Владислав Георгиевич Победоносцев

Тройка… семерка…

Сперва выпала тройка. За ней семерка. И сразу же туз…

— Вот так-то, — негромко, но нажимисто сказал Бельчук. — Знай наших…

Он вельможно кинул колоду на ореховый, инкрустированный бронзой журнальный столик, и тонкие пластмассовые карты легко скользнули по неброской красноватой глади. С карточных рубашек Бельчуку зазывно улыбались узколицые гейши в расшитых цветами кимоно. Он не удержался, ответно хмыкнул и в который уж раз мыслью сгусарил: «И-и-эх! Оживить бы вас, лукавое племя, — я бы еще задал вам чертей!»

Это куцее «еще», доверху нагруженное бравадным оптимизмом, предательски доносило, что небеспорочная бельчуковская юность давным-давно скрылась в непроглядных уже житейских далях. Через три дня, как раз в субботу, Юрию Валерьяновичу клевал в темя полтинничек. Это он сам сочинил такую игриво-тоскливую словесную формулу, коей с месяц, почитай, оповещал местное общество о своем пятидесятилетии.

С умилительными проклятиями высвободившись из трясинных объятий низкого громоздкого кресла, Бельчук вплотную подошел к предмету своего обожания — гигантскому, во всю кабинетную стену, окну, сотворенному из цельного, без стыков и швов, стекла. Немевшим от восхищения гостям он непеременчиво говаривал: «Сие ни достать, ни доставить, ни вставить нельзя! Можно лишь зреть у покорного раба вашего». Стекло было толстое, и Бельчук в приподнятости чувств сперва боднул его широким лбом, а после, отступивши на шаг, лбом же и оперся, давя — уже не без риска — на монолитную эту прозрачность шестью своими пудами. Случись сейчас кто-нибудь рядом, он ответил бы на предостережение самодельной иронической сентенцией: «Рискующему головой тоже нужен тренинг», намекая на небезопасность своих повседневных занятий. Впрочем, тут же обе бельчуковские руки раскинулись в стороны и растопыренными пальцами упруго оперлись о стекло, страховочно перераспределяя нагрузки и одновременно как бы обнимая искрящийся под утренним зимним солнцем обширный сад в пышных белых одеждах. Юрию Валерьяновичу и впрямь хотелось именно этого — физически обнять свои владения, подержать их в сильных руках, точно взвешивая труды, коими они прирастали. Шутка ли нынче-то овладеть гектаром лесных угодий! Половину бора смахнули, и обернулись корабельные сосны трехэтажным дворцом-красавцем. Весь низ, за исключением вестибюля, куда спускалась крытая синтетическим ковром парадная лестница, пожаловали маскарадному залу, как нарек его хозяин («Здесь либо надевают маски, либо, напротив, сбрасывают их»); три стены зала отделали пластиком кровавого цвета («Для жути!»), а четвертая — северный торец, — сложенная ради рыцарского камина из булыжника, была окрашена черной краской. На Новый год и в дни рождения Юрия Валерьяновича и его всегда настороженной супруги Зои Аркадьевны, которую он представлял не иначе как своим ангелом-телохранителем («Спасать надо тело — душа сама спасется!»), в зале зажигали лишь толстые восковые свечи («От щедрот местного владыки отца Феофилакта — у него в миру тоже интерес имеется»), и маленькие пламена, колышемые истовыми исполнителями шейка или чарльстона, несчетно множились в перекрестных зеркальных отражениях. И виделось тогда гостям, взгоряченным движением и домашними наливками — от земляничной до клюквенной («Все эти «Камю» и прочую алкогольную импортягу гонят химические концерны!»), что стены теряют свою незыблемость, оживают и начинают кроваво струиться («Храм на крови! Вами безвинно скушанных! Ниц, гиены, ниц!»). А между тем приближался час некоего ритуального действа — бельчуковской выдумки. В середине зала красовался шаровидный аквариум ведер на сто, в котором обретались немыслимых расцветок и форм декоративные рыбы — одни, поменьше, зачумленно и хаотично носились, непостижимо лавируя в дебрях диковинных водорослей, в нагромождениях причудливых раковин и кораллов, другие, покрупнее, были царственно недвижимы, даже длиннющими свисающими шлейфами хвостов не шевелили. И вот в это аристократическое общество вместе с двенадцатым ударом высоких напольных часов хозяин запускает пару уголовников самого низкого происхождения — голодных речных щук, выловленных рыбаками специально к случаю. Начинается резня: шальная мелочь заглатывается мимоходом, основная же охота идет за царственным крупняком («Гибель слабому! Да восславится сильный!»); острые зубы нещадно кромсают потенциальных призеров выставок, отхватывают им головы и бока; а бандиты уже гонятся за более привлекательными целыми особями… Странно, что не слышатся стоны растерзанных жертв, только еще больше выпучиваются рыбьи глаза предсмертным ужасом. В аквариуме — настоящий шторм, окровавленная вода, подсвеченная скрытыми в раковинах донными лампами, клокочет и выплескивается через открытую маковку шара на узорчатый дубовый паркет; однажды из нее торпедой высигнула промазавшая мимо добычи щука, шлепнулась на пол, подпрыгнула и в разбойничьем экстазе впилась в икру важной даме… Удивительно ли, что подобный конгломерат ощущений, полученный от зыбкого света свечей, сочащихся кровью стен, буйствующих в собственной крови наливок и пугающей своей природной естественностью подводной резни, кое для кого оказывается чрезмерно острым — иные приходят в себя лишь на вольном воздухе. Впрочем, представление уже закончено, остервенелых хищниц загарпунили и поволокли жарить на вертелах в камине; гвалт взбудораженных гостей обрывает трубный глас охотничьего рога: сейчас для всех дам и желающих кавалеров подадут индийский чай с восточными сладостями, а настоящих рыцарей, крепких телом и нервами, приглашают прошествовать в охотничий домик, выросший в бору много позже основных апартаментов, но зато со скоростью подберезовика.

Снаружи это обыкновенная, хоть и очень большая, рубленая изба, только над порогом ветвятся могучие лосиные рога. В сенях сыто подремывает сборная собачья свора — две крупных сибирских лайки, черный терьер ризеншнауцер и ротвеллер. Просторная горница, способная разместить за потемневшим уже струганым столом мужскую половину маскарадного зала («Дамы отдыхают от кавалеров!»), встречала сюрпризом: на входящего с лютым рыком стремительно прыгал бурый медведь, стоящий на задних лапах. А поскольку и тут правил сумрак, сразу невозможно было сообразить, что это чучело и раскачивается оно вперед-назад вмонтированной внутрь пружиной, рык же — примитивная магнитная запись. Как-то из нестройного гурта кавалеров первым вступил в горницу новый, но шибко влиятельный в здешних краях рыцарь. Был он плотен и не робок, однако ж, не будучи готов к нападению, прянул назад, голову руками укрыв и успев мощно двинуть ногою в медвежье брюхо. И тут замершую в дверях компанию окатила золотистая духовитая жидкость: медведь-то хоть и прыгал на пришельца, но на плечах держал коромысло с ведрами; в одном плескалась медовуха — для тех, кто еще в седле, в другом — рассол — для выпавших из него. Влиятельный рыцарь, постигая ситуацию и унимая озноб, посулил: «Ну, Бельчук, кончишь ты на виселице!» Однако простил хозяина — за фантазию. А за науку еще и поблагодарил: «Теперь всякой неожиданности укорот сделаю».

В глубине избы, у пышущей жаром русской печки, стоял еще один медведь, вернее, медвежонок, радушно протягивающий гостям ушат с домашним «хреновым» квасом: бери расписной ковш, угощайся. А нет жажды — будь ласков к столу. Вон какой окорочище копченый — одно мясо, сала-то нет. Не жалей зубов!.. А как кочаны усолились! Рви янтарный лист разлапистый да жуй с усердьем — полезен капустный сок городскому травмированному желудку. А малосольные огурчики среди зимы?! Слыхом не слыхивал? Еще бы! А тут пожалте — вот они, в пупырышках и с хрустом!.. Теперь в миски деревянные глянь: грузди вообще-то против белых не устоят, но в соленье-то — за пояс! Рыжики, хитрованцы, до поры затаились — с печеной картошкой себя окажут. Зато чернушки-подзаборницы под глаз лезут — язык береги!.. Но блеклые краски были бы у стола, кабы не те вон красавцы — что может быть слаще соленого красного помидора! Ух, мордатые, не лоснились бы от засола щеки — ну прямо с куста! А на этом вот, с двойным подбородком, вдобавок еще и листик зеленый — краешек лета…

Ходко да славно уминается продукт под гостелюбивый клич: «Припасов не жалеть!» Да и то, чего жалеть, когда шепни только — прислуга школеная, напрокат из города взятая, мигом подкрепление из погреба достанет.

Закусок отведал — налегай на дичь. На здоровенных блюдах исходят манящим знатока, чуть приметным горчащим духом тетерки да фазаны. Приправляй мясо вареньями, рябиновым ли, брусничным, а хочешь, той же ягодой, но моченой…

Посередке стола — ночной гвоздь. Молодая медвежатина! Браконьерского, конечно, происхождения, из заказника, но оттого еще вкуснее. Доставь себе удовольствие — востри нож сам, вон точило…

Богат стол, слюнки текут у припоздавшего, а доброхот, дожевывая сочащийся кус, уже скликает подмогу — проворить на печных углях шашлык из лосенка; мало им, вишь ли…

Конечно, переправлять в утробу этакую роскошь просто так — полудовольствия. И в домике пьют. Но по ассортименту — нищенски, потому как у хозяина выстраданное убеждение: здоровый напиток во всем мире только один — «кладбищенка». Берут спирт, наливают полстакана (новичкам — четверть), поджигают, он занимается прозрачным голубым пламенем — это и есть «кладбищенка». Свежие могилы по ночам похоже светятся, трепетно и пугающе. А дальше, чтоб страх убить, — залпом! И красномордый в зубы: в нем жидкости много — пожар в потрохах тушит. Можно, конечно, и квасу плеснуть, но это больше для слабаков. Их, кстати, «разведенка» дожидается — так Бельчук выражает презрение к обычной водке.

Как водится, стены домика увешаны охотничьими трофеями. Прямо к сосновым бревнам прибиты в нарочитом «философическом соседстве» (усмешлив Бельчук при излюбленном этом речении) шкуры хищников и их жертв: медведя и лося, волка и сайгака, куницы и белки, харзы и кабарги; на внутренней стене, отделяющей трапезную от оружейной, красуется «лисье ожерелье» — семь черно-бурых шкур сшиты в одну, семь голов грустно глядят вниз на семь пышных хвостов; в глубине избы, с приколоченного под потолком массивного сука, яростно скалится рысь, вся подобравшаяся для прыжка, чтобы вонзить клыки в жирную шею велиречивому тамаде; с противоположного конца сонно таращится на пирующих голова горного козла мархура с метровыми рогами-штопорами и косматой патриаршей бородищей; под ногу гостю смиренно стелятся шкуры северных оленей, они не в цене; но главная охотничья реликвия — шкура громадного амурского тигра с простреленной во лбу головой — тешит душу хозяина не здесь — в его кабинете на третьем этаже…

Нет, не палил Бельчук в тигра, и на медведя не ходил, и у кабаньих троп в засаде не сидел, и рыси на воле не видел. Он вообще со зверюгами не связывался («Хищники не должны нападать друг на друга!»), другое дело — сайгаки, лоси, косули… А все эти шатуны да секачи — презенты, знаки внимания, расположения, признательности, благодарности…

В домике открыто не чинились и не чванились. Отчасти это объяснялось тем, что приглашенные всегда были соизмеримого калибра, отчасти — близостью к естеству, к природе: натуральная пища, звери, огонь в печи. Здесь невольно держались проще, грубее, даже маток был уместен — не осквернял рыцарских уст. Светские же манеры и учтивая речь оставались там, в маскарадном зале…

Когда приходили оттуда, возбужденные, с очнувшимися от подводной варфоломеевской резни инстинктами, ретиво принимались за лесные и огородные дары, но, задав работу ножам и челюстям, воскрешая подробности кровавого аквариумного пиршества, постепенно переключались на земные заботы, кое для кого кое в чем сходные с только что виденным — на кого-то точили зуб, за кем-то незримо гнались, кому-то перекрывали кислород, а кто-то сам точил, гнался и перекрывал…

В охотничьем домике расслаблялся нерядовой гость, всякий чем-нибудь ведал — гаражом ли, стройуправлением, птицефабрикой, торгом, лесхозом, коммунхозом, колхозом или, к примеру, лечебницей, вузом, рестораном, комиссионкой, рынком… Некоторые ведали всеми этими ведателями. Само собой, и вопросы за длинным демократическим столом решались нерядовые. Наиболее же деликатные, преимущественно кадровые, обсуждались попозже, когда напористые тенора и басы уже воспевали пламенный мотор в противовес сентиментальному сердцу и удало хвастались: «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью». Обсуждались в кругу поуже и за плотно притворенной дверью оружейной…

Покойно и прохладно было в малой горнице — ни печи, ни камина. И подчеркнуто прибрано. Расхристанная горячечная мысль тут несколько подтягивалась, студилась, строжала, обретая целевую остроту. Да и выйдет ли иначе, когда глаз, инстинктивно круглясь, почтительно ощупывает винчестер и монтекристо, берданку и тулки разных поколений, костяной нож эскимоса и копье воина-масая, индейское лассо и китайский лук… Построжав и заострившись, мысль, после обсуждения уже общая, сама теперь предписывает своему коллективному родителю, что предпринять касательно фигурировавших кандидатур: кого пересадить на местечко потеплее, а кого поприжать и на старом, кого подсадить повыше, а кого стащить за штаны пониже, кому позволить только надувать паруса, а кому дать ухватиться и за руль, кого оживить озоном, а кому временно пережать шланг, кого выдвинуть в круги за пределы округи, а кого задвинуть в пределы бесперспективного круга, кого пригласить на ужин, а кем и поужинать… В обороте была тьма глаголов: заласкать, инсультировать, вживить, выкормить, прижечь, дать понять, убрать, заставить взять, пощекотать, сгорбить, позолотить… Извилинные старания эти, лихие в словесах, но хлопотные, порой рискованные в осуществлении, прилагались исключительно ради блага гуртующихся в малой горнице — чтобы не усекались их желания, чтобы сладко елось и пилось, пуховито спалось…

Кстати, спать-то еще рановато, едва за полночь перевалило, а вот часа два во рту куска не было — оголодали.

Потраченные силенки восстанавливали весело, энергично, как после тяжелой, но хорошо сделанной работы. Не мешкая запаливали «кладбищенку» и под «кхы-х», да «ух», да под взаимную подначку безбоязненно входили с ней в клинч. К первым петухам «голубой мокрушник» («Еще одна кличка «кладбищенки», допускается к употреблению в конкурсном порядке») отключал две трети рыцарей; к третьим на лавке не усиживал никто, разве что опираясь бледным челом об уцелевший янтарный кочан… В основном же располагались в непосредственной близости к месту схватки — подле стола, на длинношерстных шкурах северных оленей…

Пробуждение было ломотным, стонным, увечным. И приходилось обычно на полдень. Вяло собирали кавалеры расползающееся сознание в жменю и натужно рожали удовлетворительный ответ на сакраментальное «Где я?». После чего без сопротивления тонули в дилемме: немедля и без оглядки тикать домой, желательно огородами, или погасить проблески сознания и кануть в небытие, желательно без этой рвущей голову и тело боли. Но нежданно грохотало обвалом: «Па-а-адъем!.. По полкам!» И неуместные, казалось бы, здесь казарменные модуляции Бельчука оказывались на удивление действенны, тем паче что завсегдатаи, превозмогая ломоту, поясняли: не армейские полки ждут павших в ночной баталии, а банные, и пути туда — два шага…

Бельчук долго маялся, где поставить баньку, и так прикидывал, и этак, но все-то виделась она ему бельмом, пока вдруг не высветилась сумасшедшина: а коли пристроить ее ко дворцу, впритык, зато в виде древнего русского терема? И учинить там не одну лишь привычную всем баню, но и модную ныне сауну — на любого привереду!

В то же лето прилепили бичи-умельцы к южному боку дома знатный терем, за зиму украшенный еще и резьбою. Никто б и не дотумкал, что в нем баня… Прямо из парилки, через теплый тамбур, здоровяки вылетали в сугроб, хлипняг же трусовато сучил тромбофлебитками вокруг десятиметровой черно-мраморной купели. «А ну, кто со мной взапуски вон до того берега? — любил кричать Бельчук, красный от снежных растираний, врываясь с мороза в стыдливый рыцарский гурт. — Слабо вам супротив меня!» И плюхал шесть пудов в холодную воду.

Во втором этаже наладил хозяин электрическую сауну; сам он в ней проку не разумел («С чего побесились-то, россияне? Наша-то поздоровше! Порты и те перед иноземщиной скидаете!»), но — нате вам, зенки завидущие!

Из охотничьего домика волоклись разбитым наполеоновским охвостьем, не поднимая очей; в тереме разэтаживались по интересу и медленно, мученически источали с потом «кладбищенку», мертвое зелье. Было кавалерам и вспомоществование: на отмочку подносили кислый квас, капустный сок, пивко, легкую сладковатую брагу, а забубенным и «разведенку» — в малой дозе оттягивала исправно. Через тройку часов, промывшись многажды изнутри и снаружи, частично входили в здоровье, и важные животы принимались трубить, требуя работы.

А за этим дело не стопорилось, ждала уж она, работа, кавалеров — там же, в охотничьем, только теперь в сообществе с нагулявшимися по окрестностям дамами. И столование продолжалось, хоть и чуть умереннее, но все равно обильное, не в сравнение горластое, и с вольностями, и с анекдотами, и с заигрывающим повизгиванием. Приемы были рассчитаны на двое суток…

Сейчас, ребячливо пободав широким лбом неохватное стекло, Бельчук опустился на тигровую шкуру и, устроившись в позе гогеновской «Жены короля», с удовольствием извлекал из памяти все эти бесчисленные и такие привычные, им же срежиссированные сцены. И улыбался в предвкушении невиданного торжества, перед коим должны поблекнуть все прошлые забавы. К снеди, томящейся в погребе, послезавтра охотнички прибавят дичину, а с Дальнего Востока явится самолетом продукт нетрадиционный — лангусты, крабы, креветки, презентуемые по такому случаю верными людишками. Даже ненавистных «Камю» и шампанского заготовил Юрий Валерьянович. Так что с утробным интересом порядок…

По одному пункту терзался только Бельчук: какой бы разэтакий номер выкинуть на свой юбилей? Тщеславная душа сделала выбор: к финалу подводной резни ворвутся в маскарадный зал беглые уголовники («Отрепетируем с челядью!») в казенных телогрейках и при щетине, бабахнут из обреза в аквариум — для реальности («Ради такой потехи не жалко!»), потребуют выложить драгоценности («Поглядим, какого лазаря запоете, рыцари!»), какой-нибудь дамочке («Подберем покичливей!») подрежут финкой бретельку, а он, Бельчук, откроет огонь («Именно так!») из коллекционного нагана и уложит двоих («Кровью будут клюквенной истекать и зверски стонать!»).

Не успеет гость очухаться от нападения, а в охотничьем домике его подкараулит следующий сюрприз — живой медведь! («Местный егерь давно предлагал».) Если привязать его позади уже всем известного чучела с коромыслом, большая может выйти потеха: живого-то тоже за чучело примут, и вот тут жди чего угодно!..

Утвердив собственные выдумки, долженствовавшие подчеркнуть независимость юбиляра перед сильными сей округи, Бельчук переселился в кресло, подъехал в нем к окну и задумчиво воззрился на заснеженный свой сад, искрящийся в утреннем солнце, необычайно ярком для зимы и каком-то нарядном («Причепурилось в честь юбиляра!»). Собственно, ничего там нельзя было увидеть, кроме голых стволов фруктовых деревьев, но хозяин «видел» и земляничную плантацию, и малиновое каре вдоль всего забора, и вишневый садик («Ах, что за чудо-наливки дают все эти ягоды!»), и огуречно-помидорные парники, и солнечный пятачок с облепихой и женьшенем… От целебных этих растений мысль ассоциативно переключилась на детей. Сперва, конечно, на дочек-близняшек, смешливых и сметливых хабалок, которых он дорогой ценой, да и то через личный канал, впихнул в медвуз. («Предприимчивый человек должен прежде всего иметь бычье здоровье!») На счет дочерей он не только не заблуждался, но, напротив, поощрял их хватательные движения: милостей от жизни ждут дураки, но в дураках и остаются. И юные девы твердо усвоили оригинально преподанную им науку, даже не ведая о сарказме классика: «Бери, большой тут нет науки, бери, что только можно взять. На что ж привешены нам руки, как не на то, чтоб брать!» Обе специализировались на гинекологии…

И пожелалось Бельчуку чем-то порадовать своих стрекулисток по случаю окончания пятого курса. Но к тряпью его не подпускают, и слава богу, а шубы песцовые к этой зиме справили… Ладно, можно плюнуть на принцип — бабе не место за рулем — и подарить моторную яхту — единственную их романтическую мечту. И еще мебель бы сменить к приезду — во всем втором, женском, этаже… Но тогда что-то надо подкинуть и «соседям» по верхотуре — сыновьям, тоже близнецам («К чему ни приложусь — отдача от меня на двести процентов!») и тоже студентам («Сплошной разор от вашего племени!»), одолевающим третий курс юридического факультета («Чтобы закон стал дышлом, предприимчивому человеку надо уметь его поворачивать!»). А чем их удивишь? На шмотки им давным-давно тьфу, по-настоящему среагировали лишь на подарок к двадцатилетию — на практически новенькие «рено» и «плимут». («Вот так ради отпрысков и на отступничество от принципов идешь».) Жать на все пружины и добывать «мерседес»?.. Эх, то ли дело он сам, в лимузинах по городу не раскатывает — всегда на дорожном велосипеде. Оно и здоровее и скромнее («Не надо пробуждать в пролетариях вековую ненависть к буржуазии — опять схватятся за булыжник!»). А лучше, пожалуй, закончить второй терем, заложенный у северного торца, — больше пользы принесет он парням, чем эти дурацкие иномарки: задумал Юрий Валерьянович оборудовать в нем тяжелоатлетический зал — со штангами, набором блинов, гирями, тренажерами для растяжки и накачки силы. Парни-то у него не слабенькие, с задатками, но пока еще не бельчуковской стати. Прежде на каникулах не знали, куда себя приткнуть, теперь вот будут в породу входить.

Размышляя таким образом, Бельчук слегка лукавил: северный терем был нужен наперед прочих ему самому, поскольку во втором-то этаже виделась хозяину бильярдная («Свояка в середину, там теплее, чужака — в дальнюю, на периферию. А при плохом глазомере может выйти наоборот») и буквально грезилась «Пиковая дама», как он уже окрестил комнату для игры в карты. В них он и впрямь знал толк, безупречно считал варианты, всю игру держал в памяти, и обыграть его было непросто. («Выше интеллекта только интеллект, выше преферанса только преферанс. А между ними знак равенства!»)

Едва бельчуковская мысль набредала на карты, он должен был тотчас обратить на них и свои действия. Дотянувшись до орехового столика, Юрий Валерьянович взял гейшевую колоду, к коей питал слабость, чиркнул глазом по зазывным рубашкам, ответно улыбнулся узколицым тонкостанным лукавицам, снова не удержался, сгусарил: «И-и-эх!» — машинально листанул, потасовал и вытянул карту наугад.

Вышла тройка.

«Опять! Надо же… Прямо знак какой-то. Ведь был я когда-то именно троечкой. Всего лишь троечкой…»

В последние месяцы Бельчук испытывал, и по мере приближения юбилея все острее, физическую потребность побыть наедине с собой, остановиться, оглянуться, что называется, на прожитое, потолковать по душам с собственной душой, спервоначала выяснив, правда, цела ли вообще-то, и если окажется, что да, цела, жива и умеет толику совеститься, хотя, понятно, заскорузла, обесчувствелась порядочно и черным-черна от содеянного и виденного, — тогда, может быть, и помараковать с нею, а не подправить ли в чем свою линию, не осадить ли где назад и, главное, впрягаться ли в постромки того капитального и рискованного дела, в котором, примерившись, обсчитав затраты и взрыхлив уже частично почву, обнаружил перехватывающие дух выгоды, но которое, не исключено, могло привести к исходу весьма плачевному, если не роковому.

Собственно, ради уединенного раздумья он и отмахнулся от привычной прорвы дел, вырвался из городской квартиры и прикатил в свою усадьбу, как сам определил, на двое суток тишины. Ведь послезавтра надо будет колготиться с приемом охотничьей и морской провизии, а что того пуще — нагрянет орда нанятой прислуги под водительством Зои Аркадьевны и бой-девиц, поднимется тарарам, пойдут круговерть да бестолковщина, разгон и рохле и шустряку — не спрячешься, не присядешь. Так что хочешь оглянуться — либо сегодня, либо никогда, после-то юбилея уж не ко дню…

И потянулась память к младым годам. Бельчук перебирал лишь основные вехи, но так старательно, будто жизнь свою кому-то рассказывал. Или даже объяснял…

«Тройка, трешка… Был, был, чего там… Продавец лесосклада — кто ж как не трешник… Одначе корни мои там, и чего ж мяться, ежли потом из них такой стволина двинулся. Но не сразу. Пока торговую науку не постиг, до склада на автобусе зайцем ездил — копейку берег, лишней-то не было. Ну а после пошло освоение пружин ремесла, самостийное, в наставники-то никто не набивался, хотя ни зав, ни второй продавец штучек своих особенно не скрывали. Оказалось, можно и кругляк, и тес, хоть обрезной, хоть нет, принять одним сортом, продать другим. А какая бездонность в замерах кубатуры! А как славно, что не изживается дефицит! Попробуй-ка, товарищ клиент, достать оцинкованное железо, или сурик, или паршивый штакетник… А прохлопаешь ушами до лета — ни тебе цемента, ни столбов, ни труб, ни того же теса, независимо от обрезки. Да что там теса — обыкновенных гвоздей нет!.. А клиенту строиться надо — фундамент под дом заложен. Где он возьмет простые эти материалы? А ему и непростые — позарез. Брус, к примеру, или доска половая… И он, сиротина, идет ко мне, за куб драного горбыля готов следы мои целовать. А я его давно жду. С кукишем. Дескать, рад бы помочь, да сами видите — двор под метелку. Когда завезут? Дальше я бывал саркастичен: «Вот смотрю я на вас — вроде солидный человек… Извините, если не засекречены, — где служите? Ах, декан юридического факультета, профессор… Вот смотрю я на вас — вроде декан юридического факультета, профессор, можно сказать, а такие наивности… Давайте в лоб спросим Юрия Валерьяновича, то есть меня: может он протянуть вам хоть жалкую соломинку надежды? И Юрий Валерьянович в лоб ответит: навряд! Потому что в обозримости ожидается статус-кво… Но как мы есть существа мыслящие, будем думать…» С этого момента — клиент мой. Если бы у меня тогда имелась дача, декана можно было бы сторожем брать — преданней любой собаки сделался. Да он ли один! Хоть начцеха с мясокомбината, хоть аптекарь, хоть автомеханик, хоть администратор какой-нибудь — всякий клиент уши прижимал, в глаза заглядывал и у ног скулил: Валерьяныч, будь другом, достань, придержи, сообщи — в долгу не останусь, отблагодарю, будешь доволен… Я и был доволен: ставил в безысходку — давали хорошо. Но надувал не каждого и драл не с каждого. Тому декану в месяц все устроил и ничего не взял: юн был, а смекалист, уже в те поры знал, что дети мои в законники двинутся, хотя Зою Аркадьевну еще и не повстречал… Да я и без декана за полтора года наскреб на «москвичок» и на кооператив…»

Бельчук поднялся, сопя и отдуваясь, грузно поприседал, разминая суставы, прошелся по просторному кабинету к двери, еще погруженный в молодость, и внезапно, повинуясь неосознанному импульсу, резко обернулся — от ощущения какой-то перемены, происшедшей то ли в комнате, то ли… A-а, исчезло солнце! Он быстро подошел к окну и, пользуясь широким обзором, оглядел небо, дотоле хваставшее голубизной первозданной. Бельчук мог присягнуть, что именно таким оно и было минуту, ну пять минут назад, и солнце светило вовсю, яркое, нарядное («Причепурилось! — всплыло словечко в доказательство. — Да и левым глазом чувствовал я его все время! Жмурился даже!»). Теперь же не было ни солнца, ни голубизны. Была сплошная чернота. Как будто очень аккуратно, педантично выкрасили небо черной-пречерной краской. И не кистью, валиком прокатали — до того ровно легла краска, без полутонов, подтеков, переходов. Эта вот черная ровность, в которой не обнаруживалось и намека на родные и понятные тучи, больше всего изумила и даже слегка встревожила Бельчука. «Надо будет вечерком сводку погоды послушать, наверняка скажут о каком-нибудь редком атмосферном явлении, которого лет триста не наблюдали. И все объяснится, как пить дать, очень просто…»

Успокоенный этой мыслью, он машинально глянул на крупные светящиеся цифры настольных электронных часов — они показывали четверть двенадцатого — и снова взял любимую колоду («Мои четки!»), разделил на две части, с сухим треском вогнал одну в другую. И выдернул карту из середины.

Это была семерка.

«Ну, знаете… Такое уже не смешит. День маленьких чудес. В атмосфере Земли и на земле Бельчука… Хотя, коль скоро это день экскурса в прошлое… Да, был я и семеркой. Когда моего начальника цапнули за руку и вручили — всего-то делов! — «пятерик» (впоследствии с его адвокатом я сплел тугую связку — с таким не сгинешь навсегда), заведовать складом определили меня. Номинально больше чем на семерку должность не тянет. Другое дело — ее возможности. Но разворачивался я осторожно, с учетом ошибок предшественника, поначалу не то что не шустрил — в левые разговоры не вступал. Клиентура — а она уже была куда попузатее — занервничала, мне дали понять, что кое-кого такой стиль не устраивает. Еще бы! Вот пустячок: пришел трейлер бруса; не поставь я на штабель трафарет «продано», его расхватает рядовой гражданин, труженик борозды и станка; нерядовой же гражданин останется при пиковом интересе, что его, естественно, огорчает, и он дает мне об этом знать. Тогда-то я и сделал зарубку: честный складской работник, да и вообще торговый, бывает не угоден — и своим, и иным прочим. Ах, до чего ж сладок был вывод: не я сворачиваю на кривую стежку — меня недвусмысленно на нее толкают… Но прочь лукавство! Именно толчка-то я и жаждал, как жаждут его повсюду мои собратья. Так марафонец нетерпеливо ждет выстрела стартера, чтобы устремиться к желанным лаврам. Желанным!..

И я устремился. Правда, рули переложил плавно, имитируя неподатливость честняги. Зато развитое потом ускорение было равно ускорению свободно падающего тела — только мое тело взмывало вверх. В короткий срок всевозможные управляющие, директора, начальники чего-то и заведующие чем-то, деятели искусств и неискусств, ученые и неученые сделались не клиентами моими, нет, — задушевными приятелями. И я понял, что судьбина взнуздана и я могу ею управлять.

Дышалось легко, творилось вольготно. С большим подъемом проводя операции по смене машин (несмышленым был — увлекался), квартир (отличной на прекрасную, прекрасной на сказочную), дач (тут, увы, пока что дощатой на бревенчатую в два этажа), я лихорадочно и весьма циничными способами (работенка велась наитопорнейше) набивал кубышку… сберкнижками (даже торговался, если считал, что со мной жадничают. Фи!), ибо возникла радужная идея, требовавшая, однако, для своей реализации солидного оборотного капитала. Ну а пока шел процесс первичного накопления, параллельно с ним сколачивался капитал совсем иного рода, но отнюдь не менее важный. Слыть среди дружков-пузанков ловким доставалой и славным малым — мало. Для задуманного предприятия мне нужна была устойчивая репутация делового человека. Экономически грамотного, масштабного, надежного, с которым неосязаемые джентльменские контракты подписываются спокойно. Пришлось демонстрировать ушлой публике умение «замыкать окружности». Рисовал круги разных диаметров, посложнее, попроще, но, бог миловал, всегда замыкал. Нехитрым-то это занятие представляется только со стороны, а засучи рукава да примись за него — ту еще поленницу нарубишь. Выручи, поди-ка, химзавод, у которого мощности стопорятся — поставщик, как водится, с сырьем надул. Ввязываюсь. Ради идеи, о которой пока не распространяюсь («На кой черт тебе эта бредовая канитель?» — «Не могу видеть, как страдает государственный интерес!»). Звоню на грузовую пристань, уламываю отставного капитана отдать заводу, заимообразно, ту транзитную баржу с нужным как раз сырьем, о которой, будучи у меня вечор, он случайно обмолвился. Но личных отношений здесь недостаточно, дело-то не личное, поэтому, исходя опять-таки из полученной от него информации, сулю капитану гравий, который он никак не может достать, чтобы расширять пристань. Сдается. Соединясь с тридевятым царством — карьером, вытряхиваю из них гравий в обмен на колонну самосвалов: горит план по вывозке из-за нехватки машин. Отлавливаю «летучего голландца» — завгара, этого хама: «Дам пять бортов, если пробьешь нам три квартиры». В неделю выхлопатываю две за выездом («А мне две и нужно было, ха!»), но у моей квартирной помощницы — свекровь-язвенница, нужна путевка в санаторий. Ну, это чуть легче. Излагаю ситуацию директору химзавода, и через четверть часа звонок из завкома: «Есть горящая! Правда, в кардиологический. Умоляю, возьмите!» Ладно, сойдет, берем… Уф! Наконец-то круг замкнулся и всем без исключения хорошо. И у меня в том круге прочные связи. Как и в пятом, и в десятом, и… Сомневающихся больше нет — Бельчук может все. Устроить, достать, организовать…

Оба капитала, кубышка и реноме, наличествовали. Во всеоружии вступил я во Христов возраст. Пора было осуществлять радужную… И тут мне дало бой собственное тщеславие. Мою деловитость оценили где-то за пределами нашей скромной округи (с внутреннего паса, понятно, но это-то и побуждало меня к действию) и резко двинули в горку — командовать управлением. Важно-то как, толстопузо-то как! Тщеславие млело, купалось в доверии, извилины отключало; но одна, подлиннее и посохраннее, успела шепнуть: куда ты, мол, слепыш, с той горки тянуться к казначейским билетам — руки не хватит, посредниками обрастешь и риску прибавишь; в изобилии те билеты водятся при живом деле, в житейском вареве.

И превозмог я глупую гордыню, мягко, но решительно положил «по собственному». Ушел, стало быть…

Но никуда не пришел… Последнее, что сделал, еще числясь трудящимся, — загнал дачку (покупателю покойнее, когда продажа исходит от человека при должности), в основном для прибавки оборотных средств, да и участок был маловат, и речка не поблизости, и лес не грибной. Загнал, само собой, втридорога и против нормальной-то стоимости, а если учесть, что материал, от цемента до стекол, шел с моего склада, то бишь даровой, да рабсилу задушевный смушник подкинул, по госрасценкам трудившуюся, то навар притек сам-десять… Э-э, что за дьявольщина? Откуда темень такая?..»

Однако вырываться из трясинных кресельных объятий Бельчук не стал — нужды не было. Снизу он хорошо видел в окно черное, валиком прокатанное небо, которое теперь висело вровень с сосенными макушками, пропитав густой чернотой обозримое пространство, и недавно еще искрившийся в солнце девственный снег, и, казалось, даже сам воздух. Но сейчас, когда оно так приблизилось, Бельчук углядел свою ошибку: не мертвенная гладь, без полутонов и оттенков, как почудилось ему давеча, наваливалась сверху, а живая подвижная плоть. Она клубилась, пучилась, струилась — точно битум варили в гигантском чане. Этот угляд и напугал хозяина — больно зловеще жила плоть, и облегчил — живь-то лучше мертвятины. Юрий Валерьянович чувствовал, что времени прошло всего ничего, но не удержал себя, с отчаянной надеждой скосился на часы: а вдруг да к вечеру пал день?! Незаметно для него, бывает же… Какое! Цифры показывали полдвенадцатого…

Бельчук сидел недвижимо, пытаясь осмыслить происходящее и найти ему хоть сколь-нибудь пригодное толкование. Потуга, однако, путного не дала, и мысль опять зацепилась за погодный прогноз. Да, конечно, вечером все разъяснится. В «ящике» возникнет русоусый здоровяк Саня Шувалов, научный сотрудник Гидрометцентра, и ровным, спокойным голосом, без придыханий, расскажет, что над Аляской схватились не на живот циклон Вова и антициклон Джимми — на почве страсти к тайфунихе Марианне, в результате чего холодные массы арктического воздуха сдрейфили и, прихватив с собой всю гарь сражения, спешно ретировались в районы Восточной Сибири, слегка придавив и напугав аборигена здешних мест т. Бельчука, который наконец-то может расслабиться и спать по-прежнему вкусно…

Сразу полегчало от собственной неожиданной шутки, и абориген потянулся к «четкам». Помешал, снял и, поддаваясь жгучему любопытству, суетливо выдернул карту.

Тройка это была.

Уже окончательно уверовав в чудеса сумасшедшего дня, Бельчук озадаченно уставился на нее — он ждал туза. Торопливо перетасовал колоду, потянул снизу…

Семерка!

Да были ведь они уже, были… Снова помешал, снова потянул — снова тройка. Опять врезал одну половину колоды в другую, опять запустил пальцы в толщу — опять семерка…

Шваркнул карты на столик — они улеглись полукругом, вызывающе правильным веером. И целый гейшевый выводок, узколицый и раскосый, заехидничал над Бельчуком…

«Никак знак мне, что в тузы я не выбился? Кого ж тогда почитать тузом? Многие ль в двух руках держат то, что я в одной?.. Конечно, по официальному курсу я не котируюсь, в казенных списках не значусь. Меня нет нигде, и я есть везде. И так уже полтора десятка лет. Отказавшись ото всех дел, я создал вокруг себя мощное поле делового притяжения. Уйдя от сограждан де-юре, я пришел к ним де-факто. И не к каким-то частникам-единоличникам — их сразу, не колеблясь, перечеркнул жирным крестом. Не тот масштаб. Я пришел в объединения, на предприятия, в колхозы — к тем, кто испытывал крупноблочные перманентные трудности. И брал соответственно крупноблочные подряды: на прокладку подъездных железнодорожных веток, местных дорог, водо- и газопроводов, ремонт цехов и складов, рытье водоемов, мелиорацию и ирригацию, возведение коровников, детсадов, клубов, свиноферм, зернохранилищ, очистных сооружений, то есть на все, на что у руководителей либо руки вовремя не доходят, либо вечно чего-нибудь не хватает — то рабсилы, то материалов.

А у меня всегда было все. Бич общества — бичей — я бичевал самым надежным бичом — метровым рублем. И эта дикая вольница с дремучим прошлым и будущим — ворье, бродяги, пьянь, убийцы по случаю, они же каменщики, монтажники, сварщики, столяры, — смирила норов, унялась, покорилась, стабильно срывая бешеный куш, о котором я пекся, как о своем собственном: сегодня не обеспечишь — завтра закукуешь на объекте один. И спаялась дееспособная стая, которая могла за день осушить болото, а за ночь месячный алкогольный запас района.

Вот где шел в оборот оборотный мой капитал!.. Кто отвалит за так дефицитные материалы, транспорт, механизмы, пусть и в прокат? Все это добро плыло в мои руки с базовых и заводских подворий, от задушевной экс-клиентуры, которая свои руки с приятельским гогочущим простодушием запускала в безразмерный, как принялись пошучивать, бельчуковский карман. Шутке я двусмысленно посмеивался, ни в коем случае не опровергая, напротив, заставляя поверить в нее своей платежеспособностью. Отгрузи мне платформу бетонных плит, или свай, или труб — расчет на месте. Отгрузи пять платформ — расчет на месте. Отгрузи состав — держи сберкнижку на предъявителя… Шоферня и управители прочей техники выстраивались ко мне гуськом в конце каждой недели: пускать в отхожий промысел надольше и для начальства рискованно. Стая тоже окружала меня раз в неделю: частая подкормка — хороший трудовой стимул. Она же — как псу короткий поводок: лучше слушается. И любой сак, даже самый ловкий, как на ладони. Таких сразу в шею. Без оплаты. Чтобы никто не порывался рвать от куска, который не заработал… Обиженные два раза подстерегали. Обрез в спину палил — пронесло, а нож печень задел… Вот он, шрамище… Еще аукнется мне моя хватка… Зато уж ломовики, не жалевшие горба, не роптали — куш убирали с кона по душе. После ножа даже охрану ко мне приставили: поняли, что я им выгоден.

Покочевали мы с этой стаей и по своей, и по соседним, и по отдаленным округам. Большой фронт работ — вербовал местных умельцев, фронт сокращался — «в ваших услугах я не нуждаюсь с пятнадцати ноль-ноль». Ни часа не давал бить баклуши… Вот когда дошло: если дело организовано как надо — оно, считай, сделано. Каким бы тяжким ни было. Господь, слава ему, даром этим меня не обнес, к тому же еще, как поется в песне, и двумя пламенными моторами вместо сердца снабдил — один днем крутился, другой на подсменку ему ночью врубался: в тишине и стратегия и последняя мелочь лучше обмозговываются. Спал часа по четыре… Но ни разу обещанного срока не сорвал, халтуры не подсунул. Заказчики со мной не то что горя — хлопот не знали… Вашему комбинату без узкоколейки зарез? А банк даст средства только в первом квартале? Ну что ж, через полтора месяца, как раз к Новому году, я вам «железку» в качестве рождественского подарка преподнесу. Капиталы, материалы, лошадиные и человеческие силы — все мое. И сражением, естественно, командую я. Без вашего мудрого руководства. Вы — зрители, которые под занавес будут бурно и с изумлением мне аплодировать за виртуозно исполненную трудовую симфонию. Так и вам хорошо — палец о палец ударять не нужно, и мне — ударяю там, где считаю нужным. Однако финал симфонии, очень короткий и динамичный, идет исключительно в исполнении ваших литавр — в январе вы оплачиваете мои счета…

Таковы обычно были мои предложения и условия, которые чаще всего охотно принимались. Ради торжественного вступления литавр в симфонию я и презрел оседлое городское бытие, разгоревшийся без меры семейный очаг (по финскому паркету две пары близнецов топали!) и собственное здоровье, которое, как известно, и в столичной «Березке» не ухватишь. Вожделенно вслушивался я в партию ударного инструмента: исполнялось-то соло, но под мое дирижирование. Потому и выбивали для меня палочки с мягкими головками то, что и твердыми кулаками не вышибешь.

Попросту говоря, драл я хозяйственников-лежебок так, как и шакал овцу не дерет, — за седьмой и восьмую, а то и девятую шкуру. Лавиной, звеня и подпрыгивая, весело катились мне навстречу сонмы целковиков — в уплату за материалы, доставку, механизмы, рабсилу. Долг ведь только тем платежом красен, который перекрывает траты вдвое-втрое. Нет цены гениальному по простоте изобретению века — припискам. Наглые, мордатые, ухмыляющиеся, они не дают осечек. Вот уж всем ясно, что в бумаге поселилось приписочное хайло, — ан нет, подписывается бумага! Так проще. Да и я жму — в следующий раз не выручу!

Во втором раунде вышибались для всей стаи командировочные, суточные, гостиничные (хотя никто никого не приглашал и в гостиницах за их неимением не селил), северные, полевые, сверхурочные, ночные, праздничные (если и трудились в поле, по ночам да в праздники, то лишь над «белобрысой»).

Третий раунд без срывов приносил жирные премии — за досрочную сдачу и качество. И уж это, извините, по справедливости!

По совокупности обгладывали заказчика до косточек. Будь он фирмачом — загнулся бы в одночасье. Но тут не разоришься — платеж-то не кровными. Еще и по головке погладят за освоение фондов и расторопность. Стало быть, опять всем хорошо.

Пока проворачивал я без роздыха махины махинаций, срывал глотку, бичуя бичей, подставлялся под обрезы и резаки, мои выкормыши (для неподсудных граждан — ученики) промышляли иначе. Разогнал я их, ухватистых, смекалистых, с моего ножа вскормленных, на все четыре: «Учиняйте негоцию в масштабе, умишком раскидывая. Честь по барышу буду воздавать!» Чем ниже дельце, тем выше «штиль» — не с нас повелось.

Бывало, по году пропадали резвачи-подручные, выполняя коммерческие задания: из лесных районов гнали лес в безлесные; в водных краях скупали рыбу для перепродажи на безрыбье; свежие овощи переправляли из витаминных мест в авитаминозные. Однако возвращались, в бега не уходили даже те, у кого не то что суму, а и подсумок монетой распирало, — такое получали от меня воспитание.

Своим интересом, не текущим, понятно, а конечным, я занимался после раздачи слонов всей стае. Если на годовой круг оседало тысяч двадцать — это был пропащий год, если под сорок — терпимый, за пятьдесят — хороший. Хорошие годы выпадали чаще, иначе не поставить бы дворца, не поднять теремов, не развесить шкур да мехов, не закатывать приемов с подводной резней да ряжеными бандитами, не одипломить близнецов, не обриллиантить Зою Аркадьевну и стрекулисток-хабалок…

Ну вот еще! Уже в окно лезет!.. Боже, да что же это, наконец?!»

Небесный битум, чернее не сыщешь, варили уже не над сосенными маковками, а прямо за окном, вровень с бельчуковским углядом. Живая чернота по каким-то своим законам бурунилась, вихрилась, водоворотилась, билась растрепанными хвостами в стекло, будто намекая, что не прочь пробраться в дом… Не замечая, что делает, Бельчук мелко засеменил ступнями, отъезжая в кресле от ненадежного окна, и, только когда массивная гнутая спинка ткнулась в дальнюю стену, осознал, что рассудок на полминуты был выключен страхом. Не вставая, резко повернулся назад, сдернул с крючка тяжелое охотничье ружье (по обоим стволам в золоченой насечке неслись легконогие газели), торопливо переломил — оно было заряжено. Прерывисто вздохнул, успокаиваясь… «Попробуйте суньтесь!» Под эту ребячливую угрозу — кому?! — навел стволы на пульсирующее чернотой окно… И, вдруг озлившись на свою слабость, многоэтажно отбрил себя, рывком высвободился из кресла-трясины, широко прошагал к ореховому столику, не выпуская, однако, из рук оружия, сгреб ехидный гейшевый выводок, вернулся, устроился поудобнее, ружье приладил сбоку, дулами к окну…

И тут что-то глухо и коротко ударило в пол. Вздрогнул как от электрозаряда — до того, оказывается, натянуты нервы, хоть и только что хорохорился. Оглянулся — в полу торчал стилет. Видно, когда ерзал в кресле, потревожил крепление, и оно упустило кинжал. Выдернул его, машинально протер рукавом узкое тонкое лезвие, мастерски сработанное итальянским оружейником еще в XV веке…

«Ну вот, теперь вооружен до зубов… — Невесело, но уже хмыкнул. — А вечерком всю эту паршивую черноту учено разобъяснит усач Саня, и у меня получится очень смешная история — «Рассказ перепуганного одиночки» — к субботнему застолью. — Покосился на часы. — М-да, до вечера далековато — начало первого, но ничего, потерпим…»

И сами собой в руках оказались пожиратели времени — «четки». На сей раз Юрий Валерьянович тасовал колоду долго и с особым тщанием, и все водил пальцем по торцу, как бы желая на ощупь определить желанную карту, и все менял намерение, пока наконец не выудил… тройку!

Ну окажись это валет, дама, десятка, то есть карты, которые еще не выпадали, Бельчук отмахнулся бы от сегодняшних мрачных чудес — такой у него сейчас был материалистический настрой. Но это пятая или шестая тройка… Схватил колоду и, не мешая, щелчком выбил карту.

Тройка червей!..

Тогда он аккуратно подровнял колоду, положил ее, стараясь не заводиться, на широкий подлокотник и снял верхнюю карту.

Тройка крестей!

Да есть ли вообще в этом проклятом гейшевом выводке другие карты?!

Коротко и сильно ударил по боку колоды — ребром ладони, как по горлу врага. Пластмассовые прямоугольнички улеглись на полу ломаной светлой дорожкой — королями, девятками, тузами…

«Значит, рок? Значит, все-таки это мне знак?.. Я — трешка?! Но отчего же только трешка? Даже не семерик уже… Быть не может… Да вздор, все вздор! Дурацкое совпадение… Посмеюсь я еще над этим денечком… Я еще всем покажу, кто я!»

Вызывающую эту фразу Бельчук глухо прохрипел вслух. Руки его, белея суставами, стискивали ружье… Не думал он, что окончательное решение по дьявольски соблазнительному, но рискованному замыслу будет принято им столь скоропалительно и при столь странных обстоятельствах. Однако ожесточенно выкрикнутые слова, хоть и были спровоцированы темной непознанной силой, означали тем не менее, что разговора по душам с собственной душой не получится.

«Да и какая там к черту душа? У меня она, видно, давным-давно, незаметно как-то иссохла… Хотя нет, иссыхает эта материя от мук, от переживаний, а мне господь, поклон ему, ничего такого не спосылал… Моя душа, верно, сама по себе увяла, отмерла — за ненадобностью. Атрофировалась, как сказали бы мои хабалеты-медички. Туда ей и дорога!.. Что, право, за сантименты?.. Всему свое имя, и мне — тоже. Да, я — хищник. Сильный хищник. А для хищника душа — бремя. Вот зачем этой амурской зверюге, — Бельчук поддел загнутым носком иранской тапочки роскошный хвост тигра, — душа? Прожила бы она с душой-то хоть год? Сдохла бы от голода, думая о несчастных жертвах… Ну а я подыхать не намерен… И вздыхать о возможных жертвах — тоже…

Сразу после пира (уж не чума ли за окном?!), заслуженного мною сполна, то бишь не позже вторника, бросаю часть стаи на новые объекты. Для начала — в пределах собственной своей усадьбы… Что же мы созидаем?.. Оранжереи, фермы?.. Неточно… Цеха?.. Не звучит. Лаборатории — вот что! И точно, и звучит учено. Даже для бичей…

Значит, вдоль забора, того, дальнего, за которым дремучие дебри, ставим по всей длине, а это метров восемьдесят, здоровенный барак… э-э, что за словечко подвернулось, тьфу… Сруб ставим!.. Нет, чехарда в таком доме получится, да и некрасиво… Лучше три автономных сруба — по основным производственным операциям, — связанных переходными галереями… Впрочем, детали планировки обмозгуют сообща мой старый бич-соратник Гвоздь, в непроницаемом прошлом проектировщик, и местные фармацевты — пять женщин уже дали согласие через третьих лиц бросить свои аптеки и принять участие в широкомасштабной акции «Болезням века — красный свет!».

Именно в этом состояла моя грандиозная, исполненная соблазнов и риска идея. Именно так звучал гуманистический девиз акции, призванный объединить всех истинно милосердных и богобоязненных (чтоб поменьше болтали!) жителей округи… А работенки со временем хватит не на одну сотню ртов, ведь больным да страждущим нет счета. Лекарственные же растения и травы сами в лукошко не прыгнут — их выращивать и собирать надо. Да и за пасеками какой уход требуется…

Вот в общих чертах и «кухня» прорисована: на основе продуктов пчеловодства — прополиса, маточного молочка, пчелиного яда, воска, перги, то есть на самой здоровой основе, — изготавливаются различные препараты с большим добавлением всевозможных лечебных трав, корней, цветов, плодов (аралии маньчжурской, клопогона даурского, ламинарии японской, шалфея эфиопского, розы дамасской, обвойника греческого, лимонника китайского, дурмана индейского и еще черт знает чего — имен этих языколомных сонмища!). Заправлять «кухней» будут, естественно, домашние эскулапши — дочурки (пробил час подключать к большому делу подрастающее колено!) — с правом привлечения спецов всех мастей… Конечно, ничего путного они не изобретут, но на это ровным счетом наплевать. Главное, что отравы получиться не должно — исходные продукты апробированы в веках, что может иметь решающее значение на вполне возможных в будущем судебных процессах (вот и домашней Фемиде — близняшкам-юристам — занятие для молодых зубов!). Однако суда бояться — за дело не браться!

А мы возьмемся, да так, что молва о чудодейственных бельчуковских эликсирах быстрокрыло выпорхнет за пределы округи и полетит в дали неоглядные… Врачевать будем прежде всего сердечников-гипертоников и раковых — основной доход пойдет от них. Но и от геморройщиков открещиваться не станем. А уж на ком всласть отоспимся, так это на «венериках»…

Конечно, лечить наобум мало проку, особенно злосчастные эти болезни века. И кто-то постоянно будет залезать в деревянную тару, глотая наше варево и не обращаясь к врачам, но тут уж ничего не попишешь — издержки производства, точнее — частного предпринимательства. Впрочем, кому-то выпадет и кусочек счастья — выздоровеет человек!

И вот тогда мы поднимем шум-гам и вселенский тарарам. С помощью устной широкозахватной рекламы по ОБС (одна баба сказала). В этот вечный, непостижимо мощный и действенный канал связи надо будет лишь запускать слухи, один нелепее другого: «Паралитик три года не вставал, а месяц эликсир попил — бегает!», «Распотрошили хирурги раковую женщину, молоденькую совсем, а у нее и в печени, и в почках, и в желудке метастазы. Ну конечно, зашили обратно, крест, значит, на человеке поставили, тут ей и добыли десять (говорят, правда, двадцать надежнее) флаконов эликсира — год как замуж вышла, ребеночка родила!», «Помер один дед, не то от цирроза, не то от инсульта, в морг уже его свезли, дочка на другой день поглядеть пришла, а ей пузырек достали, да вот поздно, ну, она с горя-то возьми да расцепи отцу зубы-то, да влей в рот эликсиру-то — ожил дед! Теперь дочку с работы на коленях встречает, внуков нянчит… Эликсир, он от всех смертей спаситель!»

И они, слухи эти, расползшись да разлетевшись, по-клопиному проникнув в каждый живой закуток, погонят ко мне, при светлой голове состоящему Бельчуку, толпы алчущих исцеления. И как только дело пойдет (а куда ему при таком-то для всех соблазне да при моей хватке деться!), без проволочки расширю производство — перешагну через забор и понаставлю в лесу столько лабораторий (да, удачное словцо), сколько понадобится для насыщения рынка. Хоть бы и мирового!..

В три смены заставлю горбатиться людишек (да и кто откажется за пять сотняг в месяц, пусть и подпольных), целебные плантации разобью во всех сопредельных округах, а те травы, что в других краях растут, буду получать через поставщиков — по всему свету их заведу.

Само собой, препараты должны иметь названия, волнующие потребителя, порождающие в нем надежду и веру во спасение. Говорит ли хоть что-нибудь уму или сердцу вся эта неудобоваримая латынь — канамицин, триампур, адельфан, индомитацин, гастроцепин? А коли не говорит, то как в лекарства верить? Без веры же человеку трудно поправиться…

Бельчук даст человеку веру. Уж что-что, а веру даст. В том числе через названия, что-нибудь в этаком роде: «Однажды проснешься здоровым», «И не таких выхаживали», «Терпением превозможешь», «Ночью болезнь уйдет», «Ты сильнее недуга»… Или нет, не так, лучше покороче, поэнергичнее: «Я встану!», «Хворь, прочь!», «Рак-дурак!», «От гроба!»… А может, у лекарств должны быть имена собственные, точнее — женские, мягкие, теплые, чтобы легко запоминались?.. «Машенька», например, или «Груня», «Дашутка», «Аннушка», «Уля», «Валюша»… Как у сестер милосердия… Тогда и потянутся к ним люди…

А я и подам в протянутые руки, как божью милостыню, исцеляющее снадобье. Флакон с цветной этикеткой и предписанием, как врачеваться (типографийку свою построю). И цены напечатаю на тех этикетках не-зем-ны-е!.. От четвертака до полста за пузырек. В котором не больше ста граммов не больно-то научного варева. И не токмо корысти ради сие сотворено будет. Не-ет! Тут психология, тонкая штучка, на первый план выворачивается… Попробуй-ка продай… ну, что бы такое?.. Да хоть те же джинсы… скажем, фирма «Ранглер»… за тридцатку. Не купят!.. Потому что не поверят, что настоящие. И то правда — кто ж настоящие-то «ранглеры» за такую цену отдаст?! То же самое и с лекарствами. Сыщется ли дурак, которого можно убедить, что его саркомную маму или инсультника-деда поднимут с койки капли за рубль двадцать!.. А вот если тому же умнику подсунуть те же капли, но в фигурном, винтом закрученном, флакончике, а главное, за полсотни — он в чудо поверит и с манжетами оторвет то, от чего пятью минутами раньше высокомерно отплюнулся.

Ну и потяну же я вас за кошель, граждане трудящиеся и одновременно хворобые!.. Кое-кто, конечно, надеется убежать от инфаркта. И тем самым, от меня. Хорошо, убежал… Так к лейкоцитозу, или тромбофлебиту, или пиелонефриту прибежал. И тем самым опять же ко мне!.. Нет, граждане бегуны, слишком дешево хотите взять здоровье. А за него платить надо. И крупно!..

Довольно помотался я по свету — что по белу, что по черну. Пора в оседлость… Стаю распускать пока не буду, пусть промышляет старым ремеслом по старым адресам. За себя Гвоздя поставлю. Этот ни в чем слабины не даст и меня не продаст. Исполнитель что надо. Вот на идею скудноват… Ладно, внедрим в стаю хоть одну пристойно звучащую должность — шефа-консультанта. И отдадим ее мне. За пару тысчонок в месячишко…

А все свои энергоресурсы, до капли, спалим в горниле борьбы с болезнями века. После юбилея — иное бытие. Спать не буду, а в конце года округа поползет ко мне на брюхе — лизать врачующие длани. За «Дашуткой» поползет («Астму как рукой снимает!»), за «Однажды проснешься здоровым» («Сколько лет диабетом страдал — теперь и про инсулин забыл!»), за «Терпением превозможешь» («Кто от меланомы ноги уносил? Я унес!»), за «Машенькой»… За спасением от погибели, одним словом, поползут… Не к богу — к Бельчуку! Не перед ним будут колени обивать, молитвы бормотать — передо мной…

Входи, страждущий, входи, не думая о часе, эти двери не знают засовов, расскажи, не таясь, о своей немощи — и уйдешь с верой в исцеление, и исцелишься однажды поутру…

«Чем занемогли? Ах, эмфизема легких… Да-да, верно слышали — «Уля» ее излечивает… Только вот нет ее сейчас, кончилась, такая жалость… Зайдите через полгода — сложно в изготовлении ваше лекарство… Тяжело вам? Понимаю, но надо потерпеть, вон бог терпел… А вы уже не можете? Прямо не знаю, как помочь… Вообще-то чуть-чуть «Ули» есть… как раз на курс лечения… но она давно продана! Заказчика дожидается — в отъезде он. Перепродать? Как же я могу человека подвести! Да он уж и деньги заплатил… Вы больше дадите? За кого вы меня принимаете?! Здесь лекарства отпускаются только по себестоимости. Наша цель — одолеть болезни, спасти каждого… Вас спасти?.. Да-да, конечно, тому гражданину, видно, не так плохо, раз он не появляется… Ну, это уж слишком крупная сумма… не могу столько принять… Ну, если вы настаиваете…»

И вот так со всяким снадобьем, со всяким просителем — выжимать на толику больше мыслимого предела. А людишки-дохлячишки на все пойдут. Чем самому занимать деревянную тару, лучше занять у ближних энное число недостающих купюр и попытаться уйти от судьбы.

Кто еще может предоставить подобную попытку?! Не-ет, как ни крути — грандиозную идею сварила эта головушка, грандиозное дело затеял Бельчук.

Дело, искушающее жизнью!

