Сергей Чекмаев

БОГИ ВОЙНЫ

Сборник фантастических рассказов

Игорь Николаев,

при поддержке и консультации Александра Поволоцкого

НЕЗНАЧИТЕЛЬНЫЙ ЭПИЗОД

«Пятого июля, а также в ночь с пятого на шестое противники проводили перегруппировку, сосредотачивая силы для генерального столкновения, которое обе стороны теперь считали неизбежным. Масштабные перемещения соединений и отдельных частей, а также разведка боем сопровождались многочисленными схватками, зачастую возникающими спонтанно, без приказа и санкции вышестоящего начальства. В силу понятных и объективных причин эти контакты крайне плохо задокументированы, поэтому даже сейчас, по прошествии четверти века, сложно составить общую картину боевого взаимодействия авангардов Первой Танковой, Черных Братьев и „атомных солдат“ Зимникова непосредственно перед сражением на Смертном Поле. В современной исторической науке бытует стойкое убеждение, что эти стихийно возникавшие локальные бои являлись лишь цепью рядовых эпизодов, незначительных в контексте общего противостояния и не оказавших сколь-нибудь существенного влияния на общий ход баталии».

Д. Шаинов, А. Буланов, «Железная элефантерия XX века».

Хирург докурил сигарету до самого фильтра, до слегка обожженных пальцев, наслаждаясь каждым вдохом ароматного дыма. Как врач он прекрасно понимал, что никотин, смолы и вообще горячий дым организму категорически не полезны. Но он также полагал, что общее расслабляющее действие никотина снимает хотя бы часть ежедневного и ежечасного умственного напряжения и тем нивелирует вред от собственно курения.

Баловаться табачным зельем Поволоцкий стал месяцев пять назад, после того как сменил кабинет императорского выдвиженца на походную палатку ведущего хирурга военно-полевого госпиталя. Вредная привычка курение, чего уж там, но иногда ему казалось, что только скудный запас тонких, еще довоенных сигарет с фильтром и экстрактом глубоководных ароматических водорослей удерживает его на тонкой грани между здравым рассудком и безумием. Слишком тяжелым оказалось возвращение к «рядовой» службе, слишком уж концентрированным было человеческое страдание на небольшой территории его госпиталя.

Четвертьчасовой перерыв подходил к концу, за тонкой брезентовой стеной кто-то немузыкально, но с душой, негромко напевал «Марш танкиста»:

Теплое море к западу, к востоку — льдистый Тибет,

В небо алую вьюгу швыряет новый рассвет,

Рычат, просыпаясь, моторы, лязгают траки в пыли,

Вот звуки, прекрасней которых нет в пределах Земли!

Ведь наша любовь — это танки, танки, сто тысяч чертей!

Они черепа, как поганки, давят без лишних затей,

Они раздирают пустыни трех континентов подряд,

Они на чужой равнине чадящим огнем горят…

Гусеницы проложат дорогу через огонь,

Через ряды «колючки», хватающей — только тронь,

Прислуга при металлоломе — так наших зовут ребят,

Но если нет хода пехоте — вперед, Железный Солдат!

Новых «железнобоких» не остановит картечь,

И пулемет запнется, и оборвет свою речь,

Рухнут бетонные своды под злым прицельным огнем,

Кто не сдается — раздавим, что уцелело — сомнем.

Ведь наша любовь — это танки, танки, сто тысяч чертей!

Мы их проклинаем по пьянке и нянчим, как малых детей,

Мы с ними взорвали пустыни трех континентов подряд,

Мы в ад попадаем с ними, уж если они горят.

В. Мартыненко. «Первая ядерная»

Почему континентов было именно три, никто не знал, война шла только на одном, точнее, на его относительно небольшой части, но творческая условность прижилась, став неотъемлемой частью популярнейшего «марша». Песня напомнила хирургу об одной очень неприятной, но очень срочной надобности.

Танкисты…

Он снял трубку полевого телефона и набрал нужный код. Ответили почти сразу и именно тот, кто ему был нужен. Удача, однако.

— Здорово, — приветствовал собеседника Поволоцкий.

— И тебя тем же самым по тому же месту, — недружелюбно ответствовал человек на противоположном конце провода — коллега из соседнего госпиталя. Медики на дух не переносили друг друга и общались строго по необходимости в очень специфическом стиле.

— Нужна помощь, — также кратко продолжил Поволоцкий.

— Чего надо?

— Плазма, кровь, искусственная кожа, противошоковые жидкости, витадерм, карбоксиген. Все, в общем.

— Да ну! — то ли удивился, то ли восхитился собеседник. — А кожа пластырем или коллоид? Жидкость какая, Сельцовского, Попова, Асратяна? — заботливо уточнил он.

— Все, — сказал Поволоцкий.

— Борисыч, да ты, видать, совсем на государевой службе устал — заговариваться стал. Вот сейчас все брошу, да как начну тебе загружать грузовики товарами! У меня же изобилие.

Хирург тяжело вздохнул. Его собеседник до войны имел обширную практику и держал преуспевающую клинику. Гражданский медик, призванный на военную службу, с одной стороны, понимал необходимость и важность своей новой работы. Но с другой — никак не мог смириться с переходом от размеренной, зажиточной жизни цивильного медикуса к отвратной, грязной и неблагодарной службе «полкового лекаря» — с гнойно-полостными умирающими, тазами, полными ампутированных конечностей, чудовищной вонью гангренозных ран и прочим рядовым бытом медицины поля боя. Человеку свойственно искать персональных виновников своих несчастий, и призванный цивилист выбрал личным врагом Поволоцкого. В общем, не без оснований, поскольку Александр Борисович был непосредственно причастен к «единой доктрине лечения». Именно его знаменитый лозунг «много и дешево» в числе прочего способствовал превращению элиты медицинской науки в рядовые винтики огромного механизма военно-полевой хирургии.

— Виктор… У меня беда, — произнес Поволоцкий.

— У всех беда, — сварливо ответил оппонент, но уже с явной заинтересованностью.

— Очень скоро пойдет сшибка наших и «черных», — продолжил Поволоцкий, игнорируя укол. — Завтра утром — самое позднее. Может быть, уже сегодня. Моя «лечильня» ближе всего, значит, ко мне повезут танкистов. Много танкистов.

Виктор молчал. Долго, минуту, а может быть и две, мембрана доносила лишь шорох помех на линии. Затем послышался характерный стук — трубку положили на стол. Как сквозь вату Поволоцкий услышал отдаленный голос коллеги, отдающего кому-то резкие, четкие приказы.

— Кровь… новокаин… витадерм, пасту АД… перевязочных, сколько поместится…

Кто-то совсем тихо и неразборчиво возразил, дескать, самим не хватает. После короткой паузы невидимый Виктор рявкнул:

— Волу танкистов повезут, понял!? Грузи и радуйся, что к нему, а не к нам…

«За „Вола“ сочтемся, коллега, — беззлобно подумал Поволоцкий. — А за прочее — спасибо».

Много на свете способов умереть неприятно и мучительно, но мало что сравнится со страшным уделом танкистов…

Вечерело. На небе не было ни облачка, и склонившееся к закату солнце добавило бесконечной синеве легчайший золотистый оттенок, от которого даже тяжелые, серо-зеленые громады боевых машин словно засветились изнутри. Командир КВ-5 корнет Арсений Сергеевич Вахнин сидел на командирской башенке танка и размышлял о превратностях жизни.

Третья Отдельная Гвардейская Тяжелая Танковая Бригада формировалась уже по более-менее устоявшемуся штатному расписанию — трехбатальонный состав, пятьдесят машин. Но по факту после Львовского сражения от бригады осталось ровно пятнадцать танков и тянула она в аккурат на обычный батальон. Кроме того, хотя бригада именовалась «гвардейской», настоящий боевой опыт имелся хорошо если у четверти личного состава. У остальных — один-два настоящих боя за душой и все.

Впрочем, присвоение гвардейского статуса авансом, в счет будущих заслуг (читай — крови) было далеко не самым абсурдным в этой безумной войне… А гвардия — всегда гвардия, даже если от Отдельной Тяжелой останется три человека со снятым с последнего танка пулеметом — это будет ОГвТБр и никак иначе.

Бригада отправлялась на переформирование, говорили, в тылу ждут новенькие ИС-4 и целый месяц на обучение, но приказ остановил ее, что называется, «на пороге вагона», вновь вернув в строй, причем фактически на острие грядущих баталий. Соединению предписывалось выдвинуться на передовую и ждать подкрепления в виде взвода «шагоходов». Текущую задачу танкисты выполнили, позицию заняли, замаскировали машины, насколько это было возможно, и теперь с угрюмым фатализмом ждали бронепехоту.

— Еда — это хорошо! — провозгласил снизу наводчик Велимир Солоницын, тщательно выскребая ложкой котелок. Самого процесса командир экипажа не видел, но яростный скрежет металла по металлу наглядно иллюстрировал происходящее. Вахмистр Солоницын был рабом желудка и непреходящего голода. «Пушкарь» потреблял припасы в невероятных количествах, подъедая подчистую паек и все, что удавалось найти сверх того, но при этом оставался тощ, как рыба-игла.

— А доппаек — это просто сказка, — добавил вахмистр, когда уже казалось, что еще вот-вот — и в котелке появится дырка. — Хлеб, масло… — Наводчик даже тоскливо присвистнул, вспоминая недавнее пиршество. — Тунец!

— Дурень ты, — лениво пробормотал Имам.

Собственно говоря, подпоручик, он же мехвод тяжелого танка КВ именовался Имамгаяном Нурлыгаяновичем Галимзяновым, но выговорить все это без запинки способен был разве что каптенармус бригады Новиков (тот вообще мог все на свете), поэтому Имамгаян стал Имамом, а фамилию и отчество предали забвению.

— Не любишь масло, отдай мне, — откликнулся Солоницын.

— Я же говорю, дурень, — повторил Имам. — Хоть бы задумался своей пустой головой, с чего это паек дали, да еще первой категории, опечатанный.

— И подкалиберных отсыпали полной жменей, — вступил в познавательную беседу третий член экипажа, заряжающий-два ефрейтор Иван Сивов. — Не бронебойных, а самых что ни на есть настоящих «катушек».

Корнет с легким вздохом спустил ноги вниз, готовясь спрыгнуть с башни. Ему подали руку, помогли спуститься на землю, изрытую гусеницами и лопатами. Командир усмехнулся, вспомнив, как поначалу они попытались по старой привычке окопаться, безбожно матерясь и проклиная весь мир. К счастью, ремонтная рота сумела вернуть к жизни некстати забарахлившего «землекопа» — такой же КВ-5, подбитый и затем переоборудованный в инженерную машину. Его огромный отвал за четверть часа отрыл вполне приличный капонир, сделав то, чего экипаж не добился бы и за сутки.

Отказавшись от протянутого котелка, корнет орлиным оком обозрел свою команду — всех пятерых. Экипаж расположился вокруг танка в живописных позах, наслаждаясь минутой покоя, вещью на войне крайне дефицитной и оттого ценимой вдвойне. Но сейчас пятерка ощутимо подобралась, ожидая ценных указаний.

— Да вольно, вольно, — поморщился Вахнин, проводя ладонью по бритой голове. — Еще десять минут разрешаю бездельничать.

— Господин корнет, — как обычно робко обратился радист Гедеон Юсичев. Безусый юнец, вчерашний выпускник ускоренных курсов Мехакадемии испытывал перед своим боевым командиром суеверный пиетет и почти мистическое благоговение. Ветеран, участник второй битвы за Барнумбург, награжденный медалью Бийота — как не робеть перед таким? Да и знак «Стальная стена», он же в просторечии «Железная жопа», кому попало не дают — только тому, кто продолжал бой на тяжело поврежденном танке, не покинув его.

— Разрешаю, — ответил Вахнин.

— Господин корнет, — повторил радист. — А вот подкалиберные, действительно, что с ними не так?.. Я слышал, когда выдают — вроде плохо, а почему — не знаю…

Поддернув брюки, корнет присел прямо на гусеницу, благо на нем, как и на всех остальных, был рабочий комбез, теоретически несгораемый, штопанный и грязный. Усаживаясь поудобнее, Вахнин перехватил взгляд заряжающего-один Леона Вольфсона. Старый мудрый еврей немецкого происхождения, бывший работник одного знаменитого издательства уже не мог на равных с молодежью ворочать многокилограммовые болванки снарядов и пороховые «таблетки», но зато перемещался в тесном боевом отделении с ловкостью змеи, орудуя автоматом досыла.

Взгляд Вольфсона, как у всякого старого мудрого еврея, был исполнен грусти и умных мыслей. Между командиром и заряжающим словно произошел краткий диалог без единого слова.

«Рассказать?»

«Не стоит. Сломается заранее. Дитё ведь».

«Лучше так, чем потом его приложит сразу. Прозрение в разгар боя — скверная вещь».

«Как знаешь».

— Понимаешь, мой юный друг… — собрался с мыслями Вахнин. — Здесь фокус в чем. Нам в боекомплекте дали пятьдесят подкалиберных на машину, причем россыпью, без всяких отписок. А что такое подкалиберный снаряд?

Преданно глядя на командирский перст, указующе вздетый в небо, Гедеон зашевелил губами, добросовестно вспоминая плохо заученные определения.

— А подкалиберный снаряд — это четыре часа работы токаря и слесаря шестого разряда, все ручками, надфилем. И так над каждым, — продолжил командир, не дожидаясь ответа. — Наш комбриг помнит, как кропал объяснения по каждому израсходованному. «Три использовано, один по цели такого-то типа, два по цели такого-то, промах по такой-то причине». Поэтому, если эти «золотые» болванки просто сгружают, как конфеты, значит, командование строго верит, что бронебойные нам не помогут.

Ошарашенный и придавленный, радист со слегка сумасшедшим взглядом сделал пару шагов в сторону и присел на пригорке, осмысливая новое знание.

— Командир, вот ты все на свете знаешь, — подхватил беседу Сивов. Выходец из дальней глухой деревни, которую миновала индустриальная революция, он давно освоился и с городской жизнью, и с разнообразными механизмами и все равно сохранил инстинктивное для каждого деревенского человека уважение к знающему, «грамотейному» человеку.

— Нет, — с легкой грустью улыбнулся корнет. — Просто пообщался как-то за рюмкой чая с одним мужиком из конструкторского бюро, это еще когда нам только подвезли «Кавэшки» и собирали первые отзывы полевой работы.

Вахнин развернулся в полоборота и хлопнул ладонью по теплому, хорошо прогретому летним солнцем металлу борта. На серо-зеленом боку выделялись изрядно поблекшие белые цифры, складывающиеся в номер «125».

— Я его тогда спросил, почему КВ-5? Если он «пятый», то где предыдущие четыре? Или Т-28, «тридцатьчетверка». Или эти, новые, про которые уже год столько легенд ходит, а вживую пока никто не видел — ИС-7. Если есть «семь» и «четыре», должны же быть еще пять?

— И чего он ответил? — с жадным любопытством спросил Имам, остальные окружили командира тесным полукругом. Индексы и вообще названия бронетехники военной поры с самого начала были животрепещущей темой, а Вахнин ранее никогда ее не касался.

— Да ничего, в общем-то… — ответил корнет. — Обычная отговорка. Дескать, есть Первый Отдел Новых Разработок при Военно-Инженерной академии, оттуда и спускают проекты. Что-то отбраковывают по ходу, остальное уже идет в практическую работу.

— В общем, никто ничего не знает, а машины-таки откуда-то берутся, — подытожил Вольфсон.

Экипаж отозвался слитным гулом разочарования — байка про легендарный Первый Отдел была общеизвестна, и конечно, никто в нее не верил. Не верил и сам Вахнин, тем более что в ту встречу, уже глубокой ночью, основательно приняв на грудь хорошей довоенной водки из неприкосновенного запаса корнета, конструктор немного порассказал о том, как в действительности выглядит «спуск» новых образцов из Первого Отдела. Но вот эту историю корнет не стал бы рассказывать и родному брату, не то что экипажу, как бы он ни доверял своим бойцам. Военная контрразведка слышит и видит все, а длинные языки укорачивает вместе с головами, для гарантии.

— Все, хорош болтать, — скомандовал Вахнин. — Я к полковнику, на вас — техобслуживание, из того, что без ущерба боеготовности. Скорее бы «шагоходы» подошли, без пехоты как-то тоскливо…

— Иван, тащи канистру с маслом, Имам, ты там на педаль жаловался, западает вроде — Вольфсон быстро вошел в привычную роль неформального заместителя командира по техническим вопросам. — Гедеон, сын мой, стань гибким подобно ящерице, проникни в утробу нашего самобеглого Левиафана и достань бан. Надо бы ствол шурануть. Велимир, тирани-ка оптику тряпицей, что почище, тебе же в нее глядеть своим вострым взором.

В привычных заботах минуты бежали незаметно, солнце ощутимо клонилось к закату. Подогнали с полдюжины ремлетучек, закипела работа по переборке и замене масла. Длинная редкая цепь замаскированных машин отбрасывала густые тени, люди рядом с ними походили на муравьев, занятых какой-то организованной, но непонятной непосвященному работой. Гедеон, голый по пояс, тощий, с выступающими ребрами, неумело, но старательно ершил ствол истекающим густым маслом «ежиком». Для облегчения процесса он начал напевать себе под нос:

— А к нам «полтос» приедет, приедет в гости к нам!

— Молодой человек, — с необычной серьезностью оборвал его Вольфсон. — Где же вы таких срамных песенок набрались?

— Э-э-э… — Радист смешался, он только сейчас заметил, что все поблизости прекратили работать и молча смотрят на него, кто с недовольством, а кто и с плохо скрытой враждебностью. — Да попалась где-то, даже и не вспомню сейчас.

— Просвещаю, — все с той же серьезностью сообщил заряжающий-один. — «Полтос» — очень скверная и зловредная штука. Это Е-50.

— Не слышал… — протянул Гедеон, морща лоб в мучительных попытках вспомнить. — Не припоминаю…

— Разведсводки нужно читать, — зло буркнул Имам. — Их для глаз, а не для задницы пишут.

— «Полтос» недавно поставили на конвейер, это не привозная машина, а уже местная работа, на захваченных землях, — пояснил меж тем Вольфсон. — Хуже всего, что у него броня из гогенцоллерновской стали, нелюдь восстановила всю цепочку проката. У нас с металлами и керамикой гораздо лучше, чем у них, поэтому «семерки» смогли упаковать мощь тяжелого танка в габариты и вес среднего. Штучная работа, сборка под личным руководством конструктора и все такое. Машина легкая, резкая и страшная. Появляется очень редко, но те, кто ее видят, потом обычно уже ничего не рассказывают. Так что поминать «полтоса» всуе не стоит, могут побить по лицу, чтобы не накликал.

— Вчера, когда за маслом катались, у склада видел два трейлера с «тридцатьчетверками», — вставил Солоницын. — Отводили какую-то часть с передовой. У обоих башни развалены по сварным швам.

— Сто двадцать восемь мэмэ? — понимающе угадал Имам, высунув голову из люка мехвода. Через его лоб наискось шел широкий масляный мазок, из-за чего инженер-механик-мичман походил на одноглазого пирата, сдвинувшего повязку.

— Да, «тапок». А рядом крутился один мужик из тамошнего экипажа. Парня контузило, так что соображал он плохо и молол без передышки. Говорил, видели они «полтоса» три дня назад. Выскочил хрен пойми откуда, шустрый, как с петардой в заднице, по нему бьют — без толку. Сжег двоих наших, третьего «разул», причесал пехоту из пулемета да и ушел. Ему бронебойный в корму — срикошетило! А после шустрого поползли уже обычные «тапки» и «Финдеры»…

Тощий наводчик оборвал себя на полуслове, увидев бегущего к танку корнета. Вахнин мчался так, словно за ним гнались нелюди из утилизационной команды «семерок», корнет размахивал на ходу руками, как ветряк. Далеко впереди что-то коротко и звучно громыхнуло, затем еще раз. Со стороны командного пункта бригады в небо взмыла зеленая ракета, гавкнул ревун сирены.

— В машину! — неожиданно громко для своего тщедушного сложения крикнул Вольфсон. — Щас будет весело!..

КВ-5 стал первым более-менее удачным образцом тяжелой бронетехники — фактически противотанковая самоходка с башней, склепанная на базе агрегатов ВМФ, с флотским дизелем и флотской же пушкой. Недостатками машины можно было заполнить солидный фолиант — от чудовищно неудобной КПП до сверхнизкой скорости поворота башни, благодаря последней иногда оказывалось проще наводить пушку всем корпусом. Достоинств же было ровно два — орудие, способное пробивать броню вражеской тяжелой техники плюс собственная «шкура» толщиной от девяноста до ста восьмидесяти миллиметров. Благодаря им «пятый», хотя устарел и был снят с производства, все еще оставался весьма опасным противником. В руках умелого экипажа, разумеется.

В свое время его появление вызвало фурор — настоящий танк, который не был заведомо одноразовым — то есть до первого вражеского выстрела. «Бегемот», он же «толстожоп», стал настоящим кулачным бойцом. КВ не состязался с противником в заведомо проигрышном измерении скорости и тактического мастерства, он принимал удары, наносил ответные и делал это достаточно хорошо. Многие даже предрекали вражеским «панцерваффе» скорый и неизбежный закат — дескать, орды «кавэшек» перехлопают вражеские «Пфадфиндеры», на том война и закончится.

Увы, романтики ошиблись — враги также ответили новым поколением техники. Теперь в бой под черно-белыми флагами с трехлучевой свастикой шли усиленные «Финдеры», VK4502, они же «тапки», и редкие, но уже овеянные страшными легендами Е-50 — «полтосы». И все это не считая многочисленных самоходок, которые в бешеном темпе штамповали захваченные европейские заводы. До фронта доходили многочисленные слухи о новых машинах, которые вот-вот даст тыл, но слухи-слухами, а машин все не было и не было.

Поэтому, когда Вахнин ужом скользнул в люк, ожидания у него были самые мрачные. Насколько огромным КВ-5 казался снаружи, настолько тесным он был внутри, и не просто тесным, а заполненным торчащими со всех сторон приборами, рычагами и указателями. Корнет привычно занял свое место у командирской башенки, натягивая шлем левой рукой, одним взглядом окинул весь набор наблюдательных приборов. Рыкнул, заводясь, дизель. Экипаж слаженно исполнял привычный и многократно отработанный ритуал подготовки.

— Есть связь, — голос радиста срывался и дрожал.

Бедный парень, подумал корнет. Типичный городской мальчишка, только что с курсов и сразу в бой…

В шлемофоне щелкнуло и заскрипело.

— Меняю фугас на подкалибру. — Вольфсон всегда знал, что следует делать, даже раньше, чем прикажет командир. Лязг и металлический шум сзади свидетельствовали о том, что у заряжающих слова идут рука об руку с делом.

«Сто двадцать пятый» включался в боевой режим поэтапно и быстро, система за системой, от экипажа до последней шестеренки. И так же приходила в боевую готовность бригада, от комбрига до последней машины.

— Ждем! — голос полковника Буйновского прорвался сквозь скрип помех в шлемофоне. — Пехоты у нас нет, крутимся медленно, так что сидим как мыши и не светимся раньше времени.

— Принято — отозвались эхом голоса командиров экипажей, к которым присоединился и Вахнин.

— Не вижу, — произнес чуть дрожащим голосом Солоницын. Наводчик приник к блоку наведения так, словно сложный прибор был продолжением его глаз. — Ничего нет.

— Сбавь обороты, — приказал корнет мехводу.

Хотя на выхлопную трубу была надета длинная резиновая трубка, отводящая выхлоп в сторону, дымить не следовало. Не дай бог будет воздушный налет.

Рокот дизеля изменился, стал чуть ниже. Вахнин крутил головой от призмы к призме в наблюдательной башенке, стараясь разглядеть хоть что-нибудь. Бесполезно, его взору открывался все тот же унылый пейзаж — чахлые рощицы, натыканные как веники то здесь, то там, несколько полуразрушенных домов, когда-то белых, со вставками красного кирпича, теперь одинаково черных, закопченных пожарами. Лента поселковой дороги, проходящая параллельно их позиции. Когда-то по ней с легкостью мог пройти даже небольшой автопоезд, теперь же асфальтовая лента оказалась раздолбана в крошево тяжелыми колесами и гусеницами военной техники. Но даже эта убогая и разбитая дорога была невероятно ценна в преддверии большой Битвы. Оседлав трассу, противник сможет перебрасывать больше подкреплений к южному фасу обороны Первой Танковой.

Поэтому бригада будет защищать дорогу до победы. Или до смерти.

«Твою судьбу, ни черта не вижу!» — выругался про себя корнет. Наступающие сумерки смазали линию горизонта, между серым небом и серой землей колебалось марево неопределенного цвета и неясной границы. Там вроде бы ничего нет, но кто-то ведь уничтожил дальний дозор, причем так, что тот даже не успел подать сигнал.

— Дым! — в голос крикнул наводчик, но Вахнин уже и сам видел слабые отблески, сплошной цепью прошедшие вдали. Каждая вспышка немедленно вспухала клубами плотного серо-черного дыма.

— Н-негодяи! — культурно и неумело выругался радист Гедеон. Корнет был с ним вполне солидарен.

С одной стороны, прекрасно, что нет опасности с воздуха. Впрочем, это понятно, вся авиация «семерок» сейчас непрерывно штурмует позиции Первой Танковой. Воздушный щит генерала Кнорпеля, комбинированный из зенитных самоходов и дирижаблей ПВО, хрен прогрызешь. С другой, использование дымов — это не к добру. Парадоксально, но при всей невероятной оснащенности «семерок», им не хватало многих вроде бы обыденных вещей, например, гиропланов, зенитных автоматов, тех же средств задымления. И если в ход пошел такой дефицит — дело будет жарким.

«Ну, стану дважды „железножопым“» — утешил себя Вахнин. Больше у него никаких посторонних мыслей не оказалось, потому что в тусклом свете последних солнечных лучей, из глубин вражеского задымления выдвинулся силуэт характерных угловатых очертаний, безошибочно выдающих вражескую школу танкостроения. У Вахнина было прекрасное зрение, он никогда не путал технику «семерок» и не принимал рядового «Финдера» за «мамонта», чем постоянно грешили неопытные танкисты. Машина, крадущаяся среди плотных клубов дыма, очень походила на рабочую лошадку нелюдей, но была ощутимо тяжелее, тонн на десять самое меньшее. И компоновка традиционная, в отличие от вывернутого VK.

Во роту пересохло, по спине прошел нехороший холодок, глаза уже опознали рисунок из вчерашней разведсводки, но разум еще отказывался верить в неизбежное.

— Вот непруха, — выдохнул Солоницын. — Радист, я тебе нос сломаю, сукин сын. Накликал-таки…

Е-50 пока что не оправдывал репутацию машины резкой и скорой на рывок: «полтос» крался медленно, передвигаясь рывками по нескольку метров, с остановками секунд на пять-семь. Он выписывал причудливые зигзаги, но почти все время держался «ромбиком», под углом к линии обороны бригады. Несомненно, противник если и не знал точно, где находится танковая засада, то примерно представлял себе ее расположение.

Из дыма один за другим выступали все новые и новые силуэты. Старые знакомые — «тапки», прозванные так за необычную компоновку: моторное отделение впереди, башня сдвинута к корме, из-за чего в профиль машина похожа на башмак. Без малого семьдесят пять тонн веса, орудие сто двадцать восемь миллиметров, сто семьдесят миллиметров на морде и полностью непробиваемая в лоб башня. Но при этом «тапок» легко загорается.

Сколько их? Вахнин считал, шевеля пересохшими губами в такт подсчету. Два, три, пять… Семь четко видимых и, кажется, еще что-то на втором плане. Тактика врага была какой-то непонятной. Обычно танковая атака «семерок» шла «колоколом» — легкие и средние машины растягивались в виде полумесяца, обращенного вогнутой стороной к обороняющемуся, а вперед выдвигались тяжелые машины. Здесь же все было наоборот — тяжелые «тапки» шли вторым эшелоном, лидировал наступление «полтос» с предположительно слабенькой броней и пушкой «семь-пять». Хотя, у него броня немецкая, упрочненная, а пушка специальная, чисто противотанковая, с превосходной баллистикой, и внутренней, и внешней…

Но все равно это было неправильно и потому вдвойне страшно.

— Ждем, — проскрипел в наушниках приказ комбрига. — Все ждем!

Приказ был правильный: при ходовых качествах КВ крутиться противопоказано — не крутится такая махина. Значит — подпустить поближе и попытаться выбить первым же залпом побольше врагов, если бить — так, чтобы наверняка. Как арбалетчики в старину, при отражении рыцарской конницы — только один слаженный залп, от которого зависит исход всей схватки.

И все же ждать было слишком страшно. Вахнину вспомнились все жутковатые, почти мистические истории о редких, но всегда очень «эффектных» появлениях «пятидесятого».

По радиосвязи прокатилась серия коротких команд — комвзводов разбирали цели. Пятнадцать к восьми — соотношение скверное, но не безнадежное, если бы еще точно знать, чего ждать от Е-50…

У Солоницына зуб на зуб не попадал, но танкист действовал четко и быстро, вращая маховики наводки. Снаряд «катушка» уже был в стволе. Сивов, насколько позволяла теснота башни, приседал и крутил руками в локтях, разминая мышцы — когда начнется бой, ему придется метаться по тесному КВ с ловкостью акробата и скоростью фехтовальщика, так и мышцы потянуть недолго.

— Командир, — произнес Вольфсон. — Учти, первые пять-шесть зарядим в лучшем виде, как из пулемета, а дальше уже медленно.

Вахнин не ответил, лишь поднял вверх пятерню, не отрываясь от окуляров. Дескать, понял.

До «полтоса» оставалось метров сорок, если не меньше, он снова остановился. Цепь «тапков» продолжала движение, и в их неумолимом наступлении была тяжелая, злая целеустремленность. Словно в атаку шли не машины с живыми людьми в стальных утробах, а механические неуязвимые чудовища.

Целью «сто двадцать пятого» КВ был крайний VK по левому флангу врага, поэтому Вахнин запретил себе смотреть на Е-50, и резкий крик «Крестит, сука! Крестит!» неожиданно полоснул по ушам. И сразу же вслед за этим приказ комбрига «Огонь!» прокатился по связи, перекрывая все и всех.

Удар, короткий и страшный, отдающийся во всем теле — пушка выстрелила, казенник отошел назад с кажущейся медлительностью и легкостью, извергая густые белесые клубы дыма. Заряжающие метались вокруг него с ловкостью акробатов — неловкого танкиста откат пушки калечил на раз. Дизель завыл на полную мощность — мехвод изготовился к старту, одновременно врубились оба вентилятора, высасывая из танка пороховую гарь. КВ грохотал и гремел, как консервная банка с гайками, Вахнин не слышал даже своих танкистов, а о том, что происходило за броней, вне узких пределов видимости призм, мог только догадываться. Но всего этого сейчас не было, враги и друзья могли с тем же успехом находиться на Луне. Остались лишь «сто двадцать пятый» и его мишень — крайний справа «тапок» в грязно-желтых маскировочных разводах. Первый выстрел высек из вражеской брони длинный сноп искр — не пробил!

— Снаряд! — вопль Сивова перекрыл даже шум двигателя. — Подаю!

— Досыл! — отозвался резкий выкрик Вольфсона. — Есть!

Лязгнул автомат досыла.

— Запер!

Выстрел. Откат. Вой вентиляторов. Густая пелена плыла по башне, выедая глаза, выжигая ноздри и глотку.

Не пробил.

Что-то взорвалось справа по борту, совсем рядом. КВ ощутимо качнулся на амортизаторах, Сивов едва не уронил новый снаряд, но Вольфсон в ловком пируэте, невероятном для его возраста, помог и удержал.

— Досыл!

— Есть затвор!!

— Пли!!!

Не пробил…

Углы и разводы VK заняли все поле окуляра, казалось, Вахнин мог даже заглянуть вглубь ствола и сосчитать нарезы.

«Все, — промелькнуло в голове. — Конец».

Врага погубила спешка, противник слишком торопился, вместо того чтобы остановиться и принять бой. А заряжающие Вахнина, как и обещал Леон Вольфсон, работали со скоростью автоматов. Четвертым выстрелом «сто двадцать пятый» попал в стык башни и корпуса. Не было ни дыма, ни вспышки, но «тапок» вздрогнул, словно живое существо, получившее смертельную рану. Многотонная махина резко развернулась в четверть оборота и судорожно задергалась на месте, комья земли летели из-под бешено крутящихся гусеничных лент.

— Добавь! — кричал корнет. Солоницын все понял правильно: пятый выстрел пришелся точно по центру боковой проекции. «Тапок» находился под острым углом к линии огня, но боковая броня у штурмового танка была очень слабой, снаряд калибра сто семь миллиметров прошил ее, как картон. Сдетонировала боеукладка, враг разлетелся на куски в огненной вспышке, разметавшей вокруг клочья рваного металла.

Корнет не стал тратить время на слова, он резко ударил Имама по спине. В сработанных коллективах люди понимают друг друга с полуслова, а если надо — с одного жеста. Мехвод налег на рычаги всем телом, и туша «сто двадцать пятого» рывком сдвинулась с места. Этот рывок спас их: вражеский снаряд, прилетевший откуда-то сбоку, попал в башню по касательной. Жесткий удар болезненно отдался внутри, ударив по ногам сотрясением пола. Вахнина дернуло вперед, он разбил нос и верхнюю губу о корпус смотрового прибора, острая боль полоснула по лицу.

КВ мчался вперед, окружающее дикими рывками мелькало в прямоугольных щелях. Завывающие на пределе мощности вентиляторы все равно не справлялись, пять выстрелов в быстром темпе превратили атмосферу танка в густой и плотный студень. Воняющий горькой пороховой кислятиной воздух можно было свободно резать ножом. Глаза слезились, командир почти ничего не видел. По броне то и дело стучало и колотило, для снарядов мелковато, скорее всего, осколки от близких разрывов.

— Досыл! — гаркнул заряжающий-один. — Готово, командир!

Рыча от злости и боли, Вахнин рывком подтянул себя выше, отомкнул замок задраенного люка. Под его напором толстая пластина нехотя откинулась на мощных петлях, корнет высунул голову, чувствуя, как теплая жидкость стекает по разбитой губе, попадая на шею и в вырез воротника комбинезона.

Вечер превратился в ночь, с начала боя прошли считанные минуты, но чадящие костры на месте подбитых машин истекали густой черной пеленой. Дым от кострищ был везде, он мешался с остатками дымзавесы; длинные языки оранжевого пламени пронизывали серо-черную муть, отсвечивая адскими сполохами. Горели и имперские машины, и вражеские, но своих было больше, гораздо больше. В шлемофоне гудело, мембраны разрывались от мешанины криков, приказов, проклятий. Кто-то взывал о помощи, кто-то просто вопил от боли и страха.

Если бы КВ и VK сражались друг против друга, то с учетом численного превосходства бригады шансы были бы примерно равны. Но поганый «пятидесятый» сорвал все. Он оказался в точности таким, как рассказывали — быстрый, резкий, практически неуязвимый. Водитель «полтоса» был настоящим волшебником, по нему палили едва ли не из десятка стволов, но угловатая машина каждый раз оказывалась развернута к стреляющим «ромбом», и добрая немецкая броня откупалась рикошетами. На глазах у корнета Е-50 грациозно, с невероятной для многотонной машины легкостью «закрутил» ближайший КВ, обходя его по дуге. Имперский танк не успевал развернуть башню, «полтос» расстрелял его в упор. Взрыв взметнул вверх тяжелейшую башню КВ, как картонную коробку, а враг немедленно развернулся на девяносто градусов, выцеливая следующую жертву.

Их заметили. КВ, первым подбивший «тапок», обратил на себя внимание остальных врагов. По нему стреляли, но мазали: Имам вел машину резкой «змейкой», выжимая из двигателя все возможное, штрихи бронебойных снарядов прошивали дымный воздух вокруг «Сто двадцать пятого», словно кто-то вслепую колол огромной швейной иглой. Но когда по одному танку палят сразу из двух-трех стволов, попадание становится лишь вопросом времени.

Очередной снаряд врезался точно в «лоб» башни, толстая броня выдержала, но танк содрогнулся, будто великан взял его и хорошенько встряхнул. Вахнин свалился обратно, в тесную и дымную утробу КВ. Бледный как мел радист сидел неподвижно, намертво вцепившись в сиденье, наводчик ползал на коленях, с воем закрыв руками окровавленное лицо — от удара окуляры ударили его по глазам, ослепив.

— Прямо и влево! — заорал корнет, привалившись сзади к спинке сидения мехвода, истово надеясь, что тот его слышит и понимает. — Тарань падлу!

Имам все слышал и все понимал. Дизель сбоил и кашлял, силовая установка надрывалась, выжимая из себя обороты, как смертельно раненный человек. Молясь своим богам, Имамгаян Галимзянов бросил танк вперед и сразу же влево, целясь в борт Е-50 с небольшим скосом. Удар пришелся под углом, скорость и масса сделали свое дело — «полтос» развернуло и отбросило почти на метр, очередной залп врага ушел в пустоту.

Двигатель заглох, затарахтел пулемет — мехвод яростно палил из своей отдельной пулеметной башенки. Вахнин приник к полуразбитому прицелу вместо Солоницына. Солнце окончательно село, но горящие танки освещали поле боя лучше всякого прожектора. Корнет ловил в перекрестье ненавистный «пятидесятый», уже понимая, что не успевает.

И не успел.

Не было ни удара, ни взрыва. А может быть, было и то и другое, но командир КВ этого не почувствовал. Для него словно выключили свет — разом.

Сколько он был без сознания, Вахнин не знал, вряд ли дольше нескольких минут. Сознание возвращалось к нему рывками, как будто он сам был танком, который последовательно включал в работу невидимый экипаж. Сначала слух, оглушенный адским грохотом за броней. Затем зрение, милосердно защищенное полутьмой внутри машины. После пришло осязание, и корнет скорчился на твердом скользком полу — острая боль пронзила грудную клетку, впилась множеством игл в треснувшие ребра. Вахнин встал на четвереньки, опираясь на казенник, подтянул себя выше, кусая от боли губы, и так разорванные.

Из всего экипажа в живых остался только он. Радист сидел, как и прежде, привалившись к стенке башни, кровь стекала по разбитой голове. Заряжающие лежали бок о бок, без видимых ран, мирно, словно прилегли отдохнуть. Лишь свет аварийной лампочки мутно отражался в их открытых немигающих глазах. Имаму оторвало голову. Сквозь вскрытый, словно огромным консервным ножом, лобовой лист брони рвался отсвет близкого пожара.

— Н-не-е-ет… — прохрипел корнет. Он встал на ноги, опираясь на казенник, качая головой, словно силясь вытряхнуть из ушей воду. Звуки застревали в сухом горле, царапая его как наждаком, падали на пол бесплотными трупиками. — Вре-ешь…

Аккумулятор умер вместе с дизелем, электрика не работала. КВ мог стрелять, но не мог повернуть башню. В искаженном поле призм Вахнин видел стремительные броски Е-50, надвигающийся строй «тапков» — поредевший, изрядно поредевший! — но был бессилен.

Он схватился за один из двух маховичков ручного поворота башни, ладони скользили по гладкому металлу. Корнет нечленораздельно закричал от осознания собственного бессилия, от презрения к своей слабости, рвал и дергал зловредное колесо, но обессиленные пальцы не слушались. И неожиданно башенная коробка сдвинулась, словно сама собой, без участия корнета. Командир обернулся.

Радист Гедеон Юсичев оказался жив и пришел в себя. Обливаясь кровью из глубоких порезов на лице, юноша схватился за второй маховик и налегал на него всем телом, оскалив зубы в безумной и страшной гримасе. Мгновение Вахнин смотрел на него, а затем набросился с кулаками. Он бил радиста изо всех оставшихся сил, отталкивал от маховика, крича:

— Пошел, пошел отсюда, щенок!

Не было ни времени, ни сил объяснять мальчишке, что они все равно не успеют, не смогут убить хоть кого-нибудь на разбитой, обездвиженной машине, против таких врагов. Что ему, уже немолодому человеку, смерть не так уж страшна, а как гвардейцу — нельзя отступать. Просто нельзя. И если сегодня на картах судьбы выпала смерть, не стоит погибать обоим. Вахнин кричал и бил радиста, молясь, чтобы тот понял все, что корнет не мог, да и не умел сказать в эти секунды, мчащиеся со скоростью пули. Но Гедеон упрямо и молча крутил маховик, отворачиваясь от слабых ударов, прерываясь лишь для того, чтобы стереть, точнее, еще больше размазать по лицу кровь, смешанную со слезами. И корнет вновь взялся за маховик. Они вращали башню, нечленораздельно вопя от ярости, подбадривая друг друга, потом Вахнин наводил по стволу, а радист заряжал пушку, старательно повторяя манипуляции, подсмотренные у заряжающих. И, наверное, дух старого немецкого еврея еще не покинул танк, направляя Гедеона, потому что мальчишка действовал точно и безошибочно.

Подкалиберный врезался в моторный отсек Е-50, разбрызгивая осколки решетки и куски выхлопного блока. «Полтос» замер, визжа двигателем на предельных оборотах, выплеснул из кормы струи белого дыма, его граненая башня дернулась в сторону «сто двадцать пятого», устремляя орудие, как перст Смерти. Вахнин бросился к боеукладке, вместе с Гедеоном они в четыре руки ухватили «катушку», с натугой, с рычанием ненависти подняли ее.

«Кто успеет первым? — билось в гудящей голове командира танка. — Кто будет первым?» — Пушка уже нацелена, враг неподвижен, но орудие нужно снова зарядить… А противнику осталось довернуть башню, всего лишь довернуть очень быструю башню…

КВ — тесный танк, но для контуженных воинов, с трудом удерживающих тяжелый снаряд, он стал неимоверно свободным. Путь от стеллажа со снарядами до затвора растянулся на минуты, часы, года. Танкисты знали, что время вышло, что палец врага уже лег на кнопку, но все равно тащили подкалиберный к открытому зеву казенника, хрипя и крича, мешая нечленораздельные слова молитвы и страшной хулы. Потому что гвардия — всегда гвардия. И даже если в бригаде останется два увечных бойца в подбитом танке под вражеским прицелом — Отдельная Гвардейская Тяжелая Бригада жива и сражается.

— Боже мой… — потрясенно произнес Бахметьев.

Майор Таланов открыл шлем. Прозрачная пластина армостекла с легким шелестом ушла верх.

Хотя на вооружение давно уже пришло второе поколение бронескафандров, майор все так же пользовался самой первой моделью, допиленной вручную кудесниками из рембата. Он ценил ее именно за возможность открыть шлем и слушать окружающий мир собственными ушами, а не через скверные динамики внешних микрофонов. На следующих моделях от подвижного забрала отказались, как и от многого другого. А ведь совсем недавно сама мысль о том, что глубоководный автономный скафандр можно переоборудовать в самоходную боевую броню казалась ненаучной фантастикой.

Над полем стояла мертвая тишина, нарушаемая лишь гудением сервоприводов «шагоходов» — для маскировки бронепехота отключила шумные двигатели, перейдя на аккумуляторы. В открытый шлем ворвался знакомый, привычный, и все равно каждый раз неожиданный запах — горелый металл, жженая резина. Паленое мясо. И еще странный, трудноуловимый аромат, даже не запах, а незримая, но вполне ощутимая аура. Аура поля боя, настоящего, страшного, на котором сходятся не для сравнения силушки богатырской, не просто в исполнение приказа, а для того, чтобы убивать, без надежды выжить, без дум о будущем. Убивать яростно, до конца.

— Боже мой… — повторил Бахметьев.

— Вахмистр, держите себя в руках, — резко ответил майор, хотя в целом был полностью согласен с подчиненным.

Шагоходы рассыпались цепью, держа оружие наготове, продвигаясь в полной готовности к схватке. Они шли вперед медленно, с осторожностью ступая меж воронок и глубоких гусеничных следов — упасть в самоходной броне легче легкого, а вот подняться — гораздо труднее. Железные стопы бронескафов то и дело с приглушенным лязгом втаптывали в землю осколки и куски танковой брони. Сражаться было не с кем, они опоздали. Узкие лучи фонарей на пулеметах ДШК выхватывали из темноты мертвые глыбы металла, в беспорядке замершие на равнине.

— Сколько же их?.. — пробормотал Бахметьев.

Все-таки у вахмистра не хватало выдержки. Таланов собрался было дать ему отповедь и наглядно разъяснить, как должен вести себя боец бронепехоты, но его отвлек подошедший сбоку Семеныч.

— Ну? — кратко вопросил офицер.

— Да все ясно, — ответил пожилой солдат. — По следам видно. Гвардия здесь окопалась, нелюдь поперла в лобовую, решили, что на дурачков попали. Наших было пятнадцать, тех восемь: семь «вэкашек» и один «полтос». Наши все здесь остались. Никто не отступил.

— А нелюдь?

— «Полтоса» расхреначили вмертвую — два «гостинца» точно в корму. И еще три «тапка» сгорели. Остальные отошли обратно.

— Ты смотри, кажется, новая тактика ПТО все-таки работает. Серьезных прорывов почти нет. А прорываются хоть и самые страшные танки, но без пехоты… Семеныч… — после паузы сказал майор. — А помнишь Саарлуи? Мост…

— Вот век не вспоминал бы, — сумрачно отозвался бывший сапер. — Хорошо, франки меня тогда выходили.

— Мы потом в Барнуме побывали, уже без тебя. Я там встретил одного человека, тот сказал… Сказал, что, когда противник перестает бриться — значит, проиграл, духом сломался. Я тогда не понял, а сейчас вот думаю… Ты представляешь, чтобы тогда потери были только четыре к одному? Всего лишь четыре к одному. И чтобы они еще отступили?

— Все меняется, командир, все меняется, — задумчиво промолвил Семеныч. — Ты бы отзвонил комбригу, «полтоса» прибрать надо. Хорошая машинка, пригодится.

— Обижаешь, — усмехнулся майор. — Давно уже. Сейчас еще доглядим и будем прикидывать, как оборону держать.

— Думаешь, придется? — Стальная двухметровая громада «шагохода», конечно, не передавала мелких движений оператора, но Таланов зримо представил, как собеседник пожимает плечами в характерном и привычном жесте.

— Думаешь, нелюдь просто так подарит нам свой новейший танк? — спросил офицер в ответ. — Наверняка уже сняли голову отступившему панцер-командиру и торопятся отбивать.

— И то верно, — буркнул Семеныч. — Плохо, бронебойного у нас, считай, и нет.

— Будем руками гусеницы рвать, — с мрачным юмором заметил майор, сжимая кулак, стальная перчатка отозвалась глухим металлическим лязгом. Таланов опустил стекло, отгораживаясь от мира; тихо загудел компрессор, нагнетая воздух в шлем. Офицер переключился с аккумулятора на движок, в «шагоходе» зашумело — расположенный за плечами дизель набирал обороты.

— Майор, — донеслось из наушников коротковолновой рации. — Сюда, скорее! И транспорт надо, здесь живые.

К утру раненых стало ощутимо больше, хирург почувствовал укол потаенного страха. Самое главное было впереди, но он уже чувствовал себя вымотанным и смертельно уставшим. Да и запас медикаментов убывал очень нехорошими темпами. Нужно было прилечь хотя бы на полчаса, чтобы не свалиться днем, когда госпиталь станет похож на приемную Ада. Но пока есть срочные — отдыхать нельзя. Очередного страдальца унесли со стола, обмотанного бинтами, как мумию, но живого. Пока живого… Санитар отбросил в сторону кровавые тряпки, недавно бывшие обмундированием.

— Мыть, быстро мыть и дезинфицировать! — скомандовал Поволоцкий, переходя к другому операционному столу. — Затем простыню и давайте следующего.

В главной палатке прозвучал выстрел. Закричала медсестра, слава богу, от страха, а не от боли.

— Ну, чтоб вас всех, — тоскливо пожаловался в никуда хирург и пошел смотреть, что случилось, с трудом переставляя затекшие ноги.

Раненых оказалось двое, оба в рваных черных комбинезонах. Один ходячий, достаточно молодой, а может быть, и не очень. Выяснить не представлялось возможным — все его лицо было покрыто засохшей коркой крови, на которой мутно краснели воспаленные глаза. Танкист размахивал пистолетом и нечленораздельно кричал, чего-то требуя. Второй раненый был плох, очень плох.

Поволоцкий неожиданно почувствовал, как он устал от всего этого. Мало ему врагов, раненых и прочей рутины, еще и ненормальный с оружием посреди госпиталя. Быстрым шагом он подошел к носилкам, сделал успокаивающий жест охране, взявшей на прицел безумца с пистолетом.

Молодой танкист вздрогнул, когда санитар, по знаку Поволоцкого, поднес к голове лежащего раненого кривой «садовый» нож. Шлемофон, разрезанный на куски, свалился на пол. Под шлемом был один огромный багровый синяк с сочащейся через треснувшую кожу кровью. Дыхание раненого соответствовало его виду — сиплое, неровное, рвущееся. На то, чтобы нащупать биение сонной артерии, ушло секунд двадцать. Пульс редкий, не чаще чем раз в две секунды, неровный, слабый — сердце вздрагивало, как будто невидимый связист отстукивал последнее «SOS».

— Скверно… — пробормотал хирург, его длинные чуткие пальцы легли на израненную голову. «Кости черепа подвижны под пальцами, как клавиши рояля», — так было написано в одном хорошем учебнике. Несведущему трудно понять, насколько сложно устроен человеческий череп — чудесное инженерное создание природы и эволюции, органичная комбинация множества костных пластин. Пальцы безошибочно подтвердили хирургу то, что уже сказали глаза и опыт. Человек на носилках, мужчина средних лет с нашивками корнета, был уже не жилец.

Поволоцкий встал, встряхнул кистями и молча качнул головой.

— Безнадежно. Часа два-три, даже Господь бессилен. Там уже ничего, кроме дыхательного центра, не функционирует.

— Н-не может б-быть! — Наконец-то первый танкист смог произнести что-то членораздельное, его голова мелко тряслась, рука тряслась еще сильнее, так что ствол пистолета ходил широкими кругами.

— Ложись, дурень, — устало посоветовал хирург. — А то сейчас загнешься от спазма.

— Лечи! — визгливо крикнул танкист, морщась от боли, засохшая кровь спадала с его лица черно-багровыми чешуйками.

— Он уже, считай, мертв, — терпеливо объяснил Поволоцкий. — Под черепом сплошная гематома. Сразу помогла бы срочная трепанация, при очень большом везении. Но уже поздно. Я могу удержать его на этом свете дополнительных часа четыре. Но в любом случае он умрет.

— За-стре-лю, — по складам проскрипел танкист. — Лечи, го-ворю!

Он был почти невменяем. «Почти» невменяем, а значит, оставалась кроха надежды, что все удастся решить без покойников. Хирург слишком устал, чтобы бояться, но ему очень не хотелось стрельбы в госпитале. А госпитальная охрана уже была готова положить обезумевшего солдата на месте.

— Хорошо, — сказал Поволоцкий. — Буду лечить. Только вот беда, я, может быть, смогу снять отек мозга и удержать его здесь на несколько часов дольше. Но… Трепанация, попробовать снять давление, катетер, гипертонический раствор соли в вену, противошоковое… Словом, час как минимум. Этот час мне придется отнять у другого больного. Пойдем, покажешь, у кого персонально стоит забрать лечение.

Раненый все так же стоял, раскачиваясь, как на палубе в хороший шторм, но пистолет рывками опускался все ниже и ниже, а на окровавленном лице все более явственно проступала обида. Настоящая детская обида и непонимание. Только теперь медик увидел, что его «собеседник» очень молод, наверное, ему и двадцати нет.

— А ты как хотел? — удивился Поволоцкий. — По-другому никак. Чтобы дать отсрочку ему, — хирург указал на носилки, — нужно у кого-то забрать. Я не буду решать, выбирай сам…

Корнет Арсений Вахнин умер через час с небольшим, он отошел тихо и безболезненно. Гедеон сидел рядом с телом, держал на руках его страшную, синюшно-багровую голову и не мог даже плакать. В душе была звенящая, мертвая пустота. У радиста проверили пульс, убедились, что не шоковый, выдали сантиграмм морфия подкожно. Далее его ждал пункт сбора легкораненых.

Наверное, следовало бы написать, что Александр Поволоцкий подошел, ободрил и утешил молодого бойца, так рано и так быстро ставшего настоящим ветераном… Но это было бы неправдой. Наступило раннее утро, и началась Битва. Страшное побоище, перед которым померкли все предшествующие сражения этой войны. Нелюдь использовала атомное оружие для прорыва фронта, имперские войска не остались в долгу, подрывая атомные фугасы на пути наступающей стальной армады. Рукотворные солнца изобильно всходили над горизонтом, как веселые праздничные фейерверки. Вместе с первыми залпами Битвы госпиталь захлестнула новая волна — раненых, обожженных, отравленных ядовитым дыханием радиации. И, конечно же, хирург очень быстро забыл о рядовом, в общем, случае в жизни его госпиталя.

«Однако мы ни в коей мере не можем согласиться с подобной трактовкой. Разумеется, общий перелом хода кампании и в целом всей войны совершенно справедливо ассоциируется с безмерно жестокой и кровопролитной схваткой на Смертном Поле, а также с самоотверженностью расчетов атомных мортир, прикрываемых бронепехотой полковника Зимникова. Однако следует понимать, что итог схватки был определен в том числе и „незначительными эпизодами“ предшествующих суток. Танкисты, пехота, артиллеристы — все, кто вступал в безнадежные, зачастую самоубийственные локальные бои, предшествующие генеральному сражению на Поле, вносили свой вклад в общее дело, подготавливали общий результат. Они погибали, погибали с разгромным счетом, неся огромные потери, кратно превосходящие потери Врага. Но каждый „незначительный эпизод“ распылял силы Черных Братьев, выводил из строя — пусть на краткое время — драгоценную технику, заменить которую было нечем. И, оценивая тотальное поражение танкового корпуса „Братьев“, завершившее активную экспансию нацистского анклава в Восточную Европу, следует помнить „неучтенных“ солдат, чей забытый подвиг незаметно подготовлял будущую победу».

Д. Шаинов, А. Буланов, «Железная элефантерия XX века»

Владимир Березин

ЧАСЫ СО СВЕТЯЩИМСЯ ЦИФЕРБЛАТОМ

Кто-то пнул меня в каблук, когда я лежал под трофейным «Опелем», разбираясь с его еще пока родной, а не разбавленной русским железом немецко-фашистской подвеской. Все давно ждали, что на Московском заводе малолитражных автомобилей пустят наш отечественный «Москвич» по его лекалам, но «Москвича» все не было, а вот «Опелей» навезли массу.

Когда меня стукнули по ботинку, я даже сперва не понял, что произошло. Никто из моих товарищей не позволил бы себе такого — у меня была репутация бешеного, которую я старательно поддерживал.

Прошло всего пять лет после войны, и психованных все еще боялись. Психованные были неподсудны — круче них были только инвалиды-самовары. Кстати, именно по образцу инвалидных каталок я придумал себе тележку на четырех колесах-подшипниках, на которой сейчас и лежал. Тележка так понравилась всем нашим, что я их потом наделал с десяток.

И теперь какое-то чмо пинало меня, на ней лежащего. Я выкатился из-под «Опеля» и снизу вверх уставился на человека, стоявшего против света.

Что-то в нем было знакомое, но что — я не понимал.

— Здравствуй, старлей. — Человек явно улыбался.

Точно, я его помнил. Смешная такая фамилия у него была. Фамилии я не помнил.

— Я сразу понял, что это ты, — сказал гость. — Видишь, как жизнь-то нас приподняла да бросила. Теперь ты мою машину чинишь.

Парня этого я помнил хорошо. В первый год войны я попал в батарею к самоходчикам. Артполк, отступавший сквозь маленький городок, обнаружил на местном заводе запас спирта.

Но спирт оказался метиловым. Это обстоятельство стало известно личному составу в тот момент, когда мы уже имели двенадцать трупов среднего командного состава и пять ослепших от отравления.

В трибунал вызывали и того парня, да по ходу дела стало понятно, что этот ефрейтор был мало в чем виноват. Скромный паренек из-под Пензы, он просто поднес канистры. Фамилия у него была еще такая смешная…

По моей линии там тоже ничего не было: никакие шпионы не подливали в кружки эту дрянь. Два десятка здоровых молодых мужчин сами чокались отравой. Ну, известно — за товарища Сталина, за маршала Тухачевского, за ракеты, без которых нам не жить.

Но ракеты и противотанковые гранатометы Курчевского нам не помогли, и мы драпали до Волги — пьяные и трезвые. Тогда этот парень здорово перетрусил, и я даже его успокаивал.

А потом я столкнулся с ним, уже ставшим танкистом, в Польше. Он уже надел погоны младшего лейтенанта, видимо, после краткосрочных курсов, и теперь командовал самоходкой.

Вторая встреча тоже была неприятной — линия фронта была рваной, как всегда во время наступления, и во время немецкой контратаки комполка со своим начальником штаба попали в плен. Как писали в официальных документах контрразведки, «гитлеровцы склонили его к предательству», по радио они дали приказ на отступление, и в этой сумятице немцы пожгли весь батальон в чистом поле.

Единственная уцелевшая самоходка была его, этого парня.

Он не получил приказа, потому что порвал шнур от наушников, и шесть часов маневрировал на своей машине, отстреливаясь, пока немцев не отбросили назад.

А он меня запомнил бравым старлеем, когда я допрашивал его в кабинете географии какой-то польской школы, что служила штабом. Какие-то хмурые лица путешественников смотрели на нас со стен. В глобусе была дырка от пули.

Я запомнил эти мелкие детали, но не смог узнать в этом младшем лейтенанте испуганного ефрейтора образца 1941 года. Он, впрочем, напомнил мне об этом сам.

— Как ты танкистом заделался? — спросил я. — Ты ведь вроде в пехоте был.

— А это мне в сорок третьем товарищ гвардии майор Сотников подсобил. Весь наш танковый десант к чертям повыкосило, так что осталось нас двое. Вот товарищ Сотников и поставил меня на самоходку.

Выходило, что командира надо награждать, а не мучить.

Когда я дописал рапорт, то младший лейтенант исчез из моей жизни так же, как и множество других людей, с которыми меня сталкивала война.

А теперь я валялся перед ним в промасленном комбинезоне, а он, как король, стоял надо мной в бостоновом костюмчике и новой шляпе в мелкую дырочку.

Ваня, его точно звали Ваня. Я, помню, так и говорил ему: «Не журись, Ваня, ничего».

Ваня оказался на высоте и, когда я вылез, извлек из портфеля бутылочку беленькой. Вслед за бутылочкой появились два бутерброда с краковской колбасой.

Да, Ваня выбился в люди — правда, я подозревал, что свой кожаный портфель он использует не для бумаг, а для именно такого стекла и закуски.

— Чем сейчас-то занимаешься? ИТР какой-нибудь?

— Бери выше.

— В смысле?

— В прямом. Мы выше всех.

Космос был теперь, как раньше «танкисты». Фильм «Танкисты», я имею в виду. Недавно сняли его продолжение, и артист Крючков в кителе, увешанный орденами как новогодняя елка, играл Главного Конструктора.

Товарищ Сталин на знаменитом банкете после Парада Победы поднял знаменитый тост за космос. Товарищ Сталин был большой ученый и много в чем познал толк. Выходило, что штурм космоса не сложнее штурма Берлина.

Мы с Ваней выпили, и я спросил, как ему все это удалось. Оказалось, что Ваня окончил вечерний техникум и до сих пор продолжал учиться. При этом жизнь его была наполовину там — на орбите. Сперва я даже подумал, что он числится в полку космонавтов, уж больно он смахивал на образцового советского человека. Фронтовик, орденоносец, ударник — на премию за рацпредложения он и купил свой «Опель-Кадет».

Неплохие в космосе премии, подумал я.

Мы употребили с бывшим танкистом бутылочку, и вдруг он предложил мне ехать с ним. Я быстро закончил с его машиной и переоделся.

Мы уселись в «Опель» и покатились по утренней Москве.

Я не любил пьяных за рулем, но перечить не стал. Видно было, что от водки Ваню не развезло, и никакой орудовец его не прихватит.

Да и к танкистам я относился с уважением. И не только к Ване — потому, что они горели как свечки.

На фронте первым убитым, которого я увидел, был танкист. Он торчал из башни своей «тридцатьчетверки» и скалил ослепительно белые зубы. Лицо его сгорело, и оттого зубы были огромными, будто нарисованными на черном черепе. Такое лицо пугало меня в детстве — с жестяной коробки зубного порошка — там страшно скалился черный негр.

Я думал, что сгоревший танкист будет сниться мне полжизни, но нет — он приснился мне только один раз, в госпитале. Но там рядом со мной лежал такой же танкист с сожженными губами — впрочем, не так долго.

Танки — это было очень по-русски. Танк — это Емелина печь, пустившаяся на врага. Танк очень хорошо отвечает русской душе и русской армии, никогда не знавшей боевых слонов.

Именно танки стали главным механизмом последней войны.

Тысячи шестеренок этого механизма вращались, наматывая на себя стальные гусеницы. Танковые колонны рвались на запад, выгорая, исчезая в болотах, но их движение было невозможно остановить.

И только после войны, в рюмочных, где наливали «по сто с прицепом», будут вспоминать сорок первый и то, как растворились в высокой траве механизированные корпуса.

Где они были, наши танки, где? Но об этом вспоминали скороговоркой, потому что второй глоток смывал эту память начисто. Фронтовики проклинали Ворошилова и Буденного, что вредили обороне все тридцатые, но и это проборматывалось в стакан. Не было давно никакого Ворошилова с Буденным, расстреляли их как бешеных собак вместе с прочими вредителями в 1937 году, но все равно не успели с танками и ракетами.

Однажды, когда я совсем этого не ожидал, со мной разговорился бывший майор танковых войск. Шпалы были с мясом вырваны у него из петлиц, бывший майор был лишен ремня и знал, что его через час расстреляют.

Майор отступил в страшное второе военное лето, не менее страшное, чем первое, и не было ему прощения.

Сидя в землянке и ожидая конвоя, он стал рассказывать мне о своей жизни. По материалам дела я знал, что он давно был в кадрах, окончил танковую школу в Орле, где начальником был Сурен Шаумян, а комсоргом — будущий творец истребителей Микоян. Имел этот майор орден за Халхин-Гол, и еще один — за финскую войну.

И теперь, глядя в сторону, майор вдруг начал рассказывать мне, случайному лейтенанту из Особого отдела, про катастрофу первого года войны. Бывший майор был похож на Левшу, что в предсмертном бреду просит не чистить ружья кирпичом. Вернее он, чувствуя свою смерть, рассказывал, как чистили кирпичом мехкорпуса, как оказались небоеготовы сотни танков и, главное, как потеряно было управление войсками.

Выходило, что дело было именно за управлением, а не за ракетами Лангемака и гранатометами Курчевского.

Но я даже не вел протокола, а сидел в землянке, потому что ожидал предписания — не член трибунала, не следователь, а случайный свидетель.

Ваня повез меня не к себе, а к брату.

— Только потом в ГУМ поедем.

— А туда-то зачем?

— В ГУМ? Часы покупать. Потом объясню.

А потом оказалось, что у брата его был день рождения.

Брат этот сидел в тесной комнате на Арбате, и было такое впечатление, касался широкими плечами обеих противоположных стен одновременно.

Брат тоже оказался танкистом, но давнего, еще довоенного набора. Учился где-то на механика-водителя. Он заглянул мне в глаза и спросил:

— Знаешь, кто у нас комсоргом был? Самолеты МиГ знаешь? Так вот, буковка «М» и есть наш комсорг. Танки — это настоящее, после танков кем хочешь можешь стать.

Я тут же вспомнил расстрелянного майора и подивился тому, как замыкается круг. Однако ничего не сказал: война и служба в контрразведке приучила меня не трепать языком.

Ваня снял шляпу, и я вдруг увидел, что он совершенно лыс. Впрочем, у танкистов так бывало. Хотя у моего приятеля на голове вовсе не было тех розовых и фиолетовых пятен, что оставляют глубокие ожоги, но мало ли кто как горел.

Я сидел на табурете между братьями-танкистами. Танкистами и погорельцами: один теперь был лысый, судьба обошлась с ним легко, а вот история старшего брата была другой.

Он горел под Ленинградом.

Его танк вырвался вперед, и артналет отделил его от повернувших назад своих танков и товарищей из самоходной батареи. Мотор заглох, и машина уткнулась опущенной пушкой в холмик. Младший брат услышал визг рвущейся брони, и на него упал командир, заливая его кровью. Потом открыли люк, и сверху он услышал голоса. Брат-танкист ждал, что сейчас кинут гранату, и это было не страшно. Значит, ничего хуже смерти не случится.

Но у людей сверху кончились гранаты, и постреляв вниз, они ушли. Мертвый командир спас жизнь своему водителю, хотя, когда был живой, часто издевался над мехводом. Водитель был уже не юн, но терпел шутки своего командира и то, что тот управлял ходом, молотя сапогами ему по плечам. Так делали все — чего обижаться.

А сейчас он, мертвый воинский начальник, дергался, когда в него попадали пули. Он терял присущую человеку форму, тёк как желе, но лежащий под ним мехвод был жив, продолжал дышать и глядеть одним глазом перед собой.

Уходя, немцы подожгли танк, но огонь припорошило снегом, и он зачах. Танкист-погорелец вылез из своей могилы только утром, сверяя время по часам мертвого командира. Рука с часами висела прямо перед глазами живого. Часы светились, и по большой точке, выделяющейся и неподвижной, можно было понять, где полночь. Полночь миновала, а на рассвете пружина распрямилась и, на полдня пережив хозяина, часы встали. Танкист отодвинул руку с часами от своего лица и пополз наверх.

Снег смутно белел в темноте. Броня уже остыла, и окалина мазала ладони.

Жизнь начиналась, и уже пять часов длился его день рождения.

Потом он жалел, что не взял часы — никакой мистики, просто забыл.

Демобилизовавшись, он несколько раз вспоминал эти часы.

Они с братом долго ходили по магазинам, и только теперь наконец младший увидел в витрине ГУМа то, что им нужно. Это были часы со звездочкой вместо цифры «двенадцать», звездочкой, что светилась в темноте. Старший брат тоже обрадовался, и блестящая кожа на его щеке еще больше зарозовела.

И вот мы поехали за этим подарком на двойной день рождения.

Танкисты сидели рядом, и я удивлялся тому, как они похожи, хотя разницы у них было лет пятнадцать. И эта детская любовь к будущему подарку меня действительно растрогала.

Вот это я понимал и отчего-то вспомнил детство, вернее, то время, что было «до войны» и приходилось на старшие классы школы.

Тогда все еще были живы, и к отцу пришли гости.

Один был газетчик — кажется, из «Известий». Мне он подарил карточку Чкалова с автографом. Он вообще водил знакомство с небожителями — летчиками и полярниками, летал на Северный полюс.

И вот он стоял посреди столовой в форме батальонного комиссара и рассказывал о только что кончившейся финской войне.

— Вот, — говорил он. — Интересная тема для рассказа. Тяжелый танк идет на подавление огневых точек противника. В большом удалении от своих позиций и перед самыми неприятельскими машина увязает в болоте. Ни тпру ни ну. Все попытки бесполезны. Командир советуется с товарищами. Решают уползти обратно и затем вернуться с буксиром. Водитель отказывается покидать машину. Настаивают. Бесполезно. Экипаж уползает, противник замечает это, открывает огонь.

Корреспондент взмахнул рукой:

— Водитель задраивает люки. Через некоторое время у танка собирается враг. Пробует люки — не поддаются. «Люди ушли, мы сами видели». Однако для острастки дают несколько выстрелов в смотровые щели. Водитель затаился, молчит. «Убит, наверное. Что будем делать? Сжечь?» — «Нет, зачем. Вызовем подмогу, отведем к себе, пустим против хозяев этой машины»… Скоро прибыли три танкетки крага. Прицепили тросы и вытянули машину из болота. Как только она оказалась на твердом грунте, водитель включил моторы, полоснул растерявшихся конвоиров из пулемета, развернулся и повел машину к своим. За ним, влекомые тросами, упираясь, громыхали три танкетки. Так они и дошли до неожиданной для них базы!

Женщины восхищались, а отец сказал хмуро:

— Кончал бы ты петь, Лазарь. Пойдемте лучше к столу.

И они задвигали стульями, а меня погнали делать уроки. Я думаю, что если бы Ване кто рассказал такое в сорок втором, то он просто плюнул бы под ноги рассказчику. Нет, Ваня не плюнул бы — он из крестьян, не преломил бы уважения перед газетчиком.

А вот я к концу войны был бешеный, я бы, может, и не плюнул даже. До трибунала б докатился.

Мы купили часы и тут же обмыли их в рюмочной на улице Герцена. Ваня лишь пригубил, а мы с его братом крепко выпили, и вдруг танкиста-погорельца повело. Мы стали говорить о будущей войне, никто не сомневался в том, что война скоро будет, и в том, что наши танки — лучшие в мире. Но только у американцев была бомба, а у нас были ракеты.

— Я верю в интернационализм, — сказал он. — Негры не будут воевать за американцев. Я верю в братство народов. Я воевал с поляками — с первой армией Войска Польского. У нас было жарко под Студзянками, у нас пожгли половину роты. И тут пришли поляки, пять танков. Меня прикрывал один, с бортовым номером 102, с надписью «Рудый» по правому борту.

Польский танк прикрыл нас, пока мы, как зайцы, прыгали по полю в разные стороны.

Через три дня я вместе с нашим уцелевшим мехводом, пришли к полякам. Оказалось, что из Польши там всего двое — польские части, танковые и авиационные, комплектовались в основном нашими. Наши были в основном офицерами — вот поляки и хоронили своего русского командира. Я застал их, выжигающих гвоздем на фанерке фамилию «Тюфяков». Они уже дошли до буквы «К».

Четвертый польский танкист был грузин с какой-то длинной фамилией, что больше подходила какому-то упырю, а не честному сержанту.

Вот тогда я поверил в наше братство — в интернационализм.

Немецкое наступление 1941 года и то, что я видел в освобожденных городах, уничтожало мою веру в интернационализм. И вот поляки, что воевали в своей форме, напоминавшей мне о Пилсудском, о позоре Красной Армии в 1920 году, который сами поляки называли не именем чужого позора, а «Чудом на Висле». Второго чуда не вышло, и мы стояли на Висле, наблюдая, как горит Варшава, а солдаты генерала Берлинга гибли в тщетных попытках закрепиться на том берегу.

У танков не было запаса хода, а в пехоте было по сто человек на батальон.

Я слушал танкиста и вспоминал о том, как плакали эти поляки, смотря на зарево на том берегу. Один из них выл как волк, смотря на отражение огня в воде. Я про себя думал, где он был в двадцатом году, том году, когда я еще не родился — с Пилсудским или с Тухачевским?

Тухачевский в то время уже умирал от рака в Кремлевской больнице, хотя этого, конечно, мы еще не знали. Черт знает, что он думал, читая донесения с фронта, когда русский маршал Жуков завершал его дело под Варшавой спустя четверть века.

Я потом читал воспоминания Тухачевского, явно написанные за него каким-то газетчиком. Воспоминания были гладкие и скучные — для тех, кто умел читать между строк, в них можно было уловить указания на то, как надо теперь относиться к прошлым войнам.

А потом Тухачевский умер — в сорок шестом, и его хоронила вся Москва, за исключением родственников тех маршалов, что он подвел под расстрел. Впрочем, родственников Ворошилова, Буденного и Кулика давно не было в Москве. Да и остались ли они — вот вопрос.

Мы, оставив машину, пошли по бульварам и надолго застряли на одной из лавочек.

Старший брат довольно громко рассказывал, как учился водить Т-28, и на нас оглядывались прохожие. Раньше на таких фронтовиков смотрели с уважением, а теперь я видел неприязнь в глазах прохожих. Мы были шумные и несколько неудобные. Только один человек вдруг остановился и прислушался к нашим крикам.

За ним следовал другой, и я сразу определил, что это не просто подчиненный коротышки в штатском, а охранник. Может, шофер-охранник.

Глаз у меня был наметанный на такие дела.

Человек небольшого роста прислушался к нашим разговорам и вдруг сказал:

— А я ведь трансмиссию для него рассчитывал.

Мы протянули ему початую бутылку. Он помотал головой, а потом все же глотнул.

Я знал этот тип начальников, не ученых, а производственников. Такие лазили в ватниках по цехам и матерились не хуже подчиненных. Они были жестоки, никого не жалели, потому что их никто не жалел. «Сделай или умри» был их девиз, а «Сделай и не умирай» получалось редко.

В общем, я расшифровал этого человека — наверняка директор какого-нибудь уральского завода, танкист, вызвали в Москву на совещание или доклад.

Он, кажется, делал танки «Иосиф Сталин», они заговорили о чем-то своем, броневом. Шофер мялся рядом — одно не укладывалось в мою схему: отчего у этого парня ствол под полой плаща. Шоферы с Урала не ходят по Москве за своими директорами, лелея оружие подмышкой.

Но тут лысоватый Николай Леонидович посмотрел на часы и исчез, будто бы не было его на бульваре.

Старший брат был уже давно и крепко пьян, от чего потерял контроль и вдруг задал мне неприятный вопрос.

— Знаешь, какая самая большая тайна войны? — вдруг спросил он.

Я не знал.

— Самая большая тайна — это одно имя.

— Что за имя? Какой-то шпион?

— Нет, один мальчик. Шпион… Скажешь тоже… Я тебе расскажу — был у нас как-то трудный бой. Мы сейчас выпили, и все подплывает, будто в наш прицел зеркал полированного металла, то есть как спросонку… Но все, что было, я вижу точно — только не могу себе простить: я бы узнал того мальчика из тыщи лиц, а вот как зовут — забыл тогда спросить. Мальчик был лет десяти-двенадцати. Бедовый. Из тех, что верховодят у детей — не то Тимуры, не то Квакины. В прифронтовых городах такие встречали наши танки, как дорогих гостей. Эти пацаны обступали машины на стоянках, носили нам воду ведрами. Вылезешь, весь чумазый, а они выносят мыло с полотенцем к танку. Приносят недозрелые сливы… Сливы сорок четвертого года. Так вот, шел бой за одну улицу. Мы прорывались к площади и попали под немецкую противотанковую батарею: гвоздит — не выглянуть из башен, и черт его поймет, откуда бьет. Тут угадай-ка, за каким домом они примостились — столько всяких дыр! И вдруг к машине подбежал пацан и стучит по броне, орет: «Товарищ командир! Товарищ командир! Я знаю, где их пушка… Я разведал… Я подползал, они вон там, в саду!» И, представь себе, залез на танк, а у меня как раз весь танкодесант выкосили. Стоит парнишка, мимо пули свищут, а у него только рубашонка пузырем. И вот подъехали, и с разворота я зашел в тыл батарее и дал полный газ. Вмял пушки заодно с расчетом в рыхлый жирный чернозем. Мы встали — и я вытер пот. Вокруг была гарь и копоть — от дома к дому шел большой пожар. Ну, я пожал парню руку и сказал: «Спасибо, хлопец». Но вот только как зовут мальчика — я забыл спросить.

Потом он спросил меня о войне, отчего мы воевали так долго? Почему так долго, ведь у нас были ракеты, и маршал Тухачевский с товарищем Сталиным разоблачили врагов?

Младший брат дернулся при этих словах, потому что очень хорошо помнил, где я служил всю войну.

Тревога зажглась в его глазах — он-то был человек карьеры, он знал, чем могут кончиться такие разговоры.

Брат его инвалид, ему терять нечего, а вот он, мой храбрый лысый Ваня — человек космоса.

Поэтому я сказал, немного утрируя пьяную речь:

— Так вышло, брат, так вышло. Потому что — внезапность, и потому что врасплох.

— Врасплох, да? Прямо врасплох? И до Москвы — это врасплох? Мы собрали тогда в нашем танковом институте всю технику и выгнали ее к Волоколамскому шоссе. В некоторых экспериментальных машинах был только один мехвод внутри, потому что пушек и вовсе не было. Мы выкатили наших уродцев — и экспериментальную машину с морской дальнобойной пушкой, и многобашенные танки, все-все… Кроме Т-28, что тут же встал и, вращая башнями, превратился в ДОТ.

Я представляю, что думал о нашей армии какой-нибудь образованный немец. Первое время они ржали как лошади, смотря в свою чистую, будто слеза белокурой медхен, оптику.

Наверняка такого парада механического уродства они не видели еще никогда в жизни. Может, этот образованный немец орал своему приятелю в наушник:

— Семнадцатый век! Кулиса Ватта!

— Гауптшарфюрер, да подоприте же эти колеса! Они не доедут до нас!

— Мальчики! Мальчики! Посмотрите! Паровая машина!

— Тележка Кювье!

— Автора! Автора!

А это были многочисленные прототипы, сухопутные крейсеры «Ян Гамарник 2» и юркие танкетки «Уборевич», зенитные самоходки с пушкой ЗиС-2, гремящие жестью тарелкоподобные аппараты, от которых летели искры и смердело горелым.

Плавающий Т-40 плыл среди снежного моря и лупил по немецкой пехоте, пока его не достали немецкие пушки. И мы дрались, потому что Москва была за нами в тридцати километрах. И это было не врасплох, когда горели наши моторизованные корпуса на Украине, не врасплох, нет. Все дело в том…

Он потянулся за стаканом, и тут брат стремительно плеснул ему водки — грамм сто пятьдесят — быстро и ловко. Старший танкист хватил их сразу залпом и через минуту уронил голову на руки.

Только стрелка новых часов бесстрастно бежала по святящемуся циферблату.

Мы посмотрели друг на друга.

Потом вместе с Ваней я поволок бесчувственное тело к машине. Я не много носил раненых, но к людям без сознания на войне привыкли все.

У меня был схожий опыт — правда, на местности.

Кстати, бывшие танкисты рассказывали, что часто после боя подчиненные спали в хате, а убитых клали в сенях, потому что не успевали похоронить. Ну там дождь и все такое. И командиры танков писали рапорта, а потом ложились последними спать — вместе с убитыми. И мои друзья, вспоминавшие об этом, говорили с такой нибелунговой интонацией: так это же были наши друзья, что их чураться?

Жизнь, понятно было, богаче наших представлений о ней.

Ваня предложил меня отвезти, но я отказался.

Мне действительно было нужно проветриться, и еще (но об этом я не хотел говорить вслух) слишком много разбередила во мне эта встреча.

Прощаясь, я все же спросил:

— А что ты лысый-то?

— Ну, это еще с войны.

— Горел что ли? Непохоже.

— Что непохоже? Я два раза горел. Это под Франкфуртом, когда мы вышли на оперативный простор. Тогда мы двигались колонной на сближение с американцами, и тут по нам лупанули ФАУ-2. Наверное, это была последняя ФАУ в этой войне. Но только заряд оказался тухлым, она рванула прямо над нами, обсыпав бронетехнику обломками и неразорвавшейся взрывчаткой. Дрянь была взрывчатка — будто серый песок. Я подозреваю, что это было какое-то отравляющее вещество, в расчете на которое начхим пол-войны проверял у нас наличие противогазов. Но оно оказалось тоже какое-то слабое, протухшее. Никто и не чихнул, только вот через год я и облысел, но врачи говорят, что это обычное малокровие. Мы ведь недоедали: и до войны у нас под Пензой не сахар было, а на войне — сам знаешь. Ничего, вот изделие сдам — в санаторий поеду.

И вот я возвращался к себе, в свое унылое одинокое жилье, где не было места космосу и прочим высоким материям.

Но вдруг я остановился около ЦДСА. Там, около строящегося музея Советской Армии, стоял на постаменте танк, гордо подмяв гусеницами семидесятипятимиллиметровую пушку.

Черт, я вспомнил, как звали этого самоходчика.

Я вспомнил, как была его фамилия. Громыхало его звали. Иван Громыхало.

Точно — Громыхало.

Я же помню, что смешная какая-то фамилия.

Андрей Мартьянов

МЫШИ

Впервые об этой странной истории я услышал в августе 1989 года.

Если бы не моя запутанная генеалогия, небольшое расследование, о котором я расскажу ниже, никогда бы не состоялось. Вынужден вкратце пояснить, что в описываемые времена «высокой перестройки» знаменитый Железный занавес хоть и рухнул, но обычному гражданину СССР выехать в капстрану было все еще затруднительно. Мне повезло — я ехал в ФРГ по приглашению от неожиданно отыскавшегося родственника. Родного дяди, который с 1944 года в семье уверенно считался погибшим.

Дело в том, что мой прадед купеческого сословия, приехавший в Россию из Брауншвейга лет за десять до Революции и открывший в Петербурге свое дело, ни после начала Первой мировой, ни после бурных событий семнадцатого года вернуться в Германию не захотел или не смог — семейная история об этом умалчивает. Тем более что уже тогда он был обременен многочисленным семейством — с пятью детишками далеко не убежишь… В 20-х годах прадед был нэпманом средней руки, потом председателем кооператива, к началу 30-х трудился старшим мастером на фабрике «Большевичка», вступил в партию, в тридцать седьмом стал заместителем директора и тихо скончался в своей постели за два месяца до начала войны.

Дед в 1941 году миновал тридцатипятилетний рубеж, давно женился и обзавелся двумя сыновьями — моим отцом и дядей соответственно. Женился он, разумеется, на немке, Анне Кальб (из тех самых Кальбов, что до революции держали мануфактуру в Гатчине) — только благодаря бабушке и ее решительности дети остались живы, и я получил возможность появиться на свет.

24 июня 1941 года бабушка, отлично помнившая Первую мировую, забрала мальчишек, села на поезд и уехала из Ленинграда в Псковскую область, к родственникам, жившим в Дно. Как чувствовала, что над городом нависла страшная беда. Дед остался в Ленинграде, и что с ним произошло потом, никто не знает — документов не сохранилось, все соседи по коммунальной квартире умерли в Блокаду, а из четырех дедовых сестер войну пережила только одна, успевшая эвакуироваться в Ташкент.

Станция Дно попала под оккупацию. В начале 1944 года шестилетний брат отца заболел тифом, и как «фольксдойче», был отправлен в немецкий госпиталь. Как раз тогда началось большое наступление Красной армии по всему фронту, госпиталь спешно эвакуировали, и бабушка всю оставшуюся жизнь была твердо убеждена: младший сын погиб, поскольку уцелеть в той мясорубке было невозможно — городок Дно снесли почти до основания. В 1945 году она благополучно вернулась в Ленинград и вырастила моего отца одна.

И вот, в 1987 году, в нашем почтовом ящике старого дома на улице Желябова оказалась удивительная открытка со штампом города Кобленца, ФРГ. Смысл послания можно уложить в одну фразу: «А это случайно не вы?..»

Случайно мы.

Дядюшка-то, оказывается, жив-здоров! Его эвакуировали далеко на запад, отдали в детский дом в Кобленце, потом «холодная война», потом в генсеках оказался либеральнейший Горби и «стало можно». Чем дядя Курт немедля и воспользовался — поднял архивы и начал искать. Благодаря непревзойденной немецкой бюрократии и национальной любви к сохранению, преумножению и систематизации всяческих бумажек документация за сорок с лишним лет прекрасно сохранилась — Ordnung ist Ordnung.

С тем я, как представитель молодого поколения разделенного войной семейства, и отправился в гости — глянуть на родственничков. Правда, я уже был фольксдойче лишь наполовину: отец женился на чистокровной русской из архангельских поморов.

Мои впечатления от жизни сытых и благополучных «побежденных» образца восемьдесят девятого года здесь будут не к месту. Упоминания достоин лишь один эпизод: поход вместе с дядей Куртом (он напрочь забыл русский язык, и в детском доме ему дали новое имя вместо былого «Леонид») в гости к весьма любопытному старикану, обитавшему в соседнем доме. Дядя знал, что я учусь на историка, и посчитал, что эта встреча может оказаться для меня интересной.

Уже тогда господину Эвальду Грейму было девяносто четыре года, карьеру он начинал еще при кайзере, отвоевал обе Мировых войны. Классический образчик прусского офицерства старой школы — при своем весьма почтенном возрасте выглядел он величественнее монумента Бисмарку в Берлине. Очень худой, очень седой и очень надменный с виду. На господине Грейме идеально смотрелся бы старый прусский шлем — пикельхаубе. И сабля на перевязи, конечно.

По советским меркам жил старик (один!) в настоящем дворце — двухэтажный частный дом постройки XIX века, тьма-тьмущая «антиквариата», мебель, как в Эрмитаже — словом, я был потрясен. Чинно попили кофе, Грейм готовил его сам. Вежливо побеседовали о событиях в Союзе. Признаться, этот дедуля меня стеснял — я подсознательно чувствовал, что он является одним из последних осколков некоего иного, совершенно чуждого и не известного мне мира. Даже говорил он с каким-то странным акцентом — немецкий в школе нам преподавали идеально, заостряя внимание в том числе и на диалектах, однако похожего выговора я раньше не встречал.

— Профессионально занимаетесь историей? — сказал господин Грейм, когда «официальная часть» закончилась. — Прекрасно. Пойдемте, я покажу вам интересное, молодой человек.

Дядя Курт, уяснив, что его миссия выполнена, засобирался домой и откланялся, оставив меня один на один с эти реликтом отдаленного прошлого. Мы поднялись на второй этаж, распахнулась дверь в кабинет. Первое, что я увидел — стол размером с мамонта под необычным темно-синим сукном и с серебряным писчим прибором, а над столом красовался огромный портрет Отто фон Бисмарка в парадной форме.

Щелкнул электрический выключатель, вспыхнули лампы над двумя застекленными стойками — ни дать ни взять, музей. Ордена, ленты, значки. Очень много. Грейм принялся рассказывать — обстоятельно, четко и без ненужных подробностей.

— Я был одним из первых танкистов Германии. Вот, посмотрите на фотографию, — он указал на большой черно-белый снимок в рамке. Группа военных стояла рядом с танком A7V, «подвижным фортом» эпохи Первой мировой. — Девятьсот восемнадцатый год, Мариенфельд. Я — четвертый справа, в форме лейтенанта. Эта машина называлась «Зигфрид», я командовал артиллерийским расчетом. Сейчас кажется, что эти танки уродливы и неуклюжи, да и экипажу приходилось тяжело — очень жарко и шумно, — но тогда мы полагали машину верхом технического прогресса. Взгляните, пожалуйста…

Грейм поднял стеклянную витрину, взял с подушечки большой синий с золотом крест и аккуратно передал мне.

— Pour le Mérite, «Синий Макс», — пояснил он. — Я получил его из рук кронпринца после боя при Виллерс-Бретони и Каши, в лесу Аббе, весной восемнадцатого года. Три германских AV против двух британских Whippet, вооруженных пулеметами, и пушечного Mark IV. Подбили и повредили все машины англичан — по тем временам это был уникальный бой, танки против танков. Потом лишь один раз в жизни мне удалось участвовать в столь же уникальном сражении, в самом конце последней войны, в апреле сорок пятого…

Вначале на последнюю фразу не обратил внимания, тем более что господин Грейм, увлекшись рассказом, слегка оттаял и даже предложил мне портвейна — не привычного нам лилового пойла с запахом навоза, а настоящего, португальского. Налил и себе, продолжая вспоминать о делах давно минувших.

Биография у дедушки оказалась весьма примечательная — практически ходячий учебник истории XX века. Грейм запросто сыпал именами людей, с которыми довелось встречаться: Вильгельм II, Гудериан, фон Лееб, Муссолини, Дольфус, Роммель, Аденауэр — политики, военные и даже один император.

Он побывал в Испании и Польше, его рота входила в Париж, два месяца воевал на Восточном фронте, однако был ранен и переведен в другую часть. После госпиталя успел отличиться в Африканском корпусе Лиса Пустыни (об этом свидетельствовал «Рыцарский крест»), потом снова Франция и снова Остфронт — на этот раз проходивший уже по предместьям Берлина.

В плен попал к русским, отпустили быстро — всего через пять месяцев. Через американскую зону оккупации вернулся домой, в Кобленц. В пятидесятых участвовал в создании Бундесвера, ушел в отставку в 1963 году в звании генерал-лейтенанта. Вторую мировую закончил подполковником, что для немалых заслуг Грейма было необычно: старик, пожав плечами, сообщил, будто с продвижением по службе «имелись трудности», особенно после известных событий июля 1944 года.

— А сдались в плен где? — бестактно спросил я.

— О, вот как раз после того самого «странного» боя под Куммерсдорфом, — сказал Грейм. — Это в окрестностях Берлина, если вы не знаете. Кстати, после Великой войны начинать все заново пришлось тоже в Куммерсдорфе, в тамошней танковой школе при артиллерийском полигоне Рейхсвера — в автомобильных войсках, когда генерал Гейнц Гудериан еще был начальником штаба…

— Вы дважды сказали «странный», «уникальный». — Я зацепился за ключевые слова. — При вашем очень солидном опыте двух мировых войн… История со сражением против англичан в восемнадцатом? Да, действительно, для тех времен встречный танковый бой являлся событием редкостным, — но весной сорок пятого? После того, как вы прошли всю войну?

Грейм скупо улыбнулся углом рта.

— Вы, юноша, не дослушали. Не опережайте события. Если вам действительно интересно, я могу рассказать в подробностях, тогда вы поймете, что я подразумевал под словами «странный» бой.

— Конечно! Я не отнимаю ваше время, герр Грейм?

— Оставьте. Я… гм… очень пожилой человек, времени у меня более чем достаточно. Курите, если хотите, в баре есть французские папиросы — держу для редких гостей, я бросил лет двадцать назад.

Рассказ Эвальда Грейма

…К 20 апреля 1945 года даже завзятым оптимистам стало окончательно ясно: все кончено. Выбор был невелик: подороже продать свою жизнь или отходить к западу. Натиск русских войск, устремившихся к Берлину с севера и юга и охватывавших столицу огромным кольцом, остановить было невозможно никакими силами. Достаточно упомянуть, что Третья и Четвертая танковые армии русских всего за двое суток прошли больше девяноста пяти километров — они отлично усвоили теорию танкового прорыва и глубокого охвата…

Ладно бы только русские! Постепенно терялось управление войсками, оборонявшими Берлин, в штабах царила жуткая неразбериха. Умника, которому пришло в голову провести в начале апреля оргштатную реформу, следовало бы расстрелять перед строем: ни один штабной, начиная от офицеров ОКВ-ОКХ и заканчивая ротными командирами, не мог толком объяснить, какая из «новых» дивизий является танковой, а какая панцергренадерской.

Количество разнообразных «боевых групп», отдельных рот с собственными наименованиями и прочих непонятных подразделений росло как на дрожжах и учету не поддавалось — что ни день, то новшество. Разумеется, порядка и организованности эта бесконечная сумятица не добавляла, вовсе наоборот — становилось только хуже. Однако куда уж хуже!

…Я тогда был назначен начальником штаба полка танковой дивизии «Курмарк», входившей в девятую армию группы «Висла». Впрочем, к двадцатым числам апреля что от самой группы армий, что от дивизии мало что осталось. Русские наступали по широкому фронту, прорвав оборонительные рубежи в районе Котбуса — Шпремберга, часть войск противника рвалась строго на запад, к Торгау, навстречу американской Первой армии, но основная масса танков устремилась на северо-запад: через Фенау на Ютеборг и далее к Потсдаму.

К вечеру 26 апреля положение стало критическим — как бы плохо ни было со связью и разведкой, стало ясно: дивизия и части, державшие оборону в нашей зоне ответственности, оказались в полном окружении. Руководство девятой армии на вызовы не отвечало и полностью потеряло управление над нами, приказы из Берлина противоречивы и неадекватны сложившейся обстановке.

Одно мы знали точно: с Эльбы для деблокады котла идет группировка, созданная в двенадцатой армии генерала Венка.

Наконец мы получили приказ прорываться на запад. Пускай части были измотаны непрерывными оборонительными боями, пускай не хватало боеприпасов и горючего, но оставаться в котле означало верную смерть.

Часть самоходных орудий пришлось бросить, оставшееся горючее слили в танки — прорыв начался в ночь на 29 апреля, и ко второй половине дня дивизия «Курмарк» при поддержке пехоты прорвала слабую оборону не успевшего окопаться противника и создала коридор на Луккенвальде шириной два километра.

Я выходил из окружения вместе с первой ротой нашего полка — в ней осталось четыре «Тигра», две «Ягдпантеры», восемь «Пантер» и четыре «Хетцера», не считая небольшого количества вспомогательной техники. Сразу за нами шел арьергард, обязанный прикрыть отступление.

Чтобы избежать ненужного риска, дивизия отступала небольшими группами, обязательно в сопровождении пехоты: нас прикрывали фанен-юнкера дрезденской кадетской школы. Точкой встречи был назначен Шперенберг, в двух десятках километров южнее Берлина — туда русские пока не добрались, и Венк шел в том же направлении. В соответствии с поступившим приказом уцелевшие подразделения нашей дивизии должны были усилить группировку двенадцатой армии.

Нам несказанно везло — это был лесистый район с большим количеством озер. Зная дороги, можно было не рисковать и двигаться ночью. По моим предположениям, к вечеру 30 числа мы оторвались от противника не менее чем на двадцать пять километров, русская авиация и штурмовики не появлялись: они сосредоточились на оставшейся позади линии фронта и оборонительных рубежах. Пока что здесь была территория Германии.

Район Берлина густо населен, поселки встречались через каждые несколько километров. Я отметил, что мирных жителей почти совсем не осталось: большинство эвакуировались на Запад или ушли в столицу, с непостижимой гражданской логикой рассуждая, что в городе якобы безопаснее. Пропаганда твердила — Берлин будет обороняться «всеми имеющимися в наличии силами», и сдача города абсолютно невозможна, ни в какой ситуации. Это при том, что столица была сильно разрушена бомбардировками и переполнена беженцами.

Те, кто остались, а также бойцы фольксштурма, полицейских формирований и вооруженных пожарных поглядывали на танковую колонну мрачно — что мы делаем здесь, когда фронт в совершенно другой стороне?

Я находился не в командирской машине, а в «Тигре» номер 112 как офицер с неплохим опытом, исполняя роль командира экипажа — бывает и так, что подполковники садятся на место убитого лейтенанта. Люк отодвинут, я оперся локтями о командирскую башенку. Два танка следуют перед нами, остальные позади. Разведывательный батальон мы вперед не отправляли за полным его отсутствием, полегли все. Надеялись, что обойдется.

Пейзаж вполне мирный — никаких разрушений или следов пожаров в поселке я не заметил, разве что редкие люди на улицах поголовно вооружены, оконные проемы каменных зданий прикрыты мешками с песком. Настоящих оборонительных сооружений здесь я не заметил, они находятся ближе к городу.

Канонада на востоке и юго-востоке не смолкала ни на минуту. По моим оценкам, артиллерия противника громила укрепрайон Шпреевальд. Если так пойдет и дальше, линия фронта пройдет в этих местах завтра-послезавтра.

К десяти утра мы миновали Вальдек и вышли на дорогу к Вюнстодорфу. До точки встречи оставалось чуть больше полутора десятков километров. Командир роты капитан Готтов сообщил мне, что есть устойчивая радиосвязь с двигающимися южнее третьей и четвертой ротами, они подходят к Шперенбергу с юга. А мы, наоборот, минуем озеро Меллензее, затем повернем на…

Стоп.

Ну конечно!

— Готтов? — вызвал я капитана по рации. — Сколько осталось горючего после марша?

— Девятьсот литров резерва — все в канистрах, — немедленно отозвался капитан. — Мизер.

— Скверно. Хватит, чтобы наполнить баки двух «Тигров». Боекомплект тоже на исходе — в моем «сто двенадцатом» осталось двадцать четыре снаряда из девяноста двух. Положение не лучшее.

А выход из этого положения — в двенадцати километрах к западу. Куммерсдорф. Танковая школа, артиллерийский полигон и склады. Если, конечно, Куммерсдорф не разбомбили.

Впрочем, полигон находится на очень большой площади, уничтожить весь комплекс получилось бы только после нескольких больших налетов, а в последние месяцы я не слышал о серьезных разрушениях в Панцершуле. Заезжал туда в январе, после получения предписания о переводе в создаваемую дивизию «Курмарк» — большинство зданий и производства были целехоньки.

— Готтов, направление — Куммерсдорф, — передал я. — Задержимся там на час-полтора.

