Поротников Виктор Петрович

Пересвет. Инок-Богатырь против Мамая

Виктор Поротников

Пересвет. Инок-Богатырь против Мамая

Часть I

Глава первая

Корибут Ольгердович

Был год 1370-й.

Брянский князь Корибут Ольгердович собрал как-то на совет своих воевод, было это в середине января. На этом совете присутствовали боярин Ердень с братом Будивидом и сыном Кориатом, а также бояре Станимир Иванович и Ян Скиба.

— Нынче утром примчался гонец от моего отца, — сказал князь своим приближенным. — Отец мой стягивает полки к Вильно. Мне велено без промедления прибыть с дружиной туда же. А посему, други мои, снаряжайте гридней и слуг в поход. На сборы вам даю полдня.

— Куда же замыслил князь Ольгерд двинуть рать на сей раз? — спросил Ян Скиба.

— Об этом гонец ничего не поведал, — ответил Корибут Ольгердович. И с усмешкой добавил: — Вам же ведомо, сколь непредсказуем и скрытен мой отец. Своими помыслами он ни с кем не делится. Уверен, даже виленские бояре и те не знают, против кого исполчает войско мой грозный родитель. Наверняка это станет известно в день, когда прозвучит сигнал трубы садиться на коней, как уже бывало не раз.

— Чего тут гадать! — обронил седоусый Ердень. — Опять на Москву двинет войско князь Ольгерд, как пить дать. Не вышло у него разорить Москву внезапным ударом два года тому назад, но князь Ольгерд упрям и настойчив. Он не угомонится, покуда не подомнет под себя московского князя.

— Я так же мыслю, — произнес Будивид, переглянувшись с братом.

— Зачем нам тогда коней до Вильно гнать? — пожал широкими плечами боярин Станимир Иванович. — От Брянска до Москвы путь не долгий. Мы можем дождаться, когда войско Ольгерда подойдет к верховьям Днепра, и там соединиться с ним.

— Отцовский приказ я нарушить не могу, бояре, — сказал Корибут Ольгердович. — В гневе отец может лишить меня брянского стола. Ступайте, други! Собирайте дружину в поход!

Воеводы, шаркая сапогами по скрипучему деревянному полу, направились к выходу из гридницы. Они наклоняли голову, исчезая один за другим в низком дверном проеме.

Станимира Ивановича князь попросил задержаться, поэтому тот остался сидеть на своем стуле. Боярин был могуч телом и красив лицом, длинная свита из малиновой парчи, расшитая золотыми узорами, облегала его статную фигуру, подчеркивая бугры мышц на груди и плечах. У боярина были голубые глаза, прямой греческий нос, небольшая светло-русая борода и такого же цвета волосы, подстриженные в кружок.

Корибут Ольгердович был моложе боярина Станимира на двадцать лет, ему лишь недавно исполнилось двадцать девять. Князь был строен и довольно крепок физически, поскольку имел деятельный нрав и всю свою жизнь проводил в битвах и походах. У него были благородные черты лица, в которых, как в зеркале, отражались все его душевные порывы. Свои длинные темно-русые волосы Корибут Ольгердович носил расчесанными на прямой пробор, скрепляя их узкой головной перевязью. Борода и усы у него были едва заметные, поскольку князь имел привычку довольно часто бриться. Став брянским князем, Корибут Ольгердович принял православие, дабы христианское население этого русского города не относилось к нему враждебно. По этой причине жители Брянска чаще называли своего князя его христианским именем Дмитрий, нежели языческим литовским. И только старшая дружина, в которой было немало литовцев, называла своего повелителя по имени, данному ему при рождении.

— Что произошло между гриднем Ослябей и твоим сыном, боярин? — спросил Корибут Ольгердович, усевшись напротив Станимира Ивановича. — Какая собака между ними пробежала, доведя их до непримиримой ссоры?

— Дело обычное до смешного, княже, — промолвил в ответ Станимир Иванович, хмуро качая головой. — Влюбились два друга в одну девицу-красавицу, и оба же к ней посватались чуть ли не в один день. Девица выбрала моего сына, отказав Ослябе. Вот Ослябя и взбеленился. Сначала молодцы подрались посреди улицы, потом за ножи схватились, но люди их вовремя растащили.

— У меня был боярин Всеслав, отец Осляби, с жалобой на тебя, — сказал князь, глядя в глаза Станимиру Ивановичу. — С его слов выходит, что с отцом той девицы-красавицы у него был уговор, по которому эта боярышня должна была идти под венец именно с Ослябей. А твой сын Пересвет, вмешавшись, все испортил. Что скажешь на это, боярин?

— Отпираться не стану, княже, — вздохнул Станимир Иванович. — Боярин Всеслав не покривил душой, его сын первый положил глаз на Чеславу, дочь Размысла Степановича. По всему выходит, что Пересвет отбил невесту у Осляби.

— Как же Пересвет решился на такое?! — возмутился князь. — Ведь он же дружен с Ослябей с детских лет! Их же было водой не разлить!

— Очаровала Чеслава Пересвета, вот разум у него и помутился, — промолвил боярин Станимир с тем же тяжелым вздохом. — Я и сам уже выговаривал ему за это. Мол, девиц пригожих, что ли, мало в Брянске, почто он у лучшего друга своего невесту увел. Получается, что сын мой невесту приобрел, а друга потерял.

— Ладно бы токмо это, боярин, — проворчал князь. — Через эту ссору я тоже в убытке остался. Ослябя заявил, что уходит из моей дружины. Его понять можно, ведь и Пересвет в моей дружине состоит. Из молодших гридней эти двое были лучшими во всем! Теперь получается, что одного удалого молодца я лишился. Досадно мне это, боярин.

— Вину свою я признаю, княже, — промолвил Станимир Иванович, опустив глаза к полу. — Рад бы все исправить, но не ведаю, как это сделать. Не слушает Пересвет моих увещеваний и нравоучений. Упрямец он, каких поискать!

— Я сам попытаюсь примирить Пересвета с Ослябей, — сказал Корибут Ольгердович, поднявшись со стула. — Пришли-ка своего сына сей же час ко мне, боярин. А я тем временем отправлю своего слугу за Ослябей.

Станимир Иванович поспешно удалился, отвесив князю поклон.

* * *

Ослябя был первенцем у боярина Всеслава. Младенец был мал и тщедушен, поэтому отец и прозвал его Ослябей, что значит на местном славянском наречии «хилый, слабый». Однако к пятнадцати годам Ослябя сильно вытянулся в рост и окреп физически настолько, что в драках со сверстниками в одиночку одолевал троих. На своей улице Ослябя не давал спуску никому, с ним боялись связываться и боярские сыновья, и купеческие.

На соседней улице жил боярич Пересвет, такой же драчун и заводила. В одной из уличных потасовок Пересвет столкнулся с Ослябей и выстоял против его крепких кулаков, несмотря на то что был на год моложе того. Сильный всегда уважает сильного, поэтому между Ослябей и Пересветом сразу завязалась дружба. Объединив мальчишек на своих улицах в одну общую ватагу, Ослябя и Пересвет водили их в набеги на соседний ремесленный околоток. Там сыновья брянских бояр и купцов сходились стенка на стенку с крепкими сыновьями кузнецов, гончаров, плотников и кожемяк.

Возмужав, Ослябя и Пересвет вступили в дружину брянского князя по примеру своих отцов. К тому времени Брянск оказался под властью возвысившейся Литвы. Если раньше на брянский стол обычно претендовали выходцы из черниговских Ольговичей, то с той поры как над Северо-Восточной Русью утвердилось иго татарских ханов, черниговские и киевские земли стали тяготеть к Литовскому княжеству. Литовские князья не платили дань татарам, не склоняли голову перед немецкими крестоносцами и польскими королями. Взяв под свою руку всю Юго-Западную Русь, литовские князья избавили своих русских подданных от унизительной ордынской дани. Хотя от грабительских татарских набегов черниговские и киевские земли страдали так же, как и окраины Рязанского и Московского княжеств.

В отличие от Осляби Пересвет с самого рождения рос крепышом. У него имелись старшая сестра и брат. Цветом волос Пересвет заметно отличался от сестры и брата, те были светло-русые, а он был почти белокурый. Потому-то ему и дали такое имя. Пересвет означает «наиболее светлый». Это имя было также связано и с цветом кожи Пересвета, который был очень белокож по сравнению с братом и сестрой. Когда Пересвет был еще маленький, то соседи втихомолку поговаривали, что мать, видимо, купает его в молоке, потому-то он такой белый и красивый.

Корибут Ольгердович дорожил Ослябей и Пересветом, поскольку оба, несмотря на младые годы, превосходно ездили верхом и отменно владели оружием. В молодшей княжеской дружине Ослябя числился сотником, а Пересвет был у него в помощниках, то есть верховодил полусотней. Ниже полусотника по рангу значились только десятники. Среди княжеских сотников Ослябя был самым молодым, ему недавно исполнился двадцать один год. Пересвет в свои двадцать лет был самым молодым среди княжеских полусотников.

…Они стояли перед князем статные и широкоплечие, в длинных одеяниях из добротного фризского сукна, в красных сафьяновых сапогах с загнутыми по тогдашней моде носками. Оба неловко комкали в руках круглые парчовые шапки с меховой опушкой; у Осляби шапка была оторочена мехом куницы, у Пересвета — мехом черно-бурой лисы. На узорном поясе у Осляби висел кинжал в серебряных ножнах. Пересвет пришел на зов князя безоружным, у него за поясом торчала лишь плеть.

Корибут Ольгердович, сидя в кресле с подлокотниками, начал разговор с того, что и отцы Пересвета и Осляби были дружны друг с другом до недавнего времени. Однако стоило Пересвету и Ослябе разругаться, тотчас это довело до ссоры и их отцов.

— Из-за чего распалась дружба, казалось бы, проверенная временем? — с печальным вздохом обратился князь к своим гридням. — Ответьте же мне, молодцы. И сами же вслушайтесь в свой ответ.

Повисла недолгая пауза.

Затем первым ответил князю Пересвет:

— По-моему, случилось сие из-за сущей ерунды, из-за девицы. Чеслава предпочла меня Ослябе, вот он и разобиделся, как дите малое!..

— Нет, тут налицо предательство и подлость! — воскликнул Ослябя, уколов Пересвета злым взглядом. — По уговору Чеслава должна была мне достаться. Уговор дороже денег, это все знают!

— Ну не люб ты Чеславе! — извиняющимся тоном произнес Пересвет, взглянув на Ослябю. — Чеслава меня любит! Пойми же наконец, что сердцу не прикажешь!

— Ты вскружил голову Чеславе, и не токмо ей одной! — сердито промолвил Ослябя, обращаясь к Пересвету. — Ты же ветрогон. Побалуешься с Чеславой и бросишь ее, как прежних своих подружек. А я люблю Чеславу больше жизни! Со временем и она полюбила бы меня…

— Я люблю Чеславу сильнее, поэтому она и согласилась пойти со мной под венец, — с неким вызовом проговорил Пересвет. — Девичье сердце не обманешь! Силой Чеславу никто не принуждал, Бог свидетель.

— Наплачется с тобой Чеслава, — процедил сквозь зубы Ослябя, искоса взглянув на Пересвета. — Она еще не раз вспомнит обо мне! Еще не раз пожалеет о содеянном!

— Со мной Чеслава будет, как у Христа за пазухой! — горделиво усмехнулся Пересвет. — Не будет она тебя вспоминать, приятель. Не надейся!

Целый час уговаривал Корибут Ольгердович двух бояричей не порывать давнюю дружбу, но здесь и сейчас примириться друг с другом. При этом князь ссылался на их отцов, которым такое положение вещей тоже было в тягость, приводил примеры нерушимой дружбы из славянских былин и ветхозаветного Писания. Все было напрасно. Не подал Ослябя руки Пересвету, хотя тот и согласен был пойти на примирение. «Вернешь мне Чеславу, тогда дружбе нашей быть, — стоял на своем Ослябя. — Не вернешь, значит, будешь мне недругом!»

Пересвет не пожелал отказаться от Чеславы. Мол, дружба дружбой, но и без любви никак не обойтись. Любовь — основа жизни!

Тогда Ослябя заявил, что уходит из княжеской дружины сегодня же, а со временем и из Брянска уедет. «Князей на Руси много, — сказал он, — удалые воины всюду нужны!»

Корибут Ольгердович повелел своему казначею отсыпать Ослябе серебра за две прошедшие январские седмицы. И сверх того князь подарил Ослябе за верную службу красный греческий плащ и добротное угорское седло. Обнимая на прощание Ослябю, Корибут Ольгердович заметил ему, что он всегда с радостью примет его обратно в свою дружину. «Коль не поживется тебе у другого князя, сразу возвращайся в Брянск. Долго не раздумывай!» — промолвил Корибут Ольгердович, глядя в глаза Ослябе.

Взирая в окно с высоты второго яруса терема и видя, как Ослябя уже в шубе и шапке быстрым шагом направляется к своему коню, привязанному к коновязи, Корибут Ольгердович досадливо бросил Пересвету, стоящему у него за спиной:

— Променял друга на глупую девицу, дурень!

Глава вторая

Ольгерд и Кейстут

Из всех сыновей великого литовского князя Гедимина самым выдающимся, без сомнения, был Ольгерд. В облике и характере этого человека явственно усматривались воинственность и глубокий ум. При Ольгерде Литовское княжество увеличилось почти втрое, поглотив юго-западные земли Руси и вплотную подступив к владениям польских королей и Тевтонского ордена. Разгромив татар при Синих Водах, Ольгерд вынудил Орду считаться с собой. Не давал спуску Ольгерд и тевтонским рыцарям, мстя им за смерть своего отца и одного из старших братьев.

Власть в Литовском княжестве Ольгерд захватил в результате переворота, свергнув с трона своего брата Явнута. В этом деле Ольгерду оказал весьма действенную помощь другой его брат Кейстут. С той поры братья совместно управляли литовскими землями. Кейстут управлял Жемайтией и западными землями, граничившими с Тевтонским орденом, его столицей был замок Тракай. Под властью Ольгерда находились исконные литовские земли в верховьях Немана и Свенты, Полесье, Подвинье, Волынь и вся Приднепровская Русь. Стольным градом Ольгерда был Вильно.

В конце января в Вильно вступила дружина Корибута Ольгердовича. Вокруг города на заснеженных лугах и лесных полянах были разбиты становища стянутых сюда пеших и конных полков. Над лесами и окрестными хуторами поднимались дымы многочисленных костров. При свете дня эти дымы были особенно заметны с крепостных стен и башен Вильно. Дымовое сизое облако расползалось над верхушками сосен к востоку от Вильно, такое же облако, разносимое ветром, явственно виднелось с южной стороны города, и на западе глаз без труда мог различить густые клочья дыма, поднимавшиеся к бледно-голубым небесам с рассвета до заката. Немалое войско собрал у стен своей столицы могучий князь Ольгерд.

Литовские вельможи шептались между собой, гадая, куда двинет полки их грозный повелитель: на запад или на восток? На немцев или на Москву?

В день, когда сбор войск был закончен, в самом большом зале Ольгердова терема состоялся пир. Угодил на это застолье и Пересвет, как приближенный Корибута Ольгердовича. У литовских вельмож было в обычае хвастаться друг перед другом не только конями, оружием и красивыми рабынями, но также и умелыми в ратном деле дружинниками. Кроме Пересвета, в свиту Корибута Ольгердовича вошли гридничий Ердень с сыном Кориатом, бояре Будивид, Всеслав и Ян Скиба. Отец Пересвета на это пиршество не попал, поскольку на то была воля Корибута Ольгердовича. У боярина Всеслава был зуб на Станимира Ивановича, поэтому посадить их вместе за один стол князь не решился.

Княжеский терем в Вильно был деревянный, двухъярусный, потемневший от времени и дождей. Пирующие сидели за длинными столами, установленными в два ряда с таким расчетом, чтобы в центре зала оставалось свободное пространство, где сновали расторопные слуги, выступали шуты и фокусники. В глубине обширного помещения, озаренного огнем факелов, на небольшом возвышении стоял еще один стол, развернутый к пирующим под прямым углом. За этим столом восседали на стульях с высокими резными спинками самодержцы Литвы: великий князь Ольгерд, его брат Кейстут, Ягайло, любимый сын Ольгерда, Потирг и Витовт, любимые сыновья Кейстута.

Пересвет, прежде много слышавший об Ольгерде и Кейстуте, до сего дня ни разу не видел их воочию. Теперь он с интересом приглядывался к этим двум знаменитым князьям, грозе крестоносцев и московлян.

Ольгерду было семьдесят четыре года, Кейстут был на год моложе. Несмотря на столь преклонные года, оба князя выглядели весьма моложаво. Их покойный отец Гедимин славился отменным здоровьем, он всю жизнь купался в ледяной воде и не знал, что такое хвори.

Ольгерд был могучего телосложения, большая серебряная чаша в его мощной длани смотрелась, как маленькая чарка. Длинные темно-русые волосы Ольгерда свешивались почти до самых плеч, его усы и борода имели густую проседь. Высокий лоб Ольгерда был прорезан несколькими глубокими морщинами, две морщины залегли у него на переносье и целая сеть мелких морщин притаилась в уголках его глаз, разбегаясь веером к вискам. Крупный прямой нос Ольгерда придавал благородства его чертам. Его светло-голубые, глубоко посаженные глаза сверкали, как холодные льдинки, из-под низких бровей. Голос у Ольгерда был громкий и властный, а смех его был просто оглушительный.

Кейстут был столь же кряжист и могуч, как и Ольгерд. В отличие от Ольгерда Кейстут редко улыбался. В его лице, особенно во взгляде внимательных серых глаз, было нечто такое, что невольно приводило людей в трепет. Среди литовской знати ходил слух о том, что Кейстут, водивший дружбу с жемайтийскими волхвами, умеет читать людские мысли. Кейстут был воином до мозга костей, всю жизнь он сражался с тевтонскими рыцарями, поляками, татарами, русичами, неустанно помогая Ольгерду расширять пределы Литовского княжества. Кейстут был язычником, придерживаясь веры в древних литовских богов. Язычниками были и все сыновья Кейстута. Лишь дочери Кейстута приняли православие, выйдя замуж за русских князей.

Язычником был и Ольгерд. В двадцать четыре года по настоянию отца Ольгерд женился на Марии Ярославне, дочери витебского князя. Ольгерд не пожелал отречься от веры в языческих богов, но пошел на уступку своей жене-христианке, разрешив ей окрестить всех рожденных ею детей. Мария Ярославна родила Ольгерду пятерых сыновей и трех дочерей.

После смерти Марии Ярославны Ольгерд уже в пятьдесят четыре года женился вторично, на тверской княжне Ульяне Александровне, которая родила ему семерых сыновей и трех дочерей. Детей, рожденных второй супругой, Ольгерд не стал крестить, не желая, чтобы в его роду христиане взяли верх над приверженцами отеческих богов. Таким образом, сыновья Ольгерда от первого брака, получив уделы на русских землях, постоянно пребывали в некотором отдалении от своего отца. Ольгерд более благоволил к сыновьям от второго брака, в особенности к старшему из них Ягайле. Своих сыновей-язычников Ольгерд не отпускал далеко от себя, дав им владения неподалеку от Вильно.

Сыновья Ольгерда от Марии Ярославны были уже зрелыми мужами, имеющими жен и детей. Самому старшему из них Вигунду было сорок лет, а самому младшему Корибуту было чуть меньше тридцати. В то время как сыновья Ольгерда от Ульяны Александровны были еще очень юны и не имели жен. Ягайле еще только-только должно было исполниться двадцать лет, все прочие его родные братья и вовсе были юнцами.

То, что среди сыновей Ольгерда существует некая незримая иерархия, было заметно и на этом пиршестве. Крещеные сыновья Ольгерда сидели значительно дальше от главного стола, а ближе к нему расселись младшие дети от Ульяны Александровны. Ягайло и вовсе сидел рядом с отцом. Никто из крещеных сыновей Ольгерда даже не пытался выражать свое недовольство, зная крутой нрав отца. Мирился с таким положением и Корибут Ольгердович, сознавая, что в языческой Литве христиан не жалуют, ведь литовцы и жемайты испокон веку ведут беспощадную войну с поляками и крестоносцами, на знаменах у которых изображен крест.

Литовская знать понимала, что наследниками высшей княжеской власти станут, скорее всего, те из сыновей Ольгерда и Кейстута, кто придерживается язычества. По этой причине большинство литовских вельмож тоже были язычниками, стараясь держаться поближе к Ольгерду и Кейстуту, к их любимым сыновьям. Те же немногочисленные знатные литовцы, кто принял крещение, находились на службе у крещеных сыновей Ольгерда вместе с русскими боярами тех городов, где правили Ольгердовичи.

Застолье в Ольгердовом тереме Пересвету не понравилось. Хотя русских бояр и дружинников на пиру было довольно много, литовцев здесь собралось все же гораздо больше, поэтому речь вокруг звучала в основном литовская. Застольные песни гремели тоже на литовском языке, как и здравицы в честь Ольгерда и Кейстута. От множества гостей в гриднице было душно. К тому же над столами витал едкий дымок от горящих факелов и от пламени очага, на котором слуги с засученными рукавами обжаривали на железном вертеле одну кабанью тушу за другой. Жареное мясо челядинцы тут же рассекали тесаками на большие куски, раскладывая их на тарелки и подносы. Услужливые руки слуг и служанок выставляли дымящееся жаркое перед гостями, подносили сосуды с греческим вином и славянским хмельным медом, одновременно унося со столов объедки.

На середине зала кривлялись и кувыркались скоморохи в цветастых нелепых штанах и рубахах, с колпаками на голове. Они дули в дудки и сопелки, пели скабрезные песенки, жонглировали ножами и яблоками. Скоморохи были явно русского племени, но и они исполняли свои припевки на литовском языке.

Наибольший хохот среди гостей вызывали проделки карлика, наряженного в смешной кафтан с длинными рукавами. Этот карлик был любимцем Ольгерда, поэтому он без опаски вытворял все, что хотел, стараясь в первую очередь рассмешить своего могущественного господина. Карлик носился прямо по столам, топая своими грубыми башмаками, наступая в чьи-то блюда с едой, опрокидывая чаши с вином и вазы с фруктами. Желтый колпак с длинным загнутым верхом на рыжеволосой большой голове карлика мелькал над головами пирующих то в одном конце зала, то в другом. У карлика был противный гнусавый голосок и совершенно жуткие манеры. Он то колотил деревянной ложкой гостей по голове, то поливал их вином, то пинком ноги выбивал у кого-нибудь из руки кубок или кусок пирога, а то и вовсе громко испускал воздух, сунув свой зад под нос какому-нибудь жующему вельможе. Все эти грубые проделки карлика вызывали неимоверное веселье среди литовской знати. Ольгерд же просто покатывался от хохота.

Сначала Пересвет сдержался, когда рыжий карлик, пробегая по столу, наступил ему на руку. Но когда низкорослый шут, вновь проносясь мимо, огрел его по голове длинной ложкой, Пересвет замахнулся, чтобы дать сдачи наглецу. Гридничий Ердень и его сын Кориат вовремя перехватили руку Пересвета, силой усадив того обратно на скамью.

— Полегче, младень! — прошипел Ердень, крепко держа Пересвета за рубаху. — Не забывай, ты в гостях у Ольгерда! Лучше не гневи его!

— Этому карлику все позволено, ибо он — любимец Ольгерда! — прошептал Пересвету Кориат, вцепившись в него с другого боку. — Сиди и терпи!

— Не хочу я это терпеть! — сердито отозвался Пересвет. — И еда на этом застолье мне не по вкусу. Мясо подгорелое, пироги непропеченные, вино кислятина!

— Не нравится — ступай отсюда, — проворчал Ердень. — Тебя силком здесь никто не держит!

Этот разговор услышал Корибут Ольгердович, сидевший неподалеку от Пересвета. Он что-то шепнул на ухо гридничему, тот взмахом руки подозвал к себе молодую служанку в длинном льняном платье, с русыми волосами, заплетенными в две косы.

— Голубушка, проводи-ка этого гридня куда-нибудь в тихое место, — сказал Ердень, кивнув при этом на Пересвета. — От вина и от духоты у него что-то голова закружилась. Отлежаться ему надо бы.

Служанка понимающе кивнула и молча поманила Пересвета за собой.

— Ступай за ней! — приказал гридничий Пересвету. — И больше тут не появляйся, приятель. Мы сами тебя разыщем после пира.

Пересвет досадливо швырнул на стол тряпку, которой он вытирал жир с пальцев, встал и направился следом за служанкой. Та удалялась к одному из боковых выходов из гридницы, неся в руках пустые кувшины из-под вина.

* * *

Княжеский терем Ольгерда своим внешним и внутренним видом напоминал старинное литовское жилище — нумас. Отличие было лишь в том, что терем Ольгерда имел два этажа. В центре любого литовского жилища обычно располагался большой очаг, схожий с камином и имеющий дымоход. Помещение с очагом было самым просторным в доме. В тереме Ольгерда это была гридница. С двух сторон к гриднице примыкали кладовые и жилые помещения; с южной стороны находились комнаты для господ, с северной — для слуг. На втором ярусе были расположены помещения для князя, его семьи и наиболее важных гостей. С двух сторон на высоте второго этажа шли крытые галереи, куда можно было попасть через специальные двери, ведущие из комнат второго яруса, или по деревянным лестницам, пристроенным к одной из торцевых стен терема, где не было крыльца и главного входа.

Княжеские хоромы Ольгерда произвели на Пересвета не самое лучшее впечатление. Окон в тереме было немного, и те были настолько малы, что почти не пропускали солнечный свет, так как были затянуты бычьим пузырем. Во внутренних переходах терема было так темно, что передвигаться там без масляной лампы или факела можно было только на ощупь.