А коли искушаешься, цепляясь за этот свет, сгружай свои сбережения в мои финзакрома. Нет сбережений — продай барахло, библиотеку, мебель, залезь в кабалу, но притащи мне хрустящие бумажки крупного формата…

Да не боюсь я никого, не боюсь!»

Последние слова Бельчук выкрикнул в сторону окна: ему почудилось — видеть что-либо уже давно было нельзя, — что гигантское стекло, его гордость, выгибается и уже потрескивает под напором битумного варева. Заоконная чернота, казалось, обрела плоть и превратилась в живое существо, которое уже откровенно угрожало вторжением в дом и нападением на него, Бельчука Юрия Валерьяновича. Однако в этой парализующей ситуации хозяин, на сей раз не потерявший, как ни диковинно, способности соображать, тотчас обнаружил утешительный момент: если покушается что-то плотское, то от него можно защититься. Не исключено, что удастся и одолеть. Вот почему Бельчук и исторг храбрый крик, подкрепленный наведением ружья на предполагаемого агрессора.

Но внезапно в нем возникла надежда… нет, не надежда — необъяснимая уверенность: стоит только зажечь свет — и все эти потусторонние видения исчезнут! Ну конечно же, как он раньше-то, валенок, не смикитил, сидит тут впотьмах квашня квашней…

Рванул за шелковый шнурок… Еще, еще… Задергал пулеметно…

Люстра не вспыхивала.

Вырвался из кресла, метнулся, опрокинув столик, к торшеру, зачастил выключателем… Бешено вдавил кнопку на массивной деревянной лампе, едва не сбив ее с громоздкого старинного бюро…

Подбежал к изголовью тахты, нашарил бра…

Все лампочки перегореть не могли, просто в доме не было электричества…

Лихорадочно, одну за другой, нажал клавиши приемника, стереокомбайна, видеомагнитофона — у них автономное питание…

Аппаратура молчала…

Уже с зарождающимся скверным предчувствием схватил телефонную трубку…

Глухота…

Даже часы не светились…

Бельчук почувствовал, что цепенеет.

«Заговор?.. Перерезали свет и связь? Значит, перекрыли и выходы из дома? Надо пойти проверить… Но кто же загоняет меня в угол? Кому и что я недодал? Или отнял?.. Но тогда откуда эта проклятая чернота?! И все-таки очнись, Бельчук, приди в себя… Должно же быть объяснение всякой чертовщине. Вот Саня-усач… Ах, да, телик молчит… Почему?! Может, просто случайность, совпадение?..»

Бельчук взял ружье, медленно открыл дверь, выглянул в коридор. Везде было темно. Он осторожно поплыл по этой темени, завернул в просторную, общую с Зоей Аркадьевной, спальню, в апартаменты сыновей, потом, этажом ниже, в покои супруги и дочерей, в комнаты для гостей, в отделанную дубом курительную, в уютную семейную столовую, в не обжитые покуда детские, в переходные холльчики, зальчики, в подсобки — и повсюду прилежно дергал за шнуры, щелкал выключателями и напряженно, с нарастающей боязнью, не умея унять начавшееся колоченье, всматривался в окна…

За ними угадывались те же битумные буруны и вихри, те же хвостатые поползновения черноты просочиться внутрь дома. Мягкое похрустывание стекол, пока еще выдерживавших непонятный напор, улавливалось бельчуковским ухом все чаще и явственнее, и он суетливо вскидывал ружье, понуждая себя к выстрелу и одновременно страшась его: жаканы пробьют стекло и… что? Что будет?! Кого поразят они и поразят ли вообще?..

Бельчук вышел на парадную деревянную лестницу, устланную бордовым паласом, аккуратно, примериваясь к каждой ступеньке, спустился вниз, в уютный вестибюльчик, стены которого были оклеены панорамными обоями «Крушение брига «Святой Лаврентий» на коралловых рифах». Сейчас, конечно, было не до мытарств тонущих испанских путешественников, расфранченных и раззолоченных, тем паче что они тоже давно потонули во тьме…

Косясь на массивные входные двери, нажал на клавишу выключателя, уже скорее по инерции, и вдруг отчетливо вспомнил, что, по своему обыкновению, ни засов не задвинул, ни замков не запер. Такой предосторожности никогда и не требовалось: по усадьбе в свободном поиске рыскала псиная свора. Но где же она сейчас?! Почему не слышен привычный собачий перебрех, низкий рокочущий лай ротвеллера Креола, кокетливый повизг сучки Мальвы?.. Или их уже задушила эта битумная чернота?.. Значит, сюда никто не прорвется — ни поставщики, ни егерь, ни Зоя с детьми, ни гости?.. Такой вот уготован конец, который нельзя уразуметь?..

И в ту же секунду Бельчук почувствовал: дрогнула и нехотя приоткрылась, точно уступая незваному пришельцу, тяжелая дверь; натужно и коротко проскрипела; в ноги как бы толкнулась тугая волна…

Мыслей в бельчуковской голове уже не было — их смел ужас; он же судорогой свел указательный палец…

Две погибели вырвались из газельных стволов, прошили двойные двери, обитые снаружи стальным листом, и…

Бельчук не знал, нашли ли цель его защитники-жаканы: затяжной рывок забросил грузное тело обратно на третий этаж. В кромешной тьме он действовал будто опытный слепой — быстро и точно. Повернул ключ на оба оборота, расчетливо подошел к бюро, выдвинул нижний ящик, сгреб рассыпанные в беспорядке патроны, два вогнал в стволы, остальные сунул в карман куртки, нагнулся и сразу ухватил хвост амурского тигра, оттащил шкуру в угол, за трясинное кресло, гулко упал на нее, навел ружье на окно, потом на дверь, беря под прицел места возможного вторжения…

Все это было проделано как бы одним долгим непрерывным движением — инстинктивно, без участия сознания. И только когда спина оперлась о стену, а палец опять был готов отправить жаканы на защиту хозяина, к тому вернулась способность соображать и чувствовать что-то помимо страха. Правда, сердце толкало кровь так мощно и учащенно, что уши полнились шумом, и Бельчук, хоть и напрягался изо всей мочи, сперва никак не мог уловить, что делается с окном и за дверью. Зато зрение явило ему неизвестное дотоле качество: в полной темноте он различал контуры предметов, опознал даже плоский стилет на подлокотнике кресла — взял и положил его подле себя; с удивлением понял, что угадывает происходящее за окном — вихри и буруны, составлявшие черное существо, окрепли, набрали силу, стали круче, плотнее… И сразу же услышал потрескивание стекла — не мягкое, как давеча, а жесткое, хрусткое, будто вот-вот уступит огромный толстый лист нажиму, ввалится с грохотом в кабинет, оставляя хозяина один на один с неведомым…

Машинально направив ружье на окно, Бельчук тем не менее не утешался уже мыслью, что от черного душегуба — будь он живым существом или бунтующей стихией — можно оборониться охотничьими жаканами. Он представил вдруг, что его отчуждение от жизни произойдет молниеносно. Битумное варево снесет хрупкое стеклянное препятствие, хлынет в комнату, накроет его, и он захлебнется. «Холодная она или горячая, эта чернота?» — обеспокоенно подумал он, — словно комфортный конец имел для него решающее преимущество перед бескомфортным.

Не предполагал Бельчук, что так быстро получит ответ на свой трагикомический вопрос. Едва повернул он голову к двери, второму уязвимому месту его цитадели, как панически вжался спиной в стену…

Из-под двери, почти по всей длине зазора, медленно поползло черное пламя. Оно подрагивало, лениво облизывало мореное дерево, но не обугливало его — значит, было холодное…

Вдруг несколько черных языков легко стрельнули вверх, к потолку, свились в толстый жгут, образовав на конце подобие косматой головищи. Эта головища резко качнулась в сторону завороженно следящего за пугающими превращениями хозяина, замерев в полутора метрах от его лица…

Окостеневшей рукой Бельчук метнул в головищу стилет. Он прошел сквозь нее плашмя, оставив узкую щель, сообразную своей конфигурации, — будто вырвал из головищи кусок плоти, из которой та состояла. Но в тот же миг, не дав даже родиться надежде на возможность сопротивления, головища и драконья ее шея — жгут — превратились в бесчисленные гибкие щупальца, которые, разом напитавшись силой, текущей из-под двери, заполонили собой кабинет. Поначалу они хаотично извивались, ощупывали каждый предмет и как бы старательно обплывали недвижимого человека… Но вот хаотичность в их перемещениях исчезла, и все щупальца, повинуясь какой-то единой воле, чуть приметно потянулись к Бельчуку…

Он невольно закрыл глаза, понимая, что спасения от щупалец нет. Сейчас они задушат его… Но внезапно в сознании вспышкой мелькнула злорадная мысль: «Не задушат — не дамся!»

И рывком приставил ружье ко рту. Секундное колебание — и зубы осторожно обхватили холодный металл стволов, по которым испуганно неслись золоченые газели. И им, и Бельчуку теперь грозила одна и та же опасность — выстрелы… Переведя дыхание, загнанный в угол человек, принявший, как ему казалось, окончательное и последнее в жизни решение, разомкнул плотно сжатые веки, чтобы еще раз увидеть своего непознанного смертельного врага…

Осмыслить представшую перед глазами картину Бельчук сразу не мог: черные щупальца поспешно убирались из комнаты в поддверную щель. Вытягивались они, по-видимому, той же могучей волей, которая их сюда послала. За окном глухая чернота резко ослабла и поднялась вверх, впустив в комнату как бы серый рассвет.

От изумления и забрезжившей надежды Бельчук разжал зубы и откачнул голову от стволов…

В то же мгновение щупальца молниеносно, не в пример первому появлению, заполнили комнату и замаячили уже у самого лица, извиваясь и явно отталкивая друг друга, точно оспаривая некое право на первый перехлест хозяйской шеи. Окно, за которым опять бушевала все та же чернота, предательски хрустнуло…

В отчаянье Бельчук приник раскрытым ртом к дулам ружья, как будто в них таилось его спасение.

И снова черные щупальца поползли восвояси, а за окном обозначился серый рассвет. Но стоило Бельчуку вынуть дуло изо рта, как извивающиеся душители вернулись, а одно щупальце, опередив прочих, проворно охватило крепкую шею. Почувствовав, что горло слегка сдавлено — или это ему только показалось? — Бельчук впился зубами в стволы, зажмурился, представляя, как снесет ему сейчас полголовы, и, уже ничего не соображая, нажал на курок…

Раздался щелчок. Осечка!

Бельчук открыл глаза — кабинет был залит солнечным светом!

Сквозь любимое стекло виднелось первозданной голубизны, без единого облачка, небо; горделивая сосна, ближайшая к окну, радушно принимала на широченных лапах нахальную и базарно горластую сорочью компашку; птицы без умолку трещали, перемывая кости товаркам, шустро перепархивали с лапы на лапу, обильно осыпая снег, радостно искрящийся в солнце; снег летел вниз длинными рассыпчатыми прядями, бесшумно скользя совсем рядышком с бельчуковским окном. Протяни руку — и вот она, такая будничная и в одночасье праздничная, не замечаемая за непрерывной колготой ни в будни, ни в праздники, живая жизнь.

Отдал бы узник и роскошный дворец свой, ставший ему темницей, и охотничий домик со всеми шкурами и сюрпризами, да и всю гектарную усадьбу вместе с бонапартовским по размаху планом знахарского завоевания вселенной — за одно только то, чтобы вот сейчас, сию же секунду, подставить ладонь под рассыпчатую снежную прядь, скользнувшую с корабельной сосны под бойкой сорочьей лапкой…

Весь порыв и желание сделать это, Бельчук уж и дернулся было вскочить на ноги, да неожиданно получил такой крушащий удар по глазам, что навзничь повалился обратно на покорную шкуру амурского зверя…

Удар нанесла чернота. Махом погасив солнце, небо, снег, сосны, сорочий стрекот, махом наполнив комнату своим порожденьем — черными щупальцами, которые теперь стали потолще и еще злее принялись толкаться, примериваясь к шее узника.

В закрытых глазах лежащего Бельчука перекатывались солнечные волны. Обеими руками он загораживал горло, выставив локти торчком и тем создавая некую преграду для атакующей черноты. Он знал, правда, что это защита до поры. Знал, потому что наконец понял если не все, то главное из того, что с ним происходило.

«Да-да, конечно, все так… — думал Бельчук. — Люди-то со мной не совладали — вот и ополчилась стихия! Погибели моей хочет. Только я ружье в рот — сразу эти мерзкие щупальца назад под дверь. А на курок нажал — и солнце включили. Поощряет, значит, меня стихия, правильно, дескать, делаю… Но разве же так бывает?! При чем тут стихия? Какое ей дело до меня и до моих отношений с прочими людишками?.. Я, может быть, гениальный предприниматель, изобретательный, энергичный… Дали бы только вздохнуть во всю грудь да выпустили бы на волю — я бы шарик этот тихоходный волчком закрутил — быстрее, еще быстрее, как можно быстрее! Шевелитесь, человечишки, Бельчук ваш владыка!..»

И горестно простонал при сладостной той мысли узник.

«…Какая же я тройка?.. Или даже семерка?.. Туз я, туз!.. Где они, мои лукавые косые гейши? Ах да, на полу… Не хотели почему-то открыть мне туза. А я не простой туз — козырной!.. И вот меня-то, козырного, берут за горло, как какую-нибудь паршивую шестерку из провинциальной малины. Берет, правда, не кто-то там из двуногих ничтожеств. Стихия берет! Лестно сыграть в деревянную тару от такой силы. Но как же она все-таки слепа и тупа!..»

Тут странное, не по ситуации, бельчуковское фанфаронство было прервано. Хотя и довольно деликатно. Он вдруг почувствовал, что щупальца, обвив ноги, поясницу и плечи, слегка приподняли его. В то же мгновение толстое щупальце юркнуло к затылку, обхватило сзади шею, оплело защитно выставленные спереди локти и сдавило свою добычу.

Темнеть в бельчуковских глазах уже было нечему, и все-таки потемнело. «Все, — возникло в голове что-то вялое, — сейчас задушит, прощайте, близнецы… До ружья-то не дотянуться…»

Щупальце тотчас ослабло. И Бельчук без труда выпростал руку, нашарил ружье и, понимая, конечно, почему вышло ему помилование, сунул стволы в рот… Щупальца бережно опустили узника обратно на шкуру и чуть-чуть отступили…

Бельчук повел руку по стволам вниз, нашел курки, приладил палец к тому, счастливому… Щупальца полезли под дверь, в окне затрепетал рассвет…

«Тройка я, трешка, трояк! — помимо воли и как бы даже помимо сознания судорожно, серой мышью в мышеловке, забилась вдруг отступническая мысль. — А если я все отдам — и усадьбу, и мой дворец, и охотничий домик? — Бельчук пристально следил за реакцией черной стихии. — Ладно, верну и близнецовские лимузины, и бабские драгоценности… Хорошо, и все эти шубы, дубленки и прочее барахло… Что, деньги хочешь забрать?! А мне-то на что жить?.. И зачем без них жить?! Оставь хоть половину…»

Он торговался с черной стихией, уступал ей, шел на компромиссы, соглашался на малое, но она не обнаруживала своей реакции. Впрочем, как только рука его, помогая беззвучному монологу, зажестикулировала, покинув курки, у лица немедленно замаячили щупальца. Пришлось вернуть руку назад.

«Ну, давай же хоть так… — предпринял Бельчук последнюю попытку договориться. — Я нажму на курок… Но если опять будет осечка… Черт с тобой, согласен — нажму и на второй… Ты же должна понять, черная воля, что у меня практически нет шанса уцелеть, даже одного из тысячи… разве что из миллиона… Но это будет честный шанс, если он выпадет, а? Ведь мое ружье еще никогда не давало осечек, тем более трёх кряду… Если же я все-таки ухвачу свой ничтожный шанс за хвост — ты простишь меня! В обмен на то, что я сам задушу в себе свой гений. Согласна, что ли?.. Молчишь… У нас, человечков, это принято считать знаком согласия…»

И Бельчук, чувствуя, как приостанавливает ход сердце, начал очень медленно, очень плавно нажимать на курок…

Тутти Кванти

1

Уже около часа колошматил дождь северные провинции Трафальерума. Раскаленные каменные градины, точно крошечные снаряды, били по серебристым сферическим крышам зданий, по зеленым пластиковым мостовым, по головам миллионов ликующих трафальеров, заполонивших в карнавальном шествии все улицы и площади Е^2 — главного города гигантской планеты. Но серьезного урона дождь причинить не мог: и дома, и уличные навесы, и воздухоплавы, много веков назад вытеснившие автомобили, были сделаны из прочных сплавов, способных выдержать куда более тяжелый камнепад. Только по мостовым, где еще не заменили морально устаревший пластик, стрельнули трещины. Хуже приходилось жителям: не все взяли конусные каскетки и зонты-амортизаторы, и теперь то здесь, то там раздавались вскрики — градины покрупнее набивали на головах шишки, оставляя на коже ожоги, опаляли даже специальные одежды с металлической нитью. Особенно доставалось, конечно же, детям, которых родители укрывали мощными телами и тащили под навесы, к лавкам, где торговые роботы круглосуточно продавали защитные дождевики, полусферы, панцири, ботфорты, накидки — самых причудливых фасонов и расцветок.

Но мелкие эти досадины нисколько не отравляли всеобщего торжества по случаю праздника Единения, учрежденного полторы тысячи лет назад в ознаменование конца религиозной междоусобицы, раздиравшей десятимиллиардную — и единственную на планете — нацию трафальеров.

Переливаясь многоцветьем пышных и ярких старинных костюмов, гомоня на все лады радостными голосами, грохоча допотопными прадедовскими трубами и барабанами, рьяно импровизируя на новейших портативных музыкальных синтезаторах, извиваясь в модных гимнастических танцах, карнавал медленно взбирался на 7-й холм, где некогда была провозглашена декларация Единения и где ныне, на самой вершине, высилась тысячеметровая Игла, одна половина которой — по вертикали — была густо-черной, другая — ослепительно желтой, что символизировало слияние враждовавших в глубине веков религий и возникновение единоверия.

Первые потоки трафальеров уже достигли вершины и теперь растекались вправо и влево по холму, склоны которого были превращены в неохватные для глаза трибуны. Правда, своими пластиковыми скамьями они были обращены не вниз, как на стадионах, а вверх — к Игле. Семьи и компании шумно рассаживались на скамьях, развязывали продающиеся всюду по случаю праздника бурдюки с выдержанным вином, открывали большие гастрономические и кондитерские торбы, каждая из которых таила для своего владельца какой-нибудь сюрприз. Рослый даже для трафальеров, семиметровый, горожанин заливался счастливым младенческим смехом, обнаружив в торбе, помимо изысканной снеди, герметически закрытый аквариум с горной форелью и миниатюрный очаг, на котором ему предлагалось — непременно собственноручно! — изжарить рыбу по одному из приложенных рецептов. А рядом, уже не в силах выражать восторг в полный голос, повизгивала ясноглазая, с бантом во всю голову двухметровая малышка: ей достался заводной белый медвежонок, который методично извлекал из розовой пасти мороженое — в виде моржа, белки, волка и других зверюшек, ни разу никого не повторив, и при этом говорил неожиданным басом: «На здоровье!»

Дождь не стихал, но уже не досаждал, как в начале шествия, — все успели разжиться надежной защитой от трассирующих огненных градин. Сейчас, когда на планету разом пала обычно непроницаемая ночь, градины превратились — хоть и буйствовали вокруг фейерверк и иллюминация — в сказочное украшение праздника: тонкие золотистые нити, беспрерывно прошивая темень, освещали хаотично пульсирующим, но ярким светом и расфранченных жителей с их пестрым скарбом, и вознесшийся над городом холм с пятьюстами белоснежными ярусами скамей, и дерзновенно обращенную в явь инженерную мечту — фантастическую державную Иглу, старательно отражающую в своей ячеистой поверхности все это огненное пиршество.

Рассевшиеся горожане, жующие и пьющие, стряпающие и бездельничающие, хохочущие и болтающие, услаждались лицедейством комиков, по заповедному трафальерскому обычаю творящих в эту праздничную ночь сатиры на служителей культа планеты. На широких подмостках у основания Иглы, укрытые от камнепада прозрачной полусферой, актеры давали пьесу, в которой, искусно копируя манеры, мимику, жесты, голоса ревнителей веры, по традиции едко поддевали их, осмеивая велеречивых, но недеятельных, деятельных, но неразумных, разумных, но несведущих, сведущих, да не в том, к чему приставлены… Ревнители веры, случалось, весьма дулись, а то и гневались на сатиры, но комедиантов обижать не смели — жесткий закон гарантировал им неприкосновенность. Впрочем, находились и иные — поумнее: насмешки над собой анализировали и в действия свои вносили коррективы.

Представление, сотканное из самостоятельных картин, колющих то ревнителя веры глухой сельской провинции, то ни много ни мало сам Державный синклит, длилось без перерыва уже третий час, и счастливцы, попавшие в голову карнавала и захватившие лучшие ярусы, поближе к Игле, стали все чаще и нетерпеливее оборачиваться назад, вглядываясь в подножие холма. Там, внизу, сквозь арки, разделяющие религиозные и административные дворцы, которые замкнутым кругом опоясывали холм, продолжал мощно струиться ревущий карнавал, плотно заполняя горожанами нижние ярусы. Специально для прибывающих работала часть разбросанных по склонам огромных, площадью в двести квадратных метров, плоских телеэкранов, воспроизводящих в записи начало ядовитого лицедейства. Прочие экраны, тоже развернутые вдоль склонов, чтобы не ограничивать дальнозорким обзор вершины, передавали происходящее на подмостках — представление должен хорошо видеть каждый.

По исконному обычаю, лишь когда все без исключения участники карнавала, вплоть до приблудившихся дворняг, наконец разместятся на холме, только тогда начнется заключительная и самая главная картина — сатира на верховного ревнителя веры всей планеты — Поводыря. Он сам будет находиться в ложе, что примыкает к подмосткам справа, и стоя — именно стоя! — будет смотреть со стороны на себя, изображаемого лицедеем, и слушать, что думает про него, Поводыря, вся трафальерская нация. Ведь актеры, готовясь к празднику, собирали суждения о нем в различных слоях населения — от политиков до селян. И этот холм знавал мгновения, которые позже застывали строками, иной раз трагическими, в истории Трафальерума.

Вскоре после провозглашения Единения Поводырю Второму вдруг почудилось, что вновь оживает иноверие, вновь сколачивают боевые фаланги религиозные враги-фанатики, жаждущие его свержения. И повелел он, такой же фанатик, как и враги его, только проповедующий иные догматы, выжечь крамолу без пощады. Любого трафальера, независимо от рода занятий, положения и заслуг, могли схватить просто по подозрению и отправить к всевышнему без всякого разбирательства. Незамедлительно сам собой сформировался и чудовищно размножился клан доброхотов-шептунов, вожделенно накручивавших телефонные номера тайных служб, где автоматы записывали на пленку всякую хулу. И, что горестней всего, именно всякая, даже самая примитивная, шла в дело. За несколько лет фанатичному ревнителю веры удалось сократить численность населения на сорок миллионов. А охота за иноверцами все ширилась и, без сомнения, опять привела бы к всеобщей резне, если бы… Если бы не совпавший с критическим моментом очередной праздник Единения.

Как всегда, апогеем карнавала было лицедейство, а апогеем последнего — сатира на Поводыря. Представление текло спокойно, пока актер, игравший его, подчеркивал, хоть и слегка карикатурно, размах деяний и твердость натуры религиозного лидера. Но вот по ходу сатиры ему подали обед: на большом деревянном блюде штабелем лежали… иноверцы. Разумеется, выпеченные из теста и разрисованные под живых цветными кремами и глазурью. Актер со звериным рыком набросился на фигурки, прокусывая им глотки, откуда тотчас ударяли алые фонтаны. Он споро подставлял под них кубок и жадно, зримо наслаждаясь и хмелея, выпивал. Потом с хрустом сгрызал плоть…

Гигантские массы зрителей, облепивших холм, оцепенели. Актер вонзил зубы уже в пятого или шестого иноверца, и тут грохнул выстрел. Поводырь на подмостках рухнул, а Поводырь в ложе продолжал неистово стрелять во вздрагивающее тело.

И тогда трафальеры в едином порыве повскакивали на скамьи, и невообразимой силы вопль сотряс холм: «У-бий-ца!»

Страшное это слово ударило в Поводыря не за одного только лицедея, но за всех, им погубленных.

Склоны холма, от самого подножия до вершины, пришли в движение — трафальеры двинулись к ложе.

Поводырь инстинктивно отпрянул и, споткнувшись о низкий декоративный барьерчик, упал на каменные плиты.

Толпа довершила возмездие…

Сейчас ничего похожего на эту древнюю страницу истории произойти не могло — иная жизнь шла на Трафальеруме, — но все же горожане толпились в ожидании каких-нибудь острых сюрпризов со стороны изобретательных комедиантов и усмешливо поглядывали на нынешнего Поводыря, по счету 91-го.

Он был мал ростом, всего-то около четырех метров, но широк костью и плотен. Рядом с ним в ложе сидели сановные ревнители веры, его ближайшие сподвижники. Когда сатира вонзалась в кого-то из них, осмеиваемый вставал — в знак уважения к всеобщему мнению. Бесстрастно следя за представлением и фиксируя внимание ревнителей на наиболее серьезных и справедливых уколах, Поводырь то и дело поглядывал сквозь полусферу вверх, в обычно черную, а сейчас пульсирующую светом бездну, откуда мерно низвергался огненный дождь.

— Удостоюсь ли я когда-нибудь чести видеть своего космолога? — внезапно спросил он.

— Я давно прибыл, но не решался обеспокоить вас, — отвечал космолог, подходя к Поводырю.

— Живые существа сегодня не в силах обеспокоить меня так, как этот дождь. Не будь у него столь поэтического названия — звездный…

— Ученые предпочитают именовать его метеорным.

— …я окрестил бы его дьявольским — подобное должно сыпаться только из преисподней. Может она находиться в космосе, как вы полагаете?

— Во всяком случае, теперь она переместилась именно туда: за всю историю не было зарегистрировано таких крупных «осадков».

— Причины?

— Никогда прежде в нашу атмосферу не вторгался такой мощный рой метеорных тел…

— Насколько я помню астрономический курс, наша планета окропляется звездными дождями со времен ее сотворения. И благодаря премудрой эволюции вашей ученой голове, равно как и голове трафальерского младенца, они до сих пор не были страшны. Но этот дождь, — пульсирующая бездна снова притянула к себе взгляд Поводыря, — встревожил меня не на шутку. Говорите, очень мощный рой?..

— Это полбеды. Поражает нехарактерная для нашей галактики величина метеорных тел. Даже сверхплотная атмосфера Трафальерума не смогла спалить их до привычных безопасных размеров.

— Вы допускаете, что если не сегодня, то в будущем к нам могут пожаловать еще более крупные метеориты, которые уничтожат и нас и все, что создано нами? Не торопитесь с ответом. Если он окажется утвердительным, придется немедленно переключать все ресурсы планеты — абсолютно все! — на защиту от стихии. Это затормозит развитие нации не на одно десятилетие. Вы осознаете ответственность, которая лежит на вас?

Космолог нагнулся, подхватил случайно залетевшую в ложу и уже остывающую градину — крошечную частицу враждебного космического пришельца. Пристально всматриваясь в нее и перебрасывая с ладони на ладонь, молча кивнул.

— Поэтому повторяю: не торопитесь с ответом.

— У меня его нет, Поводырь… Пока нет. Астрономическая академия ведет исследования по всем параметрам, и мы постараемся как можно скорее разгадать тайну этого странного дождя.

— Будем надеяться, что космическая стихия менее опасна, чем наша маленькая, но злая и коварная галактическая соседка — Айсебия…

Поводырь озабоченно вздохнул, потом ободряюще покивал космологу, отпуская его и благословляя на разгадку тревожной тайны, от чего, могло статься, зависела дальнейшая судьба планеты.

2

— Не вижу счастья на ваших лоснящихся физиономиях, советнички. На какой ступени Резиденции вы обронили победные лики?.. Воображаю, как резво передвигали вы свои короткие жирные ножки, как астматически пыхтели, спотыкались, терпели ушибы, торопясь поскорее доставить мне радостную весть. И вдруг сникли! Отчего бы это? A-а… ну конечно, вы безмерно устали — легко ли дотащить этакую вестищу до моего апартамента!.. Смею уверить вас, бравые мои полковнички, что ковры на полу я менять не приказывал, они прежние, и узоры их вами хорошо изучены, так что поднимите-ка на меня блудливые глазки, дабы я сам смог прочитать в них правду, попутно избавив вас от необходимости лгать… Вот так уже лучше. А почему упорствует твоя ученая голова, ра-Гур? A-а, понимаю, она оттачивает последние блестящие фразы доклада об абсолютном торжестве своей гениальной идеи…

— Идея провалилась, диктатор…

— Ах, что это ты такое говоришь?! Ах, ты меня убиваешь! Ах, не может быть!

— Да, провалилась, я вынужден это признать.

— Полюбуйтесь, господа, на этого канцеляриста, на которого я натянул полковничий мундир, причислив тем самым к элите Айсебии! Он даже не уловил сарказма в моих словах, а ведь титулован званием прима-ученого. Да ты еще не ступил в мой апартамент, еще не доковылял до Резиденции, а я уже знал, что твоя идейка оказалась павлиньей — цветаста, вызывающа, но никчемна.

— Меня вы можете унижать, как вам заблагорассудится — на то вы и диктатор. Но не отождествляйте меня и идею. Она — великая. И ее вам не унизить!

— Ты чванливый каплун, ра-Гур. Я прикажу содрать с тебя мундир и отправить в трудовые резервации — к тем, кто обслуживает нас, военную элиту, и кого кукишники шепотком величают истлевшим историческим рудиментом «народ». Ты какие резервации предпочитаешь — промышленные или сельские? Я похлопочу, чтобы труд был тебе в радость…

— Дважды подряд не плошают даже каплуны: теперь я по достоинству оцениваю ваш сарказм, господин бригадный генерал… Виноват, я хотел сказать — диктатор.

— О-о, какая славная оговорка! Любопытно, на что соизволил намекнуть ею полковник ра-Гур: на то, что он не намного ниже меня, или на то, что я не намного выше его?.. Кстати, признайся, прима-ученый: ты ведь наверняка из кукишников, а?

— Не понимаю, о чем вы говорите.

— Брось, ра-Гур, не прикидывайся. Все вы, умники, виляя хвостами, заглядываете в глаза нам, силовикам, а сами воровато прячете в карманах кукиши, с упоением почитая это между собой как отчаянную храбрость. Сползаясь временами в клопиные скопища, вы с рыбьей громогласностью поносите правящую военную элиту и в первую голову, конечно, меня. Я бы давно мог ликвидировать самых активных кукишников, а остальных загнать в рудниковые резервации — моя секретная сеть способна выловить вашего брата за несколько часов. Интересуетесь, как удастся вас распознать? Хе-хе… По запаху! Не мне вам рассказывать, все кукишники патологически трусливы и источают характерное фекалийное амбре. У меня на него тоже звериный нюх. Х-хе, кажется, ра-Гур, и от тебя чем-то потягивает…

— Если диктатору будет угодно, я готов приблизиться на неположенное расстояние, чтобы вы могли принюхаться получше и рассеять свои сомнения.

— Мне всегда импонировала твоя дерзость, ра-Гур, и ты был единственным, кому она дозволялась. Но этой исключительной привилегией ты пользовался по праву первого ученого Айсебии, теперь же, после твоего фиаско, забудь о ней. Тем не менее, прежде чем твое хилое тело будет вытряхнуто из опозоренного мундира, я хочу знать, какие причины привели к провалу операции, которую ты готовил столь долго, что сумел прогрызть в моей казне кротовые лабиринты… Ты опять хранишь молчание, ра-Гур. Слабая головка псевдоученого переваривает отставку?

— Слабая головка псевдоученого пытается подобрать слова, знакомые диктатору и вместе с тем объясняющие суть неудачи… Как вы, смею надеяться, помните, идея заключалась в том, чтобы искусственно обрушить на Трафальерум метеорный поток такой мощности, который уничтожил бы на нем до двух третей обитателей, что позволило бы нам осуществить мечту пращуров: захватить гигантскую планету и переселиться на ее благодатные просторы.

— Я не только помню наизусть саму идею, ра-Гур, но и твои назойливые намеки на ее гениальность…

— Если учитывать, что ни одним видом оружия, начиная с такого ископаемого, как ядерное, мы не смогли справиться с трафальерами — и главным образом потому, что они находятся с нами на одном витке эволюции и располагают практически тем же арсеналом средств нападения и защиты, — то есть все основания говорить, хотя это и вызывает у вас приступы раздражения, о гениальности моей идеи. Идеи! Но, конечно, не ее реализации.

— Велика ли научная ценность идеи, которая не может быть реализована?!

— Да будет известно диктатору: научная теория, если она верна, имеет самостоятельное значение; она либо объясняет практику, либо прокладывает ей дорогу. Последнее и есть наш случай: мы впервые применяли на практике в принципе верную научную теорию. Подвела техника и некоторые неизвестные космические явления, которые, естественно, и не могли быть заложены в расчеты. В результате нам не удалось создать достаточно мощные системы установок, которые были бы способны влиять на гравитационное взаимодействие тел любых размеров. Поэтому менять орбиты больших метеорных потоков, направляя их в расчетную точку галактики, в данном случае на Трафальерум, нам оказалось не под силу. Тем не менее практически получено абсолютное подтверждение справедливости моей теории: ведь средний по величине метеорный рой я заставил сойти с естественной орбиты и устремиться в сверхплотную атмосферу Трафальерума со снайперской точностью. Разве это не триумф идеи?!

— Триумф — это разгром Трафальерума.

— Смею заметить, диктатор, что я разгромил бы нашего галактического конкурента и средним роем, если бы… Если бы не его проклятая природная броня — атмосфера, в которой сгорают камни даже размером с голову.

— С твою голову, ра-Гур, с твою. А она у тебя маловата, судя по нулевому — да-да, нулевому! — результату разорительного для казны военного эксперимента. Что проку от твоей якобы получившей подтверждение теории, если великие айсебы, хоть и вчетверо уступают в росте трафальерам, по-прежнему вынуждены ютиться на крошечной и неплодородной планете?.. Ты что-то порываешься сказать, полковник са-Шез?

— Да, диктатор, хочу спросить, могу ли я хотя бы теперь вышвырнуть разбойничьи конечности этого ученого головастика из вверенных мне государственных карманов? Ну, правую-то конечность, которой он грабастал монеты на звездные дожди, вы ему сами отшибли, однако у ра-Гура есть еще левая, которой он пускает в распыл средства по параграфу «Космическая разведка». Уж сколько лет он штампует свои дурацкие летающие блюдца, а обнаружили они хоть одну пригодную для нашего обитания планету?

— Ответь, са-Шез, ты искажаешь истину непреднамеренно — по причине раннего размягчения мозга или преднамеренно — в силу врожденной подлости?.. И не надо хвататься за плазменную трубку, у меня ведь тоже такая есть…

— Пока ты, бумажный умник, будешь еще только тянуться к оружию, я превращу тебя в кучку пепла.

— Знаю, что тебе, мундиру, сделать это гораздо легче, чем сказать правду. Правда же состоит в том, что мои зонды тотальной космической разведки проникли в такие глубины вселенной, о которых до их изобретения и помыслить было нельзя. И зонды, которые ты по невежеству презрительно называешь блюдцами, постоянно приносят нам, как на блюдечке, бесценную информацию о мироздании и происходящих в нем фантастических процессах. Благодаря моим зондам в Айсебии стабильно прирастает Знание. Впрочем, мундирам этого не понять… Но есть и утилитарные результаты глубокой разведки. Вы все знаете, что в четырех отдаленных галактиках — 37-й, 91-й, 51-й и 19-й — зонды обнаружили планеты с подходящими для нас жизненными условиями…

— Замолчи, ра-Гур! На твоей демагогии мы не долетим даже до 19-й галактики. Или ты изобрел, но скрываешь от нас необыкновенное топливо, позволяющее это сделать?

— Нет, диктатор, пока мне не удалось открыть нового вида энергии, с помощью которого грузовые космолеты переправили бы айсебов на другую, более богатую в природном отношении планету — причем на протяжении жизни одного поколения.

— Диктатор, позвольте сделать официальный запрос начальнику департамента «Наука», полковнику ра-Гуру…

— Мне всегда импонировала политическая и деловая корректность начальника департамента «Индустрия» полковника лю-Ноэля. В самом деле, ра-Гур все еще начальник и все еще полковник… Делай свой запрос, лю-Ноэль…

— Каре полковников осведомлено, хотя и в общих чертах, об исследованиях 7-й галактики, ближайшей к нам из тех, в системе которых есть пригодные для обитания планеты. Почему же до сих пор господин ра-Гур не только не отчитался перед Каре об итогах своих изысканий, но даже и теперь, в критической для себя ситуации, ни словом не обмолвился о них?

— Каре сейчас не в полном составе, но запрос все-таки принят. Доложи нам, ра-Гур, что свеженького притащили твои летающие блюдца… Ах, как мы морщимся, как мы оскорблены этим прозвищем! А почему, собственно? Ведь твои зонды и впрямь очень похожи на блюдца или тарелки… Но я сразу же прикажу переименовать их в кормильцев или спасителей, как только они доставят нам долгожданные вести. Так чем же порадуешь ты нас, ра-Гур?

— Мой доклад для Каре почти готов, и тезисно он выглядит так… В галактике 7-го удаления действительно существует планета, представляющая для нас относительный интерес…

— То есть как относительный?! Совсем недавно ты утверждал, что перебраться на нее вполне реально, и даже показывал ворох снимков этой планеты — она приятного голубого цвета…

— Да, это планета-красавица, у нее нету соперниц ни в одной из обследованных галактик. И к переселению на нее мы технически подготовлены. Расстояние в семь световых лет наши космолеты преодолеют за двадцать один год, иными словами — в течение жизни одного поколения, с учетом челночности рейсов космофлота, вся Айсебия может переселиться на голубую планету…

— А скажи-ка, ученый господин, что там за климат и что произрастает на красивой голубизне?

— Вопрос начальника департамента «Провиант» полковника ле-Заса едва ли не заглавный, и ответ мой будет самый радужный: голубая планета в среднем теплее нашей на девять градусов, а это, как ты понимаешь, громадное преимущество; там есть обширные тропические и субтропические зоны; животный и растительный мир неизмеримо богаче нашего, и тебе, ле-Зас, не придется хвататься за старую голову и заученно восклицать: «Как же мне прокормить этих обжор айсебов?»

— Насколько я помню из твоих предыдущих рассказов, ра-Гур, голубая планета обитаема, и мне, как начальнику департамента «Медицина», прежде всего хочется узнать, что представляют собой ее хозяева.

— Охотно удовлетворю твое естественное любопытство, ва-Баан. Существа, населяющие планету, и биологически, и анатомически почти не отличаются от нас. Да и внешне тоже. Когда я покажу фотографии, сделанные с зондов, вы подивитесь этому сходству. Правда, они повыше: если айсеб ростом в полтора метра считается высоким, то у них к таковым причисляют особь под два метра…

— Мой диктатор, прошу вас, прервите поток этой праздной болтовни. Я склоняюсь перед утвержденным вами мудрейшим принципом — вселенной должны править военные. Поэтому мои глаза радуются, видя вокруг исключительно военную форму. Но скажите, какое отношение к мундирам имеют эти штатские вешалки — зазнайка ра-Гур, старая перечница ле-Зас, молодая клизма ва-Баан и прочие никчемные гуманитарии?

— Дорогой мой ге-Стаб, мундиры имеют к вешалкам самое непосредственное отношение — они ведь должны на чем-то висеть!

— Вы смеетесь, мой диктатор, а я во гневе: при чем тут красоты планеты или анатомия потенциальных врагов? Их надо убивать вне зависимости от сходства с нами. И знать, чем они могут убить нас…

— Как шеф департамента «Война» ты абсолютно прав. Но не горячись, ведь мы ищем подходящие планеты не ради завоеваний как таковых, а ради сытой и комфортной жизни айсебов, на которых гнули бы хребты те, кто вращается на нижних витках эволюции. С этой точки зрения информация о тропиках, фауне, аборигенах голубой красотки — не праздная болтовня. Мы должны всесторонне изучить своих будущих рабов — уровень их развития, повадки, слабости. Необходимо отчетливо сознавать, на что они способны в критических ситуациях…

— Вот именно — на что они способны? Но сначала не как рабы, а как враги?! Это самое главное. Но именно этого-то я и не слышу в ученом пустомельстве наших канцелярских интеллектов.

— Ученые господа, упрек военачальника справедлив. Удовлетворите его запрос.

— Чтобы ты не крутился вокруг да около, я спрашиваю тебя в лоб, ра-Гур: что меня ждет, когда я без спроса сунусь в альков голубой красотки?

— Можешь спокойно спать и в своем алькове сейчас, и в алькове голубой красотки через семь световых лет. Самое неприятное, что тебя ждет в гостях, — это ядерная пощечина.

— Ядерная?! Только-то?!

— Да, утешься. Интересующая нас планета живет всего лишь в ядерной эпохе. Так что ты шутя расправишься с ее обитателями и их примитивными боевыми установками. К тому же живут аборигены весьма недружно, а точнее — враждебно. Что, понятно, предельно облегчает нам оккупацию. На планете тьма-тьмущая обособленных государств, и правители некоторых столь глупы, что всерьез верят в такую примитивную схему: выращу ядерный гриб над чужой территорией — и она моя!

— Почему же они глупы? Если у их противников нет аналогичного оружия…

— В том-то и дело, что есть.

— Извини меня за резкость, мой друг ра-Гур, но тогда твои блюдца заврались! Ведь налицо противоречие: пусть голубые планетяне намного отстают в эволюции от нас, но если они все-таки уже открыли ядерную энергию, значит, от простейших ушли далеко; но надеяться выиграть ядерную потасовку, находясь на одной планете с точно так же вооруженным противником, могут только парамеции или эвглены.

— Политические эвглены! В этом я совершенно согласен с тобой, ва-Баан. Но зонды мои не врут: скрупулезно записанная во множестве точек планеты информация бесстрастно свидетельствует именно о таком нелепом парадоксе, который вполне может трансформироваться в трагический. Правда, эвгленам противостоят, и довольно уверенно, разумные силы, которым пока удается держать простейших в узде. Но те поражены манией всеобщего владычества, поэтому поручиться, что эвглены не проигнорируют последствия и не разобьют грибные плантации над головами противников, совершенно нельзя.

— Но сейчас на голубой красавице тихо, не так ли?

— Да, политический вулкан поунялся и почти не извергает опасную лаву. Планета на этот час цела — катастрофа не расшвыряла ее куски по космосу.

— Ты хочешь сказать, ра-Гур, что так может случиться когда угодно?

— Завтра — нет. Через год — тоже. А через пять лет? Через десять?.. Впрочем, если катаклизм произойдет, когда айсебы еще не будут находиться на пути к планете, то это хоть и разочарует нас в утилитарном смысле, но не причинит невосполнимого ущерба. Мы отнесемся к событию всего лишь как к любопытному факту в истории вселенной. Только ученые лишатся сна в ожидании моих зондов, которые принесут, без сомнения, сенсационные данные для аналитической работы… Ну а если катаклизм разорвет планету во время нашего путешествия к ней — что тогда?! А ведь вояж измеряется — шутка сказать! — семью световыми годами. Вправе ли мы уповать на стремительную эволюцию эвгленов? Где надежная гарантия того, что, когда наши космолеты достигнут расчетных координат, нам будет… на что сесть?!

— Почему же ты так долго соблазнял меня этой глупой красоткой?

— Она действительно была бы очень хороша для айсебов. Мы невольно увлеклись исследованием ее богатых почв, недр, водного бассейна, климата и на некоторое время упустили из вида политический климат. Поэтому я и потчевал вас преимущественно соблазнами. Когда же я спохватился и проанализировал характер политического и военного противостояния на планете, то пришел к такому выводу: исключительно благоприятные природные условия не должны стать решающим фактором переселения айсебов на голубую красавицу — риск чрезвычаен и не имеет убедительного оправдания… Свой официальный доклад для Каре полковников я еще не закончил, но его заключительная рекомендация будет категоричной: айсебам нельзя покидать Айсебию. Пока.

— Снова фиаско! Два фиаско за одно утро — не слишком ли много? И оба связаны с твоим именем, ра-Гур!

— Диктатор легко может пренебречь такой малостью, как рекомендация ученого, и хоть тотчас же отдать приказ о подготовке к переселению.

— Никак ты подтруниваешь надо мной, ра-Гур, или и того хлеще — куражишься?! Я что же, по-твоему, погибели ищу для Айсебии?.. Полковник ге-Стаб! Полковник са-Шез! Освободите мундир от этой пачкающей его вешалки!.. Да не церемоньтесь!.. Больше ты не король науки, ра-Гур, а ее рядовая непроходная пешка, которую может сожрать всякий, кому не лень. Пока я не отправляю тебя в трудовую резервацию — вдруг да понадобишься, но и среди моих верноподданных, полковников Каре, тебе не место. Разверни-ка его, ге-Стаб, курсом на дверь и придай, такое ускорение, которого хватило бы, чтобы прямиком доставить в объятия голубой красотки. Вот так… Ты отлично выполнил приказ, ге-Стаб… Теперь будем думать, что делать дальше…

— Позвольте кое-что уточнить, диктатор…

— Это необходимо нам всем, говори, са-Шез.

— Если связываться с красоткой слишком рискованно, а до других пригодных планет пока не добраться, значит, объектом наших жизненных интересов по-прежнему остается Трафальерум? Я прав или нет?

— Ты логичен, са-Шез, и правильно уточняешь нашу общую цель. Подавим в себе жажду преодоления чудовищных расстояний вселенной. До открытия нового вида энергии.

— А кто же его откроет? Ведь ра-Гур разжалован, а от прочих подобного открытия не дождутся и наши правнуки.

— Капризный каплун разжалован за дерзость и непочтение к диктатору, но от исследований я его не отлучу — здесь действительно его никто не заменит.

— Но, диктатор, теперь, после публичного позора, он не станет работать на нас. И хотя, в сущности, от саботажа всегда потягивает предательством, понять каплуна можно.

— О предательстве ты верно сказал, са-Шез, но понимать предателя — значит, самому превратиться в предателя! Это говорю тебе я, твой собрат по духу ге-Стаб.

— Брек, собратья, брек! Этак на верноподданнической почве вы перегрызете друг другу глотки. Между тем реального повода для этого не представится: ра-Гур будет работать, и не для видимости, а с остервенением! Что весьма способствует открытиям. А новая энергия — это не только возможности для перемещения в пространстве, но и новое оружие!

— Теперь он не станет делать никаких открытий. Он предатель по нутру, и процесс его жизнедеятельности надо пресечь. И отнюдь не соответственно современному стандарту — безболезненным превращением в горстку пепла, а по древнему обычаю предков — через длительные пытки!

— Твоя непримиримость, ге-Стаб, бальзам даже для меня. Я не ошибся, вручив тебе оружие Айсебии. Но послушай внимательно: ра-Гур — ученый до каблуков сапог, к тому же невероятно тщеславен, и его дерзость проистекает не от предательского нутра, как тебе кажется, а от непомерной жажды славы. Он убежден в своей гениальности и хочет, чтобы о ней с восхищением говорили все и на всех углах. Сейчас он убит моей короткой расправой, но стоит ему узнать, что я милостиво разрешаю пользоваться лабораториями и космодромами, он яростно набросится на исследования…

— Какой, для него в том смысл?

— Доказать, что он велик, — раз, что без него нам не обойтись — два, что я должен вернуть ему титул — три.

— Тщеславие — хороший двигатель, но когда-то еще ра-Гур откроет новую энергию, да и откроет ли вообще?

— Ты опять прав, са-Шез, возвращая нас к конкретным проблемам. Довольно абстракций — речь о Трафальеруме. Как заполучить его?.. Понимаю, что ни у кого сейчас нет готового плана…

— Простите, диктатор, но в сложившейся ситуации, может быть, не лишне попристальнее вглядеться в давнее предложение департамента «Национальный дух»? Конечно, на фоне эффектного разговора о новых видах энергии и оружия оно покажется куда более скромным, чем прежде, но если иметь в виду, что слова об энергии еще не есть сама энергия, то…

— Браво, ур-Муон, ты язвишь ко времени. Хотя, как я помню, у твоей собственной идейки такие рахитичные ножки, что она нипочем не устоит перед строгим судом Каре полковников. За немощь ее наверняка приговорят к смерти.

— Или к пожизненному заключению в голове самого ур-Муона!

— Что равнозначно. Но перед этим готовься испытать на себе силу нашего национального духа в виде лавины колкостей, первую из которых ты только что получил. Впрочем, буду рад ошибиться. Познакомь шеф-полковников со своей рахитичкой…

— Как можно, диктатор?! Если вы сопрягаете с моим предложением хотя бы толику надежды, то идея должна стать политической тайной! Если же нет, то я, пожалуй, охотно предстану шутом в этот безотрадный для всех нас день — пусть коллеги потешатся над незадачливым прожектером.

— За неимением лучшего придется уши повернуть к тебе… Доблестная элита Айсебии, мои верные полковники! Вас, без сомнения, заинтриговал хитрый ур-Муон сочетанием «политическая тайна», но обещаю: едва лишь его рахитичка испустит дух, я устрою турнир острот, где мишенью будет покойница и ее родитель, на котором мы отыграемся за посеянную сейчас интригу. Вас же я прошу неустанно искать способы захвата Трафальерума. Об идеях докладывать немедленно… Все свободны, кроме ге-Стаба, са-Шеза…

— Мой диктатор, на этот раз шеф «Войны», которого я всячески чту, не сможет… э-э… оказать нам услуги.

— Ты не спятил, духовник нации?! Ведь твою идейку наш повелитель, а он не ошибается, назвал рахитичной. Чем же ты собираешься подкрепить ее, если не моим кулаком?

— Он не может тебе ответить, ге-Стаб, — политическая тайна!.. Не по вкусу моя ирония, ур-Муон? Я готов всех вас провозгласить великими, но дайте мне Трафальерум. А до той поры я вправе вытряхивать вас из мундиров, жарить на костре по древнему обычаю, как предлагает ге-Стаб, и уж тем более иронизировать. Так… са-Шез тоже не помощник тебе?

— Финансовые издержки операции незначительны, так что можно не отвлекать казначея государства от множества забот.

— Уникальное заявление! И, боюсь, легкомысленное. Но ловлю тебя на слове, духовник, — о большом кармане не грезь. Я с удовольствием откланиваюсь.

— Тебе что же, никто из членов Каре не нужен, ур-Муон?

— Нужен только один — ап-Веер.

— Ах, какая досадная промашка с моей стороны — без шефа департамента «X» нам действительно не обойтись… Адъютант! Верни полковника ап-Веера… Садись, ур-Муон, разговор предстоит долгий… Да, без шпионов как без рук… А вот и их шеф. Сюда, сюда, полковник, поближе. Нас теперь только трое, да и о предмете, о котором пойдет речь, не кричат. О моих насмешках забудьте, хотя я по-прежнему вне иллюзий относительно идеи ур-Муона. Однако я намерен не топить ее, а всячески содействовать ее реализации, ибо она пока единственная. Прежде чем ур-Муон посвятит нас в детали идеи, предупреждаю тебя, ап-Веер: сейчас ты станешь третьим и последним в Айсебии, кто будет погружен в тайную операцию полностью. Таким образом, если станут известны ее подробности…

— Мой высокочтимый и единственный кумир, каким промахом навлек я на себя, прошу помиловать за прямоту, столь тривиальное предупреждение? Остерегать от утечки секретной информации шефа тайной разведки, служащего своему хозяину цепным псом со времен военного переворота!

— Не дуйся, ап-Веер. Этим предупреждением я просто хотел подчеркнуть серьезность предстоящего обсуждения и его последствий для нас персонально и, возможно, для судеб двух планет. Хотя, повторяю, отношусь к идее ур-Муона как к утопической… Ну да ладно, излагай свой план, духовник нации…

— План не имеет ничего общего с традиционными, то есть военными. Разрабатывая его, я исходил из провала четырех последних агрессий, которые ничего не принесли нам, кроме колоссального материального урона, не говоря уж о гибели девятнадцати миллионов наших сограждан, пусть и не относящихся к военной элите. После тяжкого поражения шесть лет назад, когда из армады военных космолетов на Айсебию возвратилось лишь жалкое охвостье, доставив на бортах по тысяче увечных и тронувшихся рассудком от ужаса тотального разгрома солдат, я понял наконец, о чем постоянно твердил этот строптивец ра-Гур: нельзя победить противника, не превзойдя его в качестве оружия хотя бы на порядок. Но эту простую истину, мне кажется, до сих пор не уяснил наш доблестный военный шеф ге-Стаб: он все еще норовит прикончить врага кулаками, не замечая, что тот снабжен точно такими же…

— Сейчас не он, а ты воюешь кулаками, ур-Муон, к тому же с воздухом. Не отвлекайся.

— Виноват, диктатор, я развиваю эту мысль только для ан-Веера, который, в отличие от вас, не подготовлен к восприятию моей идеи и вместо поддержки может поднять меня на смех гораздо раньше, чем вы объявите турнир острот. Так вот, когда гениальное озарение ра-Гура…

— Довольно! Я не желаю слышать этого имени!

— Простите, диктатор, можно и без имен. Когда звездный дождь, обрушенный на Трафальерум, не дал нужного результата, я укрепился в мысли, высказанной еще до этого диктатору, но не нашедшей одобрения, о принципиально новом способе нападения на планету-гигант. Он основан не на насилии, а на психологии населяющих ее существ. Известно, что трафальеры очень добросовестны, даже педантичны, никакое дело не бросят на полдороге, вместе с тем они крайне не уверены в себе и в завтрашнем дне, склонны к сомнениям и подозрительности, отсюда их тяга все проверять и перепроверять. Такие странные для успешно развивающейся нации качества обусловлены исторически и формировались веками, преимущественно под влиянием религиозных катаклизмов, когда фанатичная резня иноверцев, взаимные наветы, расправы без разбирательства и снова резня превращались в повседневность… Вот именно на этих качествах, дремлющих до поры, но, судя по их собственным социологическим исследованиям, составляющих первооснову характера трафальера, и замшелого селянина, и столичного ревнителя веры, — именно на этих качествах базируется моя идея. Сейчас я изложу ее, но сначала мне надо получить ряд сведений по твоему ведомству, ап-Веер…

— Мой единственный кумир, вы приказываете раскрывать ур-Муону секретные данные? Или я могу поступать по своему усмотрению?

— Только что ты обиделся на меня за предупреждение о хранении тайны операции, только что я подчеркнул возможную серьезность ее последствий для судеб двух планет, а ты задаешь кичливые вопросы…

— Устыжен. Спрашивай, ур-Муон, у меня не будет от тебя секретов ни сейчас, ни впоследствии, вплоть до особого распоряжения диктатора.

— Я удовлетворен, полковник. Прежде всего меня интересует, какова численность айсебов, проживающих на Трафальеруме, и правомерно ли говорить об их патриотической дееспособности,? Или они полностью ассимилировались, впитав умонастроения наших врагов, их этические нормы и психологию?

— Твои речи — услада моему слуху! Я и не предполагал, что коллеги по Каре до такой степени не осведомлены о действиях департамента «X». Так и хочется еще раз восславить ее величество секретность, да боюсь прогневить диктатора. И да помилует он меня за прямоту: ох как горестно и, чувствую, рискованно расставаться с тайной! Однако повинуюсь… В периоды всех четырех агрессий, совершенных высокочтимым диктатором после переворота, «X» готовил большие, до двух тысяч единиц, группы так называемого «ползучего вживания» — исключительно из членов хунты силовиков, многократно проверенных на твердость убеждений и мускулов. «Ползуны», как мы их именуем, включались в боевые подразделения, забрасываемые на Трафальерум, но первым своим заданием имели такое: по возможности не участвовать в военных действиях, а искать удобный случай для сдачи в плен, после чего всячески поносить Айсебию и ее диктатора — прошу помиловать за прямоту изложения, повелитель! — напористо льстить ревнителям веры и проповедуемому ими образу жизни, ставя целью скорейший выход на свободу и получение равных с трафальерами гражданских прав. Второе задание «ползуну» — медленное, терпеливое внедрение в местную среду, проникновение в религиозные, военные и государственные учреждения, карьеристское продвижение вверх, получение доступа к секретным документам. Естественно, третье задание — передача собранных сведений по ионным каналам связи на Айсебию, в департамент «X». И наконец четвертое — вербовка соотечественников из числа переселенцев и плененных в давние войны. Цель та же — сбор возможно более широкой информации.

— Я немею от изумления и восторга! И, выражаясь штатским стилем, снимаю шляпу перед вами, диктатор, и перед тобой, ап-Веер, понимая, что существующая на Трафальеруме разветвленная агентурная сеть — ваше совместное детище… А сколько же патриотов ведет незримую схватку с враждебными колоссами? Мне чрезвычайно важно знать количество наших отчаянных малышей.

— Ты не очень отчетливо представляешь суть собственного вопроса. Айсеб, проживающий на Трафальеруме, и айсеб, сражающийся против Трафальерума, — не одно и то же. Всего наших соотечественников там около пятнадцати миллионов, а вот моих агентов не более шести-семи тысяч, зато это организованный и мобильный отряд, сосредоточенный по преимуществу в южном полушарии.

— Хорошо, что не наоборот, ведь именно в южном знаменитый город-питон Е^2, столица планеты и всей трафальерской науки.

— Сколько заносчивости во всех их географических названиях! Терпеть не могу математику, а у них бы еще младенцем удавился: как можно купаться в речке по имени a^2+2ab+b^2?!

— Или собирать ягоды в лесу Р=9,8 H/кг х m?!

— Или загорать на роскошном пляже, именуемом SiO_2+CaO=CaSiO_3 и расположенном на берегу океана, который называется A=Fs?! Совершенно согласен с вами, диктатор, и с тобой, ап-Веер: трафальеры совсем обезумели в своем поклонении науке. Однако они доказали, что сложнейшие формулы и реакции, присвоенные как имена городам, улицам, селениям, озерам, горам, болотам и т. д., усваиваются в детстве так же естественно, как молоко матери, а результат — высочайший уровень научных достижений.

— Странно, что свою планету они не назвали синусом или котангенсом.

— А разве ты забыл, что Трафальерум в переводе на айсебский означает «бесконечность»?

— Добраться бы мне только до этих ученых верзил и их логова Е^2 — показал бы я им не столько бесконечность, сколько конечность трафальерского бытия. Кстати, никак не могу запомнить: название города, кажется, не имеет отношения к математике?

— Да, это местный парадокс — математика вытеснена политикой. «Единение и еще раз единение» — такой девиз заключен в имени столицы. Но выражено оно все-таки математическим символом. Да и все остальное в городе несет на себе печать математической точности: питоном-то его называют в обиходе, имея в виду кольцевую планировку, а ведь эти кольца, отчетливо видные на фотографиях, сделанных аппаратами-разведчиками ап-Веера, — идеальные по геометрии окружности.

— Но это не тот питон, который душит. Это питон, который должен быть задушен. Мною!.. Что надо тебе, ур-Муон, от наших шпионов на Трафальеруме?

— Первое: сбор информации — для меня. Но не той, которую они и без того собирают, а информации особой.

— Конкретнее.

— Меня занимает весь жизненный спектр трафальера — и потомственного пахаря, и ученого с громким именем, и почитаемого заводчанина, и чиновника любой ступени, и, конечно же, ревнителя веры — от провинциального до Поводыря.

— Быт, успехи, неудачи?

— Подробности прошлой и нынешней жизни, притязания на карьеру и житейские блага, способности истинные и мнимые, пороки обычные и тайные — зависть, корыстолюбие, склонность к интриге, алчность, половая извращенность, пристрастие к наркотикам и прочее, и прочее.