— Слушаюсь, господин подполковник, — раздалось в наушниках. В голосе капитана слышались обрадованные нотки. — Я правильно вас понял?..

— Вполне правильно. У нас появилась возможность получить топливо и боеприпасы. Комендант гарнизона не вправе отказать — мы боевая часть.

В соответствии с приказом Ставки боевым частям, оборонявшим столицу, любые необходимые припасы должны были предоставляться незамедлительно и в полном объеме как гражданской администрацией, так и тыловыми подразделениями. Однако сейчас уже не поймешь, где фронт, а где тыл…

Слева синело озеро, по правую руку тянулся светлый сосновый лес. Грунтовка неожиданно закончилась, появился асфальт, побитый траками; следовательно танки по этой дороге проходили совсем недавно. Поворот к северо-западу, белый указатель с готическими буквами «Rehagen. 1 Km».

Сразу за этим поселком — деревня Куммерсдорф, а еще и двух километрах полигон, производственные цеха и небольшой аэродром, спрятавшиеся в лесу. Много лет назад я изучил эти места как свои пять пальцев, каждую тропинку знаю.

Танковая рота, пусть даже в неполном составе, производит очень много шума — танк вообще машина шумная, особенно если на тяжелом «Тигре» установлены катки со стальными ободами. Немудрено, что мы привлекали к себе внимание гражданских и ополченцев на марше после успешного выхода из окружения. Куммерсдорф казался абсолютно вымершим — в поселке я не заметил ни единого человека, что не могло не настораживать. Один из домов дымится, на другом — следы обстрела из пулемета.

В чем дело?

— Передать всем экипажам, — сообщил я капитану Готтову. — Повышенное внимание, боевая готовность. Что-то здесь не так!

— Слушаюсь.

Я захлопнул люк командирской башенки, предпочитая пользоваться смотровыми приборами: незачем рисковать. Опыт подсказывал, что такая странная тишина и безлюдье могут свидетельствовать только об одном — местные жители чем-то очень напуганы и вынуждены спрятаться. И причина может быть только одна — внезапное появление противника.

Но откуда, черт побери? Случайно прорвавшаяся часть, возглавляемая сумасшедшим командиром, не дождавшимся подкреплений и решившим вдоволь поразбойничать в нашем тылу? Невозможно! Хотя теперь нет ничего невозможного.

В соответствии с субординацией я не имел права приказывать Андреасу Готтову: капитан хороший командир и рота вверена ему. В настоящий момент подполковник и начальник штаба полка Грейм является его подчиненным как командир танка. Я отлично знаю, что такое дисциплина, и вмешиваться в действия Готтова права не имею.

Капитан осторожничал. Рота из походной колонны быстро перестроилась в боевой порядок полуромбом. Шесть бронемашин с пехотой остались позади, вперед выдвинулись два «Тигра» с тремя «Пантерами», по флангами их прикрывали несколько отставшие самоходки. Следом — второй полуромб, арьергард. Устав, конечно, нарушен, но мы не в том положении, чтобы свято следовать его букве.

Готтов, обеспокоенный ничуть не меньше меня, начал движение на юго-запад, через поле с перелеском, разделявшее деревню и полигон — в перископ я отлично видел белые столбы ограды Панцершуле.

Ничего не происходило. Танки шли медленно, останавливаясь через каждые сто метров, затем снова вперед. Меня очень тревожил ельник за полем — там можно спрятаться и вести обстрел из укрытия.

Полыхнула ослепляющая вспышка. Я на несколько секунд оторвался от окуляра, моргнул, протер глаза. Снова приник к перископу. «Пантера» номер 101 перестала существовать — сорванная с погона башня рухнула на землю в четырех метрах, корпус разворочен, осталось только шасси. Взрыв боезапаса.

В этот же самый момент в ушах раздался очень знакомый тупой звук, словно одной чугунной чушкой ударили по другой. «Тигр» чуть вздрогнул. Ясно, попадание в бортовую броню!

— Заряжай! — заорал я, все еще не видя противника. Спас наводчик — обершутце Швайгер, углядевший противника раньше меня:

— Справа, герр оберст-лейтенант! Справа двадцать, дистанция восемьсот метров! Вторая-третья цели справа сорок, дистанция тысяча!

В наушниках щелкало и потрескивало, не растерявшийся Готтов скороговоркой выдавал экипажам распределение целей. Я увидел несколько силуэтов у края леса на юге: два тяжелых ИС-2 и один Т-34-85. Слишком их мало, остальные наверняка в засаде! Все-таки прорвались! Дьявольщина! Кроме того, мы стоим к ним бортом, попадание снаряда ИС-2 превратит мой танк в груду металлолома!

Размышлять времени не было.

Нам очень повезло: снаряд моего «сто двенадцатого» лег точно в основание башни крайнего справа ИС-2. Танк не загорелся, но башню чуть приподняло и заклинило. Я услышал, как гильза со звоном свалилась на пол боевого отделения.

Т-34 занялся через секунду чадящим факелом — ему досталось от прикрывавшей нас «Ягдпантеры», второй ИС одновременно получил пять или шесть попаданий: редко увидишь, как тяжелая башня перышком отлетает в сторону.

Где же остальные? Не может быть, чтобы в район Куммерсдорфа прорвались всего три русских танка!

Я на мгновение оглох: серьезное попадание, вне всякого сомнения, в орудийную маску, по касательной. Наводчик замотал головой и охнул.

— «Рысь-один», «Дракону-четыре», «Дракону-два», — орал в наушниках Готтов. — Разворот сорок градусов право, огонь с ходу! Двенадцать целей! Наводить по ближайшей!

Вот это было уже очень серьезно. Двенадцать русских танков против наших одиннадцати и шести самоходок. В основном тип Т-34-85, только четыре ИС-а. Но у них преимущество, они наступают от солнца, нашим командирам плохо видно… Над подсохшей за недавние теплые дни грунтовкой поднимаются столбы пыли, что еще больше затрудняет обзор.

«Тигр» дернулся, развернулся на одной гусенице — теперь мы обращены к противнику лобовой броней, на нее вся надежда. Новое попадание, в переднюю бронеплиту. В танке пахнет раскаленным железом, однако мы до сих пор живы и боеспособны!

Оптика не подводила, да и экипаж у меня был отличный. Я смело мог занести на свой счет еще три танка противника, два уничтоженных и один поврежденный: из люков выскочили трое… нет, четверо, залегли. Со стороны моторного отделения ИС-а валит густой дым.

Капитан Готтов прекрасно владел тактикой: два рассредоточенных по полю полуромба могли вести одновременный кучный огонь и в то же время представляли для наступавших без всякого порядка, чистой импровизацией, русских сложную цель. Наверное, они думали взять нас наскоком, наглой и неожиданной атакой, но просчитались — пять уцелевших Т-34 отошли за лесной язык к юго-западу от Куммерсдорфа и скрылись из виду.

Я полагал, что Готтов прикажет их преследовать, однако он осторожничал. Вместо преследования капитан передал сосредоточенным возле Шперенберга ротам сообщение о прорыве и запросил помощь: всего ничего, расстояние три-четыре километра! В ответ получил:

«Ведем бой с равноценными силами противника, вскоре ожидаем подхода боевой группы двенадцатой армии. Заняли оборону».

Отлично. Значит, ожидать поддержки бессмысленно, пускай в данный момент она особо и не требуется: уцелевшие вражеские танки предпочли отступить. Наши потери — две «Пантеры», тяжело поврежденный «Хетцер» и «Тигр» номер 114 со сбитой гусеницей. Провести ремонт — если действовать очень быстро! — можно за полчаса.

Командир роты так и решил — наши «соседи» помощи не требуют, наоборот, докладывают по рации, что бой идет вяло и русские особой настойчивости не проявляют. Готтов выстроил танки широким клином, обратив его острие на угрожаемое направление, приказал смотреть в шесть глаз. Отправил четыре пехотных взвода в ближнюю разведку: проверить наличие неприятеля непосредственно на полигоне Куммерсдорф и южнее, по направлению к Шперенбергу. Снаряды и топливо нам требовались отчаянно!

Трак «Тигра» поменяли быстрее, чем ожидалось, одновременно вернулись разведчики. Ничего подозрительного — скорее всего, мы действительно имели дело с вырвавшейся далеко вперед небольшой группой русских танков, командир которой плохо понимал обстановку и решил погеройствовать. Результаты его геройства налицо — большая часть техники уныло догорает на равнине в полукилометре от нас.

Очень надеюсь, что командование отдаст его под трибунал. Такое безрассудство даже для русских, не спорю, смелого и находчивого противника, весьма необычно и предосудительно. Или, может быть, недавние победы вскружили им головы?

«Хетцер» бросили на поле — полностью разбиты катки слева по борту. Экипаж пересадили на бронеавтомобили — если повезет, для них в Куммерсдорфе отыщется подходящая машина, мы ее попросту реквизируем большевистским методом. Я точно знал, что в Панцершуле должны находиться несколько исправных танков или самоходок — так было всегда.

Осторожность, помноженная на осторожность — пехотинцы шли впереди вдоль дороги, осматривались и только затем радировали командиру роты: можно продвинуться вперед еще на полкилометра. Наконец мы оказались среди прекрасно знакомых мне ангаров, двухэтажных кирпичных казарм и беленьких зданий администрации.

Ни души. Ни единого человека. Под навесом у плаца действительно стоят несколько танков: совершенно новый Panzer-IV без камуфляжной окраски, две старых французских модели, две танкетки Penault-UE, два трофейных Т-34…

Но почему нет людей? Куда все подевались? Полигон эвакуирован?

Впрочем, это неважно. Главное сейчас — пополнить запасы.

Оборона населенного пункта была занята в соответствии с уставом: номинально куммерсдорфский полигон таковым пунктом являлся — жилые и технические постройки в наличии. Танки между зданиями, пехотинцы на верхних этажах и крышах, дозоры в лесу. Нам требовался минимум час.

Я был прав: в покинутом военном городке отыскалось все необходимое. Непосредственно полигон с совершенно секретными объектами и цехами находился дальше, километрах в двух к югу, но здесь имелись цистерны с горючим (а это самое важное!), запечатанный склад провианта (я как старший по званию принял на себя ответственность и приказал сбить пломбы с дверей — все экипажи были теперь обеспечены пайком минимум на три дня) и некоторый запас снарядов к 88-миллиметровым танковым орудиям (полагаю, большую часть вывезли для нужд фронта еще зимой и в начале весны).

— Столь удивительное спокойствие грозит только одним — колоссальным беспокойством потом, — капитан Готтов подошел ко мне. — Согласитесь, господин подполковник, Куммерсдорф должны были защищать до последнего, а тут я увидел только одну голодную кошку. В штабе телефон постоянно звонит…

— Не обязательно, — я пожал плечами. — Секретные образцы вывезли или уничтожили, а персонал больше пригодится при обороне Берлина. Не взорвали склады? Тоже есть объяснение — очень спешили.

— Все равно странно, — поежился командир роты. — Скверная тишина. Как чума всех выкосила… Знаете, в штабном здании я нашел недопитую бутылку коньяка и окурки. Окурки недавние. Наши были здесь минувшей ночью, да и запах табака еще не выветрился.

— Значит, эвакуировались рано утром. Капитан, вы проверили, «четверки» исправны?

— Так точно, господин оберст-лейтенант! Экипаж «Хетцера» принял машину. Эх, окажись у нас побольше танкистов, могли бы и все забрать… Не гренадеров же на танки сажать? Они, самое большее, способны водить легковой BMW.

— Что есть, то есть, — кивнул я. — Быстрее, капитан. Поторопимся. Не забудьте, часть танков русских отступила, и никто не знает, прорвались за ними другие или нет.

— Я постоянно слежу за радиообменом третьей и четвертой роты. На их участке затишье, господин оберст-лейтенант. Видимо, это действительно был случайный прорыв отдельной части — заблудившейся или ведущей разведку боем.

— Разведка боем на таком расстоянии от линии фронта? — я вздернул брови. — Гауптманн, как вы себе это представляете?

— Извините, господин оберст-лейтенант. Но фронт сейчас везде.

— Согласен, — кивнул я. — Готтов, поторопитесь, время очень коротко!

— Слушаюсь!

У нас было два варианта движения к Шперенбергу: или выйти на открытую автодорогу, или же сделать крюк — по аэродрому Куммерсдорфа на юге, а затем — на восток по лесным грунтовкам. Густой столетний сосняк гарантировал, что русские танки здесь точно не пройдут, танку нужна открытая равнина, а не лес.

Кроме того, противник наверняка знаком с местностью значительно хуже меня, только по картам. На древних броневиках Веймарских времен я исколесил этот лес вдоль и поперек.

Капитан Готтов согласился:

— Незачем рисковать, давайте попробуем. Но вы сами понимаете, герр оберст-лейтенант, это опасно.

— Понимаю. На лесной дороге достаточно уничтожить первую машину и замыкающий колонну танк, после чего мы окажемся в ловушке… Но в сосновой роще ИС-ы так же застрянут. Кроме того, заметили, во время недавнего боя мы не видели пехотинцев врага?

— Рискнем, — согласился капитан. — Команда «по машинам» будет отдана через десять минут. Впереди пойдет «Тигр» с самым опытным экипажем, за ним второй, потом командирская машина, далее обычный маршевый порядок. В случае вражеской атаки «Тигр» сможет продержаться дольше и прикрыть возможный отход остальных.

— Отход? — усмехнулся я. — Куда? Ну что ж, вы командир. Мой танк пойдет первым.

— Я не вправе рисковать жизнью начальника штаба полка. Вы будете нужны после соединения с основными силами и группой Венка.

— Идите к дьяволу, — сказал я. — Танк для меня — родной дом с 1918 года. Вы, вроде бы, родились на год позже?

— Есть идти к дьяволу, господин оберст-лейтенант!

Так и получилось. Из покинутого Куммерсдорфа мы выдвинулись походной колонной с обязательной пешей разведкой впереди. Главный танковый полигон страны на то и был танковым, чтобы обеспечить учебным машинам свободный путь к стрельбищам или полям для отработки тактических маневров: дорога прямая, достаточно широкая, а прежде всего — сосновый лес без подлеска отлично просматривается во всех направлениях. Спрятать танк или самоходку невозможно, да и не пройдут они здесь — даже тяжелый «Тигр» не способен своротить дерево в два охвата!

Люк командирской башенки я не закрывал, предпочитая смотреть на мир собственными глазами. Танк шел плавно, легкое покачивание напоминало лодку, привязанную у речной пристани.

Показался просвет — это место я сразу узнал. Аэродром, — две параллельные взлетные полосы, административное здание. Видны следы разрушений — ангары в дальней части летного поля уничтожены, несколько разбитых транспортников Ю-52. Бомбили союзники. Больше никаких самолетов, пусто и тихо. Теперь нам следует взять левее, там должна быть дорога к озеру Хеегзее, а за ним — ожидаемый Шперенберг.

— Разведка сообщает о движении, — возник в наушниках голос капитана. — Бронетехника! Что? Повторите? Не понимаю! — он говорил это кому-то другому. — Что значит «никогда не видели?» Силуэт? Что? Еще раз!..

И тут рация командира роты замолчала, а по моему танку застучали осколки металла.

Следовавшая за нами машина вспыхнула как фейерверк, ярко-оранжевым пламенем — столб огня поднялся на несколько метров в высоту. Один из «Хетцеров» резко остановился, будто споткнулся: я видел, что в его лобовой броне рядом с орудийной маской образовалось огромное черное отверстие, из которого повалил густой угольный дым. Такой эффект получается только при прямом попадании из орудия тяжелой самоходки вроде русского монстра ИСУ-152 с небольшого расстояния!

Капитан Готтов опомнился спустя несколько мгновений:

— Рассредоточиться! — рыкнуло в наушниках. — Цели впереди, лево десять! Противник применил новый танк!

Я прильнул к блоку визуального наблюдения командирского купола. Различил силуэт целей.

Господи боже, что же оно такое?

Находившиеся за двумя гигантскими чудовищами Т-34 были вполне узнаваемы — это те самые машины, с которыми мы схватились на подходе к Куммерсдорфу, те же номера на башнях. А вот стоявшие на краю летного поля великаны были мне совершенно незнакомы. Тот, что стоял ближе, на расстоянии чуть больше четырехсот метров, окрашен в желто-оливковый цвет, второй оказался посветлее — серо-зеленый с деформирующим камуфляжем: бледно-изумрудные и красноватые полосы. Никаких национальных символов или тактических значков на броне. Странно: аналогичный камуфляж и оливковая грунтовка используются Вермахтом, все танки русских стандартно-зеленые!

— Заряжай… — только и выдохнул я. — Наведение по ближайшей цели!

С расстояния в полкилометра «Тигр» гарантированно уничтожал любой танк противника. Понимаете, любой: от неуклюжих американских моделей до тяжелых русских ИС-ов. Мы влепили бронебойный снаряд с вольфрамовым сердечником точно в лобовую броню корпуса «оливкового» великана, но ничего не произошло. Наоборот, он выпустил облако голубоватого выхлопа, выехал на полосу аэродрома (немыслимо, танк столь огромного размера двигался более чем уверенно!), начав разворачивать башню в нашу сторону…

Второй, «камуфляжный», остался на месте и открыл огонь. «Пантера» с бортовым номером 101, остановившаяся левее и впереди нас, задымилась — прямое попадание в двигатель.

— «Дракон-четыре», сосредоточить огонь на средних танках второй линии! — отдал Готтов приказ самоходкам. — «Дракон-два», атаковать тяжелые танки! По гусеницам, в стык башни и корпуса!

Атаковать? По моим оценкам, длина корпуса обоих чудищ составляла метров десять, колоссальная башня с мощнейшим орудием — три-четыре метра. Танк очень высокий: также до четырех метров. Рядом с главным стволом второе орудие, значительно меньшее: по моему мнению, 50 или 75 миллиметров. Настоящая движущаяся крепость, поражающая своими размерами!

Рота несла чудовищные потери: «Четверку», которую мы нашли в военном городке, разметало на части, из четырех «Тигров» через десять минут после начала боя были уничтожены два, две трети «Пантер» или подбиты, или серьезно повреждены. Несмотря на плотный огонь и множественные попадания, гиганты продолжали вести бой, ни один из них не лишился хода: они встали рядышком на летном поле и уверенно расстреливали наши машины, не способные оказать адекватного сопротивления.

— Отходим, отходим! — орал в рацию капитан. — Не подставляйте им борта!

Одну из «Ягдпантер» подбросило и завалило набок: два одновременных попадания, детонация боезапаса.

Мой механик-водитель поступил грамотно: «Тигр» сдал назад, мы оставались развернутыми лобовой броней в сторону противника. Но чтобы выйти на дорогу, обратно к военному городку, или на грунтовку, ведущую в сторону Шперенберга, так или иначе придется разворачиваться! Наше спасение только в скорости или удачном маневрировании — пока танк прикрывают остовы разбитых машин!

Замолчала рация командира роты — в дыму и пыли я не видел, что произошло с его «Тигром». Сейчас каждый сам за себя, кто успеет унести ноги, тот и выиграл этот невероятный бой! Попробуем прорваться!

Ничего не вышло. Танк содрогнулся, я ударился лбом о внутреннее кольцо командирской башенки. Рассек надбровье, лицо залила кровь. «Тигр» начал крутиться вокруг своей оси на одной гусенице, завоняло дымом, двигатель издавал скрежещуще-стенающий звук вместо привычного невозмутимого урчания. Посыпались искры.

Все ясно: повреждены моторное отделение и ходовая. Будем медлить — сгорим!

— Экипажу покинуть машину! — взревел я. Щелкнул замочком люка, выдвинул его в сторону, высунулся. Точно, двигатель горит! — Быстрее, быстрее!

Выскочил, спрыгнул с борта на траву, проследил за тем, как остальные покинули машину — слава богу, все живы!

— Ложись! К лесу! Ползком!

Окружающая картина удручала. Первая рота была полностью уничтожена — кругом горящие танки и самоходки, от некоторых остались лишь обломки. Только человек с богатым воображением смог бы понять, что перед ним — остов «Пантеры» или «Хетцера». Полосы дыма, запах гари и раскаленного металла, рев пламени.

— Поздно, герр оберст-лейтенант, — Швайгер, наводчик, потянул меня за рукав. — Русские…

В десяти метрах от нас стояли с десяток пехотинцев, вооруженных автоматами. Выгоревшая буро-зеленая форма, перепачканные глиной шинели, мягкие защитные погоны. За ними другие, подальше. На краю аэродрома — шесть или семь танков ИС-2 и грузовики.

Ну что ж…

Я выпрямился и поднял руки. Швайгер сделал то же самое.

Подошли два офицера, один в звании майора, седой и со шрамом на лице. На погонах знаки различия танкиста. Второй совсем молодой, в круглых очках. Солдаты остались позади, но оружие не опустили.

— Майор Седов, — откозырял русский майор. По-немецки он говорил сносно, акцент напоминал чешский. — Господин подполковник, сдайте оружие.

Я вынул пистолет из кобуры и отдал его очкастому. Лейтенант выглядел и смущенным, и заинтересованным одновременно. Вероятно, недавно на фронте. Он дал мне свой носовой платок — утереть кровь с лица.

— Ваше имя, звание?

Я назвался. Майор был сух, но вежлив. Сообщил, что мы взяты в плен одной из частей третьей гвардейской танковой армии Первого Украинского фронта. Вскоре нас отправят в тыл.

— Кстати, господин подполковник, — сказал вдруг Седов. — Прошлой ночью Адольф Гитлер покончил с собой, об этом объявило берлинское радио…

Тогда я счел, что это ложь и пропаганда.

Нас усадили на травку под соснами, других пленных приводили на этот же охраняемый автоматчиками участок. Из всей роты уцелели тридцать два человека: те, кто успел выбраться из разбитых танков, и немногие пехотинцы. Капитан Готтов сгорел в своем «Тигре» вместе со всем экипажем.

На летном поле по-прежнему стояли два танка-гиганта, вокруг них суетились русские — подъехали несколько «Виллисов» с офицерами. Нас накормили галетами и тушенкой, для офицеров выдали две фляжки с водкой — распорядился майор Седов. Мы пустили ее по кругу, не различая, кто здесь офицер, а кто солдат — для каждого будущее выглядело неопределенным и грозным.

Через пять часов на грузовом «Студебеккере» нас отправили в лагерь для военнопленных в Шенвальде.

Все было кончено. Война для меня завершилась. Завершилась удивительным и неравным боем, в котором мне удалось выжить.

— Вам было интересно? — спросил господин Грейм.

— Конечно. Очень необычная история! Чтобы два танка уничтожили целую роту, в которую входили тяжелые «Тигры» и…

— Догадываетесь, что именно произошло? — перебил старик.

— Ну… Не совсем.

— Вот справочник по бронетехнике. — Грейм открыл книжный шкаф, вытащил тяжелый том в суперобложке, положил на стол и, пролистав, открыл на одной из последних страниц. Постучал пальцем по фотографии. — Видите? Они самые, супертяжелые… Я слышал, будто оба танка сохранились и были вывезены в Россию. Точно сказать не могу.

Мы разговаривали до позднего вечера — бывший подполковник Вермахта и генерал-лейтенант Бундесвера рассказывал, предъявлял пухлые фотоальбомы («Вот видите, это я. А это рейхсмаршал Геринг»), вспоминал. Похоже, в глубокой старости ему остро не хватало общения, однако писать мемуары он не решался или не хотел. У него появилась возможность выговориться, особенно перед представителем той страны, против которой он воевал и к солдатам которой относился с глубоким уважением.

Я навсегда запомнил его фразу: «Поймите, вместе немцы и русские смогли бы завоевать весь мир. Соединившись вместе, наш порядок и ваша стойкость произвели бы эффект больший, чем все атомные бомбы, вместе взятые… Будь прокляты политики».

Потом я узнал от дяди Курта, что Эвальд Грейм умер через день после подписания Беловежского сговора, 10 декабря 1991 года. Старый танкист пережил СССР на одни сутки, а Третий Рейх — на сорок шесть с половиной лет.

Пятнадцать лет спустя, весной 2005 года, эта история получила весьма неожиданное продолжение.

В мае я оказался в командировке в Москве по издательским делам, быстро решил все деловые вопросы и наконец-то собрался посетить музей бронетехники в Кубинке, где никогда не был прежде.

Сел на электричку с Белорусского вокзала, сожалея, что праздник 9 мая уже прошел, а сегодня 15-е число; со станции таксист добросил за сто рублей меня прямиком до ворот музея, оставил свою визитку («Набери номер сотового, когда все посмотришь, заеду за тобой»).

Я купил билет и отправился в Танковый Рай.

Ясно, что ангар с германской бронетехникой я оставил на сладкое — сначала обошел другие экспозиции. Помня старую историю в Кобленце, я быстрым шагом прошел в дальнюю часть ангара, обогнул мортиру «Карлгерэт» и остановился перед двумя мастодонтами, стоящими рядышком.

Они. Один оливковый, второй с изумрудно-красноватыми полосами.

— …Любопытные модели, да. — Я вздрогнул, услышав голос. Мне казалось, что кроме меня в музее совсем никого нет. — Вы просто один из любопытных или приехали сюда нарочно, посмотреть что-нибудь особенное?

Рядом с «оливковым» стоял невысокий дедуля в очках. Сразу видно, он происходил из почти вымершей породы старичков в беретиках и старых, но тщательно сохраняемых темных костюмах, старичков, которые умеют вкусно рассказывать истории былых времен, при этом не навязываясь и не поучая.

Архаичный синий беретик был в наличии, равно как и седая острая бородка, вполне подошедшая бы академику из фильмов сталинско-хрущевских времен. На пиджаке скромная орденская планка, всего пять наград.

Старик посмотрел на меня выжидающе — ждал, что отвечу.

— Вот эти, — я похлопал по изрытой отметинами лобовой броне «оливкового», — и интересуют. Просто я знал человека, видевшего их в настоящем бою весной сорок пятого года. Сейчас он уже умер.

— Простите, молодой человек, а как… Впрочем, так разговаривать невежливо. Надо представиться. Буркин, Юлий Константинович. Я из Ярославля, приехал сюда на автомобиле — оставил его перед входом в музей. Я всегда приезжаю в Кубинку в мае, каждый год с тех пор, как экспозицию открыли для свободного посещения.

— Андрей. — Я неловко кивнул. Протянул руку. — А я тут вообще впервые, но охотился только за «Мышами».

— Вы меня очень заинтересовали фразой о человеке, который видел эти машины в бою. Тем более, что такой бой случился только однажды. — Буркин провел пальцами по глубокому конусообразному отверстию в броне «оливкового». — Значит, вы должны знать, когда именно это произошло.

— Тридцатого апреля сорок пятого года на аэродроме Куммерсдорфа, — твердо ответил я. — Под Берлином.

— Изумительно! Кто вам рассказал? Как его фамилия? Седов? Голованов? Равикович?

— Нет, Юлий Константинович. Его звали Эвальд Грейм, подполковник немецких танковых войск, начальник штаба танкового полка дивизии «Курмарк», пробивавшейся в эти дни из окружения.

— Грейм? Вы с ним разговаривали? Когда?

— Разговаривал, как с вами сейчас. Полтора десятилетия назад, он уже умер.

— Не может быть! Скажите, он не упоминал о своем пленении?

— Упоминал. — Меня осенило. Догадка спорная, но возраст Буркина вполне подходит! — Вы… Да, очки… Вы, часом, не давали ему платок, вытереть кровь?

— Все правильно, — покачал головой Юлий Константинович. — Бывает же, а? Судьба. И снова виновником нежданной встречи является вот эта штуковина! — Он ткнул кулаком в броню танка-великана. — Я материалист, ничуть не верю в эзотерику, но странные вещи всегда рождают странные события и странные встречи!

Предложил неожиданно:

— Хотите забраться внутрь?

— Но как? — озадачился я. — Да и нельзя, музей все-таки!

— Если не боитесь испачкаться — давайте за мной. Открытый эвакуационный люк прямо под носовой частью. И не бойтесь, это мой танк.

— Ваш?

— Да, мой. Поскольку именно майор Седов и ваш покорнейший слуга тогда повоевали на этой «Мышке». Штатный экипаж шесть человек, но мы обошлись пятью. К сегодняшнему дню живым остался только я — в сорок пятом мне было девятнадцать лет.

Подмигнул, спросил хулиганским шепотом:

— Ну что, полезли? Не боитесь? За смелость обещаю подробный рассказ о происшедшем.

— Давайте!

Разгадка секрета «двух монстров Куммерсдорфа» оказалась весьма прозаичной, но от этого ничуть не лишенной грозной красоты большой войны.

Выходя из окружения, Эвальд Грейм не подозревал, что обречен — 30 апреля Красная армия уже вышла к Луккенвальде, направлением главного удара оставался Потсдам, но советскому командованию было известно, что дивизия «Курмарк» прорвалась на запад, отбросив третий стрелковый корпус 28-й армии и создав коридор на Шперенберг. Возникла угроза соединения вышедших из окружения частей с группой генерала Венка.

Командование немедленно бросило в бой четыре свежих танковых и моторизованных бригады, передовые части достигли спешно эвакуированного Куммерсдорфа ранним утром 30 апреля. Полигон был захвачен без боя, однако к девяти утра советские танковые роты были переведены южнее, к «точке встречи» частей дивизии «Курмарк».

Именно поэтому капитан Готтов и подполковник Грейм увидели брошенную деревню — через нее прошли советские танки, встретив лишь очень слабое сопротивление.

Две роты оставили держать оборону южнее Куммерсдорфа, с ними и встретились танки Грейма на поле между поселком и полигоном.

— Потери были кошмарные, — размеренно повествовал Юлий Константинович. — Сами понимаете, ближний танковый бой с тяжелыми немецкими «Тиграми» не сулит ничего хорошего. А каково было мне — корреспонденту фронтовой газеты?

— То есть?

— То и есть, молодой человек! Из-за латентного туберкулеза я пробился на фронт с колоссальными усилиями! Причем я не строевик, дозволили работать только по политическо-пропагандистской части! Вы не представляете, как это обидно — все сверстники воюют, а ты?.. В апреле я был приписан к газете фронта «Советский воин», рисковал как мог. Вот и оказался в Куммерсдорфе с передовыми частями. Причем именно со своими танкистами…

— Что значит «своими»?

— Если вы полный месяц воюете с одними и теми же людьми, хотя могли бы отсиживаться в тылу и строчить выдуманные статейки, разве можно назвать их «чужими»?

— Извините.

— Ничего, ничего. Просто сейчас мало кто понимает наш настрой и наше желание победить. Были, конечно, завзятые «тыловики», но бог им судья. В девятнадцать лет и на великой войне нормальный человек рвется в бой.

…Итак, полигон заняли без потерь и без боя. Рота майора Седова первой вышла к ангарам около куммерсдорфского завода, рядом с которыми стояли два громадных невиданных танка. Наученный прежним горьким опытом, Седов сначала приказал обследовать машины саперам — точно, обе были заминированы. Заряды быстро обезвредили, немцы не проявили своего обычного хитроумия: машины минировались наспех.

Утром обстановка оставалась вполне спокойной, части фронта отсекали прорывавшихся с востока немцев и наносили контрудар группе Венка. По сообщениям разведки остатки дивизии «Курмарк» собирались южнее, у Шперенберга. Седов допустил один недосмотр: полигон Куммерсдорф слишком большой, а контролировать всю территорию малыми силами было невозможно — подкрепления не успевают.

Незадолго до полудня пришло сообщение о танковой группе противника, наступавшей с востока. Бой на открытом пространстве повлек огромные потери, уцелевшие танки отступили. Прорыв следовало остановить любым способом. Любым.

Тогда-то командиру части и пришла в голову идея использовать захваченные сверхтяжелые танки — многие советские танкисты были знакомы с вражеской бронетехникой, в Красной армии использовались и самоходки, и «Тигры» с «Пантерами». Главное преимущество трофеев — в простоте использования и управления.

Оба танка оказались рабочими — отлаженные двигатели, полный боезапас. Майор Седов стал командиром «оливкового», своего начштаба посадил на «камуфляжный». Немцев перехватили на аэродроме и полностью уничтожили при поддержке Т-34.

ИС-ы седьмого полка и пехота подошли, когда загорелся последний «Тигр».

— …Орудия «Маусов» и толстая броня позволили нам противостоять очень сильному врагу. — Когда мы, перепачканные в ржавчине и пыли, вылезли из гигантского танка наружу, Юлий Константинович указал на пушку 128 миллиметров. — Я тогда поработал за механика-водителя, ничего сложного. Но все равно было очень страшно. «Тигр» — жуткий противник… А вот пистолет подполковника Грейма я в трофейную комиссию не сдал. Оставил себе как первый собственный трофей. Храню до сих пор — дома. Только об этом никто не знает. Тс-с! Никому не говорите, иначе меня засудят за «незаконное хранение»!

— Грандиозно, — выдохнул я. — Теперь я понимаю, это и впрямь «ваш танк».

— Вечереет, давайте возвращаться. Я могу подбросить вас на машине до Москвы, а потом поеду домой, в Ярославль. Вы очень меня порадовали, Андрей. Никак не думал, что эта старая история вернется так неожиданно, через совершенно незнакомого мне человека!

Расстались мы около МКАД — Юлий Константинович на своей старой «семерке» отбыл в родной город, я добрался на маршрутке до метро, забрал вещи из гостиницы и спустя два часа поездом уехал в Петербург.

Буркин до сих пор жив, ему восемьдесят шесть лет, старик по-прежнему работает художником в академическом театре драмы Ярославля. Встречаемся мы каждый год, в мае, в Кубинке.

В Германии я был минувшим летом. Дядя отвел меня на кладбище, где похоронен подполковник Грейм. На его могиле — плита серого гранита, имя, годы жизни и контурное изображение ордена Pour le Mérite.

Оба танка Panzerkampfwagen VIII «Maus», «оливковый» и «камуфляжный», как и прежде, находятся в музее бронетехники. Два памятника истории Второй мировой войны.

Истории, далеко не всегда описанной в серьезных научных трудах.

Олег Дивов

БОГИ ВОЙНЫ

Младшему лейтенанту Сане Малешкину приказали спрятаться где-нибудь и не отсвечивать. Он так и сделал — спрятался где-нибудь и не отсвечивал. А потом решил на всякий случай еще и не возникать.

Когда Саня вдруг понадобился, комбат долго не мог до него докричаться.

— Ольха, Ольха, я Сосна! Да куда же ты запропастился, посмертный герой, мать твою за ногу…

Малешкин не отзывался. Ему все это надоело.

Но только вчера, когда взбесились танкисты, Саня понял, кому надоело по-настоящему. А нынче, словно в ответ на их дикую выходку, настало затишье. Врага не видно, куда двигаться — непонятно. Впервые за войну.

Оставалось сидеть и ждать, чего дальше будет.

Вдруг все без толку, и кошмар начнется по новой?

Или случится какой-нибудь окончательный, последний кошмар…

Вчера, двадцать второго июня две тысячи десятого года, усиленная танковая рота полковника Дея пошла в наступление. «Тридцатьчетверки» взревели и лихо рванули вперед. Первый взвод, назначенный в разведку боем, наткнулся на встречную разведку немцев, проскочил сквозь нее без единого выстрела, ловко увернулся от артиллерийского залпа в борт, выскочил на вражескую базу и принялся по ней кататься, закладывая крутые виражи, паля во все стороны и даже иногда в кого-то попадая. Второй и третий взводы поначалу действовали согласно намеченному плану на асимметричный охват противника, но вдруг заскучали. Через пару минут выяснилось, что воевать некому: все разбежались по кустам ловить немецкую артиллерию, нимало не заботясь общей задачей атаки. И только приданная роте батарея СУ-100 лейтенанта Беззубцева повела себя более-менее разумно. Оценив обстановку, комбат счел за лучшее рассредоточиться и затаиться вокруг своей базы, а то мало ли. Вдруг кто приедет.

Рассредоточиться у самоходов вышло, затаиться — нет. Машина Теленкова просто не двинулась с места, делая вид, что ее все это не касается. Зимин уполз за ближайший куст и там пропал. Чегничка то и дело ерзал, говоря, что здесь он плохо замаскирован, а вон там будет гораздо лучше, а вон там еще лучше. Когда он проехал мимо комбата в пятый раз, тот крикнул, что у него сейчас голова закружится. Малешкин, у которого действительно начала кружиться голова, нашел удобный тупичок, загнал в него «зверобоя» задом, сказал наводчику поставить пушку на прямой, и если враг за каким-то чертом сунется — убивать, а сам сполз на пол, приткнулся в углу и закрыл глаза.

Посреди карты стоял одинокий КВ полковника Дея. Мимо него туда-сюда носились ошалевшие немцы.

Управление боем было безнадежно потеряно.

А сегодня вдруг не случилось боя.

Пока что.

— Ольха, Ольха, я Сосна!

— Ну чего он мне сделает? — спросил Малешкин у серой темноты бронекорпуса. — Ну вот чего он мне сделает?..

— Да ничего, — отозвалась темнота голосом заряжающего Бянкина. — Но вообще… Нехорошо так, лейтенант. Люди беспокоятся.

— Люди… Здесь людей нет, — сказал наводчик Домешек. — Я, например, не встречал.

— А мы?! — удивился Бянкин.

— Так то мы. Тебя хотя бы потрогать можно. А вот, например, комбат — это какая-то ерунда, данная нам в ощущениях. Бесплотный дух, бубнящий на радиоволне.

— Мы же его видели!

— Мало ли, чего мы тут видели…

— Дурак ты, Мишка, — сказал Бянкин.

— Не отрицаю, — легко согласился Домешек. — Был бы умный, пил бы сейчас холодное пиво на Дерибасовской, а не загибался тут с вами.

— Будто от тебя зависело что.

— Тоже верно, — опять согласился Домешек. — С тех пор, как началась война, ничего уже от меня не зависело.

Подумал и добавил:

— А вот с тех пор, как меня убило… Хм… Кое-что зависит. Удивительный парадокс. Я вам сейчас по этому поводу расскажу один старый еврейский анекдот!..

— Ольха!!! Я Сосна!!! — надрывался комбат.

Еще немного, и у меня уши завянут, решил Малешкин и нажал клавишу приема.

— Сосна, я Ольха.

Несколько мгновений комбат просто тяжело дышал у него в наушниках, а затем подчеркнуто ласково осведомился:

— Что с вами, Сан Саныч? Опять воевать надоело?

— Жить надоело, — честно ответил Малешкин. — Не могу больше. Устал. Прием.

— Ты мне это брось, посмертный герой, — сказал Беззубцев. — Ух, напугал. Я уже хотел подъехать и тебя подтолкнуть немного, чтобы очнулся. Видишь кого-нибудь?.. Прием.

— Никого. Только наших. Прием.

— Вот и никто не видит. Короче, старший приказал стоять пока. Ясно? Прием.

— Да я и так стою! Хорошо стою. Они мимо пойдут, им больше некуда сунуться…

Малешкин выпалил это машинально, и тут вспомнил, что ему надоело воевать и надоело жить. Оборвал себя на полуслове и сухо закончил:

— Прием.

— Ну, они тоже не дураки, — сказал комбат. — Где узкое место, там и будут ждать засады. Поэтому ты не увлекайся. Если сможешь, выпусти одного-двух на меня, прибей следующего и уходи на запасную, пока не накрыли. Вдруг у них опять в тылу гаубицы. Положат тебе снаряд на крышу…

— Не хочу! — вырвалось у Малешкина. — Хватит!

— Что?.. Чего?

— Вас понял, — сквозь зубы процедил Малешкин и отключился.

— Не дури, Сан Саныч, — миролюбиво попросил комбат. — Стой и жди.

Малешкин выдернул фишку переговорного устройства из гнезда.

— Сам видишь, новая карта, — сказал комбат. — И противник как сквозь землю провалился. Не время сейчас дурить. Что угодно может случиться. Ты же сам этого больше всех хотел! Очень тебя прошу…

Малешкин сорвал с головы шлемофон и не глядя уронил его под ноги. Здесь это было можно. Пол в машине чистенький, и весь мир вокруг чистенький, и сам ты словно только из бани. Малешкин здесь набрался привычек, немыслимых в обычной самоходной жизни.

Люк над головой сам распахнулся и встал на стопор, едва Малешкин его толкнул. Саня высунулся наружу и посмотрел назад. Там все было, как обычно: на корме машины сидел маленький солдатик-пехотинец в большой, не по росту шинели и вел наблюдение за тылом.

В тылу были холмы, и посматривать туда стоило. Саня по опыту знал, что там ничего нет, там конец света, край земли. И маленький солдатик это понимал. Но сейчас роту выбросило на незнакомую карту, и правильно комбат говорит: что угодно может случиться. Внезапный прорыв немцев из-за границы карты, например. Удар с воздуха, которого еще ни разу не было и не предвидится, но когда-то он ведь должен быть. Пускай тебе сто раз жить надоело, умирать все равно больно.

— Громыхало! — позвал Саня. — Вверх поглядывай.

— Птицы не летают, — сказал Громыхало, не оборачиваясь.

— И чего? — удивился Саня. — Они тут никогда не летают.

Из соседнего люка выбрался Домешек, уселся на броню и сказал:

— Не нравится мне все это, лейтенант. Что-то будет. Возможно, мы допрыгались. Громыхало! Следи за воздухом.

— Птицы не летают, — повторил Громыхало. — Значит, и самолеты не полетят.

— Ишь ты, философ, — сказал Домешек. — Здесь еще грузовики не ездят. И люди не ходят.

Громыхало чуть повернулся внутри шинели, которую надел внакидку, и уставился на наводчика. Остроносый, с маленькими глазками, он, в своем несуразно большом обмундировании, да еще при здоровенном ППШ смотрелся бы донельзя смешно, когда бы все вокруг не было так грустно.

— Я хожу, — сказал Громыхало.

Малешкин и Домешек переглянулись.

— Давно? — спросил наводчик.

— Покажи! — потребовал Саня.

Громыхало выбрался из шинели, подхватил автомат, легко боком сполз с машины и отошел на несколько шагов в сторону.

Малешкин аж поперхнулся — ему вдруг захотелось крикнуть: «Назад!», и он едва удержал себя.

Домешек глядел на солдата во все глаза и молчал.

Саня нагнулся в машину и крикнул:

— Ребята! Сюда! Громыхало ходить может!

— Ну и пускай идет… Куда подальше, — донеслось из носового отсека. — Надоели вы мне хуже горькой редьки с вашими выкрутасами… Верно Мишка говорит — допрыгались мы! Вот как вломят нам за вчерашнее…

— Совсем ты упал духом, Щербак, — сказал Саня. — Смотри, все самое интересное пропустишь.

Наверх высунулся Бянкин. Поглядел на Громыхало и спросил:

— И чего нам с этого толку?

— Не знаю пока, — напряженно сказал Саня. — Мишка. Можешь слезть?

— Не могу, — сказал Домешек, не отрывая глаз от солдата. — Боюсь.

— Вот и мне как-то… Боязно.

Громыхало отошел еще на несколько шагов, попробовал ковырнуть сапогом почву — не получилось. Было очень странно видеть, как он ходит по траве, не приминая ни травинки.

— Будто улица под ногами, — сказал Громыхало. — Ровно, а не скользко.

— Как асфальт? — спросил Домешек.

— Не знаю. Я асфальт не видел.

— А ну, дайте я, — сказал Бянкин и решительно полез с машины.

Саня весь сжался внутри от непонятного страха. Рядом тяжело задышал Домешек.

Бянкин уже встал одной ногой на гусеницу — и вдруг распластался по борту. Лицо его исказилось. Саня еще ни разу не видел своего заряжающего таким ошарашенным. Как любой опытный вояка, Бянкин был всегда осторожен, но назвать его боязливым не повернулся бы язык. А тут заряжающий явно перетрусил, да еще и напугался собственного испуга.

Домешек схватил Бянкина за руку и втащил его обратно на машину. Заряжающий повалился на спину и так остался лежать, глядя выпученными глазами в плоское небо.

— Что, Осип, придавило? — участливо спросил Домешек.

Бянкин неловко ткнул себя пальцем в грудь, показывая, где «придавило», еще немного полежал и, недовольно ворча, забрался в люк. Похоже, ему было стыдно за свою слабость.

Громыхало прошел чуть вперед, к кустикам, за которыми пряталась самоходка, и осторожно потрогал ближайшую ветку. Потом схватил и дернул. Куст даже не шелохнулся.

— Как железный! — крикнул солдат. — Но не железный.

— Сюда иди! — позвал Саня.

Громыхало послушно вернулся к машине.

— Значит, так, — сказал Саня строго. — Пойдешь в разведку. Да не пугайся ты. Не вперед, назад пойдешь. Видишь те холмы? Попробуй для начала забраться наверх и посмотреть, чего там. Если сможешь, иди так далеко… Как сможешь. Да стой ты, не лезь! Миша, брось ему шинель.

Малешкин поймал себя на том, что опасается: солдат поднимется за шинелью обратно на машину и не сможет вновь с нее спуститься.

— Да не бойтесь, товарищ лейтенант! — сказал Громыхало. — Я сколько раз уже слезал и ходил.

— А чего молчал? — упрекнул его Домешек.

— Думал, вы тоже так умеете.

— Ага, умеем! Только не хотим! — разозлился наводчик и швырнул в солдата шинелью. — Думал он! Видкеля ж ты такой взялся…

— Из Подмышек… — привычно буркнул Громыхало, понимая, что он чего-то сделал не так, но чего именно, не понимая.

— Тьфу на тебя! — только и сказал Домешек, скрываясь в люке.

— Ну так я пошел? — спросил Громыхало.

— Погоди! — донеслось снизу. — Лейтенант, не пускай его. Сейчас я…

— Так давно ты ходишь? — спросил Саня.

— Не очень, — признался Громыхало. — Где-то на той неделе меня с брони скинуло, а вы едете, а я за вами бегом… А до того я и не знал.

Саня почесал в затылке. На той неделе это значит больше семи боев назад. В роте принято бой считать за день, просто для удобства. Тут многое принято считать за привычное, хотя оно только похоже — как саму роту полковник Дей обозвал ротой… Ладно, подумал Саня, что у нас было на той неделе? Да ничего особенного. На войне как на войне. Надо сказать, на той неделе славный гвардейский экипаж Малешкина очень даже неплохо воевал — потому что комбат попросил. Не приказал, не потребовал, а именно по-человечески попросил бросить валять дурака, ради полковника, ради всех наших, и был очень убедителен.

А уж до того Саня похулиганил изрядно.

Появился Домешек с сумкой, примерился было кинуть ее Громыхале, но передумал и положил на самый край брони.

— Гранаты возьми. Только взрыватели привинти сразу.

Наводчик подтолкнул сумку, та сползла по борту, Громыхало ее подхватил.

— Да зачем… — сказал он, вешая сумку на плечо.

— Мало ли, — объяснил Домешек.

— Иди, Громыхало, — сказал Саня. — Только осторожно. Помни — мы очень на тебя надеемся.

— Ты у нас один такой, — добавил наводчик.

Маленький солдат приосанился, заверил, что все сделает как надо, и бодро зашагал в сторону холмов, копаясь на ходу в сумке.

— Не взорвался бы, балбес… — пробормотал Домешек. — Зачем я ему гранаты дал? Проявил заботу, понимаешь… В кого он их кидать будет? В танки?

Он несмело подобрался к борту машины и уселся, свесив ноги вниз.

— Привыкать буду. Иди сюда, лейтенант.

Малешкин осторожно сел рядом. Показалось неуютно, но терпимо.

Внизу была трава, как нарисованная, впереди кусты, ненастоящие, сверху небо, словно картонное, позади — холмы и уходящая в их сторону крошечная фигурка.

Новая карта. А присмотреться — все как раньше, только нет противника.

А вдруг, подумал Саня, немцам тоже надоело?..

Младший лейтенант Малешкин погиб нелепо и несправедливо — иногда война так делает, чтобы люди не забывали, кто тут хозяйка. В тот день танковый полк Дея с хода взял Колодню и закрепился в деревне, поджидая отставшую пехоту. Немец вяло постреливал из минометов, поэтому экипажи самоходок уселись обедать в машинах. Война дырочку нашла — осколок влетел в приоткрытый люк механика-водителя и чиркнул Малешкина по горлу.

Саня помнил, как это было: мгновенный ожог, и вдруг отнялись руки-ноги. И он взлетает, недоуменно разглядывая сверху младшего лейтенанта Малешкина, уронившего голову на грудь, и тянущихся к нему перепуганных ребят… «Да вы чего, да я же вот он!» — хотел сказать Саня, но его потащило выше, выше, сквозь броню, и под ним уже была его машина, и освобожденная деревня, и поля, и леса, и вдруг распахнулась вся родная страна от края до края, и он еще успел подумать, какая это красота, и позавидовать летчикам… И уже понятно было, что лететь ему так до самого-самого неба, а вернее, до самых-самых Небес, и начнется там нечто совершенно новое, и сам Саня Малешкин был уже другой, а предстояло ему стать вообще совсем другим, и казалось все это невероятно увлекательным, и по ребятам он не скучал, твердо зная, что их в свой срок ждет такое же удивительное путешествие…

И тут будто оборвалась ниточка, тянувшая освобожденную душу вверх.

Вокруг Сани схлопнулась пустота и тьма. И во внезапном мгновенном прозрении ему открылось, что он какой-то неправильный, не такой, как все, ненастоящий, и дальше вверх ему ходу нет. Обожгло ледяным холодом, Саня вскрикнул, рванулся, но пустота и тьма держали цепко, и он зашелся в вопле от безысходности и страха… навеки здесь… за что… неужели это ад… неужели он такой пустой… вечное одиночество…

И тут его так садануло лбом об панораму, что искры посыпались из глаз.

Саня проморгался, обложил по матери Щербака, устроился ловчее в своей башенке, высмотрел удобную позицию и приказал механику взять левее. Впереди «тридцатьчетверки» слегка замешкались, будто случайно подставляя немцам фланг, и «зверобои» только ждали, когда враг на это клюнет… Никакой командирской башенки Сане раньше не полагалось, он воевал на СУ-85, но сейчас в «сотой» чувствовал себя, как дома, и очень радовался, что была у него хорошая машина, а теперь — замечательная. Да-а, окажись у него такая в Антополь-Боярке, где они с ребятами завалили пару настоящих T-VI, а не того, что обычно принимают за «Тигры»… Ох, они бы там наколошматили!

СУ-100 была просто чудо. Мало того, что в ней замечательно работала связь и Саня теперь слышал все переговоры внутри подразделения… Но, главное, каким-то волшебным образом перед твоими глазами маячила карта, на которой обозначались наши и немцы, и если кто из наших заметил врага, сразу видели его и все остальные. А как легко стало управлять экипажем! Не успеешь захотеть, а ребята уже сделали.

О том, что это все бред, морок, страшный сон, у Малешкина появилось время подумать, только когда его снова убило. T-IV выскочил сбоку и влепил болванку в упор. До этого мгновения Саня ни о чем не размышлял, он просто дрался, упиваясь боем, старался драться как можно лучше и чувствовал себя прекрасно. Но тут рванула боеукладка, и гвардейский экипаж младшего лейтенанта Малешкина разнесло в клочки, размазало кровавыми пятнами по обломкам брони. Господи, как это было больно.

Саня даже закричать не смог. В долю секунды осталась от Малешкина только крошечная точка — его сознание, ошеломленное запредельной смертной мукой. И снова он взлетел над полем боя, только не воспарил легко, а швырнула его вверх грубо и властно неведомая жестокая сила. И все-таки он успел сквозь боль удивиться: самоходка внизу чадила, понуро опустив пушку, а ведь казалось, машину должно было взрывом разложить на запасные части…

Полет был недолгим: едва под Саней развернулась вся картина боя до границ карты, как свет померк, и Малешкина поглотила знакомая ледяная тьма. Но теперь — вот чудо! — он во тьме страдал не один.

«Ну чего ты, лейтенант!» — сказал знакомый голос. — «Кончай ныть. Мы с тобой. И всем хреново».

«Ребята! Вы здесь?!..»

«А ты как думал? Погубил нас твой любимый полковник».

Герой Советского Союза полковник Дей был танкистом еще в испанскую, знал военное дело прекрасно и таскал за собой самоходчиков в лобовые атаки не от хорошей жизни. 193-й отдельный танковый полк был настолько потрепан, что буквально одна дополнительная машина, способная двигаться и стрелять, могла решить исход боя, склонив чашу весов на нашу сторону. Как и получилось в Антополь-Боярке, куда неопытный Саня Малешкин заехал случайно, по молодой глупости и чистому везению — потеряв связь, проворонив отступление наших, вырвавшись вперед по флангу, прикрытому дымом от горящих машин. В итоге именно Саня с одной-единственной самоходкой навел в селе такого шороху, что немцы обалдели, дрогнули, и когда наши всей силой навалились — побежали. Хотя первую атаку отбили играючи. И ведь долбал младший лейтенант Малешкин не кого-нибудь — отборную фашистскую сволочь, у которой и пушки были лучше, и прицелы, и броня. Против Сани дрались настоящие «тигры», в которых сидели эсэсовцы из дивизии «Тотенкопф» — может, не очень хорошие танкисты, зато отчаянно смелые душегубы.

И вот с этими головорезами Саня провернул штуку особо ценную, когда взять противника можно только в лоб. Просочившись в одиночку с краю, он немцев отвлек на себя и крепко удивил. Так удивил, что фашистские наводчики с шикарной цейсовской оптикой даже ни разу в него не попали. А Саня их за это на два танка наказал. А пока немцы соображали, что за черт орудует у них на фланге, наши таки двинули им в лоб и по лбу.

И полковник Дей тогда заявил: если б не Малешкин, бог знает, чем бы все это кончилось. И велел представить Малешкина к Герою, а экипаж к орденам.

И комбат Беззубцев подумал, только никому не сказал, что теперь его батарее точно конец.

Для успешной боевой работы «на картах» надо было постигать самую что ни на есть самоходную науку — стать незаметным, подвижным и метким. Осваивать, собственно, то самое, чему Малешкина учили ради обыкновенной войны. Но едва Саню с ребятами уронило вниз, в новую машину, экипаж мигом сдурел. Его охватила «горячка боя» — как и всю батарею, и всю роту. Словно полковнику Дею опять поставили задачу выбить немцев любой ценой, да побыстрее. Танки рванули вперед, будто наскипидаренные, самоходки неслись следом. Малешкина накрыло неописуемым счастьем — себя не помня, он наслаждался всем этим: неукротимым движением стальной лавины, рокотом дизелей… Даже звонкий лязг гусениц, который и танкисты, и самоходы терпеть не могли, звучал тут, «на карте», музыкой…

Накрыло счастьем, а потом накрыло пятнадцатью сантиметрами по голове. Малешкин удачно встал, удачно выцелил панцера, зашиб его с одного выстрела, довернул на следующего — и тут «Хуммель», только ждавший, когда кто из наших засветится, положил Сане фугаску на крышу.

По ощущениям, самоходка просто развалилась, и вместе с ней развалился младший лейтенант Малешкин. Господи, как было больно.

А когда немного отпустило, из холодной темноты проскрипел зубами Домешек: «Лейтенант, вот нафига?.. Я ведь сказал тебе, что мы не успеваем взять второго. Он уходил за скалу раньше, чем Осип зарядит. И чего ты ждал, стоя на месте? Пока нас прихлопнут?!»

«Я хотел отойти, — сказал Малешкин. — Я все видел. Просто не смог почему-то…»

«В следующий раз — смоги», — только и сказал Домешек.

«А он будет, следующий?»

«Готов поспорить», — сказал наводчик. — «Готов поспорить, это наказание нам очень надолго. По вере нашей, ха-ха-ха…»

«Нет. Понимай как хочешь, Мишка, не в вере дело. Тут совсем другое. Я еще не до конца понял, но обязательно разберусь».

«По-твоему, мы не в аду?»

«Во дураки-то!» — сказал Бянкин.

Бой, в котором Малешкин заработал представление к Звезде, прошел для полка в целом очень удачно, и никто старался не вспоминать, как глупо потеряли на ровном месте Пашку Теленкова — сгорел вместе с экипажем. Потому и погиб, что на ровном месте: как было приказано, Теленков шел в ста метрах за танками Дея. Поддерживал их, что называется, огнем и маневром. И остальные машины батареи так же шли, головой вперед на смерть. И на месте Теленкова, которому «Тигр» закатал болванку в слабое место — люк механика-водителя, — мог оказаться кто угодно. Не сегодня, так завтра, если и дальше ходить в лобовые атаки. А придется, ведь у Дея свой приказ: немца гнать, пока бежит, и полковник будет гнать, пока сам не упадет.

Вопрос был не в том, когда придет твое время гореть — а сколько вообще батарея продержится и кто уцелеет, когда не останется машин. Вот что заботило комбата Беззубцева, и вот почему нелепая гибель Сани Малешкина словно ударила его под дых. Только-только этот малыш почувствовал себя командиром, и Беззубцев уже готовился внимательно следить за ним, поддерживать, вовремя щелкать по носу, чтобы не зарвался и не пропал — а тут война сама решила, что с Сани хватит. Это было до того несправедливо, что суровый по натуре комбат едва не расплакался. И даже полковник Дей, великий воин, не щадивший ни себя, ни своих бойцов, на мгновение показался растерянным, когда ему сказали о смерти Малешкина. Любить Дея за это больше комбат не стал, но увидеть нечто живое в человеке, который рано или поздно тебя подведет под монастырь, было хотя бы занятно. А то совсем грустно помирать, зная, что ты загнулся по велению существа, не только лязгающего голосом, как гусеничный трак, но и одушевленного примерно в той же степени.

Полковник хотел посадить на машину Малешкина одного из безлошадных лейтенантов-танкистов, но Беззубцев его опередил, своей властью назначив командиром расчета Домешека. Наводчик был, конечно, недоволен, но это никого не волновало. Полковнику комбат хмуро сообщил, что у самоходов — артиллерийская специфика, и от танкиста не будет никакого толку, а сержант Домешек — бывалый вояка, с подготовкой едва не офицерской. Что бывалого вояку погнали из офицерского училища за раздолбайство, а если честно — за упорное нежелание становиться командиром, знали в батарее все. Ну, покантовался человек в тылу после госпиталя, с кем не бывает. Что Домешек сам танкист и в госпиталь угодил прямиком из «тридцатьчетверки», тоже было известно. Об этих интригующих подробностях комбат докладывать не стал. Они полковника не касались. Комбату не нужны были чужаки на батарее, и все тут.

Жить батарее Беззубцева оставалось всего ничего, пару дней буквально.

Тридцать первого декабря 1943 года, когда обе воюющие стороны потихоньку готовились к негласному короткому перемирию в районе полуночи, измученный полковник, третий месяц не вылезавший из танка и сам чудом живой, задумал испортить немцам праздник. Танкисты сидели в редком лесочке, где из последних сил ковыряли землю, чтобы сгрудиться вокруг печек в ямах под машинами. Тем временем немец жировал в хорошо сохранившейся деревне и еще имел наглость вести оттуда беспокоящий огонь. Взять деревню прямо сегодня приказа сверху не было — действуйте, сказали, по обстановке, понимаем ваши стесненные обстоятельства… Но тут поневоле сам захочешь поменяться с противником местами. Вот сейчас, пока еще светло, выгнать ганса на мороз, и пускай там бродит, к ночи только очухается, авось до следующего года назад не сунется.

Беззубцеву эта затея не понравилась с самого начала. Полк остановился в лесу не из любви к природе: чтобы нормально двигаться вперед, не хватало боеприпасов, топлива, пехоты, а главное, элементарных человеческих сил. 193-й отдельный танковый мог сейчас называться полком только на бумаге, которая все стерпит, и держался на честном слове. Выбить немца из деревни еще сумеем, чисто из вредности, а вот если дальше дело пойдет наперекосяк, резервов уже никаких. А на войне что угодно может пойти наперекосяк в любой момент, тут-то нас и расчихвостят… Но лезть под машину и встречать там Новый год с печкой в обнимку комбату тоже не улыбалось.

Когда ему сказали, что никто на этот раз не гонит самоходов в атаку, а напротив, их задача — скрытно уйти на фланг и работать, почти не высовываясь из леса, по заранее разведанным целям, а потом уже по всем, кто подвернется, Беззубцев прямо удивился.

Атака не задалась с самого начала: едва наши двинулись, повалил густой снег, да такой, что аж стемнело. Если мы ни черта не видим, то немцам и того хуже, решил Дей, и знай погонял своих. Обе стороны почти одновременно открыли беспорядочную пальбу в молоко, имевшую чисто психологический смысл: немцы все больше дурели, наши все больше зверели. Дей очень надеялся на такой эффект, почему и приказал, не считаясь с пустой тратой боекомплекта, вести массированный огонь с хода. Полный вперед и побольше шуму, а упремся — разберемся. На важность стрельбы с хода обращал внимание танкистов сам Верховный Главнокомандующий, который в наведении шухера кое-что понимал.

Единственным, кто точно знал, куда стрелять, был Беззубцев — однако и его батарея, в свою очередь, выглядела для немцев единственной мало-мальски понятной мишенью. По ней сразу начал садить «ванюша», но быстро заглох: немцы не озаботились перетащить миномет, а он у Беззубцева стоял в списке целей номером первым.

Отстрелявшись, батарея ушла на запасную позицию и там замерла, безуспешно пытаясь выудить из танкистов хоть какие-то свежие целеуказания. Впору было выбираться из леса и ползти к деревне. Но там творилось черт-те что: «тридцатьчетверки» уже ходили у немцев по головам, а орудийная пальба становилась только злее. Кто же знал, что именно тогда, когда нам это было совсем не надо, в деревню вперлась колонна немецкой бронетехники. Танкистам Дея оставалось только развивать успех, не сходя с места: куда ни стрельни, отовсюду лезет противник, а дистанции такие, что разница в бронепробиваемости не играет роли. Лишь бы снарядов хватило. Самым трудным в круговерти и неразберихе было не поубивать своих.

Беззубцева позвали на подмогу, когда он уже весь извертелся: и лезть в деревню не пойми с какого края было неразумно, и сидеть дальше в лесу глупо. Комбат вывел машины на поле, и тут же в батарею едва не врезались две «Пантеры», ехавшие в обход деревни и сослепу заплутавшие.

Будь столкновение лобовым, еще бабушка надвое сказала бы, у кого сегодня праздник. Тот же Домешек, увидав перед собой какую-то непонятную черную кучу, саданул бы в нее болванкой, не раздумывая, — а потом хоть трибунал. Но танки зашли откуда не ждали, сбоку по широкой дуге — там их вроде бы заметили, но вроде бы приняли за наших и вроде бы доложили, мол, кто-то мимо ковыляет, но вроде бы доложили непонятно кому… Немцы, точно зная, что друзей у них здесь нет, едва наткнулись на батарею, разбираться не стали, достойная ли это цель, а принялись лупить самоходкам в борт на пределе скорострельности и за какие-то полминуты сожгли всех напрочь — никто даже не выпрыгнул.

Ледяная тьма ждала артиллеристов.

А во тьме их ждало много такого, чего они не хотели бы знать.

Попади Малешкин «на карты» в другой компании, он бы долго не мог понять, что тут к чему, да и не хотел бы — носился бы, стрелял, побеждал и погибал. Саня еще не навоевался, ему только-только предстояло войти во вкус настоящей боевой работы. И вдруг такие волшебные условия: знай себе бей фашиста да в ус не дуй. Красота — тепло, уютно, чисто, после выстрела никакого задымления в машине, есть не хочется, курить не хочется, ничего не хочется, только воевать. Одна неприятность: даже успешный бой завершался прыжком во тьму. Просто, если тебя не убили, это было не больно. Но притерпеться к ожиданию нового боя во тьме оказалось можно. Тем более в хорошей компании.

Как раз компания и растрясла Саню, заставила очнуться.

Домешек, Бянкин и Щербак навоевались в земной жизни, мягко говоря, до отрыжки. Нет, там-то они готовы были идти до Берлина, но здесь… Здесь больше всего беспокоили два вопроса: куда их, собственно, угораздило, и какая чертовщина с ними «на картах» творится. О самом главном и жутком — что они за выродки такие, которым места нет на Небесах, — говорили редко, полунамеками и шепотом. Сначала надо разобраться, в чем вообще дело.

Щербаку очень не нравилось, что, стоит ему попасть за рычаги, как он превращается в безмозглый придаток машины. Домешек прилипал к панораме, Бянкин знай себе кидал снаряды в пушку. У них не было ни секунды передышки, ни мгновения задуматься — они просто воевали.

— Но ведь надо воевать. Наши же дерутся! — сказал Саня.

— Это правильно — согласился Домешек. — Но я как-то привык воевать своим умом. И ты, лейтенант, тоже. Одно дело — приказ. Совсем другое — как мы его выполним.

Саня вспомнил, как его заклинило на ровном месте, когда надо было отъехать хотя бы метров на двадцать, и призадумался.

В следующем бою они попытались самую малость оглядеться трезвым глазом и начать действовать осознанно. Получалось не очень. Попав «на карту», экипаж будто пьянел. Там все было хорошо. Все было как надо.

Только во тьме все было плохо.

Прошло, наверное, с полсотни боев, прежде чем Малешкин пересилил нестерпимое желание «поехать вон туда» и отдал приказ двигаться в другую сторону, где позиция была очевидно лучше.

Щербак очень хотел его послушаться, но не сумел. Руки не подчинились, сказал он потом. Машина покатилась именно туда, куда настойчиво указывала невидимая стрелка в Саниной голове — и там самоходку немедленно прихлопнули. Это оказалось последней каплей.

В следующем бою Домешек, скрипя зубами и временами кусая себя за кулак, пролез к Щербаку и попытался схватиться за рычаги. Механик такого прямого указания на свою слабость не вынес — то ли зарычав, то ли застонав, он дал по тормозам, и самоходка замерла.

— Ребята! — заорал Щербак. — Я смог!

Тут их сожгли, и этот болевой шок окончательно высвободил экипаж.

В начале следующего боя Бянкин открыл верхний люк и высунулся наружу. И вдруг захохотал.

— Мишка! — позвал он. — Ты только посмотри!

Домешек выставил наверх голову и тоже заржал.

— Да что у вас там? — спросил Саня.

Он уже взялся за защелку своего люка, но было как-то боязно. Мало ли, чего ребята смеются. Может, им смешно, а тебе покажется страшно. А бояться младшему лейтенанту Малешкину надоело — страха он наелся досыта.

— Не поверишь, что у нас там, лейтенант. Громыхало у нас там.

— Чего — громыхало?!

— Ну вот такое Громыхало. Из деревни Подмышки Пензенской области!

Малешкин выпрыгнул из люка, будто на пружине. Когда горят, и то не всегда так выскакивают.

— Здрасте, товарищ лейтенант! — обрадованно приветствовал его маленький солдатик.

— Откуда он тут? — Саня обернулся к Домешеку.

— Спроси чего полегче, лейтенант.

— Давно здесь сижу, — сообщил Громыхало.

— А ты почему там, — Саня ткнул пальцем в небо, — с нами не говоришь?

— А это где? — удивился Громыхало и посмотрел вверх.

И тут наконец-то вся компания как следует огляделась по сторонам.

Через оптику и смотровые щели этот мир выглядел немного странно, а сейчас, чистыми глазами, видно было: он попросту ненастоящий. Словно его нарисовали. Нарисовали прекрасно — ярко, четко, достоверно. Красиво сделали.

В наушниках у Сани бубнил комбат, и толкал в затылок неведомый местный кукловод, повелитель марионеток, да так настойчиво, что руки невольно подергивались, но Малешкину впервые было все равно.

— Кино, — только и сказал Бянкин, провожая взглядом уходящую вперед батарею.

— Кино, — Домешек кивнул. — И немцы.

Громыхало сидел на корме машины, как приклеенный, и когда в самоходку попадало, ничего особенного не чувствовал, только дергался поначалу, а потом вообще привык. Никуда он после гибели машины не возносился, а так и торчал на обугленной броне, пока «зверобоя» не кидало на следующую карту, где тот становился вдруг новеньким и опять шел в бой. Солдат пытался стучаться прикладом в люки, но те оказались заперты, и никто изнутри не отзывался. Еще немного, и Громыхало свихнулся бы от тоски и одиночества. Он был уверен, что угодил в преисподнюю.

— Не дури, — посоветовал Бянкин. — Мы за правое дело сражались, нам в аду не место.

— Может, до того нагрешили, — буркнул солдат.

— Война все списала, — отмахнулся Домешек.

— Тогда где мы? — спросил Саня. — Если мы не в аду, то получается, это такой специальный рай для танкистов?

— Ну его к чертовой бабушке, такой рай! — крикнул из машины Щербак.

— Каждому воздастся по вере его! — напомнил Домешек и подмигнул Сане.

— Да я… — крикнул было Щербак и умолк. Задумался.

— Вот дураки-то, — сказал Бянкин и полез обратно в машину.

— Ты сам-то понял, чего сказал, Мишка? — спросил Саня, чувствуя, как покрывается холодным потом. Хотя мертвые вроде не потеют, но ощущение было именно такое.

— Ну, лейтенант, ты же первый был против религиозной постановки вопроса. Сам говорил — здесь что-то другое. Припоминаю по этому поводу один анекдот. Приходит Абрам в синагогу…

— А если — по вере?.. — вырвалось у Сани. — Вот оно! Чего я видел в жизни кроме войны? И во что верил? Я победить хотел фашистов! Только боялся, что меня с машины снимут, каждую минуту боялся… Да я на войне по-настоящему всего день прожил — и тут меня срезало! Один бой — и готов Саня Малешкин! Когда мне было в себя поверить?! Ну вот, какая вера, такой и рай! Недоделанный, игрушечный!

Наводчик глядел на Саню усталыми грустными глазами.

— Не бойся, лейтенант. Это все вообще не по правде, — сказал он наконец.

— Почему?!

— Потому что… Иногда я вспоминаю, как ты погиб. И вдруг вижу, что все не так. Я прекрасно помню, что ты остался жив-здоров, это меня убили.

— Как — тебя… — буркнул Саня. — Почему — тебя?

— На войне как на войне, лейтенант, — Домешек криво усмехнулся. — Только дело было не зимой, а летом. Та же самая история: мы проскочили в деревню по краю поля, под прикрытием дыма, ты бежал перед машиной, потому что Щербак… Растерялся. Все в точности, но летом. И мы сожгли два «Тигра». Второй успел перебить нам гусеницу, машина на заднем ходу разулась, мы залегли вокруг нее, отстреливались. А потом Громыхало сцепился врукопашную с немцем, который вылез из-за хаты с «фаустом». Я побежал на помощь, убил немца, и тут меня из пулемета… Очень больно.

Подождал, все так же устало глядя на Саню, и добавил:

— Вы меня очень хорошо похоронили, спасибо, я был тронут. Честное слово.

— Хорошая Мишке досталась земля… — пробасил из машины Бянкин.

— Мягкая, как пух… — прошептал Саня.

На глаза навернулись слезы. Малешкин шмыгнул носом и отвернулся.

Через несколько дней Сане удалось поговорить с Пашкой Теленковым. Не обменяться данными, а именно по-человечески поговорить. Их самоходки как раз встали рядом в засаду… И так остались стоять.

Теленков чувствовал себя терпимо, просто «устал от всего этого». Он еще не пробовал высунуться из машины, но, к счастью, уже научился владеть собой и подчинил экипаж. В разговоре открылось нечто странное: во-первых, Пашка своего экипажа не знал, это оказались какие-то совершенно новые для него люди, во-вторых, и не люди вроде. Послушные, но бесчувственные куклы с пустыми глазами. Теленков на войне навидался трупов — так эти и на мертвецов не были похожи. Куклы и куклы. И слава богу, все лучше с игрушечным экипажем, чем с неупокоенным.

— Я их крестил поначалу! — сказал Пашка, смеясь. — Перекрещу — и жду, чего будет. А им хоть бы хны.

Насчет идеи рая для танкистов Теленков высказался нецензурно. Но признавать себя в аду тоже не хотел.

— Про чистилище слыхал? — подсказал Домешек, хитро щурясь.

Идею чистилища Теленков отверг: это заведение ему представлялось чем-то вроде запасного полка.

— Ладно, вылезай, — сказал Малешкин. — Хоть посмотрим на тебя. Ничего не бойся, мы рядом.

В земной жизни он не стал бы так запросто командовать, что Теленкову делать и чего не бояться, но прежнего Сани Малешкина уже не было.

В командирской башенке открылся люк, высунулась голова.

— Ого! — сказал Теленков.

С соседней машины ему дружно помахали руками.

Теленков огляделся, снова сказал «Ого!», тут заметил Громыхало и вылупил глаза.

— А это что? — спросил он.

— Это наш десантник Громыхало, — объяснил Домешек. — Его никто не звал, он как-то сам прилип. Сидел на броне черт знает сколько боев подряд.

— Бедняга, — сказал Теленков. — Я бы помер.

— Да мы и так померли, — обрадовал его Саня. — Чего уж теперь волноваться.

— Это понятно, — Пашка слегка поморщился. — Я в переносном смысле. Делать-то что будем?

— Пока не знаю, — честно признался Саня.

— А наши дерутся…

Вдалеке грохотал бой. Наши прорвались к немецкой базе.

— Зимина сожгли! — Пашка дернулся было назад в машину.

И машина дернулась вместе с ним.

— Да погоди ты! Ну сожгли и сожгли, сколько он уже горел? Сто раз.

— Тоже верно, — согласился Теленков. — Просто неудобно как-то.

— Ты устал воевать, ты о госпитале мечтал, чего теперь здесь суетишься?

— Да не устал я, просто чувствовал, вот-вот убьют, а деваться некуда, — объяснил Теленков. — Нервишки разгулялись, вот я и ныл о том, как хорошо в госпитале…

— Отсюда точно деваться некуда, — сказал Саня. — Но и воевать не обязательно.

— Это ты не слышишь, как нас с тобой комбат матом кроет.

— Прекрасно слышу. Ну и что? Пашка, тут все неправильное, ненастоящее.

— И сами мы какие-то ненастоящие, — ввернул Домешек.

Теленков поглядел на него очень внимательно.

— Поэтому нас и в рай не пускают, — высказал Домешек то, о чем все побаивались говорить. — Да чего там, для нас даже в аду места нет!

— Бабушкины сказки, — Теленков отмахнулся.

— Все равно здесь война не взаправду, — убежденно сказал Саня.

— Так я и спрашиваю: делать-то чего?

— Давай ее похерим для начала, эту игрушечную войну. Наплевать, кто в нее играет, бог или дьявол. Похерим, а там видно будет.

Теленков пожал плечами.

— Толку-то…

— А вдруг, если мы упремся, игрушка сломается? — ляпнул Домешек.

— Во дураки-то! — сказал Бянкин с неким даже восхищением.

Уговорить Теленкова больше не воевать оказалось неожиданно трудно: очень он не хотел подводить комбата. Малешкин тоже не желал Беззубцеву никакого зла, просто был уверен: если всем вместе «упереться», что-то может произойти в этом понарошечном мире, от чего всем станет лучше, и комбату в первую очередь.

Легко поддался Зимин, которому надоело гореть. В прежней жизни его подбили только раз, зато с одного снаряда насмерть, и теперь «на картах» он любое попадание в свою машину переживал мучительно, все не мог привыкнуть.

Чегничка колебался. У него были какие-то идеи насчет всего происходящего, которыми он не спешил делиться. Кажется, он побаивался, что, если проявлять свободу воли, станет только хуже.

Комбат Беззубцев вообще не понял, чего от него хотят. Комбатом здесь управлял железной рукой не только кукловод, но еще и полковник Дей, суровый военачальник. Выбраться из-под такого двойного гнета было очень нелегко. На предложение высунуться из машины и поговорить, комбат ответил: трепаться после войны будем.

Пообщаться с командирами танков пока не удавалось. Танки ездили закрытые по-боевому, переговаривались односложно. Сдружиться с танкистами Дея в прежней жизни никто из самоходов не успел, даже фамилий толком не знал, и было подозрение, что там не только экипажи, но и командиры — куклы.

Так или иначе, со следующего боя экипаж Малешкина начал бессовестно «дурить», как это называл комбат, Зимин — «пропадать», а Теленков — «халтурить». Да и Чегничка не лучшим образом вел себя. Вроде бы все в наличии, а никого не докличешься. Вялые и неисполнительные, еле ездят, лениво постреливают. А то просто замаскируются — и нету. Благодаря низкому профилю, СУ-100 пряталась отменно: не видать, пока буквально не наткнешься на нее, а тут еще, как нарочно, у всех появились маскировочные сети.

Наконец в один прекрасный день батарея просто встала и никуда не поехала. Мы, сказали, будем охранять базу. Отличная ведь идея. Вы там давайте, катайтесь по карте. А мы тут спрячемся, и если что, граница — на замке. И не беспокойтесь за нас.

С несчастным Беззубцевым случилась истерика. Он натурально потерял самообладание: принялся ездить от машины к машине и пытаться их толкать, как будто они от этого сдвинулись бы с места. Да не тут-то было. Самоходка не танк, чтобы толкаться, ствол впереди торчит, мешает. Озверевший комбат, себя не помня, распахнул люк и выскочил наружу…

И увидал, как с машины Малешкина ему улыбаются и машут.

Малешкин рассчитывал на одно, а вышло совсем другое. Саня надеялся, что Беззубцев, взрослый и мудрый, сразу поймет смысл «заговора лейтенантов» (так обозвал их предприятие ехидный Домешек), и если не возглавит его, то хотя бы присоединится. Увы, у комбата было свое видение долга и ответственности. Он вроде бы очень быстро понял, куда их занесло и что тут творится. Осмотревшись по сторонам, он признал, что это все декорация и даже — Саня и слов таких не знал, — «профанация и порнография».

Но воевать-то надо, сказал он.

Саню он этим выводом просто огорошил, тот только глазами захлопал. Теленков и Зимин беспомощно развели руками. Чегничка сидел на своей башенке и явно ждал, чья возьмет.

Несколько минут они препирались, но комбат был неумолим. Нельзя оставлять танкистов без поддержки, говорил он. Нехорошо так. Неправильно. Пускай тут все неправильно, но смотреть, как наши горят, еще хуже.

Что интересно, Беззубцев обмолвился: полковник Дей умер от ран летом 1944-го. То есть они успевали вести какие-то внеслужебные разговоры, и это Саня запомнил. Куклы так не поступают. Значит, Дей был живой. Ну, в смысле, такой же, как он. И нечто странное в его хозяйстве происходило: иногда танки начинали «разбредаться», это и Беззубцев видел, и Саня недавно заметил какие-то необъяснимые маневры.

— Если у него там одни куклы, может быть, полковник устал, — предположил Домешек. — Не справляется с ними со всеми.

— Ну так поможем ему, — сказал комбат. — Надо помочь, сами видите.

— Наоборот! — воскликнул Саня. — Мы ему поможем, если будем мешать! Тогда здесь все остановится!

— Тогда немцы будут просто убивать нас, ты об этом не подумал?

— Перестанут рано или поздно, — упрямо заявил Малешкин. — И все кончится!

— Сан Саныч, друг мой, — сказал комбат. — Мы теряем время. Кончится тем, что сюда примчится сам полковник и спросит, в чем дело. Он и так уже на стенку лезет… И всем будет очень стыдно…

— Пусть приедет! Пусть откроет люк и выглянет! Пусть увидит, что тут все нарисованное!

— Молчать!!! А вам, Сан Саныч, будет стыдно в особенности. Полковник тебя представил к Герою, а ты…

— Да не хочу я быть Героем! — заорал Саня. — Я человеком хочу быть!

И скрылся в люке. Он понимал, что разговор окончен.

— Мы тут болтаем, а наши там умирают, — просто сказал комбат. — Сами знаете, умирать очень больно. По коням, ребята.

Четыре машины ушли вперед — выручать наших, пытаться вытянуть безнадежный бой. Саня остался на месте. А потом медленно тронулся следом.

Все погибли.

В следующем бою Саня впервые покончил с собой.

«Заговор лейтенантов» проваливался на глазах. Батарея снова воевала, пристыженная комбатом, и Малешкин ничего не мог никому доказать. А стоять в стороне, когда твои боевые товарищи дерутся…

Саня просто вышел из игры: покинул бронекорпус и уселся на маску пушки. Разбирайтесь, сказал, без меня.

Невидимый кукловод дергал за ниточки. Ругался комбат. Рядом переживал Громыхало. Снизу упрашивали вернуться Бянкин и Домешек. Саня не реагировал. Машина неуверенно ползла по карте — без командира ей было трудно. Мимо проскакал легкий немецкий танк-разведчик, жахнул, почти не целясь — и Саню разнесло в клочки.

Он умер с облегчением.

Ребята страшно обиделись, потому что мелкий немчик в итоге самоходку заклевал. Носился кругами и долбил, пока не задолбал.

Мне все равно, сказал Малешкин.

Он губил себя и машину бой за боем. Он потерял страх и ощущение боли. Ему действительно стало все равно, не на словах, а на самом деле. Разве что случаи самоубийства иногда веселили.

Шикарная была гибель, когда он только высунулся из башенки, и тут ему болванкой снесло голову. Так и свалился на Домешека — без головы.

Или вот тоже неплохо — стоял на броне в позе Наполеона, сложив руки на груди: — взяло, да просто сдуло Саню Малешкина, а на машине ни царапины.

Много было всякого забавного.

Экипаж ругался: оказалось, что без командира ребятам заметно труднее противостоять кукловоду. Они бы сами вылезли из машины — и пропадай, моя телега, все четыре колеса, — да теперь сил не хватало. Вдобавок, у них перед глазами не маячила карта поля боя с цветными значками и сигналами «внимание на такой-то квадрат» — это полагалось только командиру. Без подсказок кукловода экипаж был тут вроде слепых котят, а слушаться кукловода означало снова стать марионеткой. Ребята мучились, Саня изводил их и себя заодно, но держался стойко. Он не хотел во всем этом участвовать.

Потом на броню кое-как выполз Домешек, за ним вскоре Бянкин. И Щербак приспособился спать за рычагами, ну, не по-настоящему, но как бы отключаться.

А потом Малешкин заметил, что опять Зимин пропал куда-то. И Теленков не спешит. И Чегничка не туда заехал.

И странное творится с нашими танками. Вроде бы воюют, а приглядишься — катаются. На прогулку выехали, понимаешь. Дурака валяют.

Саню еще убить не успели, когда рядом остановилась машина Беззубцева, и голос комбата очень мягко произнес:

— Сан Саныч, у меня к вам просьба.

Старик наш сдает, говорил комбат. Ты не думай, я многое понимаю и кое-что знаю. Уж побольше твоего. Полковник все это время, с самого начала, чего-то мудрит со своими танкистами. А еще у старика очень сложные отношения с тем, кого вы зовете кукловодом, с этим местным божком…

Саня сидел на башенке и молча слушал. Рядом торчали из люков Бянкин с Домешеком, на корме примостился Громыхало, но комбат словно не замечал лишних ушей. Да и говорил он вроде бы с одним Малешкиным, а на самом деле — обращался ко всему мятежному экипажу.

Давайте понимать, что полковник Дей самый опытный из нас, говорил комбат. У него свои идеи насчет всего этого, и свои методы. А еще на нем громадная ответственность — и сплошные куклы в подчинении, человеческим словом не с кем перекинуться. И если мне было в десять раз труднее очнуться, чем вам, то ему в сто раз труднее, чем мне. Но я знаю, он давным-давно очнулся. И он пытается сделать что-то. Пытается как может. Из последних сил. Свой экипаж и еще девять командиров с экипажами — одни куклы, да вы представьте, каково ему!

Давайте и мы из последних сил будем делать то, что сейчас нужно полковнику, сказал комбат. Давайте верить ему. Просто чтобы у нас была чистая совесть. Когда он сломается, мы увидим. Если он выиграет, мы тоже увидим. Я думаю, осталось недолго. Тут что-то происходит.

Короче, давайте еще немного повоюем.

Саня неуверенно теребил провод шлемофона. Он, честно говоря, здешнего полковника Дея видел фанатиком боя, убежденным, что попал в «рай для танкистов». Или в ад для танкистов, разницы никакой. Слова комбата поколебали его уверенность. О том, что запертый в своем КВ полковник оторван ото всех и сражается с богом нарисованного мира в одиночку, пытаясь расшевелить кукольные экипажи и чего-то добиться от них, Саня раньше не думал.

— Я ведь надеялся, что он приедет к нам и вылезет из машины… — сказал Саня. — Он бы увидел, что не один такой. Почему вы не захотели?..

— Ничего бы он не увидел, — сказал комбат, опуская глаза.

Повисло неловкое молчание. Слышно было, как вдалеке начали долбить танки Дея.

— Я думаю, чего-то со стариком вышло неправильно, еще когда его в первый раз бросило сюда из тьмы. Что-то сломалось… Не знаю. Сам понимаешь, Сан Саныч, где война, там всегда неразбериха, и обязательно что-то пойдет наперекосяк. Или наоборот, это мы с тобой поломанные и неправильные, а с полковником все так, как должно здесь быть…

— Он не может открыть люки? — быстро спросил Саня. — Но если хорошо приглядеться, то и через смотровые приборы…

— Он управляет боем только по карте. По такой же карте, что у тебя перед носом, понимаешь?

— Мама родная… — прошептал Домешек.

— И еще он кое-что видит глазами своих командиров, но…

Снова пауза, и комбат по-прежнему разглядывает сапоги.

— Я нащупал его там, во тьме, — сказал Беззубцев и наконец-то поднял взгляд на Саню. В глазах комбата была гордость. Гордость и боль.

— Мы поговорили… Для полковника вся разница между тьмой и боем — что здесь не холодно и что он видит карту. В остальном полковник слеп. Я не представляю, как мы умудряемся побеждать раз за разом, но у него получается. Заметили, что мы стали побеждать все чаще? Даже когда вы, Сан Саныч, хулиганите? Да и товарищи ваши… Так или иначе, старик почти что отнял танкистов у кукловода. Сначала он просто надеялся смотреть их глазами. А теперь в каждом танковом командире сидит частичка полковника Дея.

— Так пусть в начале боя… Нас же выбрасывает рядом всех! Из любого танка видно, как я на броню вылезаю!

— Не видно нас. — Беззубцев покачал головой. — Ни тебя, Сан Саныч, ни кого еще.

— Нас что, нет?! — спросил Малешкин, холодея.

Комбат равнодушно пожал плечами.

— Есть мы, нет нас… Так или иначе, для куклы этот мир — настоящий. Вспомни: мы тоже не очень понимали, в чем дело, пока не высунулись из люков. Пока сами были не лучше кукол. Вчера я стоял на броне, глядя в дуло «тридцатьчетверки». Кукла не видела меня через прицел. Зато, по словам Дея, была чудесная погода, легкий ветер шевелил траву, по небу бежали облака… Все понятно, Сан Саныч?

— Кто мы?!

— Это не имеет значения, — твердо сказал комбат. — Мы те, кто мы есть. Я, например, все еще твой командир батареи. Ты хотел быть не героем, а человеком, верно? Ну вот и будь человеком, дорогой мой посмертный герой! Кончай дурить. Помоги старику. Мало ли… Вдруг у него что-то получится.

Саня молча глядел на комбата.

— Надо помочь, лейтенант, — проворчал Бянкин.

— Помолчи, Осип! — прикрикнул Домешек. — Что ты понимаешь? Что ты видел?! У тебя-то карта не висит перед носом… И башку тебе болванкой не сносило. У лейтенанта свои трудности. Пусть думает.

— Дураки вы все, — сказал Бянкин. — Ну чего тут думать-то?

…А теперь они сидели на броне и ждали, чем все это кончится. Вокруг не было никого, только неподалеку за кустами едва угадывалась замаскированная машина комбата. Танки куда-то разъехались и тоже затаились. Громыхало давно скрылся в холмах за кормой.

И вдруг будто в глазах потемнело.

— Ну вот и допрыгались, — в голосе Щербака звучало злое веселье. — Если что, прощай, лейтенант. И вы, ребята, прощайте!

Малешкин крепко сжал зубы. Нарисованный мир бледнел, краски тускнели, детали сливались. Трава стала ровным зеленым ковром, кусты и деревья — размазанными пятнами, словно кто-то прошелся по картине мокрой тряпкой.

Машинально Саня поднял руку к глазам — и застыл.

— Вот так, лейтенант, — сказал рядом полупрозрачный Домешек. — Это не карту уничтожают. Это нас стирают с карты.

Саня посмотрел на него сквозь ладонь.

— Хоть ты-то догадался, кто мы? — спросил Малешкин уныло.

Страха особого не было, тоска одна. И досада, что никто тебе ничего не в состоянии объяснить.

— Те, кого можно стереть, — хмуро отозвался наводчик. — Значки на бумаге… Рисунки… Герои из книжки… Тьфу!

Стало трудно говорить. И вроде как дышать трудно. Мы исчезаем, понял Саня. Ох, до чего обидно…

Сколько раз он «на картах» нарочно подставлялся под снаряд — так это было по своей воле. Сколько раз его убивали — но в бою. А теперь, когда Малешкина бесцеремонно стирали, будто криво написанное слово с классной доски… Такой обиды он раньше не знал.

— Давай лапу, что ли, — медленно, глухо проговорил Домешек. — Пока я ее вижу еще.

Рукопожатие вышло крепким, хотя сквозь него виднелись заклепки на броне.

— А машина — почти как настоящая… — прошептал Саня.

Он вспомнил прежнюю свою, настоящую машину, убившую двух «Тигров», и в груди разлилось тепло. «Ух, как мы тогда с ребятами…

И пускай комбат подначивает насчет „посмертного героя“ — с тех пор, как я умер, мне это совершенно все равно. Кому интересно, кто ты после смерти. Главное — что я успел, пока был живой. Короткая вышла жизнь, зато есть чем гордиться. Можно было сделать лучше, конечно, и больше. Но мне просто не повезло, я не успел. Долго не везло сначала, потом не повезло в конце. Но пока была возможность, я Родине нормально послужил.

Я — человек, — подумал Саня. — За кого бы меня ни держали здесь, я — человек».

— «Я ЧЕЛОВЕК», — подумал он громко, в полный голос.

— «Я ЧЕЛОВЕК», — отозвался Домешек.

— «Я ЧЕЛОВЕК», — поддержали Бянкин и Щербак.

— «Я ЧЕЛОВЕК», — донеслось отовсюду.

И что-то странное произошло.

— А машина — как настоящая… — сказал Саня.

— С любовью, значит, рисовали, не то что всякие кустики… Ты чего, Осип?

— Глянь-ка туда. И ты, лейтенант.

Из полуразмытой грязной кучи, в которую превратились кусты, торчала корма самоходки Беззубцева. На ней стоял комбат, уперев руки в бока, и недовольно озирался.

И машина, и комбат были такие взаправдашние — аж глаза резало.

Саня толкнул в плечо Домешека.

— Ты меня видишь?

— Отставить помирать, лейтенант, — наводчик усмехнулся. — Что за чертовщина опять?

Они снова были здесь и чувствовали себя живее всех живых. Только мир вокруг потускнел и размазался. Зато машины и люди — наоборот, стали ярче и четче. Как будто карта отступила в тень, а батарею Беззубцева на ней подсветили яркими лампами.

— Ольха, с вами будет говорить Орел, — послышался сухой мертвый голос.

Саня с трудом поборол желание встать навытяжку.

А в эфире знакомо проскрежетало:

— Малешкин!

Полковник Дей был словно тяжелораненый или больной, которому говорить скучно, и делает он это через силу, по обязанности.

— Видишь его, Малешкин? Давай навстречу.

Саня посмотрел, куда указывала невидимая рука Дея, и увидел на карте, с той стороны, откуда выдвигался обычно противник, один-единственный значок. Тот медленно приближался. И был это не немец, а самая обычная «тридцатьчетверка».

— Извините, не понял, — смущенно пробормотал Саня.

— Ты все понял.

Саня кивнул. Угадал полковник: он просто стеснялся оказанной ему чести.

— По местам, ребята. Щербак, заводи!

И тут полковник вдруг почти весело, молодо крикнул:

— Давай, Малешкин! Жми, Малешкин!

И пропал.

И Саня нажал.

Машина весело бежала к центру карты. Под гусеницы ложился зеленый ковер, мимо пролетали мутные пятна кустов, домиков и сараев. Все это было похоже на декорацию в сельском клубе, даже еще хуже, но Саня поймал себя на мысли: никогда раньше он здесь не дышал полной грудью, никогда не был по-настоящему свободен, а вот именно сейчас — получается.

Малешкин осторожно сполз с брони, поставил ногу на зеленый ковер, сделал несколько шагов. С непривычки пошатнулся, взмахнул руками. Рассмеялся.

— Слезай, ребята, все нормально. Пойдемте разговаривать.

«Тридцатьчетверка» встала шагах в десяти от самоходки.

Распахнулся люк механика-водителя, из него выбрался парень в танкистском комбинезоне и бегом кинулся навстречу самоходчикам.

— Ребята! — крикнул он. — Давайте быстро! Сейчас тут все накроется!

— Чего — быстро? — спросил Малешкин.

— Там, за холмами, — парень махнул в ту сторону, откуда приехал Саня, — сейчас откроется коридор. Громыхало найдет его с минуты на минуту. Вы берете две машины, эту и Беззубцева, сажаете на них всех э-э… настоящих самоходчиков, и по коридору уходите с карты. Десантника своего подхватите по дороге. Ну, чего встали? Давайте, шевелитесь!

— А полковник Дей?

— Он за вами, он за вами, давайте в темпе! Говорю же, сейчас тут все развалится. Вы по сторонам поглядите! Дальше будет только хуже.

Малешкин глядел на него — и не верил. Весь этот парень был какой-то гладкий, сытый, ухоженный. И очевидно слабый физически для механика-водителя. Из люка вылез неправильно, не так мехводы это делают. Не танкист ты, подумал Саня, ох, не танкист. А кто?..

Парень метнулся было обратно к «тридцатьчетверке», но тут громадная лапа Бянкина ухватила его сзади за ремень.

— Ты чего?! — удивился «танкист».

— Не верим мы тебе, мил человек, — сказал Домешек с приторной ласковостью. — Больно ты похож на Рабиновича, который продавал вареные яйца по цене сырых. Это такой старый еврейский анекдот, — пояснил он, оборачиваясь к Сане.

— Говори, в чем дело! — приказал Бянкин, легонько встряхивая парня. Голова у того замоталась, как на одну ниточку пришитая.

— Да я сказал уже! Уходите с карты! Быстрее!

— А если не уйдем?

— Ну тогда капец вам! Отпусти!

— Оставайся с нами за компанию. Вместе поглядим, какой такой капец.

Парень захлопал глазами. Испуганным он не выглядел, скорее озабоченным и несколько растерянным.

— А что там про Рабиновича? — спросил Саня, нарочно не глядя на «танкиста».

— Ну, он покупает яйца по пять рублей десяток, варит и продает вареные по пятьдесят копеек штука. Его спрашивают: Рабинович, но что ты с этого имеешь? Ну как же, отвечает Рабинович, разве непонятно, я имею, во-первых, навар, а во-вторых — суматоху!

— Понял?! — неожиданно резко спросил Домешек «танкиста». Тот в страхе отдернулся, насколько позволяла железная хватка заряжающего. — Суетишься много, мил человек. А нас на хапок не возьмешь. Давай, рассказывай!

— А то положить его под каток… — донеслось из самоходки.

— Ну, Щербак, ты вообще зверь!

— Он с той стороны приехал, целоваться с ним, что ли…

Тут до «танкиста», видимо, дошло, что его принимают за провокатора.

— Ребята! — сказал он. — Все не так, как вы думаете. Вытащите меня отсюда!

— Чего? — изумился Бянкин.

— Вытащите меня отсюда! — требовательно повторил парень, глядя под ноги.

— В каком смысле? — спросил Домешек. — Душу из тебя вынуть, что ли? Это мы сейчас, это мы запросто…

Малешкин хотел уже вмешаться, а то вдруг экипаж и правда вздумает припугнуть «танкиста», да сгоряча перестарается… Но тут случилось удивительное.

Раздался странный чавкающий звук, и «танкист» исчез. Испарился. Остался только протянутый вперед пустой кулак Бянкина.

— Ничего себе… — буркнул Домешек.

Бянкин глядел на свою руку. Потом с тяжелым вздохом опустил ее.

Саня оглянулся на «тридцатьчетверку». Та стояла на месте, и вдруг из нее снова кто-то высунулся.

