Поротников Виктор Петрович

Битва на Калке

Виктор Поротников

Битва на Калке

«И была сеча лютая и злая…»

Часть первая

Погоня

Глава первая

Мольбы половецких ханов

Бояре киевские диву давались, взирая на половецких ханов, которые гурьбой пожаловали к киевскому князю Мстиславу Романовичу, кланялись ему в ноги, молвили угодливые речи, одаривали подарками. Дары степняков не отличались разнообразием, в основном это были украшения и затейливые вещицы из злата-серебра, тонкие восточные ткани и юные невольницы.

Даров было очень много. Княжеские челядинцы складывали половецкое злато-серебро на темно-красный персидский ковер, именно для этой цели расстеленный неподалеку от княжеского трона. Вскоре на ковре образовалась внушительная гора из золотых побрякушек и всевозможной серебряной посуды; были там и позолоченные пояса, и кинжалы в позолоченных ножнах, и золотая церковная утварь, некогда похищенная степняками из разоренных христианских храмов. Рядом, на другом ковре, возвышалась другая гора — из скаток шелковых и парчовых тканей самых ярких расцветок. Любой из этих рулонов материи по цене был равен связке собольих шкурок.

Подаренных невольниц княжеские отроки отводили в сторонку, в один из углов обширного тронного зала. Девушки, как испуганные газели, жались одна к другой, бросая стыдливые взгляды по сторонам из-под опущенных ресниц. Все рабыни были полуобнажены: одни были в коротких набедренных повязках с легкими накидками на плечах, другие — в одних лишь шелковых шароварах до щиколоток. Большинство рабынь были черноволосые и смуглокожие, светловолосых среди них было чуть больше десятка. Все девушки были стройны и красивы.

Бояре, сидевшие на скамьях вдоль стен, разглядывали юных невольниц с откровенным любопытством. Среди бояр было немало таких, кто в недалеком прошлом не единожды участвовал в сечах с половцами, у кого-то половцы убили отца, сына или брата. Поэтому имовитые княжеские советники взирали на пышное посольство из Степи с явным недоброжелательством.

Степняков привела в Киев беда. Откуда-то со стороны Кавказских гор на придонские равнины свалилась татарская орда, подобно безжалостной саранче. В Ширванском ущелье татары наголову разгромили войско грузинской царицы Русудан, потом ясов и касогов посекли как траву. Половецкий хан Юрий Кончакович собрал придонских половцев и преградил путь татарам, но в ожесточенной битве татары взяли верх. Юрий Кончакович пал на поле брани вместе со своими братьями.

— Татары, как волки, рыщут по нашей земле! — молвил киевскому князю хан Котян, глава половецкого посольства. — Княже пресветлый, помоги нам одолеть злобных татар! Ныне татары наши кочевья разоряют, а завтра придут к вам на Русь. Оборони нас от этого зла, великий князь! Если не поможете нам, то мы сегодня иссечены будем, а вы, русичи, будете иссечены завтра! Нам надлежит выступить на татар одной ратью.

Сидевший на троне с подлокотниками Мстислав Романович благосклонно кивал головой, увенчанной золотой диадемой, на которой искрились темно-красные рубины и фиолетовые аметисты. Великий князь был облачен в темно-сиреневую длинную свитку из мягкой византийской парчи, расшитую серебряными нитками. Он был крепок и широкоплеч, низкие густые брови делали его взгляд настороженно-угрюмым, мясистый нос и щеки от частых возлияний имели красноватый оттенок. Тщательно расчесанные длинные волосы Мстислава Романовича отливали густой сединой. Немало седины было также в его усах и бороде.

Еще при жизни своего отца Мстислав Романович получил от своих братьев прозвище Старый, поскольку он рано начал седеть. Серебряные нити заблестели в его темно-русой шевелюре сразу после тридцатилетия. Ныне Мстиславу Романовичу было шестьдесят. Он по возрасту и по положению являлся старейшим среди русских князей. Высокого киевского стола Мстислав Романович достиг, пройдя через многие межкняжеские усобицы, в точности повторив путь к великокняжескому трону своего отца Романа Ростиславича.

Мстислав Романович заверил половецких ханов, что русские князья в стороне не останутся.

— Сегодня же разошлю гонцов во все стольные грады Руси, в ближние и дальние, — молвил ханам великий князь, — созову всех князей сюда, в Киев. Будем сообща решать, когда и где вернее всего ударить на татар.

Хан Котян в знак признательности преклонил колено и отвесил киевскому князю низкий поклон, прижав к груди ладонь правой руки. Все прочие ханы тоже склонили головы. Желтые, как солома, длинные волосы степняков были заплетены в косички либо перехвачены на макушке тугой тесьмой. По цвету волос русичи и прозвали этот степной кипчакский народ половцами. (На древнерусском наречии «половый» — значит «желтый».)

Среди киевских бояр прокатился недовольный ропот.

Прозвучали сердитые голоса:

— Половцы нам немало зла причинили, пусть теперь татары их пощиплют! Поделом им!

— Пусть татары искоренят все орды половецкие, нам сие токмо в радость будет!

— Была нужда спасать одних степняков от ярости других!

— Божьим провидением оказались татары в степях половецких. Это воздаяние ханам половецким за все зло, Руси причиненное!

Ханы стояли перед великокняжеским троном, смиренно опустив очи.

Мстислав Романович поднялся с трона, большой и грозный. Глянул на бояр львиным взором, те сразу притихли.

— Когда в лесу пожар, то ни волки, ни лисы, ни медведи меж собой не грызутся — все дружно бегут туда, где есть вода, — сказал великий князь. — Ежели одно лишь зло помнить, тогда и друзей рядом не окажется, и все люди на земле на злодеев походить станут. Обиды нужно на время забыть, бояре. Неведомый страшный пожар из Степи надвигается, нельзя эту беду на Русь допустить! Уж коли половцы, наши извечные недруги, просят нас о помощи, значит, велика сила татарская. И не задуматься над этим нельзя, бояре.

* * *

Самыми первыми на зов киевского князя откликнулись его сыновья, уделы которых находились неподалеку от Киева. Из Вышгорода приехал Ростислав Мстиславич, из Переяславля — Всеволод Мстиславич. Столь же быстро объявился в Киеве двоюродный племянник киевского князя Святослав Владимирович, княживший в небольшом городке Каневе близ степного порубежья.

Затем из Луцка прибыл двоюродный брат киевского князя Мстислав Немой, и с ним два его родных племянника — Изяслав и Святослав Ингваревичи.

Прозвище Немой закрепилось за Мстиславом Ярославичем после тяжелого ранения. Вражеское копье, раздробив ему нижнюю челюсть, сильно повредило язык и гортань. От этой раны живучий луцкий князь оклемался, но голоса лишился почти полностью. Он мог разговаривать только шепотом. По этой причине на любые княжеские и боярские собрания Мстислав Немой приходил с громкоголосым гриднем, который повторял для собравшихся все его еле уловимые фразы и переводил на обычный, понятный, язык эмоциональные жесты своего князя. Мстислав Немой был ненамного моложе великого князя. Всю свою жизнь он бросался из одной княжеской свары в другую, обретя опыт и сноровку бывалого воина.

Не замедлил приехать в Киев черниговский князь Мстислав Святославич со своим племянником Михаилом Всеволодовичем. Эти двое были почти одногодками. Черниговский князь был всего на два года старше Михаила. Отцом Михаила был Всеволод Чермный, самый упорный соперник Мономашичей в борьбе за Киев. Покуда был жив неугомонный Всеволод Чермный, черниговские Ольговичи владели Киевом, Галичем и Переяславлем. Со смертью Всеволода Чермного Ольговичи утратили былое могущество, уступив верховенство в Южной Руси Мономашичам. Это злило Михаила, который сам метил на киевский стол.

Из Курска прибыл Олег Святославич, троюродный племянник черниговского князя. Из Дубровицы приехал князь Александр Всеволодович, женатый на родной племяннице киевского князя. Из Несвижа пожаловал Юрий Глебович, на дочери которого был женат старший сын киевского князя — Святослав Мстиславич, княживший в Полоцке.

Двенадцать князей собрались на совет. Никто из них доселе ничего не слыхивал о неведомом племени татар: ни откуда они пришли, ни куда направляются.

— Ежели это степной народ вроде половцев ищет новые места обитания, тогда сие нашествие всего лишь повторение былых событий, — молвил черниговский князь. — При прадедах наших половцы пришли в приморские и донские степи, изгнав оттуда торков и печенегов. Торки расселились на окраинах Руси, а печенеги ушли за Угорские горы, в Паннонию, и осели там. Ныне, похоже, половцев самих ожидает такая же участь.

— Половцы замучили нас своими набегами, пусть отольются им наши печали через татарскую напасть! — проворчал переяславский князь.

Это замечание пробудило в молодых князьях злорадную радость. Они, перебивая друг друга, заговорили о том, что приход татар в донские степи — это большая удача! Пусть татары примучат половецкие орды, сгонят их с обжитых мест. «Русь от этого только вздохнет спокойно!»

— Куда побегут половцы? — громко спросил киевский князь. И сам же ответил на свой вопрос: — На Русь побегут, ибо деваться им больше некуда. А следом за половцами к нашим рубежам прихлынут и неведомые татары. Однако хуже всего будет, ежели татары объединятся с половцами и создадут на Дону племенной союз, вроде Хазарского каганата. Наши предки долго платили дань хазарам, покуда доблестный Святослав, сын княгини Ольги, не сокрушил хазарскую державу.

— Такого позволить нельзя, братья! — заявил Михаил Всеволодович. — Лучше мириться со знакомым злом, чем допустить более сильного врага по сравнению с половцами в донские степи.

— Вот и я о том же толкую, братья! — вновь заговорил киевский князь и постучал указательным пальцем по толстой книге в кожаном переплете, лежащей у него на коленях. — Древние латинские летописцы описали нашествие безбожных гуннов на Европу. Тогда западные правители, объединившись, с превеликим трудом разбили гуннскую орду и поворотили ее вспять. Поначалу никто этих гуннов не воспринимал всерьез, ибо племя это было небольшое. Однако, продвигаясь на Запад, гунны увлекли за собой множество кочевых орд и обрели со временем невиданную мощь. Это ли не предостережение потомкам, это ли не урок на будущее!

Мстислав Романович опять многозначительно постучал пальцем по кожаному переплету старинной книги.

— Верные слова, отец! — вставил Ростислав Мстиславич. — Коль татары половцев одолели, то им ничего не стоит в ближайшее время примучить булгар, мордву и черемисов, которые гораздо слабее половцев. И образуется тогда у нас под боком сильная татарская орда навроде гуннской орды. Медлить нельзя, братья! Нужно ударить на татар сообща с половцами!

Мнение киевского князя возобладало на совете, с ним были согласны Мстислав Немой, Михаил Всеволодович и черниговский князь, а это были самые влиятельные князья в этом собрании.

Однако на Руси есть и более могущественные властелины. Прежде всего галицкий князь Мстислав Удатный, а также суздальский князь Юрий Всеволодович. Как они отнесутся к затее общерусского похода на татар?

— Мстислав Удатный не оставит половцев на произвол судьбы, — уверенно заявил Мстислав Немой, — ведь он женат на дочери хана Котяна. С таким воителем, как Мстислав Удатный, нам никакие татары не страшны!

Слава удачливого полководца идет за Мстиславом Удатным всю его жизнь, где он только не княжил, с кем только не воевал! Венгры и поляки страшатся его, как огня! Литовцы и ятвяги биты Мстиславом не раз. В княжеских сварах на Руси Мстислав Удатный — главный заводила! Сиживал Мстислав на разных княжеских столах, в том числе в Киеве и Новгороде. Новгородцы его сильно любили, но Мстислав-удалец ушел от них в облюбованный им Галич. Ныне у Мстислава Удатного золота и славы вдоволь, на всех князей русских он глядит свысока. По этой причине у Мстислава Удатного было много друзей, но и завистников тоже хватало.

* * *

Галицкий князь прибыл в Киев вместе со своим зятем, двадцатилетним Даниилом Романовичем, княжившим на Волыни. Несмотря на молодость, князь Даниил был широко известен на Руси как отважный рубака. Даниил вместе с братом Василько долгое время были вынуждены скрываться от своих недругов то в Венгрии, то в Польше. Возмужав, братья вернулись на Русь и стали яростно сражаться за княжеский стол в Галиче, где когда-то княжил их прославленный отец Роман Великий. Утвердиться в Галиче братьям Романовичам не удалось, тогда они обосновались в соседнем Владимире-Волынском — этот большой город тоже некогда входил в вотчину их покойного отца.

Поляки, стремясь завладеть Волынью, затеяли с братьями Романовичами войну. Отразить польское вторжение на Волынь братьям помогли их двоюродные дядья Мстислав Немой и Ингварь Ярославич. Мстислав Удатный обратил внимание на воинственного Даниила, еще будучи на княжении в Новгороде. Заняв галицкий стол, Мстислав Удатный без колебаний отдал в жены Даниилу свою младшую дочь Анну. Не имея сыновей, Мстислав Удатный не скрывал того, что намерен в будущем передать галицкое княжение своему зятю Даниилу.

От всех прочих князей, собравшихся в Киеве, Мстислав Удатный и Даниил отличались тем, что добились своего высокого положения не по чьей-то милости или по родовому наследству, но исключительно благодаря лишь собственной отваге. Враги пред ними трепетали, соседние князья их побаивались, союзники дорожили их дружбой.

Киевскому князю Мстислав Удатный доводился двоюродным братом, оба происходили из рода смоленских Ростиславичей, оба были прямыми потомками Владимира Мономаха.

Мстислав Старый недолюбливал Мстислава Удатного за то, что тот, признавая старшинство киевского князя, тем не менее в речах и поступках своих неизменно ставил Галич выше Киева.

Такой же великодержавной политики придерживается и суздальский князь Юрий Всеволодович, из рода Юрия Долгорукого, тоже прямой потомок Владимира Мономаха. Основанный Мономахом город Владимир-на-Клязьме является столицей Залесской Руси. Заносчивый суздальский князь не соизволил приехать на княжеский съезд в Киев и братьев своих сюда не отпустил. Всем было понятно, что Юрий Всеволодович никак не может забыть свой позор — поражение на реке Липице от полков Мстислава Удатного и его союзников. Это случилось семь лет тому назад.

Зато на княжеский съезд приехал смоленский князь Владимир Рюрикович вместе с сыном Андреем, женатым на дочери киевского князя. Владимир Рюрикович приходился двоюродным братом Мстиславу Старому и Мстиславу Удатному. Смоленского князя киевляне не любили за злодеяния его покойного отца Рюрика Ростиславича, который шесть раз занимал киевский стол, сражаясь за него с черниговскими Ольговичами и двоюродными племянниками. В озлоблении своем Рюрик Ростиславич мог пойти на любые крайности. Добиваясь Киева в четвертый раз, Рюрик призвал на помощь половцев. Понимая, что Киев ему не удержать, что Ольговичи надвигаются несметными полками, Рюрик отважился на неслыханное дело — отдал Киев на разграбление половцам. Степняки разграбили все храмы, дворцы и монастыри, увели в полон множество киевлян. О том разорении в Киеве помнят и поныне, хотя с той поры минуло уже восемнадцать лет.

Последними прибыли в Киев сыновья черниговского князя Всеволод и Дмитрий, а также его племянники Мстислав Святославич, княживший в городе Рыльске, и Изяслав Владимирович из Сновска.

Какие-то князья не приехали, сославшись на нездоровье; какие-то были заняты войной с беспокойными языческими племенами; какие-то и вовсе не стали разговаривать с посланцами киевского князя.

Когда все гонцы киевского князя возвратились обратно, с благословения митрополита в высоком белокаменном дворце съехавшиеся князья начали судить и рядить, как избавить Русь от нашествия неведомых татар. Перед этим княжеское собрание еще раз выслушало половецких ханов, которые дарами и мольбами старались сподвигнуть князей на большой поход в Дикое Поле.

Официально все князья на этом собрании признавали главенство киевского князя, который, собственно, и затеял этот съезд. Однако явное главенство было все-таки у галицкого князя, это сразу бросалось в глаза. Половецкие ханы, в прошлом не раз битые Мстиславом Удатным, кланялись ему особенно низко. Молодые князья, восхищенные победами Мстислава Удатного, поддакивали каждому его слову. Это выводило из себя киевского князя, который видел, что Мстислав Немой и Владимир Рюрикович тоже глядят в рот галицкому князю. Первый в свое время помогал Мстиславу Удатному закрепиться в Галиче, второй и вовсе был давним и преданным союзником Мстислава Удатного.

Князья без долгих споров решили, что лучше татар встретить подальше от русских рубежей. В поход было решено выступить сообща сразу после Пасхи. Общий сбор полков был назначен на берегу Днепра у Залозного шляха. Споры разгорелись, когда речь зашла о том, кто из князей встанет во главе объединенного русского войска.

Мстислав Старый настаивал на том, чтобы честь возглавлять общерусское воинство досталась ему, ведь по родовому укладу он есть старейший князь на Руси. В этом Мстислава Старого поддерживали его сыновья и черниговские Ольговичи. Против выступали все прочие князья, полагавшие, что верховенство над войском надлежит отдать Мстиславу Удатному.

Мнение этих князей выразил Мстислав Немой, сказавший, что златой венец великого киевского князя имеет значение только в высоком собрании вельмож, на поле битвы ныне нужнее полководческий опыт Мстислава Удатного.

Споры затянулись на три дня. Временами казалось, что князья не смогут договориться и задуманный поход на татар так и не состоится. Положение спас все тот же Мстислав Немой. Он сказал, что князьям волей-неволей придется добираться до днепровской луки двумя разными путями. Киевские, смоленские и черниговские полки выступят вдоль Днепра вниз по его течению. Галицко-волынские полки пойдут сначала к морю вдоль Днестра, затем степью до устья Днепра и далее по правобережью Днепра до порогов. Поэтому и главенство над общерусским войском придется разделить между Мстиславом Старым и Мстиславом Удатным.

Князья одобрили такое решение и разъехались по своим уделам.

Кто-то из князей сказал, что в любом деле одна голова хорошо, а две лучше.

Был март 1223 года.

Глава вторая

Беспокойные родственники

Князь дубровицкий Александр Глебович был человеком вспыльчивым и злопамятным. Он был неимоверно силен физически и столь же неимоверно жесток. Свою первую жену Александр Глебович утопил в чане с пивом за то, что она посмела улыбнуться польскому послу во время торжественного застолья. Второй женой дубровицкого князя стала племянница киевского князя. Алчный и самонадеянный дубровицкий князь очень надеялся, что родство с великим киевским князем поможет ему как-то возвыситься над соседними князьями.

Под стать своему мужу была и Варвара Ярополковна. Ее внешняя привлекательность производила на окружающих весьма обманчивое впечатление. Эту миловидную улыбающуюся молодую женщину часто одолевали приступы мрачной меланхолии, которые чередовались со вспышками дикой ярости. Выросшая в большом и многолюдном Смоленске, Варвара Ярополковна изнывала от тоски и печали в маленькой затерянной в лесах Дубровице. В городке не было ни одного каменного здания; здесь не бывали чужеземные купцы, поскольку Дубровица лежала в стороне от больших речных и сухопутных торговых путей.

От своей злобной раздражительности Варвара Ярополковна избавлялась, только выбираясь в гости к родственникам в родной Смоленск или наведываясь к дяде в Киев. Покойный отец Варвары Ярополковны доводился киевскому князю родным братом. По обычаю, Мстислав Старый был обязан опекать племянницу и заботиться о ней, как о родной дочери. Этого же от него требовала и Варвара Ярополковна, которая всячески намекала великому князю, что ее супруг достоин более высокого стола.

И на этот раз, приехав на пасхальные торжества в Киев, Варвара Ярополковна при первой же возможности завела речь с дядей о давно наболевшем. О том, как ей опостылела затерянная в глуши Дубровица!

— Неужели нельзя перевести моего мужа хотя бы на княжение в Пинск, дядюшка? — капризно молвила сероглазая чаровница, теребя великого князя за рукав его роскошной объяровой свитки, ниспадающей до самого пола. Они были одни в просторной светлице с каменными закругленными сводами. — Пинск тоже небольшой городишко, но через него, по крайней мере, проходит большая дорога из Гродно до Чернигова. В Пинск хоть какие-то торговцы наведываются. В Пинске мне было бы веселее, дядюшка.

Мстислав Романович отодвинул книгу, которую листал, и раздраженно встал из-за стола.

— Ты же знаешь, Варя, что в Пинске княжит брат твоего мужа, — напомнил племяннице великий князь. — Деверь твой по родовому укладу владеет Пинском. Нарушить этот уклад я не могу, пойми же меня!

— Дядюшка! — не унималась упрямая Варвара. — Ты же великий князь! Все прочие князья должны тебе подчиняться. Между прочим, деверь мой на княжеском съезде не был, хотя ты посылал к нему гонца. Уже токмо за это его надлежит лишить стола пинского!

— На съезде многих князей не было. — Великий князь отошел от стола к узкому окну, сквозь разноцветные стекла которого открывался вид на бревенчатую крепостную стену, укрытую двускатной тесовой кровлей, на крыши домов и теремов, на купола белокаменных церквей, широко раскинувшихся за стеной детинца. — К примеру, не было суздальского князя и муромо-рязанских князей.

— Суздальский князь — самовластный государь, ему Киев не указ! — резонно проговорила Варвара, усевшись на стул, на котором только что сидел великий князь. — А муромо-рязанские князья суздальскому князю подвластны, они в его воле ходят, потому и не осмелились появиться на съезде в Киеве. Деверь же мой не имеет ни силы, ни могущества, а туда же — нос задирает! Изгнать бы его из Пинска, пусть изгойствует!

— Деверь твой потому так смел, поскольку его дядя, князь туровский, со мной находится во вражде, — пустился в разъяснения великий князь. — А туровского князя поддерживает князь городенский, недовольный тем, что в Полоцке сел князем мой старший сын Святослав. Я могу, конечно, изгнать из Пинска твоего деверя, Варя, но тогда на меня ополчатся князья туровский и городенский, да еще племянник Борис Давыдович, который княжит в Белгороде. Ведь туровский князь женат на его дочери. Не могу я затевать свару накануне похода на татар.

Варвара понимающе покивала головой в белом платке и небольшой парчовой шапочке с куньей опушкой.

— Что за народ — татары? — после краткой паузы спросила она. — Откель они пришли? И много ли татар этих?

Великий князь снова подошел к столу, на котором в беспорядке громоздились книги.

— Сам не ведаю, Варя, — честно признался Мстислав Романович. — Вот просматриваю старинные летописи и латинские хроники, ищу ответы на подобные вопросы, но покуда все без толку. О татарах нет нигде ни строчки!

— Ну, я пойду, пожалуй, дядюшка. — Варвара поднялась со стула и едва коснулась устами щеки великого князя. — Не буду мешать тебе.

* * *

Не успел великий князь перевести дух после общения с назойливой племянницей, как в Киеве объявился его старший сын Святослав. Вот уже пошел второй год его княжения в Полоцке, и все это время у Святослава Мстиславича не прекращалась распря с князьями друцкими и князем минским, которые были недовольны тем, что в Полоцке утвердился князь-мономашич. Такого прежде не бывало, поскольку в Подвинье издревле правил местный княжеский род Всеславичей. Прямые потомки Всеслава Брячиславича давно сошли в могилу после кровавых междоусобиц, поэтому полоцкого стола теперь добивались отпрыски из боковых ветвей могучего Всеславова корня.

Святослав Мстиславич приехал звать отца в поход на своих недругов, которые ссылаются с князем городенским и натравливают на него литовцев.

— Отец, коль не поможешь мне ныне, останусь я без стола полоцкого, — молвил Святослав Мстиславич. — Со всех сторон недруги меня обступили. Все прошлое лето дружина моя с коней не слезала, бросаясь из сечи в сечу! Но в прошлом году враги мои были слабее, ныне же на их стороне князь городенский и литовские язычники.

Великий князь озабоченно кивал головой, внимая сыну. В Подвинье все князья дерзкие и непокорные, все они привыкли, что Полоцк стоит вровень с Киевом и Новгородом! Так и было когда-то при сыновьях и внуках Ярослава Мудрого. Теперь же мощное Полоцкое княжество распалось на многие уделы, сила его иссякла. Это понимают тамошние удельные князья, но по-прежнему не желают склонять голову перед киевским князем, не желают уступать полоцкий стол Мономашичу.

«Ведь не раз бывали биты полочане Мономашичами, — сердито думал великий князь, — отец мой и дядья мои водили полки в Подвинье и Полесье и всякий раз с победами возвращались! Не устоят полочане и перед сыновьями, и братьями моими, стоит им только заступить всем вместе ногой в стремя!»

— Проучить городенского князя и его союзников, конечно же, не помешает, сын мой, — промолвил Мстислав Романович. — Однако этот поход отвлечет нас от другого, более важного начинания.

— Имеешь в виду войну с татарами? — Святослав мрачно взглянул на отца. — По моему разумению, о татарской напасти пусть у половецких ханов голова болит. Нам-то какое дело до татар этих? Нам татары не грозят.

— Пока не грозят, сын мой, — обронил великий князь и налил себе медовой сыты в серебряный кубок.

Отец и сын сидели за столом в трапезной. Обед уже закончился, но челядинцы не спешили убирать яства со стола, видя, что великий князь и его старший сын увлечены беседой.

— Орда татарская, может, до Руси и не докатится, а мы уже всполошились, княжеский съезд собрали в Киеве! — Святослав презрительно усмехнулся. — До чего дожили?! Князья русские половецких ханов от беды татарской своими дружинами оградить собираются! Смех, да и только! Как будто половцы мало русской крови пролили…

Великий князь не пожелал продолжать этот разговор.

Сочувствие и понимание Святослав Мстиславич нашел у своих родных братьев Всеволода и Ростислава. Братья уединились втроем в дальнем покое дворца и стали прикидывать, как им вернее всего ослабить князей из рода Всеславичей, как не отдать им Полоцк.

— Князь городенский и союзные с ним полесские князья не преминут напасть на Полоцк, когда русские рати во главе с киевским князем уйдут в Степь против татар, — сказал Святослав Мстиславич. — Для них это самый удобный момент, чтобы выбить меня из Полоцка. Нужен упреждающий удар по Минску и Гродно, но отец об этом и слышать не хочет. Против татар полки собирает!

— Мы за тебя вступимся, брат, — решительно заявил юный Ростислав. — Моя и Всеволодова дружина на татар не выступят, так и скажем отцу!

— Так и скажем! — поддержал Ростислава Всеволод.

В тот же день за ужином сыновья объявили Мстиславу Романовичу, что намерены воевать с полесскими князьями, а до татар им дела нету.

— Князь галицкий пусть с татарами воюет, ведь он зять хану Котяну, — сказал Всеволод Мстиславич. — У нас есть заботы и поважнее!

— Вот именно! — вставил розовощекий Ростислав Мстиславич.

Супруга великого князя Меланья Игоревна, тоже находившаяся за столом, поддержала сыновей.

— Не пойму я тебя, княже мой, — промолвила она, обращаясь к мужу. — Дерзкие Всеславичи к Полоцку руки тянут, а ты собрался в дальние дали с татарами воевать! Совсем не радеешь о своем старшем сыне! Не по-отечески это.

Мстислав Романович сердито швырнул на стол деревянную ложку и отстранился от тарелки с мясной похлебкой. За столом все притихли.

— Какие еще «дальние дали», княгиня! — напустился на жену великий князь. — О чем ты молвишь? В донские степи идем — не на Дунай, не на Кавказ! В кои-то веки князья русские сподвиглись на славное дело. Мстислав Удатный токмо рад будет, ежели князь киевский не вынет меч на татар. Этот пострел всегда до славы жаден был. Но славу победы над татарами я Мстиславу Удатному не отдам! — Великий князь грохнул по столу кулаком. — А вас в поход на татар я силком не тяну. — Мстислав Романович взглянул на сыновей. — В Киеве и без вас стягов соберется немало! Можете звенеть мечами хоть в Полесье, хоть в Подвинье — дело ваше.

Братья обрадованно переглянулись. Строгое лицо Меланьи Игоревны, бледное от обилия белил, озарилось еле приметной улыбкой.

* * *

По окончании Светлой седмицы к Киеву стали подтягиваться конные и пешие полки князей, изъявивших желание воевать с татарами. Самым первым пришел вяземский князь Андрей Владимирович, женатый на дочери киевского князя.

Сбыслава Мстиславна приехала в Киев вместе с мужем. Ей было всего шестнадцать лет, она была на четвертом месяце беременности. Отцу и матери Сбыслава объяснила, что хочет родить своего первенца непременно в Киеве, чтобы младенца окрестил сам митрополит.

Вяземский князь был старше своей жены всего на два года. Андрей и Сбыслава являлись троюродными братом и сестрой. По христианским канонам, такое супружество считалось кровосмесительным, а потому греховным. Однако их отцы закрыли на это глаза, желая скрепить этим браком свой союз против суздальских Мономашичей.

В тот же день, ближе к вечеру, в Киев вступила конная дружина дубровицкого князя.

Надоумленный своей женой Варварой, Александр Глебович тайно от великого князя встретился со Святославом Мстиславичем, желая предложить тому свою помощь против городенского князя при условии, что Святослав Мстиславич поможет ему вокняжиться в Пинске. Святослав Мстиславич и сам собирался изгнать из Турова и Пинска враждебных Киеву князей, поэтому охотно пошел на эту сделку.

«Покуда отец будет гоняться по степям за татарами, я со своими братьями и дубровицким князем перетряхну все Полесье! — тешил себя дерзновенными помыслами Святослав Мстиславич. — Пора! Давно пора разорить непокорное Всеславово гнездо!»

Каким-то образом великий князь прознал о кознях своей неугомонной племянницы. Мстислав Романович вызвал Варвару и ее супруга к себе в покои. Сдерживая себя от резкостей, Мстислав Романович заверил дубровицкого князя, что после победы над татарами он сам сделает все необходимое, чтобы пинское княжение досталось ему. Тут же великий князь взял клятву с Александра Глебовича в том, что тот больше не поддастся на уговоры его сыновей и не откажется от похода на татар.

Когда в Киев вступил Владимир Рюрикович со смоленскими полками, Мстислав Романович при встрече с ним не смог удержаться от раздраженных сетований.

— Сыновья мои не хотят с татарами воевать, зато мечи точат на полесских князей, — молвил великий князь. — Я тут метаю бисер — и перед кем?! Перед ничтожнейшим князишкой дубровицким, уговариваю его порадеть для Руси, а не для собственной корысти! Тягостно мне на сердце, брат. Предчувствую, уйдем мы на татар, а здесь, в Подвинье и Полесье, война разгорится. Сыны мои, коль дорвутся до сечи, либо головы сложат, либо выжгут все враждебные им грады!

— Не тужи, брат, — проговорил Владимир Рюрикович. — Поход наш не будет долгим. Сметем татар, как суховей мякину, и обратно домой! Не успеют сыны твои в Подвинье дров наломать.

Глава третья

Ольговичи

Черниговскому князю Мстиславу Святославичу приснился зловещий сон. Будто он верхом на коне продирается сквозь лесную чащобу, уже темнеет, а вокруг ни души. Лес стоит стеной, нет ни дороги, ни тропинки. Кое-как выбрался Мстислав Святославич на лесную опушку. Глядит, под косогором на луговине множество белых фигур — люди в длинных одеждах медленно бредут куда-то.

Князь погнал коня в низину. Что это за шествие белых теней?

Подъехал князь поближе к безмолвной колонне и поразился — это оказались его старшие и молодшие дружинники! Все как на подбор, но одеты как монахи — в длинные белые рясы.

Князь окликнул своих воинов: «Что случилось? Куда идете?»

«В царствие загробное идем, княже! — прозвучал ответ из толпы. — Все мы — мертвы. Это наш последний путь. Прощай, княже!»

Мстислав Святославич проснулся в большой тревоге, долго сидел на постели, пытаясь разобраться в нахлынувших чувствах.

«Не к добру сон. Ох, не к добру!» — вертелось в голове у князя.

Сегодня была суббота Светлой седьмицы.

В Спасо-Преображенском соборе Чернигова на торжественный молебен собрались князья со всей черниговской земли: все они исполчили свои дружины для битвы с татарами. Епископ провел литургию и начал раздавать прихожанам небольшие ломтики артоса — освященных ржаных караваев. При этом епископ просил Господа подать вкушающим артос здравие, исцелить их недуги телесные и душевные. Первыми причастились священным хлебом князья и бояре, потом весь прочий люд.

За утренней трапезой Мстислав Святославич рассказал своему племяннику Михаилу Всеволодовичу про свой недобрый сон.

— Мне думается, через этот сон Божье провидение предупреждает меня, что поход наш завершится неудачно, — сказал Мстислав Святославич так, чтобы больше никто этого не услышал. — Мнится мне, вещий это сон.

— Выпей, брат. — Михаил придвинул к дяде чашу с хмельным медом. Возрастное равенство позволяло Михаилу обращаться к Мстиславу Святославичу, как к брату. — Не терзайся понапрасну. На сновидения полагаются нервные девицы и древние старухи. Да еще языческие колдуны морочат людям головы, толкуя про вещие сны.

Желая развеять угрюмое настроение Мстислава Святославича, Михаил вполголоса принялся перечислять князей, сидевших с ними за одним столом, попутно сообщая, сколько воинов, конных и пеших, каждый из них привел в Чернигов.

За столом собрались почти все Ольговичи. Сыновья черниговского князя Дмитрий и Всеволод; первый имел княжение в Трубчевске, второй — в Козельске. Племянники черниговского князя: Олег Святославич и брат его Мстислав Святославич; один прибыл из Курска, другой — из Рыльска. Изяслав Владимирович привел дружину из Сновска. Андрей Всеволодович, брат Михаила, пришел из Путивля. Всего под знаменами Ольговичей собралось двадцать тысяч пехоты и пять тысяч конницы.

— Прибавь к нашему войску, брат, киевские и смоленские полки, — молвил Михаил, склоняясь к плечу Мстислава Святославича, — да еще воинство галицкого князя и его союзников — это же несметная силища! Да татары побегут от нас, как зайцы!

Мстислав Святославич расправил широкие плечи, откинул со лба непослушную русую прядь. И впрямь, не пристало ему кручиниться из-за какого-то сновидения! Столь огромного войска не собиралось на Руси со времен Владимира Мономаха. Пусть татары одолели половцев, но столь мощный союз русских князей татарской орде не победить!

Разговор за столом зашел отнюдь не о войне с татарами, — никто из Ольговичей всерьез их не воспринимал! — но о том, что после победы над татарами черниговским князьям надлежит сговориться с киевским князем и отнять наконец у Мстислава Удатного город Торческ. Этот важный пограничный со Степью город Мстислав Удатный удержал для своего сына, уступая Киев Мстиславу Романовичу, как старейшему князю в роду южных Мономашичей.

Сын Мстислава Удатного умер от болезни пять лет тому назад. С той поры тянется долгая тяжба между киевским и галицким князем. Мстислав Романович требует возвращения ему Торческа, который всегда был во владении киевских князей. Мстислав Удатный постоянно обещает вернуть Торческ, но исполнить свое обещание не спешит.

Ольговичам и Мстиславу Романовичу понятно такое поведение Мстислава Удатного. Из далекого Галича ему непросто контролировать Киев и Переяславль, зато это удобно делать из близкого к Киеву Торческа. Ольговичи имели намерение поторговаться с Мстиславом Романовичем: они помогут ему выбить воинов Мстислава Удатного из Торческа, за это киевский князь должен уступить им Переяславль.

В недалеком прошлом в Переяславле княжил Михаил Всеволодович. Ему вольготно жилось в Переяславле. Он давно облизывался на этот богатый удел, которого лишился после кончины своего отца Всеволода Чермного, прозванного так за огненно-рыжий цвет волос и бороды. («Чермный» — по-древнерусски значит «багрово-красный»).

Вот и теперь именно Михаил затеял этот разговор, подбивая князей-родственников покончить с влиянием Мстислава Удатного на Киев, а заодно снова прибрать к рукам Переяславль.

Глава четвертая

Гнев великого князя

В пеших полках киевского князя собралось десять тысяч человек, в основном это были смерды и ремесленный люд, привлеченный в поход обещанием богатой добычи. В конном полку Мстислава Романовича было две тысячи воинов. Это были киевские бояре и их сыновья, а также дружинники дубровицкого князя и князя вяземского.

Супруга и дочь Мстислава Романовича взяли с него слово, что он приглядит в походе за своим юным зятем, будет держать его подле себя. На том же настояла племянница великого князя, беспокоясь за своего мужа Александра Глебовича, хотя тот в опеке совершенно не нуждался, так как был не только неимоверно силен, но и имел опыт многих сражений. Варвара Ярополковна беспокоилась скорее о том, как бы бездумная храбрость не лишила Александра Глебовича головы, а значит, и пинского княжения.

«Будь всегда рядом с дядюшкой моим, оберегай его в сече, — наставляла мужа Варвара Ярополковна. — Не дай бог, шальная стрела его сразит, тогда не видать нам Пинска как своих ушей!»

Смоленский князь собрал двенадцать тысяч пеших ратников и две тысячи конников. К нему присоединился на марше несвижский князь Юрий Глебович с двумя сотнями своих гридней. Он доводился братом дубровицкому князю.

Пешая рать объединенного русского воинства шла на ладьях вниз по течению Днепра. Конные княжеские дружины двигались вдоль берега могучей реки.

У городка Заруба, что на Днепре ниже Переяславля, русские рати задержались на два дня, чтобы дождаться отставших ратников и произвести общий подсчет всего собранного воинства. В пеших полках насчитывалось больше сорока тысяч воинов, конников было десять тысяч.