— Частично эти данные имеются в наших досье на высокопоставленных лиц Трафальерума — военных, корифеев науки, чиновников, ревнителей веры разных рангов…

— Данные нужны полные, и не только на привилегированный слой населения. Сколько времени потребуется, чтобы дособрать или собрать сведения на тысячу — для начала — особей?

— Для начала?!

— Это задание должно стать постоянным для всей агентуры — вплоть до получения результатов, на что уйдет не менее трех лет.

— И мне нужен минимум год.

— Значит, по первому пункту договорились.

— Это вы между собой договорились, полковнички, но не со мной! В своей беседе, умилительной по взаимопониманию и возмутительно циничной по пренебрежению интересами нации, вы уподобились мундирной вешалке ра-Гуру: он ничего не может сделать быстро и вы тоже. Даю тебе, ап-Веер, полгода и тебе, ур-Муон, два. Для окончательного — вонзи занозу в извилину — результата! Не будет его — расстанешься с мундиром. Все. Не хочу вас больше видеть, размазни. По второй части альянса договаривайтесь в своих логовах.

— Хвала диктатору! Он вернул зрячесть внезапно ослепшим. А мы в свою очередь постараемся вернуть его благорасположение выполнением приказа точно в срок.

— Лисий язык у тебя, ур-Муон. Не скрою, подобострастие проникло в меня, и гнев уже тает. Хитер, духовник, хитер…

— Не хитер, а предан каждой клеткой своему диктатору. Идем к тебе, ап-Веер, и я немедленно возьму в работу имеющиеся досье. Удовольствуюсь пока малым, но ты срочно передай агентуре новое задание, и пусть не коптят информацию, а передают в день добывания.

— Сейчас это реально, трафальеры не ждут агрессии и не очень-то настороже.

— Рискуя вновь разжечь ваш гнев, диктатор, осмеливаюсь все же напомнить о нашем давнем разговоре, когда я излагал свою идею. Как только я завершу работу с трафальерскими досье, вернее, с первой их партией, мне сразу же понадобятся услуги… прошу помиловать… ра-Гура.

— Дался он всем… Наука без него рухнет, переселение не состоится… Безмозглые паникеры! А разве ты не можешь воспользоваться военными космолетами или хотя бы его же автоматическими блюдцами? Весь сервиз на лету. А со звездным дождем он провалился, за что и вытряхнут из мундира. Или ты не видел?

— Вот я и разжег ваш гнев. Все видел и слышал. Но без дождя не обойтись. Космолеты и блюдца при подлете к планете будут тотчас замечены. А для нашей нужды хватит и слабенького метеорного роя — такой ра-Гур легко повернет и даже прицельно вгонит в район Е^2.

— Говоришь, все видел и слышал? Но я же сказал, что позволю строптивцу работать. Сапоги мои он должен за милость такую лизать, а?

— Не он один, диктатор, — мы все!

— Хитер, духовник, хитер, меня не проведешь… Но теперь если и ставить на что, так именно на твою хитрость… Оба крепко запомните: первый доклад о первых итогах операции я жду первого эора — месяца саженцев.

— Но, диктатор, плоды не вызревают так скоро!

— О плодах почему-то возопил ты, невнимательный ур-Муон. Я же намекнул на другое: первого эора я хочу знать, принялись ли саженцы, над которыми мы сейчас хлопочем.

— Хвала диктатору!

— Убирайтесь!

3

Пахота разнеженно па́рила после ливня, приправляя теплый, еще не настоянный на травах воздух слабым запахом сырого краснозема. Огромный пластователь почвы, приглушенно гудя мощными компрессорами, легко перевалил через крутой взгорбок и плавно заскользил вниз, оставляя за собой широкую полосу плодородного крошева, в котором уже уютно подремывали янтарные зерна сахарной кукурузы.

Доплыв до края плантации, пластователь подрулил к обочине, шумно и протяжно вздохнул, убирая воздушные подушки, и грузно осел на выдвинутые крабьи ноги. Прозрачная полусфера кабины, пчелино прожужжав, съехала назад, и седоволосый селянин, вдавив клавишу автоматической разгрузки мусорного бункера, устало откинулся на спинку кресла, непроизвольно прислушиваясь к грохоту высыпающихся камней. Сколько их, оплавленных, часто еще не остывших приветников враждебного космоса, собрал он за свою долгую судьбину пахаря — целый общинный городок можно построить! Он сощурился, греясь в прямых бледно-фиолетовых лучах дарителя жизни всему сущему — звезды 2,3∙10^4 кВт∙ч. И улыбчиво вспоминал проказливого внучка, весь вчерашний вечер охотившегося за дедом: угораздило же на свою голову — в буквальном смысле — купить карапузу крылатую ракету с разделяющимися боеголовками, которые, попадая в лицо, в руки и взрываясь, причиняли не меньше неприятных ощущений, чем вот эти каменные градины, когда они сыплются сверху… Эвон какая гряда выросла за бункером, а ведь только один круг проплыл по плантации. Силен, знать, был ночью звездный дождик, раз так намусорил. А он вот и не слышал ничего — слава крепкой вере, что живет в нем, да еще, наверное, нынешним строителям, которые недавно додумались покрывать крыши упругим пластиком, глушащим удары и отбивающим метеориты, точно теннисной ракеткой.

Дневная звезда пригревала так усердно, что старый пахарь не стал опускать полусферу, а все сидел недвижно, опять вспоминая свой уютный дом, окруженный садом, и ласкового, хоть и приставучего ракетного агрессора. Надо бы подарить ему что-нибудь помирнее, электромобиль, например, с автопилотом, пусть привыкает к скорости, четыре года уже, лишь бы дотянулся до педалей, имитирующих управление, росточком-то пока не вышел, два метра всего…

Однако надо было, работать, и одновременно нажатые клавиши убрали крабьи ноги и запустили компрессоры. Плавно тронув пластователь, старик по привычке оглянулся, проверяя, плотно ли закрылся мусорный бункер, и тут же по глазам ему резанула ослепительная вспышка — оттуда, с только что насыпанной гряды. Инстинктивно врубив крейсерскую скорость и отлетев метров на триста, он развернулся и, загнув из предосторожности здоровенный крюк, подплыл к гряде с другого бока. Но ничего примечательного не обнаружил: обычная метеоритная мелочь, давно испустившая свой раскаленный дух, не проявляла никакой активности.

Не выключая на всякий случай двигателей, старик спрыгнул на пахоту и медленно начал обходить гряду, цепко всматриваясь в надоевшие своим унылым серым цветом градины. Камни были мертвы.

Когда же он приблизился к тому месту, откуда поглядел на гряду перед этим, его опять тотчас полоснул узкий, пучок света. Но поскольку к его источнику старик находился теперь ближе, он храбро сообразил, что в камнях вряд ли прячется космический пришелец, вооруженный лазерной винтовкой (хватит с него и внука с крылатой ракетой!). Приободрившись такой догадкой, он решительно полез по осыпающимся камням…

И снова световой хлыст стеганул его по зрачкам. Неуклюже отпрянув, он непроизвольно изменил угол зрения, и… вон оно что! Противник старика, доставивший столько мороки, предстал в облике небольшого сверкающего цилиндра, похожего на школьный пенал. Отражая рифленой поверхностью лучи дневного светила, он и стрелял по стариковским глазам звездными зайчиками.

Пнув пенал носком грубого башмака и убедившись, что тот не намерен взрываться и отрывать ему конечности (а чего только ни повидал старик за прошедшие войны!), он взял непонятный предмет; повертел, изучая, и без труда обнаружил на одном конце поперечные кольца. Крышка? Попробовал повернуть — ничего не вышло. Он поднял камень покрупней и обстучал им кольца по касательной, освобождая заклинившую резьбу, если она была, конечно. Однако и это не дало проку. Тогда старик вернулся к пластователю, вытащил из шкафчика с инструментами тиски, зажал в них корпус пенала, обхватил покрепче предполагаемую крышку клещами и резко повернул.

Он не ошибся, это и впрямь была крышка. Хрустнув, она провернулась и дальше свинтилась совсем легко. Старик заглянул внутрь и увидел что-то свернутое трубочкой. Потянул за краешек, и на бледно-фиолетовый свет обыкновенного дня явилась обычная эластичная бумага многоразового использования, которую можно купить в любой лавке. Развернул — на ней какой-то рукописный текст. Отставив лист подальше, попробовал разобрать неровные строчки:

«Сообщаем важные сведения!»

Вот это да… Старик заволновался: ему никогда не приходилось иметь дела с чем-то настолько важным, о чем можно написать так торжественно. Возделывать плантацию да беречь семью от напастей — вот и все его заботы, но он понимал, что они важны для него одного и о них нельзя говорить пышно. А тут… Писано это, конечно, не ему, бумагу надо куда-то отвезти и читать ее незачем. Но глаза уже сами распутывали прыгающую вязь:

«В провинции С_6Н_12O_6+6O_2=6СO_2+6Н_2O… — «Это на юго-восток от нас», — отметил про себя старик. — …на главной буйволиной бойне, которая поставляет продукцию в столицу, работает вальщик Рз. Его беспрестанно воспевают оперативки и декадники, каждый праздник Единения на его жирную шею вешают очередной венок лучшего вальщика нации (уже семь нацепили!), а уж на телестанции он просто поселился — красное надутое плевало влезает в дома чуть не по всем вечерам. — «Это верно», — припомнил старик. — Когда только забивает буйволов? Мы, конечно, рядовые селяне и не умеем говорить сладко, зато правду скажем: ваш обвеноченный Рз пьет буйволиную кровь!..»

Старик даже испугался: неужели кто-то докатывается до такого греха? Ведь буйволиная кровь идет на лекарства и примешивается к молоку для детей, увеличивая его питательные и антибактериальные свойства. Как же этот Рз, который нравился ему своей спокойной силой, превратился в черствого себялюбца? Нет, вальщик, должно быть, повредился рассудком. А ведь он, кажется, заседает в провинциальном регентстве? Или даже региональном?

От волнения сев прямо на сырую почву, старый пахарь нетерпеливо потянулся к листу. И всякая прочитанная фраза рождала в нем болевой отклик, беспредельное негодование и созвучные письму мысли.

«…В это страшно поверить, но он пьет. Тайно. Потому что знает, что совершает преступление. И вот такого кровососа, обкрадывающего больных и детей, пропихнули в региональное регентство! Наверное, для того, чтобы пить кровь безнаказанно — теперь у него регентский иммунитет. А вот у детей иммунитета к болезням давно уж не вырабатывается — наоборот, их здоровье подрывается этим вором Рз! Как? Раз буйволиная кровь на строгом учете, а ты ее все равно крадешь, — значит, надо пропажу восполнить. И дутый венконосец ее восполняет. Вином!.. Всякий день он протаскивает на бойню флягу с красным ядом — самым дешевым неотфильтрованным отходом виноделия — и незаметно выливает его в чан с буйволиной кровью. А уж оттуда низкопробный хмель попадает в молоко и лекарства, исподволь разрушая здоровье наших детей, незримо превращая их в хронических хмелелюбов…»

Немедленно перед глазами пахаря возникли контейнеры с белыми бидончиками, в которых продавалось эликсирное молоко. Не сосчитать, сколько раз он сам, несмотря на дороговизну, покупал его для внука — пусть крепнет мальчуган… А что же получается теперь? Своими руками он методично травил это ласковое доверчивое существо?! Нет-нет, так не может быть, так не бывает!.. Но что значит — не бывает? Это ему не хочется, чтобы было, но вот ведь написано: дрянное винишко… в чан… а оттуда… Да почему же никто не пресечет злодейство? Почему вурдалак нагло маячит на экране рядом с достойными трафальерами?.. Неужели некому понять, что если уж показывать этого краснорожего (вон откуда завидный цвет!) садиста, то только съедаемого голодными крысами? Именно для таких изощренных преступников придумали предки эту лихую казнь…

Ну а чего же он расселся-то тут, на пашне? Замаскированный убийца на свободе, и никто, кроме него, тихого старца, об этом не знает! Надо поскорее рассказать страшную новость селянам…

Бормоча, точно заклинание, одно и то же: «Скорее, скорее!» — пахарь затрусил к пластователю. Двигатели, про которые он начисто забыл, приглушенно работали, и ему оставалось лишь включить скорость…

По мере того как старик удалялся от плантации, где был только что ввергнут в жестокое потрясение, и приближался к селению, где надлежало вразумительно обсказать происшедшее, вздыбленные гневом хаотичные, горячечные мысли потихоньку студились, укладывались по порядку, частью намечая конкретные поступки, частью же порождая недоуменные вопросы…

Ну не глуп ли он, назначив себя единознатцем преступной страсти вальщика буйволов? Кто-то же написал про злодея!.. Да, но отчего этот кто-то не отправил свои «важные сведения», что он подчеркивает в первой строке, прямо на бойню или на телестанцию?.. А может, такое письмо не грех послать и ревнителю веры провинции? Ведь не о пустяках — о здоровье детей бьет тревогу неведомый благоделец… Тем паче не понять, зачем запихнул он свою праведную тревогу в странный пенал да еще забросил его в этакую глухомань, на пустынную плантацию, где найти мелкий предмет попросту невозможно, хоть специально старайся. Это же чистая случайность, что он давеча оглянулся…

Вопросы цеплялись друг за дружку, притом столь очевидные, даже вызывающие в своей простоте, что вся история с пеналом — едва старик начинал представлять, как будет рассказывать ее селянам, — выглядела ненатуральной и больше смахивала на неуклюжую выдумку, в которую и дурак не поверит.

А если глянуть с другого бока, размышлял пахарь, бодря себя, то как же не поверить? Пенал-то рифленый — вот он! Брось его под луч нашей звезды — любому так по глазам стеганет, что никаких сомнений не останется — вранья тут нет. А главное — конечно, письмо…

Придерживая штурвал одной рукой, старик охлопал боковой карман комбинезона, убеждаясь, что письмо на месте, вытащил его и, расправив на коленях, побежал по строчкам…

Ну вот же… В провинции C_6H_12O_6+6O_2… Есть такая, можно считать, соседка, хотя и дальняя… И бойня там есть, все знают, и вальщик Рз работает — кто не видел этого мизантропа с венком на жирной красной шее… Надо же додуматься до такой низости — взамен крови подливать винный суррогат!.. Должно быть, вальщик бесплоден, потомства не имеет, иначе бы не посмел вредить детям… А может, он потому и подличает — как бы мстит за свою беду? Как за уродство, над которым насмехаются злые или беспутные?..

И снова ответов под рукой не находилось… Но внезапно старика осенила такая догадка, что он резким движением застопорил компрессоры, всем существом погружаясь в ее холодную, отрезвляющую суть.

Пластователь, этот мирный труженик, убравший полевые орудия и разогнавшийся до скоростей, позволяющих возомнить себя чуть ли не гоночным воздухоплавом, пролетел по инерции еще с четверть мили, благо пилот забыл включить тормозной контрдвигатель, и плюхнулся брюхом на пластиковое полотно дороги, обдирая мягкий металл и противно визжа — нажать на клавишу с надписью «Ноги» старик, погруженный в раздумье, тоже забыл.

Догадка же его состояла в том, что и пенал, и письмо, и изложенные в нем факты — розыгрыш! Чей-то дурацкий, неизвестно с какой целью предпринятый розыгрыш. И селяне это быстро раскусят и конечно же, засмеют паникера.

Такой поворот собственной мысли совсем расстроил старика, но, противясь поражению, он задался новыми, а по сути все теми же вопросами: «Да разве так разыгрывают? А не найди я пенал? Насмарку вся затея? Трудов-то на нее ухлопано немало — разнюхай детали, опиши, притащи на плантацию… А проку? Посмеяться надо мной, старым простофилей?.. Э-э, да уж не соседушка ли мой Сч учиняет потеху? Первый шутник в округе… Только откуда ему знать про того вальщика? Он от телеэкрана как от пугала — глаза слезятся, так уж на них излучение действует. Да никогда и не сочинит добряк Сч такого поклепа… Вот запустить слушок, что трафальерам снова разрешено беспошлинное курение, а после огорошить сосунов никотина: тройную пошлину станут драть за выращивание табака, — тут Сч мастак…»

Нет, розыгрыш отпадал. Однако привыкший к ясности во всяком деле старик отчаянно силился отыскать какое-то реальное объяснение этой невероятной очевидности: на его коленях лежит кричащий лист эластичной бумаги…

В задраенной кабине, пронизываемой бледно-фиолетовыми лучами могучей 2,3∙10^4 кВт∙ч, стало душно, но кондиционер включать не хотелось, и старик коснулся другой кнопки: полусфера, баюкающе жужжа, убралась за спину. Упругий поток воздуха приятно окатил лицо, привычные ликующие звуки и запахи долгожданной поры пробуждения полонили пахаря, он, по обыкновению, притворил веки, собираясь чуток понежиться, и вдруг неподвластно себе засмеялся…

Надо же, как просто! Стоит лишь плюнуть на непонятные бумажки и вернуться в природу — все сразу проясняется. Ну, конечно же, какой-то взволнованный доброхот, работающий, скорее всего, тоже на бойне и прознавший о преступлении Рз, спешил передать разоблачения… Кому?

Наверно, какому-нибудь ревнителю веры, кому же еще… А как он попал в нашу провинцию и почему не отдал бумагу своим властям?.. Да потому, допустим, что писал ее не дома, а в гостях у родителей или в океаническом реабилитационном центре — путь оттуда лежит как раз через нашу провинцию. И вот, торопясь с такой важной вестью, он мчится на своем легковом воздухоплаве напрямки, не заботясь о дороге, пересекает еще не засеянную плантацию и из-за какой-то случайности теряет послание…

Может так быть? Отчего бы и нет!.. Ошибки в подробностях не имеют значения. Такое возможно в принципе, и это главное. Значит, он, общинный пахарь Тк, сделает то, чего не смог сделать неизвестный доброхот, — передаст послание религиозным властям. Но сперва, само собой, прочитает его селянам — пусть знают простаки, что творится на фиолетовом свете.

Наконец-то удовлетворенный собой, старик снова негромко засмеялся и ребячливо, разом, стукнул ладонью по нескольким клавишам…

Зажужжало, загудело, скрежетнуло, и громоздкий трудяга, кормилец общины, воспарил над пластиком и, резво взяв с места, понесся к селению, развивая скорость, позволяющую возомнить себя сверхзвуковым лайнером.

4

— Просто непостижимо, что мы, физики с учеными степенями, интеллектуалы в несчетном колене, уже полчаса сидим в лаборатории, вся атмосфера которой со дня сотворения наэлектризована высокой мыслью, и темпераментно разглагольствуем на заданную кем-то весьма непрезентабельную тему…

— Возьму на себя смелость уточнить, коллега Вг, — не просто непрезентабельную, а пошлейшую тему!

— Ах, сколько пышных слов, господа! Высокая мысль… день сотворения… атмосфера лаборатории… Вы еще напомните всем нам, где мы работаем: в государственном концерне практического использования звездной энергии — «ПИЗЭ». И это предмет нашей особой профессиональной гордости, ибо мы — и только мы! — питаем звездной энергией планету. Всю гигантскую планету Трафальерум!.. Но к чему эти напоминания, господа, эти тривиальные сентенции, вдалбливаемые каждому новичку при найме в концерн?.. Зачем вы, коллега Лц, называете тему дебатов пошлейшей? Не лучше ли хладнокровно проанализировать, как то и положено физикам, введенные в наши умы данные?

— Устройство вашего мозга, теоретик Кх, будет в свое время с интересом изучено патологоанатомами: ни в полушариях, ни в подкорке явно нет клеток, воспринимающих нравственные категории… Чего ради мы должны анализировать чьи-то экскременты, оставленные… Кстати, я опоздал к началу полемики и не слышал, как они были обнаружены и в чьем отсеке?

— Мною. В моем. Это вам что-то дает, господин Лц?

— Наводит на определенные размышления. Разумные существа расстаются с экскрементами в специально отведенных для этого местах. Из чего непреложно следует: либо существо, оказавшее вам честь своим посещением, неразумное, либо оно распознало в вашем отсеке то самое место.

— Браво, Лц! Двойное браво, ибо ваша логика не только ситуационна, но и зиждется на накопленном лабораторией нравственном опыте.

— Меня пытается оскорбить спевшийся дуэт. Что ж, я не из забывчивых, господа Лц и Вг… А оскорбляете вы меня с помощью софистики, а не логики. И это искусственное построение «экскременты — туалеты» не обманет, надеюсь, сотрудников лаборатории, и они не позволят потопить в словесных забавах возникшую проблему. Не так ли, патрон?

— Как патрон я прежде всего не позволю — никому не позволю! — превращать эти стены в притонные, а серьезную беседу — в унизительную для обеих сторон пикировку… Но и разойтись по отсекам я тоже не могу позволить. Разве теперь мы в состоянии сделать вид, что ничего не произошло?

— А что, собственно, произошло, патрон? Какой-то негодяй…

— А если не негодяй?

— Хорошо, скажу иначе: некто подбрасывает в лабораторию…

— Не в лабораторию, а господину Кх, что далеко не одно и то же и по-своему весьма знаменательно.

— Прекратите, коллега Вг, или вы покинете мой кабинет!

— Итак, некто подбрасывает бумажки с грифом «Сообщаем важные сведения!», и этого оказывается достаточно, чтобы лаборатория свернула работу и с вожделением погрузилась в чан с нечистотами, нацеленными в лицо нашему достойному метру — председателю совета директоров концерна профессору Грж. Неужели грязные листки с наглым грифом — основание для дознания, более того — хотя бы для малейшей реакции с нашей стороны?

— Исчерпывающая оценка, доктор Ск, с восторгом разделяю ее! Мы не должны опускаться даже до реакции на выходку какого-то ублюдка… Не уничтожайте меня взглядом, патрон, в угоду вашей беспристрастности я могу величать ублюдка аристократом духа…

— Вы слишком экспансивны, мой юный Вг, это отражается и на ваших исследованиях… Однако продолжим. Усилиями господ Ск, Лц и Вг нашему собеседованию придан устойчивый и вполне определенный эмоциональный фон — фон благородного негодования. Не хочу быть понятым превратно и поэтому объяснюсь до конца: ваш порыв красив и радует меня; радует, но не убеждает; кроме сердца, мы наделены разумом, и им пристало пребывать в согласии; сейчас этого согласия во мне нет… Оппонируя нам, вы, господа, называете полуденное послание с грифом «Сообщаем важные сведения!», для краткости — «свс», экскрементами, нечистотами, пошлостью, а его автора негодяем, ублюдком…

— Но, патрон, специально для вас — аристократом духа!

— Лично для меня делать ничего не надо… Ну а если автор и впрямь окажется порядочным…

— Дерьмом?

— Гражданином! Озабоченным чинимыми безобразиями, по существу — преступлениями! Чем оправдаетесь вы тогда?

— Значит, ваше воображение, патрон, рисует творца «свс» в респектабельном обличье озабоченного аристократа духа?

— Если хотите, да, это может быть озабоченный аристократ духа.

— Трогательный образ… Вот только гражданином ваш мнимый аристократ никогда не был и по природе вещей никогда не будет.

— Отчего вы так уверены в том, чего еще не знаете, доктор Ск?

— Истинный гражданин не скрывает свой лик, не оборачивается невидимкой, не проникает тайно в чужие комнаты! Истинный гражданин говорит известную ему правду вслух, изобличает зло, глядя его носителю в глаза, или передает имеющиеся у него доказательства чьей-то виновности телевизионным компаниям, редакциям декадников и вечерних оперативок. И при этом, подчеркиваю еще раз, ни от кого не прячется!

— А если у этого гражданина нет власти, нет положения? Если это маленький гражданин, который всего боится?

— Тогда он маленький обыватель, а не гражданин. Кстати, чего, например, боится ваш подзащитный?

— Быть уволенным, оказаться безработным.

— Серьезный аргумент, будем с ним считаться. Хотя в праве титуловаться гражданином я отказываю подобному субъекту. Боязливый гражданин — это просто не гражданин.

— Вы опускаете, доктор Ск, еще одно качество, которым патрон наделяет адвокатируемого, — озабоченность. Таким образом, подкоп под могущественный концерн «ПИЗЭ» проводит, по определению патрона, боязливый озабоченный гражданин. Для краткости, как сказал бы тот же патрон, — бог!

— О патрон, отдайте должное коллеге Вг — он таки ловко поддел вас за изъян в формулировке!

— Опять обо мне… У моих сотрудников нет ощущения, что мы угодили в мертвую зыбь и никак не вырвемся из нее?

— Есть, и острое! Поэтому предлагаю: теоретику Кх, которому «сообщили важные сведения», выступить в роли практика — собственноручно, дабы другие не пачкались, транспортировать «свс» в ватерклозет. После чего всем разойтись по отсекам и возобновить исследования.

— Патрон, примите мой официальный протест против новых оскорблений в вашем кабинете.

— Господин Лц, я предупреждал Вг, но просьба держаться в рамках приличия относится и к вам. Чем вызвано некорректное заявление о Кх как об адресате «свс»?

— Еще из ясельного курса физики мы черпаем бесценные сведения: есть тела, взаимно отталкивающиеся, а есть взаимно притягивающиеся…

— Я бы даже сказал — взаимно липнущие!

— Господа остряки забыли, патрон, что я член контролеума профессионального союза энергетиков. В качестве такового я обязан реагировать на любые служебные и нравственные аномалии в нашей среде. Видимо, поэтому авторы «свс» использовали меня для…

— Вот именно — использовали!

— Не кажется ли вам, Кх, что нравственной аномалией в нашей среде является как раз разбирательство «дела профессора Грж», навязанное нам «богом» с повадками мошенника?

— Нет, не кажется, доктор! О мошенничестве вам ничего не известно, повадки же не должны интересовать. Факты — вот что надо принимать во внимание, а они здесь: в виде письма — раз, в виде содержащихся в нем, в свою очередь, фактов — два. Поэтому я предлагаю заняться изучением и проверкой фактов.

— В «свс» не факты, а грязные измышления!

— И это — факт!

— Нет, не факт! Грязными измышлениями, если угодно — экскрементами, приведенные в письме факты станут лишь после тщательной проверки, когда будет неопровержимо доказано, что они не соответствуют действительности.

— Вы энергетик, господин Кх, но это не избавляет вас от обязанности иметь представление о таких азбучных понятиях, как презумпция невиновности. Проверять хотя бы что-нибудь нет необходимости. Если боязливый, но озабоченный гражданин, ваш «бог», уличил метра в каких-то грехах, он обязан публично предъявить ему обвинения вместе с неопровержимыми доказательствами. Ни сам метр, ни другие сотрудники концерна, к чему вы, судя по всему, клоните, ни третьи лица ничего доказывать не должны. Поэтому в нашей ситуации я не вижу дилеммы — поступать нужно однозначно, а именно так, как предложил коллега Лц: воссоединить «свс» с родственной средой, расположенной в двух шагах отсюда. Действовать иначе — значит искусственно и преднамеренно создавать нравственную аномалию!

— Господин Кх, призванный как профсоюзный деятель уничтожать подобные аномалии, яростно стремится их породить. Не парадокс ли?!

— А не парадокс ли, господа, что пятеро, самочинно захватив словесное оружие, ведут перестрелку, стремящуюся к бесконечности, и даже из вежливости, а ведь убеждены в своей воспитанности, не спрашивают мнения двух десятков других сотрудников, то есть подавляющего большинства?

— Молчаливого большинства, доктор Пф, молчаливого! И какой уж тут парадокс — молчунов всегда обижают. Но теперь-то, когда вы бурно заявили о своих законных правах, кучка захватчиков сложит оружие, более того — передает его вам. В кого вы намерены стрелять — друг в друга, как мы, или в нас?

— Хотелось бы, патрон, подстрелить истину, да вот не уверен, что нам даже сообща удастся ее обнаружить. И все-таки давайте попробуем…

— Чего же еще пробовать, коллега, разве истина не в предложении Лц — уничтожить «свс»?

— Мне тоже не по нутру способ изобличения, избранный боязливым гражданином… «богом», как его саркастически окрестил Вг. Но представьте, что однажды выясняется: досточтимый метр Грж действительно перераспределял звездную энергию между фирмами по своему усмотрению — уже после утверждения объемов потребления советом директоров и даже Державным синклитом ревнителей веры…

— И не бескорыстно перераспределял, а за чудовищные суммы! И чем больше ему платили, тем больше энергии он давал фирмам сверх лимитов. В позапрошлом году двести сорок две тысячи семнадцать фирм вынуждены были свернуть свое производство на три четверти из-за нехватки энергии, в то время как свыше пятисот резко расширили его. Ясно же, что последние просто-напросто нашли общий финансовый язык с распределителем энергетических кредитов…

— Ах, вам это уже ясно, господин Кх?! А ведь вы всего лишь пересказываете содержание «свс»…

— Где есть обвинения, но нет доказательств!

— Кроме того, приведенные в «свс» данные — не плод самостоятельного изыскания, они почерпнуты из делового декадника «Энергия и экономика». И хотя сведения важные, «боги» откровенно примазываются к «ЭиЭ», видимо, уповая на нашу неосведомленность или забывчивость. Но ни тем, ни другим мы не страдаем: в том же номере «ЭиЭ» опубликованы причины возникновения мнимого феномена. Уж кому-кому, а нам-то — и вам, Кх, в том числе! — доподлинно известна изначальная — резкое полугодовое падение активности дарителя жизни. Естественно, что всем потребителям не могло хватить энергии. Но председатель совета директоров никому ее и не прибавил! Эти пятьсот фирм подготовили расширение производства задолго до кризиса, оговорив в контрактах увеличение энергоснабжения. А поскольку они входят в число приоритетных, то есть производящих продукцию, жизненно важную для нации, то их лимиты остались неприкосновенными. Как и лимиты сотен других фирм, относящихся к той же категории, но не планировавших наращивание мощностей в тот злополучный год и потому не представивших контракты к пересмотру… Конечно, было урезано несметное количество лимитов, но, благодаря поощренной Державным синклитом политике избирательности в этой области, население нашей суперпланеты не испытало нехватки продовольствия и предметов постоянного пользования.

— Доктор Ск, воспроизведенная вами картина и убеждает в непричастности метра к глобальным махинациям, и не убеждает… Потому не убеждает, что в некоторых посылках есть изрядные люфты. Скажем, в приоритетную категорию фирма может попасть или не попасть — от кого это зависит?

— Не от метра. Есть точные реестры приоритетных фирм.

— Разве реестры не корректируются? Разве глава энергетического гиганта не смеет кого-то исключить или, напротив, внести в реестр?

— У него нет такого права. Хотя он входит в число лиц, по представлению которых могут быть сделаны изменения в реестре.

— Ну вот видите! Значит, люфт в вашей выкладке есть: при желании можно добиться включения в реестр нужной фирмы.

— Из корыстных побуждений!

— Всюду вам видятся преступники, Кх, всех вы подозреваете. Но на каком основании — профессора Грж? Пять лет назад произошел беспрецедентный и счастливый случай — на пост председателя совета директоров был избран не предприниматель, а крупный ученый, пользующийся всепланетным признанием. И не только как ученый, но и как гражданин. Истинный, а не боязливый! Все знают — во время телеинтервью он не испугался обратиться к Поводырю 89-му и потребовать от него отставки в связи с анемичной реорганизацией управленческой структуры. Его ядовитый афоризм: «Не умеешь организовать — реорганизуй!» — припекает с той поры всех религиозных преемников… И вот такого почитаемого трафальера вздумал подозревать Кх!

— Не подозревать — проверять! Это не одно и то же. И что плохого в проверке — не субъективно, конечно, а объективно плохого? Грешен — покараем, не грешен — оправдаем.

— Не лезьте в судьи, Кх, эта должность не про вас.

— Отчего же?

— На объективность у вас очень субъективный взгляд.

— Однако позвольте все же выразить мнение молчаливого большинства, которое мы тихонько сформировали под грохот основного боя… Поскольку люфтовая теория не опровергнута…

— На одном проявлении строится теория?

— Извольте, вот еще… Энергетические лимиты неприоритетных фирм урезались, как вы сами изволили заметить, доктор Ск, в несметном количестве; но их необязательно урезать одинаково: этот можно урезать на девяносто процентов, а тот — лишь на один!..

— Новое необозримое поле для злоупотреблений!

— Кх, вы удивительно устроены: не каждому дано так неподдельно радоваться тому, что кто-то где-то в чем-то мог злоупотребить. Но ведь это только предположение… А если на вас сочинить «свс» и обвинить в намерении продать разрабатываемую теорию конкурентам из атомной энергетики?

— Я первый потребую — проверяйте! В том-то и соль, что буквально все должны быть равны перед верой — и я, и метр, и сам Поводырь! И если вкралось сомнение в праведности чьих-то действий, нужна проверка.

— Никаких сомнений в действиях метра ни у нашей лаборатории, ни у десятков фирм и филиалов, составляющих концерн, до сих пор не было. Но вот сюда, в эти стены, вкралось… нет, не сомнение… вкралось «свс»! Лживая мерзость неизвестного пока происхождения. Но состряпана она довольно хитро: в ней заложена потенциальная возможность описанных поступков, их практическая реальность, осуществимость, иными словами — заложена видимость правды, мираж правды!.. Этот мираж необычайно опасен — на него легко поддаются, как мы сейчас убеждаемся, даже весьма трезвые, аналитические умы. Несложно представить степень дезорганизации производства в концерне, если станем реагировать на «свс» с внутренней установкой Кх. Два часа мы уже не покидаем кабинета патрона, а ведь еще и не приступали к расследованию, на чем настаивает поборник равенства перед верой…

— Объясните, Кх, вы сознательно игнорируете то обстоятельство, что наша вера предполагает и веру в каждого из нас, или непостижимо забываете об этом?.. Доктор Ск только что показал, что мы, неся в себе веру, незыблемо верили и в полезность нашего труда, и в полезность действий его организаторов. Почему же вдруг чья-то бумажка взрывает в вас, Кх, и кое в ком еще эту добрую веру? Не потому ли, что шатка основная вера, производной которой является вера в сограждан?

— Не хочу отвечать на ваши вопросы, господин Лц, они носят демагогический и провокационный характер… А доктору Ск отвечу: вы признали потенциальную возможность совершения тех поступков, о которых сообщает неизвестный; я же призываю убедиться в том, что он лжец, а его «важные сведения» — подлый вымысел. Как видите, наши позиции не так уж и расходятся: я тоже никого не подозреваю, тем более — не обвиняю, я тоже верую в добропорядочность сограждан; различие в одном — мне хочется удостовериться, что меня не обманывают, а вам этого почему-то не хочется.

— Говоря, что никого не подозреваете, вы лжете, Кх. Вот у меня действительно нет подозрений — мне и проверять ничего не надо!.. Вы боитесь, что вас обманывает метр. А вам не страшно, что обманывают эти листки? Вернее, их таинственный трусливый изготовитель?

— Вот это-то и надо выяснить!

— Патрон, мы отбиваем шаг на месте, пора заканчивать. Кх, став случайным или неслучайным, не знаю, обладателем «свс», так сроднился с бумажным наветом, что, по-видимому, не собирается с ним расставаться. Так пусть возьмет его в личное пользование и наслаждается им — мы же разойдемся по отсекам с архаичным убеждением, что наслаждение таится не в грязных расследованиях, а в научных исследованиях.

— Да, исследования нас сегодня заждались. Как и молчаливое, я бы даже добавил — терпеливое, большинство, мнение которого никак не удается выразить доктору Пф. Выслушаем его и будем принимать решение…

— Начну с фразы, на которой меня перебили… Поскольку теория люфта не опровергнута, ни один сотрудник лаборатории, покинув кабинет патрона и вернувшись в свой отсек, не избавится от назойливых вопросов, возникших в ходе дебатов. В том числе и вы, доктор Ск, и вы, Лц, и вы, Вг, хотя я и предвижу ваши протесты. В самом деле, господа, легко ли даже вам, яростным защитникам репутации метра, отмахнуться, скажем, от такого тихого, но обращенного к совести вопроса: а вдруг в этих паршивых листках, в этих гнусных наветах, в этих смрадных экскрементах есть хоть крупица правды? Не миража правды, а самой правды?.. Вряд ли метр замаран миллионными отчислениями в его пользу. А тысячными, а сотенными?.. Возможно, фирмы-попрошайки вообще не отваживались переводить ему деньги. Но у них оставались шансы сделать метра держателем своих акций или предоставить ему благоприятствующий режим в его частной предпринимательской деятельности — в обмен на внесение фирмы в приоритетный реестр или минимальное урезание энергетических лимитов… Согласитесь, что вне зависимости от масштабов сделок, если, разумеется, таковые вообще имели место, о нравственности говорить не приходится. Безнравственный же гражданин, как и боязливый, — не гражданин! Негражданин же не имеет морального права возглавлять величественный концерн, дающий звездную энергию всему Трафальеруму… Вот к такой цепочке суждений и такому глобальному выводу привел нас, молчаливое и терпеливое большинство, очень тихий, скромный вопрос… А поскольку ответить на него ни здесь, ни в своих отсеках никто из нас не может, мы полагаем, что содержание «свс» все-таки требует дознания…

— Но вы же старательно подчеркнули, что сделок могло и не быть!

— Однако не допускать самой мысли о их вероятности тоже было бы опрометчиво.

— Не слишком ли дорогой окажется плата за кабинетное, то есть практически немотивированное, допущение?

— О какой плате вы говорите, доктор Ск?

— Да как же вы, доктор Пф, эрудит и эстет, не понимаете, что дознание — прямое и тяжкое оскорбление метра?! Оно опорочит и весь концерн в целом, а вы его назвали величественным! Наконец, дознание запятнает всех без исключения служащих «ПИЗЭ», а нас без малого пять миллионов! Во что мы превратимся в глазах трафальеров — вы подумали, доктор?

— Подумаем вместе… Если окажется, что председатель совета директоров профессор Грж чист перед верой и трафальерами, то мы, вполне возможно, превратимся в их глазах… в триумфаторов! Да-да, ибо не побоялись фактом расследования подставить самих себя под сокрушительный удар, все проверили — и вот результат: грешников в «ПИЗЭ» нет!.. Если же выяснится, что грешник в концерне есть, то к триумфаторам нас, конечно, не причислят, но в глазах нации мы все же не падем, ибо опять-таки: не побоялись бросить на себя черную тень, провели расследование, и вот — грешник изобличен, предан трибуналу, а концерн чист перед верой и трафальерами, как звездная энергия, которой он питает планету!

— Ложный силлогизм, коллега Пф! Нация — это, помимо всего прочего, и носитель нравственности. И, как таковая, она никогда не простит пригвождения к позорному столбу достойного гражданина. В нашем же случае дело обстоит еще драматичнее — вы тянете к столбу известного нации гражданина! И в связи с чем?.. В связи с шулерским набором бездоказательных обвинений! В связи со злобным и, не исключено, корыстным науськиванием трусливо прячущегося подонка!.. Возможно, он сидит сейчас здесь, среди нас, и, не боясь возмездия — никто ведь и не заикается о его разоблачении, — воровато потирает липкие конечности, ибо задуманная им программа реализуется: эффект взрыва от «свс» налицо, дебаты не утихают полдня, большинство высказывается за расследование. Скоро, вероятно, прояснится, и с какой целью подброшен заряд, какому лицу или лицам — а они, без сомнения, служащие концерна, и нерядовые, судя по осведомленности, — взрыв принесет выгодные разрушения. Кому-то, видно, грезится пост председателя… Поэтому, доктор Пф, я убежден: «свс» навет на метра, травля со злым умыслом, а все, кто не противится расследованию, превращаются, вольно или невольно, в пособников травли. Не взыщите за резкость…

— Не взыщу, коллега… Вместо этого опять задам тихий вопрос: а если расследование покажет, что метр грешен?

— До «свс» у концерна был повод упрекнуть главу в чем-то серьезном?

— Нет, но, может быть, из-за плохой информированности?

— Источник нынешней информации вызывает у вас доверие? У меня — отвращение!

— Эмоции, доктор, эмоции… Впрочем, и я не отношусь к нему как к достоверному…

— Так в чем же дело?!

— В проверке, уважаемый доктор Ск, в скрупулезной проверке! Только она даст нам ощущение исполненного долга и в итоге успокоит нашу совесть.

— Слышать это от вас, благородного трафальера с тонкой душевной конституцией — а именно за такового я вас принимал, — вдвойне прискорбно. Что же получается?.. Сегодня вы, интеллектуал с твердыми убеждениями и моральными устоями, раскланиваетесь со мной, поскольку лично хорошо знаете меня как субъекта во всех отношениях нормального, — а завтра поспешно отворачиваетесь, поскольку в посланной «богом» бумажке прочитали, что по ночам я истязаю кошек путем вивисекции без анестезии?.. Велика ли в таком случае цена вашим убеждениям и устоям? И в чем они вообще заключаются, если вы меняете их через сутки, как носовые платки? Если вам достаточно безымянного навета, чтобы в старом коллеге по исследованиям, с которым вместе бились не над одной научной проблемой, вдруг увидеть патологического корыстолюбца, торговца звездной энергией?.. Скажите, наконец, доктор Пф, почему ваше собственное представление о метре было столь легко и стремительно вытеснено неизвестно чьим?

— Гм… Оно и не вытеснено… Однако с метром я давно не соприкасаюсь… А со временем, знаете ли, живые субстанции способны претерпевать разительные изменения… Так что тому самому неизвестному может быть известно неизвестное мне. Отсюда и желание убедиться, что метр не та субстанция…

— В отличие от многих метр не субстанция. Субстанция — это вы! И именно та, способная претерпевать разительные изменения. Мне горько, но я глубоко разочарован вами. Трудный день показал, что вы незаметно стали другим.

— Вот видите! Оказывается, я уже не тот, за кого вы меня принимали, и вас постигло разочарование… Но ведь это открытие вы сделали в процессе непосредственного контакта со мной, а с метром вы его тоже практически утратили. Как же вы беретесь утверждать, что профессор Грж — прежний?

— Я знаю метра. И знаю, что в нем может измениться, а что — никогда. И никакие «боги» не поколеблют во мне этого знания. И ничьи листочки не навяжут мне свои липкие истерические «сенсации» о гражданах, которых я знаю сам. Лично.

— У нас вполне достойное расхождение. Я считаю, что в корне может измениться всякий, вы это отрицаете. Поэтому вы считаете естественным уничтожить «свс», я — проверить… Но я должен заявить, что у меня, точнее, у молчаливого большинства возникла существенная оговорка. Проверка должна проходить негласно. Чтобы не наносить ущерба репутации метра, по крайней мере преждевременно. О проверке никто не должен знать, кроме узкого круга лиц, на которых будет возложена эта миссия. Мы же, присутствующие здесь, каждый в отдельности, торжественно дадим слово не разглашать тайну.

— У вас почтенный возраст, доктор Пф, но как вы наивны! Если целая лаборатория знает тайну, какая же это тайна! Может ли она при этом не стать всепланетным достоянием?!

— Коллега Вг, безусловно, прав, но неужели вы, доктор, не понимаете, что предложенная вами в качестве некой уступки негласность ничего не меняет по сути. А если и меняет, то в худшую сторону. Проверка ведь все равно происходит, а проверяющие, таясь, уподобляются спрятавшемуся доносчику, то есть совсем уж принимают правила его грязной игры… Но еще хуже другое. По отношению к любому коллеге, которого мы все хорошо знаем — будь то метр, или, простите, вы, патрон, или вы, доктор Пф, или иной сотрудник нашей лаборатории, — всякая проверка, и гласная, и негласная, будет прямым предательством.

— И прямым пособничеством клеветнику!

— Ни вы, Лц, ни доктор Ск еще не доказали, что в «свс» клевета.

— Доктор Пф, я же нарочито подчеркнул: проверка будет предательством по отношению к тому, кого все хорошо знают. Значит, добавление Лц абсолютно справедливо: раз коллега, по нашему убеждению, достоин уважения, а подброшенные листки порочат его, мы вправе заключить — в них клевета! Разбирать же клевету — это и значит помогать тайному корыстному мизантропу, действуя фактически в его интересах и по его указке; это и значит предавать собрата по труду и вере, действуя фактически против него, вопреки собственному знанию о нем, вопреки высокому пониманию нравственности.

— Перед этими аргументами вы тоже устоите, доктор Пф?

— Вы меня потчуете нравственностью, мне же нужна истина, а докопаться до нее нельзя, не начав копать.

— Начав копать, вы начнете закапывать истину, ибо она в том, что на известного нам гражданина неизвестными лицами совершено покушение.

— Именно покушение! Только так должно классифицироваться происшествие. Покушение из-за угла!

— Но, по счастью, данное покушение имеет уникальную особенность: оно уже совершено, но его еще можно предотвратить. И каждый сотрудник лаборатории сейчас вынужден будет сделать нравственный выбор: либо содействовать покушению, либо его предотвращению.

— Звонко, красиво, но не очень убедительно, коллега…

— Стало быть, вы по-прежнему требуете расследования — таков ваш выбор?

— Не требую — склоняюсь. И не я — большинство.

— Не постигаю: перечеркнуть свое знание и предпочесть чужой наговор! Вы, господа молчальники, поражены одним недугом — удручающей внутренней бесхребетностью!

— Нам не договориться, это совершенно очевидно. Но поскольку большинство, молчаливое и на редкость терпеливое — колкости в свой адрес нелегко стерпеть! — менее категорично, чем оппоненты, возможен такой компромисс: мы не настаиваем на проверке, а доктор Ск и К° — на уничтожении «свс»; патрон идет к ревнителю веры концерна и передает листки ему…

— Это не компромисс, а избавление от ответственности. Однако при откровенном, хотя и пассивном в этом варианте, содействии изготовителю навета. Вы прямо-таки молитесь «богу»!

— Тогда видоизменим вариант: ознакомив ревнителя с «свс», патрон подробно излагает наши точки зрения.

— Видя бесплодность дебатов, я уже давно подумываю о таком визите. Только зачем же мне представлять точки зрения сторон? Каждая сделает это лучше. Так что приглашаю присоединиться ко мне доктора Ск и доктора Пф.

— Не сочтите за навязчивость, но я единственный, кто обязан идти к ревнителю, и я пошел бы к нему в любом случае — как получивший «свс» и как член контролеума профсоюза энергетиков.

— Вы слишком пристрастны, Кх, и нарушите сбалансированность посольства.

— Ничего, пусть идет: ревнителя могут заинтересовать подробности получения «свс», а не очень понятную пристрастность Кх я снивелирую… Пока мы будем обсуждать с ревнителем веры главные обвинения в адрес профессора Грж, вы можете определить свое мнение по второстепенным, все равно теперь вряд ли кто-нибудь сумеет работать продуктивно. Пошли, господа…

5

…— Второстепенные обвинения — это насчет модистки?

— И сестры, которую метр будто бы потихоньку травит ядом собственного приготовления.

— Дословно, я запомнил, в «свс» написано: «На протяжении многих лет подмешивает в пищу сестры нефиксируемые дозы яда, изобретенного специально для ее умерщвления».

— Чтобы завладеть ее долей огромного наследства, доставшегося от отца.

— Да, «бог» выдвигает эти мотивы. Неясно только, зачем метру губить сестру… Однажды он сам, когда еще руководил нашей лабораторией, рассказал об отцовской прихоти, заложенной в завещание. Дети могли вступить во владение наследством, действительно громадным, лишь при условии его неделимости, то есть родитель вынуждал их продолжать крупное дело, связанное с электронной промышленностью. В этом случае они получали право распоряжаться прибылью, тоже безумной, по своему усмотрению, в противном — при попытке разделить наследство или продать дело целиком — предприятия отходили государству…

— Ага, значит, брат хочет оттягать у сестры ее половину прибылей — так, коллега Лц?

— Совсем не так, молчаливый коллега Бз… В молодости физик Грж не вылезал из лабораторий и едва ли вообще помнил, что он владелец вереницы заводов. А вот сестрица ударилась в другую крайность — распутство. И тоже безоглядно. Поэтому в личной жизни оба приплыли — хотя и с противоположных берегов — к одному и тому же необитаемому острову: остались без семей. Правда, метр, похоже, и поныне не страдает комплексом одиночества — весь в науке и делах. Сестра же, очнувшись от оргий и ужаснувшись своим бытием, принялась истерически каяться: отреклась от мирских услад, превратилась в затворницу, полностью отдалась религии. Ее фанатизм заметили, и одно время она служила советником городского ревнителя веры по проблемам культа. Однако чрезмерное усердие вызвало недовольство в тамошнем синклите, и ей пришлось просить отставки. Фиаско привело к тому, что весь нерастраченный пыл она обратила на брата, поселившись вместе с ним в роскошном загородном дворце: самолично правила хозяйством, нещадно гоняя толпу слуг, предупреждала всякое желание брата и, наконец, замаливая былые грехи, когда она проматывала все доходы, вручила ему — обратите внимание! — доверенность на получение своей доли прибылей.

— Иначе говоря — метру незачем травить сестру!

— В том-то и соль, коллега Гм, вы очень догадливы. Как приятно, что разговорились молчальники.

— Однако не исключено, что сестра надоела метру мелочной бытовой опекой и он захотел избавиться от нее…

— При желании им нетрудно расстаться: сестра могла бы уехать на свою океанскую виллу. Но даже если предположить, что у метра возникла маниакальная идея погубить сестру, то зачем так долго ползти к цели, много лет боясь ошибиться с дозировкой яда? Достаточно обратиться к тайному клану наемных преступников, оплатить услуги по прейскуранту — и нате вам дорожную катастрофу, или немотивированное убийство во время прогулки на яхте по собственному озеру, или тривиальное, но зато правдоподобное — без следов насилия — самоубийство с помощью пригоршни таблеток снотворного…

— И что значит — нефиксируемые дозы яда? Если их нельзя выявить, то кто и как определил, что яд вообще подмешивался в пищу?!

— Того нам ведать не дано, коллега Бз. О том «бог» ведает!

— А вам не кажется, господа, что этот «бог» — женщина? Задаю этот вопрос с известным знанием предмета — как женщина.

— О-о, коль скоро заговорили молчальницы, дебатам придется сойти с порочного круга и устремиться круто вверх! Прошу вас, госпожа Эо, продолжайте вашу мысль.

— В «свс» слишком много легковесных посылок и, естественно, поверхностных выводов, эмоции откровенно превалируют над логикой, из чего я делаю однозначное заключение о половой принадлежности «бога». «Свс» написаны женщиной!

— Ну, пусть так, что из того?

— Стыдитесь, Гм, своего недоумения!.. Ну-ка, назовите имя женщины, которая занимает важный пост в руководстве концерна… Или хотя бы в аппарате совета директоров…

— Там женщины не работают!

— Благодарю за оперативную справку, мой юный коллега Вг. Теперь вы понимаете, Гм, что стоит за моей скромной гипотезой? Если автор «свс» женщина, достоверной информации в листках быть не может! Даже теоретически. Ведь ни одна женщина не имеет доступа к секретной документации концерна. Из этого с неизбежностью вытекает: «свс» сочинила особа, имеющая самые общие представления о деловых функциях и личной жизни профессора Грж, но в то же время крайне озлобленная на него.

— Браво, коллега Эо! Как жаль, что ваши блестящие логические построения не достигают ушных раковин ревнителя веры… Но кто может быть этой озлобленной особой? Незадачливая соперница модистки из национального центра красоты?

— Теоретически — да. Иначе она не стала бы честить ее гризеткой и с такой ненавистью приписывать ей виртуозное извращенчество в качестве истинного призвания.

— Я знаю метра дольше всех вас, причем, как и мои коллеги Ск и Пф, работал под его непосредственным началом. Так вот тогда у нас было твердое убеждение: чувственные наслаждения не для доктора Грж, это в нем мертвая зона. Не берусь утверждать категорически, что в мертвой зоне невозможно появление живых оазисов, но ведь у метра с той поры не наблюдалось признаков омоложения. Словом, я не верю ни в побежденную модисткой соперницу, ни в саму модистку. Просто какой-то негодяй — или негодяйка — преследует метра ради своих, наверняка корыстных, интересов.

— А давайте, коллега Лц, все-таки допустим существование обеих особ — и модистки и соперницы… В чем тогда криминал отношений метра с последней?

— Решительно ни в чем! В «свс» нет и намека на какой-либо урон — моральный или материальный — частному лицу. Если же метр обратил свой благосклонный взор на какую-то женщину, то тем самым он не посягнул ни на один из устоев веры. Ведь он не обременен семейными узами…

— Вы отковали прочное звено для цепи рассуждений! Попробуем отковать следующее… По моей версии, прибегнув к «свс», побитая соперница уличает метра, во-первых, в связи с гризеткой…

— И снова нет криминала — метр свободен! И волен предаваться утехам — помогай ему даритель жизни! — с кем угодно, в том числе с особами вольных нравов.

— …во-вторых, в баснословных преподношениях, главные из которых — горная хижина и прогулочный космолет.

— Ах, почему я не женщина!

— Разделяю ваш стон, коллега Вг, подарки на зависть. Допустим, они имели место. Но ведь метр богат, и очень. Можно завидовать ему, но нельзя указывать, как распоряжаться состоянием. Почему бы не дарить космолеты, если все твои проблемы решены…

— А потому, утверждает неудачница, что на презенты потрачены те самые миллионы, которые преступным образом получены от заинтересованных фирм.

— Только что я напомнил факт, ни для кого на Трафальеруме не являющийся тайной: метр осилит и флотилию космолетов. Право, смешно и горько было слышать допущенные доктором Пф подозрения об отчислениях фирм-попрошаек в пользу Грж.

— И все же ударный аргумент не в том, что сытого не соблазнишь ни жирным, ни сладким куском, и не в том даже, что метр никогда не опустится до уголовной сделки. Он в другом… Как мы уже установили, автор «свс» не имеет доступа к секретной документации концерна и, значит, лишен достоверных источников информации. Следовательно, обвинения неудачливой соперницы модистки опираются не на доподлинное знание о перераспределении звездной энергии, произведенном по указанию председателя совета директоров, а на злонамеренные домыслы, то есть не опираются ни на что.

— Еще и еще — браво, госпожа Эо! Уж простите мне мой темперамент… Но отчего вы сразу не предъявили всем свой сногсшибательный логический расклад? Отчего не вы выступили лидером молчаливого большинства?

— Поначалу, как и мои коллеги, я доверилась уму и опыту доктора Пф, его сомнения и доводы казались мне резонными, себя же я не утрудила погружением в хитросплетения отталкивающей интриги, подсунутой в «свс».

— Вот как важно каждому иметь свое мнение и вовремя его высказать. Если бы вы, коллеги, не составили безропотного большинства и не уподобились, простите, стаду, безучастному к чужой судьбе и слепо бредущему за вожаком, сбившимся с верного пути, мы бы давно разделались с «свс», по справедливости смешав их с родственной фикалийной средой…

— И не ждали бы сейчас приговора метру и своим поступкам!

— Ну, это слишком рано и крепко сказано — приговор… К тому же доктор Ск умеет убеждать, а наш реве, ревнитель веры концерна, разумен и способен расслышать аргументы. Так что результат аудиенции необязательно заставит нас, бывшее молчаливое большинство — коллеги, я правильно прибавляю слово «бывшее»? — рвать на себе волосы за интеллектуальную пассивность.

— И гражданскую безответственность.

— Спокойнее, мой горячий Вг. Надеюсь, еще можно будет все поправить, даже если реве примет плачевное для нас решение. Он же еще не знает, что дополнительный анализ примирил нас всех. Зайдем к нему, представим этот анализ…

6

— О-о, послы уже вернулись!

— Так быстро?!

— Разрешающие потенции быстроты чреваты бескомпромиссностью: либо — либо.

— Но, увы, либо очень хорошо, либо очень плохо!

— Для одних так, для других — этак. Иначе не бывает.

— Кажется, и наша ситуация не исключение. Доктор Ск, вы где-то посеяли свое лицо. У реве? Во всяком случае, на месте его нет.

— Зато на господине Кх явственно проклюнулись сразу два лица!

— На что вы намекаете, Лц? Я не допущу…

— Нет уж, это я не допущу повторения петушиной потасовки. Тем более что теперь словесное фехтование утратило даже подобие смысла.

— Патрон, не хотите ли вы сказать, что не один доктор Ск потерял лицо, а вся лаборатория?

— Я хочу сказать… что-то в этом роде. Хотя почему же вся? Доктор Пф и коллега Кх удовлетворены итогом аудиенции, стало быть, это чувство испытает и молчаливое большинство. Что в свою очередь означает: по поводу потери лица страдать предстоит меньшинству.

— Но никакого оппозиционного большинства, противостоящего защитникам чести метра, уже нет! В результате продолженных по вашему наставлению дебатов и углубленного совместного — подчеркиваю, совместного! — анализа мы открыли звезду на кончике пера. Среди нас, патрон, и впрямь есть толковые теоретики, и первой я назову коллегу Эо. Покинув ряды молчальников…

— Стадо, по вашему определению, Лц!

— Не мстите, Эо!.. Так вот, покинув ряды молчальников, а затем поведя их и нас неожиданным курсом, она совершила маленькое чудо: заплутавшие в казуистических дебрях выбрались к свету истины!

— Я настаиваю: выбрались общими усилиями, помогая друг другу!

— Эо права, мы провели кабинетное расследование сообща. Провели, не запятнав чести профессора Грж некорректными действиями. И готовы представить доказательства его невиновности — во-первых; клеветнического характера «свс» — во-вторых; заранее обдуманного преступления со стороны автора навета — в-третьих. Доказательства предпочли бы изложить немедленно — вам, нашим послам, и ревнителю веры концерна.

— Поздно! Ревнитель был очень внимателен, но и решителен. Прочитал «свс», выслушал каждого, включая доктора Ск с его самой долгой и страстной речью, и тут же связался с Державным синклитом. Его попросили срочно прибыть, но принципиальное решение после короткого совещания объявили: обвинения в адрес председателя совета директоров должны быть проверены — и безотлагательно; для разбирательства бытовых обвинений, связанных с сестрой, модисткой, наследством, дарами, сформировать октаву из служащих концерна, включив в нее получателя «свс» господина Кх, который весьма кстати оказался членом контролеума профсоюза энергетиков; для расследования служебных обвинений — в силу государственной значимости возможных преступных деяний — самим Державным синклитом будет образовано тринадцать терцетов — по религиозной традиции древних эпох Трафальерума.

— Но зачем же октавы и терцеты, если мы уже доказали, что «свс» не содержат ничего, кроме наветов?!

— Если вы что-то и доказали, то лишь теоретически, теория же, как известно, проверяется практикой.

— Повторяю: для расследований нет оснований, ущерб же они нанесут непоправимый, и не только метру и всему «ПИЗЭ». Это будет сокрушительный удар по нравственному равновесию нации! Неужели доктор Пф этого не понимает до сих пор?

— О-о, Эо уже предводительствует в стане бывших противников!.. Но если кто-то чего-то не понимает, то это вы, господа. Вам почему-то не удается абстрагироваться от того, что мы участники инцидента, и вы не в состоянии приподняться над ситуацией, как это сразу же с высоким профессионализмом сделали ревнители веры — сначала наш, потом в Державном синклите.

— А вы что молчите, доктор Ск?

— Превратился в молчаливое меньшинство… Просто я видел и слышал то, что не довелось вам, коллеги. Я признателен всем за поддержку и найденные доказательства низменности «свс», но… реакция ревнителей веры не в нашу пользу. И изменить их нельзя, поверьте. Религия смотрит на предмет наших волнений под одним углом — очищения от скверны.

— Но ведь и мы смотрим так же! Очиститься надо от «свс» и «богов»!

— Наша религия допускает, что живое существо способно на все.

— Даже если это существо хорошо известно служителям культа?

— Даже… Раньше надо было соображать и получше. Сразу-то не все уразумели общность беды и ее размеры. Будь мы едины и небезразличны к ближнему — задушили бы головастика в колыбели, не дав вымахать в дракона… под опекой объективиста Пф и карьериста Кх… а теперь вот и под высочайшей опекой.

— Вы пожалеете о своем выпаде против Державного синклита, доктор Ск! И против меня — тоже.