Малешкин не спеша пошел к танку.

Столько загадок, голову сломаешь, подумал он. Хлопотный выдался денек.

Из того же самого люка вылез невысокий мужчина. Этот был одет не по-полевому: хромовые сапоги, китель с большими погонами… И широченные лампасы на брюках. Повернулся спиной к самоходчикам и принялся шарить в люке.

Наконец он отыскал фуражку, надел ее и обернулся к Сане лицом. На погонах у новоприбывшего красовалось по шитой золотом звезде, а в петлицах — танки.

— Товарищ генерал-майор! — отчеканил Саня, бросая ладонь к виску. — Экипаж младшего лейтенанта Малешкина…

— Вольно, вольно, — перебил его генерал. — Так вот вы какой, Малешкин. Герой, герой… Рад познакомиться. Генерал Макаров.

Голос у генерала оказался смешной, почти бабий, зато таким удобно командовать в грохоте боя. Басом только на плацу распоряжаются, в бою — орут да визжат, иначе тебя не слышно… Ростом генерал вышел самый что ни на есть танкист, правда, в ширину пухленький, ну так не полковник, может себе позволить.

Вслед за Саней генерал сунул руку наводчику, сказал: «Так вот вы какой, Домешек…», и то же самое проделал с Бянкиным, чем здорово его смутил. Выглядел генерал очень довольным, едва не сиял.

— А Щербака куда дели?

— Туточки я, товарищ генерал!

— Чего же ты прячешься?.. Ну, здравствуйте, товарищи.

Генерал заложил руки за спину и покачался в раздумье с пятки на носок. Саня тем временем разглядывал награды на его кителе: незнакомые, какие-то не наши, похожие на значки, все с изображением танков.

— Не знаю, с чего даже и начать, — сказал генерал. — Лучше, наверное, с главного. Извините за этот нелепый спектакль. Но мы надеялись, вдруг вы уйдете с карты без лишних разговоров. Времени в обрез. Однако, как верно заметил сержант Домешек, вас на хапок не возьмешь. Тем не менее все, что вы слышали — правда. Вас ждет коридор там, за холмами. Берите две машины, сажайте всех своих и отправляйтесь. Как можно скорее.

Наступила тишина, по-настоящему мертвая — какая бывает только в мертвом мире, где даже воздух не шевелится.

— Все, что могу, — сказал Макаров, глядя Сане прямо в глаза.

И тут Малешкин поверил: этот пухлый дядечка с непонятными значками на советском кителе действительно генерал.

Вот здесь и сейчас, «на карте» — точно генерал.

— А полковник Дей?

— Нет. К сожалению. Он не сможет.

— Что с ним?! — почти крикнул Саня.

— Ничего, — ответил генерал сухо и донельзя понятно.

— Но я говорил с ним… После того, как все переменилось.

— Когда вы говорили, его существование уже заканчивалось. Он просто очень хотел с вами попрощаться, — сказал генерал, и опять Малешкин ему поверил.

— Они его все-таки стерли, — произнес Домешек голосом, напрочь лишенным выражения. — Вычеркнули.

Малешкин опустил глаза и сжал кулаки.

Генерал сдвинул фуражку на затылок и потер ладонью лоб. Потом шагнул к танку, забрался на броню и уселся на шаровой установке пулемета.

— Ну давайте, — сказал он. — Спрашивайте. Черт с вами, имеете право.

— Это — что? — Саня обвел рукой вокруг.

— Хм… В понятных вам словах — полигон. Для военной игры.

— Ну да, мы все еще воюем… — вспомнил Саня.

— Нет, мы победили.

— Правда?!

— В мае сорок пятого мы заняли Берлин. Девятого мая немцы капитулировали. Гитлер успел покончить с собой, но остальных гадов судили и повесили.

Малешкин почувствовал, что ноги у него словно ватные. Он тяжело привалился к крылу танка. Рядом — ф-ф-фух! — выдохнул, как проколотый мячик, Домешек. Бянкин просто сел на землю, или что тут вместо нее. Щербак расплылся в широченной улыбке, но, поглядев на остальных, тоже сник.

— Устали? — спросил генерал понимающе.

— Устали ждать, — сказал Домешек. — Спасибо за добрую весть.

— Воевать устали, — объяснил Малешкин. — Слава богу, слава богу… Неужели война кончилась. Я знал, что она скоро кончится. Но сорок пятый? Это долго. А-а, ладно… Счастье-то какое, ребята…

— А это точно? — вдруг спросил Домешек, пристально глядя на генерала.

— Видите? — тот показал на свои значки. — У меня никогда не будет таких славных боевых медалей, как у вас. Не успел заслужить. Кстати! Расчувствовался и чуть не забыл…

Он спустился вниз, сунул руку в карман кителя, достал оттуда что-то маленькое и блестящее.

— Пускай с опозданием, но Родина вас награждает. Поздравляю, товарищ Малешкин, с высоким званием Героя.

— Служу Советскому Союзу!

— Все, что могу, — буркнул генерал извиняющимся томом. — Ни документов, ни коробочки… Ну, да зачем вам это тут?

Экипажу он раздал ордена, точно так же добывая их из кармана, будто фокусник.

— А вот это, — сказал он, протягивая Малешкину медаль «За отвагу», — передайте десантнику Громыхало. Кстати, он уже нашел коридор и сейчас возвращается. Вы особо не тяните, двигайтесь быстрее.

Домешек непочтительно подбрасывал на ладони Красную Звезду и о чем-то думал.

— Много вопросов?.. — участливо спросил его генерал. — Хорошо. Вижу, без этого не уедете. Значит, мы создали полигон, и нам надо было его оттестировать… Проверить на работоспособность. Для этого мы запустили сюда технику с условными экипажами. И одному из наших товарищей пришла в голову идея… Смею вас заверить, он сурово наказан.

— Идея вызвать нас к жизни, — отчеканил Домешек. — Кто вы такие, черт побери?!

— Сержант!.. — прикрикнул Малешкин.

— Да ладно, — генерал отмахнулся. — Это же сугубо штатский человек, филолог, его даже из офицерского училища турнули.

Домешек поморщился.

— Никто не вызывал вас к жизни. Тут вообще жизни нет. — Генерал заметно посуровел. — И бессмертных душ здесь нет. Были задействованы только ваши имена. Поэтому не злитесь из-за полковника Дея, который с самого начала криво встал… Блин, да как же вам объяснить-то…

— Так кто мы?! — взмолился Малешкин.

— Герои, — жестко и емко ответил генерал.

И добавил:

— К сожалению. А то бы ничего этого не случилось.

— Не герои, — сказал Малешкин. — Я — человек.

— Я слышал, — процедил генерал, а глаза его улыбнулись, и Саня понял, о чем это он.

— Хотите быть людьми — будьте ими. Честно сказать, я вами горжусь. Да мы все гордимся. Вопрос в том, что мы не можем оставить вас на этой карте. И стереть вас с нее не можем. Грохнуть вас вместе с картой наверняка получится, но в нее вложено очень много сил и средств.

— Ага-а… — протянул Бянкин и едва заметно усмехнулся.

— Я бы на вашем месте не особо злорадствовал, товарищ ефрейтор. Вам драпать надо отсюда, пока есть возможность. Сегодня вас отпускают, завтра могут и передумать. Да поймите же вы все наконец! Здесь не рай для танкистов и не ад для танкистов! Здесь игра в танчики! И ее тестирование… ну, отладка заканчивается со дня на день. Пора запускать сюда людей. Проблема в том, что… Проблема в вас. Мы вас прошляпили. Пока мы соображали, отчего движок так глючит… У-у, блин!.. Мы пытались узнать, из-за чего у нас сбоит управление машинами — а это вы здесь набирали силу. Долго никто не верил — и у вас осталось время, чтобы стать еще сильнее и самостоятельнее. Потом мы уже предметно изучали вас. Доизучались… Вон вы теперь какие. Крутые, как яйца Рабиновича по пятьдесят копеек!

Генерал был недоволен, он уже почти кричал, и самоходчики в ответ привычно набычились. Фронтовики не любят, когда на них орут, пусть и по делу, а сейчас они вовсе не чувствовали за собой никакой вины.

— Мы придумали, как вам уйти, — сказал генерал, сбавляя тон. — Никто так раньше не делал, не пробовал даже… Может, и не получится ничего. Но уходить вам надо. Потому что есть и другие мнения. Например, все-таки оставить вас на карте как подопытных крыс и продолжить изучение. Очень, очень перспективно. Это открывает такие возможности… Золотые горы! Всемирная слава! Нобелевка в кармане! К счастью, некоторые считают это решение… Не бесчеловечным, нет, просто лежащим за гранью добра и зла. И пока «некоторые» не остались в меньшинстве — бегите отсюда. Сегодня здесь карта, завтра может оказаться клетка. Так понятно, сержант Домешек?

— А там что? — Домешек мотнул головой в сторону далеких холмов.

— Много разных миров. Не знаю, сколько вам до них идти. Не знаю, куда вы попадете. Не знаю, удастся ли эта авантюра вообще. Но если вы упретесь рогом и останетесь тут… Молитесь, чтобы у меня хватило пороху стереть карту. С подопытными не церемонятся, знаете ли…

Угрюмые самоходчики, обступившие генерала, переглянулись. И тут с «нашей» стороны послышался знакомый шум.

— Комбат едет, — буркнул Саня.

— Он все слышал, — сказал генерал. — И все понял. У вас есть шанс, его надо использовать. Я только одно еще скажу: пока люди помнят вас, пока в вас верят — вы что угодно сможете. И безумную затею с побегом отсюда мы сумеем провернуть только благодаря вам. Потому что вы, конечно, считаете себя людьми, но на самом деле вы — бессмертные герои…

Подъехала СУ-100, Малешкин увидел на броне комбата, Теленкова и Зимина. Из люка механика выглядывал Чегничка. А на корме привычно устроился Громыхало.

— Товарищ лейтенант!..

— Да все он знает! — оборвал солдата Беззубцев. — Сан Саныч! Заводи, поехали. Солдат покажет дорогу. А эти… Пускай идут…

И комбат сказал, куда надо идти тем, кто все это устроил.

Генерал даже не поморщился, напротив, усмехнулся.

— Какой сегодня день? — спросил вдруг Домешек.

— Двадцать второе июня две тысячи десятого года, — ответил генерал.

— Опять двадцать второе июня… Слыхал, лейтенант? Может, и правда, ну их к матери, пока снова не началось? — Бянкин отодвинул генерала плечом и зашагал к машине. Вслед за ним молча направился Щербак.

— Пойдем, наверное, Миша, — сказал Саня и взял Домешека за рукав.

— Много разных миров… Бессмертные герои… Как бы мне сдохнуть? — задумался тот. — Я устал, как собака. Я не хочу быть Вечным Жидом, мы так не договаривались.

— С вами будет целая компания Вечных Русских, — напомнил генерал.

— Да пошел ты, — сказал Домешек.

И пока Саня почти волоком тащил его к машине, успел через плечо детально объяснить генералу, куда тому идти.

Некто, назвавшийся «генералом Макаровым», сидел на шаровой установке пулемета Т-34 и обмахивался фуражкой, хотя здесь, «на карте», не было ни ветерка, да и воздуха не было.

Генерал пытался объяснить себе, что все идет хорошо, но чувствовал только усталость. Попробовал сделать доброе дело, а тебя за это мало того что с ног до головы обматерили, так еще и возненавидели замечательные люди. И сколько ни убеждай себя, что ты молодец, а осадок неприятный остался.

Ладно, наплевать, лишь бы они вышли из игры. Вышли из игры и в прямом, и в переносном смысле. Самозародившиеся боги из машины. Боги войны. Смешно — некоторые из них на полном серьезе думали, что боги это мы.

Нет, ребята, боги — это те, кого достаточно назвать по имени, а дальше они сами справятся. Кто бы мог подумать, что подходящие условия создаются так просто: выдуманный мир танков и несколько имен, тоже выдуманных, но культовых.

Вот точное слово — культовых. А мы дурочку валяли. А с культом не шутят.

Жаль, конечно, что стерли полковника Дея, любимого всеми героя. А вот, допустим, будь полковник таким же жизнеспособным, как Малешкин и компания? Подумать страшно, чего бы этот харизматический лидер наворотил на просторах Интернета со своими десятью танками. И нам еще за него отвечать, никто же не поверит, что он бог, просто маленький. Скандал на всю планету — и не объяснишь ничего… К счастью, команда Малешкина попроще. Они будут вечность блуждать по проводам и никому не помешают. Мы сто раз померли, а они все едут, болтают, хохочут над анекдотами, вспоминают войну… Хотя, конечно, есть крошечный шанс, что уже сегодня приедут они к каким-нибудь эльфам и дадут им шороху…

Ну, скоро узнаем…

Две СУ-100 катились к обрезу карты. В машинах и на броне сидели хмурые молчаливые самоходчики. Вход в коридор впереди выглядел круглой черной дырой.

— «Я человек», — подумал Саня.

— «Я человек», — дружно кивнули все остальные.

Машины нырнули в дыру.

— Вот это красота… — завороженно протянул Малешкин.

Вокруг были звезды. И впереди, и сверху, и под гусеницами — звезды без числа, выбирай любую. Малешкин не чувствовал движения машины, но точно знал, что она мчится с беспредельной скоростью и легко за короткий срок долетит куда хочешь.

— Пожалуй, — сказал Домешек, — я все-таки немного побуду Вечным Жидом, черт с вами со всеми!

И рассмеялся. Как в старые добрые времена.

— Домой заедем? — крикнул Малешкин. — На Землю? Или ну ее пока?..

— Давай лет через сто! — ответил комбат. — Все равно у нас там никого знакомых не осталось. И игрушки эти их нынешние мне не нравятся. Пускай вырастут чуток, поумнеют.

— Согласен. Ну, с какой начнем?..

— Погоди, я ищу! — Комбат внимательно глядел вперед, что-то высматривая среди звезд. — Надо же найти место, где не воюют.

— И где девчонки красивые! — ввернул Теленков.

— Во дураки-то, — сказал Бянкин, вдруг смутился, покраснел и полез в машину.

— Громыхало! — позвал Саня. — Айда к нам, тут для тебя кое-что есть.

Солдат оттолкнулся и легко прыгнул через много километров безвоздушного пространства, разделявших две машины.

— Держи, — Малешкин отдал ему медаль. — Поздравляю.

— Ой, спасибо… То есть Служу Советскому Союзу! Спасибо, товарищ лейтенант. И вас поздравляю со Звездой!

Теперь все звезды наши, подумал Малешкин, но эта, маленькая и золотенькая, навсегда самая дорогая. И каких бы космических тигров мне ни предстояло встретить — опасней тех двух, фашистских, не будет.

И кто бы я ни был, я человек.

— А давай-ка вон туда, Сан Саныч, — сказал комбат. — Видишь?

— Понял! Щербак! Полетели за комбатом.

— Есть! — Щербак воткнул четвертую и дал полный газ.

И они полетели.

Сергей Волков

ВЫСОТА 234

Экипаж сидел в тени танка прямо на траве и жрал тушенку. Зудели комары, шелестели листьями березы. Четыре человека молча ковырялись ложками в банках, угрюмо поглядывая по сторонам. К ним никто не подходил, не стрелял табачку на закрутку, не слышалось дружеских подковырок. В батальоне все знали — у экипажа «Погибели» горе. Настоящее, выматывающее душу, фронтовое горе, которое трудно понять гражданскому человеку или тыловику.

Еще вчера их было пятеро — столько, сколько положено согласно боевому расчету для тяжелого танка КВ. Этот танк — бортовой номер 51, или, как говорят танкисты, «полста первый», — входил в состав 12-го отдельного танкового батальона и находился на хорошем счету у командования во многом благодаря старшине Алексею Черниченко. Лешка был механиком-водителем от бога, провел «полста первый» через много боев, а погиб нелепо и глупо.

Вечером предыдущего дня, когда батальон заканчивал трудный двухдневный марш по рокаде, совсем неподалеку от березовой рощи, в которой сейчас стояли танки, головная машина наткнулась на засаду. Самоходка «Хетцер», замаскированная в густом ивняке на другой стороне речушки с неприятным именем Немочь, сделала три выстрела и задним ходом уползла за приречный холм прежде, чем КВ повернули башни и дали залп по врагу.

Два снаряда «Хетцера» улетели в поле, а третий воткнулся в землю перед «полста первым», башню которого украшала грозная надпись «Погибель Гитлера». Крохотный осколок, миллиметровый кусочек стали, влетел в открытый обзорный люк-«пробку» механика-водителя и пробил Лешке висок. Черниченко умер мгновенно, и на широком его лице так навсегда и застыло выражение веселого недоумения.

Похоронили Лешку в березняке, над могилой поставили пирамидку из жердей, украшенную фанерной звездой. Начальник штаба батальона пообещал командиру «Погибели» лейтенанту Дергачу, что к утру из бригады пришлют замену, и всю ночь осиротевший экипаж тянул на четверых фляжку наркомовской водки, поминая Черниченко. Потом взошло солнце, и Дергач сказал:

— Амба. Надо пожрать.

Безрадостный завтрак танкистов был прерван самым бесцеремонным образом.

— Товарища командира! — звонко прозвучало от кустов лещины, зеленеющих на опушке рощи. — Рядовая Пакор пришел ваше распоряжение!

Четыре пары глаз синхронно оторвались от банок с тушенкой и уставились на невысокого смуглого бойца с погонами рядового. Боец имел узкоглазую азиатскую внешность, был облачен в явно великоватое обмундирование — галифе пузырилось мешком, выцветшая гимнастерка б/у юбочкой топорщилась из-под ремня, а улыбался так белозубо и заразительно, что у всех четырех танкистов одновременно возникло желание дать ему в морду.

— Иди сюда, — махнул азиату лейтенант Дергач. — Ты, что ли, наш новый водила?

— Так точна! — не отнимая ладони от покрытой солевыми разводами пилотки, отрапортовал Пакор. — Моя танк водить пришел.

— Воевал?

— Никак нету!

— Где обучался?

— Ускоренный курса прошел!

— Тьфу ты, — пробормотал радист Зиновьев, совсем юный парень, и отставил недоеденную тушенку. — Вот и счастья привалило.

— Пакор — это такая фамилия? — спросил наводчик, младший лейтенант Красильников, покусывая травинку.

— Не, не фамилия. — Азиат опять белозубо улыбнулся, сощурив и без того узкие глаза так, что они превратились в крохотные щелки. — Пакор — имя. Моя имя!

— А отчество как? — влез заряжающий, ефрейтор Вяхирев. — Отца как звали?

— Тоже Пакор! — Азиат с достоинством выпятил челюсть и принялся перечислять: — Отец — Пакор, дед — Пакор, прадед — Пакор…

— И как вас только бабы сортируют, — буркнул Дергач. — Ладно, хорош базарить. Давай, узкопленочный, лезь в танк, понял-нет? Будем смотреть, чего могёшь.

Пакор козырнул, повернулся к танку и застыл. Шевеля губами, он читал надпись на башне.

— Грамотный, гляди-ка, — ухмыльнулся Красильников и толкнул азиата в спину. — «Погибель Гитлера», соображаешь? Давай, прыгай в седло.

Новый механик-водитель раскорячился на броне, задом вполз в люк и уселся на пропотевшее сиденье. В танке пахло соляркой, гуталином и железом. Дергач уже был внутри.

— Ну, что сидишь? Заводи, — распорядился он и тут же с надеждой спросил: — А может, ты не умеешь?

— Почему не умеешь? — В голосе Пакора послышалась обида. — Мала-мала умею. Педаль знаю, ручка знаю, прибора знаю. Пакор — механика-водитель, Пакор бумага на карман есть!

Красильников, усевшись на передке танка, свесился в люк и ткнул пальцем в одну из лампочек на приборной доске:

— А это что?

— Какой — эта? — непонимающе завертел головой Пакор.

— Ну вон, слева…

Азиат перестал шарить глазами по приборам и четко повернул голову направо.

— Стоп! — поднял руку Дергач. — Ты чего, етитская сила, право-лево не знаешь?

— Почему не знаю? — снова обиделся Пакор. — Хорошо знаю. Вот левый рука, вот правый…

— Твою мать! — с чувством выругался Красильников. — Везет нам, как утопленникам.

— Еще раз покажи, — хмуро приказал Дергач.

Пакор уловил, что что-то идет не так, на всякий случай улыбнулся, но повторил все в точности — левую руку назвал правой, а правую — левой.

— Пиндык, — горестно закатив глаза, подытожил Дергач.

— Погоди, командир! Может, выкрутимся, — Вяхирев, тоже забравшийся в танк, сунулся вперед, повертел обритой наголо головой и спросил:

— Слышь, боец, а цвета ты различаешь?

— Э-э, моя цвета хорошо знает. Много! Красный, зеленый, желтый, синий, другие еще, — с достоинством, как маленькому, ответил Вяхиреву Пакор.

Красильников вынул из планшета несколько цветных карандашей, сунул под нос механику-водителю.

— Покажи, где какой.

— Вота зелены, вота желтый, вота красный, — тыча совсем в другие цвета кривым грязным пальцем, зачастил азиат.

— Нет, это пиндык, понял-нет? Самый настоящий, пиндыковский, — обреченно вздохнул Дергач. — Пошел я, мужики, к комбату…

— Стой! — Красильников застучал сапогами по броне, взобрался на башню и через распахнутый люк поманил лейтенанта. — Есть мысль, командир… Надо Моцарта звать. Зиновей — пулей, пулей давай!

Жора Моцаревский по кличке «Моцарт» был, пожалуй, самой известной личностью не только в 12-м отдельном танковом батальоне, но и во всей 37-й ударной танковой бригаде. Тому способствовал ряд факторов: Жора был одесситом, балагуром, бабником, пьяницей, гитаристом, а главное — кольщиком, причем неплохим. Словечко «кольщик», ничего не говорящее непосвященному уху, обозначало, однако, самую настоящую профессию, приносившую Жоре стабильный доход и широкую славу.

Пришел Жора не сразу. Прошло не менее часа, в течение которого Дергач и заряжающий Вяхирев, исполняющий по совместительству обязанности младшего механика-водителя, гоняли взмокшего Пакора по устройству танка, прежде чем между березками показалась высоченная крупногабаритная фигура, раскачисто шагавшая в сторону «Погибели». Худощавый Зиновьев трусил следом, прижимая к груди какой-то сверток.

Несколько секунд спустя Моцарт предстал перед экипажем во всей красе: руки по локти в карманах, из-под распахнутого ворота танкового комбинезона выглядывает тельняшка, смоляной чуб висит едва ли не до плеча, на краснощеком лице круглятся масляные глазки и дымит невесть откуда раздобытая кольщиком папироса-казбечина, прилипшая к нижней губе.

— Чего хочете, боевые друзья? — сплюнув окурок, поинтересовался Моцарт, глядя исключительно на Дергача.

— Ты оленя набить сможешь?

— Тю… Обидеть норовишь? — набычился кольщик.

— А песца?

— Уйду счас.

— На руки, — Дергач указал на непонимающе лыбящегося Пакора. — Оленя на правую, песца на левую, понял-нет?

— Шо платишь? — в голосе Моцарта послышались нотки заинтересованности. — Но предупреждаю сразу — тушенкой не интересуюсь.

— А тушенки у нас и нет, — усмехнулся Дергач. — Сапоги офицерские возьмешь?

— Хром?

— А то.

— Тада все будет в лучшем виде, — оскалил золотозубый рот Моцарт и повернулся к Зиновьеву, топчущемуся в стороне с совершенно шпаковским портфельчиком в руках. — Слышь, малой, тащи инструмент.

Пакор оторвал гордый взгляд от тыльных сторон ладоней, украшенных свежевытатуированными изображениями рогатого коня и облезлой собаки, задрал голову, повертел ею и с восторгом произнес, глядя на танковую пушку:

— Какой большая дуло!

— Дуло, брат ты мой, это когда из окна. А это, — Вяхирев указал на пушку, — ствол. Уяснил?

— Видать, совсем плохо у нас с народишком стало, коли чукчей в танкисты забривать начали, — проворчал Красильников.

— Э-э, моя — не чукча! — вскинул Пакор. Улыбка на его лице погасла, глаза расширились. — Моя — ндыбакана, настоящий людя! Чукча — плохой людя, мыгыргын! Чукча оленей угоняй, мужчин убивай. Чукча — мыгыргын!

— Понял, — толкнул Красильникова в бок Дергач. — Век живи, век учись — дураком помрешь. Везде люди воюют, даже чукчи с этими… ндыбаканами. Так и живем.

Смерть Лешки Черниченко, терзавшая экипаж, после появления нового механика-водителя не то чтобы забылась, такое не забывается никогда, но отошла на второй план, пригасла, как гаснет острая боль в ране после перевязки и ее заменяет боль тупая и ноющая, с которой живут долго, иногда месяцами и годами.

— Ракета! — заорал вдруг Зиновьев, указывая на взмывшую в небо зеленую звездочку. — Ракета, командир!

— Началось, — Дергач сплюнул и в нарушение устава просто махнул рукой в сторону танка — залезаем, мол.

Экипаж забрался внутрь. Пакор уверенно открыл центральный топливный кран, включил «массу» и проверил давление.

Вяхирев, как и положено младшему мехводу, отвернул кран гидравлической системы. Пакор посмотрел на датчик давления топлива и заорал так, что у ефрейтора заложило уши:

— Командира, моя готова!

— Запускай! — рявкнул в ответ Дергач.

Противно завыл стартер. Пакор выжал сцепление, завел двигатель и дал газ. Вяхирев повернулся, сбил с круглой головы механика-водителя пилотку и нахлобучил на нее танковый шлем. Зиновьев включил рацию и Дергач доложил комбату:

— «Седьмой», я «полста первый», к движению готов!

Танки по одному выползали из березняка и, перемалывая гусеницами сочный бурьян, двигались в сторону реки.

— Олень! — Дергач, высунувшись из люка, отдавал Пакору команды по переговорному устройству. — Так, держи дистанцию, прямо. Вот, вот, нормально. Песец! Песец, твою мать! Куда ты… Слева надо было объезжать, мыгыргын ты хренов!

— Командира! — тоненько закричал Пакор, не бросая рычагов. — Твоя ругаться — моя бояться, совсем не ехать!

— А я вот сейчас тебя расстреляю за невыполнение приказа, понял-нет? — психанул Дергач. — Вяхирь, дай ему по мозгам, чтобы в чувства пришел, понял-нет?

Дергач не видел, выполнил ли там, в грохочущем чреве танка, Вяхирев его распоряжение, но «Погибель Гитлера», упоровший было по целине к обрывистому берегу, вернулся в походный строй и довольно сносно попер по развороченной гусеницами других танков луговине к еще вчера разведанному броду.

— «Полста первый», что у вас там за кордебалет?! — забился в наушниках злой голос комбата.

— Все нормально, «седьмой», машина и экипаж в порядке, — прорычал Дергач.

— Смотри у меня, еще один такой фортель — глаз на башню натяну и моргать заставлю! — пообещал комбат и отключился.

— Комбат передал — если механик-водитель хорошо танк будет водить, медаль получит, — по-своему переиначил для экипажа слова командира батальона Дергач.

— Моя понял! — радостно крикнул Пакор. — Оленя и песец правильно бегать станут!

Дергач уперся локтями в броню и поднял к глазам бинокль. Комбата капитана Звягина он знал давно. Знал и поэтому нисколько не сомневался — свое обещание насчет глаза и башни Звягин выполнит…

Двенадцатый отдельный танковый батальон, да и вся 37-я «тяжелая» бригада, не зря были переброшены на правый фланг разворачивающегося 3-го танкового корпуса. Южный фронт готовился к наступлению, целью которого ставилось ни много ни мало, а захват территории, сопоставимой по размерам со средней европейской страной, какой-нибудь Бельгией или Швейцарией.

Само наступление должно было начаться через тридцать шесть часов. Командование фронта предполагало, что двенадцать дивизий, разбитых на две ударные группы, атакуют противника и, не ввязываясь в позиционные бои, совершат глубокий охват основных частей группы танковых армий «Ост». В то же время шесть дивизий и три танковых корпуса замкнут кольцо окружения с юга, после чего можно будет перемолоть отрезанные от баз снабжения вражеские танки самоходной артиллерией.

Ни лейтенант Дергач, ни комбат-двенадцать Звягин, ни даже командир 37-й ударной бригады полковник Овсянников ничего этого, разумеется, не знали. Бригаде была поставлена простая и понятная задача — форсировать реку Немочь, пересечь речную долину и к вечеру текущего дня занять брошенную деревню Вороновка. Конкретно двенадцатый батальон имел приказ закрепиться на высоте номер 234. Серьезного сопротивления на этом участке театра военных действий не ожидалось, и танкисты предполагали, что предстоящая операция — обычная фронтовая рутина, тактический маневр, никак на общий ход войны не влияющий.

Конечно же, они ошибались. В планах командования ударной бригаде отводилась очень важная, едва ли не ключевая роль. Дело в том, что именно долина Немочи представлялась стратегам из штаба фронта идеальным местом для прорыва противника. Здесь потрепанные танковые дивизии «остовцев» могли, а следовательно, и должны были попытаться вырваться из окружения. Но входившие в бригаду два батальона тяжелых танков КВ и 5-й танковый полк, на вооружении которого стояли не только Т-34-85 и ленд-лизовские «Матильды», но и трофейные Pz III–IV, и даже несколько устаревших Т-28, мало подходящих для встречных боев, но вполне годившихся для оборонительных действий — должны были встать на пути врага непреодолимым заслоном. Кроме того, к Вороновке ускоренным маршем двигался приданный бригаде дивизион СУ-76; прибытие «самоходов» ожидалось к утру. Командование дивизиона имело расплывчатый приказ «поддерживать танки 37-й бригады во всех боевых условиях».

Через полчаса после начала движения батальон подошел к броду. За все это время противник никак не дал о себе знать, что не могло не радовать танкистов — при грамотной организации обороны Немочь превращалась в серьезную преграду на пути к Вороновке.

Место брода было заметно издалека. Вдоль реки тут росли могучие корявые ветлы. Крутые берега Немочи сильно размыло весенними половодьями, и река разлилась широким плесом, глубина которого, по данным разведки, не превышала одного метра. Однако, помня правило «Доверяй, но проверяй!», комбат отправил вперед один танк — «восьмерку» Гриши Бородина — проверить глубину и разведать обстановку на другом берегу.

Дергач и Красильников высунулись из люков и закурили. Из застывших поодаль танков тоже торчали головы в черных рубчатых шлемах, вились над башнями сизые дымки, порхали неугомонные стрекозы. КВ сдержанно порыкивали моторами, заставив полчища кузнечиков в панике умолкнуть. Комбат, выбравшись на башню своей «Семерки», приник к биноклю.

«Восьмерка» подкатила к воде, сбросила скорость и, оставив в песке глубокие колеи, вспенила темно-зеленые волны Немочи. Танк беспрепятственно преодолел речку, выполз на противоположный берег, с ходу поднялся на взлобок приречной горушки, густо заросшей иван-чаем, и встал, повернув орудие в сторону невидимой от брода долины.

— «Семерка», я — «восьмой», все чисто! — доложил Бородин.

— Начинаем форсирование по походному ордеру! — распорядился комбат.

Танки по очереди въезжали во взбаламученную гусеницами воду, давно уже приобретшую цвет ячменного кофе и, гоня перед собой тугие волны, перли через реку.

— Ровно держи! Олень и песец рядом бегут! — обращаясь к Пакору, орал в переговорное устройство Дергач. — Вот так, нормально. И газу, газу прибавь, еле плетемся, понял-нет?

Он сверился с картой — до высоты 234, расположенной за Вороновкой, от брода было почти два километра ровной, как стол, плосковины, кое-где украшенной купами деревьев. Когда все двадцать восемь танков батальона выстроились вдоль реки, комбат собрал командиров машин и еще раз проинструктировал каждого — как и куда двигаться, и что делать в случае появления противника.

Далеко на западе, в дымке и мареве летнего полдня, показались темные коробочки, переползавшие через холмы.

— «Трамваи» с «Мотями». И «утюги», — оторвавшись от прицела, сообщил экипажу Красильников. — Пятый полк пошел уже. Оно и лучше. Если в Вороновке «останцы» засели, они их на себя вытянут.

Инструктаж закончился. Дергач легко вскарабкался на броню, ловко кинул себя в люк, коротко приказал:

— Погнали! Скорость — тридцать!

Все КВ двинулись одновременно, только на левом фланге вперед по приказу комбата вырвалась все та же «восьмерка», а на правом — «девятнашка», которой командовал сокурсник Дергача по танковому училищу лейтенант Пахомов, молчаливый здоровяк с родимым пятном на щеке.

Над заросшим травой полем порхали бабочки-капустницы, высоко в небе трепетал одинокий жаворонок. Солнце палило немилосердно, в танке, несмотря на открытые люки, стало жарко и душно.

— Сейчас бы мороженого… И пивка холодного — литр залпом! — мечтательно прокричал Вяхирев.

— И на пляже поваляться, — срывающимся высоким голосом поддержал его Зиновьев. — С девушкой!

— Щас поваляемся, — пробормотал Дергач, щуря глаза от слепящего солнца. — Или нас поваляют…

У командира «Погибели» имелось нехорошее предчувствие, и оно крепло с каждой секундой. «Полста первый» уже давно не бывал в настоящем, «крепком» бою, а когда такое происходит, у танкистов появляется страх перед будущим. Одно дело — обслуживать танк, заправлять и смазывать его, жить в нем, ездить на нем, совершая переходы и марши. Постепенно ты привыкаешь к машине, она становится не просто бронированным трактором с пушкой, а твоим домом и одновременно приобретает черты полуодушевленного существа, грозного, могучего — и в то же время очень уязвимого. И когда это происходит, ожидание боя — а он обязательно случится, на то и война — превращается в настоящий кошмар. Люди не спят ночами, мучаются и подсознательно желают, чтобы спокойная жизнь или поскорее закончилась — или не кончалась никогда.

В бою все просто. Нервы — как струны, вся рассудительность уходит на какой-то второй или даже третий план, и танкисты действуют на инстинктах, на эмоциях и интуиции. Тут уже не до жалости к танку и к самим себе. Главными чувствами становятся ненависть к противнику и желание во что бы то ни стало успеть первым — успеть выстрелить, успеть совершить маневр, успеть уйти из-под обстрела. Но это именно в бою, а до него еще нужно дожить…

— И ожидание любви сильнее, чем любовь, волнует, — прошептал Дергач.

Одинокая лиса, вспугнутая ревом бронированных машин, живым факелом заметалась по полю. Красильников засмеялся:

— О, глянь, какой воротник бегает!

Звука выстрела никто не услышал, просто КВ с номером 19 на башне вдруг зачадил и завертелся на месте.

— Пахом горит! — крикнул Дергач, и тут же комбат передал всем машинам:

— Слева в балке «Фердинанд»! Повторяю — в балке «Федя». «Девятнашка» подбита. Огонь бронебойными!

— Заряжай! — заорал Дергач. — Пакор, тормози!

«Погибель» встал, словно наткнулся на невидимую преграду. Красильников, матерясь сквозь зубы, крутил ручку наводки, нашаривая стволом орудия засевшую в неприметной низинке «остовскую» самоходку. «Фердинанд» был грозным противником для всех без исключения машин — мощная 88-миллиметровая пушка и толстая лобовая броня превращали этот истребитель танков в настоящий передвижной ДОТ.

Один за другим КВ открывали огонь, стремясь накрыть «Федю», пока тот не успел сменить позицию. На склонах балки вставали султаны взрывов. Но немец явно не спешил удирать. Командир самоходки не стал добивать поврежденный КВ Пахомова, а перенес огонь на другие танки. Конус вздыбленной земли вырос возле «пятнашки», затем «двадцать третий» успел отъехать после выстрела в сторону и вражеский наводчик промахнулся, а вот «двадцать пятому» не повезло — бронебойный снаряд «Фердинанда» клюнул КВ в борт во время маневра поворота и, судя по всему, попал в боекомплект. Корпус танка вспучило изнутри мощным взрывом, ствол пушки уткнулся в землю. Долину заволокло дымом.

— Огонь! — заорал Дергач, и в танке грохнуло.

Зазвенела стреляная гильза, пороховая гарь ударила в нос.

— Вперед! Жми, Пакорыч! — командовал лейтенант, пока Вяхирев перезаряжал орудие. — Олень! Песец! Тормоз! Огонь!

Грохот, звон…

— Есть! Попал, попал! — Красильников оторвался от прицела, вытер мокрое от пота, злое лицо. — Засадил я ему, падле!

«Фердинанд» и вправду задымил, но, судя по всему, повреждения он получил незначительные, потому что хода не потерял и начал ворочаться в балке, стремясь уйти от обстрела. Звягин не дал ему такой возможности — по его приказу сразу три КВ на полной скорости выкатились на дистанцию прямой наводки и вколотили по снаряду в серый корпус самоходки. «Фердинанд» вспыхнул, словно стог сена.

— Тут ему и могила, и кол осиновый! — подытожил Дергач.

— Комбат на связи! — доложил Зиновьев, колдуя над рацией. — Переключаю…

Дергач прижал обеими ладонями наушники. Комбат, раздосадованный потерей двух танков, сначала обматерил весь белый свет, потом сообщил, что «тридцатьчетверки» соседей из 5-го полка нарвались у самой Вороновки еще на одну засаду и потеряли три машины.

— Это, судя по всему, охотники-одиночки. Стало быть, где-то не очень далеко у них база. Глядите в оба! Продолжаем движение, — закончил сеанс связи комбат.

— Зиновей, попробуй вызвать «девятнашку», — сказал Дергач.

Радист отозвался буквально через пару секунд:

— Есть связь!

— Паша, Паша, слышишь меня? — закричал лейтенант, тиская эбонитовую тангету.

Сквозь треск помех пробился усталый голос Пахомова.

— Слышу. Саня, ты?

— Я. Как у тебя?

— Двоих наповал, заряжающего ранило. Осколок в движке. Левая гусеница перебита. Проводка горела, но мы потушили.

— Сам как?

— В норме. Но мы отвоевались. Ждем ангелов. Давай, брат, до встречи.

— Счастливо, Паша! — Дергач отключился, подавил в себе желание от души врезать кулаком в казенник пушки и приник к танковому перископу. Губчатая резина перископной маски неприятно захолодила лоб и щеки, но это странным образом успокоило лейтенанта.

КВ вновь поползли по плосковине, терзая гусеницами целину. Теперь уже никто не обращал внимания на бабочек и жаворонков — задраив люки, танкисты приникли к смотровым приборам и прицелам, готовые в случае нового нападения сразу открыть огонь.

Вороновка сильно пострадала в ходе прошлогодних боев, когда танковая группа «Рейх» рвалась здесь к городку Зареченску, стратегически важному узлу обороны. Половина домов в деревне согрела, от них остались только закопченные печи, а уцелевшие избы зияли дырами в крышах и выбитыми окнами.

Слева от Вороновки, в низине, горела открытым огнем одна из «тридцатьчетверок» 5-го полка. Еще два подбитых танка темнели поодаль.

— Кучно шли, отарой! — задушенно прокомментировал Красильников. — Навтыкали им… Эх, кто ж так…

— Заткнись! — оборвал его Дергач. — Мы-то сами лучше, что ли?

Машины 5-го полка расположились на окраинах деревни, на всякий случай укрывшись за сараями или в садах, где белели в густой листве молодые яблоки. Две «Матильды» возвращались с разведки, еще две, оставляя пыльные шлейфы, уходили к дальнему лесу — командир полка больше не хотел рисковать и прощупывал окрестности.

«Фердинанд», подбивший «тридцатьчетверки», обнаружился за приземистым, длинным домом, в котором когда-то располагалась школа. В правом борту боевой рубки зияли четыре дыры с рваными краями — следы попаданий бронебойных снарядов.

— Командир, я что-то не пойму — вчера «Хетц», сегодня два «Феди»… Они что, самоубийцы, что ли? — спросил Вяхирев.

— Хрен их разберет, — дернул плечом Дергач. — Но, похоже, это такая разведка боем. И если они успели связаться со своими, то их командование точно знает, сколько и каких танков у нас есть на этом направлении.

Высота 234, подковообразный глинистый холм, господствовала над всей речной долиной. КВ по старой проселочной дороге огибали высоту и, следуя отмашкам сигнальщика с красными флажками, останавливались под защитой травянистых валов внутри «подковы».

Танкисты, покинув боевые машины, закуривали, разминали ноги, кто-то, уйдя в сторонку, спешил справить естественные надобности: на это во время боев никогда не хватает времени, а запах мочи в танке — позор экипажа.

Пакор, выбравшись вслед за Зиновьевым из люка, деловито обошел танк, пнул гусеницу и важно произнес:

— Хорош машина!

— Машина что надо, а вот водила… — подошедший Дергач отвесил мехводу подзатыльник. — Еще раз начудишь — пеняй на себя, понял-нет?!

Сразу съежившись, Пакор уставился на носки своих грязных сапог.

— Да брось, командир. — Красильников с хрустом потянулся, вытащил кисет и принялся сворачивать самокрутку. — Пакорыч не Лешка, конечно, но нормалек, тащит.

Дергач не успел ответить — к «Погибели» подошли экипажники «восьмерки».

— Саня, а что, правда у тебя теперь два водилы — песец и олень? — под хохот танкистов поинтересовался Гриша Бородин.

И снова Дергач не успел ответить — Пакор, совершенно иначе истолковав интерес к своей персоне, гордо выступил вперед, развернул плечи и, выставив руки, сказал:

— Э, смотри, пожалуйста! Вот песец и оленя! Красивый какой, да?

Танкисты, давясь смехом, столпились вокруг азиата и с деланно серьезными лицами начали обсуждать творения Моцарта. Дергач послушал-послушал их беззлобный треп, плюнул и пошел на гребень высоты, где маячили фигуры комбата и начальника штаба.

Долина Немочи, освещенная закатным солнцем, отсюда и в самом деле была как на ладони. С одной стороны ее ограничивали заречные холмы, с другой — бесконечная стена могучего елового леса, терявшаяся на северо-востоке в сизой дымке грядущей ночи. Вдоль опушки пылили возвращающиеся с разведки «Матильды».

— Свяжись с Решетниковым, узнай, чего там его «Моти» разнюхали, — сказал комбат начштабу и повернулся к Дергачу. — Что, лейтенант, желаешь осмотреть театр будущих военных действий?

— Так точно, товарищ капитан.

— Вон оттуда они и пойдут, как я понимаю. — Комбат махнул на покрасневший солнечный диск, быстро опускавшийся к горизонту. — И вот все думаю — зарыться нам в землю или… Что скажешь, лейтенант?

Дергач снял шлем, разгладил слипшиеся от пота волосы и ответил после нескольких секунд раздумий:

— Если встанем в капониры, потеряем возможности для маневра. Я бы не стал…

— Ну да, и рыть ничего не надо, — усмехнулся комбат. — Понимаю, понимаю.

— Да причем тут… — Дергач натянул шлем, ткнул пальцем в гребень высоты. — Смотрите: если танки будут двигаться по внутренней стороне «подковы», по очереди поднимаясь на гребень вон там, вон там и вон там, мы сможем организовать обстрел долины с нескольких точек одновременно. Противник не сможет сориентироваться, куда ему бить в ответ. Это будет такая… карусельная стрельба.

— Хм… — Комбат достал из планшета карту, развернул. — Ну-ка, придержи. Значит, карусель, говоришь? Тут, тут и тут… Хм… А в случае чего всегда можно спрятаться, укрыться за высотой, я правильно понимаю?

— Конечно.

— Толково, Саша, очень толково. Что ж, попробуем.

По склону, вбивая сапоги в податливую глину, карабкался начальник штаба.

— Решетников передал — в лесу чисто, вдоль реки на пять километров никого! — запыхавшись, крикнул он срывающимся голосом. — 7-й батальон, штаб бригады и «самоходы» на рассвете выйдут из Константиновки, после обеда будут у нас.

— А «остовцы», стало быть, ушли, — кивнул комбат, убрал карту, и задумчиво глядя на тонущее в невесть откуда взявшихся размазанных облаках багровое солнце, добавил: — Чую, тот еще завтра будет денек…

Ночь прошла спокойно. Никто не потревожил боевое охранение танкистов. Экипажи КВ досматривали десятый сон, когда далеко на западе, за много километров от Вороновки, двенадцать дивизий Южного фронта рванули в ночную прохладу, разорвав предутреннюю тишину ревом сотен моторов.

Наступление началось.

Планировавшие операцию работники штаба были готовы ко всему — к встречному бою, когда армады бронированных машин сталкиваются лоб в лоб, стонет изувеченная гусеницами земля, люди глохнут от выстрелов и взрывов, а небо пронзают сотни снарядов, к коварным засадам, к контрманеврам, к упорной обороне, даже к быстрой и бескровной капитуляции противника.

Не учли они только одного — что командование группы армий «Ост» предугадает их замыслы и буквально за два часа до начала наступления противник примет решение уйти со своих позиций, бросив обжитые базы, чтобы сохранить технику и людей для будущих боев.

Стальная вражеская армада под покровом ночи рванулась из так заботливо подготовленной ловушки к долине реки Немочь, разжимая бронированные клещи, уже готовые сдавить группу армий «Ост» в гибельных объятиях.

На рассвете в Вороновке неожиданно закричали петухи. Как птицы уцелели в мертвой деревне, чем питались все это время — для всех так и осталось загадкой. Петухам не было дела до войны людей и моторов. Они приветствовали встающее светило, прорезая звенящую утреннюю тишину задорным «Ку-ка-ре-ку!».

— О, прямо не петухи, а родственники Гитлера, — проворчал Красильников, продирая глаза. — Такой сон не дали досмотреть, гады! А мне такая девушка приснилась…

Договорить он не успел — над скопищем танков, перебивая крики петухов, разнеслось:

— Тревога, тревога!

В чистое ультрамариновое небо, украшенное пушистыми «кошачьими хвостами», взмыла тревожная красная ракета.

— Что за… — недовольно заворчал Дергач и, не закончив фразы, побежал к комбатовскому танку, на ходу застегивая портупею.

Звягин, потирая ладонью помятое со сна лицо, севшим голосом не говорил — вбивал фразы:

— Соседи предупредили. Из глубины долины в нашем направлении движется крупное соединение противника. Несколько сотен танков всех типов. Точнее установить не удалось — разведка попала под сильный обстрел. Танки Решетникова оттянулись за деревню, будут ставить заградительный огонь. Наша задача: попытаться остановить врага. Любой ценой, понятно? Тут вчера лейтенант Дергач предложил одну штукенцию…

— Олень! Сильнее олень! — приникнув к перископу, рычал Дергач. — Вот так. Заряжай, идем на огневую…

КВ «Погибель Гитлера» спешил занять свое место в танковой карусели, кружившейся на склонах высоты 234. Пыль, грязь, рев моторов, сизая пелена солярного выхлопа, в танках — мат и суровое отчаяние обреченных людей, знающих, что просто так покинуть этот мир они не имеют права, потому что умереть — легко, а вот выполнить боевое задание — почти невозможно.

— Пакорыч, тормозишь по сигналу и после выстрела сразу откатываешься назад, понял-нет? — Дергач произнес это таким тоном, что мехвод ответил строго по уставу:

— Так точна, товарища командир!

— Не зевай, — бросил Дергач Красильникову. — Пять секунд. Четыре… Три…

КВ вползал на гребень высоты, поднимаясь все выше и выше.

— Две… Одна… Стоп! Тормози, мать твою!

Танк остановился — над уже потревоженной гусеницами землей торчала лишь башня, в которой Красильников лихорадочно вращал ручки прицельного устройства. Ствол пушки нашарил жертву, гулко бухнуло, и прежде чем в долине расцвел дымный букет взрыва, «Погибель» отъехал вниз. Пакор не подкачал, не замешкался, и очень вовремя — земля на том месте, где только что находилась башня КВ, вздыбилась раз, другой, третий…

— «Полста первый», уходи на круг, — распорядился комбат. — «Двадцать восьмой», выходишь на третью позицию. Давайте, мужики, давайте!

…Бой шел уже второй час. Второй час КВ утюжили внутренний склон подковообразного холма, пытаясь остановить прорыв вражеских танков. Их было много, неожиданно и невероятно много, сотни и сотни. Впереди шли тяжелые машины, средние и легкие танки двигались под их прикрытием, готовые в любой момент открыть заградительный огонь.

Утром, перед боем, комбат собрал командиров машин и неожиданно сказал:

— Никогда не думал, что придется умирать в такой поганый денек.

День и впрямь не удался — едва взошло солнце, как небо затянули низкие тучи, то и дело накрапывал нудный, тоскливый дождь.

— Через десять минут соседи накроют противника огневым валом на километровой дистанции, — объявил комбат. — Ближе, увы, нельзя — их слишком много, успеют прорваться на скорости. Наша задача все та же: используя высоту как естественное укрытие и меняя позиции, остановить продвижение противника, а в идеале — уничтожить как можно больше вражеских машин. К четырнадцати ноль-ноль должны подойти «самоходы» и 7-й батальон, станет полегче.

— А ты оптимист, капитан, — буркнул тогда Дергач.

— Да, — легко согласился Звягин, не обращая внимания на неуставное обращение. — Я оптимист. А знаешь, почему? Потому что, согласно статистике, лейтенант, оптимисты дольше живут, а сейчас это важнее всего. — И вдруг изменившись в лице, комбат торжественно, как на параде, скомандовал: — Товарищи офицеры! По машинам!

Когда танк «Погибель Гитлера» в первый раз выполз на гребень, и Дергач, а следом за ним и весь экипаж, увидели на мгновение, с кем им предстоит сразиться, у лейтенанта потемнело в глазах. Всю долину реки Немочь покрывали танки, множество танков, уверенно и нагло прущих прямо на несчастную высоту 234. Дергач заметил идущие в авангарде «Тигры», несколько длинноствольных приземистых ИС-ов, пару монструозных «тапков» VK4502 и даже два КВ-5, прозванных за габариты и огневую мощь «линкорами».

Красильников выцелил за это время первого кандидата на тот свет, и 76-миллиметровая пушка «Погибели» выплюнула бронебойный снаряд. Дергач представил, как он летит, как в сотнях бронированных коробок там, внизу, в долине, у тысяч людей сжимаются сердца и каждый про себя молит: «Только не в меня, Господи, только не в меня!»

Попадания Дергач не увидел — «Погибель» отполз назад и уступил место на позиции следующему танку.

Выстрел! Выстрел! Выстрел!

КВ ползли по кругу, по очереди поднимаясь на гребень, изрытый воронками от вражеских снарядов. 12-й батальон не успел сделать полный круг, как чудовищный грохот поглотил все прочие звуки — 5-й полк, оставаясь невидимым для противника, дал залп, и долину затопило море огня.

Когда «Погибель» в свой черед поднялся на гребень, Дергач увидел, что их совместные усилия не пропали даром — внизу дымили больше двух десятков подбитых танков, и прорывающимся машинам группы «Ост» приходилось маневрировать, чтобы объехать подбитых собратьев. Это несколько облегчало задачу защитникам высоты — пушки КВ легко брали «в борт» практически любой из танков противника.

— Пошло дело! — азартно приговаривал Красильников, рукавом размазывая по лицу пороховую гарь. — Давай, Пакорыч, давай, дорогой!

В танке было нечем дышать, под ногами звенели стреляные гильзы, экипаж наполовину оглох, фляги с водой показывали дно. Бой превратился в работу, тяжелый труд, когда от нервного и физического напряжения в глазах пляшут огненные черти, пот струится градом, руки ходят ходуном, а голос срывается на хрип. Хочется лечь, рухнуть прямо на холодное, грязное днище танка, согнуться, закрыть глаза и отключиться хотя бы на пять минут. Но именно этого никто из экипажа «Погибели» позволить себе никак не мог. Танк должен был двигаться, держать связь, стрелять — и попадать.

Вяхирев, выкатив глаза и упершись обеими руками в скобу над боеукладкой, дышал широко открытым ртом, как собака. Ему приходилось тяжелее всех — он один за другим кидал девятикилограммовые бронебойные снаряды УБР-354 в ненасытный зев казенника танковой пушки.

— Курить надо бросать… — прокашлял он во время очередной «перекатки».

— Кто не курит и не пьет, тот здоровеньким… — зло пропел Красильников в ответ, но последнее слово известной прибаутки произносить вслух не стал — танкисты народ суеверный.

После трех удачных залпов укрывшихся за Вороновкой машин 5-го полка противник перенес огонь своих орудий туда, и у соседей сразу появились потери. Избы и яблони оказались плохими укрытиями — две «тридцатьчетверки», три «Матильды» и сразу пять «три-четвертых» «утюгов» дымили среди груд бревен и искалеченных деревьев. Обожженную землю вокруг усыпали недозревшие яблоки. Решетников приказал своим менять позиции.

— Всем машинам: у леса идут две «избы», — передал комбат. — Бить по гусеницам. Не дайте им выдвинуться вперед.

«Избами» танкисты называли самоходки «Ягдтигр», чудовищно огромные, с 25-сантиметровой лобовой броней и мощными 128-миллиметровыми орудиями, способными расправиться на поле боя буквально с любым противником. Фугаски «Ягдтигра» даже на дальних дистанциях гарантированно выводили танки типа КВ из строя. Появление «изб» позади атакующих порядков противника оказалось для 12-го батальона неприятным сюрпризом.

Во время очередного выхода на позиции Дергач разглядел в перископ две серые «избы», неспешно двигавшиеся за пятеркой «Тигров». План действий возник моментально, и лейтенант приказал Зиновьеву дать связь с комбатом.

— Бьем «тиграшей», «избы» будут вынуждены повернуть, чтобы выйти на оперативный простор, тут-то мы им в борта и ввалим! — проорал в тангету Дергач.

— Уже, — коротко отозвался комбат. — «Тигров» остановят соседи, а мы раскатаем «избы». Все, лейтенант, работаем!

И они работали. На износ, на пределе человеческих возможностей, скрипя зубами, отплевывая пот и гарь — стреляли, уходили с линии огня, матерились, когда снаряды летели мимо, и коротко, уже без эмоций, хрипели:

— Попадание!

Противник, оставив истерзанный 5-й полк, сосредоточил огонь всех своих орудий на гребне, и высота 234 утонула в сплошной стене взрывов. Когда опала вздыбленная земля и рассеялся дым, все увидели, что гребня больше не существует — его словно изгрызли исполинские мыши, превратив удобные для стрельбы позиции батальона в мешанину из земли и осколков. Сразу же за этим несколько КВ получили попадания, но снаряды срикошетили или бессильно взорвались на лобовухах танков, не зря «остовцы» именовали КВ «Gespenst» — «призрак», имея в виду, что на этих машинах не остается следов, будто бы в них невозможно попасть. Не повезло только «двадцать восьмому» — фугаска, выпущенная одной из «изб», долбанула прямо у левой гусеницы танка, и он «разулся», потеряв ход. Комбат приказал столкнуть «двадцать восьмой» вниз, но было уже поздно — несколько «чемоданов», прилетевших из долины, воткнулись под башню, танк загорелся и взорвался — экипаж даже не успел передать сообщение о повреждениях.

«Погибель», вскарабкавшись по склону рядом с полыхающим «двадцать восьмым», зарылся передком в глину. Дергач быстро осмотрелся и почувствовал, как и без того бешено стучащее сердце сорвалось в дикий галоп — три из пяти «Тигров», шедших перед «избами», горели.

— Пакор, по сигналу — сразу назад! — крикнул он срывающимся голосом и повернулся к Красильникову. — «Изба» поворачивает, видишь?!

— Понял, понял, — процедил наводчик, щуря глаза. — Сейчас, командир, усе будет в лучшем виде…

Выстрел!

Дергач должен был сразу отдать приказ уходить с изрытого гребня, но ему остро, до дрожи, захотелось увидеть результат. Борт «Ягдтигра» окрасился черным дымом, самоходка сразу встала, и тут же «Погибель» подбросило, двигатель захлебнулся от рева.

— В нас попали! — завизжал Вяхирев, отброшенный на боеукладку.

75-миллиметровый снаряд угодил «Погибели» точно в люк-«пробку», за которым находилось место мехвода. Толстая катанная броня выдержала, но изнутри от края люка отлетел узкий и длинный, как сосновая щепка, стальной осколок и пробил сидящему рядом с Пакором Зиновьеву живот чуть ниже солнечного сплетения, пригвоздив связиста к сиденью.

Зиновьев мгновенно побледнел, хотел что-то сказать, но его вырвало кровью.

— Назад, назад!! — заорал Дергач и «Погибель» грузно съехал по склону.

— Командира, — голос Пакора по переговорному устройству звучал спокойно и даже несколько заторможено. — Мыгыргын. Зиновея умирать, командира. Совсем мыгыргын.

— Понял. Сам цел? — сквозь стиснутые зубы выдавил из себя Дергач.

— Моя порядок. Моя все хорошо.

Дергач доложил комбату о смерти Зиновьева и неожиданно услышал в ответ:

— Все там будем…

— Не понял?

— Соседи отходят. Двадцать три машины потеряли. Решетников просит прикрыть: у него тихоходные «трамваи» и «утюги», пожгут их в спину. До «самоходов» еще часа полтора ждать. Одни мы остались, лейтенант. Давай, держись. Удачи!

Комбат отключился. Дергач не глядя вставил тангету в зажим, приник к перископу и сквозь дым увидел, как во время ухода с огневой была подбита «восьмерка». Снаряд попал танку в корму, КВ по инерции проехал несколько метров и замер на склоне. Башня сделала три полных оборота — видимо, замкнуло проводку и невозможно было отключить электропривод. Наконец это жуткое вращение прекратилось, из люка вылез совершенно черный Гриша Бородин, а следом повалил густой черный дым. Командир «восьмерки» скатился с башни, и Дергач заметил, что комбинезон на Бородине горит. Гриша упал на землю, попытался сбить пламя, но не сумел, вытянулся и застыл, а по глине вниз побежал кровавый ручеек. Дергач понял, что Бородина посекло осколками, а еще — что нет больше никакого лейтенанта Григория Бородина, нет экипажа и «восьмерки» тоже нет.

— Мыгыргын, твою мать! — интернационально выругался Красильников.

В следующие пятнадцать минут батальон потерял сразу семь машин — сказался отход 5-го полка. Противник приблизился, теперь между головными танками группы «Ост» и тем местом, где в начале боя находилась высота 234, оставалось не более двухсот метров.

Над сырой долиной Немочи висело плотное облако выхлопных газов, даль замутилась, и казалось, что танки льются оттуда, из серой мглы, нескончаемым потоком — она порождает их, словно некий гигантский портал, и конца-края этому шествию бронированных чудовищ нет и не предвидится.

После очередного выстрела и смены позиции Вяхирев крикнул:

— Двадцать три осталось!

Дергач сперва не понял, что имеет в виду заряжающий, а потом до него дошло — снаряды! Из штатных ста одиннадцати они умудрились расстрелять восемьдесят восемь. «Ай да „Погибель Гитлера“»! — усмехнулся про себя лейтенант, а вслух приказал Пакору проверить топливо и масло — ресурсы танка измерялись не только в снарядах.

Мехвод не успел ответить — в башне чисто и звонко прозвучал сигнал спецсвязи. Это было не то, чтобы неожиданно, Дергач попросту не понял в первые секунды, что за странная трель вклинилась в привычные звуки боя.

— Саня, — Красильников быстрее всех сообразил, что происходит, и ударил кулаком по панели-заглушке. — Никак, клуб вызывает.

— Что за нах… — Дергач нахмурился, приложил к открывшейся серой пластине сканера большой палец и сухо произнес: — Дергач на связи, говорите.

— Александр Викторович, вы срочно должны вернуться на Землю, — прогремел безжизненно-стальной голос. — Код «двенадцать-восемнадцать», красный сектор. Сотрудники планетарного филиала уже на месте, от них вы получите все объяснения и инструкции по вашим дальнейшим действиям. Танк переводится на внешнее управление и выводится из боя. Всего доброго.

КВ тут же встал, как вкопанный. Двигатель заглох. Наступила пугающая тишина.

— Мыгыргын, командира? — поинтересовался Пакор.

Ему никто не ответил. Дергач стащил с головы шлемофон, швырнул под ноги и закрыл глаза…

Семиметровая полусфера защитного силового купола переливалась всеми цветами радуги. Сквозь нее не проникали ни грохот взрывов, ни свист осколков, ни рев танковых моторов, ни нудный, моросящий дождь. Более того — снаряд или любое другое материальное тело никогда не смогли бы пробить силовое поле. Это были космические технологии, применяемые на дальних межзвездных разведчиках, и Международный клуб «Танк-страйк», организующий военные сеты «с полным погружением» на планете Ландвар, выложил немалые деньги, чтобы приобрести переносные СП-генераторы. Недаром на гербе клуба значилось: «Комфорт и безопасность».

Менеджер по работе с клиентами, облаченный в фирменный комбинезон корпоративных светло-зеленых цветов, застыл у каплевидного флаэра. Рядом с коричнево-черной угловатой глыбой КВ современный летальный аппарат выглядел настолько чужеродно, что Дергач поморщился, как от головной боли. Лейтенант спрыгнул с мокрой брони, следом из машины выбрались остальные члены экипажа. Танк еле слышно потрескивал — остывал перегретый двигатель.

— Александр Викторович. — Менеджер, сухощавый, лысоватый человек с непроницаемо-официальным лицом, сделал шаг навстречу танкистам, дежурно улыбнулся. — Руководство клуба в моем лице приносит вам свои извинения, но, согласно пункту четыре-один «Договора об оказании услуг», мы вынуждены прервать ваше участие…

— У меня еще шесть дней отпуска! — перебил его Дергач.

— Ваше руководство отзывает вас из отпуска, в нашем офисе находится официальный запрос, взгляните, вот копия. — Менеджер, продолжая улыбаться, протянул гибкий инфомонитор, по которому бежали строчки, подкреплённые синей печатью.

Дергач, подавив в себе желание отшвырнуть инфомонитор в сырую траву, вчитался в текст. Что ж, этого можно было ожидать — Совет директоров уволил-таки Агеева. Место первого заместителя Генерального директора освободилось. В другой ситуации Дергач вприсядку бы пошел, дух бы от перспектив захватило, но сейчас это все было далеко и не ко времени.

— Здесь нет ничего срочного, — хмуро сказал он, возвращая инфомонитор менеджеру. — Нам надо вернуться в бой.

— Это невозможно, — быстро проговорил сотрудник клуба.

— Там люди гибнут! — повысил голос Дергач.

— И каждый танк на счету! — поддержал своего командира Красильников.

— Это невозможно, — без эмоций повторил менеджер. — Вы подписывали договор, и я могу напомнить соответствующие пункты, в которых говорится о том, что мы обязаны по первому же запросу организаций, указанных, кстати говоря, вами же, прерывать ваше пребывание на Ландваре. Ничего не могу поделать, господа — порядок есть порядок… Александр Викторович, прошу. Мы уже запустили накопители, кабина переноса будет готова через семьдесят пять минут. До базы клуба отсюда минут двадцать, так что у вас останется вполне комфортный отрезок времени, чтобы привести себя в порядок и снять эмоциональное возбуждение…

— Да пойми ты! — Дергач шагнул к менеджеру, заставив того отшатнуться. — Там люди гибнут, понял-нет? Зиновьев, пацан совсем, у нас в экипаже…

Менеджер развел руками.

— Разрешите напомнить вам, что, согласно уже упомянутому Договору, а также в соответствии с уставом нашего клуба и положением об оказании услуг, каждый член клуба, получивший во время пребывания на Ландваре повреждения, не совместимые с жизнью, по окончании сета будет восстановлен в точном соответствии с генетической матрицей, снятой с него перед началом сета. Помните наш девиз? Мы дорожим деловой репутацией «Танк-страйка», и клиентам клуба ничего не угрожает. Александр Викторович, накопители установки переноса уже работают. Вас ждет Земля — коллеги, работа, семья, наконец. Рекомендую вам не тратить время попусту.

Дергач смешался, пробормотал:

— Но умирают-то все по-настоящему… — И вдруг сорвался на крик: — Мы же приказ не выполним, понимаешь?! Черт с ними, с накопителями — я оплачу… Человек ты или кто? Давай, снимай защиту!

— Не положено! — отрезал менеджер. — Не имею права. Вы подписывали договор…

— Да пошел ты на хрен со своим договором, понял-нет? — психанул Дергач.

— Я бы попросил вас держать себя в рамках, Александр Викторович, — глаза менеджера недобро блеснули.

— Минуточку, — снова влез в разговор Красильников. — Если вы там такие бюрократы и забираете его, танк-то зачем под купол загнали? Мы и втроем…

— Конечно! — горячо поддержал наводчика Вяхирев. — Запросто! Викторыч, ты поезжай, раз надо, а мы тут, как говорится, за тебя и за того парня справимся.

Дергач побагровел от обиды и растеряно перевел взгляд с экипажа на менеджера. Тот заложил руки за спину и скучным голосом произнес:

— Согласно пункту четыре-шестнадцать уже не раз упоминавшегося договора, если танк является собственностью члена клуба и член клуба отзывается с Ландвара, танк по понятным причинам также покидает территорию ведения активных действий и отправляется на диагностику, техническое обслуживание и необходимый ремонт до следующего сета. Это как раз наш случай — танк КВ, бортовой номер 51, номер по реестру клуба 23782, принадлежит Дергачеву Александру Викторовичу, был приобретен в ноябре прошлого года…

— Простите, — молчавший до этого Пакор вышел вперед и церемонно поклонился, сложив татуированные руки перед собой. — Меня зовут Пак Ор Чын, я являюсь младшим сыном корпоративной семьи «Хендай». Разрешите вопрос?

Менеджер поклонился в ответ, бросил красноречивый взгляд на красного Дергача — вот, мол, как надо себя вести, учитесь, — и улыбнулся уголками губ:

— Конечно, господин Чын, я вас внимательно слушаю.

— Могу ли я купить этот танк у господина Дергачева? Прямо сейчас, немедленно? Вопрос о цене, как вы понимаете, не стоит.

— Да чтобы я… — начал было Дергач, но, наткнувшись на взгляды Красильникова и Вяхирева, умолк.

— Увы! — Менеджер развел руками. — Оформление сделки и перерегистрация танка происходят в центральном офисе клуба на Земле и занимают определенное время — от трех до пяти стандартных суток. Если вы подтверждаете свое желание и господин Дергачев не против, мы можем начать процедуру сегодня же.

— И что же нам делать? — Дергач в отчаянии оглянулся. Сквозь мерцание силового купола было плохо видно, что происходит на высоте 234, но судя по дыму и изредка возникавшим там конусам взрывов, 12-й батальон еще держался.

— В первую очередь вспомнить, наверное, что вы на самом деле не командир танка КВ, бортовой номер 51, на башне с левой стороны имеющего надпись «Погибель Гитлера», лейтенант Александр Дергач, а топ-менеджер банка «Солярис» Дергачев Александр Викторович…

— А знаешь, друг любезный, откуда взялась эта надпись? — неожиданно спокойным, даже вкрадчивым голосом поинтересовался Дергач, указав на баню КВ. — Триста с лишним лет назад, на Земле, вот точно такой же танк КВ оборонял город Ленинград. Нет, не трудись, не вспомнишь. Сейчас этот город называется иначе, да это и не важно. Так вот — командовал той «Погибелью» мой предок, тоже Александр Викторович Дергачев. Его КВ погиб в бою вместе со всем экипажем. Их так и нашли потом, уже после войны — в сгоревшем танке, и похоронили в братской могиле. Они погибли, но боевую задачу выполнили, понял-нет? Враг не прошел на том участке фронта. И здесь не пройдет, понял-нет? Давай, снимай поле!

— Не имею права. — Менеджер пожал плечами. — Давайте закончим этот бессмысленный разговор, господа.

— Да он же «остовцам» подыгрывает! — вдруг брякнул Вяхирев. — Слышь-те, мужики? Он же за них! Вражина!

— Точно! — Красильников ударил кулаком в ладонь. — А ведь это запрещено правилами клуба!

Экипажники «Погибели» придвинулись к менеджеру, размахивая руками. Дергач стоял в стороне, кусал губы.

— Остановитесь! — представитель клуба утратил невозмутимость, и тоже перешел на крик: — Это бред какой-то! Вы не в себе, господа! Я подам жалобу…

— Да жалуйся, жалуйся кому хошь, хоть господу богу!

— Предупреждаю, у меня есть парализатор!

— Ах ты, гад! Вот я тебе в морду, в морду!..

Дергач вытащил из кобуры пистолет, передернул затвор и трижды выстрел в воздух. Пули с визгом отрикошетили от силового купола.

Наступила тишина, все замерли.

— Ты чего, командир? — повернулся Красильников, опуская занесенный кулак.

Менеджер побледнел, вжался спиной в борт флаэра, на скуле наливался синевой внушительный кровоподтек. Дергач шагнул к нему, держа ТТ в вытянутой руке. Черный зрачок ствола уставился прямо в покрывшийся капельками пота лоб сотрудника клуба «Танк-страйк».

— Я дважды повторять не буду. Сейчас вы дадите команду на отключение генератора силового поля. Это раз. Второе — вы мобилизованы в экипаж танка, будете выполнять обязанности связиста. Третье — на отключение генератора у вас десять секунд. Время пошло.

— Вы не имеете права! — взвизгнул менеджер, затравленно озираясь.

— Осталось восемь секунд, — подал голос Пак Ор Чын.

— Господа…

— Шесть.

— Это насилие!

— Четыре.

Менеджер охнул, вскинул руку и набрал на закрепленном чуть ниже предплечья коммуникаторе код. Мерцающий купол исчез беззвучно и бесследно. Грохот взрывов, свист осколков, рык танковых двигателей навалились на людей, заставив их непроизвольно пригнуться. На развороченной, перепаханной снарядами, срытой едва ли не до основания высоте 234 все еще держали оборону несколько КВ.

— В машину! — крикнул Дергач. — Быстро, быстро! Вяхирев, волоки этого… связиста. Головой отвечаешь, понял-нет?

В танке пахло теперь порохом и смертью. По приказу Дергача тело Зиновьева вытащили наружу. Вяхирев перекидал за борт снарядные гильзы. Менеджер покорно уселся на залитое кровью сидение, оглянулся.

— Тебя как зовут? — спросил Дергач.

— Томас. Томас Грац.

— Точно вражина, — прокомментировал Вяхирев.

— Как рация работает, знаешь? — Дергач похлопал заряжающего по плечу — мол, не лезь.

— П-примерно, — отчетливо клацнув зубами, ответил менеджер. Его била нервная дрожь.

— Давай, Томас, вызывай «семерку». Пакорыч, заводи!

— Есть, командира! — весело откликнулся мехвод. — Олень-песец быстро бежать!

КВ содрогнулся, выпустил длинную струю выхлопа. По команде Дергача «Погибель» развернулся, смял гусеницами флаер и на предельной скорости пошел к высоте.

— Есть связь… командир! — сообщил Томас.

— Звягин? Это «полста первый», — бросил в тангету Дергач. — Танк в порядке, экипаж укомплектован.

Сквозь треск помех и грохот боя прорезался усталый голос комбата:

— Саша, ты? Почему вернулся?!

— Потому что мы танкисты, — усмехнулся Дергач.

Танк «Погибель Гитлера», перемалывая траками смешанную с пеплом землю высоты 234, вышел на позицию. Вяхирев сунул в лоток снаряд и крикнул:

— Двадцать третий пошел!

Дергач оторвался от перископа и кивнул Красильникову:

— Огонь!

Андрей Союстов

WORLD OF WORLDS

Пролог

В минской кафешке их было четверо — три человека и традиционный омлетик. Потом омлетом успешно закусили пиво, и их осталось только трое. Что немедленно сподвигло присутствующих на новый виток тянувшейся весь вечер беседы:

— …Химки! Я на «КоТэ»! Встаю «ромбиком» в начале «кишки», торможу раш противника, но тут ко мне прилетает очередной «дедывоевали-54» и… Угадайте, что дальше?! — первый собеседник прищурился. Словно смотрел на своих соседей сквозь танковый триплекс, а не через линзы очков.

— Полагаю, что немцефилы соснули, — уверенно предположил сидящий справа.

— Естественно! Чего же еще можно было ждать от КВГ? Свести на поле боя танки, между появлением которых в реальности пролегла целая временная пропасть… Это же дурдом! — Яда в словах обладателя очков хватило бы на всех очковых змей в Индии. С запасом. Лет на пять вперед.

— Я же уже объяснял сто раз. Это не дурдом, это фишка игры, — возразил тот, что справа.

— Считать сумасшествие «изюминкой» — это, господа разрабы, не фишка. Это диагноз!

— «Дедывоевали», «немцефилы соснули», — повторил вдруг с грустью сидящий слева. — Парни, вам не надоело?

— Что? — хором спросили остальные двое.

— Ну… Вот все вот это. Танки, танки, танки. Одни только танки. И нытье вокруг них.

— Вообще-то у нас уже на подходе самолеты и корабли, — напомнил правый.

— Что приведет лишь к утроению нытья — не более.

— Ну, знаешь ли… — От удивления правый даже забыл, что хотел заказать себе роллы с тунцом. — Это… Это какое-то пораженчество!

— Это трезвый взгляд на действительность, — возразил левый. Чтобы никто не усомнился в истинности этих слов, он даже отодвинул полупустой бокал с пивом. Потом пояснил: — Мы в тупике. Геймерам уже приелась концепция «ничего, кроме танков». Если мы ее заменим на «ничего, кроме еще большей кучи танков, сдобренной роем самолетов и фаршированной стадами кораблей», поверьте — это не будет выходом. Это будет лишь оттягиванием конца.

В этом месте правый хотел было ввернуть не совсем печатную шутку про «конец», но передумал. По гамбургскому счету левый был прав — игре не хватало разнообразия. Во всех смыслах этого слова. Поэтому шутка так и осталась непроизнесенной. Зато прозвучал вопрос:

— Есть конкретные предложения?

Левый потер пальцем переносицу:

— Не то чтоб конкретные… Просто интуитивно чувствую, что игра надолго сможет сохранить популярность только тогда, когда станет максимально похожа на жизнь. Когда в действующих лицах будет не только техника со своими ТТХ…

— Натянутыми у советов на глобус! — попытался влезть сидящий в центре, но от него отмахнулись.

— Не только техника, но и?.. — правый вопросительно изогнул бровь.

— …Но и люди. С их мыслями, чувствами, поступками. Собаки, гоняющиеся за кошками. Кошки, стерегущие мышек. Ландыши, цветущие в мае. Помойки, воняющие под окнами. Словом, все, что есть в реальной жизни, надо запихнуть в игру. Вот тогда она — да — станет ИГРОЙ. И будет у нас не «World of Tanks», а «World of Worlds»!

Тут в беседе сама собой возникла драматическая пауза.

— Ты хоть представляешь, какие вложения, какая техника понадобится под такой проект?! Просчитываешь, когда он может быть реализован? — с какой-то тоскливой вкрадчивостью спросил наконец правый.

— Если это риторический вопрос, то я промолчу, — левый придвинул пиво обратно и отхлебнул.

— А если не риторический?

— Тогда… Как только — так сразу.

За столом снова замолчали. Но ненадолго.

— Эй-эй! — вдруг ожил тот, что сидел в центре. — Вы сдурели? У меня же при таких раскладах fps упадет ниже плинтуса!..

Место действия — реальность № 1

Танк, предназначенный для действий совместно с пехотой (конницей) и в составе самостоятельных танковых соединений, должен быть один. Для этой цели необходимо разработать два типа танков: один чисто гусеничный и другой — колесно-гусеничный. Всесторонне испытать их в течение 1939 г. и после этого принять на вооружение взамен БТ и Т-26 тот, который будет отвечать всем требованиям.

/Из докладной записки наркома обороны СССР К. Е. Ворошилова, поступившей на имя Председателя CHK СССР В. М. Молотова. Март 1938 г./

Небо над Кремлем было низким и каким-то тускло-голубым. Можно даже сказать, блеклым. Впрочем, каким же ему еще быть майским вечером?

У него с давних пор побаливала нога. Поэтому, не желая при всех демонстрировать свою слабость, он при ходьбе ступал подчеркнуто мягко. Словно к кому-то подкрадывался. Вот как сейчас…

Он отстранился от окна и повернулся. Ткнул изгрызенным чубуком трубки в сидевшего у дальнего конца стола военного:

— Товарищ Павлов, вас ведь чуть ли не вчера назначили начальником Автобронетанкового управления, так?

— Товарищ Сталин, я… — Военный, не переставая вытирать платком обильно потеющую бритую голову, попробовал что-то сказать, но нетерпеливый жест генсека оборвал его на полуслове.

— Так вот, товарищ Павлов. Вы на посту начальника АБТУ — всего ничего, а уже беретесь рубить сплеча то, что другие люди придумывали и делали годами.

«И где теперь эти люди?» — едва не ляпнул комкор Дмитрий Павлов. Но сдержался. Бросаться хлесткими фразами в лицо вождю было крайне чревато. Поэтому Павлов сглотнул, спрятал носовой платок и сказал совсем другое:

— Товарищ Сталин, мое предложение основывается на…

И снова генсек не дал комкору договорить:

— Я рад, что ваше предложение на чем-то все же основывается. — Это прозвучало очень едко и сухо. Так сухо, что Павлов вздрогнул, словно от удара плетью.

А Сталин меж тем продолжил свою филиппику:

— Вы вообще отдаете себе отчет, ЧТО вы предложили Комитету обороны? Я могу понять возражения против колесно-гусеничного хода, но вот все остальное… Наклонная броня, пушка в 76 миллиметров, дизель, единый движитель, вездеходность за счет… Вы… Вы же хотите сделать из танка даже не Мюр-и-Мерилиз, а какой-то аттракцион! Нам что, мало было фантазера Курчевского, разбазарившего миллионы на свои безоткатные мыльные пузыри?

Начальник АБТУ опустил глаза и почувствовал, как по спине побежали мурашки. Отстраненно подумал: «А ведь Курчевского-то шлепнули. Все. Теперь точно не помилует».

Так страшно Павлову не было даже в далеком 23-м, когда он под Ходжентом угодил в окружение басмачей курбаши Турдыбая. Видимо, именно это чувство — страх обреченности — и заставило комкора, как загнанную в угол крысу, броситься в контрнаступление.

— Товарищ Сталин! — Комкор под тигриным взглядом вождя вытянулся по стойке «смирно». Щелкнул каблуками. Напористо зачастил: — Можно по-прежнему надеяться на колеса и гусеницы, но в современных условиях ведения войны только мой проект обеспечит соответствие наших танков выдвигаемому Наркоматом обороны техзаданию!

На мгновение в кабинете вождя повисла липкая, обжигающая нервы тишина.

— Вы все сказали? — лишенным какой-либо интонации голосом наконец поинтересовался Сталин.

— Никак нет, товарищ Сталин. Не все. — Павлов заметил вопросительно приподнятую бровь вождя. Поспешил добавить: — Мы дорого заплатим за выпуск недостаточно боеспособных машин…

Генеральный секретарь ЦК ВКП(б) ничего на это не ответил. Словно и не было в кабинете никакого трясущегося от возбуждения начальника АБТУ, Сталин уселся за стол. Достал из верхнего ящика черно-зеленую коробку папирос «Герцеговина Флор». Извлек три штуки. Не торопясь, раскрошил их в чашку своей трубки. Умял табак. Чиркнул спичкой. Прикурил. И только тогда неторопливо проговорил:

— Вот что, товарищ Павлов. Пусть харьковчане попробуют прикинуть на ватмане, что можно извлечь из вашей идеи. Если выйдет что-то стоящее, то к зиме следующего года вы представите два опытных образца на госиспытания. За это вы, товарищ Павлов, будете перед партией и страной ОТВЕЧАТЬ ЛИЧНО. — Последние слова Сталин недвусмысленно выделил. — Вам все понятно?

— Так точно, товарищ Сталин!

Когда за начальником АБТУ закрылась дверь, генсек устало вздохнул и придвинул к себе ежедневно обновляемую Поскребышевым папку с текучкой. Первой на глаза попалась записка Берии о каком-то Вавилове.

Сталин пососал трубку, прищурился.

Вавилов, Вавилов… Ах, да. Что-то связанное с генетикой. Вздорная, признаться, история… Надо будет при случае выяснить у Лаврентия, есть ли какая практическая польза от этой «науки»? Если нет, то он, Сталин, без всякого сожаления разгонит всех этих ученых дармоедов к чертям собачьим!

На основании просмотра и результатов испытаний новых образцов танков, бронемашин и тракторов, изготовленных в соответствии с постановлениями Комитета обороны за № 198сс от 7 июля 1938 г. и № 118сс от 15 мая 1939 г., Комитет обороны при СНК Союза ССР постановляет:

1. Принять на вооружение РККА:

…Танк Т-32 с дизель-мотором В-2, изготовленный заводом № 183 Наркомсредмаша, со следующими изменениями:

а) увеличить толщину основных бронелистов до 45 мм;

б) улучшить обзорность из танка;

в) установить на танк Т-32 следующее вооружение:

1) пушку Ф-32 калибра 76 мм, спаренную с пулеметом калибра 7,62 мм;

2) отдельный пулемет у радиста калибра 7,62 мм;

3) отдельный пулемет калибра 7,62 мм;

4) зенитный пулемет калибра 7,62 мм.

Присвоить название указанному танку — Т-34.

/Из постановления Комитета обороны при СНК СССР № 43Зсс «О принятии на вооружение РККА танков, бронемашин, артиллерийских тягачей и о производстве их в 1940 г.»/

* * *

Вечер 2 июля 1941 года под Борисовым пах сыростью и гарью. Запах сгоревшего железа был столь острым, что перебивал даже ароматы пышно растущей по обочинам полыни.

Генерал-полковник Гейнц Гудериан, командир второй танковой группы, брезгливо подобрал полы своей шинели и спрыгнул с подножки штабного «Ганомага» на разлохмаченную гусеницами дорогу. Приземлился генерал удачно, если не считать слетевшей с головы фуражки. Правда, ловкий адъютант успел подхватить головной убор до того, как тот влип в русскую грязь. Гудериан, за свои стремительные прорывы заработавший в вермахте прозвище «Быстроходный Гейнц», аккуратно водрузил фуражку на штатное место. Чиркнул рукой по холеным прусским усикам. Удовлетворенно крякнул. Повернулся к гукнувшемуся с бронетранспортера следом за командованием генералу Нерингу:

— Ну, Вальтер, показывайте.

Прыгая через колдобины и лужи, процессия пересекла большак и оказалась на краю заболоченного луга.

— Вот, герр генерал-полковник, извольте взглянуть.

— О, мой бог!..

— Как я вам и докладывал, герр генерал-полковник, эти два русских чудища сегодня утром атаковали первый батальон моего 18-го танкового полка. Прорвались сквозь боевые порядки и устроили бы нам по-настоящему крупные неприятности, если бы не увязли в болоте. Тут-то мы их сзади и прикончили.

— Мда… — Гудериан почти с благоговением рассматривал русских исполинов. — Наши потери?

— Растоптанная противотанковая батарея. Расстрелянная автоколонна. Две «четверки» продырявили, но к утру они будут в строю. Две «тройки» сгорели и восстановлению не подлежат. Еще одну бронемашину и одну «двойку» иваны просто раздавили в лепешку.

— Как раздавили?

— А вот так. Догнали и раздавили. Нашу броню сплющило, словно под пневматическим прессом. Что осталось от экипажей, я даже не стал смотреть… Страшно.

— Что-нибудь еще?

— Да, мы узнали название русских машин: Т-34. Боевая масса — более 25 тонн. Их 76-миллиметровые длинноствольные пушки способны просверлить в лоб любой наш танк с километра. Броня корпуса установлена под наклоном, что заставляет попадающие снаряды рикошетировать. Толщина передней части башни — больше 50 мм.

— Серьезно.

— Не то слово, герр генерал-полковник. Правда, у иванов поганейший обзор, а в башнях тесно, как в кротовых норах… Зато «тридцатьчетверки» ходят на дизелях.

— На дизелях?! Эти варвары сумели сконструировать танковый дизель?

— Да, сумели. Впрочем, после знакомства с «тридцатьчетверками» я вообще не представляю, чего бы иваны не сумели.

— Пожалуй, вы правы, Вальтер. Надо же… ШАГАЮЩИЕ танки, это просто не укладывается в голове! А ведь Абвер ничего про них не сообщал. Будем надеяться, что это был последний сюрприз Советов.

— Яволь, герр генерал-полковник!

* * *

Над недалекой передовой бухало и стреляло. Фронт дергало, било в корчах, но он каким-то чудом все еще держался.

Мы не дрогнем в бою

За столицу свою.

Нам родная Москва дорога.

Нерушимой стеной,

Обороной стальной

Сокрушим,

Уничтожим врага…

* * *

«14 июля 1941 г.», — записал в своем блокноте капитан Флеров. Помусолил о язык кончик простого карандаша и принялся писать дальше: «Наши войска оставили Оршу. Получил приказ от командования Западного фронта нанести удар всеми установками по Оршанскому ж/д узлу. С рассветом выбрал огневую позицию и место для выдвинутого вперед наблюдательно-корректировочного пункта…»

— Тащ командир, тащ командир!

Поняв, что закончить кроки так и не удастся, командир Отдельной экспериментальной батареи реактивной артиллерии стоически цокнул языком и убрал блокнот в полевую сумку. Через секунду к Флерову подлетел запыхавшийся заместитель.

— Тащ командир, докладываю. Наблюдательный пункт на связи. Первая, вторая и четвертая установки заряжены, вывешены и к залпу готовы. Эрэсы — на направляющих, личный состав — в укрытиях.

— Отлично. Как мишки?

— Штатно, тащ командир. Чуть ворчат, вылизывают передние лапы — видать стерли их ночью на марше… Там сейчас суетятся эти…

— Кто «эти»?

— Ну, эти, погонщики. Мобилизованные из цирка и уголка Дурова. Мажут зверюгам лапы какой-то хренью, медом подкармливают. — И добавил мечтательно: — Эх, нам бы сейчас медку черпануть…

Они посмотрели друг на друга глубоко запавшими от бессонницы глазами и, не сговариваясь, заржали.

— Ой, не могу! Медку! Черпануть! Такой-то ряхой!

— Га-га-га!..

Отсмеявшись, засмолили одну на двоих папиросу. Между торопливыми затяжками замкомбата в который раз восхитился:

— Нет, ну это ж надо было додуматься… С помощью этой… Как там ее?.. А! «Ге-но-мо-ди-фи-ка-ци-и» вырастить медведей размером со слона. Во наука дает, а, командир?

— Ага, — легко согласился Флеров, — дает. Но еще башковитее оказались те, кто подсказал на хребтины зверюг присобачить направляющие для эрэсов. Теперь у батареи такая подвижность, что закачаешься.

— Говорят, что на мишек еще бронелисты навьючивать собираются, — осторожно сказал замкомбата и испытующе уставился на своего командира. — Это что ж получится? Медведетанки?

— Врать не буду, не знаю… — начал было капитан, но больше ничего сказать не успел.

Наблюдатели сообщили о том, что Орша заполняется прибывающими немецкими составами.

— На Смоленск торопятся, сволочи, — процедил Флеров. В две тяги добил бычок, затоптал его и азартно скомандовал:

— Батарея, слушай мою команду. Для первого боевого залпа реактивными снарядами по немецко-фашистским захватчикам, товсь!! — дождался, когда зверей закончат накрывать сверху асбестовыми попонами, и рубанул рукой воздух: — Залп!

Небо взорвало, исполосовало огненным стрелами. Яростно тряслась земля под раскоряченными лапами стальных упоров. Под рельсами направляющих испуганно поскуливали и прижимали уши медведи.

* * *

Август 1944-го в Москве фронтовикам казался неимоверно тихим и мирным…

Звезда Героя на груди гвардии младшего лейтенанта ослепительно сверкала в лучах хрустальных люстр, отчего сам лейтенант со своим молоденьким веснушчатым лицом казался маленьким и нескладным.

После церемонии награждения вся офицерская братия дружно потянулась к столам с бутылками и закусками, а этот летеха, почти ребенок, оказался позади всех. Даже издалека было видно, как он, больше привыкший к звукам боя, чем к музыке, страшно стесняется…

Положение спас какой-то майор-летчик:

— Эй, тебя как зовут, гвардеец?

— Оськин, товарищ майор.

— А по имени?

— Александр, товарищ майор.

— Ну, что ты, Саня, заладил: «Товарищ майор, товарищ майор». Мы тут сегодня, в Кремле, все равны. Все товарищи. Все с иконостасами! Ты вообще откель будешь?

— Из 53-й гвардейской танковой бригады.

— И за что же ты, Саня, Героя поймал?

— Да в общем-то ни за что. Так. У польского Оглендува трех «Королевских тигров» завалил.

— Да ну?! — Майор чуть отодвинулся и как-то по-новому осмотрел стоявшего перед ним юнца с офицерскими погонами. — И как же это ты… сподобился? У них же, я слышал, шкура — линкором не прошибешь.

— Так я шкуру-то как раз и не трогал, — застенчиво улыбнулся Оськин. — Я им стволы орудий отхреначил.

— Как это? — у летчика округлились глаза.

— Ну, — начал объяснять гвардии младший лейтенант, заметно оживляясь, — сижу я со своей «тридцатьчетверкой» за стогом, а тут три фрицевских панцера мимо ползут. Я подождал, а потом ка-а-а-ак прыгну на них. В смысле, танк, конечно, прыгнул, а не я сам. Кричу механику: «Дорожка, мать твою!» В правом манипуляторе у меня был зажат Златоустовский кумулятивный клинок. Вот я им-то и вдарил. Вмах. И так три раза!

* * *

Над Воробьевыми горами вставало утро…

Да, это было где-то тут. Вот так, наверное, тогда, в 1812, тут и стоял Великий Корсиканец. Высился в своей легендарной треуголке, соединив руки за спиной, стиснув зубы и глядя вниз. В нетерпении покачиваясь с носка на каблук и обратно. А упертые иваны все не несли и не несли ему ключ от своей столицы. Иваны — они такие, да. Унтерменши, что с них возьмешь?

Фюрер, а по совместительству рейхсканцлер, верховный главнокомандующий и живой бог Германии, с Воробьевых гор смотрел на Москву…

Утро выдалось солнечным, и по выглядывавшим то тут то там куполам церквей скакали веселые яркие блики. «Надо же, а мне докладывали, что комиссары снесли все храмы…» — мысль промелькнула по задворкам сознания Великого Арийца и потерялась в череде других, куда более насущных. Более важных.

Ах, эта старая проститутка Судьба. Какой великолепный танец он с ней станцевал. Как летели годы, как горела и корчилась Европа в огне пожаров… Гибель богов! И вот он тут. А перед ним — Москва. Последний акт драмы.

Где-то неподалеку взревело, залязгало, потянуло дизельным выхлопом. Фюрер не стал оборачиваться, и так прекрасно зная, что это такое. Танки. Они шли к Кремлю — к этой цитадели Красного дьявола. Там, на главной площади русских, будет парад. Парад Победы. Что ж, это вполне закономерный финал. Очень, очень по-вагнеровски.

Вокруг царила весна — праздник рождения, но настроения это не поднимало. Слишком много осталось всего позади. Слишком много. Он, фюрер, устал. Безумно устал. Теперь, конечно, можно будет отдохнуть… Какое-то время.

Фюрер усмехнулся этой идее и поглубже засунул руки в карманы шинели. Ему было зябко.

Позади Гитлера стояли двое. Вообще-то вокруг была куча народу — одного оцепления человек пятьсот, — но ближе всех стояли двое. Один из них, молодцеватый генерал-майор, наклонился к своему соседу, низенькому очкарику в шляпе, и тихо, боясь нарушить торжественность момента, спросил:

— Куда его теперь?

— Куда, куда… Верховный сказал — в зоопарк. И смотри у меня, Судоплатов, чтобы клетку чистую подобрали. И не кормили чем попало. Он, понимаешь, ве-ге-не-тарианец.

— Слушаюсь, Лаврентий Павлович!

Почувствовав за спиной начавшееся движение, фюрер в который раз печально подумал: «Нет, надо. Надо было стреляться. А то теперь… Эх, унтерменши. Что с них возьмешь?»

Над Москвой вовсю стоял одуряющий май 45-го, и к Красной площади, бухая стальными ступнями об асфальт, шли танки.

Место действия — реальность № 2

Роковой 1941 год закончился. Год 1942-й только начинался, но уже обещал быть крайне богатым на неожиданности…

Родившийся где-то над просторами Тихого океана бриз с резким щелчком развернул громадное сине-бело-красное со звездой полотнище над стоящим на рейде линкором и понесся дальше — гонять пыль по улицам Вальпараисо. На большее сил у ветра не хватило. Серая туша «Альмиранте Латорре» даже не дрогнула, придавленная к воде титаническим весом брони и орудий.

— Буэнос диас, сеньорес.

— О, Фернандо, амиго, присоединяйтесь. — Старший помощник Хуан Карлос Гомес скрипнул креслом и гостеприимно улыбнулся только-только сменившемуся с вахты офицеру. Тот благодарно кивнул, блеснув в свете плафонов двумя узкими лейтенантскими полосками на рукавах, прошел в глубь салона.

Несмотря на распахнутые иллюминаторы, дышалось в помещении с трудом. Дело было вовсе не в климате — на термометре держались обычные для здешнего января +18 градусов. Дело было в длиннющих кубинских сигарах. Стоили они ого-го, но дымить чем-то более дешевым офицеры флагмана чилийского флота считали для себя просто недостойным.

Не успел лейтенант Гонсалес опуститься на диван, как перед ним тут же из клубов табачного дыма возник стюард. Подумав, Фернандо попросил «чего-нибудь такого внутрь» и получил рюмку крепкого писко. Потом лейтенанту принесли объемистый хьюмидор. Сигару Гонсалес выбрал сам. Щелкнула серебряная гильотинка, чиркнула спичка. Теперь можно было по-настоящему расслабиться. Лейтенант потянулся, крякнул от удовольствия, утонув в никотиновом аромате. Прислушался.

Говорили в салоне, разумеется, о войне. Во-первых, о том, как хорошо, что Чили так в нее и не влезла. Во-вторых, речь шла о США и Японии.

— Дьябло! — штурман в ярости рванул тесный ворот сорочки.

Услышал демонстративное покашливание старшего помощника и добавил заметно тише:

— Прошу прощения, компаньерос, но я не могу понять. Просто в голове не укладывается, как такое могло случиться.

— Да, да, это просто безумие, — подхватил кто-то.

— Чтобы маленькая островная страна напала на громадную континентальную державу? Бред! — продолжал горячиться штурман.

— Ну почему же бред? — старпом прищурился. — Все вполне логично. У одних — богатство, у других — нужда. У одних — металлы и топливо, у других — пустой карман. Вполне логично, что, когда первые перестают поставлять вторым руду и нефть, вторые оказываются на грани национальной катастрофы. Чем же это не повод для нападения нищих на богатых?

— Но для нищих такая война — самоубийство! — Штурман не сдержался и снова перешел на крик.

— Или последний шанс, — парировал Хуан Карлос Гомес. — С их точки зрения, разумеется. Авантюра — да, несомненно. Но их правительство всегда, на моей памяти, страдало этой опасной болезнью.

— Еще как страдало, — не выдержал и встрял Гонсалес.

— Фернандо, выражайтесь яснее, — попросил старпом.

— Я, сеньоры, о 1929-м.

— Да… — Штурман выразительно покрутил пальцем у виска. — Надо же было такое учудить. После биржевого краха пытаться исправить дело вбросом ничем не обеспеченной денежной массы. Неудивительно, что их экономика просто рухнула…

— Вместе с государственностью, — педантично уточнил Хуан Карлос Гомес. — Каждый мало-мальский городок поспешил объявить о своей независимости. Так что прежняя страна сузилась до размеров маленького архипелага…

— А тем временем их будущие противники прибрали к рукам весь Китай, — снова встрял Гомес.

— И вот — закономерный итог. Война с треском проиграна за месяц. — Старший помощник потряс газетой, на первой странице которой под заголовком «Алоха банзай!» японские пехотинцы водружали свой флаг над Гавайями. — Что ж, компаньерос, а не выпить ли нам за упокой души Соединенных Штатов?..

Место действия — реальность № 3

Щелчок закрывшейся двери за спиной прозвучал резко. Как выстрел. В висок.

Министр обороны невольно съежился.