Изначально Заруб был пограничной крепостью. Со временем крепость превратилась в торговый город; здесь каждый год в летнюю пору скапливалось множество иноземных купцов. Одни из них шли на ладьях от теплого Греческого моря вверх по Днепру до Киева, Смоленска и дальше, до Новгорода. Другие тем же днепровским путем двигались с севера на юг. В Зарубе купцы задерживались, чтобы исправить различные неполадки на своих судах. Именно для этой цели тут имелись сухие доки, большие ручные лебедки для вытягивания судов на сушу и огромное количество просушенной древесины: брусьев, досок и жердей. Артели киевских плотников и корабелов трудились в Зарубе не покладая рук все лето от зари до зари.

Торговые корабли приходили и уходили все светлое время суток. Над тесовыми крышами Заруба, над его бревенчатыми стенами и башнями постоянно разносился перестук топоров и визг пил, со стороны речных причалов ветер веял запахом дегтя и разогретой на огне сосновой смолы.

Огромный военный стан, раскинувшийся в степи близ Заруба, наполнил городок тревогой. С кем это собрались воевать русские князья? Неужели опять — уже в который раз! — назревает война с половцами?

Половцы в прошлом много раз осаждали Заруб, но взять его так и не смогли. О татарах местные жители и слыхом не слыхивали.

В большом красном шатре киевского князя шумело застолье: сегодня была Радоница — день поминовения усопших. Подвыпившие князья после торжественных речей в честь своих покойных родственников завели разговор о давно наболевшем. О том, что суздальские Мономашичи не признают главенства Киева на Руси, то и дело покушаются на Новгород и Рязань, требуют вернуть им Переяславль, откуда их изгнал Всеволод Чермный.

— Суздальский князь и его братья надежно оседлали волжский торговый путь, но им этого мало, — возмущался Владимир Рюрикович. — Суздальские Мономашичи и к днепровскому торговому пути подбираются. Сегодня они взяли Торжок и Волок-Ламский, а завтра захватят Велиж и Торопец.

Смоленского князя поддержал Мстислав Старый.

— Зазнайству суздальских Мономашичей нет предела! — сказал он. — Никто из них не приехал на съезд князей. Войско против татар они не выслали. Особняком стоят потомки Юрия Долгорукого, хотят показать, что все прочие Рюриковичи им неровня!

— Нельзя с этим мириться, братья! — выкрикнул Святослав Владимирович, племянник киевского князя. — Надо проучить суздальских Мономашичей!

Поднялся шум.

Реплика каневского князя была подобна искре, упавшей на сухую траву. Зазвучали голоса, что после похода на татар нужно повернуть полки на Суздаль! Ныне у южных Мономашичей и Ольговичей такая сила, что всю Залесскую Русь можно разорить дотла!

Неожиданно в шатер быстро вошел дружинник киевского князя.

— К Зарубу подошла бохмитская ладья, на ней прибыли татарские послы, — громко сообщил гридень. — Татары желают видеть великого киевского князя.

Князья за столом замолкли, и все разом обернулись на дружинника, который в ожидании глядел на Мстислава Старого.

— Где татары? — спросил киевский князь.

— На пристани, — ответил воин, кивнув через плечо.

— Веди их сюда, — промолвил Мстислав Романович. — Послушаем, что они скажут.

Дружинник с поклоном удалился.

Бохмитами на Руси называли мусульман.

Нетерпение и любопытство князей были столь велики, что никто из них не проронил ни слова, когда дружинник скрылся за пологом шатра. Забыв про яства и недавний жаркий спор, князья не спускали глаз с входного полога, прислушиваясь к звукам, доносившимся снаружи. Там гудел многотысячный стан. Прошло немало времени, прежде чем дружинник вернулся обратно в сопровождении татарского посольства.

В шатер вошли низкорослые коренастые люди в долгополых шубах, несмотря на майскую жару. Татар было шестеро. Все они были желтолицы, скуласты и узкоглазы. На головах у них возвышались шапки с узким высоким верхом и широкими отворотами из лисьего меха. Эти меховые отвороты напоминали длинные уши и были скреплены на затылке тесемками. На ногах у татар были кожаные сапоги с загнутыми носками, без каблуков. Все татары были подпоясаны широкими поясами, украшенными золотыми пластинками с тонким чеканным узором. Оружия ни у кого из татар не было.

Послов сопровождали два толмача-араба. Оба были в роскошных шелковых халатах, легких замшевых башмаках, с круглыми шапочками на головах. Толмачи были заметно выше и стройнее татар.

Было видно, что и татары впервые видят перед собой русских князей: они таращили на них свои раскосые глаза, криво усмехаясь и чуть слышно о чем-то переговариваясь.

Гридничий великого князя Ермолай Федосеич широким жестом указал послам на Мстислава Романовича, громко произнеся:

— Перед вами киевский князь, грозный воитель и справедливый владыка! Он желает знать цель вашего приезда, гости дорогие.

К удивлению русичей, послы упали на колени и, опираясь на ладони, отвесили киевскому князю низкий поклон. Видимо, такой у них был обычай. Затем татары встали на ноги, один из них выступил вперед и заговорил резким гортанным голосом, обращаясь к великому князю.

Один из толмачей стал переводить речь главы посольства с татарского на русский.

— Непобедимые полководцы потрясателя вселенной Чингисхана, славные Субудай-багатур и Джебэ-нойон говорят русским князьям так. — Старший посол сделал паузу, сердито зыркнув на толмача, который с явными ошибками произнес имена татарских военачальников. — Мы узнали, что вы идете против нас, послушавшись половцев. Знайте, мы вашей земли не занимали, ни городов ваших, ни сел; войной на вас не приходили. Пришли мы в донские степи, гоняясь за погаными половцами, коих мы обратили в своих конюхов и пастухов. На Русь наша конница идти не собирается. Если половцы бегут к вам, то вы бейте их безжалостно, берите себе их добро и жен, отнимайте скот. Нам известно, что половцы много зла причинили Руси. Давайте же истребим половцев, навалившись на них с двух сторон.

Татарин умолк, бесстрастно взирая на киевского князя своими черными глазами-щелочками. Его широкое безбородое лицо с жидкими усиками и приплюснутым носом более походило на бездушную маску, никакие эмоции не отражались на нем.

Князья зашушукались между собой. Кривоногие низкорослые татары в своих мохнатых шапках произвели на князей отталкивающее впечатление. Кто-то со смехом сравнил татар с чертями, выскочившими из преисподней. Кому-то не понравился исходящий от послов запах, некая смрадная смесь человеческого и лошадиного пота, дыма костров и грязной овчины.

Мстислав Романович, хмуря седые брови, проговорил:

— Похоже, братья, татары предлагают нам союз против половцев. Надобен ли нам такой союз?

Князья заговорили все разом, перебивая друг друга; кто-то яростно жестикулировал, кто-то вскочил со своего места. Все единодушно были против союза с татарами. «Ишь, чего захотели, черти косоглазые! Половцев истребить, а их земли к рукам прибрать! Гнать этих кривоногих нехристей подальше отсюда!»

В хмельном угаре Михаил Всеволодович выскочил из-за стола и остановился перед главой посольства, уперев руки в бока и глядя на татарина сверху вниз.

— Скажи этому вонючему сыну собаки, что нам жаль свои мечи пачкать о такое дерьмо, как они! — Михаил презрительно ткнул пальцем в стоящих перед ним татар. И прикрикнул на толмача: — Эй, друг! Переведи-ка! Мы не станем вынимать мечей из ножен. — Михаил вновь обратился к главе посольства: — Мы просто растопчем всю вашу орду копытами коней! Не бывать вам в донских степях, собачье отродье!

Араб-толмач, запинаясь, переводил сказанное Михаилом Всеволодовичем на татарский язык, который был совершенно не схож ни с половецким языком, ни с наречием волжских булгар, ни с говором черных клобуков, ни с арабским языком, ни с персидским… Язык этого неведомого народа показался русским князьям некой тарабарщиной.

— У собачьего отродья и язык собачий! — воскликнул Михаил и захохотал.

Старший посол был по-прежнему невозмутим, как и его спутники в лохматых необычных шапках. Выслушав толмача, глава посольства затараторил быстро и гневно на своем языке, при этом он вскинул руку и ткнул корявым пальцем в киевского князя, сидевшего на стуле со спинкой.

— Что? Что он промолвил? — пронеслось среди князей, которые сразу же притихли, едва толмач стал переводить.

— Славный Олбор-сэчен сказал, что волею Чингисхана все степи до теплого моря отныне принадлежат монголам, — проговорил толмач. — Все на свете подчинено воле Чингисхана. И если от Чингисхана придет приказ приволочь к нему за бороду… — Толмач запнулся и смущенно взглянул на киевского князя. — …приволочь за бороду этого старика, то Субудай и Джебэ сделают это без раздумий.

На скулах у Мстислава Романовича заходили желваки, его толстые сильные пальцы сжались в кулаки. Хмель ударил вспыльчивому киевскому князю в голову.

— Ах ты мразь вонючая! — процедил сквозь зубы Мстислав Романович. — Пугать меня вздумал! Эй, стража! — Великий князь вскочил, едва не опрокинув стол. — Насадите-ка на копья этих чертей узкоглазых! Живо!

Проворные плечистые дружинники киевского князя схватили татарских послов и выволокли их из шатра. Тут же недалеко от входа в великокняжеский шатер послов перекололи копьями. Их бездыханные тела свалили на телегу.

Князья гурьбой высыпали из шатра, чтобы посмотреть на мертвых татар.

Дружинники сняли с убитых послов золотые пояса, сапоги и шапки.

Разглядывая мертвецов, князья не могли скрыть свое изумление от вида их наполовину выбритых голов. У всех татар череп был гладко выбрит от лба до темени, на лбу имелся маленький клок волос, черные жесткие волосы, свисавшие с висков, были заплетены в косы, связанные бечевкой на затылке. Головы убитых татар были неправильной формы, с тяжелыми выступающими скулами и низкими лбами.

— Ну что это за люди? Откель взялись такие уроды? — переговаривались между собой ратники из русских полков, глядя на то, как телега с мертвецами, влекомая парой лошадей, катится по степи в сторону Заруба.

Лошадей под уздцы вели два араба-толмача. Волею киевского князя им была дарована жизнь.

Глава пятая

На днепровских берегах

Добравшись до излучины Днепра, войска южнорусских князей расположились станом в ожидании полков из галицко-волынской Руси.

К обширному русскому стану стали подтягиваться конные отряды половецких ханов.

Известие об убийстве татарских послов наполнило половцев воодушевлением и воинственным пылом. Многие из половецких ханов и беков опасались коварства татар, которые, по своему обыкновению, непременно должны были попытаться внести раскол в союз русичей и половцев. Таким же образом татары раскололи в прошлом году союз половцев и ясов, после чего победили поодиночке и тех и других. Киевский князь, приказавший истребить татарских посланцев, дал понять предводителям татарской орды, что он нисколько их не боится и насквозь видит их хитрые помыслы. Так думали половецкие ханы, восхищенные смелостью Мстислава Романовича и не знавшие, что истинной причиной этого жестокого поступка был самый обычный гнев.

Черниговский князь остался недоволен тем, что Мстислав Романович в хмельном угаре совершил святотатство. Послы во все времена считаются людьми неприкосновенными.

— Нехорошо ты поступил, брат. Неразумно! — молвил Мстислав Святославич, придя в шатер киевского князя. — Татары — враг, нам пока еще неведомый. По слухам, орды кагана Чагониза многие страны прошли и нигде биты не бывали. Нам бы приглядеться к этим мунгалам, понять, что они за люди, а ты ни с того ни с сего кровь татарских послов пролил. Что теперь мунгалы о русичах подумают?

— Плевать мне на этих собак косоглазых! — рявкнул Мстислав Романович и подставил чашу виночерпию. Тот налил в чашу темно-красного греческого вина. — Лучше угостись, брат, винцом ромейским. Славное вино! Хан Кутеск подарил мне пять кувшинов с этим вином.

— А ты все хмельным питьем пробавляешься, брат, — осуждающе проговорил Мстислав Святославич и решительным жестом отказался от кубка с вином, протянутого ему виночерпием. — Для войны трезвая голова надобна.

— О чем ты, брат? Какая война?.. — Мстислав Романович усмехнулся. — Ты глянь на наши полки! На половецкие становища глянь! А еще должны подойти волыняне и галичане… Мунгалы просто разбегутся, завидев наше воинство несметное!

— Я думаю, брат, татар тоже не горстка в поход вышла, — проворчал Мстислав Святославич. — И где затаилась их орда? В какую сторону нам подвигаться?

— Не зуди, брат! — поморщился Мстислав Романович. — Половецкие дозоры уже шарят в степях за Днепром, не сегодня завтра отыщут этих вонючих мунгалов.

В ожидании прошло шесть дней.

Наконец, с низовьев Днепра подошли тяжелые насады, полные воинов, на солнце сверкали развешанные на корабельных бортах красные овальные, заостренные книзу щиты. Степным путем прискакали конные полки, над которыми развевались стяги: галицкие, волынские, луцкие… На берегу Днепра вырос еще один палаточный лагерь. В галицко-волынских полках было двадцать тысяч пехоты и шесть тысяч конницы.

Половецкие ханы оказывали особенное почтение Мстиславу Удатному, полагая, что именно он возглавит объединенные русские рати. Однако на первом же военном совете Мстислав Удатный добровольно уступил первенство киевскому князю.

«Не хочу, чтобы столь благодатное для войны время было потрачено князьями на споры и склоки, — так пояснил свое решение галицкий князь. — Мстислав Романович старейший из всех собравшихся здесь князей. Ему и вести войско на врага!»

Мудрый поступок Мстислава Удатного был одобрен всеми князьями и воеводами.

Неожиданно в русском стане объявилось новое посольство от татарских полководцев Субудая и Джебэ. Татары приплыли на фряжском торговом судне со стороны днепровских порогов.

На этот раз послов было трое, с ними прибыли все те же двое арабов-толмачей.

Глашатаи в русском стане собрали в шатре Мстислава Романовича всех князей, были приглашены и половецкие ханы.

Татары вступили в собрание русских князей и половецких ханов с надменно поднятыми головами. По сравнению с предыдущими татарскими посланцами эти были гораздо старше по возрасту. На них были цветастые бухарские халаты и причудливые уйгурские шапки с лентами. Послы опустились на колени и коснулись лбом земли, приветствуя киевского князя, который восседал на походном троне красный и злой после тяжкого похмелья.

Послы распрямились, и старший из них произнес:

— Пусть великий князь русов подумает над нашими словами. Смерть наших послов не прибавила славы русскому войску. Если русские князья по-прежнему намерены сражаться с нами, защищая половцев, это ваше дело. Мы же опять предлагаем русским князьям союз и дружбу. Монголы с Русью никогда не враждовали в отличие от половцев, которые всегда приносили русам смерть и разорение…

Толмач еще не закончил переводить на русский сказанное послом, как среди половецких ханов произошло какое-то движение, послышались гневные выкрики:

— Заткните глотку этому ублюдку!

— Надо изрубить на куски этих собак-мунгалов!

— Смерть мунгалам! Смерть!..

Двое знатных половцев подскочили к послам с обнаженными кинжалами в руках. Это были ханы Тааз и Кутеск. Оба дерзкие и ловкие, как барсы. Замшевая куртка Кутеска была украшена множеством медных и серебряных бляшек, нашитых на рукавах и по нижнему краю. Такие куртки у половцев имели право носить только самые отважные воины. Длинные желтые волосы Кутеска были заплетены в две косы.

Голова Тааза была гладко выбрита, лишь на макушке красовалась длинная густая прядь — символ несгибаемого мужества. Парчовый кафтан Тааза был расшит узорами в виде змей. Змея была родовым тотемом его рода.

Кутеск схватил главу посольства за ухо. Тааз приставил ему кинжал к горлу.

— Ну, что ты теперь скажешь, собачий сын? — с усмешкой проговорил Тааз.

— Режь ему глотку! — сказал Кутеск.

На скуластом плосконосом лице старого монгола не дрогнул ни один мускул. Два других посла тоже стояли неподвижно, как статуи.

Тааз обернулся на киевского князя, желая узнать его волю. Шатер наполнился криками половцев, которые требовали убить послов.

— Пусть скажет, где стоит татарское войско, — властно произнес Мстислав Романович. — Пусть скажет, сколько копий в ихней орде.

Кутеск встряхнул посла за рукав халата:

— Ну, говори!

— Наше войско везде и всюду, — сказал старший посол. — Наши воины, как комары. Их можно убить, но невозможно перебить всех.

От монгольских мечей и стрел не спасут ни храбрость, ни стены городов. Так всегда было и будет впредь.

Мстислав Романович после краткого раздумья вяло махнул рукой, небрежно обронив:

— Кончайте нехристей, да не тут, а то ковер персидский кровью измажете. Волоките их вон из шатра!

Половцы скопом ринулись на послов, но путь им преградил Мстислав Удатный.

— Княже киевский, не к лицу тебе злодействовать! — возмущенно заговорил галицкий князь. — Послов убивать нельзя. От такого бесчестья вовек не отмоешься! Одумайся, брат.

— Поучать меня будешь! — Киевский князь сверкнул глазами на Мстислава Удатного. — Иль ты не слышишь дерзости из уст этих поганых нехристей?

— Послы дерзят не от себя, они вещают устами тех, кто их посылает на переговоры, — сказал Мстислав Удатный. — Вот сойдемся с татарскими воеводами грудь в грудь, тогда и рассчитаемся с ними за их дерзкие речи. Послов же убивать — дело постыдное, великий князь.

Мстислав Романович после мучительных колебаний позволил отпустить татарских послов с миром.

* * *

На другой день примчались половецкие дозорные и сообщили о приближении татар. Многие из половецких наездников были изранены татарскими стрелами. Половцы спешно переправлялись на плотах и лодках на правый берег Днепра, где раскинулись станы русских князей.

Русичи вглядывались в степь за Днепром, там маячили редкие неведомые всадники на вершинах невысоких холмов.

После полудня степь за Днепром покрылась множеством конных татар, которые лихо скакали на приземистых длинногривых лошадях. Вражеская конница не стояла на месте, перемещаясь по степному простору, как перекати-поле.

Князья на военном совете постановили переправить на левый берег Днепра лучшие конные дружины и ударить на татар.

Из поставленных в ряд ладей, связанных веревками, ратники быстро соорудили мост через могучую реку. Ладьи стояли борт к борту, сверху на них были настелены доски. Мост получился широкий и прочный.

Первой на другой берег Днепра перешла лихая дружина юного волынского князя. Пять сотен волынян стояли в охранении, пока по мосту двигались конные отряды и повозки обоза. Вместе с русичами переходили через Днепр и половецкие конники. Молодые ханы Тааз, Алтуш, Кутеск и Каталей рвались мстить татарам за свои прошлогодние поражения.

Всего в передовом отряде было пять тысяч русских дружинников и столько же конных половцев.

Весна была необычайно жаркая. Много дней дули суховеи. Густая молодая трава начала вянуть и свертываться. Солнце палило немилосердно.

Развернувшись широким фронтом, русичи и половцы на рысях двинулись на татар, которые откатывались в глубь степи, все время держась вдоль протоптанного веками Залозного шляха. Татары на всем скаку отстреливались из тугих дальнобойных луков. Превосходство татарских лучников сказалось сразу, их стрелы летели гораздо дальше, чем у половцев и русичей, и стреляли они метче.

Русские дружинники подбирали вражеские стрелы и с удивлением разглядывали их. Стрелы были очень длинные, с черным или красным оперением, с самыми разнообразными наконечниками: то в виде длинного шила, то в виде заостренного конуса, то в виде тяжелого трехгранника, то в виде двузубца…

Низкорослые лошади татар оказались на удивление верткими и стремительными в скачке. Стремясь избежать прямого столкновения, конные татарские сотни рассыпались по беспредельной равнине, ныряя во впадины и овраги. Татары постоянно маячили перед наступающими русскими и половецкими дружинами, словно дразня их и как бы красуясь своей неуязвимостью.

Опытные дружинники галицкого князя все же сумели подстрелить из луков двух татар.

Мстислав Удатный сам пожелал осмотреть тела убитых мунгалов, с которыми ему доселе не доводилось встречаться в бою. Князь спешился и вступил в круг своих дружинников, которые разглядывали оружие сраженных стрелами мунгалов.

Мстислав снял с головы позолоченный островерхий шлем и склонился над мертвецами.

Один из убитых татар был с пробитой насквозь шеей, другому стрела угодила прямо в глаз.

На мертвецах были длинные стеганые халаты, поверх которых были надеты железные пластинчатые панцири, на поясе у обоих висели нож и сабля. На ногах были широкие кожаные сапоги с загнутыми голенищами.

Дружинники сняли с убитых татар островерхие железные шлемы и передавали их из рук в руки.

— Шлемы-то хорезмийские, — заметил кто-то из гридней. — И щит вот у этого трупяка тоже хорезмийский.

— А сабли-то у них из голубой стали, — проговорил другой дружинник, осматривая изогнутый татарский клинок. — Не иначе, из Джунгарии.

Кроме сабель и кинжалов дружинники сняли с мертвых мунгалов большие колчаны со стрелами, саадаки, волосяные арканы и небольшие топорики.

Мстислав заинтересовался татарским луком, изготовленным из древесины какого-то неизвестного на Руси дерева. В средней части лук был оклеен костяными накладками и обмотан ивовой корой в том месте, где лучник накладывает стрелу. Тетива лука была сплетена из жил какого-то крупного животного, по всей видимости быка.

Убитые мунгалы имели отталкивающий вид: бритоголовые, с косами на висках, смазанными бараньим салом. Их дочерна загорелые лица были искажены гримасой предсмертной агонии, раскосые глаза были полузакрыты, из ощеренных ртов торчали кривые зубы, желтые, как у старых кляч. У одного из мертвецов на груди под панцирем оказался мешочек, из которого дружинники высыпали на траву россыпь золотых монет и несколько отрезанных женских ушей с золотыми серьгами.

— Откуда же вы свалились на нашу голову, идолища поганые? — проворчал Мстислав и поморщился. — Они еще разлагаться не начали, а от них уже такая вонь идет, хоть нос затыкай!

Мстислав взглянул на галицкого воеводу Юрия Домамерича.

— Эти мунгалы, наверно, с рождения мыться не приучены, — усмехнулся воевода. — Такая жара, а они в стеганых халатах парятся. Чудной народ!

Всадники хана Кутеска и дружинники Даниила Романовича настигли один из отступающих татарских отрядов, взяв его в клещи. Завязалась яростная битва. Несколько сотен конных татар с воинственным кличем с разных сторон бросились на выручку к своим. Теперь в окружении оказались волыняне и батыры Кутеска. На шум битвы устремились галичане и киевляне, а также конники Тааза и Алтуша. Над степью поднялась пыльная завеса, в которой сверкали на солнце сталкивающиеся клинки мечей, шлемы и щиты воинов.

Князь Даниил ударом копья сбил с коня татарского военачальника. О том, что это был не простой сотник, говорило то, что окружавшие этого знатного мунгала телохранители сражались насмерть и полегли все до одного под мечами русичей. А было этих телохранителей тридцать человек.

Половцы допросили знатного пленника, который неплохо говорил по-половецки.

— Это дархан, начальник над тысячей воинов, — сказал хан Кутеск Даниилу, кивнув на пленника, которому русичи накладывали повязку на пробитое бедро. — Его зовут Гемябек. Он возглавляет головной отряд хана Джебэ.

— Где основные силы Джебэ? — спросил Даниил.

Кутеск обратился к пленнику на своем родном языке.

Гемябек, морщась от боли, махнул рукой на юго-запад.

— Где-то там… — Кутеск указал рукой на закат солнца. — Джебэ послал Гемябека проверить, каковы русы в сече, крепки ли у них кони.

— Ну как, проверил? — усмехнулся Даниил, возвышаясь над пленником, сидящим на примятой траве. — Погоди, нехристь, доберемся и до твоего хана!

Кутеск перевел пленнику слова Даниила и что-то еще добавил от себя, сердито замахнувшись на него плетью.

Разбитые татары умчались прочь, нахлестывая коней. Русичи и половцы снимали с поверженных врагов оружие, шлемы и панцири, стаскивали сапоги, примеряли на себя добротные пояса, украшенные костяными и серебряными накладками. Татар полегло больше сотни. У русичей и половцев было всего около тридцати убитых.

— Надо продолжить преследование! — молвил горячий Изяслав Ингваревич, племянник Мстислава Немого. — На такой жаре татары далеко от нас не уйдут, кони у них не железные. Порубим поганых татар в капусту!

С ним согласился Даниил Романович.

Однако Мстислав Удатный приказал трубить отступление.

— Головному полку опасно далеко отрываться от главных сил, — сказал он. — Мы же не знаем, где именно поджидают нас татарские ханы и как много конницы у них под рукой. Думается мне, что это бегство татар — обычная уловка.

Русские дружины повернули обратно к Днепру. Половцы были недовольны, но не посмели прекословить галицкому князю, авторитет которого был среди степняков непререкаем.

Когда до Днепра было уже рукой подать, из знойного марева степи вынырнула лавина татарских всадников, которые храбро обрушились на замыкающий половецкий отряд ханов Алтуша и Кутеска. Обнажив мечи, русские дружинники бросились на помощь к половцам. После краткой беспорядочной стычки татары повернули вспять. Половцы и дружина Изяслава Ингваревича гнались за бегущими татарами, как борзые за зайцами.

Когда половцы оторвались на целый перестрел, на галицко-волынские дружины с двух сторон налетели притаившиеся в оврагах конные сотни татар. Произведенная ими атака на конные русские полки поразила даже видавшего виды Мстислава Удатного. Со свирепым воем мунгалы неслись на русское воинство, которое спешно смыкало ряды, затем, круто повернув коней, татары проносились мимо, почти в упор расстреливая русичей из луков. Вновь развернув коней, татары атаковали русичей с другой стороны, и опять проносились мимо, сыпля стрелами. Когда волыняне, сломав строй, погнались за татарами, те рассыпались в разные стороны, как брызги от брошенного в воду камня.

В то же время другой татарский отряд налетел на волынян с тыла. Вспыхнула беспорядочная свалка, когда кони и люди, сталкиваясь, валились в траву; кто-то рубился мечом, кто-то боевым топором. Съезжаясь вплотную, русичи и татары цепляли друг друга руками за горло, хватались за ножи. В этой сумятице татары пересадили раненого Гемябека на свежую резвую лошадь и умчали его в степь. После чего отрывисто засвистели костяные татарские дудки. Атака татар мигом иссякла. Вся лавина татарской конницы стремительно обратилась в бегство.

— Ай да мунгалы! — восхищенно промолвил Юрий Домамерич. — Выручили-таки своего Гемябека!

— Эх ты, растяпа! — выговаривал своему зятю Мстислав Удатный. — Проворонил такого пленника! Купился на уловку каких-то вонючих мунгалов!

Даниил помалкивал, досадливо кусая губы.

Глава шестая

Разлады

В вечерних сумерках князья собрались на совет в шатре киевского князя. Рыжим пламенем горели масляные светильники, в их неверном свете на полотняных стенках шатра двигались бородатые тени. Князья и воеводы сидели полукругом кто на скамье, кто на грубо сколоченном табурете. В глубине шатра на кресле с подлокотниками восседал киевский князь.

Все слушали негромкую речь волынского воеводы Велимира, ходившего с передовым полком против татар вместе с Даниилом Романовичем.

— Из луков татары стреляют здорово, надо признать, — молвил воевода, — но в ближнем бою татары намного слабее половцев. Одолеть их будет нетрудно. Удивляюсь, почему половецкие ханы не смогли посечь этих диких мунгалов.

С Велимиром не согласился галицкий воевода Юрий Домамерич.

— И стрелки, и ратники, и наездники из татар отменные! — заявил он. — Татары чаще предпочитают рассыпной строй, но и в плотном строю эти нехристи сражаться умеют. Победить татар будет трудненько, помяните мое слово. Сегодня мы не единожды обращали татар в бегство. Однако я не уверен, что наши конные полки доказали татарам свое превосходство. Скажу больше, отбив из наших рук своего военачальника, татары тем самым проявили большую храбрость и большее воинское умение, нежели наши дружинники.

— В сече татар полегло втрое больше, чем наших ратников! — горячился Велимир. — Я сам зарубил четверых нехристей! Не выстоять татарам против наших полков, как бы много их ни было.

— Ты посчитай, друже, сколько наших гридней пало от стрел татарских, — спорил с Велимиром Юрий Домамерич. — Эти черти узкоглазые бьют, почти не целясь, и не промахиваются. Так что, друже, наших воев полегло не меньше, чем татар.

Мнения воевод, ходивших на вылазку против татар, разделились. Одни поддерживали Юрия Домамерича, другие — Велимира.

— Довольно споров! — повысил голос киевский князь. — Послушаем, что скажет Мстислав Удатный. Он средь нас самый опытный воин.

— Буду откровенен, братья, — сказал Мстислав Удатный. — Татары, без сомнения, сильнее половцев. Они лучше вооружены, лучше организованы. Ежели татар так же много, как половцев, то победить их будет нелегко. Нужно усилить наш передовой конный полк и преследовать татар, как волки преследуют оленье стадо. Таким образом, можно будет выйти на основную татарскую орду и покончить с нею в одной решительной битве.

— Так и порешим, — подвел итог киевский князь, борясь с зевотой. — Мстислав Удатный передовой полк возглавит, половецкая конница пойдет за ним следом для ближайшей поддержки. Я возьму под свое начало всю остальную рать.

На другой день спозаранку все русское воинство потянулось к мосту через Днепр.

Перебравшись на левый днепровский берег, Мстислав Романович стал собирать князей на совет, чтобы договориться о порядке движения полков на марше. Внезапно ему сообщили, что Мстислав Удатный ни свет ни заря поднял головной конный полк и умчался в степь. Половецкие дозорные оповестили галицкого князя о приближении татар. Дружина пересопницкого князя замешкалась и отстала от головного полка. Отстала и дружина Мстислава Немого.

— Мстислав Немой и его племянник Изяслав Ингваревич надеются догнать галицко-волынские полки, оба спешно двинулись на юго-запад вдоль Залозного шляха, — поведал киевскому князю его гридничий Ермолай Федосеич. — Конники Михаила Всеволодовича тоже ушли вдогонку за Мстиславом Удатным.

— Я же велел черниговским князьям купно держаться, — рассердился Мстислав Романович. — Почто Михаил Всеволодович посмел меня ослушаться! Куда глядел Мстислав Святославич?

— Михаил Всеволодович сам себе голова! — гридничий пожал плечами. — Разве ж он допустит, чтобы вся слава и добыча достались Мстиславу Удатному. Да ни за что!

Мстислав Романович и его воеводы чуть ли не силой остановили шумского князя Святослава Ингваревича и каневского князя Святослава Владимировича, которые во главе своих конных дружин тоже вознамерились идти вдогонку за Мстиславом Удатным.

— Нельзя оставлять пешую рать и обоз без конной поддержки, — молвил на спешно собранном совете Мстислав Романович. — И конным полкам без пешцев в большую битву с татарами также лучше не ввязываться. Нельзя растягивать войско на марше. Беспечность недопустима в войне со степняками, которые горазды на разные хитрости. Тем паче, братья, недопустимо двигаться без всякого порядка кто где захочет. Авангард и арьергард должны быть в поле зрения наших основных сил.

— Как же быть с головным полком? — спросил черниговский князь. — Чаю, Мстислав Удатный уже перестрелов на тридцать от нас оторвался. Коль окружат его татары, то наши полки вряд ли успеют к нему на помощь.

— Мстислав Удатный во всяких переделках бывал, — сказал киевский князь. — Не думаю, что татарам удастся поймать его в сети. Впрочем, вечером я поговорю с ним. Уходить так далеко вперед головному полку очень опасно!

* * *

Когда все русское войско перешло через Днепр, Мстислав Романович приказал разобрать мост. Было решено оставить лодки и насады у левого днепровского берега под охраной трех сотен пеших ратников.

К тому времени у моста скопилось около полусотни торговых судов: греческих, немецких, фряжских, русских… Одни суда двигались вниз по течению Днепра, другие шли на веслах против течения. Наплавная переправа, сооруженная русскими князьями на излучине Днепра, на два дня задержала движение купеческих кораблей.

Дружинники соорудили легкий навес из парусины, чтобы киевский князь и его приближенные смогли потрапезничать в тени, а не на солнцепеке. Шатров князья и воеводы не ставили, поскольку через час-другой войску предстояло выступать в глубь степей по следам головного русского полка.

Мстислав Романович уселся на свой походный сундучок. Слуга в белой рубахе подал ему глиняную миску с мясной похлебкой и деревянную ложку.

Гридничий Ермолай Федосеич сидел прямо на траве, скрестив ноги калачиком по степному обычаю, и уплетал за обе щеки жирный суп.

Рядом с ним сидел долговязый дубровицкий князь, прислонясь широкой спиной ко вбитому в землю шесту. Он отказался от супа и лениво жевал хлебный мякиш, щуря глаза, как сытый кот. Племянник киевского князя Святослав Владимирович примостился на вязанке хвороста, перед ним на траве стояло большое медное блюдо с пареной морковью и мочеными яблоками. Святослав больше налегал на яблоки.

Чуть в стороне сидел на седле, подстелив сверху попону, зять киевского князя, юный Андрей Владимирович. Он что-то писал на клочке пергамента тонкой палочкой-писалом, макая ее в маленький стеклянный пузырек с черной тушью.

— Что ты там корябаешь, грамотей? — насмешливо окликнул зятя Мстислав Романович. — Неужто надумал летописцем заделаться, а?

— Письмецо пишу для Сбыславы, — не поднимая головы, ответил Андрей. Его растрепанные русые кудри разметал легкий ветерок. — Один купец новгородский обещал доставить мое послание Сбыславе прямо в руки.

— Неужто стосковался по жене, младень? — усмехнулся дубровицкий князь. — Всего-то две седмицы прошло, как ты с нею в разлуке.

Андрей нахмурил светлые брови и ничего не ответил, продолжая сосредоточенно выводить буквы на пергаменте.

Дубровицкий князь перевел взгляд на Мстислава Романовича. Тот выразительно повел густой бровью: «А ты как думал?.. Любовь!»

Едва начав движение по Залозному шляху, русское войско внезапно остановилось. Причина была в том, что смоленский князь отказывался идти в арьергарде и хотел занять место в передовом полку, но черниговский князь, возглавлявший авангард, не желал пускать его туда. Мстислав Романович чуть не охрип, споря и ругаясь с Владимиром Рюриковичем и Мстиславом Святославичем, у которых дело едва не дошло до драки. Оба жаждали сойтись в сече с татарами, а не тащиться где-то далеко позади с обозами.

Наконец князья сошлись на том, что киевляне будут постоянно двигаться в середине войсковой колонны, а черниговцы и смоляне будут поочередно идти то в голове, то в хвосте русского войска. Владимир Рюрикович и Мстислав Святославич помирились и разошлись к своим полкам.

Прозвучал сигнал боевой трубы, русское войско двинулось вперед.

На раскаленном небе не было ни облачка. Полки шли протоптанным путем по шляху, взбивая тучи пыли, в которой задыхались и кони и люди. Черная земля рассыпалась под ногами и тяжелыми колесами повозок.

* * *

Вечернее зарево окрасило небосклон на западе в пурпурный цвет.

Сойдя с пыльного шляха в степь, русские полки стали располагаться на ночлег. Обозные мужики ставили повозки в круг. В середине этого круга выросли шатры и палатки, заполыхали костры.

Из сумеречной мглы неожиданно вынырнули несколько сотен всадников — это была дружина новгород-северского князя Михаила Всеволодовича.

— Ну что? Настиг Мстислав Удатный мунгалов? — нетерпеливо спросил Мстислав Романович, едва Михаил Всеволодович появился в его шатре.

— Настиг, — коротко ответил Михаил и, взяв из рук отрока кубок с квасом, принялся жадно пить.

— Чем же закончилась сеча? — поинтересовался находившийся тут же дубровицкий князь.

— Посекли галичане мунгалов, — ответил Михаил и устало опустился на скамью. Его плащ был покрыт большими пятнами засохшей крови.

— Задело тебя в сече, брат? — участливо промолвил Александр Глебович и указал на кровавые пятна.

Михаил сбросил с плеч корзно.

— Это не моя кровь, — сказал он. — Коня подо мной убили в битве. Насилу ногу из-под убитого коня вытащил. Кабы не гридни мои, изрубили бы меня татары. Заглянул я ныне смерти в глаза!

— Много ли было мунгалов? — опять спросил Мстислав Романович.

— Немного, — ответил Михаил. И угрюмо добавил: — Ох и лютые они в сече, эти мунгалы!

— Где же Мстислав Удатный? Почто он сюда не подошел? — недоумевал Мстислав Романович.

— Не ведаю, брат. И ведать не хочу! — огрызнулся Михаил. — В раздоре я с ним.

Мстислав Романович досадливо всплеснул руками:

— В чем же причина, брат?

— Не по совести поступает Мстислав Удатный, — сказал Михаил. — О своих галичанах радеет, а на прочих русичей ему наплевать! Захватили мы у татар полсотни добрых коней, я попросил у Мстислава одного коня для себя и еще шесть для бояр своих. Так Мстислав мне отказал да еще нагрубил, заявив, что дружинники мои в сече были нерасторопны, как бабы беременные!

Мстислав Романович сочувственно покивал головой.

— Гордыни-то Мстиславу Удатному не занимать! — пробурчал он. — Я потолкую с ним об этом при случае, брат.