— Признайтесь, Кх, «свс» — ваш выкидыш?.. Только не изображайте негодования — по своему отношению к соплеменникам и прочим душевным кондициям вы годитесь «богу» в близнецы… Кстати, в какой форме вы предпочтете состряпать донос на меня? В устной, печатной? Или в виде «свс»?! «Сообщаю важные сведения о сотруднике концерна «ПИЗЭ» докторе…» Но на тринадцать терцетов моя крамола не потянет, хорошо, если октавы удостоят, а то ведь и квинтетом унизят, с них станется…

— А вдруг уже завтра вы устыдитесь своего погребального юмора?

— В связи с чем, Эо?

— Реве приглашен в Державный синклит. Зачем? Чтобы узнать подробности. И вот вообразите: узнав нюансы и присовокупив их к собственному представлению о метре — он же давно и прекрасно им известен! — синклит отменяет изначальный вердикт.

— Никаких радужных для нас нюансов реве не сообщит. Он с гораздо большим энтузиазмом вслушивался в злорадные шизофренические подозрения Кх и философические сомнения Пф, чем в мои опровержения. Ну а неписаного, хотя и древнего, постулата нашей религии — подозревать — мы уже касались… Нет, оптимистичная Эо, благим надеждам не сбыться: тут частные подозрения конкретного индивидуума сладострастно слились с общей концепцией подозрения. Всякий способен на все! Этого откровения не сыщешь в религиозном учении, но в повседневности служители культа руководствуются им. Как это ни печально, но у ревнителей веры нет веры своим подданным.

7

Длинношерстные шкуры горных козлов, устилающие полы переходных галерей и культовых кабинетов, отнимают у шагов звуки, и попавшему сюда ослушнику — а таковым здесь осознает себя всякий уже с порога, где электронная стража обшаривает закоулки мозга в поисках террористических намерений, — начинает казаться, что он теряет плоть и вот-вот воспарит над бренностью всего сущего, приближаясь к воспетому верой состоянию непорочного духа.

Акустика культовых устроена так ловко, что голос хозяина, сидящего в глубине кабинета, звучит усиленно и стереофонически, обрушиваясь на ослушника с боков, сверху и снизу, голос же последнего, как тот ни надсаживает связки, прорывается будто сквозь подушку и едва слышен. Полчаса беседы в таких условиях, как правило, ввергают приглашенного в прострацию, парализуют волю, он испытывает истерическую потребность со всем соглашаться, во всем признаваться и каяться, даже если признаваться не в чем, а покаяний не требуют.

По лестницам и галереям здесь не снуют развязные горластые чиновники, как в любом государственном заведении. В пустынных пространствах при кромешной тишине лишь изредка прошмыгнет бестелесный приспешник веры с папкой тайных предписаний да перепуганный насмерть ослушник скатится вниз, в неосязаемые объятия электронной стражи, которая снова сверит его обличье с хранящимся в памяти, снова просветит ему извилины и внутренности — не замыслил ли переворота, не заглотнул ли чего секретного — и мигнет зеленым зраком: кыш отсюда…

Переведет дух отпущенный на волю, уймет дрожь в членах, кинется в казенный воздухоплав — и ходу! Прочь от 7-го холма, прочь от черно-желтой Иглы, прочь от анфилады дворцов Державного синклита! Цел покуда…

А к религиозным дворцам, разделенным, как и административные, высокими арками, в одиночку и стаями продолжают слетаться большие и мелкие воздухоплавы, выпрастывая из темных чревов очередные порции ослушников, которые, блюдя себя перед прохожими, важно шествуют к глухим дверям, чтобы сразу же за ними сникнуть, скукожиться, сократиться в габаритах и, выдержав в страхе электронное испытание на благонадежность, елейно пропорхать в культовую, каждому в свою, к вызвавшему приспешнику.

У одного из таких дворцов, отведенных Державным синклитом меньшему собрату — синклиту ревнителей веры главного города планеты Е^2, воздухоплавам негде было бы притулиться в этот час, не будь напротив многоярусной стоянки. Респектабельный ручеек приглашенных беспрерывно вливался в двери, пока не иссяк снаружи и не образовал некое черно-белое озерцо внутри, сразу же за суровой стражей, в холле у пневмолифта. Здесь их уже дожидался непроницаемый приспешник, который после молчаливой, но тщательной сверки со списком жестом предложил всем войти в поданные просторные кабины.

Через вдох-выдох они очутились на 67-м этаже, вышли, ведомые приспешником, и невесомо прошелестели по шкурам в ритуальный зал, обставленный с традиционным для культовых дворцов вызывающим аскетизмом: ряды индивидуальных сидбищ, изготавливаемых простой распилкой толстых деревьев на чурбаки, массивный стол, составленный из точно таких же, но больших по размеру чурбаков, вдоль стен сплошняком скульптуры прославившихся ревнителей веры прошлого и настоящего, вырезанные из цельных стволов черного дерева.

В отличие от культовых кабинетов, в ритуальном зале редко включалась угнетающая акустика, и, зная это, все обычно чувствовали себя посвободнее. Но лишь когда ведали, зачем позваны. Ныне же среди рассевшихся по чурбакам сведущих как раз не было. Оттого нервничали, ерзали, озирались, утешаясь, правда, при том трезвой мыслишкой: если бы персонально меня в чем ущучили или заподозрили, то не сюда бы привели, а в культовом распотрошили.

Повертевшись туда-сюда, очень многие с радостным удивлением узнавали друг друга: все они работали в химических компаниях, выпускающих основной строительный материал планеты — пластические массы различного назначения или поставляющих сырье для их производства. И хотя большинство компаний люто конкурировало между собой, видеть сейчас такое количество специалистов одной отрасли было утешительно: религия постоянно проявляла деловой интерес к промышленности, вероятно, теперь подошел черед химии.

Между тем в зале бесшумно возникли два приспешника, которые споро принялись раздавать небольшие листки с каким-то текстом. Зацепившись за первую строку, ни один из приглашенных уже не мог оторваться от текста до самого конца. Жадное чтение сопровождалось лишь вздохами, покряхтываньем и невнятными междометиями. После чего чинный ритуальный зал, не слышавший от прихожан ничего, кроме шепота, вдруг уподобился клокочущему котлу, в котором впору варить ослушников: загомонили все разом, апеллируя к соседям, изумляясь, негодуя, споря, сомневаясь, опровергая…

В этом содоме не заметили, как разверзлась торцевая стена, та, где стоял чурбанный стол, впуская сановных служителей культа. Первым сел ревнитель веры города, за ним два члена синклита, занимающие должности правой руки ревнителя, потом четверка рядовых служителей — приспешников веры.

Ревнитель цепко вглядывался в галдящих, стараясь по обрывкам фраз, мимике, жестикуляции проникнуть в настроение этой шевелящейся черно-белой массы. Изредка он справлялся у свиты о наиболее шумных — где и кем служат, что из себя представляют…

Наконец кто-то заметил духовных наставников, конфузливо охнул, таращась на них и обрывая соседей, и зал, точно угасающая волна прибоя, постепенно затих.

Ревнитель, продолжая постижение окаменевшей аудитории, еще с минуту всматривался в нее — и неожиданно улыбнулся. В ответ дрогнули, смягчились напряженные лица…

— Видимо, вы уже догадались, господа, зачем мы пригласили вас, специалистов-химиков, хорошо владеющих таинством производства пластических масс, — заговорил ревнитель, не переставая улыбаться, и с подкупающей демократичностью поинтересовался: — Или пока что смутно?

— Смутно! — цепенея от собственной храбрости, подхватил ведущий технолог компании «Стойкие сплавы» господин Жн.

— Ну, тогда сейчас вместе разберемся. Поможет нам моя правая рука реве Шш. Прошу вас, реве…

Угрюмый, грузный, с одутловатым лицом, этот служитель культа крепко проигрывал рядом с сухощавым подтянутым ревнителем, хотя и возвышался над ним чуть ли не на голову. Голос у него оказался низкий, но какой-то разъехавшийся, хлюпающий…

— Из только что прочитанных текстов вы узнали о промышленной мафии, орудующей в вашей сфере, точнее — на заводах фирмы «Братья Бл и К°», поставляющей государству особо прочные пластмассы для строительства космолетов и защитного оружия. Сами понимаете, что в такой приоритетной фирме терпеть нелегальных дельцов нельзя. Втершись в доверие к владельцам фирмы, главарь мафии захватил пост вице-президента, курирующего отдел глобальных исследований, и на этой основе развернул с течением времени нечто непостижимое — производство в производстве!

При этих словах реве Шш так резко отшатнулся назад, будто нос к носу столкнулся с чудовищем-главарем, носящим в насмешку над миром такое светлое имя — Сц, что значит «ласковый». Выдержав эффектную актерскую паузу, он медленно вернул туловище в исходное положение и захлюпал дальше:

— Уже не первый год Сц бесконтрольно распоряжается сырьем, получаемым от фирм-поставщиков, что и навело его на мысль об организации собственного дела внутри фирмы. Набрав многочисленную банду из различных подразделений фирмы и связав их круговой порукой, Сц поручил технологам и инженерам, вступившим в сговор, разработать… — реве Шш низко наклонился к столу, читая что-то в лежащем перед ним блокноте, — …разработать так называемую ущербную технологию. По ней на производство космических пластмасс шло значительно меньше отправных ингредиентов, чем требует найденный оптимум. Из высвобожденного таким преступным образом сырья мафия наловчилась отливать… — снова последовала трагическая пауза, — …двухэтажные коттеджи!

— Вдумайтесь, какое кощунство! — жестко вбил в аудиторию ревнитель веры. — Стратегический материал — на кухни и будуары! А ослабленные пластмассы — на оружие и космолеты! Сознательно. Расчетливо. Прибыли мафии выражаются цифрами с шестью нулями. — Демократической улыбки не было и в помине — перед залом сидел аскет, фанатик веры, чья святость оскорблена уже самим наличием преступлений, низменных страстей и этих презренных денег.

Правая рука сторожко следила за своим владыкой и, натренированно почувствовав, что многозначительная упругая вставка закончена, вернулась к прерванному:

— Коттеджи отливаются штатным персоналом по оригинальным проектам на нескольких заводах фирмы под видом индивидуальных заказов влиятельных трафальеров, от которых якобы зависит процветание компании. Между тем, как известно, процветает она благодаря государственным заказам… — Шш протяжно, с всхлипывающими переливами вздохнул и пошел на промежуточный финиш: — В розданных вам памятках зафиксированы основные контуры этой вереницы преступлений: создание вице-президентом компании «Братья Бл и К°» господином Сц промышленной мафии, внедрение ущербной технологии, наносящей коварный удар по нашему защитному вооружению, организация крупного нелегального бизнеса с целью извлечения незаконных прибылей, подстрекательство персонала к участию в нем, использование сырья, энергии, оборудования, цехов, транспорта, принадлежащих компании… — Шш руладно завсхлипывал, давая себе передышку после длинного перечня злодеяний Сц. — Но это еще не все, что творит вице-президент за спиной досточтимых братьев Бл. Пользуясь неограниченной властью над отделом глобальных исследований и располагая подробнейшей документацией, Сц регулярно продает конкурентам технологические коррекции, новшества и даже открытия, которые делают экспериментаторы фирмы. Попутно он сообщает конкурентам о наиболее перспективных направлениях работы, снабжает их промежуточными данными, предупреждает ошибочные изыскания, провалившиеся в своей фирме, чем, конечно, сберегает им колоссальные средства, научные ресурсы и время, время, время, которое для всех дельцов — деньги, деньги, деньги…

Как тут было правой руке не зайтись в горестных всхлипывающих вздохах… Правда, ревнитель веры главного города Трафальерума и бровью на это не повел. Однако всхлипывающая пауза, создавалось такое впечатление, была предусмотрена заблаговременно сочиненным сценарием: несмотря на болезненные, пугающие переливы в груди, Шш настороженно косился на ревнителя, и тот не задержался со своим ходом:

— Каков калибр преступлений Сц?! Рядовых нет. Приведенный реве Шш список имеет достойное продолжение: кража самого сокровенного для любой фирмы — технологических секретов. И стабильный промышленный шпионаж. Любопытно, господа, почем нынче этот товарец? Не покупал ли его кто из вас?..

Зал шевельнулся, шушукнулся было, гадая, взаправду спрошено или шутейно, но тотчас замер, повинуясь сдержанному жесту.

— Не удивлюсь, если обнаружится, что к противоположному боку планеты прилепилась мощная фирма, зарегистрированная на подставных лиц: товар, которым торгует Сц, оплачивается не по прейскуранту… А вот как именно — предстоит установить вам.

Сидящие в непосредственной близости к столу инстинктивно напряглись и сжались: трепанирующий взгляд ревнителя веры проникал в мозг, казалось, с большей эффективностью, чем электронная стража.

— Среди вас нет приглашенных по ошибке или по недоразумению. Вы нами изучены и — хочу доставить вам приятные мгновения — пользуетесь нашим доверием — и как специалисты и как подданные веры. Отныне вы наши эксперты. Чрезвычайная миссия — ваше задание, чрезвычайные полномочия — ваше оружие. Каждый из вас входит в определенный терцет, каковых образовано тринадцать. Что составляет венок терцетов. Кто в каком терцете и какая область изучения поручается конкретному терцету — это объяснят приспешники после нашего принципиального собеседования.

И вдруг словно бледно-фиолетовый луч дарителя жизни, звезды 2,3·10^4 кВт.ч, прорвал мрачную толщу туч — ревнитель веры опять улыбнулся, и опять широко, открыто, демократично. И опять всем полегчало, нутряные подпруги ослабли, задышалось вольготней.

— Итак, в чем же ваша миссия?.. Вы должны проникнуть в самую сердцевину каждого преступления, проползти по всем их ответвлениям и извивам, выявить не только участников, но и соучастников, по крупицам собрать доказательства их виновности, не пренебрегая ради этого ни одной встречей ни с одним живым существом, способным что-либо знать, — от президента фирмы до сторожевой гиены. Вам придется вывернуть наизнанку не только «Братьев Бл», но все конкурирующие и смежные фирмы — для установления преступных связей. — И снова трепанирующий взгляд прошелся по головам. — Что-нибудь не ясно? — внезапно обратился ревнитель к крайней голове во втором ряду. — Представьтесь.

— Меня зовут Нб, я технолог фирмы «7», и моя работа состоит в контроле за точностью течения технологического процесса, то есть я понимаю, почему приглашен в качестве эксперта. Но мне бы не хотелось проверять работу своего отдела…

— Поясняю для всех: ни один эксперт не будет направлен в свою же фирму. Но каждый обязан сообщить все, что знает о сделках ее сотрудников с Сц… Вы тоже хотите что-то уточнить?

— Да. Учитывая, что «Братья» сотрудничают или соперничают, наверное, с пятью десятками компаний, не меньше, объем нашей деятельности представляется очень большим. Какое время нам отводится?.. Да, забыл: я заведую транспортом в фирме «О+С», мое имя Тм, и я не раз по краткосрочным контрактам отправлял грузовые воздухоплавы в распоряжение «Братьев», в частности, для перевозки коттеджей.

— Потому-то вы и привлечены нами, господин Тм!.. Расследование же всем придется уложить в месяц. Не пугайтесь: по делу Сц скоро будут сформированы еще два венка терцетов.

В середине зала быстро поднялся высокий нескладный трафальер. Его худое, почти изможденное лицо было хорошо всем знакомо по научной телепрограмме «Загадки». Заговорил доктор Плт отрывисто и нервно:

— О чем толковал с нами реве Шш? О материи, которой мы занимаемся. Толковал на научном языке. Вернее, на псевдонаучном…

Зал еле приметно охнул — перепуганно и восторженно одновременно. Тридцать восемь пар глаз, в которых отразилась та же гамма чувств, впились в ревнителей веры. Но никакой реакции на дерзость не прочитали, будто ее и не было. А доктор Плт ничего не замечал и потому не останавливался.

— …Что это за ущербная технология? Таковой в производстве космических пластмасс, которому я отдал всю жизнь, быть не может! Наши фирмы — «Братья Бл» и «Два-Н-два», где я служу, — производят разные виды этого материала, но только по оптимуму. Отступить от него, то есть сократить количество исходных ингредиентов, значит подсунуть военным концернам заведомую некондицию, из которой те смогут построить разве что… космолеты-факелы! Ибо такие аппараты будут воспламеняться от трения уже на первой космической скорости. Однако ничего подобного не зафиксировано… Поскольку собранных здесь специалистов ревнители веры справедливо назвали экспертами, я в качестве такового официально заявляю: вице-президент Сц не мог отдать приказ о разработке ущербной технологии, следовательно, и взрастить на этой почве мафию. Все это чей-то глупый розыгрыш. Или бредни умалишенного.

Нескладная фигура доктора Плт качнулась в намерении сесть, но сухой короткий окрик вновь ее выпрямил:

— Кто вы такой?

Зал видел, что ревнитель веры, конечно же, узнал ведущего «Загадок», но, не давая ему сесть, сажает на место — за новую, уже неслыханную дерзость, которая не только отрицает половину преступлений Сц, но и косвенно ставит под сомнение правомерность крупномасштабного расследования и формирования такого числа терцетов, а стало быть, и компетентность синклита. И хотя произнесено это не было, а доктор Плт и не собирался разводить крамолу, в зале возникло острое ощущение неотвратимости какого-то разрушительного катаклизма… Но вместо него в оглушительной тишине зазвучала та же отрывистая и нервная речь Плт, который решительно ничего не замечал.

— Заведующий отделом исследований доктор Плт, — сказал он, абсолютно веря, что его и впрямь не знают. — А фирму я уже называл… И коль скоро сесть мне не дали, считаю своим долгом добавить: — Никаких технологических секретов от Сц «Два-Н-два» никогда не получала — после покупки они поступали бы для внедрения прежде всего ко мне, но такого я что-то не припомню. Поэтому думаю, что промышленный шпионаж, как и ущербная технология, — порождение расстроенного сознания.

Теперь простодушный Плт, в согласии со своим мировосприятием, без колебаний отбросил и вторую половину обвинений. И его желание сесть опять не осуществилось.

— Вы незнакомы с так называемой ущербной технологией. — Ревнитель веры говорил жестко, с видимым трудом сдерживая раздражение, вызванное этой навязанной ему полемикой. Но неожиданно обнаружившего себя опасного противника необходимо было разбить — тут же, немедленно, на глазах у растерянной аудитории. — А разве у мыслящего существа есть право безапелляционно судить о неведомом и тем более отрицать его? Я бы еще как-то понял вас, если бы вы потребовали: дайте мне ознакомиться с новшеством, и я докажу, что новшества нет, а есть бред сумасшедшего. Но априори ученый не может ничего утверждать. Или это не ученый.

Ревнитель веры подался навстречу Плт, и нескладная фигура-жердь слегка качнулась назад-вперед, словно под давлением тяжелого взгляда. Ученый-бунтовщик нервно кивнул, признавая атаку правильной.

— Отношу ущербную технологию к бредням на основании безупречного знания предмета. Но теоретически вы правы: сначала воочию убедись — потом утверждай. — И Плт развил атаку на себя: — Ведь, в конце концов, возможно и открытие, благодаря которому на изготовление продукции пойдет значительно меньше сырья. Правда, тогда определение «ущербная» будет противоречить гениальности открытия. Говорю о гениальности потому, что без нее принципиально улучшить технологию производства космопластика на сегодня нельзя.

— Ваше заявление опять звучит очень уверенно. — После своей удачи ревнитель придал фразе ироничекий оттенок. — Почему?

— Чтобы усовершенствовать на порядок такую сложную технологию, нужно предварительно сделать открытия в ряде областей химии и физики, чего пока, увы, нет. Так что уповать можно лишь на чей-то гений — никак не на обычное развитие инженерной мысли. Готов это доказать формулами и расчетами, но они займут всю стену за вашей спиной.

— Братья Бл могли заполучить и гения, иногда предпринимателям везет. — Ревнитель не упускал инициативы. — Однако обойдемся без гениев и упростим ситуацию: а если технология все-таки ущербная, но хищение ингредиентов не столь ощутимо для конечного продукта, чтобы проявиться сразу и превратить космолеты, как вы утверждаете, в летающие факелы? Если ущербность проявится много позже?

— Но, по заверению реве Шш, мафия бесчинствует не первый год! Дефекты оборонного вооружения уже обнаружили бы себя…

Несколько потесненный энергичным ответом с захваченных рубежей, ревнитель прибег к спасительному аргументу:

— Вам бы не хотелось удостовериться в том, что ущербность не проявится никогда, поскольку ее нет, или в том, что она непременно проявится, только еще позже, поскольку она есть, но заложена в технологию сведущими и осторожными компаньонами Сц?

Всегда стремящийся к объективности, Плт доверчиво шагнул в ловушку:

— О, еще как хотелось бы! Чужая технология, как и душа, потемки, — пошутил он на свою голову.

— Вот-вот, благодарю за чистосердечное признание! — захлопнул ловушку ревнитель. — Значит, технология может быть и гениальной, но использованной во зло, и ущербной, а какая же она именно — надо проверять. Значит, собрали мы экспертов не напрасно, как кто-то уже мог допустить после ваших необдуманных заявлений, доктор Плт.

— Нет-нет, я соглашаюсь с вами только теоретически, — замахал рукой Плт. — На деле же ни гениальной, ни плутовской технологии у «Братьев Бл» не существует — я уверен!

Сидящий в ритуальном зале венок терцетов страстно переживал невиданную схватку, изо всех сил стараясь не выдавать себя, и большинство было на стороне возмутителя спокойствия. Будучи специалистами, они понимали, что Плт безоговорочно прав в своих заявлениях, которые ревнитель аттестовал как необдуманные. Но они также видели, что формально поединок выигрывает глава синклита: мало ли что изменение технологии ни вверх ни вниз на данном этапе невозможно! Это по теории невозможно, а на практике? Вот и выходит, что проверка обоснована. В казуистике побеждает тот, кто в ней больше поднаторел…

Заставив противника капитулировать (пусть и формально) в первом раунде не без труда, во втором ревнитель послал его в нокаут быстро и изящно — хорошо поставленным ударом. Логикой.

Если теория вероятности, рассуждал ревнитель веры, оставляет шанс и для гениального открытия, служащего наживе, и для ловко замаскированного нарушения технологии с той же целью, стало быть, она оставляет шанс и для создания промышленной мафии.

Так провалилось, пусть опять-таки формально, еще одно отрицание доктора Плт.

Третий раунд слуга религии выиграл тем же коронным ударом и уже совсем просто: если вице-президент Сц, спросил он, не продавал фирме «Два-Н-два» технологических секретов, вытекает ли из этого с неизбежностью, что он не продавал их другим фирмам? А когда покоряющийся бунтарь в знак неведения раскинул руки в стороны, ревнитель добил его, уже лежачего, язвительным вопросом:

— А если бы ваша фирма или лично вы, господин Плт, покупали секреты у Сц, вы бы сейчас рассказали нам об этом?

Венок терцетов дружно рассмеялся. Нервным смешком Плт тоже признал свое поражение и наконец-то с облегчением сел.

Оно было сугубо условным, это поражение, игровым, но вполне удовлетворившим лидера синклита: все убедились в его силе, умении публично разгромить противника и задушить в зародыше опасную ересь.

Технолог Нб придвинулся к соседу, прямому коллеге из концерна «Вектор», и восхищенно шепнул:

— Каков реве, а! Так распластовать знаменитость! Нам бы с тобой не суметь, Гл…

— Потому-то он делает городскую погоду, а мы всего лишь космопластик… Не пойму только, зачем ему понадобилось загонять Плт в угол, да еще такими приемами. Кому нужна вся эта схоластика? — Боясь быть услышанным, Гл уже касался губами уха Нб. — Ну да, реве вроде бы победил. Но ведь на словах! Мы же знаем, что гении в технологии появятся не раньше, чем в пограничных областях знания, а мошенничать в нашем ремесле — себя в пепел обращать. Все точно разложил Плт…

— Если откровенно, — Нб в свою очередь приник к уху коллеги, — я тоже не сомневаюсь, что преступления Сц — небылицы, и тоже не понимаю, кому прибыльно его обвинять…

Торопливый шепотный диалог был прерван утихшим смехом. Довольный собой, ревнитель веры привычно, точно фонарик, переводил взгляд с лица на лицо, ловя и классифицируя их выражения: преданные, лояльные, настороженные, испуганные, отчужденные, ироничные… Первые сейчас решительно возобладали.

«Еще бы! — думал он. — Публичная экзекуция впечатляет. Страх перед могуществом религии и воля ее служителей — вот что удерживает в повиновении этих тщеславных интеллектуалов. Треснешь одного — остальные, повизгивая, лижут палку».

И словно в подтверждение этому соображению из задних рядов раздался дребезжащий взвизг:

— Сц — мафиози!

Венок терцетов развернулся на голос, и многоглазому взору представился маленький старичок, весь вибрирующий от негодования.

— Наш ревнитель веры доказал, что утаивать космопластик реально, — надсадно верещал старичок. — И даже зазнайка Плт признал, что технологию надо проверять. А можно и без проверки отдать Сц под трибунал — ошибки не будет! Вон сидит господин Тм, который показал, что дает транспорт для вывоза коттеджей! Значит, преступление налицо! Ревнитель так мудро собрал терцеты, что все вместе мы знаем все. Поэтому расследование я требую провести здесь! Сейчас! Доставить сюда под конвоем Сц! И заставить признаться! И лишить жизни!

Старичок захлебнулся ненавистью к дельцу-диверсанту и так закашлялся, что его тотчас усадили, а приспешник немедленно вызвал по внутренней связи целителя, который явился с быстротой ангела и привел страдальца в чувство.

— Это Шз — финансовый директор компании «Атом», — ответил реве Шш на вопрошающий взгляд ревнителя. — Фанатик веры. Всех подозревает, всех готов обвинить и умертвить.

— Не слишком стар для серьезной деятельности? — Ревнителю веры старичок был неприятен своей истошностью, но масла в огонь он плеснул кстати.

— Король цифр! — вступился за него Шш. — Все помнит, все знает, хозяева компании подписали с ним пожизненный контракт. Сам не крадет и другим не дает — так чтит постулаты религии. Нам предан безгранично.

— Прямо-таки реликт, — грустно усмехнулся ревнитель. — Будем использовать. А вас я знаю! — вдруг воскликнул он, обращаясь к поднявшемуся вальяжному трафальеру. — Вы фундаментально сориентировали нас в проблемах развития неорганической химии, господин Рв. — И усмешка органически трансформировалась в широкую, уже знакомую залу демократическую улыбку. — Внемлю вам с интересом…

Тучный Рв церемонно поклонился.

— При всем уважении к коллеге Плт должен выразить ему свое неодобрение. Исследователю не пристало выдвигать концепцию, не проверив ее составляющих. Кто поручится, что Сц, будучи отменным организатором, не сплотил под своей эгидой неизвестных гениев, прельстив их размахом исследований, самостоятельностью и, наконец, бешеным и стабильным гонораром!

Теперь уже не выдержал Гл, яростно шепнув знакомому:

— Сытый негодяй! Что он плетет про каких-то мифических гениев? Что заставляет его так беззастенчиво моделировать заведомо ложную ситуацию?!

— Шкурная выгода — что же еще! — отвечал Нб. — Ты разве не знаешь, что после той консультации, о которой упомянул ревнитель, Рв по протекции городского синклита занял пост сопрезидента в своей фирме?

— Вот уж не думал, что синклит имел к этому отношение…

— Тем не менее имел, и прямое. А Рв метит в президенты… Теперь смекаешь, на что направлена эта демагогия насчет гениев?

— Демагогия высшего класса! — Гл с отчаянием хватил себя кулаком по колену.

А подозрение, упрятанное Рв в корректное и, казалось бы, беспристрастное восклицание, стронуло целую лавину себе подобных, с той лишь разницей, что их носители уже не щепетильничали на счет вице-президента. Перед многими экспертами, устроенными своеобразно и потому попризабывшими строгие особенности возложенной на них миссии, открылась возможность поохотиться на зверя, вырвавшегося вперед и захватившего, по слухам, огромную добычу. При этом они нимало не смущались тем обстоятельством, что объект охоты мог оказаться отнюдь не хищником, а безобидным домашним животным. Начался гон, и шел он по своим безжалостным законам.

— Сц всегда был нечист на руку! — громко объявил господин, сидевший напротив стола. — Мой приятель учился с ним в одном колледже и, помнится, рассказывал, что в каникулы Сц подряжался в торговую фирму и всегда возвращался оттуда при больших деньгах и одетым с иголочки… Кто смолоду стал махинатором, тот останется им до конца дней…

— О, какой интересный биографический штрих! — подхватил его сосед. — Теперь мои сомнения, а они, признаюсь, были, исчезли окончательно: нелегальный бизнес — это абсолютно в духе Сц.

— В духе, не в духе — не суть важно, — брюзгливо возразил, не вставая с чурбака, крупный трафальер, который и сидя возвышался над всеми. — Как вообще можно отрицать мошенничество? Это же шанс разбогатеть!.. И кто его может отрицать? Только тот, кто сам мошенник!..

— В фирме «Братья Бл» исследования поставлены весьма капитально, — степенно заговорил аккуратный господин, не включаясь в общий эмоциональный накал. — На этой почве ее сотрудников и подстерегают дразнящие воображение соблазны. И те, в ком дремлют гены преступности, не выдерживают: общий успех тайно присваивается одним и затем выгодно продается конкурентам. Я вполне допускаю, что преступные акты, к расследованию которых мы удостоились чести быть привлеченными, совершались и продолжают совершаться сейчас, в данный момент, когда мы неторопливо обсуждаем полученную от синклита информацию.

Последние слова, произнесенные очень спокойно, но не без умысла начиненные взрывчаткой, снова подбросили вверх, Шз.

— Вот истина! — истерически заверещал старичок. — Вот истинный подданный веры! — И простер руку в сторону аккуратного господина. — Он прав: пока мы жуем здесь словесную жвачку, банда Сц рассовывает по карманам миллионы и глумится над нашей верой! Требую немедленно отправиться к «Братьям» и публично, на глазах у всего персонала, отнять у Сц жизнь! — Шз опять зашелся в безудержном кашле, но усадили его с трудом.

Ревнитель веры сознательно не наводил порядка: разбушевавшиеся страсти хлестали в нужном ему направлении. Пусть беснуются, обвиняют, требуют, пусть на гребне взволнованности забывают называть себя, пусть царит содом — все это доказывает правильность его решения о создании венка терцетов для выявления отступников веры. И что не менее важно — создает впечатление объективности происходящего, его личная причастность к расследованию тонет в возбужденных выкриках зала, в котором как будто уже не остается колеблющихся или тем более противников, во всяком случае они надежно придавлены пятой собственного малодушия.

В унисон с этими выкладками звучали и чьи-то очередные реплики:

— Отнимать или не отнимать у кого-то жизнь — прерогатива трибунала. А мы должны выполнить свой долг, к чему призывает синклит, то есть оперативно и точно установить, наличествуют ли изготовление коттеджей из космопластика и продажа технологических секретов…

— Разумеется, наличествует и то и другое. Поэтому нашу цель вы видите неверно: она не в том, чтобы устанавливать факты преступления — они очевидны, а в том, чтобы поймать мафию с поличным!

Запущенный уверенной рукой ревнителя механизм повальной демагогии и холуйства отлаживался в процессе работы, саморегулировался, уточнял свою программу уже без вмешательства хозяина. И это было самым ценным.

Но вдруг ровный приятный гул механизма перекрыл скрежет, заставивший ревнителя поморщиться.

— С чего вы взяли, что преступления очевидны? — Над головами вновь замаячила фигура-жердь доктора Плт. — Ревнитель веры подчеркивает не их очевидность, а необходимость проверки фактов. Правда, меня, впрочем, наверное, далеко не одного меня, беспокоит вопрос, который почему-то не освещен нам с самого начала. Откуда вообще взялись эти факты — организация мафии, применение ущербной технологии, поточный выпуск коттеджей, промышленный шпионаж? И почему реве Шш сразу представил все это как факты?

Жердь покачалась, переминаясь с конечности на конечность, и замерла безмолвным сутулым вопросом, всей позой показывая, что терпеливо ждет разъяснений.

Проползла минута… Все звуки и шорохи смолкли. Тишина стала физически ощутимой. Общая неловкость начала преобразовываться в смятение…

И тут жесткий, с металлическим отливом смешок прервал этот компрометирующий членов синклита процесс. Ревнитель веры демонстративно развернулся корпусом к Шш и с плохо скрытым раздражением спросил:

— Вам нехорошо? Позвать целителя?

Из груди реве вырвались руладные всхлипы, но он медлил с ответом, намерившись издевку обратить себе на пользу.

— Да… трудновато… дышалось, — наконец выдавил он, видимо, собравшись с мыслями и приготовив ответ на неприятный лобовой вопрос. — Но… вот уже… отпускает… Господин Плт интересуется, почему вереницу поименованных ранее происшествий я причислил к категории фактов. Отвечаю: потому, во-первых, что нашей религии вообще и синклиту Е^2 в частности глубоко чужды фантазии, тем более фантазии такого рода; во-вторых, потому, что к нам поступили подробные описания этих происшествий в виде реального послания…

Жердь атакующе качнулась вперед:

— От кого же оно, это послание?

Громче обычного захлюпало в груди реве, он даже — было видно — с силой надавил на нее ладонями, как бы умеряя всхлипы. Мученическое выражение парадоксальным образом несколько облагородило его некрасивое одутловатое лицо. Мученически, с перерывами, выцедились и слова:

— Нашлись… добропорядочные трафальеры… которым небезразличны тяжкие грехопадения ближних… отступничество от веры… — Клекот в груди не утихал. — Вот они-то… и сообщили городскому синклиту… важные сведения…

— A-а, знаю! Это вы про «свс» говорите — да, реве? — привстав с чурбана и опять холодея от собственной смелости, выкрикнул технолог компании «Стойкие сплавы» Жн. — Сейчас везде только и слышишь: «свс» да «свс»!.. — И технолог скрюченно замер в простодушном ожидании подтверждения своему заявлению.

Реве Шш с мольбой покосился на ревнителя веры, уповая на подсказку, но тот, казалось, отрешился от суеты происходящего. Пришлось ощупью выкарабкиваться самому, выигрывая время на удлинившихся всхлипах.

— С недавних пор… действительно… пересуды об этих посланиях… множатся… соответственно, надо признать, их числу… — Шш снова покосился на лидера и снова с тем же успехом. — Называют послания… да, как вы сказали… нам это известно… да, «свс»… для краткости, должно быть… Их присылают… обеспокоенные трафальеры… — прохлюпал реве и неуверенно заключил: — Жаждущие справедливости…

— Это «боги»! — радостно подсказал Жн. — Их так зовут — «боги»! — И, осчастливленный прямым контактом с реве, сел, победно оглядывая коллег.

Доктор Плт, однако, его примеру не последовал. По-прежнему покачиваясь, он вдруг заговорил как будто совсем о другом:

— Однажды, когда я был ребенком, меня изрядно отдубасил рослый подросток — за то, что я вступился за своего сверстника, у которого тот отнял детский воздухоплав. Я знал, что мне достанется, но смириться с творящейся несправедливостью не мог… С той поры я всегда и уже сознательно схватываюсь с ней, какими бы последствиями мне это ни грозило… — Нескладная фигура покачалась молча. — Я никогда не причислял себя к лучшим трафальерам… Так что же это за субъекты, которые, судя по их посланиям, тем самым «свс», всё видят и всё знают, но не пресекают злокозненные деяния, а лишь исподтишка сообщают о том, что они якобы имеют место?.. А имеют ли? Вороватые повадки, которые усвоили «боги», чтобы надежно скрыться, заставляют усомниться в праведности их намерений. Если обнаружил зло — бей его наотмашь! И прежде всего сам. Не справляешься — зови подмогу! Но громко зови, не таясь… Чистое дело тихой сапой не делается! — Жердь уже не качалась — замерла восклицательным знаком. — Ревнитель веры взял надо мной верх — отдаю ему должное. Но чем? Формальной логикой. Это было красиво. Не спорю. Но ведь была и другая логика — логика строгого, установленного факта. Логика, основанная на жизненных реалиях. И если ревнитель соблаговолит быть столь же объективным, как я, ему придется признать мои аргументы безызъянными. — Доктор говорил уверенно и напористо, а чеканная дикция, выработанная постоянным ведением телепрограммы «Загадки», прибавляла убедительности его словам. — Опередить научную мысль может только научная мысль. А на каком витке она в данный момент развития находится, мы, специалисты, хорошо знаем. Поэтому преступлений, которые «боги» приписывают Сц, он совершить не мог: для внедрения ущербной технологии — в позитиве — нет питательной среды, а в негативе она бы себя уже давно разоблачила; торговать же вице-президенту практически нечем — по той же причине отсутствия на сегодня гениальных открытий в нашей сфере…

Прервав на этом агрессивную речь, погруженный в свой мир ученый, не дав никому опомниться, совершил вызывающий акт — пошел на попрание принятого в стенах синклита религиозного этикета. Разумеется, не отдавая себе в том отчета. Он задал ревнителю веры прямой и дерзкий вопрос, точно какому-нибудь ровне-коллеге на научном диспуте, к тому же непростительно принизив его духовный сан сокращенным обращением «реве».

— Теперь вы признаете, реве, — сказал этот странный доктор Плт, — мою истинную правоту, как я признал вашу, формальную?

И снова, подавшись вперед и ссутулившись, превратился в живой вопросительный знак. И снова истаяли в зале все звуки и шорохи, изнутри наэлектризовывая каждого эксперта до предела. И снова будто нежный фиолетовый луч звезды согрел отчужденно-холодную атмосферу — это снова распахнуто, протяжно улыбнулся ревнитель веры. И снова, как по мановению волшебника, спало напряжение… А ревнитель, совершенно игнорируя выпад и очень естественно показывая, что ничего оскорбительного не произошло, все так же улыбался и доброжелательно, как виделось аудитории, поглаживал взглядом несуразную фигуру.

— Признав недавно свое поражение, — приступил он наконец к защите, — вы, оказывается, все время жаждали реванша, доктор. Я бы охотно пошел навстречу вашему тщеславному порыву, но поражение не обернуть победой. Формально ли, нет ли, а проверку вы не отвергли — что ж размахивать кулаками после драки?..

— Но ведь вы собираетесь обрушить наши кулаки на голову господина Сц, что гораздо хуже моих размахиваний. Я мало знаком с ним, но совсем не знаком с «богами». Почему же я должен верить им? И почему верите вы?

Негодующий пафос прямых вопросов доктора Плт, ринувшегося напролом, сыграл роль детонатора. Прежде чем ревнитель успел ответить, технолог Гл крикнул с места:

— Кто они такие, эти «боги»?

— Вы их знаете? — поддержал приятеля Нб.

В ситуации наметился опасный поворот, но ревнитель не убирал улыбку и не переменил доброжелательных интонаций, разве что теперь в них улавливалась некоторая нарочитость.

— А для чего нам их знать? — парировал он наскоки технологов. — Если это и имеет значение, то лишь десятистепенное. Вам же предстоит заниматься делами первостепенной важности. Доктор Плт, беспокоясь о голове вице-президента, справляется, отчего я серьезно воспринимаю полученные сведения. А разве серьезно было бы отринуть их просто так? И где у меня основания не верить неведомым трафальерам, обеспокоенным не пустяками, а проблемами защиты планеты?

— Я дал вам эти основания, приведя точные научные выкладки, — перебил ревнителя доктор Плт.

— По-вашему, к нам поступили не сведения, а бредни, но чем в таком случае объяснить обилие содержащихся там подробностей, которые нельзя выдумать, если не быть сведущим во многих вопросах?

— Только тем, что «свс» написаны сведущим субъектом! — моментально среагировал Плт.

— Вот вы и попались в сети, доктор! — радостно воскликнул ревнитель. — Раз к нам обратилось сведущее лицо, значит, факты верны и надо скорее обезвредить мафию! Благодарю за помощь, господин Плт…

— Торопитесь, ревнитель… «Свс» состряпало сведущее лицо, но у него осведомленность дилетанта, или оно рассчитывало найти дилетанта в вашем лице, ревнитель. И мерзкое лицо не ошиблось!..

Это было уже слишком, и реве Шш, повернувшись к ревнителю, спросил:

— Пора?

Но тот сделал упреждающий жест, призывая дослушать оппонента.

— В «свс» изложена не правда, а ее ложное подобие. Пользуясь лишь самым общим представлением синклита о работе фирмы «Братья Бл и К°», «бог» навязал вам ряд миражей в виде подпольного синдиката, неполноценного оружия, шпионажа, баснословных денег… — Доктор уже не горячился, и вся аудитория узнавала в нем ведущего телепрограммы, который мирно растолковывает неискушенной публике загадки мироздания. — Иначе говоря, куль лжи, доставленный вам, сдобрен щепоткой правды: выпуск коттеджей, контракт на поставку грузовых воздухоплавов…

— Но что здесь противозаконного? — опять крикнул Гл. — «Братья Бл» давно гонят бытовую продукцию из своих отходов.

Ревнитель веры не услышал этой реплики и не увидел крикуна. Он беседовал с тем, в ком признавал достойного противника.

— Куль и щепотка… — как бы раздумывая о чем-то, повторил он. — Стало быть, вы не допускаете благородных намерений со стороны автора или авторов «свс»…

— Анализ ситуации, который я постарался провести на ваших глазах, не допускает этого.

— Посторонние не смогли бы нарисовать такую картину… — Ревнитель не то спрашивал, не то размышлял вслух.

— Без сомнения, «бог» работает или работал у «Братьев».

— Зачем же, по-вашему, ему понадобился такой громоздкий куль?

— Либо он хочет занять место Сц, либо с его помощью конкуренты пытаются лишить соперников сильного лидера.

— Вот и еще раз вы проиграли, доктор, — констатировал вдруг ревнитель с миротворной улыбкой учителя, который устал вдалбливать нерадивому ученику прописные истины. — Я и собрал здесь венок терцетов для того, чтобы хорошенько во всем разобраться, в ваших догадках — в том числе. На этом затянувшиеся дебаты, пожалуй, закроем. — И опять светло, раскрепощая зал, улыбнулся.

— Нет уж, позвольте дебаты продолжить! — Жердь закачалась и стала пробираться к проходу. — Честь трафальера заставляет меня протестовать против произвола. Никого нельзя травить по грязному доносу! А что он грязный — я доказал публично.

— Если мы будем преследовать собратьев по вере, поддаваясь чьему-то нашептыванию, до чего мы докатимся? — включился в рискованное сражение Гл.

— До повторения кровавых ошибок наших предков! — крикнул Нб.

Доктор Плт выбрался в проход и медленно, чуть ли не торжественно двинулся к столу.

— Прошу ответствовать: если и другие безумцы или негодяи примутся чернить ближних, они тоже найдут в вас союзника, ревнитель?

Зал встревоженно и растерянно загудел: заговорили и заспорили все разом. Но из общего гула вырвался истошный хрип Шз:

— Не удостаивайте отступника ответом, ревнитель! Отнимите у него жизнь! Требую!

— Я не одобряю вас, коллега Плт! — басил вскочивший с чурбана и потерявший вальяжность Рв.

— Синклит! — вдруг прокричал Гл, оказавшийся уже рядом с Плт. — Опомнитесь во имя Единения!

Ревнитель кивнул Шш. Рука реве тотчас скользнула вниз, под стол…

Доктор продолжал настойчиво повторять свой вопрос, но его уже не было слышно. В первый момент никто не сообразил, что произошло, но потом спохватились, вспомнили, где находятся, и прекратили попытки сотрясать эфир. Присмирели, сникли…

Гл ошарашенно потоптался и юркнул на место. Доктор, едва слыша самого себя, в недоумении замолчал… А голос ревнителя веры, спокойный, но властный и даже величественный, низринулся на замершие существа с потолка и со стен, цепеня и гипнотизируя:

— Я доволен нашей беседой… — Такое вступление к эпилогу озадачивало: назвать только что улегшийся бедлам беседой? — Она подтвердила правильность наших действий по созданию венка терцетов и выявила незначительные ошибки в их комплектации. — Так ревнитель унизил строптивцев. — Абсолютное большинство экспертов поняло свои функции, и это порождает уверенность в успехе предстоящих расследований. Сейчас вы разойдетесь по культовым и конкретизируете стратегию и тактику своей работы вместе с посвященными в суть приспешниками… Что касается стоящего перед нами господина, то он, равно как и те двое, — ревнитель кивнул на Гл и Нб, — исключается из числа наших экспертов и выводится из состава терцета. Проводите господина…

Один из приспешников бросился к доктору Плт и вывел его, смятенного, из ритуального зала. Ревнитель отстранился от невидимого микрофона и сказал Шш:

— Основательно проверьте этого развращенного известностью смутьяна на лояльность — с помощью специального терцета.

— Слушаюсь! — всхлипнул реве. — Ваша воля будет исполнена безотлагательно. А что делать с теми? — Шш показал глазами на технологов.

— Пожалуй, и их не мешает встряхнуть.

— Слушаюсь.

— Осталось ли что-нибудь неясным? — Властный голос опять обрушился на сидящих.

Казалось, что после всего случившегося не найдется смельчака, способного раскрыть рот. Но нет, робко приподнялся Жн:

— Очень хочется выполнить почетное поручение синклита как можно лучше. Но я нахожусь в смущении: будучи, смею надеяться, неплохим специалистом в технологии, я, к сожалению, не чувствую себя таковым в области расследования. Справлюсь ли с необычной ролью — вот что терзает меня.

— Терзания ваши похвальны! — Ревнитель дружелюбно улыбнулся технологу. — Они свидетельствуют о серьезном отношении к возложенной на вас миссии. Вот в этом-то и залог вашей будущей удачи. Я не сомневаюсь в вас, Жн! Я не сомневаюсь во всех вас, господа! Подданный веры — больше, чем любой специалист, чем любой следователь. Он может все! — Гипнотизирующий стереофонический голос ревнителя окутывал венок терцетов культовой торжественностью. — А вы, господа эксперты, не просто подданные, вы хорошие подданные нашей религии! Идите и без смущения в сердце расследуйте преступления отступников от веры!

И лишенный окон ритуальный зал затопили теплые бледно-фиолетовые лучи звезды — дарительницы жизни всему сущему. Это распахнуто смеялся лидер синклита главного города планеты Трафальерум…

8

— Полдня бьемся мы с вами — и ни слова признания! Благоразумно ли так глухо запираться, Рд? Вы же океанический гидроакустик, специалист высшей категории — свыскат, а не какой-нибудь несмышленыш-исчер, должны бы, кажется, понимать, что улики свидетельствуют против вас…

— Лучше бы мне век ходить в исполнителях черновых работ, чем сдирать с себя липучую паутину, которой вы меня оплетаете. Терцет называется… Пауки-кровососы!

— Не смейте оскорблять нас! Мы посланы на ваш суперохотник ревнителем веры юго-восточной приокеанской провинции.

— И вовсе не для того, чтобы лакомиться изысканными глубоководными деликатесами — спинкой блаомюля или икрой брафаля, а для того, чтобы установить, с какой целью вы, гидроакустик Рд, неприметно исказили чарующую рыбин музыкальную мелодию, в результате чего крупные скопища не пошли в вывешенные за борт ловушки-закрома…

— Да сколько же вам твердить, что ничего я не искажал! Какая мне в том корысть?

— Вот это-то нас и занимает! Расскажите чистосердечно — все будем в выигрыше: вы облегчите совесть, мы закончим изнурительную работу и уедем к себе, на южное побережье… У нас ведь, знаете ли, и семьи, и частные суда-рыболовы…

— Ну, наша личная жизнь свыската Рд не интересует, а принять к сведению ему не помешает вот что: если он сознается в саботаже и его причинах, мы в докладе на имя реве провинции подчеркнем добровольность заявления, что, конечно же, смягчит дальнейшую участь оступившегося.

— Раз вы тоже ловите рыбу и этим живете, ответьте-ка, не подглядывая в «свс»: зачем я высвистал денежки из своего кармана?

— Возможно, вы их накопили уже достаточно и сами собираетесь стать судовладельцем.

— Такая мечта у меня и в самом деле есть, только никак не осилю я вашу поганую мыслишку: за каким дьяволом я отвадил от ловушек эту рыбную прорву, которую вы разглядели за полторы тысячи миль — со своего южного побережья. Разве денег бывает когда-нибудь достаточно?!

— Передергивать не надо: разглядели не мы, а кто-то из ваших же соохотников. «Свс» так и подписаны: возмущенный экипаж.

— Тридцать лет «слушаю» брафаля и прочих океанских монстров, а про таковский экипаж слюнтяев и пачкунов — никто даже баек не травил. Да за этакую подлость — отнять у охотников куш! — любая команда вздернула бы меня на пеленгаторе, а после скормила бы саблезубцам…

— «Свс» объясняют, почему хищники не растерзали друг друга из-за вас: на борту больше нет столь опытного акустика.

— Какие же тупицы тогда настрочили поклеп? Я ведь теперь так и сяк спишусь с борта… Э-э! А может, эту тухлую наживку не наши коки сварили?!

— Информация пошла с малого бортового компьютера «Охотника — ББ-113». Это официальное заключение экспертизы. Мы не имеем права ознакомить вас с оригиналом «свс», иначе вы сами удостоверились бы в идентичности электронного почерка этого и множества служебных текстов.

— Не разбираюсь я в машинных почерках… А вы верьте им, верьте: это акустик Рд прогнал стада от закромов, чтобы… как там намазюкано?

— Чтобы насолить хозяину судна, который не прибавляет ему жалованья, и всему экипажу, который он считает своим захребетником… У вас плохие отношения с командой?

— Не замечал! Хотя… с кем-то — конечно. Триста носов на борту, с каждым не снюхаешься.

— Вот видите, картина не так радужна, как вы рисовали ее утром. Это обнадеживает, вы вступаете на путь признания. Смелее!..

— Я вступаю на путь отчаливания. Хватит. Сыт по ватерлинию. Пусть половят икорных монстриков своей музыкой. А мне плевать: мелодиста-свыската любой охотник с требухой сграбастает.

— Заблуждаетесь! С минувшей ночи все юго-восточные охотники на приколе и на всех разбираются с саботажниками-акустиками. Синклит провинции организовал для этого тринадцать венков терцетов. Как в худшие времена религиозных распрей. Но что поделаешь, когда водяные музыканты так дружно принялись гробить бесценные уловы…

— Все охотники на приколе? Из-за акустиков, которые разом ударились в саботаж?! Ха-ха-ха!.. Да вы не спятили, южане?

— Прибрежный синклит завален «свс» об акустиках. В каждом случае указана своя причина саботажа, но, возможно, — мне только сейчас так подумалось! — это лишь искусно созданная дымовая завеса, ловко скрывающая истинную причину преступления…

— Гигантского по масштабу и блестяще организованного, коллега!

— Да что за преступление-то? В чем его смысл?

— Вам лучше знать, господин Рд! А мы пока только нащупали закономерность в хаосе случайностей. Мой мозг буквально озарила какая-то вспышка.

— А кроме вашего мозга, она ничего не высветила? К чему, например, мелодисты взялись гонять брафалей?

— Вы пытаетесь ерничать, что ж, валяйте напоследок — я раскрыл ваш заговор!

— Да в чем он, в чем?!

— А в том хотя бы, чтобы лишить планету редких деликатесов — такие ведь больше нигде не добываются — и тем самым вызвать повальное недовольство населения.

— Это еще зачем?!

— Господа, мы понапрасну теряем время, этот акустик ни в чем не признается. Может быть, именно он главарь заговора…

— Ах ты паршивый терцетчик, да я тебя сейчас освежую голыми руками!

— Замри! На случай эксцессов нам выдали вот это…

— A-а, лазерная трубка… Ваша взяла.

— А на вопрос я все же отвечу. Спровоцированное недовольство, направляемое умелыми подстрекателями, может перерасти в бунты против власти…

— Не исключено, коллега, что главная цель заговора — свержение Поводыря!

— И разрушение Единения!

— Едем же скорее в синклит, господа, по разрозненным, казалось бы, «свс» мы вычислили разветвленный заговор!

— Будь благословенны наша проницательность и всеведущие «свс»!

— Чтоб вам подавиться этими грязными «свс» в дни собственных рождений!

9

Голос был тихий, баюкающий и, что особенно располагало к его обладателю, беспредельно сострадающий. Он совсем ничего не выспрашивал, как два предыдущих голоса, доведших больного до очередных сосудистых спазмов и нового кровоизлияния, хорошо еще, что опять микроочагового. Напротив, ласкающий голос — того переходного тембра и тона, которые в равной мере могут принадлежать и мужчине, и женщине, — сам неспешно рассказывал, искренне и раздумчиво, то умиляясь, то сетуя, а то и исповедуясь…

— До вас так далеко, — проникновенно плыл голос по просторной опочивальне, — как крошечному светлячку до дарителя жизни всему сущему. Студенты-медики, не всякие, конечно, а серьезные, жертвоносные, готовые подставить под скальпирующий лазер молодое, здоровое тело ради отработки новой операционной методики, — так вот такие студенты обычно истово штудируют учебники, урезая отдых, сон, забрасывая атлетику и истончая нервную систему. Не то было с вашими трудами и лекциями: их не зубрили — ими упивались! Изнурительнейшую, чуть ли не суточную трансплантацию вы описывали так захватывающе, что виртуозные космодетективы воспринимались как наивная поделка примитивиста. При этом иссушающая душу языколомная терминология впаивалась в память непроизвольно, сама собой… И много позже, когда мы уже сами владычествовали в клиниках, позабыв, что значит «стоять на крючках», происходило то же самое: ваши филигранные исследования, обескураживающие описания пересадок различных участков мозга выкрадывались из научных библиотек — причем ученые конкурировали в быстроте и сноровке со студентами, — несчетно копировались и без усилий выучивались наизусть, превращаясь в практических наставников сотен неведомых вам хирургов, объясняя им суть парадоксальных решений, двигая их руками над разверстой беспомощной плотью…

Лавируя между множественными кровяными болотцами, образовавшимися в больших полушариях, и настырно пробиваясь к живым, не притопленным еще уголкам сознания, голос зародил в восславленном верой и трафальерами старом трансплантаторе Фтр двоякое чувство — умиротворения и недоумения: отчего же среди бесчисленных его учеников, знаемых им и незнаемых, прилежно шествовавших за ним в теории и в деле, перенявших как будто бы у него знания и умения, никак не отыщется ни одного, кто бы отвез его из этой роскошной клинической опочивальни в операционную, высушил бы болотца, выкорчевал очаги поражения, которые отняли у него речь, околодили конечности, и заменил бы расползшиеся ткани на здоровые, взятые у подходящего донора, ведь это так просто…

Вялое, неуцепистое шевеление мысли мягкой кошачьей лапой поприжал все тот же голос и тихонько повлек ее совсем в другую сторону, немножко бахвалясь, немножко жалуясь…

— В горной провинции М=6·10^27 г хирургов не хватало, и мне сразу отдали всю кардиологию. Практика фантастическая: диагностируешь сам, принимаешь решения сам, идешь на лазер сам, ну и отвечаешь сам. За пару лет так набил руку, что сшивал буквально взорванные инфарктом сердца. Если, конечно, успевали довезти… Однако вскоре прискучило быть портняжкой, потянуло на пересадку: привитый вами вирус искательства не давал житья. А ваш научный багаж я всегда таскал за собой… Наладил с помощью местного синклит донорскую службу и… первому же реципиенту не смог запустить мотор. Перетрусил до зубовного перестука, куда только петушиная самоуверенность подевалась… Но затею шеф клиники бросить не позволил. Второго смертника, бывшего знаменитого атлета, кое-как вытащил — исключительно благодаря тому, что как молитву бубнил вслух малейшие ваши предписания к каждому этапу операции, к любым возможным осложнениям. Я их и раньше назубок знал, да руки пока что росли не оттуда… Дальше пошло легче. Успокоился, приободрился. Прошмыгнула еще тройка годов. Услаждая слух, по горным селениям погромыхивала молва об умельце-спасителе. И вот тут…

Голос надолго смолк, и немощная мысль Фтр, оставленная без провожатого, крутнулась на месте, точно заблудилась в лесу, и, не сделав попытки продлить свой куцый век, истаяла… Но голос возник снова и снова ринулся в глуби серого вещества, разбрызгивая по пути застойные кровяные хляби, снова, став теперь чуть пожестче, будто кресалом, высек искру из каменеющего сознания…

— Вы, конечно, помните шумный процесс, проходивший лет двадцать назад над кучкой религиозных фанатиков, потомков древних фалангистов, вознамерившихся добиться автономии горной провинции. Да, именно там я и врачевал. И именно тогда… Вот до чего додумались хитрые изуверы, страждущие власти: чтобы устранить правящий синклит, они решили прибегнуть к услугам медицины. Этот коварный ход им подсказала ситуация: с сердечной недостаточностью у меня лежал ревнитель веры провинции. Ничего экстраординарного, отлежался бы и вышел… Но тут являются двое и без обиняков требуют, чтобы я убедил реве в необходимости пересадки сердца. Операция же должна закончиться летальным исходом. В случае отказа они гарантировали такое развитие событий: реве выписывается из клиники, но подставные лица внушают ему опасение за свою жизнь и склоняют к пересадке сердца в соседней провинции — под тем предлогом, что там освоено более совершенное оборудование; когда все будет готово к трансплантации, я упаду с горной кручи и превращусь в идеального донора, чье молодое тренированное сердце будет незамедлительно пересажено ревнителю, но… отторгнется уже через несколько часов…

На мгновение голос дрогнул, едва приметно, но дрогнул, — видимо, его хозяин наново переживал давнишнюю драму. Потом, как и прежде, зазвучал ровно, укачивающе, без эмоциональных пережимов…

— В случае же согласия, сразу после констатации гибели правителя провинции, в клинику срочно вызывалась его главная опора — правая и левая руки — якобы для принятия последних волеизъявлений отходящего. Неподалеку от клиники их скоростной воздухоплав врезался в тяжелый и неуклюжий трубовоз, преждевременно выплывший на магистраль из-за внезапно перегоревшего тормозного блока. Погибнуть служители культа не могли, благодаря мощным амортизаторам, установленным на всех видах транспорта, но пострадать — получить сотрясения, травмы, впасть в шоковое состояние с непредсказуемыми последствиями — были «обязаны». Доставленные в мое отделение, они через день-другой должны были отправиться за своим повелителем. Изобретение конкретных причин возлагалось на меня… Старательное выполнение всей этой громоздкой миссии сулило мне либо доходную должность шеф-медика провинции, либо передачу общинной клиники, где я работал, в мое частное владение — по выбору. Ну а невыполнение… Впрочем, об этом я уже говорил.

Что мне было делать?!

Кричащим шепотом ударился вопрос в стены опочивальни. Грудь больного заколыхалась под частыми и тяжкими вздохами, исторгшими из недр недвижимого тела не то стон, не то вой. Неожиданно голос опять круто переменился, стал обреченным и исповедальным…

— Я сделал все так, как приказали фанатики, те двое… Точно по их сценарию… Сперва «не повезло» ревнителю: в самый неподходящий момент «перегорела» аппаратура, поддерживавшая его жизнь… Потом напасть свалилась на его сподвижников: после аварии один «не вышел из шока», другой, «получивший разрыв аорты», истек кровью, поскольку в округе «не оказалось» нужной несчастному редкой группы… Скажете, грубая работа?.. Еще бы, я ведь не был профессиональным преступником. Но волноваться было нечего: фалангисты не позволили бы никому взять след. Если бы власти не напали на их собственный… Фанатиков, а их оказалось всего-то четверо да столько же прилипал, уничтожили… Меня же, как подневольного убийцу — смягчающее обстоятельство, — водворили на урановый рудник… Выпустили уже давно — за усердие… В горы, разумеется, не вернулся… Служу медиком общего профиля в большой парфюмерной фирме… О карьере забыл и думать…

Толстостенный овальный сосуд опочивальни ненадолго заполнился тишиной.