Оставив пустые кувшины у входа в одну из кладовых, служанка двинулась по коридору к лестнице, ведущей на второй ярус. В руке у нее был масляный светильник, взятый ею с подставки, прибитой к стене. Служанка то и дело оглядывалась на Пересвета, негромким голосом предупреждая его о низких потолочных балках и крутых ступенях лестницы под ногами.

Ведомый служанкой Пересвет очутился на втором этаже терема, где было заметно прохладнее. Здесь тоже было очень темно, хотя запахи тут витали совсем не те, что внизу. Вместо запахов жаркого, вин, различных копчений и дыма очага чуткий нос Пересвета уловил ароматы тонких благовоний, какие привозят на Русь греческие и арабские купцы.

«Похоже, где-то здесь находятся покои женской родни Ольгерда», — промелькнуло в голове у Пересвета.

Он почувствовал, как рука служанки с силой потянула его за рукав.

— Иди же, чего встал! — недовольно прошептала она, сдвинув Пересвета с места.

Скрипнула узкая дверь. Служанка втащила Пересвета в небольшую горенку с низким потолком и квадратным слюдяным окошком. Она поставила светильник на стол и облегченно перевела дух.

— Ну вот, пришли! — Служанка с улыбкой взглянула на Пересвета. — Вот постель. Ложись и отдыхай. — Девица указала рукой на тщательно застеленную кровать у бревенчатой стены. — Здесь тебе никто не помешает, боярич.

— Чья это постель? — спросил Пересвет, оглядывая нехитрую обстановку тесного помещения.

— Моя, — ответила служанка.

— Оно и видно, — усмехнулся Пересвет.

Постель была явно коротковата для него, зато для служанки эта кровать была как раз впору.

— Уж извини, молодец, что я ростом не вышла, — в тон Пересвету обронила ретивая служанка. — Жаворонок тоже птичка-невеличка, зато быстрее всех хищных птиц летает.

— Как зовут тебя? — Пересвет уселся на скамью, с интересом оглядев служанку с ног до головы. — Откуда ты родом?

— Маленой меня кличут, — сказала служанка, тоже с нескрываемым любопытством рассматривая Пересвета. Отступив на шаг, она присела на край кровати. — Родом я из-под Минска. Вымерло наше село после морового поветрия. Я какое-то время по чужим селам мыкалась вместе с младшим братом. Потом мы с ним осели в Гродно на подворье у одного купца. Брат мой плотничал и телеги чинил, а я холсты валяла да лен сучила. Приглянулся мне в Гродно один литовец из княжеской дружины. Он был крещеный, поэтому я и вышла за него замуж. Токмо недолгим оказалось мое счастье, пал мой супруг в сече с немецкими рыцарями. — Малена тяжело вздохнула. — От расстройства немочь меня одолела, а я в ту пору непраздная ходила уже шестой месяц. В общем, разродилась я до срока мертвым младенчиком. Схоронив мужа и сына, я не вернулась к купцу, хоть он и звал меня. Одна знакомая литовка, тоже вдова, сговорила меня перебраться в Вильно. Сначала мы с ней были в услужении у знатного литовского вельможи по имени Скирмунт. Затем мне посчастливилось попасть на глаза супруге Ольгердовой, и она взяла меня к себе, а подруга моя до сих пор живет на подворье у Скирмунта.

— Нелегкая у тебя судьба, Малена, — с сочувствием в голосе произнес Пересвет. — Хорошо ли живется тебе под крылом у князя Ольгерда?

— Я не жалуюсь, всегда сыта, одета, обута… Чего еще надо? — Малена улыбнулась и слегка передернула плечами. — Ну, я пойду. У меня ведь сегодня уйма работы. — Она встала, но было видно, что ей совсем не хочется уходить.

Подойдя к выходу и уже взявшись за дверную ручку, Малена обернулась и спросила:

— А тебя как зовут, младень?

— Пересветом нарекли, — не замедлил с ответом юноша, стряхивая с рубахи хлебные крошки.

— И правильно нарекли, — с улыбкой заметила Малена, — волосы у тебя светлые, как гагачий пух. Светильник я тут оставлю. Ложись и почивай.

— Как же ты пойдешь обратно в полной темноте? — забеспокоился Пересвет.

— Пустяки! — Малена толкнула дверь плечом. — В этом тереме я и с завязанными глазами не заблужусь.

Малена юркнула в темный коридор, ее легкие шаги быстро затихли в глубине обширных бревенчатых хором.

Пересвет прислушался. Снизу сквозь толщу дубовых балок и перекрытий смутно долетало зычное пьяное пение литовских вельмож, громкий хохот и сиплое гудение скоморошьих дудок. Пиршество было в самом разгаре.

Сняв сапоги, Пересвет улегся на кровать поверх шерстяного одеяла. Он закрыл глаза, собираясь вызвать в своей памяти прелестный образ боярышни Чеславы. Однако перед мысленным взором Пересвета возникла Малена. Литовское платье с красными узорами на рукавах и длинный передник были ей очень к лицу. Ожерелье из янтаря на шее и алая лента вокруг головы тоже добавляли служанке очарования. Пересвет сразу обратил внимание на крепкие бедра Малены, на ее гибкую талию, небольшие стройные плечи и выпуклую грудь. Теперь он мысленно как бы смаковал все оттенки приятного впечатления, произведенного на него внешним обликом Малены и даже звуком ее голоса. Пересвет не мог не почувствовать, что он сам тоже приглянулся Малене. Она даже не пыталась это скрывать!

«Малена, конечно, старше Чеславы, — мысленно рассуждал Пересвет, лежа на кровати. — Она, пожалуй, и меня будет постарше. Как говорится, девица в самом соку! Малена мила и не жеманна, с приветливой улыбкой, хороша лицом и телом! Наверняка и в постели огонь!»

Пересвет ощутил в себе прилив сильнейшего вожделения к Малене, его просто разрывало изнутри от нестерпимого желания вновь увидеть ее. И не просто увидеть, но крепко обнять и прижать к себе. «И зачем я отпустил Малену, ведь ей же явно не хотелось уходить отсюда!» — досадовал на себя Пересвет.

Внезапно та, о ком он сейчас думал, вновь предстала перед ним.

— Не спишь еще, младень? — с кокетливой улыбкой спросила Малена, уперев одну руку в бок, а в другой держа зажженный светильник.

— Я и не думал спать, красотка, — задорно промолвил Пересвет, усевшись на постели. — Все мои мысли были о тебе, между прочим.

— Надеюсь, пристойные мысли? — чуть посерьезнев, проговорила Малена. — Я ведь девушка пристойная, без ветра в голове.

Пересвет встал с кровати и мягко положил свои ладони служанке на плечи, глядя ей в глаза. Он решил действовать без промедления. Если Малена вернулась так скоро, то это неспроста, промелькнуло в мыслях у Пересвета.

— Надевай сапоги, младень, — тихо сказала Малена. — Сейчас я покажу тебе покои князя Ольгерда.

— Зачем? — слегка опешил Пересвет. — По-моему, нам с тобой и в этой горенке неплохо, а?

— Мне велено прибраться в покоях Ольгерда, — пояснила Малена. — Там должен состояться какой-то тайный совет через час-другой. Идем!

Служанка шагнула к двери.

— Ольгерд вряд ли обрадуется, ежели застукает меня в своих покоях, — обронил Пересвет, надевая сапоги. — Не нравится мне эта затея!

— Не робей, молодец, — чуть свысока бросила Малена. — Со мной не пропадешь!

Малена привела Пересвета в довольно просторную комнату, посреди которой стояли две толстые дубовые колонны с грубо высеченными на них узорами. Эти колонны подпирали мощную потолочную балку. Вдоль бревенчатых стен стояли широкие скамьи, между колоннами стоял стол на массивных ножках. В глубине комнаты стоял большой сундук, обитый медными полосами. Часть комнаты была отгорожена длинной занавесью из серой плотной ткани. Три небольших окна в южной стене были забраны тонкими слюдяными пластинами, похожими на ячейки пчелиных сот. Пол комнаты был застелен медвежьими и волчьими шкурами. На северной стене висели щиты, мечи и боевые топоры.

Достав из-под одной из скамей деревянное ведерко с водой, Малена принялась быстро и проворно всюду вытирать пыль мокрой тряпкой, то и дело окуная ее в воду.

Пересвет, по просьбе Малены, зажег три масляных светильника, один из которых стоял на столе, а два других стояли на подставках, прибитых к колоннам. Он расхаживал по комнате, разглядывая ее убранство. Масляная лампа, с которой Малена пришла на второй этаж терема, была у него в руке. Пересветом овладело легкое разочарование: в этом покое князя Ольгерда не было ни золота, ни золототканых материй, ни камней-самоцветов. Отцовский терем в Брянске показался Пересвету просторнее и богаче, нежели хоромы великого князя Ольгерда!

— Что-то не шибко богато живет князь Ольгерд, — вслух выразил свое разочарование Пересвет. — А ведь он взимает дань не токмо с Литвы и Жемайтии, но и с Волыни, Полесья, Киевщины, Подолии и прочих славянских земель.

Малена ответила Пересвету, торопливо протирая скамьи и подоконники:

— Князь Ольгерд не всякую свою мысль вслух выскажет, тем паче не станет он богатства свои напоказ выставлять. Не тщеславный он человек, как я успела заметить.

— Нравится тебе князь Ольгерд? — Пересвет с грубоватым пылом обхватил Малену, подойдя к ней сзади.

— Достойный муж, одно слово, — ответила Малена, распрямившись и не пытаясь сопротивляться, хотя смелые руки Пересвета залезли к ней под платье.

— А я тебе нравлюсь? — жарким шепотом произнес Пересвет на ухо служанке.

— Ты мне нравишься пуще Ольгерда! — Малена повернулась к Пересвету лицом и обвила его шею руками.

Гридень и служанка слились в долгом страстном поцелуе.

Едва переведя дух после жадных лобзаний, Малена утянула Пересвета за холщовую занавеску. Там оказалось узкое длинное ложе. Снедаемые обоюдным нестерпимым желанием соития, Малена и Пересвет живо избавились от одежд. Взобравшись на ложе, они с неистовым рвением окунулись в омут сладострастия. Пересвет, уже имевший в прошлом немало любовных побед и скандальных приключений, обладая Маленой, испытал какое-то совершенно особенное наслаждение. Его очаровала не только нагота Малены, но и ее умение дарить интимные ласки.

Вспотевшие и разрумянившиеся, Пересвет и Малена едва успели одеться, как за дверью раздались чьи-то уверенные приближающиеся шаги.

— Сиди здесь! — тихим повелительным тоном бросила Пересвету Малена. — В случае чего спрячешься в этом сундуке. — Служанка кивнула на большой сундук, стоявший рядом с ложем. — Обо мне не беспокойся!

Малена выскочила из закутка, завешанного плотной портьерой.

В следующий миг дверь заскрипела и в помещение ввалились три человека. Их громкие голоса привели Пересвета в трепет. Он сразу узнал властный бас Ольгерда и чуть хриплый голос его брата Кейстута. Голос третьего из вошедших поначалу показался Пересвету совершенно незнакомым. Все трое разговаривали по-русски.

Ольгерд с пьяным смехом хлопнул Малену пониже спины, велев ей заканчивать с уборкой и принести им сюда хмельного меду и закуски.

Малена безропотно повиновалась, тут же исчезнув за дверью.

Пересвет в отчаянии осенил себя крестным знамением, мысленно прося Бога выручить его из этой нелепой западни. На всякий случай он решил сразу же воспользоваться советом Малены и со всеми предосторожностями, стараясь не скрипнуть крышкой, забрался внутрь сундука. Предварительно Пересвет вынул из сундука постельное белье и мягкие скатки войлока, запихав все это под ложе.

Сидя в сундуке, Пересвет, терзаемый любопытством, то и дело слегка привставал, приоткрывая головой крышку сундука, дабы отчетливее слышать беседу трех князей, сидевших за столом всего в нескольких шагах от него. Пересвет очень скоро опознал по голосу собеседника Ольгерда и Кейстута. Это был князь Василий Иоаннович из рода смоленских Мономашичей. Нынешний смоленский князь Святослав Иоаннович доводился родным братом Василию Иоанновичу. Святослав Иоаннович был настроен довольно враждебно к литовским князьям, несмотря на то что его дочь Анна была замужем за Витовтом, сыном Кейстута. Поглотив земли бывшего Полоцкого и Турово-Пинского княжеств, Литва вплотную приблизилась к владениям смоленских князей. Еще при отце Святослава Иоанновича Смоленское княжество утратило города Торопец и Оршу после литовских вторжений. Ныне между Литвой и Смоленским княжеством был мир. Однако миролюбие Ольгерда и Кейстута объяснялось тем, что им приходилось постоянно воевать на западе с тевтонскими рыцарями, на юге с татарами, на востоке с Москвой, поэтому до Смоленска с некоторых пор у них просто не доходили руки.

Ольгерд и Кейстут уговаривали подвыпившего Василия Иоанновича ни много ни мало заманить старшего брата в ловушку и убить.

— Убьешь Святослава и сядешь князем в Смоленске! — молвил Ольгерд, обращаясь к Василию Иоанновичу. — Ведь ты же, друг мой, не живешь, а мыкаешься, честное слово! Святослав помыкает тобой как хочет, кичясь своим старшинством. Святослав дал тебе во владение захудалый городишко Рославль, сынам же своим он выделил уделы побогаче. Разве это справедливо? Разве так поступают с родными братьями?

— Ежели дружинники твои не посмеют пролить кровь Святослава, то мы дадим тебе серебра, на которое ты, князь, сможешь нанять таких злодеев, коим все едино, кого резать или душить, — вторил Ольгерду Кейстут, подбивая Василия Иоанновича на подлое дело. — Коль станешь смоленским князем, дружище, то, так и быть, отдам тебе в жены одну из своих дочерей.

То ли Василий Иоаннович сам давно облизывался на смоленский стол, то ли ему очень хотелось породниться со знаменитым Кейстутом — уговоры литовских князей упали на благодатную почву. В речи Василия Иоанновича звучали угрозы в адрес старшего брата и его сыновей. Василий Иоаннович в хмельном угаре был готов расправиться и со своим средним братом Михаилом Иоанновичем, княжившим в Вязьме. Василий Иоаннович стал настаивать на том, чтобы Ольгерд и Кейстут дали ему не только денег, но и оружие. Мол, убить Святослава Иоанновича — это будет полдела, надо будет еще победить в сече Святославовых сыновей, Георгия и Глеба. А для этого Василию Иоанновичу придется усилить свою дружину.

Ольгерд заверил Василия Иоанновича, что он получит и деньги, и оружие, и коней…

— Ты нам друг, Василий, — сказал Кейстут, подтверждая слова брата, — а мы за друзей стоим горой. Мы поможем тебе собрать сильную дружину, у нас ратных людей много!

«Правду, стало быть, говорят люди про Ольгерда, коль не может он мечом одолеть противника, так пускает в ход подлость и коварство, — подумал Пересвет, скорчившись в душном темном чреве сундука. — И брат его Кейстут из такого же теста!»

Глава третья

Немецкие послы

На другой день в Вильно прибыли послы от Тевтонского ордена. Послов было двое. Это были барон Дитлеф фон Хазе и барон Людвиг фон Оберхаузер. Оба свободно говорили на литовском и русском языках.

Для встречи немецких послов Ольгерд и Кейстут собрали в тронном зале всех своих сыновей, воевод и союзных русских князей. Ольгерд и Кейстут расположились в глубине зала на небольшом возвышении; первый восседал на троне из мореного дуба с подлокотниками, второй сидел рядом на стуле с высокой спинкой. Ольгерд был облачен в длинный темно-вишневый кафтан без воротника, на голове у него была золотая диадема, плечи были укрыты пурпурным плащом. На поясе у Ольгерда висел кинжал, в правой руке он держал золотой жезл, символ власти. Кейстут был одет в жемайтийскую одежду, на нем была туникообразная льняная рубаха с красными наплечниками и такого же цвета узорами на вороте и рукавах, белые льняные штаны, заправленные в красные яловые сапоги. Голову Кейстута венчала золотая зубчатая корона, к узкому поясу у него был прикреплен нож с костяной рукоятью в позолоченных ножнах. В руках у Кейстута была подкова, которую он то разгибал, то сгибал, то скручивал ее чуть ли не в узел, демонстрируя чудовищную силу своих рук.

Послы, стоявшие перед возвышением, внимая речи Ольгерда, с нескрываемым изумлением взирали на то, что вытворяет с подковой Кейстут. При этом на лице у Кейстута не было заметно ни тени напряжения, словно он мял в своих руках кусок воска.

— Я уже требовал у властей Тевтонского ордена выдать мне моего племянника Монвида, негодяя и предателя, — грозным тоном молвил послам Ольгерд. — Ныне я настаиваю на своем требовании третий раз. Монвид причинил мне много зла, он дважды покушался на мою жизнь. Ежели магистр Тевтонского ордена и его советники не выполнят моего требования, то я начну войну с тевтонскими рыцарями. Даю магистру десять дней на раздумье.

— Твое требование несправедливо, князь, — возразил барон Дитлеф фон Хазе. — У литовцев и жемайтов кровная месть считается священной. Твой племянник Монвид мстит тебе за смерть своего отца, которого ты лишил верховной власти в Литве и обрек на скитания. Монвид утверждает, что его отец Явнут умер от яда, подсыпанного ему твоим человеком, князь. Таким образом, Монвид поступает по обычаю своего народа, мстя тебе, князь.

— К тому же Монвид прошел обряд крещения, поэтому он не просто нашел прибежище у нас, но стал нам братом по вере Христовой, — вставил Людвиг фон Оберхаузер. — Орден не выдает собратьев-христиан на расправу язычникам.

Видя, что седые брови Ольгерда гневно сомкнулись на переносье, барон Дитлеф поспешил добавить:

— Мы донесем сказанное тобой, князь, до ушей великого магистра. Мы передадим ему твое требование слово в слово.

— Но нам хотелось бы также поговорить об обмене пленными, — сказал второй посол, переглянувшись с бароном Дитлефом. — Собственно, ради этого мы и приехали в Вильно. Неплохо было бы обсудить и это, князь.

Тевтонский орден из года в год предпринимал попытки продвинуться в глубь Жемайтии. Желая закрепиться на землях в междуречье Юры и Дубиссы, крестоносцы прорубали в лесах просеки и возводили крепости близ речных переправ и возле главных дорог. Литовцы и жемайты раз за разом изгоняли тевтонских рыцарей из своих владений, предавая огню их деревянные, наспех возведенные крепости. Однако на реке Митве, притоке Немана, крестоносцы сумели в короткий срок выстроить каменную крепость Митаву. Отсюда немцы и совершали свои вторжения в Жемайтию, сюда они и отступали в случае своих неудач, чтобы перегруппировать свои силы. Митава несколько лет была крайне неприятной занозой для литовских князей. Ольгерду с большим трудом удалось взять штурмом эту немецкую крепость и разрушить ее до основания. Это произошло в прошлом году. В той войне крестоносцы не только лишились своей очень важной крепости на реке Митве, но и потеряли много воинов убитыми и пленными.

Поскольку Тевтонский орден испытывал постоянную нехватку в людях, власти ордена, как правило, предпринимали любые усилия, чтобы вызволить из неволи своих собратьев по оружию и вере. Если у крестоносцев имелись пленные литовцы, то их обменивали на пленных христиан, томившихся в неволе у Ольгерда и Кейстута. Если пленных язычников у немцев не было, тогда власти ордена выкупали своих людей из плена за золото и серебро. Такая практика существовала с той поры, как тевтонские рыцари обосновались на землях пруссов и на берегах Немана.

На этот раз крестоносцам вновь предстояло раскошелиться, чтобы вызволить своих людей из литовского плена. Разбитые в прошлом году Ольгердом крестоносцы с трудом унесли ноги от реки Митвы, им не удалось пленить ни одного литовца. Торгуясь с немецкими послами, Ольгерд потребовал взамен за пленных крестоносцев кроме денег выдать ему также некоторых литовских перебежчиков. И в первую очередь — Монвида.

Немецкие послы не имели полномочий, чтобы сразу дать ответ на требования Ольгерда, поэтому они в тот же день отправились в обратный путь. Над условиями Ольгерда предстояло подумать великому магистру и его советникам, находившимся в Мариенбурге, этой неприступной твердыне тевтонских рыцарей.

Глава четвертая

Ягайло

Теперь уже ни у кого из литовских воевод и русских князей не оставалось сомнений в том, что Ольгерд собирается воевать не с кем-нибудь, а с крестоносцами. И эти переговоры с послами ордена относительно выкупа пленных были обычной уловкой хитрого Ольгерда, который часто за своим миролюбием скрывал подготовку к очередному военному походу. Вот только к какой из немецких крепостей намеревается двинуть свою рать грозный Ольгерд? Об этом даже в ближайшем окружении Ольгерда никто ничего не знал, хотя слухи ходили самые разные. Кто-то из знатных литовцев полагал, что после изгнания крестоносцев с реки Митвы Ольгерду целесообразнее всего было бы продолжить натиск именно на этом направлении, то есть взять в осаду немецкие крепости Георгенбург и Байербург, расположенные близ устья Митвы, впадавшей в Неман. Жемайтийские военачальники из свиты Кейстута поговаривали, что их князь подбивает Ольгерда обрушиться на немецкую крепость Шалауенбург, что в низовьях Немана. В эту крепость-порт по реке Неман со стороны моря каждое лето приходят суда из Европы с грузом оружия и отрядами новых крестоносцев. Кейстут пытался как-то взять Шалауенбург приступом, но ему не хватило сил для этого.

Между пирами и застольями, происходившими ежедневно, Ольгерд и Кейстут постоянно собирали на совещания своих советников и воевод. Причем эти военные советы неизменно собирались в узком составе. Ольгерд выслушивал трех-четырех военачальников, стараясь вызнать их мнение относительно грядущей войны с крестоносцами, затем отпускал их. После чего Ольгерд приглашал на совет других вельмож и опять расспрашивал их о том, как и где удобнее всего было бы совершить вторжение во владения Тевтонского ордена. При этом Ольгерд ни с кем не делился своими замыслами, поскольку от природы он был крайне скрытный человек.

На одном из таких совещаний произошла ссора между сыновьями Ольгерда. Это было никому не в диковинку, поскольку старшие сыновья Ольгерда от ныне покойной витебской княжны Марии Ярославны жили крайне недружно с младшими сыновьями Ольгерда от его нынешней жены тверской княжны Ульяны Александровны. Вражда между сводными братьями Ольгердовичами лишь обострилась с той поры, как Ольгерд приблизил к себе Ягайлу, не скрывая того, что он прочит своего первенца от тверской княжны в наследники литовского трона. До этого Ольгерд собирался сделать своим преемником на троне Вигунда, своего первенца от Марии Ярославны. Вигунд разочаровал Ольгерда тем, что рано вышел из-под отцовской опеки, принял православную веру, и вообще он слишком часто оспаривает отцовское мнение. Многие среди литовской знати симпатизировали Вигунду, который обладал цепким умом и полководческими способностями. Утвердившись князем в Полоцке, Вигунд умело сдерживал натиск ливонских рыцарей на северные окраины Литовского княжества. Со своими восточными соседями Смоленском и Новгородом Вигунд старался не воевать, наоборот, он втягивал смоленских князей и новгородцев, как своих союзников, в распри с Ливонским орденом.

По мнению многих литовских вельмож, Вигунд более других сыновей Ольгерда годится в наследники трона. В свои сорок лет Вигунд уже имеет немалый военный и управленческий опыт, являясь надежной опорой для Ольгерда. А то, что Вигунд порой упрям и своеволен, так и сам Ольгерд был таким же в его годы!

Ягайле было всего двадцать лет. Это был бледный стройный юноша не очень крепкого здоровья, не обладающий даже мало-мальскими военными дарованиями, зато имеющий, как и его отец, поразительные способности к освоению различных иноземных языков. Ольгерд мог свободно разговаривать на шести языках. При этом Ольгерд не умел ни читать, ни писать, как и его брат Кейстут. Ягайло же уже к шестнадцати годам овладел латынью и русской грамотой, благодаря ученым монахам, прибывшим в Литву из Твери в свите его матери Ульяны Александровны. Получился забавный парадокс: язычник Ягайло был неплохо образован для своего времени, а принявший православие Вигунд мог с трудом написать на бумаге собственное имя. Впрочем, в тогдашней Литве почти вся знать была неграмотна. Литовцы и жемайты не имели собственной письменности, а вводить у себя в стране латинский алфавит или кириллицу гордые подданные Ольгерда и Кейстута считали ниже своего достоинства.

Грамотными были и младшие родные братья Ягайлы, среди которых только Лингвен допускался на военные советы и пиршества знати, так как он был моложе Ягайлы всего на один год. Остальные пятеро отпрысков Ольгерда от тверской княжны еще не достигли совершеннолетия. Они жили вместе с матерью в Витебске.

В склоке на военном совете участвовали, с одной стороны, Ягайло и Лингвен, а с другой — их возмужалые сводные братья Вигунд и Корибут. Взаимная неприязнь между Вигундом и Ягайлой постоянно доводила их до яростных перепалок. Эти двое ненавидели друг друга, несмотря на родственную кровь, текущую у них в жилах. Вигунд считал Ягайлу полным ничтожеством уже только потому, что тот не мог без посторонней помощи сесть в седло, не умел мастерски владеть мечом и тем более не умел командовать в сече даже сотней воинов. «Читать книжонки и писать латинские каракули на бумаге может всякий жалкий монах, пользы от этого мало, — частенько говорил Вигунд, — а вот научиться водить в сражение конные и пешие полки, побеждать и обращать в бегство крестоносцев — этому сможет научиться далеко не всякий!»