— Не желаю я под началом Мстислава Удатного в головном полку ходить, — продолжал изливать свое раздражение Михаил Всеволодович. — У меня от его самонадеянности изжога начинается! Кем он себя возомнил? Новым Александром Македонским? Мои гридни ни в чем галичанам не уступят, а посему имеют право на свою долю в военной добыче.

— Ладно, брат, — сказал Мстислав Романович, — ступай под начало своего дяди Мстислава Святославича. Он тобою помыкать не будет. И добычей тебя не обделит.

Когда Михаил Всеволодович удалился, дубровицкий князь позволил себе язвительную реплику:

— Не иначе Михайло-то вздумал Мстиславу Удатному перечить да советы давать, а тот ведь этого не выносит. Галицкому князю палец в рот не клади! — Александр Глебович рассмеялся. — Поделом Михайлу толстозадому! Наперед будет знать, как с Мстиславом Удатным тягаться!

— По-твоему, значит, Мстислав Удатный всюду прав, так, что ли? — нахмурился Мстислав Романович. — Галицкий князь желает в одиночку жар загребать. При удаче он ведь и с нами добычей не поделится. Смекай, брат!

— Мстислав Удатный и рискует больше всех нас, — заметил Александр Глебович. — Он же постоянно впереди, постоянно в опасности.

— А его никто не понуждает лезть в омут с головой, — сердито проговорил Мстислав Романович. — Эдакая удаль всегда до поры, уж поверь мне! Сколько я знаю Мстислава Удатного, всегда его храбрость граничила с безрассудством!

«Кабы не его храбрость, брат, так не бывать бы тебе киевским князем!» — подумал Александр Глебович, но вслух ничего не сказал.

Глава седьмая

Неистовый Даниил

Волынский князь Даниил Романович выделялся из всех молодых князей какой-то особенной статью. Его природная мужественность была заметна во взгляде, в посадке головы, в манере речи. Старшие князья относились к Даниилу, как к равному, поскольку знали, через какие опасности он прошел и каких сильных недругов одолел, чтобы вокняжиться во Владимире-Волынском.

Древнерусский летописец оставил такое описание князя Даниила: «Сей князь роста был немалого, широк в плечах и при этом стремителен в движениях, как хищный зверь. Темно-русые власы на его голове топорщились, будто грива льва. В очах его, больших и синих, никогда не бывало страха. С кем Даниил дружил, те его боготворили и почитали. От угроз Даниила трепетали даже сильные духом, ибо угрозы его никогда не бывали пустыми. В сече Даниил был храбр и неудержим; знал толк в конях и оружии…»

Случай с татарским военачальником Гемябеком, которого мунгалы сумели вырвать из плена, не давал покоя Даниилу. Досада и злость жгли его нестерпимо. Когда половцы сообщили Даниилу, что Гемябек, несмотря на рану, опять появился в атакующих татарских сотнях, волынский князь устроил за имовитым мунгалом настоящую охоту.

Татары, дразня русичей и половцев стремительными наскоками, все время отступали в южном направлении. Где-то среди степных оврагов и солончаковых пустошей, затаившись, ожидала своего часа вся татарская орда. Хитрый замысел татарских ханов был понятен Мстиславу Удатному. Татары, по всей видимости, вознамерились заманить в ловушку головной полк русичей. Однако галицкий князь не привык выступать в роли добычи, поэтому он применил против татар еще более хитрый контрманевр.

Еще до рассвета несколько отрядов половцев на резвых лошадях ушли на запад и юго-восток с целью обойти татарские дозоры и оказаться у татар за спиной. Утром галицко-волынские конные полки и дружины луцкого и пересопницкого князей, как обычно, завязали перестрелку из луков с татарской конницей. Постепенно русичи стали сближаться с татарами, но до прямых столкновений не доходило, так как татары постоянно подавались назад.

Волыняне во главе с Даниилом были на самом острие атакующего русского строя, они высматривали в нестройных татарских сотнях тысячника Гемябека. Наконец Гемябек был обнаружен самыми зоркими из дружинников Даниила. Знатный татарин гарцевал на быстрой пегой лошади с длинной гривой. Гемябек тоже заметил Даниила и несколько раз пускал в него стрелы, одна из которых вонзилась в щит волынского князя.

«Погоди, нехристь косоглазый! Доберусь я до тебя! — мстительно думал Даниил. — Второй раз от меня не сбежишь!»

По сигналу, данному Мстиславом Удатным, русская конница стремительно пошла на татар, развернувшись широким фронтом. Татар было втрое меньше, поэтому они обратились в бегство, разделившись на два отряда, каждый из которых при отступлении старался постоянно нависать над фланговыми полками русичей. Кони перешли в галоп. Татары уходили к гряде невысоких холмов.

Вдруг на этих холмах возникли густые цепи половецких всадников; в этих степях половцы были у себя дома, поэтому они мастерски осуществили задумку Мстислава Удатного. Татары заметались, оказавшись между двух огней. Часть татар решила пробиваться через половецкий заслон, остальные попытались выскользнуть из ловушки, уповая на резвость своих коней. Ударился в бегство и Гемябек.

Даниил и несколько его гридней на выносливых скакунах мчались вдогонку за наездником на пегой лошади. Из-за раны в бедре Гемябек не мог уверенно держаться в седле и выдерживать долгую скачку, поэтому телохранители укрыли его в старой волчьей норе на склоне одного из половецких курганов.

Даниил, увидевший пегую лошадь, мчавшуюся с пустым седлом, сразу смекнул, в чем дело, и повелел своим дружинникам обшарить все курганы и кусты дикой вишни вдоль русла пересохшего степного ручья.

Дружинники нашли волчье логово и вытянули оттуда за ноги полузасыпанного песком и сухой травой тысячника Гемябека. Ему связали руки и привели к Даниилу.

— Что же ты, нехристь плосколобый, пришел к нам без спроса и ушел, не спросясь! — насмешливо обратился к пленнику Даниил. — Прыткий ты, как заяц-русак! Но до нашей прыти тебе далеко.

Дружинники дружно засмеялись, довольные тем, что смогли угодить своему князю. Засмеялся и толмач-половчин, переводивший Гемябеку слова Даниила. Пленник угрюмо молчал, глядя себе под ноги.

* * *

— Ну, Данила! Ну, хват! — восклицал Мстислав Удатный, тряся за плечи своего зятя. — Выследил-таки Гемябека и прижал к ногтю! Волоките сюда этого злыдня кривоногого, сейчас он расскажет нам все про орду татарскую и про кагана Чагониза.

Убитых татар русичи сложили рядком, сняв с них сапоги, кольчуги и пояса. У многих мертвых мунгалов к поясам были прицеплены небольшие кожаные сумки, где хранилось награбленное в походах злато-серебро. Среди порубленных в сече татар были и зрелые воины, и совсем еще юнцы, и седые старики, высохшие и морщинистые. Почти все убитые враги имели на себе старые шрамы, следы давних сражений. У кого-то не было одного глаза, у кого-то не хватало пальцев на руке. У одного мертвого татарина был срезан кончик носа, еще у одного было отсечено левое ухо.

Сидя у костров под звездным южным небом, русичи негромко переговаривались между собой.

— Похоже, эти мунгалы, окромя войны, ничем больше не занимаются, — молвил бородатый сотник из галицкой дружины. — У них старцы воюют наравне с молодыми. Среди трупяков я видел мунгалов седых и древних, кожа на них, как потемневший пергамент, зубов во рту почти нету, а пальцы кривые, как крючья. Злые ведьмы из царства Нави и те, наверно, испугались бы встречи с этими стариками-мунгалами!

— И откель такие люди берутся? — вздохнул другой ратник, вороша палкой раскаленные уголья кострища.

— Половцы сказывают, что татары пришли сюда из-за Алтайских гор, из страны цзиньцев, которая отгорожена от прочего мира длиннющей каменной стеной, — поведал сотник притихшим дружинникам. — Мунгалы завоевали царство цзиньцев и через земли карлуков и уйгуров продвинулись в Хорезм. Там орды кагана Чагониза обратили в пепел тридцать городов, истребили множество народа… Это случилось два года тому назад. Теперь вот дикие мунгалы добрались и до половецких степей.

— Ежели так пойдет, то орда татарская и до Руси докатится, — заметил кто-то из дружинников.

— Не докатится! — уверенно возразил сотник. — Не зря же князья наши вышли скопом на татар.

— Вышли-то князья скопом, а по степи идут порознь, — прозвучал еще один неуверенный голос. — Слишком уж растянулись полки на марше. Почто Мстислав Удатный и Даниил Романович мчатся вперед без оглядки?

Сотник промолчал. Он и сам с тревогой подумывал об этом.

Глава восьмая

Ярун из рода Токсобичей

То, что в зятьях у хана Котяна ходит знаменитый Мстислав Удатный, знала вся Половецкая Степь. Но был у хана Котяна еще один зять — отважный Ярун из рода Токсобичей.

Среди половцев об Яруне шла недобрая слава. В молодости из-за пустяковой обиды Ярун зарезал родного брата. По этой причине он долго скитался в чужих краях. После смерти отца Ярун вернулся в родное кочевье во главе отряда таких же сорвиголов, как и он сам.

Дядья Яруна не пожелали давать ему доли из отцовских богатств, поэтому в орде Токсобичей вспыхнула кровавая междоусобица. Ярун собрал вокруг себя всех изгоев и преступников и начал против своих дядей беспощадную войну. Истребив дядей, Ярун принялся искоренять двоюродных братьев, которые в страхе разбегались от него по соседним кочевьям.

Пришлось хану Котяну вмешаться, чтобы положить конец братоубийственной резне, которая уже вышла за пределы кочевий рода Токсобичей. Хан Котян имел свои виды на Яруна, поэтому он сумел обольстить его одной из своих дочерей. Из четверых сыновей хана Котяна ни один не отличался воинственностью. Это сильно беспокоило старого хана. Не за горами было то время, когда ему придется уступить ханскую кошму кому-то из сыновей. Вот только кому?

Стада хана Котяна неисчислимы, на него работают сотни рабов и обедневших соплеменников. В ханских юртах много красивых рабынь, полным-полно роскошных паволок, ковров, одежд, злата-серебра… На кого оставить все эти богатства? Ни в одном из своих сыновей хан Котян не был уверен — нет среди них воителя под стать ему самому. Вот если рядом с молодым ханом будет воинственный и бесстрашный родственник, тогда за стада и прочие сокровища можно будет не опасаться. Котян решил, пусть этим родственником станет бек Ярун, который уже проявил свою жестокость и удачливость в битвах.

Породнившись с ханом Котяном, Ярун возгордился и переселился в кочевье своего могущественного тестя, по сути дела, став его карающим мечом.

Мстислав Удатный, как ни бился, не смог выпытать у Гемябека никаких ценных сведений. Даже после того, как пленнику прижгли пятки раскаленным железом, он не стал от этого разговорчивее.

Разозленный Мстислав вызвал к себе Яруна, который тоже гонялся за Гемябеком, от сабли которого погиб его младший брат.

— Мне ведомо, что у тебя зуб на этого мунгала, — сказал Мстислав Яруну. — Отдаю его тебе. Делай с ним что хочешь.

Ярун оскалил белые зубы в торжествующей усмешке и отвесил поклон галицкому князю. Плечистые батыры из дружины Яруна выволокли Гемябека из шатра и поставили его на колени, заломив ему руки назад.

Поигрывая кинжалом, Ярун приблизился к пленнику и схватил его за связанные на затылке косы. Понимая, что наступил его смертный час, Гемябек хрипло выкрикнул по-половецки:

— Желтоухие собаки! Джебэ-нойон отомстит за меня! Его нукеры вспорют вам животы и выпустят наружу ваши кишки! Это случится скоро!

— Заткнись, поганый шакал! — Ярун левой рукой взял Гемябека за ноздри, а правой перерезал ему горло от уха до уха. — Это тебе за смерть моего брата!

Стоявшие вокруг половецкие воины подняли радостный крик, потрясая саблями и копьями.

Мертвому Гемябеку отрубили голову и насадили на копье. Держа в руке копье с торчащей на его острие мертвой головой, Ярун направился к своему шатру. За ним шли его батыры и громко пели победную песню.

Глава девятая

Враг ускользает

Их разговор с самого начала был пропитан взаимной неприязнью. Мстислав Романович не скрывал своего гнева, все действия галицкого князя казались ему самонадеянной блажью.

— Тебе, брат, доверили головной полк для глубокой разведки, а не для завязывания сражений с татарами вдали от основной рати! — сердито молвил киевский князь. — Куда ты летишь без оглядки и роздыху? Полки на десять верст растянулись, пешцы от усталости с ног валятся.

— Я преследую татар, великий княже, — сдерживая себя, отвечал Мстислав Удатный. — Не моя вина, что татары отступают так быстро.

— Остановись, брат. Приказываю тебе! — сказал Мстислав Романович. — Так дальше продолжаться не может. Шесть дней полки идут неведомо куда. Надо передохнуть и собрать войска в кулак.

— Нельзя останавливаться, великий княже, — возразил Мстислав Удатный. — Где-то неподалеку находится стан татарский. Не сегодня завтра мы выйдем на него! Половцы говорят, татары гонят за собой множество пленников, тыщи голов скота, овец, верблюдов… Также у татар навалом злата и узорочья всякого. Они же немало городов разорили на Кавказе и в Тавриде.

— За свое добро татары будут биться отчаянно, тебе с одним головным полком их не одолеть, брат, — промолвил Мстислав Романович. — На стан татарский нужно наваливаться всеми нашими полками. Только так, а не иначе!

— Покуда пехота подтянется, татары свернут лагерь и улизнут, — хмуро проговорил Мстислав Удатный. — Прошу тебя, великий княже, дай под мое начало конных смолян и черниговцев. Тогда я смогу задержать мунгалов до подхода пеших полков.

— Ишь, какой прыткий! — скривился Мстислав Романович. — Я войском командую, а не ты. Не дам я тебе больше ни единого конного полка, ни единой конной сотни! Ты, брат, как я погляжу, слишком много себе власти взял. Я повелел каневскому князю находиться в боковом охранении, а он заявил, что по приказу галицкого князя дружине его надлежит в головном полку быть. Ответь же мне, брат, кто тут из нас самый главный верховод, ты или я?

— Оба мы главные верховоды, великий княже, — ответил Мстислав Удатный. — Я выслеживаю ворога, а тебе надлежит его изничтожить. Славой же мы с тобой опосля сочтемся.

Галицкий князь старался быть миролюбивым, но его миролюбие и желание договориться с великим князем без взаимной вражды и упреков натыкалось на откровенную неприязнь Мстислава Романовича. Едва полки отдалились от Днепра и двинулись в глубь степей, началась какая-то немыслимая погоня за головным русским полком и идущими с ним отрядами половцев. Все решения, принятые на последнем военном совете, были напрочь забыты Мстиславом Удатным, который увлекся преследованием татар, не обращая внимания на предостережения Мстислава Романовича.

Киевский князь чувствовал, что теряет верховную власть над войском, половцы и младшие князья во всем повинуются только галицкому князю. Мстислав Удатный сам допрашивает пленных, сам выбирает пути преследования татар, сам распределяет захваченную в стычках добычу. За время шестидневного перехода по знойной степи Мстислав Удатный лишь сегодня наконец-то встретился с Мстиславом Романовичем. И то, как оказалось, не для совета с ним, а чтобы выпросить подкрепление в свой головной полк.

Перепалку двух князей, самых именитых в русском войске, слушали еще два князя: дубровицкий Александр Глебович и вяземский Андрей Владимирович. Они неотступно находились при киевском князе из-за своего родства с ним.

Устав спорить, Мстислав Удатный замолчал. Мстислав Романович продолжал говорить, то вставая с кресла, то вновь опускаясь на него. Он пил квас, томимый жаждой, гневно бросал слова и смотрел в дерзкие, упрямые глаза галицкого князя, невольно вспоминая его покойного отца Мстислава Храброго. Тот обладал таким же дерзким нравом и поразительным бесстрашием.

Мстислав Храбрый в свое время бросил вызов самому Андрею Боголюбскому, который в гневе навел свои полки на днепровскую Русь. В пять раз меньше было воинов у Мстислава Храброго, поэтому он заперся в Вышгороде и целое лето выдерживал осаду суздальских и ростовских полков. С помощью родных братьев Рюрика и Давыда Мстиславу Храброму удалось победить воинство Андрея Боголюбского. После той блестящей победы под Вышгородом южные Мономашичи добрых пятнадцать лет первенствовали на Руси.

«По отцовским стопам шагает Мстислав Удатный! — недовольно думал Мстислав Романович. — Непокорен и стремителен в делах! Коль ухватит врага за холку, то уже не отцепится. В удачу верит, а не в разум!»

Мстиславу Удатному недавно исполнилось пятьдесят два года. Он был довольно высок и строен, у него были карие глаза, темные волосы, прямой нос с небольшой горбинкой. Усы Мстислав Удатный носил длинные, а бороду всегда подстригал коротко.

Сидя на раскладном стуле, Мстислав Удатный внимал раздраженной болтовне киевского князя с печатью скорбного терпения на челе. Долгих речей он не выносил, а Мстислава Старого не считал ни умелым оратором, ни способным полководцем. Всеми своими жизненными успехами Мстислав Старый был обязан кому-то, в том числе и Мстиславу Удатному.

Мстислав Удатный взирал на красную физиономию Мстислава Романовича, на его русые с проседью волосы, мощную фигуру — какой контраст с бледным, тонким лицом великокняжеского зятя Андрея, с его стройной фигурой!

— Вот и поговорили по душам, мать твою! — выругался киевский князь, когда Мстислав Удатный удалился из шатра.

Галицкий князь торопился к своему головному полку, опасаясь, что порывистый Даниил Романович в его отсутствие ввяжется в сечу с татарами или проглядит какую-нибудь хитрость с их стороны.

* * *

На другой день полки вышли к реке Волчанке, которая, зарождаясь среди известняковых разломов, текла по оврагам и сбегала на равнину, испещренную невысокими холмами. Это были коренные земли орды хана Котяна. В укромной долине среди тисовых рощ, на берегу Волчанки половцы обнаружили следы татарского становища.

Мстислав Удатный и Даниил Романович немедленно примчались туда во главе галицко-волынских дружин. От них не отставали дружины луцкого князя Мстислава Немого и двух его племянников.

Отряды половецких ханов Кутеска, Тааза и Алтуша пришли вместе с волынским полком. Воины хана Котяна, возглавляемые беком Яруном, ушли дальше в степь по следам татарской орды.

Судя по кругам от юрт на примятой траве, по лошадиному помету и множеству черных потухших кострищ, в стане пребывало не меньше десяти тысяч татар.

— Мунгалы ушли отсюда совсем недавно, сразу перед рассветом, — поведали Мстиславу Удатному половецкие следопыты. — Мунгалы двинулись на юг. Уходили в спешке, шесть юрт оставили неразобранными, бросили кое-какую поклажу и два десятка хромых лошадей.

— Это не основная орда мунгалов, — задумчиво промолвил Мстислав Удатный, оглядывая брошенные юрты и раскиданные вокруг них скатки войлока. — Пленных и сокровищ тут явно не было. Нет следов от повозок и верблюжьего помета. Этот татарский отряд и маячил перед нами все последние дни, прикрывая отход своего главного куреня. — Мстислав взглянул на Даниила, который был рядом с ним. — Чует мое сердце, мунгалы ушли к своему главному куреню. И курень этот где-то неподалеку. Искать надо! Разослать дозорных во все стороны!

— Ярун уже напал на след татарской орды, — сказал Даниил. — Ярун здесь каждый кустик знает, из каждой речки он тут водицу пивал. От Яруна татарам не скрыться!

— Дай-то бог! — с надеждой в голосе проговорил Мстислав Удатный.

Киевские, черниговские и смоленские полки подошли к речке Волчанке только после полудня. К тому времени половцы и головной полк Мстислава Удатного уже стремительно преследовали татар, которые были вынуждены завязать сражение с настигшей их конницей Яруна.

Яруну приходилось туго, покуда к нему на помощь не подоспели ханы Тааз и Кутеск со своими батырами. Потом на татар навалились русские дружины и конники ханов Алтуша и Каталея. Половцы были злы на татар, поэтому рубили их без всякой милости. Это были не беспорядочные конные стычки, а большое сражение, развернувшееся среди лугов и перелесков широкой живописной долины.

Мстислав Удатный впервые увидел не хвост отступающего татарского войска, но всю татарскую орду, разбитую на сотни и тысячи, похожую на разъяренного тигра, окруженного большой стаей голодных волков. Татары упрямо пробивались на юг, сшибаясь с русскими витязями и половецкими богатырями. Впереди тараном двигались мунгалы в тяжелых железных панцирях и шлемах с личиной, их кони были защищены кожаными доспехами, войлочными нагрудниками и налобниками. Неровности местности помогали татарам маневрировать, они ухитрялись то и дело выскальзывать из сетей, которые расставлял им Мстислав Удатный, руководивший русско-половецким войском.

Где было невозможно совершить фланговый охват или вклиниться между двумя русскими полками, там татары просто шли напролом, не считаясь с потерями. К концу дня русичи и половцы были измотаны жарой и тяжелым кровопролитием до такой степени, что прекратили преследование татар, которые в очередной раз пробили их заслон и повернули коней к югу, топча копытами своих же убитых и раненых.

Мстислав Удатный оглядел поле битвы. Вся долина была усеяна телами павших воинов и лошадей, даже при беглом взгляде было видно, как много полегло татар. Численный и тактический перевес был на стороне половцев и русичей. И все же татары сумели вырваться из окружения.

К Мстиславу приблизился каневский князь Святослав Владимирович, в его руке был длинный узкий меч, весь красный от крови.

— Лихо мы посекли нехристей татарских! — торжествующе воскликнул Святослав и воткнул меч в землю. — Полная победа, брат!

— В том-то и дело, что неполная победа, — мрачно сказал Мстислав, едва взглянув на раскрасневшегося каневского князя. — В этой долине татары были как в ловушке. Мы должны были истребить их до последнего человека, но так и не смогли этого сделать. Позволили врагу уйти.

— Так ведь силы воинов не беспредельны, брат, — промолвил Святослав Владимирович, утирая пот с лица. — Махать мечами на такой жаре — тяжкий труд! Я видел, кони у татар совсем заморенные. Далеко на таких конях татары не ускачут, завтра мы их настигнем и добьем окончательно.

Галицкие дружинники приволокли раненого татарского десятника.

Мстислав Удатный спросил у пленника, как зовут татарского военачальника, который так храбро сражался сегодня с русичами и половцами.

— Его зовут Тохучар-нойон, — ответил пленник.

— Сколько конников было у Тохучар-нойона? — поинтересовался Мстислав.

— Восемь тысяч, — прозвучал ответ.

— Где находятся Джебэ и Субудай? — опять спросил Мстислав.

— На реке Калке, в одном переходе отсюда, — проговорил кривоногий десятник, тупо взирая снизу вверх на рослого галицкого князя.

— Сколько у них войска?

Пленник растопырил короткие пальцы на обеих руках.

— Десять тысяч? — спросил Мстислав.

Толмач-половчин повторил вопрос князя по-кипчакски.

Пленник молча кивнул.

— Доставьте этого мунгала без промедления к великому князю, — сказал Мстислав своим дружинникам. — Еще передайте от меня Мстиславу Романовичу, что я отыскал главную татарскую орду. Пусть киевский князь поспешает сюда со всеми полками, скоро мы столкнемся со всею татарской ратью.

Глава десятая

Утешительные вести

В светлицу вбежала совсем юная девушка в длинном, до пят, серебристо-голубом муаровом платье, широкие рукава которого были расшиты мелким жемчугом. Ее волосы были скрыты белым платком, лоб обрамляла золотая диадема с крупным изумрудом, который изумительно гармонировал с ее зелеными глазами. Розовый румянец на бледных девичьих щеках казался особенно ярким. У девушки был небольшой прямой нос, красивые чувственные губы, темно-русые, с плавным изгибом брови.

— Матушка, мне сказали, что прибыл посланец от Андрея. Где он? — нетерпеливо воскликнула зеленоглазая красавица, застыв посреди комнаты.

Великая княгиня Меланья Игоревна плавным жестом указала дочери на гостя, сидевшего на скамье у окна. Это был новгородский купец Полежай.

— Будь здрава, Сбыслава Мстиславна! — Новгородец встал и отвесил юной княжне низкий поклон. — Довелось мне повстречаться с супругом твоим Андреем Владимировичем у днепровской луки, где рати князей наших переправлялись по мосту на левобережье Днепра. Князь Андрей попросил меня доставить к тебе сие послание. Порывшись в кошеле, привешенном к поясу, купец извлек свернутый в трубочку узкий лоскут пергамента и протянул его дочери великого князя.

Сбыслава схватила пергамент так, как дети хватают любимое лакомство или приглянувшуюся игрушку.

— Благодарю тебя, добрый человек! — Княжна сделала изящный полупоклон в сторону новгородца, затем попятилась к двери, смущенная его прямым взглядом. Не прибавив больше ни слова, Сбыслава торопливо скрылась за дверью.

— На диво красива у тебя дочь, матушка-княгиня, — промолвил Полежай, вновь усаживаясь на скамью. — Таких красоток я даже в славном Новегороде не встречал!

Меланья Игоревна улыбнулась доброй улыбкой, которая только добавила одухотворенной красоты ее большим голубым очам, полным алым устам и округлому белому подбородку.

Две служанки, повинуясь властному жесту великой княгини, установили кресло с подлокотниками напротив гостя. Меланье Игоревне хотелось самой расспросить Полежая о муже и зяте, с которыми новгородец имел возможность увидеться всего четыре дня тому назад. Разодетая в золоченую парчу, статная Меланья Игоревна имела поистине царственный вид.

Сбыслава же уединилась в своей спальне, развернула пергамент и поспешно пробежала глазами ровные строчки букв, выведенные рукой любимого человека. Она сидела у самого окна, забранного толстым разноцветным стеклом в свинцовых ромбовидных ячейках, в потоке солнечных лучей, переполняемая мимолетным счастьем.

Вдруг у нее за спиной скрипнула дверь. Сбыслава оглянулась. На пороге стояла Варвара, ее двоюродная сестра. Глаза у Варвары были полны любопытства.

— Что сообщает тебе твой ненаглядный? — спросила Варвара.

Улыбаясь, она медленно приблизилась к Сбыславе и мягко коснулась ее плеча.

— Андрей пишет, что войско выступает в степь, — ответила Сбыслава, аккуратно сворачивая пергамент в трубочку своими точеными белыми пальчиками. — Впереди идет Мстислав Удатный, татары бегут от него в разные стороны. За дружиной Мстислава Удатного двигаются прочие русские полки. Андрей полагает, что поход против татар не будет трудным. Скорее всего все закончится без большого сражения, поскольку татар очень мало.

— Вот и чудесно! — Варвара на краткий миг прижалась щекой к щеке Сбыславы и направилась обратно к двери, что-то напевая себе под нос.

В дверях Варвара остановилась и взглянула на Сбыславу. Та сжимала в пальцах маленький пергаментный свиток и задумчиво смотрела куда-то в пространство.

— Не грусти, сестра! — ободряюще промолвила Варвара. — И месяца не пройдет, как вернется к тебе твой Андрюшка. Вернется с победой!

Часть вторая

Битва

Глава первая

Как поругались три Мстислава

На восьмой день преследования отступающих татар русско-половецкое войско вышло к реке Калке.

Узкое русло быстротекущей реки пересекало здешнюю холмистую равнину подобно рву. Речной поток извивался среди обрывистых меловых утесов и известняковых скал, затянутых изумрудной зеленью пышной южной растительности. Вбирая в себя воды больших и малых ручьев, текущих в ближайших оврагах, стремительная Калка несла свои прозрачные волны в Сурожское море, до которого было рукой подать.

Головной полк Мстислава Удатного и половецкие отряды разбили стан на самом берегу реки в низине, окруженной тенистыми тополиными рощами и лощинами, заросшими диким орешником. Рядом были прекрасные выпасы для лошадей по склонам пологих холмов. Места в низине было достаточно для всего русского войска. Однако рядом со станом Мстислава Удатного расположились только смоляне, луцкий князь со своими племянниками да еще князь каневский.

Черниговцы и киевляне перешли на другой берег Калки и расположились лагерями там. Черниговские полки раскинули шатры на равнине у самых бродов, а киевская рать забралась на холм, защищенный с юга и востока глубокими оврагами. Это была хорошая позиция для обороны, но за водой киевлянам приходилось ходить за добрых полверсты, так как рядом не оказалось никаких источников. Киевские ратники с ворчанием тащились к берегу Калки с деревянными ведрами в руках и с завистью поглядывали на черниговцев, которым до реки было всего полсотни шагов.

Мстислав Старый продолжал упрямо делать то, чего не делали вот уже несколько дней все прочие князья, видя бегство татар. Киевский князь не уставал повторять своим воеводам, чтобы те постоянно были начеку, чтобы никто из воинов не отлучался из стана в одиночку, чтобы всякий ночлег проходил в укрепленном лагере. Мстислав Старый говорил князьям, что столь стремительное отступление татар — это скорее всего обычная уловка степняков, которые либо где-то готовят ловушку для всей русской рати, либо просто пытаются увести русские полки подальше от своих набитых сокровищами обозов.

«Победное шествие Мстислава Удатного может запросто завершиться крахом, ибо нам не ведомы ни замыслы татар, ни их численность», — то и дело твердил киевский князь, но к нему прислушивались лишь немногие из воевод и князей.

«Глядите, наш старичок забрался на самую высокую гору в округе от страха перед татарами! — с усмешкой сказал своим воеводам Мстислав Удатный. — За восемь дней погони за врагом на киевлян не упала ни единая татарская стрела. Киевляне все время шли далеко позади нас, галичан. Однако киевский князь упрямо старается доказывать своим воинам и боярам, что именно они-то и пребывают в центре опасности. Смех, да и только!»

Князья и воеводы, собравшиеся на совет в шатре киевского князя, не раскрывали рта, как бы поглощенные хмурой задумчивостью Мстислава Романовича — такой печальной, словно великий князь готовился сообщить всем нечто трагическое. Совещание не начиналось, так как еще не подошли Мстислав Удатный и Даниил Романович. Их долгая задержка была явно неслучайной.

Это подтвердили слова, какими обменялись после приветствий Мстислав Романович и наконец-то пришедший на совет Мстислав Удатный.

— Не шибко-то ты спешишь на зов великого князя, брат мой! — с укоризной проговорил Мстислав Романович. — Мы уж тут заждались тебя!

— А ты бы еще куда-нибудь подальше да повыше забрался, княже киевский! — огрызнулся галицкий князь. — Иль на равнине для твоих полков места не нашлось?

Киевский князь начал военный совет с упреков в адрес галицкого князя, который, по его мнению, поставленный быть «очами» русского войска, все время норовит стать его «головой».

— Наш уговор Мстислав Удатный не соблюдает, а ведь по этому уговору и по моему родовому старшинству главенство над воинством мне должно принадлежать! — возмущался Мстислав Романович. — И вы, братья, свидетели этого уговора. — Киевский князь широким жестом руки обвел сидевших полукругом князей. — Не может быть и не должно быть у войска две головы!

— Брат, тебя никто старшинства и не лишает, — сказал на это смоленский князь Владимир Рюрикович. Он взглянул на Мстислава Удатного: — Ведь так, брате? Ты же не ищешь старшинства под Мстиславом Романовичем?

— Не ищу и не помышляю об этом, — без колебаний ответил галицкий князь. — Мне доверили головной полк, вот я им и воеводствую.

— Вижу, брат, как ты воеводствуешь! — сердито заговорил Мстислав Романович. — Всех половцев к себе переманил, забрал дружину каневского князя, причем вопреки моему запрету. Полки луцкого князя и обоих его племянников тоже под твоими стягами идут, а ведь я велел им подле моего полка быть. С первого же дня, как мы ушли от Днепра в степи, началась какая-то нелепая погоня за татарами. К чему было это ухарство и удальство? Ну, пощипали дружинники Мстислава Удатного и Даниила Романовича хвост татарской орды, и что с того? Татары как были недосягаемы, так и остались. И орда их слабее не стала, думается мне.

— Ты не прав, брат, — покачал головой Мстислав Удатный. — В сече у реки Волчанки полки наши семь сотен татар истребили. И до этого волыняне и галичане не единожды обращали татар в бегство, отбив у нехристей четыре сотни лошадей и прочего скота больше тысячи голов, да и мунгалов полегло немало. И среди них — один дархан.

— Воистину, какой повод для похвальбы! — криво усмехнулся великий князь. — Токмо неплохо бы упомянуть и о наших потерях за эти дни бессмысленной погони. Сколько у нас павших?.. Мне тут говорят, что-то около трехсот ратников, а у половцев убитых не меньше шестисот. То есть татары в долгу не остались.

— Скоро наши дозорные разыщут главный курень татарский, тогда и покончим разом со всей татарской ордой, — сказал Мстислав Удатный.

— Я слышу об этом уже восемь дней, — промолвил Мстислав Романович. — Полки наши забрались чуть ли не к самому морю, а враг наш по-прежнему как дым, мы его хватаем и схватить не можем.

— Сколь веревочке ни виться, а конец все едино будет, — вставил Владимир Рюрикович. — Нельзя нам с нашим-то войском домой без победы возвращаться, великий княже. Надо разыскать курень татарский среди этих холмов и оврагов. И раздавить змеючее гнездо!

Яркий портрет этого князя оставил нам летописец: «Владимир Рюрикович возрос, взирая на славу своего деда Ростислава Мстиславича и дерзновенную отвагу своего отца Рюрика Ростиславича. Сколь он был честен и благороден, столь же был и непостоянен в своих благих порывах. Не всякий из князей дорожил его дружбой, но всякий опасался его, всегда носившего нож за пазухой. Сей князь был рослый и широкоплечий, лицо имел полное, с правильными чертами, волосами и бородою был темно-рус. Честолюбием уродился в отца, под рукой которого начинал княжить и ходить в походы. Сребролюбив и жесток бывал сверх меры, по этой причине даже с близкой родней жил недружно…»

Киевский князь согласился с Владимиром Рюриковичем, но объявил, что дальнейшее преследование татар будет проходить по его замыслу. Мстислав Романович вознамерился произвести перестановку полков на марше.

— Теперь головным полком будет верховодить Мстислав Святославич, — заявил Мстислав Романович. — Его черниговцы станут застрельщиками грядущего большого сражения с татарами. Следом за черниговцами пойдут мои киевляне и вся половецкая конница. Полк правой руки возглавит Владимир Рюрикович, полк левой руки — Мстислав Немой. Галицко-волынские полки будут в арьергарде, на них возляжет обязанность охранять наши обозы, а также отражение возможного удара татар нам в спину. В таком порядке и выступим, когда дозорные разыщут татарскую орду.

Даниил Романович, услышав такое из уст великого князя, стал мрачнее тучи. По молодости лет он не имел права вступать в спор со старшими князьями, поэтому Даниил и не пытался оспаривать решение Мстислава Романовича.

Иначе повел себя Мстислав Удатный. Он вскочил со стула как ужаленный, едва великий князь кончил говорить.

— Что я слышу, братья? — озираясь по сторонам, молвил галицкий князь. — Как это понимать? Все эти дни я вел всех вас к победе, а когда осталось сделать последнее усилие — меня спроваживают в арьергард! Вместо сечи с татарами мне повелевают стеречь обоз! В уме ли ты, великий княже?!

Мстислав Удатный приблизился к сидевшему в кресле Мстиславу Романовичу и вперил в него тяжелый неприязненный взгляд.

Повисла напряженная тишина.

— Волею всех я тут старший князь, — нарочито медленно произнес Мстислав Романович, спокойно выдержав прямой взгляд Мстислава Удатного. — Я помышляю о всеобщем благе для нас — о победе над татарами. Ты достаточно повоевал в головном полку, брат мой. Теперь я доверяю тебе тыловое охранение. Всем быть впереди невозможно, кому-то надо быть и сзади.

— Но почему именно мне надлежит быть позади всех? — сердито воскликнул Мстислав Удатный. — Я усматриваю в этом твои мстительные козни, великий княже!

— Чем ты лучше других, брат? — промолвил Мстислав Романович тем же спокойным голосом. — Мы тут не забавами развлекаемся, и враг у нас ныне пострашнее половцев…

— Потому-то мне и следует быть в головном полку, ибо я уже присмотрелся к татарам, к их тактике конного боя, — яростно заговорил Мстислав Удатный. — Черниговский князь за все эти восемь дней ни разу не столкнулся с татарами. У него и опыта-то никакого нет… Вот ему-то и место в арьергарде!

Тут вскочил со своего стула Мстислав Святославич.

— Я не вчера в седло сел, брат, — проговорил он, обращаясь к галицкому князю. — Я и в сечах бывал, и опасности видал! Пусть побеждал я в прошлом реже твоего, так я за чужими уделами не гоняюсь и на чужой каравай рта не разеваю!

Мстислав Удатный мигом понял намек. Его родовым уделом был город Торопец, что стоит на стыке новгородских и смоленских земель. Однако Мстислав Удатный недолго княжил там. Везде и всюду ввязываясь в межкняжеские распри, он успел посидеть на княжеском столе в Смоленске, потом изгнал из Новгорода ставленника суздальских Мономашичей, от новгородцев Мстислав Удатный ушел в Киев, а оттуда — в Торческ. В конце концов Мстислав Удатный облюбовал Галич, где и вокняжился уже надолго вопреки желанию тамошних бояр.

— А у тебя, брат, и зубов-то нету, чтоб рот разевать на чужую волость! — обрушился на черниговского князя Мстислав Удатный. — Ты всегда ходил в подручных у своего старшего брата Всеволода Чермного, под его дуду плясал! И ныне ты сидишь на столе черниговском лишь по милости старших племянников своих, сыновей Всеволода Чермного.