— Ну же, Дик, хватит торчать в дверях, — восседающий за столом президент махнул рукой — иди-ка сюда, дружище.

— Да, сэр? — Министр обороны подобрался и сделал шаг вперед.

Президент сложил руки домиком и поверх получившегося сооружения угрюмо посмотрел на гостя:

— Теперь, когда мы отбоярились от прессы, Дик, самое время твоему боссу узнать главное. Я хочу услышать, как все было… на самом деле.

Министр обороны осторожно пристроился в кресле напротив президента. Молча положил на полированную поверхность стола свой бювар. Тяжело вздохнул. И только потом начал говорить:

— Сэр, сначала все шло четко по плану. В два часа ночи мы объявили «красную тревогу» и через десять минут выпустили по противнику свои первые МБР. Еще через восемнадцать минут НОРАД предупредило об ответном ударе. Хотя слово «удар» тут вряд ли уместно. С учетом количества и качества той рухляди, что состоит на вооружении российских РВСН… Впрочем, я продолжу, сэр. Наши заранее развернутые системы ПРО сумели перехватить и уничтожить все до единой русские боеголовки…

— Дик, — президент поморщился, — не надо мне хвастаться тем, что я и без тебя знаю. Что произошло потом?

— Потом? — машинально переспросил министр обороны, испытывая сильнейшее желание оказаться где угодно, только не там, где он был сейчас. — Потом?

— Да, черт возьми, ПОТОМ.

— Потом… сервер World War III Online упал.

— Что?! — президент побагровел.

— Вернее, — речь давалась министру все с большим трудом, — вернее, его уронили.

Всенародно избранный президент США взвизгнул и метнул подвернувшееся под руку мраморное пресс-папье в дверь. Из-за нее тут же появилось обеспокоенное лицо бодигарда:

— Да, сэр?

— Пошел вон, кретин! — было ему ответом.

— Да, сэр! — Секьюрити браво щелкнул каблуками и захлопнул дверь.

Несколько успокоившийся президент откинулся в кресле назад и устало закрыл глаза. Желчно обронил:

— Сотни тысяч часов работы миллионов людей, миллиарды долларов налогоплательщиков. И это не считая моих нервов. Все вылетает в трубу, потому что кто-то уронил сервер. Кто?

— Кто-то из русских хакеров, полагаю, — пожал плечами министр. — Должно быть один из этих непримиримых.

— Из каких «из этих»? — Президент приоткрыл один глаз.

— Из тех, что вечно допекают ваш блог комментами «fpezdy Pindostan».

— А что русское правительство? — Президент открыл второй глаз.

— Оно извиняется за то, что ввиду случившегося форсмажора не смогло совершить запланированную и уже нами проплаченную акцию коллективного предательства.

Президент уставился на камин. Пожевал губами:

— Полагаю, требовать с них деньги обратно бесполезно?

— Я бы сказал — нежелательно, — уточнил министр обороны. — Не дай бог, это пробудит в них патриотические чувства.

— Господи Иисусе! — Президент схватился за голову. — Какого черта мы вообще подписали ту конвенцию о замене реальных войн виртуальными? Да-да, я помню, — президент отмахнулся от уже было раскрывшего рот министра, — я помню эти кризисные 2010-е и ту речь Обамы в ООН о сумасшедших экономических перспективах в связи с возможностью всемирного роспуска вооруженных сил. Я все это, Дик, помню. И понимаю. Чего я не понимаю, так это того, почему мы согласились еще и на сохранение системы ядерного сдерживания?

— Это тоже тогда показалось потрясающе выгодным, — с постным лицом сообщил министр. — Взять и избавиться от всего оружия массового поражения, кроме подключенных к системе дистанционного подрыва двух атомных бомб…

— Угу, — перебил президент. — Двух. Одной нашей и одной русской. Причем, заметь — вторую я вижу ежедневно, — президент ткнул пальцем в то, что большинство посетителей Овального кабинета принимало за ржавую нефтяную бочку. — А вот первую… Дик, ответь мне на простой вопрос. Где, мать ее, наша бомба? Где она пропадает уже восьмой год подряд? Почему она все еще не в Кремле?!

— Я каждый день запрашиваю русских об этом.

— И что они отвечают?

— Минуточку, сэр. — Министр обороны надел очки и зашелестел бумагами в бюваре. — О, вот. Нашел. Опуская дипломатические реверансы, цитирую главное: «Ona zastriala na rastamozhke…»

Место действия — реальность № 4

Снег на Рождество выдался матерый, хрусткий — загляденье, а не снег!

Горожане важно фланировали по Невскому, красуясь новомодными парижскими нарядами и степенно раскланиваясь со знакомыми. Детвора на Васильевской стрелке споро лепила пятиаршинную снежную бабу. Торчащие за колонной Фондовой биржи городовые сонно взирали на эту стройку, время от времени теребя заиндевевшие усы. За Ростральными колоннами громыхал чем-то дворник и матерно мечтал вслух о горячем сбитне.

Одним словом, над столицей империи витало некое всеобщее умиротворение, что так любит снисходить на русские города в канун длинных праздников.

Тем же временем мимо громадных витрин магазина братьев Елисеевых, что на Невском проспекте, деловито прошагали двое. Судя по внешнему виду — офицеры.

Собственно, ничего не мешало им взять авто, но предмет их беседы был слишком приватен, чтобы обсуждать его под назойливое тарахтение мотора.

— Итак, Саша?..

— Ваш картель удостоился отклика, мой друг, — моложавый штабс-капитан хмыкнул.

— Слава тебе, Господи! — Высокий и статный поручик истово перекрестился на купол Казанского собора, как раз вынырнувшего из-за крыш.

— Несомненно, mon vieux, несомненно. Князь Голицын, вызвавшийся быть секундантом вашего противника, изволил известить меня. Вызов принят.

— Что еще?

— Поединок состоится в соответствии с кондициями дуэльного кодекса Дурасова-младшего. Завтра нас будут ждать в два часа пополудни на Черной речке в известном вам месте.

— Великолепно. И вдвойне великолепно, что вы, Саша, оказали мне честь согласиться взять на себя обязанности моего секунданта в этом щекотливом деле.

— Пустое, Мишель, пустое.

— Но позвольте, — поручик внезапно остановился как вкопанный. — Вы же мне не сказали главного — какое орудие избрал наш bouffon для отправления правосудия?

Штабс не успел ответить. На Заячьем острове гулко бабахнула сигнальная пушка, сорвав с карнизов домов тучи галдящих ворон. Переждав их возмущенный грай, секундант в задумчивости поправил и без того ладно сидевшую фуражку:

— Видите ли, Мишель, ваш противник выбрал старинный, почти антикварный образец.

— Et pourquoi pas? — Поручик обнажил в ехидной усмешке ровные белоснежнейшие зубы. — Он имеет на это право.

— Гм… Ей-ей, я бы на вашем месте не был столь самоуверен, — штабс с нескрываемым осуждением посмотрел на своего принципала.

— Саша!.. — Поручик выпятил нижнюю челюсть и подбоченился. — Да будет вам известно, что в полку никто лучше меня не управляется с клинком или пистолетом!

Штабс-капитан в ответ только тяжело вздохнул.

* * *

Вечер следующего дня оказался полон мрачности, которую не в силах был победить даже яркий свет электрической лампы.

— Diable! — Поручик одним махом влил в себя остатки шустовского коньяка и швырнул опустевший хрусталь в сервант.

Сидевший тут же рядом штабс-капитан досадливо поморщился от звука разлетающегося на мелкие осколки стекла, но промолчал.

— Diable! — повторил поручик уже чуть тише. — Кто мог подумать, что в самый решительный момент я вывихну себе палец?!

— Да, Мишель, жать вам следовало бы того… Поаккуратнее.

— Но эмоции, Саша, эмоции! Вы же знаете, как это бывает…

— Я даже знаю, чем это заканчивается, — отрезал штабс, которому надоело мальчишество товарища. — Это заканчивается позорным проигрышем.

От слова «позорным» щеки поручика вспыхнули. Однако он нашел в себе достаточно выдержки, чтобы смолчать. Не хватало еще в запале оскорбить своего же секунданта!.. Чтобы отвлечься, поручик принялся баюкать перетянутый эластичным бинтом указательный палец правой руки.

— Больно? — наконец участливо спросил штабс-капитан.

— Стыдно, — после полуминутной паузы признался поручик.

— И правильно, что стыдно, — сделал вывод штабс. — Мне бы тоже было стыдно, если бы в самом начале поединка я с кличем «Получай, подлец!» разнес бы ударом пальца мышку в щепки.

Поручик еще больше нахохлился и почти утонул в своем кресле. Потом не удержался и буркнул:

— Черт бы побрал этого Дурасова-младшего с его дуэльным кодексом. Черт бы побрал «Maus» этого фанфарона и мой ИС-7. Черт бы побрал этот допотопный «World of Tanks»!

Штабс-капитан машинально кивнул, отворачиваясь к окну. Прислушался. За оледеневшим стеклом явственно жужжали движки антигравов и тихо кружился снег зимы 2108 года.

Эпилог

28 декабря 2112 года всемирно известной мегакорпорацией Wargaming выпущено обновление 0.78953.8 игры World of Worlds.

Внимание! В связи с выходом обновления игровые сервера World of Worlds (RU1, RU2, RU3, AMER1, AMER2, CHINA1, CHINA2, CHINA3, CHINA4, CH1NA5, CHINA6, CHINA7, CHINA8 и CHINA9) будут недоступны 28 декабря с 9:00 и, ориентировочно, до 15:00 по Пекинскому времени. Убедительная просьба воздержаться от платежей в данный период времени!

Игрокам, у которых на момент старта технических работ (28 декабря, 9:00 по Пекину) был активен премиум-аккаунт, будут компенсированы сутки премиума, начиная с 9:00 28 декабря.

В этом долгожданном обновлении:

— Удаление ошибочно завышенной грузоподъемности (до 50 тонн) премиумного юнита «медведь Вавилова» на сервере RU1.

— Удаление большей части американских юнитов на сервере AMER1 в связи со сложившимся положением на глобальной карте.

— Введение для российских юнитов нового перка «razdolbaistvo» на сервере AMER2.

— Исправление звука хруста французской булки и вкуса шампанского Veuve Clicquot на сервере RU2…

/Из официального патчноута игры «World of Worlds за 2112 г.»/

P.S.

«Удаление ошибочно завышенной грузоподъемности…» — опять советов на глобус натянули! Опять немцефилы соснули! Опять глюки со временем. Опять вопиющее несоответствие игры реалу. Об этом еще мой дед говорил и писал по сто раз на дню! Сколько лет прошло, а ничего не меняется! Разрабы, от имени трех поколений моей семьи, юзавших и юзающих ваше игроубожество, в последний раз предупреждаю: если не исправите все в новом патче — мы уйдем из вашей дурацкой гамезы! Я не шучу! В этот раз точно уйдем!..

/Анонимный комментарий с официального форума игры «World of Worlds»/

Михаил Кликин

КОНСЕРВЫ

— Зощенко! Эй, Зощенко!.. Зо-щен-ко! Слышь? Вставай!

Я открываю глаза.

Зощенко — это я.

Разбудивший меня Кузьмич улыбается так, будто он только что в одиночку расстрелял из САУ отряд «Пантер». Глупость, конечно: Кузьмич никогда ни из чего не стрелял. Он свой испачканный мазутом нос не высовывает из ангара, где целыми сутками возится с танками. Он и спит тут же — в своем персональном фанерном закутке, в куче ветоши возле самодельного обогревателя, работающего на соляре.

— Завтра на «фрице» пойдешь! — объявляет мне Кузьмич.

— Откуда знаешь?

— От верблюда.

Кузьмич знает все. И никто не знает, откуда он все знает.

— А на каком «фрице»?

— На «Рыси». И я уже договорился насчет нового «Майбаха». Будет твоя «Рысь» прокачана по высшему разряду.

— Чего? Как это — «прокачана»?

— Да ничего, не парься.

Вечно Кузьмич какие-то словечки новые в свой разговор вкручивает. Сам их, что ли, придумывает?

— За мотор спасибо, — говорю я. — А тебе-то какой интерес?

Мы с Кузьмичом хоть и приятели, но не настолько близкие, чтоб он так обо мне заботился.

— Что ж сразу интерес? — обижается Кузьмич. — Я что, от души помочь не могу?

Вот странный он человек. Сидит в этом вонючем ангаре, жилье тут себе обустроил, будто в казарме места на всех не хватает. Подковырки эти его постоянные: спросит что-нибудь и смеется над ответом, словно знает что-то, что другим неизвестно.

— А как думаешь, Зощенко, сколько мне лет?

— Полтинник, — говорю.

Смеется, щурится:

— Бери больше!

Может, конечно, и больше. Кузьмич у нас самый старый.

— А ты, Зощенко, в каком году родился?

— В семнадцатом.

— Ого! Как Октябрьская Революция.

Опять смеется. Ну, словно дурачок!

Отсмеявшись, уточняет, глядит хитро:

— И сколько же тебе лет, выходит?

Я прикидываю в уме, тру наморщенный лоб.

Со временем у нас тут туго: часы нам не положены, календарей тоже нет, дни друг на дружку похожи, особенно если в лазарете лежишь, — немудрено и запутаться. Года три я уже здесь, наверное. В сорок втором меня на Полигон сослали, а значит…

— Двадцать восемь, — говорю.

Кузьмич смеется, голову задрав, небритое горло открыв. Потом подвигает деревянный ящик, садится на него, большим немецким ножом открывает американские консервы, достает ложку из-за голенища и начинает есть — как уголь в паровозную топку закидывает.

— Значит, сейчас сорок пятый?

Я пожимаю плечами:

— Наверное.

— Как думаешь, война-то кончилась?

— Скорей всего.

— Мы победили?

— Конечно.

— Победили, — соглашается Кузьмич. Кивает долго, на тушенку свою американскую смотрит. Потом плюет в нее, выбрасывает в кучу железной стружки за токарным станком. — Давно победили.

— В каком году? — спрашиваю я тихо.

— В сорок пятом, — подтверждает Кузьмич. Я ему верю: он же все знает.

— А почему давно?

— Потому что тебе не двадцать восемь. А мне не пятьдесят.

Кузьмич не смеется.

Он встает и уходит в свою каморку. Я решаю еще поспать. Слова Кузьмича, конечно, кажутся мне странными, но он весь такой — загадочный. Что толку рассуждать над шарадами юродивого?

Я закрываю глаза…

— Зощенко. Эй, Зощенко!

Ну нет мне сегодня покоя! В казарму, что ли, пойти?

— Чего?!

— Это опять я.

Кузьмич протягивает мне мятую кружку. Я по его хитрым глазам вижу, что в ней не вода. Принимаю подношение, оглядываюсь — не смотрит ли кто. В три глотка осушаю кружку, выхватываю из руки довольного Кузьмича натертую солью и чесноком горбушку. Тяну ноздрями острый запах, потом заедаю спирт. Вкусно!

— Эх, ядреное у тебя топливо, Кузьмич!

— Первосортное, — соглашается он. Я чувствую, что он тоже принял на грудь — там, в каморке своей. Нам хорошо, и мы молчим какое-то время. Но долго молчать Кузьмич не умеет:

— А скажи мне, Андрюха, за что тебя на Полигон сослали?

Вообще-то такие разговоры тут не поощряются. Но спирт свое дело делает, и я признаюсь:

— За то, что секретный летательный аппарат сбил.

— Ага, — кивает Кузьмич, и я понимаю, что это ему известно. — А расскажи-ка подробней, как оно так у тебя вышло.

Я приступаю к рассказу. Кузьмич достает из кармана блокнотик, начинает что-то карандашиком черкать. Я сразу умолкаю: одно дело изустно балакать, совсем другое, когда тебя записывают. Кузьмич, угадав мое беспокойство, показывает листок: он не пишет, он рисует. Спрашивает:

— Такой летательный аппарат?

— Ну да.

На рисунке Кузьмича диск с утолщением в центре, похожий на детскую юлу.

Я удивлен. Рассказываю, как видел такую вот штуковину в поле, когда наш экипаж назад из разведки боем возвращался. С перепугу пальнули — себя обнаружили. А летательная машина, повреждение получив, зажгла голубые и оранжевые огни, поднялась, будто бы на столбе света, и умчалась на бреющем за лес во вражескую сторону.

— Ясно, — кивает Кузьмич. — Небось, начальству все доложил, как было. Они тебя и сдали куда следует.

— Ага.

— На Полигон сразу направили?

— Ну да. Сказали, что я уничтожил секретный летательный аппарат. Велели язык за зубами держать. И предложили на выбор: в лагеря или на Полигон. Ну я и выбрал.

— Что, даже про срок не спросил?

— А чего спрашивать? Сколько дали, столько и отбуду. Сам виноват, сам наказание понесу. Да и не жалею я о том, что попал сюда. Полезное же дело делаем — на благо страны.

— Ну да… — И опять Кузьмич лыбится. — Только вот какой страны?..

Нет, такие разговоры я с ним вести не собираюсь. Этак и до измены Родине можно договориться.

— Иди ты, Кузьмич, сам знаешь куда!

— Ладно-ладно. Не горячись… А ведь ты был прав, Зощенко.

— Что?

— По делу я к тебе. Не просто так.

— Ну?

— Возьми меня завтра в бой. В экипаж свой возьми…

Я, наверное, минут пять пялюсь на Кузьмича. Потом понимаю, что он так шутит, и хохочу.

— Я серьезно, Зощенко. Возьми хоть механиком, хоть радистом — я могу.

— Не смешно шутишь, Кузьмич. Ты же тут сиднем сидишь, с железками копаешься. Какой тебе танк? Какой экипаж? Или тебе моча в голову ударила на старости лет?

— Попридержи язык, сопляк! — Кузьмич злится. — Да таких, как я, по всему Полигону от силы пять человек!

— Ну и зачем тебе в бой?

Он смотрит на меня — явно решает, стоит ли меня посвящать в свою тайну. Понимает, что без веской причины я его с собой не возьму. Вздыхает. Признается:

— Вы завтра у пересохшей реки будете сражаться. Пойдете со стороны барханов к поселку. А мне туда очень нужно. Я с одним старым приятелем по рации договорился, он мне передачку там оставит на условленном месте. Ящик такой. Из-под консервов. Вот его я и хочу забрать. Вы меня высадите, где я скажу. А потом подождете.

— Да ты с ума сошел! Мы тебе что, таксомотор?

— Я быстро.

— Нет.

— Мне очень надо, Зощенко. Вопрос жизни и смерти.

— Что в ящике?

Кузьмич мнется, поглядывает на меня. Не хочет признаваться.

— Консервы.

— Врешь же, Кузьмич!

— Вру.

— Что в ящике?

— Посылка.

— Ладно, не хочешь говорить, не надо… Давай я сам эту посылку заберу.

— Нет. Не могу. Место особое, тайное. Открыть тебе его не могу. Извини. Мне самому туда надо ехать.

— Вот что ты за человек, Кузьмич!

— Возьмешь?!

— Нет.

— Я же насчет «Майбаха» договорился. — Кузьмич начинает канючить, будто ребенок шестилетний. — Верь мне, упакуют твою машинку на завтрашний выезд по высшему классу! А если захочешь, я и дальше буду тебе помогать. Я тебе такую рацию добуду — закачаешься!

— Закачаюсь?

Он отмахивается, смотрит на меня преданно — у нас в части кобель Шарик был, вот он так же в глаза заглядывал, когда ему кости подносили, но сразу не давали.

— Что в ящике? — опять спрашиваю я.

— Детали, — Кузьмич сдается. — Запчасти. ЗИП. Только особенные. Мой приятель, про которого я тебе говорил, подшаманил кое-что, проапгрейдил…

— Чего сделал?

Опять Кузьмич раздраженно машет рукой.

— Возьмешь?

— Ну, не знаю… Дай подумать…

Жалко мне полкового кобеля Шарика. Добрый он был, ласковый, а не баловала его жизнь. И сдох он плохо, просроченных консервов нажравшись.

* * *

В конце дня я отправляюсь в казармы, чтобы найти радиста в экипаж.

Ромка Хохорин, на которого я рассчитывал, отказывается.

Харламов отказывается.

Курочкин отказывается.

И даже Руслан Гаджиев отказывается.

Все разводят руками:

— Кузьмич сказал по секрету, что тебя подобьют. Кузьмич все знает. Так что — нет, извини, командир, не в этот раз.

Злой, иду искать Кузьмича.

Впрочем, что его искать? Он же из ангара ни ногой.

Врываюсь без стука в его каморку, заставленную аппаратурой. Старый интриган сидит перед включенной радиостанцией, паяет что-то — запах канифоли щекочет мне ноздри. Стоящий на полке круглый громкоговоритель, похожий на бумажную тарелку, изрыгает странную музыку. Я хлопаю дверью, Кузьмич пугается, роняет горячий паяльник на колени, ругается, торопливо выключает радиостанцию — музыка умолкает.

— Это что такое?! — грозно спрашиваю я.

— «Депеш мод», — говорит напуганный Кузьмич. — Англичане.

— Чего?!

Мы смотрим друг на друга. Кузьмич понимает, что сморозил что-то не то. Спрашивает осторожно:

— Ты о чем, Зощенко?

— Я о том, что ты предательские слухи распространяешь.

— А! — Кузьмич облегченно выдыхает, смеется. — Да ничего я не распространяю. Правду говорю. Если не возьмешь меня — сгоришь в танке.

— Слушай, Кузьмич, ты совсем дурак? — я аж шиплю от злобы.

Он достает из-под стола фляжку, взбалтывает, многозначительно на меня смотрит.

— Возьми меня в экипаж, Зощенко. У тебя же место радиста пока не занято? Ну! А я твой счастливый талисман буду.

На столе появляются две кружки, консервы, сухари и — о, чудо! — соленые огурцы, ровненькие, как бы восковые, в пупырышках. У меня слюнки текут.

— Садись, Зощенко.

Я сажусь. Как тут не сесть? Спрашиваю, на огурцы глядя, бульканье спирта слушая:

— А что такое «Депеш мод»?

— А это, Зощенко, тебе знать не положено… Возьми меня в экипаж.

Я беру кружку.

— Нет, не возьму!..

* * *

Утро.

В составе взвода выдвигаемся на позиции, катимся по обочине дороги, вздымая клубы пыли. В экипаже кроме меня три человека: Антон Шаламов, Юрка Прохоров по прозвищу Тракторист, ну и, конечно же, Кузьмич.

«Рысь» идет мягко, будто на лапах крадется. Мощный «Майбах» — не мотор, а песня!

— Правее, — говорю громко, по ненужной сейчас привычке прижимая к горлу ларингофон шлема. — И ходу прибавь. Отстаем.

— Ага, — отзывается в наушниках голос Юрки Тракториста. — Будет сделано, ваше высокоблагродье.

Кузьмич хихикает. Ему теперь все можно. Если бы не он, не было бы у нас ни новых шлемофонов, ни нового танкового переговорного устройства.

— Отставить смех, — говорю.

Чудо, чудо — даже кричать не нужно!..

Как начинаются дюны — встаем, слушаем боевую задачу. В это время с севера подходят еще два взвода. Тут танки посерьезней. Вижу три тяжелые машины союзников — ну, эти дадут жару.

Противник, впрочем, у нас тоже нешуточный. А на Полигоне иначе и не бывает.

Взводный спрашивает, все ли мне ясно. Отвечаю, что вопросов не имею, повторяю поставленную перед нами задачу: «Зайти к населенному пункту с востока, обогнуть его, по возможности скрытно приблизиться к обозначенным высотам, обнаружить позиции самоходной артиллерии противника, передать координаты и ориентиры».

— Приступайте, — говорит взводный.

Я вижу, как срывается с места «Леопард» Димки Крылова, — перед ним поставлена та же задача, и это уже вызов, уже соревнование.

— Быстро, быстро, быстро! — ору я.

Мы с Димкой Крыловым давние соперники.

Моя «Рысь» будто прыгает вперед. Умеют все же фрицы делать технику!

— Обо мне помнишь? — хрипит в наушниках голос Кузьмича. — Третий дом справа, как я показывал. Встанем там.

— Под трибунал нас подведешь, Кузьмич! — кричу я.

— Да какой тут, к дьяволу, трибунал? — смеется Кузьмич. — Дальше ссылать уже некуда.

* * *

Проходит всего минут десять, и мы видим вражеский танк. Тяжелый «Маус» ломится через кусты. Вступать с ним в бой я не рискую. Да и надобности такой нет, пока не выполнена главная задача. «Маус» исчезает за дюнами, то ли не заметив нас, то ли приняв за своего. И теперь я понимаю, почему нам с Димкой Крыловым достались сегодня немецкие танки.

— Левее давай!

Мы уходим на юг — там должно быть безопасней и потише.

Кузьмич докладывает обстановку: «основные наши силы двинулись маршем на село». Через пять минут добавляет: «встреченный „Маус“ расстрелян». Еще через пять минут: «„Леопард“ Крылова обнаружен врагом».

Нам пока везет: летим на всех парах, прыгаем по пустым песчаным холмам. Впереди уже видны строения и дым пожаров. Где-то там тайник, так нужный Кузьмичу.

— Кузьмич, как же ты из ангара решился выбраться? Про тебя говорят, что ты трус. Боишься в боях участвовать.

В танке грохот, но шлемофоны работают отлично.

— Не трушу, а осторожничаю, — отвечает Кузьмич. Я даже интонации его голоса разбираю. — Мне погибать нельзя, я слишком много знаю.

— Но в этот бой сунулся.

— Я все просчитал. Вероятность не вернуться из этого боя примерно такая же, как вероятность попадания шального снаряда в ангар. Так что я рискую не больше обычного.

— Наверное, и задание наше знал?

— Знал. Я же все знаю.

— Откуда, Кузьмич?

— От верблюда.

Врываемся в село. Третий дом — нахожу его. Это какой-то барак с выбитыми окнами и провалившейся крышей. Выбираю сторону, где можно встать незаметно.

— Кузьмич, готовься!

— Всегда готов!

Юрка Тракторист мастерски подводит танк вплотную к стене. Я даю команду заглушить мотор.

— Три минуты, — говорю я Кузьмичу.

— Уже бегу!

Он срывает шлемофон и, отдуваясь, лезет из танка. Тишина стоит такая плотная, что хоть ее ножом режь. Я достаю карту, сверяюсь с ней, прикидываю, где бы я сам развернул артиллерийские установки.

Проходит уже минут пять. Я теряю терпение и ругаюсь на чем свет стоит. Мне кажется, что я слышу канонаду; вслушиваюсь напряженно. Вдруг по броне что-то бьет. Я вздрагиваю. Еще удар — и скрежет.

— Эй, командир! — Кузьмич заглядывает в открытый люк.

— Давай быстрей, скотина, — рычу я на него.

— Кто-нибудь, помогите мне!

Антон Шаламов помогает Кузьмичу затащить ящик. Не знал бы я, что там такое, точно бы решил, что это тушенка.

— Танки сюда идут, — кричит мне Кузьмич. — Смываемся, пока не поздно!

Ухает близкий взрыв. Один из домов медленно и красиво рушится — осыпается внутрь себя.

— Заводи! — ору я.

Новенький «Майбах» ревет. «Рысь» дергается, тащит за собой барак, заваливает его. Шаламов около пушки уже готов стрелять, но не знает куда — пока ничего не видно.

Еще взрыв — совсем рядом. Нас накрывает волной песка и камней. А я вдруг понимаю, что это лупят вражеские самоходки.

— Не стоять! — ору я. — Полный вперед!

Мы петляем по селу, будто кот, которому скипидаром зад натерли. Из-за каменного здания вымахивает «Тигр». Я почти в упор леплю ему в борт. «Тигру» это нипочем, он поворачивает башню в нашу сторону.

— А-а! — кричит Юрка Тракторист, пытаясь увести машину. Шаламов готовит орудие к новому выстрелу.

«Тигр» вдруг вспыхивает. Мимо нас проносится «Леопард», и я угадываю, что это машина Димки Крылова. Приостановившись, «Леопард» со ста метров добивает охваченного пламенем «Тигра» — у того в стальной утробе рвется боекомплект, и плоская, похожая на консервную банку башня приподнимается, наклоняется и сползает к гусеницам.

Я представляю, как ликует сейчас Димка. Я радуюсь вместе с ним. Но недолго — мощный взрыв рвет «Леопарду» гусеницу. Крутанувшись на месте, танк встает. Вокруг него очень тесно начинают ложиться снаряды — теперь он легкая добыча для САУ.

— Связь! — ору я. — Давай связь!

Мы уходим из-под обстрела.

— Это Рысь! — кричу я, вдавливая в горло ларингофон. — Серый, ответьте!

— Это Серый. Слушаю, Рысь.

— Даю ориентиры.

Мы вымахиваем на вершину холма, обозначенного на карте как «высота 511». Отсюда я вижу позиции самоходной артиллерии. И вижу, как горит расстрелянный ими «Леопард».

— «Высота 490», — называю я точку. — Ориентиры: запад — одинокая сосна, восток — водонапорная башня.

— Понял, — говорит Серый. — Спасибо, Рысь.

Я собираюсь ответить «Служу трудовому народу!», но тут в глазах у меня меркнет, а уши забивает звоном…

* * *

— Зощенко! Эй, Зощенко!.. Зо-щен-ко!

Я открываю глаза.

— Горим?!

Нет, вроде бы не горим, но от дыма першит в горле.

— Зощенко! — Кузьмич хватает меня за руку. Он перепуган — лицо белое, губы серые, глаза безумные. — Так не должно быть! Слышишь, Зощенко?!

— Место! — кричу я ему, словно собаке. — Займи свое место, радист!

Я поправляю шлемофон. Перед глазами скачут радужные круги. Сколько я был без сознания?

— Потери есть?

Слышу Прохорова:

— Шаламов оглох. У него кровь из ушей. Отлеживается тут.

— Сам как?

— Нормально, ваше высокоблагродье.

— Танк цел?

— Башню вроде бы заклинило.

— А остальное?

— Пока не знаю, не успел проверить.

Танк рычит двигателем, вздрагивает.

— Вроде бы в порядке, — докладывает Прохоров. — Из боя выходим?..

Я смотрю на Кузьмича. Он вжался в кресло заряжающего, уставился на меня дикими глазами, шепчет что-то.

— Шаламов совсем плох?

— Да, — откликается Прохоров.

Я припадаю к перископу — ничего не вижу. Открываю люк, встаю в полный рост. Мы все еще на высоте. Вокруг холма огонь — горит все: дома, кусты, земля. В стелящемся дымном зареве ворочаются тяжелые туши танков — будто юниты плавают.

Я ныряю в башню.

— Кузьмич! Заряжать сможешь?

Он не понимает. Я бью его ладонью по лицу. Он вздрагивает, глаза его проясняются.

— Твое место теперь здесь, — говорю я ему. — Заменишь Шаламова.

Он кивает.

— Прохоров, башню действительно заклинило, будешь там наводить танк на цель.

— Ясно, ваше высокоблагродье.

— Идем в бой. Нашим нужна подмога.

Кузьмич скулит что-то. Я его не слушаю. Наклоняюсь и нему и говорю жестко:

— Ты сам напросился. Хочешь жить? Заряжай!

* * *

Мы врываемся в бой: скатываемся по склону холма и окунаемся в горячий хаос. Я по-прежнему командир, но сейчас от меня мало что зависит. Это Прохоров теперь царь и бог. Что мы можем противопоставить броне и огневой мощи гусеничных чудовищ? Только скорость и маневренность. Прохоров отлично это понимает, и управляемая им «Рысь» словно танцует среди горящих руин раздавленного села.

— Осторожней, — бормочет Кузьмич. — Осторожней, пожалуйста.

Он переживает за свой ящик, за его хрупкое содержимое. Страшно трусит. Но дело свое делает.

Выстрел. Еще один.

Дышать нечем, дым ест глаза. Я открываю кормовой люк, но легче от этого не становится.

— Консервы, — кричит Кузьмич. — Мы тут, как консервы…

Два «Леопарда» выходят навстречу. «Рысь» проскакивает меж них, разворачивается. Молодец Прохоров!

Секундная пауза — выстрел!

Кузьмич тянет новый снаряд.

Один «Леопард» начинает дымиться.

Я победно кричу.

«Рысь» срывается с места, уходит из-под огня, прячется в дыму. Какая-то махина проходит совсем рядом, ее борт заслоняет от нас мир. «Рысь», порыкивая, пятится. Мне начинает казаться, что наш танк — живое существо.

Обрушив кирпичную стенку сарая, выбираемся на дорогу. Здесь сошлись две «тридцать четверки» и два немецких Е-50. В стороне догорает американский «Шерман». Пока решаю, как помочь нашим, Прохоров уводит танк за укрытие. Немцы на нас не обращают внимания — а зря.

— Подкалиберный!

Опять выкатываемся на дорогу, уже представляя, где находятся цели. Прохоров делает невозможное: точно и быстро наводится без прицела.

Выстрел!

Опять прячемся за стеной.

— Попали? — спрашивает Кузьмич.

— Да! — Я поворачиваюсь к нему, улыбаюсь широко. — Готовь дырку под награду, Кузьмич.

И тут нас накрывает.

Я даже не понимаю, что происходит. Мощный удар, хлопок — в горле кровь, в ушах пульсирующий гул. Нас трясет. Я вижу, как мнется броня. Кузьмича выбрасывает из кресла.

А потом делается темно и тихо.

* * *

— Зощенко… Слышь, Зощенко… Этого не должно было быть… Я же все просчитал…

Мне кажется, что я умер и похоронен. Открываю глаза — и ничего не вижу. Пытаюсь руки поднять — не получается. Душно и тяжело. Сильно пахнет бензином.

Зову:

— Прохоров… Эй, Прохоров!

Молчание.

— Шаламов… Эй, Шаламов!

Тишина.

Через какое-то время — то ли через минуту, то ли через час — опять:

— Зощенко… Эй, Зощенко… Все не так должно было быть…

— Кузьмич, ты?

— Был Кузьмич, да весь вышел.

— Что там с тобой?

— Кранты… Капец…

— Чего?

— Сдохнем все, вот чего. Придавило меня.

— Я тоже пошевелиться не могу.

— Сейчас полыхнем.

— Не паникуй. Выберемся.

— Не. Прощай, Зощенко. Засыпало нас.

— Как засыпало?

— Стена на нас рухнула. Ты не понял, что ли?..

Лежим, молчим, дышим. От паров бензина и общей духоты голова идет кругом. По виску течет что-то — то ли кровь, то ли пот. А, может, бензин?

— Ты горел в танке, Зощенко?

— Что? Нет.

— Горел, я знаю… Двадцать шесть раз ты горел, Зощенко. Сорок пять контузий у тебя. Восемьдесят девять ранений. Из них тридцать пять — смертельных. Я статистику собирал. Я все знаю.

— Ты бредишь, Кузьмич?

— Нет, Зощенко. Я тебе исповедуюсь. Не думал я, что так получится. У тебя же на «Рыси» лучшие показатели. Сорок пять выездов, из них только один неудачный. Потому я к тебе и просился. Поэтому тебя и выбрал.

— Что-то ты врешь, Кузьмич. Я на «Рыси» всего-то семь раз катался.

— Это в этой жизни. А я тебе про весь срок говорю…

Лежим, дыхание переводим.

— Какой срок?

— Про весь твой срок на Полигоне.

— Я три года здесь.

— Ага… — Кузьмич хрипло смеется. Я уверяюсь, что он сошел с ума. — Как же… Семьдесят лет ты тут… Как и я… Мы с тобой ровесники, Зощенко.

Глухо — будто в другом мире — грохочет канонада. Бой еще идет. Кругом пожары. Сколько у нас есть времени, прежде чем огонь доберется до разлившегося бензина — минута, пять, десять?

— В тридцать девятом состоялся контакт с пришельцами… — бормочет Кузьмич. — В марте сорок первого они предложили идею создания этого чертового Полигона. Через три месяца все было готово, и сюда начали поступать первые люди и машины…

— Кто такие пришельцы? — спрашиваю я. — О чем ты, Кузьмич? Молчи лучше! Воздух береги.

Он меня как не слышит:

— Полигон вне нашего мира… Это такая капсула, пузырь… Огромная консервная банка… Тут своя физика, и даже время свое… И законы тоже… Пришельцы говорили о скором вторжении… Говорили, что мы должны будем помочь себе сами… Для того и создали Полигон, чтобы собрать тут танковую армаду… Они нас законсервировали, понимаешь? До поры до времени… Семьдесят лет уже, Зощенко! Мы семьдесят лет живем в консервной банке. Думаем, что испытываем танки… И никто ни о чем не догадывается… А если у кого и появляются подозрения…

Кузьмич кашляет, хрипит.

— Обычный срок жизни танкиста — три года… Никто разобраться не успевает… Погибает в бою, потом возрождается… Как чистый лист… Такой же молодой… Не помнит ничего… Только приговор… И ссылку на Полигон… Мы клоны, Зощенко. Нас вычеркнули из того мира… И скопировали сюда… И копируют заново каждый раз, когда мы погибаем…

— Клоуны?

— Клоны, дурак ты необразованный! — Кузьмич перхает, давится — это он так сейчас смеется. — Я шестьдесят лет тут так живу… Как же обидно умирать! Очнусь в лазарете такой же отсталый болван, как ты сейчас. Только и буду помнить, что в сорок втором случайно раздавил танком штабную палатку… Прощай, Зощенко. И до встречи.

Я ему не отвечаю. Лежу, думаю, как бы нам выбраться. Ноги не слушаются — кажется, поломаны ноги. Зато начинаю чувствовать правую руку. Откатываю пару снарядов, пытаюсь за что-нибудь зацепиться пальцами. С неимоверным трудом приподнимаюсь, сажусь. Сильно кружится голова — кажется, я сейчас опять упаду.

Танк вздрагивает. Я думаю, что мне это чудится. Но Кузьмич спрашивает:

— Что это?

Значит, и он заметил движение.

Поверху что-то стучит, скрежещет. Действительно, такое ощущение, будто мы в консервной банке, и ее сейчас вскрывают.

— Зощенко, ты слышишь?

Я мало того, что слышу, я еще и видеть начинаю — розовый дым, кровавые отсветы. Я стаскиваю шлемофон.

— Горим, Зощенко! — кричит Кузьмич. — Горим!

Грохот усиливается, танк качается, словно шлюпка на волнах. За считанные секунды становится так жарко, что у меня начинают трещать волосы. Дышать нечем. Я хриплю, хватаюсь за горло.

— Горим! — крик Кузьмича — это последнее, что я слышу и помню…

* * *

В санчасти я лежу почти месяц. Скучаю. Страдаю от ожогов. Поломанные ноги срастаются плохо. Я переживаю, что теперь меня спишут в техники. Обещаю себе, что сразу, как врачи снимут гипс, начну учиться танцевать.

«Ты горел в танке, Зощенко?» — вспоминаю я слова Кузьмича.

— Силуянов, — спрашиваю я у соседа по палате. — Ты знаешь, кто такие пришельцы?

Силуянов мотает головой. Он смотрит в книжку, ему не до моих глупых вопросов.

— Что читаешь? — спрашиваю.

— «Война миров». Англичанин какой-то написал. Уэллс.

— Англичанин? А про «Депеш Мод» там что-нибудь есть?

— Слушай, Зощенко, помолчи, ладно? — Силуянов сердится.

— Ну про что хоть там, в книжке-то?

— Про марсиан. Как они на Англию напали. Я дочитаю и тебе дам. Интересно. У них машины такие еще были, на трех ногах.

Я почему-то вспоминаю подбитую мною летающую машину, ту, которую без моего описания нарисовал в блокноте Кузьмич.

«Двадцать шесть раз ты горел, Зощенко. Сорок пять контузий у тебя…»

Нашу «Рысь» выволок из-под завала тяжелый ИС-7. Нас с Кузьмичом достали за минуту до того, как в горящем танке начали рваться снаряды. Прохоров и Шаламов остались внутри.

«Погибает в бою, потом возрождается… Как чистый лист… Такой же молодой…»

Мне нечем заняться.

— Ты мне дай почитать книжку-то, ладно? — говорю я.

— Сказал же — дам! — опять сердится Силуянов.

— И если там про клонов что-нибудь будет, ты мне скажи.

— Да нет там никаких клоунов!..

Я отворачиваюсь лицом к стене. Лежу и думаю о разном.

У меня много времени.

Целый месяц.

И даже больше.

* * *

После выписки я получаю с доктора свои сэкономленные наркомовские, добываю две банки тушенки и сразу отправляюсь в ангар.

Кузьмич встречает меня недобро, смотрит с подозрением, осторожно. Я показываю ему аптекарскую банку с водкой, громыхаю сложенными в карман консервами. Он молча сторонится, пропускает меня в каморку.

Садимся.

Опять Кузьмич достает огурцы. Поразмыслив, пожавшись, вынимает из ящика соленое, чуть подкопченное сало.

Так, ни слова ни говоря, открываем консервы, режем хлеб и прочий харч, разливаем по кружкам водку. Смотрим друг на друга. Чокаемся. Пьем.

— После первой не закусываю, — говорит вдруг Кузьмич и лыбится.

Я его не поддерживаю: беру прозрачный ломтик сала, кладу на тонкий кусок хлеба, сверху огурчиком накрываю. Щурюсь — эх, хорошо!

— Поговорить пришел? — спрашивает Кузьмич.

Киваю. Начинаю издалека:

— Я тут, пока лежал, с доктором своим поприятельствовал. Хороший человек, безотказный.

— Ну? — говорит Кузьмич.

— Навел у него справки. Насчет Шаламова, Юрки Тракториста и Димки Крылова.

— Ага, — кивает Кузьмич.

— Доктор говорит, такие к ним не поступали.

Я жду, что скажет Кузьмич. Он молчит, разливает водку. Его руки обожжены — так же, как и мои.

— Шаламов, Крылов и Прохоров поступили к соседям, — говорю я. — Через два дня после нашего боя. Все трое как бы с контузией. И как бы с потерей памяти. Отлежались два дня и были зачислены в строй.

— Интересно, как доктор это узнал, — бормочет Кузьмич.

— Это они? — спрашиваю я.

— А кто же еще.

— Клоуны?

— Клоны, — поправляет меня Кузьмич. — Только ты их больше не увидишь. А если бы даже и увидел, то они все равно тебя не вспомнят. Они сейчас все заново начали. На новом месте.

Мы осушаем кружки. Кузьмич долго и вкусно закусывает, урчит аж, словно кот. Потом встает, выглядывает из каморки, запирает дверь. Включает свою аппаратуру, крутит верньер, настраивается на какую-то негромкую музыку.

— «Депеш Мод»? — спрашиваю я.

— «Энигма».

Разливаем по третьей. Ждем, греем кружки в руках, сало посасываем, наслаждаемся уютом.

— Значит, поверил, — говорит Кузьмич. — Никому, надеюсь, не рассказывал?

— Нет. Нельзя, наверное.

— Нельзя. Нас таких человек пять по всему Полигону. Теперь вот шесть… Дурак я, что проболтался.

Музыка кончается. Веселый мужской голос начинает что-то говорить. Я невольно прислушиваюсь:

«…но нужен ли нам этот праздник? Что мы празднуем девятого мая? Победу? И чью же?..»

— О чем это он? — спрашиваю у помрачневшего Кузьмича.

Кузьмич встает, выключает радиостанцию. Не отвечает — не хочет, видимо, говорить на эту тему.

— Это ведь оттуда музыка? — спрашиваю. — Снаружи? С большой земли?

Он кивает:

— Да. Мы научились перестраивать радиостанции, чтобы принимать внешние сигналы.

— Вот, значит, что в том ящике было.

— То, да не то, — говорит Кузьмич. — Это мне американец посылочку переслал. Чтобы я одну новую штуковину собрал.

Он снимает промасленную мешковину с какого-то электронного устройства, похожего на осциллограф. Включает его, дает ему прогреться. Зовет меня:

— Садись ближе.

Я пересаживаюсь, смотрю в зеленовато-серый экран. Кузьмич возится с подвывающим прибором, крутит ручки, бормочет что-то про сбивающиеся настройки, плохую антенну и неустойчивый сигнал.

— И что будет дальше, Кузьмич? — спрашиваю я.

— Сейчас настрою, увидишь.

— Да я не про осциллограф твой… Что с нами всеми будет?..

На экране что-то происходит. Я вглядываюсь в светящиеся линии, угадываю очертания человеческого лица, чуть отодвигаюсь, чтобы лучше видеть.

— Враг пришел, — бормочет занятый Кузьмич. — Но эти дураки еще ничего не поняли. Так что скоро все кончится. Полигон свою задачу выполнил.

— Что ты там бормочешь? — сказать честно, меня больше занимает живая картинка на экране осциллографа, чем слова Кузьмича.

— Да ты сам послушай…

Изображение на экране делается четче — теперь можно даже буквы прочитать, закрепленные на стене позади человека: «Новости». Из треска и гула выделяется голос:

«…сведения о необычных летающих объектах поступили также из Владивостока. Имеющейся информации пока недостаточно, чтобы делать какие-то выводы. Но местные жители связывают пожары и взрывы на военных складах с полетами светящихся шаров. Кто-то даже говорит о похищении людей…»

— Кончается твой срок, Зощенко, — говорит Кузьмич.

Я выпиваю водку, кладу тающий ломтик сала на язык. И задаю вопрос, который еще в санчасти не давал мне покоя:

— Если все так, как ты говоришь… Зачем вообще надо было создавать этот Полигон? Неужели на большой земле до сих пор лучше наших танков ничего не придумали? Столько времени прошло — разве там другого оружия не появилось, мощного, нового?

— Оружие появилось, конечно, — говорит Кузьмич.

— Ну?! Так зачем надо было консервировать на Полигоне все эти танки? Они же, наверное, давно устарели. Клепали бы новые, готовились бы к войне миров!

Кузьмич смотрит на меня, как на больного.

— Дурак ты, Зощенко. В самом деле не понимаешь или притворяешься?

Я смотрю на него, пьяными глазами хлопаю. Требую:

— Объясни!

Он подвигается ко мне:

— Да, Полигон — это такие консервы. Тут ты все правильно понял. Только не танки в консервы закатали. Совсем не танки.

— А что же?

— Тебя и меня, Зощенко! — Кузьмич повышает голос, ладонью по столу хлопает. — Людей. Героев. Всех нас — воевавших. Таких, как Шаламов, как Юрка Прохоров, как Димка Крылов. Это нас законсервировали, нас, а не танки!

— Зачем? — удивляюсь я.

— Да затем, что таких людей больше не делают, Зощенко. — Кузьмич перестает кричать, говорит тихо, устало и зло. — Танки там научились делать лучше, а вот людей — нет. Я шестьдесят лет слежу, что на большой земле происходит. Сердце кровью обливается, а я слушаю это гребаное радио и все жду, когда же нас наконец выпустят… — Он сжимает кулаки. — Вот что я тебе, Зощенко, скажу. Не осталось больше настоящих людей. Были они еще какое-то время — после нас. Но потом тоже сгинули. Так что мы — последние. Мы — консервы…

Андрей Уланов

ЗАТЯНУВШАЯСЯ ДУЭЛЬ

Ноябрь 1941-го, на ближних подступах к Москве.

— Бронебойный!

Глухо лязгает затвор, хриплый выкрик «готово» растворяется в грохоте выстрела — и белый росчерк уходит вперед, туда, где между разрушенных домов ворочается угловатая серая туша. Попали? Дыма нет, значит, надо добить, добить чертову фашистскую суку…

— Вперед!

«Тридцатьчетверка» срывается с места, и тут же по ней один за другим стучат короткие злые удары, выбивая пригоршни броневой окалины. Банг! Банг! Банг! Танк, враз охромев, разворачивается вправо, движок глохнет, и сразу же откуда-то снизу, перебивая пороховой угар, тянет дымом…

— Осколочный!

В ответ ни звука, заряжающий сгорбился внизу. Электрика тоже сдохла, вручную не провернуть, мокрые от крови пальцы бессильно скользят по рукоятке поворотного механизма. И проклятая немецкая пэтэошка, почувствовав свою безнаказанность, продолжает всаживать снаряд за снарядом в неподвижную мишень. Банг! Банг!

— Мишка, вставай! — противно тянули над ухом. — Ну же… — Тут будивший решил сменить пластинку и командно рявкнул: «Подъем!» — Эффекта рявк не возымел, и он вернулся к прежней ноте: — Мишка, ну вставай же…

Голос был смутно знаком. Кажется, это был новый ординарец комбата, сержант из разведбата, словивший рукой пулю и упросивший врачей не отправлять его с таким ранением в тыл. Да, точно… а вот хрена тебе, сквозь сон подумал я, еще глубже укапываясь в полушубок. Гром не гремит, земля ходуном не ходит — значит, боя нет, фрицы не лезут. А все остальное пусть горит огнем — суточный марш да двухдневный бой из любого атеиста душу вынут.

— Мишка, кончай дурака валять…

— Да сбрось ты его с лавки! — заспанно буркнули откуда-то сверху. — Или с ведра окати, в сенях стоит.

— Стоит, как же… — откликнулся радист с лавки у окна. — Я спросонья сунулся, чуть палец не вышиб. Там за ночь целый айсберг вырос, без ледокола «Красин» ловить нечего.

— Тарищ лейтенант, вставайте же! Начальство вызывает.

— Ща… не ори…

Сев, я протер глаза — без особого толка, со светом в избе было неважнецки. Пару мутных стекол последний раз мыли, должно быть, еще в нэп, а то и вовсе при царском режиме.

— Чего стряслось-то?

— Комбат вызывает.

Едва я переступил через порог «штабной» избы, как спина, словно сама по себе, вытянулась в уставной стойке, а рука дернулась к шапке. За столом, кроме командира батальона, сидел, мрачно хмурясь, сам Батя!

— Тарищ комбриг, младший лейтенант Долин…

— Вольно! — оборвал меня Батя. — И эта… кончай глотку драть. Тут тебе не училище, в бою успеешь и оглохнуть десять раз, и наораться до потери голоса. Сколько у тебя в роте танков осталось? Три?

— Так точно. Два на ходу, один в ремонте.

— И надолго, — добавил комбат. — Там от фугаса башня по шву треснула, ну и внутри тоже… осколками. Там уже не чинить, разве что из двух один собрать.

— Второй — этот тот, который с «иголкой», из 21-й бригады, — это не было вопросом, Батя просто размышлял вслух. — А что со снарядами к ней?

— После выхода из боя оставалась треть бэка, все бронебойные, — ответил я. Добавлять о том, что пополнить запасы «57 мымы» снарядов «нет и неизвестно», как сказал зампотыл, смысла не было, Батя наверняка знает это не хуже меня.

— Треть — это сколько в граммах? — насмешливо спросил комбриг. — Десять, двадцать, тридцать? Ась?

Я замялся. В обычную «тридцатьчетверку» штатно упихивали почти 80 снарядов, а у «иголки» калибр поменьше, значит, к Лехе должно было влезть не меньше… хотя с Бати станется прям вот сейчас пойти проверить, и если…

— Ладно, проехали! — Комбриг махнул огрызком карандаша. — Падай на стул и смотри сюда. — Черный грифель перся в цепочку красных скобок. — Наш нынешний рубеж. За эти высоты нам цепляться зубами, когтями, а надо будет, хвосты себе отрастим, как зверь обезьян из Африки — но сойти с них мы права не имеем.

— Удержимся, товарищ полковник, — пробасил комбат. — Позиция хорошая, за водной преградой… погода, опять же, благоприятствует, с утра тучи висят, немец над ухом зудеть не будет.

— Да уж, зудеть… — Батя потер шею. — В первой роте вчера КВ прямым попаданием накрыло. Был танк — и сгинул враз… только вокруг воронки железяки перекрученные валяются. — Комбриг скрипнул зубами.

Значит, осталось три КВ, подумал я. Это если вчера других потерь не было. И семь «тридцатьчетверок». А два десятка бэтэшек можно даже не считать, в серьезном бою они сгорят за минуту. По сути, бригада за десять дней боев сточилась до неполного батальона… а немец как пер, так и прет, раз за разом вышибая нас с «хороших позиций», как за них ни цепляйся. И даже не хочется думать, скольких уже не увижу — а ведь в том разбомбленном КВ мог быть и Колька Цветков, с которым год в училище на соседних койках спали. Как у Гайдара было? «Только бы нам ночь простоять да день продержаться, а там и далекая на подмогу Красная Армия подоспеет». Только вот мы и есть эта самая Красная Армия.

— А теперь гляди сюда. — Батя сдвинул карандаш влево и зло ткнул в россыпь желтых квадратиков, едва не проткнув карту насквозь. — Деревня Козлище. Вчера вечером немцы выбили оттуда полк 6-й кавдивизии. Какими силами — неизвестно. Этих, — комбриг, не удержавшись, ввернул пару сочных эпитетов, — буденовцев до сих пор по лесам собирают, но танки вроде были.

— Да им за танки любая блоха с мотором сойдет, — усомнился комбат. — Сколько раз уже бывало: «танки прорвались, танки прорвались», а как до дела дойдет, там или полугусеничник вшивый с парой бронемашин, или вовсе мотоциклисты.

— Может, и так… — задумчиво кивнул Батя. — А может, и по-другому. — Черная линия потянулась от квадратиков, зигзагом обошла красные скобки на холмах и пересеклась с ниткой шоссе в паре сантиметров от надписи «п-к Ледница». — Вот и смекай… И ты тоже, лейтенант.

— Могут выйти к нам во фланг и тыл. Но… по полям? Да и речушка тут… — с сомнением произнес комбат. — Была бы хоть какая-то дорога…

— А ты думаешь, немец только по дорогам и умеет воевать?! — неожиданно вызверился Батя. — Ну, люди… вашу ж машу! С июня их с флангов обходят да в кольцо берут, с июня! Сколько еще запрягать будем, год?! Два?! До самой Москвы уже прозапрягались!

Комбат, явно не ожидавший такой вспышки, пристыжено молчал. Впрочем, и сам Батя, спустив первые пары, не был настроен продолжать разнос, да еще в присутствии младших по званию.

— Есть там дорога, — почти миролюбиво произнес он. — Лично убедился. По карте нет, а в натуре наличествует. И брод через ручей. Балычев тут поспрашивал одного деда, тот говорит, машины не пройдут, а трактора через тот брод гоняли. Ну а где трактор, там и танк.

— Брод… — Комбат, растопырив пальцы «козой», шагнул ими от деревни до речушки. — Километров шесть будет. Ну а рации на танках сам знаешь какие. В донской степи еще бы доорались, а среди этих перелесков… что есть эта шарманка, что нет ее. Может, выдвинуть в ту сторону дозор с телефоном? А в деревне резерв, если что, сманеврируем.

— Толку с твоего «в ту сторону»? — проворчал Батя. — Они ж могут и не сюда двинуть, а сразу к Новомихайловке. Или вдоль речки во фланг выйти. Не-е, встречать их надо как раз тут, у брода, пока не расползлись. Его им точно не миновать, ни при каких раскладах.

Теперь даже я сообразил, к чему клонит Батя и зачем вообще меня вызвали в эту избу. Хотя комбат наверняка понял это еще раньше, просто идея лишиться сразу двух «тридцатьчетверок» ему, как говорит мой шибко грамотный радист, «совершенно не импонировала».

— Если немец через этот брод и ломанется, — выдвинул он последний довод, — то двумя танками его там не запечатаешь. Тут рота нужна…

«…Да где ж ее взять», — мысленно закончил я.

— Рота и будет! — уверенно заявил Батя, разворачиваясь ко мне. — Слушай приказ, лейтенант. Сейчас двадцать минут десятого. Через полчаса обе ваши «тридцатьчетверки» должны быть вот здесь, на съезде с шоссе. Там встретишь подкрепление из корпуса, сводную роту, примешь ее под свое командование…

Легко сказать, растерянно подумал я, а ну как их командир заартачится? По званию наверняка ведь выше будет, младший лейтенант на роте может оказаться только при одном раскладе — если от роты той осталось меньше взвода… как сейчас.

— …Под свое командование! — с нажимом повторил Батя. — Мой приказ. Кто у них там будет, я знать не знаю, а ты уже неделю воюешь. Выдвинитесь к броду и там… там сделаешь так, чтобы до вечера никакая сука через него ни ногой, ни траком! Приказ ясен?!

— Так точно, товарищ полковник!

— Выполняй…

Развернувшись, я толкнул скрипучую дверь и вышел под низкое серое небо…

…затянутое грязными лоскутами туч. Майн гот, в этой варварской стране грязь даже в небесах, что уж говорить про землю. Последние недели в памяти лейтенанта Хагена слились в один беспрерывный серый поток, сквозь который с неимоверным трудом продиралась его, заляпанная по самую башню, «тройка» — и вся их дивизия. Эта проклятая грязь была везде, везде, везде! И даже сейчас, хоть он и постарался тщательно вытереть подошвы о подножку штабного автобуса, это ничуть не помогло — другие визитеры были не столь щепетильны.

— Рад вас видеть, Нильс.

Вопреки словам, ни тон гауптмана Бельке, ни его вид к мыслям о радости не располагали. Напротив, заглазно прозванный «Поросенком» командир батальона сейчас был похож на собственное привидение: мятый мундир, впалые щеки, мешки под глазами, щетина — и это Ганс Бельке, первый щеголь полка, которой в другое время любую пылинку на черной форме воспринимал как личного врага.

— Закончили с ремонтом?

— Так точно, господин капитан, машина в полном порядке.

— Что ж, это весьма кстати.

И снова Хагену резануло по уху явное несовпадение смысла фразы и тона, которым были произнесены слова. Бельке словно бы сожалел, что танк лейтенанта вышел из ремонта на день раньше обещанного срока.

— Камерады из 7-й танковой просят нашей помощи. Русские на их участке дерутся весьма упорно и, что неожиданно, весьма грамотно. Уже неделю у 7-й ощутимые потери без каких-либо существенных результатов. Вчера, например, они потеряли четыре своих танка за два русских, причем один подбитый иваны сумели отбуксировать.

— Что ж, значит, они тоже умеют чему-то учиться, — пожал плечами Хаген. — Но в любом случае, я полагаю, все уже решилось. Их кадровая армия разгромлена почти полностью, наиболее развитая часть страны захвачена. Осталось лишь последнее усилие.

— А нас хватит на это усилие? — Бельке произнес эти слова отрешенно-задумчиво, словно не спрашивал подчиненного, а скорее, пытался дискутировать с самим собой. — Сейчас в дивизии остались в строю тридцать процентов танков, если считать от начала «Тайфуна», а уж если вспоминать от границы… — Гауптман махнул рукой.

— Поступление новых машин явно недостаточное и не покрывает потерь. Нас пока вытягивают ремонтники, ребята Дитмара творят чудеса, пытаясь вернуть в строй как можно больше, однако и они лишь волшебники, а не боги. Вдобавок сейчас тылы отстали, завязли в этой проклятой русской rasputitse! Проклятье, Нильс, я вынужден отбирать у боевых групп танки, чтобы хоть как-то дотащить к передовой снаряды и топливо!

— В таком случае, — рассудительно заметил Хаген, — стоило бы приостановить наступление. Температура падает с каждым днем, очень скоро эту проклятую грязь заморозит, и мы снова улучшим снабжение и вернем свободу маневра.

— Право, Нильс, жаль, что ваша фамилия не фон Бок, — криво усмехнулся гауптман. — Потому что все приказы оттуда, — Бельке указал на крышу автобуса, — талдычат лишь одно: «Вперед, вперед, быстрее!».

Краем сознания лейтенант отметил, что из-за ширмы, отделявшей «кабинет» Бельке от передней части автобуса, давно уже не слышно стука пишмашинки.

— Возможно, там не осознают всю тяжесть нашего положения, — осторожно начал он. — Или же у них есть какие-то свои соображения…

— В этом самом безумном из миров возможно все. — Бельке, отвернувшись, уставился в окно. Хаген тоже замолк, не зная, как продолжить разговор. Секунды текли, словно капли дождя по стеклу. Из-за ширмы донесся писк рации, снова застучала пишмашинка.

— Я не могу ослабить группу Зелински, — по-прежнему не глядя на Хагена, процедил гауптман. — Относительно свободна сейчас лишь третья рота. Их командир на прошлой неделе выбыл по ранению, у его заместителя, на мой взгляд, мал опыт самостоятельного командования. К тому же, — добавил он, — ваш танк сыграет роль «качественного усиления». Плюс «двойка» Ганса Райгарта из моего резерва. Это все, что я могу выделить.

Рота… самостоятельное командование… еще недавно эти слова означали для Хагена предел желаний, ведь за ними стройными шеренгами вставали другие: «слава», «ордена», «деньги». Но сейчас в этом сыре явственно пробивался металлический привкус мышеловки.

— Там одни «чехи», к тому же, половина из них — старые «35-е».

— Все так, Нильс.

— А пехота? Артиллерия?

— Нет.

Сидевшая на плетне за окном нахохлившаяся ворона вдруг пронзительно каркнула, снялась и, тяжело взмахивая крыльями, полетела прочь.

— Вы в любом случае не дотащите их по этой чертовой грязи, — Бельке наконец оторвался от созерцания осеннего пейзажа и посмотрел на лейтенанта. — Танки, Нильс, только танки. Двенадцать машин, при хорошем раскладе этого будет более чем достаточно, чтобы сломать хребет русскому медведю.

И, словно подкрепляя слова Бельке, на соседней улице один за другим взревели моторы. Их гул накатывал волнами, ровный, мощный, вселяя уверенность в несокрушимой мощи панцерваффе…

…но после дизеля «тридцатьчетверки» особого впечатления не производил. Нашу красавицу можно было расслышать и за километр, здесь же танки начали появляться из-за поворота почти сразу же вслед за звуком.

Конечно, рассчитывать, что мне дадут роту КВ или хотя бы «тридцатьчетверок», было бы наивно — такое сокровище Батя захапал бы себе сразу и без писка. Я ожидал увидеть привычно-неуклюжие «коробочки» бэтэшек или Т-26, однако…

— Зоопарк на выгуле, — нервно хохотнул радист. — Каждой твари по штуке, и все диковинные.

«Зоопарк» — это было хорошее определение. Первой в колонне шла машина, издалека похожая на нашу «тридцатьчетверку», но поменьше — из башни вместо солидного «полена» торчал длинный тонкий хоботок «сорокапятки». Два следующих танка были мне совершенно незнакомы, а вот четвертый явно имел в родственниках бэтэшку — но бэтэшку, на которую кто-то попытался навесить корпус от Т-34. А вот пятый танк узнавался безошибочно — немецкая «двойка» с жирно намалеванными прямо поверх фрицевских крестов красными звездами. Замыкала же короткую колонну самая нелепая каракатица: приземистая самоходка с корпусом от Т-26 и широкой квадратной рубкой вместо башни.

Передний танк остановился метрах в трех от нас. С лязгом распахнулся люк, маленькая щуплая фигурка — «под стать машине подбирали», хихикнул радист — ловко спрыгнула вниз и двинулась к «тридцатьчетверке». У меня такой ловкий прыжок не вышел — за время ожидания руки-ноги успели закоченеть. Поэтому слезал я осторожно, а шел тем более — поскользнуться в хлюпающей жиже было проще простого.

— Младший лейтенант Долин, 14-я танковая бригада.

— Старший лейтенант Агнешкин. — Маленький танкист козырнул и отчего-то вдруг заулыбался. — Командир 4-й сводной роты НИБТП ГАБТУ. Прибыл в ваше распоряжение, товарищ младший лейтенант.

Тон, конечно, был еще тот — мол, посмотрим, как ты, товарищ младший лейтенант, накомандуешь-навоюешь. Но, по крайней мере, Агнешкин сходу собачиться насчет командования не стал, а это дорогого стоило. Теперь бы еще понять, что за сбродную команду он приволок.

— Чего-чего габту? — уточнил я.

— Испытательного полигона.

— А-а-а… То-то я смотрю, у вас что ни танк, то чудо чудное, кроме «немца» ничего знакомого.

— В точку! Это все опытняк, считай, экспонаты из музея. Вот мой А-20, — Агнешкин указал на замерший позади танк, — с него потом «тридцатьчетверки» пошли. Эти двое — Т-127, попытка из «двадцать шестого» чего-то приличное сделать, в серию не пошли. Дальше БТ-СВ, добронированная «по самое не могу» бэтэшка. Немца в июле под Лепелем затрофеили, ну а самоходка вообще с середины 30-х в ангаре пылилась. Экипажи все из испытателей, опытные… но настоящего пороха не нюхали.

— Ничего, — в тон ему с напускной небрежностью пообещал я, — у нас нанюхаетесь вдосталь. Может, даже и сегодня. Карта есть?

— Имеется, — разом посерьезнев, старший лейтенант принялся расстегивать планшет. — Старая, правда, тридцать первого года еще, врет безбожно…

— У меня и такой нет. — Я дождался, пока Агнешкин разложит карту на броне, и мысленно попытался перенести на нее извилистый путь карандаша комбрига. — Наша задача — держать брод, примерно…

— …вот здесь. — Кончик линейки Хагена уперся в прозрачный целлулоид. — Точнее сказать, увы, не могу, дорога, по которой нам предстоит выдвигаться, на карте не обозначена.

Стоявшие рядом командиры взводов обменялись понимающими смешками. Ганс Райгарт, напротив, нахмурился, сдвинув берет на затылок. Его «двойке» предстояло возглавить колонну, и подобные «неточности» вызывали у него, — как, впрочем и у самого Хагена, — не веселье, а вполне понятное раздражение.

— Вопросы есть, господа? — убирая карту, осведомился лейтенант. — Нет? Тогда по машинам, и да поможет нам Господь!

«Если, конечно, сможет разглядеть нас под этими чертовыми облаками» — подумал он минутой позже, уже занимая место в люке «тройки». Все на местах, прогретые моторы нетерпеливо урчат на малых оборотах, и осталось лишь взмахнуть рукой — вот так! — чтобы стальная лавина тронулась в путь. Увы — это ничуть не напоминало привычный стремительный панцер-марш весны 40-го или лета 41-го. Размытый многодневными дождями проселок, словно пьяная змея, извивался между пригорками, рощицами, полями и перелесками — местность, как тоскливо констатировал Хаген, просто идеально приспособленная для засад. Тут не работала привычная и многократно промеренная в летних боях тактика борьбы с тяжелыми русскими танками: ложное отступление с выманиванием этих мощных, но «слепых» монстров под стволы приданной артиллерии. Но здесь, среди холмов и оврагов, знаменитый «ахт-ахт» — король открытых пространств — сам превращался в большую и неповоротливую мишень для проворных русских «тридцатьчетверок». Опыт, оплаченный дорогой ценой, когда в октябрьских боях дивизия в одном бою потеряла сразу две зенитки, раздавленные прорвавшимися русскими танками.

В любом случае, одернул себя Хаген, глупо сожалеть о том, чего нет. Даже прояви Бельке неслыханную в данных обстоятельствах щедрость, ни к чему хорошему бы это не привело — тяжелые орудия стали бы кандалами и без того едва ползущей сквозь грязь колонны. Двенадцать танков и без того вполне достаточная сила. Седьмая танковая хоть и не сумела разгромить стоящих перед ней русских, но наверняка должна была их чувствительно потрепать. А это, в свою очередь, значит, что русские вряд ли смогут выделить для прикрытия своего фланга сколь-нибудь значимые силы. Несколько устаревших легких танков, в самом худшем случае — одинокая «тридцатьчетверка». А это вполне «по зубам» их боевой группе.

В наушниках неожиданно хрустнуло, зашуршало. Сквозь треск помех лейтенант расслышал чей-то голос, но узнать говорившего, а тем более понять, было совершенно нереально. Шуршащую паутину разрядов прорывали даже не слова — отдельные звуки.

— Хр-р-р-р… потояю, двеадать тан… хр-хр, как пояли, прийм… хр-хр-р-р-р!

— Вас понял, двенадцать танков, только танки, без пехоты и артиллерии, — как можно более четко повторил я. Судя по треску, у рации трофейной «двойки» «поплыл» передающий контур, забивая и соседние частоты.

Двенадцать танков. Встав на башню, я осторожно раздвинул еловые лапы. Ну да, вот они, уже видны и отсюда — маленькие, угловатые и на таком расстоянии кажущиеся совершенно не опасными. Первым, с отрывом метров на двести, прыгал из лужи в лужу легкий танк с маленькой плоской башней, «единичка» или «двойка» типа нашего трофея. За ним шла основная колонна — «чехи», судя по характерным башням, — а вот в замыкающих еще один чистокровный «немец» с длинным тонким хоботком пушечного ствола. «Трешка», гадюка… и наверняка он же и командир. Щедро фрицы сыпанули, не пожалели. Ну да ничего, главное, что в этот раз при них нет всякой пакости вроде пэтэо на буксире. А в честном бою, танк на танк, мы еще посмотрим, чья возьмет!

Не доехав до брода метров четыреста, колонна остановилась, башни развернулись «елочкой». Короткий взблеск над башней «тройки» заставил меня выпустить ветку — оптика у фрицев хорошая. Легкий танк снова двинулся вперед — медленно и осторожно, словно человек, пробующий ногой воду перед купанием. Спустился к речушке… форсировал… выбрался на противоположный берег.

— Давай, Первый! — тихо, словно боясь, что фриц со своим биноклем сумеет расслышать сказанные за километр слова, скомандовал я. — Врежь ему!

И почти сразу же до меня донесся звонкий лай автопушки…

…белые нити трасс прочертили воздух прямо перед выскочившей на берег «двойкой». Водитель дозорной машины показал класс, моментально сдав назад, и следующая очередь русских так же пришлась в пустоту.

— Вот он! — раздался в наушниках азартный выкрик. — Справа двадцать.

Хаген и сам уже разглядел русский танк — небольшая зеленая машина с удивительным проворством неслась по склону, ловко виляя между снарядными росчерками. Лейтенант отметил, что стреляли только «праги», его собственный наводчик совершенно верно решил, что шанс поразить Ивана слишком ничтожен.

— Прекратить огонь!

Команда запоздала — танк перевалил за гребень холма, и стрельба затихла сама по себе. В наступившей тишине был отчетливо слышен прерывистый вой дизеля, постепенно затухавший вдали. Осмелевшая «двойка» снова выбралась на берег и остановилась, настороженно уставясь на соседний холм хоботком пушки.

— Продолжать движение в прежнем порядке, господин лейтенант?

— Подождите…

Хаген даже не мог толком понять, что именно его беспокоит. Да, их обнаружили, на эффект внезапности теперь рассчитывать не придется. В конце концов, сейчас не июнь и, как он сам недавно сказал гауптману Бельке даже иваны должны были чему-то научиться — например выставлять и дозоры. Но будет ли это единственный сюрприз?

— Меняем порядок движения! — решился наконец он. — Первый взвод выдвигается вперед, второй — поддержка огнем по необходимости.

Одна за другой чешские машины скатывались к броду и, расплескав и без того мелкую речушку, с надсадным воем карабкались на глинистый откос. Наконец все пять «праг» выбрались на берег — и по ним по-прежнему никто не стрелял.

Похоже, русский танк и в самом деле был один, решил Хаген, опустил бинокль — и тут же снова вскинул его, уловив едва заметное шевеление среди кустарника. Один… нет, два маленьких зеленых танка непривычного вида вползали на холм.

— Куница-1, внимание! Два русских танка на возвышенности прямо перед вами!

Торопливо застучали пушки «праг», и тут же к ним добавились звонкие хлопки русских «сорокапяток». Стычка вышла короткой: получив несколько безрезультатных попаданий, русские почти сразу сдали назад, укрывшись за склоном. В первом взводе одна из «праг», получив снаряд в лобовую плиту, замерла на месте, затем, обиженно взревев мотором, двинулась дальше.

— Обходите с флангов! — приказал Хаген. — Быстрее…

— …как можно быстрее! — кричал я в микрофон. На гребне холма показалась давешняя «двушка», качнулась вперед, отрывисто простучала очередь — и шлемофон эхом отозвался лязгом вперемешку с матюгами.

— Подбили, твари! Гусеница…

— Леха, держись, ща тя прикрою…

— Четверка, уходи оттуда! — Я сказал это тихо, слишком тихо, чтобы меня услышали сквозь рев мотора и грохот выстрелов. Немецкие танки обошли холм с двух сторон, что-то глухо ахнуло, и над лощиной тут же потянулся к небу столб черного дыма. Затем пушечная пальба прекратилась, но тут же длинно, захлебываясь от злости, резанул пулемет.

— Четверка, как слышите! Четверка, ответьте!

Шлемофон молчал. А на выезде из лощинки уже показалась первая угловатая машина с крестами. И не было времени думать о том, какой я хреновый командир и что план боя полетел к свинячьим чертям…

— Агнешкин, свяжите их боем, я выйду к ним на фланг. Леха, когда начнется пальба, попробуй выбить им командирский танк. Все, поехали!

Соскользнув на сиденье, я захлопнул люк, и весь огромный мир сузился до узкой щели смотрового прибора. Мехвод рванул «с прогазовкой», танк буквально прыгнул с места, едва не скользя по мокрому склону; перед глазами плясали вперемешку ветки, небо и земля. Только бы успеть. Снова застучала пушка «двойки»…

…и Хаген с удивлением оглянулся. Еще одна очередь ударила в корму левофланговой «35-й». Начавший уже разворачиваться танк замер, из моторного отсека густо потек черный дым. Летящая вдоль немецкого строя «двойка» с красными звездами на башне довернулась на следующую цель, но в этот момент на лобовой броне полыхнул высверк попадания. Еще через мгновение лейтенанта словно толкнула в лицо невидимая ладонь — русский снаряд прошел буквально в метре от башни.

— Назад!

Секунды растянулись в часы, примерзшему к люку Хагену казалось, что измазанные грязью траки уползают под танк просто невероятно медленно. «Р-раш!» — снова рвануло воздух, и опять бронебойная болванка прошла впритирку, а следом донеслось короткое звонкое «бам», не похожее на уже привычный звук русской танковой пушки, но все это было уже не важно, потому что теперь Хаген успел разглядеть на противоположном берегу знакомый силуэт.

— Цель на двадцать, атака уступом вправо! — скомандовал он, ныряя вниз. — Вальтер, бери правее — так мы выйдем ему наперерез.

Сейчас он почти не чувствовал страха — только азарт охотника, встретившего достойную дичь. Русский наверняка тоже будет охотиться за ним, «Праги» с их 3,7 см для него не настолько страшны. Так, отлично, Вальтер молодец, без подсказок увел их танк за невысокий гребень, а где же иван? Ага, вот он, пытается взобраться на холм, чтобы увидеть их.

— Огонь! — откидываясь назад, скомандовал Хаген.

Рявкнула пушка, масляно лязгнул затвор, сплевывая гильзу.

— Хох! — наводчик не смог сдержать радостного крика. — Я его сделал!

Восторг, на взгляд Хагена, был несколько преждевременен — русский танк не взорвался и даже не горел, а всего лишь остановился на вершине холма, нацелив в небо пушечное жало. «Праги» уже спешили к нему, выпуская снаряд за снарядом — торопливо, взахлеб, словно мстя за пережитый страх, — но к четким хлопкам их выстрелов примешивались другие, более дальние.

— Куница-1, доложите обстановку. — Наушники молчали. — Куница-1, ответьте!

И снова тишина. Хаген обернулся к радисту, тот испуганно развел руками. Рация была в порядке, но… додумать эту мысль он уже не успел. Башня замершего русского танка начала медленно разворачиваться. Должно быть, у Иванов сломался привод, а вращать многотонную махину вручную, да еще при таком наклоне дело тяжелое, почти невозможное, вдобавок их танк уже горел, кому-то из первого взвода удалось зажечь его — но тот русский сумел! Тонкий ствол уставился на ближайшую машину с крестами, на такой дистанции промахнуться было уже невозможно — бам-м! Потрясенный Хаген успел разглядеть, как отлетает назад выбитый по шву кормовой бронелист, а русский уже доворачивал свою пушку на следующую цель — и в этот момент наводчик «трешки» опомнился и выстрелил. «Тридцатьчетверка» исчезла в огненно-дымном облаке…

…башня шлепнулась в лужу паре метров от разбитого танка, тяжело плеснув грязью. Оставшийся в одиночестве фашистский танк поспешно уползал за холм.

Мехвод без команды остановил машину. Я попытался откинуть люк — и не смог, руки не держали, вдобавок, тело начало трясти, слово в приступе лихорадки. И все-таки мы им врезали! Трое против шести! Не просто утерли нос, а размазали его в картошку, хорошо пустив кровь!

Люк наконец поддался. Подтянувшись, я спрыгнул вниз и, прячась за танком — мало ли, ну как стрельнет какой недобиток — перебежал к машине Агнешкина, которая сейчас «представляла собой единую скульптурную группу» с немецким танком.

— Ты его что, переехать собрался?

— Зачем собрался, да? — с наигранной обидой взмахнул руками мехвод лейтенантской машины, высокий — как только в танкисты пролез! — кавказец с пышными «буденовскими» усищами. — Почти переехал, мал-мала скорости не хватило.

— Нам пушку выбило, — старшего лейтенанта трясло еще почище, чем недавно меня, он пытался достать папиросу, но уже второй раз промахивался, негнущиеся пальцы впустую мяли пачку «Любительских». — Я и приказал: на «таран!»

Тоже мне, летчик-истребитель, подумал я, но вслух ничего не сказал. Хоть и временно подчиненный, Агнешкин все же был на целых два кубаря старше по званию.

— А с этой… «черепахой» что? — я мотнул головой в сторону рощицы, где сквозь березы темнел силуэт «забронированного по самое немогу» БТ.

— Снаряд в башню.

— Ясно.

Победная эйфория понемногу спадала. Взамен к горлу подступало горько-тоскливое понимание, что сделано даже не полдела — меньше. Мы разменялись три к пяти, но у фрицев по-прежнему преимущество, если только Лешка со своим дыроколом не уполовинил их. Лешка… только сейчас я осознал, что со стороны брода не слышно выстрелов.

— Значит вот чего… — В горле пересохло, слова проталкивались с трудом. — Я, — взмах рукой, — туда, помочь нашим. Вызови самоходку, пусть сдернет вас с этой фашистской погани. Если… если появятся немцы, в бой не вступать, уходите на полной скорости… надо будет предупредить наших.

— Один?! — вытаращился Агнешкин. — Да ты спятил. Давай хоть вдвоем…

— А фиг ли ты мне нужен без пушки, лейтенант? — Это была уже откровенная грубость, но сейчас мне было не до политесов. — Геройски сгореть без толку?! Лихо, да… только кто потом фрицев добивать будет? Нет, товарищ старший лейтенант, ваша ближайшая задача — выжить!

Кажется, Агнешкин хотел сказать еще что-то — но пока он подбирал нужные слова, я развернулся и побежал к своей «тридцатьчетверке».

Удивительно, но мне было совсем не…

…страшно.

Нильс Хаген служил в панцерваффе с 38-го. В Бельгии французский «Гочкис» поджег его Pz.I, и водитель с трудом дотащил раненого командира до своих. Потом была Югославия, Греция, «Барбаросса»… но никогда еще лейтенант не был настолько испуган.

Его танк едва успел выбраться на берег, когда из-за холма впереди на бешеной скорости вылетела «тридцатьчетверка» и, прежде чем хоть кто-то успел опомниться, уже оказалась на одной линии с «Прагами». Хлопнули пушки «чехов», бесплодно чиркнув искрами по русской броне. Ответный выстрел — головной Pz.38(t) застыл на месте, а Иван сразу же сдал назад, умело прячась за подбитой машиной, развернул башню. Грохот, вспышка, лязг выброшенной затвором гильзы. Наводчик не промахнулся, Хаген ясно видел, как их снаряд попал в цель — и, увы, тоже отлетел прочь, не сумев зацепиться о наклонную броню. Иван, как ни в чем не бывало, доразвернулся, черный кружок пушки уставился, казалось, точно в глаза лейтенанту.

— Быстрее! — не выдержал Хаген.

— Сейчас, сейч…

Внезапно их танк словно налетел на невидимую стену. Хагена бросило вперед, он едва не расшиб голову о смотровой прибор — и вдруг осознал, что вокруг него воцарилась тишина, разом отрубившая все звуки: рев моторов, выстрелы, голоса. Обернувшись, лейтенант увидел, как наводчик, отпрянув от прицела, хватается руками за лицо, как стекают вниз темные струйки… хуже всего был рот, искривленный в беззвучном крике. Видно было, что человек заходится жутким воплем, буквально выплескивая из легких остатки воздуха — но Хаген по-прежнему не слышал ни единого звука. Наводчик вдруг качнулся вперед, неловко, боком, сполз вниз и скорчился среди пустых гильз.

Надо было что-то делать, ведь сейчас их танк представлял собой отличную мишень, мечту для вражеского стрелка. Но лейтенант словно прирос к узкому креслицу. Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем он сумел приподняться и начал перелезать на освободившееся место.

Удивительно, но прицел оказался цел — кусок отколовшейся брони оставил на нем лишь длинную царапину. Тишина по-прежнему давила на уши тугими ватными комками, но сквозь них уже начинали пробиваться какие-то звуки — или, скорее, тени звуков, искаженных и приглушенных до полной неузнаваемости. Точно можно было сказать одно — это не выстрелы… бой закончился?

В прицеле, как и следовало ждать, русского танка давно уже не было. Медленно вращая маховик, Хаген начал проворачивать башню справа налево. Первой в прицел вползла горящая «Прага»… и еще одна, застывшая с распахнутыми люками… остов третьей, страшно развороченной внутренним взрывом… и, наконец, русский танк с сорванной гусеницей.

— Господин лейтенант… двигатель в порядке… какие будут приказания?

Хаген узнал голос механика, но смысл произнесенной им фразы остался где-то за пределами сознания — сейчас эти пределы ограничились кружком оптики. Прицельная марка легла на зеленую броню, лейтенант коснулся электроспуска — и страх достал его, целый океан черного ужаса, растворяющий душу, словно льдинку в горячем чае. Хаген вдруг с ослепительной ясностью понял, что прицел наверняка сбит, снаряды пройдут выше русского, а если попадет — снова бессильно скользнет по броне. И второго выстрела у него уже не будет — будет лишь ослепительная вспышка на срезе русской танковой пушки, а потом… потом уже не будет ничего. Для него, Нильса Хагена, все закончится здесь и сейчас, в проклятой, неспособной защитить их стальной коробке.

Ему надо было сделать лишь одно крохотное движение, чтобы выстрелить, — но не было в мире силы, которая могла бы сейчас заставить Нильса Хагена сделать это движение.

— Господин лейтенант…

— Уходим… — прошептал Хаген. — Пушка… неисправна. Уходим! — уже громче выдохнул он. — Быстрее… во имя Господа… БЫСТРЕЕ!

— …не получится, тарищ лейтенант. Два часа работы, не меньше.

— Ладно, — вздохнул я, — тащи кувалду.

Мехвод кивнул, но уходить не стал — уперся руками в поясницу, прогнулся, крякнув от удовольствия и, выпрямившись, огляделся вокруг.

— А лихо мы их наколошматили.

— Лихо, — вяло кивнул я. Боевой угар прошел, а вот усталость накатила так, что и языком шевелить не хотелось.

— Жаль, командир ихний драпануть успел, — продолжил мехвод. — Ему, должно быть, пушку выбило… Я, по правде говоря, как услышал, что мотором зафырчал, думал, все, кранты нам, башня-то в другою сторону повернута. А он — задом, задом, потом развернулся и ка-ак даст по газам.

— Удрал и удрал, — равнодушно отозвался я. — Война большая… успеем еще свидеться.

Апрель 1945-го, пригород Берлина

— Тарищ майор, уходит же гад! Слышите! Уползет, сука, потом ищи его.

— Спокойно, Басечка, спокойно… — бормочу я и, не слушая дальнейших азартных воплей радиста, отстегиваю шлемофон и лезу из танка. Пять шагов до угла, ложусь прямо на щебенку — неприятно, но лучше так, чем фриц снесет этот угол вместе со мной. Там, за углом, зверь матерый, опытный, три чадных костра от «тридцатьчетверок» передо мной тому свидетели. Пехота говорит, их сожгли одну за другой, очень быстро, никто даже не успел выстрелить в ответ.

— Тарищ майор, вы куда?!

Вот ведь неугомонный!

— А ну, назад в танк, живо! Хочешь, чтобы фрицы нас голыми руками взяли!

Подействовало! Испуганный наводчик ныряет обратно в ИС, захлопывает люк. Я достаю из кармана обломок автомобильного зеркала и, осторожно держа за самый кончик ручки, выставляю за угол. Воронка от авиабомбы, рядом перевернутая пэтэошка, черный остов сгоревшего грузовика, баррикада из булыжников, за которой маячат серые каски — это все не то, не то… ага, вот ты где! Массивная туша «королевского тигра» медленно движется вдоль фасада дворца, ствол развернут в нашу сторону. Уйдет он, как же! Некуда ему теперь уходить, к самому логову загнали.

Все-таки я выдал себя блеском — длинная пулеметная очередь выбивает из угла облако каменного крошева. Поздно спохватились, я уже вовсе и не там, я уже под броней. Так, башню примерно на два часа.

— Николаич, попробуем «качели». Сейчас резко подаешь вперед, на десять метров, замираешь и после нашего выстрела сразу назад. Понял?

— Чего ж не понять, — хрипит в наушник мехвод. — Сделаем в лучшем виде.

— Басечка?

— Я готов, тарищ майор, снаряд в стволе, рука на спуске.

«Ты только не стрельни раньше срока», — думаю я, но вслух не произношу — для Басечки, а точнее, лейтенанта Васечкина, это далеко не первый «зверек».

— Давай!

Рев дизеля, скрежет гусениц. ИС вылетает на площадь, замирает, Басечка доворачивает башню… Я успеваю заметить сноп искр на вражеском борту, а затем уже наш танк вздрагивает от страшного удара.

— Командир! Командир, ты жив?!

— Жив, жив, — отзываюсь я, пытаясь оторвать от плеча клешню заряжающего. — Только трясти не надо, а то еще раз приложишь затылком о броню…

— Фрицы драпают, командир!

В голове по-прежнему гудит, но любопытство побеждает. Распахиваю люк, подтягиваюсь — и точно, драпают, серые шинели мелькают уже в сотне метров за баррикадой. Даже пулемет бросили, чтобы бежать легче было. Повезло… могли ведь и «фаустами» приласкать, пока мы тут раскорячились.

А вот «Королевский тигр» уже никуда не спешит — стальная громадина замерла, по броне пляшут прозрачно-рыжие языки огня. Отбегался. Точка.

— Николаич, что там у нас?

— Правый ленивец начисто снесло, — докладывает, разогнувшись, мехвод. — Ну и следующий каток расковыряло. В общем, товарищ майор, дня на два мы отвоевались.

Отвоевались… Я катаю это слово на языке, будто леденцовую конфету. Бой на этом участке затих, только с юга легкий теплый ветерок то и дело доносит заливистую трескотню выстрелов и тяжелое, солидное уханье пушек. Утром начштаба сказал, что наши соседи из 88-го тяжелотанкового полка прорвались к Рейхстагу. А мы — мы отвоевались!

— А я думаю, парни — совсем!

— Что «совсем»? — вскидывается Басечка.

— Совсем отвоевались.

— Так Николаич же сказал «дня на два»…

— Ну да, — киваю я. — А войны осталось и того меньше.

Басечка непонимающе смотрит на меня. Наконец до него доходит — он срывает с головы шлем, швыряет его куда-то вверх и начинает хохотать, звонко, заливисто, так, что бегущие мимо пехотинцы испуганно шарахаются в сторону.

— ОТ-ВОЕ-ВАЛИСЬ!!!

Сергей Чекмаев

ДОЛИНА РЖАВЫХ. ПРЕДБАННИК

Черт его знает, что там было раньше. Может, наша рембаза или армейский СПАМ напополам с пунктом сбора трофейной техники — иначе откуда бы там взялось столько немецкого или английского хлама? Полигон? Или даже целый танковый завод, укрытый в узкой долине от чужих глаз и чужих бомб. Сейчас никто уже и не помнит. Слишком мало осталось тех, кто помнит, и еще меньше тех, кто что-то помнит сам, а не с чужих слов.

После Удара Возмездия, когда полумертвый рейх сыпал горячими «фау» по наступающим дивизиям на Востоке и на Западе, ответный удар из-за океана выжег в центре Европы все, что еще шевелилось.

Возможно, все было не так, — и слепое серое небо повисло над миром совсем по другой причине, — и не из-за пляски взбесившихся атомов миллионы тонн пыли надолго, если не навсегда, спрятали Солнце, украли дождь и почти стерли разницу между ночью и днем.

Память об утерянном навсегда — слишком большая роскошь для горстки выживших и выживающих.

А свалка железных остовов в Долине Ржавых была для нас всем… Запчасти, боеприпасы, металл, масло, остатки дизтоплива и бензина в баках. Продуктовые пайки из НЗ кормили и нас, и соседей уже не первый год. И пока мы продолжали находить заветные схроны с едой и обмундированием, люди верили, что общине удастся протянуть еще немного, пока черный пепел сгоревшей планеты не осядет на землю. Пока не вернется дневной свет, чтобы можно было снова сеять. На этот раз — с надеждой, что хлеба все-таки взойдут.

Но очень скоро выяснилось, что не только наши облюбовали Долину. С противоположного конца, скрытого мглой пепельной завесы и проливными пылепадами, на гигантскую свалку приходили поживиться и те, другие. На покрытых копотью угловатых танках. Сначала их по привычке звали «Гансами» да «фрицами», но потом прижилось наименование попроще.

За рычагами сожженных машин сидели обгоревшие до черноты скрюченные мертвецы. Живыми, в пыльном мареве, в бешеной танковой карусели их мало кто видел толком — вывалится неясная фигура из чадящей железной коробки и рванет на полусогнутых подальше от мясорубки. В оптику ни черта не разглядишь, а поднимать люки в бою — затея для безумцев.

Так и прозвали их — «черные».

Лейтенант Трегубов не верил в везение, форс или судьбу. Он знал, конечно, что в Силах самообороны его за глаза зовут Счастливчиком, но сам себя таковым не считал. Какое тут счастье, если на груди — две золотистые нашивки за ранения, если уже не раз приходилось гореть в искореженной броне и возвращаться из Долины на своих двоих, волоча на плечах раненых, ослепших танкистов. Живым из всех передряг выбрался, семь железных лошадок сменил, экипаж целиком — трижды… какое уж тут, к чертям, везение! Ненависть, злоба да накопившаяся в руках и под веками не проходящая уже столько месяцев усталость.

— Трегубов! К командиру!

Степан поднялся, подтянул ремни, взял планшетку. Экипаж, ремонтировавший поврежденный в недавнем бою каток, разом перестал стучать, лейтенант почти физически ощутил, как взгляды товарищей уперлись ему в спину: «Ну что там еще? Отдохнуть бы чуток, командир!»

Да, отдохнуть было бы очень кстати. Придавить часов десять на узкой казарменной койке или просто полежать на промасленном брезенте в дальнем углу ангара, чтобы не попасться на глаза зампотылу Клевко.

Но в роте «Тула», которой командовал Трегубов, осталось на ходу всего три танка, считай, уже не рота, а взвод. А приказы никто отменять не собирался — и значит, снова придется месить траками пыль за себя и за того парня, пока не восстановят подбитые машины или пока снабженцы не притащат из Долины несколько старых развалюх, пригодных для ремонта. Ну, а чтобы они смогли хотя бы на километр отползти от оборонительного вала, вылезти из-под спасительного зонтика артиллерийских самоходок — нужны танки, танки и еще раз танки. Прикрывать, сопровождать, защищать.

Замкнутый круг.

— Посмотрим еще, что там, — сказал Степан, ни к кому конкретно не обращаясь. — Миша! Останешься за старшего.

— Есть!

На улице пылевая поземка тащила вдоль дороги пепел, песок и целые кипы непонятного мусора. В здании штаба Трегубов на минуту задержался в сенях, как мог отряхнул штаны и сапоги. Силы самообороны — соединение добровольческое, не настоящая армия, но нельзя же являться к командиру неопрятным! Выше майора Коршунова по званию в общине не было никого, и по старому еще Уставу он считался старшим офицером. Конечно, на случай если черные пойдут на общий прорыв, Силы Долины организационно входили в Первую сводную дивизию ополчения, и где-то в одной из общин у Мертвого кряжа сидел полумифический комдив, верховный главнокомандующий…

Только неизвестно, живут ли там еще люди или лишь горячий ветер давным-давно заметает пеплом разбитые дома и следы черных гусениц. С южного склона Долины не было вестей уже почитай что год.

— Товарищ майор! Лейтенант Трегубов по вашему приказанию…

— Вольно. Садись, Степан, в ногах правды нет. Со вчерашней вылазки еще толком не поспал, небось.

Майор Коршунов не мог похвастать хищным разворотом плеч, орлиным взглядом или, если уж на то пошло — мощным крючковатым носом, чтобы соответствовать своей фамилии. Лоснящаяся лысина, синюшные мешки под глазами, круглая бесформенная фигура… больше всего командир бронетанковых Сил самообороны походил на бюрократа-начетчика довоенной еще поры, героя многочисленных плакатов и сатирических куплетов.

Но когда Коршунов на минуту забывался и поворачивался к собеседнику правой щекой, которую обычно старательно прятал от чужого взгляда, в глаза бросался старый, скверно заживший ожог — метка «горелого» танкиста, — и первое впечатление куда-то исчезало. Напрочь.

Трегубов командира уважал. Хоть тот сам давно уже не сиживал за броней, повоевать ему довелось изрядно, говорят, что буквально пары боев не дотянул «Корш» до сотни стычек с врагом.

— Черные уже неделю всерьез в Долине не появлялись, — начал майор. Издалека начал, но Степан его понял сразу: новый выезд. Хорошо, если не прямо сегодня. — Может, пока и не нужно им ничего. Или, как у нас, ходовой брони наперечет, пока петух в задницу не клюнет, не сунутся.

— А нас, выходит, уже клюнул.

Майор вздохнул, зачем-то поворошил бумаги на столе, сделал вид, что вчитывается в одну, в другую…

— Ты же сам все знаешь, Степан. Ремонтники завалили заявками, горючки — кот наплакал, боеприпасов еще меньше. Конечно, ты скажешь: мол, в моей роте всего три машины на ходу. А в других еще меньше, вот так. В «Пензе» и «Твери» по одной «бэтэшке» осталось, парни из «Ростова» вообще в пустом ангаре сухари сушат. Тут вариантов немного. Либо мы починимся, прибарахлимся полудюжиной новых машин, пополним боезапас — и врежем гадам по самое не балуйся, вытесним из Долины на месяц-два, либо через пару недель будем по ночам бегать с фонариками, как пионеры, и ждать, когда к нам заявится тяжелый гусеничный зверинец. Скажешь, не так, лейтенант?

Трегубов промолчал. Приказы не обсуждают, а уж если командир практически просит… Только вот много ли навоюет усталая рота на едва залатанных с прошлого боя считанных наперечет машинах?

Он едва заметно вздохнул, отвел взгляд в сторону крест-на-крест заклеенных стекол, за которыми все так же бесконечно пылила бесснежная поземка. Через несколько мгновений Степан поймал себя на том, что пытается рассчитать расстояние до соседнего дома по целику, ищет знакомые силуэты между громадами ангаров и складскими пакгаузами. Опытный наводчик уже не может смотреть в окно просто так. По привычке он сразу же жмурит левый глаз и начнет наводить несуществующую пушку в любые подходящие силуэты, используя вместо прицельной сетки грязь, сколы и пыльные потеки.

— Надо идти, Степа. Дам в поддержку две «сушки», если что — они прикроют тебя огнем.

— А тяжей?

— У нас и так горючки ноль. По крохам собираем. Только если столкнетесь с серьезными неприятностями… тогда — дам команду.

Остается только молиться, чтобы не столкнулись. Пока эти черепахи доползут, нас там раскатают за милую душу.

— Не думаю. Не с чего им в полной силе переть, наверняка, те же проблемы, что у нас. Даже если им и придет в голову сунуться в Долину в один день с нами, сначала появится разведка, что-нибудь шустрое, но не опасное. Твою роту мы тоже выбросим вперед, завесой километров на пять перед снабженцами. Если нарветесь на неприятности, пугни их, потанцуй, пока барахольщики наши не эвакуируются. Самоходки тебя поддержат.

— Не люблю… неприятности.