Ягайло за глаза называл Вигунда мужланом за его безграмотность и косноязычие. К тому же Вигунд был широкоплеч, но коротконог и имел привычку ходить по-мужицки вразвалку. Вигунд был вспыльчив и в ярости сразу же хватался за кинжал. Хотя Вигунд вполне мог убить человека и голыми руками, ибо обладал большой физической силой. По этой причине Ягайло побаивался Вигунда и никогда не осмеливался спорить с ним, если при этом не присутствовал князь Ольгерд.

Вот и на военном совете Ягайло позволил себе понасмехаться над Вигундом, который, не зная немецкого языка, не мог прочитать названия городов, сел и крепостей на карте крестоносцев, захваченной Ольгердом в крепости Митаве. Рассерженный Вигунд хотел было ударить Ягайлу своим могучим кулаком, но Ольгерд вовремя вмешался и не позволил ему это сделать. Осмелевший Ягайло бросил Вигунду, мол, тот не только безграмотен, но еще и ведет себя по-мужицки, находясь в собрании знатных людей. Лингвен, всегда и во всем смотревший в рот Ягайле, стал смеяться над Вигундом.

Тогда Вигунд встал из-за стола и удалился с совета, хлопнув дверью. Вслед за ним ушел с совета и Корибут Ольгердович.

Эта склока вскоре стала известна всему войску, так как Вигунд едва не отдал приказ своей дружине возвращаться обратно в Полоцк. Лишь после уговоров родных братьев Федора, Константина и Корибута Вигунд оставил свое знамя среди стягов объединенного литовского войска. Но с этого дня Вигунд демонстративно не появлялся ни на застольях, ни на военных советах, если там же находился Ягайло.

* * *

Корибут Ольгердович со своей ближайшей свитой встал на постой в доме виленской родни боярина Ерденя. В соседнем доме расположился Вигунд Ольгердович со своими старшими дружинниками. Однажды вечером Корибут Ольгердович засиделся в гостях у Вигунда. Присутствовал при этом разговоре двух братьев Ольгердовичей и Пересвет как телохранитель Корибута.

Неожиданно в самый разгар беседы пришел еще один гость, и не кто-нибудь, а сам Ягайло.

Едва переступив порог светлицы, Ягайло насмешливо произнес:

— Ну что, братья, обсуждаете, как бы половчее сжить меня со света, а?

Вигунд и Корибут, сидящие за столом с яствами, невольно смутились и переглянулись. Они и впрямь только что говорили о том, каким способом лучше всего прикончить Ягайлу, не проливая его крови и не привлекая к себе подозрений. Вигунд предлагал пустить в дело яд, а Корибут склонялся к умело подстроенному несчастному случаю.

— О чем ты, брат? — изобразил удивление Корибут. — Как ты мог подумать такое?!

— Присаживайся к нам, коль пришел, — проворчал Вигунд, недружелюбно взирая на Ягайлу. — Ты же, чай, не просто так сюда заявился, но по какому-то делу.

Ягайло сбросил с себя соболью шубу и шапку с меховой опушкой. Его сопровождали два телохранителя, которые уселись на скамью у входа, не снимая с себя шапок и теплых плащей, под которыми поблескивали железные кольчуги и угадывались очертания висящих на поясе мечей.

— Отец наш пожелал, чтобы я замирился с тобой, брат, — сказал Ягайло, садясь к столу и взглянув в глаза Вигунду. — Поэтому я и пришел сюда.

— А по своей воле ты не пришел бы? — криво усмехнулся Вигунд.

— Конечно, не пришел бы, — без колебаний подтвердил Ягайло. — Нам же не о чем с тобой толковать, брат.

— Отчего же? — Вигунд налил в чашу хмельного меду для Ягайлы. — Нам с тобой есть о чем потолковать, братец. Хотя бы о том, что ты рано начал задирать нос. Литовская знать проявляет к тебе почтение, ибо ты постоянно трешься возле нашего отца. Но ведь наш отец не вечен…

Вигунд поднял свою чашу с хмельным медом, многозначительно подмигнув Ягайле.

Видя, что Вигунд и Корибут взялись за свои чеканные кубки с хмельным питьем, Ягайло жестом подозвал к себе Пересвета, который сидел на стуле у стены, увешанной оружием. Едва Пересвет приблизился, Ягайло подал ему свою чашу, велев сделать глоток из нее.

Пересвет с недоумением посмотрел на Ягайлу, потом на Корибута.

— Ты что, не понимаешь по-литовски? — сказал Ягайло, взглянув на Пересвета. Он повторил свою просьбу на русском языке.

— Пей, друже, — обратился к Пересвету Корибут. — Уважь нашего недоверчивого гостя.

Пересвет отпил из чаши, после чего поставил ее на стол. Вернувшись на свое прежнее место, Пересвет с каким-то неприязненным любопытством стал разглядывать Ягайлу, который в отличие от своих сводных братьев хмельной мед пил по чуть-чуть, а к яствам на столе и вовсе не притрагивался.

Пересвет впервые увидел Ягайлу так близко от себя.

Лицо Ягайлы не блистало красотой, оно даже не выделялось правильностью черт. Глубоко посаженные серо-голубые глаза Ягайлы взирали на собеседников с легким прищуром, как будто яркое пламя светильников мешало ему. Нос у Ягайлы был не прямой, а выгнутый, напоминая утиный клюв. Когда его бледные тонкие губы растягивались в улыбке, то в уголках рта и на щеках у него собирались глубокие изогнутые складки, как у старика. Ягайло не носил ни усов, ни бороды. У него были длинные, слегка вьющиеся, темно-русые волосы, но и эта густая шевелюра почти до плеч не могла скрыть большие оттопыренные уши Ягайлы. За это недоброжелатели Ягайлы за глаза называли его Ушастиком.

Вигунд продолжал стращать Ягайлу тем, что он своими руками свернет ему шею, едва их отец отправится в страну теней. Корибут, поддакивая Вигунду, добавлял, что знатные литовцы, язычники и христиане, скорее провозгласят князем Литвы Вигунда, нежели Ягайлу.

— Ты же не умеешь ни сражаться, ни верховодить войском, братец, — молвил Корибут Ягайле. — Ты же ни на что не годен, кроме как листать книги и выдавать прочитанное в них за свои мысли. Тебе не по плечу управлять Литовским княжеством.

— Это решать нашему отцу, но не вам, братья, — спокойно возразил Ягайло, пригубив из чаши хмельного меду. — В мои годы и Вигунд не мог похвалиться ни военным опытом, ни смекалкой в государственных делах. А опыт дело наживное, братья.

— Я в твои годы с мечом не расставался, а на коне сидел как влитой! — воскликнул Вигунд, раздраженно пристукнув кулаком по столу. Он швырял свои гневные слова прямо в лицо невозмутимому Ягайле. — В твои годы, братец, я уже изведал, что такое кровь и опасность, часто видел смерть и убивал сам. Ты думаешь, править княжеством можно, сидя на троне. Как бы не так! Литву со всех сторон окружают враги, поэтому властвовать над нашими землями можно и должно, только сидя на боевом коне. Вот так-то, братец.

— Не буду спорить с тобой, брат, — промолвил Ягайло. — Когда я стану литовским князем, то ты будешь моей правой рукой. Твой военный опыт мне весьма пригодится в противостоянии с Москвой, Ордой и Тевтонским орденом.

— Извини, братец, но тебе не бывать литовским князем. — Вигунд с небрежной усмешкой похлопал Ягайлу по плечу. — Скорее трон Литвы унаследует Витовт, сын Кейстута, нежели такой неженка, как ты. И можешь не талдычить мне про завещание нашего отца. Всякое завещание можно исправить или дописать…

— Либо потерять и не найти, — вставил Корибут, переглянувшись с Вигундом.

— Вот именно! — рассмеялся Вигунд. — Литовское боярство не шибко грамотно и не станет вчитываться в закорючки на бумаге. А посему княжескую власть после смерти нашего отца возьмет самый сильный из его сыновей.

— То есть ты, брат. Так? — Ягайло холодно посмотрел в глаза Вигунду.

— Верно, братец, — кивнул Вигунд. — Причем хочу заметить тебе, что литовская знать сама вручит мне эту власть. Виленские бояре знают, что я крепко держу меч в руке, а это главная порука для управления государством!

— Что же ты сделаешь со мной, брат, когда сядешь на трон Литвы? — спросил Ягайло, по-прежнему не спуская с Вигунда холодного взгляда. — Убьешь или заточишь в подземелье?

— Нет, братец, — широко улыбаясь, ответил Вигунд, — я поступлю с тобой по-христиански.

— Спровадишь меня в монастырь? — Ягайло усмехнулся краем рта.

— Не угадал, братец. — Вигунд вновь наполнил свой кубок хмельным медом. — Я сделаю тебя своим писарем, ведь ты же у нас известный грамотей и книжник. Не зря же ты столько лет изучал латинскую и славянскую грамоту, в этом деле от тебя будет несомненная польза. Как думаешь, брат? — Вигунд взглянул на Корибута. — Совладает ли Ягайло с чернильными и бумажными делами?

— Конечно, совладает, — не пряча усмешки, проговорил Корибут. — Гусиные перья для письма — это же не тяжелые мечи и копья, для бумажных дел много силы не надо.

— Верные слова, брат. — Вигунд поднял над столом свою чашу. — Выпьем же за процветание Литвы и за то, чтобы все сыновья князя Ольгерда способствовали этому процветанию по мере своих сил: кто мечом, кто пером, кто мудрым словом…

Корибут тоже поднял свою чашу.

— Что ж, братья, для блага Литвы я не посчитаю зазорным послужить пером и чернилами, коль возникнет такая надобность, — сказал Ягайло, взяв со стола свою чашу с недопитым хмельным медом. — Полагаю, все обиды между нами можно считать забытыми. Так?

— Ну разумеется, братец, — промолвил Вигунд, видя, что Ягайло именно от него ждет ответа на свой вопрос. — Кто старое помянет, тому глаз вон. Мне по душе твое здравомыслие. Быть возле трона — это ведь тоже немалая честь.

Братья дружно сдвинули свои кубки над столом, так что их серебряные края отозвались чистым радостным звоном, а содержимое наполненных доверху чаш Вигунда и Корибута перелилось в чашу Ягайлы. Затем Вигунд и Корибут осушили свои кубки до дна, не отрываясь ни на миг. Ягайло же опять лишь немного пригубил из своей чаши, по своей извечной привычке.

Глядя на троих братьев Ольгердовичей, Пересвет не мог отделаться от мысли, что это их примирение показное и насквозь фальшивое. Взаимная неприязнь между Вигундом и Ягайлой не стала меньше. Вряд ли изменил свои помыслы по отношению к Ягайле и Корибут, жаждущий смерти последнего. Воля грозного князя Ольгерда вынудила Ягайлу первым протянуть руку для примирения Вигунду и Корибуту. И эти двое пошли навстречу Ягайле, опять же не желая идти против воли своего властного отца.

«Сыновья Ольгерда страшатся своего могущественного родителя, — подумал Пересвет. — Выступить против воли Ольгерда никто из них не посмеет. Что же будет, когда Ольгерда не станет? Перегрызутся Ольгердовичи между собой на радость немцам и полякам!..»

Глава пятая

Малена

В начале февраля полки Ольгерда и Кейстута подошли к Неману, к западу от которого лежали земли Тевтонского ордена. После недавних поражений крестоносцев в жемайтийской провинции Скаловии и на реке Митве владения литовских князей с северо-востока уперлись в реку Неман, которая с некоторых пор стала границей между Литвой и орденом. На берегу Немана Ольгерда вновь посетили немецкие послы, которые привезли ему ответ великого магистра. Выдать литовских перебежчиков в руки Ольгерда власти ордена отказались.

Ольгерд объявил войну Тевтонскому ордену, заявив послам, что он сам доберется до своего племянника Монвида и прочих изменников, нашедших пристанище у крестоносцев. Ольгерду было известно от перебежчиков с немецкой стороны, где именно власти ордена поселили Монвида и его людей. Прибежищем Монвида стал замок на реке Рудаве, впадавшей в Куршский залив. Рудавский замок был довольно древний, выстроенный крестоносцами на землях прибалтийского племени пруссов почти сто лет тому назад. От реки Рудавы до Кенигсберга, самого большого немецкого города в этих краях, было меньше двадцати верст. По сути дела, Рудавский замок находился почти в самом центре владений тевтонских рыцарей. Неподалеку от Рудавского замка были расположены несколько мощных каменных крепостей крестоносцев, в стенах которых стояли сильные гарнизоны.

Когда Ольгерд объявил своим приближенным, что он намерен вести полки к реке Рудаве, дабы стремительным ударом взять Рудавский замок, это вызвало невольное замешательство даже среди бывалых воевод. Подобная дерзость Ольгерда граничила с безумием. Приближенные Ольгерда прекрасно сознавали, что и после всех прошлогодних поражений Тевтонский орден был еще очень силен. Воюя с крестоносцами, литовцы и жемайты никогда не забирались в глубь владений ордена, поскольку это грозило им окружением и полным истреблением. На случай глубоких вражеских прорывов у крестоносцев имелась хорошо отработанная схема действий. Опираясь на свои крепости и сеть добротных дорог, отряды тевтонских рыцарей выдвигались к противнику сразу с нескольких направлений, беря его в мешок или клещи. Пусть войско Ольгерда насчитывает тридцать тысяч воинов, однако и крестоносцы в случае крайней опасности могут вооружиться все поголовно и выставить воинство ничуть не меньше.

«Совершить бросок к Рудавскому замку — это все равно что забраться в берлогу к медведю, проснувшемуся после зимней спячки, — высказал свое мнение на совете литовский воевода Гоиторн, близкий друг Ольгерда. — Замок-то мы, может, и захватим с ходу, но прорваться обратно за Неман без больших потерь нам не удастся. Немцы навалятся на наше войско со всех сторон, ведь у них там всюду понатыканы крепости и замки. Для крестоносцев это будет отличная возможность разом покончить с Ольгердом и Кейстутом!»

Прочие воеводы дружно согласились с мнением Гоиторна. Им, не раз воевавшим с крестоносцами, были прекрасно известны маневренность и ударная мощь рыцарского войска. К тому же на своей земле тевтонцы будут драться особенно яростно.

И все же Ольгерд настоял на своем. В нем сидела такая лютая злоба против племянника Монвида, переметнувшегося к немцам, что он хотел любой ценой добраться до него. Наемные головорезы, подосланные Монвидом, дважды едва не расправились с Ольгердом. Это выводило Ольгерда из себя. Получалось, что даже в своей столице Ольгерд не мог чувствовать себя в полной безопасности.

«Немцы упрятали негодяя Монвида в дальний Рудавский замок, но я докажу всей этой немецкой своре, что у меня длинные руки, а мое войско способно пройти насквозь через все владения ордена!» — заявил на совете Ольгерд.

Воеводам пришлось смириться, поскольку Кейстут и его сыновья, а также сыновья Ольгерда единодушно высказались за поход к Рудавскому замку.

«Монвид явно зарвался, веря в то, что он находится под надежной защитой крестоносцев, — сказал Кейстут. — С ним пора кончать, дабы его немецкие покровители и все прочие изменники уяснили раз и навсегда, что от гнева Ольгерда нет спасения нигде!»

На другой день с раннего утра литовское войско тремя колоннами перешло по льду реку Неман, обойдя стороной немецкую крепость Данген, и скорым маршем двинулось по дороге в сторону Куршского залива. Из крепости Данген конные гонцы помчались в Мариенбург, Байербург и Кенигсберг с тревожным известием о вторжении литовской рати в исконные владения Тевтонского ордена.

* * *

Во время движения к реке Рудаве дружина Корибута Ольгердовича оказалась в арьергарде для защиты обоза. На первой же ночной стоянке Пересвет неожиданно столкнулся лицом к лицу с Маленой. Пересвет направлялся к шатру воеводы Будивида, когда на него чуть не набежала Малена, державшая в руках лукошко с просом. Яркое пламя костров озаряло служанку с ног до головы, поэтому Пересвет вмиг узнал ее, несмотря на платок, надвинутый на самые брови.

— Малена?! Ты?! — изумленно выдохнул Пересвет. — Ты почто здесь?

— Да вот, пришлось ноги уносить из Ольгердова терема, — ответила Малена, смущенная и радостная одновременно от того, что Пересвет первым заговорил с ней. — Рыжеволосый карлик, Ольгердов любимец, глаз на меня положил, проходу мне не давал. Вот я и ушла обратно к боярину Скирмунту, благо он давно меня звал. Помнишь, я рассказывала тебе о нем. У него же на подворье и подруга моя живет без печалей и горестей. Никакие мелкие уродцы там к ней не пристают.

Не склонная к долгим переживаниям Малена улыбнулась, не спуская глаз с Пересвета.

— Зачем же ты к воинству примкнула, глупая? — вновь спросил Пересвет.

— Это Росана меня сговорила, так подругу мою зовут, — ответила Малена. — Она без ума от одного гридня из дружины Скирмунта, вот и последовала за ним на войну. Скирмунт, добрая душа, выделил нам с Росаной крытый возок на санных полозьях, а то ведь мы верхом-то ездить не умеем.

Пересвету было ведомо, что в литовском войске имеются блудницы, торгующие своим телом, поэтому он осторожно поинтересовался у Малены, не подбивает ли ее Росана зарабатывать деньги столь постыдным способом.

— Ой, ну что ты! — стыдливо отмахнулась Малена. — Росана на такое не способна, да и у меня голова соображает, слава богу. Этих легких денег нам не надо, здоровье дороже! Мы ведь с ней хотим замуж выйти честь по чести, детей нарожать от супруга, а не во грехе. Чем мы с Росаной занимаемся? Еству приготовляем для ратников. — Малена кивнула на лукошко с просом в своих руках. — Едоков-то под Ольгердовыми знаменами многие тыщи, всем горячей пищи хочется.

— Как тебя разыскать? — спросил Пересвет, видя, что Малена явно куда-то спешит.

— Возок наш укрыт зеленой холстиной с двумя широкими красными полосами, он один такой во всем обозе, — торопливо проговорила Малена, удаляясь от Пересвета по широкому проходу между палатками. — Лучше приходи после полуночи, когда все вокруг спать улягутся. А то ведь мне дурной славы не надо, младень.

Сделав прощальный жест рукой в белой рукавице, Малена припустила быстрым шагом туда, где стояли шатры воинов из дружины Скирмунта. Беличья шубейка была ей чуть коротковата, отчего ее статная фигура в длинном до пят платье издали казалась выше ростом.

Кое-как дождавшись полуночи, Пересвет осторожно выбрался из палатки, стараясь не потревожить сон молодших гридней из своей полусотни. Он шел по хрустящему истоптанному снегу, надвинув шапку на самые брови и кутаясь в плащ, подбитый волчьим мехом. Из палаток, стоявших длинными рядами, тут и там доносились сонные бормотания и могучий храп ратников. Костры уже догорели и погасли; военный стан был озарен лишь голубоватым призрачным светом ущербной луны. Изредка из огороженных жердями загонов раздавались громкие всхрапывания лошадей.

Пересвет пробирался по спящему становищу, озираясь по сторонам. Ему не хотелось, чтобы его случайно заметил в столь поздний час кто-нибудь из брянских дружинников или кто-то из людей Вигунда Ольгердовича, полк которого тоже находился в арьергарде. Пересвету волей-неволей приходилось блюсти свой моральный облик, ведь его дома ожидает невеста. И все же Пересвета сильно тянуло к Малене, это походило на дурман или наваждение. Он отважился пойти к ней, лишь поборов собственные угрызения совести. Пересвет сознавал, что встал на греховный путь, но ничего не мог с собой поделать.

Оказалось, что Малена ждала Пересвета. Она сидела на облучке возка, засунув обнаженные кисти рук в рукава своей беличьей шубейки. Вместо платка на голове у нее была круглая шапочка. Малена первая увидела Пересвета, крадущегося между возами на полозьях. Подскочив к нему, Малена сделала знак рукой, мол, соблюдай тишину и ничего не говори!

Затащив Пересвета под низкий закругленный полог крытого возка, Малена шепотом сказала ему, что светильника у нее нет, поэтому свидание их будет проходить в полном мраке. Дабы сберечь внутри крытых саней хоть какое-то тепло, Малена тщательно закрыла бараньей шкурой узкий дверной проем.

Пересвет не мог видеть Малену. Он лишь чувствовал ее теплое дыхание на своих губах, легкие прикосновения ее пальцев на своих щеках и шее, ее густые распущенные волосы, которых он то и дело касался лицом и руками, крепко обнимая Малену. Сначала они долго целовались, жадно и страстно соединяясь устами, все время действуя на ощупь, как слепые. Потом густой непроглядный мрак, заполнивший тесное внутреннее пространство крытого возка, наполнился блаженными стонами и вздохами, когда двое любовников увлеклись самым сладостным из бесстыдств.

Уже расставаясь, Пересвет и Малена вдруг осознали, что они не успели ничего толком сказать друг другу.

— Ну вот, согрешили и вновь расстаемся, — усмехнулась Малена, поправляя свои растрепанные волосы. — Увидимся ли еще?

Они стояли на снегу возле возка, смущенные и неловкие. Их молодые тела, укрытые наспех наброшенной одеждой, еще горели жаром после недавних любовных объятий.

— Конечно, увидимся! — негромко промолвил Пересвет. — Во всяком случае, я хочу этого!

— И я хочу! — тут же отозвалась Малена, уткнувшись румяным лицом в грудь Пересвета.

— Пора мне уходить, Малена, — сказал Пересвет. — И ты ложись спать. Подъем завтра будет ранний.

Поцеловавшись на прощание, гридень и служанка расстались.

Вскочив на облучок саней, Малена проводила взглядом красную парчовую шапку Пересвета, которая, удаляясь, маячила над санями с поклажей, пока не исчезла среди шатров и палаток.

Соскочив с облучка на снег, Малена вдруг увидела свою подругу Росану, которая возникла как из-под земли.

— Ох, и продрогла я, милая, ожидаючи, когда вы намилуетесь! — с притворным негодованием проговорила Росана, кутаясь в овчинный тулупчик. — Слыша твои охи и стоны, подружка, мне даже завидно стало. Вот бы мне такого молодца, сильного и красивого! Отбить его у тебя, что ли?

Малена молча сунула под нос Росане свой маленький крепкий кулачок, беззлобно обронив:

— Токмо попробуй, подруга!

— Все едино зря ты на него облизываешься, милая. — Росана подавила грустный вздох. — Он-то боярич, а ты простолюдинка.

— В жизни всякое бывает, — заметила Малена. — Порой смерд боярышню под венец ведет, порой и боярич на крестьянке женится.

— Сказала ты ему, что дитя от него ждешь? — тихо спросила Росана, мягко обняв подругу за плечи.

— Не сказала, — еле слышно ответила Малена. — Скажу, когда война закончится.

— Ладно, пошли спать! — Росана взяла Малену за руку, потянув ее к возку на полозьях, укрытому плотным зеленым пологом с двумя широкими красными полосами.

Глава шестая

Монвид

Пересвет дивился погоде, стоявшей на побережье Куршского залива. Февраль только начался, а в окрестных лесах и на лугах уже начал таять снег. С моря, до которого было не более трех верст, веяло теплым влажным ветром. Воздух, напоенный запахом сосновой хвои, светло-голубое небо, горячие лучи солнца — все это радовало Пересвета, ощущавшего раннее дыхание весны. Здесь, на Балтике, зимняя пора была короче, нежели в Брянском полесье.

«У нас на Руси в феврале еще морозы трескучие стоят, без рукавиц из дому не выйдешь, — переговаривались между собой гридни из брянской дружины, — а тут, глядите-ка, теплынь, ручьи вот-вот побегут! Дивное место эта Пруссия!»

Однако «дивная» Пруссия встречала литовско-русские полки неприветливо. Деревни немецких поселенцев, мимо которых проходило войско Ольгерда и Кейстута, стояли пустые. Жители этих сел прятались в лесах или укрывались за стенами близлежащих замков. За более чем столетнее пребывание крестоносцев на здешних землях пруссы, коренное население этих мест, было почти полностью истреблено. Немцы под стягами Тевтонского ордена проводили насильственную христианизацию язычников-пруссов, тех, что уцелели после длительных войн и Великого восстания. Участь немногочисленных уцелевших пруссов была незавидна, в немецкие города их не пускали, им приходилось работать в каменоломнях, на валке леса, гнуть спину на мельницах и в хозяйствах немецких колонистов.

Крестоносцы победили гордых пруссов после упорнейших и жесточайших войн, пролив реки крови. Завоевывая Пруссию шаг за шагом, тевтонские рыцари повсюду первым делом строили крепости как оплот своего владычества. Некоторые из немецких крепостей пруссы сумели разрушить во время Великого восстания, которое было подавлено крестоносцами с большим трудом. Восставшие пруссы взяли и Рудавский замок, превратив его в руины. Со временем крестоносцы не только восстановили крепость на реке Рудаве, но и значительно ее расширили.

Центральная цитадель Рудавского замка возвышалась на обрывистом мысе над рекой Рудавой, воды которой омывали подступы к ней с трех сторон. С восточной стороны к цитадели примыкали каменные стены и башни Новой крепости, возведенной тевтонцами после подавления восстания пруссов. Перед стенами и башнями Новой крепости был проложен глубокий ров, заполненный водой из Рудавы. Проникнуть в Рудавскую крепость можно было только через единственные ворота, устроенные в чреве огромной башни, к которым вел широкий мост через ров. Этот мост на ночь поднимался с помощью железных цепей и подъемного механизма, установленного на верхнем ярусе воротной башни.