За черниговского князя вступился Мстислав Романович, призывая галицкого князя не разжигать вражду между Ольговичами и Мономашичами в разгар войны с татарами.

— Чем плох Мстислав Святославич по сравнению с теми, кто, добиваясь цели или высокого княжеского стола, переступает через милосердие и братолюбие, — сказал киевский князь. — Чем Мстислав Святославич хуже тех, кто сначала дает обещания, а потом нарушает их самым бесстыдным образом. Может, Мстислав Святославич и не гоняется за военными победами, как некоторые, но это не означает, что он плохой воин.

— Твои намеки нацелены в меня, великий княже? — набычился Мстислав Удатный. — Ты, я вижу, брат, готов простить Ольговичам все их злодеяния, а мне не можешь простить одно-единственное нарушенное обещание!

— Про какие еще злодеяния Ольговичей ты тут толкуешь? — рассердился Мстислав Святославич, бросая свои гневные фразы прямо в лицо галицкому князю. — Вспомни, брат, все твои благодеяния в Новгороде ли, в Киеве ли обернулись в конце концов злом. Ежели я сейчас начну перечислять все твои неприглядные дела, то наш совет затянется до темноты!

— О, ты, конечно же, чище меня, брат! — нервно рассмеялся Мстислав Удатный. — Но это потому, что превзойти в злонамеренных кознях Всеволода Чермного тебе оказалось не под силу.

Перепалка между тремя Мстиславами не на шутку встревожила собрание князей и воевод. Мстислав Романович пришел в ярость после того, как Мстислав Удатный напомнил ему о его неудачном походе на Чернигов двадцатилетней давности. Тогда Ольговичи наголову разгромили войско Мономашичей, а сам Мстислав Романович угодил в плен. Это событие с той поры камнем лежало на сердце у Мстислава Романовича. Никто из родственников старался не напоминать ему об этом.

«Может ли князь, имеющий в прошлом столь постыдное поражение, верховодить общерусским войском накануне решающей битвы с татарами? — взывал к собранию князей Мстислав Удатный. Он, как видно, решил идти до конца в своем противостоянии с киевским князем. — Не лучше ли, братья, пока не поздно, передать главенство над войском мне, как более опытному средь вас князю в делах войны. Братья, решайте это сегодня, ибо завтра будет уже не до этого!»

Мстислав Немой и Владимир Рюрикович кое-как убедили Мстислава Удатного не раскалывать единство князей, не отнимать старшинство у Мстислава Романовича перед решительной схваткой с татарами.

Мстислав Удатный выбежал из великокняжеского шатра с перекошенным от злобы лицом. Грубо растолкав киевскую стражу, он вскочил на коня и галопом умчался прочь. Его воеводы, как ни стегали плетками лошадей, не смогли за ним угнаться.

Глава вторая

Тревожный рассвет

О том, что совещание русских князей завершилось крупной склокой, в тот же вечер стало известно в половецком стане. Половецкие ханы, привыкшие повиноваться Мстиславу Удатному, были возмущены тем, что галицкого князя сместили с начальствования головным полком и запихали в арьергард, где опыт и воинское умение Мстислава Удатного будут совершенно бесполезны в предстоящей решающей сече с татарами. Вожди половецких отрядов отправили к Мстиславу Удатному его тестя хана Котяна, дабы тот выяснил, намерен ли галицкий князь подчиниться воле Мстислава Романовича.

Котян прибыл в стан галичан и спешился возле красного с черным верхом шатра своего знаменитого зятя. Вместе с Котяном приехал бек Ярун. У входа в шатер два знатных половца столкнулись лицом к лицу с Даниилом Романовичем и каневским князем Святославом Владимировичем. Те выходили из шатра с напряженно-озабоченными лицами. Было ясно, что их беседа с галицким князем получилась явно невеселой.

Мстислав Удатный пребывал в угрюмом состоянии духа, когда перед ним предстали Котян и Ярун. В нем сидело горькое чувство обиды, одолевала глухая злоба от того, что Мстислав Романович осмелился так его унизить, а прочие князья не замолвили за него слово перед великим князем. Тем приятнее было Мстиславу Удатному услышать негодование по этому поводу из уст Котяна.

— Дорогой зять, — промолвил Котян, — если глупость поразила ум великого князя, то это не должно стать бедой для русского войска. Поступок Мстислава Романовича недальновиден и чреват несчастьем! Мои братья послали меня сказать тебе, Мстислав, что вся половецкая конница пойдет за тобой, а не за черниговским князем. Скажи это великому князю, пусть он отменит свое необдуманное решение.

Мстислав резко вскочил с раскладного стула, распрямился, впившись своим хищным взором в тестя. Его правая рука выписывала в воздухе раздраженные жесты.

— Ты ошибаешься, Котян! — загремел Мстислав своим резким голосом. — Великий князь все хорошенько обдумал. Он все верно рассчитал, этот сукин сын! Мое неповиновение ему в момент, когда от нашего единства зависит победа над татарами, выставит меня в самом неприглядном свете. Это будет выглядеть так, будто я желаю сражаться с татарами не как все, но на каких-то особых условиях. Будто мне нужна слава любой ценой!

— В арьергарде, княже, ты останешься не у дел и вообще без какой-либо славы, — вставил Ярун. — Все почести от победы над татарами поделят между собой князья из передовых полков.

— Знаю! — Мстислав раздраженно отвернулся. — Но перечить великому князю я не стану. Не один Мстислав Романович желает обскакать меня в воинской славе, прочие князья тоже жаждут моего унижения: кто явно, кто тайно…

Котян и Ярун удалились, недовольные смиренной гордыней галицкого князя. Мстислав, отказавшись от ужина, лег спать.

«К чему терзаться и негодовать? — успокаивал он себя. — Может статься, наши дозорные и не разыщут курень татарский, тогда завистники мои останутся ни с чем. Я-то хоть какую-то славу обрел в стычках с татарами, а киевский и черниговский князья даже меч не обнажили ни разу! С тем и на Русь вернутся дурни заносчивые!»

Перед самым рассветом Мстислава осторожно разбудил отрок-оруженосец.

— Княже, проснись! — взволнованно промолвил юноша. — Вернулись дозорные. Тебя хотят видеть!

Половецкие следопыты, вернувшиеся из дозора, ничего не знали о постигшей галицкого князя опале. По приказу Мстислава Удатного они уходили в дозор, к нему и пришли, чтобы отчитаться о результатах поисков татарской орды. Дозорных было двадцать человек, но в шатер вошли лишь двое — десятники Ашим и Кулмей.

Ашим был приземист и коротконог, с суровым обветренным лицом, на его левой щеке был шрам от сабельного удара. Он был в замшевой рубахе без рукавов и воротника, за поясом у него торчал кинжал, сбоку висела сабля с костяной рукоятью. Кулмей был моложе и повыше ростом, в его желтые косы были вплетены пучки чабреца и полыни для отпугивания злых духов. На голове у него была островерхая шапка со свисающим на спину рыжим лисьим хвостом.

Мстислав сразу заметил, что оба дрожат от нетерпения, — так им хотелось поскорее рассказать то, что они обнаружили в дозоре.

— Ну, молвите! — сказал Мстислав.

— Полдня мы шли по следам татар, княже, — заговорил Ашим, облизав пересохшие губы. — Шли осторожно, как волки, стараясь не попасться татарам на глаза. В урочище Кичем мы наткнулись на боевой стан мунгалов, это недалеко отсюда. Затем мы перевалили через гряду холмов и обнаружили главный курень татарской орды. Множество юрт и кибиток!..

— Очень, очень большой курень, княже! — перебил Кулмей и повел рассказ дальше. — Вся степь вокруг него покрыта табунами лошадей и стадами скота, и татар в том курене великое множество! Тысяч тридцать, не меньше…

— Да-да, — подхватил Ашим. — Мунгалов в том курене, как муравьев! Мы не стали ловить пленника, дабы не поднимать шум. Мы укрылись в зарослях ольхи, дождались темноты и двинулись в обратный путь.

— И вот мы здесь, княже, — опять вмешался Кулмей.

Мстислав, босоногий, в белой исподней рубахе, подошел к десятникам и положил свои сильные руки им на плечи.

— Вы все сделали верно, други мои, — проговорил он. — Теперь идите и скажите хану Котяну, что я жду его в своем шатре. Пусть поторопится! И пусть захватит с собой Яруна. Ступайте!

Ашим и Кулмей отвесили князю поклон и скрылись за входным пологом.

Торопливо облачаясь в воинский наряд, Мстислав отдавал быстрые приказы слугам, которые стремглав срывались с места, спеша седлать коней и будить воевод. Мстислав запретил трубачам поднимать галичан обычной утренней побудкой. У него вдруг родился дерзкий замысел. Коль великий князь поступил с ним неблагородно, так и он отплатит Мстиславу Романовичу той же монетой!

«Пусть киевляне и черниговцы дрыхнут в своих станах, а я тем временем украду у них победу! — мстительно думал Мстислав Удатный. — Татары не ждут нападения. Я наведу на них галицко-волынские полки, сомну нехристей, захвачу всю их добычу! Упреки и обвинения Мстислава Романовича мне будут не страшны, ибо победителя не судят!»

Галицкие воеводы восприняли замысел Мстислава Удатного с глухим неудовольствием. Прозвучали голоса, что галичанам и волынянам может не хватить сил, чтобы разбить всю татарскую орду. На половцев же надежда плохая.

— Дружина каневского князя нам поможет, — стоял на своем Мстислав Удатный. — Мстислав Немой и его племянники в стороне не останутся, коль я позову их за собой. Чего вы оробели, бояре? Разве впервой нам малыми силами сильного врага бить, а?

Воеводы поворчали, но противиться воле своего князя не стали, веря в его неизменную удачу в сражениях. К луцкому князю и к его племянникам, а также в стан каневского князя были отправлены гонцы с наказом Мстислава Удатного без лишнего шума и сигналов труб поднимать полки на битву.

— Конница впереди пойдет, пешцам поспешать следом, — распорядился Мстислав Удатный. — Выступаем немедля!

* * *

Сквозь обрывки сна до слуха Владимира Рюриковича долетели взволнованные голоса его бояр, которые о чем-то спорили с княжескими гриднями, стоявшими на страже у входа в шатер. Князь вскочил с узкого походного ложа и выбежал из шатра, повинуясь какой-то подспудной тревоге.

— Что? Татары объявились? — с ходу выпалил Владимир Рюрикович, обращаясь к своим боярам.

— Похоже на то, княже, — пробасил воевода Премислав. — Половцы в своих становищах зашевелились. Ханы коней седлают!

— Волынские и галицкие полки уже куда-то выступили во всеоружии, — добавил боярин Смага. — Вон их стяги виднеются на косогоре!

Владимир Рюрикович вгляделся в даль поверх шатров своего стана, поверх тополиной рощи, раскинувшейся в низине по берегам ручья. За рощей низина повышалась в южном направлении, завершаясь широким пологим гребнем холма. По зеленому лугу, вверх по склону на рысях двигались стройные конные дружины галичан и волынян.

Низкие лучи рассветного солнца, пробиваясь из-за полога туч, озаряли радостным светом овальные красные щиты галицко-волынских полков, зажигали сотни огоньков на остриях их поднятых кверху копий; колыхались на ветру черно-пурпурные стяги с ликом Христа и Богородицы…

— А там что за полки? — Владимир Рюрикович ткнул пальцем в далекую колонну всадников, идущую наметом по озаренной солнцем степи, спеша пристроиться сзади к дружинам Мстислава Удатного и Даниила Романовича.

— Да это же дружина луцкого князя! — воскликнул кто-то из бояр. — Глядите, кони каурые! Во всем нашем воинстве токмо у Мстислава Немого такие. Вон и стяг его — со святыми Борисом и Глебом!

— И оба племянника Мстислава Немого тоже с ним идут, вижу их стяги, — заметил воевода Премислав. — Ну и дела! Куда это все вдруг сорвались?

— Трубы-то почто молчат? — рявкнул Владимир Рюрикович. — Что вообще происходит?! Послать гонца к киевскому князю! Живее!

Вернувшись в шатер, Владимир Рюрикович стал поторапливать своих отроков, которые помогали ему надевать порты и сапоги, принесли воды в ендове для омовения. Князь суетливо разбрызгивал воду, смывая с себя остатки дремы. В голову ему лезли мысли, нелепые и смятенные.

«Ежели татары близко, отчего тогда не объявляют тревогу?.. А может, Мстислав Удатный вздумал повернуть полки домой, озлобившись на великого князя? Вряд ли. Путь к Галичу лежит в северо-западном направлении, а Мстислав Удатный повел полки на юго-восток. Куда?.. Зачем?..»

Вытираясь рушником, Владимир Рюрикович продолжал ломать голову, не находя объяснения всему происходящему. Внезапно перед ним предстал каневский князь Святослав Владимирович в кольчуге и шлеме, с мечом на поясе, в кольчужных перчатках.

За глаза все прочие князья называли Святослава Владимировича воробьем с орлиными крыльями. Святослав доводился родным племянником Мстиславу Удатному, старший брат которого, Владимир Мстиславич, скончался до срока, не успев сына уделом наделить. Поэтому Мстислав Удатный постоянно заботился о племяннике, брал его с собой в походы с юных лет, подыскал ему в жены девицу хоть и не княжеского рода, зато красивую и с богатым приданым. Святослав Владимирович кочевал по разным городам вместе со своим воинственным дядей, сражался с его недругами, братался с его друзьями.

Уходя из Киева в Галич, Мстислав Удатный удержал за собой в Поднепровье города Торческ и Канев. В Торческе княжил сын Мстислава Удатного до своей скоропостижной смерти, а в Каневе утвердился Святослав Владимирович. Сидя князем в Каневе, неугомонный Святослав продолжал участвовать во всех войнах и походах, которые затевал Мстислав Удатный. И на войну с татарами Святослав Владимирович выступил без колебаний по первому зову Мстислава Удатного.

Роста Святослав Владимирович был невысокого и внешне казался увальнем. Однако всем было ведомо, как мастерски умеет биться на мечах этот двадцатишестилетний князь, с какой чудовищной силой он может метнуть дротик или легкий топорик-чекан. В дружине у каневского князя было всего полторы сотни гридней, но в сече каждый из них стоил троих.

— Исполчай дружину, дядя! — воскликнул Святослав Владимирович, раскинув руки в стороны по своей извечной привычке. — Полетим, как кречеты, на курень татарский, посечем нехристей, пока они не проснулись! Озолотимся и ополонимся! Надо успеть до наступления жары порубить татарву.

Смоленский князь приходился Святославу Владимировичу двоюродным дядей. Владимир Рюрикович и его сыновья в прошлом не раз помогали Святославу удержаться в Каневе, откуда его хотел вытеснить Мстислав Романович. Из чувства благодарности Святослав заскочил в лагерь смолян, дабы сговорить Владимира Рюриковича принять участие в разграблении татарского становища.

— Что задумал Мстислав Удатный? — напрямик спросил Владимир Рюрикович. — Куда он повел полки в такую рань?

— Половецкие следопыты разыскали главный татарский курень, — ухмыляясь, ответил Святослав. — Мстислав Удатный надумал напасть на татар без промедления. Свалимся на поганых как снег на голову!

Святослав расхохотался, закинув голову назад.

— Князь киевский об этом знает? — нахмурился Владимир Рюрикович. — С огнем играет Мстислав Удатный!

— Покуда Мстислав Романович разомнет свои старые кости да, кряхтя, на коня взберется — солнце уже будет высоко, — сказал Святослав. — В жару воевать несподручно, дядя. К тому же татары улизнуть могут, ищи их потом среди этих холмов и оврагов!

Владимир Рюрикович в тягостном раздумье кусал ноготь. Видя его колебания, Святослав покинул шатер и, перебрасываясь шутками со смоленскими боярами, вскочил на коня. Святослав галопом умчался к своей дружине, которая ожидала его на склоне холма под желто-черным стягом с изображением архангела Михаила.

Смоленские воеводы гурьбой ввалились в шатер к своему князю.

— Неужто, княже, мы в стороне останемся? — промолвил рыжебородый Премислав. — Неужто уступим всю славу волынянам и галичанам?

— Стыдно, княже, без добычи домой возвращаться, — вставил черноглазый Смага. — Половцы вон, как воронье, полетели клевать стан татарский! Половцы своей доли не упустят, а мы чем хуже, князь?

— Надо подымать полки, поспешать следом за Мстиславом Удатным! — прозвучал еще один нетерпеливый голос.

Владимир Рюрикович, бледный от происходившей в нем внутренней борьбы, нервно теребил свою короткую бороду.

— Мстислав Удатный главенство взял в нарушение уговора, — проговорил он, шагая по шатру взад-вперед. — Не по совести он поступает, гордыня разум ему помутила! Коль поддержу я его в этом неблаговидном деле, то Мстислав Романович никогда мне этого не простит.

Бояре окружили Владимира Рюриковича плотным кольцом.

— А мы с Мстиславом Романовичем добычей поделимся, он и подобреет, — сказал находчивый Смага. — Ей-богу, князь, обидно забраться в такую даль и ни с чем домой вернуться!

— Коль Мстислав Удатный закусил удила, он разнесет татар в пух и прах! — заметил кто-то из бояр. — О битве этой опосля былины слагать будут!

— Решайся, князь! — твердил воевода Премислав. — Победа над татарами теперь важнее княжеских склок.

— Будь по-вашему, бояре, — махнул рукой Владимир Рюрикович. — Пусть трубачи дадут сигнал к битве! Выступаем вслед за Мстиславом Удатным!

На востоке сквозь рваные тучи пробивалась слепящая взор розово-голубая полоска раннего рассвета. Светало быстро — контуры возвышенности за рекой Калкой, тянувшейся с севера на юг, обозначили неровную линию горизонта, там смыкались в туманной дымке лазоревые небесные краски и темно-зеленая поверхность холмистого гребня.

Мстислав Романович, выйдя из шатра, вдохнул полной грудью бодрящий утренний воздух. Его рассеянный взгляд задержался на склонах далеких холмов за рекой, там происходило какое-то движение, скакали не просто отдельные всадники, но целые конные отряды слаженно двигались, подчиненные чьей-то воле, переваливали через гребень возвышенности и исчезали, будто таяли в утренней дымке. По большим прямоугольным стягам можно было сразу определить, что это двигаются на юг русские полки; у половцев знамена были треугольной формы.

«Что за чертовщина! — мысленно выругался великий князь. — Кто поднял полки ни свет ни заря! Кто там верховодит без моего ведома?!»

Задыхаясь от гнева, Мстислав Романович послал слугу за гридничим, но тот уже сам спешил к нему с растерянным лицом.

— Беда, великий княже! — выдохнул гридничий, склонив голову. — От смоленского князя прибыл гонец с известием: обнаружен главный татарский стан. Мстислав Удатный взял все стоящие за Калкой полки под свою руку и решил, не мешкая, ударить на татар. Половецкую конницу галицкий князь пустил впереди. Владимир Рюрикович просит тебя, княже, забыть обиду в сей грозный час и вести киевлян на битву с татарами.

Мстислав Романович побагровел и длинно выругался.

— Что делают черниговцы? — после долгой паузы спросил он.

— Стоят на месте, — ответил гридничий, — но трубы у них в стане гудят вовсю. Не иначе, черниговцы к сече изготовляются.

— Воевод собери да поживее! — бросил гридничему Мстислав Романович и грузно зашагал обратно в шатер.

Было 31 мая 1223 года.

Злой рок уже навис над русскими полками…

Глава третья

Раскол среди Ольговичей

В стане черниговцев царил переполох, никто толком не знал, что происходит. За рекой было видно движение галицких, волынских, луцких и смоленских полков — войска спешно выстраивались на зеленой равнине и длинными колоннами тянулись по склону возвышенности на юго-восток. Туда же мчалась половецкая конница, топот копыт которой грозным гулом висел в чуткой утренней тишине.

Вскоре от смоленского князя прибыл гонец, который устами Владимира Рюриковича стал звать Ольговичей заступить ногой в стремя и поддержать Мстислава Удатного и идущих за ним князей в час решительного натиска на татарскую орду.

Ольговичи собрались на совет в шатре Мстислава Святославича.

— Разыскал-таки Мстислав Удатный курень татарский! — восклицал Михаил Всеволодович, потрясая увесистым кулачищем. — Вот шельмец! Не зря его Удатным кличут.

И было непонятно, радуется или досадует Михаил Всеволодович.

— Мстислав Удатный уговор порушил, главенство войском на себя взял! — возмущался Мстислав Святославич. — Наглец желает захапать и славу и добычу! Что делать станем, братья? Смоленский князь зовет нас поддержать Удатного.

— А киевский князь что поделывает? — спросил старший сын черниговского князя Всеволод Мстиславич.

— Киевляне стоят на месте, — ответил Мстислав Святославич. — Великий князь держит совет со своими воеводами.

— Ну и мы с места не сдвинемся, — пожав плечами, проговорил Всеволод Мстиславич.

— Да что вы такое говорите, братья! — воскликнул курский князь Олег Святославич. — Мы вышли на сечу с татарами, но до сечи у нас дело пока не доходило. И вот пришел момент схлестнуться со всей силой татарской, а мы сидим и рядим, что делать? Седлать коней надо и двигать на татар!

— Без повеления великого князя? — откликнулся на это Мстислав Святославич, нахмурив брови.

— Без повеления, — твердо промолвил Олег Святославич. — Я бесславно возвращаться в Курск не хочу. Что я сынам скажу и жене: мол, другие сражались с татарами, а я за речкой отсиживался!

— Олег верно молвит, — сказал Михаил Всеволодович. — Глупо останавливаться, когда до победы остался один шаг. Надо поднимать полки и не оглядываться на великого князя. Коль промедлим, братья, то останемся без славы и без добычи!

В шатре поднялся шум. Из семерых князей Ольговичей за немедленное выступление ратовали пятеро и лишь двое — Мстислав Святославич и его сын Всеволод — настаивали на согласовании своих действий с киевским князем. Было решено послать гонца к великому князю, дабы разузнать, собирается ли Мстислав Романович идти на татар, и если нет, то что он вообще намерен делать.

Михаил Всеволодович и Олег Святославич заявили, что не согласны тратить время на ожидание ответа от великого князя. Оба удалились с совета с намерением спешно вести свои дружины вдогонку за Мстиславом Удатным.

Летописец оставил такой отзыв об Олеге Святославиче: «У сего князя рука была сильная, а сердце было полно мужества. В брани он был страшен, в спорах неуступчив, к недругам безжалостен. Вида он был грозного, статен и могуч телом, власы носил длинные, как монах, бороду же стриг коротко; синие очи его излучали блеск, в лице его не было ни малейшего изъяна, как в ликах святых великомучеников…»

Под стать курскому князю был и Михаил Всеволодович. О нем так записано в летописи: «Сей князь был набожен. Однако набожность его была показная. В трудах и веселии он помыслами своими обнимал греховное честолюбие, всегда стремился подняться выше братьев своих, с дядьями был дерзок. Войну Михаил любил, ибо привык уделы брать силой, в ратных делах был смыслен; старшую дружину свою Михаил берег и лелеял, щедро делясь с нею златом. От отца Михаил унаследовал рыжеватый цвет волос, дородность тела, крупный нос и тяжелый подбородок. Он был завистлив и обидчив, долго помнил малейшее зло и известен был своей мстительностью…»

Подобное самоуправство двух великовозрастных племянников уязвляло Мстислава Святославича, который столь же ревностно относился к своему старшинству среди Ольговичей, как и Мстислав Романович дорожил своим старшинством среди южных Мономашичей. Полки Михаила Всеволодовича и Олега Святославича были самыми сильными во всем черниговском воинстве.

Споры в шатре киевского князя были в самом разгаре, когда кто-то из киевских дозорных прибежал и сообщил, что черниговская рать переходит вброд реку Калку.

— Не вытерпели черниговцы, решились-таки! — досадливо обронил гридничий Ермолай Федосеич. — Восхотели и они хлебнуть бранной славы из одной чаши с Мстиславом Удатным!

Киевские воеводы заволновались:

— Уйдут черниговцы на битву, мы тогда одни останемся!

— Надо бы и нам выступить, а то… как-то нехорошо получается.

— Нехорошо?.. Стыд и срам получается!

— С какими глазами на Русь вертаться будем, коль в такой час в стороне отсидимся. Ох, бояре!

В этот момент в шатре появился гонец от черниговского князя, который поведал, что на татар двинулись лишь курский и новгород-северский полки, прочее же черниговское войско ожидает приказа от великого князя.

— Каково будет твое слово, великий княже? — спросил гонец.

— Пусть твой князь не двигается ни на шаг, — сказал гонцу Мстислав Романович. — Мы не станем расхлебывать кашу, которую заварил Мстислав Удатный. Пусть галицкий князь берет себе всю славу, ежели у него получится победить мунгалов. Но ежели татары окажутся сильнее, тогда любимец Удачи прибежит обратно к Калке под нашу защиту. И побеждать татар придется уже нам, проявившим больше выдержки и благоразумия. Так и скажи Мстиславу Святославичу!

Гонец почтительно поклонился и вышел из шатра.

Глава четвертая

Половецкий натиск

Мстислав Удатный поручил половецким ханам выдвинуться далеко вперед и, двигаясь широким развернутым строем по степи, взять татарские становища в полукольцо с северо-востока. Таким образом галицкий князь хотел отрезать татарам пути отступления к Дону.

Бек Ярун повел на главный татарский курень двадцать тысяч всадников, горделиво бросив на прощание Мстиславу Удатному, что он идет со своими батырами «рубить татарское мясо»! К седлу удальца Яруна была приторочена веревками мертвая голова татарского военачальника Гемябека. Еще десять тысяч всадников устремились в степную даль под началом хана Котяна, этот отряд должен был обрушиться на татарский стан в урочище Кичем.

Следом за половецкой конницей двигались конные русские полки. Впереди шли волыняне во главе с Даниилом Романовичем. За волынянами следовали галичане с Мстиславом Удатным, которому надлежало руководить грядущим сражением. За галичанами шли на рысях дружины Мстислава Немого и двух его племянников. Далее двигались дружина каневского князя и конный смоленский полк.

Замыкали это построение галицко-волынская пешая рать и пеший смоленский полк. Дружины новгород-северского и курского князей к тому времени только начали переходить вброд реку Калку и были еще далеко позади.

В свете зарождающегося дня лавина половецких всадников в ярких одеяниях на рыже-гнедых лошадях была подобна быстро текущей реке, вырвавшейся из узкого русла на широкий простор. Степь притихла, сотрясаемая половецкой лавой, сверкающей изогнутыми клинками сабель и наконечниками копий.

Урочище Кичем представляло собой глубокую впадину, орошаемую несколькими ручьями, там были прекрасные пастбища, способные вместить несколько тысяч лошадей. Половецкая конница с гиканьем скатилась по склонам холмов на широкое травяное ложе урочища и с трех сторон ворвалась в татарский стан, круглые шатры которого были разбросаны среди стройных молодых тополей и зарослей дикой вишни, уже осыпающей на траву свой белый благоуханный цвет.

Половцы были готовы к самой яростной драке, но стан был пуст. В шатрах оказалось полно всякого добра: меха, ковры, паволоки, шелка и бархат… Немало было там и вещей из золота, а также россыпи серебряных монет арабской и персидской чеканки. Все говорило о том, что мунгалы совсем недавно ушли отсюда, словно загодя почуяв опасность. Половцы спешились, убрали сабли в ножны и занялись дележом богатой добычи. Отовсюду слышался смех и радостные голоса, воины толкали за пазуху и в переметные сумы драгоценности и вороха богатых одежд, иные натягивали на себя шелковые цветастые халаты поверх кольчуг и панцирей. Брошенный татарский стан наполнился гомоном и оживлением, какие бывают при взятии неприятельского города.

Хан Котян был объят беспокойством. Он был убежден, что это все неспроста, что за всем этим кроется какая-то хитрая уловка татар. Однако беки и беи не слушали предостережения хана. Кого опасаться? Мунгалы трусливо бежали, спасая свои жизни, им явно было уже не до парчи и злата. Но далеко мунгалам не уйти. Ярун и идущие с ним ханы догонят их на переходе к главному татарскому куреню.

Хан Котян всю жизнь провел в седле, в набегах и сражениях. В прошлом ему довелось повоевать и с русичами, и с булгарами, и с венграми, и с мордвой… Котян сам был горазд на всевозможные военные хитрости, однако военные приемы мунгалов ставили в тупик старого хана. По своему печальному опыту Котян знал, что мунгалы всегда готовы к стремительному нападению, их бегство чаще всего обманчивое и свою добычу мунгалы просто так никому не отдают.

«Несомненно, это очередная уловка мунгалов, — размышлял Котян. — По всей видимости, этот брошенный стан с награбленным добром всего лишь приманка. Таким образом военачальники мунгалов хотят отвлечь часть половецкой конницы от атаки на их главный курень. Ну, конечно! Иначе и не может быть!»

Мунгалы верны своей тактике: бить врага по частям! Значит, покуда воины хана Котяна набивают сумы татарским добром, в это самое время бек Ярун и его конники окажутся лицом к лицу со всей татарской ордой. Подавлять противника численностью — это тоже излюбленный прием мунгалов.

Котян отдал приказ к выступлению. Ему пришлось даже отстегать плетью некоторых беков и сотников за их нежелание вновь садиться в седло, их алчные руки так и тянулись к награбленным сокровищам мунгалов. Воины Котяна нехотя покидали татарский стан, где еще оставалось немало всевозможного добра, для перевозки которого нужен был не боевой конь, а верблюд или повозка. Половцы надеялись вернуться сюда после разгрома татарской орды.

Стремительный бег половецких коней замедлился. Отряд Котяна сильно растянулся по степи, многие воины так нагрузились добычей, что их лошади утратили былую резвость. Ковры и скатки войлока, переброшенные поперек седел, наполненные доверху переметные сумы — все это лишало половецких всадников быстроты и маневренности.

Степные увалы вставали на пути один за другим, подобно гигантским морским валам, заслоняя горизонт и замедляя и без того неспешное движение всадников хана Котяна. Между увалами расстилались обширные участки ковыльной степи, то и дело попадались неглубокие впадины, покрытые мельчайшим белым песком — то были следы высохших озер и речушек.

В узкой долине между двумя высокими холмами Котян увидел много порубленных тел, всюду в траве валялось оружие и щиты. Поодаль носились, сбиваясь в стаи, низкорослые гривастые лошади мунгалов с деревянными седлами на спинах. Эти полудикие лошадки напоминали испуганных птиц, потерявших вожака.

Спустившись в долину, воины хана Котяна насчитали больше сотни убитых мунгалов, многие из которых нашли свою смерть от половецких стрел. Среди мертвых врагов оказалось и около сорока павших в сабельном бою половецких батыров, которые отличались от татар своими плоскими шлемами, желтыми волосами и более статным телосложением.

Опытному глазу хана Котяна было видно, что битва пронеслась здесь, как вихрь. Дозорный отряд мунгалов оказался в окружении и был безжалостно истреблен половцами, которые сначала расстреливали татар из луков, потом добивали их копьями и саблями.

«Это конники Яруна проскакали тут, словно крылатая Смерть! — усмехался в желтые усы хан Котян. — От ярости батыров Яруна мунгалов не спасут ни стрелы, ни сабли, ни быстрые кони! Сегодня Ярун досыта напьется татарской крови!»

Котян повел свой отряд дальше. Надо было спешить! Ярун наверняка уже столкнулся с главными силами татар.

Перевалив еще через одну гряду холмов, всадники Котяна застыли в изумлении. Открывшаяся перед ними картина могла потрясти любое воображение! С вершины холма открывалось широкое пространство степи, заполненное многими тысячами всадников, половцев и мунгалов. Вокруг насколько хватал глаз перемещались, сталкивались, рассыпались и собирались вновь половецкие и татарские конные отряды, отовсюду неслось лошадиное ржание, топот копыт, лязг и звон клинков, громкие завывания мунгалов сливались с боевым кличем половцев. Метались из стороны в сторону хвостатые татарские бунчуки и красные треугольные половецкие знамена.

— Мы, кажется, подоспели вовремя! — Котян оглянулся на своих беков и беев. — Сметем гнусных татар! Это наши степи, и удача сегодня с нами!

Котян выхватил из ножен саблю и со свистом рассек ею воздух.

В следующий миг за спиной хана вспыхнули на солнце сотни узких сабель, вскинутых кверху над шлемами его телохранителей.

Глава пятая

«И бысть сеча зла…»

Дружинники Зикора и Овсень во всех походах всегда были подле Даниила Романовича, на них лежала обязанность оберегать князя в опасности даже ценой собственной жизни. Такое повеление дала им княгиня Анна Мстиславна, жена Даниила. Ей было ведомо, как безоглядно порой ведет себя в битвах ее воинственный супруг.

Зикора был родом из Польши, там-то судьба и свела его с Даниилом, который в отрочестве скрывался от своих недругов у польского князя. Зикора был одногодком с Даниилом, они подружились при первой же встрече. Даниил тогда еще не был князем, а Зикора в ту пору обучался ремеслу скорняка в мастерской своего отца. Уезжая на Русь, Даниил позвал за собой и дружка Зикору, которому пришлось спешно осваивать воинское мастерство, так как жизнь Даниила до его вокняжения во Владимире-Волынском была полна опасностей.

Овсень был половецкого племени, из очень знатного рода. Он оказался во Владимире вместе со свитой Анны Мстиславны, которая по матери была наполовину половчанкой и доводилась внучкой хану Котяну. Мать Анны, Мария Котяновна, была замужем за Мстиславом Удатным. В окружении княгини Марии, живущей в Галиче в роскошном каменном дворце, было много выходцев из половецких кочевий. Ей прислуживали служанки-половчанки, за ее любимыми лошадьми приглядывали конюхи-степняки, в дворцовой страже было немало половецких юношей, отцы которых, живя в Степи, тем не менее приняли православную веру.

Одним из таких дворцовых мечников был и крепыш Овсень. Его княгиня Мария всегда выделяла особо, поскольку он доводился ей дальней родней. В дружину к Даниилу Романовичу Овсень перешел по настоянию Анны Мстиславны, хотя изначально княгиня Мария, отправляя Овсеня из Галича во Владимир, поручила ему присматривать за своей любимой дочерью.

Волынская дружина, разбившись на сотни, двигалась по степи неспешным аллюром. Дружинники держали наготове копья, луки и стрелы. Все знали: враг близко! На этот раз татары не ударятся в бегство, но будут стоять насмерть, защищая свой курень.

Даниил находился в центральной сотне, которая шла боевой колонной по десять всадников в ряд. Справа и слева от княжеской сотни, над которой покачивалось знамя с изображением Богородицы, чуть приотстав, шли тем же боевым порядком еще четыре сотни волынян на вороных лошадях, по две сотни с каждой стороны.

Солнце взошло. Воздух был пропитан ароматами диких цветов; с юго-запада веял свежий ветер, колыхавший степную траву.

Даниил нетерпеливо вглядывался в даль. У него за спиной о чем-то негромко спорили Зикора и Овсень, подначивая друг друга беззлобными шутками. Молодые гридни, слушая их, весело смеялись, не обращая внимания на строгие окрики гридничего Прошуты. Седоусый Прошута ко всякому начинанию относился серьезно, тем более к грядущей битве. Легкомысленное поведение юных бояричей сердило старого воеводу.

Равнина шла под уклон. Впереди показалась прорезанная оврагами невысокая возвышенность, поросшая терновником. Какой-то смутный шум, доносившийся с юго-востока, насторожил Даниила — это был шум стремительно надвигающейся конницы.

Опытный Прошута тоже уловил этот грозный гул, долетавший из-за гряды холмов. Даниил бросил на гридничего быстрый взгляд: «Татары?» Прошута пожал плечами: «Кто его знает? Может, и татары».

Вот на гребне холмов показались всадники, которые скакали, вовсю погоняя лошадей. Это были половцы. Многотысячная половецкая орда катилась по пологим склонам холмов без всякого порядка, охваченная дикой паникой. Половцы напоминали испуганных оленей, спасающихся от лесного пожара.

Поток бегущих в панике степняков захлестнул волынскую дружину, так бурный морской шквал, внезапно накатившись, переворачивает и топит утлые рыбацкие суда, застигнутые непогодой вдали от берега.

Волыняне в какие-то несколько минут были смяты и рассеяны, их знамена были повалены, сотники и воеводы были разбросаны, как щепки, в нахлынувшем вихре несущихся галопом половцев. Многие половецкие конники были без оружия, многие были изранены, круглые щиты степняков были утыканы татарскими стрелами.

На Даниила едва не налетел хан Котян на сером в яблоках коне, с которого клочьями летела пена от бешеной скачки. Загнанный жеребец хрипел и грыз удила. Котян был без шлема и без щита, его левая щека была рассечена ударом сабли так, что через разрез был виден верхний ряд зубов. Кровь залила хану усы и бороду, в крови был его панцирь. Желтые волосы Котяна растрепал ветер, отчего у него был немного дикий вид.

— Что случилось? — крикнул хану Даниил. — Где мунгалы?

Котян выплюнул изо рта кровавую пену.

— Худо, князь! Совсем худо! — с трудом проговорил он, прижав ладонь к пораненной щеке. — Мунгалы разбили нас! Скоро мунгалы будут здесь! Их очень много, как саранчи!

— Где Тааз? Где Кутеск? — вопрошал изумленный Даниил. — Где Ярун?

— Тааз убит. И Кутеск убит! — ответил Котян, кривясь от боли. — Яруна я не видел, но мои батыры видели его коня с пустым седлом. Спасайся, князь! Отступай к дружине Мстислава Удатного!