— Да вот обо мне не забыли… Те, кому ведать и помнить надлежит… Не забыли как о специалисте по медицинским убийствам… Потому и в терцет включили. Потому и к вам заслали… Как… э-э… коллегу к коллеге…

Голос вдруг засуетился, заспешил, засеменил мелким бесом:

— Вы только не обижайтесь, я же говорил, что с юности преклоняюсь перед вашей научной проницательностью, перед непостижимыми практическими достижениями. И не моя вина, что я здесь. Я вот и остальных терцетчиков попросил не мешать, чтобы, значит, нам посвободнее было. Вы не стесняйтесь меня, я же сам точно в такой шкуре бегал, а куда денешься, когда ультиматумом по горлу: либо — либо. Синклит-то — не городской, уже Державный — подозревает, что вы активный участник заговора и вам поручено всех сановных ревнителей постепенно и как бы очень естественно спровадить к предкам. У них сведения такие есть, где указано на девять будто бы умышленно… э-э… простите… зарезанных… простите… вами служителей культа высокого ранга. За год! И имена названы, все девять. Я-то не сомневаюсь, что это бред — насчет заговора и злого умысла, потому что знаю, как это делается: либо — либо! Вы не убийца, как и я, мы оба жертвы тайных сил. Вас заставили убрать неугодных кому-то культовиков, уверен — заставили, и потому хочу помочь вам, но для этого вы должны признаться мне, что все так и было, как я обрисовал. Если не станете утаивать правду, нам обоим будет хорошо: вас не испепелят, раз вы были подневольны, а может быть, и вовсе простят — за великие прошлые заслуги, Поводырь вправе так поступить; мне же, глядишь, разрешат частную хирургическую практику — за то, что добился вашего признания хотя бы в половине преступлений… Ну как, сознаетесь? Шевельните веком, этого будет достаточно!

Невероятным усилием мобилизовав оставшиеся в организме скудные ресурсы, Фтр удержал ускользающее сознание, которое бегством в небытие норовило спастись от давящей тяжести и разрывающей его обитель боли. По расхожему парадоксу этому способствовала чудовищность услышанного.

Он, никогда не умевший понять, чем привлекательна власть над ближним, — и политический заговор?!

Он, укоротивший чрезмерными перегрузками собственную жизнь ради продления жизни ближнему, — и предумышленные убийства?

Да, он числит на своем печальном счету девять религиозных и двадцать семь гражданских имен. Ошибки в сообщенных Державному синклиту сведениях нет. Но ведь эти трафальеры не были убиты — они, обреченные, не были спасены! Разве это одно и то же?.. И почему за год? За всю его долгую, почти шестидесятилетнюю, практику целителя!.. А про какие тайные силы вещал голос? Его никто не заставлял делать ничего плохого!..

Обвалом низвергнувшийся на трансплантатора вздор был настолько абсурден, что требовал немедленного отпора. Израненный мозг напрягся, посылая здоровыми клетками импульс мышцам…

И веко дрогнуло.

— Вот и славно, — облегченно прошептал голос, — вот и славно…

10

Высоченный, под восемь метров, трафальер приподнял ручищами-кранами аммиачную цистерну, оторвавшуюся от электролета скоростного товарного эшелона на воздушных подушках, опер ее одним концом о волнообразную серебристую стену, ограждающую летное полотно, потом подхватил другой конец и, натужно замычав, перебросил огромный цилиндр на подсобную территорию.

— Компрессор сдох, — пояснил он, кивая в сторону выброшенной цистерны. — Она хвостовая была, плюхнулась на брюхо и отломилась, дура. Наваляется теперь, пока ремонтники подберут…

Вдруг гигант с озорным «И-эх!» повалился на густую фиолетовую траву у ограды, похлопал ковшом-ладонью рядом с собой, приглашая расслабиться и разыскавшую его здесь троицу.

— Знаю я, кто вы, — весело объявил он. — Нюхи — вот кто! Это у нас так вашего брата прозвали. За то, что все чего-то вынюхиваете. А в других провинциях вас по-своему дразнят: где севесеками, где подревешниками, а где просто гиенами. Слыхали? — И он захохотал, дружелюбно, по-ребячьи, перевалился на спину и удовлетворенно подытожил: — А мне больше «нюхи» нравится. — И опять засмеялся.

— Примолкни, а! — попросил гиганта полный господин в противоградной накидке. — Контролер полотна Зб? 29 лет, женатый, четверо детей… Так?

— Во молодцы, все вынюхали! Слышь, а когда вы успеваете все вызнать? С отколом от фирм гнетесь? Эх бы и мне… — мечтательно прижмурился обходчик. И неожиданно брякнул: — Дайте покурить!

— Что вы себе позволяете! — возмутился остролицый терцетчик, нервно прокручивая в ладонях свернутый трубкой декадник.

— Да не бойтесь! Мы запретку уважаем. Это я пробу на шутку с вас снимаю.

— Бояться надо не нам, а тебе, — грозяще сказал старший терцета. — На, читай, шутник… — И протянул гиганту «свс».

— Нельзя же! — попытался перехватить их нервный.

— Так быстрей будет, — рассудительно возразил старший. — Все равно ж пересказывать. Но ты об этом не распространяйся.

Не вставая, обходчик взял бумагу, погладил ее пальцами, забавляясь, на необъятной своей ляжке.

— Сообщаем важные сведения… — пафосно продекламировал он и в упор воззрился на полного: — Кто сообщает-то?

— Какая тебе разница кто, важно — что. Читай, балабол.

— Интересно, кого уже больше: этих тварей-доносчиков или вас, нюхов, которых на нормальных трафальеров науськивают?

— Мы исполняем культовый долг, — вклинился господин с декадником, — и подобные беспочвенные оскорбления усугубляют вашу вину, не говоря уж о том, что косвенно подтверждают ее.

— Это как же?

— А так: когда оправдаться нечем, переходят на ругань.

— Что ли, мне оправдываться надо? Перед тобой? В чем это?

— Или ты читаешь, — взорвался старший, — или мы составляем акт, что ты во всем признался!

Гигант львино рыкнул, сел, опершись спиной о волнистый пластик ограждения, и невнятно забормотал ненавистный текст:

— «…Пользуясь халатным попустительством директориума магистрали, контролер полотна Зб систематически подстраивает аварии… — Ошеломленный обходчик вскочил и читал текст почти крича: — …Захламляя путь строительными отходами или выдалбливая в нем рытвины…» Это я, что ли… аварии? — смятенно спросил он, поочередно глядя на терцетчиков. — Отходы… рытвины… Я?..

— Читайте дальше, контролер Зб! — казенно приказал остролицый. — Это еще не все ваши подвиги!

И обходчик послушно зашевелил губами снова:

— «…Приводит к огромному ущербу… деяния заразительны… опустившийся горлопан… входит в профсоюзный совет дистанции… зловредное влияние на рядовой персонал… подбивает на вымогательство у хозяев прибавки к жалованью путем отказа от работы…»

— В профсовет входите? — забрал инициативу у старшего остролицый.

Гигант растерянно кивнул.

— Ну вот, видите, значит, здесь написана правда. А вы бузотерили, паинькой прикидывались. Меня не проведешь, сам на магистрали работаю, диспетчером пассажирских электролетов. У нас там, на экваториальной, тоже патриоты поднялись, «боги», тоже всех разоблачают — от сцепщиков до владельцев: кто ловчит, кто вредит, кто веру предал… — Внезапно он воткнул палец в живот обходчику: — Прибавку у хозяев вымогали? На отказ от работы подбивали? Отвечать! Только быстро!

Опустив голову, Зб меланхолично уставился на палец, посозерцал его, несообразно длинный и тонкий, потом вдруг резко подхватил ручищами-кранами тощую фигуру диспетчера под мышки и, качнув для разгона в сторону, легко перебросил через высокую серебристую ограду.

— Теперь я вам быстро отвечу, нюхи-вонюхи, — загремел окончательно пришедший в себя Зб, приграбастывая оставшихся перепуганных терцетчиков. — Ни один приличный профсоюз не позволит директориуму сесть себе на шею и прибавку вымогать не станет — он ее потребует. Откажут — трудяги откажутся пахать. Это законная форма борьбы за свои права, разве нет, севесеки? Так что ж вы на меня вешаете?

— А рытвины? А завалы? — с трудом высвобождаясь из могучих объятий, неуверенно справился старший.

— Давай пролетим по трассе на техничке, найдешь — сам пойду сдаваться деповскому реве, расскажу, какой я негодяй и какой ты замечательный подревешник.

— Завалы можно разобрать… после аварии, — не сдавался толстяк.

— Правильно! — приглушенно донеслось вдруг из-за стены. — А рытвины еще проще засыпать.

— Пустышка! — спокойно сказал в стену гигант. — А еще диспетчер. Разве пластик-114 можно засыпать?!

— А цистерна-то вот она! — торжествовал невидимый правдолюб. — Хотел следы замести — не выйдет!

Обходчик заразительно, как в начале собеседования, рассмеялся.

— Цистерна сактирована, можешь проверить в конторе дистанции.

— Но причина аварии наверняка не выяснена. И я докажу, что причина — это вы, вредитель Зб!

— Да, указана ли в акте причина аварии? — Старший терцета нахмурился.

— Хотите к нему? — простодушно спросил гигант, кивнув на ограду. — Тем же манером. А, гиены? — И шагнул навстречу.

11

Утро, как и предполагали, выдалось зябкое, до восшествия дарителя жизни на полуденный престол, когда накаленный ультрафиолетом воздух лениво перекатывается видимыми клубами, было еще далеко. Надели пуховые комбинезоны, закинули за спины оптические арбалеты, вошедшие в охотничью моду по причине экологической чистоты и бесшумности, закодировали входной люк мощного вездеплава, в салоне которого с комфортом переночевали, и потопали напролом — торить тропы тут было некому — сквозь дикие ягодники, вяжущие ноги высокие травы, цепляющие за туловище, а то и за шею лианоподобные ветви узкоствольных деревьев-цветников — прямиком к давнишнему своему знакомцу, семиконечному озерку-красавцу, упрятанному в ожерелье крутолобых холмов-франтов, похваляющихся пышными нарядами то ярко-фиолетовой, то белой, то желто-красной растительности.

Приятели-охотники выбирались в этот укромный уголок не единожды в год и неизменно вдосталь набивали остроклювых, хищных скалеров, нагуливавших на рыбном пастбище озерца вкуснейшее горько-сладкое мясо.

Из-за пристрастия к птичьей охоте они с молодости приклеили друг другу клички пернатого происхождения, по-братски разделив на двоих брачный скалерный зов: крилли-чваа. Их подлинные имена были лишь в служебном обороте: в кредитном банке-спруте, где Крилли заведовал процентным сектором, и в Планетарном хранилище эталонов, где Чваа занимал элитарный пост распорядителя закрытого фонда нормативных культовых уложений.

— Со вчерашнего вечера никак не выясню у тебя — то сборы, то гонка сюда, — отчего ты такой вяленый? Может, и по вкусу не уступишь блаомюлю валерийской солки? Может, ты созрел для прожевывания и опрыскивания керметским пивом? Так я бросил в багажный отсек баллончик, могу вернуться…

Благовоспитанный, чуткий к чужим огорчениям Крилли попытался растормошить подавленного чем-то Чваа. Тот в этот момент угрюмо вырывал арбалет у старавшейся разоружить охотника лианы. Сладив с коварным врагом в союзе с тойсом, складным топориком, Чваа громоздко выругался и тяжко, с раскатистым злым пристоном вздохнул.

— Когда мы с тобой про эпидемию говорили?

— Севесешную? Декады две назад. Кстати, у меня сумасшедшая новость в связи с ней…

— А у нас уже не новость — старость. И потому, что заразили хранилище на другой день после нашего разговора, и потому, что лихо старит эта эпидемия все живое.

— Что стряслось, Чваа?.. Иди за мной, здесь свободный проход…

— Оказывается, наша Планетарка по маковку забита «богами», которые до того озабочены состоянием эталонов, что буквально засыпали все службы своими грязными бумажонками. И попробуй отмойся!

— Не хочешь ли ты сказать…

— Да-да, мне тоже прилепили на лоб «свс». Не видно? Присмотрись получше…

— Получается, я еще вчера присмотрелся, только не понял, что бациллы впились и в тебя. Как же сварганены обвинения?

— Как обычно: капля истины, океан клеветы… Давай присядем, задыхаюсь что-то…

— Может, вернемся? В вездеплаве аптечка…

— Ничего, сейчас пройдет… Если помнишь, повседневная работа моего фонда заключается в изучении, систематизации и, в случае необходимости, реставрации древнейших документов, унаследованных нами от многочисленных религий прошлого. Именно реставрации и приделали длинные лживые ноги, и пошла она гулять по культовым — сперва в хранилище, потом, вообрази-ка, в синклите Е^2, — представая и перед нашим реве, и даже перед этим зловещим Шш как способ для исторических передергиваний, передержек, инсинуаций — с целью искажения краеугольных религиозных догм и постулатов.

— Не укладывается в черепе… Не иначе справедливость на планете впала в летаргический сон.

— Не имею информации о планете, а в столице, похоже, это так и есть.

— Позволь наивный вопрос: зачем сотрудникам закрытого фонда искажать старые догматы?

— Старые, но не устаревшие. Ты запамятовал одну из непреложных аксиом нашего вероучения. В нем — в нынешнем его виде — вообще ведь царят догмы, которые восходят к древнейшей апостольской троице, навязанной и нам в качестве святой, — Нрк, Ргл, Пнн. Лишь этим богам и молимся, лишь их прозрениями живы, лишь их прорицаниями поверяем чистоту своих деяний и помыслов.

— Давно мучаюсь крамолой: святые здравствовали в таких вековых толщах, что точные даты отскочут от зубов разве что архивных крыс вроде тебя. Так как же исторгнутые из святых чрев откровения могут быть верны сегодня? По миновении веков? Или вероучение мумифицировалось?

Чваа иронически взглянул на приятеля и толкнул его плечом.

— Сходи к банковскому реве, пусть укрепит тебя в вере — она подослабла.

— Возможно, это произойдет гораздо раньше, чем ты думаешь… Но на свой вопрос я не получил ответа.

— Тысячу лет назад святая троица расчревилась не просто истинами, но веропровидческими истинами! В этом вся суть. Раз апостолы божественно провидели не возникшее еще время, значит, ныне, когда оно наступило, равно как и на каждый вновь наступающий день, их наставления есть не мертвая, но живая плоть.

— Все равно не схватываю. Для чего тебе при реставрации полуистлевших канонов что-то в них передергивать, а тем паче искажать…

— Вот плоды твоего юношеского недолюбливания логики — не обижайся, нареченный брат Крилли… Коль скоро нынешнее вероучение зиждется на апостольских прорицаниях тысячелетней давности, которые я злонамеренно и тайно искажаю в толстостенной тиши закрытого фонда, значит, и оно, нынешнее, становится неточным, фрагментарно искаженным. Кропотливо изучая патриаршие заветы, духовные академики Державного синклита, утверждается в «свс» и — внемли, Крилли! — подтверждается терцетом, скрупулезно переносят подтасовки, в которых меня якобы уличили, в вечно живое вероучение, развиваемое на базе неиссякаемых исследований религиозными лидерами, прежде всего, конечно, Поводырем…

В неподдельном ужасе Крилли стиснул виски, шепотом вскричал:

— Тебя обвиняют — ни много ни мало — в преступлении против религии?!

— Практически так, хотя пока такой формулировки мне не предъявлено. Но и точки в деле еще нет…

— Но ведь опровергнуть обвинения очень просто: структурный анализ бумаги, считывающий нейтрон… У вас нет приборов, что ли? Давай монускрипты мне — в банке набили руку на распознавании фальшивок.

— И приборы есть, и результаты экспертизы: искажений текстов нет. Ни одного!

Крилли в волнении вскочил.

— Так в чем же дело, Чваа? Ведь аппаратура не может лгать, ты невиновен!

— Терцет попросту отмахивается от полученных итогов. Не хочет даже обсуждать их. Исходит лишь из того, что в принципе при реставрации подделки возможны. А раз возможны, стало быть, имели место, стало быть, я — вероотступник. Такая вот простенькая логика.

— Неспроста я с юности ей не поклонялся, зря ты меня только что укорял.

— Не верят культовики своим подданным. А почему? Сами по маковку погрязли в черных мирских грехах и соблазнах — вот в чем беда. А нас по себе судят.

— Что же теперь делать, Чваа? Сидеть, сложив крылышки, — записаться в самоубийцы…

Чваа быстрым щелчком сшиб с колена глебла, ядовитого тростникового паука, и тихо, как откровение, поведал:

— Один терцетчик — не дрянь. И не из трусов. Во-первых, объяснил: реве хранилища из шкуры лезет, лишь бы изобличить крамолу, — надеется на повышение. На инструктаже у Шш он понял: выявление отступников угодно. Во-вторых, согласился написать особое мнение — о моей полной невиновности, с приложением данных экспертизы.

— Это уже кое-что…

— Но не все. — Чваа болезненно улыбнулся. — Сядь обратно, а то рухнешь, когда я выложу тебе остальное.

Крилли с готовностью сел.

— Я сам написал «свс» на старшего терцета — он приспешник из провинции — и нашего реве!

Крилли немо разинул рот и восторженно замотал головой.

— Обвинил обоих в культовом карьеризме, в кощунственных сомнениях насчет чистоты религиозных догм, в святотатстве по отношению к апостольской троице… — Перехватив недоуменный взгляд приятеля, Чваа пояснил: — С глеблами общаться — научишься кусаться! Пусть теперь и мерзавцы повертятся, подоказывают свою святость… Особенно когда никто не хочет вникать в объяснения…

— Поскольку тебя приговорили к виноватости!

— Вот-вот, молодчага, Крилли, точно схватил, именно так: приговорили к виноватости! Заранее!

— Кругом чудится крамола, покушения на устои…

— Когда неправедность ползет с горних высей, ничего не остается, как выискивать ее в копошащихся у подножия: авось от себя отвести удастся…

— Видимо, это один из несформулированных социальных законов… А как же внешне выглядит твое служебное бытие?

— Являюсь в фонд, имитирую рвение, а сам уже на нервном пределе, жду: то ли меня поволокут в синклит, то ли терцетчиков выволокут вон… Да, про какую сумасшедшую новость ты говорил?

— После твоей истории она не более чем тривиальность: с предстоящей декады в банке приступает к расследованиям венок терцетов.

— И до финансов добрались!.. Что ж, давно пора дезорганизовать и эту сферу — она ведь в ряду жизненно важных.

— Да, три-четыре декады повынюхивают, подопрашивают, помнут ребра — глядишь, и парализуют экономику…

— Тем более что небось не один ваш банк потрошить будут.

— Нисколько не удивлюсь… Что посоветуешь, ветеран-жертва?

— Ни грана не смыслю в кредитном деле, но не сомневаюсь: обвинят в махинациях, подлогах, коррупции… Сопротивляйся! А наткнешься на глухоту — мой опыт тебе известен, глебл пятится лишь перед тем, кто может укусить его самого.

— Во всяком случае, синклиты, по слухам, вожделенно встречают каждый донос. Доказательство — немедленная организация терцетов.

— И причины, надо полагать, те, которых мы только что коснулись. Тебе не кажется, что нация куда-то покатилась? Куда?!

— Знать бы… Однако и нам пора катиться, декадка обоих поджидает та еще, надо отвлечься да поднакопить силенок для схватки…

Они поднялись, оправили снаряжение и с ожесточением врубились тойсами в тростниковую чащу, прикрывавшую ближние подступы к озеру…

Репетиция предстоящих поединков с «свс» и их подозревающими все и вся покровителями прошла обнадеживающе: в полчаса приятели пробились сквозь враждебную толщу и вырвались на благоухающий цветами берег. Секунды ушли на то, чтобы воздушный автонасос расправил остроумно уложенную мягкую пластмассу и возвел уютный двухкомнатный домик, замаскированный под плавучий островок. Внутри было тепло, но не успели они переменить пуховики на куртки, как с озера прилетело родимое: крилли-чваа!..

Позабыв про все несчастья, схватили арбалеты, припали к окошкам-бойницам, высматривая сквозь оптику знакомые силуэты. Птицы шли низко над водой, но еще далеко, и приятели успели устроиться поудобнее. Но вот дистанция стала привычной, и с тетивы арбалетов, с едва слышным посвистом, сорвались две упругие стрелы и понеслись к середине озерного луча, где в беспечном азарте охотились за рыбой крупные скалеры, не подозревавшие, что через мгновение сами превратятся в желанную охотничью добычу…

Природа вершила свой неумолимый и жестокий круговорот, в который издревле были втянуты и пресмыкающиеся, и пернатые, и млекопитающие…

12

Крылатая ракета настигла старого пахаря Тк в тот момент, когда он внес ложку с супом в рот. Это было тем более неожиданно, что внучек-любимец гонял где-то на электромобиле, дедовом подарке, и возвращение его домой до сумерек могло означать лишь наступление круглосуточного светового дня. Однако с фактом приходилось считаться: одна из разделяющихся боеголовок угодила прямиком в ложку, опростав ее содержимое на обожаемые домашние штаны, две другие ощутимо взорвались на щеке. Машинально потирая ее, Тк сразу же вперился в раскрытое окно — внук уже давно приладился вскарабкиваться ко второму этажу по толстому корявому стволу илони, дынного дерева, но украсившиеся нежно-лиловой листвой и розовыми бутонами ветви не шевелились, замерев в предвечерней неге. Старик грузно развернулся, встал и на цыпочках покрался к двери, намереваясь застигнуть притаившегося за ней агрессора врасплох…

И тут ему в спину плеснулся ехидный квакающий смешок. Обернулся — на подоконник перебирался с нижней ветви соседушка Сч, щуплая коротель, шуткующая со всеми и по всякому поводу.

Увидав ложку на полу и пятно на штанах, Сч зашелся в таком неподдельно счастливом кваке, что порыв хозяина выкинуть гостя обратно разом улегся, и он только сотворил ему укоризну:

— И-их, престарелый шалун, нет чтобы возносить молитвы, выклянчивая пощаду за греховность свою, так он шастает по веткам, пускает ракеты… Поди, старым дурням игрушки со скидкой продают?

Второй приступ квака был еще сильнее, и Сч в изнеможении плюхнулся в топкий угольный диван.

— Месть!.. Месть! — утирая слезы, тонюсенько выпискивал он между кваками. Рывком вскочил с дивана, свесился в окно, пошуровал там и торжествующе — на вытянутых руках — преподнес хозяину ракетную установку.

— Не признаешь?.. Старый дурень со скидкой, говоришь, покупал? Тебе видней! — И опять слезно расквакался.

Повертев игрушку, Тк узнал свой подарок внуку. Квакун расспросов не дожидался.

— Сижу в мастерской и конспиративно, беспошлинно курю. Окошко, конечно, в садик нараспашку — для оттока горьких дымных и притока сладких дынных струй. Вдруг вжж — моторчик! Вдруг жах — взрывчик! Вдруг бац — сигарка в клочья, табак в глаза!.. Сперва-то ничего не понял. Все, думаю, накрыли, заштрафуют, в ежедневке засрамят… Тут снова — вжж!.. Не удержался твой внучек, полюбоваться на разруху вернулся, которую он с ходу учинил. Выскочил я в сад — для порядка больше, за мобильчиком-то не угонишься, а моторец чих-чих — заглох!

Пахарь, принявшийся было за недоеденный суп, настороженно приподнял голову.

— Да не волнуйся, дед, не нахлестал я твоего стрелка хворостиной. На радостях, что не табачная облава нагрянула, починил я ему вжикалку, еще и мороженым попотчевал. А вот ракету конфисковал, так как замыслил убийство пахаря Тк — из мести за пережитый страх и загубленную сигарку.

Довольный Сч миротворчески заквакал.

— Включи экран, уже «кон» начался, надо послушать.

— Отыгрываешься? Знаешь ведь, что у меня от экрана глаза болят.

— Я же говорю — послушать! Кто тебя смотреть заставляет? Включай, включай, табачник, ты ближе!

Табачник брезгливо коснулся кнопки и демонстративно, через всю большую комнату, направился к двери, ведшей в хозяйскую спальню. Скрываясь за дверью, крикнул:

— Пережду облучение за книжкой. Ты что сейчас читаешь?

Но пахарь уже не слышал соседа: на цветном, в полстены, экране пестрая радостная толпа мельтешила вокруг каких-то механизмов под аккомпанемент бравурной музыки и дикторского текста о том, что посетители остались чем-то очень довольны. Картинка тут же сменилась, и крупным планом возник моложавый чопорный господин, объявивший, что канал официальных новостей, «кон», сейчас передаст экстренный информационный выпуск о важнейших событиях на планете.

— Как сообщил управляющий агентством коммуникаций при Державном синклите, на Трафальеруме развернулось стихийное патриотическое движение, получившее среди населения наименование «свс». Движение направлено на обнаружение и оповещение религиозных инстанций о всевозможных злоупотреблениях и преступлениях части наших сопланетников — исчеров, свыскатов, деятелей науки и культуры, государственных чиновников и даже отдельных низовых культовиков, — которые совершаются этими деградантами ради достижения корыстных, карьеристских, диверсионных и в конечном счете политических целей. В известной степени происходящее перекликается с эксцессами, имевшими место в глубинах истории нашей религии. Поэтому, основываясь на выверенной веками традиции минувшего, Державный синклит пришел к убеждению о необходимости применения аналогичных форм противостояния разбушевавшейся враждебной стихии, а именно: организации разветвленной сети терцетов и венков терцетов — в случаях масштабных злодеяний — для оперативного и эффективного пресечения антинациональной деятельности.

Подобные формирования, в которые включаются самые квалифицированные специалисты и духовники, уже успели блистательно себя аттестовать. Так, венки, созданные синклитом ревнителей веры Е^2, проявив отменную профессиональную хватку и динамизм, распутали два хитроумнейших по исполнению и чудовищнейших по последствиям для судеб Трафальерума клубка преступлений. Первый свила мафия, орудовавшая на заводах концерна «Братья Бл и К^0», который поставляет государству особо прочные пластмассы для производства космолетов и защитного вооружения. Под водительством своего главаря Сц, обманным путем захватившего пост вице-президента, многослойная банда, в которую были втянуты исследователи из различных лабораторий концерна, разработала беспрецедентную по цинизму так называемую ущербную технологию. Высвобождаемые благодаря ей ингредиенты сообщники обращали в несметный личный капитал, отливая из них с индустриальным размахом комфортабельные жилые коттеджи на продажу. Стратегические материалы — на будуары и туалеты, а некондиционные пластмассы — на оружие и космолеты! Вот до какого кощунства пали вероотступники!..

Старый пахарь, ввергнутый в шок еще в начале сообщения, сидел неподвижно, втянутый всем существом в экран, и не замечал, что Сч давно торчит в проеме спальни и, вытирая слезящиеся глаза, неотрывно следит за прыгающими губами чопорного господина.

— Второй преступный клубок, — продолжал тот, — был свит за респектабельным фасадом государственного концерна-гиганта по практическому использованию звездной энергии — «ПИЗЭ». И не кем-нибудь, а председателем совета директоров, планетарно известным ученым — профессором Грж. Ирреальность происшествия потребовала от венка терцетов и его руководителей — советника Поводыря по естественным ресурсам и ревнителя веры столичного синклита — незаурядной проницательности, специальных знаний и даже мужества, чтобы собрать и представить такие доказательства, которые разбили возникшие было сомнения. Неопровержимо установлено, что доктор Грж вел двойную жизнь, в которой превалирующую роль играла не наука, как полагали доверчивые трафальеры, а патологическая алчность, побудившая корыстолюбца использовать свое уникальное служебное положение распределителя звездно-энергетических кредитов для обложения беспримерной финансовой данью несчетного числа зависимых от него компаний. Грж исповедовал лишь один принцип — кто больше даст, в результате чего только в выборочно проверенном позапрошлом звездном цикле более пятисот фирм резко расширили свое производство, тогда как двести сорок две тысячи вынуждены были почти вовсе свернуть его, став жертвами умопомрачительных сделок, которые, конечно же, заключались и в другие годы. Для установления их общих размеров потребуется длительный срок, ибо они представляются неохватными.

Рассмотрев два эти беспрецедентных дела, Державный синклит постановил передать все имеющиеся по ним материалы в систему государственного правосудия, поскольку ни отец ущербной технологии, ни вульгарный, хотя и масштабный стяжатель, ни их сподвижники не являются служителями культа. Религиозное начало Трафальерума выражает уверенность, что перед ликом глобальной опасности, проистекающей от зарвавшихся отступников, нация еще теснее сплотится вокруг Поводыря и Державного синклита во имя всеобщего очищения от скверны и возвращения вере первозданной чистоты.

Как только что стало известно каналу официальных новостей, планета целиком и полностью одобрила принципиальные оценки и конкретные действия своих мудрых веронаставников.

Чопорный господин пропал, замененный на парадную заставку с изображением 7-го холма и законной гордости трафальеров — тысячеметровой черно-желтой Иглы, символизирующей провозглашенную здесь некогда декларацию национального Единения. Торжественные аккорды подчеркнули экстраординарность выпущенной в эфир программы.

Это была первая официальная информация о стремительно поражающей планету эпидемии «свс». Эпидемии тайного наушничества, повальной подозрительности, психопатических реакций власть предержащих, судорожных набегов терцетов, абсурдных проверок и перепроверок — всего того, что полтора тысячелетия назад предшествовало вооруженным религиозным распрям, гульбищу беззакония и произвола, массовому физическому уничтожению инакомыслящих, кровавому половодью, затопившему весь исполинский шар, именуемый Трафальерумом.

Ни о чем подобном старый пахарь не думал. Перед ним уже мелькали кадры порнографического канала, но он, подавленный, не видел даже экрана.

В чувство привела рука, треплющая плечо. Выморочно улыбаясь, Сч наклонился к его уху:

— Наплюй на них… Давай лучше постреляем ракетами!

— Как же пострелять-то? — пробудился Тк. — Слышал, из чего оружие делают?! Ну ладно, коттеджи, пожива, дань — это хоть понять можно, но как же на космолеты гнать всякую дрянь?! Они же развалятся — сколько смертей! Да что я, небось уж тьма трафальеров побилась…

— Я вот тоже об этом подумал, да отчего-то не сказали. Странно, ведь, говорят, про все катастрофы «кон» сообщает, а? Я-то от экрана бегу…

— Наверно, не знали, чем объяснить, что космолет вдруг рассыпался, а за ним пятый и десятый, — вот и молчали. А про оружие и вовсе, может, не подозревали, что оно — только пусти в ход — взорвется или развалится… Ай да братья, ай да вице! Ну, подлецы-ы, ну, вражи-и-ны!.. Как думаешь, это они только из-за наживы или нарочно, чтобы защиту Трафальерума подорвать?

— Какой смысл подрывать-то? В случае чего сами же и погибнут. Хотя кто их знает, этих верхосидов, они по-другому живут, по-другому и свой интерес видят…

— Это точно, в их мозги не залезешь… Вот возьми Грж. Знаменитость же, я его лицо прямо так и вижу — столько раз по научному каналу показывали. Ну чего, спрашивается, не хватало?.. Ан нет, звездами спекулировал… Слушай-ка, а ты помнишь, как я пенал с «свс» привез? — оживился пахарь. — Вон он стоит, пенал-то, так по глазам стеганул тогда. — Тк улыбнулся. — Повезло мне: в селении самым первым был, кто при таком важном деле очутился. Какой-то вот патриот разузнал все про буйволиного этого кровососа Рз, а я нашел и отдал нашему реве, он тут же бумагу на бойню переправил. И знаешь, не показывают больше проклятого детотрава, видно, тоже терцет взялся за краснорожего, а может, и судят уже…

— Помер он, детотрав-то… И ничьей крови не сосал, и вина в чан не лил… Больной был очень, оттого и рожу красную имел — давлением, говорят, мучился… Ну а как «свс» на него свалились да реве с бойни объявил, что пришлют откуда-то терцет для расследования, он захрипел, говорят, и сразу грохнулся. Так что до судейства не дошло…

Старик подался вперед, сгреб за рубашку, казалось, всего тщедушного Сч.

— Кто говорит? Кто все это говорит?!

— Жену-то я из провинции С_6Н_12О_6+6О_2 взял, где та самая главная бойня. Полно родни там, она ежедневку местную прислала, в ней беседа с вальщиками, что вместе с Рз работали. Они-то и говорят, что я тебе пересказал. Могу показать…

— Мало ли что дружки говорят? Это еще ничего не значит, они его выгораживают.

— За то, выходит, что он их детей травил. И своих тоже — четырнадцать душ. Все ведь то молоко пили… Нет, Тк, когда вокруг много глаз, грехов не упрячешь. Это ведь культовики-верхосиды могут и зазря заподозрить, далековато они от нас, а мы-то, низовики, промашки такой не дадим — всю подноготную друг дружки знаем. Или не так?..

— Что ж получается? — Старый селянин беспомощно обмяк. — Это я, значит, вальщика… завалил?

— Еще чего! — прикрикнул Сч. — Ты мне брось это. Его «свс» завалили!

Пахарь тяжело поднялся, подошел к полке, снял сверкающий пенал.

— Я притащил его реве. Я! — И, коротко размахнувшись, вышвырнул пенал в окно.

— Не ты, так другой нашел бы его. Потерялся бы этот, другой объявился: не видишь, что начало твориться? Полчаса тебе вдалбливали: на планете развернулось патриотическое движение — все ловят преступников. И одобряют это целиком и полностью… Только я вот теряюсь: а вдруг та знаменитость, что ты в лицо знаешь, и тот ущербный отец так же сосали свои звезды и пластмассы, как вальщик буйволиную кровь?..

Старики молча и напряженно уставились друг на друга.

13

К северо-западу от E^2, гранича со столичной и напоминая неряшливой, драной какой-то конфигурацией половую тряпку, растянутую для просушки, простиралась провинция АДФ+Ф=АТФ. Здесь, в рядовом, но шумном городе ДНК, почти на окраине, в небольшом частном особняке, тоже очень внимательно, даже с жадностью, вслушивались в официальное сообщение агентства коммуникаций, а практически самого Державного синклита.

Разумеется, в подобном, сверхвнимательном, вслушивании не было ничего редкостного: в тот предсумеречный час, за исключением грудных да больных, вся десятимиллиардная страна впала в столбняк перед телеэкранами. Но в этом доме, как, впрочем, и в кое-каких иных, столбняка не было — была ликующая, едва сдерживаемая взбудораженность…

Шутливо прихлопывая друг другу рты, когда оттуда вырывались слишком уж громкие восторги — а происходило это при сообщении наиболее горестных для трафальеров фактов, — четверо обитателей особняка, двое среднего возраста, двое молодых, то и дело обменивались энергичными объятиями и поздравлениями преимущественно в адрес хозяина. Когда «кон» закончил передачу, затараторили наперебой.

— Кто бы мог предположить, что шестеренки так быстро зацепятся?

— Полыхнуло, как та самая бумага, свыскат Хг, на которой ваш карманный компьютер строчит обличения всех известных вам спецов и чиновников! Сколько их уже на вашем счету? Только не завышайте цифры — за эту работенку наград не обещали.

— Ты мне нравишься, задиристый щенок ли-Коон. И на язык шустр, и на сбор «важных сведений»… Ну, я-то никакого дела не испорчу: чтоб не соврать, за сотню уж перевалил мой счет. А теперь наши шестеренки, как ты говоришь, за-Гор, еще скорей закрутятся.

— К несчастью, вы ошибаетесь, свыскат. Теперь, наоборот, будем буксовать: на всех, кого хоть чуть-чуть знали, уже отправили «свс», а новые досье заполняются медленно.

— Правильно. Так было в самом начале наших трудов, когда требовалась изрядная добросовестность в сборе данных и их интерпретации — иначе бы никто не клюнул на бумажные обвинения. Мы обязаны были подмешивать в них правду, а неправда должна была быть правдоподобной. Но, сами видели, обстоятельства изменились: синклит призвал подданных к очищению от скверны, теперь эти несметные, но, к нашей радости, послушные стада — почти двадцать лет мы с за-Гором вживаемся в них, а к этому качеству привыкнуть не можем, — невероятно послушные стада трафальеров расшибут в усердии все имеющиеся в наличии лбы. В сложившейся обстановке целесообразно снизить качество работы в пользу ее интенсификации. А проще: халтурьте, ползуны, но быстро, еще быстрее, как можно быстрее!

Нелепо смотрелась эта четверка маленьких айсебов в громадных комнатах и высоченных стенах, строившихся, естественно, для нормальных жителей, но купленных двумя ассимилировавшимися пришельцами с соседней планеты. Для властей они были политическими перебежчиками из десантированной вражеской армии, протестовавшими своим шагом против диктаторского режима генерала ва-Жизда, на самом деле — его преданными солдатами, сменившими ради великой, но недосягаемой пока цели форменные мундиры Айсебии на мундиры чуждой нации. Их, выкормышей хунты силовиков, вышколенных в агентурных подразделениях департамента «X», было ничтожно мало, не более семи тысяч — жалкая горстка для суперпланеты, — а выполнивших заглавную задачу — вживание и карьеристское продвижение в религиозных и светских сферах, чтобы добиться доступа к государственным секретам, — и подавно мизерное количество, полутора десятков не наскрести.

Поэтому шпионские пункции, эпизодически перекачивавшиеся по каналам ионной связи на Айсебию, получались немыслимо дорогостоящими, а по практическому эффекту и вовсе стремились к нулю. Отчетливо сознавая это и боясь, что недалек момент, когда диктатор потащит его к ответу и, не исключено, вытряхнет из мундира, что, не дрогнувши, проделал на глазах у Каре с вольнодумцем ра-Гуром, шеф «X» ап-Веер животно обрадовался — не показав, правда, вида, а для форса даже поломавшись, — что его бездарная, как он честил ее, агентурная сеть будет загружена широкозахватным заданием. Идейка хитрого выскочки ур-Муона представлялась ему наивной и утопической, тут он искренне соглашался с диктатором, но ее реализация в течение двух отпущенных владыкой лет основательно продлевала неприкосновенность его полковничьего наряда, что вполне примиряло с затеей шефа разведки.

Однако, цепляясь за мундир, ап-Веер проявил благодушие, отдав руководство воплощением идеи ее автору, что на промежуточном этапе операции подмочило его репутацию и даже приспустило до колен бордовые форменные бриджи, оголив сдобную часть для генеральских розговых импровизаций. Не сообразил полковник, что малопригодная для одного задания агентура может оказаться прямо-таки созданной для другого.

Маломощную агентурную сеть, лоскутно наброшенную на шар-гигант, годами изнывавшую от непродуктивности и бесперспективности своих поползновений, местами ставшую дряблой и дырявой, утратившей вдолбленные навыки и искусственно внушенную ненависть к окружающим великанам, эту-то вот сеть словно бы подключили вдруг к высокому напряжению. Она очнулась, расправилась, залатала прорехи, стала упругой, способной к действию, даже жаждущей действия. Проистекло это оттого, что полученный приказ был прост, конкретен и предполагал относительно скорое вызревание не абстрактных плодов, от которых сеть дистрофически светилась, а вполне осязаемых, имеющих цвет и вкус. Правда, сперва подавляющему большинству агентуры эти плоды рисовались мелкими, неаппетитными и некалорийными, которыми разве что впору набить брюхо тщеславия, обманув его заменой качества на количество, и тем самым хоть как-то оправдать свое чужбинное прозябание, которому никем не положен предел. И впрямь, разве сравнить эту мелочевку с плодами-мастодонтами, которые могут вызреть на древах военного, промышленного или политического шпионажа? Не сравнить, но и мастодонтов не сорвать: легко ли поживиться в соседских угодьях чем-то разэтаким, что не растет в твоих собственных, когда на пару с соседом болтаешься на одном витке эволюции! Уразумев, что лучше пригоршня мелочи, чем ничего, лучше тощие палочки в послужном списке, чем сплошные прочерки, агентура рьяно кинулась исполнять оперативные распоряжения, поступающие от законспирированного руководства сетью. В его состав входило семеро айсебов, которые осуществляли непосредственный контакт с родиной, посылали туда в начале операции собранные сведения, получали оттуда тактические указания, разрабатывали текущие планы, координировали через средних чинов действия всех агентов, а также постепенно включаемых в работу завербованных соотечественников, которые по разным причинам перебрались на Трафальерум в прежние времена: из пятнадцати миллионов переселенцев, точнее — их потомков порадеть бывшей родине согласилось менее двухсот тысяч, но все же это была весомая добавка к ядру профессионалов.

Одним из резидентской семерки и был владелец особняка, в котором происходило ликование по поводу фатального успеха тотальной акции. Его сугубо трафальерские звания и имя — свыскат Хг — объяснялись натурализацией, на которую он пошел с заранее обдуманным намерением через год после освобождения из символического заключения. Поскольку сдался он добровольно и, как заявил, по убеждению, а вел себя не просто лояльно, но преданно по отношению к государству и религии, его документально оприходовали как законнорожденного трафальера и пустили в свободное плавание.

Отрекомендовавшись специалистом по использованию армией достижений гражданской науки и техники, он доказал свои познания в данной области и получил офицерский контракт на службу в техническом управлении военного ведомства. Через двенадцать лет, дослужившись до начальника отдела теоретических исследований, он практически стал вровень с самыми осведомленными в проблемах военной науки лицами государства.

Казалось бы, достигнут идеал, о котором может только грезить и натасканный ползун, и его честолюбивые пестуны. Однако именно на этой вершинке свыскат Хг дозрел до разочаровывающего открытия, которое с тоскливой самоиронией поименовал эффектом единого витка. Буквально все, что он выуживал перспективного из новейших гражданских и военных разработок, оказывалось в стадии разработок и у айсебских ученых.

Как раз в эту пору подоспела спасительная, как позже выстраданно определил Хг, серия приказов, связанных с акцией «свс». Когда подготовка операции осталась позади, резидентура получила точную дату ее начала: в этот день вся сеть была обязана находиться в столичной и пограничных с ней провинциях; форма одежды — метеоритная, задание — извлечение текстов из цилиндров, выпавших вместе со звездным дождем, для их рассылки по соответствующим адресам; при этом наиболее важные персоналии надлежало доставить на окраину шумного города ДНК, в небольшой частный особняк военного сановника.

Так в руки Хг среди прочих попали «свс» о председателе совета директоров концерна «ПИЗЭ» профессоре Грж и вице-президенте концерна «Братья Бл» докторе Сц. Сразу оценив виртуозный причинно-следственный эпатаж интеллектуалов-кукишников из родного департамента «X», Хг лично взялся за проработку каналов доставки этих шедевров на места: доверить их почте было рискованно. Как нарочно, ни на одних, ни на других предприятиях агенты не работали. Пришлось прибегнуть к многоярусной и потому сложной для отладки системе передачи наветов через знакомых — под видом запечатанных личных писем.

Зато теперь торжество автоматически возвелось в куб: ликовали и по поводу общего триумфа идеи, и по поводу непосредственного участия Хг, как он сострил, в подготовке чрезвычайного заявления Державного синклита, и по поводу обойденных трудностей.

— После того как Державный синклит подтвердил эффективность вашего личного вклада, свыскат Хг, в операцию «свс», я, во-первых, предлагаю всем в знак особого почтения обращаться к вам по трафальерской традиции: метр Хг…

— С каких пор, ли-Коон, хунта силовиков перешла на производство льстецов? — засмеялся Хг.

— …во-вторых, клянусь, что никогда не осмелюсь даже усомниться в правильности всех ваших распоряжений, а в-третьих, позвольте, метр, отвергнуть ваш призыв к халтуре как ведущий к провалу! — И ли-Коон нырнул с кресла в эластичный ворс напольного ковра, задрыгал ногами в приступе жеребячьего ржания, довольный своей дерзкой выходкой.

Военный сановник смотрел на него со снисходительной, прощающей улыбкой.

— Ну-ка, ну-ка, поясни, в чем ты видишь провал?

— А в том, метр, что нас попросту всех перехватают! Если работаешь нечисто, обязательно замараешься, а?

— Сентенция правильная, но мы сейчас попали в те редчайшие условия, когда действенными становятся не правила, а исключения из правил. В этой диковинной стране, в которую мы заброшены, действительно полыхнуло, как ты выразился, ли-Коон, и огненный вал подозрений покатился по городам и селениям, видимо, обескураживая и ужасая доверчивых трафальеров. Поэтому я почти уверен, что скоро они вообще перестанут критически относиться к обвинениям, сыплющимся на знакомые и незнакомые головы. Написано про тебя, что ты торгуешь звездной энергией, — значит, торгуешь! Написано, что портишь оружие, — значит, портишь! Это уже есть, только что слышали. А вал будет нарастать, и то ли еще станет возможным!.. Прочтут в бумажке, что исчеры сверлят в планете сквозные дыры, — и кинутся бить исчеров! Прочтут, что в синклитах подают на обед младенцев, — и попрячут всех младенцев!..

Переждав дружный хохот аудитории, Хг продолжал:

— Сеть в целом пока лишь рабски подражает присланным из Айсебии образцам, но ведь они оттуда больше не поступают: инициатива отдана нам. Кроме того, детали постоянно меняющейся обстановки в «X» не сообщишь — ионную связь надо беречь. Так что пора нам жить собственным умом! Конечно, основываясь на тщательном анализе местных катаклизмов. — Подбивая итог сказанному, он лицедейски, с широкого замаха, вдавил ладони в ляжки: — Вот комплекс причин, по которым я хочу предложить резидентуре новую стратегию. Ее лозунг: халтура! Сегодня он звучит низменно, но предельно точно выражает то, что завтра принесет Айсебии максимальную отдачу.

Хг обошел хаотично сидевших наперсников, поочередно тронул плечо каждого, как бы подчеркивая значимость услышанного ими.

— Прореагировав смехом на приведенные примеры о дырах и младенцах, вы, полагаю, признали справедливость и перспективность моих предложений. — Хг довольно улыбнулся. — Буду считать, что они прошли апробацию в среде непосредственных исполнителей, это послужит дополнительным аргументом в диалоге с резидентурой… — Он повернулся к ли-Коону: — Ну, ты больше не боишься провала?

— Пока я с вами, метр, не боюсь! И никаких аргументов против — по ходу ваших размышлений — у меня не нашлось. Хотя… если честно… на халтуру опасливо косится моя интуиция. Но я ее накажу, и она заткнется! — Ли-Коон продолжал купаться в ковровом ворсе. — У меня теперь другое сомнение, метр: вот, предположим, однажды рассветет, трафальеры выглянут в окошки, а вся планета завалена завиральными бумажками. И что дальше?

— Не в том соль, что завалена, а в том, что терцеты потрошат единоверцев, судят, выдворяют с постов…

— Одних выдворяют, других во-дворяют. Толку-то что?

— Огорчаешь, ли-Коон: разворачивается планетарная диверсия, наверняка удастся сбросить каких-то видных ученых и сановников, которым не найдется полноценной замены…

— На десяти-то-миллиардной планете? Нам и ста жизней не хватит, чтобы извести всех полноценных.

— Таких, как Грж, единицы. А пока их заменят, пока они привьются на новых стволах, Трафальерум превратится в шар-бойню!

— К тому я и клонил! Значит, очередная агрессия… — Ли-Коон сменил ершистую тональность на раздумчивую. — И отличаться от предыдущих, провалившихся, она будет тем, что готовится не только на Айсебии, но и здесь. И многое будет зависеть от размаха диверсии и ее результатов, так, метр? — Тот кивнул. — Рискую потерять ваше покровительство, но все же не могу полностью представить ту реальную пользу от «свс», о которой вы говорите и на которую, возможно, надеется ге-Стаб. Как «свс» помогут армии? Да при первом же приближении боевых космолетов трафальеры плюнут на бумажки и включат защитные космические поля. А тех, кто прорвется, ждет прежняя участь: гибель, плен, горстку — ползучее вживание… Развейте мои тягостные сомнения, метр…

Вероятно, свыскату нравилось наставлять молодняк, и он, протяжно вздохнув — дескать, вот какую азбуку приходится разжевывать, — но не сумев скрыть удовольствия, выложил недлинное и доходчивое поучение:

— За долгие годы причастности к военным секретам, множеством из которых не сумел завладеть, я выстрадал убеждение: прорываться нужно к главному, остальные — приложения к нему, и малосущественно, сообщишь ли ты о них в «X». Так же и тут: ты уяснил, что диверсия беспрецедентна?

— Вполне.

— Уяснил, что она подготавливает нападение?

— Что подготавливает — да, уяснил, но как это произойдет на деле — не совсем.

— А вот это и есть приложения! — победно вскричал Хг. — Тебе о них и знать не надо — в свой час просветишься. Хорош был бы департамент «Война», если бы даже детали замыслов тут же раскусывали молочные зубы таких щенков, как ты.

— Рр-р, тяв! — подал голос ли-Коон, плескаясь ладонями в ворсе.

— Впрочем, на этот — единственный! — раз я бы, матерый пес шпионажа, дорого заплатил, чтобы узнать идею покорения исполина в деталях! Как взломают защиту, где намечены высадки, как пойдет захват территории, какой тактикой преодолеть превосходящие армии… — И резидент рассмеялся, намеренно выдав такую понятную в данном случае слабость.

— Тогда, метр, пожалуйте сюда! — Ли-Коон похлопал обеими руками по ковру. — Вместе будем разгрызать замыслы ге-Стаба — я молочными, вы коренными…

Не переставая смеяться, Хг спросил у за-Гора:

— Почему только из таких стервецов получаются хорошие шпионы? — Не дожидаясь ответа, объяснил: — Потому что они хитроумны, парадоксальны, расчетливы, изворотливы, энергичны, злы, веселы, эмоциональны…

— Вот это плохо! — встрял ри-Вун, погодок ли-Коона, заброшенный вместе с ним в последнюю айсебскую агрессию, служащий с ним же по протекции Хг на боевом космодроме. — Шпион — это хладнокровие! Так нас учили инструкторы из «X».

— Еще вас учили жестокости, и я, надеюсь, не испорчу тебе настроение, сказав: ли-Коон в сотню раз способнее и пригоднее тебя для нашего ремесла, в частности, и потому, что его восприятие мира гораздо богаче твоего, а оно происходит только на эмоциональной, чувственной почве. Ты по природе своей исполнитель, он — творец и со временем пробьется к чинам и деньгам…

— Зато я сильней! — неожиданно крикнул ри-Вун и бросился на валявшегося ли-Коона.

Два тонких тугих жгута перехлестнули друг друга, покатились, взвывая, по ковру, на миг замерли, вдруг вскинулись в стойку, тренированно перебросили один другого через себя, расцепились… И сразу зверино затанцевали, напряженно приседая и полувытянув руки, потом корпус ри-Вуна качнулся влево, заставляя противника реагировать и раскрыться, а правая нога стрелой взмыла вверх, ребром ступни поражая ли-Коона в горло. Срезанный, тот беззвучно рухнул на ковер. Пружинистым прыжком ри-Вун настиг его и заученно сдавил сонную артерию. Рот ли-Коона судорожно разверзся, исторгая животный хрип, тело конвульсивно забилось…

Сотоварищ, он же охранник резидента, плотный и очень рослый для айсеба, метнулся на выручку. Попытался разжать пальцы, впившиеся в шею. Не удалось. Тогда за-Гор, оседлав ри-Вуна и обеими руками обхватив его подбородок, рванул рычащую голову назад, на излом позвонков. Но еще до того, как он успел развить максимальное усилие, ри-Вун неистово выгнулся под ним, бросив мощной спиной в позорное сальто…

Пока грохнувшийся об стену охранник соображал, что стряслось, пока вытаскивал из футлярчика парализующую иглу, ли-Коон перестал хрипеть и биться. Он успокоился совершенно, и ри-Вун выпустил его. Не спуская со старших дикого взгляда, готовый к повторению лютой схватки, отполз в дальний угол…

Всю эту короткую сцену, точно прокрученную по приключенческому каналу, метр Хг созерцал с тем самым хладнокровием, о котором так некстати вспомнил ри-Вун, роковым образом противопоставив эмоциональности. Поклонник и, как выяснилось, носитель парадоксальности, возносивший чувственность, но явивший аскетическую невозмутимость, он не шелохнулся даже тогда, когда за-Гор врезался в стену и стало очевидным, что до развязки не более секунды…

Творец, которому владелец особняка только что предрекал завидную карьеру и которому откровенно симпатизировал, оскаленно уставился посиневшим лицом в потолок, а пальцы его, застывшие у смятого горла, скрюченные последним отчаянным сопротивлением, словно бы продолжали проигранный поединок с немилосердными пальцами, с которыми столько раз соединялись в дружеском пожатии…

— Получилось, я ошибся. Не провидец… — бесцветно сказал Хг в пустоту. — Но истина торжествует опять: победил тот, кто был сильнее. Им, вопреки моим предсказаниям, оказалась примитивная зверюга. — Задумчиво спросил у той же пустоты: — Но разве может в этом заключаться высшая справедливость?.. — Ответ, видимо, не находился, и Хг перевел взгляд на способного задиристого щенка ли-Коона: — Как бы то ни было, но все это — совсем… совсем… лишнее…

14

В обширную адъютантскую, предваряющую диктаторские апартаменты, стремительно вошел сухощавый айсеб средних лет, легкий, подтянутый, одетый — непривычно, даже шокирующе для резиденции — в красную спортивную куртку и белые немнущиеся брюки. Адъютанты и болтавший с ними шеф департамента «X» ап-Веер вскочили разом, будто были нанизаны на одну веревочку, за которую теперь дернули.

Это был правитель Айсебии, бригадный генерал ва-Жизд. Кто же еще отважился бы на этакие костюмные вольности в анфиладе зданий, внешне не отличавшейся от казарменной цепочки! Впрочем, и внутренний распорядок — распорядок, но не роскошное убранство! — мог бы служить образцом для любой солдатской обители. Если бы, разумеется, не умышленная генеральская бравада, которой он нарочито подчеркивал собственную неординарность, широту взглядов и даже некоторый демократизм, вытравленный в Айсебии им же самим с тщанием дезинфектора. Ритуальное подчеркивание происходило дважды в день: поздним утром, когда диктатор рельефил мышцы гимнастическими упражнениями, после чего купался в громадном крытом океанариуме, построенном специально для этой монаршей утехи, и ранним вечером, когда он включался в тренировку, а то и в календарную игру, которую проводила его любимая профессиональная команда айрплеистов — игроков в мяч на скоростных воздухоплавах.

Сейчас спортсмен ва-Жизд пересечет адъютантскую, приветливо, почти дружески — и уж совсем не уставно! — здороваясь с семнадцатью молодыми, улыбающимися — тоже далеко продуманный штрих ритуала — крепышами, напоминающими в момент шествия скорее его болельщиков, чем раболепных подчиненных, скроется в личных покоях, доступ в которые разрешен лишь двум натасканным на его вкусы денщикам, и через четверть часа преобразится в диктатора ва-Жизда, при котором не то что улыбнуться — вздохнуть лишний раз никто не посмеет и который сейчас опять неумолимо погонит миниатюрный шарик под названием Айсебия, точно играя в айрплей, в чьи-то чужие ворота, которые ему видятся вратами в неиссякаемое райское изобилие, тщетно ждущее своего истинного повелителя и единственного распорядителя.

Но сегодня ритуал получился скомканным, потому что ва-Жизд, как только вошел, сразу увидел ап-Веера и немедленно вспомнил, почему тот здесь: сегодня первое эора и шеф разведки явился к нему на доклад, срок которого был определен еще несколько месяцев назад. Он поискал глазами ур-Муона, духовного направника айсебов и вдохновителя полубредовой, сумасбродной идеи, которая была им принята лишь потому, что не имела конкурентов и почти ничего не стоила тощей казне. Поняв его движение, ап-Веер с готовностью сказал:

— Вероятно, что-то задерживает его…

Вмиг превратившись во владыку космоса, ва-Жизд недоуменно вскинул брови — у кого-то есть дела поважнее аудиенции у диктатора?! — и кивнул на двери покоев, приказывая — не приглашая! — войти. Оторопев от неожиданности и думая, что генерал ошибся, ап-Веер двинулся к кабинетным дверям, но был развернут и переведен на другой курс резким «Сюда!».

Примерно через пару часов он будет в глухой тоске размышлять о неисповедимости причуд властелинов, о ничтожности расстояния, которое отделяет милость от опалы. А пока, оглушенный беспрецедентностью зова, не догадывающийся, чем он вызван, да и вообще ничего не соображающий, ап-Веер шел за диктатором, и на его невольно ссутулившейся спине гроздьями висли восхищенные, смятенные и завистливые взгляды…

Входные двери скрывали нечто вроде прихожей, в которой было еще несколько дверей. Хозяин толкнул одну из них, и парализованный счастливец очутился в покое, имитирующем океанский пляж. С высоченного голубого потолка бил яркий свет дневной звезды ра-Негус (той самой, что на Трафальеруме звалась дарителем жизни всему сущему), жаркий, естественный («Как его сюда затащили? Да и дождь льет с утра…» — возникла в ап-Веере механическая мысль), под ногами рассыпались упругие барханчики белесого песка («Какой же толщины слой?»), лицо обвевал мягкий ветерок, настоянный на терпком запахе водорослей и соленой воды («Неужели это все в резиденции?»), а вместо длиннейшей противоположной стены простирался океан — с бурунящейся окантовкой прибоя, лижущего песок, грохотом волн, криками всполошенно мечущихся птиц и крохотным парусом, уходящим за горизонт («Скинуть бы мундир да в воду, за тем вон парусом!..»).

— Снимай мундир, здесь жарко… — ва-Жизд с интересом вгляделся в гостя, хмыкнул, понимая его обескураженность. Подавая пример, сбросил куртку, достал из ее кармана кассету. — Готовься к новым чудесам…

Мягкие спортивные туфли, белые брюки, сетчатая оранжевая безрукавка, фигурка, склонившаяся к кромке прибоя и манипулирующая на скрытом пульте, — это все диктатор?! А рядом с ним, размундиренный, он, ап-Веер?! При чем тут явь?.. Сладкая греза…

В подтверждение песочные барханчики в двух местах пришли в движение, ссыпаясь по эллипсу в стороны, и откуда-то снизу произросли две большие раковины, на дне каждой лежали стеклянные сосуды в виде жемчужин…

— Там сок, — пояснил хозяин домашним голосом, — откупоривай, пей, а в раковину садись, вернее полуложись, она сама примет форму твоего тела… Ну как? — Ап-Веер восхищенно раскинул руки и замотал головой, показывая, что словами не в силах выразить свое чувство. — Тогда глазей дальше…

Поверхность океана еле заметно дернулась вверх, махом поглотив парус, птиц, прибой, и зрители погрузились в зеленоватые глубины.

Мир воды жил куда богаче, чем только что виденный мир воздуха. По склону кораллового грота торопливо семенило паукообразное существо на толстых раскоряченных ножках…

— Крелли! — непроизвольно вскричал ап-Веер, обязанный радостью узнавания красочным консервным этикеткам.

…Над гротом четким компактным строем, точно на военном смотре, пронесся косяк небольших узкотелых рыбок, им навстречу, пообок, продефилировала компания, похожая на разноцветные клетчатые платочки…

— Фавмы… — подсказал ва-Жизд.

— Которые в собственном соку?! — опять простодушно обрадовался гость. — Никогда не видел в натуре.

— …и стиды, тоже деликатес. А это знаменитый рош, как видишь, довольно противный. И сильный, рыба-кувалда… Но вкуснее не бывает…

Прямо на них, лениво шевеля плавниками-крыльями, плыло здоровенное чудище с кубической башкой и странным образом вдавленными в нее злобными глазками. Вывороченные толстые губищи приоткрылись, скучно пожевали воду, обнаружив на обеих челюстях тройной частокол игольчатых зубов.