Литовское войско подступило к Рудавскому замку на исходе дня. Уже в вечерних сумерках Ольгерд погнал своих воинов на штурм Рудавской крепости, даже не дав им перевести дух после долгого дневного перехода. Ольгерд прекрасно сознавал, что времени на взятие Рудавского замка у него совсем немного. Через день-два сюда нагрянут конные и пешие отряды крестоносцев, которые приложат все усилия, чтобы уничтожить полки Ольгерда и Кейстута до последнего человека. Тевтонским рыцарям, приученным к строгой дисциплине, не потребуется много времени, чтобы собраться в поход. Это Ольгерд знал по собственному опыту.

Литовско-русская рать навалилась на Рудавскую крепость сразу с трех сторон. Это была обычная уловка Ольгерда. Таким образом, идущие на штурм полки Ольгерда вынуждали неприятеля бросить на отражение приступа все свои силы, оставляя практически без присмотра, казалось бы, самую неприступную стену замка. Но именно по этой неприступной стене, как правило, вскарабкивались в осаждаемую вражескую крепость самые ловкие из литовских ратников, используя лестницы, веревки, железные крючья и клинья. Случилось так и на этот раз. Покуда защитники Рудавского замка отбивались от наседающих русичей и литовцев на стенах Новой крепости, в это самое время в цитадель замка поднялись по выщербленной стене Южной башни три десятка жемайтов. Эти смельчаки подобрались к подножию угловой Южной башни по льду реки Рудавы. Перебив немногочисленную стражу, тридцать жемайтов выбрались из цитадели в Нижнюю крепость и открыли ворота для полков Ольгерда и Кейстута.

Почти все защитники Рудавской крепости пали в неравной схватке, среди них оказались не только дружинники Монвида, но и немецкие рыцари, их слуги и кнехты. Израненный Монвид был взят в плен.

Когда литовские воины подвели истекающего кровью Монвида к Ольгерду, тот торжествующим голосом произнес:

— Как видишь, племяш, я все-таки добрался до тебя! Славное убежище ты себе подыскал, племяш, но ни каменные стены, ни германские мечи не защитили тебя от моей мести. Вот ты передо мной. Что хочешь сказать мне перед смертью? Ты много вреда мне причинил, племяш, поэтому пощады не жди.

— Сожалею, что не мой меч тебя прикончит, дядя, — хрипло промолвил Монвид, без страха глядя в глаза Ольгерду. — Пусть я умру сегодня, но и ты, дядюшка, сдохнешь уже завтра. Скоро к Рудавскому замку подступит войско крестоносцев. Путей к отступлению у тебя нет, ты сам сунул голову в петлю. Помолись своим языческим богам, дядя, чтобы они с честью приняли твою тень в царстве мертвых.

Монвид торжествующе расхохотался, обнажив белые крепкие зубы.

— Ах ты собака! — Ольгерд замахнулся на Монвида плетью, но сдержался и не нанес удара. Он сделал знак своим дружинникам: — Ну-ка, братцы, повесьте этого негодяя повыше!

Во внутреннем дворе крепости возвышался могучий дуб. Воины Ольгерда закрепили веревку с петлей на конце одной из узловатых нижних ветвей дуба, затем они усадили Монвида в седло, подведя коня под веревочную петлю. Кто-то накинул удавку Монвиду на шею, чья-то рука огрела плетью коня. Жеребец рванулся вперед. Монвид вылетел из седла и повис на раскачивающейся веревке. Он дико вращал глазами и яростно скалил зубы, как волк, угодивший в ловушку. Монвид был могуч телом, к тому же на нем были надеты тяжелые доспехи — веревка не выдержала и оборвалась. Монвид со стоном упал на землю.

Ольгерд выругался и приказал своим телохранителям снова повесить Монвида.

Дружинники расторопно исполнили приказ Ольгерда. Однако веревка опять не выдержала, и израненный пленник вновь оказался на земле.

Когда воины Ольгерда стали вешать Монвида в третий раз, уже сняв с него доспехи, тот изловчился и выхватил из-за пояса у одного из Ольгердовых гридней небольшой нож, резанув им себя по горлу. Мигом хлынула кровь, по телу Монвида пробежали судороги. Он скончался прямо на руках у своих палачей, которые так и не успели опять посадить его в седло и накинуть ему петлю на шею.

Разъярившийся Ольгерд набросился на своих дружинников, награждая их зуботычинами и хлесткими ударами плети. При этом Ольгерд осыпал гридней самой грубой бранью, мешая в кучу литовские и русские ругательства.

Такое поведение Ольгерда невольно покоробило Пересвета, видевшего все это вместе с несколькими тысячами русских и литовских воинов, столпившихся на центральной площади вокруг дуба. Но еще более неприятное впечатление произвело на Пересвета то, что Ольгерд, не владея собой от ярости, стал пинать ногами бездыханное тело Монвида, после чего он повелел вздернуть мертвого племянника на дубовом суку.

Глава седьмая

Винрих фон Книпроде

— Возьми двадцать конников из своей полусотни и отправляйся по дороге прямиком на запад к деревне Логдау, — повелел Пересвету гридничий Ердень. — Пошарь там хорошенько, друже. В дружине нашей ествы осталось всего ничего, а нам еще из Пруссии до дому добираться надо не один день. Для лошадей корма тоже почти не осталось. Действуй живее, молодец, а то ведь ратники из других полков растащат все зерно и сено из окрестных немецких деревень.

Подобное поручение гридничий Ердень дал не только Пересвету, но и своему сыну Кориату, который состоял сотником в дружине Корибута Ольгердовича. Кориату предстояло домчаться с отрядом всадников до селения Веллин, расположенного на берегу реки Рудавы в нескольких верстах к юго-западу от Рудавского замка.

Утро только-только занялось, когда Пересвет во главе двадцати конных гридней выехал из стана на проселочную дорогу, вьющуюся среди холмов, поросших лесом. Пересвета одолевала зевота. Гридничий разбудил его ни свет ни заря. Пересвет гнал коня быстрой рысью, вглядываясь в косогор, к которому уходила дорога, покрытая ледяной коркой после ночных заморозков. Пересвет смотрел на дорогу, на лес и холмы, а перед глазами у него стояли картины вчерашнего кровопролития. Во вчерашней быстротечной сече от меча Пересвета пало четверо врагов, причем один из них был еще совсем мальчик, а другой был седобородый однорукий старик. В душе Пересвета сидело досадное недовольство самим собой, ведь он же мог взять в плен того старика и мальчишку, но не сделал этого, действуя в каком-то свирепом угаре. Жестокость, вообще-то не присущая характеру Пересвета, очень редко брала в нем верх, подавляя добрые стороны его нрава. Из-за этого Пересвет всякий раз какое-то время пребывал не в ладу со своей совестью. Так было и на этот раз.

Селение Логдау состояло примерно из тридцати добротных домов. С одной стороны к селению примыкало обширное заснеженное поле, с другой — мрачная лесная чаща. Деревня была пуста. Судя по следам тележных колес и по отпечаткам лошадиных копыт, местные жители ушли отсюда еще вчера вечером по двум дорогам: на запад и на северо-запад. Спасаясь от вражеского вторжения, селяне угнали с собой и весь скот.

— Они даже свиней забрали с собой, не иначе, погрузили их на повозки и увезли, — молвил гридень Пустовит, обежав подряд несколько дворов. — В домах ни души и в хлевах тоже пусто. Одно слово — немчура! Ни курицы, ни теленка, ни поросенка нам не оставили мордастые бюргеры!

— Чему удивляться, немцы — народ бережливый, — усмехнулся Пересвет, подтягивая подпругу у своего седла. — Немцы токмо говорят, что сражаются против язычников-литовцев за веру Христову. На деле же германцы испокон веку пускают в ход оружие, дабы отнять чужое добро и земли. Сначала немцы воевали с пруссами и куршами, покуда не извели тех почти поголовно, прибрав к рукам их землю. Теперь же немцы с тем же пылом взялись истреблять жемайтов, латгалов и литовцев.

Беглый осмотр деревни показал, что поживиться тут русичам особо нечем. Дружинники, собравшись вокруг Пересвета, ожидали от него дальнейших распоряжений.

— Вот что, други, — сказал Пересвет, — пошарьте по деревне еще раз, во все погреба загляните, на все чердаки. Все съестное складывайте в мешки, не брезгуйте и сухарями. Я проедусь по лугам и перелескам вокруг села, поищу копны заготовленного на зиму сена. Не могли же здешние селяне и все сено за собой уволочь. Со мной поедут Пустовит и Ярец, поскольку у них кони самые резвые.

Выполняя повеление Пересвета, дружинники привязали своих лошадей к деревянной изгороди и рассыпались по всей деревне.

Пересвет, вскочив на своего гнедого скакуна, выехал за околицу, направившись к лесной опушке. От него не отставали гридни Пустовит и Ярец, знавшие Пересвета с детских лет, так как оба выросли на одной улице вместе с ним. Пустовит ехал на длинногривой соловой кобыле, укрытой красной попоной. Ярец крепко сидел на темно-рыжем поджаром коне степной породы, который грыз удила, порываясь перейти в галоп.

Увидев след от санных полозьев на рыхлом подталом снегу, Пересвет направил своего коня по этому следу. Кто-то из жителей Логдау совсем недавно ездил за сеном в лес, сообразил Пересвет. Значит, в лесу должны быть скирды с заготовленным сеном.

В лесу стояла глубокая тишина.

Черные стволы древних осин, бурые ветвистые буки, белоствольные корявые березы, редкие стройные ели стояли по склонам низких холмов то густо, то редко. Санный след тянулся по низине среди колючих кустов и молодых вязов, минуя упавшие деревья и непролазную чащобу. Оказавшись на лесной поляне, Пересвет свесился с седла, разглядывая следы ног на снегу, пучки сухого сена, разбросанные тут и там. В центре поляны явственно виднелись круги от недавно стоявших здесь стогов.

— Крестьяне из Логдау орудовали тут недавно, — проговорил Пустовит, не отстававший от Пересвета ни на шаг. — Дело ясное! Сгрузили сено на сани и увезли в глубь леса. Вон куда санный след тянется! — Пустовит указал рукой на черные ольховые дебри и мрачный густой осинник.

— Не могли они далече сено увезти, — заметил Ярец, похлопывая по шее своего горячего скакуна. — В лесу дорог нет, и времени на это тоже явно не было. Ведь наше войско нагрянуло в эти края нежданно-негаданно!

— Ладно, братцы, пошарим в том осиннике и за ним, — сказал Пересвет, — может, и будет нам удача.

Три всадника углубились в Черный лес, так в Пруссии называлась густая чаща из осин, кленов и ольхи, где не то что конному, но и пешему пробраться было весьма непросто. Местные жители, прятавшие в лесу свое сено, пробирались по Черному лесу со своими лошадьми и гружеными санями по еле заметной тропе, заботливо очищенной от упавших полусгнивших деревьев. Это было сразу видно. Кто-то из местных крестьян хорошо знал эти лесистые места.

Сено было обнаружено в укромной лощине на краю болота, заросшего густым, шелестящим на ветру тростником высотой в человеческий рост. Два небольших стога стояли под высокой липой, заботливо укрытые сухими ветками.

— Я же говорил, что не могли местные селяне далече сено спрятать, — торжествующе обронил Ярец, с громким хрустом переломив длинную ветку липы, ткнувшуюся ему прямо в лицо. — Видите, я был прав!

Ярец придержал коня, оглянувшись на Пересвета и Пустовита, ехавших следом за ним.

Пересвет не успел открыть рот, чтобы похвалить гридня, разглядевшего в буреломе две копны сена, как вдруг в воздухе что-то просвистело. Ярец резко вздрогнул и боком стал валиться с седла. На его молодом румяном лице застыло выражение растерянности и боли. Его шея была пробита навылет стрелой из арбалета. Упавший на снег Ярец еще корчился в предсмертных судорогах, а уже другая арбалетная стрела поразила Пустовита, вонзившись ему в глаз почти по самое оперение. Пустовит умер почти мгновенно, еще сидя в седле.

Пересвет быстрым движением выдернул из чехла щит и надел его на левую руку. В следующий миг в верхний край щита с коротким глухим стуком вонзились две арбалетные стрелы. Невидимый, неведомый враг сидел в засаде где-то совсем рядом. Прикрываясь щитом, Пересвет вгляделся цепким взором в тростниковые заросли, ибо стрелы прилетели именно оттуда. Над лохматыми метелками тростника показались металлические блестящие шлемы, круглые, с широкими полями и горшкообразные с узкими прорезями для глаз. Различил Пересвет и длинные копья с узкими треугольными флажками, закрепленными на древке чуть пониже железного острия. Флажки были белого цвета с черными крестами.

«Немцы! — мелькнуло в голове у Пересвета. — Не иначе дозорный отряд!»

Догадка Пересвета подтвердилась уже через минуту. На заснеженную поляну из тростниковых зарослей с шумом и треском выехали пятеро конных тевтонцев в железных латах с ног до головы, в белых плащах с черными крестами. Следом за конными рыцарями на узкую луговину из тростниковых дебрей выбежали полтора десятка пеших кнехтов, которые мигом рассыпались широкой цепью вокруг Пересвета, отрезав ему пути к отступлению. Судя по тому, что немцы опустили заряженные арбалеты, было ясно, что они намерены взять русича в плен. Однако сдаваться без боя Пересвет не собирался. Выхватив меч из ножен, он погнал своего коня прямиком на рыцаря в рогатом шлеме, вороной жеребец под которым был защищен железным налобником и нагрудником. Рыцарь направил свое тяжелое копье в грудь нападающему Пересвету, но тот ловким ударом меча отрубил у копья острый железный наконечник. Тевтонец отшвырнул ставшее бесполезным древко копья и обнажил свой длинный меч.

Четверо прочих рыцарей отъехали в сторону, уступая место для поединка между своим соратником в рогатом шлеме и русским витязем.

Два мощных коня сошлись грудь в грудь, повинуясь воле своих седоков, которые, привстав на стременах, яростно наносили удары мечами друг другу. Два клинка, сталкиваясь, звенели и лязгали. Если немец в рогатом шлеме не успевал отразить удар клинка Пересвета своим длинным мечом, тогда он умело прикрывался треугольным щитом, на белом поле которого грозно раскинул крылья черный орел с изогнутым клювом. Так же действовал и Пересвет, используя как защиту свой красный овальный щит с заостренным нижним краем.

Кружась на месте, два жеребца раскидывали копытами рыхлый снег, под которым виднелась желтая сухая прошлогодняя трава вперемешку с опавшими бурыми листьями.

Немец оказался на редкость опытным рубакой. Пересвету никак не удавалось подловить его на какой-нибудь оплошности. Ни рубящие, ни колющие удары не причиняли немцу вреда, хотя Пересвет вкладывал в них всю свою силу, стараясь молниеносно переходить от защиты к нападению. На немце было более тяжелое вооружение, и Пересвет ожидал, что его противник не сможет долго быть стремительным в движениях. Однако рыцарь в рогатом шлеме оказался еще и на удивление выносливым. Он одинаково расторопно успевал отражать удары Пересвета, разворачивать своего коня для нужного угла атаки и орудовать своим мечом.

И все же удача улыбнулась Пересвету.

Во время очередного замаха меч рыцаря зацепился за толстый древесный сук и вылетел у него из руки. Пересвет моментально воспользовался этим, рубанув немца по шлему и по правому плечу. Вдобавок Пересвет ударил мечом наотмашь рыцарского коня по голове. Жеребец так резко осел на задние ноги, что рыцарь в рогатом шлеме, потеряв равновесие, вывалился из седла, запутавшись одной ногой в стремени.

Издав торжествующий возглас, Пересвет повернул коня к лесу, намереваясь прорваться из окружения силой. У него на пути выросли сразу трое кнехтов с дротиками и небольшими круглыми щитами в руках. Одного из кнехтов Пересвет сбил с ног конем, другого рубанул мечом так, что рассек круглый тарелкообразный шлем на его голове. Оглушенный немец, как сноп, повалился на снег. Третий кнехт метнул дротик в Пересвета, но копье угодило в щит. Свесившись с седла, Пересвет успел достать мечом и третьего из кнехтов, ранив его в руку пониже локтя.

До спасительной чащи было совсем близко, когда жеребец под Пересветом с хрипением свалился на бок, запнувшись передними копытами за торчащую из-под снега корягу. Оказавшись на земле, Пересвет не выронил меч из руки. Он стремительно вскочил на ноги и первым бросился на кнехтов, которые со всех ног мчались на него, продираясь сквозь кусты и перескакивая через упавшие древесные стволы.

Немцы вновь взяли Пересвета в кольцо, отогнав от него коня, который без всяких повреждений поднялся с земли. Пересвет очень скоро понял всю безнадежность своего положения. Ему было очень непросто сражаться с наседающими врагами среди деревьев, кустов и переплетений свисавших сверху древесных ветвей. У Пересвета не было никакой возможности ни размахнуться мечом, ни толком отразить им удар топора или дротика. Немцев же было слишком много против него одного. Навалившись скопом на храброго русича, кнехты повалили его наземь и связали ему руки за спиной ремнями от колчана.

Когда связанного Пересвета с разбитым в кровь лицом кнехты поставили на ноги, то взглянуть на пленника пришли пятеро спешенных тевтонских рыцарей. Все они были без шлемов, поэтому Пересвет хорошо разглядел их надменные лица.

Тевтонцы негромко о чем-то переговаривались между собой на немецком языке. Пересвету довелось в прошлом дважды побывать в Смоленске, где он видел купцов из Германии, поэтому услышать немецкую речь не стало для него в диковинку. Рыцари, все пятеро, были довольно молоды. Все они были длинноволосы и безбороды, кроме одного, имевшего небольшую светло-русую бороду и усы. Бородатый рыцарь держал в руках рогатый шлем. Этого рыцаря Пересвет рассматривал особенно пристально, ведь это с ним ему пришлось скрестить меч несколько минут назад.

Неожиданно бородатый тевтонец обратился к Пересвету на ломаном русском:

— Ты храбрый воин, русич. Как твое имя?

— Не скажу, — коротко бросил Пересвет, глядя рыцарю в глаза.

— Что ж, дело твое, — пожал плечами бородач в белом плаще с черными крестами. — Ты поедешь с нами, удалец.

Бородатый рыцарь сделал знак рукой двум кнехтам, застывшим за спиной у Пересвета, те схватили пленника за руки с двух сторон и потащили его к коню. Прежде чем посадить связанного Пересвета на его же коня, немецкие пешцы сняли с него шлем, плащ и кожаные перчатки. Кто-то из кнехтов сдернул с пленника пояс с кинжалом. Меч Пересвета вместе с ножнами взял себе бородатый тевтонец.

* * *

Стан тевтонцев находился в лесу всего в нескольких верстах от деревни Логдау. Помимо рыцарей и кнехтов в этом становище было немало крестьян из окрестных сел и хуторов. Оказавшись во вражеском лагере, Пересвет изумился тому, насколько быстро и скрытно тевтонцы сумели собрать в кулак свои силы, сосредоточившись для удара буквально под боком у литовского войска.

Связанного Пересвета все те же двое кнехтов бесцеремонно стащили с коня и повели куда-то по лагерю, повинуясь властному жесту бородатого тевтонца в рогатом шлеме. Этот рыцарь шагал впереди и негромко насвистывал какую-то мелодию.

Озиравшийся по сторонам Пересвет то и дело спотыкался на ровном месте, поэтому двум идущим за ним кнехтам приходилось всякий раз придерживать его за локоть. Наконец взору Пересвета предстал большой темно-красный шатер с золотыми узорами в виде треугольных щитов, с длинной золотой бахромой и пурпурными занавесками на входе. Перед шатром на плотно утрамбованном снегу стояли на страже два воина в латах, с копьями в руках и с мечами при бедре. Тут же прохаживался взад-вперед военачальник в роскошном панцире с золоченым гербом на груди, в легком шлеме без забрала. Плечи военачальника были укрыты длинным белым плащом с черными крестами. На красивом румяном лице молодого военачальника были написаны безразличие и скука. Однако это прекрасное безусое лицо вмиг оживилось при виде тевтонца в рогатом шлеме и троих его спутников.

Красивый военачальник и рыцарь в рогатом шлеме заговорили друг с другом как давние закадычные приятели. Вслушиваясь в их разговор, Пересвет, хотя и не владевший немецким языком, все же уловил, что тевтонец в рогатом шлеме называет красивого военачальника «брат Ансельм», а тот в свою очередь называет своего собеседника «брат Ульрих». Во время этой короткой и весьма оживленной беседы брат Ульрих раза два сделал кивок в сторону связанного Пересвета, перед этим сняв с головы свой рогатый шлем. Брат Ансельм, дружелюбно улыбаясь, посторонился, пропуская брата Ульриха в шатер. То же самое сделали два рослых стражника, раздавшись в стороны перед бородатым тевтонцем, который уверенно направился к пурпурным занавескам, держа в руках рогатый шлем. Скрывшийся в шатре брат Ульрих пробыл там недолго. Минуты через две он показался между пурпурными занавесками, повелев двум своим кнехтам тащить пленника в шатер.

Внутри шатер был разделен плотной занавесью на два помещения. Пересвет не успел толком оглядеть самое большое из них, куда его завели, как из-за колыхнувшегося полога вышел статный плечистый немец в длинном туникообразном одеянии из грубой серой ткани, с серебряной цепью на шее, на которой висел большой золотой крест. Представший перед Пересветом незнакомец имел густую длинную бороду, его пышные светлые волосы вились мелкими кудрями, живописно обрамляя его суровое лицо с крупным прямым носом, большими голубыми глазами и низко нависавшими бровями. Благодаря усам, бороде и глубоким морщинам на лбу и возле носа в лице этого незнакомца проступало что-то монашеское и аскетичное.

Брат Ульрих, стоявший сбоку от Пересвета, что-то произнес по-немецки, обращаясь к статному голубоглазому бородачу в грубой рясе с нескрываемым почтением. После чего он грубо ткнул Пересвета в бок, прошептав ему по-русски:

— Это Винрих фон Книпроде, великий магистр Тевтонского ордена. Опусти глаза, наглец, и поклонись ему!

Пересвет раздраженно дернул плечом, словно отгоняя от себя надоедливую муху.

«Вот еще, была нужда спину гнуть! — сердито подумал он. — Я в слуги к магистру не нанимался!»

Полагая, что сразу после допроса немцы его повесят или заколют копьями, Пересвет решил держаться перед врагами бесстрашно и с достоинством. И уж конечно, он не собирался вымаливать у тевтонцев пощаду, склоняя перед ними голову или становясь на колени. Движимый любопытством Пересвет разглядывал великого магистра, удивляясь его неброской скромной одежде, длинным волосам и бороде, благодаря которым этот могущественный повелитель крестоносцев смахивал на священника. Пересвет был наслышан от Корибута Ольгердовича и его приближенных о Винрихе фон Книпроде, объявившем крестовый поход против Литвы и собиравшем под знаменами Тевтонского ордена рыцарей и добровольцев из простонародья со всей Европы. Винриха фон Книпроде люто ненавидели Ольгерд и Кейстут. Они воевали с ним много лет, но никак не могли победить его или заманить в ловушку. Пересвет мысленно поблагодарил судьбу-злодейку, что та позволила ему перед смертью увидеть воочию самого главного врага литовцев и жемайтов.

Глава восьмая

Битва на реке Рудаве

Корибут Ольгердович и гридничий Ердень выслушали Пересвета, внимательно глядя ему в лицо. То, что им поведал Пересвет, побывавший в плену у крестоносцев, как-то не укладывалось у них в голове. Со слов Пересвета выходило, что сам Винрих фон Книпроде отпустил его на все четыре стороны, предварительно задав ему несколько вопросов о литовском войске и не получив на них ответы.

— Что именно пытался вызнать у тебя магистр? — спросил Корибут Ольгердович, сверля Пересвета пытливым взглядом.

Пересвет почесал в затылке, припоминая, потом ответил, не пряча глаз:

— Перво-наперво магистр хотел узнать численность всего Ольгердова войска, а также имена всех литовских воевод и русских князей, пришедших к Рудавскому замку под знаменами Ольгерда. Помимо этого магистр выспрашивал у меня сведения о Кейстуте и его жемайтийской рати. Ладит ли Кейстут с Ольгердом? Кого из сыновей Кейстут взял с собой в этот поход? Велика ли дружина у Кейстута? Ну и всякое такое…

— И ты ничего не сказал магистру? — спросил Ердень у Пересвета с оттенком недоверия в голосе.

— Ничего не сказал, — без колебаний проговорил Пересвет.

— Совсем ничего? — Ердень подозрительно прищурил свои бледно-голубые глаза.

— Ничего, — твердо промолвил Пересвет, глядя на гридничего прямым взором.

Ердень шумно вздохнул, бросив на Корибута Ольгердовича многозначительный взгляд. Мол, ты думай, что хочешь, а я этому молодцу не верю!

Корибут Ольгердович попросил гридничего удалиться из шатра. Ердень беспрекословно повиновался. Проходя мимо Пересвета, сидящего на скамье, Ердень похлопал его по плечу, как бы говоря этим жестом: «Хотя бы наедине с князем будь честен до конца, младень!»

— Ну вот, друг мой, мы теперь одни, — сказал Корибут Ольгердович, присев на скамью рядом с Пересветом. — Теперь ты можешь поведать мне всю правду, как бы горька она ни была. Что ты выболтал магистру на допросе?

Задавая этот вопрос, Корибут Ольгердович намеренно не смотрел в глаза Пересвету, дабы тому было легче сознаться в своем малодушии.

Однако Пересвет стоял на своем, заявляя, что он не передал немцам никаких сведений, даже имени своего им не назвал.

— Почто ты мне не веришь, князь? — обиженно воскликнул Пересвет. — Иль ты меня мало знаешь?