— А где Алтуш? Где Каталей?.. — опять спросил Даниил, не веря своим ушам. — Они-то где?

— Убиты оба! — резко бросил Котян и, стегнув коня плетью, помчался дальше, мгновенно затерявшись в стремительном потоке бегущей половецкой конницы.

Половцы промчались, одолев очередной подъем и скрывшись за его гребнем.

— А вон и мунгалы! — воскликнул Зикора и указал рукой туда, откуда только что появились разбитые половецкие отряды.

Татарская конница стремительно надвигалась с востока, растекаясь по плоской вершине возвышенности и быстрыми ручейками стекая по склонам. Ветер разносил над степью боевой клич мунгалов: «Кху!.. Кху!.. Уррагх!..»

Подле Даниила оказалось всего полторы сотни дружинников, остальные были увлечены потоком бегущих половцев далеко назад либо раскиданы по равнине небольшими группами. Даниил приказал трубить в боевой рог, сзывая своих гридней к своему стягу, который был далеко виден над степью, озаренной яркими лучами солнца.

Позади расстроенного волынского полка тоже гудели боевые трубы — это Мстислав Удатный собирал в кулак галицкую дружину, которую бегущие половцы рассеяли по всему склону холма. В столь же плачевном положении оказался полк луцкого князя и его племянников, шедший сразу за галичанами. Воинов Мстислава Немого обезумевшие от страха половцы увлекли за собой, смешав их боевые порядки. Смоляне, только-только взошедшие на гребень холма, тоже угодили под бешеный наплыв разбитой половецкой орды. Владимир Рюрикович успел выстроить свою дружину в круг. Таким образом смоленский полк стал похож на неприступный островок, оказавшийся на пути бурного потока степняков, искавших спасения в бегстве.

Шедшую рядом со смолянами дружину каневского князя бегущие половцы сбили с вершины холма и повлекли за собой, как весеннее половодье сносит с подмытого берега бревна и сухие коряги. Когда половцы умчались, воины каневского князя оказались за холмом вдалеке от смоленской дружины. Они медленно стягивались к знамени своего князя, не видя из-за холма надвигавшуюся татарскую орду.

— Пресвятая Богородица! Что там творится! — горестно восклицал гридничий Прошута, глядя на расстроенные русские полки. — Степняки проклятые! Сдурели они, что ли?!

К стягу волынского князя успели добраться не более полусотни его дружинников. Остальные волыняне были застигнуты татарами на степном просторе раздробленными на множество мелких групп. Кто-то из волынян храбро отбивался, оказавшись в полном вражеском окружении, кто-то поворачивал коня и мчался к галицкому и луцкому полкам.

Отряд Даниила встретил натиск татар в плотном строю. Татары мигом окружили маленькую дружину волынского князя со всех сторон. Длинные черные стрелы дождем посыпались на воинов Даниила. Несколько сотен мунгалов на низкорослых длинногривых лошадях кружили вокруг остатков волынского полка, а многие тысячи татар мчались дальше, разворачиваясь для удара по идущим за волынянами конным ратям галичан, лучан и смолян.

Даниил, неожиданно превратившийся из хищника в добычу, рассвирепел и повел своих гридней в отчаянную атаку.

— Пусть суждено нам лечь тут костьми, зато порубим нехристей, сколько сможем! — крикнул Даниил своим зычным голосом, давая шпоры коню.

Волыняне врубились в самую гущу татар, и закипела неравная битва. Удары мечей, конское ржание, крики и стоны сливались в единый гул. В щит Даниила вонзилось четыре стрелы, одна стрела угодила ему прямо в лоб, но отскочила от защитной металлической перемычки, спускающейся на переносицу. Даниил рубил врагов с такой яростью, что впопыхах зарубил и несколько татарских лошадей, подвернувшихся под его горячую руку. Татары набрасывали на Даниила волосяные арканы, желая взять его в плен, но он рвал их, как гнилые веревки, обладая чудовищной силой. Зеленый луг вокруг Даниила был завален окровавленными телами мунгалов, тушами мертвых лошадей, вражескими луками, саблями и щитами.

Какого-то татарского богатыря Даниил рассек мечом надвое до седла, так что две части мертвого тела упали наземь по обеим сторонам от его лошади. Татары уже не отваживались рубиться с Даниилом на мечах, они пытались дотянуться до него копьями. Одно татарское копье ранило Даниила в плечо, другое пробило его щит и левую руку.

— Остынь, княже! — увещевал Даниила Прошута. — Довольно хоробрствовать в одиночку! Надо обратно к своим пробиваться!

— Отстань! — рявкнул Даниил, разозленный словами воеводы. — К бегству меня склоняешь! — Дернув повод, Даниил погнал коня на татар, не обращая внимания на предостерегающие крики гридней.

Зикора и Овсень не отставали от Даниила ни на шаг, прикрывая его спину щитами, отбивая удары кривых татарских сабель.

Даниил был неудержим. Он метался по степи среди разрозненных вражеских полчищ, сея вокруг себя смерть и ужас. Скорбный лик Богородицы, во многих местах пробитый стрелами, неотступно следовал за Даниилом, качаясь на длинном древке. Татары то и дело брали дружину Даниила в плотное кольцо, однако волыняне раз за разом прорывали окружение, сминая мунгалов и вынуждая их подаваться назад или расступаться в стороны.

Мстислав Удатный со склона холма наблюдал за хаотичными маневрами волынской дружины, стяг которой все дальше отдалялся от основного русского войска.

— Пропадет младень! Эх, удалая голова! — бормотал себе под нос Мстислав. — Что я дочери скажу? Как погляжу Аннушке в очи?..

Оказать помощь волынской дружине Мстислав Удатный не имел возможности. Его галичане пребывали в не менее тяжелом положении. Около трех сотен галичан полегли под стрелами и саблями татар, так и не добравшись до своего основного полка. Сумевшие собраться вместе галичане оказались в полном окружении и теперь сражались с татарами, уповая на подмогу идущих сзади пеших полков.

Неподалеку от галичан вели бой с татарами воины луцкого князя, находившиеся чуть выше по склону холма. Лучане также были обложены мунгалами со всех сторон. Они пытались пробиваться к смолянам, которые закрепились на вершине холма и подавали оттуда трубные сигналы, сзывая к себе все русские полки.

Мстислав Немой, видя, в каком отчаянном положении находится Даниил, доводившийся ему двоюродным племянником, решился на смелый поступок. Он устремился со своим полком к нему на выручку. Лучане опрокинули татар и погнали их вниз по склону холма. Татары, верные своей тактике, расступались перед дружинниками луцкого князя, стараясь заманить их подальше от основных русских сил.

Луцкий полк, как тараном, пробил нестройные толпы мунгалов, которые носились взад-вперед на своих резвых лошадках, и соединился с волынянами, доблесть которых воодушевила все русское войско.

Появление на поле битвы новгород-северского и курского полков внесло смятение в ряды татар. Новгородцы и куряне сначала выручили изнемогавшую в неравной сече дружину каневского князя, затем фланговым маневром в обход холма нанесли удар в спину татарским отрядам, окружившим галичан. Татары бросились врассыпную.

Михаил Всеволодович и Олег Святославич, развивая успех, повели свои полки на подмогу к Даниилу и Мстиславу Немому.

Древний летописец так описывал это сражение: «Опрокинув половцев, татары бросились на русские полки, шедшие чередой один за другим. Впереди шли волыняне во главе с Даниилом Романовичем, которому так и не удалось собрать весь свой полк, раскиданный бегущими половцами. Но Даниил не поддался страху и посек немало татар. Сей князь был очень силен, смел и храбр, от головы до ног не было в нем порока. Дядя его Мстислав Немой бросился к нему на выручку, а за ним Олег Курский и Михаил Всеволодович. И бысть сеча зла; от стрел в небесах было черно, а земля покраснела от крови…»

* * *

Это был самый черный день в жизни Мстислава Удатного. Весь его огромный военный опыт оказался бесполезным перед доселе невиданной русичами тактикой татарского войска. Все попытки Мстислава Удатного собрать русские полки воедино ни к чему не привели. Происходила некая гигантская круговерть, когда тысячи конных мунгалов окружали, расстраивали и растаскивали в стороны обманным бегством дружины русских князей. В этом хаосе Мстислав Удатный растерял все нити управления войском, его дружина сначала пыталась соединиться с волынянами и лучанами, но те, преследуя татар, удалялись все дальше в степь. Тогда галичане стали пробиваться к курянам, но и до них добраться не смогли, увязнув в ожесточеннейшем конном побоище.

Мстислав, сражавшийся в первых рядах своих дружинников, не узнавал врагов, наседающих на галицкий полк. Это были совсем другие татары, не те, что бежали от русских полков в течение последних восьми дней. Эти татары и вооружением, и упорством в бою, и воинским умением разительно отличались от тех разрозненных татарских отрядов, которые так долго маячили перед головным русским полком, предпочитая перестрелку из луков открытой битве.

…Длинный блестящий меч Мстислава звенел и лязгал, сталкиваясь с кривыми татарскими саблями, обрушиваясь на круглые татарские щиты и металлические панцири. На копьях татар имелись специальные крючья, которыми они стаскивали галицких дружинников с седел. Один из таких крючьев дотянулся и до галицкого князя, зацепив его за плечо. Почувствовав резкую боль, Мстислав рванулся и едва не вылетел из седла. Зацепивший его мунгал оказался невероятно силен.

Подоспевший на выручку к князю Юрий Домамерич перерубил древко вражеского копья боевым топором. Мстислав освободил плечо от впившегося крюка и устало опустил меч. Боль в плече не утихала.

— Ох, княже! Угодили мы, как быки на бойню! — тяжело дыша, проговорил воевода. — К пешим полкам отходить надо, покуда не смяли нас татары. Не медли! Поворачивай дружину обратно к Калке!

Правота воеводы была столь очевидна, что Мстислав без раздумий отдал приказ об отступлении. Он еще надеялся вырвать победу у врага, но для этого нужно было конным русским дружинам соединиться со своей более многочисленной пешей ратью.

Весь трагизм создавшегося положения в полной мере мог оценить лишь смоленский князь, дружина которого волею случая оказалась на вершине холма, с которого прекрасно просматривались окрестные степи, испещренные впадинами и оврагами. Владимир Рюрикович не зря велел своим трубачам непрерывно подавать сигналы тревоги и общего сбора. Ему с высоты было хорошо видно, как бессмысленно мечутся по равнине разобщенные русские дружины в кольце татарских отрядов.

Конные полки князей таяли, как мартовский снег под полуденным солнцем, русские стяги падали наземь один за другим. Мунгалы подавляли русичей своей многочисленностью и организованностью. Было ясно, что еще час-другой такой неравной сечи — и дружины князей будут просто истреблены все поголовно. Кроме этого, смоленскому князю с вершины холма было видно, что тысячи и тысячи конных мунгалов обходят кипящую на равнине битву и мчатся дальше в сторону Калки с явным намерением обрушиться на отставшие пешие русские полки.

— Наше стояние здесь, на холме, совершенно бессмысленно! — раздраженно молвил Владимир Рюрикович своим воеводам. — Никто из князей не откликается на наши сигналы, все бьются с татарами порознь! У нас нет ни порядка, ни общего строя! Мунгалы просто иссекут все наше войско по частям! Куда смотрит Мстислав Удатный?

— Галицкий полк плотно окружен мунгалами, — промолвил воевода Премислав. — Мстиславу Удатному сейчас туговато приходится! Он, может, и разумеет, что положение наше дрянь, да не в силах что-либо изменить.

— Помочь бы Мстиславу Удатному, княже, — вставил боярин Смага. — Все наши полки с нехристями бьются, одни мы сидим тут как вороны на колокольне!

— Будь по-вашему, бояре, — проворчал Владимир Рюрикович, когда еще несколько воевод высказались в том же духе. — Идем на выручку к галичанам! Сотням построиться в виде трезубца. Стяги в центре. Я держу левое крыло, Премислав — правое. Смага будет в головной сотне.

Сойдя с вершины холма, смоленский конный полк на рысях стал спускаться вниз по склону, сминая и рассеивая татар, которые с воем и визгом ринулись на смолян, стремясь взять их в кольцо. Смоленская дружина неудержимо продвигалась вперед, выдерживая лобовые наскоки тяжелой татарской конницы. Фланговые сотни смолян действовали как тараны, разрывая плотный строй атакующих татарских отрядов, гася их ударную мощь. Такую тактику конного боя Владимир Рюрикович перенял у венгров, с которыми ему довелось воевать не единожды, помогая Мстиславу Удатному отстаивать галицкий княжеский стол от притязаний венгерского короля.

Глава шестая

Надлом

Стрела угодила знаменосцу прямо в глаз, пробив затылок навылет. Воин завалился на гриву лошади, тяжелый золоченый стяг с ликом Христа стал клониться к земле, выпав из его ослабевших рук. Михаил Всеволодович, увидев, что знамя вот-вот упадет, крикнул своим оруженосцам, чтобы те подхватили хоругвь новгород-северского полка. Расторопные княжеские слуги живо бросились исполнять повеление своего господина. Они воткнули длинное древко знамени в землю.

Темно-красный лик Спасителя в золотом нимбе вдруг показался Михаилу Всеволодовичу каким-то печальным и скорбным, словно Сын Божий был полон самых тяжелых предчувствий.

«Рано отчаиваться, Отче! Рано! — подумал Михаил Всеволодович. — Мы еще покажем нехристям кузькину мать! Вот подойдут пешие полки…»

Тревожный окрик воеводы Всеслава прервал ход мыслей Михаила Всеволодовича. Он оглянулся на воеводу.

— Гляди, княже! Смоляне и галичане отступают, бегут обратно к Калке! — Привстав на стременах, Всеслав указывал князю рукой туда, где на залитой солнцем равнине соединились два конных полка — галицкий и смоленский, но они не ударили с новой силой на татар, а повернули вспять, обратно к косогору, за которым скрылись разбитые половцы.

— Мстислав Удатный бежит! — изумленно воскликнул кто-то из старших дружинников. — Небывалое дело!

Зрелище отступающих галичан враз лишило мужества новгород-северскую дружину. Зазвучали голоса воевод и сотников: мол, надо и нам спешно уходить вслед за галицким и смоленским князьями.

— У них самые сильные полки, — молвил кто-то из воевод. — Без них нам против татар не выстоять!

«Да что же это такое?! — растерянно думал Михаил Всеволодович. — Да как же это?! Мстислав Удатный бежит!.. Уму непостижимо!»

Надлом, произошедший в русском войске, ощутили и татары, их натиск усилился на те русские дружины, которые еще сражались, и, наоборот, отступающих смолян и галичан татары оставили в покое, преследуя их на безопасном расстоянии.

Без долгих колебаний Михаил Всеволодович велел трубачам трубить отступление. Новгород-северская дружина, продолжая отбиваться от наседающих татар, стала отходить к возвышенности, по склону которой стремительно удалялись на северо-запад конные отряды под стягами смоленского и галицкого князей.

Курская дружина сражалась неподалеку от новгородцев, в ее рядах бился с татарами и каневский князь с остатками своей дружины. Олег Святославич был весь покрыт ранами, но продолжал рубиться впереди всех, орудуя тяжелым двуручным мечом. Он был забрызган кровью с головы до ног, вид его был страшен. Татары шарахались от него в ужасе. Обрубки иссеченных на куски мунгалов лежали грудой возле копыт Олегова коня, который уже начинал дыбиться и беситься от вида множества мертвых тел и острого запаха крови.

Каневский князь окликнул Олега Святославича, сообщив ему, что Мстислав Удатный отступает обратно к Калке.

— За ним подались смоляне и Михаил Всеволодович, — выкрикивал Святослав Владимирович, прикрываясь щитом от летящих татарских стрел. — Что будем делать, брат? Дружины наши редеют на глазах!

Олег опустил меч и выругался.

— Придется и нам отступать, брат, — хрипло проговорил он.

Трубные сигналы боевого рога возвестили о том, что куряне, доблестно стоявшие в сече, вынуждены обратить тыл перед врагом. Отступающие куряне оказались в потоке свежих татарских отрядов, которые продолжали прибывать с юга, из степной дали, спеша к Калке. Куряне были вынуждены, отступая, то и дело перестраиваться, чтобы опрокидывать татарские заслоны, отбрасывать со своего пути тех татар, что откололись от главных сил для грабежа убитых русичей.

В одной из таких стычек Святослав Владимирович сошелся один против троих мунгалов. Двоих мунгалов он сразил, а третий оказался ловчее и снес каневскому князю голову с плеч. Но и сам татарский удалец не ушел от возмездия. Кто-то из курян пробил его копьем насквозь. Олег Святославич придержал коня возле безголового тела храброго каневского князя.

«Отлетался воробушек… — подумал он, скорбно склонив голову в островерхом шлеме. — Далече залетел удалец в погоне за воинской славой, залетел без возврата… Может, и мне суждено ныне голову сложить».

Когда загудели трубы отступающих курян, Мстислав Немой сначала не поверил своим ушам, а когда он увидел вдалеке откатывающиеся назад к Калке дружины галицкого и смоленского князей, то не поверил собственным глазам.

«Наверное, Мстислав Удатный что-то замыслил, — подумал луцкий князь. — Не может быть, чтобы Мстислав Удатный не выстоял перед врагом и побежал!»

Однако соратники Мстислава Немого думали иначе. Луцкие бояре бросились к нему с криками, что галицкий князь спасается бегством. «Битва проиграна, княже! Сам Удатный ноги уносит! Пора и нам отходить на Калку!»

У Мстислава Немого сердце кровью обливалось, только что у него на глазах был сражен татарской саблей один из его племянников, Святослав Ингваревич, а другой племянник, Изяслав Ингваревич, пребывал в беспамятстве после удара татарской палицы по голове. Мстислав Немой жаждал мести, но события поворачивались так, что выбора у него не оставалось: нужно было спешно отступать вслед за прочими русскими дружинами.

О том же торопливо совещался с волынскими воеводами гридничий Прошута. Князь Даниил Романович и слышать не хотел об отступлении. Но Даниила, который еле держался в седле от множества ран, никто из старших дружинников уже не слушал. Все взирали на воеводу Велимира и седоусого гридничего Прошуту.

— Уходим к Калке! — громогласно объявил Велимир. — Дружине построиться собачьей головой! Стяги и князя в середину! Идем на грунах! Отставших не ждем!

Овсень и Зикора поддерживали израненного Даниила с двух сторон. Шлем на князе был помят, кольчуга была залита кровью, которая сочилась из раны на груди. В ране засел железный наконечник сломавшегося татарского копья. Гридничий Прошута запретил телохранителям князя вытаскивать из раны обломок копья.

— Коль выдернете наконечник из раны, тогда сразу хлынет кровь, а вместе с нею из Даниила уйдут все силы, — наставлял Овсеня и Зикору опытный Прошута. — Оберегайте Даниила от вражеских стрел. Ежели он лишится чувств, привяжите его веревками к седлу. Князя нужно довезти живым до наших становищ! Я за Даниила головой отвечаю перед Мстиславом Удатным!

— И мы отвечаем за него головой перед Анной Мстиславной, — сказал на это Овсень. — Княгиня нас не пощадит, ежели мы не убережем Даниила!

Глава седьмая

Смерть Мстислава Святославича

Черниговские князья, оставшиеся в стане за рекой Калкой после ухода на битву с татарами курской и новгород-северской дружин, проводили время в яростных спорах. Мстислав Святославич был зол на Мстислава Удатного и поэтому не собирался нарушать приказ великого князя не двигаться с места. С ним были не согласны его двоюродные племянники Мстислав Рыльский и Изяслав Сновский, к которым присоединился младший сын черниговского князя Дмитрий Мстиславич.

Мстислав Святославич орал на сына и строптивых племянников, нравоучая их и доказывая им правоту киевского князя, который, по его словам, радеет о победе над татарами не меньше Мстислава Удатного, но при этом не лезет на рожон.

Племянники не скрывали своей досады, говоря, что осмотрительность великого князя выйдет им боком. Вся слава и добыча достанутся непокорным князьям, пошедшим за Мстиславом Удатным, а они-де, такие смирные и покорные, останутся ни с чем. Старший сын черниговского князя Всеволод Мстиславич помалкивал, но по его лицу было видно, что в душе он согласен не с отцом и великим князем, а со своими недовольными двоюродными братьями.

Когда до полудня оставалось не более часа, из холмистой степной дали к берегам Калки вдруг прихлынули толпы половцев на взмыленных лошадях. Часть степняков задержалась в своих становищах, чтобы сменить загнанных лошадей и перевязать раны, но большинство половцев без промедления переходило вброд Калку и продолжило свое бегство на север, в сторону Залозного шляха.

Черниговцы выбегали из своего лагеря и расспрашивали половцев о том, что случилось и была ли битва с татарами? Половцы без утайки поведали черниговцам, что татары надвигаются в огромном множестве, что половецкие ханы разбиты, а Мстислав Удатный и ушедшие с ним князья ведут неравную битву с татарами в нескольких верстах к югу от Калки.

Мстислав Святославич, столкнувшийся возле брода с ханом Котяном, упрекнул его, что тот бросает в беде своего зятя, галицкого князя.

— Эх, князь! — простонал старый хан, с трудом держась в седле. — Я более похож на лист, гонимый ветром. Я бы и рад помочь Мстиславу Удатному, но воины мои больше не слушаются меня. Ужас перед мунгалами полонил их сердца!

Черниговские князья стали спешно собираться на битву с татарами.

Мстислав Святославич решил, что Судьба наказала Мстислава Удатного за его гордыню — разбить татарскую орду с наскока галицкий князь не сумел. Более того, все русские дружины, пошедшие за Мстиславом Удатным, оказались в тяжелейшем положении, ибо татары атаковали их на марше, лишив возможности построиться для битвы.

«Я выручу Мстислава Удатного и прочие русские полки, — размышлял Мстислав Святославич, полагая, что наконец-то пробил его час. — Черниговцы под моим началом опрокинут татар, уже торжествующих победу. И все почести от этого успеха достанутся не Мстиславу Удатному, а мне! Когда я вернусь победителем, великий князь простит мне мое самоуправство».

Черниговская рать перешла на левый берег Калки сразу после полудня. Мстислав Святославич построил полки по старинке: пехота в центре, конница на флангах. В таком порядке черниговцы стали подниматься на гряду холмов, но так и не добрались до гребня возвышенности. Им навстречу хлынули разбитые татарами пешие галицко-волынские полки, а также пешие смоляне и лучане. Поток бегущих ратников рассек боевое построение черниговцев на несколько частей, смешал их конные дружины.

Мстислав Святославич носился на коне вдоль рассеянных шеренг своего войска, бранился и хлестал плетью бегущих волынян, смолян и галичан. Черниговские воеводы пытались останавливать разрозненные толпы ратников, объятых смятением и паникой, но все было тщетно.

Сразу же вслед за бегущими русскими ратниками появились конные татарские отряды, идущие широким фронтом. Не давая возможности черниговцам восстановить боевые ряды, татары с ходу перешли в наступление. Битва развернулась на склонах холмов. Татары, наступая сверху, сразу смяли черниговские полки, стремительно тесня их вниз, в узкую речную долину. Изяслав Сновский оказался во вражеском окружении с горсткой гридней. Он храбро отбивался и пал, пробитый множеством стрел. Под Мстиславом Рыльским оступился конь, князь вылетел из седла и был насмерть затоптан лошадиными копытами.

В речной долине на широком зеленом лугу черниговцам удалось сплотиться и остановить наступление татар. Накал сражения все возрастал, убитые так и падали с обеих сторон, вокруг валялось много покалеченных татарских лошадей. Татарские лучники непрерывно обстреливали черниговцев со склонов возвышенности.

Мстислав Святославич торжествующе расхохотался, разрубив голову татарскому военачальнику. Он двинул коня вперед и сделал очередной замах, намереваясь обрушить свой длинный меч на мунгала в черных доспехах, который метил в него копьем. В этот миг татарская стрела пробила горло черниговскому князю. Ощутив удар, Мстислав Святославич не сразу понял, что произошло. У него вдруг перехватило дыхание и стало солоно от крови во рту, меч выпал из его руки. Падая с коня, Мстислав Святославич еще явственно слышал шум битвы и встревоженные крики своих дружинников. Упав на истоптанную, забрызганную кровью траву, он странным образом почему-то перестал чувствовать свое тело, свет померк в его глазах. Наступили темнота и тишина.

Глава восьмая

«Разлетелись соколы!..»

Смерть Мстислава Святославича внесла смятение в ряды черниговцев. Всеволоду Мстиславичу еще какое-то время удавалось поддерживать стойкость ратников, татары даже подались назад, понеся большие потери. В это самое время другой татарский отряд, совершая фланговый маневр в обход холмистой гряды, ударил в спину черниговцам. Всеволод Мстиславич врубился в самую гущу татар, ведя за собой отцовскую дружину. В яростной кровавой сече полегло много черниговских бояр, русичи и татары грудью напирали друг на друга. Когда пал Всеволод Мстиславич, татары стали одолевать. Черниговцы, сломав боевые порядки, стали отступать к Калке. Битва еще продолжалась на мелководье у бродов, когда сзади на татар ударил соединенный галицко-смоленский полк, стремительно скатившийся с косогора в долину.

Галичане и смоляне остервенело рубили мечущихся татар, понимая, что на них самих вот-вот обрушатся главные силы Джебэ и Субудая. Подошедшая к Калке дружина Михаила Всеволодовича с тем же остервенением набросилась на татар, прижимая их к реке. Вскоре из-за холмистой гряды вынырнули конные полки курян, волынян и лучан — измотанные и поредевшие. Татары разбегались кто куда, укрываясь в оврагах, уносясь обратно в степь.

Русские дружины спешили к реке. Воины поили коней, жадно пили сами. Все происходило в спешке и толчее. На холмах уже маячили дозорные всадники надвигающейся главной татарской орды.

Мстислав Удатный собрал князей на совет. Князья сошлись в тени под раскидистой старой ветлой. Все стояли, кроме Мстислава Немого, у которого горлом шла кровь от удара камнем из пращи, угодившего ему в грудь. Луцкий князь сидел на траве, прижимая ко рту окровавленную тряпку. Да еще раненый Даниил присел на корягу. Он был обнажен до пояса. Лекарь торопливо бинтовал ему рану на груди.

Мстислав Удатный выглядел усталым и раздраженным. Его бесило не столько бегство половцев, сколько поражение пеших полков, которые численно намного превосходили татарское войско. Спросить за разгром пехоты было не с кого. Почти все воеводы, стоявшие во главе пешей рати, полегли в сече, а кто уцелел, те бежали за реку Калку.

После поражения черниговцев, конные и пешие полки которых тоже ушли за реку и рассеялись по степи, всем было очевидно, что без помощи киевского князя татарскую орду не одолеть.

Мстислав Удатный отправил гонца в стан киевлян с призывом — почти с мольбой — к Мстиславу Романовичу поскорее исполчать дружину и пеший полк, ибо враг уже близко. В стане киевлян гудели трубы. Однако движения войск из укрепленного лагеря на холме вниз к реке не было видно.

Между тем конница татар уже показалась на вершинах возвышенности и несколькими густыми потоками устремилась по склонам в речную долину. Вой татар и топот копыт сливались в грозный, все возрастающий гул.

Князья взволнованно переглядывались, понимая, что времени на раздумье уже нет. Пора принимать решение: сражаться или отступать. Все ждали, что скажет Мстислав Удатный. А тот все смотрел за реку на гору, на которой белели шатры киевлян, и в нервном ожидании ломал пальцы, так что хрустели суставы.

— Пора! — громко произнес Даниил, вновь натягивая на себя кольчугу поверх белой рубахи. — Встанем крепко, братья. Здесь, в долине, татарам будет негде развернуться. Поставим полки спиной к реке и…

— Да ты спятил, брат! — сердито воскликнул Михаил Всеволодович. — Мало у нас войска. Не сдержать нам татар! Уходить надо за реку!

— Верно! — вставил Владимир Рюрикович. — На силу сила нужна, а у нас от дружин едва ли половина осталась. Отступать надо!

Даниил принялся стыдить князей, затягивая на себе пояс с мечом. Сам он, хоть и нетвердо стоял на ногах, но отступать не собирался. Даниил обратился за поддержкой к своему дяде Мстиславу Немому.

Мстислав Немой прокашлялся, сплюнул кровавую пену и еле слышно прошептал:

— Храбрость без ума — дырявая сума.

Он махнул рукой в сторону Калки, показывая этим жестом, что предпочитает бегство бесславной гибели.

Наконец вернулся гонец из киевского стана. Спрыгнув с коня, дружинник приблизился к галицкому князю и что-то тихо проговорил ему на ухо. По лицу Мстислава Удатного промелькнула судорога еле сдерживаемого гнева.

— Ну и пусть сидит себе на горе старый сыч! — процедил он сквозь зубы. — Много ли высидит, недоумок!

Резко повернувшись к князьям, Мстислав Удатный властно промолвил:

— Уходим за реку, братья. Не наша вина, что ныне не было нам удачи в битве. По коням! Живо!

Никто не возразил галицкому князю, все князья с готовностью подчинились его приказу, тут же поспешив к своим дружинам. И только Даниил остался стоять на месте.

— Что же великий князь? — спросил Даниил у своего тестя. — Выйдет ли он на битву с татарами?

— Не выйдет! — мрачно ответил Мстислав Удатный. — Зол великий князь на меня, до татар ли ему!

Спустившись в долину, татары бросились грабить русские и половецкие становища, не обращая внимания на дружины князей, сразу в нескольких местах переходившие вброд стремительную Калку. Выбравшись на правобережье Калки, конные русские полки повернули на север, к Днепру. Туда же шли и разрозненные пешие полки, растянувшиеся на многие версты среди беспредельной раскаленной степи.

* * *

Когда в шатер киевского князя вбежал запыленный запыхавшийся гонец от галицкого князя, в стане киевлян и простые воины, и воеводы уже знали о всей череде роковых событий, случившихся за этот день. Сначала к великому князю примчались половцы, разбитые татарами. Не получив от великого князя ни военной помощи, ни даже сочувственных слов, половецкие ханы и беки сочли за лучшее для себя поскорее убраться с берегов Калки. Потом следом за половцами возле стана киевлян очутились измотанные в бегстве пешие галицко-волынские, смоленские и луцкие полки. Толпы ратников тянулись через реку без знамен и копий, без воевод.

Кто-то из киевских бояр предложил Мстиславу Романовичу впустить разбитую пешую рать в укрепленный лагерь на горе, но великий князь высказался против этого. Зачем ему лишние хлопоты?

Когда черниговцы отважились выступить на битву с мунгалами, нарушив запрет великого князя, в киевском стане воеводы единодушно заговорили: мол, пора бы и киевским полкам двинуться на татар. Но Мстислав Романович гневно пресек эти разговоры. Ему виднее, когда следует вести войско на врага!

Разбитые татарами черниговцы откатились за реку Калку. Но Мстислав Романович продолжал что-то выжидать… Он заметно приободрился и повеселел, когда к Калке возвратились изрядно потрепанные дружины Мстислава Удатного и прочих князей, рассчитывавших на быструю победу над мунгалами.

— Чего ты тут мямлишь?! За подмогой пожаловал?! — сердито и вместе с тем торжествующе выговаривал галицкому гонцу Мстислав Романович. — Неужто князь твой по-заячьи утек от татар? Где же его хваленая удачливость? Стало быть, без меня все-таки не обошлись, горе-воители! Натворили делов, а я расхлебывай!

Немало обидных слов наговорил гонцу о галицком князе Мстислав Романович, велел ему передать устное послание для Мстислава Удатного, в котором половина слов были бранные, а общий смысл и вовсе был оскорбительный по сути. Мстислав Романович не только отказался выступить на помощь галицкому князю, но еще и позволил себе позлорадствовать над его неудачей в битве с мунгалами.

Проводив обратно галицкого гонца, Мстислав Романович вызвал к себе гридничего Ермолая Федосеича. Великий князь поручил ему проследить за дальнейшими действиями Мстислава Удатного и всех прочих князей, стоявших со своими дружинами на левом берегу Калки.

С холма, на котором раскинулся киевский стан, хорошо просматривались все ближайшие окрестности. Гридничий удалился, стараясь не смотреть в глаза Мстиславу Романовичу, который выглядел бодрым и веселым.

«И чему радуется спесивый бородач? — сердито думал гридничий. — Мунгалы полки наши посекли, а ему веселье! Наконец-то споткнулся Мстислав Удатный! Наконец-то битым вышел из сечи!..»

Спустя час гридничий вернулся в шатер великого князя и доложил:

— Одни мы остались, княже. Все князья в степь утекли. Разлетелись соколы! Что делать-то станем? Мунгалов вокруг тьма-тьмущая!

Часть третья

Бегство

Глава первая

Смерть под татарскими саблями

После того, как пошла на убыль полуденная жара, татарское войско разделилось. Одна его часть устремилась в погоню за отступающими по степи разрозненными русскими полками, а около десяти тысяч татар, чьи лошади были сильно измотаны, приступили к осаде киевлян, засевших на холме над рекой Калкой.

Отступающее русское войско возглавил Мстислав Удатный, но прежней власти у него уже не было. Над всем этим скопищем конных и пеших ратников, уставших и израненных, довлела незримая тяжесть понесенного поражения. Вдобавок люди и лошади изнывали от жажды. Раненые и немощные отставали, на их мольбы о сострадании никто не обращал внимания. Конные княжеские дружины ушли далеко вперед. Близ верховьев Калки полки Олега Святославича и Михаила Всеволодовича повернули резко на восток, к Северскому Донцу. Оба понимали, что татарской погони не избежать, поэтому избрали более верный путь к спасению.

К вечеру над степью повисла тяжелая духота. Беспредельные травянистые дали скрыла опаловая дымка; оранжевый диск солнца катился к закату, утопая в облачной завесе.

Полки остановились на привал возле небольшой полувысохшей речушки, заросшей камышом. Ратники без сил валились на прибрежный песок, окунали в медленные зеленоватые воды реки руки и головы. Тысячи людей и многие сотни лошадей сгрудились в низине, спеша утолить жажду. Мужики в лаптях, имовитые бояре, дружинники и князья — все перемешались у низкого берегового откоса, черпая воду кто шлемом, кто пригоршнями.

Мстислав Удатный сидел в стороне на кочке, слуги поднесли ему воды в медном ковше. Мстислав сдунул с поверхности воды сухую травинку и залпом осушил ковш. Рядом с галицким князем опустился на траву Мстислав Немой. Он был бледен, с глубоко запавшими глазами, из его груди вырывалось хриплое натужное дыхание.

— Полегчало ли тебе, брат? — участливо спросил Мстислав Удатный.

— Немного полегчало, — прошептал в ответ Мстислав Немой. — Сил только нет совсем.

— Полежи, отдышись, брат. Водицы испей. — Мстислав Удатный окликнул слуг. — Эй, воды принесите! Живо!

Не успел Мстислав Немой допить ковш с водой, как дозорные сообщили о приближении татарской конницы.

Князья стали выстраивать полки для битвы, но беда была в том, что многие ратники побросали оружие во время бегства. У кого было оружие, опять же не было щитов. Воеводы с бранью выстраивали всех безоружных пешцев длинными шеренгами позади тех, кто имел хоть какое-то оружие. Издали многочисленное русское воинство имело грозный вид, но только издали.

— Не войско, а стадо баранов! — злился Мстислав Удатный, уже знающий силу мунгалов и понимавший, что в таких условиях разгрома скорее всего не избежать.

Бесстрашный Даниил предложил князьям выйти навстречу татарам и попытаться их остановить одними конными полками.

— Пусть нехристи не думают, что сломили нас! — молвил Даниил, сверкая очами. — У нас мечи еще не притупились и мужества не убавилось! Для сечи мы рождены, братья. И не пристало нам от врага пятиться!

Мстислав Удатный после краткого раздумья поддержал своего зятя.

— Сечи все равно не избежать, — сказал он, — так лучше напасть на врага первыми. Нам бы только до заката выстоять, ночью татары оставят нас в покое.

…Этот грозный гул, зародившийся вдали, ширился, становился явственнее. Там, у линии горизонта, вдруг заклубились облака пыли, словно с юга накатывалась песчаная буря. В клубах пыли сверкали на солнце яркие блики, подобные блесткам в ворсистой ткани. И вот наконец наступает миг, когда неясное становится ясным и отчетливым; в пыльной завесе проступают головы коней, фигуры всадников… Ярким блеском вспыхивают в лучах заходящего солнца металлические островерхие шлемы татар, острия копий и вскинутые кверху изогнутые клинки сабель. Конная лавина мунгалов надвигалась будто шквал.

Пришли в движение и русские дружины, набирая разбег для атаки. В центре боевого строя русичей находились конные полки Мстислава Удатного и Мстислава Немого. Правое крыло составляли волынская дружина, дружина пересопницкого князя Изяслава Ингваревича и конные сотни несвижского князя Юрия Глебовича. На левом крыле сосредоточились конные полки Владимира Рюриковича и Дмитрия Мстиславича, младшего сына черниговского князя.

Никогда прежде Судьба не давала Мстиславу Удатному столь жестокой пощечины, какою являлась для него неудачная битва при Калке. Гибель многих отважных дружинников, постыдное бегство, осознание того, что враг оказался сильнее благодаря череде уловок и хитростей, — все это уязвляло горделивое самолюбие галицкого князя. Мстислав Удатный был полон решимости немедленно расквитаться с татарами за свое поражение. Лицо его обрело выражение свирепого нетерпения, нижняя челюсть упрямо выдвинулась вперед, глаза озарились мстительным блеском. Понукая коня перейти в галоп, Мстислав Удатный с такой яростью выдернул меч из ножен, что тройной закалки сталь издала протяжный грозный лязг.