— Да кто ж их любит? Я очень надеюсь, что все обойдется, Степа, — тихо сказал Коршунов. — Очень. Надежда — единственное, чего у меня пока еще в достатке.

Майор назначил выезд на утро, через час после номинального рассвета, когда глухая ночная темень превращалась в слепую предутреннюю дымку, щедро разбавленную вездесущим пеплом. Экипажам удалось выспаться, вечером к ангару приволокли консервов по двойной боевой норме, и в целом Трегубов был за своих людей спокоен. Сытому и свежему танкисту куда легче воевать.

И умирать.

Бурая, потрескавшаяся земля крошилась под траками, песчаная круговерть бросалась на броню вместе с очередным порывом ветра, но рев дизеля и лязг латаных гусениц заглушали любые звуки, разве что пронзительно повизгивал иногда заваренный на скорую руку правый ленивец. Из-за него танк время от времени пробуксовывал на провисающей ленте, машину бросало влево, но мехвод тут же выправлял курс. Степан знал — не слышал, конечно, но знал, что Миша в такие моменты добродушно ворчит: «Но-но, не балуй!», словно опытный возница норовистой кобыле.

Справа и слева от командирской брони, на полкорпуса дистанции, пылили две оставшиеся «тридцатьчетверки» роты. Полустертые номера на башнях едва читались, но Степан различил бы их и с закрытыми глазами. На правой, «ноль-девятнадцатой», погиб когда-то его предшественник, капитан Шатров — контуженный двойным попаданием, он так и не смог выбраться из чадящей машины. А на другой Трегубов успел повоевать сам и даже удостоился пары выволочек от Корша с отложенным на потом, «после войны», взысканием за неизменное «два-четыре» в эфире. Кто-то из первых командиров «ноль-двадцать четвертого» придумал своей машине необычный позывной, и экипажи держались за традицию крепко. Танкисты погибали, на их место приходили новые, но «два-четыре» — оставалось неизменным.

— Тула! Тула! Я — Звезда, — неожиданно захрипел шлемофон. — Прием.

Степан вздрогнул от неожиданности, хотя и ждал вызова с базы: Коршунов, как и обещал, должен был выслать вслед танкам Трегубова самоходчиков.

— Я — Тула! Прием!

— Как у тебя?

— Глухо. Минут через пятнадцать войдем в речку.

«Речкой» на кодированном жаргоне называлась узкая полоса спекшейся глины, опоясывающая развалины пакгаузов и ангаров Долины. Может быть, там раньше и правда текла река.

— Добро. Тогда и мы пошли за водой. Ведра в порядке. Конец связи.

Никто не знал, понимают ли черные русскую речь, но на всякий случай по укоренившейся военной привычке танкисты раз в неделю меняли кодовые слова. Сегодня танки были «кружками», самоходки — «ведрами», а ремонтники и снабженцы, ради которых все и затевалось — «водовозами».

В идеале план майора выглядел вполне разумным: выслать вперед «тридцатьчетверки» роты Трегубова, проскочить ржавые лабиринты Долины, пугнуть черных, если они есть. Легкие коробки T-II рота без проблем сожжет самостоятельно, какую-нибудь опасную сволочь из немецкого зверинца «Тула» повозит за собой и подставит под стодвадатидвухмиллиметровки «сушек», ну а если приползет по-настоящему серьезная тварь, у майора Коршунова тоже припасен в загашнике неплохой сюрприз — тяжелый танковый взвод прорыва «Сталинград»: грозный старичок КB-2, экспериментальный «Объект 220» и два могучих ИС-3. А где-то у самых ворот базы стоят, задрав стволы, артиллерийские самоходки в надежде, что когда-нибудь придет и их час. В общем, Степану предписывалось связать боем, отступать, терпеть и ждать неповоротливых тяжей.

Терпеть, мать его. Правильно говорят, что еще ни один план не пережил начало сражения. Попробуй тут потерпи больше пары минут, если наткнешься на «Штурмтигр» или, не дай бог, «Маус». Расковыряют всю роту за милую душу, успеешь только матушку помянуть да перекреститься.

«Вызываю огонь на себя» — вот как это называется, а ни хрена не разведка. Если вдруг топчет Долину хотя бы пяток черных… значит, кончилось твое везение, Трегубов. С тремя танками особо не повоюешь.

Когда гусеницы прорезали в глине новую колею, Степан захлопнул люк и прижал к горлу ларингофон:

— Расходимся. Дистанция — пятьдесят метров, действовать по обстановке. Смотреть в оба, ноль-девятнадцать и два-четыре!

— Ноль-девятнадцатый принял.

— Два-четыре принял.

Он хотел еще добавить, чтобы не лезли на рожон, но передумал. Сами все прекрасно понимают, а если от усталости да злого форсу плюнут на все и попрут на черных жечь, давить, крушить… тут никакой приказ не остановит. Только подкалиберный в упор.

Опытные экипажи так и сгорают — когда вдруг становится все равно: жить или умереть, и мечтаешь лишь только об одном, чтобы все наконец закончилось.

— Семашко, что у тебя? — Трегубов переключился на внутреннюю связь ТПУ. — Слышал кого?

Радист крутил верньеры настройки: в мешанине ржавых остовов Долины, когда каждый знакомый силуэт вызывает дрожь в пальцах, холодный пот и судорожное движение в сторону педали спуска, радио может оказаться надежнее глаз. Потому что можно ошибиться и в обратную сторону, приняв настоящего врага за давным-давно разобранный ремонтниками железный труп. Видимость — на триста метров максимум; если поднимется ветер, то не будет и сотни, а прятать машины в засаде среди груд мертвого металла умеют не только наши.

Так что, считай, если услышал вражеские переговоры первым — уже предупрежден.

— Нет, таищ лейнант, тихо пока.

Танки «Тулы» пересекли невидимую границу Долины. По сторонам замелькали развалины ангаров, скелеты раскуроченных по винтику самых разных машин. Здесь снабженцы попаслись настолько обстоятельно, что иногда даже нельзя было разобрать модель танка. Из корпусов газорезкой вырезали целые листы для усиления брони, и некоторые остовы теперь больше всего напоминали дряхлые железные деревья, изъеденные гигантскими гусеницами.

Рота — или, вернее, то, что от нее осталось — добралась уже до Топливного склада и разом порскнула в стороны, обходя длинные вереницы запыленных цистерн по широкой дуге. Стрелять там нельзя, а гореть… гореть лучше и не пробовать. Погребальный костерчик может выйти на славу.

— Сбавить обороты.

Впереди показались два занесенных песком до подбашенных коробок легких французских «Сомуа», подбитых кем-то из «Пензы» пару месяцев назад. Машины эти были в Долине редкостью, и ни одна из сторон так и не раскурочила трофейную броню на запчасти. Зато приметные силуэты служили отличным ориентиром — максимальная глубина, куда добирались разведчики черных. Наверное, где-то и центре их территории стоят так же опаленные «бэтэшки», безмолвные памятники последнему разведывательному рейду отчаянных парней.

— Есть! — вдруг закричал Семашко. — Двое! Переговоры на частоте двенадцать!

В груди сразу стало пусто, и сердце пропустило удар, словно кто-то на мгновение сжал его холодной рукой.

— Миша, назад! Прижмись к французам и держи на холостой! — скомандовал Трегубов и толкнул плечом Иссу Бербатова, заряжающего: — Бронебойный!

— Еще один! Отвечает! И еще, таищ лейнант!

Радист продолжал что-то выкрикивать, отчетливо слышно и без шлемофона в притихшем вдруг танковом нутре, но Степан переключился на ротную частоту.

— Ноль-девятнадцать, два-четыре, не отвечать, радиомолчание. Пусть думают, что я один! Ждать!

— Тула, я — Звезда, что у тебя? Прием!

Далекий голос Коршунова с трудом пробивался сквозь скрежет и вой. А у него станция не в пример мощнее танковой, так что ответ он вряд ли услышит. Помехи такие, будто где-то над головой бушует бесконечная гроза.

В Долине всегда так.

— Звезда! Звезда! Я — Тула!

Молчание. Завывание, шум, визг. Обрывки чужой незнакомой речи.

— Звезда! Я — Тула! Есть контакт! Четыре цели. Как слышите? Прием.

— Вижу цель, — спокойно сказал снизу мехвод Миша.

Трегубов и сам приметил в мутно-рыжем мареве быструю черную тень. Силуэт на мгновение мелькнул в пыльном облаке и снова исчез.

— Спокойно, — Степан привычно высчитывал упреждение по меткам целика. — Он нас тоже слышал. Теперь хочет выманить. Ну, посмотрим, у кого нервы крепче.

— Тула — ведрам: сохранять молчание.

Юркая тень снова сгустилась почти прямо по курсу, поперла вперед, и Миша даже набрал полную грудь воздуха, чтобы закричать, но тут враг резко свернул вправо и, на секунду подставив борт, опять растворился в кисельной, почти осязаемой густоте песчаной взвеси.

— Двойка, — быстро сказал мехвод.

— Согласен. Значит, все-таки разведка.

Бесконечную минуту ничего не происходило, но напряжение внутри танка достигло крайнего предела. Экипаж все понимал.

Снова черный появился, уже не один. По бокам T-II выросли две тени побольше.

— Ноль-девятнадцатый и два-четыре! Бить крайних. Приготовиться-я-я…

В целике показалась еще одна вражеская машина. Первые уже были видны отчетливо, и Трегубов понял, что нарвался-таки на неприятности. Потому что за беззубой «двойкой» грузно катились две «Пантеры». И что-то еще, совсем большое и крайне опасное.

— Рота! Огонь!

Удар. Едкая пороховая вонь. Наглазник прицела кажется теплым.

— Бронебойный!

Где-то рядом в унисон грохочут орудия. Бербатов с усилием ворочает тяжелый снаряд, пинком отправляет вниз дымящуюся гильзу.

— Миша-а-а!

Мехвод все знает сам. Дизель ревет, танк резко сдает назад, цепляя кормой погребенный в песке «Сомуа».

Панораму заволокло пылью, хотя, казалось, куда уж больше… В центре ярким пятном полыхала подбитая «двойка», танк справа закрутился на сбитой гусенице, а левый катил вперед как ни в чем не бывало.

Черные ответили, целясь по вспышкам. Рядом с машиной Трегубова вдруг брызнул искрами повторно подбитый француз, приняв на себя чужую смерть.

— Три «тигра» во втором эшелоне! — передал вдруг «ноль-девятнадцатый», наплевав на радиомолчание.

— Отходить! — рявкнул Степан. Наугад переключил канал и повторил:

— Водовозам — отходить! Ведрам — держать связь со мной и со Звездой! Вызывайте тяжей!

— Две самоходки с правого фланга. Две самоходки спра… — скороговоркой повторил «два-четыре» и замолчал.

— Два-четыре, что у тебя? Живой?

— Попадание… — прохрипел в ответ знакомый голос. — Ничего, командир, трошки повоюем еще…

В целике грузно осел на корму приземистый силуэт: самоходка остановилась, высматривая себе новую жертву. Степан довернул башню и успел первым.

Грохот, грохот, грохот…

Солярная гарь мешается с пороховой вонью, вентилятор не справляется — и в танке становится нечем дышать. Едкий горячий пот течет из-под шлемофона, заливает глаза.

«Штуг» впереди выглядел целым, но не шевелился, застыл на месте: наверное, водитель убит или контужен.

— Тула! Звезда запрашивает силы противника…

Во рту пересохло, и с каждым вздохом кажется, словно в глотку залили вездесущий песок. Лейтенант сглотнул, отчего в горле запершило, и прохрипел:

— Наблюдаемые цели: две «Пантеры», три тяжа, еще две самоходки.

— Вас понял, Тула.

На волне вдруг снова проявился «два-четвертый»:

— Все, командир, отвоевались мы… Покинуть танк!

— Костя!!

— Прощайте, хлопцы!

Трегубов крутанул панораму и успел увидеть, как замерла обездвиженная «тридцатьчетверка» с развороченными катками, как полезли из открытых люков танкисты — трое, не четверо — и как плюнула огнем все еще живая башня. Ответное попадание вырвало с мясом передний люк, но танк еще жил, ствол пушки качнулся, и Степан ярко представил, как в смрадной горячей темноте командир «два-четвертого» досылает снаряд и снова ловит в прицеле ненавистный силуэт. Как оттирает со лба пот, а может, и кровь — и шепчет, шепчет сквозь стиснутые зубы: «Сейчас мы тебя, сейчас…»

Он успел выстрелить еще раз. Не было дела важнее — и он успел.

Но больше судьба не отмерила ему ничего.

«Два-четыре» взорвался.

— Миша, вперед! — Трегубов сжал ручки наводки так, что, казалось, они вот-вот хрустнут под пальцами.

Больше не было приказов, Устава, и даже голос Коршунова не мог сейчас уже ничего изменить. Когда в душе клокочет ненависть, пустота внутри поглощает все, оставляя только добытый кровью боевой опыт и желание бить врага, пока видят глаза, слушаются руки и остаются снаряды и боеукладках.

И еще. Там, за спиной, горстка выживших людей. Своих людей.

Они надеются на тебя, старший лейтенант Трегубов.

А черные силуэты лезут со всех сторон, и многострадальная броня уже третий раз отзывается на рикошеты нестерпимым звоном, оглушительным даже среди дизельного рева. Бербатов мечется от укладки к накатнику, вниз без счета летят пустые гильзы… Миша выписывает фантастические кренделя, и «тридцатьчетверка» все еще может воевать.

Грохот. Горячий тяжелый воздух. Пот. Горький привкус во рту. Ватные ноги. Пальцы содраны в кровь. Ненависть.

Тяжелый молот попадания снова накрывает танк. Пристрелялись, падлы!

В голове эхом отзывается боль, и почти одновременно кричит Миша:

— Семашко контужен!

Нет времени переживать. Второй выстрел подряд уходит мимо, вражеская машина ползет вперед, неудержимо, победно ползет, и лишь песок от близких разрывов бессильно барабанит по черной броне.

— Снаряд! — яростно прохрипел Трегубов.

Лоснящееся от пота лицо Бербатова выплыло из вонючей, густой темноты, сверкнув белыми зубами:

— Йест, командир!

Выстрел! Попадание! «Пантера» вздрогнула, замерла, потом неуклюже сдала назад.

«Ноль-девятнадцатый» горел: на моторном отсеке плясали огоньки, за кормой стелился жирный черный дым. Но экипаж пока держался, там тоже понимали, что означает приказ: «терпеть».

Чужие самоходки били из-за «тигров», здоровенные угловатые тяжи прикрывали их броней. И тоже ловили в перекрестья прицелов русские танки. Долго им не продержаться.

Вспышка. Взрыв! Грохот. Шум в ушах. Соленый пот… Или это кровь?

Доколе? Где подмога? Где наши?

Трегубов не видел, как бронебойная плюха разворотила «ноль-девятнадцатому» борт, Миша в этот момент загнал танк в узкий проход между грудами проржавевших корпусов. Осевшая рыжая труха, пыль и целый водопад песка накрыли «тридцатьчетверку», и экипаж получил минутную передышку.

Что-то простонал контуженный Семашко, мехвод протянул ему флягу. Бербатов, обжигаясь, распихивал по нижней укладке стреляные гильзы. Степан вытер лоб, поправил шлем и, конечно, не мог услышать, как кричат, сгорая заживо в охваченной пожаром машине, танкисты «ноль-девятнадцатого».

В роте «Тула» осталась последняя штатная единица, израненный Т-34 со смертельно уставшим экипажем.

— Больше нэт снарядов, командир, — спокойно, все так же улыбаясь, доложил Бербатов. И медленно осел на пол боевого отделения. Вместе с боекомплектом у заряжающего кончились и силы.

— Ведра, передайте Звезде… Нет больше Тулы. Снарядов тоже нет.

— Вас понял, Тула. Уходи, Степан.

Голос был незнакомый, хотя Трегубов знал многих самоходчиков. Но сейчас это было неважно.

«Тридцатьчетверка» чуть подалась вперед, и старший лейтенант едва не отпрянул от прицела: огромный черный «тигр» стоял почти напротив их укрытия.

Он их пока не видел.

Последний снаряд. Трегубов аккуратно нащупал ногой педаль спуска.

— Ми-и-иша-а-а… — медленно протянул он.

Из-за первого «Тигра» показался второй. Потом и третий. Черные силуэты множились, как будто кто-то рисовал их один за одним на пыльном и буром холсте Долины Ржавых.

— Отставить, Миша — Трегубов вышел на общую волну и заорал что есть сил: — Ведра! Передать Звезде! Квадрат три-девять, ориентир — свалка! Артиллерия — огонь!

Молчание. Тихий рокот дизеля. Чужие танки все ближе.

— Тула, Звезда запрашивает подтверждение целей…

— Да мать твою! Огонь!..! — Степан зло выматерился в голос, глотая горькие слезы ненависти. — Стрелять по моим данным!

За несколько километров от места боя артиллеристы заняли места по боевой тревоге. Остроносые, тускло блестящие, голодные до попаданий снаряды скользнули в лотки, и длинные хоботы стволов неудержимо поползли вверх.

— Звезда! Огонь! — Степан забыл, что на базе его, скорее всего, не слышат, и на все голоса просил, умолял, уговаривал. — Стреляйте, мать! Ну же!

Удар. Взрывная волна близких разрывов с силой толкает «тридцатьчетверку» в борт. Впереди — фонтаны песка и ржавого железа. Черные танки испуганно пятятся.

— Не нравится, суки! — рычит Трегубое. — Промах. Влево — семь!

Ненависть. Ничего больше не осталось, только ненависть.

Второй залп накрыл черных прямым попаданием. Сверкнула вспышкой раскуроченная аж двойным ударом «Пантера», с «Хетцера» полетели клочья разбитой рубки, задымил подбитый «Тигр».

В этот момент орудие второго «Тигра» расцвело вспышкой, и — почти одновременно — танк Трегубова окутал непроницаемый серый кокон. Словно кто-то решил поймать большого, сердитого жука, накрыв его сверху кружкой или стаканом.

Человек, стоящий перед старшим лейтенантом, совсем не походил на военного — худой, сутулый, в неприметной серой одежде без знаков различия.

И без всякого выражения на лице.

Говорил он четко, но не совсем правильно, время от времени путая ударения и интонации, как будто учил язык по учебнику. И представился странно: Посредником.

Он что-то пытался объяснять уже несколько минут, но Трегубов почти сразу перестал его слушать. Напряжение боя спадало, и сразу же дико захотелось спать.

— …Со счета вы, конечно, сбились. Но это — ваш сотый бой, срок пребывания окончен.

— Только мой?

— Что? А, да. Вашему экипажу придется повоевать еще. Я пришел только за вами.

Степан сделал шаг в сторону, заглянул собеседнику за спину. Подбитый «тигр» стоял, накрытый таким же серым коконом, и там тоже суетились фигуры в танкистских комбинезонах. Черных.

— Значит, — медленно, с расстановкой проговорил Трегубов, — они тоже попадут в этот ваш рай, да? А наши останутся гореть в своих коробках?

— Причем тут рай… — начал посредник и осекся — старший лейтенант повернулся к нему спиной и полез на броню. — Стойте! Куда вы? Ваш срок пройден! Больше не нужно воевать!

Степан забрался на башню и сунул ноги в открытый люк.

— Да подождите же, Трегубов! Вас ждет капсула…

— Подождет! — Лейтенант потянул за крышку, нырнул вниз и застегнул под горлом ларингофон. — У нас тут осталась пара неоконченных дел. Заводи, Миша!

Снаружи по броне заколотили чем-то тяжелым. В пропахшей солярой, потом и сгоревшим баллиститом танковой тесноте звон казался глухим, почти похоронным.

Трегубов выругал посредника по матушке, бросил тело вверх и снова выглянул в люк.

— Отойди, — сказал он мрачно. — Зашибем ненароком.

«Тридцатьчетверка» просыпалась. Дизель стрельнул выхлопом, танк вздрогнул, взревел и мелко задрожал, как скаковая лошадь перед призовым дерби.

— Постойте, Трегубов! Сумасшествие какое-то! Ну как же вам объяснить?.. Это нельзя мерить привычными вам понятиями, здесь не рай и не ад, никто не назначал вам покаяние. Вам объяснят… потом. Но мы — просто посредники и ничего больше. Наблюдаем за вами и ведем подсчеты. Вот и все.

Командир роты «Тула» Сил самообороны Долины, гвардии старший лейтенант Степан Трегубов сосчитал свежие окалины непробития на латаной броне, помянул про себя всех ребят из погибших экипажей и, не глядя на посредника, произнес:

— Знаешь, раньше все было просто: есть свои и есть враги. Свои прикрывают спину, их надо защищать, врагов — ненавидеть и убивать. Но я совсем не знаю, что делать с такими, как ты. С теми, кто назначает роли, а потом спокойно смотрит и ждет. Просто смотрит и считает, сколько кому осталось.

Он помолчал, разгладил как мог почерневший и промокший от пота комбинезон, подтянул ремень и словно бы невзначай провел ладонью по кобуре.

— Однажды, когда наши все-таки дожмут черных гадов, мы соберем остатки танковых рот, позовем соседей и поедем посмотреть на ваш командный пункт. Откуда вы там за нами наблюдаете. Уж поверь мне, поищем хорошенько. Может быть, я не доживу… Или вы поможете мне не дожить — шепнете черным словечко. Но я позабочусь, чтоб было кому меня заменить. И наши приедут.

— Вряд ли найдут, — пожал плечами посредник. — Это не так просто.

Трегубов чуть улыбнулся:

— Значит, все-таки возможно. Хорошо. Тогда найдем обязательно. И молитесь. Молитесь, чтобы это не случилось слишком скоро.

Александр Зорич

ТРИДЦАТЬ ПЕРВЫЙ, ЖЕЛТАЯ ВОРОНА

В советских документах танк назывался М3л — «эм три эл». «Л» значило «легкий».

Танк собрали в Америке на заводах «Дженерал Моторс» и через иранский порт Абадан привезли на советский Кавказ.

Англичане, получавшие от американцев такие же точно танки, назвали их «стюартами» — в честь генерала Джеба Стюарта, лихого кавалериста времен Гражданской войны Севера и Юга. Но в Рабоче-Крестьянской Красной Армии на англичан не оглядывались. Так что никаких «Стюартов», только МЗл!

— Всем приличным людям, — вздохнул пулеметчик Андрей Курсилов, — дают наши «тридцатьчетверки». А нам что досталось? Какое-то «эм три»…

— Нормальная машина, ты чего, — возразил механик-водитель Константин Чевтаев. — Вон внутри сколько места.

Летом 1942 года Чевтаев воевал под Воронежем на легком танке Т-60.

В Т-60 вдвоем было тесно, после него «американец» казался Чевтаеву роскошным, как во сне — ты все возишься, а места много!

Красноармеец Виктор Леонов, который тем же горьким летом служил артиллеристом на бронепоезде «За Родину!», высказался неопределенно:

— Пушка есть, и на том спасибо…

Говоря по совести, пушка «Стюарта» ему не шибко нравилась. На бронепоезде в его распоряжении была солидная 76-миллиметровая морская дура, зверь, а не пушка. А на «Стюарте» стояло что-то такое, в полтора дюйма, если и зверь — то землеройка… Но подрывать боевой дух экипажа подобными сравнениями Леонов не хотел.

А старший сержант Сергей Обухов, командир экипажа, задумчиво промолчал.

Он воевал в 563-м отдельном танковом батальоне еще с первого формирования, и тоже на ленд-лизовских танках — английских «валентайнах». А потому к матчасти Обухов относился философски: какая ни есть, а пока она едет — радуйся. Но не приведи господь сломается ходовая, машина встанет — все, суши весла. И в отношении ремонта иной могучий отечественный танк, какой-нибудь там «Клим Ворошилов», может, еще и похуже для танкиста, чем это вот вертлявое американское невесть что.

Итак, их батальон принял «стюарты». Ровно тридцать машин.

Правда, через два дня один танк сгорел. Обычно сгорел, как положено.

На занятиях по вождению, когда под декабрьским дождиком машины батальона исправно месили красную кавказскую грязь, в танке номер 13 под управлением мехвода Чевтаева полыхнул радиальный семицилиндровый бензиновый двигатель «Континенталь».

Пока суетились вокруг непривычного танка, пока сообразили включить встроенный огнетушитель… Машина сгорела.

Трибунал не трибунал, но серьезные неприятности для мехвода и командира танка очень даже замаячили.

«Почему на других танках ничего не загорелось, а у вас загорелось? Почему плохо тушили?» Вопросы не праздные.

Однако вечером того же дня в батальон приехал посыльный от коменданта железнодорожной станции Туапсе.

— Товарищ капитан, вы танк не теряли? — спросил он у капитана Агеева, исполняющего обязанности командира батальона.

— Какой танк? — нахмурился Агеев.

— Да вот такой точно, — посыльный указал пальцем на ближайший «Стюарт». — Только посветлее.

Агеев вызвал понурых Чевтаева с Обуховым.

— Поедете на станцию, разберетесь. Если что — пригоните своим ходом.

За выпускной стрелкой, едва не колесо к колесу с зенитным орудием, защищающим станцию от немецко-фашистских стервятников, стоял танк МЗл. Полностью тождественный сгоревшему, если не считать окраски. Все «стюарты» батальона успели покрыть отечественной темно-зеленой краской, а этот был какой-то бело-желтой вороной. Прямо скажем, желтой вороной.

Эта песочная окраска была английским пустынным камуфляжем. Сюда, на Кавказ, англичане время от времени подбрасывали через Иран то батальон «валентайнов», то «матильды» россыпью — списанные из состава африканской армии, азартно гоняющей Роммеля, лиса, итить его, пустыни.

МЗл был идеально укомплектован. Тут тебе и новехонькая лопата в скобах на корме. И пожарный топор на длинной рукояти. И саперная кирка…

На башне танка от руки было написано красной краской: «Gen.Stuart for Russian comrades. Merry Christmas!»

— Берем найденыша? — спросил Чевтаев у Обухова.

— Берем, — без колебаний утвердил командир.

Проблема была одна: бензин.

Танк стоял с пустыми баками. А чтобы пригнать машину в расположение батальона, требовались минимум два ведра бензина. Причем хорошего, авиационного — «Стюарт» был по-буржуйски привередлив.

Бывалый Обухов полез обшаривать внутренности танка и спустя пять минут показался из башни с трофеем.

Безымянные английские доброхоты оставили на командирском месте бутылку виски! На этикетке под аркой-надписью «Whyte&Москау» были нарисованы два воинственных красных льва.

Львов-то и сменяли на бензин из расчета голова за ведро.

К вечеру батальон был восстановлен до прежней численности: тридцать танков.

Поскольку сгоревший «Стюарт», по мнению Обухова, сына сельского священника, явно пострадал из-за несчастливого номера 13, сержант уговорил капитана Агеева, чтобы найденышу дали номер 31. Во-первых, это 13 наоборот, а во-вторых — он действительно тридцать первый по счету в их батальоне!

— Потакаю суевериям… — вздохнул Агеев.

То ли дело было в лишнем английском «Стюарте», то ли в дивных для зимы погодах, но слухи по батальону поползли самые художественные.

— Целую дивизию на импортной технике комплектуют, — авторитетно заявлял комвзвода Бандалет. — А когда скомплектуют — поедем в Африку! А оттуда вместе с американцами — второй фронт открывать!

— Для десанта нас готовят, — соглашался сибиряк Будин. — Дело ясное. Только не для второго фронта. Высаживать будут в Крыму. Пойдем на Феодосию, как в том году.

— Эх, веселые вы ребята, — ухмылялся киевлянин Цимбал. — Только ничего в стратегии не смыслите. Здесь и будем воевать! Сейчас закончат обучение и бросят на Новороссийск, в лоб!

Удивительно, но правы оказались и те, кто говорили «Новороссийск», и те, кто говорили «десант».

— Значит так, товарищи танкисты, — сказал капитан Агеев в один из последних январских дней 1943 года. — Есть приказ: взять Новороссийск. Наш батальон включен в состав десанта вместе с морской пехотой. Мы высаживаемся в деревне Южная Озерейка, у немцев в тылу. Оттуда выходим на деревню Глебовка и поворачиваем на восток. То есть на Новороссийск.

«И как они танки повезут, интересно?» — подумал Обухов, который всегда думал о главном.

Словно бы прочитав его мысли, капитан Агеев пояснил:

— Для наших танков выделены специальные баржи. Флотские называют их «болиндерами». Черт знает что за слово такое, на флоте все не как у людей… На каждую баржу поместятся десять танков. Три баржи — тридцать танков, весь батальон…

— Нам бы только до танков ихних добраться, и дело пойдет! — хорохорился наводчик Леонов.

Он искренне считал, что их дело — курочить вражеские танки, а вот давить всякую там пехоту… несолидное это дело!

— До танков… Ты до суши вначале доберись, неугомонный, — мрачно проворчал радист-пулеметчик Курсилов.

Курсилов зрел в корень.

Стояла недобрая февральская ночь. Море тяжело дышало могильным холодом и смертью.

Корабли с десантом призраками подошли к берегу. За спиной ухал главный калибр крейсеров и эсминцев. Снаряды летели на холмы, засаженные непородистой виноградной лозой, рвали ледяную землю, будили спящих румын.

Да, на берегу сидели румыны, а вовсе даже не ненавистные немцы — от тевтонов была только батарея из трех тяжелых зениток.

Как и было условлено, к этому моменту Обухов и весь экипаж «тридцать первого» находились уже в танке. Более того: мехвод Чевтаев запустил двигатель.

Это было правильно. Как только баржа опустит сходни, танки должны рвануть вперед, не задерживаясь на борту ни одной лишней секунды!

Обухов не утерпел, открыл люк, высунулся из башни по пояс.

И тут берег ответил…

Заговорили авторитетные немецкие зенитки. Им подгавкивали пушки помельче. С завораживающим шелестом сыпались из-под рваных туч минометные мины. Ну и, конечно, залаяли два десятка пулеметов сонного румынского батальона…

Идущую рядом баржу с танками осветили прожекторы.

Сразу же вокруг нее поднялись столбы воды — это зенитки взялись за самую крупную цель.

Меньше минуты шквального арт-огня — и прямое попадание в танк, стоящий на барже!

Продолжение истории Обухов не досмотрел. Осколок, щелкнувший по створке люка, заставил командира вспомнить об осторожности и нырнуть обратно в башню.

— Экипаж, к бою! — крикнул он в ТПУ, танковое переговорное устройство. — Внимание, осколочным заряжаю!

Это Обухов сообщил для наводчика Леонова — на «стюартах» заряжающим выступал сам командир танка.

— Наводить по вспышкам! — приказал Обухов.

— Есть по вспышкам! — отозвался Леонов.

— Огонь!

«Стюарт» выстрелил.

Так начался тот бесконечный бой.

После этого, как показалось Обухову, их танк провел на борту баржи еще полночи. Эта половина состояла из сотни кусков и кусочков серой ткани военного времени. На ткань были нашиты, словно блестки, мириады брызг ледяной воды и мириады искристых осколков, яростно стучащих по броне, по барже, по снующим повсюду катерам с морской пехотой…

На самом же деле баржа прошла вперед еще с полкабельтова и беззвучно — удар полностью заглушила канонада — напоролась на один из сварных противодесантных ежей, затопленных супостатом на мелководье.

Матросы мгновенно опустили сходни и замахали флажками. Дескать, танки на выход.

К счастью, танк Бандалета, стоящий перед их «тридцать первым», сразу же сорвался с места и образцово-показательно скатился по сходне в бликующую отсветами разрывов черноморскую воду.

Им повезло буквально во всем.

И в том, что их баржа не получила снаряд ниже ватерлинии.

И в том, что они поймали противодесантного ежа, когда до берега было уже рукой подать. Длины сходней как раз хватило, чтобы перекрыть самый опасный район с глубинами полтора-два метра — там их желтый «Стюарт» навсегда заглох бы, наглотавшись горькой воды.

— Вперед на малом ходу! — распорядился Обухов.

Танк радостно заревел и, мощно содрогаясь, двинулся к сходням.

Снаряд немецкой зенитки пробил палубу ровно там, где «тридцать первый» был секунду назад. Еще одно везение. Но почему бы и нет, ведь 31 — это 13 наоборот!

Сориентироваться на берегу было невозможно.

Исчезла даже та мнимая ясность, которая существовала, когда Обухов смотрел на вражеские позиции с моря, высунувшись из башенного люка.

Он приказал мехводу включить фары. Но тут же отменил приказание — побоялся, что на яркий свет немецкая зенитка пришлет свой увесистый 88-миллиметровый гостинец.

«Нам бы только до танков ихних добраться, и дело пойдет!» — вспомнил Обухов слова наводчика Леонова, а ведь еще смеялись над ними.

В самом деле, «до танков» теперь не отказался бы добраться и сам Обухов. Почему?

Да потому что ему до чертиков хотелось видеть цели!

Реальные цели!

По которым можно бить бронебойными, как учили!

А в хмельной круговерти ночного боя, когда враг невидим за брустверами и маскировочными сетями — много ли навоюешь?

Обухов видел, как слева от них два танка попытались продвинуться вглубь берега. Но совсем скоро затихли оба, получив по снаряду каждый.

— Спрячься за подбитыми танками, — приказал Обухов мехводу. И, чтобы экипаж не думал, что он трусит, пояснил:

— Иначе нас сожгут.

Бой не ладился… Но это не значило, что он, старший сержант Обухов, должен был просидеть остаток ночи, как просватанная девица — в безделье и мечтаньях!

Надо было действовать.

Но чтобы действовать, требовалось оценить обстановку, а сделать это изнутри машины, через танковый перископ, было ну никак невозможно!

Задержав дыхание, будто ныряльщик, командир резко толкнул вверх люк и каким-то нечеловеческим, змеиноподобным движением выскользнул из него на башню. А с башни тотчас стек, миновав зенитный пулемет, на горячую решетку моторно-трансмиссионного отсека.

Обухов уже собирался спуститься на землю, но в последний миг удержался: на его памяти два командира экипажей погибли вот так же, на минах (в том, что берег здесь наверняка заминирован противопехотными, Обухов не сомневался.)

Так что сержант остался лежать на танке, за башней.

Вокруг рвались минометные мины.

Осколки с жужжанием подлетали к танку, похожие на огромных жуков-хрущей, и с нехорошим стуком бились о броню. Любой из них мог убить сержанта наповал.

Но все это были сущие пустяки по сравнению с главным: теперь Обухов видел.

Видел все совершенно отчетливо. При помощи какой-то особенной небеснорожденной холодной мудрости опытного танкиста он проницал всю картину боя, понимал начертание вражеской позиции и легко разбирал ее на отдельные элементы.

«Нам бы только до танков ихних добраться…»

На самом деле, какие там, к черту, танки!

Если вообще допустить, что их «тридцать первый» мог дожить до утра и принести хоть какую-то пользу десанту, то и выживание, и польза эти были связаны с выходом во фланг вражескому батальону, который держал оборону пляжа, запирая десант у кромки воды, не позволяя ему расправить блестящие черные крылья, вырваться на оперативный простор.

Фланг этот был совершенно четко обозначен мерцающими звездами пламенного выхлопа двух станковых пулеметов. Правее них лишь изредка вспыхивали огоньки винтовок.

За этой батальонной позицией, где-то на бугре над деревней Южная Озерейка, располагалась та самая батарея зениток, которые разделали под орех первую баржу с танками, а затем и вторую — ту самую, с которой очень вовремя убрался их счастливый «Стюарт».

И вот теперь Обухову надо было сманеврировать так, чтобы зенитки не убили его машину, и в то же время чтобы выйти врагу во фланг…

Обухов прикинул маршрут и поспешил вернуться в башню, под защиту брони.

— Ну чего там, командир? — жадно спросил мехвод Чевтаев, ему хотелось новостей, как в жару хочется напиться. — Воевать будем?

— Сейчас будем, — ответил Обухов. — Действуем, как учили. Я говорю, куда едем, а ты четко отрабатывай, никакой самодеятельности… На ходу огонь не ведем, пустая трата снарядов. Вот ворвемся на позиции пехоты — там уже отведем душеньку…

Когда песочно-желтый, кажущийся в темноте почти белым «Стюарт» с номером 31 на башне заспешил вдоль пляжа на правый фланг, он привлек к себе внимание обеих сторон.

Румыны попытались достать фасонистого торопыгу из двух своих полевых орудий.

А танкисты родного батальона — в ту минуту на ходу были еще четыре «Стюарта» — решили, что «тридцать первый» выполняет приказ командования, и устремились за ним. Ну а морячки десанта, в свою очередь, инстинктивно рванули за «броней».

Вышло, что Обухов со своим танком, сам на то не рассчитывая, возглавил первую осмысленную атаку в том бою.

Выворачивая из земли колья с колючей проволокой, танк споро выбрался на пригорок в тылу у вражеских пулеметчиков.

Отсюда же отлично просматривалась жирная змея окопа, над которой здесь и там покачивались высокие меховые шапки румынских пехотинцев. Тут уж вовсю заработали пулеметы «тридцать первого», а Обухов мгновенно взмок, забрасывая в прожорливую пушку снаряд за снарядом.

С неподражаемым ревом «Полундра!» по обе стороны от танка пошли в атаку злые матершинники-морячки.

Румыны дрогнули сразу же, всем батальоном. Гальваническая искра ужаса промчалась по окопам, по пулеметным точкам и блиндажам.

Враг бежал без оглядки. Немецкие зенитчики, видя такой оборот, поспешили подорвать свои пушки и тоже бросились наутек.

Пьянящая волна боевого восторга поднялась в душе Обухова.

— Вперед! Вперед, Костя! — выдохнул он.

Еще секунду назад казалось, что неудача полнейшая, что всех перебьют там, на галечном пляже, под рокот чугунных волн.

И вдруг — оборона врага рухнула и стало ясно, что они, танкисты десанта, не просто выжили, но и победили!

Морские пехотинцы с танками вели преследование до девяти утра. За это время пять «стюартов» и несколько сотен морпехов прошли по грунтовой дороге до восточной окраины деревни Глебовка.

А когда стало ясно, что задача выполнена, они остановились.

Оборотистый Леонов принес откуда-то два больших котелка румынской кукурузной каши. Обухов по такому случаю выдал каждому по полному сухпайку.

Ох и попировали же они!

Вероятнее всего, Обухов и три его товарища погибли бы вместе с танком в ближайшие сутки. Но радиостанция — о которой командир экипажа и думать забыл — неожиданно ожила.

О чем сообщил состоящий при ней Андрей Курсилов — может быть, единственный человек во всем их танковом батальоне, свято верящий в победную силу радиосвязи.

Итак, было 10.32, и они приняли радиограмму, переданную азбукой Морзе:

ДЕСАНТУ. ВВИДУ НЕВОЗМОЖНОСТИ ОРГАНИЗОВАТЬ СНАБЖЕНИЕ ОПЕРАЦИЯ ПРЕКРАЩЕНА. ВЫХОДИТЕ РАЙОН СТАНИЧКИ ЮЖНЕЕ НОВОРОССИЙСКА ЗАХВАЧЕННЫЙ ДЕСАНТНЫМ ПОЛКОМ КУНИКОВА

Этой радиограммой Обухов поспешил поделиться с капитаном третьего ранга Лихошваем, который после гибели многих достойных офицеров оказался старшим командиром в их десантном отряде.

Лихошвай прекрасно понимал, что, несмотря на тактический успех с захватом Глебовки, десант в целом провалился.

Ясно было: лучшее, что они могут сделать — пробиться на восток, к своим.

Однако сразу отдавать приказ всему отряду уходить с боем из Глебовки капитан третьего ранга не стал.

Вместо этого приказ выдвинуться в восточном направлении получили только оставшиеся на ходу «стюарты». Им вменялось провести разведку боем вдоль дороги Глебовка — Новороссийск. В случае успешного продвижения на пять километров они должны были дать сигнал: две зеленых ракеты, одна красная.

Обухов заранее условился с командирами других машин, что в разведку пойдут на полной скорости. Полная скорость по грунтовке для «Стюарта» — двадцать пять километров в час. На словах кажется немного, но на самом деле для многих танков того времени и пятнадцать были за счастье.

Также условились, что поломавшихся ждать не будут — боевая задача важнее.

Обухов как в воду глядел: на первом же километре из-за разрыва гусеницы встала машина номер 28. «Стюартов» осталось два. А еще через полтора километра механик-водитель «Стюарта» с номером 24 не вписался в поворот, и танк завалился в придорожную канаву.

Они на своем «тридцать первом» в одиночестве проехали вперед еще полкилометра, как вдруг в наушниках раздался голос наводчика Леонова.

— Командир, справа танки противника!

— Где?! — Обухову казалось невероятным, что он, торчащий из башни танка и вертящий головой по сторонам, проглядел такую важную вещь как танки, которую смог заметить наводчик через свой мутный перископ.

Однако Леонов оказался совершенно прав! Параллельным курсом с ними, но в противоположном направлении, по едва различимому проселку между полями шли танки!

И уж конечно это были танки врага.

Две машины оказались румынскими танкетками R-1. Вооруженные только пулеметами, они не представляли для «Стюарта» никакой опасности, но могли крепко попортить кровь морской пехоте, окопавшейся на окраине Глебовки. Эти танкетки построили в Чехии.

Еще три танка, тоже с румынскими опознавательными знаками, имели французское происхождение. То были легкие R-35 с пушками такого же калибра, что и у «Стюарта». Но пушки эти отставали от американских на целое поколение, так что в дуэли у румын шансов было немного.

Самыми страшными противниками — хоть для морской пехоты в Глебовке, хоть для их «тридцать первого» — были, конечно же, два тяжеловеса B-2, тоже построенные во Франции. Эти танки получали при рождении по две пушки — весьма опасную для танков 47-миллиметровую и 75-миллиметровое орудие, установленное не в башне, а в лобовом бронелисте.

Оприходовав эти танки в качестве трофеев, немцы поставили на них огнеметы вместо главного калибра и отправили штурмовать Севастополь.

Из Крыма несколько танков попали под Новороссийск. И вот теперь, когда немцы спешно бросились искать по тылам технику, которую можно бросить против большевистского десанта, паре исправных B-2 была уготована роль ударного тарана.

— Справа танки противника, — повторил Леонов. — Жду приказаний.

И только тут Обухов, чьи мысли лихорадочно метались, сообразил: надо что-то командовать. Надо. Что-то.

А что командовать?! До немецких танков самое меньшее километр! С такой дистанции все равно не попадешь. А если и попадешь, то броню не пробьешь. Какой же смысл?

— Может, они просто мимо проедут? — Мехвод Чевтаев отважно высказал вслух мысль, которой постеснялся сам Обухов.

Вот бы и вправду мимо! Сержанту, досыта навоевавшемуся в 1942 году, сейчас больше всего хотелось, чтобы немецкие танки поехали куда-то по своим делам, никак не связанным с морскими пехотинцами в Глебовке. И чтобы он, Обухов, прокатив на восток еще два километра, с чистым сердцем завершил разведку. После чего рапортовал капитану третьего ранга Лихошваю условленными сигнальными ракетами. Так, мол, и так, дорога свободна, можно выводить десант, выносить раненых.

Да не тут-то было.

Ведь ясно же, как день, что танки эти едут по их морские души. Если наши морячки останутся на позициях, через каких-то полчаса до них доползет эта железная семерка, доползет и отутюжит…

— Машине полный вперед, — скомандовал Обухов. — Курсилов, попробуй передать ключом, что мы имеем контакт с семью танками противника на третьем километре дороги Глебовка — Новороссийск. Леонов, заряжаю бронебойный…

И, помедлив еще пару секунд, Обухов нервно добавил:

— Огня не открывать! Только по моей команде!

Последнее, возможно, было лишним. Наводчик Леонов был на удивление дисциплинирован и никогда ничего не делал без приказа.

К счастью, когда их танк пролетел вперед несколько десятков метров, серый облый бугор, неряшливо заросший кустарником, спрятал их от танков супостата. Заметили их? Не заметили? Кто знает!

— Чевтаев, слушай, — продолжал Обухов, — мы должны быстро и аккуратно выйти им в тыл. Для этого нужно проехать еще метров четыреста вперед, а потом поворачивать направо. Ты меня понимаешь?

— Понимаю… Понимаю, командир… Не видно ни черта, вот что я тебе скажу. Подскажешь, где поворачиваем?

«Мне бы кто подсказал», — с досадой подумал Обухов, но для поддержания авторитета ответил:

— Да.

Дорога… Обычная фронтовая дорога… Скелеты лошадей… Артиллерийский передок в кювете…

Обухов пожирал глазами все изгибы, все складочки местности, выбирая вариант поудобнее.

Наконец впереди показалось подходящее ответвление!

— Костя, вот грунтовка направо, видишь?

— Да.

— Туда свернешь… Ты, Витя, цели наблюдаешь?

— Ни одной.

— И я не вижу. Ладно, слушай: если что-то заметишь — сразу докладывай. Но без меня не стрелять!

Тем временем «Стюарт» ходко выскочил на пригорок и ровно там, где Обухов ожидал увидеть противника, он его и увидел.

Это была корма легкого танка R-35, на которой в качестве опознавательного знака был нарисован белый румынский крест — с «ласточкиными хвостами» на торце каждой перекладины. Само собой, в такие тонкости Обухов не вникал и однозначно опознал танк как немецкий. С крестом же!

До супостата было метров семьсот.

Остальные машины, видимо, уже ушли в низинку. Хотя их «Стюарт» двигался вдвое быстрее, чем R-35 — они летели как на крыльях! — была опасность, что через несколько секунд вражеский танк исчезнет из поля зрения.

— Целься ему в корму, прямо в центр креста, Витя, — приказал Обухов. Сам он тем временем нырнул вниз, извлекая из боеукладки новый унитарный патрон.

— Так точно, — ответил Леонов.

— Костя, короткая! — скомандовал Обухов.

Мехвод плавно притормозил, делая короткую остановку.

— Витя, готов?

— Да!

— Огонь! — выдохнул командир и мгновенно перезарядил орудие. Не тратя ни секунды, — нырнул вниз, за следующим бронебойным. — Доклад, Витя, — потребовал он (наводчик-то, в отличие от него, все время смотрел в перископ, наблюдал цель непрерывно).

— Прямое попадание.

— Отлично! Повторим!

Подбитый R-35 загорелся с третьего попадания. «Стюарт» вновь помчался вперед.

Оросив двух румынских танкистов в пышных беретах ободряющим свинцовым дождиком из пулеметов, они аккуратно обогнули горящий танк и почти сразу за поворотом, отмеченным внушительным сараем, уткнулись… в сухопутный дредноут B-2!

Это чудовище с обнимающими громоздкий корпус по периметру гусеницами — как на английских танках-«ромбах» времен Империалистической войны, такие трофейные Обухов видел как-то в Ворошиловграде, — как раз начинало разворот.

Похоже, командир немецкого танка успел получить по радио вопль о помощи, а может, сам что-то заметил — кто знает?

И теперь монстр поворачивал, подставляя свой необъятный бок.

— Короткая! — выкрикнул Обухов мехводу, а сам, багровея от натуги, навел пушку вручную, при помощи плечевого упора (была у «Стюарта» такая особенность), и выстрелил.

Сноп искр обозначил место попадания, но француз B-2 был бронирован до неприличия здорово, почти на уровне советских тяжелых танков «Клим Ворошилов»!

— Командир! Командир! — закричал Леонов. — Гляди, у него на жопе какой-то короб!

И в самом деле, на корме B-2, выступая за верхний габарит, горбатилась громоздкая надстройка неясного назначения.

— И что короб?! — спросил Обухов.

— Надо по нему бить!

— Одобряю. Наводи!

Башня B-2 — которая, ясное дело, вращалась куда быстрее, чем танк разворачивался — тем временем навелась на их «Стюарт». Но немецкие танкисты поспешили с выстрелом: снаряд пролетел мимо.

Тотчас выстрелил и Обухов.

Бронебойный шарахнул по железному коробу на корме B-2 — ровно туда, куда прицелился Леонов.

Кормовой бронелист B-2 имел основательную толщину: пять сантиметров. Пробить его снаряды «Стюарта» могли бы только в самых идеальных условиях (которых не было).

Но на B-2, с которыми имел дело экипаж «желтой вороны», вместо 75-миллиметровых пушек были установлены огнеметы. А поскольку огнесмесь для них занимала внушительные объемы, разместить ее получилось только в специальном баке, вынесенном в корму машины. Бак этот защитили 30-миллиметровыми листами брони. Конечно, немецкие военные инженеры охотно воспользовались бы более толстой броней, но тогда перегруженный B-2 утратил бы остатки и без того незавидной подвижности — как объевшаяся медом оса.

В итоге немецкие военные инженеры пошли на компромисс. Этот самый компромисс и был прошит бронебойным снарядом их «Стюарта».

Вслед за чем взорвалась огнесмесь.

Полыхнуло так, будто на многострадальную новороссийскую землю упал отколовшийся по недосмотру ответственных солнечных лиц кусок солнца.

Вражеский танк полностью скрылся в гудящем шаре пламени.

Но Обухов, который не поддавался чарам внезапного успеха и ни на секунду не позволял себе расслабиться, немедленно скомандовал Чевтаеву:

— Полный ход!

И в этом приказании Обухов не ошибся: командир вражеского танка еще толком не успел осознать, что по его машине разлита тонна пылающей огнесмеси, зато успел перезарядить пушку и внести поправки в прицел. Обреченный B-2 снова выстрелил — сквозь завесу огня!

Не прыгни «Стюарт» вперед, вражеский снаряд пробил бы насквозь его башню и, конечно, убил бы Обухова.

Мехводу Чевтаеву показалось, что рывок «Стюарта» на один миг опередил его собственные, Чевтаева, манипуляции с органами управления машины. Но чего только в бою не померещится, верно?

Так или иначе, хитрюга «тридцать первый» вышел из-под удара, а для третьего выстрела у немца кишка оказалась тонка. У B-2 вместе с двигателем сдохло и все электропитание. В боевом отделении клубился удушливый горький дым, и командиру оставалось только отдать приказ оставить машину.

Немцев в черных куртках причесали из пулеметов.

Опасаясь, что у охваченного пламенем B-2 вот-вот сдетонирует боезапас, Обухов приказал Чевтаеву притормозить в полусотне метров. После чего командир взялся решать: искать ли ему пути объезда или, прикрываясь горящим танком, ждать, что предпримут уцелевшие немцы?

Победило наступательное мышление.

Чевтаев, охотно выполняя приказ командира, двинул танк вперед. Давая опасные крены, «Стюарт» пополз вверх, объезжая пылающий B-2 по широкой дуге.

Тут по ним взялись стрелять из своих коротких пушечек оба уцелевших румынских танка R-35.

Снаряды кувалдами колотили по броне.

Но — ни одного пробития!

Обухова, однако, больше всего интересовало, куда подевался второй сухопутный дредноут B-2. Ведь в нем он вполне оправданно видел главнейшую угрозу!

К его ужасу, B-2 обнаружился в наихудшем виде из возможных: развернувшись к ним непрошибаемым лобовым бронелистом, он открыл огонь из 47-миллиметровой пушки!

Само собой, Обухов немедленно скомандовал «Задний ход, быстрее!» — но первый снаряд уже ударил по броне.

Впрочем, передок у их танка оказался крепче, чем о том судил Обухов.

Три немецких снаряда, один за другим, попали в наклонный передний бронелист между смотровыми приборами механика-водителя и радиста, и все три ушли на рикошет!

Леонов, между тем, ответно бил бронебойными в лоб B-2 — а что еще оставалось? Увы, столь же безуспешно!

По всему было видно, что из боя самое время выходить — и тут очередным снарядом их «Стюарту» порвало гусеницу!

По инерции машина проползла отмеренные ей судьбою метры и остановилась, нелепо развернувшись поперек дороги.

«Похоже, довоевались», — грустно подумал Обухов. Он хотел уже отдать команду «Оставить машину», но сообразил, что они успели достаточно сдать назад, чтобы их прикрыл корпус горящего гиганта B-2.

— Все живы? — спросил он.

— Да, командир, — ответил Курсилов.

— Живы, — подтвердил Чевтаев.

— Вроде бы, — пробормотал Леонов.

— Ну тогда еще повоюем.

Немцы достаточно самонадеянно запустили свой B-2 впритирку с горящим собратом — уж очень им хотелось догнать и добить вертлявый русский танк! — и вдруг случилось именно то, чего несколько минут назад опасался Обухов. Правда, сержант думал, в горящем танке сдетонирует боезапас, а вместо него рванули бензобаки!

Эффект был, как от гаубичного снаряда.

Взрывная волна обрушилась на прущий по обочине немецкий танк, ворвалась в воздухозаборники его двигателя и… заглушила его!

«Немец» внезапно остановился. К счастью для экипажа «желтой вороны», башня второго горящего B-2 мешала орудию его еще живого собрата навестись на обездвиженный «Стюарт».

В то же время Обухов со своего места видел краешек кормового горба с горючей жидкостью для огнемета — самое уязвимое место наглого супостата!

Он мгновенно навел пушку на горб и выстрелил.

Удар! Искры! Облачко пыли! Но — слишком невыгодный угол встречи, снаряд не смог пробить даже тридцать миллиметров брони!

Делать, однако, было нечего. Обухов терпеливо перезарядил пушку и выстрелил в ту же точку. И снова нет пробития!

— Ну же, командир, — умоляюще простонал Леонов. — Дава-ай!.. Бей снова! Металл устанет! Мы его расковыряем! Чай не впервой… Расковыряем!

И точно.

Выхлопные патрубки B-2 выплюнули два чадных шлейфа — это водитель все же сумел совладать с заглохшим мотором.

Но прежде чем махина стронулась с места, третий снаряд «Стюарта», ударивший в каких-то миллиметрах от двух предшествующих, проломил-таки броневую защиту бака с огнесмесью!

Если на первом B-2 бак взорвался, да так эффектно, что хоть для хроники снимай, то на этом лишь лениво загорелся — медленным оранжевым пламенем школьной химлаборатории.

Однако пожар в корме не помешал вражине протянуть чуток вперед и влепить в башню «Стюарта» бронебойный!

Немецкий снаряд пробил маску пушки, обдал Леонова и Обухова дыханием смерти и, выломав из башни кусок брони размером с пачку папирос, вместе с трофеем улетел в неведомые дали.

По счастью, оба танкиста не получили даже царапин! Однако было ясно, что следующее попадание станет роковым.

— Экипаж, покинуть машину! — крикнул Обухов.

Выхватив из укладки пистолет-пулемет «Томпсон» (ими была укомплектована сгоревшая машина номер 13, поставленная напрямую из Америки), командир успешно вывалился на горячую решетку моторно-трансмиссионного отделения — за истекшие сутки этот выход стал его коронным трюком. Остальные члены экипажа тоже благополучно добрались до земли и спрятались за корпусом танка.

И очень вовремя — потому что на немецком B-2 затакал башенный пулемет «Шательро». Разумеется, он выцеливал недобитых большевистских танкистов!

Теперь вопрос стоял так: успеет ли немецкий гигант доползти до их брошенного «Стюарта», прежде чем пожар в баке с огнесмесью его добьет? Или же все-таки рванет прямо сейчас, в ближайшие секунды?

Обухов рывком выглянул из-за левого ведущего колеса «тридцать первого» и сразу же схоронился.

То, что он успел заметить, вселяло пессимизм: из башни выбрался тощий немецкий танкист с огнетушителем и теперь, балансируя на броневой спине танка, пробирался назад, к горящему баку.

Этак он его еще и потушит, сукин сын…

Ну уж нет! Не бывать этому!

Поставив «Томпсон» на боевой взвод, Обухов опрометью бросился вперед, под защиту развороченного недавним внутренним взрывом B-2.

Немец с огнетушителем его, конечно, заметил.

Но пока он, неловко удерживая огнетушитель одной рукой, тащил из кобуры пистолет, Обухов успел побить все рекорды на стометровке и, вскинув «Томпсон», дал по врагу длинную очередь.

Немец упал. Обиженно стукнул о броню беспризорный огнетушитель.

Обухов приметил, что незадачливый пожарник допустил серьезную оплошность: оставил открытым люк в кормовом бронелисте башни.

У сержанта в придачу к «Томпсону» имелись две гранаты. Что ж, отлично! У вас товар — у нас купец!

Сержант швырнул гранаты, одну за другой, целясь в открытый люк.

Первая граната, как ему показалось, даже куда-то там попала! Но вторая — точно нет. Отскочив, она покатилась по броне горящего B-2.

Вот же дрянь! Сержант упал, закрыв голову руками.

Что и как взорвалось в немецком танке, он не понял. Однако — взорвалось!

Двух ошалевших немецких танкистов прикончили Курсилов с Чевтаевым — молодцы, не зевали.

Обухов пытался внести предложение из разряда «Не взять ли языка?», но мысль свою из-за полученной легкой контузии связно донести до товарищей не смог.

Это был самый результативный танковый бой, проведенный сержантом Обуховым в его жизни. И, к слову, самый результативный из виденных им!

Все, кто умеют считать патроны в «Маузере» красного командира, глядя в кинотеатре фильм про борьбу с басмачами, легко сосчитали бы: «Стюарт» Обухова уничтожил три немецко-фашистских танка вместе с экипажами!

Обухов считать умел и его очень беспокоил вопрос: а где же оставшиеся четыре танка из числа тех, что они видели?

Ведь каждую секунду в поле зрения мог появиться R-35! И хотя пушечка его не внушала почтения, ее в паре с пулеметом «Шательро» вполне хватило бы, чтобы перебить наших героических танкистов, как куропаток.

— А пожара-то нет, — голосом без выражения сказал Курсилов, кивнув на их родной «тридцать первый».

— Тут вопрос, работает ли у нас пушка, — вздохнул Леонов.

Действительно, делать выводы о боеспособности «Стюарта» можно было, только проверив пушку. Если она не в порядке — отбиться от вражеских танков никак не выйдет, и машину придется бросить.

— Леонов, быстро в танк, проверяй орудие. Вы, — глаза разгоряченного боем Обухова пылали, как уголья, и он буквально опалил взглядом Чевтаева с Курсиловым, — приступайте к ремонту гусеницы. Ну а я — на рекогносцировку.

За несколько метров до гребня холма сержант упал в мягкую, пегую прошлогоднюю траву и с легкостью человека, редко евшего досыта, пополз.

Что ж, а вот и те самые четыре танка… Два R-35 и две пулеметные танкетки. Все — с румынскими, а не с немецкими, экипажами.

Последнее обстоятельство было существенным и счастливым. Потому что румыны поторопились продемонстрировать присущие себе стойкость и боевитость (а капитан Агеев сказал бы — «уровень политико-морального состояния») и, узрев гибель обоих гигантов B-2, спешно драпали!

«Нам бы только до их танков добраться, и дело пойдет», — слова Леонова оказались пророческими. На одном легком «Стюарте» разогнать отряд из семи танков, два из которых тяжелые!

Обухов улыбнулся во все зубы.

— Пушка сдохла, — доложил Леонов, когда сержант вернулся.

— А еще у нас от обстрела полно трещин, — добавил мехвод Чевтаев. — Много бензина вытекло. Того, что осталось, хватит на считанные километры.

— Ну, значит, будем выполнять приказ командования, — заключил Обухов. — Выходить на плацдарм, захваченный к югу от Новороссийска.

— Пешком?

— Почему пешком? На вверенной нам технике.

Через три часа, уже в сумерках, «Стюарт» с чудом заклепанной гусеницей пополз на восток.

Когда совсем стемнело, впереди бешеным танцем вспышек дал знать о себе горячий бой. Музыка этого боя была лучшим из всего, что они могли надеяться услышать. Она значила, что морская пехота майора Куникова еще держится за плацдарм в Станичке.

На дороге впереди показались подводы, мотоцикл, легковая машина. Это были тылы немецкой части, брошенной против неустрашимых морпехов.

— Курсилов, Леонов, огня не открываем, — предупредил Обухов. — Чевтаев, включай все внешнее освещение. Сделаем вид, что нам прятаться не от кого. И аккуратненько, не давани кого-нибудь ненароком.

— А может, даванем?

— Не навоевался? Тут передовая! Влепят из противотанковой — даже не поймешь, откуда прилетело.

— Ну, как скажешь. Я бы даванул.

— Даванешь еще. Ближе к переднему краю.

Многие немцы, которых они обгоняли, приветливо махали руками. Им, конечно, и в голову не могло прийти, что из их глубокого тыла приехал танк-чужак. Ну а то, что пехтура ни черта не смыслит в моделях танков — это Обухов усвоил давно и накрепко, ничего другого он и не ждал.

Вот впереди показался пост немецкой фельджандармерии.

— Останавливаться не будем. Если попросят остановиться — не открывая огня едем дальше.

Крупный немец с винтовкой, однако, остановил идущий перед ними кургузый вездеход, а к танку не выказал никакого интереса. Аккуратно приняв левее, Чевтаев объехал вездеход и двинул дальше.

Судя по взлетающим впереди осветительным ракетам и ожесточенному пулеметному перестуку, линия фронта была уже совсем близко.

Прорвались легко. При этом Чевтаев наконец «даванул» пулеметный расчет…

Только когда танк уже катился по нейтральной полосе, по нему открыли огонь. Причем свои же, морячки.

Обухов хотел выскочить и побежать вперед, сказать, чтобы не стреляли, но образумил себя тем же, чем и сутки назад, под Южной Озерейкой: наверняка тут полно мин, можно ведь и погибнуть ни за грош.

В итоге «Стюарт», царственно не заметив брошенных в него морячками гранат, пролетел мимо свежих стрелковых ячеек и помчался в глубь плацдарма.

Вот здесь уже интуиция подсказала Обухову: сейчас полковой противотанковый резерв с ружьями Симонова всполошится и навертит ему дырок в корме. Поэтому он скомандовал Чевтаеву «Стоп», а сам вылез из танка и крикнул в темноту:

— Эй, братки! Есть тут кто?!

В качестве ответа он услышал: «Хенде хох!»

— Я свой! Командир танкового экипажа сержант Обухов!

Через десять минут все четверо — Обухов, Чевтаев, Леонов и Курсилов — широко и бессмысленно улыбаясь, стояли перед майором в коротко подрезанной шинели.

Они находились в теплом блиндаже. Им наливали чай. Для них нарезали краюху белого хлеба, драгоценную драгоценность.

Они были живы!

Все четверо дойдут до Белграда и вернутся с войны домой. Вернутся.

Что же до «желтой вороны», «Стюарта» с номером 31…

Снаряд немецкого дальнобойного орудия, выпущенный с северо-западной окраины Новороссийска, пролетел двенадцать километров и вывалился из низких облаков над плацдармом.

Снаряд попал в башню «Стюарта». Легко проломил броню, вошел внутрь, разнес в клочья командирское сиденье, достиг днища машины и взорвался.

Вместе с дальнобойным снарядом рванули остатки бензина в баках.

«Желтая ворона» исчезла. На месте танка, необычайного счастливца, осталась лишь многометровая воронка.

Но железная душа «Стюарта» пережила взрыв. Как и положено душе.

— Отважный! — услышала душа «Стюарта». — Ты должен был погибнуть вместе с экипажем. Но и твой экипаж, и ты сумели невероятное, сотворили невозможное. И за это тебе положена награда. Ты будешь перемещен в общество собратьев, победивших предопределение. В мир, где живет суровый гигант КВ, не пустивший немцев в Ленинград. И яростный красавец «Тигр», не пустивший русских в Париж. Там наслаждаются жизнью малыш «Рено FT», который защищал Мадрид, и стремительная самоходка «Wolverine», которая обороняла Бастонь…

Так «Стюарт» отправился в мир, где все танки счастливы.

Где всегда полно бензина и запчастей.

Где всякий день есть с кем повоевать.

Где вдосталь силы, скорости и радости движения.

Где несть ни печали, ни воздыхания, только жизнь бесконечная.

И лишь об одном жалел иногда «Стюарт»: что не ведают о его светлой судьбе ни сержант Обухов, ни красноармейцы Чевтаев, Леонов и Курсилов.

Андрей Мартьянов

ПАМЯТЬ ЗЕМЛИ

Подозреваю, что с тех времен, когда появились самые первые транспортные средства наподобие верховой лошади или двуосной крытой кибитки, желание «найти короткую дорогу», «выгадать время» и так далее, всегда приводило к плачевным результатам. Знаю по себе, — а по стране я катаюсь немало, — что практически любая попытка «срезать» заканчивается непременным объездом непредвиденных препятствий длиной километров в двести, а то и больше, расходом бензина, денег и нервов.

Впрочем, опыт ничему не учит. Я опять наступил на давно знакомые грабли, хотя подсознательно чувствовал, что действую в лучшем случае опрометчиво — регион категорически незнакомый, GPS сломался (если быть совсем точным, я его сломал своими ручками, повредив порт мини-USB на зарядном устройстве), так что руководствоваться приходилось атласом автодорог, поселившимся в бардачке еще пару лет назад, но благодаря чудесам техники практически не использовавшимся.

Надо было лететь самолетом, вот что. А не ударять автопробегом по бездорожью и разгильдяйству. Увы, но экипаж Антилопы Гну состоит исключительно из моей скромной персоны — с Шурой Балагановым, Паниковским и паном Козлевичем было бы не так скучно. Кстати, эта теплая компания проезжала где-то неподалеку, держа курс на прекрасный город Черноморск…

Дорогу «туда», то есть маршрут Москва — Киев по трассе М3, я преодолел более чем успешно — выехав рано утром 29 июня из Балашихи, меньше чем за семь часов добрался до украинской границы, вывернул от Севска на Шостку и увидел Мать Городов Русских спустя шестнадцать часов, с учетом кратковременного отдыха: подремал в машине, остановившись возле какой-то богом забытой заправки под Ямполем.

По завершении киевских дел, — всего-то пробежаться по крупным издательствам, оценить перспективы местного рынка книгопродукции да испить чего-нибудь вкусного со старыми друзьями-киевлянами, — встал вопрос относительно обратной дороги.

Кровь из носу надо было заскочить в Белгород к родственникам: мама настоятельно просила передать подарок двоюродной сестре к пятидесятилетию, ну а поскольку Белгород «сравнительно недалеко» (подумаешь, лишние полтысячи километров, малость какая!), данная точка на карте великой и необъятной стала обязательным пунктом программы.

Ничего страшного, исполнив семейный долг и передохнув, я выйду на М2 «Крым», а там всего-то семьсот кэмэ до МКАД. Можно преодолеть за световой день, не особо напрягаясь и без ненужной гонки.

Вот тут-то мелкий бес, назначенный Темными Силами ответственным за «короткие дороги» и «срезанный путь», и нашептал мне, что делать крюк по основной трассе через Харьков — это для лохов (ну вот какой смысл забирать на юг до самой Полтавы?), а будет куда проще и быстрее рвануть по Н-07 на Сумы, там оставить за спиной Незалежну Батьковщину и бодренько прокатиться по белгородчине до областного центра.

Ну его, этот Харьков. Слишком долго.

Дороги в захолустье, оставляющие желать лучшего? Чепуха. Мы и не по такой целине катались.

Решено. Вперед, к Сумам.

Бес сделал свое черное дело и притих, неслышно хихикая в кулачок.

Второстепенные региональные трассы и в центральной-то России местами выглядят страшненько, а на Украине за ними присматривают если не из рук вон плохо, то по меньшей мере сквозь пальцы. Возле крупных населенных пунктов асфальт получше, на перегонах похуже, но в целом держать больше 80 километров в час не рекомендуется, себе дороже.

Справа и слева — холмистая равнина с редкими перелесками, сельскохозяйственный пейзаж из фильмов сталинских времен о колхозах-миллионерах и кубанских казаках: золотое море пшеницы, стада коров на обширных луговинах, по стоящим вдоль трассы деревенькам расхаживают раскормленные гуси — судя по виду, прямые потомки важных гусаков, обитавших в гоголевских Миргороде или Сорочинцах. Идиллия.

Один раз остановился, под Ромнами — из соображения перекусить. Что-что, а кормят в придорожных кафешках на убой, все-таки Украина. Вареники с вишней, квас, домашний хлеб. Пища богов.

Сумы миновал к трем часам дня. Одна дорога уводила к северо-востоку на Суджу (это уже Россия) и далее на Курск, вторая к югу в сторону Ахтырки, затем через Грайворон к Белгороду.

«Двести десять километров лишних, — напомнил о себе бесенок. — Три часа потери в лучшем случае, а дело к вечеру. Двигаем напрямую, строго на восток. Краснополье, Покровка, граница. А там через Красную Яругу. Проще не придумаешь».

Ага, не придумаешь. Конечно.

Только к вечерним сумеркам я понял, насколько серьезно влип.

* * *

Две главные российские беды — дурак и дорога — слились в одно диалектическое единство, в точности по Ивану Ефремову.

«Тахо» встал на перекрестке перед древними, явно еще советских времен указателями, свидетельствовавшими, что в километре справа находится село Псковское, в двух слева — некая Александровка, прямо, ни больше ни меньше, Новоселовка Вторая. Именно Вторая, а не Третья и не Первая. Туда же указывал желтый ромб покосившегося знака «Главная дорога». Атлас так и вовсе ни о чем не свидетельствовал — якобы где-то тут должен находиться выезд на белгородское шоссе Р-186, но такового не наблюдалось вовсе.

Отлично. Это с учетом, что горючего осталось не так уж и много, а приличную заправку в этом медвежьем углу хрен найдешь. Не хватало только потерять топливный фильтр, залив в бак местный керосин в смеси с денатуратом…

Нужно отловить туземца и спросить направление. Язык, как известно, доведет до Киева, хотя мне сейчас ровно в противоположную сторону.

— Заплутал?

Я аж вздрогнул. Слишком увлекся созерцанием бестолковых указателей. Обернулся.

Судя по всему, Высокие Небеса услышали мои мольбы и послали на помощь доброго волшебника, принявшего обличье старикана, до смешного похожего на всесоюзного старосту Михаила Ивановича Калинина.

Сухонький, бородка клинышком, очки на носу — очки, заметим, дорогие, современные, в хорошей оправе. Кроме того, товарищ Калинин вряд ли носил потертую вышиванку под светлым пиджачком и галифе старорежимного образца, заправленные в яловые сапоги.

Дед выглядел этаким агрономом в отставке или колхозным бухгалтером — сельская трудовая интеллигенция. Разговаривает, не употребляя матюги в виде междометий, что свойственно аграрному пролетариату любых возрастов. При себе саквояжик, чисто музейный экспонат.

— Номера, как погляжу, не местные, — продолжил добрый волшебник, окинув взглядом здоровенный джип. — Сто девяносто — это что за регион такой?

— Московская область, — ответил я. — Вообще, мне бы в Белгород. На самом деле заблудился. Объехал Ракитное по северной стороне, думал, выезд здесь неподалеку.

— Думал он, — добродушно прогудел дед. — Промахнулся. Наоборот, левее надо было брать. В Белгород-то зачем?

— Да к родственникам матери, юбилей…

— Добро. Лужин, Савва Ильич, — он протянул руку. — Подбросишь до Венгеровки? Оттуда покажу, как проехать, проще простого… Стар я уже стал, чтобы за полдесятка километров, да на своих двоих.

Я почти не ошибся насчет деревенской интеллигенции — Савва Ильич оказался местным фельдшером, причем трудился на этом поприще бессменно последние пятьдесят пять лет, сиречь с 1956 года, знаменитого XX партсъездом, мятежом в Будапеште и песней Элвиса Пресли «Heartbreak Hotel».

— Прямо, — скомандовал дед, забравшись на переднее сиденье. Критически осмотрел отделанный кожей салон и электронные приблуды. Заметил, словно невзначай: — Кучеряво живете в сто девяностом регионе… А здесь, если будет позволено мне, осколку темного прошлого, употребить столь ученое слово, в англомерации, один фельдшерско-акушерский пункт остался. Да я в единственном и неповторимом числе. Протяну еще лет десять, ну пятнадцать — и все. «Скорую» придется в лучшем случае из Томаровки вызывать.

— Агломерация? — уточнил я. — В каком смысле?

— В самом обыкновенном. Чертова дюжина деревень в радиусе семи километров, иной раз и не поймешь, где кончается Богатое и начинается Меловое или Нижние Пены.

Радио играло тихо, создавая очередным шалай-ла-ла неведомого музыкального канала ненавязчивый фон. В динамиках вдруг зашипело, щелкнуло, и чей-то голос вполне разборчиво произнес на немецком языке:

— Das erste Bataillon… Zwanzig Grad nach links… Vorsicht vor…

Снова шипение и треск.

Старик повел себя самым неожиданным образом: резко наклонился вперед, нашарил на панели аудиосистемы кнопку выключения, отжал ее вниз. Откинулся на спинку сиденья и сделал правой рукой жест, который я истолковал как желание перекреститься — коснулся пальцами лба. Перехватив мой недоуменный взгляд, Савва Ильич преувеличенно медленно положил руку на колени. Пожал плечами.

— Извини, если что не так. Во-он туда, белый домик, зеленые наличники на окнах. Остановишься на пять минут, найду карту района, подробную, еще восьмидесятых годов.

Жил дед на своем фельдшерско-акушерском пункте, в двух комнатках за служебными помещениями, где — вот диво! — обнаружились даже гинекологическое кресло за ширмой и бормашина. Выглядели они ничуть не моложе хозяина. Едва уловимо пахло хлоркой и корвалолом. Чистенько, идеальный порядок. Наверное, бабки деревенские убираться приходят.

— Во-от, — Савва Ильич разложил на столе потрепанную трехкилометровку. — Мы здесь, чуть дальше — пруды рыбкомбината, большие, гектар шестьсот. Едешь к прудам, поворачиваешь на Меловое, указатель есть. Дальше вдоль берега по грунтовке-проселку до Завидовки, мостик через речку пересечешь. Оттуда начинается асфальт, плохонький, но уж чем богаты. Черкасское, Бутово, и вот перед тобой Белгородский тракт. Уяснил?

— Еще как! — я облегченно вздохнул. — А ближайшая заправка?

— Колонка-то? — дед снова ввернул архаичное словечко. — В Томаровке.

— Ну, спасибо вам, Савва Ильич.

— Вместо «спасибо», — непринужденно продолжил дед, — заедешь в Черкасском по адресу улица Пироговка, дом три, на самом выезде, не потеряешься. Вот, глянь на карте. Спросишь Федоровну, от меня передашь коробочки с лекарствами, из области на днях привезли, да мне все переправить недосуг.

В карман моей куртки перекочевали две продолговатые упаковки с сердечными таблетками и флакон капель.

— И ты бы лучше поторопился, — сказал напоследок дед. — Постарайся успеть до темноты.

— Разбойники? — я попытался отшутиться.

— Да какие, к лешевой бабушке, разбойники, — поморщился Савва Ильич. — Со времен Петра Великого и казаков-черкасов ничего подобного в этих местах не видывали… Какое, кстати, сегодня число? Четвертое июля? Ага, ага. Нет, на дорогах безопасно. Мнится иногда… Всякое. Особенно в эти дни. Но, повторяю, безопасно.

— Что значит — «всякое»?

— Память земли, — неопределенно ответил дед. — Очень уж сильно ее железом покалечили да кровью полили в свое время. Ладно, езжай, незачем тебе голову местными дурными байками морочить… Не забыл? Пироговка три. Оксана Федоровна.

«Тахо» аккуратно вырулил с деревенской улочки в поля, пересек дамбу через рыбоводческие пруды и направился вдоль берега водоема по указанному маршруту.

Я включил радио, но автопоиск почему-то не нашел ни единой волны. Только один раз проскочила неясная передача, длившаяся всего две-три секунды.

Немецкий язык. Снова. Четко прозвучало слово «Panzerkorps» — единственное, что я сумел идентифицировать.

Поволжские немцы какие-нибудь? Радиолюбители, подсевшие на новомодное интернет-развлечение — «Мир танков»? Однако где Белгород, а где то Поволжье?..

А, чепуха.

Правильно сказал Савва Ильич, незачем ломать голову над непонятками. В конце концов, я же не спрашиваю, почему трава зеленая, а небо голубое?..

* * *

— Нет, нет, и не думайте! Ставьте машину во двор и ужинать. Стемнело совсем. Дом большой, переночуете, отдохнете, а поутру — хоть на край света!

Оксана Федоровна оказалась бойкой старушенцией, вполне подошедшей бы для съемок рекламного ролика стиля «Домик в деревне» — седые волосы узлом на затылке, синий фартучек, легкая полнота и розовые щечки. При этом командует не хуже ротного старшины — исчезающий по нынешним временам типаж сельских бабуль, воспитавших еще при советской власти пяток детей, разъехавшихся нынче по большим городам и присылающих народившихся внуков на каникулы, отдохнуть на природе.

Гарантирую, что на стене в доме Федоровны я увижу армейскую фотографию ее старшего сына года эдак от 1984-го (черно-белая, дембельская, с глупой улыбкой, пилотка на затылке, ремень на яйцах) в сочетании с глянцевым «кодаковским» снимком любимой внученьки, обнимающейся с плюшевым медвежонком или куклой Барби…

…Дом я нашел без проблем — село Черкасское расположено на вытянутой с северо-запада на юго-восток возвышенности среди бесконечных полей, рассеченных огромными оврагами. Планировка — проще не придумаешь, улицы идут параллельно, дома вдоль проездов, никаких тупичков или лабиринтов. Захочешь, а не потеряешься.

Остановился, постучал в ворота. На крыльцо выглянул белобрысый мальчишка лет тринадцати или чуть постарше, громко позвал бабушку. Я, чинно представившись, передал импортные снадобья и совсем было решил побыстрее отбыть восвояси, но Федоровна бурно воспротивилась — не надо никуда ехать! Не отпущу! Ночь на дворе, незачем…

Дом, разумеется, жилой, а вовсе не дача, обитаемая исключительно в теплый сезон. Могучая мебель 60-х годов в отполированных деревянных корпусах. Половики домашней выделки. Огромный холодильник «ЗИЛ-Москва» — яркий представитель школы отечественного промдизайна. Этот монстр и через сто лет будет работать как миленький. Печка, конечно же. Густо пахнет только что испеченными пирожками.

— Вы садитесь, — Федоровна кивнула в сторону деревянного круглого стола под льняной скатертью. — Сейчас чаю налью… Родька, иди чай пить!

— Родион, — серьезно сдвинув брови, отрекомендовался выглянувший из соседней комнаты внучек. Ага, безусловно, городской. Ноутбук под мышкой, смотрит без недоверия. Устроился напротив, отбросил крышку Acer-а. На ворчание бабушки, что, мол, не место этому аппарату за столом, внимания не обратил. — Вы приятель Саввы Ильича?

— Не совсем, — пожал плечами я. — Просто попросил завезти лекарства. Может быть, я на самом деле только чашку чаю выпью да отправлюсь? До Белгорода пятьдесят километров с небольшим, меньше чем за час доберусь.

— Нет, — неожиданно резко ответила Федоровна. — Останетесь. Мало ли.

И покосилась со строгостью сельской учительницы.

Родька кривовато усмехнулся, взглянув на меня странно — будто недоумевал, с чего бы это мне вздумалось именно сейчас уезжать в ночь? Едва заметно поморщился. Снова уткнулся в монитор ноутбука.

Да что тут происходит, черт побери?

Завели ни к чему не обязывающий разговор. Как цены в Москве и Питере? Не боитесь один в такую даль на машине ездить? Ах, книжки издаете — по нынешним-то временам благое дело, вот Родион только с компьютером своим в обнимку…

— Будто книги с экрана читать нельзя, — буркнул Родька. — Все задания на лето по литературе с Флибусты скачал. И по истории.

— Только глаза портить, — немедля парировала Федоровна.

Ясно, традиционный конфликт поколений с поправкой на особенности техногенно-информационной цивилизации.

Вскоре подоспел ужин — гречневая каша и свинина в сметане. Федоровна налила мне стопку домашней настойки и залихватски ухнула сама: для здоровьица полезно. Поделилась фактами своей биографии. Всю жизнь прожила на Белгородчине, после техникума работала в колхозе бухгалтером. Война? Я тридцать восьмого года рождения, плохо помню, жили в Борисовке при оккупации, после освобождения в землянке ютились два года — тут же начисто все вымело, от Черкасского ни одного дома тогда не осталось, одно пепелище… Не будем об этом. Не время.

— Вы ж устали с дороги? — полувопросительно-полуутвердительно сказала Федоровна. — В холодной комнате постелю. Да не пугайтесь, она «холодная» потому, что печки нет. А летом — в самый раз, не душно. Уборная, сами понимаете, на дворе, не ошибетесь.

…М-да, таких кроватей я с детства не видывал — кондовейшие пятидесятые. Гнутая хромированная спинка, латунные шарики в качестве украшений, настоящая перина. Целых три подушки библейских размеров. Гибель для позвоночника, но выбирать не приходится.

Распахнул окно. Лето засушливое, комарья не напущу. Справа в отдалении светят фонари уличного освещения в центре поселка. По фронту и правее — густая темно-синяя тьма южной ночи. Звезды огромные, Млечный путь, яркая белесая полоса. Красотища несказанная.

Не заснуть. Перина слишком мягкая, подушка чересчур большая, а на полу не уляжешься — неприлично, Федоровна непременно заругается. Надо бы выйти перекурить, благо у «холодной комнаты» свой отдельный выход, с бокового фасада дома, на южную сторону.

Натянул джинсы, выбрался на крыльцо. Присел на ступеньку. Тихо-тихо, только сверчки лениво потрескивают. Где-то полусонно залаяла собака. Луна пока не взошла, но и при звездном свете пейзаж вырисовывается отчетливо — пологий склон всхолмья, «свечки» тополей, непроглядно-черные изломы оврагов.

Что за чепуха? Несомненный, как говаривал царь-государь из мультика «Волшебное кольцо», оптический обман зрения. Предположительно в километре-двух к юго-востоку едва заметно проскальзывают бледно-голубые огоньки, стелющиеся по земле. Единичные вспышки, затем вроде бы извивающаяся змейкой лента, появившаяся и мигом исчезнувшая. Россыпь крошечных искорок.

Огни святого Эльма, обычно появляющиеся перед грозой? Бред. На небе ни облачка.

Мне показалось, или едва заметно пахнуло озоном?

Давешняя псина снова неуверенно гавкнула, отозвались еще несколько дворовых собак. Быстро утихли, но лай перешел в боязливое поскуливание.

Да в чем де…

— Дядя Андрей. — Я вздрогнул. Родька объявился. Светлые, выгоревшие на солнце волосы, под звездным светом выглядят седыми. Засранец, подошел бесшумно и коснулся плеча. Учитывая готические декорации, я едва не заорал от испуга. — Тихо только, бабушка проснется… Сколько времени?

Я извлек из кармана сотовый. Без четверти час ночи.

— Чего не спишь? — буркнул я.

— Там, — Родион вытянул руку. — Снова начинается.

— Да что начинается? — я не выдержал и спросил в полный голос. Родька свирепо шикнул и приложил палец к губам.

— Тихо, е-мое! Память земли.

— Чего? — Я припомнил аналогичную фразу, произнесенную Саввой Ильичем. — В смысле?

— Вот видно, что не местный, — назидательным полушепотом проговорил Родька. — И Лужин не рассказал, а мог бы. Я за ними класса с четвертого наблюдаю, совсем по малолетке не решался ходить. Пацаны местные тоже. Каждое лето, в эти самые числа. Сюда, в поселок, они не поднимаются никогда. Боятся живых людей, что ли? Короче, что-то их отпугивает. А в полях — пожалуйста.

— Кто — они? — пытаясь сохранять внешнее спокойствие, спросил я.

Не хватало только, чтобы Родька оказался подвержен ювенальной шизофрении. Бывают ведь случаи…

— Т-шш! Глядите! Чуть левее распадка, внизу!

Слишком далеко, не разглядеть… Беспорядочные лазурные сполохи, безусловно, начали обретать некую форму. Человеческие фигурки? Нет же! Что-то смазанное, неразличимое, но очевидно и безусловно знакомое!

— Пошли? — Родька подтолкнул меня локтем. — Это не опасно. Глянем поближе? Мне одному стремно.

— Откуда знаешь, что не опасно?

— Когда батя в моем возрасте был, спускался туда, к ним. Рассказывать не любит, но что ходил — точно знаю. Бабушка до сих пор поругивается. Нельзя и точка — она православная, говорит, нельзя людям из мира видимого с миром невидимым пересекаться. Молитву-то помните? Эту, как ее?.. «Верую»?

— «.. Бога Отца Вседержителя, Творца неба и земли, всего видимого и невидимого», — сходу процитировал я. — Верно?

— Ну точно. Бабушка говорит, будто они оттуда. Не упокоились, а земля все помнит. Я не верю. Думаю, какая-то энергетика, вроде аномальной зоны. Так сходим? Нарочно сегодня спать не ложился.

— А… — заикнулся я. Осекся. — Впрочем…

Добиваться внятной информации от Родьки бессмысленно, говорит сбивчиво, видимо, сам понятия не имеет, что за огоньки блуждают под холмом. Однако свято убежден, что опасности никакой. Больше того, судя по обмолвкам старого фельдшера и Оксаны Федоровны, нечто непонятное возле Черкасского и впрямь происходит, однако распространяться об этом не принято. Местечковая тайна, не интересная никому, кроме самих обитателей этого района да пытливой молодежи наподобие Родьки.

Чем я рискую? Встречей с живым Годзиллой? Не смешно.

Спать решительно не хочется. Отчего бы не прогуляться?

— Пошли, — кивнул я. — Какие-то особые правила поведения существуют?

— Ну… — Родион призадумался. — Главное, совсем близко не подходить. А так смотри сколько хочешь. Кстати, вспомнил! Фонарики нельзя, перегорают. И телефон оставьте, сломается. Я ж говорю — энергетика.

— Фантастики обчитался, — усмехнулся я. — Показывай дорогу. Ноги не переломаем, с холма спускаясь?

— Я тут каждую тропинку знаю, — обиженно сказал Родька. — С закрытыми глазами пройду.

Выбрались на темную улицу через калитку. В соседних домах ни огонька. Самая окраина Черкасского, дальше — поля под звездным небом.

Мне опять почудился резкий запах озона.

* * *

В мистику я никогда всерьез не верил, к экстрасенсам относился скептически, над уфологами посмеивался, к магам и гадалкам не ходил. Советское материалистическое воспитание не позволяло. Что, впрочем, не отменяет явлений, которые современная наука объяснить пока не в состоянии — от темной материи и тетранейтронов до происхождения Тунгусского метеорита или Стоунхенджа. В конце концов, ученые мужи доселе таскают друг дружку за бороды, пытаясь выяснить, каким образом примитивные углеродные соединения в итоге эволюционировали аж в самого Homo sapiens.

…Оказавшись у подошвы холма, два представителя высшей ступени эволюции были озадачены не меньше всех палеогенетиков планеты, вместе взятых. Родька полушепотом объяснил, что мы спустились по южной стороне, в четверти часа ходьбы по правую руку автобусная остановка и поворот, ведущий к трассе на Москву, слева можно различить единичные огоньки небольшого села Коровино, а прямо впереди — многие километры равнины с редкими и малонаселенными деревнями.

География окрестностей Черкасского в настоящий момент интересовала меня в последнюю очередь. Как выяснилось, бледно-лазурные вспышки лишь издали выглядели хаотическим мельканием. Вблизи картина резко изменилась, да так, что я дар речи потерял.

— Стоим, — Родион замер и схватил меня за рукав футболки. — Вон они!

Так.

Я зажмурился, помотал головой и протер глаза. Нет, это не галлюцинация — никогда не слышал, чтобы одинаковые видения одновременно посещали двух разных людей. Родька, безусловно, наблюдал ровно то же самое.

— «Пантера», — шептал он. — Странно, прошлым и позапрошлым годом танки и самоходки появлялись в другой стороне, чуть подальше, где линия тополей…

— Что за хрень? — с трудом выдавил я. — Откуда оно здесь?

На первый взгляд это напоминало исключительно качественную 3D-графику — будто неяркий луч прожектора с голубоватым светофильтром выхватывает из кромешной тьмы узнаваемый объемный силуэт. Любой, кто хоть чуточку интересовался историей Второй мировой войны, моментом опознает в здоровенной гусеничной машине Panzer-V «Panther» — очень характерные «шахматная» ходовая и обводы корпуса. Танк непривычно высокий, почти три метра, никакого сравнения с приземистыми советскими Т-34.

Но… Что здесь и сейчас делает «Пантера» в полной комплектации? С обвесом по бортам, тросами, запасными траками на креплениях у кормы — общий вид такой, будто танк вчера сошел с конвейера?!

Изображение выглядело абсолютно статичным, ни единого движения. Голограмма. Хорошо заметно, как проскакивает едва заметная рябь — помехи?

Ясно. Чья-то не самая остроумная шутка, тем не менее выполненная на неплохом техническом уровне. Проекторы. Плюс радиохулиганство в эфире для создания «эффекта присутствия».

На эту тему я прямо и высказался: «Родион, ты вроде взрослый парень, а веришь незнамо во что!»

Меня будто подслушали — картинка дернулась, поморгала и исчезла. Снова стало темно как в горбу, только звезды над головой.

…И тут сотовый в правом кармане джинсов начал стремительно нагреваться. Едва успел выхватить, обжигая пальцы. Отбросил в сторону.

Аппарат полыхнул розовым пламенем и взорвался — не как граната, разумеется, но весьма ощутимо, с громким хлопком: серьезная травма мне была бы обеспечена.

— Я предупреждал, — начал было Родька, но необъяснимое происшествие с мобильником привело к цепи стремительно развивающихся событий. Настоящая детонация!

Появились звуки и запахи, мимолетные, приглушенные, однако вполне различимые. Посветлело — это уже была не глубокая ночь, а подобие предутренних сумерек. Солнца не видно, звезды начали исчезать, небеса затянула насыщенная синева — так небо выглядит из иллюминатора самолета, идущего на эшелоне на высоте не меньше десяти километров.

Очень странные ощущения. Ты не там, но уже и не здесь. Некая Граница.

Граница между чем и чем?

— Мамочки, — выдохнул Родька. Не испуганно, скорее потрясенно. Ввернул такое выраженьице, что я слегка покраснел — в моей ранней юности при товарище Брежневе подобные лексические формы четырнадцатилетним подросткам с пионерскими галстуками и знать-то было не положено, не то что произносить вслух при взрослых без малейшей ошибки. — Точно как отец говорил! Прорыв!

— Прорыв? — испуганно вякнул я. — Куда?

— Наверное все-таки не «куда», а «через что», — в отличие от меня, Родион выглядел спокойно-сосредоточенно. — Слушайте, я в физмат-школе учусь, две областные олимпиады выиграл, но ведь об этом никому не расскажешь! Засмеют! Или по врачам затаскают! А ведь это существует! Если не на материальном уровне, то хотя бы на энергетическом!..

«Это» выглядело следующим образом: пейзаж в колеблющемся сумеречном свете изменился разительно — аккуратные домики на гребне холма исчезли, заместившись черными дымящимися остовами и столбами закопченных печных труб. Склон изрыт какими-то канавами, хотя нет — батюшки святы, это ж окопы! Совсем рядом, метрах в пяти, блиндаж с бревенчатым накатом. Люди в советской военной форме, офицер с мягкими погонами, рядовой состав почему-то с архаичными петлицами. Силуэты полупрозрачны, настоящие призраки…

— Мы их видим, они нас замечать вроде не должны, — скороговоркой произнес Родька. — Так было всегда. Глядите…

Парень осторожно шагнул к окопу. Я чуть не вскрикнул «Свалишься!», но Родион неким волшебным образом завис прямо над головой бойца в каске и с противотанковым ружьем. Будто на стекле, укрывающем окоп, стоит! Выглядит дико.

— Твердая земля. — Мой проводник присел на корточки и похлопал ладонью по «стеклу». Вокруг пальцев взвились вихорьки пыли. — Это все иллюзия. Вроде объемной проекции, как вы недавно говорили! Подойдите, не бойтесь!

Я непроизвольно зажмурился, делая шаг вперед — разум утверждал, что я непременно навернусь в окоп. Ничего подобного, под ногами иссушенная летним солнцем почва, таковы объективные ощущения. Субъективные говорят прямо об ином — я воспарил над траншеей, словно раннехристианский святой, демонстрирующий чудеса усомнившейся пастве.

— Оказаться внутри 3D-фильма, это, по-моему, чересчур, — с трудом проговорил я. — Да еще настолько масштабного!

— Нет никакого фильма, — со взрослой серьезностью ответил Родион. — И никакого 3D. Если на то пошло — 4D, откуда запахи? Гарью воняет… Так всегда случается при большом Прорыве.

Требовать разъяснений относительно термина «Прорыв», которым оперировал Родька, я не решился — просто наблюдаемое явление так называется, и точка! Кто первым придумал данное определение, сейчас не важно, но ситуацию оно отображает достаточно верно: совершенно необъяснимое, невероятное и невозможное Нечто прорвалось неведомо из каких далей сюда, к нам, в звездную июльскую ночь, смешавшись с привычной реальностью и создавая реальность третью — мир теней, выглядящих пугающе достоверно. Пугающе до дрожи в коленях.

— Уф, — Родька смахнул со лба капельки пота, — нет, ну здорово же! Давайте чуть повыше заберемся, к блиндажу?.. Поближе посмотрим.

Картинка оставалась статичной, неподвижной, но не лишенной динамики — стоп-кадр как он есть. Младший сержант с ППШ в руках, пригнувшись, пробирается по траншее; прямо передо мной висит винтовочная пуля, оставляющая за собой ясно различимый след раскаленного воздуха — ни дать ни взять «Матрица»! Виден близкий разрыв снаряда, вздыбленная земля, кажущееся жидким мутно-оранжевое пламя, осколки — если окружающее нас Нечто «оживет», меня и Родьку гарантированно накроет!

— Они не настоящие, — констатировал Родион, подойдя к застывшему в немом крике лейтенанту с перемазанным копотью лицом. Рукав гимнастерки порван, левая ладонь перевязана грязной тряпкой с пятном темно-багровой крови. Желтая нашивка за ранение на груди. — Бесплотные. Сами проверьте!..

Мальчишка осторожно провел рукой над плечом фантома, пальцы погрузились в буро-зеленую ткань гимнастерки. Я из детского любопытства провел аналогичный эксперимент — кожу кольнуло. Вроде бы статическое электричество? К едва ощутимому запаху пороховых газов и гари вновь добавился привкус озона.

— Постой. — Меня внезапно посетила вполне логичная мысль, от которой по хребту мурашки забегали. — Слушай-ка, будущий великий физик, объясни мне, неразумному, почему мы чувствуем запахи? То есть обонятельные рецепторы реагируют на вполне реальные летучие ароматические вещества? Вдобавок, прислушайся — звук усиливается!

Родька озадачился не меньше моего. Застыл, наклонив голову. Доселе иллюзия сопровождалась тихим гудением, будто неподалеку работал трансформатор. Слышались отдельные хлопки, создававшие фоновый шум — если верить зрению, вокруг нас разворачивалось колоссальное по своим масштабам сражение, вне всяких сомнений относящееся к Курской битве летом 1943 года (вот почему у бойцов петлицы — не успели заменить форму на новую!), следовательно, грохот должен стоять неимоверный!

— Звук плюс запах, — упавшим голосом произнес Родька. — Холера! Как говорит наш препод, это же категории материальные…

— Радиоволны, — дополнил я, вспомнив загадочные сообщения на немецком языке, зафиксированные вечером. — Вдобавок, что именно могло вызвать взрыв батареи моего телефона? Соображаешь? Они не настолько бесплотны, как тебе представляется!

Я перевел взгляд на лейтенанта с перевязанной ладонью и шепотом выругался. Две минуты назад он стоял вполоборота ко мне, а теперь пригнулся, явно пытаясь залечь — взрыв близко. Отлично различимые крупные металлические осколки и пузырь воздушной волны приблизились к нам на расстояние метров трех с половиной против недавних шести или семи…

— Нет, это бред и небывальщина, — замотал головой Родион. — Читали про психосоматику?

— Ну?

— Мы видим определенное изображение, так? Незнамо как и почему появившееся, но это не важно! И подсознательно додумываем прочие подробности! Запах нам только чудится! Работа воображения, ясно?

— Ни хрена не ясно, — грубо ответил я.

— Путешествия во времени невозможны! — почти жалобно сказал Родька. — Особенно оттуда к нам, сюда! Для них будущего не существует!

— А кто тебе сказал, что не произошло обратное?

— Все равно невозможно!

