидела этот небесный бой.

Мать Стеллы и молоденькая миссис Робертсон, укрывшиеся под коврами, не увидели его, они его услыхали.

Питер его увидел, потому что бой шел над ним, справа и слева, со всех сторон, — ослепительная вспышка прорезала воздух от неба до земли или от земли до неба, взрыв ошеломил его, оглушил почти до потери сознания.

А потом с неба закапали огромные горячие капли, тяжелые, как металл, как смола, как мед. Они даже цветом были похожи на мед — то на горелый мед, то на золотой, свежий.

Словно небо, насытившись, уже не могло выдержать груза лесных соков, которые оно так жадно всосало, пьяных соков эвкалипта, сосны и акаций, человеческого пота, и крови животных, и пара от канав, прудов, речек и резервуаров, от баков и пожарных рукавов, от орошенных полей и грязных луж, и теперь, ослабев, дав упасть первым каплям, проливало и все остальное.

Черный дождь, красный дождь, золотой, горячий, низвергался на землю, и звук был настоящим громом, а сверкающие зигзаги — настоящими молниями, и два великана — северный ветер и южный, дух ада и дух широкого прохладного моря сшиблись в смертельной схватке.

Когда Питер и бабушка Фэрхолл выбрались из пруда, подальше от змей и прочих плавающих тварей, исполинская небесная вспышка уже погасла, пропала, превратилась в клубящийся бурый туман.

Бабушка, ошалелая, но ожившая, жестоко избитая, но в полном сознании, обхватила внука своими толстыми красными руками и крепко прижала к себе. Сколько лет Питер ненавидел эту ее привычку, претерпевал ее с с каменным лицом и отчаянно бьющимся сердцем. Но тогда он был мальчиком, а не мужчиной. Даже бабушка почувствовала в нем перемену, когда прислушалась к его голосу:

— Все хорошо, бабушка. Теперь все будет хорошо.

Стелла почувствовала дождь спиной. Сначала он был горячий, как утренний душ, и она приняла его за огонь. Но он не сжег ее, он стал прохладнее, потом еще прохладнее.

Она вся промокла, и в нос ей бил запах мокрой земли и мокрого дыма, запах мокрой пыли, прибитой дождем. Она приподнялась на руках и на коленях и плакала, плакала…

Стиви разминулся с Лорной — прошел в нескольких шагах, не заметив ее, и все спускался под уклон, пока не почувствовал, что что-то переменилось, что его окружает кольцом не только пламя, но и дым, другой дым — чистый, белый, как облака, как густые облака, которые катятся по земле, что ветер не горячий, а холодный и дует ему в лицо, а не в спину, и что с неба льется не обжигающий пепел, а вода.

Стиви вздохнул — вздохнул всем телом, всеми порами кожи. Страх и боль, сдавившие ему грудь, как железные обручи, отпустили, растаяли. Их сменило облегчение, подобное мягкой постели или освежающей мази. Облегчение и что-то еще: невозможность поверить, что все кончилось, что оно вообще могло случиться и что он все еще держит своего мишку за обмякшую заднюю лапу. Он посмотрел на него чуть ли не со стыдом.

— Ух ты! — сказал он и, украдкой бросив мишку наземь, пошел прочь, надеясь, что никто не видел.

Лорна увидела, но сберегла его тайну. Дождь стекал с ее волос, попадал в глаза, капал с кончика носа. Платье облепило ее, точно она одетая переплыла широкую реку. Она стояла на своем поле, чувствуя себя женщиной, гордая, полная достоинства, готовая ко всему, чем встретит ее жизнь. Уже не потерянная, не испуганная. Благодарная за то, что не все, созданное ее отцом, погибло в огне. Осталось достаточно, чтобы жить дальше, с ним или без него. Заплакать, как Стелла, она бы не могла, даже если бы постаралась.

Грэм видел, как она стоит, отделенная от него дождем, и дымом, и тайными мыслями, от которых она застыла, как статуя. Он страшился всего, что могло ее отдалить, даже ее мыслей. Он почти и не знал ее, но, когда она была рядом, чувствовал себя способным на любой подвиг, на то, чтобы открыто сознаться в своем преступлении, даже на то, чтобы при первой возможности явиться в полицию. Ведь она сказала: «По-моему, Грэм, ты должен все рассказать. Чем раньше расскажешь, тем скорее отделаешься. Это настолько проще, чем убегать и скрываться. И ты же не нарочно это сделал, правда? Это был несчастный случай».

Благодаря ей он ощутил себя цельным. Она заполнила в нем пустоту, которой не могли заполнить ни Уоллес, ни Гарри, потому что к Уоллесу и Гарри он пристал со стороны. В глубине души он всегда знал, что они друг другу чужие.

Не это ли чувство имеют в виду взрослые, когда они говорят о любви? Пожалуй, что и так. Когда она опять повернулась к нему лицом, он, прихрамывая, заторопился к ней, уже снова чувствуя себя сильным.

Дед Таннер изумленно, даже в некотором смущении выглянул из-под одеяла. Красный огонь превращался в шипящий пар и в волны густого дыма. Последние языки пламени подскакивали, щелкали гневно, как кнут, а щелкнув, мгновенно, как по волшебству, исчезали.

Значит, ему еще не пора умирать.

Это было разочарование.

Он опять был один. Призраки бежали. Они подходили так близко, а теперь ушли. Теперь они ему не нужны. Он по-прежнему одинокий старик в своем старом доме. У него еще есть крыша над головой. Не придет сюда чужой человек строить скучный, голый дом с плоской крышей и бетонными стенами. Еще не время.

Дед Таннер молился не о себе. Кажется, он ясно сказал, что молится за Жюли, за младенца Робертсонов, за всех маленьких детей на земле. И бог послал дождь. Конечно, так часто бывает, хотя и не всегда. Большие пожары притягивают сильные ветры, встречные ветры и большие дожди. Но не всегда. Только время от времени. Может быть, в тех случаях, когда мужчины забывают о себе и молятся за маленьких детей, а не тогда, когда они с яростью и вызовом потрясают кулаками.

Дед Таннер отложил одеяло. Оно погибло. Пробито десятками мелких дырочек, а в нескольких местах и совсем прожжено. Жаль, хорошее было одеяло.

Не вставая, он столкнул камни с железных листов, и из глубины колодца глухо прозвучал тоненький голосок:

— Я здесь, люди добрые! Я в колодце, жива-здорова!

Примечания

1

Пинта — мера емкости, равная 0.56 л.

2

В некоторых странах температура измеряется по шкале Фаренгейта, +112° — это примерно — +40° по Цельсию.

Content

Айвен Саутолл
Поселок Тополи

1. Северный ветер

2. Тополи

3. Пожарная тревога

4. Чрезвычайное положение

5. Те, что спасаются бегством

6. Эвакуация

7. Сибирь

8. Дедушка

9. Разгневанный день

10. Питер

11. В тупике

12. Мужчины борются

13. Проблеск истины

14. Огненное крещение

Примечания