Этот узкий длинный меч, поднятый кверху, сиял на солнце, как звезда. Венгерский жеребец понесся во весь опор навстречу вражеской лавине. Чуть нагнувшись к гриве скакуна, Мстислав летел как птица впереди своей дружины.

Татары были ошеломлены яростным натиском русских дружин, которые, подобно стальным клиньям, врезались в боевые построения степняков. Татарские конные сотни шли попарно в затылок друг другу, когда первая сотня нападала на неприятеля, вторая тут же совершала обходной маневр или вела стрельбу из луков поверх голов своих соплеменников.

Галицкая дружина вклинилась глубже прочих русских дружин в татарские боевые порядки и оказалась стиснутой врагами с трех сторон. Татары узнавали Мстислава Удатного по его роскошному панцирю с тонкой насечкой и позолоченному шлему. Татары рвались к нему, стремясь взять в плен. Дружинники прикрывали князя как могли и падали один за другим под татарскими саблями и копьями.

Мстислав, взбешенный стойкостью и многочисленностью врагов, отбросил щит и взял второй меч в левую руку. Он был похож на злобного демона, вспотевший и забрызганный кровью; от его сильных ударов мунгалы валились с коней кто без руки, кто без головы, кто разрубленный до пояса… Под Мстиславом убили коня. Князь рухнул боком на груду мертвых тел, но в следующий миг уже вскочил на ноги и, вращаясь на месте как заведенный продолжал рубить мечами направо и налево, рыча словно дикий зверь. Никто из галицких дружинников и воевод прежде не видел Мстислава Удатного в таком озлоблении.

У Мстислава Немого в разгар битвы опять хлынула горлом кровь. Дружинники стащили его с коня и унесли в заросли тальника.

На правом фланге столь же храбро бился с татарами Даниил. Волынян было мало, поэтому им труднее было сдерживать натиск врагов. Рядом с Даниилом сражался Изяслав Ингваревич, племянник Мстислава Немого. Молодой и горячий, Изяслав все время норовил оказаться впереди всех. В него втыкались татарские стрелы, он ломал их и снова бросался в сечу. Гридни еле успевали за ним. Внезапно Изяслав напоролся на татарское копье и умер прямо в седле, завалившись на лошадиный круп.

У Даниила вырвался крик отчаяния. Он пришпорил коня и разметал татар, окруживших бездыханное тело Изяслава Ингваревича. Зикора и Овсень не отставали от Даниила, прикрывая ему спину. Даниил с такой силой всадил меч в какого-то мунгала, что проткнул его насквозь. Выдернуть меч обратно Даниил не успел, вражеский дротик впился ему в плечо, а правую руку навылет пробила стрела. Подоспевший Овсень заслонил Даниила щитом.

Волыняне сплотились вокруг своего израненного князя, из последних сил отражая натиск татар. Плечом к плечу с ними стояли в сече дружинники Изяслава Ингваревича. Подоспевшая дружина Юрия Глебовича сильно потеснила татар, повалив их бунчук. Несвижский князь разил татар боевым топором, раскалывая вражеские шлемы, как орехи.

Гридничий Прошута, видя, что Даниил истекает кровью и вот-вот от слабости свалится с седла, повелел Зикоре и Овсеню:

— Вот что, други, тащите Даниила подальше в степь. Укройте его, где только сможете, раны ему перевяжите. Как отлежится Даниил, уходите вместе с ним к Днепру. Скрытно уходите, подальше от Залозного шляха. Как хотите, молодцы, но довезите Даниила живым за Днепр!

Зикора схватил поводья княжеского коня, а Овсень стал придерживать Даниила за руку. Выскочив из гремящей железом сумятицы сражения, три всадника быстрыми тенями нырнули в лощину, поросшую дроком, никто не обратил на них внимания. Еще раз мелькнув среди седых ковылей на склоне дальнего холма, три наездника на вороных лошадях пропали из вида.

* * *

…Солнце скатилось в багряную пелену у горизонта, и мигом померкли все краски дня, словно природа утомилась взирать на зверства людей. Протяжно завыли татарские дудки. Это был сигнал к отступлению. Русичи опустили оружие, стоя среди порубленных тел и глядя на откатывающуюся в степную даль татарскую конницу.

— Ну что, нехристи, взяли?! — торжествующе кричал Юрий Глебович, потрясая над головой окровавленным топором. — Нарвались рылом на кулак! Это вам не половцев по степи гонять!

Мстислав Удатный, шатаясь, брел по полю битвы, перешагивая через трупы и разбросанное оружие. За ним следовал слуга, который нес щит и меч князя.

К Мстиславу приблизился воевода Юрий Домамерич.

— На рассвете мунгалы вернутся, княже, — негромко сказал он. — Эти косоглазые нехристи не успокоятся, пока не истребят все наше войско.

— Порубили мы татар сегодня, порубим и завтра, — мрачно проговорил Мстислав Удатный.

— Провизии у нас нет, ратники изранены и обессилены, многие безоружны, — продолжил Юрий Домамерич. — Глянь на конные полки, княже. Что от них осталось… Завтра мунгалы вновь на нас навалятся. Поляжем мы тут все бесславно.

— Что ты хочешь сказать, воевода? — Мстислав снял с головы шлем и посмотрел в глаза Юрию Домамеричу.

— Уходить надо без промедления, княже, — торопливо заговорил воевода. — Ночь нам в подмогу. За Днепром наше спасение!

— А пешая рать?.. — Мстислав нахмурил брови. — Пешцев предлагаешь бросить на истребление мунгалам?

— Всем не уйти, княже, — пряча глаза, сказал Юрий Домамерич. — Выбор у нас невелик: либо честь, либо жизнь. Можно с честью голову сложить, на радость татарским ханам, а можно спастись бегством, но при этом обречь на погибель пешие полки. Выбирай, княже.

Мстислав Удатный собрал князей на военный совет. Увидев, что нет Даниила и Изяслава Ингваревича, он велел позвать их. Ему ответили, что оба погибли.

Мстислав с угрюмым лицом повторил князьям все сказанное ему Юрием Домамеричем, в конце добавив от себя:

— Что будем решать, братья? Останемся с пешими полками или уйдем к Днепру, покинув пешую рать на погибель.

Первым взял слово Владимир Рюрикович.

— Как ни тяжело это решение, братья, но иного выхода нет, — сказал он с тягостным вздохом. — Коль дружины полягут, а это может случиться уже завтра, татары все едино обрушатся на пешую рать. Нужно спасти хоть часть войска, тут уже не до благородства. Я голосую за немедленное отступление!

Мстислав Немой молчаливым жестом одобрил сказанное смоленским князем. Юрий Глебович после мучительных колебаний тоже высказался за поспешное отступление. И только юный Дмитрий Мстиславич заявил, что останется с пешей ратью.

— Отец мой и старший брат полегли в сече с татарами на Калке, — промолвил он, упрямо наклонив лобастую голову. — Я буду истреблять поганых мунгалов, на сколько сил моих хватит! Бегство не по мне, братья. Не хочу позором себя покрыть.

Мстислав Удатный положил свою тяжелую руку юноше на плечо.

— Ты сам выбрал свою судьбу, Дмитрий. Честь тебе и хвала за это! Принимай главенство над войском. Да поможет тебе Бог!

Без трубных сигналов княжеские дружины собрались в путь и двинулись в ночь длинной нестройной колонной. Пешие ратники недоумевающе переговаривались, не сразу сообразив, что князья оставляют их на произвол судьбы.

Отъехав от русского стана на несколько верст, Мстислав Удатный сошел с коня и побрел по высокой траве в сторону от идущих усталым шагом конных полков. За ним увязался Юрий Домамерич. Мстислав наугад шел по ночной степи, его плечи сотрясались от рыданий. Впервые в жизни храбрый Мстислав бросил войско ради спасения своей жизни. Перед мысленным взором Мстислава стояло юное безбородое лицо князя Дмитрия. Стыд жег галицкого князя, душа его рвалась на части, не желая мириться со столь малодушным поступком. Слезы раскаяния и горького отчаяния неудержимо катились из его воспаленных глаз.

* * *

Едва на востоке зародился новый день, татарские орды вновь замаячили вдали, надвигаясь на пешие русские полки, без всякого порядка бредущие по степи. Дмитрий Мстиславич принялся спешно выстраивать войско для отпора врагу. Ратники нехотя становились в шеренги, были и такие, кто не подчинялся приказам молодого князя, ища спасения в бегстве.

Татары начали обстреливать русичей из луков, заходя с флангов. Тяжелые конники мунгалов плотной колонной протаранили центр русского войска. Не прошло и часа, как битва превратилась в избиение. Мунгалы гнали русичей по степи, рубили без пощады саблями, расстреливали из луков, топтали конями. Отчаянная храбрость дружинников князя Дмитрия и всех тех пешцев, кто примкнул к ним, была подобна островку, заливаемому бурными водами весеннего половодья.

Глава вторая

Алеша Попович

В Ипатьевской летописи сохранилось предание о богатыре Алеше Поповиче, который был родом из суздальской земли. Он был сыном священника, отсюда получил свое прозвище. С младых лет Алеша Попович занимался военным делом, находясь на службе у владимиро-суздальских князей: сначала — у ростовского князя Константина Всеволодовича, потом — у его родного брата Ярослава, затем — у Юрия Всеволодовича, который принял главенство в Суздальском княжестве после смерти старшего брата Константина.

Юрий Всеволодович был спесив и мстителен. Не отличаясь особыми военными дарованиями, он тем не менее постоянно затевал свары со своими родными и двоюродными братьями. Его непримиримая вражда с братом Константином завершилась кровавым побоищем на реке Липице, где в полном блеске проявился полководческий талант Мстислава Удатного, возглавлявшего полки Константина Всеволодовича. Десять тысяч русичей полегло в том сражении.

После этой злополучной битвы Алеша Попович ушел из дружины Юрия Всеволодовича, больше не желая участвовать в братоубийственных склоках князей. Созвав еще семьдесят таких же витязей, Алеша Попович объявил князьям, что его богатырская дружина отныне будет сражаться только с внешними врагами Руси.

В городке Клещине богатыри поставили бревенчатую крепость, насыпали земляные валы, поселившись там со своими слугами, женами и детьми. Приезжал в Клещин Мстислав Удатный перед своим походом на Киев, звал богатырей в свою дружину, но никто из витязей не пошел к нему на службу. «Где бы ты ни появился, княже, там непременно распря начинается, — сказал Мстиславу Удатному Алеша Попович. — От княжеских свар Русь только слабеет. По чужим головам ты вступаешь на столы княжеские, кровь русскую льешь без сожаления. С тобой, княже, нам не по пути!»

Когда киевский князь Мстислав Романович созывал князей на съезд перед походом на татар, он посылал гонца и в Клещин, зовя богатырскую дружину на войну с татарами. Алеша Попович откликнулся на этот призыв, только сборы богатырей в дальнюю дорогу слишком затянулись. Богатырская дружина добралась до излучины Днепра, когда все русские полки уже углубились в степь. Но Алеша Попович не повернул назад, его конный отряд, переправился на ладьях через Днепр и устремился вдогонку за объединенным русским воинством. Случилось так, что к несчастной для русичей битве на Калке отряд богатырей не успел, но Алеше Поповичу и его витязям все же суждено было прославиться в войне с татарами.

Богатырская дружина, вместе со слугами и оруженосцами насчитывавшая сто пятьдесят всадников, столкнулась с разбитым русским войском в тот момент, когда княжеские дружины уже бежали и татары беспощадно преследовали рассеянные пешие полки, никого не беря в плен. Этот момент также нашел отражение в Ипатьевской летописи. Богатыри во главе с Алешей Поповичем храбро набросились на татарские полчища. «И хоть были богатыри в малом числе, но сила и ярость их были таковы, что сей небольшой отряд насквозь проходил через полки татарские, губя врагов во множестве, — записал летописец. — И затрепетали татары, и подались они вспять перед горстью храбрецов, усмотрев в них не живых людей, а неуязвимых демонов…»

Лишь к концу дня одолели татары дружину витязей, окружив их со всех сторон. Вместе с Алешей Поповичем и его богатырями в этом сражении пал молодой трубчевский князь Дмитрий Мстиславич со всеми своими дружинниками. В этой битве татары понесли столь ощутимые потери, что прекратили преследование пеших русских полков и повернули обратно к Калке.

Только военачальник Джебэ с двумя тысячами всадников продолжил погоню, надеясь настичь и пленить Мстислава Удатного.

Глава третья

Смерть Юрия Глебовича

Два дня поредевшие княжеские дружины шли по иссушенной зноем степи, останавливаясь на долгий отдых лишь под покровом ночи. На третий день возроптала дружина несвижского князя. Воины заявили своему князю, что надо бы дать отдых лошадям, да и людям неплохо бы отоспаться.

Юрий Глебович пришел к Мстиславу Удатному и предложил ему не выступать в путь, как обычно, с первым лучом солнца, а растянуть отдых до полудня: мол, татары уже далеко, их можно не опасаться. Мстислав выслушал несвижского князя и сказал, что покуда полки не достигнут Днепра, о долгом отдыхе нужно забыть.

«Наше спасение в непрерывном движении к Днепру, — молвил Мстислав, — ибо от недоедания и жажды и кони, и люди теряют силы день ото дня. Нам не выстоять даже против малого отряда мунгалов. Нужно проявить упорство, брат, ведь и враги наши на упорство горазды. Что, если мунгалы все еще идут по нашему следу?»

Юрия Глебовича задели за живое не эти слова Мстислава Удатного, а его замечание, что не пристало князю идти на поводу у своей дружины. Он дерзко ответил галицкому князю, что больше не намерен ему подчиняться.

«Твое верховодство, брат, довело всю русскую рать до беды, — промолвил Юрий Глебович в сильнейшем раздражении. — Пусть я иду на поводу у своей дружины, с которой я делю и горести, и победы, но ты давно ходишь в зависимости от собственной гордыни, которая ныне привела тебя к поражению от поганых язычников! Беги и дальше к Днепру, брат, сбивай копыта у своих лошадей, а моя дружина будет наслаждаться отдыхом».

Не помогли уговоры и Мстислава Немого. Юрий Глебович наотрез отказался выступать в дальнейший путь ни свет ни заря.

Ранним утром конные полки галичан, волынян, смолян и лучан ушли на север, в сторону Днепра. Несвижская дружина осталась на стоянке у небольшого пресного озерца, воины спали вповалку на примятой траве. Дремали дозорные.

Отряд Джебэ двигался по степи, развернувшись широкой цепью, как при облавной охоте на диких антилоп. Татары неслышно подкрались к спящему стану Юрия Глебовича, окружив его со всех сторон. Дозорные слишком поздно подняли тревогу. Проснувшиеся русичи бросились к оружию, но враги были уже совсем рядом. Началась ожесточенная рукопашная схватка. Юрий Глебович пал в числе первых, пробитый сразу тремя копьями. Из двух сотен его гридней уцелели лишь двое: бросившись в воды озера, они заплыли в камыши и затаились там.

Джебэ еще двое суток шел по следам отступающих русских дружин, но так и не смог их настичь.

* * *

Прозрачные речные струи с журчанием вились вдоль бортов крутобокой ладьи, мерно вздымались длинные весла, вспенивая днепровскую воду.

Мстислав Удатный стоял на корме и глядел на удаляющийся левый днепровский берег. Пока дружины грузились на лодки и насады, пока гридни заводили по дощатым настилам лошадей на грузовые ладьи, в душе Мстислава сидело беспокойство. Появись в этот момент из степи татарская погоня, и ничто не спасло бы остатки измученных дружин от полного истребления, и не было бы путей для бегства. Теперь галицкому князю можно было вздохнуть с облегчением, ему самому удалось спастись от гибели и вызволить из беды еще около тысячи воинов.

Сойдя на правый днепровский берег, Мстислав с изумлением узнал среди толпящихся неподалеку рыбаков своего зятя Даниила и двух его преданных гридней — Зикору и Овсеня.

Мстислав бросился к Даниилу, не помня себя от радости. Он так сильно сжал Даниила в объятиях, что тот охнул от боли.

— Полегче, княже, — забеспокоился Овсень, — зять твой весь изранен. Ему бы лежать надо, но разве он нас послушает. Как узнал, что русские полки на переправе, так бегом сюда, на берег.

— Да как же ты уцелел, лихая голова? — смеясь от счастья, восклицал Мстислав, держа Даниила за плечи. — Я ведь грешным делом уже оплакал тебя. Все вокруг твердили, что посекли тебя татары.

— Это Прошута-хитрец велел Зикоре и Овсеню укрыть меня от татарских стрел и сабель, перевязать мои раны, а затем скрытно от своих же доставить к Днепру, — сказал Даниил. — Весь этот путь я плохо помню, немочь и забытье одолевали меня. Мы только вчера до Днепра добрались.

— Видать, Прошута не очень-то верил в то, что дружины наши смогут к Днепру выйти, — заметил Мстислав. — Потому-то Прошута и отправил тебя к Днепру другой дорогой. Ах, зять мой, как же я рад, что ты уцелел среди стольких опасностей! А как дочь моя будет этому рада, ты и представить себе не можешь!

Мстислав еще раз обнял Даниила. Затем, повернувшись к Зикоре и Овсеню, галицкий князь произнес:

— А вы, молодцы, получите от меня награду — по кошелю с золотыми монетами каждый! И еще по коню впридачу.

— Где же киевский князь? — негромко спросил у тестя Даниил. — Что с ним сталось?

— О том не ведаю, — хмуро ответил Мстислав, — но молю бога, чтоб обошла стороной Мстислава Романовича смертная чаша. В нашем поражении на Калке он повинен меньше всего.

Глава четвертая

Бродник Плоскиня

Татары, осадившие киевлян в их стане на холме, весь первый день пытались растащить повозки, стоявшие заслоном вокруг русского лагеря. Спешившись, татарские воины карабкались по склонам холма, упираясь коленями и древками копий в жесткий дерн, опаленный солнцем. Мунгалы цепляли крючьями, привязанными к веревкам, тележные колеса, затем скопом тянули веревки вниз. Русичи, стоявшие на сцепленных возах, обрубали эти веревки мечами и кинжалами, а железные крючья забирали себе. К середине дня татары остались без крючьев и без надежд на быструю победу.

Разделившись на отряды, татары принялись штурмовать стан киевлян, сменяя друг друга. Волна за волной мунгалы с криками и воплями накатывались на заслон из повозок, преодолевая крутизну каменистых склонов. Киевляне ударами топоров и копий сталкивали врагов вниз, били по ним из луков. К вечеру подножие холма оказалось заваленным телами убитых мунгалов.

На ночь татары отступили, но на следующий день опять пошли на штурм, соорудив множество лестниц из жердей. Несколько раз татарам удавалось то в одном, то в другом месте взобраться на сцепленные возы, но и только. Пробиться в глубь стана татары не могли, так как русичи встречали их густым частоколом копий. К концу дня татарские отряды снова отступили ни с чем.

На третий день с раннего утра татарские лучники стали засыпать русский стан сотнями зажженных стрел, желая вызвать пожар и переполох. Однако киевляне были готовы и к этому. Они гасили свои вспыхнувшие шатры землей и песком, укладывали на очаги пламени сырые кожи. Ничего не добившись обстрелом из луков, мунгалы решили вручную растащить повозки киевлян и таким образом ворваться в их лагерь. Тысячи татар яростно лезли на холм, передние из них перерубали ножами и топорами оглобли и веревки, скреплявшие возы между собой. Киевляне, поняв тактику мунгалов, высыпали из-за повозок на склон холма, выстроившись плотными шеренгами. Их продолговатые красные щиты опоясали вершину холма, словно два красных забора. Наступая снизу вверх, татары так и не смогли пробиться через этот живой заслон. В вечерних сумерках татары вновь отступили, унося своих убитых и раненых.

На четвертый день от татар прибыли послы для переговоров с киевским князем. Послов было трое: два мунгала и араб-толмач.

Мстислав Романович встретил татарских посланцев в своем шатре, сидя на походном троне, в окружении воевод. Это было третье татарское посольство, отдающее ему низкий земной поклон, за последний месяц. С первыми двумя посольствами великий князь особо не церемонился, ныне он оказался в непростой ситуации, поэтому рубить сплеча не собирался.

Оба мунгала были в длинных дорогих одеяниях, с золотыми поясами, в яловых сапогах с загнутыми носками и голенищами, на головах у них были высокие шапки с опушкой из чернобурых лисиц. Толмач был в красно-желтом полосатом халате, кожаных шнурованных башмаках, с чалмой на голове.

Один из мунгалов, темный от загара, со шрамом на левой щеке, с жидкой седой бородой, обратился к великому князю с такими словами:

— Славные Цыгыр-хан и Тешу-нойон приветствуют храброго киевского князя! Монголы большой кровью заплатили за победу при Калке-реке. Поэтому мы хотим разойтись с киевским князем миром. Пусть русы сложат оружие, им будет позволено вернуться домой, но все добро в вашем стане будет нашей добычей.

Толмач перевел все сказанное послом на русский язык. Мстислав Романович криво усмехнулся:

— Ишь, чего удумали, черти косоглазые! Безоружных-то нас вы живо посечете. С оружием мы сюда пришли, с оружием и уйдем. Так и скажите своим ханам.

Послы с поклоном удалились.

С вершины холма киевляне видели, как к татарскому стану подтягиваются конные отряды мунгалов, возвращающиеся из погони за отступающим русским воинством. Теперь перевес сил стал явно в пользу татар. Киевляне приготовились к отражению нового штурма. Но от татар вновь пожаловали послы.

— Славный Субудай-багатур извещает киевского князя, что помощи ему ждать неоткуда, все русские полки полегли в сече, — проговорил все тот же посол со шрамом на щеке. — Субудай желает воздать должное мужеству киевского князя, потому-то и предлагает ему перемирие. Потери русов и так очень велики, незачем продолжать эту бойню. Субудай говорит киевскому князю: сложи оружие и веди своих воинов домой.

Мстислав Романович выслушал посла с угрюмым лицом. Даже если мунгал лжет и русским полкам удалось прорваться к Днепру, на подмогу действительно нет никаких надежд. Киевлянам придется как-то самим выпутываться из этого труднейшего положения.

— Повторяю, нехристь, оружие мы не сдадим! — промолвил Мстислав Романович, грозно сдвинув брови. — С оружием мы — сила! А веры к вашим клятвам у нас нет. Ступайте!

Послы ни с чем вернулись в татарский стан.

В полдень в шатре великого князя состоялся военный совет. На нем присутствовали все воеводы, а также князья Александр Глебович и юный Андрей Владимирович.

— Что будем делать, други? — обратился к собравшимся Мстислав Романович. — Помощи нам ждать неоткуда. Враги превосходят нас втрое числом. Коль выйдем в поле, то все поляжем, как один, в неравной сече. Но и отсидеться здесь, на холме, нам тоже не удастся, ибо вода у нас на исходе.

— На пару деньков воды у нас еще хватит, — с надеждой в голосе проговорил Александр Глебович, — а там татары, быть может, и сами уберутся восвояси. Не век же им тут стоять!

— Вы же видели, други, как воюют татары, как они преследуют уже разбитого врага, — заговорил гридничий киевского князя. — Все их слова — обман. Не пропустят нас татары на Русь ни с оружием, ни тем более безоружных. Пробиваться нужно силой, покуда ратники и кони наши от жажды не ослабели. Сегодня же ночью пробиваться!

Самые решительные из воевод поддержали Ермолая Федосеича. Поддержал его и юный зять великого князя.

— Татары измучены битвой и преследованием, не смогут они остановить наше войско, — сверкая очами, молвил князь Андрей. — Как стемнеет, надо седлать коней! Исполчать пешую рать! Все, может, и не прорвутся, но кто-то обязательно прорвется.

Мстислав Романович хмуро поглаживал бороду, взирая на Андрея Владимировича.

«Огонь-младень! — думал он. — О чести печется больше, чем о жизни. Как истинный князь! А о том не думает, что дочь моя все глаза выплачет, коль его в сече татарская стрела или сабля сразит. К тому же Сбыслава на сносях, ей со спокойным сердцем дитя нужно доносить».

Но вот зазвучали голоса тех бояр, кто уже отчаялся победить татар, на кого произвело самое удручающее впечатление бегство Мстислава Удатного и Даниила Романовича. Эти люди настаивали только на одном: с татарскими ханами нужно договориться, иначе смерть. Благо татары сами предлагают киевскому князю разойтись миром.

В разгар споров от татар опять прибыли послы, но на этот раз с ними был еще один человек, по обличью наполовину русин, наполовину половчин. Это был бродник Плоскиня.

Бродниками на Руси звали смердов и беглых холопов, которые бежали от засилья князей в степи, расселяясь свободными общинами по берегам степных рек. Свои поселения бродники обустраивали обычно на островах или речных мысах, помимо земледелия они занимались еще рыболовством и охотой на водоплавающую птицу. Особенно много бродников было на Дону.

Плоскиня поведал великому князю, что его и еще полсотни бродников татары пленили близ устья Маныча, при его впадении в Дон. Там стояло селение бродников, которое татары сожгли. Прекрасно зная окрестные степи и реки, бродники служили у татар проводниками.

— Не от великой радости пошел я на службу к татарам, княже, а от крайней безысходности, — молвил Плоскиня, кланяясь Мстиславу Романовичу. — Теперь вот ханы татарские поручили мне, горемычному, уговорить тебя, пресветлый князь, сдаться им на милость. Не гневайся на меня за это. Хоть бродники и выбрали меня старшиной в нашей общине, но рядом с любым князем и боярином я все равно человек маленький.

Мстислав Романович с нескрываемой брезгливостью оглядел Плоскиню с головы до ног. О бродниках великий князь слыхал и прежде, но видел такого бродника впервые.

Плоскиня был высок и худощав, как журавль. Его выгоревшие на солнце волосы были белее льна, кожа на лице и руках от загара напоминала потемневший от времени пергамент. У него был тонкий длинный нос, впалые щеки, неухоженная куцая бородка торчала козликом. Голубые глаза Плоскини были полны какого-то глубокомысленного смирения. Он не смотрел великому князю прямо в очи, глядя то вниз, то вбок.

Одет Плоскиня был в половецкие штаны, заправленные в короткие кожаные сапоги, еще на нем была половецкая рубашка с бахромой по нижнему краю и с красными нашивками на рукавах. У степняков такие нашивки являлись признаком старшинства. Рубаха была довольно ветхая, сквозь дыру на груди у Плоскини можно было видеть маленький медный крестик. Расселяясь среди степных языческих племен, бродники тем не менее продолжали придерживаться своей христианской веры.

— Что татары поручили тебе передать мне на словах? — поинтересовался Мстислав Романович у Плоскини.

— Князь ихний Субудай больше не хочет кровопролития, — промолвил Плоскиня, — он готов принять твою покорность, княже. И готов пропустить твое войско домой.

— С оружием или без оружия? — спросил Мстислав Романович.

— Без оружия, — ответил Плоскиня. И тут же добавил: — Субудай и его воеводы готовы поклясться на священном огне, что не обнажат меча на твои безоружные полки, княже. Они хоть и нехристи, но слово держать умеют, ежели перед этим принесут клятвы по своему обычаю. К примеру, мунгалы поклялись отпустить наши семьи в обмен на нашу службу и сдержали обещание. Теперь наши жены и дети в безопасности.

— Ты-то сам, Плоскиня, что нам присоветуешь? — обратился к долговязому броднику Мстислав Романович. — Коль ты татарам служишь, значит, и повадки их знать должен.

— Я советую, княже, сложить оружие, — без колебаний ответил Плоскиня. — Коль твои полки выйдут на битву, все едино будут побеждены татарами, ибо их гораздо больше. И в стане своем вы долго не высидите от безводья. Чем смерть принимать, лучше сдаться, благо плен вам не грозит.

— Зачем Субудай оружие сдать требует? — не выдержав, заговорил с бродником Ермолай Федосеич. — Не потому ли, что безоружных-то нас перебить легче, нежели вооруженных, а?

— Нет, не потому, — спокойно ответил Плоскиня. — Ваше оружие татары хотят забрать с собой, они уже успели высоко оценить качество русских мечей и топоров. Оружие любого побежденного войска татары забирают как военную добычу. И русские князья поступают так же. Чему тут удивляться?

— И все же, княже, я настаиваю, нельзя верить мунгалам! — стоял на своем гридничий. — Они и половцам в дружбе клялись, дабы разрушить их союз с ясами, а когда разбили ясов, то без колебаний напали и на половцев. Язык у мунгалов раздвоенный, как у змеи!

С гридничим начали спорить те из воевод, кто желал поскорее завершить эту столь неудачную войну и без кровопролития возвратиться на Русь. Спорщики кричали и бранились, перебивая друг друга.

Александр Глебович, наклонившись к самому уху великого князя, нашептывал ему о том же: мол, Мстиславу Удатному ныне не было удачи в сражении с татарами, а им удача улыбнулась. «Мы и нехристей посекли за эти три дня, сколь смогли, а теперь еще и домой без потерь вернуться сможем. Нельзя такую возможность упускать, великий княже!»

Кое-как восстановив тишину в шатре, Мстислав Романович объявил свое решение.

— Отправим в стан татарский наших бояр, чтобы мунгалы в их присутствии поклялись своими богами, что не тронут нас безоружных и позволят вернуться на Русь, — сказал он. — Для вящей убедительности разоружим сначала пятьсот наших ратников и поглядим, далеко ли они уйдут безоружные. Как только сей отряд скроется из глаз по пути к Днепру, тогда и прочие полки начнут складывать оружие.

Вечером того же дня шестеро киевских бояр и гридничий Ермолай Федосеич в сопровождении бродника Плоскини пришли в татарский стан. Сначала русские послы встретились с Субудаем, Цыгыр-ханом, Тохучар-нойоном и Тешу-нойоном. Встреча происходила в большой белой юрте. Были обговорены все условия разоружения киевских полков, место их сбора и порядок отступления к Залозному шляху.

Ермолай Федосеич настоял на том, чтобы русичи могли взять с собой полторы сотни лошадей для перевозки раненых, чтобы каждый ратник имел в достатке провизии на дорогу. Долгий спор с татарскими военачальниками развернулся по поводу знамен, киевляне хотели забрать знамена с собой, но татары возражали против этого. Для них вражеские стяги были почетной добычей.

— Ну, коли так, тогда и переговорам конец! — объявил гридничий, которого великий князь снабдил всеми необходимыми полномочиями. — Мы и так немалый позор на себя берем, обещая сложить оружие перед врагом. Но вернуться домой без знамен — это и вовсе стыд и срам! Войско без знамен — не войско, а толпа. Лучше мы все умрем в битве, чем согласимся отдать во вражьи руки наши стяги!

Ермолай Федосеич проворно поднялся с кошмы, на которой он восседал, сложив ноги калачиком, по обычаю степняков. Бояре с кряхтеньем и недовольными вздохами последовали его примеру. У них, по воле великого князя, было право наблюдателей, но права голоса они не имели.

Предводители татарского войска торопливо зашушукались между собой, отчаянно жестикулируя руками перед носом друг у друга. Толмач обратился к русичам, которые гурьбой направились к выходу из юрты:

— Все в порядке. Славные татарские багатуры согласны с вашим условием. Стяги останутся у вас.

Затем толмач рассказал русским послам о том, как татары приносят клятву над священным огнем. Поскольку письменности у татар не было, поэтому не могло быть и письменного договора. Вожди татарского войска должны были поклясться вслух в присутствии русичей, и буквальный смысл сказанного ими и должен был являться тем договором, нарушение которого станет для татар клятвопреступлением.

«По обычаю татар, каждый военачальник приносит клятву и за себя, и за подчиненный ему воинский отряд, — поведал толмач русским послам. — В лице этих четверых багатуров перед вами, по сути дела, находится все татарское войско».

— А где Джебэ? — неожиданно спросил неугомонный гридничий. — Я слышал от половцев, что этот багатур имеет столько же власти, как и Субудай.

Толмач замялся, не зная, что сказать. Слегка растерялись и татарские военачальники. Наконец, одноглазый Субудай что-то быстро проговорил, обращаясь к толмачу.

Тот с натянутой улыбкой обратился к русичам, говоря, что Джебэ и его отряд уже далеко отсюда. Джебэ сопровождает татарский обоз, который уже двинулся обратно к реке Кубань.

— Ну, чего тебе неймется? — ворчали на гридничего бояре. — Не злил бы ты мунгалов понапрасну! Пора договор заключать, а то скоро стемнеет.

Процедура принесения клятвы заключалась у татар в следующем. Русских послов вывели из юрты, усадили на земле в кольце из трех костров, над которыми колдовали татарские шаманы, увешанные погремушками и костяными амулетами. Шаманы били в бубны, приплясывали и завывали, то и дело бросая в пламя костров пучки и коренья каких-то ароматных трав.

Продолжалось все это больше часа. Как потом объяснил послам Плоскиня, татарские жрецы тем самым отгоняли от священных костров злых духов, которые незримо витают над русичами и могут помешать заключению договора.

Затем четверо татарских военачальников, стоя над одним из костров, слово в слово произнесли такую клятву: «Великий Тэнгри, творец земли и неба! Бессмертный покровитель монголов! Тебя берем в свидетели при заключении этого договора с русами. Пред этим чистым пламенем обязуемся и клянемся, что, когда русы сложат оружие, не прольется ни капли княжеской крови, русам будет открыта дорога домой, они могут уйти, взяв с собой свои знамена. Никто из монголов, подчиненных Субудаю-багатуру, Цыгыр-хану, Тохучар-нойону и Тешу-нойону, не обнажит на них саблю».

Уже в сумерках русские послы возвратились в свой стан на холме. От них исходил густой запах можжевелового дыма и ароматов неведомых трав.

Мстислав Романович уединился со своим преданным гридничим.

— Все ли прошло гладко? — допытывался великий князь. — Не было ли со стороны мунгалов какого подвоха?

— На первый взгляд, княже, переговоры прошли мирно и гладко, — отвечал Ермолай Федосеич, — клятву мунгалы принесли по своему обычаю, все честь по чести. Но… неспокойно у меня на сердце.

— Что тебе показалось подозрительным? — Мстислав Романович так и впился глазами в озабоченное уставшее лицо гридничего.

— Видишь ли, княже, не все татарские князья клятву нам приносили, — промолвил Ермолай Федосеич, — не было среди них нойона Джебэ. Субудай сказал, что Джебэ со своими воинами уже выступил к реке Кубань вместе с татарскими обозами, но мне что-то в это не верится. У этого Субудая внешность заклятого злодея. На лице шрам прямо через нос, одного глаза нет, одна рука скрючена и высохла, зубов во рту тоже почти нету… Сам хромоногий, кособокий, такой во сне привидится, так в холодном поту проснешься! По этому Субудаю видно, что он всю жизнь в седле, много где побывал и повидал всякое. Чует мое сердце, этот злыдень одноглазый каверзу какую-то замыслил!

— Какую каверзу? Говори толком! — нервничал великий князь. — Думаешь, Джебэ где-то неподалеку?

— Уверен в этом! — решительно произнес гридничий. — Неспроста Джебэ не было на переговорах. Ох, княже, как пить дать, мунгалы хитрость какую-то затевают!

— Ладно, иди спать, — сказал Мстислав Романович. — Утро вечера мудренее.

* * *

Утром Мстислав Романович пожелал еще раз встретиться с бродником Плоскиней, татары не стали препятствовать этой встрече.

Плоскиня прибыл в русский стан в сопровождении двух мунгалов и араба-толмача. У татар было только одно условие — разговор великого князя со старшиной бродников должен проходить в присутствии татарских послов.

Мстислав Романович напрямик спросил у Плоскини, правда ли, что нойон Джебэ со своим отрядом и татарским обозом ушел к реке Кубань. Плоскиня ответил утвердительно: мол, он своими глазами видел, как татарский обоз выступил в путь, а Джебэ охраняет этот обоз, ведь в том караване находится вся военная добыча мунгалов.

— Когда это случилось? — вновь спросил великий князь.

— Еще два дня тому назад, — не моргнув глазом, ответил Плоскиня.

— Тебе придется, друже, поклясться на святом распятии, что слова твои правдивы, — сказал Мстислав Романович и повелел слугам, чтобы те пригласили к нему в шатер священника.

Священник пришел, держа в руках большой бронзовый крест с фигурой распятого Иисуса.

— Клянусь святым распятием, что сказанное мною правда, — спокойно проговорил Плоскиня и приложился устами к бронзовому кресту. Он троекратно перекрестился и добавил: — Да гореть мне в аду, ежели я лгу.

Клятва Плоскини и, главное, его невозмутимый вид успокоили Мстислава Романовича. По его приказу были открыты ворота лагеря, и первые пять сотен киевлян стали спускаться с холма на равнину. Там их уже ожидали татары, чтобы принять у русичей сданное оружие. Ратники шли чередой друг за другом и складывали в одну кучу копья, мечи, топоры и кинжалы, в другую — щиты и шлемы. Кольчуги и панцири татары у русичей не требовали. Разоружившись, отряд киевлян нестройной колонной двинулся по степи на север. Татарская конница расступилась, давая русичам дорогу.

— Уходят! — переговаривались киевляне, остающиеся в стане. С высоты им было далеко видно. — Мунгалы их не преследуют. Стоят на месте.

— А что для мунгалов эти мужики? На кой ляд они им сдались? — ворчал вездесущий Ермолай Федосеич. — Нехристи ожидают, когда наши князья и бояре потянутся к ним со склоненными выями. Вот радость-то будет для нехристей!

Среди киевских воевод продолжались споры и раздоры, далеко не все одобряли затею великого князя. Негодовал и юный князь Андрей Владимирович.