И вдруг из черного зева грота выскользнуло что-то не от мира воды!.. Подавшись вперед, ап-Веер напряженно следил за его перемещениями по уступам грота. Сомнения отпали: это был пловец в эластичном кислородном костюме, с прозрачной полоской пластика на уровне глаз, из-за его спины торчало, видимо, какое-то оружие, руки сжимали два широких ножа.

Рош неуклюже повернулся и закрыл собой пловца, которого превосходил по размерам, наверное, вдвое. Внезапно юркая зеленая, в цвет стихии, фигурка возникла под брюхом чудища, плывя на спине против его хода. С короткого взмаха ножи проткнули плоть, в тот же миг охотник изо всей мочи замолотил ластами, а за его плечами яростно вскипел вихрь. Эти две силы — живая, ноги пловца, и механическая, закрепленный на туловище моторчик, — потянули ножи-бритвы в одну сторону, а сама рыбина — третья, определяющая сила, — желая избавиться от обжигающей боли, рванулась в противоположную, чем в секунду довершила двойное вспарывание собственного брюха… Из него по всей длине стали вываливаться внутренности, бурая кровь клубящейся тучей скрыла и грот, и охотника, и завертевшуюся на месте кувалду…

Поглощенный захватывающим зрелищем, ап-Веер сидел уже на краешке раковины, мешая креслу выполнять свои функции.

Чуть различимый в кровавом месиве, охотник работал всеми конечностями, явно стараясь пробиться к чистой воде. Обезумевшая же кувалда, потерявшая мощь, но грозная даже своей массой, хаотично тыркалась в разные стороны и одним из рывков настигла его. Признала ли она своего убийцу или просто шоково реагировала на подвернувшийся предмет, но нижняя часть куба отвалилась, и игольчатый частокол прицелился к дергающимся ногам… Пловец резко нырнул вниз, что не спасло бы его, не будь чудище смертельно раненным, но реакции уже притупились, и оно по инерции тяжелым бревном проскользнуло мимо. И все же какая-то игла зацепила и сорвала одну ласту, поранив, как показалось, и ногу…

Охотник, видя, что рош удаляется, сделал кульбит и устремился к поверхности, а тот, против ожидания, развил бешеную скорость, и ап-Веер вдруг осознал, что чудище мчит прямо на него, лоб в лоб, — кубическая башка уже на расстоянии вытянутой руки, страшная пасть так и не захлопнулась, налитые ненавистью глазки гипнотизируют…

В ужасе ап-Веер отпрянул назад так резко, что, сиди он в обычном кресле, перелетел бы через спинку, но раковина бережно приняла его в свои амортизирующие объятия. А разъяренный рош, заполнив собой все пространство, будто врезался со всего гона в какую-то невидимую преграду, даже расплющились вывороченные губы, покачался на созданных им же волнах, нехотя перевернулся вспоротым брюхом вверх и очень медленно начал всплывать…

Тем временем охотник вынырнул из воды, подплыл к короткой лесенке, взялся за поручни и выбрался на белесый песок. Несколько айсебов в белых одеждах уже ждали его и тут же кинулись стаскивать кислородный скафандр. Вся левая голень была в крови, сочившейся из ровного и, видимо, глубокого разреза от колена до ступни. Рану немедленно омыли целительным раствором, уложили охотника на носилки и бегом припустили к выходу. Опершись на локоть, охотник обернулся, вглядываясь в нешелохнущуюся водную гладь, за которой сегодня он мог найти погибель…

Телекамера крупным планом схватила его лицо.

Это был диктатор.

Изнемогший от вереницы утренних переживаний, ап-Веер повернулся к соседу, но тот склонился над миниатюрным пультом микроволнового управления телесистемой, набирая программу для экрана.

И снова во всю длину стены вскипел и зарокотал прибой, снова загорланили птицы, замаячил на горизонте парус, снова стал припекать ра-Негус… Но подводные впечатления не рассеивались, и ап-Веер смотрел на хозяина со смешанным выражением потрясения и восторга на лице. Он опять раскинул руки и затряс головой в знак бессилия речи перед развернувшимися событиями.

И это, вероятно, было то, что хотелось увидеть ва-Жизду. Он милостиво улыбнулся:

— Подводная охота — моя слабость. Раза два-три в месяц, больше просто не удается, погружаюсь в океанариум с оружием — или реактивным гарпуном, или электротростью, или вот, как сегодня, с ножами… Но это самый трудный способ охоты…

— И самый опасный! — искренне воскликнул ап-Веер.

— Да, без сомнения… Сегодня мне на редкость повезло. Как я заметил, что рош погнался за мной, даже по видеозаписи не понял! Придется еще разок прокрутить вместе с инструктором, для меня ведь эти записи лучшая учеба. И конечно, вот такие штуки тоже… — Он распрямил ногу и подтянул брючину: длинная лента пластыря оберегала рану. — До кости прохватила рыбка, тридцать скобок пришлось наложить… А если бы не нырок вниз, скобки бы не понадобились — перекусила бы меня красавица-кувалда пополам!

— Как же вы за долю секунды рассчитали оптимальный путь к спасению?

— Не я рассчитал — инстинкт! Животный инстинкт самосохранения. Сам-то я ничего не соображал…

— Вы не имеете права так рисковать, нужна хотя бы подстраховка.

— Вообще-то она есть. Вместе с каждой подводной камерой смонтирована парализующая пушка, но, на мою беду, попался слишком большой рош, и заряда не только не хватило, но он произвел обратное действие: видел, как вдруг ускорилась кувалда? Даже в щиток камеры врезалась — это когда ты чуть из раковины не вылетел…

Оба засмеялись, запросто, отдохновенно, точно близкие приятели.

— Ну, ничего, мы этому рошу отомстим за свои злоключения… — Ва-Жизд взял пульт, сменил индекс и сказал в микрофончик: — Давай!

Почти сразу вошел денщик, высоко неся кружевную золоченую ладью, поперек которой лежали вертела с нанизанными на них крупными кусками бледно-красного мяса, и такой же поднос с приборами. Со дна ладьи, усыпанного углями и ароматическими травами, курился благоухающий дымок. Пока ап-Веер с любопытством разглядывал то, что сталось с океанским исполином, только что таранившим его кубической башкой, между раковинами возникла еще одна, но уже перевернутая, на нее денщик водрузил ладью, продолговатые блюда с орнаментом из водорослей, специи, соусы, горячий горько-сладкий сок и удалился с молитвенным поклоном.

Хозяин отключил грохот прибоя и терпкий бриз, покой сразу наполнился аппетитным запахом искусно приготовленной рыбы и тишайшей благозвучной мелодией.

Сочное, нежное мясо, которым, к изумлению непосвященного, потчевало океанское чудище, исчезало кусок за куском под легкие постанывания гостя.

— Может быть, вот здесь прошелся мой нож, — оглядывая кусок с запеченной хрустящей шкуркой, задумчиво сказал ва-Жизд. — Знаешь, эту страсть не с чем сравнить… Ты взрываешься изнутри! Страха нет, есть враг, и ты должен свалить его, хотя он куда больше тебя… — Завершив трапезу, ва-Жизд откинулся назад, в угодливо вытянувшееся кресло. — Даже если такой большой, как Трафальерум! — Он глубже вдавился в раковину, устраивая на ней раненую ногу. — Вот предписали лежать, никаких нагрузок… А мне некогда! — Голос стал жестким. — Я даже во сне охочусь на это чудище по кличке Трафальерум, главное в моей жизни чудище, которое я обязан прикончить. — Диктатор уже кричал. — До тебя доходит? Даже во сне! Я всаживаю ему в толстое брюхо два ножа. Бритвенной заточки. И рвусь против его вращения, вспарывая поганые потроха. Самое трудное — удержать ножи: сопротивление плоти слишком велико… — Он возбужденно дышал. — И всякий раз что-нибудь подводит: или руки, из которых выворачиваются ножи, или ножи, которые тупятся и ломаются… — Смолк, невидяще уставившись в океанскую даль. Устало, почти равнодушно спросил: — Ну, что там у вас? В общих чертах, по ежедневным сводкам, я осведомлен…

Шеф «X» шел в резиденцию именно для доклада, чтобы ответить на этот важнейший для судьбы айсебов вопрос, заданный сейчас в такой будничной, забытовленной форме, но после свалившихся на него эффектов оказался настолько вне колеи, что, по существу, был застигнут врасплох. Поэтому сразу сбился с логики, сорвался на восклицания, перескакивая с существенного на мелочи.

— Небывалый успех, повелитель! Чудовище в панике, мы таки вспороли ему брюхо, и он пожирает свои потроха!.. Везде орудуют терцеты — в концернах, в селениях, в лабораториях, на электролетных магистралях… Резидент передал, что «свс» — теперь все трафальеры так называют наших подкидышей — массово обвинили обходчиков в долбеже рытвин на полотне — и поверили, повелитель, в такую чушь поверили! Поэтому резидентура настаивает на изменении первоначального принципа составления «свс»: ради интенсификации их распространения тщательность должна уступить место сознательной небрежности. Я бы поддержал коррективу: раз верят-то, повелитель! Конечно, без впадения в крайность. А впрочем, им на месте видней…

Переводя дух, ап-Веер вопросительно смотрел на диктатора. Тот полулежал, прикрыв глаза рукой. Свободной слабо махнул, предлагая продолжить рассказ.

Недовольный бессистемностью своего изложения, полковник попробовал взять нужный галс, но его вновь снесло.

— Мои ползуны не подкачали ни на одном этапе! Сначала толково собрали прорву сведений об ученых, чиновниках, свыскатах, исчерах, переслали в департамент… Тут, правда, вышла заминка: сочинить образцы «свс» ур-Муон мог бы и побыстрее… Потеряли темп и на изготовлении упаковки для них — эта штатская вешалка ра-Гур слишком долго вываривал сплав. Но самая скверная осечка случилась после, когда цилиндры были уже сброшены грузовыми космолетами на метеоритный рой и соединились с ним. В чем уж там промазала вешалка, в каких расчетах, она мне не доложила, зато доложили мои ползуны: метеоритный рой — вы же помните, повелитель! — следовало вогнать в район Е^2, а он рассеялся по прилегающим провинциям! — Ап-Веер возмущенно растопырил пальцы. — Замысел рухнул бы, если бы я не приказал всю агентурную сеть, включая завербованных, раскинуть как можно шире. Это просто счастье, что я предусмотрел катастрофу!.. Горько подумать, но измени мне чутье, наша идея погибла бы, повелитель!..

— Наша — это чья? — с интересом спросил ва-Жизд.

— Прежде всего — ваша! — вовремя нашелся ап-Веер. — Если бы не вы, была бы не идея, а ничего не значащие слова. Ну и… в какой-то степени… моя, поскольку я ее реализую.

— А ур-Муон? — Диктатор уже повернулся к ап-Вееру.

— Не больше чем автор слов, которые, повторюсь, сами по себе пустой звук.

Диктатор хохотал от души.

— Ну, ты ловок, шпион! Знал, что ловок, но не подозревал, что настолько. Знатно отшил ур-Муона!.. Ладно, веди дальше, может быть, у тебя еще что-нибудь потешное припасено…

Иронию диктатора ап-Веер уловил, но с ходу изменить заранее подготовленную концепцию доклада не сумел.

— Таким образом, благодаря грамотным распоряжениям «X» — рассредоточиться по смежным провинциям — ползуны и на втором, чисто техническом, но входящем в общий замысел, этапе действовали безупречно: собрали большую часть цилиндров и без задержки доставили адресатам — собственноручно, через завербованных, через посредников — в точном соответствии с предписаниями. — Выдержав паузу, проводящую в докладе некий водораздел, ап-Веер продолжал: — После чего, по моей градации, подоспел третий, определяющий, этап операции: агентура наладила самостоятельное производство «свс» и справилась с этим блестяще! — Ап-Веер наконец-то схватил нащупанную заранее, но ускользнувшую в начале доклада интонацию, уверенную и четкую. — Что дает мне основание утверждать: подготовительный этап, навязанный нам ур-Муоном, затормозил операцию и, значит, был вреден. Он понадобился духовнику нации для оправдания своего участия в государственном деле. Практика доказала: департамент «X» не нуждался в услугах департамента «Национальный дух» и в одиночку воплотил бы идею лучше и быстрее!

Здесь ап-Веер надеялся если не на похвалы — особенно с учетом невероятного утра, — то уж на поддержку, во всяком случае. Однако диктатор полулежал в прежней позе, слегка поглаживая раненую ногу, и ап-Веер не решился затягивать паузу.

— Третий этап — а он мог бы быть первым, что свело бы почти на нет затраты времени и средств, — проводился уже исключительно под руководством «X». Не скрою, я ошибся: такой колоссальной жатвы не планировал. Повелитель о ней уже осведомлен — частично по моему докладу, частично по сводкам, где воспроизведены гимны нашей диверсии: заявление Державного синклита о беспрецедентных преступлениях каких-то местных умников против нации — вот как мы красиво сработали! — и призыв к всепланетному очищению от скверны. А это означает, что сейчас там вскачь несется охота за тенями, то есть за мнимой дичью, а не за натуральной — не за кувалдами, повелитель! — ап-Веер был очень доволен экспромтом.

— Стало быть, ты утверждаешь… — Диктатор медленно менял положение на сидячее, выдерживая паузу и понуждая шефа разведки сформировать итоговое заключение без подсказки со своей стороны.

Почувствовав, что рядом капкан, ап-Веер отступил на полшага:

— Собрана обильная жатва, повелитель…

— Уже?!

— К третьему этапу я бы добавил один полуэтап, — состорожничал ап-Веер, — тот, который предлагает резидентура: сеть засыпает планету низкопробными «свс» с трафаретными наборами обвинений, пусть и несуразных, но зато быстроштампуемых. Поскольку эта продукция пришлась врагам по вкусу и заглатывается хорошо, на такой полуэтап, вероятно, надо пойти. Для надежности.

— Какие же сроки видятся тебе для проведения… полуэтапа?

— Месяца два, ну три — опять-таки для надежности. И общий срок, повелитель, не превысит года. А ведь ур-Муон исходно запрашивал вчетверо больше. Зачем ему понадобился блеф? Чтобы выпятить свою персону: четыре года попирал бы Каре — надежда нации! Но у нее есть на кого опереться и кроме духовника…

— Стало быть… — снова повторил свой маневр ва-Жизд.

Капкан готов был принять ап-Веера, но шеф «X» уже не отступил:

— Сегодня первое эора, месяц саженцев, а мы пробуем сладкие плоды. Стало быть, первого аули надо снять весь урожай… Чтобы он не погиб, повелитель.

Последняя фраза прозвучала многозначительно вопреки желанию ап-Веера, он было что-то булькнул размазывающее, но жесткий вопрос перебил его:

— Это только твоя рекомендация или совместная с ур-Муоном?

— Его мнением я не интересовался, — со сдержанным вызовом ответил ап-Веер, выказывая свою независимость.

Жесткость окрепла и подскочила в тоновой шкале:

— Вам обоим я поручил не два разных дела, а одно — единое! Что означает этот разброд? И где, наконец, духовник? — Ва-Жизд схватил пульт, включил индекс адъютантской.

— У пульта седьмой, диктатор.

— Шефа «Национального духа» немедленно ко мне.

— Он здесь, диктатор. Уж более часа.

Секундная пауза выдала некоторую озадаченность ва-Жизда.

— Через десять минут ур-Муона и шефа «X» — в мой кабинет! — Тягуче, изучающе посмотрел на ап-Веера: — Слышал? Ступай, надеюсь, не заблудишься.

Он выбрался из раковины, отключил пульт — стена-экран потухла, — слегка прихрамывая, вышел в прихожую и толкнул соседнюю дверь, ведущую в личную гардеробную.

15

Когда адъютант впустил полковников в кабинет диктатора, тот уже сидел за рабочим столом, но вполоборота — раненая нога была пристроена на подставленном кресле. Это было единственное, что убеждало разведчика: полтора часа интимного общения на фоне экзотических страстей ему не приснились. Все остальное выглядело обычным: безукоризненно сшитый генеральский мундир, холодно-отчужденный лик его владельца, сковывающая наэлектризованность кабинетной атмосферы.

— Мундиры не опаздывают. Ты хочешь стать вешалкой? — Диктатор поглаживал ногу и не смотрел на ур-Муона, но тот без труда догадался, что кандидат в вешалки он.

— Для доклада был назначен день, но не час, повелитель. Уточнить его вызвался ап-Веер, а я был в эфире — связь с агентурой осуществляется по усеченному графику.

— Что так?

— Слишком энергично эксплуатировали ионную связь, возникло опасение, что ее могут засечь. Лучше не злоупотреблять.

— Злоупотребления — это злободневно. Наши дела на Трафальеруме совсем плохи?

— Скорее совсем не плохи. Это подтверждают наиболее существенные данные, которые мы включаем от своих департаментов в сводки для вас.

— Тогда почему на проведение акции ты запросил такой большой срок?

— Предстоял неимоверный объем работы, причем мелкой, кропотливой, такой, которой до сих пор никто никогда не делал. Главное же — ни политологи, ни социологи, ни психологи, ни футурологи не могли с точностью предсказать, как будут приживаться «свс» в чуждой нам по природе трафальерской среде. Мы досконально и комплексно ее изучаем, но можем ли утверждать, что изучили? Чтобы повелителя не постигло разочарование, которое перечеркнуло бы идею, я и назвал тот срок.

— Чем объяснишь затяжку с изготовлением текстов и упаковки для них?

— Мой повелитель… — Жгучая обида протащила ур-Муона к столу, что было грубым нарушением этикета. — Никто из штата, отобранного для этой деликатной работы, включая меня, не покидал департамента, пока она не была завершена. И мы сделали ее хорошо, что подтвердили результаты. Большее же ускорение находилось за пределами физических возможностей… — Заметив свою оплошность, он отскочил назад. — Поиск подходящего сплава для цилиндров велся параллельно с составлением текстов и заброски не задержал.

— А не кажется ли тебе, что производство «свс» вообще было усложнено до абсурда? Разве агентура не могла написать их на месте — по твоим рецептам?

— Этот путь так естествен и соблазнителен, что я анализировал его первым. И вынужден был забраковать: даже здесь, в Айсебии, мне пришлось не столько рассказывать, сколько показывать, как делаются «свс»; самые толковые схватывали принципы сразу, остальные довольно долго досаждали изъянами; как же объяснить на таком расстоянии все нюансы этой тонкой материи? Да еще в краткосрочные сеансы ионной связи! Да еще сложнейшими шифрами! Кстати, на одну шифровку ухлопали бы больше времени, чем ушло сейчас на всю подготовку. А агенты-заочники или вовсе ничего бы не поняли из такого инструктажа, или перепутали бы язык с ухом. Ошибочно же сделанные «свс» неминуемо привели бы к разоблачениям: трафальеры просто не поверили бы бумажкам и установили их фиктивность. Что бы мы констатировали? Полный провал идеи!

— Ты впал в двойную ошибку! — не выдержал ап-Веер. — Во-первых, недооценил моих ползунов — среди них нет безголовых; во-вторых, переоценил трафальеров — они-то как раз безголовы. Вон какие помои взахлеб хлебают!

— Исключительно по той причине, что сперва мы кормили их чуть ли не диетическими блюдами, а помои тоже приготовлены искусно: ядовитая гниль подмешана, а по вкусу не отличишь!.. Нет, полковник, — ур-Муон догадался, откуда вода каплет, — это теперь, когда «свс» готовы и действуют, все кажется простым. А что бы ты сказал мне тогда, взвали я их создание на твою сеть? Без сомнения, вот что: я, мол, не знаю, что ты там задумал, духовник, идейка у тебя темная и скользкая, а ошибусь — вина за катастрофу падет на меня. И наверняка не взял бы на себя ответственность. И был бы прав!

Диктатор сидел все так же, вполоборота, и так же поглаживал ногу, ответы не комментировал, но слушал их, судя по новым вопросам, внимательно.

— Однако твои тяжкие труды чудом не пропали! И сотворил чудо шеф «X». Ты в удивлении? Поясню: на пару с ра-Гуром вы ввели агентуру в заблуждение, предписав ей дислоцироваться в районе главного города, а сами не сумели загнать туда метеоритный рой с цилиндрами, рассеяв его по окрестным провинциям. Выручил ап-Веер, предугадавший ошибку и опутавший сетью полпланеты. Выходит, ты чуть не погубил идею?

Духовник опять дернулся вперед:

— Это недоразумение! Район E^2 всегда трактовался однозначно: главный город с прилегающими провинциями. Иное исключено: рой — не арбалетная стрела. Об этом не раз предупреждал ра-Гур, а непосредственно перед запуском цилиндров переспросил ап-Веера, всю ли территорию разброса он контролирует, и получил утвердительный ответ.

— Ничего мне этот умник не трактовал! — Шеф «X» сделал ставку на неприязнь диктатора к ученому. — Район столицы есть район столицы, и привинции сюда приплетать нечего. Просто я предчувствовал накладку, а эта бестолковая вешалка…

— Ну, хватит! — Диктатор резко развернулся, сняв ногу с удобного лежбища. — Шпиону пристало интриговать во вражеском стане, а не в своем! Утром ты втерся ко мне при помощи лжи, выставив себя усердником, а ур-Муона нерадивцем. И доклад свой напичкал искажениями и примитивной клеветой… Да, ур-Муон, ты мог пасть первой жертвой собственной затеи, правда, ап-Веер, использовав твои принципы, обошелся без «свс». — Он усмехнулся и опять обратился к шефу «X»: — Как ты, конечно же, заметил, я допрашивал духовника, опираясь на основные твои утверждения и обвинения в его адрес. И на все он дал естественные — что бросалось в глаза! — а потому исчерпывающие и убедительные ответы. К жизненно важному для Айсебии делу, когда должны быть задушены все низменные страсти, включая зависть, ты отнесся как к дворцовой интрижке. В единородце ты увидел соперника и оболгал с единственной целью — присвоить себе его добычу. А ведь ее еще нет!.. И чтобы Айсебия ее заполучила, мы превратили идею в тайну троих. Всего лишь троих! И если один тайнознатец целится в другого, то прикончить он может общую надежду…

— Нет, повелитель, нет! Идея стала частью меня самого, — прикончив ее, я прикончил бы себя! — Сознание ап-Веера лихорадочно пульсировало, ища спасения. — Но я виноват!.. Ур-Муон оттеснил «X», перехватил инициативу… Обида спровоцировала срыв. — Хватаясь за поплавок, выкрикнул: — Но ведь я тоже с пользой служил идее! Увидел, что она принесет добычу айсебам уже через три месяца! Ур-Муон, ты еще не знаешь об этом…

— Насколько это серьезно — небрежность ради скорости? — Диктатор задал вопрос деловито, моментально упрятав гнев восвояси: если корректива чревата удачей, плевать на мелкие страстишки.

— Предложение исходит от резидентуры, — поспешил нажать ап-Веер, — она кожей чувствует температуру трафальерской атмосферы.

— Конечно, — неожиданно согласился духовник. — И поэтому не торопится с эмпирическими заключениями. — Прозрачно намекнул: — Не то что мы здесь… — Но дальше как бы забыл о шефе «X». — Попытка увеличить скорость ценой сжигания качества, повелитель, была предпринята двумя резидентами, но пятеро с ними не согласились, и их сомнения, увы, не были напрасными: зафиксированы случаи закрытия «свс» в связи с несостоятельностью предъявленных обвинений…

— Ты не оглох, «X»? — удивленно справился генерал. — Объяснись!

Ап-Веер был растерян.

— Но я самолично читал запись сеанса связи, где резидентура докладывала…

— Докладывал автор коррективы, повелитель, присвоив себе право вещать от имени прочих. Узнав об этом, они сами вышли на связь и опротестовали коррективу.

— И там интриги! Уж не засунул ли ты в цилиндры свои циркуляры о подсиживаниях в среде шпионов?.. А почему ты ничего не знаешь о протесте?

Шефу разведки признать, что он чего-то не знает, тем более проходящее по его ведомству, — это признать свою непригодность к должности, поэтому ап-Веер решился на жертву фигуры:

— Меня настолько увлекли перспективы ускоренного распространения «свс», что после того сеанса я нерегулярно просматривал записи…

— А до сеанса? — Вопрос был задан ур-Муону.

— Совсем не просматривал, — не сжалился духовник, — тем более не вел сеансы. Но этому есть оправдание: он не верил в идею с самого начала.

— Но поверил сейчас! — ухватился тот за брошенный конец.

— И поэтому вымазал духовника сажей! — В сарказме диктатор знал толк. — И поэтому устранился даже от технического руководства операцией! А в довершение подсунул мне гибельную тактику переключения агентуры на грубые поделки!

— Но даже если бы сеть не срывалась в халтуру, повелитель, и удерживалась на уровне заброшенных образцов, мы все равно приближались бы к цели по микрону, а на всю акцию не хватило бы наших жизней. — Ур-Муон нарочито прервал себя, словно готовя слушателя к эпохальному откровению. — Давайте припомним закон больших величин. В каком соотношении находятся десять миллиардов — численность трафальеров — и семь тысяч — число агентов? На каждого айсеба приходится более миллиона трафальеров! Надо быть безумцем, чтобы мечтать сладить с ними…

— Стой, духовник! — Диктатор вскинул руку в сторону ур-Муона. — Уж не морочишь ли ты меня? Если с ними нельзя сладить…

— Можно! Но трафальеров одолеют только сами трафальеры! — Ур-Муон, незаметно для себя принявший позу проповедника, заставил крошечную аудиторию вспомнить, что он возглавляет департамент «Национальный дух». — Мы вывели смертельно опасный вирус и семь тысяч айсебов превратили в бациллоносителей. Они добросовестно заражают окружающих, но никогда — слышите, никогда! — не смогут заразить всех. Но это и не нужно! Пораженные вирусом трафальеры начнут поражать здоровых. Зараза отравит общественную атмосферу, проникнет в духовную, потом в нервную систему планеты — и будет незримо, исподволь готовить ее паралич… Разрушительный процесс уже начался, в него втягивается все больше и больше несчастных: одних обвиняют, другие расследуют, третьи организуют травлю. Их древняя традиция создавать следственные терцеты — сокрушающая союзница наша. Ведь растлеваются души всех участников процесса — вне зависимости от выпавших ролей.

— Ты набрасываешь отрадную картину — хорошо бы тебе не ошибаться…

— Процесс по своим проявлениям и наполнению развивается предвиденно, повелитель, а по темпам даже заметно быстрее. И что самое существенное — происходит это уже помимо чьей-либо воли — и агентов, и нашей с вами. Именно потому, что трафальеры взялись за себя сами!

— Я же говорил: к первому аули урожай созреет! — ожил сникший ап-Веер.

— То, что вы назвали отрадной картиной, повелитель, пока всего лишь хаотичные штрихи к ней. — Ур-Муон демонстративно игнорировал своего хулителя, но отвечал на восклицание ради прояснения ситуации диктатору.

— Но ведь державные культовики объявили о скандальных преступлениях и призвали нацию к очищению. Всю нацию, всю!

— Грандиозных скандалов всего два. Замалчивать их — порождать невыгодные синклиту слухи. Обращение же к нации вызвано тем, что религиозным властям доложено о злоупотреблениях в самых разных точках планеты. Профилактика не повредит — очевидно, так рассудили ревнители веры. И искусственно взвинтили верноподданнические чувства сограждан: будут бдительнее, а значит, скорее отыщут и выжгут скверну. Одного ревнители не учли: находить начали там, где ее никогда не было! И выжигать тех, кого она никогда не касалась!.. Вирус изничтожающей подозрительности транспортирован из Айсебии, мой повелитель.

— Опять-таки отрадно внимать таким фактам.

— Отрадна лишь тенденция. Но тенденция — еще не результат! Вот когда вирус разъест миллиардные толщи, когда духовные извращения растлят всю массу населения, когда доносы станут повальными — в прямом и переносном смысле, когда даже не втянутые в процесс — а их скоро не останется вовсе — будут с молчаливой, рабской покорностью — а то и с громким одобрением! — созерцать, как исчезают куда-то у них на глазах достойнейшие граждане, — вот тогда я приду и скажу: мой повелитель, плод созрел — его можно рвать!

— Сладкоуст ты, духовник, зачаровал… Но когда же ты придешь и скажешь?

— Гадать на летучих семенах эйчи — пустое занятие. Но чтобы иметь более или менее приемлемый ориентир, назову год.

— Айсебию это устроит. Докладывать об операции будешь в свободном режиме — когда сочтешь, что происходящие на Трафальеруме изменения того заслуживают. — Диктатор встал. — Тебя же, ап-Веер, отлучаю от операции: за фактический отказ от руководства ею, за безответственную оценку обстановки, за навязывание губительной тактики… И за интриги!

Бригадный генерал сел. Аудиенция была закончена. Но традиционного отпускающего жеста — легкого взмаха кистью — не последовало.

— Примазался к идее и возомнил себе… — Это было нечто никем не виданное: диктатор забрюзжал, как стареющий отец на нашкодившего сынка-недоросля; для полной аналогии оставалось только надрать ап-Вееру уши. — Интересно, кем возомнил? Если ур-Муона иронически честил надеждой нации, то себя, поди, определил в ее спасители? Хочешь поконкурировать с ра-Гуром? Тот ведь тоже ищет ей спасения своими сервизами — на них и свихнулся… Не искупишь вину рвением — вытряхну из мундира!

И жест наконец воспоследовал.

16

Плакали две женщины. Одна в голос, руладно и взрыдно, с переливами и подвываниями, с внезапными остановками и причитаниями: «И за что ж мне все это!» Другая тихо, почти беззвучно, но так мучительно содрогаясь всей худенькой фигуркой и так безутешно падая лицом в изжеванный платочек, что казалось — вот ей-то никогда горя своего неподъемного не выплакать, а та, взрыдная, повоет-повоет, да и рассмеется.

А дело между тем было выворотным: неподъемное придавило как раз эту, будто зреющую для того, чтобы прыснуть со смеху. Невесть откуда припорхнула бумаженция, а в ней машинные буковки обвиняют ее, Аи, хозяйку хранилищ птичьего корма, в злонамеренной его порче. Дескать, и зерно, и искусственно приготовленные гранулированные смеси, и витамины — все, что предначертано наукой для выращивания бриггов, крупной, в трафальерский рост, мясной бескрылой птицы, она, немолодая уже, а потому очень знающая хранительница, берегла худо, в результате чего бриггово питание подпревало, плесневело, синтезировало в себе цепкие бактерии, которые потом охотно поселялись во вкусном диетическом мясе пернатых, откуда с неменьшей охотой перекочевывали в организмы их едоков, обживая исключительно пищеварительные тракты и косяками валя трафальеров на клинические пуховики.

А наладила Аи кормовую потраву, разъясняли компьютерные буковки, из раздирающего ее чувства мести…

Сравнительно недавно культовый терцет осудил ее мужа, приспешника провинциального синклита, на казематное заточение с последующей пожизненной работой на подводных сооружениях. Тяжко было терцету и главе его, самому ревнителю, выносить такой приговор своему же культовику, да что поделаешь, если и в его случае не соврали точечные буковки: подсовывал он на одобрение ревнителю контракты с фирмами, оспаривающими у конкурентов преимущественное право на поставку в провинцию новейших конструкций бриггенов, легких индивидуальных секций для птиц, мощных морозильников, автокормушек и автозабойщиков, автофасовщиков и автопаковщиков, крытых грузовых воздухоплавов и, конечно же, бесчисленных видов кормов. А поскольку это была не простая, а самая большая на планете сельская провинция, специализировавшаяся на производстве самого потребляемого трафальерами вида мяса — длительная селекция птиц сделала его не только абсолютно безвредным, но и полезным при сосудистых заболеваниях, — то и заспинные гонорары приспешника были определены терцетом как не поддающиеся учету: сделки с таким размахом фирмы просто не могли оплачивать мелочью, не без резона рассудили строгие и беспорочные ревнители веры. Эти астрономические суммы, по их окончательному вердикту, шли на расширение и обновление комплекса кормохранилищ, владелицей которого по документам значилась Аи.

Стройными, парадными рядами бежали буковки по бумаге, деловито обсказывая, что было дальше…

А дальше было самое ужасное, потому что сколько бы ни нахапал приспешник возмещений за хлопоты, от этого в конце концов никто не пострадал — нравственность, правда, представилась несколько пощипанной, — а вот месть приспешницы раскинула свои щупальца повсюду, где любят бриггов. А где их не любят?! — победно вопрошали буковки. И тотчас указывали на смысл такой изуверской мести: кормовщица поставляет заболевания уже тысячам трафальеров — ее не смутят и миллионы! — ради того, чтобы упрятать в каземат, а если повезет, то и отнять жизнь у ревнителя веры провинции. Ведь держать ответ за распространение кишечных заболеваний через единственную продукцию громадных территорий придется ему, их правителю. Ничего не скажешь, заключало компьютерное изделие, достойную месть за осужденного мужа придумала кормовая хозяйка.

— Убьют они меня, убьют! — в который раз вырывалось у Аи. — Ревнитель давно хочет прибрать хранилища к рукам. С мужем разделались, теперь со мной… Хранилища отойдут государству — мы ведь бездетные, — а у него ревнитель откупит их в пользу сына. Тогда семейка все основные производства в провинции захватит… — Она снова забилась в рыдании, потом скрепилась. — Да я бы за ту же цену продала ему хозяйство — намекнул бы только… Зачем же такую лютую напраслину на меня возводить?! — Спазмы схватывали горло, и дыхание не выравнивалось. — Как это корма подпревали?.. Когда б успели?! Я ведь больше трехдневного запаса не держу — с поставщиками такие контракты: все свежее подвозят через эти интервалы — и смеси, и зерно, и витамины… А и пожелай я ревнителю пропасть, зачем мне потрава? Это ж поймать и доказать — тьфу! — ничего не стоит… Да чтоб я — и такую подлость?! У меня совсем другое на уме: езжу по фирмам, умаливаю, чтоб послали в Державный синклит протесты: ничего, мол, не вымогал у нас приспешник. Все равно не поверят, отвечают, но все же обещают подумать… Может, добьюсь пересмотра дела, а?.. Мне хотя бы для этого жить надо. И незамаранной!.. А не то чтобы плесенью кого кормить…

Исповедь эту, только по-другому перемешанную, худенькая женщина уже слышала, все до мелких черточек выспросила — и про бриггов, и про порчу, и про приспешника, и про ревнителя, и поэтому сейчас никаких вопросов не задавала. Зарываясь лицом в мокрый платочек, она только ужасалась рассказу, в который бы и не поверила, не знай доподлинно, что приспешник в каземате, и не будь сама, птичница Ия с маленькой фермы в провинции , включенной в венок терцетов, расследующий дело о порче кормов и массовом заражении граждан желудочными болезнями. Ужасалась она безысходности и безнадежности, которыми мертвенно тянуло от этой расплющивающей глыбы, неотвратимо наваленной на слабеющую женщину, наваленной безжалостно и расчетливо, так, чтобы уж не высунуться ей нигде, не выпростать руки, взывающей к милосердию. Кто навалил глыбу — в том Ия не сомневалась и без повторной исповеди. Хотя в слова свое стойкое ощущение не отливала — это пугало, рвало твердь из-под ног. Она просто видела перед собой образ того, кого никогда не видела — наставления в синклите провинции получали лишь старшие терцетов, — и точно знала, что это он сам, именно сам, а не какие-то там холуи-подручные — перепоручишь такое щепетильное дельце — наплодишь осклизлых свидетелей, — именно сам взял бумагу-многоразку, помараковал над ней, вздрагивая при каждом шорохе, хотя всех выпроводил из культового здания, изложил без подробностей историю приспешника, придумал ловкие обвинения для Аи — про месть, небось, его гордость, — отбил текст на компьютере, личном или служебном — кто сунется проверять? — и отправил его на свое же имя из соседнего городка, смотавшись туда на другой день мало ли по какой официальной надобности. Никаких доказательств такому ви́дению Ия не имела и добывать их не собиралась, ей было довольно посидеть вот так, вдвоем с кормовщицей, вникнуть в ее беды через сбивчивые исповеди, вслушаться в интонации и всхлипывания, вглядеться в зареванные, но ясные глаза, наконец, вместе поплакать, так по-разному, беззвучно и в голос, ровно и пересменно, но в сущности и одинаково, — всего этого было ей вполне достаточно, чтобы определить, как нужно поступать.

Она встала, промокнула слезы набрякшим платком — сперва наскоро себе, потом, расправив его, и уже старательно, Аи, отчего та снова захлебнулась рыданием, шепнула заговорщически: «Надейся!» — погладила ей плечо и торопливо вышла на волю, в предвечернюю прохладу, загустевшую от запахов цветочных деревьев и разнотравья…

Старшую своего терцета, пищевого инспектора из какого-то города, Ия разыскала на забивочной ферме-автомате, где Еу допрашивала угрюмца управляющего. Покрутившись по мерно жужжащим цехам, которые с одного торца загружались живой продукцией — бриггами, свозимыми в клетках-воздухоплавах с откормочных ферм, — а другим непосредственно смыкались с автоматами фасовочной фермы, Ия дождалась, когда старшая освободилась, и пристроилась к ней на аллее, ведущей к гостиничным коттеджам.

— Два дня выпытывала, по всем закоулкам приспешницу гоняла, ничего не позволила утаить! — затараторила Ия, изо всех сил хитря в тщательном выборе слов, которые, как ей чуялось, должны понравиться собеседнице. — И все закрома облазила, и все корма обнюхала, и на зуб попробовала. От меня плутни не спрячешь, я всякую утайку найду — вон сколько годов птицу ращу!

— Потому и в терцете ты, Ия, — одобрительно покивала старшая. — Твои находки — самые ценные. — Еу взяла птичницу под руку, вполголоса спросила: — На чем прихватила?

— Она говорит: я уже все рассказала да все показала, а я ей: нет, говорю, давай все сызнова, а сама думаю: сейчас ты собьешься, что-нибудь по-другому скажешь, я тебя и поймаю, а закрома-то одна, без тебя, еще разок облажу, зачем ты мне там сдалась, без тебя и получше даже, не отведешь от греха…

Птичнице едва хватило воздуха, чтобы вывалить этот словесный жмых, не дав Еу глотнуть желанного фактурного настоя.

— Что ты нашла? — Локоть Ия был крепко сжат.

— Все до крошки! Я ж говорю, и ей и тебе: никто свои поганки от меня не зароет.

Теряя терпение, но приписывая пустопорожность разговора сельской болтливости и бестолковости, Еу приказала:

— Придем — сразу опишешь преступления Аи и принесешь мне. — Поощрительно улыбнулась: — Ты ведь нашла доказательства ее вины, Ия?

— Нашла! — Птичница высвободила руку, остановилась. Она понимала: ответить надо так, чтобы в предубежденную терцетчицу хотя бы вползли сомнения. Но как это сделать? — Нашла доказательства! — внятно повторила Ия, укладывая руки на плечи инспектора и слегка встряхивая. — Только не вины Аи, а ее безвинности! Полной безвинности! Дошло? — И тряхнула посильней, чтобы дошло наверняка.

Еу отступила, пристально изучая двинувшуюся на нее птичницу. В желании прояснить, кто перед ней — простушка или противник, поучила:

— Прежде чем что-то брякнуть, в городах сначала думают. На фермах не принято?

— На фермах не приняты подлости — ни в делах, ни в бумажках! — с неведомой самой злостью наступала Ия.

— Ах, вон оно что! — поставила окончательный диагноз старшая терцета. Контрольно, для проформы переспросила: — Значит, жена осужденного, владелица кормохранилищ Аи болезнетворных бактерий не выводила и никому не мстила?

Хватаясь за ускользающий шанс, Ия стиснула костистые кулачки:

— Я и закрома, и душу ей вывернула! И закрома чисты, и душа чиста! Можешь понять?

— Уже поняла! — миролюбиво улыбнулась Еу. — Что ж тут не понять? — И, помахав птичнице, быстро пошла к коттеджам.

Придя в свой стилизованный под старину номер, она зажгла свет, задернула штору и присела к бюро.

— Та-ак, — протянула она вслух и, взяв из стопки листок, принялась писать.

С непривычки это занятие оказалось мучительным — слова не подыскивались, фразы не склеивались, вычерки и вписки множились. Получилось так:

«Кто в нашей бригговой провинции не знает преступную кормовщицу Аи, жену осужденного вымогателя! Но почему-то в терцет по ее разоблачению не включили местных селян, которые давно знают, что из мести она и убить может. Зато привезли птичницу, которую преступница сразу же подкупила деньгами, награбленными приспешником. Вот эта Ия и не нашла ни плесени, ни другой отравы, от которой болеют благородные трафальеры. Бриггеры со всех ферм видели, как спевшиеся птицы, местная и залетная, неразлучно прыгали по закромам или сидели рядком на одной жердочке в богатом гнездовье Аи. И все шептались, шептались… Налицо преступный сговор! До каких пор пособница кишечных болезней будет на свободе? Мы, честные бриггеры, требуем, чтобы синклиты обеих провинций образовали терцеты для раскрытия ее злодейств — здесь и на месте проживания! Поэтому направляем крик удушаемой, но еще живой правды в два адреса».

Перечитав сочинение, Еу сказала, пронизывая штору льдистым прищуром:

— С ослушниками — только так!

И, спохватившись, приписала наверху: «Сообщаем важные сведения».

17

— Господин Гл? От домашних забот вас отрывает некто Тм, управляющий транспортом фирмы «О+С». Если вы дотронетесь до кнопки «изо» на своем видеофоне, то, возможно, узнаете меня в лицо: мы оба были включены в венок терцетов по знаменитому делу об ущербной технологии…

— …и встретились в синклите Е^2 на теперь уже тоже знаменитом инструктаже, проведенном самим ревнителем веры. Да, я узнаю вас, господин Тм, вы давали пояснения о грузовозах для «Братьев Бл»…

— Я уже забыл, как они выглядят, мои любимые силачи.

— Немудрено. Судя по экранному заявлению державников и вою, поднятому ежедневками вокруг доктора Сц, ваш венок круглосуточно пытал его по классической — не ущербной! — технологии древних.

— Не обижаюсь на вашу язвительность, хотя персонально я заслужил ее в наименьшей дозе: не повредил вице-президенту более, чем тогда, в синклите, констатировав предоставление ему техники; и в прочих терцетных обязанностях был предельно пассивен.

— Вы не обязаны передо мной оправдываться, тем паче что уже в синклите наши пути диаметрально разошлись: меня, к счастью, лишили венка, избавив от необходимости самому отказаться от него, а вас, вероятно, увенчали еще одним — за заслуги в изничтожении носителей скверны.

— Обидно, что вы не приняли моих оправданий — они имеют под собой почву, но настаивать на них не буду. К тому же сейчас среди ваших карт, которыми вы меня побиваете, в частности, за мои якобы заслуги, появится такой козырь, от которого отбиться нечем.

— Уж не вы ли мне его подбросите?

— Больше некому — я. Меня назначили старшим терцета по делу технолога концерна «Вектор» господина Гл. Так что вы действительно вправе попрекнуть меня заслугами: был рядовым терцета, выслужился в старшие. Простите меня за эту скверную новость.

— Что-то припозднились с моим терцетиком — ожидаю его со дня изгнания из венка. От ревнителя спуска не жди. Я могу хвастаться, что жилы из меня будут тянуть по его личному распоряжению.

— Если отвечать неофициально — а ваш видеокод я набрал именно так, — то этого мне ведать не дано. А официально — увы, бахвалиться вам нечем: как и на тысячи наших сограждан, на вас поступили «свс». В городской синклит, где мне их вручил реве Шш.

— О-о, тоже честь! На любого-всякого эта астматическая жаба не нападет — значит, оценила!

— Полагаете, видеоволны не перехватываются?

— Мне уже все равно — из синклитных объятий не вырвешься. Больше полугода культовики вращают планету в обратную от нравственности и здравого смысла сторону…

— И от законности, что еще хуже. Наше государство религиозное, единоверное, но провозглашено-то правовым! Да и не должно одно противоречить другому.

— Что это с вами?! Разве терцетчикам перехваты не угрожают? Или вы провоцируете меня?

— Успокойтесь. Я вытащил вас в эфир с единственной целью — предупредить о доносе.

— Культовики демократизируют варварские методы расследования, доставшиеся в наследство от пионеров религиозного движения?

— Хорошо, что вы продолжаете шутить. Завидное самообладание, оно вам пригодится…

— Тогда серьезно: зачем вам понадобилось меня предупреждать?

— Чтобы вы подготовились к опровержению обвинений. Их два: отлаженная связь с доктором Сц на почве купли-продажи технологических секретов…

— Убогие «боги»! Нет чтобы изобрести что-нибудь новенькое.

— …и духовное разложение всего круга общения — служебного и вне — через отрицание справедливости религиозного похода против распространяющейся скверны.

— А вот и новенькое! Погрешил я на «бога». Это мне за демонстрацию поддержки профессора Плт… Ну, со мной все ясно, а с вами, господин Тм, не очень… Предположим, примусь я отбиваться от поклепов — вы что же, признаете мою невиновность?

— Нет, не признаю… А если бы потерял рассудок и вынес оправдательный вердикт, то уже меня расчленял бы на части терцет — за пособничество отступнику и, наверно, тоже за противление культовой борьбе… Я бы и вас не выручил и себя угробил…

— Но тогда вы просто садист! А ваше предупреждение — изощренное издевательство! Вам уже мало казенных стен, и вы врываетесь в домашние?!

— В казенных мы с вами не встретимся.

— Где же отныне сражаются за веру терцеты — в пустынях вселенной? Чтобы не было слышно воплей крамольников?

— Завтра я иду к Шш отказываться от расследования вашего дела… Как, впрочем, и от всякого другого…

— Надумали потренироваться в шутках?

— Не до них. Я измучен делом Сц, там много бесчестного…

— Разве не все?!

— Этого я не знаю, мне ведь поручили частичку дела… Но представленные мной факты извратил уже старший. Я смолчал, поняв, что протест повлечет отставку и преследование. Но больше я не выдержу, или сойду с ума, или… Я уверен, что писанина про ваши торги с Сц — вздор, а «отрицание похода» я сам видел — такой же вздор… Значит, придется обезобразить истину… чтобы опять спасти себя… И меня снова повысят, может быть, произведут в культовики. И начнется следующий круг оговоров и поощрений… Но лестница, где вместо ступеней головы, не для меня…

— Вы… обескуражили меня, господин Тм. Только теперь я увязал все концы и понял вас: вы подбрасываете мне шанс в надежде, что я как-нибудь выкручусь в одиночку. Даже это благородно в наше смрадное время. Но в одиночку-то не спастить ни мне — обезобразить истину найдутся другие охотники, ни вам — за отказ от почетной роли душегуба погубят вашу душу!

— К несчастью, я не в силах пособить вам шансом понадежнее — заменить меня и впрямь нетрудно, — но все-таки вы его недооцениваете: он, например, дает возможность… сбежать.

— Сбежать?.. Вы горько рассмешили меня, добрый господин Тм. Я бы и рад, да не сумею: ночью сбегу — к утру поймают, тогда ваш шанс обернется грузилом для моей шеи. Нет, спасение требует не бегства в разные стороны, а объединения. Вот вариант: вы представляете реве вердикт о моей невиновности — доказательства легко соберем; в случае нападок на вас я обращаюсь в Державный синклит с подробным объяснением их причин и обвинением жабы в преследовании за отстаивание правды.

— Какая наивность, дорогой Гл! Поверят реве, а не вам. Кстати, он метит в державники: доверительно поделился, что ходит у них в кандидатах.

— Не поверят мне — я найду других честных граждан, которые вникнут в дело и вступятся за истину, те обратятся к своим друзьям, которые в свою очередь поднимут много иных достойных трафальеров — так возникнет живой и гневный вал на пути произвола! Но кто-то должен начать его возводить — может быть, этот жребий выпал нам с тобой, Тм? Вот тебе моя рука, ты видишь ее? Давай встретимся и все обсудим. Живой вал против мертвящих планету доносов — вдруг в этом ее спасение?!

— Утопия, Гл, утопия! Прежде чем мы возьмемся за руки, на каждого скроят по терцету. Неужели ты еще не понял, какой машиной подавления владеют культовики? А общественное мнение всегда будет на их стороне — его слепит другая отменная машина, пропагандистская. Независимых же от религии средств массовой информации у нас, как ты знаешь, нет. Культовики все отдали предпринимателям — индустрию, селянство, науку, всю гуманитарию, — но не средства обработки умов! И это было очень дальновидно. Скольких сограждан ты объединишь? Сто, тысячу, миллион? А они за минуту обратят против нас десять миллиардов!.. Нет, Гл, сопротивление бесполезно…

— Если о нем только говорить — оно бесполезно, но если сопротивляться — возникнет шанс выиграть, не тот, призрачный, который ты предлагаешь мне, а подлинный, который увидят, подхватят и приумножат до ста — то есть до победы! — настоящие трафальеры. Я зову тебя к сопротивлению, Тм! Спасение только в нем! Решайся — или сейчас, или, может быть, уже никогда!

— Прости, Гл, я не верю в твои красивости. Свой шанс на спасение я нащупал в хитрости. Читал в декаднике Державного синклита «Вера» про желудочные болезни? От мяса бриггов пошли — терцетчики раскрыли. Там и симптомы описаны… Вот я с ними и явлюсь в клинику, а уж оттуда наберу код синклита: извините, реве Шш, не уберегся…

— Ты бросаешь меня, Тм, а без тебя мне конец. Но если ты в пуховик нырнешь, пятый, десятый, то ведь конец будет и пятому и десятому!.. Одумайся, Тм, давай рискнем!

— Нет, Гл, против себя не попрешь. Ты ведь отказался бежать — не сумею, говоришь. Вот и я не сумею встать поперек «свс» и терцетов, не сумею образовать из себя вал на пути произвола. Ты уж не взыщи…

— Но ведь может настать час, когда тебя потянут в терцет и из пуховика — мало ли что придумают! И тогда помочь тебе будет некому — ведь ты не помог другим!

— Не пугай — я давно перепуган… Да, чуть не забыл: на Нб, технолога фирмы «7», тоже открыто дело, предупреди его, вы ведь, кажется, приятели…

18

Установочное совещание венка терцетов, точнее, их руководителей, по расследованию разрушительных коалиций в бионике подходило к завершению.

— По технике работы больше нет неясностей? — спросил вершитель венка Кх. — Тогда прошу сегодня же собрать свои терцеты и подетально внушить каждому мои жесткие установки. Внимательно следите за действиями подчиненных: о нерадивцах и саботажниках докладывать лично мне, об усердниках тоже — со временем они возглавят новые терцеты. Как теоретик предскажу: впереди безбрежность скверны. Кто этого не понимает, превращается в ракушечник, безмозгло разъедающий устои веры. Безжалостно перемалывать в порошок и скверну, и ракушечник — вот отныне ваше призвание!..

Тринадцать трафальеров разошлись быстро и молча: среди них не было известных ученых, и поэтому они не знали друг друга. Только один Фр ассистировал на кафедре столичного университета и изредка публиковался в профильном вестнике, остальных соскребли с мест по навязанному Кх принципу: чем меньше преуспел в науке, тем больнее укусит преуспевшего. «Зависть — реактор ненависти», — доконал Кх приспешников Державного синклита, вынужденного подключить свой аппарат для согласования составов бесчисленных терцетных венков, вызова и размещения специалистов.

— Господин Фр! — окликнул ассистента, садившегося в свой гоночный воздухоплав, молодой, кичливо одетый бионик, который докучал Кх расспросами об обязанностях старшего. — Разрешите представиться: референт фирмы «49» Зл. Читал вашу статью в «Бионике-5» — восхищен! — Он приветливо улыбнулся. — Я копаюсь на той же делянке, но все равно что ногтем, тогда как вы буром — отстал безнадежно. — И легко, неделанно засмеялся.

Приятно, когда тебя знают на другом боку планеты, Фр поблагодарил и кивком показал на место рядом с собой:

— Куда подбросить?

— До ближайшей прокатной фирмы, если это не совсем поломает ваш маршрут, — уже усаживаясь, попросил Зл. — В столице я пятый раз, но у меня только крепнет чувство ее безразмерности — без такого скоролета, как ваш «Стреб», все равно что без ног. Довольны аппаратом?

— В основном тем, что он мне по карману. На избыток комфорта, как видите, здесь не пожалуешься, и респектабельная публика этот класс игнорирует.

— Плевать на комфорты и престижности — как со скоростью?

— Когда идешь в нижнем коридоре, над пластиком, можно обставить даже синклитные «Фаллосы», но если залезаешь во второй коридор, мощь двигателя пожирается удлинившимися воздушными столбиками, и скорость сильно падает, а уж в третьем коридоре и вовсе едва плетешься…

— В нашем провинциальном π = 3,14 можно обойтись и нижним коридором — движение не ахти. Признаться, я уже начал сколачивать капитал на такого вот зверя… — Зл похлопал по приборному щитку и, резко меняя тему, простецки спросил: — Господин Фр, а как вы попали в терцет?

Взяв штурвал на себя, ассистент перевел воздухоплав в верхний коридор, где движение было значительно слабее, что позволяло разговаривать спокойно. Но прежде чем ответить Зл, пристально вгляделся в не обремененного условностями попутчика.

— Наверное, так же, как вы. Вызвал реве университета и объявил, что я удостоен чести быть привлеченным к выжиганию мракобесия из бионики. Вас интересует моя реакция? Давайте начистоту…

— Нет-нет, я не спрашиваю ни о какой реакции: ни о внутренней — это было бы неэтично, ни о внешней — мы оба не отказались даже от верховенства в терцетах. Да и вопрос мой получился неуклюжим, я просто не знал, с чего начать… — Зл неопределенно покрутил ладонью перед собой. — Когда вал этих «свс» вздыбился до того, что кругом больше ни о чем уже не говорили, я вдруг наткнулся на поразившую меня закономерность: «боги» нападают исключительно на тех, кто на виду в своей фирме или ферме. Всяких малоумков и неумех они не трогают! А ведь, казалось бы, если ты печешься об общем благе, так изводи уж именно эти контингенты — от них наибольший урон. Ничуть не бывало — все наоборот. В нашем 3,14 распрямили стан недоноски — на них ни одной севесешки не свалилось, а крепкие горожане — что предприниматель, что трудяга-наймит — горбятся: вот скольких придавили пачкухи!.. — Зл немигающе уставился вперед, туда, где нескончаемыми пунктирами плыли яркие разнопородные быстроходы, словно выныривая из-под брюха натужно шипящего «Стреба». — Не записывайте меня в нескромники, но с полгода тому я предложил хозяину «49» одно усовершенствование, которое уже приносит доход. Он тут же прибавил мне жалованье и пообещал увесистый разовый куш, когда прибыль перевалит за миллион…

— Тогда-то вы сразу отхватите «Фаллос»! — Легкой шуткой Фр попробовал разбавить неприятно густеющую атмосферу салона, но Зл предпочел ее не заметить.

— И вот я кручу-верчу: поскольку я что-то сумел придумать, быть «свс» и на меня, но когда — завтра или после куша?.. Словом, чувствую я себя жертвенным буйволом, которого рано или поздно зарежут. И инстинкт самосохранения шепнул: тебя втянули в терцет и велели взять чей-то след? Радуйся! Возвели в старшие? Не рехнись от счастья! И лезь из кожи, чтобы не разочаровать ревнителей, поверивших тебе. Этим, пожалуй, и от доноса отобьешься, а то и вовсе избежишь его… — Кривясь от душевной боли, Зл подытожил: — Так что, к стыду своему, я согласился кусать именитых сограждан осознанно — по шкурной необходимости… Небось гадаете, с чего это я выворачиваюсь? Выговориться надо, а по вашему угрюмому молчанию на установке у Кх я понял, что вам можно довериться.

Идти в верхнем коридоре гоночному воздухоплаву было мучительно — основной ресурс расходовался не на скорость, а на удержание высоты, — однако усилий для управления он не требовал, и Фр, не отвечая, прикидывал так и этак, стоит ли поддерживать скользкую тему. Но столь искренними были слова, интонации, мимика молодого бионика, что он не утерпел:

— В отношении к «свс» и терцетам мы с вами точно молочные братья. За моих университетских коллег, тех, кто покрупнее, взялись давным-давно, скоро, по нехитрым расчетам, доберутся и до нас, середняков. Потому и я принял терцет с надеждой — может быть, наивной. А пока молюсь лишь о том — вот до какого уродства докатились! — чтобы обвинения, содержащиеся в переданных мне «свс», оказались обоснованными и не пришлось ничего фальсифицировать.

— Истинно так!.. А разве не уродство, что тайные доносчики как хотят повелевают сотнями синклитов и сотнями тысяч таких верноподданных, как мы, загнанных в терцеты!

— Да-да, создалась дикая иллюзия, будто терцетчик ведет объективное расследование. На самом деле над ним властвует «бог», который указует: вон того выверни наизнанку, вот здесь ищи, вон то найди!

— И всегда какая-то мелочь отыскивается, какой-то пустяковый грех обнаруживается.

— На этих реальных, хотя и ничтожнейших фактиках, на микрокрупицах правды, на подобии истины и замешена вся система доносительства. «Боги» среди нас, поэтому, искажая до неузнаваемости чей-то облик, они подсовывают через «свс» и узнаваемые черточки и штрихи — характера, поведения, деятельности.

— Вы правы, кое-какие штрихи верные, а портрет ложный! Я прямо-таки вижу такого «бога»-распорядителя сидящим в кустах: сам невидим, а толпы сбиваются с ног, чтобы выполнить его предписания. И в полном торжестве он гаденько мусолит потные ручонки — так ли еще заставлю вас поедать друг друга!.. Мерзко быть слепым орудием в руках таких маньяков и выполнять их злую волю.

— А мне «боги» видятся совсем не в кустах и не маньяками. Они изысканны в манерах, элегантны в одежде, предупредительны в общении, от них не услышишь резкого выражения, а тем более возражения, не дождешься экстравагантного поступка, на их гладких, без морщин, лицах неизменна приветливая улыбка, на пухлых губах не задержатся радушная шутка или изящный комплимент — словом, они во всех отношениях комильфо. И только изредка, когда они теряют над собой контроль — а это происходит лишь при срывах жертвы с уготованной ей дыбы, — их глаза начинают фосфоресцировать ненавистью. Но истает мгновение — и вновь на чудом сорвавшегося изливается палаческая теплота: она отвлекает, усыпляет несчастного — вплоть до очередного, теперь уже губительного укуса.

— Жутковатый эскиз к портрету еще одной разновидности доносчиков.

— Они, конечно, многомастны и разнолики во внешних проявлениях, но внутренне едины — оборотни: есть кто рядом — само обаяние или, на худой конец, приличие, нет — само зло во плоти, имеющее родительницей патологическую психику. И суть их едина — разрушители. Разумеется, не идейные — дескать, плохое разрушат, хорошее возведут: они природно не способны к какому-либо созиданию, — а корыстные: разрушают конкурентов или обидчиков — зачастую вместе с их полезными делами, — чтобы захватить кус посочней или покровавей отомстить.

— В целом согласен с вашим препарированием явления, коллега Фр, но справедливости ради давайте рассмотрим и тот единственный вариант, в котором «бог», боязливый озабоченный гражданин, получает оправдание: он не рвется ни к власти, ни к жирному куску и никому не мстит — он действительно сообщает правду о светском или культовом негодяе. Как быть?

— Так вы же взяли вариант, официально признанный нашей верой в качестве истинного! И вот результат: уже чуть ли не вся нация расслоилась на три неравные — и в количественном, и в правовом смысле — части: на доносчиков, обвиняемых и следователей.

— Возрадуемся, что мы с вами очутились в третьей!

— Увы, это сообщающиеся сосуды, и со временем, боюсь, телообмен, уже фиксируемый тут и там, резко возрастет… А вообще-то, по моему убеждению, быть надо так: если, почитая себя гражданином, ты наткнулся на злокозненного субъекта, сшибся с ним, но в одиночку не одолел, сообщай свои важные сведения куда и кому угодно, хоть Поводырю! Но!.. Но при этом назовись! Гражданин имеет имя. Если же ты прячешь его, какой ты гражданин?!