— Верно, друже, во лжи ты допрежь уличен не был ни разу, — заметил Корибут Ольгердович, — но дело в том, что странно получается: ты немцам ничего не рассказал, а они тебя взяли и отпустили с Богом. В таких случаях немцы обычно пленников бьют и пытают, чтобы вызнать у них хоть что-то. После пыток пленника либо добивают, либо обменивают его на кого-то из немцев, оказавшихся в неволе у литовцев. Твой случай, Пересвет, какой-то из ряда вон выходящий, прости за прямоту. Ты или чего-то недоговариваешь, или твой ангел-хранитель опекает тебя уж слишком усердно. Скажи мне истину, друже! — Князь взял Пересвета за руку. — Обещаю, я буду молчать. Сними камень с души! Ведь недомолвок между нами никогда не бывало.

— Нету у меня на душе ни камня, ни камешка, княже. — Пересвет сердито отнял свою руку. — Я поведал тебе все, как было. Почто немцы проявили ко мне милосердие, сие и для меня загадка. А верить или не верить, это уже дело твое, князь.

— Ладно, ступай! — сухо бросил Пересвету Корибут Ольгердович, поднявшись со скамьи и подойдя к столу. — С тобой еще твой отец перемолвиться хочет. Иди к нему, друже. Да не мели языком среди наших ратников о том, что в немецком плену побывал!

Боярин Станимир Иванович не скрывал своего взволнованно-озабоченного состояния, когда завел разговор с Пересветом, уединившись с ним в своем шатре. Ему тоже не верилось, что его сын ни за что ни про что был освобожден немцами из плена.

— Ну, сын мой, садись и выкладывай мне все начистоту, отчего это крестоносцы явили тебе такую неслыханную милость! — промолвил Станимир Иванович, усадив Пересвета на табурет и тщательно задернув дверной полог. — Да молви негромко, дабы посторонние уши этого не услышали и по всему нашему стану не разнесли.

Боярин сел на другой табурет, поставив его напротив Пересвета.

Пытливый требовательный взгляд отца вывел Пересвета из себя. Ему сразу стало понятно: его отец тоже убежден в том, что он не мог так легко и просто выбраться из тевтонского плена, не запятнав свою совесть нечестивым поступком.

— Отец, вынужден разочаровать тебя, — сдерживая себя от резких слов, заговорил Пересвет. — Никаких клятв и обещаний я немцам не давал, ничего лишнего им не выболтал, в ногах у них не валялся. Меня допрашивал сам магистр Тевтонского ордена, но ничего он от меня не добился, Бог свидетель.

— Сам магистр впустую потратил на тебя время, после чего отпустил тебя на волю без всякого выкупа. — Станимир Иванович покачал головой и всплеснул руками. — Диво, да и только, сынок!

— Согласен с тобой, отец, — хмуро обронил Пересвет. — Надеюсь, моей вины в этом нет?

— Ежели ты рассказал все без утайки, тогда винить тебя не в чем, — с тяжелым вздохом произнес Станимир Иванович, — но коль ты солгал…

— Я поведал чистую правду! — невольно вырвалось у Пересвета. — Почто ты мне не веришь, отец? Почто мне никто не верит?

— Не бывало такого сроду, сын мой, чтобы тевтонцы просто так отпускали из плена хоть славянина, хоть литовца, хоть земгала… — сказал Станимир Иванович, поглаживая свою русую бороду. — Это и порождает недоверие. Ердень и вовсе считает, что ты сам в плен сдался, когда Ярец и Пустовит пали от тевтонских стрел. Гридни из твоей полусотни отыскали по следам их тела в лесу. Они-то и поведали нам, что вы трое наткнулись на вражескую засаду.

— Так все и было, — кивнул Пересвет. — Мы искали копны сена в чаще леса, а немцы обстреляли нас из арбалетов, затаившись в тростниковых зарослях. Я успел вовремя щитом прикрыться, потому и уцелел. — Пересвет помолчал и мрачно добавил: — Но лучше бы мне было пасть тогда от немецкой стрелы, чем терпеть все это недоверие.

Станимир Иванович велел сыну не выходить покуда из его шатра, а сам боярин отправился к Корибуту Ольгердовичу. Было видно, что он идет туда с тяжелым сердцем.

Пересвет прилег на ложе и не заметил, как задремал. От дремы его пробудила отцовская рука.

— Значит, так, сын мой, — невесело проговорил Станимир Иванович, стараясь не встречаться взглядом с Пересветом. — Корибут Ольгердович снимает тебя с должности полусотника, будешь отныне простым дружинником. Помимо этого Корибут Ольгердович приказывает тебе говорить всем, будто ты сам сбежал из плена. Все равно в милосердие и бескорыстность немцев никто не поверит. Лишь нехорошие подозрения на себя навлечешь. По-моему, князь прав.

— Прав князь или не прав, его воля для меня закон, — пробурчал Пересвет. — Хорошо хоть из дружины князь не прогнал меня в шею!

* * *

Окрестности близ Рудавского замка были малопригодны для столкновения крупных воинских полчищ. На обоих берегах покрытой льдом реки Рудавы стеной стоял густой лес, лишь кое-где прорезанный небольшими пустошами и болотистыми низинами. На одной из таких низин, по которой пролегала дорога от Рудавы до Немана, князь Ольгерд выстроил для битвы свои конные и пешие полки. Сигнал для сражения был дан отрядам Ольгерда и Кейстута сразу, едва к Рудавскому замку подошло войско крестоносцев. Тевтонцы значительно уступали в численности литовско-русскому воинству, тем не менее магистр Винрих фон Книпроде отправил к Ольгерду своего герольда с двумя мечами, что являлось прямым вызовом литовского князя на бой. Ольгерд был только рад такому быстрому развитию событий, поскольку у него не было возможности надолго задерживаться в Пруссии из-за острой нехватки продовольствия.

На фоне желто-бурых стволов сосен войско крестоносцев смотрелось живописно и грозно. Рыцари в железных латах с ног до головы, в белых плащах с чернеющими на них крестами, рыцарские кони, также защищенные металлической броней и укрытые длинными белыми попонами чуть не до земли с такими же черными крестами, — это зрелище робких наполняло страхом, а в смельчаках пробуждало ретивое желание доказать своим соратникам и себе самому, что и они не лыком шиты.

Конные полки Ольгерда и Кейстута развернулись широким фронтом на заснеженной луговине, упираясь одним из флангов в чащу леса, а другим в крутой берег реки. Позади конных дружин встала плотная масса литовско-русской пехоты с реющими над островерхими шлемами черно-красными стягами. На другом конце заснеженного поля над длинными шеренгами рыцарей и кнехтов трепетали на ветру бело-черные и желто-черные знамена крестоносцев. В прохладном февральском воздухе далеко по округе разносились хриплые протяжные сигналы боевых немецких труб.

По рядам Ольгердовой рати еще только начали передавать пароль, а со стороны тевтонского войска на середину заснеженного луга уже выехал конный рыцарь с красными перьями на шлеме, поднимавший копье кверху и вызывавший на поединок любого из храбрецов с неприятельской стороны. Для тевтонцев было обычным делом начинать сражение с поединка между двумя конниками.

Среди литовских и русских дружинников хватало опытных воинов и отчаянных голов, поэтому желающих померяться силами с тевтонцем набралось больше десятка. Ольгерд и его старшие сыновья затеяли было спор, гридня из чьего полка отправить на поединок, но в это время из рядов брянской дружины вылетел плечистый всадник в красном плаще и блестящем шлеме с бармицей. Корибут Ольгердович мигом узнал этого нетерпеливого наездника. Это был Пересвет.

Рассерженный Ольгерд повелел вернуть Пересвета, так как выбор литовского князя пал на боярина из виленской дружины. Ратники кричали и свистели Пересвету, махали ему руками, желая привлечь его внимание и повернуть назад. Однако Пересвет ни разу не оглянулся, уверенно погоняя своего коня навстречу тевтонскому рыцарю с плюмажем из красных перьев на макушке шлема.

Два всадника под прицелом многих тысяч глаз сначала сблизились, поприветствовав друг друга поднятием копий. Затем они разъехались в разные стороны и поскакали навстречу друг другу, угрожающе наклонив длинные копья. Две многотысячные рати замерли в тревожном настороженном ожидании.

Пересвет летел на своем гривастом скакуне, чуть наклонившись вперед и крепко зажав под мышкой тяжелое копье-рогатину. Левой рукой он держал поводья и одновременно удерживал овальный щит в таком положении, чтобы плоскость щита укрывала его грудь и левый бок. Пересвет погонял жеребца не только шпорами, но и зычным гиканьем, понуждая его перейти в стремительный галоп. С другой стороны заснеженного поля навстречу Пересвету мчался быстрым аллюром тевтонец с красными перьями на шлеме, треугольный щит которого был украшен эмблемой в виде кабаньей головы. Длинное древко тевтонского копья было тоже окрашено в красный цвет. Жеребец под рыцарем был укрыт белой тканью с нашитыми на ней черными крестами, этот длинный балахон закрывал голову животного, его шею и бока, так что определить масть рыцарского коня можно было только по ногам, мелькающим в разрезах балахона, и еще по торчащим из-под белой материи ушам.

Тевтонец приближался столь стремительно, что Пересвет даже не успел толком разогнать своего скакуна. Казалось, всего несколько мгновений тому назад враг был еще далеко. И вот он уже совсем близко. В лицо Пересвету ударило горячее дыхание рыцарского коня, прямо перед ним мелькнул оскал его зубов, грызущих удила. Пересвет стиснул зубы и напружинился, целя своим копьем в горло тевтонцу, как его учил гридничий Ердень. Трясясь в седле, Пересвет угодил копьем в щит тевтонца, услышав, как древко с треском переломилось от сильнейшего удара. В тот же миг острие вражеского копья со всего маху вонзилось Пересвету в правое плечо, пробив кольчугу. От сильнейшей боли у Пересвета потемнело в глазах. Он почувствовал, что какая-то чудовищная сила выдернула его из седла, как пушинку, и подняла в воздух. Ощущение полета и полнейшей беспомощности было кратким в сознании Пересвета. На зернистый февральский снег Пересвет упал уже в бесчувственном состоянии. Лежа на снегу с кровоточащей раной в плече, оглушенный падением, Пересвет не видел того, как рыцарская конница рысью двинулась на литовско-русские полки с громовым боевым кличем, как взлетели в воздух тучи стрел с обеих сторон, как навстречу крестоносцам с шумом и лязгом ринулась вся Ольгердова рать…

Глава девятая

Полубратья и полусестры

Очнулся Пересвет от сильной боли. Оглядевшись, он увидел, что лежит на соломе в шатре с конусообразным сводом, а над ним склонились какие-то разговаривающие по-немецки люди в длинных теплых рубахах с засученными до локтей рукавами. Незнакомцев было трое, их руки были вымазаны в крови, как и их грубая одежда. Видя, что эти чужаки с длинными растрепанными волосами собираются снять с него кольчугу, Пересвет рванулся из их рук, превозмогая боль.

Вскочив на ноги, Пересвет огляделся. Вокруг толстой жерди, подпиравшей полотняный свод шатра, на ворохах соломы вповалку лежали раненые крестоносцы в залитых кровью доспехах. Кто-то из них негромко стонал, кто-то лежал молча и неподвижно, кто-то приподнимал голову, что-то говоря по-немецки… Раненых воинов в шатре было не меньше двадцати. Трое незнакомцев с засученными рукавами, судя по всему, являлись врачевателями. Один из них, самый молодой, заговорил с Пересветом по-немецки без малейшей вражды в голосе, жестами показывая русичу, что его рану нужно промыть и перевязать, а для этого с него необходимо снять кольчугу.

Однако Пересвет был не намерен расставаться со своей кольчугой. Он вообще был настроен на то, чтобы поскорее выбраться отсюда. Растолкав лекарей, Пересвет двинулся к выходу из шатра, хотя его сильно шатало из стороны в сторону. Лекари закричали, на их крик в шатер вбежали два плечистых кнехта и с ними рыцарь в белом одеянии, надетом поверх доспехов, забрызганных кровью. Кнехты, схватив Пересвета за руки, повалили его на солому.

— Угомонись, младень, — по-русски сказал рыцарь, склонившись над Пересветом. — Ты храбро сражался, но теперь ты — пленник. Не сопротивляйся, иначе ты истечешь кровью и умрешь.

— Кто ты? Твое лицо мне знакомо, — произнес Пересвет, вглядевшись в бородатое лицо рыцаря.

— Меня зовут Ульрих фон Оберхоф, — чуть улыбнувшись, ответил рыцарь. — Ты бился со мной в лесу близ Логдау два дня тому назад. Мои люди тогда взяли тебя в плен, и в нашем стане тебя допрашивал сам великий магистр, а я служил ему толмачом, поскольку знаю язык русов. Великий магистр даровал тебе свободу, младень, несмотря на то что ты не пожелал с ним разговаривать. Ныне ты опять угодил к нам в плен, удалец. По-моему, тебя преследует какой-то злой рок, не иначе.

— Ладно, делайте со мной что хотите, чертовы латиняне! — прошептал Пересвет, чувствуя, что от боли у него кружится голова. — Видать, Господь окончательно отвернулся от меня!

Перед тем как удалиться, Ульрих фон Оберхоф попросил Пересвета назвать свое имя. Пересвету хотелось плакать от досады и бессилия, поэтому он назвал свое имя, желая поскорее отделаться от любопытного тевтонца.

Как вскоре выяснилось, у Пересвета была сломана правая ключица. Немецкие лекари умело и расторопно обработали рану русича целебными мазями, после чего наложили тугую повязку, установив сломанную кость в нужном положении. Дабы поврежденная ключица постоянно находилась в покое, обнаженный торс Пересвета лекари привязали ремнями к короткой доске, приложенной к его спине. Благодаря этому раненого русича можно было без опасений переносить с места на место, а также менять ему повязку на ране в более удобном сидячем положении.

Пребывая в шатре среди раненых крестоносцев, Пересвет мучился не столько болью от раны, сколько от неизвестности. Не зная немецкого языка, он не мог спросить у лекарей и у тех тевтонцев, кто был в сознании и мог говорить, чьей победой завершилась битва. Судя по тому количеству покалеченных крестоносцев, которых продолжали приносить на носилках и подвозить на лошадях, сеча на реке Рудаве была ожесточенной и кровопролитной. Если немцы и победили литовско-русское войско, то весьма дорогой ценой.

Неожиданно тевтонские пешцы внесли в шатер, где находился Пересвет, еще одного раненого воина, который от сильной боли ругался во весь голос то на литовском, то на русском языках. Пересвет мигом узнал этого витязя и замахал немецким латникам здоровой левой рукой, крича им, чтобы они положили раненого литовца рядом с ним. Кнехты не обратили внимания на возгласы и жесты Пересвета. Лишь благодаря лекарям, пожелавшим, чтобы оба пленника находились в одном месте, израненный литовец оказался-таки рядом с Пересветом. Это был Будивид, один из старших дружинников Корибута Ольгердовича, доводившийся родным братом гридничему Ерденю.

Будивид узнал Пересвета и перестал ругаться.

— И ты угодил в лапы к германцам, младень, — проворчал боярин, кривясь от боли. У него зияла кровавая рана в правом боку и была сильно повреждена правая рука. — Ох, и влипли мы с тобой, друже! Как тараканы в мед!

— Чем завершилась битва? — спросил Пересвет, чуть наклонившись над распластанным на соломе боярином в иссеченном окровавленном панцире. — Кто взял верх, Ольгерд или немцы?

— Рассекли тевтонцы нашу рать надвое ударом своего конного клина, — негромко и хрипло проговорил Будивид, — смяли жемайтов на правом крыле. Весь наш центр был обращен в бегство за какие-то полчаса! Я сам видел, как упал стяг Ольгерда. Ягайло и Витовт удирали, топча конями своих же пешцев. Виленский полк немцы разметали, как мякину по ветру. Полоцкий и городенский полки на левом крыле сумели сдержать натиск тевтонцев, там Вигунд Ольгердович всем верховодил, а он в ратном деле мастак. Нашу брянскую дружину немцы рассеяли и загнали в лес. Подо мной коня убили, вот я и отстал от своих. Бился пешим с тевтонцами, покуда кто-то из рыцарей не всадил в меня копье. — Будивид тяжело вздохнул. — Худо мне, младень, внутри у меня все горит огнем и рука болит так, что хоть волком вой.

— Отца моего не видел в сече, друже? — обеспокоенно спросил Пересвет, осторожно стирая ладонью левой руки пот и кровь со лба Будивида. — Жив ли он? И что сталось с Корибутом Ольгердовичем?

— Твоего отца я не видел, младень, — перешел на шепот обессиленный Будивид. — В той кровавой замятне немало наших дружинников полегло, но твоего отца среди убитых я не заметил. Корибут Ольгердович сражался храбро и сумел пробиться к лесу.

Вскоре Будивид потерял сознание.

Немецкие лекари хлопотали над Будивидом гораздо дольше, чем над Пересветом. У боярина была перерублена правая рука и сломаны два ребра. Закончив перевязку, один из лекарей привел Будивида в чувство и дал ему глотнуть вина. При этом лекарь что-то сказал двум своим собратьям-врачевателям, небрежно кивнув на раненого боярина.

— Врешь, собака! Я еще тебя переживу! — скрипя зубами, негромко обронил Будивид, когда лекари отошли от него к другому раненому.

— Ты понимаешь по-немецки? — удивленно обратился к боярину Пересвет. — Что же промолвил лекарь, угостивший тебя вином?

— Этот негодяй сказал, что я и двух дней не протяну с такими ранами, — ответил Будивид, устало закрыв глаза. — Дерьмо собачье! Он еще не знает нашу литовскую породу. Ежели я останусь без правой руки, значит, буду убивать немцев левой рукой.

Через несколько минут Будивид вновь провалился в глубокое забытье.

* * *

Ближе к вечеру всех своих раненых крестоносцы перевезли на повозках в Рудавский замок. Туда же были доставлены и Пересвет с Будивидом. К удивлению Пересвета, его и Будивида не посадили под замок, как пленников, а разместили в одном из отапливаемых каминами помещений вместе со множеством раненых немцев. Пересвет обратил внимание, что среди полусотни израненных крестоносцев в этом помещении не было ни одного покалеченного в сече рыцаря. Знатных тевтонцев врачевали отдельно от прочей крестоносной братии.

Кормили Пересвета и Будивида той же пищей, что и всех остальных раненых крестоносцев. Еда была самая простая: каша из пшена или проса, вареная рыба, моченые яблоки, медовая сыта, хлеб грубого помола и различные травяные настои для укрепления сил.

Лекари осматривали раненых каждый день утром и вечером, кому надо меняли повязки, кому-то давали какое-то особое снадобье, кому-то делали массаж, кого-то заставляли меньше лежать и больше двигаться… Умерших без промедления куда-то уносили особые служители в длинных темных рясах с капюшонами на голове. Больные между собой называли их «братьями Смерти» или «черными слугами».

Будивид, к удивлению лекарей, уже через три дня обрел хороший аппетит и пошел на поправку. Благодаря тому, что Будивид неплохо владел немецким языком, Пересвет через него каждый день узнавал немало полезного для себя.

Так, Пересвет очень скоро выяснил, что представляет собой внутренняя структура Тевтонского ордена. Члены ордена делились на несколько групп. Самую верхнюю ступень орденской иерархии занимали братья-рыцари, чуть ниже них стояли братья-священники, еще ниже находились прочие братья. Поскольку Тевтонский орден изначально являлся военно-монашеской организацией, поэтому братья-рыцари выступали как основная боевая сила во всех военных предприятиях крестоносцев, направленных прежде всего на искоренение язычников. В братья-священники обычно вступали те, кому ратная служба была не по плечу из-за преклонных лет или физической немощи. На братьев-священников возлагались обязанности по крещению язычников, по соблюдению и отправлению всех церковных обрядов, по строительству и освящению церквей на вновь завоеванных тевтонцами землях. Братья-рыцари, как и братья-священники, давали полный монашеский обет перед вступлением в Тевтонский орден. То есть ни тем ни другим нельзя было заводить семью, приобретать какую-либо собственность, кроме одежды, оружия и самых необходимых предметов, заниматься торговлей, ремеслами и ростовщичеством. Устав ордена принуждал и тех и других ежедневно совершать трехразовый молебен, соблюдать все церковные посты, обряды и покаяния. Братья-рыцари и братья-священники были обязаны все свои силы и способности употреблять на дело укрепления Тевтонского ордена и уничтожения всех его врагов.

Прочие братья в отличие от братьев-рыцарей и братьев-священников не давали полного монашеского обета, но подчинялись уставу ордена. Прочие братья имели те же обязанности, что и братья-рыцари, главной из которых являлась военная служба. На них же возлагались и основные заботы по содержанию лечебниц и уходу за ранеными и больными. Юридически прочие братья являлись совершенно полноправными членами Тевтонского ордена, они даже участвовали в выборах великого магистра. В подчинении у прочих братьев находились полубратья и полусестры, которые также были мирянами, то есть не давали полного монашеского обета. По уставу ордена, на полубратьев и полусестер возлагались главным образом хозяйственные обязанности и врачевание больных.

Старшего лекаря, врачевавшего раненых в зале, где лежали и Будивид с Пересветом, звали Карл Уммель. Он входил в орденский разряд «прочих братьев». Помощниками у Карла Уммеля были полубратья Эггон и Кристиан. Оба были чуть старше Пересвета. Кроме них в подчинении у Карла Уммеля находились три полусестры Юдита, Кларисса и Гертруда. Эти три немки перешли в Тевтонский орден из женского монастыря, расположенного где-то в Саксонии. Самой старшей по возрасту была монахиня Юдита, ей было около сорока лет. Клариссе было чуть меньше тридцати, а Гертруде было всего двадцать.

Если полубратьев Эггона и Кристиана лекарь Карл Уммель целенаправленно обучал вправлять вывихнутые кости, вырывать больные зубы, залечивать раны и ушибы, то на троих монахинь была возложена самая грязная работа. Им приходилось менять повязки на ранах, переворачивать с боку на бок самых тяжелобольных, кормить их с ложки, мыть, стричь и брить тех из раненых, кто сам был не в состоянии это сделать. Также монахиням приходилось ежедневно не по одному разу выносить сосуды с мочой и испражнениями и даже помогать тем из больных, кто не мог встать, чтобы помочиться.

Пересвет удивлялся поразительному терпению монахинь, которые никогда не повышали голос, не выходили из себя, как бы трудно им ни приходилось. Помимо слов благодарности из уст раненых воинов монахиням порой приходилось выслушивать и брань тех, кто мучился от нестерпимой боли, проклятия и стоны умирающих, непристойные словечки от юнцов, одолевших немочь и пылающих жаждой совокупления при виде ухоженных, вежливых, опрятно одетых женщин с белым покрывалом на голове и крестом на груди. Наибольшее внимание раненые воины оказывали Клариссе и Гертруде, поскольку те были очень миловидны лицом, а их телесное совершенство не могли скрыть даже длинные монашеские одежды.

Гертруда между тем не скрывала своих симпатий к Пересвету, она ухаживала за ним сама, не позволяя этого делать двум другим монахиням. Гертруда всякий раз заговаривала с Пересветом, меняя повязку на его ране или обтирая его обнаженный торс влажной тряпкой. Пересвету тоже была по душе эта красивая статная немка, с голубыми очами и чувственными устами, поэтому он охотно вступал в беседу с нею, заставляя Будивида переводить сказанное Гертрудой с немецкого на русский и, наоборот, произнесенное им самим с русского на немецкий. Будивид хоть и ворчал на Пересвета, укоряя его неуместным сердечным увлечением, но от роли толмача никогда не отказывался, так как заботливые руки Гертруды ежедневно ухаживали и за его ранами.

Однажды лекари позволили Пересвету погулять во дворе замка, подышать свежим воздухом. На этой прогулке Пересвет неожиданно столкнулся с еще одним пленником крестоносцев, им оказался Василий Иоаннович, родной брат смоленского князя Святослава Иоанновича. Василий Иоаннович был цел и невредим, поскольку сам сдался в плен. Выяснилось, что раненый конь сбросил Василия Иоанновича наземь в тот момент, когда полки Ольгерда и Кейстута начали отступать под натиском тевтонцев. Дружинники Василия Иоанновича разбежались, как зайцы, бросив его на произвол судьбы. Вспоминая подробности той битвы, Василий Иоаннович так и сыпал нелицеприятными отзывами о своих трусливых гриднях, о не менее трусливом Ягайле, об Ольгерде и Кейстуте, показавших себя совершенно бездарными полководцами.

«Тевтонцев было в два раза меньше, чем ратников под стягами Ольгерда, тем не менее рыцари обратили в бегство наши полки с первого же натиска! — возмущался Василий Иоаннович. — Литовские князья и воеводы храбры и грозны, лишь сидя за пиршественным столом с пьяными рожами, а на деле они токмо улепетывать и горазды! Эх, горе-воители!»

Ругая Ольгерда и Кейстута, простоватый Василий Иоаннович проболтался Пересвету о том, что литовские князья перед самым походом в Пруссию подбивали его извести ядом или подослать убийц к смоленскому князю Святославу Иоанновичу. Мол, у таких людей, как Ольгерд и Кейстут, нет ни чести, ни совести! Пересвет презрительно усмехался в душе, слушая лживые речи Василия Иоанновича, который заявлял ему, что он якобы с негодованием отверг столь гнусное предложение литовских князей. Василий Иоаннович и не догадывался, что Пересвет был невольным свидетелем той тайной беседы между ним и литовскими князьями.

Еще Василий Иоаннович поведал Пересвету о том, что между его родней и властями ордена идут переговоры о выкупе его из неволи.