— Отец мой мечом проложил себе дорогу к спасению, а я покупаю спасение в обмен на честь. Позорище! — молвил он.

Долговязый дубровицкий князь возражал ему:

— Стяги при нас останутся, значит, мы свою честь воинскую не уроним. Радуйся, глупец! Скоро дома будешь!

Выждав, когда первый разоружившийся отряд киевских ратников скрылся в знойном мареве бескрайней степи, великий князь повелел всем киевским полкам, конным и пешим, выходить из стана и складывать оружие.

Ермолай Федосеич предпринял последнюю попытку отговорить великого князя от столь рискованного шага. Однако Мстислав Романович даже не стал с ним разговаривать, отмахнувшись, как от назойливой мухи.

— Пойми, воевода, — сказал великий князь, — мне в Киев нужно поспешать, а то ведь Ольговичи или мои двоюродные племянники живо усядутся на киевский стол. Свято место пусто не бывает!

Дружина великого князя, а также конные полки дубровицкого и вяземского князей грозным строем въехали в татарский стан. Князья спешились и передали свои мечи в руки татарских воинов. Знатные мунгалы пригласили русских князей в белую юрту Субудая, чтобы выпить с ними заздравную чашу и подвести итог окончанию военных действий.

— И вам, и нам предстоит дальняя дорога, — молвили мунгалы князьям, — вам предстоит путь домой, а нашему войску нужно двигаться на Кубань и дальше, к Джурджанскому морю.

Пока князья угощались яствами мунгалов, полки киевлян тем временем разоружались, сваливая мечи, щиты и копья в огромные груды. Тысячи русичей длинными колоннами тянулись по степи в сторону Днепра, но перед этим вся киевская рать задержалась у реки Калки, утоляя жажду и набирая воду впрок в поясные фляги и кожаные бурдюки.

Знатные мунгалы и их гости сидели вокруг ковра, поджав под себя ноги. На ковре стояли блюда с жареным мясом, сушеным творогом, сыром, изюмом и курагой. В сосудах было виноградное греческое вино и монгольская водка из овечьего молока — арза.

На хмельное питье налегал один дубровицкий князь, не забывая при этом набивать себе рот жареным мясом и пресными лепешками. Хмурый Андрей Владимирович сидел, потупив очи, не притрагиваясь ни к еде, ни к питью. Мстислав Романович угостился жарким и сыром, отхлебнул из чаши вина. Ему, собственно, было не до кушаний, так как он едва успевал отвечать на вопросы знатных мунгалов, которые интересовались его родней, оставшейся в Киеве. Спрашивали мунгалы и про родню Мстислава Удатного, из чего Мстислав Романович про себя сделал вывод, что галицкий князь все же ускользнул от татарской погони.

Мстислав Романович незаметно приглядывался к татарским военачальникам, особенно к старику Субудаю, который почти ничего не ел и не пил, говорил меньше всех и как-то излишне пристально разглядывал киевского князя своим единственным раскосым глазом.

Неожиданно Субудай обратился к великому князю. Толмач живо перевел его вопрос на русский язык.

— Что испытывает киевский князь, когда по его слову убивают чужеземных послов? — спросил Субудай.

Повисла долгая пауза. Тохучар-нойон и Тешу-нойон выразительно переглянулись. Мстислав Романович чуть не поперхнулся, жуя курагу. Он смутился и опустил глаза.

— Господь покарал меня за это злодеяние нынешним моим поражением, — не поднимая глаз, промолвил Мстислав Романович.

— Ваш Господь тут ни при чем! — резко сказал Субудай и поднялся с подушек. — За убийство татарских послов тебя, великий князь, ожидает та же участь.

Швырнув на ковер с яствами пиалу с недопитой арзой, Субудай зашагал к выходу из юрты, прихрамывая на правую ногу. Три других знатных мунгала тоже вскочили на ноги и поспешили следом за стариком Субудаем.

Знатные мунгалы вышли из юрты, и в следующий миг в юрту ворвался десяток дюжих татарских воинов с веревками в руках. Татары набросились на князей и после короткой борьбы опутали веревками руки и ноги всем троим.

Старшим дружинникам мунгалы сказали, чтобы те не ждали своих князей и выступали в путь без них, мол, князья попируют и догонят их. Бояре и воеводы двинулись вслед за ушедшими далеко вперед пешими киевскими полками, но два десятка бояр не тронулись с места, заявив, что без князей никуда не пойдут. Среди них был и гридничий великого князя Ермолай Федосеич.

Судя по приготовлениям, в татарском стане намечалось большое пиршество. Татары бегали и суетились, разжигали костры, тащили котлы и вертелы, резали овец и лошадей, ловко орудуя ножами. На стоящих кучкой знатных русичей никто не обращал внимания.

Ермолай Федосеич почувствовал недоброе, когда из белой юрты стремительно вышли с напряженными лицами четверо предводителей татарской орды, после чего туда вбежали гурьбой плечистые татарские батыры.

«Вот и все! — мелькнуло в голове у гридничего. — Не иначе, прикончили мунгалы наших князей прямо за трапезой. А может, перед этим опоили каким-нибудь зельем. Вот беда-то!»

По лицам прочих бояр тоже было видно, что и они уже не надеются увидеть своих князей живыми.

Глава пятая

Пиршество мунгалов

Когда исчезли последние сомнения в том, что мунгалы не намерены отпускать русских князей живыми, малодушная натура дубровицкого князя прорвалась наружу вместе с потоком нелицеприятных отзывов о великом князе.

— Ах ты старый хрыч! Ведь говорено тебе было, что нельзя верить мунгалам! — катаясь по ковру среди раскиданных яств и посуды, в бешенстве выкрикивал Александр Глебович. Он изо всех сил пытался разорвать опутавшие его веревки, но сил не хватало, и это только добавляло ему бешенства. — Пень трухлявый! Безмозглая скотина! О господи, из-за твоей тупости придется теперь подыхать здесь! И зачем только я отправился в этот поход?! Наскреб смерть неминучую на свою голову!

— Ты же сам, недоумок, нашептывал мне, чтоб я заключил мир с мунгалами, — гневно отвечал Мстислав Романович, весь раскрасневшийся от натуги. Ему тоже не терпелось порвать путы, но все его усилия были тщетны. — Сам же подталкивал меня к тому, что свершилось, а теперь валишь всю вину на меня, негодяй! Ты и в поход-то отправился из корысти, а не по доброй воле. Восхотел моими руками Пинск себе взять, пройдоха! А вот шиш тебе, а не Пинск!

— Ну и тебе больше не видать Киева, безмозглый мерин! — не оставался в долгу Александр Глебович. — Сейчас мунгалы выпотрошат тебя, как барана! И поделом тебе, мерзавец! Бороду отпустил, а ума не нажил!

— Заткнись, лживая душа! — извиваясь, как уж на сковородке, рычал Мстислав Романович. — Я-то хоть славно прожил жизнь свою, златого стола киевского добился, а ты как родился в ничтожестве, так в ничтожестве и подохнешь!

— Сам ты — дерьмо собачье! — Александр Глебович изловчился и плюнул в великого князя, но не попал.

— Ах ты, песий сын! — рявкнул Мстислав Романович. — Погоди! Вот порву веревки, задушу тебя, сукина сына, своими руками!..

Молодой князь Андрей, лежа в стороне, заливался истеричным смехом, слушая эту перепалку. Он даже не пытался разорвать волосяные веревки.

Мстислав Романович и Александр Глебович разом примолкли, когда в юрту вошли татарские воины в красных замшевых куртках и желтых сапогах — это были ханские нукеры. Татары подхватили связанных князей, будто скатанные ковры, и вынесли из юрты на солнцепек. Пленников уложили рядком на траву.

Александр Глебович, приподнявшись, увидел неподалеку плотную кучку бояр и воевод, окруженную вооруженной татарской стражей. Он узнал среди них Ермолая Федосеича и крикнул ему:

— Ермолай, на тебя вся надежа! Выручай, брат! Иначе убьют нас мунгалы!

Гридничий не успел ничего ответить, а может, татары не дали ему и рта раскрыть. Подле связанных князей оказалась целая толпа богато одетых мунгалов, которые оживленно что-то обсуждали, явно предвкушая интересное зрелище.

— Ну все, борода, сейчас нехристи зажарят нас живьем! — злобно процедил сквозь зубы Александр Глебович, обращаясь к великому князю. — Вон и костер уже полыхает.

Босоногие татарские слуги, пропахшие сухим конским навозом и дымом костров, приволокли груду коротких широких досок и свалили их рядом со связанными пленниками.

Александр Глебович беспокойно завертел головой. Внезапно его взгляд уперся в бродника Плоскиню, который стоял бок о бок с арабом-толмачом и о чем-то беседовал с ним.

— Эй ты, иудина душа! — окликнул бродника Александр Глебович. — Подойди-ка сюда!

Плоскиня неспешно приблизился и присел на корточки рядом со связанными князьями.

— Скажи прямо, мунгалы нас убьют? — громким шепотом спросил Александр Глебович. — Неужели убьют?

Плоскиня молча покивал головой, не скрывая злорадной усмешки.

— А как же данная мунгалами клятва? — опять спросил Александр Глебович.

— Не беспокойся, княже, мунгалы клятву не нарушат, — негромко проговорил Плоскиня. — Они же поклялись не проливать кровь княжескую. Поэтому мунгалы прикончат вас без пролития крови.

— Неужели сожгут живьем? — ужаснулся Александр Глебович.

— Огонь для мунгалов — божество, — пояснил Плоскиня. — Вы — иноверцы. Вас на огне жечь нельзя, это осквернит бога огня.

— Ну, успокоил так успокоил, — невесело усмехнулся Александр Глебович. — Значит, нехристи разорвут нас лошадями. Половцы часто так поступают с пленниками.

— Почему ты предал меня, Плоскиня? — с укоризной в голосе промолвил великий князь. — Ведь ты же знал, что мунгалы готовят нам западню, что верить их клятвам нельзя. Ты же русич, как и мы, а служишь мунгалам! Ты же крест целовал, безбожник!

— Да, я намеренно помогаю мунгалам, великий князь, — с нескрываемой злобой заговорил Плоскиня. — Может, ты не помнишь, как пятнадцать лет тому назад брат твоего отца Рюрик Ростиславич отдал Киев на разграбление половцам. А я этого вовек не забуду! Мне тогда было шестнадцать лет, мы жили в Витичеве, близ Киева. Отца моего половцы убили, мою мать, меня и моего младшего брата угнали в полон. Брат мой вскорости умер от побоев и недоедания. С матерью меня разлучили. Долго я мыкался в рабстве у степняков, покуда не сбежал от них и не прибился к бродникам на Дону.

Я хоть и русич по крови, но на всю родню Рюрика Ростиславича зуб имею. Все вы, смоленские Мономашичи, подлое племя! Кровь христианская для вас как вода. За гривну готовы глотку друг другу рвать. Рюрик не смог удержаться в Киеве, так оставил после себя пепелище, чтобы и другому князю ничего не досталось. Даже с храмов позолоту содрал!

— Но я-то тут при чем?! — возмутился Мстислав Романович. — Я же в этом злодеянии не участвовал.

— Ты, княже, доводишься родным племянником Рюрику Ростиславичу, — сказал Плоскиня. — Рюрик уже десять лет, как помер. А ты жив, тебе и мщу. Вот рядом с тобой лежит Андрей Владимирович, твой зять, который доводится внуком покойному Рюрику. И он тоже не избег моей мести.

— Ах ты злодей! — в отчаянии простонал Мстислав Романович. — Отольются тебе наши страдания перед Божьим судом.

Плоскиня ничего не ответил на это великому князю. Подошедшие ханские нукеры оттеснили его в сторону. Нукеры деловито принялись укладывать доски на лежащих на спине князей, выравнивая одну к другой. Получился небольшой дощатый помост, из-под которого с одной стороны торчали красные сафьяновые сапоги князей, а с другой — три головы, две бородатые и одна безбородая. Нукеры расстелили поверх досок цветастый ковер и подали знак слугам.

Слуги принесли различные кушанья в серебряных блюдах, изящные сосуды с вином, золотые чаши — все это они расторопно расставили на середине столь необычного укрытого ковром помоста, который то и дело подрагивал, поскольку Мстислав Романович и Александр Глебович опять затеяли возню и перепалку.

На помост взошли и уселись в кружок четверо главных мунгалов и с ними еще шестеро военачальников.

По знаку одноглазого Субудая слуги наполнили чаши знатных мунгалов вином. Багатуры и нойоны осушили чаши и завели веселый разговор, который прерывался громкими взрывами смеха. Мунгалы пировали, не обращая внимания на хрипы и стоны, доносившиеся из-под помоста. Первым умер юный Андрей Владимирович: ему так сдавили грудную клетку, что кровь хлынула у него изо рта и носа. Потом затих Мстислав Романович, задохнувшись под тяжестью пирующих мунгалов. Последним испустил дух Александр Глебович, до последней минуты пытаясь разорвать на себе веревки. Он так и умер с оскаленными зубами и посиневшим от натуги лицом.

Когда князья затихли, знатные мунгалы сошли с помоста. Слуги извлекли из-под досок три бездыханных тела.

Цыгыр-хан и Тешу-нойон подошли к кучке русских бояр, потрясенных тем, что они только что увидели.

— Можете забрать тела своих князей и похоронить по своему обычаю, — через толмача сказал Цыгыр-хан.

— Мы дадим вам лошадей, чтобы вы побыстрее добрались до Днепра, — добавил Тешу-нойон. — В Киеве расскажете об увиденном здесь другим князьям, и пусть они остерегутся впредь убивать татарских послов.

Глава шестая

Скорбный вестник

После переправы через Днепр пути-дороги князей разошлись. Мстислав Удатный и Даниил Романович повернули коней к Южному Бугу, за которым лежали галицко-волынские земли. Мстислав Немой повел дружину к городу Теребовлю, от которого шла прямая дорога до Луцка. Владимир Рюрикович двинулся к Киеву.

У излучины Днепра оставался небольшой отряд ратников, охранявший лодки и насады в ожидании подхода пеших русских полков.

Остатки пешей рати появились на той стороне Днепра спустя четыре дня после ухода с днепровских берегов княжеских дружин. Пешцы подходили к переправе отрядами и в одиночку в течение нескольких дней, их без промедления перевозили на ладьях через реку. Этим занимался специальный отряд лодочников. Потери пеших русских полков были огромны. Из двадцатитысячной черниговской рати назад к Днепру вернулись около шести тысяч человек. Из пяти тысяч волынских ратников назад возвратилось всего несколько сотен воинов. Из десяти тысяч галичан к Днепру вышло меньше трех тысяч.

Галицкие и волынские пешцы, погрузившись на ладьи, отплыли домой вниз по Днепру. Им предстояло достичь моря и идти дальше под парусами до устья Днестра, воды которого должны были донести их суда до славного города Галича. Лучане, смоляне и черниговцы предоставили ладьи лишь для своих раненых и наиболее уставших соратников — эти полки продолжили свой путь степью вдоль Днепра до Переяславля. Возле этого города полки разошлись в разные стороны, направляясь к Луцку, Смоленску и Чернигову.

Владимир Рюрикович, вступив в Киев, объявил себя блюстителем великокняжеского трона до возвращения Мстислава Романовича. Киев после известия о поражении русских дружин в битве на Калке облекся в траур. Сыновья Мстислава Романовича в эту пору воевали в Полесье, отстаивая Полоцк от притязаний на него минского и друцкого князей. Смоленский князь оказался в Киеве полновластным хозяином, ибо в городе не было ни князей, ни войск. Родственники ушедших с Мстиславом Романовичем бояр приставали к Владимиру Рюриковичу с расспросами, тревожась о судьбе своих близких. Но Владимир Рюрикович ничего внятного сказать им не мог, отвечая одно и то же: мол, в сече на Калке киевский князь не участвовал и назад к Днепру прочие князья пробивались тоже без него.

«Как же так? — недоумевали киевляне. — Мстислав Романович затеял этот поход на татар, ему же было предоставлено главенство над войском. Почему же великий князь от битвы с татарами уклонился?»

Владимир Рюрикович, не желая ссориться с Мстиславом Удатным, умалчивал о подробностях той злополучной для русичей битвы. Он понимал, что это поражение ложится на галицкого князя позорным пятном. Да и Мстислав Романович никогда не простит Мстиславу Удатному его дерзкого самоуправства в день сражения при Калке. Скорее всего возвращение Мстислава Романовича в Киев ознаменуется началом непримиримой вражды его с галицким князем. Сознавая, к каким последствиям может привести эта вражда, Владимир Рюрикович вознамерился дождаться в Киеве полков Мстислава Романовича, чтобы выступить примирителем великого князя с Мстиславом Удатным.

Уже прошли мимо Киева к Смоленску пешие ратники Владимира Рюриковича, ругая вовсю своего князя, бросившего их в беде. Добрались до Шумска и Пересопницы те немногие, кто уцелел из пеших полков павших племянников Мстислава Немого. Пришла в Канев горстка воинов, оставшаяся от дружины храброго Святослава Владимировича. А от киевских полков по-прежнему не было никаких вестей…

Варвара Ярополковна, племянница великого князя, беспокоясь за своего мужа Александра Глебовича, наговаривала великой княгине на Владимира Рюриковича.

«От нас явно что-то утаивает Владимир Рюрикович, — нашептывала Меланье Игоревне пронырливая Варвара. — Весь Киев слухами полнится о князьях, павших в битве с мунгалами, о множестве погибших ратников, о бегстве от татар самого Мстислава Удатного. Черниговские князья все полегли, как один. Оба племянника Мстислава Немого в сече голову сложили. Каневский князь погиб. Несвижский князь тоже пал. Похоже, матушка-княгиня, и супруг твой порублен мунгалами, и полки его все изничтожены нехристями. Вот о чем недоговаривает Владимир Рюрикович! Он-то, по-видимому, бежал из сечи вместе с Мстиславом Удатным, бросив великого князя в разгар битвы. Стыдно Владимиру Рюриковичу в этом признаться, вот он и молчит как сыч. А ежели и молвит что-либо, то глаза прячет, я это сразу приметила!»

Меланья Игоревна была женщиной довольно решительного нрава, поэтому она встретилась со смоленским князем, намереваясь припереть того к стенке. Беседа у них получилась на очень резких тонах.

Владимир Рюрикович выслушал упреки и обвинения великой княгини, которая корила его тем, что за своею скрытностью он прячет собственную трусость, а также покрывает малодушие Мстислава Удатного, бежавшего с поля битвы.

— Замолчи, женщина! — рассвирепел Владимир Рюрикович. — Слышала звон, да не знаешь, где он. Я и Мстислав Удатный в сече против татар стояли бок о бок, а муж твой между тем на горе отсиживался. Не скрою, крепко посекли нас мунгалы, так что пришлось нам спасаться бегством. А вот кабы супруг твой с горы спустился да пришел бы к нам на помощь, может, и одолели бы мы мунгалов.

— Что ты такое молвишь, князь! — растерялась Меланья Игоревна. — Я тебе не верю! Не может этого быть! Чтобы муж мой и убоялся каких-то мунгалов…

— Да не убоялся, а озлобился на Мстислава Удатного за то, что тот без его ведома полки на битву повел, — раздраженно ответил Владимир Рюрикович. — Весь путь до Калки супруг твой и Мстислав Удатный между собой цапались, не было ладу меж ними. Вот и завершилось все это нашим разгромом! — тяжело вздохнул Владимир Рюрикович.

— Что же сталось с киевской ратью? — спросила Меланья Игоревна.

— Когда мы отступали от Калки, киевские полки стояли в своем стане на горе, — ответил Владимир Рюрикович. — Стан свой Мстислав Романович хорошо укрепил, мунгалам до него не добраться. Не печалься, княгиня, пересидит супруг твой опасность на горе, а когда мунгалы уберутся восвояси, он без помех до дому доберется. Сын-то мой тоже с великим князем. Сам жду не дождусь встречи с ним!

Наконец, в середине июня в Киеве объявились толпы исхудавших, запыленных, почерневших от загара ратников из полков великого князя. Город наполнился плачем и стенаниями. Из всего киевского войска до дому добралось чуть больше двух тысяч человек. И сразу всем и каждому открылась ужасная правда о роковых событиях, случившихся на Калке уже после поражения и бегства русских полков.

В княжеский дворец эту черную весть принес гридничий Ермолай Федосеич. Каменным голосом, не глядя в лицо Меланье Игоревне и ее заплаканной дочери, гридничий поведал о мучительной смерти Мстислава Романовича и двух его зятьев.

— Князей мы похоронили на холме, где стан наш стоял, — сказал в заключение Ермолай Федосеич, сидя на стуле и глядя в мозаичный пол. — Каждому вырыли отдельную могилу, насыпали сверху три небольших кургана и на каждом выложили крест из камней.

Ермолай Федосеич умолк.

В просторной горнице повисло гнетущее молчание. Служанки великой княгини застыли в ряд у стены, бледные, с заплаканными глазами. Меланья Игоревна сидела на стуле с подлокотниками, уронив голову в повое на согнутую в локте руку. Она с трудом сдерживала рыдания. Находившаяся тут же Варвара Ярополковна, сидя на скамье, нервно грызла ноготь. Она не плакала, но по ее глазам было видно, как сильно потрясение от услышанного, владевшее ею.

Сидевшая рядом с Варварой юная Сбыслава Мстиславна заливалась слезами, уткнув лицо в ладони. Давно ли она получила утешительное послание от своего любимого Андрея, считала дни до встречи с ним. И вот ненаглядного мужа больше нет в живых…

Внезапно неудержимые рыдания Сбыславы смолкли. Княжна побелела как мел, боком повалилась на широкую скамью, затем скатилась на пол, бессильно раскинув руки. Великая княгиня и Варвара бросились к Сбыславе, подняли ее, уложили на скамью.

— Воды! Скорее! — крикнула Меланья Игоревна служанкам. — Да лекаря позовите!

Среди этого женского переполоха Ермолай Федосеич поднялся со стула и молча направился к двери, угрюмый, с поникшими плечами. Незавидный ему выпал жребий — быть вестником смерти.

Из женских покоев дворца гридничий направился в палаты, где разместился Владимир Рюрикович со своими старшими дружинниками. Смоленский князь сразу забросал гридничего множеством вопросов, первым из которых был такой: как получилось, что Мстислав Романович, всегда такой осторожный, попался на уловку мунгалов?

— Я пуще всех отговаривал Мстислава Романовича от мира, предлагаемого ему мунгалами, — горячась, молвил Ермолай Федосеич. — Однако голоса тех, кто убеждал великого князя поверить обещаниям мунгалов, оказались громче. Да что толковать, княже! Как увидели бояре киевские, что Мстислав Удатный спасается бегством от татар и вся черниговская рать татарами в бегство обращена, так никто из них о битве уже и не помышлял. Все норовили поскорее убраться домой подобру-поздорову!

— Как сын мой вел себя? — дрогнувшим голосом спросил Владимир Рюрикович.

— Достойнее многих, княже, — ответил Ермолай Федосеич. — Многие из советников Мстислава Романовича толковали тогда о бегстве от врага, почитая это за благо. А сын твой молвил им, что лучше мечом дорогу себе проложить, чем выпрашивать мир у мунгалов. И смерть сын твой принял достойно, как истинный христианин.

— Что с полками киевскими сталось, воевода? — после краткой паузы вновь спросил Владимир Рюрикович.

— Полки киевские и до Волчьей реки не дошли, как татары набросились на них и посекли без милости, в плен никого не брали, — скорбно поведал князю Ермолай Федосеич. — Я с самого начала заподозрил неладное. Когда ханы татарские клятву приносили при боярах киевских, не было среди них нойона Джебэ. Он затаился со своим отрядом в степи, поджидая, как тать, безоружные киевские полки. А мунгалы твердили нам, что Джебэ якобы ушел с обозом к реке Кубань.

— Что татары теперь делать станут, как думаешь, воевода? — поинтересовался Владимир Рюрикович. — Не пойдут ли нехристи на Русь?

Гридничий пожал широкими плечами:

— Бог ведает, княже. Но я бы войско держал наготове.

— От войска крохи остались, воевода. — Владимир Рюрикович озабоченно расхаживал по комнате от стола к окну и обратно. — А между тем сыновья Мстислава Романовича затеяли распрю в Подвинье с минскими Всеславичами. Им еще неведомо, что больше нет у них за спиной могучей опоры, их отца.

— Эту войну нужно поскорее прекратить, княже, — решительно промолвил Ермолай Федосеич. — Сыновей Мстислава Романовича надо сюда отозвать с их дружинами для обороны Киева и Переяславля на случай татарского вторжения.

— Я уже отправил гонца в Полоцк, — сказал Владимир Рюрикович. — Не следует и про Ольговичей забывать — они непременно попытаются отнять Киев у Мономашичей, зная о нынешней нашей слабости. Михаил Всеволодович такой возможности не упустит, уж я его знаю.

Слушая дальнейшие разглагольствования Владимира Рюриковича о его замыслах, в коих он уже видел себя великим князем, Ермолай Федосеич все больше хмурился и мрачнел. Не об отражении татарской опасности помышляет сейчас Владимир Рюрикович, но о том, как бы ему половчее сменить смоленский княжеский стол на более высокий стол киевский.

Глава седьмая

Дядья и племянники

Бесславная гибель Мстислава Романовича потрясла не только его друзей и родственников, но даже и его недругов. Минские и друцкие Всеславичи замирились с сыновьями великого князя, желая дать им возможность пережить это тяжкое несчастье. А может, Всеславичи, понимая, что у южных Мономашичей опять назревает пора дележа княжеских столов, намеренно прекратили войну за Полоцк, дабы столкнуть лбами дядей и племянников.

Сыновья Мстислава Романовича, объявившись в Киеве, сразу же заявили Владимиру Рюриковичу, что не уступят великокняжеский трон ни ему, ни кому-то другому. Мол, покойный Мстислав Романович завещал стол киевский своему старшему сыну Святославу Мстиславичу. Правда, письменного завещания братья Мстиславичи так никому и не предъявили. На все их заявления и угрозы Владимир Рюрикович твердил одно и то же:

— По «Русской Правде», великокняжеским столом владеет не какая-то отдельная княжеская семья, но весь род потомков Ярослава Мудрого. По древнему укладу великокняжеская власть наследуется не сыновьями, а братьями. Мой брат Мстислав Романович не мог завещать киевский стол кому-то из своих сыновей, ведь он знал, что это незаконно.

Владимир Рюрикович чувствовал себя уверенно еще и потому, что Мстислав Удатный и Мстислав Немой, также имевшие права на Киев, добровольно отказались от великокняжеского трона. Мстислав Удатный даже передал под начало Владимира Рюриковича свое войско, стоящее в Торческе. Галицкий князь желал видеть великим князем послушного его воле Владимира Рюриковича и не скрывал этого.

Потому-то Владимир Рюрикович разговаривал с сыновьями Мстислава Романовича с позиции силы, зная, что в случае вооруженной распри на его стороне будут галицкий, луцкий и волынский князья. Сознавая свое бессилие, братья Мстиславичи занялись интригами. Старший, Святослав Мстиславич, оставался в Киеве, подбивая местных бояр не принимать на великое княжение Владимира Рюриковича. Средний из братьев, Всеволод Мстиславич, отправился к черниговским Ольговичам, желая перетянуть их на свою сторону. Младший из братьев, Ростислав Мстиславич, уехал к туровскому князю, у которого была давняя вражда с Владимиром Рюриковичем.

Но и Владимир Рюрикович не сидел без дела. Он послал своего доверенного боярина в Чернигов, где ныне вокняжился Михаил Всеволодович. Устами своего посла Владимир Рюрикович предложил Михаилу Всеволодовичу Переяславль в обмен на союз с ним против беспокойных племянников. Поскольку Михаил Всеволодович тоже нуждался в сильном союзнике, дабы удержаться на черниговском столе, которого добивались его не менее ретивые племянники, он охотно пошел на сделку с Владимиром Рюриковичем. В результате Всеволод Мстиславич так и не вернулся в Киев, оказавшись в темнице у черниговского князя.

Святослава Мстиславича по приказу Владимира Рюриковича тоже упекли в поруб, обвинив в хищении золота из великокняжеской казны. Ростислав Мстиславич, узнав об участи своих старших братьев, не осмелился возвратиться в Киев, попросив убежища у туровского князя.

В конце июня под колокольный перезвон Владимир Рюрикович вступил на великокняжеский трон. Таким образом, свершилась его давняя мечта. Летописец так записал об этом событии: «Много сил и времени потратил сей неугомонный князь, добиваясь первенства среди своих двоюродных братьев. Немало подлости и коварства было пущено им в ход лишь ради того, чтобы немного приблизиться к киевскому столу. Подобно отцу своему, Владимир Рюрикович мог усыпить лестью врагов своих и обманом завлечь в ловушку своих друзей ради корысти и власти. Судьба одарила его нежданно-негаданно, даровав ему киевский стол, которым он грезил и на войне, и в мире…»

* * *

…В темнице было сыро и пахло плесенью. Свет проникал сюда через единственное небольшое оконце под самым потолком, забранное железной решеткой. На лежанке у бревенчатой стены сидел Святослав Мстиславич, похожий на нахохлившегося ворона. В его длинных темно-русых спутанных волосах виднелись сухие травинки; он только что поднялся со своего тюремного ложа, застеленного ворохом свежевысушенного сена.

В гости к узнику пожаловал Владимир Рюрикович. На нем было великокняжеское облачение: пурпурный плащ, красные сапоги, малиновая шапка с собольей опушкой. В руках золотой жезл — символ власти.

Святослав Мстиславич в мятых штанах, рваной льняной рубахе и в столь же мятом коричневом плаще выглядел почти жалко рядом с Владимиром Рюриковичем.

— Здрав будь, племяш! — с улыбкой превосходства проговорил Владимир Рюрикович. — Сыровато тут у тебя и темновато… Да и скучно, наверно, одному-то тут куковать, а?

Святослав Мстиславич помолчал, сверля двоюродного дядю неприязненным взглядом. Затем промолвил с мрачной усмешкой:

— А ты заглядывай ко мне почаще, дядюшка. Вот скуку мою и разгонишь.

— Зря ты затеял распрю со мной, племяш, — с сочувствием в голосе сказал Владимир Рюрикович. — Не нужно это ни тебе, ни мне. Я по закону сел князем в Киеве. Ты же с братьями своими надумали закон под себя подмять, словно девку блудливую. Не по-христиански это, племяш.

— Говори, зачем пришел. Не тяни! — сердито обронил Святослав Мстиславич.

Он был всего на шесть лет моложе Владимира Рюриковича, поэтому привык держаться с ним на равных.

— Хочу замириться с тобой, племяш, — промолвил Владимир Рюрикович, — но с одним условием…

— С каким условием? — насторожился Святослав Мстиславич.

— Выманишь из Турова своего младшего брата Ростислава и убьешь его, — жестко произнес Владимир Рюрикович.

— Ополоумел ты, дядюшка! На такое зло я не пойду, — без колебаний ответил Святослав Мстиславич.

— За такую услугу я в долгу не останусь, — невозмутимо продолжил Владимир Рюрикович, — посажу тебя князем в Новгороде. С новгородского стола можно на равных разговаривать с Псковом, Полоцком и суздальскими князьями. Подумай, племяш.

— А как мне с грехом братоубийства опосля на белом свете жить? — угрюмо промолвил Святослав Мстиславич. — Об этом ты подумал, дядюшка.

— Всякий грех замолить можно, — после краткой паузы ответил Владимир Рюрикович. — Не грешат токмо высохшие от постов монахи-праведники, так они и на высоких княжеских столах не сидят.

— Я подумать должен, — сказал Святослав Мстиславич, глядя в земляной пол.

— Один день даю на размышление, племяш, — проговорил Владимир Рюрикович, — потом отправлю гонца к Ростиславу. Предложу ему убить тебя за новгородский стол в награду. Как думаешь, племяш, долго ли Ростислав колебаться будет?

— Змей ты подколодный, дядюшка! — зло произнес Святослав Мстиславич.

— Я — великий князь! И ты будешь ходить в моей воле, иначе умрешь, — надменно промолвил Владимир Рюрикович. — Думай, племяш. Вечером я приду за ответом.

Мучительные раздумья Святослава Мстиславича в конце концов завершились тем, что он согласился привезти Владимиру Рюриковичу голову своего брата Ростислава. Всего с тремя верными гриднями Святослав Мстиславич отправился в Туров. Он и его люди вернулись в Киев через два дня, привезя в мешке голову Ростислава.

Владимир Рюрикович похвалил Святослава, заплатил ему двести гривен серебра и дал ему в управление небольшой городок Новгород-Святополчский под Переяславлем. Этот город был выстроен киевским князем Святополком Изяславичем, как крепость для защиты порубежья Руси от набегов степняков.

Случилось так, что половцы стали приходить к Новгороду-Святополчскому для меновой торговли, поскольку князь Святополк взял в жены дочь половецкого хана Тугоркана. Тугоркан был могучим властелином среди половецких орд в ту пору, его кочевья, расположенные близ Днепра, были надежной защитой для Новгорода-Святополчского, где поначалу селились бывшие злодеи, безземельные смерды и вольноотпущенники. Ко времени правления в Киеве потомков Владимира Мономаха Новгород-Святополчский стал уже одним из самых больших приграничных городков, здесь жило много торговцев, покупающих у половцев рабов, лошадей и мелкий скот. Здесь стоял постоянный гарнизон из полутора сотен киевских ратников.

Узнав, где ему предстоит держать княжеский стол, Святослав Мстиславич обрушился на Владимира Рюриковича с гневными упреками.

— Ты не сдержал обещание, дядюшка! Лживая твоя душа! Мы уговаривались с тобой, что я получу новгородский стол, а не это захолустье!

— Я тебе обещал дать Новгород и даю сей град, — отвечал на эти упреки Владимир Рюрикович. — Дареному коню зубы не смотрят.

— Ты же молвил мне про Новгород Великий, змей двуногий! — негодовал Святослав Мстиславич. — Не ты ли говорил мне, что со стола новгородского я смогу на равных разговаривать с суздальскими князьями. Сам же на деле хочешь упечь меня на степное порубежье, негодяй!

— Ты просто неверно понял меня, племяш, — пожимал плечами Владимир Рюрикович. — Ты был немного не в себе, вот и не уразумел смысл сказанного мною. Именно Новгород-Святополчский я и имел в виду, когда предлагал тебе сделку.

— Недоумком меня считаешь! — кипел яростью Святослав Мстиславич. — Да ради сего жалкого городишки я даже на простого холопа руку не поднял бы, не говоря уже про родного брата!

— Что сделано, то сделано, племяш, — с ехидной полуусмешкой заметил Владимир Рюрикович. — Пусть невелик Новгород-Святополчский, но лучше там сидеть князем, чем в темнице заживо гнить. Кто не довольствуется малым, тому, сколь ни давай, все равно мало будет.

— Гнусное ты отродье, дядюшка! — молвил Святослав Мстиславич, свирепо зыркая очами. — Большего негодяя, чем ты, я еще не видел!

— Что я слышу?! — с видом оскорбленного благочестивца воскликнул Владимир Рюрикович. — И это говорит человек, убивший родного брата! В какое гнусное время мы живем! — добавил он, повернувшись к своим думным боярам — Премиславу и Смаге. Те лишь молча усмехались, с презрением взирая на красного от злости и обиды Святослава Мстиславича.

С полусотней своих дружинников Святославу Мстиславичу пришлось поневоле ехать в Новгород-Святополчский и быть и в дальнейшем послушной игрушкой в руках Владимира Рюриковича, который держал у себя в заложниках жену и детей Святослава Мстиславича.

* * *

Другой брат Святослава Мстиславича тем временем пребывал в заточении в Чернигове. Но Владимир Рюрикович не забыл и о нем. Он послал в Чернигов гонца с письмом для Михаила Всеволодовича. В своем послании Владимир Рюрикович предложил Михаилу Всеволодовичу извести пленника медленным ядом, чтобы окружающие подумали, будто Всеволод Мстиславич занемог и скончался от какой-то болезни.

Михаил и раньше знал о коварстве Владимира Рюриковича, о том, как он легко предает друзей и строит козни за спиной у своих родственников. Потому-то Михаил решил пощадить Всеволода Мстиславича, дабы у хитреца Владимира Рюриковича в будущем не было повода обвинять его в преднамеренном убийстве князя-мономашича. Михаил не только пощадил Всеволода Мстиславича, но с надежными людьми доставил его в Луцк к Мстиславу Немому. Тот доводился Всеволоду Мстиславичу двоюродным дядей.

Узнав об этом, Владимир Рюрикович послал к Михаилу Всеволодовичу гневное письмо, коря того недомыслием и двоедушием. В отместку Владимир Рюрикович отказался уступить Михаилу Всеволодовичу обещанный ему Переяславль.

Мстиславу Немому племянник Всеволод Мстиславич тоже был в тягость, поскольку он подбивал луцкого князя к войне с Владимиром Рюриковичем. Мстислав Немой хотел дать Всеволоду во владение городок Дорогобуж, но тот отказался сесть там князем и уехал к брату в Новгород-Святополчский.

Глава восьмая

Князь Василько

В конце июня в Чернигов вступило войско ростовского князя Василько Константиновича. Этот князь — единственный из суздальских Мономашичей — откликнулся на призыв Мстислава Романовича попытать счастья в битве с татарами.

Весь Чернигов высыпал на улицы. Жители поначалу уверовали в некое чудо, решив, что это возвращаются полки Мстислава Святославича и его сыновей. Увидев на знаменах герб Ростова Великого — оленя с ветвистыми рогами, — черниговцы приуныли и разошлись по домам, лишь немногие любопытные проводили ростовские конные и пешие полки до княжеского детинца на горе Третьяк.