— Да кто бы прятался, не нависай угрозы: выгонит хозяин, затравит реве…

— Исследуем! Нормальный, а не трусливый гражданин открыто информирует синклит о бесчинствах, скажем, владельца фирмы. Терцет разбирается и устанавливает: обвинение справедливо. Что происходит в этом случае? Общество имеющимися в его распоряжении средствами — административными, судебными, культовыми — наказывает виновного, и оно же, общество, берет под защиту праведника. Подчеркиваю: государство — однажды и на все времена — должно гарантировать моральную и физическую защиту своему подданному, сказавшему правду, восставшему против произвола, вступившемуся за истину. А тому, кто вознамерится мстить справедливцу, — двойная кара. С обязательной демонстрацией его на телеэкране.

— А если информатор солгал?

— Он должен быть публично судим за навет на безвинного — опять-таки с непременной телетрансляцией — и в наказании приравниваться к нанесшим тяжкие телесные повреждения, а то и к покушавшимся на убийство — ведь нередко именно погибели своего недруга жаждет очернитель.

— Если откровенно, то и мне было не по нутру сокрытие имен, однако реальная опасность возмездия представлялась достаточным основанием для умолчания информатора о себе.

— Общество, состоящее из умолчателей, тайных доносителей, замаскированных клеветников, платных и добровольных осведомителей, не смеет причисляться не только к нравственным, но и вообще к цивилизованным. И какие бы ни превозносило оно добродетели — честь и честность, добропорядочность и милосердие, какие бы социальные лозунги ни выкрикивало — равенство и единение, братство и свобода, — такое общество обрекает себя в будущем на бесчестье и бессердечие, мракобесие и террор… Да и вправе ли такое будущее называться будущим? Ведь с ним всегда связываются светлые надежды…

— Стойте, господин Фр! Разве мы с вами не мчимся уже по этой самой безбудущности?! — Наэлектризованный внезапным прозрением, Зл развернулся всем корпусом к водителю и судорожно вцепился в его руку, легко лежащую на штурвале, точно пытаясь немедленно изменить курс и уйти с ложной и пугающей дороги. — Разве не оттого так ревет «Стреб», что все глубже вязнет в трясине мракобесия? И разве не вы и я, каждый персонально, увеличиваем массу этой засасывающей и зловонной трясины своим участием в происходящем, своей покорностью, своей трусостью, наконец?!

Резко оттолкнув попутчика, Фр все же не удержал аппарат, и он косо дернулся вверх.

— Ну, знаете… — выправляя «Стреб», севшим голосом прохрипел Фр замершему и молитвенно сложившему руки референту. — Наше счастье, что я залез в пустынный коридор… Кстати, свое «стойте» вы бы лучше крикнули чуть пораньше: я заболтался и проскочил поворот к прокатной фирме.

Сманеврировав, «Стреб» нырнул в нижний коридор и, презрительно обходя поток воздухоплавов по скоростной полосе, ринулся назад.

— Ну вот вам и прокат, — опуская аппарат на пластик, сказал Фр. — Каков выбор, а? — кивнул он на рекламную эстакаду фирмы, забитую всевозможными марками средств передвижения с указателями почасовой оплаты. — Да и почти даром. Или в вашем 3,14 прокат еще дешевле?

— Наоборот, подороже: город невелик, и предложений меньше… Вы простите меня, господин Фр, за непогашенный импульс, но… — Зл виновато улыбнулся, — моя непосредственность была реакцией на катаклизмы, вдохновенно изображенные… вами. Премного обязан вам за транспортировку, а главное, за неординарную беседу, высветившую для меня кое-какие темные уголки нынешнего нашего бытия. — Он дружески тронул ту самую руку, которую столь опрометчиво схватил несколько минут назад, и вылез из салона. — До встречи у господина Кх!

Ведал бы референт «49», каким скорым и злым пророчеством окажется последняя фраза, ужаснулся бы и не произнес ее.

Не ведая же, беспечно направился к администратору фирмы, и поскольку вступление во временное пользование воздухоплавом обеспечивалось простым предъявлением водительского удостоверения и авансовой платой за оговоренный срок, то через четверть часа перспективный бионик уже выруливал свою бывалую, но комфортабельную «Магусту» на мерно жужжащую магистраль.

И вот тут-то беспечность покинула Зл. Представив сидящего за управлением Фр, перебрав в памяти высказанные им чрезвычайно смелые… да нет, чрезвычайно рискованные суждения, он подумал: «А с чего это вдруг разоткровенничалась столичная штучка с заезжим провинциалом? Еще имен друг друга не выучили, а он, извольте, такие пассажи вворачивает, что погружение под воду на десяток лет обеспечено… А между прочим, разговор-то затеял я!.. — Это открытие оросило его лоб холодной испариной и заставило вскарабкаться в верхний коридор, чтобы легче было соображать. — Что ему стоило включить записывающий валик!.. И что тогда? Тогда ему и слов не понадобится для доказательств моего отступничества. Включит валик — слушайте, ревнители! Он, мол, меня провоцировал, а я, желая, чтобы крамола изверглась полностью, лишь подыгрывал ему… Что же, это капкан? И из него нельзя выбраться? — Мысль о спасении отчаянно билась, попав в глухой тупик сознания. Но вырвалась: — Спастись можно — игрой на опережение!»

Открыв на приборной панели радиофонную ячейку, Зл достал трубку и, заглядывая в записную книжку, набрал код офиса вершителя терцетного венка.

— Господин Кх? Простите за неурочное вторжение, это руководитель терцета Зл. Возникла экстренная необходимость доложить вам важные сведения о моем формальном коллеге Фр. Его экстремистские убеждения, которые он выбалтывает не стесняясь, идут настолько вразрез с насущными вероустановками, что я вынужден протестовать официально… Сможете ли вы удостоить меня аудиенцией?.. Спасибо, я уже на пути к вам…

«Так, во всяком случае, на темп я его опередил: Фр к радио не прибег, — оживая, подумал Зл и бросил «Магусту» в пике, в нижний коридор. — Скорее всего, это выигрывающий темп, но для надежности хорошо бы обставить его и на второй. А может быть, господин крамольник отмякает сейчас душой у любовницы или смакует в баре теплый хмельной виоль, позабыв и о терцетах, и обо мне?»

Господин крамольник в этот момент не помнил ни о любовнице, каковая у него действительно наличествовала, ни о виоле, который и впрямь любил. В состоянии крайней нерешительности, снедаемый душевными терзаниями, он медленно поднимался — намеренно пренебрегши лифтом, чтобы выиграть время, — по неудобным крутым ступенькам в офис господина Кх.

«Как я мог потерять рассудок? Так безмозгло раскрыться?.. Развел противоверную философию, впал в обреченческую футурологию — это же самоубийство!.. А ведь он в основном только поддакивал. Как же я не заметил голой, примитивной провокации?! Сперва лишь насторожился, а после понесло… Он наверняка включил записывающий валик — в часах или в ручке… А может быть, все это натянутые нервы?.. Но тогда зачем он подсел ко мне, зачем так грубо втянул в криминальный разговор?.. Стоит ему представить запись, и я — кучка пепла. Даже подводные работы сочтут недостаточным наказанием. Да-да, нечего себя обманывать: наговорил я этому провокатору именно на кучку пепла. Поэтому у меня нет выбора — я должен его опередить…»

Убеждая себя таким образом и понуждая тем самым к решительному действию, Фр подошел к приемной и сказал во вмонтированный в стену микрофон:

— Старший терцета Фр просит господина Кх принять его в связи с чрезвычайными обстоятельствами.

Почти тотчас же возник электронный голос миротворящего тембра:

— Проходите и располагайтесь… — Стена бесшумно раздвинулась, пропуская посетителя в небольшую комнату, содержащую в своих креслах двух незнакомых ассистенту лиц. — К вашему удовлетворению — набор охлажденных тонизирующих напитков. Вершитель венка примет вас не позже чем через двадцать минут.

А через десять минут самопрограммирующийся голос так же миротворяще впустит в приемную референта фирмы «49», и у глав двух терцетов будет еще столько же времени, чтобы, отводя глаза и не веря ни единому слову, тестировать друг друга на способность к фантазиям-экспромтам.

19

Внешность сопрезидента фирмы «Пластик» господина Рв, протеже самого городского синклита, не требовала длительного обозрения. «Вот сытый трафальер!» — воскликнул бы всякий, кого попросили бы сразу и коротко определить производимое им впечатление. Эта воплощенная сытость — физическая, житейская, карьерная — считывалась прежде всего с крупного лица, при первом же взгляде вызывавшего ассоциацию с туго накачанным мячом для игры в айрплей.

Однако сейчас перед ревнителем веры столичного синклита, лично перебросившим Рв через несколько карьерных ступенек и, естественно, расположенным к нему, неуклюже и суетно ерзал некто совсем другой: ни привычной вальяжности в манерах, ни снисходительно-уверенного тона свыската, ни лоснящегося довольства на словно бы подспущенном лице. «Как лихо обстоятельства загибают салазки даже преуспевающим дельцам, — не без превосходства думал ревнитель, слушая сбивчивый отчет руководителя терцета, расследовавшего дело профессора Плт. — Стоит им сложиться в непредвиденную конфигурацию, как прочный на вид интеллектуал превращается в квашню».

— Вы что же, не ожидали, что Плт будет отрицать свои преступные контакты с Сц? Эта парочка без скрипа влезет в обойму наиболее продуктивных современных исследователей — значит, уж не дураки, а? Вам даже теоретически не по зубам выиграть у них — при равных условиях. Поэтому я распорядился внушить вашему терцету: успех следует искать только в дисбалансе отправных точек. Вас ориентировали на это?

Рв виновато наклонил голову.

— Уличить искушенного технаря-первопроходца можно было, только сбив его с научной тверди в закулисную трясину, где он чувствует себя крайне неуверенно. Загнать его туда следовало с помощью до тонкостей продуманной системы парадоксальных вопросов, схоластических ловушек, неожиданных намеков на признания, якобы сделанные отцом ущербной технологии и другими членами мафиозного семейства… — Ревнитель внезапно оборвал себя и настороженно спросил: — Послушайте, Рв, а может быть, мои рекомендации попросту не дошли до вас? Что-нибудь подобное звучало при инструктаже?

— Да, но с меньшей определенностью, не так конкретно, к сожалению. — Рв оживился: — О-о, ревнитель, только теперь я понял, что результат был бы совсем иным, если бы терцет наставляли вы!

Ревнитель будто не расслышал льстивого восклицания.

— Реве Шш, видимо, посчитал, что разжевывать материю до конкретики лишнее, когда имеешь дело с такими умами. — В тоне ревнителя проступила легкая ирония. — Важнее было вживить в терцет мою концепцию. Действуя сообразно с ней, каждый из вас должен был индивидуальными усилиями формовать желаемый итог.

— Мне кажется, я схватил суть вашей концепции, ревнитель, хотя между нами и стоял посредник, — с готовностью подхватил Рв, — и со всем тщанием старался строить допросы доктора Плт в соответствии с ней. Но он не попадался ни в какие западни, на самые каверзные, с двойным дном, вопросы отвечал естественно, как дышал. Нет, мол, ни на пригородной, ни на океанской виллах у Сц я не бывал — ваши свидетели либо лгут, либо с кем-то спутали меня: в указанные дни я работал в университетской библиотеке и готовил в студии свою телепрограмму — тому масса свидетелей… Вот такая у него память, ревнитель, да и все дни его проходят на виду у коллег, учеников, технической обслуги — всунуться некуда… Другой пример. Говорю ему: Сц признался, что не раз продавал вашей фирме технологические суперсекреты, которые вы потом представляли совету директоров фирмы «Два-Н-два» как свои изобретения. Смеется: позвольте мне самому спросить у Сц, в чем заключаются проданные секреты и как они используются нашей фирмой; готов вместе с ним и с вами — как со специалистами — совершить экскурсию по всем производственным звеньям… — Рв сокрушенно вздохнул. — Примерно так же Плт обходил и другие бесчисленные ямы…

— Это оттого, что все ваши ямы и ловушки, все ваши обходные маневры и прямые провокации были не чем иным, как первозданным примитивом. — Ревнитель заговорил жестко и неприязненно. — Моя концепция не для бездарей, господин Рв. Вы не только провалили ее, но, подозреваю, и не поняли как следует. Я ошибся в вас…

Однако вопреки грозовой атмосфере культовый кабинет вдруг будто бы озарился бледно-фиолетовыми звездными лучами. Это со знакомой Рв распахнутостью улыбнулся религиозный лидер города-гиганта.

— Но не впадайте в депрессию от моих заключений: вы — знаток неорганики, а это уже немало, и управляете нужной нам фирмой, что еще существеннее. И я уверен, вы сумеете реабилитировать себя услугами, которые уже оказывали синклиту, и тем самым отблагодарить его за устроенную протекцию. — Воскрешенный сопрезидент грузно дернулся с кресла в порыве верноподданничества, но мановением ладони был водворен обратно. — В конце концов, следователь — особая профессия, и вы неповинны в отсутствии надлежащих способностей…

Ревнитель тронул какое-то деревце в миниатюрной роще, искусно маскирующей настольный пульт управления. Тотчас за его спиной разъехались дверцы упрятанного в стену бара, чуть слышно пролилась хрустальная мелодия, и паутинной тонкости руки робота поставили на стол поднос, на котором покоились прозрачные, сразу запотевшие кувшинчики с соком.

— А какими способностями порадовал технолог из «Стойких сплавов»? — дружелюбно пододвигая один из кувшинчиков собеседнику, спросил ревнитель. — Не помню имени…

— Жн… Я-то не совладал, ревнитель, с вашим заданием, которым так гордился, а этот мне только мешал. Субъект глупости безмерной. Постоянно чего-то колготился, перебегал мне дорогу, встревал в ответы Плт. Я деликатно осаживал его, но куда там…

— Ревностно тянул одеяло на себя?

— Вот-вот. Ему явно хотелось присвоить себе возможную удачу на допросах, но он не знал, где ее искать, беспрерывно ныл и ныл, уговаривая доктора признаться в преступных сделках.

— Теперь о главном. — Длинными неторопливыми глотками ревнитель опустошил полкувшина. — Как поначалу держался наш уникум Шз?

— Не выдавил ни слова. От начала и до самого… конца. Он эпизодически стонал — глухо, с подвывом, по-звериному. Мы все даже вздрагивали, а Плт терял нить разговора и то и дело опасливо косился на это исчадие в образе финансового директора. Словно предчувствовал развязку… Признаться, и у меня на теле копошились мурашки…

— А на исходе второго дня…

— А на исходе… Страшно воспроизводить… Из него вдруг изверглось в рыке: «Крамола! Иноверцы!» И он буквально прыгнул к Плт — до этого всегда сидел поодаль, за нами… Сразу мы не поняли, что он направил на доктора… И только когда заклубился смрадный дым от сжигаемого тела, догадались: лучевая трубка! Но было уже поздно — грудь Плт, куда ударил первый лучевой поток, разом превратилась в зловонную золу, и голова с застывшим на лице изумленным выражением рухнула сквозь дымящийся прах на живот и там застряла… Это было так жутко, ревнитель: голова еще совсем живым, удивленным взглядом смотрела на нас из штанов, опираясь подбородком на ременную пряжку!.. «В пепел, в пепел!» — закричал Шз и стал полосовать лучом голову и остатки туловища доктора… Жн и я потеряли рассудок и не сумели помешать старику… Хуже того, я не знаю, как мы очутились на улице. В ушах застрял лишь мощный, но какой-то мягкий удар, — видимо, Шз пустил луч нам вдогонку, и он сокрушил дверь или стенку — и нутряной, через приступ кашля, хрип: «И вас бы в пепел, бездари!»

Бледный, переживший наново неординарную вчерашнюю трагедию, Рв понатужился изобразить улыбку, но перекосился гримасой:

— Как видите, ревнитель, король цифр фирмы «Атом» такого же низкого мнения о нас, как и вы. — И он с жадностью припал к кувшинчику с соком.

— Фанатик… — задумчиво глядя на пьющего Рв, заключил ревнитель. Интонация получилась коктейльная: в ней прозвучали и отчужденность, и снисхождение, и даже почтение. — Фанатик — и больше нечего добавить… А вам сочувствую — вы пережили крайне неприятные мгновения, которые не каждому выпадают. — И переменил тон на непринужденный: — Вы сделали, что могли, благодарю за преданность мне и твердость в вере. Если понадобитесь, я вас разыщу…

Беспрестанно кланяясь, протеже синклита выпятился задом в приемную.

Ткнув пальцем в пенек на опушке рощицы, ревнитель негромко приказал:

— Давай следующего.

В дверях возник присевший от страха Жн. Длинные руки безвольно покачивались вдоль согбенного тела, словно были прикручены к плечам разболтавшимися шурупами. Трясущиеся губы выплясывали витиевато-подобострастное приветствие.

— Пейте! — светозарно улыбнулся ревнитель, указывая на поданные роботом новые кувшинчики. — Пейте и рассказывайте, ничего не тая и ничего не боясь…

Когда технолог начал перемещение к креслу, казалось, на проржавевших насквозь ножных сочленениях, ревнитель едва скрепился, чтобы не прыснуть со смеху. Присев на краешек, Жн неожиданно закрыл глаза, точно погружаясь во вчерашний кошмар.

— Сперва… он сжег ему грудь… а потом уже… почему-то голову… И такая вонь… сладковатая, тошнотворная… А ведь он был крупным ученым… Оказывается, мы все вонючки… Еще немного — он бы спалил и нас. — Жн разжмурился и стеклянно вперился в ревнителя. — «Отступников в пепел!» — крикнул он нам, но промахнулся… А то бы вчера и мы с Рв свое отвоняли…

— Все это я уже знаю, — мягко перебил ревнитель. — Вспомните-ка лучше, что предшествовало трагедии. Как, по вашему мнению, вел следствие старший терцета?

Медленно избавляясь от вчерашнего наваждения, Жн напрягся, силясь угадать, чего от него угодно повелителю. Инстинкт подсказал один вариант ответа, совпавший с внутренним побуждением.

— Он загубил дело! И профессор Плт был бы жив, если бы не он! — Жн цепко следил за реакцией ревнителя и, заметив забрезжившее в его глазах любопытство, принялся объяснять: — Рв что делал? Он все ловил доктора, ставил ему подножки, загонял в тупики, прижимал то с одного бока, то с другого. А что толку? Ведь никаких серьезных доказательств вины Плт у него не было!.. И эта ученая голова легко разбивала все наскоки и ото всего отпиралась… Не-ет, избранный Рв метод изобличения был в корне ошибочен: доктор не из тех, кого загоняют в угол хромой логикой. Зато он из тех, кого можно уговорить, упросить пойти тебе навстречу — он же был тонкой натурой, а такие всегда откликаются на нужду ближнего.

— Так это не у него была нужда в вашем участии — чтобы спастись?! — бесконтрольно вырвалось у ревнителя. — Это, оказывается, у вас была нужда в профессорском добровольном признании, которое утопило бы его и вознесло вас как терцетчика?!

— У каждого своя нужда. — Жн фаталистически потупился. — Мне надо было сладить со своей.

Проповедь чистоплюйства, щепетильности, совестливости в серьезных делах ревнитель объявил бы ханжеской, но эта неукротимая жажда выигрыша, даже если он будет оплачен очень ценной жизнью, слегка покоробила и его, правда, не столько сама жажда, сколько абсолютно, казалось бы, парадоксальная для выражения ее сути форма — жалостливого выклянчивания, нищенского вымогательства. «По природе этот технолог хладнокровный циник, — подумалось походя, — и беспринципный холуй. Если содержать его в строгом ошейнике, он станет полезным штатным приспешником с самобытным почерком». Погасив затлевшую было неприязнь, он лученосно улыбнулся:

— Я доволен вами, господин Жн. Вы обнаружили матерого хищника и заправски травили его своими зверодавами, натасканными по вашей уникальной методике не на растерзание дичи, а на ее самоликвидацию. — Жн схватил только одно — он чем-то угодил ревнителю. — И в знак оценки вашей своеобычной хватки, ласковой, но удушающей, предлагаю вам службу в синклите главного города Трафальерума.

Технолог механически вскочил и переломился в поясном поклоне. Ликование и преданность перемешались во вспыхнувших глазах. Не умея выразить завьюжившие его чувства, он утробно заурчал и хаотично заманипулировал руками, то прижимая их к груди, то протягивая к ревнителю.

— Никуда из города не отлучайтесь. — Ревнитель жестом остановил суетливые движения. — Вас пригласят для технического собеседования и известят о дне вступления в должность приспешника… — И снова одарил Жн концентрированной улыбкой. — Ступайте с верой…

Когда дверь за обращенным в приспешника технологом затворилась, ревнитель снова потревожил пенек на опушке:

— Директора обыскали?

— Тщательнейшим образом, — ответил приспешник-секретарь.

— Пусть охрана еще раз промнет одежду — не загнал ли он в материю иглы. Потом вводи их.

— Будет исполнено.

Приглашенная компания долго не появлялась, что, безусловно, свидетельствовало о добросовестности обыска. Наконец перед ревнителем предстала живописная высохшая коряга с безумным, прожигающим взором. С боков ее то ли поддерживали под сучки-локти, то ли сдерживали два крепыша-охранника. Ревнитель жестом усадил троицу на диванчик у входа и, начиная психологическую атаку, приладился было к длительному и молчаливому проникновению в сердцевину коряги.

Но финансовый директор фирмы «Атом» смял высокочтимые в здешних стенах намерения…

Он и в молодости был заносчив с патронами и желчен с ровней, за что неоднократно бывал бит и изгоняем вон в очередные ворота, но уроков для себя не извлекал, ни к кому не приноравливался, а лишь мстительно, хотя и неосознанно, наращивал свою неуживчивость. С годами же в нем напрочь атрофировался находившийся в зародыше инстинкт, предупреждающий об опасности, шаткая психика его разрегулировалась окончательно, и он стал невыносим и в служебном, и в личном общении. Сам он от того ничуть не страдал, ибо позывов к сожительству с особями противоположного пола не испытывал, а временных сослуживцев либо не замечал, либо презирал, либо ненавидел. Нынешним сверхпрочным своим положением он был обязан президенту «Атома», который чувств не ведал и, ценя только деловые качества, сортировал сотрудников по принципу: полезен — бесполезен. Последних, раскусив, выгонял, первых возносил, что и выпало в итоге королю цифр Шз. Затиранив вверенный ему аппарат, но добившись оптимальной эффективности его функционирования, он получил в своих действиях карт-бланш от президента, безотчетно распространив его и на все внеслужебные поступки. Неограниченный финансовый самодержец, не замечающий, что властвует лишь в рамках фирмы, но ставший к этому времени фанатичным ратоборцем за чистоту веры, которая без остатка заполонила зияющие пустоты его души, с неизбежностью вызрел — на почве никем до поры не разгаданной узкой психической аномалии — до ощущения полнейшей вседозволенности в связи со своей особой миссией в истреблении скверны. Этим объяснялась его убежденно жестокая расправа над доктором Плт, уникальным исследователем космопластика, гордостью трафальерской науки. Этим была вызвана и мгновенная яростная контратака, предпринятая им в главном культовом кабинете столичного синклита и опрокинувшая психологический эксперимент ревнителя.

— Меня под стражу?! — Дребезжащий пронзительный зуммер, вставленный в горло Шз вместо голосовых связок, включился на полную мощность. — Я сжег вероотступника! И пережег бы их всех! И религия была бы обязана мне великим очищением! Мое имя было бы увековечено на Игле Единения!.. Но меня схватили, обезоружили, бросили в узилище!.. Кто?! Если я вероносец — они веропреступники!.. — Старика пресек приступ кашля, но он совладал с ним. — Меня ввел сюда конвой, — значит, я во вражеском стане, в котором правишь ты! — Желтый сучок-палец сделал фехтовальный выпад в сторону ревнителя. — Ты не ревнитель веры — ты ее осквернитель!

Зуммер задребезжал сильнее и захлебнулся в кашле. Сухонькое корявое тельце старца сотрясалось в затяжном приступе, вызывая невольную жалость. Но руки его непостижимым образом не подчинялись недугу, продолжая служить неукротимому духу вероносца и выражая за него то, что он сейчас не мог сказать.

Выразительная жестикуляция безоговорочно утверждала, что городской синклит переродился в скопище предателей, возглавивших всепланетное движение веропродавцев. Пока этого, на свою погибель, никто из верных послушников не видит. Кроме него, страдальца и воителя! Но его не остановят продавшиеся культовики и слепые стражи — он сколотит боевые фаланги из правоверных севесеков — вон их сколько уже! — и изведет нечестивцев и даже их семя!..

Ревнитель посчитал, что пантомимическая тирада слишком продолжительна, а конструктивный диалог в целях дальнейшего использования фанатика на том же поприще абсолютно невозможен. И, поморщившись, подал охранникам знак вывести старика.

И тут произошло маленькое психологическое чудо. Знак понял не только конвой, но и Шз. И кашель мгновенно стих. Опальный финансист встал, вытер слезы и слюни, выдавленные приступом, и, глядя на ревнителя в упор, отчетливо, спокойно изрек:

— Приговариваю тебя к превращению в пепел! Жизнь у тебя отниму лично я! Приговор окончательный и апелляции не подлежит.

Обессиленный кашлем, трудно повернулся к дверям, намереваясь выйти. Опомнившиеся крепыши подхватили корягу под сучки и вынесли вон.

В задумчивости ревнитель поочередно наподдал щелчками каждому деревцу и пеньку рощицы, переполошив все синклитные службы. Они чеканно и лаконично выражали свою готовность выполнить любую его прихоть, но он никому не отзывался, исполняя бестолковый ноктюрн на пультовой клавиатуре.

Потом поднялся, в той же задумчивости пересек культовую и приемную, вышел в коридор и по длинношерстным шкурам, крадущим у шагов звуки, направился к кабинету правой руки ревнителя веры.

20

Приспешник-секретарь, склонившись в быстром, но почтительном поклоне, услужливо приоткрыл дверь. Реве Шш, уловивший едва слышное движение, не поднял головы от лежавших перед ним бумаг, нарочито усиливая эффект своей погруженности в дела.

Губы ревнителя тронула усмешка: подыгрывая, он бесшумно опустился в кресло поодаль от чурбанного стола. Реве Шш пришлось придумать надобность в стоящем на полке фолианте, чтобы обнаружить редкостного здесь визитера.

— О ревнитель! — прохлюпали его легочные мехи, а сам он грузно завозился, имитируя попытку приветственного вставания.

Ревнитель усмешливо остановил его и пересел в кресло у стола.

— Побеседовал с отличившимся терцетом… Правда, должен признаться, что беседа с Шз, как и у тебя, шла в одностороннем порядке…

— Приговорил к пеплу?! — В недрах реве зародились ухающие раскаты хохота. — Меня тоже!

— Следственный гон довершил разрушение его рассудка. Жаль. У меня тлела надежда приспособить старца к подбору руководителей терцетов… Но мое огорчение отнюдь не в крушении намеченного плана.

Это пустяк по сравнению с теми сомнениями, на которые навел меня поступок рехнувшегося финансиста… Ответь-ка, Шш: если безумец, терпеливо вслушиваясь в двухдневные допросы, узревает в ком-то ослушника и затем убивает его, может ли здравомыслящий считать, что тот виновен? Конкретнее: да, доктор Плт был несносно строптив, но вытекает ли из этого с неотвратимостью его причастность к преступным сделкам? К тому же ни Рв, ни Жн, пользуясь каждый своими уловками, ни на чем не поймали его…

— Но вы же сами приказали мне пропустить доктора через терцет, — обиженно прохлюпал Шш, не озаботившись сутью обращенного к нему вопроса.

— Ну вот, уже струсил. Не беспокойся: я приказал, я! Но теперь речь о другом: больной мозг пресек функционирование здорового, а возможно, гениального, если верить утверждениям некоторых ученых. Не совершена ли в таком случае зловещая ошибка?!

Шип и бульканье во внутренностях реве выдали его волнение.

— Карать надо всякого, кто бы ни стал отступником — хоть бы и гений!

— Ты первым выспрашивал терцет — он представил тебе доказательства преступлений Плт?

— Отсутствие доказательств, — забурчал реве, — еще не говорит об отсутствии преступления.

— Равно как и не подтверждает его!

— Подтверждением служат пришедшие на доктора «свс».

— Ты мне о них не говорил. Когда они поступили? И куда?

— Буквально на следующий день после устроенного доктором скандальчика. Посланы на мое имя.

Ревнитель обдал заместителя затяжным подозревающим взглядом.

— Что же там сообщается?

— То же, что дало нам… вам основание образовать следственный терцет по делу Плт.

Ревнитель нахмурился — поправка покоробила его. Правая рука уже вторично подчеркивал ответственность главы синклита за преследование ученого.

— Значит, ты уверен, что доктор орудовал на пару с отцом ущербной технологии?

— У-уверен, — неуверенно всхлипнул Шш. — И не только с Сц — мафия разветвлена. В «свс» названы многие. Писали информированные граждане, могу показать…

— «Боги»? Показывать необязательно, верю… Но после этого безумного убийства… не совсем верю в злодеяния… Точнее, в столь обширный и, главное, столь тяжкий комплекс обвинений ученых мужей…

— Мужей?.. А в скольких обвинениях вы сомневаетесь? Кроме Плт?..

— В деле профессора Грж, председателя совета директоров важнейшего для жизни планеты энергетического концерна, тебе все представляется убедительным?.. А не назовешь ли изъяны в защите доктором Плт вице-президента фирмы «Братья Бл»?

— Ничего не понимаю — вы же сами разбили эту защиту! Публично, с блеском!

— Я у тебя спрашиваю, реве Шш, твои суждения хочу услышать, а не свои. Я-то разобью кого угодно и за что угодно: всю жизнь сторожевой гиеной охраняю веру и ее догматы от малейших посягательств. Но вот находится вероносец, который в охранительном рвении идет гораздо дальше меня — убивает того, в ком видит врага. Однако и меня он приговорил к пеплу, уравняв с отступником! Я же таковым не являюсь, и с неумолимой логичностью нарождается вопрос: а был ли отступником этот долговязый доктор? И вице-президент, которого он так неукротимо защищал?.. Не скрою, сцена испепеления, которую так остро живописали терцетчики, произвела на меня впечатление. Не оттого ли, что ею задет и я?..

В утробе сановного культовика активизировалась вулканическая деятельность: что-то всклокотало, засипело, урчаще вспучилось, выплеснулось наружу решительным утверждением.

— Преследование названных лиц считаю абсолютно правильным! — Сказано это было громче, чем требовалось. — Все они предатели и выродки, — Шш боязливо покосился на вмонтированный в средний чурбан стола пульт внутренней и внешней связи. — И ваши вопросы мне не ясны — ведь Державный синклит определенно заявил перед всей нацией, что эти бывшие наши сограждане беспрецедентно попрали каноны веры и законы государства, и объявил всепланетный очистительный поход против их клопино плодящихся единодумцев и последышей… Чего же вам еще надо, ревнитель?

— Мне надо, чтобы трафальеры не остались без лучших своих умов, точнее, чтобы они беспечно, собственноручно не изымали их из интеллектуального оборота. Это может катастрофически дорого обойтись нации.

— Враги должны изыматься из оборота — и не только интеллектуального, но и вообще жизненного.

— Всегда ли к врагам причисляются истинные враги?

— Всегда! Может быть, за редчайшим исключением. Ведь «свс», судя по текстам, пишутся чаще всего не кем-то одним, а сообща. Сообщество же ошибиться не может, оно все видит, все слышит, все чует. А вони без дерьма не бывает! В этом-то я убежден свято…

— Дерьмо можно подложить даже в твой стол. И ты начнешь благоухать, — что же, принюхиваться и к тебе?! Нет, фанатик Шз вынудил меня трезвее вглядеться в обвинения, которые мы предъявляем, особенно цвету нации. Фанатизм слепит, Шш! Когда же ничто не режет глаза, предмет видится объемно. И сразу на месте былой уверенности, базирующейся на одностороннем знании, начинают роиться сомнения. А именно они движитель познания… Так что отныне я, пожалуй, пополню собой когорту сомневающихся. По-моему, это наиболее объективная часть населения. А по-твоему, конечно, наиболее крамольная?.. Тогда поспеши написать на меня «свс»! Да не перепутай — адресуй не себе и не мне, а самому Поводырю! По рангу доносить на меня надо только ему: надеюсь, ты не забыл, что я вхожу в Круг Всадников, из которых выбираются Поводыри…

И оба засмеялись. Ревнитель на свой лад: распахнуто, светозарно, точно впуская в кубатуру культовой бледно-фиолетовые звездные лучи. Правая рука — на свой: со всхлипами, чавкающе, точно кто-то натужно пробирался через болото.

— Богатая идея! — вырвалось у него между чавканьями. — Богатая идея!..

21

Маломощная пороховая пушка игрушечно хлопнула ровно в полдень, оборвав нескончаемую печальную мелодию. И все собравшиеся в пышном и ухоженном саду крематория смиренно задрали головы кверху. Там, на высоте двухсот метров, выстреленная капсула, черная и потому отчетливо видимая, запрограммированно раскрылась, бросив навстречу подоспевшему порыву верхового ветра прах великомученика — бывшего председателя совета директоров концерна «ПИЗЭ» профессора Грж. Крошечное серое облачко на мгновение компактно зависло, но тотчас же, плененное могучим воздушным током, дернулось вбок, было безжалостно растерзано и развеяно в пространстве.

Траурная церемония закончилась.

…Когда-то, на ранних эволюционных витках, почивший трафальер — старость ли оборвала его жизнь, или болезнь, или рука недруга — вверял свое тленное тело заботам родни и погребальных служб. Близкие убивались над усопшим, судорожно рыдали на его неподатливой груди, смятенно вглядывались в искаженные смертью и оттого пугающие черты, колотились в истериках, призывая восстать из деревянного пристанища и порой пытаясь помочь ему в этом, исступленно целовали стылое чело, запоминая губами вкус небытия, теряли сознание, а то и рассудок, иной же раз, случалось, не выдерживая муки прощания, отправлялись без промедления за ним вдогонку.

За тысячелетия мудрая эволюция преобразила физическое устройство жителей планеты, избавив их от чреватых тяжкими эксцессами похоронных процедур. Как только иссякали — под воздействием лет или болезней — жизненные ресурсы, отпущенные природой данному трафальеру, его плоть единовременно и молниеносно распадалась, а выделившаяся при этом тепловая энергия устремлялась ввысь легким, прозрачным подобием дыма. На месте живого существа оставалась чуть теплая горстка праха.

Поначалу прах подвергали захоронению по аналогии с прежним ритуалом, но постепенно отпало и это действо. Ибо население справедливо рассудило: раз уж дух опочившего тянется к облаку плывущему, быть там и праху его. С древних тех пор сохранился и способ предания останков воздуху — с помощью чугунных пушек, которые отливались как точные копии своей прародительницы.

За ненадобностью с течением лет позапустели бесчисленные кладбища, и на их месте были разбиты богатые ботанические сады, в кущах которых и таились обрядовые пушчонки. Там же, в садах, стали возводить и небольшие крематории для сжигания убиенных, то есть тех, чье существование было пресечено насильственно — до расточения жизненного ресурса: в этом единственном случае плоть не распадалась. Не распадалась она, естественно, и при самоубийствах.

Доктор Грж, экранно и печатно опозоренный на всю планету, покончил с собой после годичного расследования венком терцетов своих преступлений против нации. Раздавленный клеветой и унижениями, он прибег к первой и последней в жизни хитрости: предложил мучителям отвезти его к генеральному аккумулятору звездной энергии, чтобы открыть тайну ее спекулятивных перераспределений. Окруженный плотоядным кольцом вероносцев, уже мечтательно прыгнувших в предвкушении удачи через несколько иерархических ступеней, доктор подошел к гудящему от чудовищного напряжения трансформатору, вошел в него, приглашая терцетчиков внимательно наблюдать за ним, и бросился на металлические пластины.

Звездная энергия, приручению и укрощению которой он отдал всю жизнь, эту жизнь приняла, испепелив немощное тело.

Таким образом доктор Грж избежал кремации — хотя известие о его кончине фигурировало в «Уголовной хронике» ежедневок в подразделе «Самоубийства» — и отправился в пространство, вслед за своим духом, как добропорядочный мирянин, исчерпавший отпущенный ему ресурс…

Доведись такому почтенному трафальеру, каким был доктор Грж, упокоиться при обычных обстоятельствах, на ритуале вознесения толпилось бы полгорода, а теперь из сада вытекла хилая беззвучная струйка горожан, увлекшая за собой еще несколько разрозненных капель…

В арьергарде тягучей процессии плелось подобие физической лаборатории концерна «ПИЗЭ». Ни шеф лаборатории, ни молчаливое большинство, кроме Эо и Пф, не рискнули проститься с растоптанным исследователем. Не было, конечно, и члена контролеума профсоюза энергетиков Кх, осененного расположением городского синклита и переключенного им на следственное поприще.

— Как вы полагаете, коллега Пф, нам когда-нибудь удастся сладить с этим обжорой, выгрызающим наши внутренности? — не отрывая взгляда от пластиковой дорожки, подавленно спросил доктор Ск. — Я имею в виду совесть. Или ваша ручная?

Болезненная гримаса дернула лицо философа-объективиста, но он ничего не ответил.

— Я вот все думаю, как бы поступил каждый из участников полемики вокруг этих проклятых «свс», знай он, какая трагедия затаилась впереди? — продолжал Ск, оставляя в покое бывшего оппонента. — И как мы, мнящие себя порядочными гражданами, должны были поступить, видя, что из древнего культового сундучья извлечено подлейшее оружие — терцеты?

— Вероятно, мы не вправе примазываться к науке, раз по взятым реактивам не смогли ни предречь, ни вычислить течение грандиозной реакции, ползуче разъевшей всю планету, — быстро и с тихим ожесточением среагировала Эо. — Вероятно, мы не вправе претендовать и на титул «порядочный трафальер», раз до сей поры не знаем, как следовало поступить, а в итоге не поступили и не поступаем никак.

— Уж не хотите ли вы сказать, что вам известно, как можно было предотвратить планетарный катаклизм?

— Хочу сказать больше: это и вам было известно, коллега Ск. — Эо остановилась, задерживая всех остальных. — Донос на доктора Грж надо было передать любой телестудии и выступить с его опровержением: ведь в тот день совместными усилиями мы нашли неотразимые доказательства невиновности профессора.

— Бездонная наивность! — хмуро буркнул доктор Лц. — Неужели, дорогая Эо, вы думаете, что телебой доносу — если бы культовики вообще позволили его дать! — хотя бы приостановил ту катастрофу, которую принесла с собой эпидемия «свс»?!

— Один выигранный телебой дал бы одну единицу успеха, множество боев — общенациональную победу! — отразила наскок Эо. — Соглашусь, что красиво это выглядит лишь в теории. Беда, что не оказалось практиков, способных приступить к практике!

- Что ж вы-то не подались в практики, если вам все так было ясно? — конфузливо пробурчал Ск.

— По той же причине, по которой этого не сделали вы и сонмы наших соотечественников: мы не являемся не только порядочными, но, очевидно, и просто гражданами — в строгом смысле данного понятия. Истинный гражданин не будет гадать, что принесет благородный поступок, — он совершит его. Таких поступков-сопротивлений — или новых проявлений скверны, как именуют их телеканалы и ежедневки, — совершается ничтожно мало. Значит, столько же на планете и настоящих трафальеров. Если это не вырождение нации, то что это?

— Вырождение, и ничего больше! — Вг горячечно схватил Эо за локоть. — Но если стало возможным вырождение, разве невозможно возрождение?.. Вспомним о боязливых, о которых мы по справедливости говорили с презрением. Но им, как оказалось, несть числа!.. Чтобы вырваться из тупика отчаяния, давайте отбросим неплодотворное сейчас презрение и рассудим иначе: а может быть, боязливые нуждаются в смельчаках? Может быть, отважные действия — одно, пятое, двадцатое — постепенно отрезвят трусливых и предопределят их возврат в нормальное состояние?

— Вы что-то хотите предложить, молодой гражданин? — Лц мягко улыбнулся.

— Да! Сию же минуту сделать то, о чем говорила Эо и чего мы не сделали сразу: ехать на ближайшую студию и потребовать прямого эфира! Мотивировка — сенсационное заявление государственной важности. И изложить всю нашу аргументацию.

— Теперь она не произведет никакого впечатления, — грустно возразил Ск.

— Не важно! — наступал Вг. — Важно начать! Начать хоть что-то делать для возрождения нации. Нельзя же только стенать и заламывать руки!

— Нас никто не подпустит к эфиру. Едва услышат о теме заявления — вызовут стражей веры: в нас увидят саму скверну в обличье физиков, — усугубил возражение Лц.

Вг замер на миг, точно напоровшаяся на охотничью стрелу птица, но тотчас же его идея рванулась вперед:

— Значит, нужна хитрость! Скажем, что хотим разоблачить тайных пособников Грж. Причем в открытую. К чему месяц назад призвал верноподданных Державный синклит… А кстати, для чего это сделано?

— Видно, и до Поводыря дошло, что в безымянных «свс» можно понаписать любых нелепиц и не опасаться ответственности.

— Говорят, что это не ослабило шквал наветов, — безнадежно махнул рукой Ск. — Грязные бумажки без подписей продолжают идти, и по ним, как и прежде, создаются терцеты.

— А подписавшийся клеветник, — подхватил Лц, — ставит не свое имя, а вымышленное или имя соседа, сослуживца, а то и просто взятое из адресного справочника. Терцеты ведь все равно не вызывают автора доноса. Формальность соблюдена — и ладно. Можно терзать ближнего.

— Так вот, чтобы пресечь терзания безвинных — едемте! — сорвался в патетику Вг. — С помощью обмана выкрикнем правду!

— Я согласна, — быстро ответила Эо. — Что бы со мной ни стало — согласна.

— Но это же безумие, равнозначное самоубийству! — Ск старался быть убедительным даже в интонации. — Нам не дадут сказать и десятой доли необходимого. Но даже за эту долю объявят врагами нации…

— Но, может быть, другие пробьются к трафальерам со второй долей правды, а третьи — с третьей, и сообща мы выскажем ее до конца. Здесь есть надежда, и ради нее мы с Вг едем. Кто с нами?..

Доктор Пф, стоявший поодаль и не проронивший ни звука, горестно вздохнул и двинулся прочь.

— Я староват для таких подвигов, — опуская голову, сказал Ск. — И обременен большой семьей.

— Я тоже. — Лц опустил ладони на плечи молодых коллег. — Если можете, поймите и простите нас. И давайте забудем ваш порыв — он погубит вас.

— Да, будем считать, что идея не возникала! — моляще попросил Ск.

— Идея возникла! — со странным облегчением, почти весело сказала Эо.

И они торопливо зашагали к многоярусной стоянке воздухоплавов.

22

Волнения в трудовых резервациях, с давних пор приобретшие на Айсебии определенную цикличность — примерно раз в десятилетие, — и теперь, дойдя до точки кипения, сорвали защитные обручи в виде военизированных формирований и выплеснулись клокочущими волнами вооруженного восстания на окрестные города и поселения, на бойкие центральные магистрали и полусонные местные дороги. Доведенные до исступления ненавистной подневольной работой на государственных угодьях, нищенской оплатой своего труда, обитанием в тысячеквартирных пластмассовых домах-сотах, низкокалорийным пайковым питанием, стерилизованной дозированной информацией о событиях на планете, виртуозным сладкозвучным воспеванием диктаторских деяний и добродетелей во всех доступных книгах и по всем видеоканалам — идеологическим и культурническим, сельские трудовики организованно ворвались ночью в арсеналы, вооружились и к утру частично перебили своих тюремщиков, рассеяв остальных в пространстве.

Из массы лозунгов, выдвигавшихся повстанцами на заре движения, остался всего один, сконцентрировав в себе все упования невольников: «Гибель кабале — жизнь предприимчивости!» Малюя лозунг на чем попало — на стенах, оградах, витринах, деревьях, рекламных щитах, дорожном покрытии, частном и казенном транспорте, потоки одурманенных свободой кабальников захлестывали улицы, грабили магазины, склады, банки, громили учреждения, расправлялись с гонорящимися чиновниками и, постепенно свирепея и заносясь в дерзновениях, подбивали друг друга на поход против столицы и решительное противодействие регулярникам.

В числе наиболее рьяных поборников большой драки был овощник-новичок, совсем недавно этапированный в сельскую резервацию, как глухо поговаривали, по повелению самого диктатора. Стихией восстания, живо распознавшей в нем недюжинный ум, он без промедления был введен в круг вождей и в качестве такового принялся успешно модернизировать захваченное оружие.

Времени, однако, мятежникам не хватило: регулярники обложили их раньше, чем ожидалось, но, что было самым печальным и неожиданным, — с воздуха. Боевые летающие аппараты, снабженные установками РВ-7, распыляющими вещество любой плотности, челночно атаковали военные воздухоплавы, захваченные повстанцами и маршем рванувшиеся было к столице. Прочные корпуса, будучи не в силах противостоять новейшим достижениям молекулярной физики, рассыпались в пыль, погребая под своим прахом прах не успевающих ужаснуться вольнолюбцев.

Восстание как явление прекратило свое существование в считанные часы.

Донесение об этом диктатор получил поздним вечером в своей загородной резиденции. Оно удовлетворило его, но не обрадовало: кабальники были уничтожены, однако экономические проблемы оставались, и очередной нарыв мог вызреть в любой другой резервации, притом когда угодно.

Убедившись, что сон в эту ночь к нему не снизойдет, ва-Жизд распорядился доставить в резиденцию шефа департамента «Национальный дух» ур-Муона.

Когда духовник нации, не на шутку встревоженный — диктатор редко практиковал ночные вызовы, тем паче во дворец для отдыха, — был препровожден в высокую башню-обсерваторию, ва-Жизд, облаченный в свободную рабочую блузу, что-то пристально разглядывал в мироздании, окаменело припав к окуляру мощного телескопа. Почувствовав шевеление за спиной, он движением руки приказал пришельцу сесть.

— Вот уж каждое пятнышко на этом проклятом Трафальеруме знаю, а все никак не могу наглядеться, — не отрываясь от окуляра, сказал он, — завораживает меня планетка, боюсь в маньяка превратиться… Из-за нее и вытащил тебя в ночь…

Резко отодвинувшись от телескопа, он переключил тлеющий свет на яркий и пересел на низкий пуховик рядом с ур-Муоном. Уловив тревогу в глазах духовника, успокоил:

— Расслабься, ничего не стряслось… Если не считать полного уничтожения бунтарей-резервантов.

— Полного?! — восторженно вырвалось у духовника нации. — Но ведь операцию начали только днем!

— Новейшая техника управилась со старой еще до наступления темноты. — Властитель Айсебии повернулся к телескопу. — Вот так бы нам и с трафальерами…

— Пока наши умники хотя бы на полшага не обставят их умников, это будет оставаться грезами… ге-Стабу надо наседать на ра-Гура и его «Науку»…

Чуть заметная растерянная ухмылка тронула губы диктатора.

— Он и наседал… Ни во что, кроме оружия, он не верит, поэтому взял ра-Гура в оборот, но в слишком жесткий: забыл, что тот ученый и по положению был ему ровней; пережал в насилии и получил от хиляка-кукишника прямой в нос — при подчиненных… Моя злость на ра-Гура тоже еще не улетучилась, и я согласился на его временную отправку в сельскую резервацию…

— Туда?! — с ударением, предчувствуя фатальный исход, шепотом прокричал ур-Муон.

Повелитель кивнул. Но отчаянный вопрос не сходил с лица визави.

— Его ищут среди немногих уцелевших, расползшихся кто куда, — правильно прочитал он вопрос. — Но шансов мало, он ведь выбился в главари и, судя по донесениям, подбивал бунтарей к походу на столицу и… низложению диктатуры… Значит, ехал в бронированном воздухоплаве, а их всех обратили в пыль.

— Если так, то это чреватая утрата…

— Для науки — да. Для нации, — ва-Жизд подчеркнул мысль интонационно, — как мы с тобой понимаем ее интересы, — нет! Ибо он стал нашим врагом. И получил, что заслужил… — Металлический тон сменился на доверительный: — Так что теперь, ур-Муон, надежда исключительно на тебя. Я выволок тебя из постели, потому что до утра меня извел бы один вопрос. Помню, что условленный срок еще не истек, и тем не менее спрашиваю: плод еще зелен? Не укусишь?

Духовник ни на день не давал себе роздыха, анализируя агентурные сводки, и картина в общих чертах была ему ясна. Все же он медлил, обдумывая наиболее точный и лаконичный ответ.

— Плод желтеет. Но до сердцевины не прокусить.

— Тогда нельзя кусать вовсе. Давай подробности…

— Процессы развиваются в заданных направлениях и примерно на расчетных скоростях. Трафальеры полностью перехватили инициативу у нашей сети, которая теперь выполняет лишь функцию катализатора, перешли практически на самопоедание и, подчиняясь закону цепной реакции, заваливают друг друга «свс». Причем изготавливаются они и виртуозно — интеллектуалы гораздо ретивее взялись сводить старые счеты или сшибать конкурентов с иерархической лестницы, и примитивно — массы, имея в принципе те же цели, только на низшем уровне, усвоили, что и облыжность сходит, поскольку оговоренный в глазах культовиков заведомо виновен. Но и простаки, и изощренцы, не подозревая о том, отменно вспахивают почву для нас.

— О чем можно говорить как о практических и желанных результатах?

— О продовольственной панике! — последовал быстрый и горделивый ответ. — Тушеный или запеченный бригг — национальное блюдо трафальеров… Если помните, это такая здоровенная птица. Ее мясо очень вкусно и дешево, почему и занимает первое место в рационе населения… Так вот сейчас — представьте, повелитель! — его никто не ест!.. Не удержусь от бахвальства: по моей идейке запущены «свс» о зараженности бриггов — именно бриггов, основной пищи нации! — опасным вирусом, поражающим желудок и кишечный тракт едока. — Духовник тихо засмеялся. — Отшатнувшись от птиц, голодные толпы ринулись к рыбным лавкам, а они… пусты!.. Ну, пока что не везде и не буквально, но изрядно оскудели торговые аквариумы, а уж любимые сорта — блаомюль и брафаль — исчезли подчистую на значительной территории: терцеты не выпускают суда в океан, расследуя массовые диверсии и махинации, которые якобы стабильно учиняют ловцы-гидроакустики… С чего бы, казалось? — со сдержанным ликованием риторичествовал ур-Муон. — Ведь чушь, вздор! Ан нет, верят доносу. Вот что могут «свс»!.. А что творится с целительной буйволиной кровью! За сотни лет трафальеры вывели породу животных, в жилах которых бежит кровь с необыкновенными питательными и оздоровительными свойствами. Естественно, что основные ее потребители — млад, стар и хвор… И что же? Не расхватываются больше лечебные флаконы: «свс» оповестили планету, что на главной бойне в кровь подмешивается низкосортное вино! Из страха, что корысти ради это же проделывают и на других бойнях, от популярного биологического снадобья отказались повсюду… Повсюду же нарастает и недовольство — исчезновением ходовых продуктов, сногсшибательными злоупотреблениями именитых умников, чувствительными пакостями рядовых сограждан и, наконец, неспособностью синклитов справиться с хаосом. Это повальное недовольство — еще один наш козырь…

Диктатор протянул растопыренную ладонь к ур-Муону и стал загибать пальцы:

— Итак, у нас есть осязаемые сдвиги в подрыве трафальерской науки — раз; в том числе оборонной, это заслуживает быть выделенным особо, поэтому — два.

— Терцетчиками парализовано множество крупнейших и тьма мелких компаний самого различного профиля — энергетических, металлургических, химических, станко- и приборостроительных, компьютерных, добывающих, промысловых, торговых, транспортных…

— Стой! — Ва-Жизд поднял левую руку, прерывая перечень. — Все названное до транспорта — это три. Транспорт же имеет самостоятельное стратегическое значение — четыре!.. О мнимых повреждениях электролетных магистралей я помню — еще ап-Веер докладывал. Как это отразилось на передвижении грузов и пассажиров?

— Оно резко сократилось, повелитель! Из-за массового психоза, охватившего население и даже пилотов. Удивительно: крушения и аварии происходят, естественно, не чаще, чем обычно, но все они теперь приписываются козням вероотступников и иноверцев…

— За это следует выпить! — Ва-Жизд встал, подошел к двери и, приоткрыв ее, приказал адъютанту: — Вао, криоли и фрукты… — Вернувшись, озорно предложил: — Продолжим?

— Всепланетное продуктовое смятение…

— Пять!.. Эта «пятерка» бесценна. По значимости она делит первое — второе места с оборонным подрывом…

— Зашатавшаяся вера, эпидемия недоверия друг к другу, общая тревога и недовольство граждан происходящим — это, вероятно, тоже…

— Безусловно, моральная, эмоциональная атмосфера — важнейший фактор, незримо разрушающий трафальерское общество и потому активно помогающий нам. Это шесть!.. Совсем неплохо, ур-Муон, я даже как будто оправился от сковавшей меня с вечера депрессии…

— Вот бы уж никогда не подумал, что она властна над вами.

— Это все из-за проклятого бунта… А вот и мозговыми усилиями заработанная утеха.

Адъютант разлил в чашечки вао, горячий тонизирующий напиток, добавил в него изрядную дозу крепкого и сладкого криоли и вышел, оставив кувшины с напитками и корзину с фруктами на передвижном столике.

— Каково же резюме? — спросил ва-Жизд, отхлебывая из чашечки. — О, отменно вкусно, пей — ты заслужил! И бери алы — лучшего сочетания не изобрести. — И подал пример, вгрызаясь в сочный, терпкий плод с горчинкой. — Так каким будет твое резюме?

— Можно сказать, что я с него начал: реакции на Трафальеруме протекают бурно и в заложенных нами параметрах. Однако, — ур-Муон выбрал алы воскового цвета и покачал на ладони, — до его спелости нашему плоду надо еще повисеть на ветке.

— Объективно твое осторожное заключение, откладывающее решительные действия на неопределенный срок, разительно противоречит твоему же весьма оптимистическому докладу. Как ты это объяснишь?

— Поводов для оптимизма сколько угодно, но перед нами планета-гигант. В этом все дело. Отрадные для нас процессы еще не разъели всю ее территорию и не прогрызли вот на такую глубину! — Ур-Муон, добравшийся до сердцевины алы, показал на черную, вызревшую косточку-семя. — Так что противоречия нет.

— Будь по-твоему — подождем. В такой игре, даже если ты ошибаешься, лучше перестраховаться. — По-хозяйски разлив содержимое кувшинов по чашкам, ва-Жизд спросил: — А если запустить ра-гуровские зонды?!.. Три-четыре сервиза, с интервалом в сутки?..

— В облет планеты? Что ж, для легких аппаратов, нашпигованных безобидными исследовательскими приборами, пора, пожалуй, приспела.

— Тогда так: сейчас извлечем из постели ге-Стаба — что он, в самом-то деле, дрыхнет? Департамент «Война» должен бодрствовать круглосуточно! — и прикажем ему снаряжать научные экспедиции вокруг соседушки!.. Отчего вяло пьешь-жуешь, духовный наставник нации?

23

Экспресс «Питон», курсирующий по маршруту Восточное побережье — Е^2, пластался над полотном уже больше четырех часов, но не поглотил и половины предписанного к этому сроку расстояния: витающий внутри него страх урезал скорость вдвое.

Вопреки обыкновению и строгой инструкции экипаж полным составом, пренебрегая отдыхом, истово, до слезоточения, бороздил взглядами магистраль, выискивая завалы и скрытые воронки. Да и посмели бы электролетчики не делать этого: контролируя их и дорогу, вместе с ними приникли к обзорному фонарю два трафальера, делегированные пассажирами и сменяемые ежечасно.

В отличие от сосредоточенной и молчаливой деловитости пилотской кабины, этой крохотной головки километрового желтого питона, все остальное его гибкое тело, сегментированное блоками индивидуальных кают, ресторанами, видеотеками, игровыми и спортивными залами, бассейнами, библиотеками, полнилось взвинченными восклицаниями и аналитическими диалогами, дикими россказнями и достоверными рассказами, нелепыми слухами и свидетельствами очевидцев, глупыми домыслами и провидческими умозаключениями, мирными собеседованиями и ожесточенными спорами, исповедями идущих по следу и заметающих след, гончих и гонимых, страшной правдой и страшной ложью…

— Да нельзя эту кормовщицу просто так убивать — ее надо умертвить годичными пытками! — гремел точно рубленный из колоды рыбак, оттесняя от барьера платного тира щуплого господина в добротном чиновничьем сюртуке. — У меня в доме на рыбу глядеть не могут, а она бриггов заразила! Любимое мясо у детей отняла. Чем их теперь кормить?

— Зачем паниковать? — раздраженным фальцетом возражал чиновный, норовя обойти колоду и вернуться к барьеру. — Она давно изолирована и не в состоянии продолжать свои преступные действия.

— И-эх, наивный господин, да у нее сообщники по всем фермам понасажены!

— Откуда такие сведения? — фальцетил чиновный, прорываясь к барьеру и хватая спортивный арбалет. — Вы следователь, статистик, эпидемиолог?

Колода нависла над прицелившимся было в стреба чиновным и неожиданно тихо справилась:

— Детвора по дому бегает? — И, не дожидаясь ответа, напророчила: — Вот когда она схватится за животики и сляжет, тебе будет все равно, кто я и откуда чего знаю, но беды уже не отведешь.

Рыбак вырвал из рук чиновного арбалет, навскидку сшиб стервятника с ветки, аккуратно вложил в ладонь обиженного монетку за выстрел и двинулся в каютный сегмент.

— Эй, меткач! — окликнул его, догоняя, хозяин тира. — А ты читал в «Часе» про копчужника, который…

— …набивал в копчености всякие обрезки и отходы вместо мяса?

— И которые из-за этого не жрали даже неприхотливые домашние луфы…

— И которого лихо распотрошил терцет…

— Который спроворили по настоянию «свс»…

— Которые прислали настоящие вероносцы…

— Которые уже сколачивают боевые фаланги…

— Которые уже поколачивают вероотступников… Нет, не читал! — Расхохотались: экспромтом возникшая игра понравилась обоим. — И тебе не советую: и есть перестанешь, и спать — такую жуть везде пишут!..

Хлопнув тирщика по плечу, рыбак перешел по гибкой сцепке в соседний сегмент, и первое, что услышал, притормозило его ход.

— Бессонница затерзала, — жаловался кому-то за приоткрытой дверью каюты грудной женский голос, — так и вижу: сует мне терцетчик «свс», а там намазюкано, будто я продаю больным дешевые снадобья, а деру за них как за дорогие. Могут ведь это пришить провизору? Вон в «Целителе» как отделали доктора См, а уж какой знаменитый хирург…

— Что ж он такого натворил? — испуганно спросил другой женский голос.

— Да я-то ни слову не верю, но пишут, что он обманывал несчастных опухольных, говоря, что поражения зашли дальше, чем было на самом деле. Ну и соответственно, дескать, стриг с них — якобы за спасение. Теперь вот его обгладывает терцет, а бедняги, лишившись целителя, уходят к нашей фиолетовой звезде легкой струйкой дыма.

— Укрепись во мне, вера, укрепись! — взвился испуганный голос. — Если таких знаменитостей поедают, кто ж за парфюмеров заступится? Я-то думала, на нашей фабричке терцет мигом разберется в поклепе: спятить же надо, чтобы подмешивать в кремы лишайные споры!

— А зачем такое злодейство?! Чего тут «боги» углядели?

— Вот злой умысел и углядели — породить массовую эпидемию: лишаи ведь очень заразны. А, мол, изнурительный зуд подсыплет хвороста в бушующий костер всеохватного недовольства — так напечатано в «свс»…

— Что, конечно же, на руку пробудившимся от тысячелетней летаргии иноверцам, да? — предсказал грудной голос уже ставшую расхожей концовку.