«Скоро я вернусь домой, — молвил Василий Иоаннович, — и впредь никогда не выйду на рать под стягами Ольгерда и Кейстута! Пущай эти надменные язычники сами воюют с крестоносцами!»

В конце марта пришел выкуп за Василия Иоанновича, которого тевтонцы без промедления отпустили на волю.

Пересвету было известно, что в соседнем замке томятся в неволе около четырех сотен литовцев и жемайтов, угодивших в плен в ходе сражения на реке Рудаве. Через того же Василия Иоанновича Пересвет узнал, что Ольгерд и Кейстут торгуются с крестоносцами, желая вызволить из плена своих людей и при этом не желая выплачивать немцам слишком большой выкуп. На время ведения этих переговоров Ольгерд и Кейстут заключили перемирие с Тевтонским орденом.

Когда Василий Иоаннович покинул Рудавский замок и уехал на Русь, все нужные ему сведения Пересвет стал узнавать от Эггона и Гертруды, с которыми у него сложились дружеские отношения.

При посредстве Василия Иоанновича Пересвету и Будивиду удалось связаться со своими родичами в Брянске, которые тоже известили власти ордена о своей готовности выплатить за них выкуп. Пересвет помимо этого узнал, что его отец сумел выйти живым из сечи на реке Рудаве. Порадовался и Будивид, узнавший, что его брат Ердень и племянник Кориат также сумели уйти за Неман вместе с поредевшими полками Ольгерда и Кейстута.

В апреле лекари сняли с Пересвета ремни и повязки, так как его рана затянулась, а ключица срослась. Поднялся на ноги и Будивид, почти оправившийся от своих тяжелых ран. Теперь Будивид, как и Пересвет, днем или вечером частенько выходил на прогулки во внутренний двор крепости. Если в дневное время Пересвет охотно составлял компанию Будивиду, то по вечерам он предпочитал уединяться где-нибудь с Гертрудой. За два месяца пребывания в плену Пересвет уже мог довольно сносно изъясняться по-немецки, вполне обходясь и без помощи ворчливого Будивида.

Однажды застав Пересвета и Гертруду целующимися в крепостной конюшне, Будивид не преминул при случае напомнить своему юному собрату по несчастью о невесте, которая ждет его в Брянске.

«Неужто ты уже позабыл про красавицу Чеславу, младень? — попенял Пересвету Будивид. — Неужто променял ее на прелести смазливой немки, которая и речи-то славянской не разумеет! Греховодничаешь и в ус не дуешь, дурья башка! Немцы нам враги испокон веку, а ты с немкой путаешься, ласки ей даришь. Увидели бы сие непотребство твой батюшка и отец Чеславы, что бы они сказали на это?»

Пересвету стало стыдно перед Будивидом. Он и впрямь очень редко вспоминал про Чеславу. Заботливая и ласковая Гертруда с некоторых пор целиком завладела всеми его помыслами.

Часть II

Глава первая

Ансельм фон Райс

В начале мая лекари переселили Пересвета и Будивида в небольшое отдельное помещение, расположенное на втором этаже замка близ главной башни. В комнате с довольно низкими закругленными сводами было два ложа, сундук для платья, стол и два стула. На дощатом полу была расстелена порыжевшая от времени медвежья шкура. Из единственного узкого окна, похожего на бойницу, открывался вид на реку Рудаву и на лесную чащу, раскинувшуюся на другом берегу. На ночь, чтобы не донимали комары, окно можно было закрыть деревянным ставнем.

Неуемный Будивид, едва вселившись в эту каморку, сразу начал придумывать способ, как бы сбежать из Рудавского замка. Он говорил Пересвету, мол, немцы могут заломить такой большой выкуп за них, что на сборы денег может уйти полгода и дольше. «А мне эта неволя опостылела дальше некуда! — злился Будивид. — Опять же, брат мой выплатит тевтонцам серебро за меня, а потом станет меня же попрекать этими деньгами. Скажет, я тебя из плена вызволил, так ты должен мне вдвое возместить мои убытки. Такого скрягу, как Ердень, еще поискать!»

Гуляя по крепостному двору и в нижних переходах замка, Будивид случайно нашел оброненный кем-то нож. Он принес его в каморку и спрятал в расщелине под порогом. Вернувшись с другой прогулки, Будивид показал Пересвету обрывок толстой веревки длиной в сажень. Веревку он спрятал под медвежьей шкурой. Теперь по ночам Будивид точил нож маленьким осколком гранита и рвал на ленты свой плащ, сплетая из них веревку. Будивид поделился с Пересветом своим замыслом побега. Он намеревался смастерить длинную веревку, чтобы по ней ночью спуститься с крепостной стены в ров, заполненный водой. Будивид уже знал распорядок смены стражи на крепостных стенах и башнях. Он собирался пробраться на северную стену замка сразу после полуночи, когда начальник гарнизона заканчивает обход караульных. На вопрос Пересвета, как им удастся выйти из каморки, если на ночь их запирают на засов, Будивид хитро подмигнул юноше.

— Вот тут нам и пригодится твоя немка, приятель, — усмехнулся он. — Назначишь Гертруде свидание на поздний час, она и отопрет дверь нашей темницы. Ей ведь это не составит труда.

— А что потом? — волнуясь, спросил Пересвет. — Гертруда непременно поднимет тревогу, коль увидит, что мы с тобой вознамерились бежать из крепости.

— Не беспокойся, дружок, — хищно ухмыльнулся Будивид, пробуя пальцем острие ножа. — Гертруда и пикнуть не успеет, не то что сообразить, куда мы собрались.

— Так ты хочешь убить Гертруду?! — возмутился Пересвет. — И это после всего того, что она для нас сделала! Какой же ты христианин после этого?! Ты просто неблагодарная свинья, боярин!

— Что, петушок, распробовал прелести Гертруды и теперь корчишь из себя эдакого святошу! — злобно набычился Будивид. — Может, ты и вовсе намерен остаться здесь, чтобы и дальше миловаться со своей ненаглядной Гертрудой. Я гляжу, ты сильно присох к этой смазливой немочке. Может, ради нее и в латинскую веру перейдешь, а?

— От православной веры я отрекаться не собираюсь, — звенящим голосом произнес Пересвет, — но и жизнью Гертруды жертвовать не стану ради нашего побега. Такой грех я на душу не возьму. Запомни это, боярин.

— Запомню, касатик. Крепко запомню! — мрачно промолвил Будивид, с неприязнью глядя на Пересвета. — Эх ты, дурень!

После этого разговора Будивид больше не откровенничал с Пересветом, хотя продолжал по ночам плести свою веревку. Он не собирался отступать от задуманного, не скрывая того, что если и совершит побег из крепости, то один, без Пересвета.

Дни проходили за днями, а Будивиду никак не удавалось придумать какой-то новый способ ночного побега из Рудавской крепости. Поэтому он волей-неволей опять стал склонять Пересвета к тому, чтобы тот пожертвовал Гертрудой ради их свободы. Желая пробудить в Пересвете ненависть к немцам, Будивид с утра до вечера рассказывал ему о жестокостях, кои творили тевтонцы при покорении пруссов и куршей. Не забывал Будивид и про недавние бесчинства крестоносцев, совершенные ими в Литве и Жемайтии. «Тевтонцы постоянно твердят, что несут на земли Прибалтики светоч веры Христовой, а на деле они сеют смерть и страдания среди литовских племен, — молвил Будивид. — На жемайтов, земгалов и латгалов тевтонские рыцари смотрят, как на диких зверей. Немцы хотят истребить поголовно эти племена, как в свое время они уничтожили куршей!»

Пересвет сознавал, что Будивид говорит ему правдивые вещи. Он и сам видел пепелища литовских селений, сожженных крестоносцами дотла. А об ужасной участи пруссов можно было судить по тому, что ныне они были заняты самой грязной и тяжелой работой по воле своих завоевателей-немцев. В Рудавской крепости батраки-пруссы чистили сточные канавы, крутили тяжелые мельничные жернова, вывозили из конюшен навоз, мостили камнем главную крепостную площадь и прилегавшие к ней переулки… Даже внешний вид пруссов говорил о том, насколько тяжела и безрадостна их жизнь. Одежда пруссов представляла собой грязные лохмотья, на ногах у них были лыковые опорки или башмаки из грубой свиной кожи, они носили длинные волосы и бороды, чаще всего лохматые и давно не мытые. Разговаривать на родном языке пруссам было строго-настрого запрещено, тевтонцы принуждали их изъясняться только по-немецки. Пруссам было запрещено иметь много детей, обучаться грамоте, заниматься торговлей, покидать даже ненадолго свои деревни. Многие пруссы вообще не имели жен, так как тевтонцы имели обыкновение обращать в рабство прусских девушек, едва те выходили из отроческого возраста, и угоняли их в свои города и замки. Там дочери пруссов постепенно забывали родной язык и обычаи предков, становились христианками и рожали детей от своих немецких господ.

— Гляди, гляди, приятель! Вот оно — благо, принесенное немцами в Пруссию и превратившее здешнее коренное население в рабов! — назидательно шептал Будивид Пересвету во время очередной прогулки по крепости, когда у них на пути оказывались батраки-пруссы, месившие глину голыми ногами или таскавшие на спине тяжелые камни. — Ты, дружок, вспоминай об этом, когда станешь обнимать и целовать свою Гертруду.

В душе у Пересвета бушевал хаос из самых противоречивых чувств. Он понимал, что немцы — враги не только литовцам, но и русичам, ведь крестоносцы в прошлом не единожды покушались на земли Пскова и Новгорода. Более того, ливонские рыцари отвоевали у псковичей часть земель у Чудского озера и захватили старинный русский город Юрьев, переименовав его в Дерпт. Все попытки отнять эти земли у немцев завершились крахом и для новгородцев, и для псковичей, и для суздальских князей. Пересвет был готов и дальше воевать с крестоносцами на стороне литовских князей, ему бы только вырваться из плена! Однако при этом в сердце у Пересвета никак не разгорался огонь неприязни к Гертруде. Красивая белокурая немка не скрывала своих чувств к Пересвету, искренне желая, чтобы он остался с нею навсегда. Пересвет сознавал, что он запутался в этих любовных сетях, что разорвать их одним решительным усилием, как советует ему Будивид, у него не хватит силы воли. Пересвет терзался днем и ночью, и все же он не мог пойти на убийство Гертруды ради бегства из плена, как ни уговаривал его Будивид.

В конце концов, Пересвет и Будивид окончательно разругались. Лекарь Карл Уммель очень удивился, когда Пересвет обратился к нему с просьбой, чтобы тот переселил его в другое помещение. Пересвет обосновал это тем, что Будивид якобы сильно храпит по ночам и мешает ему спать. Для Карла Уммеля давно не было секретом то, что Пересвета и Гертруду связывают любовные отношения. Лекарь пошел навстречу Пересвету, решив, что истинная причина такого желания русича — это иметь возможность чаще видеться по ночам с Гертрудой. Карл Уммель поместил Пересвета в комнату, куда должен был вселиться новый капеллан здешнего церковного прихода и которая пока пустовала. При этом Карл Уммель заставил Пересвета поклясться на Библии, что он не сбежит, поскольку дверь в эту комнату не имела внешних запоров.

«Впрочем, как я понимаю, отныне вместе с тобой будет почивать на одной постели прелестный страж с длинными белокурыми волосами, — заметил Карл Уммель, с добродушной улыбкой похлопав Пересвета по плечу. — И в этом нет греха, друг мой, ведь любви покорны даже князья и короли! Любовь правит миром!»

Будивид был не просто возмущен таким поступком Пересвета, но даже посчитал это предательством. Он перестал здороваться с Пересветом и всячески избегал его, когда выходил из своей каморки подышать свежим воздухом.

Вскоре Будивид исчез из крепости среди бела дня самым загадочным образом. Лекари и стражники хватились Будивида, когда он не пришел на вечернюю трапезу. Была немедленно объявлена тревога, воины местного гарнизона обшарили все помещения, подвалы и закоулки в Рудавском замке, но Будивид так и не был найден ни живым, ни мертвым. Но уже на другой день стало понятно, что Будивид сбежал, взяв в сообщники одного из батраков-пруссов. Этот батрак жил в замке, занимаясь починкой телег и ушатов, кроме этого он каждый день вывозил из крепости бочки с помоями. Будивид каким-то образом сговорился с этим прусским батраком, видимо, пообещав ему щедрую награду. Спрятавшись в одной из помойных бочек, Будивид незаметно выбрался из крепости, так как стражники у ворот брезговали поднимать деревянные крышки на вонючих бочках, хотя были обязаны это делать. Отъехав от крепости подальше и очутившись в лесу возле оврага, куда обычно сливали нечистоты, Будивид и его сообщник выпрягли из повозки лошадей, сели на них верхом и окольными лесными дорогами поскакали на восток. Погоня, снаряженная за беглецами начальником гарнизона Рудавского замка, не смогла их настичь и ни с чем вернулась обратно.

* * *

Спустя две недели после бегства Будивида лекарь Карл Уммель вызвал к себе Пересвета и сказал ему, что с ним желает побеседовать знатный рыцарь Ансельм фон Райс, приехавший в Рудавский замок из Мариенбурга. При этом лекарь сообщил Пересвету, что этот рыцарь и взял его в плен, одолев в поединке, предварявшем сражение на реке Рудаве. «В какой-то мере твоя дальнейшая судьба будет зависеть от милости этого рыцаря, — с загадочным намеком произнес Карл Уммель, глядя в глаза Пересвету, — поэтому отнесись со вниманием ко всему, что скажет тебе Ансельм фон Райс. И не торопись с ходу отвергать его предложения, друг мой».

Ансельм фон Райс был очень красив внешне. У него были большие синие глаза, густые золотистые брови и длинные вьющиеся волосы такого же цвета. Прямой благородный нос придавал молодому рыцарю облик прекрасного древнегреческого бога. У него не было ни усов, ни бороды. На вид ему было не более двадцати пяти лет.

Пересвет сразу вспомнил, где и когда он впервые увидел этого рыцаря. Это было во время его первого пленения, когда он очутился в стане крестоносцев. Его связанного привели к шатру великого магистра, возле которого стояли два стража и Ансельм фон Райс как начальник стражи. Уже тогда Пересвет был поражен красотой этого знатного крестоносца. Сражаясь с ним в поединке, Пересвет не мог видеть его лицо, скрытое глухим шлемом с узкими прорезями для глаз. Оказывается, этот красавчик с вьющимися волосами не только силен физически, но и весьма опытен во владении оружием! Вторая встреча с Ансельмом фон Райсом едва не стоила Пересвету жизни.

И вот судьба свела их в третий раз.

Ансельм фон Райс был приятно удивлен тем, что Пересвет за время пребывания в плену неплохо освоил немецкий язык и вполне мог обходиться без толмача. Рыцарь и пленник встретились в небольшом зале с колоннами и высокими узкими окнами, забранными буковыми рамами со вставленной в них мозаикой из разноцветного стекла. Пол в этом зале был выложен квадратными плитами из белого мрамора, стены были сложены из серого гранита. На одной из стен прямо напротив окон висели в ряд старинные гобелены, на которых искусной вышивкой разноцветными нитками были изображены сцены из крестовых походов. На гобеленах, благодаря умелым рукам златошвеек, можно было видеть крестоносцев первой волны, переваливающих через горы, скачущих в атаку на сарацин, преодолевающих раскаленные азиатские пустыни, штурмующих крепости мусульман, плывущих на кораблях по бурному морю к Святой земле…

Пересвет, сидя на стуле, внимал своему собеседнику, сидящему напротив, а сам не мог оторвать глаз от роскошных гобеленов, вернее, от изображенных на них сюжетов, показывающих извечное противостояние креста и полумесяца.

— Мне пришлась по душе твоя честность, витязь, — молвил Ансельм фон Райс. — Ты поклялся на Библии лекарю Карлу Уммелю не предпринимать попыток к бегству, перебравшись в комнату без внешних запоров, и сдержал слово. Это означает, что ты достойный христианин. Я уверен, боярин Будивид, бежавший из крепости и некоторое время деливший с тобой кров, сговаривал тебя к побегу. Однако ты не поддался на его уговоры. Почему?

— Зачем мне рисковать жизнью, ежели меня и так освободят за выкуп рано или поздно, — пожал плечами Пересвет.

— Резонная мысль! — Ансельм фон Райс покачал головой, откинувшись на высокую спинку стула. — Но ведь и за освобождение Будивида его родственники были готовы заплатить выкуп, а он все же предпочел сбежать, рискуя головой. Как это понимать?

— У Будивида брат чересчур жаден и склочен, поэтому Будивид не хотел быть ему обязанным спасением из плена, — ответил Пересвет. — Будивид слишком горд и заносчив, чтобы быть в долгу даже у родного брата. Такой уж он человек.

— Я здесь за тем, витязь, чтобы сообщить тебе, что выкуп за тебя не придет, — после краткой паузы промолвил тевтонец, с сочувствием взглянув на Пересвета. — Об этом нас известил гонец с русской стороны. По уставу ордена, пленников, за которых не выплачен выкуп, можно обменять на крестоносцев, угодивших в плен. Но на данное время никто из наших братьев не томится в неволе у литовцев. Такое может случиться не скоро, когда опять начнется война между Литвой и орденом. До той поры, витязь, тебе придется быть рабом. — Рыцарь помолчал и добавил: — Либо ты можешь подписать особую бумагу и принести присягу ордену, это избавит тебя от рабства и даже возвысит над обычными мирянами. Ты станешь полубратом согласно внутренней иерархии ордена, благо тебя крестили в купели еще во младенчестве.

— Но меня же крестил православный священник, а не католик, — пробормотал удивленный и ошарашенный Пересвет. — Я чужак для латинской церкви.

— Все мы поклоняемся Отцу Небесному, сыну Его Иисусу и Божьей Матери, и католики и православные, — с неким добрым назиданием в голосе проговорил Ансельм фон Райс. — Чужаками для веры Христовой являются язычники, вроде литовцев и жемайтов. Русь же давным-давно покончила с язычеством, заняв достойное место среди христианских государств. Русские князья испокон веку брали в жены дочерей и сестер германской знати. Вот так-то, витязь.

— Я не понимаю, отчего мои родичи отказываются вызволять меня из плена, — волнуясь, молвил Пересвет. — Тут что-то не так! В этом надо бы разобраться. Нельзя ли послать вашего гонца в Брянск, дабы разузнать все на месте, герр Ансельм?

— Что ж, витязь, я постараюсь это устроить, — сказал тевтонец, — но ты подумай над моими словами. По-моему, ты достоин лучшей доли, чем прозябать в рабстве. Я оказываю тебе покровительство, поскольку взял тебя в плен в честном поединке. Так велит мне устав ордена.

На этом беседа между Ансельмом фон Райсом и Пересветом закончилась. Перед тем как расстаться с пленником, знатный тевтонец пригласил в зал начальника местного гарнизона, которого звали Герберт фон Швайгерд. Это был уже немолодой рыцарь, заметно обрюзгший и полысевший, назначение в Рудавскую крепость стало для этого служаки понижением в карьере за какие-то прошлые грехи.

Ансельм фон Райс повелел начальнику гарнизона, уже получившему взбучку от властей ордена за побег одного из пленников, не запрещать Пересвету гулять по крепости, не запирать его на ночь и тем более не препятствовать его встречам с монахиней Гертрудой.

Герберт фон Швайгерд выслушал своего знатного гостя, выпучив от изумления глаза.

Глава вторая

Гертруда

Уже на другой день после отъезда Ансельма фон Райса из Рудавского замка Пересвет случайно подслушал короткий разговор между начальником гарнизона и лекарем Карлом Уммелем. Один из помощников лекаря осматривал затянувшуюся рану на плече у Пересвета, когда за дверью комнаты совсем рядом раздались голоса Карла Уммеля и Герберта фон Швайгерда. Вернее, говорил в основном начальник гарнизона, не скрывая своего злобного раздражения, а лекарю удавалось лишь изредка вставлять краткие реплики.

— Чего вы все носитесь с этим пленным русичем! Какого черта он разгуливает по замку, как у себя дома! — злобствовал Герберт фон Швайгерд. — Молчать, когда я говорю!.. Этот русич неплохо здесь устроился, клянусь Гробом Господним! Он ест и пьет досыта, спит вдосталь на мягкой постели, имеет добротную одежду, а теперь еще и могущественного покровителя в лице Ансельма фон Райса. Этот пронырливый русич даже наложницу заимел, выбрав себе для постельных утех самую красивую из наших монахинь. Не смей меня перебивать, свинья!.. Ты слишком много о себе возомнил, лекаришка! Не забывай, твои покровители в Кенигсберге, а я тут, рядом с тобой, поэтому лучше тебе не ссориться со мной!

Излив свой гнев на старшего лекаря, Герберт фон Швайгерд зашагал дальше по коридору, а Карл Уммель, открыв дверь, зашел в комнату, где находились Пересвет и младший лекарь Эггон.

— Старина Герберт, как всегда, горячится не по делу, — усмехнулся Карл Уммель, встретившись глазами с Пересветом. — Он хочет доказать мне свою значимость, словно я не знаю про его опалу. Пусть мои покровители пребывают в Кенигсберге, но у злобного крикуна Герберта вообще нет покровителей. И этот плешивый недоумок еще смеет грозить мне!

— И все же, герр Уммель, не стоит дразнить бешеного пса, — негромко предостерег старшего лекаря Эггон. — От этого Швайгерда можно ожидать любой подлости, у него же желчь вместо крови!

— Пустое, друг мой, — беспечно отозвался лекарь, усаживаясь на стул. — Ну, как наш пленник?

— Здоров, как бык, — ответил Эггон, похлопав Пересвета по обнаженной спине.

Карл Уммель самолично ощупал плечо и ключицу Пересвета, удовлетворенно кивая головой. Когда Пересвет натянул на себя длинную льняную рубаху и стал затягивать на талии кожаный пояс, Карл Уммель предостерегающим тоном посоветовал ему впредь не гулять у ворот цитадели и вообще стараться меньше попадаться на глаза начальнику гарнизона. Пересвет понимающе покивал.

В июле произошло восстание эстов на острове Сааремаа. Ливонские рыцари, владеющие этим островом, не смогли своими силами справиться с восставшими, поэтому на помощь ливонцам двинулись корабли Тевтонского ордена с войском на борту. В августе восстание на Сааремаа было подавлено соединенными силами крестоносцев.

Среди тевтонцев, вернувшихся с этой недолгой войны, было довольно много раненых. В частности, очень тяжелое ранение получил Ансельм фон Райс. Карл Уммель и его помощники без промедления выехали в Кенигсберг, куда зашли суда с тевтонцами, пришедшие с Сааремаа. Для них там было много работы.

С отъездом Карла Уммеля из Рудавского замка Герберт фон Швайгерд стал чинить Пересвету запреты на каждом шагу. На ночь Пересвета стали запирать на замок. Его встречи с Гертрудой становились все реже, поскольку начальник гарнизона приставил ее к поварне в цитадели, куда для Пересвета не было доступа. Встречаясь с Пересветом, Гертруда жаловалась ему на домогательства похотливого и постоянно подвыпившего Швайгерда, показывала синяки на руках и бедрах, за которые тот хватал ее при всяком удобном случае. У Пересвета, слышавшего это, от бешенства кровь закипала в жилах. Он был готов своими руками задушить Швайгерда.

Однажды вечером Гертруда затащила Пересвета в свою тесную комнатку, находившуюся под винтовой каменной лестницей, ведущей на третий ярус здания.

— Сегодня во время полуденной трапезы Швайгерд проговорился своему помощнику Гаккелю, что он убьет тебя, милый, как только Ансельм фон Райс скончается от ран, — взволнованно промолвила Гертруда, схватив Пересвета за руку и глядя ему в глаза. — Швайгерду стало известно, что немецкий гонец, ездивший в Брянск договариваться о твоем выкупе, вернулся ни с чем. Твои родичи от тебя отреклись, мой любимый. По уставу ордена, тебя отныне можно убить или обратить в рабство. Если Ансельм фон Райс умрет…

— Не продолжай, милая, — прервал Гертруду Пересвет. — Мне все ясно. Жизнь моя висит на волоске.

— Тебе нужно бежать, любимый, — прошептала Гертруда на ухо Пересвету. — Бежать отсюда как можно скорее!

— Но я же дал слово… — начал было Пересвет.

Гертруда не дала ему договорить:

— Ты дал слово лекарю Уммелю, но не мерзавцу Швайгерду. Поэтому и бежать тебе нужно немедля, покуда Уммель не вернулся из Кенигсберга. Решайся!

— Я не могу тебя бросить здесь, — невольно вырвалось у Пересвета, который только в этот момент вдруг понял, насколько ему дорога эта белокурая голубоглазая немка.

— Я сбегу вместе с тобой, милый, — обронила Гертруда, обняв Пересвета. — Я хочу рожать детей от тебя, а не от Швайгерда. Мы уйдем на Русь и заживем счастливо вдали от крестоносцев и литовцев, от этих бесконечных войн между ними.

— Это легко вымолвить, но сделать очень непросто, милая, — тяжело вздохнул Пересвет, погладив свою возлюбленную по волосам.

— И вовсе нет! — Гертруда отстранилась от Пересвета и загадочно подмигнула ему. Она вновь перешла на шепот: — В крепости есть подземный ход, ведущий к реке. Я знаю, где он расположен. Этот ход давно залит почти доверху подземными водами, но пройти по нему можно. Я намеренно спускалась в это подземелье несколько дней тому назад. — Гертруда тихонько прыснула себе в ладонь. — Представляешь, выбралась оттуда мокрая по пояс, а Клариссе соврала, будто свалилась с крепостного моста в ров.