— Ладно, уболтал. Но я все равно предпочел бы убраться подальше отсюда!

Осколки, подгоняемые огненным вихрем, теперь висели в трех шагах от нас. Лейтенант успел упасть на песок, раненая рука под грудью, другой накрыл голову. С трудом пересилив чувство спонтанно нарастающего ужаса, я двинулся навстречу ударной волне, осторожно вытянул руку, касаясь перекрученного энергией взрыва обломка металла и клуба пламени, смешанного с дымом.

Ничего. Ни холода, ни жара, пальцы прошли сквозь раскаленную железку, по моим оценкам, смещающуюся в пространстве со скоростью примерно пять сантиметров в секунду — очень скоро осколок без каких-либо последствий легко преодолел мою грудь и устремился дальше. Огонь тоже не причинил ни малейшего вреда, только вонь испарившейся взрывчатки усилилась…

— Чер-р-рт! — неожиданно басом взвыл Родька, выводя меня из состояния легкого ступора, настолько загипнотизировала картина бушующего вокруг безмолвного урагана огня и стали. Мальчишка рухнул на колени, опершись левой рукой на землю, его шумно вырвало.

Меня тоже замутило — «мой» осколок (очень уж характерная форма, напоминающая небольшой бумеранг!) попал в давешнего лейтенанта, чуть выше поясницы справа. Никогда бы не подумал, что металл способен сотворить с человеком такое — брюшную полость разнесло в клочья и оторвало правую ногу в бедренном сочленении. Зрелище, от которого и опытному патологоанатому стало бы не по себе…

— Поднимайся, — я схватил Родьку за плечо. Встряхнул. — Подъем! Пора сматываться! Мне это не нравится все больше и больше…

— Извините, — парень встряхнул головой и посмотрел на меня мутными, заслезившимися глазами. Утер рот рукавом. — Не выдержал… Они хоть и ненастоящие, но выглядят как живые…

— Давай, давай! Потом поговорим.

Двинулись в обход первой линии окопов. Мне явственно почудилось, что события начали радикально ускоряться — движения людей-призраков становились все более ясно различимы, взрыв очередного снаряда походил на распускающийся под утренним солнцем цветок. От слепяще-белой вспышки до момента, как пыль осела, прошло минут семь, не больше.

Поодаль пулеметный расчет поливал невидимого (пока невидимого?) противника из «Максима», я машинально насчитал три выстрела за пять или около того секунд — значит, течение субъективного времени «у них» замедлено раз в десять… Ну дела, кровь стынет в жилах!

Свет стал ярче, так обычно бывает перед самым восходом солнца ясным утром, когда восточная часть неба уже окрашена в золотые и алые тона, а на западе гаснут последние звезды. Мы с Родькой наблюдаем за невероятным спектаклем не больше сорока минут, значит, в объективном, «нашем» времени сейчас не больше двух пополуночи, самая темная фаза ночи.

Надо немедленно возвращаться. Родион утверждает, будто они никогда не поднимаются на вершину холма. Хотелось бы этому верить.

Главное сейчас — покинуть зону Прорыва. Ну не может быть, чтобы колоссальная иллюзия накрыла весь Яковлевский район и тем более Белгородскую область! Если бы явление отмечалось раньше и имело подобные масштабы, вой в СМИ, от центральных телеканалов до желтых изданий, стоял бы неимоверный. Следовательно, Прорывы локальны и о них известно только аборигенам, которые по объяснимым причинам предпочитают помалкивать…

— Пятое июля сорок третьего года, — монотонно говорил Родька. — Тогда тут такое творилось — жуть, я читал. Штурм Черкасского немцами, три танковых дивизии и одна бригада, две пехотных дивизии, артиллерия… Каждый год, каждый год все возвращается! Продолжается два-три дня, потом снова затишье до следующего лета. В полях до сих пор кости находят…

— Почему никто об этом не знает?

— Вы про кости? А-а, о Прорывах? Не докажешь. На обычных фотоаппаратах пленка засвечивается, цифровые ломаются, на видео тоже заснять невозможно. Бабка говорила, будто приезжали в девяностых какие-то уфологи из Ставрополя, двоих потом в дурку увезли. Что именно их настолько напугало — понятия не имею. Один сгинул бесследно, остальные умотали сверкая пятками и до сих пор помалкивают в тряпочку, в Интернете ни единого упоминания, нарочно искал…

— Как — сгинул? — я запнулся.

— Да вот так. Милиция дело вроде прикрыла, участковый и следователи из района все-таки из местных, соображают, что к чему.

— То есть Прорывы не настолько безопасны, как ты мне втирал?

— Не знаю! Все могло случиться! Там к западу заболоченный овраг, случайно свалишься, утонешь — никто не найдет! Никогда. Из деревенских они к себе никого не утаскивали, я бы обязательно слышал разговоры… Прорывы тоже разные бывают, когда сильнее, когда слабее — прошлым годом только огоньки ползали да радио перестало работать, еще наши самоходки у северного склона появлялись. А в этот раз — настолько ярко и реально, что жуть берет. Ох, зря я вас втянул, не надо было…

— Забудь, — отмахнулся я. — Переживу. Та-ак, а это что еще за чудеса?

«Пантера», которую мы наблюдали меньше часа назад, материализовалась в полусотне шагов впереди и правее — только что танка не было, и вот корпус с желто-зеленым камуфляжем начал появляться из пустоты: сначала часть правой надгусеничной полки и ведущее колесо с вымазанными коричневатой глиной траками, потом борт башни, ствол… Отчетливое впечатление, что машина медленно проходит через некий невидимый барьер, червоточину между реальностями. Послышалось тихое урчание двигателя.

Танк на малой скорости прополз вперед несколько метров. Остановился, слегка дернувшись вперед-назад. На передней бронеплите мелькнула яркая белая вспышка, кажется, попадание или из ПТР, или из легкой противотанковой пушки, не способной пробить мощную броню — вроде бы на второй линии обороны я видел замаскированную «сорокапятку» М-42, совершенно не подходящую для борьбы с подобными целями, в лоб такая пушка «Пантеру» не возьмет…

Башня начала поворачиваться, ствол чуть опустился.

— Она на нас смотрит, — заворожено проговорил Родька. — Прямо на нас!

Точно. «Пантера» решительно не обращала внимания на протянувшиеся в отдалении траншеи с противотанковыми заграждениями и гнезда орудий. Ствол с двухкамерным дульным тормозом был направлен точно в нашу сторону. Я сместился на три шага правее, потянув за собой Родиона. Танк довернул башню на несколько градусов ровно в этом же направлении.

— Она не должна нас видеть, — прошептал я, на мгновение задумавшись о том, что говорю о танке, словно о живом существе, хотя там, под прикрытием броневых плит, должен находиться экипаж. — Не должна! Мы в их мире не существуем! Максимум, что она способна рассмотреть — двух призраков в необычной одежде!.. Не бойся!

— Я и н-не боюсь, — заикнувшись, сказал Родька. Клацнул зубами. Бодрится, это хорошо. Значит, не запаникует. — Что теперь делать?

— Делать вид, будто мы здесь непринужденно прогуливаемся, — огрызнулся я. — Диснейленд, милитари стайл. Откуда я знаю?!

Танк развернулся на одной гусенице. Если прежде «Пантера» стояла «в три четверти», ромбиком, то теперь оказалась обращена к нам «мордой». Соответственно повернулась и башня — черный провал ствола бесстрастно разглядывал двоих гостей из чужой реальности.

— По-моему, лучшая оборона — это нападение, — от испуга меня пробило на гениальные мысли и не менее гениальные решения. — Тебе не кажется, что она нас тоже боится?..

— Чего? — Родька аж отпрянул, покосившись на меня, словно на умалишенного. — Чего-чего?

— Оглянись, — посоветовал я. — Опять статика, все замерло. Живы только мы. И она.

Я не ошибался. Яркое представление, кажется, заканчивалось. Свечение на небе начало угасать, по земле вновь забегали голубые светлячки, запах грозы усилился многократно. Я физически чувствовал, как дрожит и вибрирует невидимый кокон, окруживший подножие Черкасского холма — струны, связывающие «там» и «здесь», были готовы лопнуть; неизвестная человеку сила, вызвавшая сопряжение двух планов бытия, истаивала.

— Брось, ничего серьезного! Будет она тратить снаряд на привидений, фантомов?

Хотелось бы верить самому себе. Однако получается плохо.

Шаг вперед. Второй. Третий. Я оглянулся — Родька, сжав губы в узкую упрямую полоску, не отставал. Из мальчишки выйдет толк — если я решился на «психическую атаку» неосознанно, повинуясь инстинкту и иррациональным чувствам, то Родион точно знает, что делает: во-первых, безоговорочно доверился человеку куда более взрослому, во-вторых, заткнул вполне обоснованный и естественный страх поглубже, по старинному принципу «делай что должен, и будь что будет!».

А вот что именно будет, никто из нас не представлял. У меня складывалось ощущение, что иссякающее, агонизирующее Нечто, вполне возможно, обладающее неким разумом и сознанием, в настоящий момент способно удержать в единой реальности только нас двоих и желто-зеленого бронированного гиганта.

Краем глаза я видел исчезающие в накатывающей волной ночной тьме оборонительные линии на склонах, на место былых пепелищ возвращаются подсвеченные восходящей луной домики. Растворяются в ароматах сена и полевых трав совершенно неуместные в XXI веке тяжелые запахи войны, неприятное «трансформаторное» гудение утихает.

«Пантера» рыкнула двигателем и подалась назад — звук четкий, живой. Несет бензиновым выхлопом. Скверно, это уже никакой не фантом, танк более чем реален. Но как, как такое возможно? Как Нечто это делает?..

Мы втроем — я, Родька и «Пантера» — остались в постепенно сужающемся пятне неизвестно откуда изливающегося золотистого света, за пределами которого простерлась объективная реальность с сотовыми телефонами, Интернетом, экономическими кризисами, необычайно впитывающими прокладками и прочими достижениями постиндустриальной цивилизации.

Для нас же Вселенная ограничилась окружностью диаметром не больше тридцати метров. Подозреваю, что если появится желание сбежать, из круга нас не выпустят — Нечто сосредоточило остатки своей мощи на этом пятачке, яростно сопротивляясь наступлению мира видимого. Желает увидеть финал спектакля?

Волосы встали дыбом, по футболке и предплечьям проскальзывали искорки, кожу неприятно покалывало — истечение энергии просто невероятное! Земля под ногами подрагивала.

«Пантера» повела вороненым стволом курсового пулемета — движение явно угрожающее. Не приближайтесь! Отстаньте от меня! Вы чужаки!

Значит, все-таки боится…

— И что ты нам сделаешь? — вслух сказал я, изумляясь собственной наглости. Господи, какой сюрреализм, разговаривать с танком, будто с живым разумным существом! Настоящее помешательство. — Не-е, зверюга, твое время прошло без возврата. Твой корпус давно переплавлен, твои снаряды разорвались, твой экипаж мертв! Ты не существуешь! Твой мир сгинул и никогда не вернется!

— Да тихо вы, чего орете? — негромко сказал Родька. Пересилив себя, подошел к лобовой бронеплите, постучал по металлу согнутым пальцем. — Слушайте, она… Она твердая! Ничего себе, «не существуешь»!

Я коснулся ладонью брони и отдернул руку, словно обжегшись. Корпус машины излучал тепло, будто «Пантера» много часов находилась под ярким солнцем. Вибрация — двигатель работает на малых оборотах. Пахнет нагретым металлом, машинным маслом и порохом, значит, несколько выстрелов танк произвести успел. Там.

— Давай отойдем, — подтолкнул я Родиона. — Кажется, опасности она не представляет.

Дальнейшее выглядело сверхскоростной съемкой из какой-нибудь познавательной телепрограммы, повествующей об огнестрельном оружии. Ожил курсовой пулемет — вокруг пламегасителя появился оранжевый ореол и едва заметные синеватые струйки газов, я различил вращающуюся вокруг своей оси пулю, за ней еще одну, и еще… Казалось, можно подойти и взять пули пальцами, настолько медленно они появлялись из жерла MG-34.

Куда хуже было другое — ни я, ни Родька теперь тоже не могли шевельнуться. Точнее, вполне могли, но любое движение продолжалось бы долгие часы, а то и сутки. Нечто синхронизировало время, в котором обитала «Пантера», и где находились мы, позволяя вдоволь насладиться приближающейся к тебе свинцовой смертью.

Уйти из-под удара града пуль мы не могли. Оставалось лишь наблюдать за их приближением — два с лишним метра отделявшие нас от танка раскаленные конусы преодолевали примерно за минуту в «синхронизированном» времени. Я успел сместиться примерно на два миллиметра, не больше. Родион лишь попытался вздернуть брови в молчаливом изумлении — как так вдруг?.. Почему?

Энергетический «пузырь» лопнул, не выдержав напряжения — световой радиус начал схлопываться, спасительная темнота пожрала выхлопные трубы на корме «Пантеры», заднюю часть корпуса, вобрала в себя башню. Танк будто стирали из мира видимого огромным ластиком.

Я ощутил боль в груди, как иголкой кольнули. Успел подумать: «Вот и все. Не успели…»

— Эй, — в чувство привел меня Родька, не постеснявшийся отвесить чувствительную затрещину. — Все кончилось! Кончилось!.. Мать!..

Я задрал футболку. Пятое межреберье слева, рядом с грудиной. Крошечная темная точка с расползающимся красноватым ореолом, прекрасно различимым в свете звезд и луны. Пуля успела коснуться меня самым острием конуса и слегка обжечь, прежде чем исчезнуть в никуда.

Показалось, или над полем разнесся чей-то снисходительно-ехидный смешок?

— Что же ты такое-то, а? — сказал я в темноту, неизвестно к кому обращаясь. — И какого черта тебе от нас было нужно?

— Пойдем домой? — с неожиданно детскими интонациями произнес Родион и вдруг всхлипнул. Еле сдерживается, пытаясь не расплакаться как девчонка. — Хватит, насмотрелись… Чтоб я еще раз сунулся… Ох, зараза!

Парнишка шарахнулся за мою спину. Совсем рядом, в нескольких шагах от нас, были видны отпечатки широких траков, примявших траву и оставивших глубокие борозды в сухой почве.

* * *

— Нагулялись?

Оксана Федоровна сидела на лавочке у крыльца. Дымила папиросой, вроде бы «Беломор».

Сейчас меня выставят из дома взашей и будут абсолютно правы. Впрочем, после событий последних полутора часов это будет выглядеть вполне оправданно. Да кто ведь мог предположить?..

— Лет двадцать не курила, — продолжила Родькина бабка ничего не выражающим отрешенным тоном. — Держу запас табака для Георгия — сосед, мужчина работящий и с пониманием относительно пожилой вдовы, не способной и гвоздь забить… Распечатала, не удержалась. Сильно на этот раз… Светило?

— Сильно, — подтвердил Родион, как и я, приготовившийся получить изрядный нагоняй. — Ни разу такого не видел. Наверное, и никто не видел, даже батя.

— Тебе наука будет, — кивнула Федоровна. Взглянула на меня. — Но вы-то, мужчина солидный, сороковник скоро отпразднуете, а туда же.

— Я не знал.

— Это и извиняет, — Федоровна глубоко затянулась, выпустила облачко серебристого дыма. — Первый раз они появились лет через десять после… Ну да, где-то в пятьдесят третьем или пятьдесят четвертом, точнее не скажу. Времена сами знаете какие были, строгие, не то что теперь — за распространение слухов и мистических настроений мигом отправят куда следует и будут, кстати, правы. Поскольку знать об этом не надо. Потерпеть раз в год, не обращать внимания — сколько угодно. Но не вникать. Не искать ответов. Потому что это — чужое. Не людское.

— Не людское? — насторожился я. — А чье же?

— Священников раньше звали, землю окроплять, — не обращая внимания на мои вопросы, продолжала Федоровна. — Один батюшка мудрый попался, посоветовал: не надо тревожить, не надо будить, само быльем порастет. Не сейчас, конечно, не через десять лет и не через сто — слишком много крови и ужаса тут было, через край. Но однажды, рано или поздно, оно уснет. Навеки.

— Оно, — повторил я. — Кто?

— Батюшка верно сказал: «персонификация». Когда в одном месте происходит слишком много самого лютого зла, оно никуда не исчезает. Хочет затянуть к себе других. Вы едва не попались. Другие, — давно, еще в шестидесятых, — уходили и не возвращались. Федьку Крылова, тракториста, нашли в одной траншее с погибшими тогда. Он исчез в шестьдесят первом, ров случайно раскопали в шестьдесят втором. Солдат похоронили на военном кладбище в Томаровке, Федьку у нас на погосте. Да только тело пролежало в земле не год, а все двадцать — участковый опознал случайно, по комбинезону, ремню и вставным зубам. Поняли теперь?

— Господи… — я вздрогнул. — Это ведь…

— Память земли, — отрезала Федоровна. — Так назвали, и не нам что-то менять. Давайте-ка спать, ночь за середину перевалила.

* * *

Около девяти я выехал из Черкасского — за утренним чаем о произошедшем не упоминал никто, ни Родион, ни Оксана Федоровна. Будто ничего не случилось.

«Тахо» спустился к подошве холма. Я остановил машину, вынул из бардачка фотоаппарат, сориентировался и пошел туда, где несколько часов назад видел «Пантеру» в желто-зеленом камуфляже.

Следы траков никуда не исчезли, даже стали отчетливее благодаря выпавшей росе. Однако матрица цифрового «Canon» запечатлела только клевер, пастушью сумку и колоски выродившейся пшеницы.

Под подошвой скрипнуло. Я нагнулся, подняв новехонькую пулеметную пулю, самый наконечник которой — полмиллиметра! — оказался словно бы срезан. Поразмыслил, прикинул, зашвырнул нехороший артефакт в заросли ракитника.

Побрел обратно к машине. Чувство, что за мною кто-то наблюдает, не оставляло до последнего. Взгляд холодный, безразличный и в то же время очень внимательный.

Час двадцать минут спустя я миновал пост ГИБДД на окраине Белгорода.

Дмитрий Володихин

ДЕСАНТНО-ШТУРМОВОЙ БЛЮЗ

2128 год. Европа, спутник Юпитера.

364-й день условного года, 202-й день солнечного года, 11-й день юпитерианского года.

Танк в условиях Внеземелья — это длинный список проблем, не решаемых даже в теории, но, тем не менее, счастливо решенных сумасшедшими фанатиками-конструкторами. Например, танк на Плутоне — нечто в принципе невозможное. Следовательно, лет через двадцать его точно построят. Танк на Марсе отличается от земного собрата совсем чуть-чуть: процентов на двести. Танк на Европе представляет собой золотую середину между марсианской и плутонианской версиями. То есть он должен передвигаться по сплошному льду при температуре минус 100 градусов по Цельсию, стрелять, не отлетая при каждом выстреле на километр вперед или на два назад, не уноситься в результате близкослучившегося взрыва от поверхности со скоростью, обеспечивающей его превращение в самостоятельное небесное тело. И это при силе тяжести, уступающей лунной…

Можно, конечно, подумать о летающем танке (его здесь называют «амфибией»). Но на Европе нет собственной атмосферы, поэтому все, хотя бы отдаленно напоминающее самолет или вертолет, отпадает по определению. На антигравы у правительства просто нет денег. Остается нечто летающее столь быстро, что способность долго и целенаправленно поддерживать огнем пехоту у него начисто атрофирована.

Значит, придется строить танк…

И это будет танк, способный устрашить причудливым внешним видом даже собственный экипаж.

В гвардейской десантно-штурмовой бригаде полковника Шматова по штатному расписанию числилось 120 именно таких танков. И еще 300 единиц легкой бронетехники, 16 экспериментальных амфибий и 2288 человек личного состава. Бригада десятый час пребывала в состоянии полной боевой готовности. Над ее расположением в черном небе холодно сияло чудовищное пятнистое «солнышко» — Юпитер.

…На борту флагманского крейсера «Память Синопа» два консула Русской Европы решали уравнение с одной неизвестной величиной: объемом грядущих неприятностей. И как ни крутили, объем этот, то увеличиваясь, то уменьшаясь, все время выходил за рамки приемлемого.

Военный консул, адмирал Глеб Алексеев, настаивал на радикальном решении проблемы. Мол, драки однозначно не миновать. Второй, гражданский консул, премьер Владислав Мартыгин, пытался найти дипломатическое решение, но тщетно. Заранее обреченная игра: какую фигуру ни тронь, ход приведет лишь к ухудшению позиции.

— …Слава, одной моей десантно-штурмовой бригады хватит, чтобы за один час — слышишь ты, за один час! — раскатать этот проклятый Центр до состояния ровного блина со сквозными отверстиями. Когда они начнут усиливаться, все станет намного сложнее.

— Час, говоришь ты?

— Это максимум. Вероятнее всего, достаточно сорока пяти минут.

— Вот пройдет этот час, Глеб, мы порадуемся вволю, а потом нас атакует весь флот Аравийской лиги. Что мы против них? Я понимаю, у тебя отчаянные ребята, и мы продержимся несколько недель… или даже месяцев. А потом? Глеб, ты же знаешь, у нас Рея и Европа, семьдесят четыре миллиона жителей на обоих планетоидах. Смех один. А у них — миллиард с копейками. Нас раздавят, Глеб.

— Патрон заступится.

— Допустим, Российская империя решится защищать нас всерьез. Только допустим, Глеб. Чисто теоретически. Потому что там могут решить, как им заблагорассудится. Конечно, Русская консульская республика — их детище. Но и марионетка.

— Ну-ну.

— Да, Глеб, как бы там ни было, а сейчас мы во всем зависим от патрона. Такой марионеткой, здраво рассуждая, в крайнем случае, можно и пожертвовать.

— Теоретик ты превосходный, Слава. Но я тебе как военный человек скажу, безо всяких тонкостей твоей этой космополитики: Россия — слишком сильный зверь, чтобы запросто отказаться от большого куска мяса вроде нас. Да и не бросят нас. Против всех правил не бросят. Они же наши…

— Не перебивай ты меня. Я что сказал? Допустим, не бросят… Лига, конечно, подожмет хвост и попросит помощи у своего патрона — Женевской федерации. А это уже не зверь. Это чудовище. Истинный Левиафан.

— За нас встанут Латинский союз и Поднебесная… А китайцы женевцам парку-то уже поддавали… Вчетвером сдюжим, Слава. Должны сдюжить.

Второй консул только руками развел. Никто не хочет воевать, но все к этому готовы. Полшага до бойни в масштабах всего Внеземелья, и жить хочется, как никогда. А тут третьестепенный для уровня Солнечной системы политик с восторгом излагает другому третьестепенному политику лучший способ, как запалить фитиль. Господи, до чего ж хорошо, что в Русской консульской республике военная и гражданская власти равны. Радикальные парни когда-то добивались другого. Мол, мы — горячая точка по определению…

— Глеб, ты точно хочешь положить столько народа?

— До этого дело не дойдет. Вот попугать кое-кого стоит. Есть у нас достоинство или мы шавки с поджатыми хвостами?

— Дойдет — не дойдет… Ромашку, что ли, пытаешь? Если дойдет, тут через год будет ТНЖ в лучшем виде.

— Чего? Объясни толком.

— ТНЖ. Территория, непригодная для жизни. Уже бывало такое. У китайцев на Титане. И у женевцев на Палладе. Вспоминаешь? А повторить — хочется?

— Ты не на предвыборном оральнике. Уймись. Что ты сам-то можешь предложить со своей космополитикой?

А предложить Мартыгин ничего не мог. Женевцы честь по чести провели в Международной организации фундаментальных исследований решение строить на Европе Центр юпитерологии. Разумеется, международный. Как удачно! Его как раз можно поставить на территории нейтрального государства… Во всяком случае, формально нейтрального. Ведь Русская консульская республика не принадлежит к числу великих держав. А куратором Центра почему бы не назначить другое нейтральное государство? Во всяком случае, формально нейтральное. Ведь Аравийская лига тоже не тянет на великую державу, прошли, как говорится, те времена… Патрон, конечно, сопротивлялся как мог. Но в МОФИ у женевцев большинство. Тут ничего не поделаешь.

Первый закон космополитики… нет, пожалуй, не первый, а нулевой, главнейший, прежде всех прочих: главная ценность во Вселенной — ТПЖ, территория, пригодная для жизни. Потому что демография вот уже целое столетие играет роль царицы наук, а космополитика при ней в роли доверенной служанки. И ослушаться обеих нельзя, дороже встанет… У ТПЖ масса градаций. Тут освоение требует одних затрат, там — других, а во-он там никакие затраты не помогут, и территорию можно освоить лишь чисто теоретически. Такое тоже бывает. Есть разнообразные нюансы. Как выяснилось, «подогреть» планетоид гораздо дешевле, чем «охладить». С силой тяжести, превышающей земную, способны бороться лишь очень богатые инвесторы, зато со слабой гравитацией не справится только нищий. Осваивать очень маленькое небесное тело — бросать деньги на ветер. Та же Леда или голые камушки Пояса Астероидов не нужны никому… Урезать собственное население с помощью небольшой войны, встанет, конечно, в копеечку, но не дороже получится, нет, не дороже. Рейс к Урану или к какому-нибудь, прости господи, Плутону и обратно существует как реальность только для тех, кто готов сорить средствами направо и налево. Разумные люди ограничивают свою активность максимум орбитой Сатурна…

Так вот, по всем космополитическим прикидкам, лучшей, «удобной» землицы во всей Солнечной системе, если не считать родную планету человечества, совсем немного. Луна. Марс. Спутники Юпитера. Все занято! И на эту райскую территорию с вожделением поглядывают многие. Женевцы могут себе позволить некоторую неспешность. У них демографические законы людоедские: весь сверхлицензионный приплод с рождения лишается надежды на гражданство. В государственной системе его нельзя ни лечить, ни учить, ни страховать, ни давать ему работу. Идентификационную карточку — и ту запрещено оформлять. А в частном секторе таких не обманывает только ленивый, потому что договор со «сверхприплодником» не признает действительным ни один суд… У Аравийской лиги положение хуже, гораздо хуже. Ребята смеют жить, как в XX веке, и скоро будут ходить по головам друг друга. Вот и суетятся.

— Глеб, а что у них там… на территории Центра… из военной амуниции?

— Пока — мелочь. Сто сорок единиц земной бронетехники. Слабо приспособленной, так сказать. Ракеты класса «поверхность — поверхность». Старье. Десяток шпионских спутников. И «экспериментальный полигон». Мои докладывают: полигон этот похож на взлетно-посадочный терминал для больших десантных платформ как, например, ты на свою голограмму.

— Чьи права-то мы не соблюдем?

— Не так грубо, Слава. Из российского Генштаба сообщают следующее. По данным разведки, будет теракт. Если одного теракта не хватит, то их организуют пять, двадцать пять, сто, сколько понадобится. Статья «недружественное отношение местного населения к международному проекту»… В результате — зона отторжения радиусом триста пятьдесят километров.

— Ско-олько?

— Триста пятьдесят, Слава. Стандарт. Уже отрабатывалось.

— И там, конечно, в один день возникнут поселения рабочих, строителей разнообразных…

— Правильно понимаешь. А к рабочим приедут жены, семьи. Почему жить рабочим без семей? Проект-то ведь долгоиграющий. Аж на девяносто девять лет. За такой срок и с таким плацдармом грех не прибрать к рукам весь планетоид. Думай, Слава. Неделя смертельного риска или век позора и самоограбления.

— Ты не на предвыборном оральнике.

— В общем, думай. Войска в полной боевой готовности. Они там, на Земле, узнают о нашей работе, когда все уже будет кончено.

— То есть?

— То и есть, Слава. Сигнал от нас до Земли в ближайшие дни идет около двух часов. Расстояние между планетоидами увеличивается. Сам же знаешь. Так что мои ребята даже подмести за собой успеют. Жаль, что мы с тобой никак не сговоримся. У Лиги перед многими должки имеются. Ударит кто-нибудь другой и оставит моих парней, можно сказать, без работы…

— Другой, говоришь? Другой… Было бы в самый раз. Только вот никто… эхм. Глеб… а может, другой и отыщется.

— Ты про что?

— Сейчас объясню. А пока ответь мне: есть у тебя боевой офицер, чтоб проверен был в семи огнях и семи водах?

— Комбриг Шматов. Комдив Птахин. Комдив Терещенко.

— Шматов ведь кажется… из штурмовиков?

— Верно.

— Срочно вытаскивай его сюда. А парням своим дай приказ, пускай до времени рассупонятся. Объявляем перерыв.

— Перерыв или отбой, Слава?

— Перерыв. Это я тебе обещаю.

…У полковника Шматова попервости очи собрались в кучку.

— Это что же, Глеб Германович, к предательству подговариваете? И вы туда же, Владислав Александрович?

Однако через полчаса комбриг уже со вкусом обсуждал детали предстоящей операции.

— Как назовем мероприятие, господа консулы?

Премьер задумался.

— Знаете, полковник, есть один старинный полонез, навеянный щемящей тоской от прощания с родиной… Так, может быть, назовем все это «Полонезом»?

— Иезуит ты, Слава. Нам требуется нечто простое, тихое и умиротворяющее. Пусть будет «Блюз», полковник.

Трое мужчин сдержанно заулыбались.

Шматов вернулся в бригаду. Ему предстояло крепко побеседовать с офицерами. Адмирал сообщил в Центр о плановых учениях в двух шагах от разделительной полосы. А премьер запросил «добро» у Москвы.

Десантно-штурмовая бригада заняла позиции в непосредственной близости от Центра. Шматов обратился к начальнику штаба:

— Господин майор, установите-ка мне связь со всем личным составом. Хочу сделать обращение.

— Мы готовы, господин полковник. Личный состав ждет.

Пребывание танка или уж тем более пехотинца в открытом поле ограничено крайне непродолжительным периодом времени. При минус 108 градусах (а именно столько и было снаружи) очень трудно обогревать машины и людей хотя бы сутки подряд. Да и металл начинает капризничать… Поэтому на Европе в военных людях ценили предельный лаконизм. Шматов не нарушил традиции.

Две с лишним тысячи штурмовиков, укрытых бортовой броней от вечерней прохлады по-европейски, услышали его голос:

— Боевые мои товарищи! Политика вседозволенности, проводимая нашим правительством, завела государство в… это самое. Назовем его словом «тупик». Нам нужно решительное и прямое действие. Объявляю землей свободы территорию на пятьдесят километров от моего танка во все стороны. Здесь я намерен основать суверенную Военно-Демократическую республику Новая Европа. С пожизненным, значит, монархом во главе. Каждому из вас, если он полный осел и не согласен стать свободным человеком, я разрешаю отвалить в течение пяти минут. Позже его пристрелят. Есть желающие?

Шматов честно выждал обещанные пять минут. Желающих не нашлось.

— Теперь мы проведем выборы пожизненного монарха. В ваши бортовые компьютеры введены, значит, бланки избирательных бюллетеней по числу членов экипажа каждой машины. В каждом бюллетене три графы. Это, если вам не ясно, столько у вас кандидатов. В первой графе я, полковник Шматов. Во второй мой начштаба, майор Михайлович. Третья пустая, это будет независимый кандидат. Вставьте туда, если кому неймется, кого хотите. Предвыборная агитация будет такая: голосуйте за меня. А сейчас майор Михайлович поагитирует.

Голос начштаба:

— Голосуйте за меня!

— Все. Теперь, значит, давайте, голосуйте. На размышления даю пять минут. Если кто не понял, голосование тайное, под трибунал, в случае чего, никто не пойдет. Так. Слушай мою команду: время пошло!

Через полчаса в наушниках опять зазвучал поставленный командирский бас комбрига:

— Свободные люди! Значит, счетная комиссия в составе моего штаба всю работу уже проделала. Могу вас поздравить. Явка на выборы — стопроцентная. Победил я. За меня проголосовало 2284 человека. Один человек проголосовал за майора Михайловича. Один предложил в монархи свою маму. Так. Сержант Лядов, хоть голосование и тайное, а после всего покажетесь дивизионному психоаналитику. Доложите ему о своем поведении. А ваш прямой начальник проверит. Один человек вставил в пустую графу словосочетание «Пошел ты!». И третьей ротой он больше командовать не будет. Вместо него комроты временно назначается лейтенант Малышко. Один человек успел за пять минут выйти во всеобщую информационную сеть, вырезать обнаженную женщину из порнографического журнала и вставить в бюллетень. Поздравляю вас, господин сержант Сам-Знаешь-Кто. Обеспечим отправку в офицерское училище. Экзамены сдавать не придется. Такие таланты не должны сохнуть без полива.

Полковник сделал паузу, откашлялся и продолжил.

— Свободные люди! Значит, теперь вот что. Я обещаю в течение 48 часов дать вам новую конституцию. А пока взамен конституции будет действовать полевой устав бронетанковых и десантно-штурмовых войск. Второе: это я оповещу все цивилизованное человечество об акте нашей независимости. Понятно, короче. Третье. Все граждане моей республики сейчас, значит, сидят в машинах своих, и если хоть один баран будет небоеготов… то вы меня знаете.

Комбриг велел начштаба составить Декларацию независимости строк на пятнадцать, чтоб посолиднее, и отправить ее правительству Русской Европы. А потом — всем правительствам великих держав. Благо, для мощной армейской станции связи это была вполне решаемая задача.

Ответ пришел до странности быстро. Гражданский и военный консулы Русской Европы с негодованием осудили разнузданный космический сепаратизм. Имущество всех «сепаратистов» конфисковано правительством, банковские счета заблокированы. Бригада снята с денежного, вещевого и продуктового довольствия. Членам семей позволено выехать к мятежным родственникам на полное их обеспечение. Конечно, никто не собирается раздувать пламя войны. Ради сохранения мира на планетоиде Русская Европа официально признает Военно-демократическую Республику в заявленных ее монархом границах. Решать такие проблемы можно только путем переговоров… Россия и Поднебесная также признали ВДР. И тоже рекомендовали… «путем переговоров».

По международному праву согласие трех любых стран признать действительно существующей четвертую, автоматически придавало ей статус государства-как-все…

— Отлично. Теперь, господин майор, выдвигайте танк… э-э-э… сержанта Лядова к самой разделительной полосе. Пускай он ездит туда-сюда в метре-двух от территории Центра. И приготовьте оператора! Чтоб снимал все.

— Готов, господин полковник.

— Приступайте.

Это было тонкое место. Где тонко, там, глядишь, и порвется. Но комбриг хорошо изучил психологию условного противника. Горячие боевики Аравийской лиги, разумеется, не утерпели. Пули и снаряды малого калибра чуть ли не в первую же минуту обрушились на броню танка, беззвучно высекая снопы искр… Полетела во все стороны ледяная крошка.

— Снимаете?

— Сняли, господин полковник.

— Отлично! Связь с личным соста… с гражданами моей республики, немедленно! Есть? Включаем.

Теперь в голосе комбрига слышался справедливый гнев:

— Свободные люди! Против нас совершен беспрецедентный акт агрессии. Захватчик применил оружие по вашим боевым товарищам. Так ответим ударом на удар! Объявляю боевую тревогу во всем государстве. Готовность ноль!

Республике понадобилось не более четверти часа, чтобы изготовиться к тактической операции…

— Поднимите мне знамя!

— Так точно.

На мониторах во всех боевых машинах появился рисунок, двадцать минут назад созданный бригадным живописцем Владимиром Станкунасом: двуглавый коронованный медведь с серпом и молотом в лапах. Ниже Станкунас расположил надпись: «Vivat Novaya Evropa».

— Так. Ну, поехали!

Взлетели бронеамфибии.

Вслед за ними, обгоняя транспортеры, пошли в атаку штурмовые танки. Танки русско-европейского производства…

За тяжелый танк типа «Водомерка» военный конструктор Константин Залесский получил государственную премию. Сразу после ходовых испытаний. В профиль «Водомерка» напоминает колоссальный чемодан на восьми длинных тонких лапках. Каждая такая «лапка» выбрасывает бур и закрепляется на льду наподобие штопора, который можно вытащить из бутылки только вместе с пробкой. Анфас танк фамильно похож на разъяренного богомола… только размером с дом. И он никогда не страдал от какого-либо типа отдачи. Потому что в момент открытия огня пневматика «Водомерки» выбрасывает строго вверх артиллерийский комплекс, состоящий одновременно из пускового механизма, электронного «наводчика» и зарядов. В условиях мизерной силы тяжести арткомплекс медленно-медленно добирается до верхней точки траектории полета, а потом ничуть не быстрее падает на поверхность. И все это время арткомплекс может, не переставая, гвоздить по цели, время от времени корректируя наводку… Когда у Залесского спросили: «А как же борьба за живучесть? Ведь это чудовищно большая цель!» — он ответил, ничуть не смутившись: «Для высокоточного оружия все равно, что требуется поразить — письменный стол или проспект. Моя „Водомерка“ борется за живучесть, уничтожая всех, кто может ей угрожать».

Действительно, танк несет около четырехсот арткомплексов.

…И сейчас по Международному центру юпитерологии проходил один вал огня за другим. Боевики вяло отстреливались, но куда большую надежду возлагали на убежища. Контракт — хорошо, а жизнь лучше.

«Вот это и называется порядочная огневая поддержка, — заметил про себя Шматов, — в конце концов, что это за война такая, когда убивают твоих солдат!»

Комбриг велел прекратить бомбардировку Центра. Десант вышел из транспортеров, демонстрируя готовность к атаке. Центр нагло огрызнулся несколькими вспышками.

«Мало им».

Полковник велел повторить огневой удар.

И еще раз.

И еще.

И еще.

Больше, кажется, никто не шевелится?

Только после этого он приказал пехоте занять развалины Центра и подготовить их к уничтожению.

Пламя взрыва расцветило лед всеми цветами радуги. Необыкновенно красивое зрелище!

…Когда полковнику доложили о потерях в живой силе и технике, о пленных и трофеях, он удовлетворенно покачал головой.

— Ведь можем, когда припрет! 43 минуты на все, и ни одного убитого. Глядишь, в учебники войдем… Господин майор, готовьте «отходной» текст, утвердите у меня и разошлите по тем же адресатам. Республика сворачивается.

Михайлович удовлетворенно заулыбался…

В последнем публичном выступлении перед согражданами пожизненный монарх заявил:

— Свободные люди! Наше отделение от Русской Европы оказалось исторической ошибкой. Теперь мы стремимся к мирному воссоединению. Конфронтация прошлого, значит, забыта. Если никто не против, я объявляю республику закрытой. Протесты принимаются в течение пяти минут. Время пошло.

Протестов не поступило.

— Благодарю всех за проявленную отвагу, сознательность и слаженность действий. Отменяю все, кроме полевого устава. Правительство Русской Европы только что сообщило: сепаратизм нам прощается. Ради, значит, мира на планетоиде нам даже вернули гражданство, а также старые звания и должности. Бригада поставлена на довольствие. Если кто не понял, я разъясню: не-граждане государства не отвечают за деяния, совершенные ими, пока они были гражданами. Можете спать спокойно. Все, кроме сержанта Лядова…

Вручая полковнику Шматову Суворовский крест в неофициальной обстановке, премьер с некоторой иронией поинтересовался:

— Говорят, вы, комбриг, обещали выдать новую конституцию за 48 часов… А если бы это действительно потребовалось?

— Не сомневайтесь, господин гражданский консул, не подвел бы.

— А… скажем, за 24 часа?

— Твердо обещать не могу. Вот если бы вы спросили меня об этом, когда я ходил еще в лейтенантах…

Василий Орехов

СТАЛЬНЫЕ ТВАРИ

Это все Тони Имхо. Это он во всем виноват, зараза. Если бы этот балбес не примчался на неделю раньше положенного, как наскипидаренный, и не переполошил доктора Ланцугву, то все прошло бы быстро и гладко, как оно обычно и бывает в Галактике: нас мигом раскатали бы в тонкий блин для буррито, завернули в него наши мелко порубленные внутренности, и сейчас мы бы уже чинно пили кофе на небесах, в чертогах Великого Архитектора Вселенной. Но Тони, зараза, примчался на неделю раньше положенного, и хуже того — он переполошил доктора Ланцугву, поэтому мы сдуру вляпались в эту грандиозную историю со всего размаху, как черномухи в жучиный мед, только мелкие брызги полетели.

В тот вечер мы с Иезекией Хастлером, Игнатом Воротилой и Родриго Тапиокой сидели на завалинке мэрской гасиенды, покуривали короткие трубки и пялились в быстро темнеющее небо, лениво наблюдая, как белый карлик Фикс пытается догнать уже почти скрывшийся за горизонтом голубой гигант Фогг. Заканчивался еще один чудесный рабочий день в поселке Единственный, вольная планета Курская Дуга. Эта небесная астрономия лучше всяких часов: когда пройдоха Фикс тоже коснется горизонта и начнет угасать — тут, стало быть, самое время как следует выбить трубку о колено, глубокомысленно высморкаться в два пальца и побрести в бар к старику Хаджикоюмджиеву, потому что до этого часа делать там абсолютно нечего, а вот после захода карлика фермеры с отдаленных участков постепенно начинают подтягиваться в поселок, чтобы отдышаться после напряженного трудового дня, и где-то через час после наступления темноты в заветном баре уже яблоку упасть негде.

В общем-то, сегодня мы ждали даже не столько захода Фикса, сколько появления нашего славного мэра Петера Ганшпуга, который попросил нас не уходить без него — не успел вовремя закончить вечернюю дойку. Козырной мужик у нас мэр, отчего бы и не подождать, собственно. Скотины у него много, и с дойкой ему приходится возиться дольше, чем нам. И не то чтобы у него так много скотины потому, что он мэр, а совсем даже наоборот — он и глава колонии, и типа крупный латифундист потому, что человек ответственный и не боится взваливать на себя лишнюю работу. Бездельник Тапиока вон тоже мог бы завести еще пару некоров, но это же работать придется, вставать раньше, ложиться позже. Зачем ему? Он холостяк, ему всего хватает. Чем возиться со скотом, куда интереснее курить по вечерам трубку на мэрской завалинке, сидеть в баре у старика Хаджикоюмджиева да украдкой зажиматься по углам с близняшками Летерье, расцветающими с каждым днем. Он и в помощники шерифа пошел только потому, что там делать ничего не надо. Это у мэра семеро по лавкам, и глупостями ему заниматься некогда.

Короче, мы сидели себе и мирно любовались карликом Фиксом, когда следом за ним вдруг увязалась еще одна светящаяся точка сопоставимых размеров. Некоторое время они двигались параллельными курсами, а потом пришелец начал уклоняться в нашу сторону, понемногу увеличиваясь в размерах. Заходил на посадку, стало быть, в отличие от Фикса, который уже почти коснулся горизонта, продолжая танцевать свой бесконечный астрономический танец с Фоггом и Курской Дугой.

— Имхо летит, — авторитетно заявил Воротило, хотя это мы уже поняли и без него. Характерный хвост, болтающийся за кораблем гостя, на таком расстоянии не разглядел бы разве что подслеповатый старик Хаджикоюмджиев.

— А я-то уже мечтал промочить горло после трудового дня… — Тапиока поморщился. — Чего это он прискакал как на пожар, а? Месяца ведь не прошло еще с прошлого раза.

— Быстрее разгрузим — быстрее освободимся, — седой мэр Ганшпуг, мировой мужик, возник на пороге своей гасиенды, вытирая руки тряпкой. — Айда, парни!

Мы неторопливо, обстоятельно выбили свои трубки, — Родриго еще ритуально побурчал, что он не ездовой гиперишак, чтобы заниматься разгрузочными работами после захода Фикса, когда все нормальные джентльмены и леди мирно выпивают и закусывают, — и двинулись к посадочному полю. Мэр на ходу пощекотал двумя пальцами брюшко Сонного Хачи, который обвивал его левое предплечье, и, когда биоморф очнулся от своего коматозного сна, связался по нему с космодиспетчером Диаманди, чтобы тот срочно подготовил площадку для неожиданного гостя.

Посадочное поле у нас… гм… ну, не сказать чтобы в идеальном состоянии. Честно говоря, это просто утоптанная слонопотамами лужайка на краю поселка. Диаманди пасет тут своих псевдокоз, команда лесорубов дяди Иржи Стракаша складирует древесину, когда нужно построить какое-нибудь новое помещение, пацаны играют в увебол и бейсбокс, молодежь пляшет во время народных гуляний. Оно, в общем, и понятно — зачем нам шикарный многоуровневый космопорт с несколькими терминалами, как на Вервеге, если всех гостей у нас — Тони Имхо раз в месяц, а когда его нет, зачем пропадать чудесной ровной площадке, утоптанной слонопотамами? Так что никогда не помешает быстренько проверить, что у нас там беспорядочно валяется на посадочном поле, за полчаса до приземления Тони, дабы не вышло ненужного конфуза.

Выяснилось, что не валяется ничего особенного. Ну, складированы на краю поля какие-то стройматериалы, контейнеры с семенами, три ящика протеинового концентрата для биоморфов и какой-то бытовой мусор старика Хаджикоюмджиева, который бармен выгреб из подвалов своего заведения во время ремонта, но выкинуть пожалел и теперь робко надеялся, что Имхо согласится купить его за какие-нибудь копейки для перепродажи на Вервеге. В общем, посадочная обстановка для опытного торговца Тони была вполне привычная, так что мы даже не стали ничего передвигать. Уж как-нибудь сядет, а совершать лишние телодвижения без особой необходимости обитателям Курской Дуги абсолютно не свойственно.

Стоя на краю поля, мы снова набили трубки и умиротворенно наблюдали, как хвостатый Юркий Головастик под командованием Имхо совершает сложные посадочные маневры, выискивая на площадке местечко почище. Доктор Ланцугва говорит, что с виду корабль Тони — вылитый человеческий сперматозоид. Мы тех сперматозоидов никогда в глаза не видели, конечно, мелкие очень, но доктору в этом вопросе доверяем: он у нас умный, зараза, и много чего повидал.

Еще Ланцугва говорит, что Юркий Головастик — в общем-то, не настоящий космократор, а то, что от него осталось: пилотская кабина с куском выдранного спинного нерва и частью сохранившихся помещений возле брюшного плавника. Когда-то этот калека явно был боевым кораблем и, судя по размерам оставшегося обрубка, кораблем величественным и грозным. Так часто бывает в Обитаемых Секторах: вольная община, отказывая себе во всем необходимом, годами собирает деньги на хороший боевой космократор и отправляет одного из своих членов на Звездную Охоту. Нет, это не то, о чем вы сразу подумали — давно прошли те лихие времена, когда охотники занимались банальным разбоем. Теперь они нанимаются в вольные колонии для защиты от пиратов, а порой даже выполняют за хорошие деньги поручения мелких имперских губернаторов, когда тем недосуг самим разбираться с разбойничьими гнездами на границах Внешнего Круга. На таких заказах за несколько лет можно отбить стоимость космократора и еще заработать немного сверх того. Но главная цель Звездной Охоты — это, конечно, открытие новых, еще не внесенных в галактические реестры удобных для жизни планет, куда можно дружно переселиться всей колонией с опостылевшего куска камня, на котором ничего не растет, а инфракуры от тоски перестают нести недояйца. Подальше, так сказать, от хищной Империи, которая неудержимо расползается во все стороны со скоростью пары звездных систем в год. Всем известны вольные колонии в нашем секторе, которые звездные охотники своей бурной деятельностью превратили в процветающие торговые миры и в которых уже и многоуровневый космопорт с несколькими терминалами построить не грех, как на Вервеге.

Вот только такое везение выпадает далеко не всем. Половина охотников гибнет или навсегда пропадает в космосе в первый же год после выхода на Охоту, а половина из оставшихся — во второй. Среди Охотничьего Братства священен третий тост — за семьдесят пять процентов, не чокаясь. Но и те, кто выживает, далеко не всегда становятся богачами и приносят удачу родной колонии. Тут шансов еще меньше, чем в рулетку выиграть.

По мнению доктора Ланцугвы, Юркий Головастик — это все, что осталось от некогда грозного корабля звездного охотника. Только в то время его звали как-нибудь вроде Джо Могучий Разрушитель, и был он раз в пять побольше. Не повезло его хозяину. Хотя это как сказать: если оставшаяся от космократора кабина сохранилась и до сих пор бегает скромным торговцем на Курскую Дугу, значит, хозяин все-таки сумел на ней удрать, после того как сам корабль уничтожили пираты. Едва ли это бывшая имперская техника, подбитая в сражении, потому что имперцы свои поврежденные корабли тщательно утилизируют, чтобы секретные биотехнологии не достались врагу. Космократоры — твари живучие, и отсоединенная кабина-череп с корабельным мозгом и системами жизнеобеспечения может летать еще пару десятков лет, постепенно угасая, если не особо ее гонять. Конечно, грузоподъемность уже совсем не та, об огневой мощи даже речи не идет, да и прыгать на несколько парсеков такой калека уже не способен, но раз в месяц сгонять с Вервеги на богом забытую Курскую Дугу, чтобы оптом скупить у местного населения целебный жучиный мед и ультраелочную пыльцу — самое то.

Не исключено, что Тони Имхо просто приобрел эту летающую кабину по дешевке у какого-нибудь разбившегося охотника, которому нужны были любые деньги, чтобы вернуть своей колонии хоть часть долга. Но доктор Ланцугва полагает, что Тони — как раз этот самый разбившийся охотник и есть. Имхо не может вернуться к своим без денег, такие прискорбные случаи нам тоже известны: когда колония собирала последние гроши да еще влезала в грандиозные долги, чтобы снарядить охотника, а тот терял корабль в первом же рейсе, и в результате его собратья дружно шли по миру или попадали в страшное долговое рабство к мощным колониальным союзам. Поэтому Тони теперь подрабатывает чем может, надеясь хоть когда-нибудь вернуть своим собратьям их кровные капиталовложения. Доказательств этому никаких нет, конечно — Имхо не очень-то любит распространяться о своем темном прошлом, — но Ланцугва уверен, что не ошибся, и относится к нашему торговцу с большим сочувствием, хотя тот иногда и ведет себя как последняя свинья.

Сам доктор Эмиль Ланцугва появился у нас шесть лет назад. Никто тогда не спросил его, откуда он прилетел и куда отправится дальше, когда ему тут поднадоест: у нас такое не принято, вольное поселение все-таки. Но доктор осел надолго, и хвала Архитектору, потому что с его появлением здоровье местного населения конкретно улучшилось — нам давно не хватало нормального костоправа, с тех пор, как фельдшера Друскене в лесу заломал метамедведь. По крайней мере, после того как Ланцугва приступил к работе, количество генетических поражений в колонии, неизбежное при таком количестве близкородственных браков в крошечном замкнутом обществе, резко пошло на убыль. Посторонних женихов-то в нашу скучную дыру калачом не заманишь, а уж невест тем более.

Умные люди сказывают, что доктор Ланцугва сбежал аж из самой Метрополии. То ли что-то не то отрезал жене какого-то высокопоставленного столичного военного, то ли наоборот, не раз и не два неосторожно вставил ей что-то лишнее… в общем, в итоге доктору пришлось оперативно собирать вещички и драпать в Вольные Миры, подальше от всевидящего ока имперского Сената и Храма Верховного Архитектора. Некоторые поговаривают, что Ланцугва просто не прошел очередную ежегодную аттестацию на благонадежность и предпочел бегство исправительному лагерю, а Тони Имхо по большому секрету вообще поведал нам, что доктор подозревается в подрывной деятельности против Империи. Впрочем, Тони всегда был треплом, каких мало.

Когда Головастик наконец опустился на посадочное поле, пропахал в грунте солидную борозду и замер, привычно завалившись на бок, мэр Ганшпуг сунул трубку в нагрудный карман и зашагал к карликовому космократору — встречать незваного гостя. Мы с ребятами остались на краю площадки — докуривать. В ближайшие четверть часа лишние рабочие руки там все равно без надобности, пока Юркий Головастик не остынет и Тони не сумеет заставить его распечатать трюм, да и Диаманди еще не подогнал к космократору своих разгрузочных мирмекоидов.

Однако Петер вернулся совсем скоро, мы еще трубки не успели выколотить. И что-то выглядел он странновато для всегда уверенного в себе мэра вольного поселка. Игнат Воротило еще пошутил: чего это ты, брат, дескать, лицо-то задом наперед надел? Но Ганшпуг не стал отбрехиваться, только сокрушенно покачал головой:

— Айда в бар, ребята.

— А что, разгрузки сегодня не будет? — оторопел Иезекия Хастлер.

— Сегодня не будет, — сказал мэр стеклянным голосом, словно галлюциногенную страхожабку проглотил. Нет, не поймите неправильно, наш Петер страхожабами никогда не баловался, но есть в поселке и такие любители. А тут было полное ощущение, что Тони возле Юркого Головастика угостил его чем-то, что категорически запрещено к приему в пределах Империи.

Ладно, в бар так в бар. Кто же откажется?

— А чего тогда Тони приперся? — поинтересовался Тапиока, когда мы уже шагали к старику Хаджикоюмджиеву. — По местному пиву соскучился? Мы еще и свой груз не успели для него подготовить толком.

— Не надо груз, — сказал мэр прежним страхожабьим голосом. — Сейчас он усыпит Головастика, придет в бар и сделает общее объявление.

Ну, не надо так не надо. Народ на Курской Дуге подобрался размеренный и нелюбопытный. Захочет Тони Имхо сделать общее объявление — сделает. Чего зря вперед ездового механоида забегать?

Когда мы явились в бар, народу там уже было полно, и между столиков, смешно высунув языки от старательности и раскачиваясь всем телом, уже вовсю шмыгали биоморфы-официанты. Народ у нас размеренный и нелюбопытный, конечно, но все равно всем было жуть как интересно: чего это вдруг Тони приперся и не разгружается? Посадку Головастика наверняка многие видели, поселок у нас маленький. Раз в месяц Имхо привозит нам цивильные товары из Внешнего Круга согласно предварительно сделанному списку заказов, а обратно забирает жучиный мед, ультраелочную пыльцу, некоровий сыр и прочие сельскохозяйственные радости, которых на Вервеге не водится. Там это все стоит, конечно, в три раза дороже, чем на Курской Дуге, но мы все понимаем: должны же и торговцы свой профит иметь, чтобы окупать длительные путешествия, тем более что и конкуренция между производителями велика. Наука экономика как она есть.

Мы с ребятами с трудом нашли свободный столик. Молодец старик Хаджикоюмджиев, всегда держит место для постоянных клиентов. Верил, что придем. И еще один пустой стул стоял у стойки: когда прилетал Тони, его место никто не занимал, потому что работа торговца не из легких и после сложного перелета ему непременно нужно в себя прийти. Это священно.

Не успели мы пригубить наркопива, как в заведение завалился Тони Имхо собственной персоной. В общем, так и не было никакой разгрузки, и погрузкой местной продукции он тоже не озаботился — как только усыпил космократор, так и явился. Тут же уселся на свой стул и жадно припал к кружке душистого, которая уже дожидалась его на стойке — за пять лет старик Хаджикоюмджиев изучил вкусы нашего торговца до последней запятой. Тони жадно лакал наркопиво, не переводя дыхания, а мы молча смотрели на него, терпеливо дожидаясь общего объявления. Не бывает такого, чтобы торговец прилетел ради собственного удовольствия, потусить с фермерами типа. Слишком хлопотно выходит лететь в такую даль без торговли.

Имхо единым духом опростал кружку, крякнул, поставил ее на столик. Развернулся и посмотрел на нас — как мы молчим и ждем, чего он скажет. А то, что ничего хорошего и приветливого Тони нам уже не скажет, к тому моменту ясно было даже старику Хаджикоюмджиеву. Так что сводки новостей мы ждали с нетерпением.

Имхо и редкие залетные торговцы у нас всегда были вместо новостной программы: межсистемная связь стоит баснословных денег, и никто у нас ею не пользуется, хотя мачта на всякий случай растет, конечно, еще со времен первопоселенцев. Так что узнать последние новости Галактики можно только от торговца. Да у нас они, в общем-то, особым спросом и не пользуются: живем на отшибе, вдалеке от звездных трасс, ничего вокруг не происходит, а что творится дальше Вервеги, нас абсолютно не касается. О том, что Империя вела грандиозную войну с колониальным союзом Хануд, мы узнали только через полгода после ее завершения. Не наши это войны и не наши новости. Нет спроса.

Но сегодняшняя весть, которую привез Тони, касалась нас непосредственно, никаких сомнений.

Утолив жажду, торговец вышел на середину зала, поклонился присутствующим, как это водится у приличных ораторов, и выдал нам цель своего визита.

Ну, если вкратце: сказывают будто бы добрые люди на Вервеге, что Гиго Долопихтис и Тим Горгонзола снова сильно нашумели в мятежных секторах, сопредельных с Внешним Кругом имперских поселений. Несмотря на нашу нелюбовь к новостям, этих легендарных сепаратистов на Курской Дуге все знали как облупленных, потому что 4D-фильмов про них уже снято видимо-невидимо. Очень сильно нашумели Долопихтис с Горгонзолой, имперцы понесли довольно ощутимые потери в живой силе. И теперь, стало быть, разъяренная Империя собирается обоих примерно наказать силами крупного армейского соединения. А по дороге зачистить до основания в нашем мятежном секторе все подвернувшиеся под ноги карликовые колонии вроде Курской Дуги — чтобы, значит, отнюдь не снабжали повстанцев продовольствием, как это у них принято, а еще чтобы наша ужасная судьба стала прекрасным уроком для остальных несознательных колеблющихся элементов в Вольных Мирах. Внушительную панораму наших растерзанных трупов потом весь год в назидательных целях станут крутить по всем 4D-сетям. Так уже бывало в других мятежных секторах, обычная имперская практика, ничего из ряда вон выходящего.

— В общем, так, ребята, — подвел итог Тони Имхо. — Корабль у меня маленький, но сорок два человека система жизнеобеспечения должна вытянуть, если особо не шиковать. Сами решайте, кто это будет. Если обернусь за неделю, прилечу еще раз за второй партией. Если нет — не взыщите, я и так сую голову в петлю, сотрудничая с врагами Империи. Не позже чем через десять дней здесь будет карательный зверобатальон. Сейчас я иду спать, потому что гнал сюда без остановок и в ближайшие восемь часов не вполне соображабелен, а стартуем завтра утром. Сорок два человека спасу, поняли? О плате договоримся, но шкуру сдирать не буду. Разве ж я без понимания?

Потом торговец попытался заплатить за пиво — бармен только махнул на него рукой, — и, пошатываясь от усталости, побрел в номера, которые старик Хаджикоюмджиев держал для редких гостей поселка на втором этаже своего заведения.

Некоторое время мы молча переваривали неожиданную новость. В нашей дикой местности каждый человек должен быть готов к тому, что в любую секунду может внезапно умереть — дешево терраморфированная планета, опасные хищники, мерзкие болезни. Да мы и были готовы, просто всегда тошно, когда о скорой неотвратимой гибели становится известно заранее. Человек не должен знать точной даты собственной смерти, неправильно это. И особенно мерзко, когда решение о том, жить тебе дальше или умереть жуткой смертью, принимают не кровожадные хищники или смертоносные вирусы, а такие же люди, как ты — обычные мужики и бабы в имперских погонах, которые так же, как и ты, небось, любят котят, хорошее пиво и собственные семьи. Но страсть как не любят вооруженного сепаратизма.

Один только старик Хаджикоюмджиев мрачно вопросил:

— А они никак не пролетят мимо? Мы уже полвека ни с кем почти не контактируем. Может быть, нас оставят наконец в покое? Может, нас вообще не отыщут?..

Никто ему даже отвечать не стал. Два года назад к нам прилетал эмиссар от Гиго Долопихтиса, раздавал пропагандистские файлы, звал молодежь в мятежные зверобатальоны. Никто, разумеется, с ним не полетел, но раз уж нас отыскали повстанцы, значит, для грандиозной военной машины Империи это вообще пара пустяков. И там уже никто не станет разбираться, что мы не поддержали мятежников волонтерами и вообще отнеслись к ним скептически. Тем более что продовольствия мы им на всякий случай все-таки щедро отгрузили, жалко нам, что ли…

— Ну что же, — сумрачно сказал мэр Ганшпуг после продолжительного молчания, — общее собрание нужно. Чрезвычайная ситуация номер один, смертельная опасность для всего поселка. Всех касается.

Общее собрание организовали через полтора часа в спортзале ратуши, потому что бар для такого столпотворения оказался маловат. Весь поселок собрался, а те охотники, что решили сегодня заночевать в лесу, присутствовали в режиме онлайн-трансляции. Старик Хаджикоюмджиев со своими обезьянками-официантами прикатил в зал три кега пива и наливал всем желающим, а когда его спрашивали, почем сегодня, только отмахивался:

— Нипочем. Все равно добру теперь зря пропадать.

— Стало быть, отправлять надо детей, — заявил мэр Ганшпуг, когда народ с бесплатным наркопивом расселся по гимнастическим снарядам, а сам Петер еще раз подробно изложил сообщение Имхо — для бестолковых. — По-моему, все очевидно.

— Сорок человек не наберем, — заметил охотник Ото Так, суровый мужик с обветренным лицом. — Это если не считать тех парней, что уже старше четырнадцати.

— Какие же это дети — старше четырнадцати, — рассудительно ответил мэр. — Здоровые мужики, на метамедведя уже ходят, девок тискают… — Обоим парням Ганшпугам было больше четырнадцати, так что Петер старательно демонстрировал, что не просто за своих хлопочет. — Стало быть, детей отправим сколько соберем, а на оставшиеся места — бабонек покрасивше…

— Чего это — бабонек?! — возмутилась вдова Фаленопсис, в сердцах грохнув бокалом о гимнастическое бревно. — Куда это ты нас отправляешь, а? Мужской шовинизм проявил, что ли, лесной псевдокозел? Иди-ка сюда, мэр, поборемся на руках! Я ведь тебя уложу в два счета, не успеешь даже «Был неправ» сказать!

— Уложишь, матушка, уложишь, — согласился Петер. — Но у нас ведь и понежнее тебя бабоньки есть, и помоложе. Зачем всем хорошим людям скопом гибнуть? Мы-то с тобой останемся, конечно, как настоящие мужики…

Народ заволновался, зашумел, началось бурное обсуждение — особенно вдова Фаленопсис старалась до морды мэра добраться. Уж больно животрепещущая тема вышла, важнее некуда.

— Жребием надо! — ревел Тапиока, размахивая своим шерифским зубометом. Несчастный зубомет разевал пасть и щурился, не совсем понимая, чего хозяин от него хочет. — Чтобы по справедливости! Сначала детей, сколько места хватит, а потом жребием!

— В дупу себе засунь свой жребий! — посоветовал мастер Элек Мек, потрясая огромным коричневым кулаком. — Ты не мужик, что ли? Не уступишь место красивой девчонке?!

— Надо, чтобы лучшие ехали! — гаркнул старик Хаджикоюмджиев. — Незаменимые люди, чтобы на новом месте сразу колонию обустроить!

— А выбирать-то кто будет?! — злорадно заорал Тапиока. — Кто будет человечью пользу считать? Ну, доктор Ланцугва, ну, мэр Ганшпуг… А еще кого отправлять?

— Я никуда не поеду! — замахал руками мэр.

— В лес уходить надо, — вздохнул дядя Стракаш. — Пересидим пару недель, глядишь, и пронесет…

— Не выживем мы в лесу пару недель, — возразил Таво Минта, наш доблестный шериф и весьма здравомыслящий в связи с этим человек. — Слишком агрессивная биосфера. Да и если выживем, думаешь, каратели в поселке ничего без нас не тронут? Вернемся на пепелище и тогда уже точно отдадим концы — без жилья, скота и биоморфов…

В общем, если по поводу детей разногласий не было, то по остальным вопросам у колонистов возникло серьезное взаимное недопонимание. И вот когда страсти накалились и в спортзале уже запахло грядущей рукопашной, в помещение заглянул на огонек доктор Эмиль Ланцугва.

Он малость припоздал — принимал роды у рябой некоровы Тики Зеренфара — и поначалу решил, что у нас тут внеплановые народные гуляния в связи с неплановым прибытием Тони Имхо. Но потом, постояв в дверях, быстро просек ситуацию. Дождавшись, когда прения достигнут пика, он молча вышел на середину зала и поднял руку.

Шум еще некоторое время блуждал по помещению — Эмиля не сразу заметили. Но через полминуты в зале воцарилась гробовая тишина. Крепко уважают у нас доктора, чего уж там, любую просьбу выполнят.

— Братья и сестры, вольные колонисты! — проговорил он, добившись общего внимания и поклонившись уважаемому собранию, как это водится у правильных ораторов. — Я вообще не понимаю, о чем вы спорите. Выход очевиден: надо предоставить право улететь всем, кто этого захочет.

Тапиока разочарованно присвистнул.

— Тогда желающих окажется слишком много, — терпеливо пояснил Иезекия Хастлер. — Кто же добровольно захочет подставлять шею под имперский топор?

— А это вовсе необязательно — подставлять шею, — заявил доктор.

— А как же?

— А можно оказать вооруженное сопротивление. А кто не захочет, пусть убирается на все четыре стороны. Таких, думаю, и сорока не наберется.

Тапиока снова присвистнул — протяжно и жалобно. Доктор Ланцугва у нас умный, зараза. Но иногда хочется дать ему по роже, чтобы не очень умничал.

— И как же мы окажем это самое вооруженное сопротивление? — ехидно нудил дотошный Хастлер. — Один только боевой имперский инсектоид вдвое выше меня. А в зверобатальоне таких не меньше пятнадцати штук. А у нас ни одного. Про артиллерию я уже просто не говорю…

— Пятнадцать инсектоидов, два десятка рептилоидов, воздушная поддержка, боевые сколопендры и арахноиды, взвод артиллерийских тетроидов, — безжалостно уточнил мэр Ганшпуг. — Предварительная плазменная орбитальная бомбардировка. А у нас только ручные зубометы, из которых имперской технике даже шкуру не поцарапаешь, и пара трофейных пиратских плазмометов, из которых, если повезет, шкуру имперской технике поцарапать можно. Если очень повезет, конечно.

— Короче, нас сомнут прежде, чем мы успеем развернуться в боевой порядок, — подытожил биомеханик Юхани Пимсонен. — Зальют по пояс органической кислотой, даже пикнуть не успеем…

— Орбитальной бомбардировки не будет. — Доктор снова поднял руку, убивая поднявшийся галдеж. — Иначе от поселка останется огромное и скучное выжженное пятно, мало пригодное для пропагандистских целей. Акции устрашения не для этого проводятся. Потребители пропаганды по обе стороны фронта должны видеть грозную карающую машину Империи в действии, должны трепетно созерцать красочное шоу — с треском, кровью и многочисленными смертями в прямом эфире. Иначе уничтожение Курской Дуги — скучный пункт в галактической статистике. Никто про нас не знает, а узнав о нашей трагической судьбе, не слишком-то обеспокоится. Вот смотрите, я вам говорю: на краю Галактики, мол, в результате орбитальной бомбардировки погибло четыреста человек. Страшно вам? Да нет, не очень, порой погибало разом и по сотне тысяч. Рабочий момент. А теперь представьте, что вы смотрите 4D-хронику, в которой свирепые рептилоиды разрывают на куски мечущихся между пылающих строений вольных колонистов, детишек и бабонек, которым некуда спрятаться. Даже если этих несчастных будет всего пара десятков, эффект выйдет куда как круче…

Доктор, конечно, не этого добивался, он просто хотел уверить нас, что орбитальная бомбардировка, от которой вовсе нет спасения, явно не предполагается. Но народ живо представил себе нарисованную картину и содрогнулся, быстро теряя остатки боевого духа.

— Стало быть, бомбардировка отменяется, — хладнокровно продолжал Ланцугва, чувствуя, что переборщил. — Далее: для имперского Звездного Легиона мы — легкая пожива. Детский сад. Они идут не воевать, а избивать младенцев. Стало быть, гвардейские и преторианские части задействованы не будут, они сейчас еле с Долопихтисом справляются. На Курскую Дугу пришлют новобранцев, необстрелянных новичков, тетроидной кислоты еще не нюхавших. Мало того: зверобатальону тут делать совсем нечего, зверобатальон против нас выпускать — это все равно что палить из плазменной артиллерии по черномухам. Экономически невыгодно. Империя сбросит сюда подразделение поменьше. Чувствуете, как потихоньку растут наши шансы?

— Чувствую, — обреченно сказал мэр Ганшпуг. — Пожалуй, ты прав, док: в связи с такими обстоятельствами у нас не один шанс из десяти миллионов, а, скажем, два-три. Пусть даже четыре. Но без тяжелой техники наши шансы все равно стремятся к минус бесконечности. Ты бы не кормил общество сказками, брат, а дал нам спокойно решить, кого мы отправим с Тони Имхо. Если повезет, он потом вернется, и мы эвакуируем еще сорок человек.

— У нас полно тяжелой техники, — веско уронил Ланцугва. — Пошли за мной.

Доктор Ланцугва — человек умный, поэтому мы покорно вытекли вслед за ним из спортзала, пересекли просторный вестибюль ратуши и столпились возле противоположных дверей, ожидая, чем он порадует нас еще. А он пинком распахнул двери и сделал широкий приглашающий жест:

— Заходите, не стесняйтесь.

Ну, музей папаши Кондратьева, с детства знакомый каждому обитателю Курской Дуги. И что? Мы потихоньку втянулись в огромный ангар, примыкающий к ратуше — наверное, самое большое помещение в поселке — и тупо уставились на длинные ряды самоходных железных коробок, недоумевая, где же обещанная Эмилем боевая техника. Доктор Ланцугва у нас умный, зараза, и иногда мы не сразу понимаем, что он хочет сказать.

Наша колония была основана сто пятьдесят лет назад мятежным миллиардером Павлом Кондратьевым. Еще в Империи он тайно финансировал сепаратистов и Черного Доктора, а когда это дело открылось, сбежал в Вольные Миры, бросив все свои активы, и поселился в этом глухом углу Галактики с парой сотен единомышленников из числа граждан, ограниченных в общественных правах. Единственное, что он сумел — или захотел — эвакуировать из Метрополии, была его уникальная коллекция древних танков, над которой он трясся, как инфракурица над недояйцом.

Папаша Кондратьев был фанатичным любителем военной старины. Где он брал образцы для своей танковой коллекции, никому не ведомо; ясно только, что если бы он продал хотя бы половину своих уникальных в Галактике экземпляров, то смог бы на вырученные деньги купить половину колониального союза Хануд. Но он за все время не обратил в деньги ни одного экземпляра, и по завещанию, передававшему планету в собственность общины колонистов, нам запретил. Да мы, в общем, особо и не рвались. Танковый музей Курской Дуги был частью нашей жизни, учитель Пойндекстер проводил здесь уроки истории, а к статуе папаши в центре ангара свадебные процессии всегда со всем уважением возлагали цветы ауики. Кондратьев даже назвал нашу свежеоткрытую планету по имени древнего городища, возле которого когда-то случилось самое большое в истории человечества танковое сражение.

Большинство этих неуклюжих железных ящиков носило звериные имена — Тигр, Пантера, Леопард, Черный Орел. У некоторых на бронированных боках были нарисованы кресты вроде того, на котором христиане распяли своего бога, так что мы сразу безошибочно определили технику, участвовавшую в знаменитых Крестовых походах. Как знать, может быть, сам легендарный маршал Ричард Львиное Сердце ехал на башне одного из этих неуклюжих механизмов, в одной руке сжимая штандарт со свастикой, а в другой — волшебный меч короля Артура.

Но чем нам может помочь эта груда мертвого археологического железа, мы по-прежнему не понимали. Разве что имеет смысл оповестить карателей, что тут хранится такая необыкновенная музейная драгоценность, чтобы они не очень зверствовали? Впрочем, в этом случае имперцы все равно вырежут население колонии и заберут танки с собой. В чем наш профит-то?

— Ну, и в чем наш профит-то? — озвучил общее недоумение мэр Ганшпуг. — Где твоя техника?

— А вот она, — повел рукой Ланцугва. — Они почти все на ходу.

— Ты вот на этих ползающих гробах собрался воевать против зверобатальона?! — обалдел Петер.

Доктор Ланцугва у нас умный, зараза, но иногда такое брякнет, что уши вянут. Если бы эти древние ползающие гробы могли противостоять современным зверокомбатантам, могущественная Империя воевала бы на них до сих пор. Но время танков безвозвратно ушло несколько сот лет назад — с тех пор, как генная инженерия двинулась вперед семимильными шагами и подарила человечеству новые страшные боевые единицы. Никакой танк не может теперь соперничать в скорости, маневренности, проходимости и разрушительной мощи с гигантами-инсектоидами, никакая металлическая броня не способна эффективно противостоять титановой твердости когтям и зубам чудовищных рептилоидов. В общем, если доктор решил неуклюже пошутить, чтобы немного снять общее напряжение, то у него, будем считать, получилось; а дальше-то что?

Но Ланцугва упорствовал:

— Не на ползающих гробах, а на тяжелой военной технике, которая многие века верой и правдой служила нашим мужественным предкам. Эффект неожиданности, братья и сестры вольные колонисты! У нас может получиться.

Кажется, шутка затянулась. Однако мэр, похоже, так не считал, потому что вместо того, чтобы молча вернуть народ в спортзал, решил разгромить идею доктора логически:

— Послушай-ка, чтобы эти штуки ползали, необходимо топливо. Специфическое топливо — бензин, кажется, это называлось? Подножной органикой, как биоморфы, они питаться не будут.

— Дизельное топливо, — уточнил Ланцугва. — Химическая формула на поселковом нейросервере есть. За неделю синтезируем в конвертере столько, что соседям продавать сможем. Вот только никто не купит, потому что кому оно теперь нужно, это дизельное топливо, в век космократоров и механоидов? Но для наших нужд хватит.

— И нужен этот… как его… порох? Чтобы они плевались железяками, стало быть?

— Бризантное взрывчатое вещество? Та же история. Придется, конечно, поднапрячься, но сделаем достаточно. В лесу и на болотах все ингредиенты имеются, переработаем до вменяемого состояния за пару дней. Головастые химики у нас есть. А пустых болванок для снарядов в музее достаточно складировано.

— Ну не воюют же сейчас на танках! — взвыл мэр Ганшпуг. — Неэффективно же!

— Знаешь, — задумчиво сказал доктор, — в истории вооружений порой случаются довольно странные казусы. Вот, скажем, в древности имела большое распространение винтовка Мосина и ее аналоги — ну, такой небольшой зубомет, метавший пули, маленькие железные зубы. Винтовка эта стреляла одиночными патронами, требовала времени на перезарядку после каждого выстрела, была тяжела и вообще неудобна в обращении. Поэтому люди потом придумали автомат Калашникова. Чудесное для своего времени оружие: стреляло очередями, имело прекрасную убойную силу, сопоставимую с первыми моделями имперского зубомета. Полтора века было в ходу. Но, разумеется, совершенству нет предела, поэтому автомат постоянно дорабатывали и улучшали. Придумали складывающийся приклад, подствольный гранатомет, новый штык-нож, всякие другие полезные штуки. Выяснив, что менее массивный боеприпас гораздо эффективнее в ближнем бою, в полтора раза уменьшили калибр. А потом любители военной старины провели сравнительный анализ и ахнули. Самый современный автомат уступал старой винтовке по многим параметрам. Убойная сила из-за величины патрона и порохового заряда у нее оказалась выше, неприхотливость к внешним факторам из-за простоты и грубости конструкции — больше, уход за ней выходил проще. А еще у нее был большой трехгранный штык, который входил в тело, как в масло — в отличие от нового автоматного штык-ножа, который с подсоединенными ножнами прекрасно перекусывал колючую проволоку, перепиливал стальной прут и резал колбасу, вот только из-за множества дополнительных функций посредственно выполнял свою основную. Как швейцарский армейский нож, в котором были и ножнички, и кусачки, и штопор, и даже пилочка для ногтей — вот только пырнуть таким чудо-ножиком противника было весьма проблематично. И вообще винтовка с примкнутым штыком оказалась в полтора раза длиннее, тяжелее и смертоноснее автомата со штык-ножом, поэтому в рукопашной схватке равных противников победа осталась бы на стороне владельца винтовки. Понимаете? Модернизаторы Калашникова конкурировали уже не с винтовкой, а с другими автоматными системами, стремясь сделать свое оружие лучше, надежнее, компактнее, смертоноснее, чем они. Про винтовку и ее преимущества просто уже никто не думал, потому что ее больше не было на вооружении и эти преимущества можно было больше не учитывать. Поэтому в итоге стало таким сюрпризом, что по каким-то параметрам винтовка превосходит автомат. — Доктор поднял палец. — Калашников по-прежнему оставался более грозным массовым оружием, но в некоторых специфических условиях — например, в рукопашной один на один, — старая винтовка выглядела предпочтительней.

— Я понимаю, куда ты клонишь, — задумчиво проговорил мэр, — но, честно говоря, не представляю себе условий, в которых танк превзошел бы боевого биоморфа. Просто не представляю.

— Тогда я тебе помогу, — снизошел Ланцугва. — Скажем, известно ли тебе, что современная тетроидная кислота разработана таким образом, чтобы поражать только органические объекты?

— Ну да. Уничтожает живую силу противника, не повреждая инфраструктуру. Очень удобно.

— Правильно! — доктор злорадно ухмыльнулся и постучал кулаком по броне ближайшего танка. — А вот наши комбатанты — неорганические. Улавливаешь?

— Улавливаю, кажется. — Мэр поднял взгляд, и мы вдруг заметили в его глазах нешуточный азарт.

— Вот! — Доктор снова воздел палец. — А как тебе такой момент, что танками и снарядной артиллерией когда-то перестали пользоваться в первую очередь потому, что биоморфные комбатанты специально конструировались генными инженерами с повышенной устойчивостью к взрывной волне? Сверхпрочный псевдохитиновый панцирь первой боевой мокрицы, припавшей в момент взрыва к почве, был способен выдержать прямое попадание из гаубицы. А если и не выдерживал, то эти живучие твари способны были продолжать эффективно атаковать врага, даже получив тяжелые механические повреждения. Для того чтобы с гарантией разрушить гигантского инсектоида, потребовались более действенные средства, чем раньше — плазма и тетроидная кислота. Ну, или просто неимоверно мощная бомба, способная разнести боевую тварь на куски — но использование которой против отдельного комбатанта, если нового можно оперативно вырастить на подножном корме за несколько дней, становилось совершенно невыгодным.

— Был такой момент, — озадаченно сказал мэр. — И что?..

— Да то, что когда танки остались в прошлом, совершенствование новой биотехники велось уже без оглядки на снарядную артиллерию. После ошеломляющего успеха зверокомбатантов, когда танки уже безнадежно устарели, генетики начали активно соперничать уже не с бронированными машинами, а с боевыми биоморфами других конструкторов. Тетроидная кислота в ходе новых разработок становилась все более смертоносной для живых организмов — и все менее страшной для окружающих предметов, потому что боевое поражение неорганических объектов больше не имело никакого смысла. Ученые создавали новые системы биотехники, все менее чувствительные к кислоте и плазме — но больше не обращали внимания на устойчивость армейских организмов к взрыву, потому что взрывчатым веществом уже давно никто не пользовался из-за его малой эффективности против зверокомбатантов. Значит, если попробовать использовать взрывающиеся снаряды сейчас, через несколько веков после начала эволюции боевых биоморфов, вполне возможны всякие любопытные сюрпризы. Неприятные сюрпризы — для имперской биотехники.

— Это только догадки, — произнес мэр.

— Да, — легко согласился доктор. — Но это такие догадки, при наличии которых уже можно рискнуть. Лично я рискнул бы. В конце концов, любой танк тяжелее зверокомбатанта. Ни один боевой биоморф не весит пятьдесят тонн. А силу инерции и серьезное превосходство в массе как поражающие факторы еще никто не отменял.

Мэр Ганшпуг молча смотрел на Ланцугву. Долго смотрел. И мы тоже притихли, переваривая сказанное.

— Они вернутся, — наконец проговорил Петер. — Даже если мы каким-то чудом вышибем отсюда имперский десант, они вернутся, и тогда уже силы наверняка будут неравными. Имперцы — гордый и злопамятный народ, они не успокоятся, пока не сравняют мятежную колонию с грунтом. И не засыплют сверху каустической содой, чтобы больше никогда ничего не выросло.

— Может быть, — снова согласился Эмиль. — Может быть, вернутся. А может, и нет. Проблем в нашем секторе у них и так более чем достаточно. Кутерьма, суматоха, Долопихтис с Горгонзолой давят, войск не хватает. Есть хороший шанс, что нас просто оставят в покое или вообще про нас забудут. В конце концов, живем на отшибе, планета суровая, взять с нас нечего, имперский форпост тут ни к чему. Не исключено, что Метрополия после предупредительного щелчка по носу решит больше не расходовать на нас ресурсы Звездного Легиона. В Сенате тоже не дураки сидят, им пирровы победы большой кровью ни к чему, особенно по таким пустяковым поводам. Плохо для пропаганды.

Мэр пристально смотрел на Ланцугву. Доктор молча смотрел на Ганшпуга. И честное слово, воздух между ними почти трещал от сгустившегося в помещении грозового электричества.

— А даже если и вернутся, — негромко добавил Эмиль. — Все лучше героически погибнуть в бою, чем под ножом имперского мясника, который перережет нас поодиночке, как инфракур. Может быть, потом про нас песни складывать будут и фильмы снимать по 4D…

Мэр отвел взгляд от бойцового доктора и посмотрел на нас.

— Народ пусть решает, — с трудом проговорил он. — Всех касается…

Короче, разбрелись мы только под утро. Тщательно обсудили все «за» и «против», уточнили стратегию и тактику и в итоге пришли к выводу: имперской каракатице обязательно нужно дать танковый бой. Последний и решительный, чтобы нос не слишком задирала. Даже если при этом мы и будем выглядеть глупо. А с Тони Имхо никто на Вервегу не полетел — вот до чего доктор Ланцугва боевой дух в народе подогрел тогда. Вообще никто. Не для того мы, стало быть, детишек своих растили, чтобы на Вервеге из них проституток сделали да боевиков для уличных банд, когда они вскоре сиротами останутся. Либо все вместе погибнем, либо будут наши мелкие и дальше расти вольными колонистами на свободной планете. Конец дискуссии.

В следующую неделю спать нам вообще пришлось очень мало. Штаб грядущей танковой операции в лице мэра Ганшпуга, доктора Ланцугвы и шерифа Минты оперативно разработал целый комплекс мероприятий по созданию из музейного хлама папаши Кондратьева грозного стального кулака, и все вольные колонисты Курской Дуги, включая детей, активно в нем участвовали. В первую очередь надо было заставить древние железные гробы двигаться: в доисторические времена все делали, конечно, с тройной гарантией, однако прошло уже полвека с тех пор, как их запускали в последний раз, так что оптимизм доктора Ланцугвы мог и не оправдаться.

Однако обитатели Курской Дуги никогда не боялись тяжелой ручной работы и активно включились в дело. Сам доктор не вылезал из музея, выбирался только в бар к старику Хаджикоюмджиеву пообедать — по локоть в машинном масле, чумазый как черт. В танковом ангаре с ним дневали и ночевали самые рукастые мастера колонии — дядя Стракаш, мастер Элек Мек и дедушка Важа Мирмур. Большинство из нас не очень-то верило, что в этих механических деталях современный человек, биотехникой разбалованный, разобраться способен, однако у мужиков как-то получилось. На нейросервере колонии какой только информации не валяется, даже древние манускрипты, которые папаша Кондратьев с собой из Империи привез: устройство танков разных систем, ходовая часть, артиллерия в разрезе, все дела. Для головастого человека с правильно приделанными руками — чистый клад. Мало того, что наши мастера, разобрав половину танков, сумели из их сохранившихся запчастей укомплектовать вторую половину — они ухитрились даже восстановить отдельные поврежденные детали. Это уж вообще вышел фокус из разряда уникальных: сейчас ведь невозможно создавать сложные стальные объекты, металлами человечество уже давно не пользуется, кроме как в качестве нанодобавок в пищу биоморфам, чтобы те встраивали их молекулы в структуру панцирей и рабочих органов для крепости. Громоздкая индустрия металлического литья давно канула во тьму веков. Но зря у нас, что ли, мастер Мек считается гениальным биомехаником? Короче, те детали, которых не хватило, Элек за пару дней из псевдохитина вырастил. И заработало! Псевдохитин по крепости и твердости ничем стали не уступает, только легче в несколько раз — не случайно военные постепенно отказались от металла, когда получили этот чудесный биологический материал.

Несколько бригад колонистов, в основном дети да бабы, при помощи рабочих мирмекоидов тем временем на болотах селитру добывали и самородную серу, а биохимик Исео Зиало из полученного сырья взрывчатку синтезировал. Когда первую партию на пустыре за поселком испытывали, шарахнуло так, что стены домов дрогнули. И народ сразу приободрился, сразу осознал: а ведь грозная сила, понимаешь! Есть у нас шансы, братва!

Параллельно доктор Ланцугва посадил добровольцев управление танками изучать. Это оказалась самая легкая работа: сиди в виртуальном симуляторе да за рычаги дергай, пали по всему, что движется. От папаши Кондратьева море всяких танковых нейроигр осталось на сервере, пацаны ими всегда увлекались — как же, страсть как интересно на древних стальных колесницах обрушиться на противника, как Ричард Львиное Сердце или там Товарищ Сталин какой-нибудь. Увлекательная история предков, все дела. Помощник шерифа Родриго Тапиока первым добровольцем записался — чем бы ни заниматься человеку, лишь бы не работать. Впрочем, все понимали, конечно, что это пока работа у танкистов легкая, но когда высадится имперский десант, ребята будут головами рисковать. А мужество Тапиоки никто и никогда не оспаривал, у него на стене гасиенды метамедвежьих голов побольше висит, чем у иного потомственного охотника.

Вначале-то мы думали, что защищать колонию только настоящие мужики должны, страшные, серьезные и волосатые. Кроме Тапиоки Иезекия Хастлер еще записался в бойцы, шериф Минта, учитель Пойндекстер, охотник Так, биомеханик Пимсонен. Но потом в штаб грядущей танковой операции явилась вдова Фаленопсис и заявила, что если эти мужешовинистические квазисвиньи не посадят ее на понравившийся ей танк, она его в два приема перевернет к чертям собачьим. Понятно было, конечно, что не перевернет, что это просто фигура речи, но вдову оказалось проще посадить на танк, чем объяснить, почему не посадят. А за ней и некоторые другие бойкие дамы подтянулись: чего это вдруг ей можно, а нам нет? Мужской свиношовинизм?! Боевой народ все-таки на Курской Дуге подобрался, любо-дорого.

Потом свои услуги предложили пацаны мэра Ганшпуга. Они, конечно, уже не дети, на метамедведя ходили и девок тискали, но папаша им все же сначала беспрекословно указал на дверь. Однако выяснилось, что его пацаны, Гас и Рууд — чемпионы поселка по «World of the Tanks», первый и второй номер в общем зачете, и в виртуальном управлении стальными гробами им нет равных. Петер поскрипел, конечно, но деваться было некуда — общее дело важнее родственных связей. А следом, естественно, в боевую команду еще и другие парни и девчата подтянулись, что старше четырнадцати — из первой десятки игрового рейтинга.

И, наконец, в отряд попросился старик Хаджикоюмджиев. Конфузился дед, конечно, страшно, но все-таки сознался, что уже не первый год рубится по ночам онлайн в танчики, тайно заходя в игру под псевдонимом — дескать, какие-то охотники с дальних факторий балуются. Стариков в нашей вольной колонии берегут, старики — это мудрость веков и все такое, но Хаджикоюмджнев уверенно занимал в игровом рейтинге седьмое место, и для него было сделано исключение.

Доктора Ланцугву единогласно избрали командиром подразделения. Он поначалу пытался отбрыкиваться, но потом со вздохом согласился, что лучше него, человека образованного и люто интересующегося древней историей, тактику танкового боя никто не знает. Даже пацаны мэра Ганшпуга. Сам Петер тоже в итоге сел за виртуальные рычаги. Оно и понятно, кто же своих мальчишек просто так на такое опасное дело без присмотра отпустит.

Время поджимало, люди работали день и ночь, и даже семилетняя дочка Тики Зеренфара возила на болота еду для рабочих бригад на папашином механоиде, потому что больше некому оказалось. Мастера в музее работали на износ, и через несколько дней состоялось первое образцово-показательное испытание танковой техники.

Ворота ангара медленно распахнулись, и тьма за ними колыхнулась. Вольный народ, по такому случаю на полчаса прервавший работу и собравшийся возле ратуши, настороженно замер.

Некоторое время не происходило ничего, и мы уже даже решили было, что на этом концерт окончен и можно расходиться по домам, чтобы привести в порядок свои дела, переодеться в чистое и спокойно дожидаться в семейном кругу прибытия имперских карателей. Однако из глубины ангара внезапно донесся жуткий рев, словно слонопотам в яму попал, и из ворот выползла угловатая стальная тварь, отчаянно лязгая гусеницами и извергая клубы ядовитого дизельного дыма. Народ яростно заорал, приветствуя своего железного мстителя. Сразу стало ясно, что наше дело правое и победа будет за нами: имперских зверокомбатантов, небось, одним только выхлопом травить можно, а такого грохота никакое живое существо не выдержит, будь оно хоть целиком из псевдохитина. Все-таки знали наши предки толк в психологии военного искусства, ни одного аспекта из виду не упускали, били по всем направлениям, и том числе и по психологии. Когда на тебя, злобно рыча и лязгая, на двигается такая несокрушимая, отвратительно воняющая махина с железным хоботом, невозможно сохранять хладнокровие. Это тебе не на метамедведя в одиночку идти и даже не на слонопотама, тут нужна совершенно запредельная храбрость.

Танк выкатился на середину площади и заглох. Люк механика откинулся, и наружу показался доктор Ланцугва. Казалось, вопить сильнее уже невозможно, но народ все-таки еще наддал, словно на бейсбоксном матче охотников против фермеров. Эмиль сделал вольным колонистам ручкой и вылез на гусеницу, а курскодугичане с опаской стали приближаться к металлическому чудовищу — всем хотелось потрогать его за слонопотамий хобот или сфотографироваться рядом на вечную память.

Когда все снова разбрелись по рабочим местам, мастера тайком заволокли тяжелую машину лебедками обратно в ангар — не хотела больше заводиться, зараза. Впрочем, это уже было и неважно. Тут как в науке — если эффект достигнут, хотя бы и кратковременный, можно вертеть новую дырку на погонах: раз получилось однажды, значит, получится и еще раз, если вложить в исследования дополнительные средства.

Вот только у нас уже не было ни времени, ни дополнительных средств на эксперименты.

Тем не менее нашим механикам удалось обуздать капризную технику. Через пару дней бегало уже с десяток железных машин, а один «Леопард» даже добрался своим ходом до леса. Волонтеров понемногу начали пересаживать за рычаги настоящих танков: симуляторы, конечно, вещь прекрасная, однако к реальной технике тоже привыкать надо. Когда еще через сутки танковое звено под командованием Гаса Ганшпуга вразнобой промчалось до кромки леса и вломилось в него, сокрушив стальными бортами несколько вампиробабов и разогнав всякую лесную живность, а потом нестройным орудийным залпом превратило в пыль ультраелочную рощу на опушке, стало окончательно ясно: поселок Единственный — крепкий орешек и просто так на милость имперцев не сдастся.

Была еще, правда, дополнительная сложность: каждым танком в древности управлял экипаж от трех до пяти человек. Слишком много функций приходилось осуществлять танкистам, чтобы с такими громоздкими и тупыми машинами сумел управиться один боец, даже тренированный. В общем, чтобы полностью укомплектовать экипажи нашей железной армады, потребовалось бы, наверное, усадить в самоходные гробы все население колонии, включая стариков и грудных детей, и еще остались бы вакансии. Но доктор Ланцугва у нас умный, зараза, и живо придумал, как обойтись минимумом народу. Вместо людей он разместил в танках рабочих биоморфов, в первую очередь обезьянок-официантов старика Хаджикоюмджиева, а также других приматоидов, собранных со всего поселка — охотничьих и домашнюю прислугу. Для управления танками их слабого интеллекта, конечно, не доставало, но приматоиды вполне способны оказались оперативно выполнять приказы командира танка — прицелиться, там, или перезарядить орудие, так что после интенсивных тренировок на один экипаж вполне хватало одного человека. Близняшки Летерье даже пожертвовали на общее дело своих смышленых домашних горничных, так что облагодетельствованный Родриго Тапиока показывал в учебных боях самые лучшие результаты.

Танки ревели у нас под окнами день и ночь, непрерывно наматывая тренировочные километры. Все были при деле, и в рабочем азарте даже думать забыли о том, чем вызван такой ажиотаж, когда внезапно пришло срочное сообщение от диспетчера Диаманди: зафиксированы обширные пространственные всплески на внешней орбите Фогга. Давно в пределы нашей системы не вторгался такой флот, и сразу стало ясно: началось.

Следующие сорок минут мы наблюдали красивейшее в Галактике явление, которое было видно отовсюду. На Курскую Дугу падали ослепительные звезды, расчерчивая пространство желтыми и синими полосами. Это десантировалась наша смерть. Имперские корабли сразу уничтожили пять старых оборонных спутников Курской Дуги, неплохо зарекомендовавших себя против пиратов, и теперь легионеры беспрепятственно высаживались на лугу за участком дяди Стракаша — другой противовоздушной защиты у нас не было.

Доктор Ланцугва немедленно объявил общий сбор. Танкисты быстро заняли свои места и двинулись к месту построения, а все остальные сгрудились на холме за поселком — наблюдать за битвой. Тут нас всех, наверное, и можно было бы накрыть одним тетроидным залпом, но никто из колонистов об этом не думал, конечно. Да и имперцам нужна была красивая 4D-картинка кошмарных бедствий и разрушений, а не выжженный холм.

Между тем вражеская биотехника неторопливо выбиралась из своих посадочных капсул и, подгоняемая укротителями, понемногу выстраивалась в боевой порядок для атаки на поселок. Неторопливо так выстраивалась — легионерам спешить было некуда. Они, конечно, уже обнаружили с воздуха четыре десятка расставленных на краю Единственного неуклюжих железных коробок, но, скорее всего, даже не обратили на них внимания, просто не идентифицировав их как оружие и решив, наверное, что это какие-то древние сельскохозяйственные механизмы. На оружие наши танки были похожи меньше всего, что верно то верно.

А вот настоящая боевая техника тем временем выстраивалась в километре от поселка. И одного взгляда в ту сторону было достаточно, чтоб понять: шансов у нас нет, ребята. Ни единого.

Фильмов про войну мы видели немало, атаки зверобатальонов наблюдали в количестве и ассортименте. И рационально полагали, что кино, как обычно, несколько преувеличивает ради зрелищности их грозную мощь, как и вообще все, о чем снимают кино. Однако оказалось, что кино, пожалуй, даже преуменьшало. А может, до нас просто слишком старые фильмы доходили, а генная инженерия за последнее время ушла далеко вперед. Когда на участке дяди Стракаша одна за другой начали распрямляться гигантские сгорбленные фигуры инсектоидов, поводя перед собой страшными передними конечностями, зазубренными, словно пилы маньяка, боевой дух в народе упал ниже нулевой отметки.

Высадившиеся следом рептилоиды тоже не добавили нам оптимизма. Динозавров хищных видали небось в зоопарке? Так по сравнению с теми динозаврами рептилоид — что квазилошадь против пони. Устрашающая жилистая туша четырехметровой высоты на двух могучих лапах, увенчанная угловатой головой, напоминающей танковую башню и состоящей, кажется, из одной только пасти. А в пасти — зубы невероятной величины, которые невооруженным глазом можно было разглядеть даже с такого расстояния. Имперские погонщики и укротители, крутившиеся у них под ногами, казались совсем крошечными и как бы демонстрировали нам масштаб происходящего: вот так же и вы, проклятые сепаратисты, не разделяющие тоталитарных ценностей, совсем скоро будете выглядеть среди зверокомбатантов, когда мы изволим их на вас натравить.