Дворец черниговских князей был выстроен из белого камня, который добывали неподалеку от города в недрах Елецкой горы. Дворец стоял напротив самого древнего из черниговских храмов, одноглавого Спасо-Преображенского собора, который к тому же служил усыпальницей для черниговских Ольговичей. В приделах этого большого собора покоились под каменными плитами черниговские князья, потомки воинственного Олега Святославича, внука Ярослава Мудрого.

Михаил Всеволодович был радушен с ростовским князем и его воеводами, но при этом он не мог скрыть своего изумления и досады, глядя на их ратный пыл. О тяжелом поражении русских полков на реке Калке ростовчане ничего не знали. Этот слух еще не докатился до Залесской Руси.

Пришлось Михаилу Всеволодовичу, угощая гостей в гриднице, самому поведать им о недавних печальных событиях, свидетелем коих довелось быть и ему. Князь Василько и его бояре были поражены услышанным. Смерть одиннадцати русских князей, многих тысяч русских ратников в сече и во время бегства от каких-то неведомых мунгалов была воспринята ими как некая кара Господня, а не военное поражение.

— Как могло случиться такое?! — допытывался у Михаила Всеволодовича князь Василько. — Горсть мунгалов разбила половцев и разметала все русские полки! Как могло случиться, чтобы Мстислав Удатный бежал с поля битвы!

— По вине Мстислава Удатного мунгалы одержали верх над нами, — сердито молвил в ответ Михаил Всеволодович. — Не было у него ладу с Мстиславом Романовичем, всю славу и добычу Мстислав Удатный себе хотел загрести, все вперед рвался, как конь необъезженный. Татары с самого начала на хитрость пошли, восемь дней пятились от дружин наших, бегство изображая. У реки Калки дозорные из половцев обнаружили главный татарский курень со всей награбленной добычей, сказали об этом Мстиславу Удатному, а тот с раннего утра повел галицко-волынские полки и половецкую конницу на битву с татарами. Лучане и смоляне поспешили за ним следом. Мстислава Романовича и черниговских князей Мстислав Удатный и не подумал предупреждать, так уж ему хотелось самому одолеть орду татарскую!

Рассказ Михаила Всеволодовича о всех перипетиях проигранного на Калке сражения затянулся надолго. Гости, забыв про яства, внимали ему, открыв рты. Ростовчане были изумлены военными приемами татар, их вооружением, дисциплиной, меткой стрельбой из луков… Определенно этот неведомый степной народ гораздо сильнее половцев, сильнее алан, мордвы и черемисов. Значит, слух о разгроме татарами восточного государства Хорезм вовсе не пустая болтовня заезжих купцов. Этот опасный враг показал и русичам свои зубы в битве на Калке!

Смерть пленных русских князей под дощатым настилом показала, что татары не только сильны на поле битвы, они еще коварны и безжалостны. Одолеть такого врага будет очень трудно.

Вечером Михаил Всеволодович и князь Василько уединились для беседы в угловой светлице на втором ярусе дворца. Окна светлицы, с одной стороны, выходили на княжеский яблоневый сад, а с другой — на широкий, мощенный плитами двор, к которому примыкали кузница, баня, конюшни и кладовые.

Створки узких закругленных на византийский манер окон были распахнуты. В комнату, где царил голубой полумрак, вливались ароматы листвы фруктовых деревьев, запахи высаженных вдоль дорожек цветов; в глубине сада разливал свои переливчатые трели неугомонный соловей, ему вторил другой из-за бревенчатой стены детинца.

Князь Василько был молод и красив, ему было всего семнадцать лет. Он был высок и статен, его густые вьющиеся волосы имели золотистый оттенок. Овалом лица и красивым росчерком губ Василько уродился в мать-гречанку, прямым носом и синими очами пошел в отца-русича. Его отец был старшим и любимым сыном Всеволода Большое Гнездо, могучего властителя Залесской Руси. Константин не покорился воле отца, не пожелав покидать родной Ростов ради града Владимира, поэтому верховным властителем суздальских земель стал его брат Юрий, алчный и самонадеянный. Константин дружил с Мстиславом Удатным, который тогда княжил в Новгороде Великом.

Когда между Юрием и Константином встала непримиримая распря, Мстислав Удатный выступил на стороне последнего, разбив наголову полки Юрия и его брата Ярослава на реке Липице. Константин стал владимиро-суздальским князем. После внезапной смерти Константина его брат Юрий Всеволодович оставил Ростов сыновьям и вдове Константина. Он старался не ссориться с Василько и его братьями, зная, что Мстислав Удатный непременно заступится за них. Вот почему, когда Василько решился выступить с ростовской дружиной на битву с татарами, Юрий Всеволодович не стал препятствовать ему в этом, хотя всем прочим своим братьям и племянникам он строго-настрого запретил идти на помощь южным Мономашичам.

— Я видел под Черниговом, за речкой Стриженью, шатры военного стана, — молвил Василько. — С кем воевать собрался, княже? Думаешь, татары после победы на Калке на Русь устремятся?

Михаил Всеволодович, сидевший за столом напротив Василько, отпил из чаши медовой сыты и ответил:

— Мой двоюродный брат Мстислав Глебович на меня ополчился, хочет отнять у меня Чернигов. Есть еще двоюродные племянники, которые покуда выжидают, но тоже готовы на меня мечи обнажить. Вот кабы ты, Василько, помог бы мне удержаться в Чернигове, я бы пред тобой в долгу не остался, видит бог.

— А ежели татары под Черниговом объявятся, что тогда станешь делать, княже? — промолвил Василько, глядя в глаза Михаилу Всеволодовичу. — Татарам наши распри токмо в радость будут.

— Татарам победа на Калке недешево досталась, вряд ли нехристи ныне на Русь сунутся, — беспечно проговорил Михаил Всеволодович.

— Татары могут и в следующее лето нагрянуть, — заметил Василько. — Дорогу к Днепру татары уже знают, а нынешняя победа лишь подтолкнет их к новому походу на Русь. Половцы сдержать татар явно не смогут, это очевидно.

— Вот и скажи об этом своему дяде Юрию Всеволодовичу, — промолвил Михаил Всеволодович, вновь поднося чашу с медовым напитком ко рту. — Пусть Юрий Всеволодович не задирает нос, пусть порадеет и для Южной Руси, благо войск у него много, как деревьев в лесу.

— Конечно, я встречусь с дядей Юрием, — покивал кудрявой головой Василько, — перескажу ему слова твои и от себя многое добавлю. Чаю, гром, прозвучавший на реке Калке, в скором будущем загремит и над всеми русскими городами. Надо учесть сей печальный урок и готовиться к новой встрече с татарами.

Михаил Всеволодович, видя, что Василько не стремится сражаться на его стороне против Мстислава Глебовича, не пожелал продолжать эту беседу. Изобразив сильную зевоту, он предложил юному ростовскому князю отправиться почивать: мол, наутро и продолжим разговор.

Василько пробыл в Чернигове два дня. Затем ростовское войско двинулось обратно домой, в Залесскую Русь.

Спустя четырнадцать лет князь Василько все-таки встретится с татарами в битве на реке Сити, где поляжет вся его дружина, а он сам попадет в плен и примет мученическую смерть от рук мунгалов.

Глава девятая

«Татары у ворот!»

Внезапная таинственная смерть Ростислава Мстиславича вызвала толки и пересуды среди киевской знати и среди родственников покойного Мстислава Романовича. Княгиня Меланья Игоревна сразу заподозрила причастность к этой загадочной смерти ее младшего сына Владимира Рюриковича. Меланью Игоревну беспокоила судьба и двух других ее старших сыновей, которые пребывали в Новгороде-Святополчском. Если татары от Калки повернут на Русь, то первый их натиск обрушится как раз на пограничные русские городки.

Отношения между Владимиром Рюриковичем и Меланьей Игоревной день ото дня становились все неприязненнее. Их взаимная ненависть бросалась в глаза всем окружающим.

Меланья Игоревна намеревалась привлечь к расследованию смерти своего младшего сына Мстислава Удатного. Это очень беспокоило Владимира Рюриковича. Он знал, что Мстислав Удатный имеет достаточно сил и авторитета среди южнорусских князей, чтобы при желании посадить на киевский стол правителя, угодного ему. Мстислав Удатный не терпел подлых приемов в межкняжеских отношениях, поэтому он мог без колебаний принять сторону Меланьи Игоревны, если вина Владимира Рюриковича в гибели Ростислава Мстиславича будет доказана.

Владимир Рюрикович после безуспешных попыток примирения с Меланьей Игоревной спровадил ее в Вышгород, где прежде княжил Ростислав и где его похоронили в приделе Борисоглебского храма. В Вышгород же Владимир Рюрикович отправлял и родственников Меланьи Игоревны одного за другим под разными предлогами и без права возвращения в Киев.

Шум вокруг смерти Ростислава Мстиславича постепенно стал стихать. Однако начала расти и шириться другая тревога. Со стороны Залозного шляха к Днепру вышла татарская орда. Упоенные недавней победой на Калке мунгалы явно намеревались вторгнуться в южные пределы Руси.

* * *

Святослав Мстиславич, убивший брата Ростислава руками своих верных слуг, пребывал в постоянном беспокойстве от того, что это злодеяние откроется и тогда вся его родня отвернется от него. Печать каинова греха нестерпимо жгла Святослава, в его сердце также полыхала ненависть к Владимиру Рюриковичу, который толкнул его на столь тяжкое преступление, обставив все так, будто Ростислав пал от рук неведомых злодеев. Владимир Рюрикович хотел бросить тень на туровского князя, враждебного ему. Однако тень эта все время нависала над ним самим. Повязанный кровью, Святослав Мстиславич отныне был вынужден во всем повиноваться Владимиру Рюриковичу, и узы эти тяготили его безмерно.

«Коль оборонишь Новгород-Святополчский от татар, так и быть, племяш, переведу тебя на княжение в Переяславль, — писал в письме к Святославу Владимир Рюрикович. — Верну тебе жену и детей, забуду все обиды. Только уж и ты, племяш, прояви свое ратное мужество. Я ведь знаю, как ты литовцев бил и друцким князьям спуску не давал!»

Святославу Мстиславичу показалось, что Владимир Рюрикович издевается над ним.

— У меня всего-то шестьдесят гридней и пеших ратников две сотни, а Владимир Рюрикович велит мне выстоять против всей татарской орды, — сказал Святослав брату Всеволоду. — Обещает в награду за мужество Переяславль дать.

— Не верь этому злыдню, брат, — промолвил Всеволод. — Извести он нас хочет всех под корень, ему лишние племянники в тягость. И отец наш ему в тягость был.

— Что же делать станем, брат, коль татары к нашему граду подступят? — спросил Святослав.

— Поживем — увидим, — ответил Всеволод. — Может, татары мимо нас пройдут.

Неожиданно в Новгороде-Святополчском объявилась Варвара Ярополковна, приехавшая сюда верхом на коне в мужском платье искать защиты от Владимира Рюриковича.

Варвара поведала братьям Мстиславичам, что Владимир Рюрикович вознамерился спровадить ее в женский монастырь.

— В монахини меня решил постричь, негодяй, — жаловалась Варвара, опять нарядившись в женское платье. — Не по душе ему, видите ли, речи мои дерзкие. Токмо не в речах тут дело. Задумал Владимир Рюрикович меня наложницей своей сделать, а я дала ему от ворот поворот! Вот он и взбеленился. Я, недолго думая, на коня вскочила и сюда прискакала, все погони опасалась. Да бог миловал!

Братья изумленно переглянулись. Потом Святослав сказал:

— Негодные мы защитники для тебя, Варя. У меня всего полсотни гридней. У Всеволода и вовсе только тридцать дружинников. Не сможем мы оборонить тебя от Владимира Рюриковича, ежели он прознает, что ты у нас укрываешься. Уж не обессудь, сестра.

— А как он прознает? — проговорила Варвара с задорной усмешкой. — Я ускакала по дороге в Чернигов и лишь за лесом повернула коня на юг, в степь.

— Даже если Владимир Рюрикович не прознает, что ты здесь, другая опасность грозит нашему граду, — вставил Всеволод. — Слышала, Варя, татары коней поворотили на Русь, их орда уже излучину Днепра миновала. Эта беда пострашнее Владимира Рюриковича будет.

Варвара понимающе покивала головой в белом убрусе, с золотой диадемой на челе.

— Что ж, — после краткой паузы промолвила она, мстительно сузив свои красивые светло-голубые глаза, — я тоже в руки меч возьму, посчитаюсь с татарами за мужа своего, подло погубленного нехристями.

И вновь братья изумленно переглянулись, пораженные неженской отвагой своей двоюродной сестры.

Они втроем сидели у распахнутого настежь окна, выходившего на речную пойму; терем стоял на гребне холма в самом центре городка, который подковой огибали высокие земляные валы с бревенчатыми стенами на них.

Медленно подкрадывалась ночь, нехотя зажигались звезды в теплом южном небе. Кусты тальника и кудрявые заросли ольхи затеняли серебро речной глади возле берега; тревожно звучали в вечернем воздухе резкие крики луговых коростелей.

На крепостных башнях зычно перекликались стражники.

* * *

Татарская конница, не имея возможности переправиться на правобережье Днепра, где лежали исконные земли Киевского княжества, двигалась вдоль левого днепровского берега, пока не наткнулась на древние защитные валы, протянувшиеся по степи на многие десятки верст. Эти валы назывались Змеевы, поскольку извивались вдоль степных рек и речушек подобно гигантским буро-зеленым змеям.

Возводить заградительные валы на степных окраинах Руси начал еще князь Владимир Святой, стараясь оградить свои земли и города от набегов степняков. В ту далекую пору в приднепровских степях хозяйничали печенеги. При Ярославе Мудром, сыне Владимира Святого, строительство пограничных валов продолжилось с еще большим размахом.

При сыновьях и внуках Ярослава Мудрого причерноморские степи наводнили половцы, которые разбили печенегов и стали грозой для русских княжеств на целых полтора столетия. Пограничные валы оказались слишком ненадежной защитой против многочисленных, подвижных и воинственных половецких орд. Русские князья перестали возводить новые валы и чинить старые, перейдя к тактике возведения пограничных городков.

Легкая татарская конница без труда преодолевала пограничные валы, углубляясь в пределы Переяславского княжества.

…С раннего рассвета мимо Новгорода-Святополчского тянулись вереницы повозок, ехали всадники, шли мужчины и женщины, гоня перед собой скот. Это смерды, жившие по берегам реки Псел, торопились уйти за реку Сулу, вдоль которой стояли самые большие из пограничных городков. Многие из безлошадных смердов надумали остаться в Новгороде-Святополчском, понадеявшись на его высокие валы и прочные бревенчатые башни, укрытые конусообразными кровлями, будто шлемами.

Беженцы рассказывали новгородцам одно и то же: мол, татары никого не щадят, жгут деревни, угоняют скот и лошадей, вытаптывают пшеничные поля. В городок Лутаву, что южнее Псела, сбежалось множество смердов из окрестных сел в надежде пересидеть опасность за крепостными валами и стенами. Однако татары взяли Лутаву приступом и вырезали всех русичей от мала до велика.

«Теперь татарва к реке Суле движется несколькими потоками, дабы охватить побольше деревень, — молвили беженцы, видевшие врагов собственными глазами. — Кабы не реки с оврагами, которые сильно задерживают татар, то многим смердам и их семьям не удалось бы уйти далеко».

Святослав Мстиславич стал держать совет с братом Всеволодом.

— На подмогу из Киева уповать не приходится, брат, — сказал Святослав Мстиславич. И после долгой паузы добавил: — Ежели и придут полки из Киева и Переяславля, то дальше Сулы не двинутся, ибо на посулье оборона крепкая из валов и городков пограничных. А здесь, на реке Хорол, валов нету и почти все пограничные городки в запустенье.

Святослав Мстиславич умолк и как-то странно посмотрел на брата, словно не решаясь вымолвить свою главную задумку. Всеволод сразу почувствовал это.

— Что ты задумал, брат? — нетерпеливо проговорил он. — Я вижу, ты что-то задумал! Неужели хочешь оставить Новгород и тоже бежать за Сулу-реку?

— Зачем бежать? — Святослав криво ухмыльнулся. — Да и куда? Владимир Рюрикович нам явно не обрадуется, а Ольговичи нам не родня. Ложиться костьми я тоже не собираюсь, брат. Я лучше замирюсь с мунгалами, ублажу их дарами. Пусть нехристи оставят нас в покое и идут с разором к посульским градам, и дальше к Переяславлю.

Всеволод озадаченно хлопал глазами. Такого он никак не ожидал от своего воинственного брата! Святослав никогда ни перед кем шею не гнул, не такой у него норов!

Святослав по выражению лица брата понял, что тому не по душе такое его решение. Он пустился в разъяснения:

— Дружина у нас шибко мала, и пешей рати совсем мало, даже в осаде не высидим мы супротив мунгалов, коих великое множество. Смерть нас ждет, брат, коли обнажим мечи на мунгалов. Лучше попытаться договориться с татарскими ханами. Пусть нехристи двигают дальше, пусть доберутся до Владимира Рюриковича… — Святослав понизил голос и добавил: — Ежели этот злыдень падет в сече с татарами, тогда стол киевский освободится для нас с тобой, брат. Смекаешь?

По губам Всеволода расползлась довольная улыбка, его глаза заблестели радостным блеском: теперь-то он понял потаенную суть замысла старшего брата! Убрать ненавистного Владимира Рюриковича с великого княжения с помощью татарских мечей!

— Ну и хитер же ты, брат! — усмехнулся Всеволод. — Даже из вражеского нашествия выгоду извлечь хочешь!

День прошел в тревоге. С южной стороны, где течет полноводный Псел, небо на горизонте было затянуто черными зловещими дымами, это полыхали нивы и крестьянские избы.

Поток беженцев иссяк только к вечеру. Обе дороги, идущие от Новгорода-Святополчского к Переяславлю и Глебову, опустели, на них остались глубокие колеи от груженных поклажей возов, густая пыль была утоптана копытами коров и грубыми онучами смердов.

Варвара за ужином приглядывалась к своим двоюродным братьям, не понимая их спокойствия и удивляясь их разговорам. Святослав и Всеволод пререкались друг с другом, рассуждая, кому из них сесть князем в Переяславле, а кому занять высокий киевский стол.

— Вы про Владимира Рюриковича не забыли, дорогие мои, — вставила Варвара. — На столе киевском покуда он еще сидит, а значит…

— Владимир Рюрикович не вечен, — перебил сестру Святослав. И, подмигнув Всеволоду, с усмешкой добавил: — Пусть себе сидит до поры до времени…

Ночью Варваре не спалось, ей постоянно мерещилось, что мунгалы в темноте карабкаются на валы и стены Новгорода, а русская стража спит и ничего не слышит. Варвара несколько раз за ночь вскакивала с постели. Шлепая босыми ногами по широким дубовым половицам, она выбегала в сени, нависавшие козырьком над теремным крыльцом, и впивалась взглядом в сумрачные степные дали, в заборолы крепостных стен, по которым расхаживали дозорные от башни к башне. Успокоившись, Варвара опять ложилась на кровать и забывалась беспокойным чутким сном.

Уже под утро на Варвару будто повеяло холодом, она очнулась от легкого прикосновения. Кто-то осторожно коснулся пальцами ее густых распущенных волос. Открыв глаза, Варвара невольно вскрикнула от испуга. Рядом с нею стоял, чуть наклонясь, ее покойный супруг. Он был в малиновом плаще и княжеской шапке с опушкой из горностая.

«Извини, голуба моя, что сон твой нарушил, — прошелестел тихий голос Александра Глебовича. — Упредить тебя хочу, ибо беспокоюсь о судьбе твоей. Ступай на конюшню и вели конюхам седлать быстрого коня. Когда придет страшный час смерти для сего града и горожан его, без промедления садись на коня и прыгай со стены в реку. Да платье женское сними, голубушка моя, а то запутаешься в нем и утонешь».

В следующий миг Александр Глебович пропал из вида, будто растаял в воздухе. У Варвары от страха похолодело в груди. Она громко окликнула мужа по имени… и проснулась.

С главной сторожевой башни доносились гулкие раскаты большого медного колокола: «Тревога!.. Тревога!..» На теремном дворе слышались взволнованные мужские голоса, бренчание оружия и лат, топот ног.

Варвара, с трудом соображая, выбежала из опочивальни в сени и по пояс высунулась из широкого окна, вспугнув с подоконника парочку сизых голубей. Внизу на крыльце воевода Селд, из обрусевших варягов, тряс за плечо княжеского огнищанина, сердито выговаривая ему:

— Буди князя, живо! Татары у ворот! Пора за оружие браться!..

Но Святослав Мстиславич сам выскочил на крыльцо в дорогой объяровой свитке ниже колен, с узорами из золотых ниток на груди и рукавах.

— Что за шум, воевода? — громко спросил князь, затягивая на талии узорный пояс. — Почто дружина моя вооружается?

— Ворог к нам пожаловал, княже, — ответил варяг. — Татары на Новгород надвигаются словно туча. К обороне надо готовиться.

— Не суетись, воевода, — недовольно проговорил Святослав. — Никакого сражения не будет. Приведи сюда толмача-берендея. Я за стены выйду, постараюсь разойтись с татарами миром. Ну, чего рот разинул? Ступай!

Белобрысый голубоглазый Селд попятился вниз по ступеням, взирая на князя недоумевающим взглядом. Он явно не верил своим ушам!

— С ума ты спрыгнул, брат! — свесившись сверху, выкрикнула вездесущая Варвара. — Не с той ноги ты встал, что ли? Гиблое дело ты задумал!

— Скройся, заноза! — Святослав поднял голову и погрозил сестре кулаком. — Не твоего ума это дело. Лучше волосы прибери, бесстыжая! Да платье на себя накинь, а то сверкаешь персями, как холопка блудливая!

Варвара скрылась в окне.

Она спустилась в гридницу, одетая в мужские порты и рубаху, на ногах у нее были красные сапожки, на поясе висел кинжал. Свои длинные косы Варвара уложила венцом, чтобы можно было надеть мужскую шапку или шлем.

— Гляди-ка, брат, сестра наша не иначе на сечу с татарами собралась! — насмешливо обратился ко Всеволоду Святослав Мстиславич. — Да, с такой лихой дружинницей нам любой враг нипочем!

Всеволод, застегивая на плече золотую фибулу, обернулся на спустившуюся с верхнего яруса терема Варвару.

— Утро доброе, сестрица! — приветливо улыбнулся он.

Варвара прошлась по просторной гриднице мимо разложенных на скамье лисьих и собольих мехов, золотых кубков и ожерелий из мелкого речного жемчуга, мимо сваленных в кучу парчовых шуб и кафтанов.

— На поклон к мунгалам собрались, братья дорогие, — с негодованием процедила сквозь зубы Варвара. — Будете перед нехристями спину гнуть и мир выпрашивать! И не стыдно вам?!

— Ты в наши дела не суйся, сестра! — сурово проговорил Святослав и дал знак слугам выносить дары из терема во двор. — Мы за всю Русь промышлять не можем с горсткой воинов. Пусть с татарами воюет тот, кто высоко сидит и далеко глядит, а нам с братом ныне важнее головы свои сохранить. Идем, Всеволод. — Святослав властно поманил брата за собой.

Всеволод подчинился с тяжелым вздохом — было видно, какое усилие он делает, покоряясь воле старшего брата.

С высокого теремного крыльца Святослав Мстиславич обратился к своим дружинникам с короткой речью. Он дал понять своим гридням, что его намерение заключить мир с мунгалами есть своего рода уловка: мол, у кого-то из князей войск гораздо больше, чем у него, однако князья эти не рвутся на битву с татарской ордой.

«Хотят злыдни в собольих шапках отсидеться за лесами и долами, уповают на чужое мужество, не желая рисковать своими головами, — сердито молвил Святослав Мстиславич. — И первый из этих злыдней — Владимир Рюрикович! Он спровадил сюда нас с братом в надежде, что мы оба поляжем в сече с татарами. Ему ни мы, ни наше потомство спать спокойно не дают. Вот я и решил перехитрить Владимира Рюриковича. Он от нас доблести ждет, а мы замиримся с мунгалами и поглядим, каков из Владимира Рюриковича доблестный воитель. Мало забраться на золотой стол киевский, надо еще удержаться на нем!»

Дружинники одобрительно загалдели, многим из них понравился замысел Святослава Мстиславича. Это были преданные ему воины, у которых в Киеве оставались семьи и родственники. Киевская знать всегда косо поглядывала на Владимира Рюриковича, помня злодеяния его отца. Если Владимир Рюрикович вдруг погибнет в битве с татарами, тогда киевляне охотно посадят на киевский стол Святослава Мстиславича.

Святослав Мстиславич отобрал из своей и Всеволодовой дружин тридцать гридней, тех, что постарше и повыше ростом. С этой свитой он решил выйти из города в чистое поле.

Смерды, укрывшиеся в Новгороде от татар, с изумлением взирали на то, как стража снимает засовы с главных ворот, распахивает двойные дубовые створы. Два князя, толмач и тридцать гридней с дарами в руках прошли сквозь воротную башню, протопали по бревенчатому мосту через глубокий ров и смело направились к конному отряду татар, растянувшемуся в линию неподалеку от городской стены.

Варвара оказалась в числе толпы любопытных мужчин и женщин, поднявшихся на стену, чтобы понаблюдать за переговорами двух князей Мстиславичей с мунгалами. Варвара, как ни вглядывалась, так и не смогла понять, что же произошло там, на равнине, почему татары, поначалу приняв дары, затем вдруг обнажили свои кривые сабли и принялись рубить безоружных русичей. В числе самых первых были убиты оба князя и толмач. Свита князей бросилась бегом обратно к воротам, но татары засыпали гридней градом метких стрел, никто из русичей обратно в Новгород не вернулся. Воевода Селд приказал закрыть ворота и готовиться к обороне.

Варвара вернулась в терем сама не своя, у нее тряслись руки и ноги. Она обессиленно опустилась на скамью и обняла себя за плечи, чтобы унять дрожь в руках.

«Вот чем обернулась ваша хитрость, братцы мои непутевые! — вертелись мысли у нее в голове. — Не стали мунгалы с вами договариваться. К этому врагу нужно выходить только с мечом в руке!»

Варвара приблизилась к стене гридницы, где было развешано оружие среди медных факелов и оленьих рогов, сняла со стены узкий длинный меч в черных ножнах и вернулась обратно на скамью. Она долго просидела на скамье, опираясь локтем на меч, полная самых мрачных мыслей. Ее раздумья прервал вбежавший в гридницу огнищанин.

— Татары на приступ двинулись! — взволнованно сообщил он, сдернув со стены боевой топор на длинной рукояти. — Прощай, княгиня. Чаю, больше не свидимся.

Огнищанин поклонился Варваре и выбежал из гридницы, хлопнув дверью.

Над Новгородом разливался тревожный набат большого колокола на сторожевой башне.

Первый вражеский приступ русичи отбили. Готовясь к следующему приступу, защитники Новгорода-Святополчского жгли костры, варя в больших котлах горючую смесь из смолы, конопляного масла и березового дегтя.

Воевода Селд пришел в терем и велел Варваре собираться в дорогу.

— Дадим тебе резвого коня, перевезем на лодке через реку Хорол, а дальше, княгиня, тебе прямой путь до Переяславля, — напутствовал Селд Варвару. — Кроме тебя, и послать-то некого. Мужей в граде немного, из девиц молодых ты одна на коне крепко сидеть умеешь. Выручай, Варвара-краса, скажешь воеводам в Переяславле, что татары Новгород-Святополчский обступили, вот-вот за стены прорвутся. Дня два мы еще продержимся, а дальше… — Воевода тяжело вздохнул. — Дальше, бог ведает!

Варвара с готовностью встала со скамьи.

— Не беспокойся, Селд, — сказала она. — Дорогу до Переяславля я знаю. Мигом домчусь!

В сумерках, теплых и безветренных, Варвара села в лодку с дощатых подмостков небольшой пристани, четверо крепких смердов взялись за весла и погнали челн к другому берегу реки, борясь с сильным течением. На другой лодке, широкой и плоскодонной, четверо других гребцов переправляли через реку поджарого гнедого коня, взнузданного и оседланного. На мелководье среди густых камышовых зарослей Варвара прямо с лодки вскочила в седло. Повинуясь ее властной руке, гнедой жеребец, с фырканьем раздвигая грудью прибрежные заросли, выбрался из чавкающей топи на твердую землю.

Полоска багрового заката почти погасла на западе; сумрак сгущался. Среди облаков показался бледный диск ущербной луны.

Варвара всего лишь один раз оглянулась с береговой кручи на далекие очертания бревенчатых стен и башен Новгорода-Святополчского на другой стороне реки, затем, огрев коня плетью, помчалась галопом по холмистой степи на северо-восток.

Всю ночь Варвара ехала то шагом, то рысью по широкому степному раздолью, следя, чтобы луна все время была у нее за спиной, а созвездие Большой Медведицы — с правой стороны. Так научил ее Селд.

К рассвету одинокая наездница выбралась к небольшому селу, близ которого лежала дорога на Переяславль. Здешние смерды напоили Варвару парным молоком и подсказали, как вернее проехать к бродам на реке Суле.

Перебравшись через Сулу, Варвара полдня скакала до города Пирятина, а от него еще полдня ехала до Переяславля, засыпая на ходу.

Поздним вечером Варвара увидела наконец мощные валы и стены Переяславской твердыни, за которыми виднелись золотые купола белокаменных храмов. Однако проехать к городским воротам Варвара не смогла. Переяславль был осажден войском Владимира Рюриковича, у которого случилась распря с племянником Борисом Давыдовичем, на дочери которого был женат туровский князь. Владимир Рюрикович затеял было поход на Туров, но с полпути повернул назад, узнав, что Борис Давыдович вышел из Белгорода с дружиной и с ходу захватил Переяславль.

Рать Владимира Рюриковича стояла станом под Переяславлем, готовясь штурмовать город. Варвару привели в шатер Владимира Рюриковича. Тот изобразил радостное удивление, увидев двоюродную племянницу в мужской одежде.

— Далече ли путь держишь, краса моя? — с похотливой улыбкой промолвил Владимир Рюрикович, приблизившись к Варваре. — Долго же ты бегала от меня, проказница. И все же сошлись наши пути-дорожки! — Владимир Рюрикович приподнял за подбородок голову племянницы и заглянул ей в глаза. — Где же ты скрывалась от меня, голубица?

— Не время миловаться, дядюшка, — недовольно проговорила Варвара, тряхнув головой. — Не был ты мне люб в прошлом, не люб и ныне! С недоброй вестью прибыла я из Новгорода-Святополчского. Орда татарская к нему подступила, Святослав и Всеволод убиты, воевода Селд помощи просит, мало у него ратников. Седлай коней, дядюшка! Веди полки к Новегороду-Святополчскому!

— Экая быстрая! — криво усмехнулся Владимир Рюрикович. — Покуда войско мое дойдет до реки Хорол, татары от Новгорода одни головешки оставят. Не сдвинусь я отсюда. Мне Бориса Давыдовича из Переяславля выбить нужно, а то он вознамерился искать подо мной стол великокняжеский.

— Не дело это, дядя, с родней грызню затевать, в то время как татары на окраинах Руси города и села жгут! — с негодованием воскликнула Варвара. — Замирись с Борисом Давыдовичем. И поспешай на выручку к новгородцам, ради всех святых!

— Не дело девице в мужской одежде щеголять, — в тон Варваре ответил Владимир Рюрикович. — Ступай, милая, переоденься, отдохни с дороги. Вижу, еле на ногах стоишь. После потолкуем.

Княжеские челядинцы взяли Варвару под руки и вывели из шатра.

Варвара пожелала помыться. Слуги привели ее в княжескую умывальню, отгороженную с трех сторон холщевыми перегородками, с четвертой стороны была стенка великокняжеского шатра. Раздевшись донага, Варвара с наслаждением погрузилась в глубокий ушат, полный теплой речной воды. Ее чуткое ухо уловило голоса, доносившиеся из шатра, там собрались воеводы, обсуждавшие что-то с Владимиром Рюриковичем. Голоса звучали то громко и раздраженно, то приглушенно и озабоченно: воевод беспокоили полки Михаила Всеволодовича и его племянников, стоявшие станом возле Путивля, это всего в двух переходах от Переяславля.

«Ежели Ольговичи ввяжутся в нашу распрю на стороне Бориса Давыдовича, то нам их не одолеть без сильных союзников, — молвил кто-то из воевод. — Надо бы слать гонцов к Мстиславу Немому или к Мстиславу Удатному. Ведь еще есть туровский князь, всегда готовый ударить нам в спину!»

Владимир Рюрикович досадливо бранился, но признавал, что без поддержки его двоюродных братьев ему на киевском столе, пожалуй, не удержаться. Было решено сегодня же отправить гонцов в Галич и Луцк.

После военного совета Владимир Рюрикович немного вздремнул, затем велел накрыть на стол и позвать к трапезе Варвару Ярополковну. Челядинцы, испуганно заикаясь, поведали великому князю, что Варвара Ярополковна прилегла отдохнуть в специально отведенном для нее шатре, но когда за ней пришли, то на ложе никого не оказалось. Варвара распорола кинжалом стенку шатра и сбежала незаметно для стражи, стоявшей у дверного полога.

— Поймать негодницу! — рявкнул Владимир Рюрикович. — Приволочь ко мне за косы!

Слуги обшарили весь стан, но беглянку так и не нашли. Кто-то из воинов видел одинокого всадника на другом берегу реки Трубеж, скакавшего в сторону черниговских земель. Решив, что это княжеский гонец, стоявший в дозоре воин не придал этому значения.

«К Ольговичам подалась, паскудница! — мысленно негодовал Владимир Рюрикович. — Будет белой лебедушкой ходить вокруг Михаила Всеволодовича, ведь у того два сына пока еще без невест ходят. Ох, Варвара! Ох, беспокойная душа! Свалилась ты на мою голову!»

* * *

Михаил Всеволодович благодаря изворотливости своего ума сумел замириться и с двоюродным братом Мстиславом Глебовичем, и с двоюродными племянниками. Собравшись в Путивле, Ольговичи держали совет, имея намерение отнять у Владимира Рюриковича Переяславль. Тут-то до них и дошел слух, что татары ворвались на окраины переяславских земель.

Понимая, что татары скорее всего пойдут левобережьем Днепра в сторону Переяславля и посульских городов, Ольговичи на всякий случай решили дойти с полками до верховьев Сулы, чтобы оградить от возможного татарского набега черниговские земли по реке Сейму. Войско Ольговичей от Путивля дошло до пограничного городка Попаш и встало там станом.

Здесь произошла встреча Михаила Всеволодовича с Варварой, которая за двое суток промчалась почти сто верст по бездорожью. Варвара стала умолять Михаила Всеволодовича выступить на выручку к русичам, осажденным в Новгороде-Святополчском, благо от Попаша туда было рукой подать.

После недолгих колебаний Михаил Всеволодович двинул черниговские полки к реке Хорол.

— Не иначе, сердечная зазноба у тебя в том городке, — с усмешкой молвил Варваре Михаил Всеволодович, узнав, какой неблизкий путь ей пришлось совершить.

Варвара была объята беспокойством, сознавая, сколь мала вероятность того, что защитники Новгорода-Святополчского еще выдерживают натиск татарской орды. Уже прошло пять дней, как она отправилась за подмогой.

Черниговцы двигались быстро, окрестные речки и степи были хорошо им знакомы. С полудня до вечера войско Ольговичей прошло около шестидесяти верст и вышло к Новгороду-Святополчскому. Осажденный татарами городок еще держался.

Ольговичи изготовили полки к битве, но татары уклонились от сражения и ушли на восток, в донские степи.

Древний летописец записал: «Татары, победив русских князей на Калке, дошли до Новгорода-Святополчского; жители сел и деревень, не зная их коварства, выходили к ним навстречу с крестами, но были тут же побиваемы татарами. Простояв под Новгородом несколько дней, перебив здешнее посольство с дарами, татары ушли на восток, когда узнали о приближении черниговских полков…»

Осенью 1223 года татарская конница во главе с Субудаем и Джебэ ворвалась в Волжскую Булгарию. Близ города Сувара булгары заманили татар в ловушку и нанесли им тяжелое поражение. Эта неудача вынудила татар уйти на зимовку в среднеазиатские равнины.

Content

Поротников Виктор Петрович Битва на Калке

Виктор Поротников Битва на Калке

Часть первая Погоня

Глава первая Мольбы половецких ханов

Глава вторая Беспокойные родственники

Глава третья Ольговичи

Глава четвертая Гнев великого князя

Глава пятая На днепровских берегах

Глава шестая Разлады

Глава седьмая Неистовый Даниил

Глава восьмая Ярун из рода Токсобичей

Глава девятая Враг ускользает

Глава десятая Утешительные вести

Часть вторая Битва

Глава первая Как поругались три Мстислава

Глава вторая Тревожный рассвет

Глава третья Раскол среди Ольговичей

Глава четвертая Половецкий натиск

Глава пятая «И бысть сеча зла…»

Глава шестая Надлом

Глава седьмая Смерть Мстислава Святославича

Глава восьмая «Разлетелись соколы!..»

Часть третья Бегство

Глава первая Смерть под татарскими саблями

Глава вторая Алеша Попович

Глава третья Смерть Юрия Глебовича

Глава четвертая Бродник Плоскиня

Глава пятая Пиршество мунгалов

Глава шестая Скорбный вестник

Глава седьмая Дядья и племянники

Глава восьмая Князь Василько

Глава девятая «Татары у ворот!»