Услышав от Гертруды про подземный ход, Пересвет приободрился, его глаза оживились. Он предложил Гертруде попытаться сбежать из крепости днем, поскольку ночью его запирают на замок. Да и стража днем ведет себя беспечнее, нежели по ночам. Гертруда согласилась с Пересветом. Они решили завтра же попытать счастья в побеге.

* * *

Удача улыбнулась Пересвету и Гертруде с самого утра. Герберт фон Швайгерд, едва забрезжил рассвет, выехал из замка на охоту, взяв с собой всех своих слуг и собак, а также около сорока воинов, которым предстояло выступать в роли загонщиков. Накануне воинам гарнизона выдали месячное жалованье, поэтому многие из них, отстояв в карауле, поспешили в местную харчевню тратить деньги на вино и блудниц. Никто в крепости не обратил внимания на то, что Гертруда утром не появилась в поварне, а Пересвет не пришел на завтрак. Повара знали, что Гертруда еще занята работой в лечебнице, которая никогда не бывает пустой. Пересвет же и в былые дни частенько не являлся за утренней кашей, предпочитая поспать подольше.

Стражники, снявшие утром запоры с каморки Пересвета, вовсю пировали в таверне, пользуясь отсутствием в крепости начальника гарнизона. Лекарей, с которыми сдружился Пересвет и которые часто навещали его, уже почти месяц не было в Рудавском замке.

Выйдя из здания лечебницы, Гертруда и Пересвет прошли по узкому переулку между домами и крепостной стеной до мощной шестиугольной каменной башни, укрытой круглой деревянной кровлей, напоминавшей воинский шлем. Эта башня была связующим звеном между южной и западной стенами Рудавской крепости. В подвале этой башни и находился спуск в подземный коридор.

Пересвет и его спутница подняли тяжелую дубовую крышку и спустились по деревянной лестнице на самое дно глубокого колодца, стенки которого были выложены камнем. Они очутились почти по пояс в воде. В одной из стенок колодца имелся узкий дверной проем, за которым собственно и начинался подземный ход. Прежде чем нырнуть в холодный сырой непроглядный мрак, Пересвет зажег с помощью огнива пучок сена, от которого он запалил факел. Этот факел Пересвет смастерил ночью, намотав на сухую палку лоскутья от старой рубахи и кусок просмоленной веревки.

Подземный коридор оказался довольно высоким, так что факел можно было держать над головой, однако в ширину подземный ход был настолько узок, что идти по нему можно было лишь друг за другом. Пересвет шел впереди, освещая факелом себе путь и касаясь левой рукой холодной склизкой каменной стены. Гертруда шла сзади, уцепившись одной рукой за плащ Пересвета. Они углубились в мрачное узкое подземелье всего на полсотни шагов, чувствуя, что пол у них под ногами проложен с небольшим уклоном. Вода доходила им уже до самых локтей. Еще шагов через тридцать черная холодная вода скрыла Пересвета и Гертруду по грудь. Гертруде стало страшно.

Видя, что Пересвет намерен идти и дальше, она жалобно простонала:

— О милый, давай лучше вернемся! Я совсем закоченела!

Пересвет оглянулся и ободряюще кивнул Гертруде.

— Потерпи, голубка моя, — сказал он. — Пройдем дальше еще немного, вернуться мы всегда успеем. Держись за меня крепче!

Неизвестно, сколько минут Пересвет и Гертруда брели по грудь в воде, видя впереди лишь темноту залитого водой подземелья, а у себя над головой темный земляной свод, озаренный рыжим мерцающим светом горящего факела. Когда вода дошла Гертруде до горла, она невольно издала испуганный отчаянный возглас, хотя и продолжала идти следом за Пересветом.

Наконец Гертруда остановилась, поскольку вода скрыла ее до самого подбородка. Пересвет непреклонным голосом заявил своей возлюбленной, что назад им пути нет.

— Я сейчас присяду, а ты обхватишь мою шею руками, — сказал Пересвет Гертруде. — Факел нам придется бросить.

— Лучше воткни его в стену в расселину между камнями, — стуча зубами от холода, проговорила Гертруда. — Ежели впереди воды будет до самого потолка, мы поплывем обратно к этому огоньку.

— Ты умеешь плавать? — удивился Пересвет.

Гертруда молча кивнула.

— Тогда нечего говорить о возвращении, милая, — решительно промолвил Пересвет. — Будем плыть вперед, покуда не выплывем из этого подземелья. Где-то же должен быть выход!

Оставив факел воткнутым в стену, русич и немка прошли еще немного в глубь подземелья и очутились возле поворота. Завернув за угол, они увидели далеко впереди светлое пятно — это был выход из подземного хода. Пересвет из последних сил рванулся вперед, шумно дыша и сплевывая воду, которая плескалась у самых его губ. Висевшая на плечах у Пересвета Гертруда негромко и радостно подбадривала его.

Открыв полусгнившую дверь, Пересвет и Гертруда выплыли из подземелья в речной затон, над которым возвышался высокий обрыв, заросший зарослями ивы и черемухи. Подняться наверх по такой крутизне у беглецов не было никакой возможности, им пришлось плыть вдоль берега до длинного серповидного мыса, покрытого ивняком и ольшаником и как бы отсекавшего от затона основное русло реки Рудавы.

Пересвет и Гертруда так изнемогли, что, доплыв до мелководья, они уже на четвереньках доползли до каменистой косы и распластались на мелкой гальке под сенью корявой столетней ветлы. Юркие пташки, щебетавшие в серебристой шелестящей на ветру листве, порхали с ветки на ветку, совершенно не пугаясь их, лежащих в обнимку в промокших насквозь одеждах.

* * *

Дабы поскорее согреться, Пересвет и Гертруда разделись донага, развесив свою мокрую одежду на ветвях ив, а сами уселись рядышком на солнцепеке, глядя на быстрое течение реки, на быстрых маленьких чаек, пролетающих то низко, то высоко над зеленовато-голубой водной гладью, подернутой рябью от дыхания свежего ветра. Пересвет излагал Гертруде свой план дальнейших действий, по которому им следовало двигаться не на восток к Неману, а на север к Куршскому заливу.

— Без лошадей мы не сможем быстро уйти от погони, — молвил Пересвет, жуя травинку, — поэтому нам следует затаиться где-нибудь до поры до времени. Пущай Швайгерд роет носом землю, отыскивая наши следы к востоку от Рудавского замка. Мы же, краса моя, спокойно дойдем до Куршского залива и двинемся на восток вдоль морского берега. В той стороне крестоносцы нас искать не станут. Доберемся до Немана близ его впадения в море, переплывем на другую сторону и окажемся в Жемайтии. А там-то нас ни Швайгерд, ни сам великий магистр уже не достанут!

Замысел Пересвета понравился Гертруде, которая понимала, что ее возлюбленный и без коня ушел бы от погони, сразу двинувшись на восток, а вот ей на такой рывок сил не хватит. Поэтому самое верное для них — это запутать следы и вместо прямого пути к свободе избрать неблизкую окольную дорогу.

Торопясь в путь, Пересвет не стал дожидаться, пока одежда высохнет полностью. Едва отогревшись на солнце, он поднял Гертруду на ноги, велев ей одеваться. Натягивая на себя порты и рубаху, Пересвет спросил у Гертруды, каким образом она прознала про подземный ход. Гертруда ответила, что про это подземелье проболтался все тот же Швайгерд, когда был во хмелю.

— Я просто подслушала пьяную болтовню Швайгерда с его помощником Гаккелем, прислуживая им во время обеда, — сказала Гертруда, расправляя на себе полусырое длинное платье, в которое она влезла с немалым трудом.

— Я-то, глупец, все Богу молился, прося его о помощи, а мне надо было на тебя молиться, лада моя! — промолвил Пересвет, запечатлев на алых устах Гертруды горячий поцелуй.

Понимая, что дозорные на башнях Рудавского замка увидят их, как только они выйдут из зарослей на открытое место, Пересвет и Гертруда сначала довольно долго шли на север вдоль реки, продираясь через ивняк, потом они крались ползком по высокой густой траве к ближайшему холму. Затем двое влюбленных бегом промчались по низменному лугу, скрываясь от часовых на крепостных башнях за гребнем холма. И только оказавшись под кронами деревьев, Пересвет и Гертруда распрямились и облегченно перевели дух. Лес надежно укрывал их от любых посторонних взглядов. Повернувшись спиной к Рудавской крепости, русич и немка, взявшись за руки, двинулись в глубь лесной чащи, наполненной щебетом птиц и густым ароматом сосновой хвои.

Глава третья

Пруссы

Двигаясь все время на север, Пересвет и Гертруда вскоре вышли на лесную опушку, залитую ярко-оранжевым светом заходящего солнца. Их взорам открылась низменная приморская долина, густо поросшая вереском, среди которого блестели в лучах солнца голубые оконца небольших озер. Посреди долины на возвышенности высились каменные стены и башни рыцарского замка, эта крепость явно принадлежала тевтонцам, так как над зубцами стен и на воротной башне плескались на ветру бело-желто-черные тевтонские знамена.

Неподалеку от замка виднелись две небольшие деревеньки, одна была совсем близко от леса, другая лежала на берегу морской бухты.

Пересвет и Гертруда поспешили вновь затеряться в лесу.

— Это Коклаукский замок, — сказала Гертруда, устало переводя дух. — Рядом с ним лежит Коклаукское озеро. Мне доводилось бывать здесь. Если идти дальше вдоль морского побережья все время на восток, то там будут еще два замка крестоносцев, Виттенген и Сольдау.

— Я думаю, вся приморская равнина утыкана крепостями тевтонцев отсюда и до самого Немана, — проговорил Пересвет, поддерживая Гертруду за локоть. — А посему нельзя нам из леса высовываться, чтобы на глаза никому не попасться. Будем пробираться к Неману по лесам и по бездорожью.

— Милый, у нас же нет никакой ествы, а путь до Немана неблизкий, — заметила Гертруда. — Волей-неволей нам придется заходить во встречные деревни, чтобы разжиться едой. У меня есть несколько серебряных монет.

— Даже не думай об этом, милая, — решительно возразил Пересвет. — Немецкие крестьяне мигом донесут крестоносцам, что видели нас, да и пруссы тоже помогать нам не станут, они ведь во всем зависят от немцев. Полагаться нам придется лишь на себя. Еду в лесу добывать станем. Сейчас же конец лета, самая ягодная пора!

Слова Пересвета вскоре подтвердились. Пробираясь через девственный сосновый лес, двое влюбленных набрели на поляну, густо усеянную спелой брусникой. Присев на корточки, они стали с жадностью уплетать ягоды, набирая их в ладонь и отправляя в рот. От этого занятия Пересвета и Гертруду оторвали вечерние сумерки, которые опустились на лес, окутав все вокруг чуткой тишиной, поскольку птицы умолкли, едва солнце скатилось к кромке дальнего горизонта. Пересвет и Гертруда продолжили свой путь по лесной чаще, держа все время на восток, им нужно было подыскать место для ночлега.

Когда совсем стемнело, так что ничего было не видно под ногами и стало трудно ориентироваться, Пересвет и Гертруда наткнулись на упавший ствол древней сосны в три обхвата толщиной. Это рухнувшее дерево пролежало на земле много лет и было покрыто густым слоем мха. Пересвет решил, что лучшей постели для них с Гертрудой в данных условиях не найти. Они взобрались на упавшую сосну, улеглись на мягкий мох, прижавшись друг к другу и укрывшись сверху плащом Пересвета. Бегство из крепости и блуждания по лесу настолько их вымотали, что влюбленные мгновенно заснули, едва их головы коснулись подушки из мха.

Пересвету показалось, что он только-только провалился в сон, как лес вновь наполнился светом нарождающегося нового дня, а его лицо облепили безжалостные комары. Пересвет нехотя приподнялся и стал сердито бить комаров на своем лбу и щеках. Он так сильно хлестал себя по лицу ладонью, что от этих шлепков пробудилась Гертруда.

— Как почивалось, голубка моя? — ласково спросил Пересвет, коснувшись губами румяной щеки немки. — Тебя всю комары искусали, неужели ты ничего не чувствовала?

Пересвет осторожно раздавил пару комаров на лице у Гертруды и утер пальцами маленькие кровавые пятна, оставшиеся на месте раздавленных насекомых.

— У-у, кровопийцы! — сквозь зубы проворчал Пересвет, продолжая бить комаров, кружащихся над ним и Гертрудой.

Гертруда сладко потянулась и, нехотя поднявшись, спустилась с поваленного ствола на землю.

— Я спала как убитая, — проговорила она, зевая и протирая глаза. — И все равно еще хочу спать. Давай еще немного подремлем, милый.

— Нет-нет, пора в путь! — Пересвет спрыгнул с упавшей сосны. Он встряхнул свой плащ и набросил его на плечи Гертруде, видя, что та слегка озябла. — Чем дальше мы уйдем от реки Рудавы, тем лучше. Нас ведь наверняка уже хватились в крепости.

Гертруда спросонья была рассеянна и неловка. Она то и дело спотыкалась о сухие опавшие ветки, о торчавшие из земли корни могучих сосен, либо неловко наступала на кочку и сразу же начинала охать и прихрамывать. Ей все время хотелось где-нибудь присесть и отдохнуть; после вчерашних приключений у нее ныло все тело. Пересвет упрямо шел вперед и тащил за собой Гертруду, которая буквально висла у него на руке, жалуясь на голод, жажду и сильную усталость.

Наконец Пересвет просто подхватил немку на руки, понимая, что иначе она вот-вот расплачется от изнеможения. Оказавшись на руках у Пересвета, Гертруда очень скоро задремала, склонив голову ему на плечо. Пересвет, напрягая все свои силы, продирался через кусты, перешагивал через полусгнившие упавшие деревья, преодолевал подъемы и впадины. Он взмок от пота, но продолжал идти на восток, ориентируясь на потоки солнечного света, струящиеся между темными стволами сосен и елей. У него затекли руки, сжимавшие дорогую для него, но все же весьма ощутимую ношу. Однако и на это Пересвет старался не обращать внимания, подчинив свою волю одному желанию — двигаться вперед. Высокие густые папоротники с узкими и острыми листочками цеплялись за ноги Пересвета, да так, что он споткнулся и, потеряв равновесие, свалился наземь вместе с Гертрудой на руках.

От падения с Гертруды слетела всяческая дрема. Она настояла на том, чтобы Пересвет немного отдохнул. «К чему нам спешить и калечить ноги, ведь погоня не ищет нас в этой стороне», — заметила Гертруда.

Небо над кронами деревьев то разъяснялось, то заволакивалось пологом из туч. Ветер пролетал в вышине, раскачивая верхушки елей и с громким треском ломая сухие ветви сосен.

Двинувшись дальше, Пересвет и Гертруда проходили через просторные поляны, усыпанные черникой и брусникой, которые сменялись лесными дебрями, то непролазными и увитыми диким плющом, то пронизанными косыми лучами солнца, золотившими бурую кору вязов и сосен. Усталость и голод брали свое, Пересвет и Гертруда все чаще останавливались, чтобы подкрепить свои силы ягодами. Никакой другой пищи у них просто не было. Они ползали по ягодным полянам среди папоротников и жимолости, стараясь насытиться черникой и брусникой, но насыщение к ним никак не приходило. Они со смехом глядели друг на друга, поскольку у обоих почернели от черники губы и зубы.

Под вечер Пересвет и Гертруда очутились перед топким болотом, переходить которое на ночь глядя они не отважились. Пересвет решил обойти болото стороной, он взял резко к югу, спеша миновать топи еще до наступления темноты. Гертруда, изнемогая от усталости, еле плелась за ним. Длинное платье мешало ей, и она то и дело приподнимала подол спереди, чтобы иметь возможность перешагивать через кочки и делать шире шаг.

— Милый, я устала, — жалобно молвила Гертруда. — У меня больше нет сил! О Дева Мария, куда мы забрались, тут кругом непролазные болота!

— Ну, еще чуть-чуть! — подбадривал немку Пересвет. — Соберись с силами, ненаглядная моя.

В лесу быстро темнело.

Гертруда остановилась, прислонившись плечом к высокой осине. Какая-то большая птица взлетела с ее вершины, хлопая сильными крыльями. Гертруда испуганно вскрикнула. Птица быстро улетела, мелькнув черной тенью в просветах между деревьями.

— Милый, мне страшно, — окликнула Гертруда Пересвета. — Давай уйдем отсюда.

Пересвет не ответил ей. Он осматривался вокруг и нервно кусал себе губы.

Им все же пришлось повернуть обратно. Блуждая во мраке среди толстых шершавых стволов, натыкаясь на кусты и путаясь в папоротниках, они опять очутились среди поваленных деревьев, покрытых мхом. Пересвет бессильно опустился на мох, прислонившись спиной к сосне. Гертруда села рядом, положив голову ему на плечо. Их сон был недолгий и беспокойный. Они пробудились почти одновременно от холода и сырости; над ними висели белые клочья тумана, а трава и мох вокруг них были покрыты обильной росой.

Дрожа, как в лихорадке, Пересвет поднял Гертруду и потащил ее за собой, чтобы быстрой ходьбой разогнать кровь в жилах. Рассвет только-только занимался, поэтому в лесу еще царила серая мгла, пронизанная туманной дымкой. Кругом было тихо, словно природа замерла в ожидании пробуждения дневного светила. От деревьев веяло покоем.

Двигаясь в южном направлении вдоль болота, Пересвет и Гертруда наткнулись на большое лесное озеро, на зеркальной глади которого плавали стаи диких уток. За озером среди сосен и кудрявых кленов виднелись двускатные крыши домов, укрытые сеном и берестой.

— Я наведаюсь в эту деревню, куплю там пару лошадей, — сказал Пересвет Гертруде, забирая у нее деньги. — Верхом на конях мы живо доскачем до Немана. Жди меня в лесу, милая.

Укрыв Гертруду среди густой поросли молодых дубов и кленов, Пересвет подкрался к крайней избе, перебегая от дерева к дереву. Больше всего он опасался, что его учуют собаки и поднимут лай, а это может переполошить жителей села. Пересвет с одного взгляда понял, что перед ним селение пруссов, ибо такие хижины с очень высокой двускатной кровлей в этих краях строило только местное коренное население. Переселившиеся сюда немецкие крестьяне возводили свои дома в том стиле, какой они переняли от своих предков, живших в Баварии и Саксонии. Жилища немецких крестьян были более добротные и просторные, неизменно крытые черепицей. При этом рядом с пруссами немецкие крестьяне никогда не селились, испытывая к ним недоверие и боязнь. Память об ожесточенном полувековом сопротивлении пруссов натиску Тевтонского ордена жила среди здешних немцев и поныне.

Прокравшись вдоль бревенчатой стены хижины и завернув за угол, Пересвет перелез через покосившуюся изгородь и оказался в небольшом яблоневом саду. Пять или шесть довольно высоких яблонь были густо усыпаны желтыми и красными спелыми плодами. Трава под яблонями была усеяна опавшими яблоками. У голодного Пересвета сразу потекли слюнки. Он принялся срывать яблоки с нижних веток, с жадностью жуя их крепкими зубами. Не успев до конца доесть одно яблоко, он уже срывал с ветки другое и тоже толкал его себе в рот. В спешке Пересвет то и дело давился, с трудом проглатывая плохо прожеванную яблочную мякоть и кожуру.

Внезапно за спиной у Пересвета раздался чей-то сердитый окрик.

Он вздрогнул и обернулся, продолжая двигать челюстями, так как его рот был забит сочной яблочной массой.

В нескольких шагах от Пересвета стояла пожилая женщина в исконно прусской одежде. На ней была белая холщовая юбка почти до земли, спереди был передник, расшитый красными узорами, сверху была надета разноцветная безрукавка из мягкой ткани с глубоким вырезом, голову незнакомки покрывала темная полотняная лента, уложенная в виде круглой шапочки. Эта лента называлась намитка. Такие же ленты носили прусские рабыни, живущие в Рудавском замке. Косы женщины были уложены венцом на голове, поэтому были совершенно скрыты широкой намиткой. В руках женщина держала вилы, угрожающе направив тонкие металлические зубья в сторону Пересвета. Она с настороженной неприязнью взирала на непрошеного гостя, чуть сдвинув над переносьем свои тонкие светлые брови. Кожа на лице у незнакомки была очень белая, благодаря этому ее темно-синие очи казались почти черными.

Незнакомка заговорила с Пересветом на прусском наречии, которое напоминало язык литовцев и жемайтов обилием шипящих и свистящих звуков. Голос у нее был резкий и неприятный. Видя, что Пересвет не понимает прусскую речь, незнакомка перешла на ломаный немецкий.

— Ты кто такой? Откуда ты здесь взялся? — молвила женщина, с трудом выговаривая немецкие слова. — Не молчи, отвечай! Ну!..

Незнакомка сделала шаг вперед, поудобнее перехватив вилы, словно собираясь пустить их в ход.

Пересвет торопливо выплюнул изо рта остатки яблока, показывая незнакомке жестами рук, что он сейчас ей все объяснит.

— Я не враг тебе, поверь, — по-немецки промолвил Пересвет, прижав ладонь к груди и глядя в настороженные глаза незнакомки. — Я русич, а не немец. Я бежал из немецкого плена, теперь пробираюсь к Неману. Я почти ничего не ел два дня. Ежели у тебя есть лошадь, то я готов купить ее. У меня есть серебро.

Все сказанное Пересветом явно озадачило незнакомку. Она воткнула вилы в землю и оперлась на них локтем, продолжая разглядывать Пересвета, но уже без сердитого блеска в глазах.

— Коль ты русич, тогда скажи что-нибудь по-русски, — после долгой паузы обратилась к Пересвету незнакомка. — Назови свое имя.

Пересвет повторил все прежде сказанное на русском языке, после чего назвал свое имя и город на Руси, откуда он был родом.

По лицу незнакомки было видно, что она слышала про Русь, что ее отношение к русичам коренным образом отличается от явной неприязни, которую она питает к немцам. Доброжелательно махнув рукой, незнакомка пригласила Пересвета в свой дом.

— Меня зовут Дангуоле, — по-немецки сказала она. — Будь моим гостем, русич. Это хорошо, что ты сбежал от крестоносцев, значит, ты и впредь будешь сражаться с ними. Так?

— Конечно, — ответил Пересвет, направляясь в избу. — Я служу литовскому князю Корибуту Ольгердовичу, который ныне княжит в Брянске.

Оставив вилы в полутемных сенях, Дангуоле гостеприимно распахнула дверь в избу перед гостем. Пересвет переступил через высокий порог и очутился в просторной горнице с довольно низким потолком. Свет проникал сюда через два окна, затянутых бычьим пузырем. В дальнем углу возвышалась большая печь, сложенная из речных валунов и обмазанная глиной. Перед окнами стоял стол и две скамьи. Рядом с печью был дверной проем в другое помещение, завешанный грубой тканью. Из-за занавески выглянули две детские светловолосые головки, с любопытством взирая на Пересвета.

— Это мои младшие сыновья, — улыбнулась хозяйка, строгим жестом повелев детям исчезнуть.

Младший из мальчиков, которому на вид было не более семи лет, мигом исчез за пологом. Старший подчинился матери далеко не сразу, ему на вид было лет девять.

— Садись, где тебе удобно, молодец, — сказала Дангуоле. — Сейчас я угощу тебя, чем бог послал. Умыться можешь вон там. — Хозяйка кивнула Пересвету на ушат с водой, стоявший у стены, на которой были развешаны на прибитых крючках длинные льняные полотенца.

Помыв руки и ополоснув лицо, Пересвет сел к столу, на который расторопная Дангуоле уже выставила глиняные тарелки с тонко нарезанным свиным салом, ржаным хлебом, зеленым луком и чесноком, свежими огурцами и яблоками.

— А муж твой где? — поинтересовался у хозяйки Пересвет, оглядывая убранство избы и сознавая, что мужские руки тут давно ни к чему не прикасались.

— Супруга моего немцы угнали рыть канал возле города Кенигсберга еще десять лет тому назад, — с печальным вздохом ответила Дангуоле. — С той поры я его и не видела. Много мужчин из нашей деревни сгинули бесследно на подневольных работах: кто-то нашел свою погибель в каменоломнях, кто-то на добыче соли, кто-то на прокладке каналов… В нашем селении мужских рук-то почти не осталось, ежели не считать мальчишек и стариков. Все труды и тяготы выносят на своих плечах жены и вдовы.

— Как называется ваше селение? — спросил Пересвет. — И далече ли отсюда до ближайшего замка крестоносцев?

— Деревня наша называется Укмерге, — молвила хозяйка, наливая в кружку золотистый яблочный сок. — От нас до ближайшего немецкого замка полдня пути. Этот замок называется Лазен. Наше село и еще шесть прусских деревень в округе принадлежат барону Райнварту, владельцу Лазена.

— Далеко ли от Лазена до Рудавского замка? — допытывался Пересвет, уплетая за обе щеки сало с хлебом.

— Около пятнадцати верст, — проговорила Дангуоле, бросив на гостя внимательный взгляд. — Ты бежал из Рудавского замка?

Пересвет молча кивнул. Затем он негромко добавил, прожевав хлеб и сало:

— Я ведь не один бежал. Вместе со мной сбежала одна немка-монахиня.

— Где же она? — так же тихо спросила Дангуоле, присев на скамью рядом с Пересветом.

— Она дожидается меня в лесу недалеко отсюда, — помедлив, промолвил Пересвет. — Я же не знал, что меня ждет в вашей деревне, поэтому и не взял ее с собой. Можно, я приведу ее сюда? Она от усталости еле держится на ногах.

— Конечно, веди. О чем речь! — Дангуоле похлопала Пересвета по плечу. — Беги за своей подругой, а то она небось вся извелась от неизвестности. Беги, пока деревня не проснулась. Будет лучше, если никто, кроме меня, вас не увидит.