Испуганный голос не успел ответить.

— Да-да, таким шкуродерам, как вы! — рявкнул в щель рыбак. — Обирайте хворых, наживайтесь на несчастьях, заражайте здоровых — мы доберемся до вас и будем пытать! Годами. Пока не вырвем скверну из вашей поганой плоти.

Он с грохотом захлопнул каютную дверь и бешено вбил тяжелые шаги в пластиковый пол.

Очередной сегмент не выказал рыбаку радушия: дверца спружинила, но не поддалась. Тогда колода откачнулась назад и разъяренно обрушилась на препятствие, пядь за пядью отжимая его внутрь. И вдруг свободно провалилась в узкий коридор, образованный двумя грядами одноместных кают.

За пару секунд инерционного пролета боковое зрение рыбака схватило две шеренги фигур, вжавшихся в каютные стенки. Все фигуры замерли с немо разинутыми ртами.

Лишь конфузливо поднимаясь с четверенек, рыбак уразумел все детали скоротечного эпизода. Из обитателей сегмента спаялась дружная ватага любителей запрещенного наслаждения — курения табачных листьев. Чтобы им никто не мешал во время дымоглотательного сеанса, они закрыли дверцу переходной сцепки, приперев ее собственными телами. Когда же таранная колода стала одерживать верх, они намеренно отпрянули в стороны и теперь, удовлетворенные, реготали, наблюдая за поверженным здоровяком. Разгадка же будто бы безмолвно зияющих ртов заключалась в том, что в воздухе вперемешку с ароматным дымом клубилась модная ликовальная мелодия молодого футур-музыканта Кз, шутя заглушавшая гогот.

— Не ушиблась, крошка? — невинно озаботился самый мелкий ватажник, убирая звук портативного стереофона.

Снова реготнули. Пяток из них рыбак усыпил бы навсегда, но в шеренгах было вдвое больше, и он только полыхнул их взглядом.

— Отпустим — донесешь? — со всхлипом затягиваясь, спросил ватажник в расстегнутом пурпурном жилете.

Крупноформатная физиономия рыбака исказилась такой неподдельной брезгливостью, что гримаса была истолкована однозначно: не на того погрешили. И сразу две трубки дружелюбно протянулись к нему.

— Курнешь?

Он отрицательно шевельнул головой.

— Не обижайся, — продолжил миротворческую линию трафальер с грубыми руками литейщика. — У нас здесь случайное скопище баловников, — он покрутил перед собой трубку, — но вот разговорились за глотком дыма, и выяснилось: живем и работаем в разных местах, а беда у всех схожая. Если не лично со мной, или с ним, или с ним, — он ткнул мундштуком в стоящих напротив, — то с моим или с их панибратами. И произрастают те беды с одного гнилого корня — с доноса. Оттого и в тебе доносчика заподозрили, хотя занятию предаемся всего лишь штрафному и потому потешному. Однако обмысливаем при этом не потешные диковины, происходящие с нами… Возьми меня… Вызывают в терцет как свидетеля: правда, что мастер велел тебе делать раковины при литье энергоопор?.. Не было такого… Ага, значит, сообщник!..

— Это еще ладно! — Высокий сухощавый трафальер доверительно подступил к рыбаку. — Он хоть версию терцетчикам поломал, а меня взяли на просвет только за то, что я отнекивался от вынюхивания, кто в чем виноват. И добро бы еще пер на реве, а то по трусости-то канючил: глуповат, мол, для следственной работенки…

— На моего напарника, — вступил пожилой господин, — «бог» накатал, что он сбивает точность приборов, подсыпая туда при сборке магнитную крошку, — куплен, значит, конкурентом. А штука-то в чем? Было один раз такое — по недогляду. Но ведь единственный раз!.. Выставили за ворота, а это прощай пенсия… И ведь знаем, кто «бог» — он же место напарника и занял: плата повыше, — да пойди докажи! А вот от закупок наших приборов многие клиенты отказались — репутация подмочена. Вот что негодяйству под силу. В итоге, конечно, все в проигрыше…

— Так-то оно так… — От двери отлип шарообразный горожанин в потертом сером свитере. — Только всегда ли несправедливо наваливаются на нас терцеты? Я состою на коммунальной службе, ремонтирую канализацию. Недавно авария на новом коллекторе — целый квартал не может пользоваться туалетом. Прилетаем. Оказывается, укладчик из строительной фирмы забил переходник ветошью! Так что ж, неверно разве терцет отправил его на подводные работы?

— А этот кому продался? — иронически спросил литейщик. — Или уж вся нация перекрестно собой торгует?

— Не нация торгует — ослушники! — резко парировал шарообразный. — И щадить их нельзя.

— Это уж из канализации официозный телеканал полез! — сострил мелкий ватажник. — А может, ветошь током воды прибило или она при изготовлении в трубу попала?

— Ухо на отсечку, что прежде с укладчиком ничего подобного не происходило! — поддержал пожилой.

— Не имеет значения! — Ремонтник животом прижал мелкого к стенке каюты. — Ты ли напортачил или еще кто — твоя рука последняя. Расплачивайся!

— Хоть и невинный?! — удивился высокий. — Хоть и по доносу под терцет попал?

— В большом деле, на которое синклит повел нацию, можно и невинным пожертвовать — в каждом все равно не разберешься. Зато неповадно будет всем!

— Тебе хочется, чтобы планету сковал страх? — спросил литейщик.

— Пусть так. Больше порядка будет. — Оставив мелкого вдавленным в стенку, он повернулся к рыбаку: — А ты что молчишь?

Рыбак поднял над головой кулак-молот.

— С ними надо разобраться — они все ослушники!

И ударил высокого под вздох, переламывая пополам. Второй кулак, обрушившийся на затылок, свалил его без чувств.

Не успел прийти в себя и ошеломленный литейщик, почему-то доверчиво раскрывшийся рыбаку: сокрушающий зубы удар швырнул его на пожилого, и оба рухнули на пол.

С другого конца принялся за ослушников шаровидный, с удивительной для своего веса проворностью орудуя толстыми руками. Он резво шел на соединение с рыбаком, как вдруг сзади из своей каюты вывернулся мелкий и с широкого неумелого замаха опустил на его темя флакон с соком. Сосуд разбился, разрывая кожу на голове, а оглушенный толстяк, заливаясь кровью, привалился к поручням.

На шум и воинственные клики повыскакивали обитатели остальных кают. Рыбака, метившего во всякую новую физиономию, облепили сворой, но клубящихся за ним с тыла воспринимали как его сподвижников и молотили чем попало…

В считанные минуты коридор превратился в самоистязающееся месиво, в котором уже никто не мог не только понять, где противники, где союзники, но и просто выбраться из него. Получаемые удары и оскорбления заставляли отвечать на них — побоище разрасталось, стервенело, кровило, обоими концами выплескивалось в соседние сегменты…

Уже там, в свободном проходе, волоча на себе не то врагов, не то соратников, рыбак титаническим усилием стряхнул повисшие на нем тела, серией прямых ударов вынудил преследователей отступить и разорвал дистанцию примитивным бегством…

Промахнув два сегмента, он остановился в третьем, тяжело переводя дух и тщетно прилаживая обрывки одежды к прежним местам. С вызовом оглядывая любопытствующих, прошел в следующий сегмент и сразу же наткнулся на двух чопорно одетых господ, ведших, судя по их одухотворенным лицам, философическую беседу.

— Зададимся поначалу теоретическим вопросом, — говорил один, — можно ли в принципе остановить растлевающий нацию поток «свс»?

— И если да, — развил мысль другой, — то какая сила в состоянии это сделать?

— Против честных трафальеров силы нет! — громыхнул рыбак. — А против ослушников есть!

И уже натренированными руками уложил обоих философов. Затолкнув в каюты случайных зевак, возмутившихся было расправой, он двинулся дальше и очутился в сегменте-баре.

В зальчике почти никого не было, а у стойки пронзительно, не стесняясь, разглагольствовал с хозяином молодой атлет в форменной куртке электролетной компании:

— А я ему: «Я второй пилот, — ну, это я загнул для форсу, пока что в стажерах хожу, — и вашу ремонтную шушеру насквозь просвечиваю. Хочешь, чтобы я свою шею свернул? Не-ет, я лучше твою сверну!.. — И беру его за горлышко. И так, знаешь, недвусмысленно сдавливаю… — Ну, — говорю, — ты что с полотном делал — долбил или заваливал?» И горлышко чуть отпускаю. Хрипит: «Жаловаться буду — старшему терцета». «Так я ж, — говорю, — и есть старший!..» Это я опять загнул… «Тогда, — хрипит, — ревнителю провинции». Крепкий духом попался. Ну, тут я ка-ак давану-у… И чего-то там у него хрустнуло…

— Не жалей дохлятину! — встрял рыбак, взгромождая локти на стойку. — Налей-ка мне чего покрепче… Всех отступников передавить надо… Да флакон сока похолодней, нутро дымится… Вот пока летим, а через миг, может, кости друг дружки собирать будем…

— Ты откуда такой драный? — выпучился стажер. — Кто из тебя кровь пускал?

— Сходи отсюда сегмента за три-четыре — и тебя разрисуют. Там красивая драчка идет с ослушниками. Но чья возьмет — знать бы…

— Ты мой собрат терцетчик?

— Еще… нет, — законфузился рыбак. — Но я бы их всех…

Стажер уважительно хлопнул его по спине.

— Здоров ты, есть на что поглядеть… — Кивнул хозяину: — Налей-ка и мне, хочу с ним сблизиться.

Они выпили крепкого, жгучего сори, а рыбак еще и флакон ледяного сока.

— Через сегмент бассейн — ополоснись, — посоветовал хозяин. — Там и снадобья приложат.

— А и верно! — обрадовался стажер и толкнул рыбака от стойки. — Побарахтаемся, подремонтируемся!

Новые приятели, премного довольные друг другом, расплатились с владельцем бассейна за час купания, быстро разоблачились в огороженной ширмой минираздевалке и плюхнулись в узкий водоем, сформованный из гибкого пластика.

Помимо них, шумно фыркающих и междометийно выражающих свой восторг, в теплой прозрачной воде никого не было: на настроении пассажиров, видимо, сказывалась тревога за исход поездки. И только в конце бассейна на бортике, свесив ноги в воду, сидели двое, о чем-то переговариваясь. Доплыв до них и из приличия умерив буйство, панибраты невольно уловили обрывок диалога.

— И как же вы теперь? — спрашивал купальщик средних лет.

— Думаю затеряться в Е^2, а документы, скажу, потерял, — неуверенно отвечал его погодок в толстенных очках.

— Терцет может добиться вашего розыска.

Заветное слово остановило пловцов, отправившихся было в обратный путь. В два маха стажер поглотил расстояние до бортика.

— Надо спрятаться? — невинно спросил он. — Я помогу!.. Да вы не сомневайтесь, — приветливо улыбнулся, поняв мгновенную окаменелость незнакомцев, — я служу пилотом в электролетной компании Восточного побережья, а он…

— Рыбачу на том же побережье, — готовно подсказал рыбак, давя охотничий азарт.

— У меня в столице надежная родня, — очень искренне делился стажер. — На дядьку та-акие «боги» навалились, но он выпутался… И вас научит, как уберечься от терцетчиков. Вам ведь тоже «свс» ножку подставили? — сочувственно спросил стажер. — Что негодяи наклепали-то?

Напряжение спало с лица близорукого, но он все еще не решался открыться. Верно истолковав и это, стажер сманеврировал:

— Дядька мой в мебельной фирме работает, так ему «бог» приклепал продажу древесины незарегистрированным клиентам, вот гад!

Простодушное откровение, произнесенное к тому же без запинки, разомкнуло скованные страхом уста.

— Вы угадали: меня свалили «свс», — тихо подтвердил близорукий. — Я работаю… работал, — поправился он, — на радиостанции «Мнение». Комментатором. И вот «бог», а это сотрудник станции, завистник, сохнущий от чужой удачи, обвиняет меня в сопротивлении линии Державного синклита на выжигание скверны.

— А вы за скверну? — наивный испуг прозвучал в вопросе вошедшего в роль стажера.

— Ну, как можно… — В ответ скользнула снисходительность. — Просто я настойчиво предупреждал, что нельзя огулом приговаривать граждан к виноватости, основываясь только на голом факте получения «свс». И приводил примеры, когда гонениям подвергались невинные, а их преследователями как раз и были мошенники, карьеристы, бездари и даже мафиози, заинтересованные в простых и легальных способах устранения нежелательных для них лиц, да еще чужими руками.

— А вы знаете, как отличить хорошего трафальера от плохого? — внес свою долю в игру рыбак.

— Нужны неопровержимые доказательства вины всякого, кому предъявляются обвинения, — не замечал подвохов беглый комментатор.

— А терцеты не находят неопровержимых?

— За таковые они выдают слухи, сплетни, наговоры, подтасованные и искаженные факты, нелепые и подлые интерпретации имевших место поступков. А сверху этот грязный коктейль присыпают мелкими, часто ничтожными, но реальными грехами жертвы — может ли быть совсем безгрешным созидатель, творец?! — и возникает иллюзия достоверности собранных обвинений. Вот и вся механика, — взволнованно заключил комментатор.

— А зачем терцетчики так делают? — уже с ненаигранным интересом спросил стажер.

— Одни по причине слепой, нерассуждающей веры, знаменующей собой интеллектуальное убожество, другие по природной подлости, третьи из патологической боязни не оправдать оказанного доверия, четвертые из желания выслужиться перед могущественным синклитом, от которого напрямую зависит — быть тебе попранным или попирать других.

— А вот если терцетчик чувствует, что перед ним отступник и скверна, а доказательств искать некогда да и незачем, потому что и без них все ясно, — тогда как? — Задетый за живое, стажер выпал из затеянной им же игры.

Интонация и напор, с которыми вырвались наружу эти слова, будто бы разом протерли сознание комментатора: он понял, что угодил в ловушку. И обреченно, но все же не отступая сказал:

— На интуиции строить обвинения нельзя… Нужны доказательства. Неопровержимые.

— Слыхал, рыбак? Эта тля меня убожеством обозвала! — разоблачился стажер. — Слепая вера ей не годится, ей доказательства подавай. Сейчас подам!

Он сдернул снова окаменевшего комментатора в воду, сбил с него очки и привычно схватил за горло.

— Да нет! — грохнул рыбак и саданул стажера своим телом-колодой, отбросив его в сторону.

Обретший свободу комментатор ухватился за протянутую с бортика руку молчаливого своего знакомца, но был настигнут рыбаком и одним движением отправлен под воду.

— Вот как с ними надо! — ревел тот стажеру. — Притопить — и на волю! — На поверхности показалась голова с разинутым ртом и безумными глазами. — Притопить… — Голова снова скрылась. — …И на волю… Притопить… Спроси у него сейчас, пилот, про доказательства…

Могучий хохот зарезонировал в пустынном сегменте. Но продлить забаву не удалось: в бассейн вбежал съежившийся от ужаса хозяин бара.

— Там… там… — заикался он, продолжая кособокий бег по кромке ванны, — что-то немыслимое… Они ворвались в бар… бьются в кровь… Кто за что — не понять… Всё крушат… Валят сюда!.. — И он кинулся в следующий сегмент.

Бросив полуутопленного комментатора, рыбак выскочил вслед за стажером из бассейна. Наспех одевшись, единоверцы ринулись назад, навстречу неуправляемой и бессмысленной гражданской сече.

Колода-рыбак тяжеловесно топал впереди, не ведая, что через несколько дней все средства информации на основе массовых опросов пассажиров возведут его в ранг прародителя беспрецедентной бойни и нарекут героем национального движения за чистоту веры. Нарекут посмертно, поскольку на подлете к Е^2 он с раскроенным черепом падет от руки иноверца. А может быть, напротив, единоверца. Хотя бы того же стажера: в свалке ведь не ясно, где чей затылок.

Пока же он бежит, на ходу выламывает толстый поручень и, сблизившись с ревущей массой, упоенно врубает его в чью-то податливую плоть…

Не прошло и трех часов с того момента, как кулак рыбака поразил первое подвздошье, а гибкое желтое тело километрового «Питона», от головного до хвостового сегмента, содрогалось не столько от работы мощных двигателей, сколько от пульсирующей внутри него кровавой лавы.

Из наглухо задраенной пилотской кабины ушла паническая радиограмма, сообщающая о происшествии.

Столица изготовилась встретить беснующийся экспресс, этот миниатюрный прообраз потенциального будущего планеты, вооруженными фалангами внутренних стражей веры.

24

Поздним вечером, или, точнее, ранней ночью, раздосадованный скверными новостями Поводырь вошел в скоростной лифт, чтобы взлететь на 501-й этаж, а оттуда в аппарате вертикального подъема отбыть через открывающиеся полусферы крыши в свой загородный замок. Не считая нужным скрывать раздражение, он хмуро созерцал обитый шкурами пол просторной кабины, ожидая, когда она заполнится приглашенными специалистами и аппаратными ревнителями, чьи доклады, наименее существенные, не удалось выслушать в рабочие часы, приспешниками-порученцами и телохранителями.

Во время этого стремительного взлета, длящегося немногим более, чем протяжный вдох-выдох, все давно привыкли быть предельно лаконичными, вгоняя суть проблемы, прошения или предложения в одну-две фразы.

— Поводырь, окончательные расчеты показали, — не дожидаясь прочих, подступил со своим делом распорядитель финансов, — что для полной замены изношенных водных и фекалийных коммуникаций во всей гирлянде горных провинций ассигнования необходимо увеличить на полтора миллиарда.

— Кого намерены подрезать?

— Горцев же. Отложим переоборудование целительных центров — морально они еще не устарели.

— Выносите на утверждение Круга Всадников.

Лифт закрылся, и сразу двое выкрикнули ритуальное обращение:

— Поводырь!..

Он кивнул космологу:

— Вашу аудиенцию я назначил последней, чтобы ничто не занимало голову, да вот затянулись дела менее важные, чем ваше. Завтра я приму вас первым, и мы обстоятельно побеседуем, а пока дайте общую оценку грозящей нам опасности.

— Комплексные исследования, интенсивно проводившиеся более года, позволяют утверждать: никаких глобальных катаклизмов ни в ближнем, ни в дальнем космосе не произошло. Отсюда однозначный вывод: угрозы уничтожения Трафальерума беспризорными детьми бездны не существует. Причиной же того беспрецедентного метеорного дождя, хотя она еще не объяснена, очевидно, стала разовая аномалия в движении скоплений малых космических тел.

— Это единственное благоприятное известие чрезвычайной важности, которое я услышал за целый день. Благодарю вас за него.

Поводырь жестом предложил высказаться ревнителю, курирующему экологию.

— Вот список семнадцати фирм, которые под разными предлогами преступают закон об абсолютно чистом производстве. Пользуясь покровительством оборонцев, они пренебрегают судебными предписаниями и штрафами. Нужна ваша санкция на их насильственное временное закрытие.

— Хорошо, я просмотрю список… Примите, — обратился он к порученцу.

Лифт мелко завибрировал, останавливаясь.

— Поводырь! — поспешно выкрикнул ревнитель, опекающий образование. — Университеты в совместной петиции требуют невмешательства своих культовиков в организацию учебного процесса. Рассмотрите мотивации — вот они — или отклонить требование?

— Отклонить! — решительно ответил Поводырь, выходя из лифта и ступая на короткий эскалатор, поднимающий к стартовой площадке. — А то завтра они вздумают отлучить ревнителей веры от воспитания интеллектуальной поросли, а послезавтра им представятся лишними и сами синклиты…

Он насупился, взмахом руки прощаясь со свитой, но молящий взор директора службы безопасности Чб заставил его отступить от правила, по которому никто, кроме охраны, не мог маячить вблизи личного аэролета Поводыря.

— Следуйте за мной. Что там у вас? От космических напастей мы вроде бы избавились, а кто мешает безмятежно спать нашей контрразведке?

— Все они же — айсебы. Нам удалось засечь хаотично действующий и постоянно меняющий местопребывание источник ионной связи. Шифры на редкость сложны и поэтому до конца еще не разгаданы, но смысл уходящих в эфир текстов в общих чертах ясен — это информация о происходящих на Трафальеруме событиях с какими-то туманными комментариями.

Стоя на аэролетной площадке наедине с лидером религии, уже взявшимся за поручень трапа, директор тайной службы чувствовал себя неучем, плохо приготовившим урок.

Тем неожиданнее для него была реакция Поводыря:

— Когда шпионы на свободе, а шифры не добыты, контрразведчику, конечно, хвастать нечем. Но вид у вас виноватый — значит, добьетесь искомого. А теперь обескуражу вас признанием: меня ваш доклад нисколько не взволновал. Шпионы существовали всегда и всюду: наши на Айсебии, айсебские — у нас. И что же им еще делать, как не перегонять информацию туда-сюда? Мы же с вами знаем, что на рахитичной планете произошло мощное восстание в трудовых резервациях… Пусть и ва-Жизд потешит себя нашими бедами — в компенсацию за свои.

— Меня тревожат недешифрованные комментарии. Интуиция угадывает в них что-то зловещее…

— Ваша интуиция — плохая гадалка: комментарии не могут быть хуже самих событий.

— И все же, Поводырь, я прошу выделить средства на закупку у ряда фирм новейшей аппаратуры для прочтения тайнописи.

— И не заикайтесь больше об этом! Мне нечем латать прорехи, которые возникают то там, то здесь из-за нечестивых отступников. Или вам не ведомо, что творится на планете?! Вот это действительный кошмар, а не ваш, мнимый, проистекающий из вашего же ремесла.

— Поводырь, не отказывайте мне: надо проникнуть в мысли айсебов как можно скорее.

— Айсебов для меня на сегодня просто нет, и мысли их не должны вас занимать. Переключайтесь-ка на выявление внутренней оппозиции, это важнее всего.

И первый гражданин планеты-исполина устало двинулся вверх по трапу.

25

Ур-Муон только что закончил свой доклад и теперь выжидательно следил за диктатором.

— Значит, сервизы шли в строгом соответствии с замыслом, — как бы убеждая себя в чем-то, задумчиво повторял ва-Жизд опорные данные стратегического эксперимента. — По семь больших зондов в каждом сервизе… С каким интервалом запускались аппараты?

— В полчаса.

— И так четыре серии с промежутком в сутки… По сколько витков они делали вокруг Трафальерума?

— По два.

— Не заметить их было бы невозможно?

— В нормальной ситуации — исключено.

— Но и в нормальной ситуации их необязательно сбивать. Трафальеры могли оставлять зонды на орбитах по двум соображениям: видя, что это исследовательские аппараты, они демонстрировали нам, что не помнят зла и готовы к мирному сотрудничеству…

— Перво-наперво они должны были предположить, что это зонды-разведчики, — возразил ур-Муон. — А их положено сбивать для собственного спокойствия.

— Они знают, что мы не пошлем разведчиков именно потому, что их сбивают. А научные сведения — скажем, об изменениях в атмосфере — нас могут интересовать.

— Простите, повелитель, но это неубедительно: любое действие подобного рода с нашей стороны должно расцениваться ими как враждебное… А каково второе соображение, по которому трафальеры могли пустить к себе наши сервизы?

— Встречная хитрость. Вроде бы не заметили, а сами во всеоружии ждут, что воспоследует дальше.

— Вот с этим я согласен. Но все же есть и третья причина отсутствия реакции, — ур-Муон засмеялся, — на наше «научное» вторжение…

— Та, что нам нужна? Теоретически ты прав. Как же выявить истинную причину?

— Мне известен только один способ. — Ур-Муон стал торжественно серьезен. — Направить по тому же маршруту боевые космолеты.

Диктатор ответил не сразу. Предложение было радикальным: одним действием — с достоверностью в девяносто процентов — выяснялись итоги длительной и кропотливой сверхсекретной кампании. Повременить еще, усугубляя разрушительные процессы на Трафальеруме и тем подстраховываясь, или рискнуть? И не приведет ли затяжка к обратному эффекту? Ни у кого ведь не было возможности изучать подобные процессы — они просто не значатся в истории цивилизации.

— Семь космолетов, идущих цугом, совершают один полный облет врага. — Стало очевидным, что ва-Жизд все взвесил и, по сути, отдает приказ. — С прежним промежутком — в сутки — маневр повторяет вторая семерка, затем третья. Все… А там будет видно, что делать. — И с неподходящей, казалось бы, к ситуации иронией прибавил: — С Трафальерумом или с тобой.

— Пока со мной еще ничего не стряслось, осмелюсь спросить, повелитель: почему космолеты, в отличие от зондов, пойдут практически впритык друг к другу?

— Этим они максимально сымитируют боевую обстановку.

26

В середине ночи Юи не выдержала.

— Долго ты будешь вертеться?! — ошпарила она супруга злым шепотом. — Второй раз разбудил, я же теперь не засну — как выглядеть буду! А зачем моей хозяйке помятые продавцы? Она меня выгонит!

Шипящая струя хлестала не беспричинно, и Цв, молодой офицер, служивший в войсках космической защиты, не протестовал и не оправдывался, затихнув в младенческой калачиковой позе.

— А ты не заболел? — вдруг встревожилась женщина, зажигая ночник и прижимая ладонь к мужниному лбу. — У тебя что-нибудь болит?

Тот мучительно сморщился, поворачиваясь на спину.

— Ничего не болит… Только голова вспухла, но болезнь тут ни при чем…

— Случилось что-то! — испуганно поняла Юи. — Говори! — И затрясла массивное напряженное плечо. — Теперь уж все равно не уснуть. Ну!

Цв молчал, сопел, кхыкал, потом решился и выложил одним духом:

— Венок терцетов объявил нашего начальника штаба врагом нации и направил в Державный синклит прошение о его уничтожении. И даже без права вознесения праха в пространство… То же и с его заместителями… Врагами оказались и сорок семь начальников частей — из сорока восьми! А их ближайшие подчиненные были у них прислужниками в разрушительных действиях…

Сжав руки у груди, Юи в ужасе шевельнула пересохшими губами:

— Что ж разрушали-то?

— Всю систему отражения космических нападений. Разладили функции дальнего слежения и заблаговременного оповещения, перетасовали коды компьютерной информации, из-за чего в случае эксцесса искажалась бы реальная картина, деформировали импульсы, которыми управляются установки, распыляющие вещество атакующего объекта… Да много чего они порушили, тебе всего и не понять…

Чувствуя, что распирается каким-то несусветно глупым вопросом, она все же спросила:

— А зачем… порушили-то?

Снисходительно прощая ей несообразительность, он напомнил:

— Уж два года с хвостиком втолковывают тебе: вероотступники вздыбили всю планету. Поражена ими и армия. Это сегодня… нет, уже вчера подтвердил гарнизонный ревнитель веры — он только что вернулся с летучего сговора культовиков космозащиты. Хорошо еще, говорит, что удалось вскрыть гнойник, а то планета оказалась бы безоружной… Хотя, если по чести, мы уж с полгода не боеспособны — терцеты всему командному контингенту подбрюшье вспороли, никто о службе и думать не может… Уже и до низших чинов добрались…

— Что?! — вскрикнула Юи. — Тебя вызывали?

— Нет-нет, успокойся, — Цв погладил ее волосы. — Но готовыми надо быть ко всему: в первой фаланге начали трясти таких же, как я. Мы с Дл думаем… бежать из гарнизона.

— Спятили? — Юи села на постели. — Все равно же поймают! И еще хуже будет: удрали — значит, виноваты. — Слезы брызнули непроизвольно. — А о женах подумали? Хороши дружки, сговорились…

— А что делать? Ждать, когда на меня донесут?

Быстрым движением Юи смахнула слезы и пала на грудь мужа, впиваясь взглядом в его зрачки, точно гипнотизируя.

— А как Поводырь назвал доносчиков, этих севесеков? — с диким напором прошептала она. — Патриотами нации! Лучшими трафальерами! Истинными вероносцами! Забыл, как хлопал ему, сидя у экрана?

— Ну и что?

— А то, что надо становиться самым лучшим вероносцем! Молчать сейчас непатриотично. Вставай и пиши «свс»… нет, на это ты ухлопаешь месяц… Одевайся и иди — прямо сейчас, среди ночи, правдоподобней будет! — к ревнителю гарнизона и скажи, что лично знаешь прислужника врага нации — он сам похвастался тебе, как бегал к начальнику штаба за поручениями.

— Да ты что! Я даже не знаю, в ком такое заподозрить…

— Знаешь! — задушенно прокричала Юи.

Он с силой сбросил ее с себя. Сел, невидяще уставился в незашторенное окно.

— Ты знаешь прислужника врага нации, — гипнотически шептала молодая женщина. — Иди и стань патриотом!

— Ты хочешь, чтобы я стал подлецом?

— Патриотом! — закричала она в истерике и ударила его по скуле. — Кто-то из вас двоих все равно станет патриотом — не ты, так он! Может быть, он уже идет к ревнителю, пока ты тут благородничаешь! — И она застонала, с размаху врезав лицо в подушку. — Иди-и!

Он сполз с кровати и сомнамбулически принялся одеваться.

27

Диктатор сек и сек стремительными диагоналями неоглядный офис. Ге-Стаб и ур-Муон, не получившие разрешения на выход из мундирного состояния, стояли навытяжку и синхронно, точно вымуштрованные для парадных ритуалов боевики, пощелкивали каблуками, поворачиваясь вслед за проносящимся повелителем. Их сияющие лики, которые они наконец-то донесли до этих апартаментов, поблекли — оба решительно не понимали причину столь острого нервного возбуждения ва-Жизда.

Урезав вполовину очередную диагональ, диктатор замер перед полковниками.

— Кто ответит за провал операции?

Вопрос напрочь противоречил только что доложенным оперативным данным, но на возражение никто не осмелился.

— Если трафальеры начнут снимать нас с орбит, как мух, что сделать мне с вами? Какая кара возместит потери?

— Повелитель, — отважился разъять губы ге-Стаб, испугавшийся не столько кары, сколько перспективы опять остаться не у дел, — во все предыдущие агрессии трафальеры норовили уничтожить наши космолеты на дальних подступах. Теперь же мы барражировали ближний к ним космос, и довольно… нагло. Этого ничьи нервы не выдержат…

— А уж тем более системы слежения, — вступился за свою идею ур-Муон.

— А если это все же изощренная хитрость?

Стало ясно, что диктатор ищет максимально надежных опор для эпохального решения. Шеф военного департамента посчитал, что субординационная покорность тут неуместна, и ответил не без дерзости:

— А если бы наши космолеты включили сверхмощные распылители вещества РВ-11? Что бы осталось от их защитных зон? Космолеты ведь пересекали их!

— А если бы зоны полностью уцелели? — принял ва-Жизд небрежение этикетом. — И, насладившись произведенным смятением, объяснил: — Трафальеры могли изобрести противоядие от РВ!

— Могли, но не изобрели! — Торжествующая нота возвысила голос ур-Муона. — Об этом я специально запрашивал трафальерскую военную науку в лице… айсеба ле-Трана, известного аборигенам под именем свыската Хг! Ответ нашего доблестного ползуна был категоричен: над противоядием бьются, но пока его нет!

Нервическое напряжение спало с лица ва-Жизда: последний довод как будто убедил его. Будничным кивком усадив приближенных в кресла у стола, он расслабленно обратился к ур-Муону:

— Нулевую реакцию на космолеты ты, конечно, объясняешь происходящими на Трафальеруме процессами?

— Только ими, повелитель. Еще бы: не захваченных эпидемией доносительства уже практически не осталось. Одна половина населения — в терцетах, другая — под терцетами. Причем взаимоциркуляция между половинами имеет тенденцию к усилению: тот, кто вел расследование, вдруг становится подследственным и наоборот. Это ли не свидетельство зрелости плода?

— Не страшно срывать?

Палец диктатора жестко уткнулся в духовника. Тот помедлил…

— Страшновато, повелитель…

— Ему, повелитель, но не мне! — встревожившись нависшим откладыванием сбора урожая, вскричал ге-Стаб. — Надо скорее начинать.

— Благоразумием ты не болен, — усмехнулся ва-Жизд. — Теперь мы с ур-Муоном знаем, кто первым сказал «Начинать!» и кому за это первому возноситься в пространство — по трафальерскому обычаю.

Все трое неестественно и коротко засмеялись. Диктатор протяжно и шумно втянул воздух, прогоняя улыбку. Уловив необычность момента, приближенные встали.

— Во славу Айсебии — да будет так! — Негромкая торжественность прозвучала в страшных словах. — Полковник ге-Стаб, запустить программу «Плод» в действие!

Две пары каблуков выбили скупую дробь.

28

После обоюдных и виртуозных по казуистике доносов двух биоников, провинциала Зл и столичника Фр, физик-теоретик Кх, вполне освоившийся в роли вершителя венка терцетов, окончательно уяснил, что предложенные ему функции увлекают его куда более, чем дебри космоэнергетики. Сама собой выпестовалась и мечта — переиначиться в культовики городского ранга. Честолюбивые притязания подогревались устойчивыми слухами о том, что Шш, правую руку ревнителя веры, берут в Державный синклит и вводят в высший культовый совет — Круг Всадников. Понимая непомерность цели — просочиться на освобождающийся пост, Кх тем не менее усидчиво вил себе репутацию эталонного вероносца, вил с той самой поры, как выступил в качестве специалиста главным свидетелем обвинения в деле доктора Грж. Усердие его было замечено и оценено — в вершители производили лишь перспективных. И Кх выжимал из своего нежданно обнаруженного дарования максимум: угодничал перед ревнителями, но тонко до неприметности, постоянно испрашивал у них рекомендации, но так, что это льстило их самолюбию, восторгался их тирадами и деяниями, но с такой искренностью, в которую верилось, подбрасывал им идеи и идейки, но так, что мудрость проистекала как бы от них…

Сегодня, напросившись на визит к реве Шш, вершитель венка решал будничную задачку — помаячить перед глазами, приласкаться, повынюхивать конъюнктуру. Но и это без повода не делалось, поэтому Кх озабоченно изложил сановному культовику суть взаимных доносов биоников и, намекнув на свое недоверие обоим, попросил надоумить его, как поступить. Чуток похлюпав легочными мехами, претендент на седло Всадника заглотнул подброшенную наживку в виде недоверия и санкционировал перемену статуса молодых ученых — за минуту они превратились из гончих в гонимых.

Со зримым наслаждением выслушав пространные и витиеватые восхищения своей проницательностью, Шш заговорщически поманил визитера поближе к столу-колоде и, оговорившись, что не должен бы, конечно, раскрывать секрет до официального вызова в Державный синклит, поведал: по представлению городского синклита — ну, разумеется, организованному им, Шш, — кандидатура Кх одобрена Поводырем на пост председателя совета директоров концерна «ПИЗЭ»…

Кх был обескуражен и обрадован: с одной стороны, рушились его культовые грезы, с другой — разверзалась бездна новых манящих перспектив. Потешив покровителя неподдельной растерянностью, он рассыпался в сбивчивых и потому особенно трогательных выражениях своей благодарности и преданности.

Переключаясь еще пунктирной мыслью с синклита на концерн, Кх наткнулся прежде всего не на проблемы, еще не решенные, — повышение мощностей энергонакопителей, сокращение потерь при передаче на сверхдальние расстояния, увеличение ассигнований на исследования, — а на тех, кого считал кровными врагами. Мало того что они унижали его, не признавая в нем ученого и намекая на моральную нечистоплотность, — они едва не уличили его в причастности к низкой интриге, с которой и началась трагическая травля доктора Грж. Сохранить за ними статус-кво — значит постоянно подвергать себя опасности быть вытащенным из потайных лабиринтов под звездный луч. Единственный путь к собственному спокойствию — устранение истинолюбцев.

Произведя бесхитростный этот расклад, номинальный хозяин «ПИЗЭ» нагнал на чело тучку озабоченности: концерн заражен скверной, и ему, члену контролеума профсоюза энергетиков, известны имена ее главных носителей. И назвал лидеров поисковой лаборатории, бывших своих коллег, докторов Ск, Лц, Эо и надежду звездной энергетики Вг. А после неопределенного мычания прибавил к ним шефа лаборатории и доктора Пф, на ходу сообразив, что объективисты могут переметнуться во вражеский стан. Реве Шш посокрушался по поводу того, что отступники проникли даже в кровеносную систему планеты, и повелел незамедлительно придавить каждого терцетом. Судьба оппозиции была предрешена.

Удовлетворив мстительный позыв, но не попытавшись обозреть даже границы свалившейся на него глыбы-милости, Кх употребил последние минуты на вощение покровителя благовонными дифирамбами…

29

Оставшись один, размягченный лестью ревнитель отдался своим мечтаниям, которые, впрочем, опирались на старательно учитываемую культовую конъюнктуру.

Ритуально седло Всадника, то есть должность одного из тринадцати высших религиозных сановников государства, ему еще не предлагалось, хотя однажды Поводырь недвусмысленно сказал, что нуждается в таких искушенных вероносцах, как, Шш, а совсем недавно обмолвился о предстоящих крупных изменениях в Круге и дружески справился о причинах хлюпающего дыхания.

«Предположим, — рассуждал реве, — отлаженный механизм голосования, как всегда, сбоя не даст и меня выберут Всадником. Но ведь я буду одним из тринадцати, по сути безликим и безымянным… Конечно, и это завидная карьера, да еще насколько…

Но ведь есть путь куда завиднее — стать ревнителем веры столичного синклита! Он автоматически вводится в Круг Всадников и обретает как бы двойную власть, ценнейшая из которых вовсе не державная, а власть над городом-питоном, мозгом и душой планеты…

У питона, правда, имеется укротитель, умный и изощренный политикан, и позариться на его место еще вчера мог бы разве что самоубийца. Вчера. А сегодня?..

Укротитель совершил непостижимый промах: усомнился в правомерности преследования ряда известных трафальеров, а стало быть, в законности действий Державного синклита. Редкостная крамола в среде высших культовиков! Не иначе как рок развернул укротителя спиной ко мне — надо бить! А способ подсказал он сам — донос. Всадников «свс» еще не крушили. Богатая идея! В наэлектризованной обстановке повальной подозрительности достаточно воспроизвести мой конфликт с этим чванливцем — и ему конец. Не на подводные тяготы — на пепел потянет вылезшая из него крамола!..

Вот только в каком виде ее преподнести? «Свс» здесь не подойдут: Поводырь покажет ему бумажку, и этот казуист как-нибудь да вывернется, а я буду исчислен однозначно. Нет, тут требуется удар посмелее…

Нужно самолично доложить Поводырю об отступничестве его опорного сподвижника! Доложить, а когда он воскликнет: «Не может быть!» — включить вот эту запись…»

Реве Шш извлек из сейфа-тайника маленький диск, на котором была запечатлена еретическая речь, полюбовался на него, руладно всхлипывая, и похвалил себя за давнюю привычку незаметно включать звукописец при появлении любого визитера. Потом вставил диск в миниатюрный воспроизводитель, аккуратно положил драгоценность в нагрудный карман и вызвал через пульт воздухоплав, намереваясь отправиться в Державный синклит и просить Поводыря об экстренной аудиенции.

30

Карликовая Айсебия совсем оглохла от рева боевых космолетов, круглыми сутками, с интервалом всего-то в десять минут, стартовавших с разных космодромов планеты. Две недели и еще семнадцать часов вглядывались жители в хвостатое пламя, уносящее в неизвестность громадные транспорты, битком набитые солдатней — чьими-то мужьями, сыновьями и даже дочерьми: маленькой нации не дано роскоши пробавляться в большой войне одними мужчинами.

Изошедший в безысходных рыданиях шар-малютка, будь у него руки, заламывал бы их в отчаянии: уж сколько провалилось этих безумных посягательств на соседа-исполина, варварски разреживавших и без того негустую нацию. Уходили десятилетия, чтобы заросли кровоточащие прогалины… И хотя официально об агрессии не было сообщено ни словечка, все понимали, что это она, очередная: не маневров же ради выкашивала айсебов тотальная мобилизация.

31

А через те самые две недели и семнадцать часов на трафальерский курс лег последний тяжелый космолет, неся на борту диктатора, почти все Каре, кадровую воинскую часть и, конечно же, несметную личную охрану.

Произошло это только после того, как диктатору расшифровали первые депеши, полученные от командиров шести космолетов, севших в различные — попарно противоположные — точки шара-гиганта.

Главное, что диктатор выхватывал из донесений прежде всего, сводилось к следующему: посадки прошли без малейшего противодействия со стороны противника, более того — не замечено даже каких-либо приготовлений к отражению нападения; судя по беглым впечатлениям, планета живет сугубо внутренними устремлениями.

Когда бронированный воздухоплав диктатора влетел в неоглядное чрево космического транспорта, ва-Жизд сказал свите:

— Пока не задраены люки, полюбуйтесь напоследок крошкой Айсебией: вдруг да опять застрянет в наших глотках этот раздутый Траф! — Без улыбки добавил: — Если Поводырь уготовил нам западню, первым делом сбросим за борт ур-Муона и ап-Веера и насладимся зрелищем вхождения полковничьих тел в плотные слои атмосферы.

Мрачная шутка не подняла и без того минорного настроения. Каре разошлось по индивидуальным каютам, соединенным с диктаторской видеосвязью.

В начале полета депеши продолжали поступать каждые десять минут — от каждого финишировавшего транспорта. По разрозненным мазкам ва-Жизд пытался смоделировать целостную картину происходящего на Трафальеруме.

«Беспрепятственно сели в экваториальной провинции, в пригороде индустриального центра F=Gm_1m_2/r^2. Магистрали забиты почему-то недвижимыми грузовыми электролетами. Жителей почти не видно, вероятно, заняты на производстве. Источников опасности пока не обнаружено».

«На подлете к южному полюсу дешифровали мощные оборонные объекты, не зафиксированные на наших картах и сооруженные в виде цепи металлургических заводов. Гибель представлялась неотвратимой, поэтому атаковали противника всем бортовым оружием. До посадки успели разрушить два «завода», но ответного удара не получили. Приступаем к обследованию других объектов».

— Читай депешу, ап-Веер! — Включив видеофон, диктатор приподнял листок. — Как умудрились твои болваны ползуны не засечь такой громадный военный комплекс?

— Повелитель, у меня нет ответа. — Испуг смешно оглупил физиономию кадрового разведчика. — Разберусь на месте.

— Если доберешься до него, — буркнул ва-Жизд и отключил связь.

«Передаю донесение из океанического порта С_2Н_4О_2 (СНзСООН), — читал он очередное послание. — Все суда на приколе. На набережной скопища рыбаков совершают какой-то религиозный обряд — скандируют лозунги о чистоте веры. На нас практически не обращают внимания».

«Из-за неисправного тормозного устройства совершили вынужденную посадку в пределах крупного города 1Вт= 1Дж/с. Снесли несколько жилых зданий, вспоров грузовые отсеки космолета. Имеются жертвы. Горожане взбудоражены, но, кажется, не понимают, откуда мы».

Постепенно поток депеш стал нарастать: командиры космолетов-пионеров информировали о дальнейших событиях на захваченных плацдармах.

«Экипажами боевых воздухолетов, выгруженных из транспорта, проведена разведка территории в радиусе сорока тысяч миль. Повсюду стандартные картины ординарной жизни. Лишь в двух местах замечены большие уличные шествия с транспарантами и волнением внутри толп. Но с нашим появлением это не связано — жители не реагировали даже на бреющие пролеты».

«За истекшие сутки аккуратно обследовали занятые объекты. В наших руках целый военный город, способный нейтрализовать нападение из космоса примерно на половине расстояния до Айсебии! Вся система требует досконального изучения. По показаниям офицеров малочисленного охранения, весь гарнизон в течение полугода был разбит на какие-то терцеты — что-то вроде ревизионных групп — и переброшен на северный полюс для инспектирования аналогичного гарнизона».

«Аэросъемка, произведенная с борта одного из моих воздухолетов, запечатлела ожесточенное сражение в неустановленном городе между трафальерами и айсебами, видимо, десантированными сюда каким-то другим нашим транспортом. Просьбы о помощи не поступало. Продолжаю планомерное освоение вражеских территорий».

Это сообщение насторожило диктатора, и он приказал ге-Стабу немедленно выяснить подробности и запросить все севшие космолеты об аналогичных случаях столкновений с противником.

Зато уже вечерняя пачка депеш порадовала его:

«На каскаде станций-накопителей, принадлежащих концерну «ПИЗЭ» и снабжающих звездной энергией глубинные провинции восточного полушария, обнаружена лишь часть обслуживающего персонала. Но и она не функционирует, а дает показания присланным сюда следственным терцетам. Остальная обслуга, по местным свидетельствам, участвует в религиозном очищении на других объектах. Станции расходуют резервные накопления, и, если не принять мер, регион останется без энергии и будет парализован».

32

К концу переброски айсебских армий на Трафальерум планета-колосс была облеплена смертоносной шевелящейся тлей — меняющими дислокацию транспортами и роями выстреливающих из них воздухолетов. Все меньше становилось провинций, где хотя бы не промелькнули карликовые солдаты.

Запрограммированные на тяжелые бои, оккупанты пребывали в радостном потрясении: трафальеры не только не убивали их, но попросту не замечали, а при вынужденных контактах бывали либо равнодушны, либо, чаще всего, приветливы. Объяснялось это устойчивыми слухами об официальном приглашении айсебских соединений: по одной версии — для совместных маневров в миротворческих целях, по другой — для содействия в подавлении иноверческого движения. Слухи в преддверии агрессии были запущены агентурной сетью, давно уже передоверившей изготовление «свс» самим трафальерам и почивавшей на лаврах.

То и дело обнаруживая едва дышащие и даже омертвелые фирмы, все чаще натыкаясь на витиеватые и толстые плети очередей — за продуктами и бытовыми товарами крайней необходимости, повсеместно слыша брань и оскорбления, видя возбужденные, а то и разъяренные лица, единичные потасовки, а то и массовые побоища, солдаты, не говоря уж о чинах, наконец догадались, что не милости провидения, а всепланетной междоусобице обязаны они своими жизнями.

И тут же, под шум да неразбериху, взялись благодарить за собственную сохранность: грабежами и мародерством, бесчинствами и погромами, избиениями и групповыми надругательствами над трафальерками-великаншами — ради обогащения, ради остроты ощущений, ради услады тел-недомерков. Для маскировки переодевались в гражданское платье и сходили за ассимилировавшихся айсебов, то есть за своих.

Космическое странствие близилось к завершению, и для анализа всей этой депешной информации диктатор созвал Каре. Большинство полковников бурно восторгалось ходом событий на планете, и только казначей са-Шез, поддержанный лю-Ноэлем (департамент «Индустрия») и ле-Засом («Провиант»), мрачно сострил:

— Этак они нам всю экономику развалят!

Вопреки обыкновению диктатор шутки не поддержал и ответил не без злости:

— Господам утилитаристам угодно навести порядок на Трафальеруме? Чтобы, сорганизовавшись, циклопы вышвырнули нас восвояси?.. Нет, хаос, и только хаос! Не знаю оружия, разрушительнее хаоса.

— Нужно лишь уметь его породить, — бесцветно вставил ур-Муон.

Диктатор напрягся, будто наступил на шип, но предпочел не расслышать реплики. Смазывая впечатление от нее, хотя, кроме ап-Веера, никто ничего не понял, быстро обратился к ге-Стабу:

— Что выяснилось с тем сражением?

— Наши войска к нему не причастны, повелитель. Это ассимилянты дрались с хозяевами, которые обвинили их в отступничестве, причем обе стороны пустили в ход новейшее оружие, добытое в разбитом арсенале. Аналогичные эпизоды зафиксированы и в других провинциях, но там бои разворачиваются лишь между трафальерами.

— Побольше бы таких эпизодов…

В тот час ни ге-Стаб, ни диктатор не предполагали, что сражения, квалифицированные ими как эпизодические, на самом деле знаменовали собой начало гражданской войны на Трафальеруме.

33

Диктатор зашел к командиру транспорта. Вглядываясь в темноту космоса, спросил:

— Сколько до посадки?

— Меньше суток, повелитель.

— Идем на Е^2?

— В соответствии с приказом, — обеспокоился пилот.

— Курс еще можно изменить? Чтобы сесть, скажем, на южный полюс?

— Можно, повелитель.

Каким-то животным инстинктом диктатор панически боялся западни на этой малопонятной планете, боялся, что каким-нибудь непостижимым теперь уже образом Поводырь перехитрит его. Поэтому втайне от всех и приказал изменить курс.

Когда наконец тяжелый транспорт сел на обжитый айсебами космодром и диктатор опасливо ступил на трафальерскую твердь, она не взорвалась под его ногой и не разнесла пришельцев в клочья. Не знай ва-Жизд в точности, где находится, решил бы, что его занесло на оборонный комплекс в Айсебии — настолько привычным, исключая маскировку и громадные размеры, выглядел военный город.

Окруженный усиленной охраной и свитой, он рассеянно осмотрел системы слежения и уничтожения космических объектов. Было заметно, что сейчас он озабочен другим. И действительно, последовал приказ поднять в воздух все боевые аппараты, доставленные на полюс обоими транспортами.

С этого момента гудящая армада, ведомая диктатором, напоминала скуфа, резвое животное, передвигающееся могучими прыжками, превышающими длину тела в двенадцать раз.

Поглотив первым прыжком расстояние в десять тысяч миль, армада села неподалеку от перерабатывающего центра сельскохозяйственной провинции 10-21кг/м^3. Перебравшись в боевые воздухоплавы, айсебы устремились в вояж по тверди.

Диктатор жадно впитывал в себя сельские, а потом и городские картины: увядание угодий, вялое копошение на фермах, беспризорные миграции молочных буйволиц; разъяренные толпы исчеров, препирающиеся о чем-то между собой и потрясающие оружием, распахнутые ворота опустелых консервных компаний, драку женщин из-за тушки мелкого бригга, забаррикадированные хозяевами подступы к магазинам, пожар на мясохранилище, в котором, судя по отсутствию горожан, уже давно ничего не хранилось, — все свидетельства хозяйственного разора и нутряного надлома трафальеров.

Такое же алчное впитывание окружающего повторилось и после второго, и после всех прочих прыжков — покуда армада не допрыгала до столицы.

Потеряв время, диктатор обрел куда больше — внутреннее равновесие и почти полную уверенность в осуществлении вековых айсебских грез. Ибо великая нация трафальеров лежала в духовных руинах. И разрушили ее не мощные распылители вещества, а ничтожные мягкие бумажки многоразового использования, с которыми так легко было справиться, использовав всего лишь один раз — в ватерклозете.

34

На крышу дворца Державного синклита диктаторский воздухолет опустился четвертым, и последним: больше там не помещалось. Охрана во всем здании уже была бесшумно ликвидирована, и ва-Жизд, прячущий взволнованность за наигранной улыбкой и нарочито спокойными манерами, спустился по короткому эскалатору к лифту, а на нем — в апартаменты Поводыря.

Войдя в растворенные телохранителями двери приемной, диктатор чопорно адресовался к двум приспешникам-секретарям:

— Соблаговолите доложить: правитель Айсебии просит правителя Трафальерума принять его.

После замешательства, вызванного грубым нарушением этикета — правящие особы не являются во дворец с улицы, — один из приспешников скрылся за массивной дверью.

Неожиданно из культовых покоев вышел сам Поводырь. Будучи плотным, но невысоким, он все же вдвое превосходил гостя ростом и поэтому нелепо перегнулся, обращаясь к нему:

— Видимо, случилось недоразумение… или меня подвела память… но я оказался совершенно неосведомленным о вашем визите… Впрочем, я что-то слышал о прилете айсебов, однако не связал его с вами… Да и мудрено ли? У нас происходят… в некотором роде… экстравагантные события… И время для государственных переговоров… мы с вами… выбрали… в высшей степени… неудачно… Разумеется, в том нет вашей вины… И мы непременно обсудим весь… оговоренный… — Поводырь неуверенно завопросил это слово интонацией, — …круг проблем… Вы пока отдохните после перелета… вас проводят, — нерешительный жест в сторону приспешников, — а я тороплюсь на заседание венка терцетов… Курьезная история… Меня обвиняют в вероотступничестве… неизвестно кто… Забавно, не так ли?.. А вы располагайтесь на Трафальеруме как дома! — вдруг энергично заключил Поводырь, двинувшись к выходу и осторожно приобнимая диктатора. — Этот абсурд с венком скоро разъяснится, и мы с вами займемся делами истинно важными.

Когда лифт поглотил Поводыря, полковничье Каре зашлось в казарменном гоготе. Не удержалась даже охрана, смекнувшая, что трафальерский властитель попал в пикантное положение.

Молчал только диктатор, не сразу поверив в услышанное. И на какое-то мгновение пожалел Поводыря. Но, представив на его месте себя, вызванного на допрос, да еще по нелепому доносу, визгливо и надолго, до слезотечения, до икоты, влился в общую ликующую истерию: да что это за правитель, которым помыкают подданные!

35

Приказав членам Каре, сообразно с ведомственным профилем каждого, подготовить к вечеру проанализированную свежую информацию — для принятия стратегических решений, диктатор изъявил желание прогуляться на 7-й холм, туда, где высилась знаменитая черно-желтая Игла, символизировавшая конец религиозных распрей и установление общенационального Единения.

Когда величественный холм — с его белоснежными концентрическими кругами-ярусами, культовой ложей и широкими лицедейскими подмостками, прикрытыми от звездных дождей прозрачными полусферами, — был тщательно прочесан службой «X», а сам холм оцеплен по подножию войсковой частью, из дворца Державного синклита в непроницаемом кольце телохранителей вышли диктатор и приглашенные им на прогулку ур-Муон и ап-Веер. Шеф разведки удостоился внимания впервые после той аудиенции, когда из-за своего грубого промаха попал в длительную опалу, и сейчас дрессированной гиеной вился вокруг повелителя, всячески выказывая свою преданность.

Сбоку, из-под арки, на группу сразу же напал тягучий холодный ветер, и диктатор машинально прибавил шаг, совсем не уставно, под локоть, увлекая за собой ур-Муона. Расценив это как желание уединиться, охрана и снедаемый ревностью ап-Веер поотстали.

— Вот теперь, кажется, можно утверждать: плод созрел и мы сорвали его, не так ли, духовник?

— И вкушаем сладость плоти и сока его.

— Ну, это ты торопишься: плотью и соком упьемся тогда лишь, когда айсебы заживут здесь, заставив работать на себя этих глупых трафальеров.

— Не столь они глупы, сколь…

— …ты умен, да? — Ва-Жизд буквально вонзился жгучим любопытством в лицо попутчика.

Полковник цивильно передернул бровями.

— Не скромничай, ведь это благодаря тебе свершилась тысячелетняя мечта айсебов.

Ур-Муон протяжно вздохнул, как бы соглашаясь, что много и полезно потрудился для этого.

— Да, свершилась… Ни в какие времена… никаким оружием… никаким воителям… не удавалось одолеть этот невообразимый шар. — Он говорил раздельно, паузами отчеканивая значимость каждого словосочетания. — А вот мысль одолела!

— Ты гений, ур-Муон! — воскликнул диктатор, не сводя глаз с духовника.

Тот молча и отрешенно, не среагировав на лесть, заскользил взором ввысь по ячеистому черно-желтому великолепию Иглы, до основания которой оставалось всего несколько ярусов. Ветер не ослаблял своих фланговых атак, но айсебы продвигались к вершине все медленнее — крутизна выматывала.

— Ты герой нации! — Было похоже, что диктатор ставит какой-то эксперимент, с пытливостью исследователя стараясь проникнуть в душу подопытного.

Ур-Муон не отвечал, все так же отстраненно блуждая взглядом на тысячеметровой высоте. Вот он механически преодолел последние ступени и, отдышавшись, поднялся на подмостки, примыкавшие к базальтовому основанию Иглы. Чтобы не попасть в глупое положение — подданный опередил его, — диктатор вынужден был свернуть в ложу Поводыря. Получилось хитроумно: есть повелитель, есть лицедей, есть зрители, остановившиеся у передних скамей.

— Вся Айсебия будет боготворить тебя, ур-Муон! — донесся до духовника негромкий и вкрадчивый голос. — Каких почестей ты желал бы удостоиться?

Ур-Муон слабо пожал плечами, по-прежнему глядя вверх и не замечая резких ударов ветра.

— Ни одна награда не отметит по справедливости твоих заслуг.

Духовник молчал.

— Я вижу только один способ возблагодарить такого гениального айсеба, как ты… — Ва-Жизд оттенил торжественность момента приподнятой интонацией: — Провозгласить тебя диктатором!

Ур-Муон неторопливо покинул выси и повернул голову к ложе. В холодном, надсуетном взгляде возник некоторый интерес.

— Где бы ты хотел править: здесь, на поверженном тобой Трафальеруме, или на родине, вскормившей тебя? — Диктатор напряженно ждал. — Выбирай! А я удовольствуюсь тем, чем ты пренебрежешь.

Ответа пришлось ждать долго, потому что ур-Муон начал очень медленно обозревать бесконечные дали. А вид с холма открывался грандиозный: в поле зрения лежали и красавец-питон, и живописные пограничные провинции. И только воздушная толща да округлость планеты не позволяли в полной мере насладиться ее необъятностью.

— Здесь! — сказал ур-Муон.

— Я так и думал! — радостно отозвался ва-Жизд. — Здесь мы тебя и вознесем на избранную тобой высоту… — И он поманил к себе ап-Веера.

Придерживая висящий на плече излучатель молний, которым была вооружена и вся охрана, шеф «X» бросился к ложе.

— Позволь представить: диктатор II, — сказал ва-Жизд, указывая на духовника. — А может, диктатор I?! — крикнул он ур-Муону. — Трафальерум ведь не чета какой-то там Айсебии!

Но ур-Муон уже опять отрешился от бренности сущего и в созерцании Иглы, казалось, вознесся к самому ра-Негусу. Поэтому и не слышал последующего.

— Он уверен, что в одном государстве возможен такой абсурд — два диктатора! — как бы досадуя, сказал ва-Жизд. — Разубеди его в этом, ап-Веер… — Он тронул короткий ствол излучателя и кивнул на духовника.

До ап-Веера не сразу дошло, что пробил час мести. Он лихорадочно заметался взглядом между подмостками и ложей, силясь понять, что разыгрывается — трагедия или фарс. Уверившись в серьезности жанра, глухо и сладостно застонал. Быстро приложился к оптике и, боясь, что приказ будет отменен, запустил генератор.

Сгусток энергии, посланный почти в упор, обратил ур-Муона во прах. Лишь на мгновение плоть его занялась пламенем, которое тут же и опало, выев органическое топливо.

Верховой ветер, не дав праху опасть, снес сперва то, что признавалось гениальной головой, потом косо ссек бывшее туловище и аккуратно смел остальное.

Диктатор покинул ложу и в сопровождении фонтанирующего ликованием шефа ползунов, не слушая, впрочем, его заискивающего курлыканья, стал хмуро спускаться вниз.

Там, за кольцевой анфиладой дворцов, во все концы простирался неуправляемый колосс, лишившийся права именоваться цивилизованным государством. Ввергнутый в пучину хаоса не столько вероломством извне, сыгравшим всего лишь роль запальника, сколько вековой патологической подозрительностью культовиков, растленных и растлевающих, к своим согражданам, он, этот колосс, самовлюбленно — с праведными лозунгами и глубокодонным вероучением, премудрыми вещунами и анальными поддакивателями, уличными шествиями и терцетными заседаниями, — самозабвенно самоуничтожался, и разрушительные процессы набрали такую всесокрушающую мощь, что не угадывалось даже, поддаются ли они нейтрализации. Уродливое, искореженное социальной проказой исполинское тело чреватилось яростным сопротивлением всяческой попытке впрыснуть ему целебное снадобье.

Да и где оно, это снадобье? Кому ведома его рецептура? Кто предстанет истинным, а не самозваным целителем?

Не диктаторы же с поводырями — они мастера рушить…

Content

Владислав Георгиевич Победоносцев

Тройка… семерка…

Тутти Кванти

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35