А между ног у крупных зверокомбатантов, словно их одних было мало для того, чтобы в два счета обратить мирный поселок в кровавую пыль, бурлило черное озеро боевых единиц помельче: арахноиды двухметровой длины, серпентоиды толщиной с хорошее бревно, хищные сколопендры, мокрицы и муравьи-мирмекоиды, четвероногие ящерицы размером с псевдокозу и другие военные твари. Это озеро жвал, челюстей, хелицер и жал непрерывно шевелилось, пузырилось, громоподобно стрекотало, ревело, оглушительно шелестело и перекатывалось с места на место, удерживаемое в районе высадки только мыслекомандами укротителей, готовое в любую секунду сорваться с места и затопить наши улицы кошмарным потоком. Да уж, в новостях такая карательная акция должна выглядеть суперпоучительно, чтобы увидевшие ее мелкие колонии стали как шелковые и перестали оказывать поддержку сепаратистам. Кому охота наблюдать возле своего дома такой ад?!

А в ста метрах за их спинами разворачивался взвод тетроидной артиллерии: огромные жуки вроде скарабеев и размером с танк каждый, плюющиеся органической кислотой на пару километров. Едва ли их собирались задействовать для разрушения поселка — при этом они запросто могли накрыть своих, когда те пойдут в показательную атаку. Но звероподразделение десантировалось целиком, и, согласно штатному расписанию, кислотной артиллерии полагалось быть развернутой в любом случае. Вдруг да у нас где-нибудь в амбаре припрятана пара мятежных комбатантов, способных оказать сопротивление имперским.

Наши танкисты торопливо выстраивались в боевой порядок для отражения имперской атаки. Но как-то уже без прежнего энтузиазма: они тоже явно не рассчитывали на противостояние такой грозной армии монстров. Танк старика Хаджикоюмджиева вообще взрыкнул двигателем, неожиданно пополз назад и, подмяв левой гусеницей куст ауики, ударился бронированным бортом в борт Игната Воротило. Толстая сталь глухо грохнула, неуклюжие боевые машины тяжело вздрогнули и застыли.

— Мы все умрем, — обреченно сказал Таво Минта, закрывая глаза.

— Безусловно, — раздался в его шлемофоне сосредоточенный голос доктора Ланцугвы, который управлял командирским ИС-7. — А что, были варианты?

— Работаем, командир, — тут же деловито отозвался шериф.

— Старик, проблемы у тебя? — поинтересовался Эмиль.

— Командир, — слабым голосом отозвался Хаджикоюмджиев, — я наврал. Не играл я никогда в танчики. Это праправнук мой восьмилетний — седьмой в рейтинге. Но мне хотелось помочь родному поселку. У вас ведь бойцов не хватало…

— Минус одна боевая единица, — бесстрастно сказал Ланцугва. — Выйдешь из боя?

— Если прогонишь, — грустно отозвался бармен. — Я не к тому, что вдруг испугался. Просто имейте в виду, что я не самый опытный водила. Я нечаянно назад сдал. Так что, прогонишь?

— Размечтался. У нас сейчас каждый танк на счету.

Наконец поселковым бойцам с грехом пополам удалось развернуться в атакующий порядок. Доктор Ланцугва говорил, что в древности танки никогда не атаковали без поддержки пехоты — слишком легко противнику было затаиться в окопах, пропустить тяжелые машины мимо, а потом без помех уничтожить их в спину из легкого противотанкового оружия. Поэтому пехота, сопровождавшая танковую цепь, сражалась против вражеской пехоты. Однако с наступлением эпохи зверокомбатантов эта тактика была забыта — боевые биоморфы имели куда больше степеней свободы, чем неуклюжие стальные танки, и затаиться на пути их следования было совершенно невозможно, они с гарантией уничтожали все живое, выволакивая солдат из самых надежных укрытий. Так что о пехотной поддержке можно было не беспокоиться, вражеские легионеры шли в атаку в массе своих биоморфных подопечных только для того, чтобы не терять с ними ментального контакта и управлять биотехникой непосредственно в гуще боя, и едва ли могли серьезно повредить наши машины. Да у нас и не имелось пехотного оружия, способного повредить бронированному противнику, кроме пары трофейных ручных бластеров. В общем, нынешнее сражение должно было напоминать настоящую битву на Курской Дуге: боевые машины против боевых машин, мощь против мощи. Хотя теперь уже было совершенно очевидно, что нас растопчут в первые же несколько минут. Но серьезно удивить имперских легионеров мы, пожалуй, успеем.

Легионеры действительно удивились, внезапно обнаружив на пути к поселку отряд внушительных механизмов, угрожающе рычащих не хуже рептилоидов. По крайней мере, в нашу сторону, шелестя перепончатыми крыльями внезапно устремилась целая стая птероидов-разведчиков для уточнения ситуации: пронеслась над нами, изучая обстановку, заложила круг над поселком и вернулась обратно к своим, видимо, не сочтя наши приготовления заслуживающими серьезного внимания. Мэр Ганшпуг выпустил им навстречу жидкую стайку охотничьих птероидов, но имперские летуны растерзали их прямо над нашими головами, даже не замедлив движения.

— Готовность номер один! — объявил по общему каналу командир Эмиль. Для связи мы использовали индивидуальных механоидов вроде Сонного Хачи, принадлежавшего мэру Ганшпугу: дальность их действия не превышала шестисот метров, однако наша танковая армада должна была действовать единым фронтом, не слишком разбредаясь, так что мощности биоморфов связи должно было хватить. — Начинаем движение по команде. Каждому взять на прицел одного зверокомбатанта противника, огонь только по моему приказу. Доложить о выполнении!

Эфир наполнился голосами танкистов — каждый сообщал, какую именно вражескую тварь взял на мушку, чтобы не дублировать цели и не расходовать боезапас почем зря. Некоторые голоса предательски дрожали, но в целом подразделение было готово к бою.

— Ладно, — хрипло проговорил доктор Ланцугва. — За Курскую Дугу!.. Огонь!

Танковая цепь оглушительно рявкнула, изрыгнув пламя, так что даже на холме отозвалось.

— Подразделение, вперед! — заорал командир, пытаясь перекрыть тонкий звон в контуженных ушах.

И наша армада двинулась на озадаченный такой наглостью имперский десант, понемногу набирая скорость.

Залп танковых орудий несколько смешал ряды имперцев. Четыре боевых инсектоида, похожих на чудовищных богомолов из кошмарного сна, в результате прямых попаданий опрокинулись во весь рост на спины. Одному из рептилоидов в кровь разбило морду, и он ошарашенно замотал огромной башкой, не реагируя на команды хлопочущих вокруг него хозяев. Несколько снарядов ударили в самый центр бурлящего озера имперских тварей, и во все стороны полетели оторванные лапы, сегменты усиков толщиной с нейрокабель и мутные кровавые брызги. Сгрудившиеся на холме курскодугичане радостно заорали от неподдельного восторга. Никто даже не ожидал, что нам удастся так легко пустить юшку бронированному карательному отряду. Стальная армада неудержимо надвигалась на врага, и на мгновение всем даже показалось, что наша сила не уступает вражеской.

Однако радостные вопли быстро заглохли, когда опрокинувшиеся инсектоиды начали один за другим подниматься на ноги. Ни один из них не был поврежден настолько, чтобы выйти из строя. У одного треснула грудная пластина панциря, и еще один больше не мог поднять повисшую плетью страшную зазубренную конечность — но это все, чего танкистам удалось добиться своим сокрушительным залпом. Двух плохо бронированных мохнатых пауков разорвало на куски, одна псевдомокрица замерла без движения, и, кажется, еще были ранены два укротителя в биоброне, но для зверобатальона в целом это оказалась просто легкая царапина.

А потом фронт гигантских агрессивных чудовищ, колыхнувшись разом, тоже пришел в движение, устремился навстречу танковому отряду, и душа у нас ушла в пятки, потому что стало окончательно ясно, на чьей стороне настоящая сила.

На нас надвигалась черная несокрушимая стена современной имперской биотехники, сметающая на своем пути все препятствия. На ходу Ланцугва скомандовал еще один залп, который вышел удивительно нестройным и жалким — кто-то не успел перезарядиться, кому-то конструкция танка не позволяла стрелять на ходу, кто-то не успел вовремя сориентироваться. Второй залп лишь немного замедлив продвижение вражеского подразделения, на этот раз даже не удалось повалить ни одного крупного комбатанта, лишь оказались выведены из строя два небольших боевых мирмекоида. А потом неистовый рев двух мчащихся навстречу друг другу армий перекрыли зловещее басовое гудение и оглушительный свист — заработала вражеская артиллерия.

Воздух над танковым отрядом потемнел от гигантских шаров и петель тетроидной кислоты. Артиллерийские жуки, по команде укротителей развернувшись задом, исторгли из своих расширившихся брюшек целые потоки густой изумрудно-зеленой смерти, которая, описав плавную дугу в небе, на глазах затаивших дыхание зрителей начала неудержимо падать прямо на наши танки.

От чудовищного удара содрогнулась земля, и агрессивное вещество с шелестом расплескалось по окрестностям. Сначала в общем хаосе оказалось невозможно разобрать, что происходит на поле боя. Ясно было одно: такого количества вязкой тетроидной кислоты, обрушившегося на наши машины, достаточно, чтобы развалить на куски и рассеять половину имперского зверобатальона. Непроходимые заросли ауики, росшие в долине, будто некорова языком слизнула. Несколько одиночных деревьев по краям луга истаяли прямо на глазах, а те, до которых долетели только брызги, несколько мгновений спустя выглядели так, словно их полчаса расстреливали из крупнокалиберного станкового зубомета. Плотный ковер травы в зоне поражения перестал существовать, словно его и не было никогда, осталось только огромное пространство дочерна выжженной почвы с глубокими выемками и кавернами, наполненными кислотной мутью, в каждую из которых запросто мог провалиться метамедведь. Огромное густое облако кислотных испарений окутало наши танки, скрыв их из виду, и стало ясно, что с нашей армией покончено одним ударом. Люди на холме замерли, потрясенные и притихшие от непередаваемого ужаса.

Имперская армада немного утормозилась, чтобы на полном ходу не влететь в зону поражения кислотного обстрела, и принялась огибать ее с флангов. Мутно-зеленое облако начало сносить ветром в сторону леса, и постепенно стали видны очертания двух замыкающих танков, остановившихся посреди поля. Это были старые модели времен второй мировой войны — «Тигр» с угловатой башней Янки Бумселя и юркий, но грубо сработанный Т-34 дедушки Мирмура. Доктор Ланцугва оказался прав, органическая кислота не сумела повредить стальные корпуса, однако щедро вплеснулась внутрь через смотровые щели, и теперь почерневшие дымящиеся остовы боевых машин замерли без движения, никем больше не управляемые.

Люк древнерусского танка откинулся, и из него с ужасными воплями посыпался наружу экипаж приматоидов — точнее, то, что от него осталось. Облепленные зеленой слизью, исходящие ядовитым паром обезьянки-официанты старика Хаджикоюмджиева даже успели броситься в разные стороны, прежде чем окончательно рассыпались на куски, разрушенные агрессивным веществом. Сам дедушка Мирмур снаружи так и не появился. Что касается «Тигра», то из него не выбрался вообще никто.

Толпа зрителей на холме тихо и болезненно застонала. Все, это был конец. Металлические повозки явно не могли противостоять живому оружию, и доктор Ланцугва сразу должен был это понимать. Он же у нас умный, зараза! Поселок Единственный смело огрызнулся и даже больно поцарапал имперский зверобатальон, но против военной мощи самой совершенной армии в Галактике этого явно было недостаточно. Курскодугичане растерянно молчали, лишь билась в истерике мамаша Бумсель, только что потерявшая единственного сына.

Тем временем ядовитое кислотное облако продолжало дрейфовать в сторону леса, и в его недрах, ко всеобщему удивлению, что-то продолжало двигаться. А потом забурлили на его границе вихревые потоки, закручиваясь от стремительного движения каких-то крупных объектов, и на чистое пространство перед имперским зверобатальоном вдруг вырвался «Леопард» Родриго Тапиоки.

Мирное население на холме снова взорвалось яростными воплями. Некоторые танки еще были на вооружении после изобретения ядерной бомбы, и их специально модернизировали, чтобы они могли действовать на территориях, зараженных продуктами ядерного распада. Смотровых щелей у них не было, а были специальные приборы наружного наблюдения. И органической кислоте, похоже, не удалось вывести их экипажи из строя. Одна за другой из ядовитого облака выныривали облепленные густой зеленой смертью дымящиеся ИС-7 и «Першинги» доктора Ланцугвы, дяди Стракаша, шерифа Минта, охотника Така, фермера Воротило… Выныривали и продолжали атаковать имперский зверобатальон, время от времени содрогаясь от мощных выстрелов.

Когда кислотное облако окончательно уползло в лес, продолжая выжигать на своем пути растительность и убивая зазевавшихся птиц, стало видно, что имперцам яростным обстрелом удалось вывести из строя не больше полудюжины наших танков. Иезекия Хастлер больше не отвечал на запросы в эфире, только хрипел — видимо, просочившимися внутрь машины кислотными парами ему сожгло горло. Однако «Пантера» Хастлера продолжала бодро мчаться вперед, деловито постреливая из длинного пушечного хобота.

У нас еще оставалось на ходу более трех десятков машин.

— Вперед не вырываться! — яростно гаркнул доктор Ланцугва. — Тапиока! Держи строй!.. — И добавил несколько крепких пиратских словечек, которых мы обычно избегаем в присутствии детей и бабонек. Но сейчас, конечно, всем было не до метрополийских этикетов.

Похоже, имперцев, которые уже совсем было собрались добивать немногочисленных выживших и неподвижных противников, такая ситуация несколько озадачила. По крайней мере, нам очень хотелось на это надеяться. Однако они быстро сориентировались, и черная стена боевых монстров снова ускорилась, собираясь обрушиться на наш отряд. Расстояние между двумя армиями стремительно сокращалось, и кто-то из наших на холме даже закрыл глаза, не в силах больше выносить пытку этим чудовищным зрелищем. Ясно было, что когда зверокомбатанты покончат с танковым отрядом, они не останавливаясь взметнутся на холм и пройдут сквозь беззащитную толпу, даже не замедлив движения.

Однако никто с холма не ушел. Ни один человек. Теперь уже бессмысленно было бежать и прятаться. Теперь у жителей поселка была одна судьба на всех.

Танки успели дать еще пару беспорядочных залпов на ходу, а потом две титанические армады бронированных комбатантов столкнулись в оглушительном реве и грохоте, вздыбив еще одно облако, пожиже — на сей раз состоявшее из пыли и вырванных кусков дерна.

Доктор Ланцугва, зараза, прав оказался и насчет массы. Тяжелым танкам, вырвавшимся вперед, удалось с размаху сбить с ног и подмять несколько столкнувшихся с ними рептилоидов. С циклопическими богомолами проблем не оказалось вообще — центр тяжести у них находился выше, чем у исполинских ящеров, поэтому танки без труда подсекали им ноги, и инсектоиды с протяжным гулом обрушивались наземь, давя рядовых погонщиков. Отчетливо видно было, как Ото Так, прежде чем исчезнуть в облаке пыли, наехал на яростно рвавшегося вперед серпентоида трех метров в длину, под гусеницами сочно чвакнуло, брызнуло во все стороны мутно-белесым, и у имперских легионеров стало на одну боевую единицу меньше. Вражеские укротители, двигавшиеся чуть позади своих подопечных, кинулись в разные стороны, чтобы не разделить судьбу огромной змеи.

Однако первый решительный натиск вольных колонистов очень скоро замедлился. Танки увязли в сплошной псевдохитиновой массе, бурлившей у них под катками. Командирский ИС-7 Ланцугвы забуксовал в сплошной склизкой трясине из перемешанных его гусеницами паучьих трупов, яростно, но безуспешно пытаясь сдать назад. Игнат Воротило судорожно палил в разные стороны, рискуя зацепить своих, но не мог опустить ствол ниже мертвого угла, чтобы попасть в низеньких юрких биоморфов. Старик Хаджикоюмджиев просто растерянно крутился в гуще схватки — то ли у него что-то заклинило в механизме, то ли прихватило сердце, то ли он просто не мог решить, как действовать дальше. Сообразив, что танки в основном страшны фронтальной атакой и тяжестью, укротители обрушили свое зверье на наши машины с боков и с тыла. Поверженные имперские гиганты, которых переехали танки, один за другим тяжело поднимались с земли — даже пятидесятитонные железные махины не могли раздавить их с такой же легкостью, как относительно небольших пауков и сколопендр. Два огромных инсектоида с двух сторон атаковали «Леопард» Тапиоки; он в панике крутанул башней и сумел снова сбить наземь одного из них, с размаху ударив его пушкой в брюхо, но второй взмахнул страшными передним конечностями и одним ударом срубил ими ствол «Леопарда», словно тот был сделан из технического картона.

Теперь стало окончательно ясно, почему человечество в конце концов отказалось от стальных механических машин. Толстая танковая броня, выглядевшая столь внушительно и мощно в музее папаши Кондратьева, не могла долго противостоять сверхпрочным когтям и зубам зверокомбатантов, которые были предназначены для того, чтобы пробивать куда более прочный псевдохитин других боевых биоморфов и механоидов. Общая битва стенка на стенку быстро распалась на два десятка беспорядочных очагов, в каждом из которых одному или двум слепо рыскающим и огрызающимся огнем танкам противостояла дюжина враждебных боевых организмов. Облепив нашу технику, имперские монстры с оглушительным скрежетом и визгом раздирали в клочья танковые борта, стремясь добраться до спрятавшихся внутри людей. Стальная броня пока еще держалась, но с трудом, и, судя по глубине царапин, которые оставляли на ней осатаневшие гигантские насекомые и рептилии, долго это продолжаться не могло.

И вот наконец один из богомолов размочил рукопашный счет. Нанеся танку Пойндекстера больше двух дюжин страшных ударов, от каждого из которых оставалась узкая дыра с рваными краями, он вскрыл искореженную броню, словно консервную банку, и, пробив учителю зазубренной лапой правую ключицу, поволок его наружу. Зрелище было ужасное: несчастный болтался между небом и землей, словно висельник, и что-то яростно выкрикивал в бесстрастную морду внимательно изучавшего его чудовища. А потом инсектоид, потеряв интерес к противнику, вздернул вторую пилу и, склонив голову набок, молниеносным ударом располовинил нашего бойца надвое.

Настроение на холме снова стремительно падало. Ребятня уже рыдала в голос — учителя Пойндекстера любили. Еще два танка исполинские богомолы вывели из строя, просто со всей дури ударяя в их корпуса своими заостренными смертоносными конечностями: после седьмого или восьмого сокрушительного удара в одно и то же место стальная броня не выдерживала и пропускала внутрь корпуса смертоносную пилу инсектоида, которая пригвождала командира танка к сиденью. Вечная память, доблестный охотник Ото Так и красавица Пиа-Катарина Земан, четвертый номер в игровом рейтинге. Несокрушимые челюсти рептилоидов продолжали с омерзительным скрипом уродовать танковые борта и башни, пушечные стволы у некоторых танков уже были отгрызены или свернуты набок, старик Хаджикоюмджиев потерял гусеницу, коварно подпиленную боевыми мокрицами. Два хищных ящера прогрызли небольшую дыру в боку машины Юхани Пимсонена, и в нее тут же нырнула, бешено извиваясь, гигантская сколопендра; танк чихнул двигателем и замер, а омерзительный инсектоид, шевеля бесчисленными лапками, через несколько мгновении снова выскользнул наружу — весь в крови, увешанный гирляндами кишок и другими человеческими внутренностями, словно чудовищная новогодняя елка. Наши боевые машины неуклюже шевелились среди со всех сторон облепивших их тварей, подобно грузным жукам в муравейнике, пытались сопротивляться и давить противника гусеницами, но уже было ясно, что перевес совсем не на нашей стороне. Бойцы гибли один за другим, лишенные управления танки бессильно замирали в море разъяренной насекомой нечисти, внутри них визжали от страха и боли осиротевшие приматоиды, и все наши неистовые усилия переломить ход сражения выглядели напрасными.

Все было напрасно. Но доктор Ланцугва оказался прав, зараза: мы хотя бы щелкнули имперцев по носу. Мы это сделали. Теперь не так страшно было и умирать.

Гигантский богомол, растерзавший учителя Пойндекстера, добрался до командирского ИС-а и теперь изо всех сил лупил своими передними конечностями-косами по его башне. Все, вот теперь кино точно окончено. Эмиль хоть как-то координировал действия наших ребят, и когда его пронзит зазубренная псевдохитиновая лапа титановой твердости, мы вообще останемся без командования. Хороший мужик был доктор Ланцугва, молодец, зараза. Не дал нам расклеиться перед лицом неминуемой смерти, хотя и сам, наверное, толком не верил в то, что у нас есть шансы. Но боевой дух народу поднял всерьез. Молодец, доктор, вечная тебе па…

Стоп. Что-то изменилось. Звонкие удары с протяжным металлическим постаныванием и поскрипыванием внезапно сменились глухими бумканьями: казалось, что теперь вражеский инсектоид лупит по башне командирского танка не острым и твердым кайлом, а плохо сбалансированной кувалдой. Богомол нанес еще полдюжины глухих ударов, которые больше не причиняли ИС-у особого вреда, прежде чем поднял свои смертоносные лапы и бесстрастно уставился на них фасеточными глазами.

С его заостренными боевыми пилами что-то произошло. Даже с такого расстояния было отчетливо видно, что на одной из них больше нет ударного острия — теперь лапа напоминала скорее бейсбоксную биту, чем смертоносную косу. На второй лапе острие все еще было, но оно потеряло форму, яростно дымилось, истончаясь прямо на глазах, и внезапно оторвалось, капнув вниз, словно было сделано из горячего пластилина.

Кислота, ребята! Органическая кислота! Эта дрянь очень густая и вязкая, ее специально делают такой, чтобы она прилипала к поверхности панцирей вражеских зверокомбатантов и проедала их насквозь, добираясь до внутренностей. Кроме того, кислотная суспензия сохраняет разрушающую способность дольше, чем жидкость. Когда тетроиды обстреляли наши танки, к стальным корпусам прилипло довольно много органической кислоты, и теперь вражеские биоморфы, атакуя машины колонистов, то и дело невольно вляпывались в нее, теряя конечности и жвалы. Народ на холме снова яростно заорал, увидев, как озадаченно мотает огромной башкой один из рептилоидов, из пасти которого валит густой зеленый дым и один за другим выпадают кошмарные зубы. Теперь наши обратили внимание, что некоторые сколопендры, изъеденные кислотой, уже едва шевелятся под гусеницами танков, а поле боя снова понемногу заволакивает прозрачный зеленоватый туман — кислота вступила в реакцию с органическим материалом зверокомбатантов, жадно его пожирая, и движения живых биомашин начали замедляться по мере того, как она поражала их жизненно важные органы.

Командирский ИС резко развернулся на месте и сбил бортом замешкавшегося убийцу учителя, размазав по нему еще пару килограммов ядовитой суспензии. Инсектоид рухнул во весь рост, и доктор Ланцугва наехал на него, а потом заклинил одну из гусениц, и тяжелый танк начал крутиться на месте, размазывая придавленного противника по грунту. Ослабленный агрессивной кислотой псевдохитиновый панцирь чудовища больше не мог выдерживать такой нагрузки и треснул, выпустив наружу густую белесую жидкость. Агонизирующий псевдобогомол заскреб по земле обезвреженными боевыми конечностями и вдруг замер, откинув тяжелую башку, а триумфатор-доктор продолжал с упоением давить его гусеницами, превращая поверженного противника в мутную слякоть.

Ситуация на поле боя внезапно выровнялась. Имперская биотехника, стремительно разрушаемая своим же тетроидным оружием, начала нести ощутимые потери. Шериф Минта выстрелом в упор разворотил грудную клетку одному из рептилоидов, и тот, пошатываясь, побрел в сторону леса — видимо, повреждения оказались настолько серьезными, что укротители решили вывести его из боя. Еще два рептилоида и исполинский инсектоид были повержены Игнатом Воротилой и Руудом Ганшпугом. Мертвые пауки и муравьи уже усеивали место сражения сплошным черным ковром, и их псевдохитиновые панцири бодро похрустывали под танковыми гусеницами. К этому времени у нас осталось на ходу едва ли два десятка машин, но теперь наши бойцы погибали все реже, а вот количество неподвижных зверокомбатантов под их гусеницами понемногу росло.

Сообразив, что происходит, вдова Фаленопсис внезапно резко сдала назад, волоча за собой вцепившегося в ее машину гигантского богомола и двух сколопендр, которые тащились за танком, словно размотавшиеся с катков гусеницы.

— Куда! Назад, в строй! — рявкнул командир, но рассудительная матушка вполне отдавала себе отчет в том, что делает. Её «Пантера» тяжело выбралась из общей свалки, отступила еще немного, а потом сползла задом в одну из выемок на поле, оставшихся после артобстрела и доверху наполненных еще не окончательно разложившейся кислотной суспензией. Панцири инсектоидов зашипели. Яростно стрекоча, богомол взмахнул дымящимися передними конечностями, облепленными комьями зеленой слизи, обрушил их на башню танка, затащившего его в ловушку — и они разлетелись вдребезги, словно сделанные из необожженной керамики. А потом гигант скрылся в окутавшем его густом ядовито-зеленом облаке, и по смутным очертаниям силуэта видно было, что он больше не двигается. Сколопендры, окунувшиеся в кислоту с головой, на краю воронки так больше и не появились. Прошло несколько секунд, и исполинский инсектоид вдруг с шумом рухнул во весь рост в едкую лужу, разбрызгав органическую кислоту во все стороны.

Примеру вдовы Фаленопсис последовали двое пацанов, и прежде чем они вернулись на поле боя, им удалось утащить в кислотную преисподнюю еще двоих крупных комбатантов, богомола и ящера. А вот вдова так и не вернулась: похоже, ее искореженная машина все-таки пропустила внутрь органическую кислоту.

Имперцы явно почувствовали, что удача не на их стороне, и вражеская армада разом отхлынула, очищая пространство вокруг танков Курской Дуги. Шериф Таво Минта кинулся было за ними, чтобы закрепить успех, но один из отставших рептилоидов в самоубийственном порыве бросился на его танк, прикрывая отход своих, и забрался на башню, яростно кромсая стальную броню остатками размягчившихся зубов и когтей. Шериф неистово крутанулся, пытаясь сбросить противника, но огромный ящер впился в его машину как клещ. В конце концов изъеденный кислотой биоморф все-таки скатился наземь и забился в агонии, однако к тому времени ему удалось процарапать башню танка, и кислота с башни дымящимися комками начала проваливаться внутрь изувеченной машины. Минта отчаянно взревел в последний раз, и больше его танк не двигался.

— Не преследовать противника! — хрипло заорал доктор Ланцугва. — Перегруппировываемся для нового удара!

Наши танки снова начали сползаться в атакующий порядок, в то время как дымящееся воинство имперцев, отступив на полсотни метров, отчаянно пыталось навести порядок в своих рядах и увести с поля боя поврежденную биотехнику. Нечеловеческими усилиями нам удалось сократить его вдвое, однако и наш отряд потерял половину машин. Никогда больше шериф Минта не будет травить в баре свои байки, никогда уже учитель Пойндекстер не сможет рассказать нам про звезды нашей галактики, никогда охотник Ото Так не принесет в поселок живого инфраволка, никогда малыш Рубиди не пойдет на своего первого метамедведя. Оба воинства, биологическое и механическое, оказались серьезно потрепаны, и ситуация снова выглядела равной. И один только Великий Архитектор Вселенной знал, хорошо это или плохо. Наверное, хорошо, потому что противостоять на равных имперскому звероподразделению — для вчерашних фермеров это дорогого стоило.

Неразборчиво хрипя, Иезекия Хастлер выстрелил из танкового орудия и вдребезги разнес изъеденную кислотой голову одному из рептилоидов, однако имперцы не обратили на это никакого внимания. Они стремительно перестраивались, загоняя боевую мелочь в тыл и фланги. Впереди остались только оставшиеся у них крупные комбатанты — полдюжины высоченных инсектоидов-богомолов и полдесятка ящеров. Противник явно готовил нам какую-то крупную гадость.

Так и вышло. Не успели наши танки окончательно сомкнуть поредевший строй, как гигантские зверокомбатанты снова бросились вперед. Танкисты встретили их неуверенным залпом, но не сумели причинить атакующим особого ущерба. А имперские зверокомбатанты явно сменили тактику. Теперь они не пытались повредить тяжелые бронированные машины при помощи зубов и когтей, а с разбегу яростно врезались в них, словно пытались вышибить из противника дух.

Сначала казалось, что имперцы осуществили отчаянную атаку камикадзе, просто не представляя, как им действовать дальше. Возможно, они затеяли переворачивать наши танки, чтобы обездвижить их. Сразу ясно было, что это дурацкая затея: стальные машины оказались слишком тяжелы, и центр тяжести располагался у них слишком низко, чтобы более легкие биоморфы сумели своротить их набок — хотя, конечно, Родриго Тапиока и доктор Ланцугва наверняка пережили пару неприятных моментов, когда в результате гулких столкновений с врезавшимися им в бок массивными рептилоидами их танки на мгновение встали на одну гусеницу. Однако потом стало ясно, чего именно добиваются вражеские укротители. После того как биотехника врага врезалась в наши танки, прилипшие к стальной броне комки активной органической кислоты дождем обрушивались на изрытую и истоптанную почву. Таким образом, пожертвовав крупными комбатантами, имперцы пытались стряхнуть с корпусов наших танков поражающий кислотный фактор и потом спокойно вскрыть их силами оставшихся сколопендр, муравьев и пауков.

И у них получалось. После тяжелых столкновений кислота летела во все стороны, обильно прилипая к панцирям ящеров и выжирая в них огромные дыры, и танковая броня понемногу очищалась. Еще один рептилоид слепо побрел в сторону, получив серьезные повреждения, а два богомола без движения распростерлись под катками Т-28 старика Хаджикоюмджиева, но понемногу становилось ясно, что свою работу камикадзе выполнили. Истекающие ядовитым паром, изъеденные во многих местах, они теперь едва ли могли продолжать сражение, однако коварную кислоту они с наших танков стряхнули, и теперь перевес снова оказался на стороне имперцев. Когда немногочисленные выжившие крупные биокомбатанты, шатаясь и взрыкивая, разошлись в стороны, навстречу боевым машинам вольных колонистов хлынуло сильно обмелевшее, но все еще глубокое озеро инсектоидов и рептилоидов помельче.

Бойцы Курской Дуги снова сломали строй, потому что атаковать боевым порядком опять было некого — враг кишмя кишел повсюду. Чудовищные сколопендры неистово вгрызались в очищенные от кислоты танковые борта без опаски остаться без жвал, пауки залепляли триплексы липкой паутиной и густой секреторной жидкостью, лишая танкистов обзора. Над полем боя стоял оглушительный металлический хруст и скрежет. Изувеченные стальные машины теперь напоминали изъеденных кислотой рептилоидов — процарапанные насквозь, дымящиеся, с обрубленными стволами, покореженными катками и развороченными бортами.

Эта вражеская атака была энергичней и короче предыдущей. Нанеся танковому отряду серьезные повреждения, но так и не выведя из строя ни одной механической машины, адская армия чудовищных биологических тварей внезапно снова разом отхлынула назад, на предыдущие позиции.

— Они испугались? — хрипло спросил в эфире Игнат Воротило. — Мы их сделали?

— Не думаю, — негромко произнес доктор Ланцугва, который явно напряженно размышлял над странным поведением противника.

И только когда неожиданно снова зашевелились вдали артиллерийские тетроиды имперцев, все встало на свои места.

Вторая атака зверокомбатантов не была направлена на то, чтобы уничтожить наши танки. Их целью было просто повредить их корпуса — настолько, чтобы через образовавшиеся отверстия и трещины внутрь могла просочиться органическая кислота второго обстрела и убить наших танкистов.

— Черт! — выкрикнул Тапиока, наблюдая, как гигантские жуки, как раз накопившие кислотный заряд для второго залпа, разворачиваются кормой в нашу сторону. — Командир, надо что-то делать! Они же нас сейчас похоронят!..

— Резерв! — рявкнул командир Ланцугва. — К бою!

Пару ударов сердца над полем боя висела тишина, нарушаемая лишь глухим порыкиванием наших боевых машин.

И вдруг со стороны леса им ответил слаженный рев дизельных двигателей.

Танковый резерв, укрытый в огромном общественном амбаре на краю поселка, не стал утруждать себя поиском ворот. Времени не было. Полтора десятка тяжелых стальных машин вышибли крепкими корпусами фасадную стену, возникнув на правом фланге оторопевших имперцев, как стадо вырвавшихся из леса разъяренных слонопотамов. На скоростном «Леопарде» впереди все рвался в бой мэр Ганшпуг. Следом за ним летели нам на выручку мастер Элек Мек, дядя Стракаш, диспетчер Диаманди, биохимик Исео Зиало… Я представляю, что они пережили, сидя в засаде и слушая в эфире вопли умирающих в бою друзей и соседей. Но доктор Ланцугва был непреклонен: засадный отряд необходим. Когда обе стороны будут истерзаны сражением, внезапный удар свежими силами может оказаться решающим.

— Резерв, огонь по вражеской артиллерии! — гаркнул доктор Ланцугва. — Остальные вперед!

И мы ринулись на противника, в то время как резерв нанес сокрушительный залп по тетроидным жукам. А потом еще один.

Брюшки дюжины артиллерийских биосистем дружно лопнули, обрушив на грунт потоки кислоты вперемешку с телесными жидкостями: тетроиды всегда работали по противнику издалека, поэтому их обычно бронировали не так интенсивно, как комбатантов прямого рукопашного контакта. Для них важнее была устойчивость к кислоте, а не к бризантной взрывчатке. Колышущееся море имперских пауков и сколопендр заволновалось еще сильнее, начало разворачиваться, готовясь встретить натиск свежего противника. В панике маячили за их спинами фигуры имперских укротителей, почувствовавших наконец запах жареного.

Остатки вражеской артиллерии все же успели ударить по нашим атакующим рядам, прежде чем второй танковый залп превратил ее в кровавые ошметки. Дико заорал и умолк старик Хаджикоюмджиев, машину которого накрыло плотным валом едкой суспензии. Замерли на поле еще два танка, попавшие под удар. Однако остальные, вовремя выскочив из-под падающего прямо на них кислотного потока, теперь неудержимо летели вперед, собираясь намотать на гусеницы чертовых имперцев, пришедших сюда убивать беззащитных колонистов и потерпевших в результате сокрушительное поражение — в последнем уже никто не сомневался.

— Курская Дуга! — в упоении орали танкисты, яростным боевым кличем убивая в себе последние остатки страха. — Курская Дуга!

— Принимаю командование! — внезапно перекрыл общий ор голос мэра Ганшпуга. — Плотнее строй!

Как так? Почему? Народ на холме вытягивал шеи, вставал на цыпочки, пытаясь разглядеть, что происходит на поле боя.

И понемногу до всех стало доходить, что один из пораженных в последней атаке танков принадлежит доктору Ланцугве.

И словно оторвалось что-то у нас внутри. Потому что доктор был душой и двигателем всего нашего оборонного мероприятия. И показалось всем без исключения, что теперь-то противник в этой всеобщей растерянности и горе сумеет наконец переломить ход сражения, потому что доктор Ланцугва был великим полководцем, а без его мудрого командования настанет нам полная и окончательная труба. Мэр Ганшпуг — мировой мужик, но, честно говоря, он ведь просто фермер, а не профессиональный мятежник, из Метрополии сбежавший…

Еще несколько мгновений висела над полем боя эта внезапно обрушившаяся на нас обреченность, это четкое и безысходное понимание того, что сами, без командира Эмиля, мы с превосходящими силами противника не справимся.

А потом имперские биоморфы внезапно прекратили хаотичное копошение, разом замерли на мгновенье и вдруг слаженно и быстро начали отступать к месту высадки.

— Преследовать сволочей! — яростно распорядился Ганшпуг. Доктор Ланцугва разобрался бы, конечно, что это такое происходит — очередная коварная ловушка или попытка перегруппировки перед окончательным смертельным ударом, но разъяренному мэру явно было не до таких тонкостей. Он видел уклоняющегося от нашей атаки противника и понимал только одно: имперскую гадину, уничтожившую столько его друзей и соседей, надо непременно добить, пока она не выскользнула из стального захвата и не придумала еще что-нибудь.

— Мэр! — заорал Тапиока. — Стой! Они уходят!

— Какого черта?!

— Они уходят! Останови людей! Мы и так уже многих потеряли!

— Прекратить атаку! — заорал Ганшпуг.

Танки замерли на изрытом гусеницами и лапами поле, порыкивая двигателями. Высунувшись из люков, бойцы с недоумением наблюдали, как остатки имперского отряда стремительно катятся прочь от поселка. Легионеры, конечно, хорошие бойцы, но складывать головы непонятно ради чего не привыкли даже они.

— Курская Дуга! — громогласно неслось им вслед с холма. — Курская Дуга!..

Вот, собственно, и вся история. Народ потом долго оплакивал погибших, и особенно доблестного доктора Ланцугву — хоть он никому и не был родственником, но сумел поднять нас на вооруженную борьбу и фактически единолично спас колонию. Для всех он стал родным, все чтили его память. Однако и ликованию по поводу невероятной победы тоже место осталось. Особенно приятно было праздновать, покуривая трубки и с удовлетворением наблюдая, как жалкие остатки имперского отряда в панике эвакуируются с планеты. Один из спасательных катеров в суматохе рухнул на лес, и стало у Империи еще на пару боевых единиц и одного укротителя меньше. Пустячок, конечно, а страсть как приятно.

Имперцы через месяц вернулись, разумеется, силами двух зверобатальонов и дюжины орбитальных бомбардировщиков — не такие это люди, чтобы просто молча утереться, когда какая-то карликовая вольная колония так смачно им в рожу харкнула. Поселок наш сровняли с грунтом, уничтожили все до единой плантации, фермы и охотничьи фактории. Мачту гиперпространственной связи выкорчевали, хоть мы ею и не пользовались никогда. Не поленились даже посадочную площадку перекопать бригадой мирмекоидов, чтобы, значит, никто здесь больше не приземлился. А изувеченные останки танков — тех, что уцелели после предыдущего побоища — с собой забрали: не то в военный музей, не то в коллекцию своему адмиралу, не то ученым на исследование, выяснять, как это древние металлические гробы ухитрились нанести такое неожиданное поражение имперскому звероподразделению.

Вот только ни один вольный колонист в этот раз не погиб. Потому что не было уже на Курской Дуге ни одного колониста. За неделю до второго карательного рейда нагрянули к нам транспорты Тима Горгонзолы, прослышавшего о нашей невероятной победе, и всех нас до единого эвакуировали в мятежные миры, со всем движимым скарбом и домочадцами. А там нас уже встречали как героев и потом еще полгода крутили по всем мятежным новостям — вот, дескать, вольные братья, раз уж мирные крестьяне так уделали имперцев, то вам-то уж сам воровской бог Мабута велел. Дома нам подарили новые, биоморфов, денег дали на обзаведение хозяйством. Не обидели, в общем. Звали зверобатальонами командовать или хотя бы комиссарами в армию идти — личным примером поднимать боевой дух мятежного воинства типа. Только мы — люди тихие, к революционной шумихе не приученные: попросили команданте Горгонзолу определить нас куда-нибудь подальше от Империи на ненужную мятежному правительству планету, чтобы восстановить свой поселок и привычный фермерский быт. Ну, нас еще пару месяцев мучили всякими пропагандистскими съемками и банкетами, а потом выделили планету и транспорт, чтобы до нее добраться. Ланцугвой мы ее назвали, для сугубой памяти потомкам.

С тех пор и живем прежним порядком. Но если вдруг кто к нам с мечом придет, прятаться по лесам больше не будем. Знаем теперь, что делать, доктор Ланцугва научил. И плевать, что танков у нас больше нет: человек, который мужественно за свою человечью свободу бьется — такая сила, что даже стальная тварь перед ним нипочем не устоит. Проверено.

Андрей Марченко

БИТВА ЗА ВОЛНЫ

Его мир был невелик. Десять метров в ширину да около пятнадцати в длину. На этой земле стоял сарай, дом в два этажа, но без подвала. Еще имелся небольшой сад: одно дерево, дюжина кустов помидоров да какая-то трава.

Из окна второго этажа был виден далекий склон и соседские дворы. По склону редко проезжали машины, столь мелкие, что часто нельзя было разобрать их цвет.

Утром в сарае появлялись ящики с деталями, коробки с едой и питьем, порой даже со спиртным. День он проводил в работе: собирал механизмы, ладил пружинки, подгонял щечки. Собранное оставлял в ящиках. К утру они исчезали, но появлялись другие…

И все повторялось.

За высоким забором порой было слышно, как проезжает машина, порой — шаги пешехода. Очень редко удавалось уловить обрывки каких-то разговоров. Идущие по улице говорили о каких-то пустяках, но для жителя этого места то было самое яркое впечатление дня, и порой он долго не мог уснуть в своей опостылевшей постели, раз за разом повторяя услышанное.

В заборе была калитка, но выйти за нее значило пересечь границу и умереть. Правила здесь были просты. За что была ему такая неволя, он уже смутно помнил, а вспоминать не любил. Полагал, что забвение и свобода придут вместе.

Была еще связь: широкий канал, впрочем, тоже ограниченный в слишком многих местах, да какие-то деньги падали на счет за работу, сделанную в сарае.

Закрутив последний винт, он отложил отвертку, повертел в руках собранный пистолет, взвел курок, нажал на спусковой крючок. Механизм сухо щелкнул — кажется, работа была сделана хорошо. Раньше он приставлял еще дуло к виску, но потом бросил это ребячество: пистолет — игрушка, да и патронов к нему никогда здесь не было.

Солнце светило через крошечное окно над верстаком и, стало быть — наступил вечер. Сложив инструменты, он еще раз осмотрел мастерскую. Над верстаком висела простенькая фотография. Он снял ее и спрятал в карман.

Выйдя, отправился не в дом, а в свой сад. После поливал помидоры. Дни стояли жаркими, а он замыслил если не побег, то отлучку. Завтра он устроит себе выходной, не будет ничего собирать. За это он не получит своего пайка, но это не беда — он уже успел сделать крохотные запасы.

А вот если засохнут помидоры — будет жаль.

С закатом он вошел в дом, плотно поужинал, и сел за терминал. Заказанный электросон лежал в почтовом ящике. Он надел костюм, застегнул шлем. Запустил программу.

Пахнуло гарью…

Пахло гарью, и копоть ложилась хлопьями на камни, на броню, на чудом уцелевшие деревья и траву…

Когда все закончилось, танки замерли на площади, окруженной развалинами домов. У поваленного флагштока остановился КВ-1С. Ближе к мэрии стала «Эмча» — кто-то из ее экипажа сейчас ладил в одном из окон флаг вместо сброшенного вражеского. Да еще за сгоревшей «тридцатьчетверкой» прятался «Честный Стю» — М2, непонятно как попавший в этот бой.

Перед битвой все с этой легкой машины потешались. По всему получалось, что в грядущей драке она не жилец. А вот надо же: сгорел и «Тигр», и два «Фердинанда», и полдюжины разнокалиберных «сушек», а этот вот хоть и получил пару попаданий, но выжил.

Уцелело лишь три машины — из трех десятков, выехавших с обеих сторон.

Экипаж «кавэшки», разведя костер, уже состряпал кулеш и теперь в жестяном чайнике кипятил воду. Медленно и основательно пережевывал кашу наводчик — поляк Лешек, перекрещенный в Лешего. Механик-водитель Татьяна рассматривала свой комбинезон: тот следовало подшить, постирать, погладить, да и сменить шлемофон. Такие шлемофоны, как у нее, — еще немного, и выйдут из моды.

Заряжающий, прозванный Якутом, и Командир сидели на броне, бросив шинель на еще теплый металл над двигателем.

— Да там пулька — полграмма, — доказывал Якут. — Никого убить таким оружием нельзя. Патрон, зараза, дорогой. Зато не думаешь, что газ мог выйти, что прокладки травят.

— А у нас все равно запрещено… Говорят, что оружие.

— Ну и дураки!

— Дураки… — согласился Командир.

Хотел еще что-то сказать, вдруг прервался и ложкой указал куда-то в проулок.

— Гляди-ка, пехотинец!

Якут обернулся: меж развалинами домов мелькал силуэт мужчины, одетого в хаки.

— Пехотинец? Это вряд ли. Локация не поддерживает.

— Обещали ведь сделать в будущем. Хотя фаустник в городе — это кошмар…

Мужчина не был пехотинцем. Во всяком случае, никакого оружия у него видно не было. Он уверенно подошел к экипажу, спросил:

— Бронетакси? — И протянул лист из журнала. — Я по объявлению.

Лешек и Наташа переглянулись. То же хотел сделать и Командир, но, повернувшись к Якуту, увидел, как тот кивнул.

— А что тут такого?.. — почему-то стал оправдываться Якут. — Я дал объявление, когда мы на новую пушку копили. Нам тогда деньги нужны были! А место стрелка-радиста все равно свободно.

— Они бы нам и сейчас не помешали, — заметила Татьяна.

— Это смотря куда ехать, — заметил Командир.

Пассажир достал из кармана фотокарточку. На ней фотограф запечатлел берег моря, песчаный пляж. Над этим всем каменной иглой в небо рвался маяк.

— Я хочу увидеть море, — пояснил Пассажир.

— В гробу ты его увидишь, — отрезал Командир. — Нет.

— А где это, коллега? — спросил Лешек. — Я такого не видел.

— Другой край карты. В конце Бриллиантовой дороги. Чуть дальше Царствия Небесного. Нам туда не прорваться. Жопорезка.

Пассажир сник, как-то стал меньше ростом, ничтожней.

— У меня есть деньги, я заплачу…

Он подал заполненный чек. Командир взглянул на цифру.

— Сбацаем партейку? — предположила Татьяна.

— Не окупится. Потом будем копить на ремонт. Иди вон к ним, — командир кивнул в сторону «Стюарта». — У них, похоже, счастливый день.

Пассажир посмотрел в указанную сторону.

— Даже самый счастливый день заканчивается. Я хочу вас.

— А мы тебя нет!

— А все же, — сказала Татьяна, разглядывая фотографию. — Это где?.. Не то чтоб я согласна, но интересно.

Расстелили карту.

— Из города… — привычно прикидывала маршрут Татьяна. — Вырваться из города можно тут, вдоль железной дороги… Потом к… Нет, не сюда, слишком рискованно, а вот если по этой аллее. Потом к перевалу… Если перекатимся — рванем через долину. Вот тут будет тяжело прорваться — хотя если выждать… Ну а дальше… Дальше, если повезет проскочить мимо Врат… И мы почти на месте.

— Не стоит так далеко загадывать. Нас подобьют еще на подходе к перевалу, — отметил Командир.

— А давай мы отвезем тебя на речку, — предложил Якут. — Если вдуматься, очень похоже на море — тоже вода, песок, рыба.

Вопреки прозвищу, Якут был откуда-то с Украины и по-якутски не знал ни слова, а прозвище получил за внешность: коренастый крепыш с плоским лицом и глазами-щелочками.

— Я хочу море…

— Будет тебе море, — вдруг сказала Татьяна.

— Э-э-э… — только и смог сказать Командир для начала.

— Хватит пятаки тут сшибать. Если доберемся — купим новую машину, да еще самим останется.

— А ты не думала, что делать, если нас подобьют?

Заспорили. В бою приказы Командира не обсуждались.

Но танк был куплен на паях, и никто не обладал контрольным пакетом. Командир был против поездки, Татьяна — за. К ее позиции осторожно склонялся Якут. И не только потому, что та ему нравилась. Ему было немного стыдно перед Пассажиром: ведь тот здесь из-за его объявления.

Спор накалялся.

— Если боишься — оставайся тут! — в сердцах воскликнула Татьяна. — Потом тебя подберем.

— Это я боюсь? — огрызнулся Командир.

На мгновение подумалось: девчонка берет его на «слабо». Но нет, с этой станется — действительно, сама сядет в командирское сидение. В один прекрасный день она соберет денег на свой танк, может быть, на что-то дешевенькое вроде того же «Стюарта». В тот день Командир лишится хорошего водителя и приобретет, может быть, опасного соперника.

Вдруг захотелось щелкнуть эту девчонку по носу, сбить дурацкую спесь. Пускай машину подобьют, пусть долго, по крупицам придется ее восстанавливать. Но зато можно будет сказать ей: «видишь, а я был прав…»

Оставался последний шанс: проголосовали. Неожиданного не произошло. Лешек привычно воздержался, а голоса Якута и Татьяны перевесил голос Командира.

Тот пожал плечами:

— А, делайте что хотите, дети мои. Только потом не говорите, что Папка вас не предупреждал. По местам.

Танковый дизель заревел, глотая первые капли горючего. Грохот оглушал, в крохотной броневой коробке было тесно, душно даже с открытыми люками.

Поляк бросил Пассажиру шлемофон.

— Наденьте… Коллега…

Татьяна включила главный фрикцион.

Танк тронулся.

В сумерках танки съехались на Узловой.

Подтянувшемуся последнему КВ-1C были рады, уступая ему место. Командиры машин, стоя в открытых люках, салютовали новоприбывшим. Командир бронетакси кивал вежливо, но чуть высокомерно. На то, безусловно, имел право: машины вокруг были в лучшем случае на треть ниже.

Над креслом Пассажира тоже имелся лючок, через который он осматривал будущих братьев по оружию.

— Чего они радуются? Вас тут знают?

— Кто знает, а кто слышал, — ответила Татьяна. — Земля слухами полнится. А рады они потому, что у них в бригаде теперь есть тяжелый танк. У противника, вероятно, тоже. Но они считают, что это уже наши проблемы.

— А чего они хотят? Противники и мы?..

— Они — хотят ворваться в город. Тут призовые больше, чем в степи.

— А мы?

— Мы их не пускаем. Город не резиновый. Только мы из него уезжаем, значит, кто-то в него все же войдет. После нам придется снова бороться за место в нем.

Пассажир не сразу понял, что произойдет это из-за него. Хотел сказать, что ему очень жаль… Но раньше услышал:

— Закрывай люк! Поехали!

Действительно — тронулись. Но танк через рельсы, через завалы шпал поехал не спеша, на невысокой третьей передаче. Вокруг «кавэшки» тут же выстроилась свита: два средних и два легких танка. Все это Пассажир видел сквозь пулеметный прицел.

— Наша охрана? — перекричал он рев дизеля.

— Где там! Шакалье! — услышал он в наушниках голос Якута. — Думают сыграть на добивании.

И тут громыхнуло! Танк дернулся, двигатель вдруг запнулся, но заработал дальше.

Подбили? Нет. Танк двигался дальше, экипаж находился на своих местах. Зато за забором вспыхнуло, загорелось, через несколько секунд, спрессованных в мгновение — взорвалось.

— Готов! — слышал Пассажир в наушниках. — Готов!

Но вспыхнул танк из «свиты» слева, справа две машины свернули за дом и почему-то не выехали. Последний сопровождающий танк получил попадание от невидимого противника, остановился, стал сдавать назад. Зато впереди появилось три танка противника. По броне «КВ» застучал стальной ливень. Пассажир сжался в углу — сталь корпуса была обжигающе холодной, но понял он это позже.

Татьяна скосила на него взгляд. Подмигнула:

— Моськи! В лоб их пушки не возьмут! Но борт или корму, если им повезет — вблизи могут и прошить.

Еще выстрел! Один танк запнулся, пропахал еще пару метров земли, остановился, зато уцелевшие дали газа, стали заходить с двух сторон. Татьяна врубила передачу назад — танк, виляя, медленно стал сдавать. Где-то сзади был узкий проезд — если попасть в него, борта бы оказались закрыты. Но у водителя танка обзор назад отсутствовал.

— Холера! — неслось сзади. — Снаряд!

— На 15 минут — Т-3! — кричал командир.

Залп. Лязгнула гильза.

— Курва мать! Рикошет!

Заскрипели борта по каменной стене, по броне гораздо весомей грохнула болванка…

— Да нет, всякое бывает, — пожал плечами Командир. — Тебе не за что себя винить.

Лешек отмахнулся.

Пылал костер. Финкой, извлеченной из голенища, Якут «открывал второй фронт» — консервные банки с тушенкой.

— Всякое бывало. Я вот никак не забуду, когда я первый тяжелый подбил. Я тогда на Т-28 был заряжающим. Жестянка, но пушка хорошая. И я — на! В трансмиссионный отсек! Ох, и горел он тогда! Мне бы кто раньше рассказал — подумал бы, байки.

Историю эту экипаж слышал раз сорок, но никогда не прерывал — довольно часто с ними был кто-то новенький.

Консервные банки прошли по кругу.

— Не печалься, — потрепала по плечу Лешека Татьяна. — Ведь все обошлось.

Все обошлось. Снаряд от «тройки», конечно же, не пробил броню. Но, скользнув, по маске пушки, попал под башню, намертво ее заклинив. Прицеливаться остаток боя получалось грубо поворотом корпуса. А «тройку» подбили САУ, двигавшиеся во втором эшелоне.

«Только не их это дело было, — думал Командир. — Должны они были эту всякую шелупонь давить одной левой гусеницей».

Из города выбрались. Танк починили на машинном дворе. Но рейс начинался неудачно.

Из банки на вилке Пассажир извлек кусок тушеного мяса, запил его самогоном, купленным на том же машинном дворе. Где-то далеко, в иной вселенной, сон-машина послушно впрыснула в кровь спящего человека питательный раствор и немного алкоголя.

Разговор не клеился. Пассажир обвел взглядом экипаж, спросил:

— А откуда вы все? Я вот родился в Берлине, — попытался сменить тему разговора Пассажир и, может быть, исправить дурное настроение.

Но где там!

— У нас не принято говорить о таком, — отрезал Командир.

— Отчего же?..

— Не принято, и все. Лешек — из Польши, я и Татьяна — из России, Якут — хохол. И довольно. Свои проблемы мы оставляем ТАМ, — кивнул командир за спину. — И вообще, спать пора. Завтра день тяжелый, мозгам тоже отдых нужен.

И действительно: улеглись.

Татьяна и Лешек заснули сразу. Проваливаясь в сон, Пассажир слышал, как между собой разговаривают Командир и Якут.

— Был такой финт. Подаешь револьвер рукоятью вперед, вроде как сдаешься. Потом его… р-р-раз… на пальце проворачиваешь. Ствол внизу, но выстрелить можно. Ну и стреляешь, убиваешь того, кто хотел оружие забрать. «Крючок агента» называется. А еще…

Пассажир уже спал. Вместо привычных кошмаров ему снился двухэтажный дом за высоким забором, черешня, что клонила ветви… Но сон решительно отличался от реальности. В нем забор был уже между Пассажиром и домом. Не прохожие, а он сам шел по улице. И смерти он не боялся. Ее не было.

Казалось, сон был краток, но когда Пассажир раскрыл глаза, оказалось, что звезды улетели далече. Он, было, задумался: может ли быть вещим сон, приснившийся во сне?..

Но от размышлений его отвлек шепот.

— Мы везем преступника. Я слышал: есть такие, — говорил Командир. — Они сидят в клетушках, что-то делают. У них даже есть связь, но сильно урезанная. Ну, подумайте сами! Был бы он обычным — за те же деньги он купил бы электросон куда-то на Средиземное море. Или даже настоящую поездку на Черное. Думаешь, ему нужна езда в танке? Где там! Я видел, как он дрожит! Просто это единственная дорога.

— Ты же сам говорил, — возражал Якут, — что прошлое тут неважно.

— Все равно не нравится мне это. Можно вернуть ему деньги, пока не поздно. Может, подкинуть из своего вроде неустойки. Оставить здесь — может, кто-то подберет.

— Нехорошо так поступать.

Заворочался Лешек, и говорящие прервались. Пассажир ожидал продолжения, но его не последовало.

В небе куда-то летели звезды.

Лешек закурил трофейную «Gitanes», когда-то найденную в подбитом и брошенном T-III. Над степью висело жаркое солнце и не было ни облачка.

Кроме поляка, в экипаже не было курящих, но за дурную привычку никто ему не выговаривал — не желал портить ему настроение.

— Погодка — только загорать, — заметил Пассажир.

— Угу… Сейчас многие не то что загорят, но спекутся.

Ехали на броне. В танке установилась жуткая духота, разбавленная запахом пота экипажа и многих его пассажиров.

— Да разные были пассажиры, — рассказывал Якут. — Кто-то хочет пострелять, кто-то порулить, покомандовать. Покупали нас на бой, на день… Для сопровождения своих танков арендовали. Иногда груз какой-то провезти: в одной местности снаряды дороже, орудия дешевле…

Тряслись на броне: Татьяна выгнала из бронекоробки, осталась одна, у рычагов. А мужчины вынуждены были глотать пыль, сидя на раскаленном железе. Танк трясло, и, чтоб не свалиться в высокие ковыли, приходилось держаться за поручни.

Спешили на бой, его отзвуки уже было слышно. Порой небо перечеркивали трассы гаубичных снарядов.

Татьяна повела танк не прямо по открытой степи, а сама жалась к кустам, к хлипким деревцам.

В одной роще обнаружили взвод танков. Стоило появиться «кавэшке», как перед ней возник танкист, размахивающий руками: дескать, глуши мотор. Татьяна остановила танк, но не двигатель.

— Будьте здравы, славяне! — крикнул Командир.

— И вам не кашлять! — ответил подошедший рыжий коротыш. — Вы на бой? Не слишком-то вы и торопились.

— Прости, не на гоночной машине ездим, — ответила появившаяся из люка стрелка Татьяна.

— Ну, значит, опоздали. Бой закончен. Нас разбили, воевать некому! Тут бы при своих остаться. У них «Тигр».

Пассажир посмотрел на Якута.

— Хороший экипаж в «Тигре» делает дюжину выстрелов в минуту, — пояснил тот. — Выстрел в пять секунд! Причем прицельный выстрел! И если он тебя «крестит» — все, каюк…

— «Крестит»? — спросил Пассажир.

— Да не слушайте его! — прервала Татьяна. — Это он преувеличивает. Пока он из стороны в сторону водит — это еще ничего. А как вверх-вниз водить начал — значит, все, делай ноги, танку жить пару секунд осталось.

Тактика взвода была проста и понятна: ждать противника. Подпустить как можно ближе, постараться поразить с первого выстрела. Может быть, кому-то из троих удалось бы сделать даже второй. Но уж точно никому — третий.

— Нам надо вперед, — сообщил Командир.

— Всем надо было. Да своя шкура еще нужнее.

Экипаж переглянулся: выход из боя таким образом не давал никакой прибыли. На деньги Пассажира в этом случае рассчитывать не приходилось. Что не доставили это еще полбеды. Хуже то, что не попытались.

— Надо ехать… — сказал Якут.

— Вам надо ехать — вы и езжайте! — ответили с земли.

— Думаете, по кустам отсидитесь? — зло крикнул Командир. — Так вот шиш вам! Оптика у него хорошая, цейсовская. Рассмотрит вас и днем и ночью. Остановились — тут вам и каюк! Ему только удобней целиться в вас!

Ответом ему было молчание.

— Ладно, рассиживаться нечего, — кивнула Татьяна. — По местам!

— Я не пойму, кто из нас главный? — пожал плечами Командир.

— Что делать будем, командир? — спросил Якут.

— А? Да по местам. К бою готовиться!

В танке было невыносимо жарко.

За «кавэшкой» тронулась одна «тридцатьчетверка».

Имелась смутная надежда — проехать незаметно к отрогам гор, которые, овитые туманами и облаками, уже были видны на горизонте.

И это почти удалось. Случилось то самое «почти», без которого любая победа неполна.

Бой получился встречным и неожиданным для обеих сторон. «Тигр» держал под прицелом аллею, Татьяна же вела свою машину, укрываясь за складками местности. С «тридцатьчетверкой» шли перекатами, то обгоняя, то обходя один другого попеременно, и в тот момент более легкая машина отставала.

Дул степной ветер, подымая пыль, унося кусты перекати-поля и звуки. Казалось невозможным, но стоящий за камнем заглушенный «Тигр» не услышал КВ-1С, появившегося сбоку, из оврага. Ответно экипаж «кавэшки» не ожидал увидеть противника столь близко. Тяжелые танки оказались на фланге друг у друга.

Взаимно дали залп. «Тигр» смазал — снаряд прошел выше. «КВ» попал, но не подбил. Из-за бугра выскочила «тридцатьчетверка», закружила, пытаясь обойти тяжелого противника, всадить снаряд в корму.

— На 40 минут — «Четверка»! — крикнул командир.

T-IV выстрелил. По «кавэшке» будто ударила гигантская кувалда.

— Не пробил! — крикнул Якут.

— Если бы пробил — ты бы не кричал! Снаряд!

Меж тем «Тигр» разобрался с «тридцатьчетверкой»: повернул башню, довернулся корпусом. Снаряд попал в люк «тридцатьчетверки», тот провалился внутрь танка, калеча механика-водителя, тяги управления. Танк закружил на месте, подставил корму, и тут же получил в нее второй снаряд. Машина вспыхнула, взорвалась.

Тут же башня стала поворачиваться в сторону «кавэшки».

— Пся крев! Курва мать! — орал Лешек. — Быстрее, холера, быстрее!

Спокойствие и флегматичность наводчика смело как рукой. Якут судорожно пытался достать из укладки новый снаряд.

Башня «Тигра» остановилась, теперь двигалось орудие.

Вся крохотная жизнь в этом мире промелькнула у Пассажира перед глазами. Неужто все закончится здесь? Танк получит пробоину, сгорит. Он очнется от электросна в своем ложе. Ему придется снова копить на подобный. Экипаж станет собирать деньги на ремонт — им останется аванс. Ведь они пытались довезти…

На мгновение «Тигр» замер. Грянул выстрел.

Удар был страшен. Показалось, словно они внутри Царь-колокола, и кто-то по нему саданул из чего-то калибром не меньше Царь-пушки.

Но, ударив в наклонный борт башни, снаряд оставил длинную борозду и улетел куда-то в степь.

— Не пробил! Глазам своим не верю… — слышал в наушниках шепот Командира Пассажир. — Не пробил…

Выстрелил Лешек — расстояние не оставляло шансов для противника.

— Горит, горит! — кричал Якут.

— Горит… — уже спокойно кивнул Лешек. — Снаряд!

Звякнула пустая гильза, вылетевшая из ствола в окружении кисло-сладкого дыма. Заряжающий тут же подхватил тяжелый унитар и вбросил его в ствол. Хищно лязгнул затвор, проглотив снаряд.

T-IV попытался повторить маневр «тридцатьчетверки», зайти сзади. Но Татьяна внезапно дала задний ход, и вражеская машина оказалась зажата между камнем и корпусом «кавэшки». Еще одна болванка врезалась в башню, но снова не пробила. Двигатель «Майбах» завыл, но танк из зажима не вытянул.

Лешек нажал на спуск, матерно ругнулось орудие, выплевывая сгусток пламени и стальную болванку. Четко, словно на учениях, Лешек всадил ее между корпусом и башней.

— Готов! Еще один!

Когда бой был окончен и экипаж выбрался из задымленной коробки танка, без команды все сняли шлемофоны, склонив головы у подбитой «тридцатьчетверки».

— Славные ребята, видать… На своей коробчонке против «Тигра», — заметил Якут.

— Ничего, им воздастся… — ответил Командир. — Но жаль, дальше они нам не помогут…

— Да с их броней и делать дальше нечего, — привычно цинично ответил Лешек.

— А нам?.. — спросил Пассажир.

— Да и нам по большому счету, — ответила Татьяна.

Остановились в роще около железнодорожного полотна. На рельсах стоял эшелон, попавший под налет. «Федюк», локомотив, лежал под откосом, а на платформах стояли новенькие «тридцатьчетверки». Танки, наверное, собирались сразу бросить в бой — в них были загружены боекомплекты, залито топливо и масло. И теперь экипаж с Пассажиром перегружали снаряды в свою машину: на Т-34 и на КВ-1С стояла одна и та же пушка.

Пока работали — проголодались. Сговорились пообедать, сварить простенький суп из тушенки и овощей, надерганных на брошенном огороде обходчика. Не было только воды — здешний колодец оказался порушенным и заваленным. Но недалеко была река, и сходить за водой вызвался Пассажир. Однако сам идти опасался, боясь, что экипаж уедет без него. Пройтись с ним вызвался Якут.

Пассажир шагал широко, размахивая котелком.

— Жарко сегодня тут, — заметил он.

— На перевалах может быть холодно, — ответил Якут. — Если повезет — поднимемся до ворот в Царствие Божье. Если очень повезет — даже спустимся. Постараемся проскочить в общей суматохе. Но дело ненадежное. Потому наслаждайся тем, что у тебя есть здесь.

— Будет бой?

— А как же. Тут мир такой — за все надо драться. Тот Парень просто так проехать не даст.

Якут произнес слово «Парень» так, что в нем отчетливо слышалась большая буква «П».

— Кто он? Тот Парень?

— Бог.

— А серьезно?

— Чудак-человек, тебе же сказано: бог. Не из главных, может быть, из тех богов, кто в отставке. Вместо того чтоб метать молнии, насылать несчастия, он сгоняет дурное настроение здесь. Он неплохой парень, этот бог.

Говорил Якут торопливо, словно пытался умилостивить этого бога, который, может быть, был вездесущим.

— Хоть и бог, но правила уважает. Никакого «вундерваффе». Говорят, однажды его машину даже подожгли.

— Но почему вы решили, что это бог?

— Потому что он играет как бог. Еще никто не смог у него выиграть.

— Зачем тогда с ним играют?..

— Порой даже бог совершает оплошность.

— Но зачем?.. Что даст победа?

— Победа над ним откроет дорогу в Царствие Господне. Это самый большой приз в этом мире.

— И что там?

— По-разному говорят. Райские кущи, гурии и двенадцать девственниц, пиры Валгаллы. Еще говорят, что это единственное место, где сходится реальность и выдумка. Если прорваться туда, то из сна можно поменять свою настоящую жизнь. Ниспослать себе манну небесную или что там, в пределах возможности этого бога.

— Бог будет один?.. — с надеждой спросил Пассажир.

— Где там! У него команда — один к одному. Говорят: лучшие танкисты, когда умирают, попадают к нему.

Дошли до речушки — медленной и ленивой. Разогнав ряску, Пассажир набрал воду. Та пахла тиной — оставалось надеяться, что кипячение прогонит дурной запах. В противном случае суп грозил превратиться в подобие ухи.

От всплеска в камышах взлетели перепела, понеслись, словно пули, куда-то прочь.

Якут с досадой проводил их взглядом:

— Эх, ушли. Мне бы сюда ружьишко. Я ведь еще и охотник.

— В другом мире?

— В том самом — настоящем. У меня есть ружье, потом винтовка под мелкий калибр и револьвер. Знаешь, такие есть, с короной на рукояти?

Якут осекся: ну откуда знать это заключенному? Но к его удивлению Пассажир кивнул:

— Да я же их и делаю!

Около танка уже пылал костер, над которым и повесили котелок.

— Я там одну гайку повернуть не могу… — продолжая начатый у реки разговор, сказал Якут.

— Где?

— В барабане.

— А, так там ключ специальный нужен. Выслать тебе я его вряд ли смогу, а вот чертеж — не вопрос. Мой электронный адрес…

— Нет! — резко прервал Командир. — Никаких разговоров о реальности. Мы живем далеко друг от друга, и на этом все!

— Но почему?.. — начал Пассажир.

— Это наши правила. И не тебе их нарушать. Ты ведь сам имеешь что-то, что скрываешь.

— Если хотите, я могу сказать.

— Нет!..

— Пусть говорит, — вдруг сказала Татьяна. — Он не из Экипажа. А я знать хочу, кого везу.

— Нехай каже, — поддержал ее Лешек.

— Я — убийца. Я убил свою жену и лучшего друга. Убил умышленно, за то, что они поступали не так, как должны поступать верная жена и лучший друг.

— А я… — легкомысленно начал Якут.

— Не сметь! — запретил Командир.

Пассажир обвел их недоумевающим взглядом:

— Ну, я-то тут понятно отчего. Но вы что тут делаете, неужто мир тесен для вас, неужто он вам не интересен такой как есть?.. Отчего вы рядом, но как чужие? Отчего не хотите узнать…

— Не знаю и знать не хочу! — вспылил Командир. — Вам что, будет лучше узнать, что я безногий инвалид, живущий в однокомнатной квартире? Я тут становлюсь человеком. У меня тут есть ноги, у меня тут — машина. Мое имя что-то да значит! — он осекся, замолчал, сел. Все было сказано.

Заговорил Лешек: он еще семнадцатилетним юношей оказался на фронте. Водил танки в бой, в составе Войска Польского брал Берлин, горел в подбитой машине. Думал, что война, бои забудутся — но где там.

Сейчас ему так много лет, что каждое утро благодарит Господа за дарование ему еще одного дня. И порой день или два он тратил на то, чтоб вспомнить, каким он парнем был… В один из них он уйдет, уже совсем скоро. И, может быть, присоединится к армии Того Парня, также известного как бог.

Когда-то Якут был боксером, подающим надежды. В один день он свалился со страшными головными болями. Он мысленно прощался с миром, представляя, как тот будет выглядеть после его смерти, писал и рвал завещания.

Но болезнь отступила, затаилась. Пронесло — одним словом. Якут выдохнул с осторожным облегчением и даже стал строить планы пускай на недалекое, но будущее. Врачи сказали: еще один поединок, еще один удар в голову может разрушить нечто тонкое, что приведет к немедленной смерти. Диагноз перечеркнул карьеру. Попробовав несколько других видов спорта, Якут пристал к танкистам.

Татьяна мило повела плечами:

— У меня есть мечта. Я сражусь с Тем Парнем и смогу его победить. Тогда я не забуду вас, ребята. И не смейтесь надо мной.

Никто не смеялся. Лишь беззвучно рыдал Командир.

— Ну-ну. Собирайся, — похлопал его по плечу Лешек. — Нам еще в бой идти. Ты поведешь нас в бой?

Командир кивнул.

— Соберись. — Наводчик протянул кружку горячего чая. — У нас впереди сложный бой. Лучшие погибшие танкисты.

— Все, что вам надо знать о погибших танкистах — это то, что они погибли, — уже спокойно ответил Командир. — Их подбили раз, сделали это парни безызвестные. А если их подбили однажды — наверняка выйдет и второй раз.

— За одного подбитого…

— А сколько дают за тех, кто подбил?

Слева и справа, пока хватало взгляда, стояли танки.

На «кавэшку» снова бросали взгляды, но уже другие, свысока: занесло же эту консервную банку…

— Да у них дюжина снарядов стоит так же, как и весь наш танк, — пояснил Якут.

— Может, им надо сказать, что мы просто мимо проезжаем? — предположил Пассажир.

— Не вздумай. Тогда свои же пришибут. Они ведь как думают: жестянку нашу изуродуют, как бог черепаху. Но пока нас будут бить, они успеют лишний раз выстрелить.

Танки вокруг были лучшими из тех, что можно было купить.

Средь чистого неба вдруг грянул гром, сверкнула молния. Тысячи танковых двигателей завелись, машины тронулись. Равнину тут же заволокло сизым дымом.

Впереди был подъем, на котором колонна спрессовалась в стальную лязгающую ленту. Броня скрипела по броне, радиоэфир наполнялся руганью. Появились первые жертвы — водитель одного из танков не справился с управлением, и тяжелая машина начала сползать к обрыву, а после исчезла, рухнула. Эхо взрыва докатилось, изрядно затихшее — словно гром, грянувший в иной жизни.

Дорога расширялась, стало свободней, но тут же с небес ударил бронебойный дождь. Танк, ехавший впереди, получил пыльный удар с небес, заглох, а после запылал, взорвался. Осколки и обломки застучали по броне «кавэшки».

Татьяна закрыла смотровой люк и дальше повела танк, всматриваясь в триплекс смотрового прибора.

— С-с-суки! — шипел Командир. — Добрался бы до вас — гусеницами бы передавил!

«Чемодан», выпущенный из тяжелой артустановки, при прямом попадании вколачивал танк в землю, расплющивая механизмы и людей. Но ответно танк, ворвавшийся на позиции артиллерии, устраивал среди неповоротливых установок форменное избиение.

— Ходу! — кричал Командир. — Где-то тут их авангард! Они артиллерию наводят! Ходу.

Но то понятно было и без его крика. Татьяна вела танк на высшей передаче, объезжая воронки, подбитые танки. Пассажир смотрел на нее: белый локон выбился из-под шлемофона, на нем висела капелька пота. Ее руки сжимали рычаги до того, что побелели костяшки пальцев, словно часть своей силы она хотела передать стальной машине.

Командир через триплексы командирской башенки осматривал поле боя.

— Справа на семь минут — съезд. Давай к нему!

Приказ был принят и выполнен. Танк пополз по крутому склону. В перископы экипаж, находящийся в башне видел, что вслед за ними свернуло еще три танка.

На площадке за кустами стояла вражеская батарея САУ. В лобовой атаке у «КВ» просто не было ни малейших шансов — снаряд трехдюймовки не брал броневую шкуру самоходок. Но сейчас положение менялось. На ходу, когда машина противника почти заполняла прицел, Лешек дал залп.

— Снаряд, коллега!

Рядом с танком обрушился фугас. Якут зашатался и осел, сполз по горячей танковой броне. Из-под шлемофона текла тоненькая струйка крови.

— Снаряд! Ну же, быстрей, — не отрываясь от окуляра, требовал Лешек.

Тогда Пассажир прополз со своего кресла назад, достал из боеукладки снаряд. Вбросил в ствол, закрыл затвор. Идущие вслед за «кавэшкой» танки стреляли, неповоротливые самоходки поворачивались, били в ответ.

«Фердинанд» торопливо выстрелил в КВ-1С. Снаряд дал недолет, подняв облако пыли. Оно сокрыло танк противника. Лешек выстрелил в марево, что-то громыхнуло в нем, сверкнула будто молния:

— Есть! Попал!

Тут же машина, ведомая Татьяной, врезалась в бок «Ягдпантеры» и стала толкать к обрыву. Башня «кавэшки» повернулась, и Лешек выстрелил по самоходке рядом.

Т-54 попытался таранить «Фердинанд», но лишь прижал тот к скале, стеснил движение. Радист «Т-54» расколол эфир криком:

— Стреляй в направлении меня!

Его танк тут же взорвался, и тотчас множество снарядов упали вокруг.

Этот клочок поля боя остался за КВ-1С.

— Мы их подбили! — кричал Командир. — Теперь не они лучшие, а мы! Поехали дальше, а то без нас не управятся.

— Вперед! — в запале боя кричал Пассажир.

Приказы не обсуждались.

Все дороги стекались на равнину. Вдалеке видны были Ворота в Царство Божье, из которого появлялись новые и новые танки. Где-то рядом с ними был маленький съезд — ненужная и полузабытая дорога к морю.

Две стальные лавины столкнулись, залпы слились в сплошной гул, от которого дрожали земля, небо, казалось, даже двигались холмы.

Замолчала божественная артиллерия — танки вошли в боевое соприкосновение, смешались, и появилась вероятность попасть по своему танку.

Убогую «кавэшку» спасало то, что машины поднимали облака пыли, и рассмотреть что-то за сто метров уже было невозможно. Когда видели ее — с нее тоже успевали увидеть противника, а потому — уйти за подбитую машину, скрыться за дымовой завесой.

Но все равно приходилось несладко. Осколки градом стучали по корпусу, воздухоочистители давно забились и лишь гоняли дым.

Осколки градом стучали по корпусу.

— Господи, — кричал Пассажир, — Господи, если ты меня слышишь… Если ты существуешь…

Он думал — в этом грохоте никому не расслышать его неумелую молитву.

Но внезапно он услышал спокойный голос Лешека:

— Бог есть. Но он — в другом танке.

То, что в облаках пыли сначала показалось холмом, на самом деле было чудовищной боевой машиной — танком высотой под дюжину метров. Самые большие танки, с которыми «кавэшка» начинала бой, выглядели несерьезно. Даже для бога, более-менее всемогущественного, создание такого гиганта выглядело как расточительство.

— Что это? Что, я вас спрашиваю? — кричал Командир. — Вы же говорили: никакого неконвенционного оружия!

— Это «Крыса», коллега. «Ratte». Танк последней надежды фюрера. Формально — все в пределах правил.

— Но это все равно несправедливо!

— У богов своеобразное понятие о справедливости и равновесии.

Танк бога двигался медленно, но в неразберихе не все успевали съехать с его дороги, и тяжелые танки под его гусеницами давились, словно детские игрушки.

— Ничего! Ничего! Надо сбить с него гусеницу! — кричал Лешек, наводя орудие. — Надо с него сбить гусеницу. А потом дать координаты нашей артиллерии. Танк большой — не промажут! Снаряд!

Лязг затвора. Выстрел! Горячей птицей летит снаряд, оглушает колокольный, почти музыкальный звон гильзы.

— Снаряд!

Выстрел! Гильза обжигает даже через «чертову кожу» комбинезона. Воздухоочистители не успевают вытягивать дым.

— Снаряд!

Часто стучало не то сердце, не то танковый двигатель.

Снаряды штатной трехдюймовки не причиняли «Крысе» никакого урона. Зато три орудия, установленные в ее башне, били без пощады. Две крупнокалиберные пушки стреляли нечасто, но попадания вполне хватало, чтоб порвать броню, словно бумажную, сорвать башню, перевернуть машину. Чаще било третье орудие, калибра поменьше — но и его для многих машин хватало вполне.

Но бой проходил не без потерь и для чудовищного панцирника — по нему быстро пристрелялась самоходная артиллерия, и промазать действительно было трудно.

Дымные трассы сходились на броне, «Крыса» содрогалась, но шла дальше. Однако взрывы снарядов гаубиц снесли зенитные скорострелки, разбило антенны, приборы наблюдения — стрелки «Крысы» били уже на глаз, и порой мазали.

В дыму, в пыли, свою машину Татьяна вела через все поле боя с правого фланга, мимо Ворот, к флангу левому, где начинался спуск. Казалось, еще немного, и можно будет умчаться по серпантину с гор, казалось, бог не заметит убогую «кавэшку».

Но нет, бой окончился немного раньше, чем хотелось.

Вколотив огромный пушечный снаряд в сверхтяжелый ИС, тысячетонная махина стала разворачиваться в сторону КВ-1С. Тяжелые орудия ворочались медленно.

Куда быстрей двигал ствол Лешек, выискивая место, куда всадить последний снаряд. Броня «Крысы», изуродованная попаданиями, напоминала лунный пейзаж. Думалось всем: влепить болванку в какое-то место, уже ослабленное предыдущим попаданием, осколки покалечат экипаж, подорвут боезапас…

— Стреляй! Стреляй же! — частил Командир. — Ну же! Чего ты ждешь?..

Лешек держал руку на электроспуске. Но выстрела не было. Не стрелял и бог, хотя ясно было: его чудовищные пушки перезаряжены. И наводчики, даже если они у него полные олухи и бездельники давно прицелились.

— Господи… — прошептал Командир. — Да мы только мимо проезжали…

И будто бы эта неумелая молитва была услышана.

«Крыса» дала задний ход, направляясь к открытым воротам.

— Поехали, — шептал Лешек. — Проезжаем, проезжаем…

— Мы же ему борт подставим, — слышался растерянный голос Татьяны.

— А ему все равно, куда нас пробивать! Ну же, лево руля!

КВ пополз в сторону от Ворот, объезжая горящие остовы танков. Задним ходом двигался и танк так и оставшегося неизвестным божества. Оба танка, впрочем, держали друг друга в прицеле. И оба танка так и не выстрелили.

Все пятеро дружно выдохнули, когда их танк скрылся за валуном. Через перископ было видно, как закрываются Ворота. Бой закончился.

— Даже если он не бог — он поступил милосердно по-божески, — сказал Командир, утирая пот шлемофоном. — Подбил бы нас — и это была бы чистая победа. А так — мы сыграли с богом вничью.

— Ничья в нашу пользу, — заметил Лешек.

— Истинно так… Коллега…

Танк мчался по Бриллиантовой дороге. Из-под траков летели не то искры, не то звезды.

Пронеслись мимо маяка, по короткому серпантину спустились к пляжу — на обратном пути этот подъем дастся с трудом, но это будет потом, все потом…

«Кавэшка» остановилась метрах в пяти от полосы прибоя у огромной ивы. Через люки экипаж выбрался так, словно машина объята пламенем и языки огня лижут боекомплект.

Пляж уходил в бесконечность. Дул свежий бриз с моря, шелестел в листьях дерева. И ветер здесь был другой, и дерево шумело совсем иначе, нежели черешня в саду Пассажира.

— Доехали, братцы, доехали! — кричал он.

— Доехали, коллега, — кивнул Лешек, доставая очередную цигарку.

— Доехали… Глазам не верю! — всплеснул руками Якут.

— Доехали, — с деланным безразличием согласился Командир.

Он ожидал: что же скажет Татьяна, каким тоном.

Но она молчала.

Пассажир быстро раздевался, словно боялся куда-то не успеть, боялся, что море закончится.

«О чем она думает? — гадал командир. — Она победила. Наверное, решает, какую новую машину выбрать. Вероятно, попытается туда сманить наводчика…»

Но все оказалось куда проще.

— Коль мы уже здесь, грех не искупаться! — сказала она. — А ну-ка, отвернулись все!

— Да больно надо, — обиделся Якут.

По обиде было ясно: как раз больше всего он хотел увидеть то, что за его за спиной происходило.

И вот мешковатый комбинезон лег на песок, и к полосе прибоя выступила девушка. Сложением она не походила на девушек с обложек глянцевых журналов, но разве в том счастье и суть? Татьяна была из тех, с кем приятно дышать одним воздухом, носить на руках, слушать, как бьется ее сердце, узнать в один день, что у вас будет ребенок.

Она коснулась ножкой кожи воды, после стала входить в море. Шла она не спеша, дыша и задерживая дыхание в такт с набегающей волной. Когда вода дошла до пояса — поплыла.

Плавала она неспешно, аккуратно, совсем не поднимая брызг. Зато Пассажир плескался, словно ребенок, распугивая рыбу в ближайших окрестностях. Он олицетворял абсолютное счастье: на свои деньги он получил даже больше, чем рассчитывал. Ибо что может быть лучше: он купался в одном море с красивой девушкой!

— Никто не хочет купаться? — спросил Якут.

— Я бы порыбачил. Да удочки нет.

— А ты, Леший?

— Я и так живу у моря, коллега, — ответил Леший.

— Где?

— Гданьск.

— Днепропетровск.

— Оренбург, — закончил Командир.

— Надо будет заехать к Командиру, — шепнул Якут Лешеку.

Тот кивнул. Командир сделал вид, что не услышал.

Пожали друг другу руки, словно только что познакомились.

В определенной мере так оно и было.

— Замерзнет ведь, — заметил Якут, глядя на Пассажира. — Судорога может схватить. Испортит себе впечатление об отпуске.

— Пускай, тебе что, моря для него жалко?.. — махнул рукой Командир.

Ему было не до того: Татьяна вышла из моря и вытирала волосы полотенцем, поданным Лешеком. Она была хороша и знала об этом. Она не просто давала собой любоваться, но и поворачивалась в лучах заходящего солнца так, чтоб ее лучше рассмотрели.

А ведь он забывал, дурак, забывал, что под промасленным комбинезоном скрыта женщина, да еще такая соблазнительная. Надо наверстать, подарить ей… Пока неизвестно, что — это надо обдумать. И, может быть, получится сохранить экипаж… Ведь, как ни крути, воюют не танки, воюют люди.

Выбрался из моря и Пассажир, присел у дерева, долго глядел вверх, вслушиваясь, как шелестит листва. Потом отломал веточку, набрал в ладонь песка, с сожалением поглядел на них.

— Хочешь взять с собой? — угадал его мысли Якут. — Прости, это невозможно.

Этот мир был как сон — все казалось таким реальным. Но ничего из него нельзя забрать в жизнь, откуда они явились.

Потом из собранного топляка разожгли костер, варили на нем кашу. Дрова горели с треском, с искрами. Они летели вверх и превращались в звезды…

Наступала ночь, заканчивалось время.

Он проснулся утром в своей постели. Поворочался, надеясь, что все это ему снится, и он очнется опять на песке у стальной коробки. Но все было тщетно: этот мир был еще более реален, нежели тот…

Все так же шумела черешня, под ней наливались помидоры. В сарае стояли коробки с деталями. Он вздохнул и стал за верстак.

Забвение еще не пришло, но он с удивлением замечал: вот он уже не думал о прошедшем целую неделю, две…

И однажды, когда дело шло к осени, в одном из ящиков с деталями он обнаружил веточку ивы, а в другом будто кто-то рассыпал песок.

Веточка, поставленная в стакан, пустила корни, погнала новые побеги, благополучно принялась в земле следующей весной. Деревцо на ветру шелестело совсем как то, что росло у моря.

Он уже не думал о прошлом. Хотелось туда, вперед, в будущее. И в один вечер он принялся собирать сумку. Он собирался в путь.

Михаил Тырин

СЕРДЦЕ ВРАГА

Прозрачные рыбьи глаза полкового финансиста кропотливо изучали бланк выписки из приказа.

Наконец майор поднял взор на Старого, стоящего напротив с небрежно сложенными на груди руками.

— Интересно, интересно… — хмыкнул финансист. — Как это вам в лобовой атаке свезло на двух «Шерманах» сковырнуть «Пантеру»? Что-то я сомневаюсь.

— Твое дело не сомневаться, а деньги выдавать, — без тени почтения ответил Старый. — И никакого тут «свезло» нету. «Дуплет с доворотом» — мой фирменный приемчик.

— Мое дело финансовая часть, мне установленные факты нужны, а не приемчики, — поморщился финансист. — Я этих ваших штучек не понимаю.

— Да куда уж тебе, — фыркнул Старый. — Ладно, хорош тут порожняки гонять. Комполка подписал — выдавай. И никаких «потом». Я завтра в законный отпуск ухожу, мне сейчас надо.

— Ну да, ну да… Командир, это да… — он пошарил в сейфе, пошелестел бумажками и выдал Старому девять засаленных сторублевок.

— Расписывайся. Отпуск — оно конечно… Куда ж без него. — Взгляд майора был прищуренный, ядовитый. Да и голос под стать. — Будешь водку жрать да прошмандовок гладить. Пока твои товарищи тут кровь проливают.

— Водка — это обязательно. — Старый отодвинул подписанную ведомость. — Слышь, иди, чего скажу. Ну, нагнись, не бойся…

Удивленный майор чуть приблизился. И в ту же секунду Старый с размаха шваркнул ему кулаком в скулу. Финансист завалился назад, на стул, не удержался и грохнулся на пол.

— Это тебе за то, что мою невесту плохим словом назвал, — пояснил Старый.

Майор недолго копошился на полу, он уже вскочил, суетливо прикрываясь пухлыми ладошками.

— Да ты вообще охерел, лейтенант! — заорал он. — Да ты знаешь, что я с тобой…

В этом месте Старый дал ему второй раз, от души, прямо в «солнышко», заставив закашляться.

— А это — за то, что чужую пролитую кровь своими жирными пальцами мацаешь. Крыса толстожопая. Ну, всех благ, пошел я.

Он двинулся к двери кабинета.

— Конец тебе, говнюк… — хрипел майор.

— Ага, страшно до усрачки, — не оборачиваясь, ответил Старый и вышел на улицу.

База, как всегда, тонула в бензиновых и дизельных выхлопах, беспрестанном гуле, лязге, людском многоголосье и пылище. Это не помешали Старому сладко пощуриться на луч вечернего солнышка, заходящего далеко в холмах.

На сегодня оставалось одно неотложное дело: подписать у комполка отпускное удостоверение.

Путь к вагончику полковника лежал почти через всю базу. И естественно, пройти эти пятьсот шагов просто так Старому не удалось. Раз двадцать пришлось поздороваться, раз десять остановиться поговорить, пару раз заглянуть в мастерские на глоток спирта.

В общем, к командиру Старый пришел на полтора часа позже, чем рассчитывал. Достал из кармана комбинезона сложенный вчетверо листок с рапортом, постучался.

— Разрешите, товарищ полковник? — Старый прокашлялся. — Я вот тут хотел…

— Я знаю, что ты хотел, лейтенант. — Комполка протянул руку.

Старый поспешно сунул в нее рапорт. Полковник, не поднимая глаз, молча порвал его на несколько частей и бросил под стол, в корзину.

— Товарищ полковник, я ж… это… как же… — оторопел Старый.

— Обнаглел ты, лейтенант, до последнего предела. — Комполка наконец посмотрел прямо на него.

Не совсем прямо. Разговаривая, он всегда поворачивал голову чуть боком и смотрел по-птичьи, одним правым глазом. Второй глаз у него был в порядке, просто он прятал левую сторону лица. Лет пять назад случилось так, что он лежал и перевернутой «кавэшке», придавленный «чемоданами» со снарядами, а на лицо ему тонкой струйкой лилась кислота из аккумуляторов. Пока вытащили, натекло немало.

Врачи, конечно, подлатали ему шкуру как могли. Но все равно не очень красиво получилось. С тех пор полковник левую щеку старался поменьше демонстрировать.

— А-а… — понял Старый. — Настучал все-таки, денежная крыса.

— Не крыса, а старший офицер. Это во-первых. Во-вторых, давно тебе пора в штрафроте отдохнуть, траншеи покопать. И в-третьих, про отпуск забудь.

— Это из-за него, что ли? — прищурился Старый. — Из-за штабного?

— Нет. Завтра тремя батальонами выступаете на точку. Приказ командующего мехкорпусом. Маршрут и все подробности узнаешь утром у начальника колонны, подполковника Чибиса. Ты берешь взвод, усиленный — пять машин. В общем, все отпуска отменяются.

— Ясно, товарищ полковник, — горестно вздохнул Старый. — Разрешите идти?

— Стой, есть и еще новости. «Тридцатьчетверка» твоя из ремонта пришла…

— Да вы что! — радостно ахнул Старый. — И где?

— На грузовом дворе тебя дожидается. — Полковник вдруг усмехнулся, коснувшись пальцем губы. При усмешке он всегда придерживал левый уголок рта. — Слушай, лейтенант, а чего ты к ней прирос-то? Оставался бы на «Шермане». Все аккуратно, удобно, покрашено, сиденья мягкие, подлокотники… Хошь отдыхай, хошь кофе пей.

— А вот давайте, товарищ полковник, вы на «Шермане» в поле выйдете. А я на своей «тэшечке». И пободаемся кто кого, а? Мне танк нужен фрица бить, а не кофе пить.

— Ладно, иди уже, баран ты упертый. Эй, стой, погоди! У тебя сколько людей в экипаже?

— Трое, как всегда.

— Теперь будет не как всегда. Доукомплектовываешься стрелком-радистом.

— Да на кой он мне нужен? — возмутился Старый. — Воздух портить?

— Приказ, я тебе сказал. И скажи спасибо, что еще и командира орудия тебе не подсунул. Все, свободен.

…Из вагончика Старый со всех ног кинулся на грузовой двор. Пролетел КПП, что-то брякнув караульному, едва не расшибся, споткнувшись на шпалах, и наконец увидел свой танк.

Узнал сразу — издалека, среди двух десятков таких же «тридцатьчетверок».

— Ты моя лошадка… — с чувством проговорил он, поглаживая лобовую броню, на которой знал чуть ли не каждую царапину.

Потер пальцами стыки на маслопроводах, подергал ремни, глянул в новые триплексы, попинал для порядка новые обрезиненные катки.

— Эй, болезный! — крикнул Старый начальнику погрузки, рассеянно жующему грушу под навесом. — Где расписаться? Забираю конягу, прямо вот сейчас!

Полночи Старый с механиком проковырялись в мастерской, настраивая фрикционы и дизель. Потом посетили баньку, уже слегка остывшую.

На разводе Старый был хмурый и помятый, вопросов не задавал. А чего спрашивать, когда все ясно — сделать за сутки сотню километров, встать на рубеже, освоить позиции, окопаться и ждать приданных сил из второго мехкорпуса.

Новый стрелок-радист ждал его возле машины. С первого взгляда он Старому не то чтобы не понравился, а просто показался каким-то чужим. Во-первых, он был необычно высокого роста. Во-вторых, заметно старше всех членов экипажа. И вообще, на танкиста он был мало похож.

Из вещей у него был тощий рюкзак и небольшой чемодан довольно странного вида.

Неловко представившись, новичок сказал, что готов приступать к исполнению обязанностей.

— Что ж с тобой делать-то, а? — с тоской вздохнул Старый. — Куда бы приспособить?

— Как «куда»? — удивился радист. — Я по специальности рассчитывал.

— По специальности… Связь я и сам могу держать. И пулемет у меня свой есть, на башне. Да черт с тобой, садись, будешь мехводу помогать скорости переключать. Если силенок хватит. Длинный ты, однако. В танк-то влезешь?

— Раньше влезал.

— Знакомься, кстати. Это — Саня-Кирзач, наш «механик-вредитель».

Кирзач расплылся в улыбке, добродушно подмигнул и косолапо переступил с ноги на ногу.

— А это — Вовка-Клаус, заряжающий. — Клаус сдержанно помахал с башни. — А меня тут Старым зовут. Я командир взвода, а на этой машине — еще и командир орудия.

— Новый танк? — поинтересовался радист, заметив свежую покраску.

— Это не танк! — погрозил пальцем Старый. — Это боевой волшебный единорог. Сам увидишь. Так, ладно. Если готов приступать — приступай…

И Старый протянул новичку ведро.

— Чего? — не понял тот.

— Чего, чего… Вон горючку везут, сейчас заправляться будем.

— Ведром? В смысле, руками, что ли?

— Ну, можешь и бровями. Только уморишься быстро. Полтонны соляры, как-никак…

Долгожданная команда «По машинам!» пронеслась над батальонами.

Старый оседлал башню и в который уже раз с замиранием сердца ощутил, как дрогнула под ним всей своей дизельной мощью 25-тонная стальная зверюга.

Воздух потемнел от густого дыма выхлопов. Танки повзводно, солидно и неторопливо покидали базу и тут же начинали перестроение. За танками шли тягачи, «саушки», заправщики, мастерские и легкие дозорные броневики-«сороковки», да еще грузовики хозроты.

Перестроение, как всегда, переросло в небольшую сутолоку и задержку. Старый воспользовался остановкой, чтобы бросить новичку старый бушлат.

— Подстели под себя, — посоветовал он.

— Да мне удобно! — отозвался радист.

— Удобно, неудобно, а седалище надо беречь! Вот разобьешь задницу — как мне начальству ее потом показывать? Стели, говорю!

За воротами Старый перебрался на свое любимое место — на шаровую опору курсового пулемета.

— Скажи Длинному, чтоб пулемет не трогал! — весело крикнул он Кирзачу. — А то отстрелит мне все хозяйство!

Наконец тронулись. Дорога была пока хорошая, места — свои, тихие. Колонна сходу взяла хорошую скорость.

Взвод был смешанный — вслед за тридцатьчетверкой шли, стараясь не отставать, два «Шермана» и два «Валентайна», приданные для усиления из пятого батальона.

Успели сделать километров тридцать, а потом начались задержки. Колонна замедлила ход. По радио прошли разговоры, что впереди взвод ИС-ов окончательно доломал какой-то мост, и теперь требовалось искать удобный объезд и переправу.

Колонна подергалась туда-сюда еще какое-то время, потом начальник колонны объявил остановку для обеда и мелкого ремонта.

Старый спрыгнул с брони и быстренько сбегал к тыловикам, где договорился насчет горячего обеда для всего экипажа. Кирзач сразу полез смотреть, как себя чувствует новая трансмиссия.

Новый радист прохаживался туда-сюда, разглядывая технику и слушая разговоры.

Увидев Старого, вдруг спросил:

— А правда, что, если снаряд в лоб попадает, — то изнутри осколки брони летят и экипаж секут?

— Бывает, конечно, — кивнул Старый. — Поэтому и защиту придумали. ВГО-2, тебе разве не выдали.

— Нет… — удивленно заморгал радист. — Что еще за ВГО?

— Так беги скорей к тыловикам, получать, чудак-человек!

— А мне дадут? Прямо сразу?

— Иди, говорю, пока другие не разобрали.

Радист уже почти зашагал в направлении хозроты, но краем глаза заметил, что Старый, Клаус, да и Кирзач с трудом сдерживают ухмылки.

— Что еще за ВГО, черти?! — воскликнул он.

— Ну, как же! — Старого уже трясло от смеха. — ВГО-2 — Ведро Головное Оцинкованное. И две дырки для глаз.

Теперь уже хохотали все. Кроме новичка. Он сердито зыркнул глазами и зашагал куда-то.

— Обучение молодняка идет по плану! — объявил Старый, отсмеявшись вволю. — Где там наш обед, интересно?

Обед появился только минут через пятнадцать. Все схватились за ложки, но куда-то запропал радист, его плошка с кашей одиноко дымилась на траве.

— Обиделся, что ли? — нахмурился Старый. — Пойду позову, а то стынет же…

Он прошелся по временному лагерю, потом обратился к ребятам у костра.

— Не видали нашего пацана? Длинный такой…

— Проходил один здоровый, — тут же ответил ему сержант-водитель и кивнул в сторону пригорка, поросшего дикой малиной. — Вон туда пошел, вроде. До ветру, что ли…

Старый взобрался по откосу, цепляясь за ветки, продрался через кусты и оказался на краю большого поля.

И сразу же увидел радиста.

Тот стоял спиной к Старому, у его ног виднелся тот самый чемоданчик, теперь — раскрытый. Внутри были какие-то приборы, а сам радист разглядывал горизонт в необычный массивный бинокль. На голове у него при этом висели наушники.

— Э! — изумился Старый. — Ты чего делаешь?

Радист вздрогнул, резко обернулся.

— Я… да вот… — слегка растерянно пробормотал он.

— Чего «вот»?!

— Связь тестирую. Прозваниваю частоты, базу слушаю.

— Да ты базу не услышишь через эту коробочку, до нее тридцать верст!

— Так-то оно так… — пожал плечами радист. — На УКВ не услышу, конечно, а на КВ — попытаюсь. Новую технику проверяю.

— Хм… — Старый покосился на чемодан. — Жрать пошли, пока не остыло. Заодно про технику расскажешь.

Успели съесть по пять ложек, как вдруг где-то вдали сильно грохнуло. И сразу — еще, и еще.

— Дозорные палят, что ли? — нахмурился Старый.

Он быстро отставил еду, вскочил и направился к танку, чтобы послушать эфир. Не прошел и двух шагов, как вдруг в центре лагеря мощно полыхнуло, и в небо поднялся большой столб дыма. Посыпались комья земли, закричали, забегали люди.

— По машинам! — кричали от северного края лагеря. — Тревога!

Еще несколько взрывов встряхнули землю, в воздух взлетела искореженная полевая кухня.

— Пацаны, в машину, живо! — заорал Старый. — Взвод, приготовиться к бою!

Он первый вскочил в командирский люк и натянул шлемофон. Пока экипаж занимал места, покрутил настройки радио. На УКВ творилась сущая каша из криков, обрывков команд и донесений. Наконец поймал начальника колонны — тот уже вовсю сыпал приказами.

— Кукушка — я Башня, — услышал Старый свой позывной. — Разворачивайтесь своей пятеркой прямо на восток, шпарьте через пролесок. Встречайте «тройки», от семи до десяти единиц. Держите их, пока мы выведем из-под огня бензовозы и грузовики.

— Башня, поддержка будет? — крикнул Старый.

— Никак нет, Кукушка, все охранение расставлено по секторам, ваш сектор — восток. Колонна уходит, потом догоните…

Старый выскочил на башню, быстро осмотрелся. Убедился, что оба «Шермана» и оба приданных «Валентайна» готовы выступать. Затем оценил назначенный маршрут.

«Извини, товарищ подполковник, — пробормотал он. — Тебе, конечно, видней, но мы и сами с усами…»

— Кирзач, — крикнул он торчащему из люка мехводу. — Ломись вон через те кусты напрямую. Длинному скажи, чтоб слушал УКВ, я на тэпэушку переключаюсь.

Пять танков, выворачивая комья дерна, двинулись клином через плотный кустарник. Старый перескочил на место наводчика, подергал рукоятки, давая рукам «проснуться».

— Командир, начальство вызывает! — сообщил через минуту радист.

— Чего хочет?

— Сам поговори, там столько мата, что ничего не понятно. Переключаю…

— Лейтенант, твою мать, куда черти понесли! — прохрипел в шлемофоне раздраженный голос. — Сказано, твой сектор — строго восток, куда ты прешься!

— Товарищ подполковник, я знаю куда! — не смутился Старый. — После боя расскажу, а пока не мешайте — у меня фрицы на прицеле.

Фрицев еще не было, Старый слегка опередил события. Через сотню метров все пять танков скатились на дно небольшого овражка — скорее всего, русла пересохшего ручья.

— Вот так, — кивнул сам себе Старый.

Теперь его задумка стала ясна всем: вместо предписанной позиции на ровном месте пять танков оказались в естественном укрытии, откуда открывался вполне пригодный вид на сектор. Над краем оврага возвышались только башенные люки, стволы пушек же фактически лежали на земле.

Высоким «Шерманам» пришлось поерзать, чтоб найти себе пригодные позиции, но в целом взвод устроился в самое безопасное укрытие из возможных.

Старый тут же увидел, что творится впереди. Две дозорные «пятидесятки» были подбиты. Одна стояла, вся охваченная огнем, сорванная взрывом башня валялась неподалеку. Вторая тяжело ползла к лагерю, из моторного отсека лезли сгустки черного дыма.

Ее преследовали немецкие «Панцер III», до них было километра полтора. На фоне дальней лесополосы трудно было понять их количество, но никак не меньше восьми.

Время от времени их орудия выплевывали огонь с клубами дыма, но где падали снаряды, было неясно. Похоже, били по площадям.

— Ждем до тысячи метров, — приказал Старый экипажам взвода. — Огонь бронебойными по команде. Расщелкаем эти коробочки, только пух полетит, ребята!

— «Пятидесятку» бы прикрыть, командир, — отозвался кто-то по радио.

— Сидеть тихо! Ей уже не поможешь.

Старый дождался, пока Клаус загонит в затвор болванку, и прильнул к прицелу. Покрутил рукоятки, наводя пушку. Тем же самым занимались наводчики в других машинах.

Старый использовал электропривод башни лишь для предварительного, грубого прицеливания. Окончательную «настройку» он всегда делал руками, потому и стрелял без промаха.

— Приготовиться! — Старый дождался, пока одна из «трешек» покажет бок. — Танцуем!

Первый же снаряд «тридцатьчетверки» вспорол боковую броню «панцера». Танк остановился, занялся бодрым коптящим пламенем. Клаус с ловкостью жонглера выбросил в люк дымящуюся гильзу и загнал новый снаряд. Старый уже наводил на другую цель.

От «Шерманов» и «Валентайнов» на такой дистанции толку было немного, они по большому счету лишь отвлекали внимание, пока Старый неторопливо и деловито расстреливал фрицев из своей 85-миллиметровой пушки.

Реакция последовала быстро — «тройки» перегруппировались, их первые снаряды начали рваться в сотне шагов от позиции. Сейчас немцы стреляли практически наугад, они бестолково водили перископами и искали почти невидимый взвод в окрестных зарослях.

Радовало и то, что дозорному в суматохе удалось уйти — он доковылял до вершины бугра и перевалился через него, став недосягаемым.

Но вскоре позицию засекли — на модернизированном «Шермане» стояло орудие с дульным компенсатором, из-за которого каждый выстрел вздымал тучи пыли и песка.

Разрывы стали гораздо ближе, но пятерка Старого все равно оставалась невредимой — попасть в спрятавшиеся по макушку танки было задачей архисложной.

Тем временем впереди горели уже четыре «панцера».

— Они отходят! — заметил Старый. — Длинный, передай остальным, чтоб долбили в задницы. Как только уйдут в лес, сами будем помалу собираться…

Отправив вслед фрицам еще пяток болванок и разворотив корму еще одной «тройке», Старый переключился на частоту начальника колонны. Из переговоров стало ясно, что атака отбита со всех направлений. Еще слышались буханья орудий, но все реже: противник отступал.

— Отдыхаем, ребята! — весело объявил Старый.

Взвод, целый и невредимый, вернулся в разоренный опустевший лагерь. Колонна уже ушла. Среди воронок дымился сгоревший фургон-мастерская, чуть поодаль стояли две санитарные машины. Бойцы санчасти стаскивали к ним раненых.

— Пацаны! — позвал какой-то белобрысый старлей. — Не поможете тарантас на ноги поставить?

Старый увидел броневик-«сороковку» из разведки полка. Машина стояла криво — у нее выворотило взрывом переднее колесо.

— На рембазу тебе надо! — отозвался Старый.

— Да не! Там работы на полчаса. Я посмотрел, только шпильки поменять. А сделаем — колонну будем догонять. Нам бы подсобить…

— Кирзач, Клаус — помогите гражданину, — распорядился Старый. — А ты — останься, — он ткнул пальцем в радиста.

После своего первого боя новичок был слегка бледен лицом, его пальцы дрожали. Впрочем, Старого это не растрогало. Он взял радиста за клапан кармана и повел за кустарник.

— Чего? — удивился тот.

— Пойдем, пойдем…

За кустами Старый прямо с ходу, с короткого размаха засадил ему снизу вверх в челюсть.

Радист рухнул как подрубленный и какое-то время лежал неподвижно. Старый достал из кобуры ТТ, передернул и ткнул стволом ему прямо в кадык.

— Ну, что скажешь напоследок, гаденыш?

— Ты чего, командир?! — у того затряслись губы.

— А чего я? Ты мне расскажи: как новую технику испытывал, как связь проверял? И как после этого фрицы навесиком лупили по лагерю, как в копеечку. Хочешь сказать, это не ты им координаты передавал, когда я тебя поймал?

— Какие координаты?! — Радист весь задергался, но Старый упер ему каблук в грудь.

— Что ж делать-то, а? Здесь тебя кончить, суку, или сдать в контрразведку? Сдать, конечно, хорошо — двести рублей премии получу. Зато, если сам не пристрелю — всю дорогу жалеть буду. Даже и не знаю…

— Да ты не горячись, командир! Не горячись!

— Да я не горячусь. Пожалуй, сделаю сам — двести рублей не деньги.

Старый отстранился от радиста, навел пистолет ему в лоб и прикрыл лицо ладонью, чтоб не забрызгаться кровью.

— Да ты глаза разуй, командир! — заорал Длинный. — Мозги включи! Погляди хоть, что вокруг тебя делается!

И что-то в его голосе было такое, что Старый вдруг опустил пистолет, удивленно наклонил голову.

— А что делается? Война делается, как всегда.

— Война? А ты не подумал, зачем фрицы на нас сегодня полезли?

— Такое их дело вражье — они наступают, мы отбиваемся.

— Ты не понял, командир? Какой им был резон? Их было от силы пара батальонов средних и легких танков. А у нас — под сотню боевых машин, да еще САУ! Зачем им было нарываться, как думаешь?

— Мое дело не думать, а фрица бить. Сжег коробочку — наводи на другую. А думают пусть штабные, у них головы большие и рожи широкие, им даже пилотки с ремешками выдают, что б не треснуло.

— Не хочешь думать — ладно. Ты хоть раз врага своего видел?

— Ха! Да вон они, враги-то, на поле догорают.

— Нет, лейтенант, это не враги, а машины. Живого врага видел? Да или хотя бы мертвого?

— Как я их увижу под броней?!

— И заглянуть в немецкий танк не пробовал?

— Так нам запрещено. Подбил — молодец. Ночью тягачи заберут, на переплавку, наверно…

— Опять не думаешь! — Радист разгорячился и уже разговаривал с командиром, как с мальчишкой. — Сам-то из горящего танка не раз выпрыгивал, да? А немец хоть раз из люка показывался? Так, чтоб в полный рост, чтоб ты пулеметом мог его скосить?

— Не припомню, — нахмурился Старый. — Ты чего сказать-то хочешь?

— А у меня еще вопросы к тебе не кончились. Детство свое помнишь? Дом помнишь?

— Да помню что-то… — Старый, уже совсем сбитый с толку, почесал затылок. — Школа там… читать-писать… потом учебка.

— Да ни черта ты не помнишь, лейтенант! — Новичок смотрел на командира в упор, словно целился из пушки. — Потому что не было у тебя детства никакого. Читать-писать — да, научили. Но уже в 10 лет ты сел за тренажер, а в двенадцать первый раз повел учебный танк. А сейчас тебе семнадцать, какой ты, к едрене-фене, «старый»? Кстати, до двадцати ты вряд ли доживешь, разве что покалечишься и поедешь в город комбинезоны таким же дуракам шить. Еще что-нибудь рассказать?

— А чего ты орешь? — Старый посмотрел на новичка исподлобья.

— Да того самого! — Он вскочил на ноги, и Старый не стал ему мешать. — Воюешь, рискуешь — а за что, даже не знаешь. Что ты защищаешь, сам-то скажи?

— Ну… город же!

— Город? А фриц этот город хоть раз занять пытался? Нет, не пытался! Встретитесь в полях, пожжете друг друга — и разбежитесь. Зачем?

— Ну… и зачем?

— Вот я и сам понять хочу — зачем! А про то, что я шпион, это глупости, командир. Если не будешь горячку пороть, в первом же бою докажу, что я свой. Не знаю еще, как, но докажу.

Старый какое-то время размышлял, шевеля бровями. Наконец вернул пистолет в кобуру.

— Ладно, пойдем, — кивнул он. — Ты, конечно, ерунды много наговорил. Причем вредной ерунды, очень. Тебя за одно это к стенке можно. Но я подумаю.

— Подумать — всегда не лишнее…

— Я еще погляжу, что ты за птица. А ты заруби на носу. Вот эта штука, — Старый похлопал по кобуре, — теперь всегда в твою спину смотреть будет. Всегда!

Догонять колонну выехали только через час. Броневик разведки увязался с танками. Его пустили вперед в качестве дозорного. Нашли по колеям брод, переползли реку.

Старый хмурился, он был выбит из равновесия. Радист завалил его вопросами — казалось бы, простыми, но все без ответа! Спрашивается, почему сам раньше у себя этого не спрашивал?

Из этих вопросов вдруг вылезали другие, и тоже безответные. Вот например, Кристинка, подружка и невеста Старого — она жила в женском общежитии Промкомбината. Там же — еще сотня молодых девчонок, почти всех их Старый знал хотя бы в лицо.

Он вдруг понял, что других девушек в городе он никогда не видел! Не просто не замечал, а именно не видел!

При этом у каждого танкиста в корпусе была подружка, ну, почти у каждого! Спрашивается, куда же ходят отдыхать ребята из четвертого, из пятого батальона? Неужели все по очереди к одним и тем же?

От этих мыслей у него стыло сердце. Ни шутить не хотелось, ни радоваться. И что получается — финансист вчера зря по роже получил?

Старый в негодовании потряс головой. Он вдруг заметил, что дозорный броневик развернулся и теперь на всех парах летит им навстречу. Старый слегка пнул Кирзача в шлемофон, тот привычно остановил машину. Командовать мехводом с помощью ног Старый приучился еще на старой «тэшке» с башней-пирожком, где от ТПУ прока не было никакого.

— Там фриц! — возбужденно сообщил белобрысый лейтенант, высунувшись из кабины. — Меня, вроде, не заметил.

— Фриц? — удивился Старый. — Сколько?

— Один танк видел. Но «Тигр».

— Совсем интересно… И что он там делает?

— Да не поймешь! Носится туда-сюда, как бешеный, землю месит. Вы подползайте тихонько, на него из-за бугра можно глянуть. Он далеко, на краю поля.

Через пару минут Старый убедился — в двух километрах от дороги действительно маневрирует «Тигр». Разглядывая его в бинокль, Старый прикидывал, какие у них шансы сжечь фрица. Выходило, что не особо большие.

Вдруг он заметил, что радист вылез на башню и снова разложил свой чемодан.

— Э, Длинный, ты чего опять делаешь, сучий потрох! — Старый хлопнул ладонью по кобуре.

— Тише! — отозвался новичок. — Я его послушать пытаюсь…

— Как это, слушать?

— Тише, говорю!

Через минуту радист закрыл чемодан и спрыгнул с брони.

— Ну, что командир? Хочешь «Тигра» взять?

— А как его взять? В лоб мы ему не пойдем, он нас перещелкает раньше, чем я прицелюсь…

— А сбоку зайти? Вон по тем кустам?

— Низковаты кусты, заметит.

— Так «Валентайн» пусти, он низкий! Подкалиберным в бок — есть шанс. А не получится — этими же кустами и уйдет…

— Рискованно, — почесал затылок Старый.

Но уже через минуту он собрал на совещание командиров всех своих машин.

— Валим «Тигра», пацаны, — сказал он. — За спиной его оставлять резона нет. Делаем так. Мы на своей «тэшке» выскакиваем на бугор и начинаем плясать и кружиться. Стреляем на ходу, фугасами — нам главное — побольше шуму и пыли. В это время вы на двух «Вальках» тихонько, под шумок, кустами подходите метров на триста, лучше двести. Лупите подкалиберными ему в бочину и в трансмиссию. Пока он очухается, развернется — по паре выстрелов успеете сделать. Сразу уходите, не геройствуйте.

— Шестьдесят миллиметров броня… — покачал головой командир первого «Валентайна».

— Знаю, — кивнул Старый. — Но шанс есть. Были случаи. Не сожжете, так хоть башню ему заклините, ходовую сломаете. По машинам, ребята!

Прежде чем скрыться в люке, Старый внимательно проследил за Длинным. Тот поспешно заскочил в люк механика, переполз на свое место. Ничего подозрительного в его поведении вроде не было.

— Кирзач! — крикнул Старый. — Выскакивай на бугор и сразу иди левым галсом. Скорость не сбавляй и бока не подставляй. Метров сто вперед — разворот — и сразу обратно, потом повторяй. Я буду стрелять по готовности, меня не жди.

— Да понял, не дурак! — обиженно отозвался мехвод.

Танк вздрогнул, рыкнул двигателем, покачнулся и натужно пополз по склону, обрушивая пласты дерна. «Валентайны» пошли в обход и сразу вломились в кусты, сделавшие их почти невидимыми для экипажа «Тигра».

Через несколько секунд Старый увидел фрица в прицел. В стволе уже сидел фугас. Не теряя времени на точную наводку, Старый выстрелил. Танк качнулся; взрыв поднял тучу земли метрах в пятидесяти левее «Тигра».

Ответный выстрел произошел менее чем через полминуты, снаряд ушел куда-то далеко назад. Прицельно выстрелить по резво крутящейся «тридцатьчетверке» было очень непросто.

Лязгнул затвор — орудие было готово к следующему выстрелу. Старый проклинал тихоходность «Валентайнов», из-за которой он должен был долго, непозволительно долго крутиться перед «Тигром» на расстоянии прямой наводки.

Кирзач вертел танком, как бальной туфелькой, рискуя порвать трансмиссию. Башня уже наполнилась пороховым дымом, глаза щипало.

— На позиции, — сообщил по УКВ командир первого «Валентайна».

— Так не тяните! — заорал Старый. — Огонь по готовности!

Почти тут же «Тигр» окутался черным дымным облаком, через секунду — снова. Но дым рассеялся, а фриц продолжал ползти вперед. Старый заметил, что его башня разворачивается в сторону кустарника.

— Второй, третий, меняйте позицию! — крикнул он, прижимая головки ларингофона к горлу. — Он вас нащупал!

— Еще по паре выстрелов, и уходим, — отозвался командир «второго».

— Никаких выстрелов, брысь оттуда!

Одновременно он хлопнул по плечу Клауса и показал два пальца. Тот без слов понял, что настало время закидывать бронебойный.

— Кирзач, жми вперед на максимуме! Сокращай до тысячи метров!

Снова возле фрица полыхнуло, и он окутался дымом. И опять 57-миллиметровое орудие «Валентайна» не принесло ему ощутимого вреда.

«Тигр» наконец довернул башню, орудие выплюнуло струю пламени. В кустарнике мощно рвануло, столб огня и дыма закрыл закатное солнце.

…Старый вдруг осознал — столб дыма не рассеивается, он продолжает ввинчиваться в прозрачное небо.

— Командир, чего там… — прозвучал в шлемофоне дрогнувший голос Кирзача.

— Плохо дело… — отозвался Старый. И тут же вызвал по УКВ: — Второй, Третий, как слышите?

— Я Третий, — тут же отозвался эфир. — Второй горит, отхожу…

— Кирзач, жми! — срывая голос, закричал Старый.

На скорости в полсотни километров танк мотало так, что впору было переломать себе все кости. Старый повертел рукоятку и чуть задрал пушку, чтобы не черпануть в нее земли.

«Тигр» уже разворачивал башню обратно, в сторону «тридцатьчетверки».

— Командир, пора тормозить, он нас с говном смешает! — отчаянно воскликнул мехвод.

Старый не отрывал взгляда от разворачивающейся башни фрица, считая каждый градус чуть ли не по ударам сердца.

— Стоп! — крикнул он и для ясности слегка пнул мехвода в затылок.

Тут же прильнул к прицелу.

«Двадцать два… Двадцать два… Двадцать два…» — посчитал про себя время, которое ситуация давала ему для наведения на цель.

Грохнул выстрел, качнув многотонную махину танка. Кирзач, не дожидаясь команды, выжал газ и увел машину вперед и вправо, подальше от линии прицеливания фрица.

— Горит, командир! — раздался ликующий голос мехвода.

— Сам вижу, что горит… — пробормотал Старый.

— Командир, не тормози! — раздался голос новичка в наушниках. — Давай подъедем, глянем. Обещаю, ты удивишься!

— Да на кой он мне сдался, металлолом этот!? — воскликнул в ответ Старый. Но после трехсекундного раздумья решился-таки. — Черт с тобой, посмотрим. Совсем ты меня с толку сбил своими загадками. Кирзач, полный вперед!

Видя, что командирская «тридцатьчетверка» идет на сближение с подбитым врагом, за ней устремились оба «Шермана» из укрытия. Из кустов выскочил уцелевший «Валентайн».

— Третий, как там «двойка»? — спросил Старый.

— Плохо, совсем плохо, — ответил голос из эфира. — Раскатало в клочья, живых нет…

— Вашу-то мать… — скрипнул зубами Старый.

К «Тигру» подходили осторожно. Старый не сводил с него прицел и внимательно следил: не шевельнется ли башня подбитого фрица, чтобы внезапно ударить в упор.

— Я первый пойду, — сказал радист и вытащил из опоры ДТ. — Все приготовьте личное оружие. Сейчас глянем на этих голубков.

Кроме пулемета, новичок прихватил с собой бушлат, который предусмотрительно накинул на «глазок» курсового МГ-34.

Обошел фрица вокруг и наконец поманил рукой Старого:

— Командир! Глянь, чего покажу!

Старый подошел, держа наготове свой ТТ.

— Что за хреновина! — изумленно воскликнул он.

— Вот тебе и прямые попадания, — усмехнулся новичок.

«Тигр» был целехонький! Горела и дымилась какая-то штуковина на моторном отделении, похожая на огромный бублик.

— И как это понимать?

— А вот так! — нервно рассмеялся радист. — Имитация это. Не подбил ты фрица, просто напугал.

Он легко вскарабкался на броню и постучал прикладом пулемета в люк.

— Вылазьте, черти!

Ответа не последовало. Вокруг фрица тем временем остановились остальные машины, экипажи повылезали наружу, следя за развитием событий.

— Вылазь, говорю! — разозлился радист. — Сейчас ведром горючки окачу, спичку брошу — выскочите как миленькие!

Через несколько секунд явственно послышалось, как в чреве «Тигра» защелкали замки люков.

Из танка неловко и робко выбрались два человека. Старый, глядя на них, только и вымолвил:

— Это еще что за клоуны!

Оба фрица походили на кого угодно, только не на боевых танкистов. Один был старенький, с аккуратной бородкой, в золоченых очках. Одет он был в пижонскую жилетку и галстук! Второй, молодой, с длинными волосами странного красноватого цвета. Серьга в ухе, нелепая желтая рубашка, легкие тапочки из белой кожи.

— Вы кто такие? — воскликнул Старый.

Фрицы виновато улыбались и не смотрели в глаза.

— А остальные где?..

— Никого нет, нас двое, — развел руками старичок-очкарик.

— Да не свисти! Вы вдвоем такую дурищу водите, хочешь сказать?

— Погоди, командир, — радист положил руку Старому на плечо. — Думаю, они правду говорят. Ты сначала в их танк загляни…

— Успеется, — Старый сбросил руку с плеча. — Обыщи, нет ли у них оружия.

Он схватил очкарика за плечо и слегка стукнул ботинком по лодыжке, заставив упасть на колени. Молодой поспешил принять такое же положение.

— Нет оружия, — сообщил радист.

— Простите нас! — заговорил вдруг старичок. — Мы просто туристы. Мы сбились с пути, навигационное оборудование вышло из строя.

— Туристы?! — не поверил своим ушам Старый. — Это как понимать?

— Мы просто заплатили деньги, чтобы покататься на старинном танке и пострелять. Это же не запрещено?

Старый был настолько шокирован, что просто дар речи потерял. Он перевел взгляд на новичка. Тот лишь плечами пожал: мол, я тебя предупреждал.

— Туристы… — повторил Старый. И вдруг пнул очкарика прямо в лицо, заставив его упасть навзничь. Ткнул в ярости пистолетом в лицо, разбив очки. — Туристы, вашу-то мать! А трое моих ребят, что в кустах сейчас горят — они для вас кто?!

— Пожалуйста, не надо! — Старичок неловко закрывался руками. — Мы же все делали по правилам, ничего не нарушали, просто заблудились.

— А ну, рассказывай! — Старый наподдал очкарика в бок. — Что за туристы? Как здесь оказались?

Однако старичок хрюкнул и свернулся калачиком, держась за ребра — похоже, Старый перестарался с силой удара. Юнец между тем испуганно поднял взгляд.

— Что рассказывать-то? — всхлипнул он. — Все же знают… приезжаешь на полигон, платишь деньги, выбираешь машину и едешь… Ничего особо страшного, снаряды не настоящие же. Да нам даже экипаж полноценный не дали!

— Не настоящие?! — Старого вдруг затрясло. — А три свежих трупа в моем взводе — тоже игрушечные!?

— Но мы же не знали! — молодой начал всхлипывать. — Нас не предупредили, что тут есть танки, которые люди водят.

— А кто ж их водит, по-твоему, уродец?! Сами катаются, что ли?

— Ну, да — сами! — закивал парень. — Нам говорили, что автоматика управляет…

— Ты меня за дурака, что ли, держишь?! — рассвирепел Старый и замахнулся пистолетом.

— Успокойся, — сказал ему радист. — Что толку на них орать? Сам видишь, они как щенки скулят… Пойдем, «Тигра» глянем.

— Да чего на него смотреть! Облить солярой и поджечь. А этих туристов — в расход.

— Пойдем. Ты, кстати, знаешь, что у «Тигра» рычагов нет, у него руль, как у грузовика?

— Да ладно! — У Старого челюсть отвалилась. — Такая махина — и руль? Да в нем тонн пятьдесят!

— Побольше, — усмехнулся радист. — Ну, пошли, сам увидишь…

Заинтригованный Старый тут же забыл про пленных и устремился за новичком к «Тигру».

Последующие полчаса они лазили по трофейной машине, изучая и осматривая. Старый не уставал удивляться, ему все было интересно — и кресла «как у парикмахера», и крошечный рычажок переключения скоростей, и автоматическая противопожарная система — ну, и руль, конечно.

Новичок прихватил свой чемодан и принялся что-то выколдовывать с радиоаппаратурой «Тигра».

— А давай его с собой прихватим? — неожиданно предложил он. — С управлением, думаю, справимся. Доедем, покажем ребятам, офицерам — всем интересно будет.

— Да ты чего, запрещено же! Подходить даже запрещено!

— Ничего, победителей не судят. Скажешь — понесли боевые потери. Для безопасного продвижения использовали технику врага. Сейчас из ребят по танкам соберем экипаж — и в путь.

— Хм… — Старый почесал затылок. — А с фрицами чего делать будем?

— А тоже с собой возьмем. К броне привяжем — пусть свежим воздухом подышат. Кстати, надо рацию перекалибровать, чтоб на нашей частоте принимала…

— Эх, Длинный… — Старый сокрушенно покачал головой. — Все-таки непонятный ты человек. Кто ты, черт тебя задери?! Откуда такой взялся?

— Командир, мое назначение в твой взвод утверждено в штабе корпуса. Я твой боец, и больше ни о чем не спрашивай. Ладно?

Перед тем как отъехать, постояли перед догорающим «Валентайном», отдали честь пацанам. Затем Старый сел в кабину «Тигра», решив сходу самостоятельно освоиться с управлением.

— Как же так… — сокрушался он, когда взвод выехал на дорогу. — Что это еще за новости: платишь деньги — и людей живьем жжешь? Я до сих пор поверить не могу.

— Придется поверить, — хмуро ответил радист. — Ты не убивайся, а на дорогу смотри лучше. Машина для тебя новая.

— А на вид люди как люди. Этот, который в очках, на часового мастера похож. Про молодого с красной головой не скажу, он на дурачка похож, конечно… но не на выродка же! Даже стрелять рука не поднялась!

— Может, он и есть часовой мастер… — задумчиво ответил Длинный. — Я ж не зря тебя спрашивал — что ты здесь защищаешь? Тебе в голову-то приходило, что есть и другие города, и даже другие страны, и вообще огромный мир!

— Конечно, приходило! Не дурак же. Мы — тут воюем, а они — там. А вообще, когда мне о других городах-то думать? Зимой думаешь, как бы задница к сиденью не примерзла. Летом — чтоб от жарищи в машине не спечься. И всегда — как от снаряда увернуться. Не до философии.

— А стоило бы подумать… Танки, снаряды, огонь, смерть — они не везде. Есть другой мир. И жизнь там совсем другая. И правила другие…

— Ты их видел, что ли, жизнь, правила? — усмехнулся Старый.

Радист не ответил.

— Пойду-ка, пока тихо, на броню. Поговорю еще с этими вояками, может, чего полезное узнаю.

Длинный вылез в свой люк, Старый остался в кабине один, привыкая к необычному управлению тяжелой машиной.

Взвод шел медленно, скорость тормозили тихоходные «американцы». И, хотя основная колонна шла еще медленнее, надежд догнать ее до вечера фактически не было. Старому следовало принять решение — продолжать ли движение в темноте или остановиться в тихом месте на отдых.

Он склонялся к первому варианту, хотелось поскорей быть среди своих. Между тем солнце уже показывало прощальный луч из-за края горизонта. Вскоре радист вернулся на место, они ничего не сказал, лишь задумчиво водил пальцами по кончику носа.

Незадолго до сумерек дорога вдруг отвернула резко вправо, а полоса размозженной траками земли продолжала вести вперед. Колонна ушла напрямую — через поле, за холмы.

Оставалось только двигаться ей вслед. Однако дорогу неожиданно преградил ров. Никакой беды в этом, впрочем, не было — ранее сотня с лишним машин уже перевалила через него и продавила в склонах вполне годный пологий переезд.

Старый пошел на своем «Тигре» последним, когда остальные танки благополучно перебрались на другую сторону. Он ловко скатился на дно рва, переключил скорость, выжал газ… а далее произошло неожиданное.

Перемешанная траками земля на подъеме вдруг поползла, не выдерживая веса тяжелого танка. Старый прибавил газа и вроде бы опять пошел вверх, добрался до края. Но пошел как-то боком, мимо колеи — прямо на крутой, нетронутый, заросший бурьяном склон.

«Тигр» опасно накренился, а из-под гусениц продолжали валиться пласты дерна, образуя почти вертикальный обрыв.

— Жми дифференциал, командир! — закричал радист.

— Как?! Тут же не рычаги!

— Просто крути руль до упора!

Старый не успел ничего сделать. Танк начал неотвратимо заваливаться.

— Держись!!!

Взвыл двигатель, бешено закрутились катки, освободившись от сцепления с землей. Танк накренился, потом встал на башню и снова перевернулся на катки, тяжело грохнув траками. При этом даже не заглох.

— Твою-то мать… — только и сказал Старый, потирая отбитые плечи.

Радист посмотрел на него как-то странно и вдруг выскочил из люка.

— Фрицы! — дошло до Старого, и он устремился за новичком.

Оба пленных лежали неподвижно, вдавленные в дерн, переломанные и изуродованные. Привязанные, они не смогли даже спрыгнуть с брони, когда танк покатился.

— Ну, что ж… — Старый сдернул шлемофон, вытер внезапно вспотевший лоб. — На войне как на войне. Око за око, и все такое…

Радист ничего не ответил.

Со второй попытки, действуя аккуратно, но решительно, Старый сумел поднять танк по изувеченному склону рва. Уже стемнело, взводу пришлось сбавить скорость.

Радист молчал, лишь иногда косился на Старого с каким-то непонятным выражением на лице. Тому это не нравилось.

— Ну, что ты все зыркаешь?! — не выдержал он наконец.

— Знаешь, командир… — радист протяжно вздохнул. — Похоже, не врали они.

— О чем?

— Они и в самом деле думали, что по автоматам стреляли.

— Ага, верь им больше. Какие еще автоматы, такого не бывает.

— Может, и бывает… только это дорого. Живых человечков всегда дешевле за рычаги посадить.

Старый перевел на него изумленный и даже неприязненный взгляд.

— Ты что городишь?! Тебе в уши нассали, а ты и рад обтекать, да?

— Нет, командир… я людей знаю. Эти — тряслись оба, молодой вообще весь в соплях-слезах. Клялись, божились, извинялись… Не врали они.

Старый только фыркнул и замолчал надолго.

Дорога сквозь ночь уже казалась бесконечной. Пару раз сбивались с пути, приходилось вылезать с фонарями, чтобы отыскать следы колонны — грязные разъезженные борозды среди мокрой росистой травы.

Все вымотались. В «американцах» мехводы уже отдали рычаги товарищам и пытались спать.

Рассветало, когда впереди показалась широкая, на весь горизонт, лесополоса. Это был конец пути.

— Костры жгут, что ли? — пробормотал радист, увидев столбы дыма над деревьями.

— Многовато дыма для костров, — отозвался Старый. — Может, просто лес выжигают, сектора чистят.

Они наконец въехали в лес, где колонна вчера проложила приличную просеку. Старый нахмурился — дым пах отнюдь не кострами, а скорее горелой соляркой. Это чувствовалось даже сквозь вонь танковых выхлопов.

— Не нравится мне… — начал было он, но тут же замолчал.

Впереди стояли горелые «матильды» — четыре машины. Все повернуты навстречу Старому — словно хотели вырваться из этого леса, но не смогли.

Из башенного люка ближайшего танка торчала черная обугленная фигура танкиста с протянутыми вперед застывшими руками.

Еще несколько тел, таких же черных, лежало беспорядочно между машинами.

— Что тут за херня… — пробормотал Старый, чувствуя, как по спине бежит холодок. — Длинный, послушай-ка рацию.

— Тихо, — настороженно ответил тот через минуту.

Еще через пять минут, не встретив никакого охранения, они въехали в лагерь.

Вернее, в то, что от него осталось.

Старый высунулся из люка и довольно долго просто смотрел, не говоря ни слова.

Он многое успел повидать, но сейчас, казалось, в одном месте собрали все страшное, жестокое, безнадежное, что было в жизни.

Присыпанная пеплом земля дымилась почти на всей площади, из-за бесчисленных воронок она напоминала ломоть хлеба, опаленный костром. Тлели поваленные деревья, догорали остовы грузовиков. Уцелевшие деревья, оставшиеся без листвы и мелких веток, напоминали речные коряги. И среди этого — танки, танки, танки… Искореженные, сгоревшие, развороченные, с вырванными башнями и вывороченными катками.

Здесь еще теплилась какая-то жизнь, но она тоже выглядела страшно. Вдали носились и перекрикивались бойцы санбата, таскали раненых. Санитаров не хватало, раненые шевелились и стонали чуть ли не на каждом квадратном метре.

Единственная палатка с красным крестом была окружена теми, кого успели притащить и перевязать — человек пятьдесят сидели на опаленной земле, почти не шевелясь, как куклы. Из палатки доносились дикие крики — с кого-то снимали остатки одежды по свежим ожогам, кому-то вырезали осколки, кто-то лишался ноги или руки…

Повсюду было много мертвых.

Старый чувствовал, что в его ушах занимается какой-то свист, а перед глазами плывут желтые пятна. Сознание отказывалось принимать эту картину, душа не верила в происходящее.

На подъехавший взвод никто не обратил внимания, даже трофейный «Тигр» не привлек интереса.

Старый вдруг увидел знакомого — толстого усатого старлея из хозроты. Тот сидел на бревне, покачиваясь и поглаживая перебинтованную руку.

Старый выскочил из люка и присел рядом.

— Давно бой был?

Старлей покачал головой.

— Не бой. Бойня.

— Я не понял. Что это все означает?!

— Есть курить?

— Найдем… — Старый махнул рукой Кирзачу. — Ты рассказывай, что было-то?

Старлей помолчал, криво усмехнулся.

— Ночью налетели, — проговорил он. — Со всех сторон. Даже с неба.

— Как это?

— Не знаю, как. Говорю, что видел. Долбили полчаса или около того. Грохот такой стоял, что до сих пор в ушах хрустит. И не денешься никуда. Отовсюду огонь. Никогда такого не было. Никто толком и ответить не успел, танки горели как спички. В жизни такого не видел.

— А сколько их было?

— Да кто ж тебе сейчас скажет? Много! Полный лес! Подполковника вот убило…

— А кто ж командует?

— Да никто… Слышь, лейтенант, не морочь меня, ладно? Мне б отдохнуть…

— Ага, понял.

Старый перебрался на десяток шагов, сел на какое-то бревно, обхватив голову руками.

Ему никогда не было так страшно.

Вроде, и бой кончился, и стрельбы не слышно — а сердце стыло так, словно сама смерть в спину дышит…

— Суки… су-уки! — тихонько выл он.

Хрустнула под сапогами обугленная земля, рядом присел радист. Помолчал.

— Есть одно соображение, командир, — сказал он. — Только ты крепись…

— Думаешь, меня еще чем-то огорчить можно?

— В общем, такое дело… Думаю, они своих нашли. Я про этих двоих.

— Да как они их найти могли, ночью, в яме!

— Ну, у них свои способы. «Тигр» пропал, экипаж — мертв. Мстили они, вот что я тебе скажу. За своих мстили.

Старый вскочил.

— Так что выходит? Я во всем виноват?! И что делать, как жить мне теперь? Пулю в лоб себе пустить? — Он выхватил ТТ.

— Кого ты этим накажешь? Это война, лейтенант. Ты ни в чем не виноват. Ты лучше вспомни: твое командование за убитых бойцов хоть раз фрицу ответило? Хоть одна карательная вылазка была?

— Верно, не было… — Старый прищурился. — И что ты хочешь сказать?

— Я знаю, где их лагерь. Не очень далеко. Только реку перейти через мост. Если так уж помирать невтерпеж, так хоть в бою…

— Откуда знаешь про лагерь?

— С пленными успел поговорить. Пока живы были.

— Так-так… и что предлагаешь?

— План, конечно, кривой и хромой, но… Там мост, и охраняют его «хетцеры», штуки четыре. Ну, как охраняют — спят, в общем. Опасности у них никакой, вам туда идти приказов не было и не будет. В общем, если ты на «Тигре» подойдешь, то успеешь их зажарить в маслице, пока они глаза продирают. И остальным нашим проход очистишь.

— А что толку, если у наших не снаряды, а «имитация»?

— Ну, тут как сказать… Танк вражеский они не прошибают, а казарму развалить — вполне. Да и пулеметы у нас есть.

— Мстить, значит? — Старый яростно сплюнул. — А что? Пустим кровь «туристам»! Я готов!

— И я готов, — раздался незнакомый голос.

Оказалось, рядом уже стоит какой-то боец с перебинтованной головой и слушает. Чуть поодаль — еще несколько.

— И я готов! — добавил другой.

— И я! Врежем фрицам, чего уж там!

— Ответим за братишек!

Старый внимательно оглядел собравшихся.

— Собирайте всех, кто с нами! И подсчитайте, сколько танков еще осталось.

— Танков — роты три наберется, — ответили ему. — Только горючки мало. Все бензовозы погорели.

— Значит, сливаем то, что осталось в баках, в тяжелые и средние танки и с ними выступаем. И снаряды. Я командую колонной, возражения есть?

Возражений не было.

Хорошенько подумав, все сошлись во мнении, что выступать нужно к вечеру. Тем более дел на день хватало — следовало готовить колонну, перераспределять топливо и боеприпасы, формировать новые экипажи.

Старому даже удалось урвать часа три на сон, и это было совсем не лишним.

— Они нас не ждут, — сказал радист. — Думают, мы на свою базу потянемся, раны зализывать.

— Деловой ты, новичок, — покачал головой Старый. — Второй день в боях, а уже все знаешь, все понимаешь, выводы делаешь…

— Ну… скажем так, не второй, — уклончиво ответил радист и больше ничего не добавил.

— Извиняйте, ребята, но идем по пересеченке, на шоссе не вылазим до последнего момента, — объявил Старый перед строем бойцов. — Наш единственный шанс — неожиданный удар. Рации выключаем, команды — флажками. Если нас на подходе заметят — дальше идти смысла не будет.

Он набрал воздуха в легкие и зычно скомандовал:

— По машинам!

Весь свой экипаж Старый переселил в трофейный «Тигр», на который возлагалась основная задача — прорыв. «Тридцатьчетверка» шла в хвосте колонны, в резерве. Ее вел подменный мехвод, которого Старый обстоятельно и емко убедил обращаться с машиной бережно.

Колонна из двенадцати уцелевших танков шла неторопливо, держась кустов и оврагов. Заходящее солнце било в спину.

«Не страшно, не страшно…» — твердил себе Старый.

На самом деле было страшно. Первый запал прошел, ярость остыла. Пришло время осознать, что этот поход граничит с самоубийством.

Но и отказаться от замысла Старый не мог.

Наконец впереди подмигнул фарами дозорный броневик. Из кабины высунулась рука с красным флажком, последовали три энергичные отмашки. Колона остановилась, Старый выбрался из танка и направился к броневику.

— Я с тобой, — сказал радист.

— Ну что? — кивнул Старый разведчику.

— Вон с того бугра — вся их база как на ладони, — приглушенно ответил тот, словно боялся, что фрицы его услышат. — И мост тоже. Гляньте, только осторожно. Позиция хорошая — можно выскочить, как черти из табакерки.

Старый поднялся на бугор, улегся в траве.

Глянул — и у него просто дух захватило! Перед ним было море света! База напоминала украшенный праздничными огнями волшебный городок.

Светилось все: и широченный мост через реку, и дорожки, и проезды, и россыпь аккуратных одинаковых домишек. Вдали виднелись три огромных — этажей, наверно, в десять — здания, и они тоже источали красивейший яркий свет. Даже звезды над головой померкли от великолепия.

Старому показалось, что он слышит из городка музыку.

— Так что у них тут — война или парк развлечений? — пробормотал он и полез за биноклем.

— Возьми мой, — радист протянул ему увесистую штуку, которая на удивление удобно легла в руку.

— Ух ты! — подивился старый, глянув в окуляры. — Это ж сколько в нем крат?

— До пятидесяти, — равнодушно ответил радист. — Лучше локти упереть, а то трястись будет. И еще…

Он протянул руку и чем-то щелкнул на бинокле. В поле зрения появились какие-то разноцветные пятнышки и рамочки.

— Откуда такая игрушка? Я даже у комкорпуса такой не видел.

— Гляди внимательнее, командир, — сказал новичок. — Там, где подсвечивается красным, вероятно, бронетехника. Засекай сразу, где стоят самоходки. Через танковый прицел ты их не разглядишь.

— Вижу… — пробормотал Старый. — Одна… вторая… на той стороне, сразу за мостом. Третья…

— Ну, что, командир? Постреляем?

«Тигр» неторопливо выехал на бетонное полотно моста. Кирзач еще не достаточно привык к рулевому управлению тяжелым танком и действовал предельно осторожно.

Старый уже ощупывал дальний берег через цейсовскую оптику прицела. Радист же торчал из своего люка и следил за обстановкой через свой чудесный бинокль. Правда, в тряске это удавалось не очень хорошо.

— Вроде, тихо, — сказал радист. — Вижу двух часовых на шлагбауме, стоят, на нас пялятся. Вроде, не раскусили еще.

— Вот и славненько, — ответил Старый. — Кирзач! Газуй!

Грохочущий, заляпанный грязью и кровью танк рванул через мост. Из-за яркого света фонарей Старого не покидало ощущение, что он на арене цирка. И что за ним следят тысячи глаз. Впереди же пока царил покой и умиротворение.

От шлагбаума навстречу шагнул часовой, подняв руку.

— Кирзач, остановишь, не доезжая метров двадцать до будки! — скомандовал Старый. — У меня уже первый «Хетцер» в прицеле. Дальше — сам знаешь.

— Знаю, не дурак… — отозвался мехвод.

Танк остановился.

— Улыбнитесь, сейчас вылетит птичка! — пробормотал Старый и навел прицел прямо в лоб самоходки, спрятавшейся под навесом из маскировочной сетки.

«Тигр» вздрогнул, выбрасывая в струе огня семикилограммовый подкалиберный снаряд. Вражескую самоходку окутал огненный всполох, затем все затянулось дымом.

Кирзач, не теряя ни секунды, бросил танк вперед, давая Клаусу перезарядить орудие и отсекая врагам возможность прицелиться. Услышав, как лязгнул затвор, тут же без команды остановился.

«Двадцать два… двадцать два… двадцать два», — посчитал про себя Старый, переводя прицел на следующий «Хетцер». Выстрел — и еще одна самоходка превратилась в груду почерневшего железа. А Кирзач уже менял позицию, выжимая из бензинового движка «Майбах» всю его 12-цилиндровую мощь.

— Засуетились! — злорадно сообщил радист.

В самом деле, покою во вражеском лагере пришел конец. Забегали людишки, завыла сирена, поднялись в воздух сигнальные ракеты.

Старый продолжал долбить по беззащитному лагерю, теперь уже фугасами. Перво-наперво снес полосатую будку часовых, которая закрывала обзор на правый фланг. Затем просто начал класть снаряды на ярко расцвеченные дорожки и домики. Где-то уже занялся пожар.

На мосту уже скребли траками по бетону первые ИС-ы, «тридцатьчетверки» и «кавэшки», изредка постреливая по праздничным огням. Ожил радиоэфир — теперь не было смысла прятаться.

— У нас минут двадцать, пока они не выгонят свои танки из ангаров! — отрывисто сообщил радист. — Не увлекайся командир, не забывай, нам еще уйти надо.

— Успеем, — мрачно буркнул Старый. — Все успеем. Кирзач, жми газ, ломай шлагбаум — едем веселиться!

«Тигр» выехал на гравийную дорожку, свалив мимоходом несколько фонарей. Развернулся и попер прямо через газоны и живую изгородь, ломая какие-то скамейки, беседки, обрывая провода и гирлянды.

— Командир, ты только глянь! — воскликнул радист. — У них там ресторан!

— Вижу, — Старый как раз разглядывал в прицел необычную круглую постройку, стилизованную под хижину с соломенной крышей и барной стойкой по кругу. — Кто не спрятался — я не виноват!

В следующую секунду на месте ресторана-хижины вспухло облако дыма, во все стороны полетели горящие щепки.

— Не увлекайся, командир! — снова напомнил новичок. — Сейчас они очухаются, станет жарко! Разворачивай колонну, мы уже глубоко зашли!

— Еще пять минут тут попляшем — и домой, — процедил Старый и запустил фугас в увешанную гирляндами дозорную вышку. — Бьем врага в самое сердце!

Танки шли широким фронтом, гусеницами перемалывая ухоженную вражескую базу в щепки и разнося выстрелами хрупкие домики и заборчики. Впрочем, назвать это место базой никто бы уже не осмелился. Гораздо больше оно походило на «райский уголок» для туристов.

Оставалось понять, где они хранят танки, где снаряжают их, заправляют и ремонтируют. Ни одного ангара или мастерской до сих пор не встретилось.

— Ну, все, командуй отбой! — заговорил радист. — И снаряды не бесконечные.

— Да, все! Возвращаемся, парни! — согласился Старый.

Но тут «Тигр» сломал очередной забор и неожиданно выкатился на какой-то плац или площадь.

Здесь было полно народу — у Старого аж в глазах зарябило. Казалось, вся база собралась в одном месте, ища спасения.

Мехвод остановил машину, ожидая команд. Показалось еще несколько танков, все они так же остановились и ждали, что прикажет Старый.

— «Кукушка», какой план? — зазвучали голоса в рации. — Наделаем фарша из этих чертей? Или фугасами размесим?

— Всем стоять, ждать приказа! — ответил Старый.

Он приподнял крышку люка и осторожно выглянул, ощупывая взглядом толпу. В голове его творилось что-то странное — какой-то гул, словно все эти чужаки одновременно кричали ему прямо в мозг.

Они все были разные. И никто из них не походил ни на солдат, ни на убийц, ни на зверей-садистов. Старый видел какие-то несерьезные маечки, шорты, глянцевые сумочки, кепочки, а главное — глаза! Тысяча испуганных, затравленных глаз. Словно дети, на которых лает злая собака.

Только что Старый готов был без жалости давить всех этих людей гусеницами, но вдруг понял — он больше не сделает ни единого выстрела.

— Отходим, — сказал он в эфир. — Все отходим.

— Командир! — голос радиста звучал тревожно. — Глянь, на той стороне огни скачут, за территорией.

— Вижу. Что это?

— Колонна идет. Видать, по нашу душу.

— Проснулись, вашу-то мать… — Старый со злостью сплюнул. — Делать нечего, парни, у нас тут самая толстая пушка — остаемся прикрывать отход. Клаус, бронебойные остались?

— Полтора десятка есть. Маловато…

— Ничего, пошумим пару минут, а потом сами слиняем. Длинный, передай, чтоб нашу «тэшку» сюда подогнали и не глушили. Она быстрая, на ней ускачем, только пыль столбом!

— Командир, они близко!

— Вижу, что близко. — Старый прильнул к прицелу. В темноте он ничего не мог разглядеть, кроме прыгающих пятен света. В то же время сам он стоял на освещенной площадке и являл собой прекрасную мишень.

— Гасим огни, парни. Размолотим пару головных машин, а сами уйдем, пока они будут ковыряться.

Наконец удалось кое-как разглядеть силуэты ползущих танков. Старый тщательно навел прицел, даже задержал дыхание, приготовился стрелять…

Он ничего не успел сделать. Внезапно шарахнуло так, что показалось, — сама земля треснула пополам.

Старый, оглохший и ослепший, почувствовал, что не может дышать. Воздух словно загустел и застрял в легких.

Собравшись с силами, он толкнул люк — благо не стал закрывать на замки. Высунулся, с усилием втолкнул в себя немного воздуха. Потом скатился с брони и свалился на землю.

Он чувствовал, что вокруг накаляется жар — видимо, танк уже вовсю горел. Все еще ничего не видя, он рванулся наугад, упал, пополз на четвереньках…

Через секунду почувствовал себя лучше, в глазах прорезался свет. Старый огляделся — оказалось, он выскочил на площадь. Его комбинезон дымился, все тело жгла странная, непривычная боль.

Вокруг, на приличном удалении, стояли люди. Они смотрели на него с изумлением и даже с ужасом. Старого вдруг охватила злость. Он сделал шаг — и толпа попятилась.

— Ну что?! — крикнул Старый, и горло больно продрало воздухом. — Ни разу не видели? Не знали, в кого стреляете? А я вот он, перед вами — добейте, чего уж там! Не жалко, да?

Вдруг навалилась слабость. Старый припал на одно колено, потом снова свалился на четвереньки. Силы стремительно покидали его, он лег на спину. Перед глазами было звездное небо. Он не видел, что через ворота на плац въезжают один за другим «панцеры» и расползаются по территории.

Кто-то коснулся плеча.

— Командир…

— Длинный, ты? Слышь, помоги. Оттащи меня в «тэшку», драпать надо.

— Сожгли «тэшку», лейтенант.

— А ребята?

— Ребята уйдут своим ходом, не волнуйся. Тебя придется здесь оставить, извини.

— Бросаете?

— Не говори ерунды. Ты не сможешь уйти. Тебя не убьют, тебя здесь вылечат. И на место вернут. Ты им в танке нужней, чем в гробу.

— Натворили делов, да, радист?

— Ты не понимаешь. Мы большое дело сделали. Мы себя показали. Это очень важно, правда. Все поменяется, вот увидишь.

— Кто же ты такой, радист? Кто ты, черт тебя задери?!

— Просто человек, который хочет для тебя лучшей судьбы. Я такой не один. Мы еще увидимся, еще поговорим — тебе многое предстоит узнать. Прости, пора и мне уходить. Я буду искать тебя.

— Иди, Длинный. Аккуратнее там. Ребятам скажи, что я в порядке.

Звезды протягивали к земле холодные тонкие лучики. Старый закрыл глаза. Ему представлялось, что где-то там, на небе летят навстречу звездам стремительные танковые отряды, ревут моторы, лязгают пушки, рвутся снаряды, свистят осколки, гудит пламя.

И сотни, тысячи танков единым строем рвутся вперед, заставляя дрожать Вселенную. Они были все дальше, звуки небесной битвы становились все тише и тише, свет звезд мерк…

— Умер, — сказал высокий мужчина с ухоженным интеллигентным лицом, тронув тело ботинком. — И неудивительно. С такими-то ожогами.

— Жалко, — вздохнула стройная длинноволосая девушка в больших красивых очках.

— Не жалей, они же не люди. Им неведомы наши чувства, они не умеют ни бояться, ни грустить, ни любить. Их выращивают только для одного дела — водить танки.

— Как же так? — удивилась девушка. — Почему не люди? Он же с нами даже разговаривал!

— И что? Попугаи тоже разговаривают. Не думай об этом, — мужчина обнял ее за плечи. — Завтра покатаемся на большом старом танке, развеешься. Будешь вспоминать этот день как приключение.

— Ой, здорово! А ты дашь мне порулить?

— Конечно, дам. За это мы деньги и платим.

И они, обнявшись, пошли в сторону сияющей огнями многоэтажной гостиницы.

Юрий Бурносов

РЫЧАГИ — НА СЕБЯ!

«Гочкисс», он же Гоша, развернулся на каменистом пятачке и съехал по пологому склону на равнину, поросшую разлапистыми хвощами и невысоким кустарником с мелкими желтыми ягодками, жутко ядовитыми. Роман мысленно поставил галочку: не забыть протереть корпус от брызжущего сока, иначе случайно дотронешься порезанным или поцарапанным пальцем, и распухшая рука, дикие боли плюс полная неработоспособность на неделю-две обеспечены.

Откинув крышку люка, Роман высунул голову наружу. Здесь было сравнительно безопасно: равнина почему-то отпугивала крупных хищников, а всякая мелочь боялась танка. Вот и сейчас слева по курсу огромными прыжками удирал к едва виднеющейся вдали полосе леса небольшой зубарь, изредка оглядываясь через плечо.

Над головой нависало низкое серо-стальное небо Осколка. Практически осязаемое, словно потолок в неуютной комнате… Именно поэтому «гочкисс» и тащился сейчас через равнину с маршевой скоростью в тридцать километров в час. Самолеты в небе Осколка летать не могли, даже если бы они здесь были. Построить аэроплан в принципе труда не составляло, только вот зачем? Постоянная плотная облачность, нестабильное магнитное поле, непрогнозируемые порывы ветра, турбулентные потоки, летающие хищные твари… Небо Осколка жило своей жизнью, и человеку в ней места не было.

— Эй! — Максим подергал Романа за ногу. — Давай пожрем, как вон к той рощице подъедем, а? Живот подвело…

— До леса не дотерпишь?

— До леса не меньше полутора часов ковылять. И бес его ведает, что в том лесу. Тут хоть все как на ладони, не подкрадешься.

— То-то что как на ладони, — буркнул Роман. — Ладно, давай. А ужинать, бог даст, будем уже в фактории у Моховой Бороды.

Упомянутая рощица представляла собой клочок довольно плотно стоящих деревьев, которые здесь называли березами. Они на самом деле немного напоминали привычную земную березу белесым стволом, покрытым серо-черными разводами, только листья были узкие и острые, как у ивы или ракиты. С точки зрения тактики рощица обеспечивала прикрытие хотя бы с одной стороны, плюс там имелся шанс найти немного дров и сварить похлебку.

Гоша слегка изменил направление движения и, плавно покачиваясь на неровностях, покатил к роще. Минут через десять они уже были на месте. Максим заглушил двигатель, и Роман выбрался наружу. Спрыгнул на траву, помог вылезти Максиму, который, как обычно, за что-то зацепился, и оба торопливо принялись за приготовление пищи, благо совсем рядом обнаружилась сломанная сухая березка. Разложили костерок, укрепили над ним на треноге небольшой котел, налили воды, высыпали смесь перемолотых сушеных овощей, мяса и грибов. Максим нашел несколько побегов вороньего лука, порезал и тоже бросил в похлебку, чтобы стала поострее.

Роман тем временем страховал, сидя на башне. Места здесь были спокойные, но лишняя бдительность еще никому не помешала. Да и рейдеры в последнее время забредали далековато от привычных районов их действия. Неделю назад даже возле Белого Лога видели два «Тетрарха» — видимо, разведгруппа. Засек их Леша Мазай на своем МС, пугнул разок из засады, даже попал, но не пробил. «Тетрархи» тут же смылись, но тревожный звоночек, как говорится, прозвенел.

Похлебку ели прямо из котелка, поставив его на серебристую травку. Вокруг все было тихо, где-то далеко вяло прогремел гром — достаточно далеко, чтобы на сей счет не волноваться. На дальнем краю рощицы появился безобидный коричневый зверек, трупоед-вонючка; спрятался за деревом, с любопытством наблюдая за людьми.

— Зря мы все-таки вызвались в одиночку ехать, — сказал Максим, кусочком сухаря подчищая донце котелка. — Надо было дождаться, пока Прыгунов и Моня свои таратайки починят.

— И сколько бы мы ждали? У Мони ходовая, считай, посыпалась полностью, а «дэшка» Прыгунова едва-едва двадцать кило выдает, и то по ровной местности. А остальные, сам ведь знаешь, на такое расстояние не ходоки, — заметил Роман, поливая из пластиковой бутылки водой и смывая с брони засохшие брызги ядовитого ягодного сока. — Даже Савельич.

Максим пожал плечами и промолчал, так как возразить ему было нечего. Большой с виду танковый парк Белого Лога, когда-то вполне грозный и мобильный, с годами превратился в скопище едва ползающих руин. Перебросов не происходило очень давно, и если раньше каждое утро у площадки собирались человек десять минимум, то сейчас и дежурный-то не всегда торопился. Последним поступлением была «двадцатьшестерка» Савельича, но танк оказался невезучим — то движок летел, то ролик на ходу слетал, то башню регулярно клинило… Самоходная артиллерия выглядела получше, но она для прогулок, увы, не предназначена.

А вот у рейдеров дела шли, судя по тем же свеженьким с виду «Тетрархам», куда лучше. И это настораживало. Потому экспедиция в Приморское была не только актом помощи союзникам, но и желанием узнать, как у них обстоят дела с перебросами.

Гонец из Приморского рассказать ничего не смог, потому что умер спустя минут двадцать после того, как его искореженный, испещренный пробоинами Т2 с сорванной башней появился у Западных ворот Белого Лога, развернулся и замер, неуклюже съехав кормой в ров. Командир и наводчик были мертвы давно, а механик-водитель успел лишь сказать, что в Приморском эпидемия трясучки, а запасы вакцины кончились еще зимой. В найденном в кармане куртки танкиста коротком письме тамошний комендант Крымов писал о том же и Христом-богом просил о помощи.

Слава богу, все три танкиста умерли от ран, а не от болезни.

Вакцина в Белом Логе была, и много. Трясучка по непонятным причинам обходила его стороной вот уже года четыре, и запас следовало бы обновить, так что поделиться с союзниками ничто не мешало. Кроме одного — кто-то должен был добраться до Приморского. И этими «кто-то» стали Максим с Романом, потому что их «гочкисс», более известный как Гоша, выглядел значительно приличнее остальных машин.

Если бы они отказались, никто бы не осудил. Но Рейснер, комендант Лога, предложил все блага: горючка, сотня подкалиберных снарядов из неприкосновенного запаса, кое-что из запчастей, новый ремкомплект, а главное — первый же прибывший перебросом танк.

Последняя опция в списке благ выглядела наиболее привлекательно, хотя и ничем не гарантировалась. А вдруг перебросов больше не будет? А вдруг придет ерунда (хотя новая ерунда в любом случае крыла большую часть танкового парка, словно першерон пони)? А если они не вернутся (даже не обязательно погибнут, а просто застрянут в Приморском на неопределенное время)? Однако друзья согласились, потому что просто не могли не согласиться. И не только из-за благ.

— Хватит вылизывать, — сердито буркнул Роман мехводу, который все еще возился с котелком. — У Моховой Бороды посуду помоем. Давай за рычаги.

— Есть, командир! — Максим шутливо отдал честь и полез на свое место. Снова зацепился, завозился, зачертыхался. Роман тоже забрался в танк, оставив задний люк открытым. Сильно парило, да еще и гром… Только ливня им не хватало. Ливни в этот сезон были редкостью, но уж если лило, то как из ведра. А проходимость у Гоши оставляет желать, гусеницы узкие… Застрянут в грязи — что тогда делать?

Но дождь не пошел, гром о себе тоже не напоминал. Танк деловито пер через равнину, лес медленно, но верно приближался. Из плотной пелены облаков вывалился смертокрыл, завис ненадолго, рассматривая выпуклыми фасеточными глазищами ползущую по земле машину, набрал высоту и исчез. Небесные твари в земные дела не вмешивались. А переброшенные самолеты ржавели в сараях, раскулаченные до последней мало-мальски нужной мелочи. Самолетам на Осколке места не было.

В лесу скорость передвижения упала почти вдвое. Максим маневрировал между древесных стволов, стараясь без нужды ничего не ломать и не валить. Строго говоря, «гочкисс» и сломать-то умел немногое, это не «тигр», не КВ и не М6. Ни на одной из этих машин Роман и Максим не ездили, но видеть приходилось. В детстве.

Оба родились уже здесь, на Осколке. В Белом Логу, куда оказались переброшены их родители вместе с куском поселка. По странному стечению обстоятельств в Логу оказались только русские и только земляки, то есть те, кто в поселке и проживал. В том же Приморском ситуация была куда сложнее: там перебросились не только русские из Ставропольского края, но и французы и несколько немцев. Среди рейдеров вообще мог попасться кто угодно, однажды у Реки раздербанили два «леопарда» с экипажами полностью из негров. Попадались и какие-то узкоглазые, то ли китайцы, то ли корейцы, а может, вьетнамцы или японцы — у покойников не выяснишь. А к северу, в Скандии, жили в основном финны и норвежцы. С ними наладить отношения пока не удавалось — вроде вышла какая-то заварушка еще до рождения Максима и Романа, и с тех пор между Скандией и Белым Логом царило мрачное вооруженное перемирие.

Было ясно, что на Осколке есть и другие поселения, за той же Рекой, к примеру, но танк — не самолет, и дальней разведкой никто не занимался. Возможно, что-то могли знать рейдеры, но в плен они попадали редко (вернее, их редко в плен брали), да и языковой барьер сильно мешал допросам. Русских среди рейдеров пока ни разу не встретилось, равно как украинцев или белорусов. Так что мир для обитателей Белого Лога был ограничен треугольником Лог — Скандия — Приморское.

Гоша упорно пробирался среди деревьев, обрывая завесу колючих лиан-паразитов. В зарослях кто-то трещал и верещал, по стволу быстро проскользнул шестиног, скотина весьма опасная. Роман закрыл люк и поудобнее приладился к пулемету на случай, если кто-нибудь все же осмелится атаковать танк. Долго ждать не пришлось: из овражка, затянутого растительной паутиной, выскочил дуболом. Название произошло от книжки писателя Волкова «Урфин Джюс и его деревянные солдаты», которая перебросилась на Осколок в чьем-то книжном шкафу. Дуболом внешне походил на иллюстрации к ней — бочкообразная грудь, цилиндрическая голова с маленькими злобными глазками, беспалые руки-лапы. Тварь была на редкость тупой, но удрать от дуболома пешком было очень сложно, и уж тем более — одолеть. Взрослый дуболом достигал в высоту метров трех и мог вполне перевернуть даже легкий танк — такой, например, как МС-1. С двенадцатитонным «Гочкиссом» справиться было сложнее, но дуболом сначала шел в атаку, а уже потом разбирался, что именно атакует. Впрочем, на этот раз никакой атаки не получилось — Роман дал короткую очередь, стараясь положить ее в туловище. Стрелять пришлось с близкого расстояния, и Роман видел, как пули дырявят багрового цвета шкуру дуболома. Тварь завизжала вибрирующим, давящим на уши даже сквозь броню и шум двигателя голосом, и всплеснула лапами. Кинулась куда-то в сторону и исчезла из виду.

Роман поспешно развернул башню, но дуболома и след простыл. Видать, понял, что соперник не по зубам.

— Молодой, метра два всего, — авторитетно констатировал Максим из-за рычагов. — Дурной совсем.

— Да они все дурные, — сказал Роман. — Как думаешь, удрал?

— Удрал, конечно. Раны зализывать.

— С почином, однако.

— Да, вот и первая неприятность. Дай бог, чтобы и остальные были такие же.

— Сплюнь три раза через левое плечо, — посоветовал Роман.

Максим сплюнул, но пользы это не принесло, потому что километров через десять, когда лес начал редеть, заглох двигатель.

— Здрасте, приехали, — язвительно произнес Роман. — И что теперь делать будем?

— Что-что… Ты загорать, а я ковыряться, — ответил безо всякой злобы Максим. Постоянного разделения обязанностей в их экипаже не было, обычно тянули палочки: у кого короткая, тот за рычаги, плюс ответственность за ремонт. На этот раз выпало Максиму.

— Если помощь нужна, свистни, — сказал Роман.

Загорать он, разумеется, не стал за полным отсутствием солнца, которое очень редко проникало сквозь облачность.

Почистил места, запачканные соком и пропущенные в прошлый раз, одновременно контролируя окрестности. Максим лязгал и постукивал железом, заматерился, прищемив палец. Залез в кресло и запустил двигатель, тот с готовностью заработал, из трубы глушителя попер сизый дым.

— Что там? — уточнил Роман, тоже заняв свое место.

— Движок Гошкин менять надо, вот что, — не стал вдаваться в детали Максим.

— С «тигра» переставь, как вернешься, — буркнул Роман.

«Тигр» в Белом Логе действительно имелся, но по странной логике перебросов (если там вообще присутствовала хоть какая-то логика) прибыл в разбитом состоянии. С поля боя, что ли… Из пригодного, кроме мелочей и пулемета, остался лишь двигатель, восьмисотсемидесятисильный «Майбах» весом в три четверти тонны, который ни на один танк из местного парка поставить не представлялось возможным.

Правда, этот случай был единственным. Остальные танки перебрасывались либо новыми, либо уже с пробегом и даже заботливо залатанными кем-то пробоинами, но на ходу. С непригодными на Осколке самолетами — та же история. А больше ничего не перебрасывалось — ни машин, ни артиллерийских орудий, кроме самоходных, ни продовольствия… Очень редко — лекарства.

Вот боеприпасы и топливо — да. Но тоже по странной схеме: порой шла одна солярка, потом — один бензин, точно так же и снаряды, например, двадцатимиллиметровых для автоматических пушек накопилось нереальное количество. Еще одной загадкой было то, что техника принадлежала двадцатым-сороковым годам земного двадцатого века.

Загадок было много. Разгадок ни одной. Но к этому уже давно привыкли и жили, как живется… А для родившихся уже на Осколке Макса и Романа происходящее вообще являлось нормальным порядком вещей.

К фактории Моховой Бороды они подъехали уже в темноте. Укрепленные на «гочкиссе» нештатные фары с разбитого БТ высветили каменную стену и силуэты разбитых танков, которые Моховая Борода стаскивал к себе в закрома из всех доступных мест, используя тягач, переделанный из немецкого VK3001. Тут чего только не было — от ржавых «тракторов» до раздолбанного в хлам «хуммеля».

Стена из больших квадратных блоков, окружающая дом, стояла здесь и раньше. Невесть когда и непонятно кем сделанная, она местами обвалилась, и Моховая Борода укрепил ее чем мог. Сам дом, небольшой и приземистый, тоже был сложен из тех же блоков, и новый хозяин его лишь слегка переделал — пробил, например, окна, ранее отсутствовавшие как класс.

Максим посигналил, но ворота, изготовленные из толстых деревянных брусьев, не открывались.

— Пойду постучусь, — сказал Роман. — Может, спит Борода.

Возле ворот, справа, под откидным щитком находилась кнопка звонка. Роман нажал ее большим пальцем и не отпускал, пока из-за ворот не послышалось ворчливое:

— Хватит уже, иду я, иду. Кого черти принесли на ночь глядя?

— Открывай, Борода! Это Рома и Макс.

— Рома и Макс… — В голосе радушия не прибавилось. — Щас открою.

Ворота распахнулись, и показался хозяин, пузатый мужичок с короткой бородой странного зеленоватого колера, которая и дала ему прозвище. Раньше Бороду звали Юрисом, и был он откуда-то из Прибалтики.

— Бегает еще? — с ноткой удивления спросил Моховая Борода, указывая на двинувшийся к воротам «гочкисс». Из открытого водительского люка торчала голова Максима.

— Как видишь.

— И куда вас черти несут?

— В Приморское, — не стал скрывать конечную цель путешествия Роман.

— И за каким чертом вас несут черти в Приморское? — Слово «черт» было у Моховой Бороды хорошо угнездившимся паразитом.

— Дела, Борода.

— Дела так дела. Я как раз ужинать собирался, идите к столу, что ли. Танк вон там поставьте, около «двойки», — хозяин фактории махнул в сторону Pz.KpfwII без гусениц и большинства катков. Двадцатимиллиметровая автоматическая пушка была согнута почти на сорок пять градусов какой-то жуткой неотвратимой силой.

— Вы идите, — крикнул Максим, паркуя «гочкисс» в указанном месте, — я сейчас!

На ужин у Моховой Бороды были котлеты с гарниром из местной картошки, мелкой, но вкусной.

— А котлеты из кого? — уточнил Роман, усаживаясь за огромный дощатый стол.

— Позавчера у Песочного ручья А-20 завалили, не местный какой-то заскочил… Вот я из экипажа и навертел фаршику, — сказал Моховая Борода и противно захихикал. Подождав, пока хозяин прохихикается, Роман спросил:

— А кто завалил-то?

— Да я не знаю. Может, рейдеры, может, такой же залетный. В последнее время одиночек знаешь сколько? А тут финны проезжали, маякнули мне. Полезное, конечно, сами все подчистили, а трупик я сюда притащил. Потом разберусь, может, что полезное сниму. А фарш из лесного краба, ешь, не сомневайся.

— Да я и не сомневался, — пожал плечами Роман, разрезая на кусочки сочную котлету. Лесной краб был очередным странным порождением местной фауны: с виду в самом деле как краб, о восьми ногах, глазки-бусины на стебельках, но панциря нет, только короткий мех в полоску. Тварь вкусная, но кусачая.

Вошел Максим, вытирая перепачканные смазкой руки о комбинезон. Моховая Борода кивнул в сторону висящего на стене рукомойника, но Максим покачал головой:

— Само отвалится. Ты бы лучше по стаканчику налил гостям.

— Могу и налить, — равнодушно сказал Моховая Борода.

— Так налей.

Настойку Моховая Борода делал на только ему ведомых цветочках, а основу гнал сам в хитроумном аппарате, сделанном из все тех же танковых деталей. Помимо этой, а также доброго десятка иных полезных для заехавшего к Бороде танкиста функций хозяин фактории слыл неплохим механиком, в чем экипаж «гочкисса» пару раз убеждался на собственном примере. Рейдеры и бродяги-одиночки его тоже не трогали, хотя Роман искренне полагал, что рано или поздно появится какой-нибудь отмороженный экипаж, которому по барабану все эти негласные договоренности, и грохнет Моховую Бороду ничтоже сумняшеся.

— У тебя движка на нашего Гошу нету часом? — поинтересовался Максим после третьей рюмки ярко-розовой настойки. — А то подыхает.

— Вот мода пошла — танкам имена людские давать, — сварливо сказал Моховая Борода. — Раньше хоть клички были… Помню, в самом начале еще ездил тут один на «чаффи», так у того танк звали «Сон, вызванный полетом пчелы вокруг граната за секунду до пробуждения». Не поверите, прямо так на броне написано было! Сгинул, за Реку вроде подался. За Реку многие попервоначалу подавались, особенно на хороших машинах. Никто не вернулся. Черт их знает, что там за Рекой, но меня туда пинками не загонишь!

— Так что с движком-то? — не слишком культурно перебил хозяина Максим.

— Откуда такой движок, парень? — развел руками Моховая Борода. — Машина редкая… Можно, конечно, покумекать и всунуть что-то подходящее по размеру и мощности, но это, сами понимаете, чертова прорва времени нужна.

— Это мы и в Логу можем сделать. Нам родной движок нужен.

— Не, родного не добуду. Вдруг случится — маякну. Если живы будете, хе-хе…

Роман покончил с ужином и пошел в гостевую комнату располагаться на ночлег. Там были установлены двухъярусные кровати, без особенных затей изготовленные Бородой из шестов и жердей — с виду хлипкие, но вполне пригодные для сна. Забравшись наверх, Роман накрылся с головой сиреневым армейским одеялом и уснул, слушая, как Макс о чем-то перетирает с Моховой Бородой.

Разбудил его хозяин фактории, поинтересовавшийся, будет ли Роман завтракать.

— Иду, иду… — буркнул Роман, сползая с кровати.

Максима за столом уже не было. Наскоро перекусив чаем с блинчиками, Роман вышел во двор и увидел задницу приятеля, торчавшую из моторного отделения. Рядом стоял Моховая Борода и давал советы.

Проживание и питание в фактории для Романа и Максима в данный момент не стоили ничего — с Логом Моховая Борода сотрудничал плотно, основные взаиморасчеты осуществлялись на высшем уровне, с комендантом Рейснером. Рядовые же танкисты в качестве своих мелких выплат сливали Бороде данные о том, где стоит разбитый или сломавшийся танк (конечно, после того, как сами там поживились, если была такая возможность).

Максима хозяин фактории давно заманивал к себе в помощники, благо тот отлично разбирался в технике. Нужно сказать, что помощники у Бороды появлялись и исчезали регулярно, в основном прибиваясь с разбитых машин или из проезжих экипажей, и в такие же экипажи в результате уходя. Вот и сейчас Борода в очередной раз напомнил, что пора бы уже перестать Максу таскаться туда-сюда в металлическом ящике на гусеницах и перейти к оседлой жизни. Макс мрачно чертыхался внутри танка, и неясно было, относится это к ремонтируемому двигателю или к приглашениям Моховой Бороды.

— Чего, поедете? — спросил Борода, заметив появление Романа.

— Поедем, если все в порядке. Слушай, как в последнее время с рейдерами по направлению на Приморское?

— Я сам давно туда не ездил, не черта там делать… — Моховая Борода посопел, почесал волосатое ухо. — Говорили, что шалят. Но давно уже. Оттуда чего-то не ездят совсем в последнее время.

— В Приморском трясучка, Борода, — серьезно сказал Роман.

— Ох ты, господи! — искренне испугался хозяин. — Так какого ж вас туда черта несет?!

— Вакцину везем. Ну и разведать, что там и как…

— Может, вам противогазы хотя бы дать? У меня полно.

— Ты же знаешь, что от трясучки противогазы не помогают.

— Это да…

Максим выбрался наружу и сообщил:

— Должны дотянуть. Даже уверен.

— Смотри, застрянем на подступах, что тогда делать? Придется одному пешком, а другому машину стеречь, — предостерег Роман.

— Я же сказал, что уверен! Все, поехали.

Роману не хотелось лезть под душную броню, и он подождал, пока приятель развернет Гошу, помог Моховой Бороде открыть ворота и только потом, опершись на прикрепленное сбоку бревно для самовытаскивания, взобрался на танк.

— Удачи, ребятки! — крикнул Борода, махая рукой им вслед. Роман вздохнул и полез в люк.

Далеко они не уехали. Нет, с двигателем проблем не возникло, но километрах в двенадцати от фактории Роман засек вражескую машину.

Гоша шлепал гусеницами по болотистой пролысинке между низкими холмами, когда Роман пнул Макса ногой и крикнул в танкофон:

— Стоп!

Молниеносно затормозив, Максим осведомился:

— Какого хрена?

— Вон, за камнем, видишь?

«Тетрарх» прятался за желто-коричневым округлым валуном. Его мотор работал на холостом ходу, и Роман засек танк по едва заметному дымку выхлопа.

— Не все коту творог, бывает и жопой об порог, — философски произнес Максим.

— Спасибо. Он нас, по-моему, пока не видит.

— Это если он здесь один.

— Давай-ка вон туда, держимся так, чтобы он оставался за валуном…

«Гочкисс» развернулся и пополз вправо. Роман на всякий случай приник к прицелу орудия, чтобы быть готовым к возможному нападению. Рейдеры — а это скорее всего рейдер, почему-то «тетрархи» чаще всего попадали именно к ним — редко шастают по одному, явно рядом есть еще машины… Возможно, даже САУ, и «тетрарх» их давно уже засек, а теперь по рации передает координаты.

«Тетрарх» дернулся и кормой вперед выехал из-за валуна. Наверное, экипаж услыхал шум двигателя «гочкисса» и решил не церемониться. Что ж, сами виноваты, подумал Роман и поймал в прицел неосторожно высунувшегося противника.

Есть!

Тридцатисемимиллиметровый подкалиберный снаряд снес задний каток и разбил гусеницу. «Тетрарх» задергался, пытаясь скрыться, и Роман добавил. Снова попадание! «Тетрарх» задымил, но добивать его Роман не стал, тем более что тот медленно, толчками, но все же скрылся за камнем. Теперь оставалось надеяться, что он здесь в самом деле один.

«Гочкисс» перевалил гребень холма и, набирая скорость, покатился вниз по склону. Слева по курсу ярким цветком расцвел взрыв — что-то внушительное, черт, все же артиллерия! Максим тут же повел танк зигзагами, и правильно — второй выстрел раскидал землю на сей раз справа. Третий ушел вовсе в «молоко», метрах в двадцати от улепетывающего «гочкисса».

— А ведь они нам дорогу на Приморское перекрыли! — крикнул в танкофон Максим. — Придется крюк делать!

— Не дураки, небось… Знают, где вертеться.

— Чует мое сердце, все только начинается.

— Давай вон туда, в заросли! — велел Роман на правах командира. «Гочкисс», опасно кренясь, пошел по крутому склону к сплошной стене местной разновидности камыша: густой зеленой травы с толстыми стеблями, высотой метров до четырех. Существовала опасность влететь в бочажину, потому что «камыш» жил на влажной почве, но сейчас важнее было спрятаться.

Захрустели, замолотили по корпусу толстые, почти с руку, сочные травяные стволики. Оставляя за собой просеку, танк упорно шел вперед, практически не сбавляя набранную скорость — очевидно, место оказалось достаточно сухое. По следу их найти не составляло труда, но ты поди сначала обнаружь, где этот след начинается… Роману хотелось верить, что экипажу подбитого «тетрарха» сейчас не до этого.

Максим петлял, то ли выбирая путь посуше, то ли запутывая следы: резко менял курс, пересекал свою же колею, тормозил и двигался задним ходом. Один раз «гочкисс» таки угодил в глубокую промоину, затянутую шевелящейся бурой ряской. Долго возился там, рычал, Макс громко матерился. Роман уже собрался вылезать наружу и цеплять к гусеницам бревно, но танк взвыл особенно натужно и резвым прыжком выскочил из ловушки.

— Движок угробишь, — предупредил для порядка Роман, выслушал по танкофону, куда ему следует идти с такими пророчествами, и улыбнулся.

Повертевшись еще немного среди зарослей, они выбрались на склон очередного холма (вся равнина выглядела именно так: сырые низинки, среди которых там и сям торчат примерно одинакового размера невысокие пологие холмы). Вражеская арта больше не давала о себе знать, преследования тоже не наблюдалось.

— Что будем делать? — спросил Максим, заглушив уставший и выбившийся из сил двигатель.

— Подождем чуток. Лишний час погоды не делает, у трясучки долгий инкубационный период… Если в Приморском кто-то уже подхватил и сейчас во второй стадии — спасти шансов мало, а для остальных без разницы. Сиди пока здесь, я вылезу, осмотрюсь.

Роман взобрался на башню и выпрямился. Прислушался — все тихо, шума моторов не слыхать, выстрелов тоже… Спрыгнул на землю, осмотрел Гошин корпус на предмет повреждения осколками от близких разрывов артиллерийских снарядов — нет, все в порядке, ни царапины. Кроме тех, что уже были, разумеется, а уж их Роман знал наперечет. Не говоря уж о залатанных пробоинах. Вот эта — встреча с двумя рейдерскими легкими М2 на патрулировании. Вон та — подарок от «панцеръягера», притаившегося в кустах, когда они сопровождали небольшой караван. А это россыпь шрамов от скорострельной 13,2-миллиметровой пушки «Рено ФТ». Попадать под ее огонь практически безопасно, но очень неприятно… Молотит по броне, как швейная машинка… Роман аж поежился, припомнив.

Максим высунулся из своего водительского люка и скорчил рожу:

— Гуляешь тут, а мне там скучно. Поехали уже. Какая разница, здесь сидеть и дожидаться, пока найдут, или выдвинуться и самим наскочить?

— Кабы мы были на «тридцатьчетверке» хотя бы, я бы и спорить не стал. Но сейчас лучше подождать.

— Как скажешь… — Максим махнул рукой, но голову не убрал. — Слушай, а прикинь, если в следующий переброс нам «пантера» попадется, а?! Или Т-50?!

— Ага. «Маус», — мрачно пробормотал Роман. — Для этого как минимум нужно: а — вернуться и бэ — дождаться переброса. Если он вообще будет. А ты что, вот так спокойно готов взять и бросить Гошку?

— Гошку? — Максим явно не ожидал такого вопроса, размечтавшись. — Нет, Гошка останется, конечно…

— Второй танк нам никто не даст. Если хочешь — и если вправду все так и случится, — можешь идти на новую машину. Я вместо тебя Мазая возьму, он уже прокис на своей сноповязалке.

— Мазая?! Да он же нуб! Ему только в папоротнике возле Лога прятаться, ждать, пока на дурочку какой-нибудь подраненный рейдер выскочит! А потом кольца на стволе малюет… Тьфу!

Максим в сердцах сплюнул, высунувшись подальше, чтобы не попасть на броню.

— Ладно, — сказал, улыбаясь, Роман. — Не буду брать Мазая. Выпросим у Рейснера с Савельичем второй танк в признание за заслуги. По выходным будем на Гоше ездить, а остальное время — на новой тачке. Идет?

— Вот давно бы так! — буркнул Максим и, не спрашивая, завел мотор. — Поехали уже, не могу я тут сидеть.

— Поехали, — согласился Роман.

После встречи с «тетрархом» и артиллерийской атаки они изрядно поплутали и сбились со всех мыслимых курсов. Пришлось заново ориентироваться на местности, благо Роман более-менее знал окрестности.

— Давай-ка вон к тем скалам, — велел он, показывая на торчащие из земли острые каменные клыки. В самом деле, они выглядели так, словно кто-то зарыл в землю нижнюю челюсть огромного хищного зверя. — Между ними проползем, а дальше видно будет. Надеюсь, они плюнули и свалили. Но поберечься не помешает.

Гоша двинулся к указанной цели. Вдалеке дорогу перебежала стайка плевунов — вредные твари, название получили за меткое цвирканье ядовитой слюной метров на пять-шесть. Не смертельно, но если в глаза попадет, слепота гарантирована. На всякий случай Роман, высунувшийся из башенного люка, надел защитные очки.

Старики-ветераны рассказывали, что первое время драться приходилось в основном с местными тварями. Даже не так — первое время приходили в себя и разбирались, куда попали и что происходит… Уже потом, когда твари пришли в Лог, пришлось драться. А потом появились танки. Откуда, зачем — уже не задумывались, потому что это было и оружие, и средство передвижения. И только через несколько лет начали драться друг с другом.

Роман видел мертвый город, который когда-то назывался Каменка. Тогда, давно, они напали первыми и проиграли. Старики не любили об этом рассказывать, особенно Савельич, который подбил семь машин, а сам потерял ногу и весь экипаж.

— Слушай, Макс, а ты хотел бы попасть на Землю? — поинтересовался Роман. Друг-мехвод посопел и коротко ответил:

— Не отвлекай.

А что, в самом деле, Земля? Картинки из альбомов, фотографии, рассказы… Низкое серое небо Осколка для них роднее. Или вот эти острые скалы, уродливые донельзя, но такие привычные…

Обогнув упомянутые каменные клыки, Гоша покатил по краю крутой каменистой осыпи. С другой стороны поднималась базальтовая стена, потрескавшаяся и мрачная, вначале метра полтора высотой, потом круто ушедшая вверх. Роман сориентировался верно: по этой дороге-тропе над осыпью можно удачно срезать километров восемь… Если только не нарвешься на засаду, устраивать которую в таких местах сам бог велел.

Дорога петляла так, что периодически можно было наблюдать то предстоящий участок, то уже пройденный. Роман напряженно вглядывался то вперед, то назад, и внезапно обнаружил, что их преследуют.

Преследование в данном случае было для них лучше засады — при условии, что этой засады нет и враги не работают в паре. Гнался за ними БТ-2, покрытый камуфляжными разводами, и со своей скоростью мог наделать беды даже при учете слабой двадцатимиллиметровой пушечки ТНШ. Потому Роман, лихорадочно разворачивая башню, крикнул Максу: «На триста шейсят!» — чтобы встретить противника лицом к лицу и подставить под удар более прочную лобовую броню. Макс и сам понял, что нужно делать — Гоша с трудом, но развернулся на узенькой дороге, едва опасно не съехав на осыпь. Поэтому они успели вовремя — БТ вылетел из-за поворота и с ходу открыл огонь. Башенный стрелок у них оказался классный: очереди снарядов тут же положил в корпус, «гочкисс» вздрогнул, Роман заорал от боли — случайно коснулся левой рукой брони в момент попадания, а это, если кто сам не испытывал, словами не объяснить. Твою мать, подумал он, как же я с орудием одной рукой управлюсь?! Левой он теперь не чувствовал…

Но стрелять ему не пришлось: Максим погнал танк вперед и таранил БТ в первую скулу. Тот покачнулся и сполз на осыпь, подергался немного, рыча двигателем и безопасно плюясь очередями в небо, и наконец закувыркался вниз.

Роман с Максом не стали смотреть, что дальше произойдет с нападавшим. Гоша улепетывал, в спешке задевая бортом базальтовую стенку, и Роман молил лишь об одном: не налететь на засаду.

Проскочили.

Коварная осыпь осталась позади, импровизированная «дорога» закончилась, и «гочкисс» побежал по очередной равнинке, на которой там и сям торчали пыльные худосочные кустики. Эта равнинка плоская, как стол, тянулась до самого побережья, а соответственно, и до Приморского. Противник в случае его появления был виден издалека, прятаться и маскироваться здесь было негде, и Роман слегка расслабился. Макса тоже отпустило, он что-то довольно фальшиво напевал.

Привалов решено было не делать: если в Приморском все в порядке, там можно и поесть, и отдохнуть. Тем более их встретят как героев — с запасом-то вакцины от трясучки… Поцелуи девушек, выпивка с одобрительно кивающими ветеранами…

По левому борту показался разбитый КB-2. Сквозь ржавые гусеницы уже пророс кустарник, а раскуроченная башня, из которой выдрали 152-миллиметровую гаубицу, стала жилищем для каких-то мелких тварей, поблескивающих глазками сквозь пробоины. Такую тяжелую дуру, как КВ, даже скаредный Моховая Борода утащить не смог, так что местные просто раскулачили ее по мере сил. Погибший танк был приморским и стоял тут уже года три.

Приморское уже показалось вдали. Небольшой кусочек цивилизации, словно вырезанный из городской карты неаккуратными ножницами и искусственно приклеенный на побережье бурного темно-синего моря. Над крышами немного криво торчала пожарная каланча, исполнявшая теперь роль маяка для маленького рыболовного флота Приморского.

Теперь неплохо бы встретить их патруль, подумал Роман, чтобы уже добраться совершенно спокойно. И в тот же момент увидел идущие им наперерез машины. Три, четыре… пять танков, из них три «тетрарха», Т-26 и «Сом», то бишь французский Somua. Роман схватил бинокль, надеясь, что это и есть приморский патруль, но на бортах танков опознавательных знаков Приморья не обнаружил. А когда «Сом» положил пристрелочный снаряд прямо по Гошиному курсу, стало ясно, что это чужаки.

— Макс, пять танков идут наперерез, где-то в километре! Давай, жми! Рычаги на себя!

— Я жму. Больше Гоша не выдаст, — отозвался Максим, — я же говорил, надо движок менять!

— Черт! Твою мать!

Роман выматерился, потому что увидел еще два танка. Немцы, «троечки», движутся парой, но явно работают в одной обойме с ранее замеченной пятеркой. Интересно, их видят из Приморского? А то могли бы запросить подмогу… Как же нелепо будет погибнуть здесь, уже в самом конце пути. Может, остановиться и сдаться, объяснить, что они везут вакцину, что в Приморском эпидемия? Но тогда конец Приморскому, рейдерам чужды гуманизм и человеколюбие, пусть перемрут, подумают они, получив притом вакцину. Нет, сдаваться было нельзя.

«Гочкисс» зигзагами мчался к Приморскому. Целиться в таких условиях было нереально, но Роман все-таки сделал несколько выстрелов, чтобы припугнуть приближавшегося противника. Что интересно, попал: один из «тетрархов» задымил и замедлил ход, а потом и вовсе остановился. В ответ болванка сорвала с Гошиной кормы дополнительный топливный бак (уже пустой, на счастье), который улетел в сторону, кувыркаясь. Второе попадание пришлось в борт, сильно качнув мчащийся танк. Роман уже забыл об ушибленной руке, которая почти утратила чувствительность, жутко чесалась, но все же действовала.

Рейдеры стреляли беспорядочно и, кажется, мешали друг другу. Хорошо бы, кабы кто-то всадил снаряд в своего… Такое бывало, и нередко: свою первую пробоину Роман в свое время словил от, поверить только, Макса, который тогда только-только сел наводчиком на Т-18.

Банг! Снова попадание, на сей раз в башню. Оглушенный Роман потряс головой и посмотрел в сторону Приморского — казалось, оно ничуть не приближалось.

— Макс! — заорал он. — Макс, быстрее! Рычаги на себя! Жми! — закричал Роман. — Они помогут, они нас скоро увидят! Я сейчас попробую их вызвать!

Роман врал: он знал, что никого вызвать не сможет. В эфире трещали помехи, да и слабенькая рация с полукилометровым радиусом действия не могла добить до Приморского. Видеть их тоже пока не могли — а если и видели, так мало ли что происходит за территорией? Не высылать же на каждую склоку свои машины, жечь горючку, тратить боеприпасы, рисковать жизнью экипажей… А если добавить еще и трясучку, то у приморцев вообще никакого дела не было до внешних разборок. Мизерный шанс был на то, что кто-то в бинокль разглядит приметный «гочкисс» из Белого Лога. Очень, очень мизерный…

Гоша снова вздрогнул, словно лошадь, укушенная оводом. Попаданием свернуло набок «яйцеклад», предназначенный для переползания окопов. Теперь он тащился по земле, словно плуг. Черт с ним, не вылезать же на ходу, чтобы его снять, там, поди, приржавело все к тому же… Роман плюнул и принялся садить в приближающиеся машины один снаряд за другим, ругаясь и морщась от горького, едкого дыма. В основном мимо, но вот из строя вывалился второй «тетрарх», размотав длинную гусеницу по песку. Порадоваться Роман не успел — открыли огонь отчего-то молчавшие до сих пор «немцы», и Гоша получил сразу несколько попаданий в борт и в лоб. Максим не отзывался: видать, ему пришлось несладко и было не до разговоров. Роман безрезультатно окликнул его пару раз, заволновался было, но увидел, что танк выписывает очередные пируэты среди дымных разрывов, а значит, друг все еще за рычагами.

Еще несколько выстрелов, и пушку заклинило. Матерясь, Роман приник к пулемету и принялся сечь пулями броню ближнего к нему танка, Т-26, прекрасно понимая, что вреда ему не причинит. «Гочкисс» не мог сопротивляться, но продолжал уворачиваться, предугадывая маневры и векторы обстрела противника. Ай да Макс, думал Роман, лихорадочно пытаясь выбить застрявшую гильзу. Ведь можем доехать! Доползти, доковылять, но можем, вот же оно, Приморское, вон и каланча совсем рядом…

Так и не справившись с гильзой и заплакав от бессилия, Роман откинул крышку люка и высунул голову. Черт с ними, с осколками… И как только он высунулся, то с удивлением и восторгом увидел, как мчащийся к ним Somua исчезает в багровой вспышке огня, как летит по воздуху сорванная взрывом башня… Разглядывать дальше он не стал — «гочкисс» заложил крутой поворот, чтобы не врезаться в догнавшую и двинувшуюся наперерез «тройку». Хитро проскочил под носом у второго «немца», и тут случилось то, о чем недавно мечтал Роман: первый «немец» угодил второму под срез. Обе машины тут же вышли из игры, и «гочкисс» помчался к совсем близкой стене Приморского, к воротам, из которых, оказывается, уже выезжали два БТ-7 и потрепанная «тридцатьчетверка»…

— Ура! — завопил Роман, толкая ногой приятеля. — Молодец, Макс! Провел!

Ответа он не услышал, потому что очередная болванка снесла крышку люка, горячая волна толкнула Романа вниз, в горячее брюхо Гоши, и он потерял сознание.

— Кто танк вел? Я такого еще не видел, — сказал комендант Приморского Крымов, глядя на искалеченный «гочкисс», который стоял, чуть накренясь, на городской улочке. За стеной гремел бой: приморские отгоняли и добивали рейдеров. Контейнеры с вакциной уже утащили в медпункт, а один из местных врачей сейчас разбирался с экипажем.

Точнее, с одним из экипажа, пытаясь привести его в чувство. Второго, механика-водителя, извлекали из машины по частям.

— Так кто вел танк?! — повторил Крымов.

— Я сам не пойму, — сказал его заместитель Фарид. — Этот парень был в башне. У них, кстати, орудие заклинило… А второй погиб, еще когда ему в лоб влепили с двух орудий.

— Они же еще минут пять потом дрались, — возразил Крымов. — Ты видел, как он маневрировал?! Словно чувствовал, предугадывал… Эх, такой мехвод, такой мехвод погиб…

— Сергей Кирилыч, говорю же, мехвода убило.

— А кто же тогда управлял?!

Фарид вздохнул и развел руками. В этот момент Роман открыл глаза и тихо произнес:

— Гоша… Это Гоша…

— Его Гошей звали? Мехвода? — спросил Крымов, опускаясь на колени рядом с лежащим танкистом.

Но Роман только покачал головой.

Content

Сергей Чекмаев
БОГИ ВОЙНЫ
Сборник фантастических рассказов

Игорь Николаев, при поддержке и консультации Александра Поволоцкого НЕЗНАЧИТЕЛЬНЫЙ ЭПИЗОД

Владимир Березин ЧАСЫ СО СВЕТЯЩИМСЯ ЦИФЕРБЛАТОМ

Андрей Мартьянов МЫШИ

Олег Дивов БОГИ ВОЙНЫ

Сергей Волков ВЫСОТА 234

Андрей Союстов WORLD OF WORLDS

Михаил Кликин КОНСЕРВЫ

Андрей Уланов ЗАТЯНУВШАЯСЯ ДУЭЛЬ

Сергей Чекмаев ДОЛИНА РЖАВЫХ. ПРЕДБАННИК

Александр Зорич ТРИДЦАТЬ ПЕРВЫЙ, ЖЕЛТАЯ ВОРОНА

Андрей Мартьянов ПАМЯТЬ ЗЕМЛИ

Дмитрий Володихин ДЕСАНТНО-ШТУРМОВОЙ БЛЮЗ

Василий Орехов СТАЛЬНЫЕ ТВАРИ

Андрей Марченко БИТВА ЗА ВОЛНЫ

Михаил Тырин СЕРДЦЕ ВРАГА

Юрий Бурносов РЫЧАГИ — НА СЕБЯ!