Гертруда и впрямь была на грани полного отчаяния от долгого отсутствия Пересвета. Она едва не разрыдалась от радости, когда Пересвет предстал перед ней живой и невредимый, да еще и с утешительным известием, что ему удалось найти в селе гостеприимную хозяйку.

Увидев Гертруду, Дангуоле сразу сказала, что та похожа лицом на ее старшую дочь. «Что ж, теперь у меня будет две дочери», — добавила с радушной улыбкой Дангуоле, обняв и поцеловав юную немку.

Утолив голод, Гертруда лишь с немалым трудом могла поддерживать беседу с Дангуоле: ее сильно клонило в сон. Хозяйка посоветовала Пересвету уложить Гертруду спать на чердаке дома, где находился сеновал. Пересвет помог Гертруде подняться на чердак, а сам вернулся в дом. Он хотел вызнать у хозяйки, можно ли у них в деревне купить лошадей и имеется ли поблизости прямая дорога, ведущая к Неману.

Дангуоле была откровенна с Пересветом, поведав ему, что у них в селе всех лошадей давно забрали немцы, поэтому ее односельчане пашут землю на волах. Лошади имеются в Добеле, другом прусском селении, но туда Пересвету и Гертруде лучше не соваться. От Добеле до замка Лазен рукой подать, слуги барона Райнварта часто наведываются в эту деревню, у них там всюду глаза и уши. Дорога к Неману тоже пролегает близ Лазенского замка, и путь этот опасен для Пересвета и Гертруды, ибо в той стороне много других замков и немецких деревень.

— Вам, милые мои, лучше наведаться к старику Пелузе, который живет отшельником в лесу и не платит податей немцам, — молвила Пересвету Дангуоле. — Пелузе знает все тропы в лесной чаще, он может указать вам самую верную и безопасную дорогу на восток. Скоро из леса вернется моя дочь, она-то и проводит вас к жилищу Пелузе.

Оказалось, что старшая дочь Дангуоле вот уже неделю живет с подругами в лесу. Девушки из Укмерге, как обычно, в эту пору лета собирают впрок на зиму ягоды и грибы, которые они сушат на солнце.

— Моей дочери шестнадцать лет, но она слывет заводилой среди наших девчат, даже среди тех, кто старше ее, — не без гордости в голосе сказала Дангуоле. — Моя Цильда и жениха сама себе выбрала, им стал четырнадцатилетний Станто, сын здешнего бондаря. Этой осенью у них состоится свадьба.

— Не рановато ли Станто идти под венец? — заметил Пересвет, потягивая яблочный сок из кружки.

— Рановато, конечно, но иначе никак нельзя, — пояснила Дангуоле. — Всех наших юношей с шестнадцати лет немцы начинают забирать на принудительные работы, с которых большинство из них уже не возвращается домой. Возвращаются лишь те, кто получил увечье и не может больше работать. Немцы делают все, чтобы у пруссов рождалось как можно меньше детей. Я вот успела родить двух сыночков, уже оставшись без мужа, но никто из соседок не укоряет меня за это. Все понимают, что пруссы просто-напросто вымрут, коль женщины в наших селеньях перестанут рожать детей. Среди моих соседок две тоже произвели на свет по ребенку не от мужей, которые умерли до срока, а от случайных мужчин-пруссов. Немецкие священники называют это блудом, но мои соплеменники не согласны с ними в этом, ибо все знают, как много проживало пруссов между Неманом и морским побережьем еще полвека тому назад и как мало нас ныне осталось.

Делясь сокровенным и наболевшим с Пересветом, Дангуоле призналась ему, что и в свои пятьдесят она еще согласилась бы родить опять, но, к сожалению, ее женский организм уже не способен на это. «Время мое ушло безвозвратно, — грустно посетовала Дангуоле, — как и лучшие времена моего многострадального народа!»

Позвав на завтрак своих малолетних сыновей, Дангуоле перешла на прусский язык, извинившись перед Пересветом и пояснив ему, что во всех прусских деревнях матери тайком приучают своих детей к родному языку. Ведь у пруссов, утративших свободу и землю, ныне остается лишь родной язык, как память о былом могуществе. Уничтожить эту память среди порабощенных пруссов завоевателям-немцам не удастся никакими мерами, разве что истребить всех пруссов поголовно.

Посидев еще какое-то время за столом вместе с Дангуоле и ее сыновьями, Пересвет тоже отправился на сеновал. От сытной пищи у него начали слипаться веки.

* * *

Старшая дочь Дангуоле объявилась дома в этот же день ближе к вечеру. Дангуоле поднялась на чердак и разбудила Пересвета и Гертруду, сообщив им об этом. Она сказала также, чтобы Пересвет и Гертруда не спускались с чердака, покуда люди в деревне не начнут отходить ко сну.

— Я поведала Цильде о вас, — тихо молвила Дангуоле. — Она сама поднимется к вам сюда после того, как подоит коз и вычистит загон у свиней. А я покуда займусь грибами и ягодами, принесенными Цильдой из леса.

Гертруда предложила доброй женщине свою помощь, но та запретила немке спускаться с сеновала до тех пор, пока на улице совсем не стемнеет.

Внешне Цильда очень походила на свою мать Дангуоле. У нее были такие же тонкие благородные черты лица, такие же светлые брови и волосы. Разрезом глаз, формой носа и росчерком губ Цильда также уродилась в мать, которая в молодости, судя по всему, была неотразимой красавицей. Даже в свои пятьдесят лет Дангуоле сохранила немало от былой привлекательности. Она была стройна и подвижна, на лице у нее почти не было морщин, все линии ее стана были весьма женственны и приятны для мужского глаза. Дангуоле была очень белокожая, что было необычно для простой крестьянки, и дочь ее унаследовала столь же белую и нежную кожу.

Цильда поднялась на чердак уже в густых сумерках, взяв с собой горящий масляный светильник, в неярком свете которого Пересвет и Гертруда рассмотрели стройную и миловидную дочь Дангуоле. Цильда предстала перед непрошеными гостями в белом льняном платье ниже колен, с длинными рукавами и с разрезами на бедрах, через которые была заметна ее нижняя исподняя рубашка. Платье Цильды было расшито голубыми узорами в виде цветов и листьев по вороту и на рукавах. Ее длинные волосы были заплетены в две косы, ее миниатюрная головка была увенчана повязкой из голубой парчи. Цильда, как и ее мать, была невысока ростом. Она была чуть ниже Гертруды и на две головы ниже Пересвета.

По-немецки Цильда разговаривала заметно лучше, чем ее мать.

Это объяснялось тем, что она частенько бывает в тех прусских селениях, которые соседствуют с немецкими деревнями и замком Лазен и где немецкая речь звучит гораздо чаще, нежели в родном селе Цильды, затерянном в лесу. Цильда была очень любопытна и непосредственна в общении. Ей понравились волосы Гертруды, и она нежно прикоснулась к ним рукой. Попросив Пересвета показать ей шрам от раны, Цильда не без удовольствия ощупала своими тонкими пальцами не только сросшуюся ключицу юноши, но и его мощные мускулы на руках и груди.

— Да, ты настоящий воин! — восхищенно проговорила Цильда, позволив Пересвету вновь облачиться в рубаху. — Сколько тебе лет?

Узнав, что Пересвету двадцать лет, Цильда с серьезным видом покачала головой, тем самым выражая ему свое искреннее уважение. При этом Цильда посетовала, что среди прусских юношей храбрецов год от года становится все меньше, ибо рабское существование накладывает неизгладимый отпечаток на душу ее униженного народа. Цильда призналась, что, будь она мужчиной, то без колебаний взяла бы меч в руки или лук со стрелами, чтобы убивать ненавистных крестоносцев.

— В наших лесах и болотах еще скрываются отдельные смельчаки, которые объявлены тевтонцами вне закона за то, что у них на руках кровь немцев, — не без гордости в голосе сообщила Цильда своим гостям. — Крестоносцы всячески стараются уничтожить этих последних непокорных пруссов, но у них ничего не получается, так как войско крестоносцев бессильно перед непролазными дебрями и топями. Моя мать хочет свести вас со старцем Пелузе, который живет в заброшенном прусском городище на острове посреди болота. Пелузе умеет общаться с духами наших предков и с нашими древними богами, которые ныне пребывают в забвении, поскольку немцы навязали пруссам свою христианскую веру. Пелузе знает леса как пять своих пальцев. Он выведет вас к Неману безопасными тропами. Я знаю дорогу к старцу Пелузе и завтра отведу вас к нему.

За ужином, когда Пересвет и Гертруда трапезничали вместе с хозяйкой и ее детьми при свете лампады, Цильда ела меньше всех, а говорила больше всех. Она велела своим младшим братьям брать пример с Пересвета, который сумел вырваться из немецкого плена да еще и увел с собой немку-монашку. «Теперь Пересвет с нашей помощью уйдет за Неман, чтобы опять воевать с крестоносцами в войске литовских князей, — молвила братьям Цильда. — Быть может, у литовцев хватит сил и доблести, чтобы окончательно разбить тевтонцев. Тогда и у нашего народа появится надежда на избавление от немецкого рабства!»

Ночь Пересвет и Гертруда провели на сеновале.

Утром с первым лучом солнца их разбудила Дангуоле, уже собравшая им в дорогу котомку с провизией. Цильда для путешествия по лесу облачилась в светло-зеленое туникообразное платье, чуть приталенное, длиной ниже колен. У платья были длинные рукава и глубокий вырез сверху. Поверх платья Цильда накинула широкий короткий плащ из мягкой шерстяной ткани. Плащ был бледно-зеленого цвета. Яркую парчовую повязку на своей голове Цильда заменила на другую, из светло-коричневой замши. На ногах у нее были легкие башмачки со шнурками и без каблуков, сшитые из выделанной свиной кожи. У пруссов было в обычае мастерить обувь из кабаньих и свиных шкур, обработанных кожемяками.

Такие же башмаки Дангуоле подарила Гертруде, видя, что у той туфли явно не годятся для ходьбы по лесу. Дангуоле убедила Гертруду снять свое немецкое одеяние и облачиться в более удобное прусское платье. Гертруда охотно переоделась, понимая, что ей самой так будет гораздо удобнее пробираться через чащу. В прусском плаще и платье, с прусской намиткой на голове Гертруда совершенно преобразилась.

Теперь они с Цильдой обрели еще большее сходство, словно две родные сестры.

Пересвет двинулся в путь в той одежде, в какой был. В доме Дангуоле ему просто было не во что переодеться. Женская одежда была ему не к лицу, а одеяние сыновей Дангуоле было Пересвету явно не по росту.

Неутомимая Цильда полдня вела по лесу Пересвета и Гертруду почти без передышек. Они шли то светлыми сосновыми борами, то через холмистое редколесье, то через мрачные еловые чащи… Наконец Цильда привела своих спутников в обширную болотистую низину, где стеной стояли высокие камыши и тростник, а на разбросанных среди вод и топей островках шелестели листвой причудливо изогнутые древние ивы, белые березы и стройные осины.

Отыскав в тайнике среди тростников небольшой выдолбленный из бука челнок, Цильда усадила в него Пересвета и Гертруду. Сама же взялась за короткое весло, пристроившись на корме. Судя по тому, с каким проворством Цильда управляется с веслом, направляя юркий челнок в узкие протоки между островами, было понятно, что она уже много раз проделывала этот водный путь. Пересвет сказал об этом Цильде.

— Да, я довольно частая гостья у старца Пелузе, — промолвила дочь Дангуоле. — Я тут каждую протоку знаю и челноком выучилась управлять давным-давно. Пелузе сторонится людей, но мне он доверяет, как и моей матери.

Вскоре взору Пересвета открылся огромный остров, на котором среди густых зеленых зарослей возвышались не то холмы, не то бревенчатые развалины. Пересвет смог различить остатки крепостных валов, покрытых травой и кустарником, за ними виднелись остовы деревянных домов и башен с провалившимися крышами.

— Это прусское городище Арискен, — сказала Цильда. — Вернее, то, что от него осталось. Это крестоносцы разрушили Арискен во времена Великого восстания пруссов. С той поры здесь никто не живет, кроме отшельника Пелузе.

Нос челнока ткнулся в низкий берег острова. Пересвет ступил на сушу и помог своим спутницам выбраться из лодки. От сиденья в тесном челноке у него затекли ноги. Пересвет принялся приседать и разминать колени ладонями.

Неожиданно Гертруда негромко вскрикнула от испуга.

Пересвет повернулся к ней, потом быстро перевел взор туда, куда был направлен взгляд немки. В десятке шагов от них на гребне старинного вала почти по пояс в траве стоял длиннобородый седовласый старик в длинной холщовой рубахе и плаще из козьей шкуры. Старец стоял очень прямо, держа в руках лук с наложенной на тетиву стрелой. Он целился в Пересвета.

Цильда стремительно бросилась вперед и заслонила собой русича. Она что-то прокричала старику по-прусски, жестикулируя руками.

Бородач медленно опустил лук, хотя в его глазах, завешанных лохматыми седыми бровями, по-прежнему сквозило недоверие.

Цильда велела Пересвету и Гертруде оставаться на месте, а сама легко взбежала на вал и заговорила со старцем на родном языке негромко, но очень эмоционально. При этом Цильда то и дело указывала рукой то на Пересвета, то на Гертруду. Старец внимал ей молча, едва заметно кивая головой и опираясь одной рукой на лук. По его морщинистому темному, как старый пергамент, лицу было видно, что он не очень-то рад гостям, привезенным к нему Цильдой. И все же Цильде удалось расположить старика Пелузе к Пересвету и его возлюбленной.

Еще по пути сюда Цильда, рассказывая своим спутникам о Пелузе, заметила им, что этот древний старец воистину является последним из настоящих пруссов. Пелузе не знает немецкого языка и никогда не учил его, тем более он никогда не платил податей крестоносцам. Всех немцев, коих Пелузе видел в своей жизни, он убил своей рукой. Правда, это было много лет тому назад, когда Пелузе был силен и молод. Ныне Пелузе было восемьдесят с лишним лет, но он по-прежнему держал в памяти все священные обряды своего народа и имена последних прусских вождей, участников Великого восстания.

Пелузе привел Цильду и ее спутников к своей хижине, выстроенной посреди небольшой поляны и окруженной густыми колючими зарослями шиповника, ольхи и рябины, так что жилище старца было совершенно неприметно с любой стороны. Рядом с избушкой стояла баня, тут же находилась землянка для хранения продуктов. Под навесом лежали сложенные в поленницу дрова.

Вечер был теплый и безветренный, поэтому Пелузе пригласил своих гостей не в избу, а под навес, где стоял стол и скамьи. Сидя за столом, Пелузе стал расспрашивать Пересвета о его службе у брянского князя, о походе литовского войска к Рудавскому замку, о том, при каких обстоятельствах Пересвет угодил в плен к крестоносцам и каким образом сумел от них сбежать. Пелузе говорил на прусском языке, а все сказанное им Цильда переводила на немецкий, чтобы это было понятно Пересвету и Гертруде. Немке тоже пришлось отвечать на вопросы Пелузе. Ее ответы, как и ответы Пересвета, Цильда переводила с немецкого языка на прусский.

Приглядываясь к Пелузе, Пересвет с удивлением обратил внимание на то, что у старца даже в столь преклонном возрасте целы почти все зубы, спина не согнута недугом, густые волосы на голове, цепкий ум и, судя по всему, отличное зрение. Правда, волосы, усы и борода Пелузе от седины были белые, как снег. Холщовая рубаха на Пелузе, по обычаю пруссов, была подпоясана кожаным ремнем, на котором висел нож в ножнах. Глядя на то, как умело Пелузе снял тетиву с зарубки, ослабив лук, как бережно он убрал в сторону колчан со стрелами, Пересвет понял, что перед ним опытный воин и охотник. Отшельническая жизнь научила Пелузе быть всегда начеку, полагаться только на себя и жить в ладу с окружающей его дикой природой. Тут же под навесом висели небольшие веники из целебных трав и сушеная рыба, нанизанная на тонкую лыковую веревку. На ногах у Пелузе были лапти, сплетенные также из лыка.

Понимая, что его гостям придется ночевать на острове, Пелузе подал Пересвету топор, промолвив что-то по-прусски. Пересвет непонимающе посмотрел на Цильду. Та пояснила ему, мол, старец предлагает гостям самим соорудить себе шалаш, в котором они и проведут ночь. «Избушка у Пелузе слишком тесная для четверых», — также по-немецки добавила Цильда.

Пересвет и Гертруда отправились рубить жерди для шалаша.

Пелузе и Цильда остались сидеть за столом под навесом, продолжая беседовать на родном языке с видом заговорщиков.

Покуда Пересвет заготовлял жерди в буреломе среди тонких осин и берез, Гертруда в это время рвала траву, которая должна была пойти им на постель и на покрытие кровли.

Свой шалаш Пересвет поставил в нескольких шагах от бани. Вбив в землю четыре заостренные жерди с развилками наверху, Пересвет уложил в эти развилки четыре стройные березки, очищенные от веток, так что получился четырехугольный каркас из прочных жердей. С боков этот каркас Пересвет заставил жердями под небольшим наклоном, укрыв сверху травой и большими кусками сосновой коры. На кровлю шалаша тоже пошли длинные палки и вороха травы. Вход в шалаш Пересвет завесил своим плащом.

Трудились Пересвет и Гертруда довольно долго. Уже опустилась ночь, когда они, наконец, забрались в свой шалаш и устало распластались на душистом ложе из свежесорванной травы. Немного отдохнув, Пересвет и Гертруда принялись за еду, которая имелась у них в холщовой сумке благодаря заботливой Дангуоле.

В этот момент к ним в шалаш пожаловала Цильда.

— Я буду ночевать вместе с вами, — сказала она. — Так пожелал Пелузе.

— Вот и славно, — улыбнулась Гертруда. — Места тут хватит и на троих.

— Что поведал тебе старец относительно нашей просьбы? — спросил Пересвет, протянув Цильде кусок хлеба с салом. — Поможет он нам добраться до Немана?

— Пелузе согласен вам помочь, но с одним условием, — ответила Цильда. — Для священного обряда Пелузе нужен пленный немец, желательно крестоносец. Пелузе принесет его в жертву прусскому богу войны Каусу. Сам Пелузе слишком стар, чтобы одолеть и пленить вражеского воина. Ему по силам только убить недруга из засады выстрелом из лука. Ты же, молодец, храбр и силен. Ты вполне сможешь раздобыть пленника для Пелузе. — Цильда стиснула руку Пересвета своими цепкими пальцами, добавив твердым голосом: — Я готова помочь тебе в этом.

В шалаше было темно, поэтому Пересвет не мог видеть выражение лиц Цильды и Гертруды. Он лишь смутно различал очертания их плеч и голов. Однако Пересвет почувствовал, как обе замерли в ожидании его ответа. Цильда сочувствовала Пересвету, поэтому очень рассчитывала на его согласие. Гертруда, наоборот, не желала, чтобы ее возлюбленный подвергал себя смертельному риску. Она тоже в темноте коснулась рукой плеча Пересвета, давая ему понять, чтобы он не соглашался на условие Пелузе.

— Можно ли мне будет присутствовать на этом священном обряде? — обратился к Цильде Пересвет, одолеваемый любопытством. — И какова цель этого обряда?

— Конечно, ты сможешь все увидеть своими глазами, друг мой, — ответила Цильда. — Пелузе понимает, что ему недолго осталось жить на белом свете, скоро он уйдет в страну теней. Поэтому Пелузе хочет свершить обряд воскрешения из мертвых на могилах прусских вождей. Для этого Пелузе нужно угостить бога Кауса свежей кровью врага, а супругу Кауса, богиню любви Милду, необходимо попотчевать… интимной кровью девственниц. — При последних словах Цильда смущенно запнулась. — Так велит магический обряд.

— И что произойдет после этого? — спросил Пересвет, заинтригованный услышанным.

— После этого воскреснут мертвые пруссы, вожди и воины, погибшие в битвах с крестоносцами много лет назад, — волнуясь, промолвила Цильда. — За этим воскрешением последует новое Великое восстание пруссов, которое сметет с нашей земли ненавистных немецких завоевателей. Пелузе очень верит в это. И я тоже живу этой верой.

Пересвет молчал, оглушенный услышанным. Он даже перестал жевать надкушенное яблоко.

— Это же полнейший бред! — воскликнула Гертруда. — Такого не может быть! Мертвых нельзя воскресить никакими обрядами. Души умерших не подвластны никаким заклинаниям, над ними властвует лишь Господь, сотворивший этот мир.

— Так говорят христиане, но у пруссов есть свои языческие боги, которые умеют творить чудеса, — пылко возразила немке Цильда. — Страх перед этими богами заставляет немцев насаждать среди пруссов веру в Христа. Однако ни Господь, ни Его воскресший Сын никак не облегчают участь пруссов, угодивших в неволю к крестоносцам. Последняя надежда пруссов связана с языческими богами, которым поклонялись наши пращуры.

Из груди Гертруды вырвался недовольный вздох, свидетельствующий о том, что слова Цильды нисколько ее не убедили, но спорить с нею она не собирается.

В шалаше повисло томительное молчание.

— Я согласен с условием Пелузе, — наконец произнес Пересвет. — Я приведу к нему пленного крестоносца, хотя и не обещаю, что это случится скоро.

Реакция Цильды на сказанное Пересветом была мгновенная и бурная. Она обвила шею русича руками и звонко чмокнула его в небритую щеку.

Глава четвертая

Ящелт

На другой день Пелузе протопил баню, чтобы его гости, и в первую очередь Пересвет, помылись и попарились от души. Отношение старца к русичу резко поменялось в лучшую сторону, когда он узнал, что тот готов выполнить его условие.

Цильда решила было, что Гертруда будет мыться вместе с ней, однако немка заявила, что пойдет в баню только с Пересветом. Мол, ей нечего его стесняться, ведь Пересвет для нее уже почти супруг. Цильда сразу уловила холодную недоброжелательность в голосе и глазах Гертруды, поэтому не стала настаивать и сходила в баню одна.

Отказ Гертруды мыться в бане вместе с Цильдой сначала показался Пересвету неким капризом, но на деле все оказалось не так просто. Оказалось, что Гертруда таким способом хотела оказаться наедине с Пересветом, чтобы серьезно поговорить с ним. И она затеяла этот разговор, как только вымыла в ушате с горячей водой свои длинные белокурые волосы.

— По-моему, милый, ты совершаешь очень большую глупость, пойдя на поводу у этого полоумного старика и взбалмошной девчонки! — сердито молвила Гертруда, наклонившись вперед и привычными движениями рук отжимая свои мокрые волосы, так что вода ручьями стекала с них на гладкий пол из березовых досок. — Ты собрался рисковать головой и нашим счастьем ради чего?! Ради бредовой затеи старца, выжившего из ума! Одумайся, милый, пока не поздно. Давай уйдем от этих людей, мы и без них отыщем дорогу до Немана. Скоро осень, и нам лучше поспешить.

Пересвет лежал на полоке у печи, разомлевший от жара, пропитанного пряным запахом мяты и чабреца. Он молча слушал Гертруду, глядя в черный закопченный потолок. Его молчание раздражало Гертруду.

— Может, ты положил глаз на Цильду? — с обидой в голосе проговорила Гертруда, вытирая волосы полотенцем. — Может, я тебе уже в тягость? Скажи честно, без утайки.

— Успокойся, лада моя, — сказал Пересвет. Протянув руку, он ласково погладил Гертруду по округлым ягодицам, влажно блестевшим в свете светильника, стоящего в углу на полке. — Моя любовь к тебе не иссякла. Ты по-прежнему нужна мне.

Гертруда присела рядом с Пересветом, положив свои руки ему на грудь, ее полусухие волосы пышной смятой копной топорщились у нее на голове, ниспадая ей на спину и плечи. Румяное лицо Гертруды с сочными алыми губами и голубыми глазами, осененными длинными изогнутыми ресницами, в этот миг показалось Пересвету дивным образчиком женской красоты.

В бане не было ни одного окна, не считая отверстия в потолке для выхода дыма, поэтому когда светильник вдруг с шипением погас, то Пересвет и Гертруда оказались почти в полнейшей темноте. Но это не смутило двух влюбленных, уста которых слились в долгом поцелуе. Обступивший их мрак только подтолкнул Пересвета и Гертруду к тем ласкам, до которых так охочи юные влюбленные сердца.

Своей цели Гертруда не достигла, ей не удалось уговорить Пересвета не связываться с Пелузе и Цильдой. Однако и сердиться на Пересвета Гертруда тоже не могла после бурного соития с ним на полоке, окатившего ее фонтаном ярких наслаждений. Гертруда смогла лишь настоять на том, что она пойдет вместе с Пересветом добывать пленника для Пелузе. «Коль Цильда годится на это дело, хотя она гораздо младше меня, значит, и я сгожусь», — непреклонным голосом заявила Гертруда своему возлюбленному.

Пересвет не стал говорить Гертруде, что Цильда умеет метко стрелять из арбалета, видя, что та объята сильной ревностью. Он согласился взять Гертруду с собой, дабы не огорчать ее и не доводить до слез.

По совету Цильды Пересвет решил наведаться в прусское селение Вабирву, там у Цильды проживали дальние родственники. Через Вабирву пролегает лесная дорога между замками Лазен и Глогау. По этой дороге постоянно двигаются немецкие обозы, проезжают конники, идут путники. По мнению Цильды, вернее всего попытаться пленить какого-нибудь крестоносца на лесной дороге, чем в немецкой деревне или поблизости от замка. Цильда учитывала то, что у них не было лошадей и добротного вооружения. Пелузе дал Пересвету нож, топор и копье, а Цильду старец вооружил арбалетом и десятком стрел. Помимо этого у Цильды имелся свой нож. Гертруде доверили нести котомку с едой и моток веревки.

День был ясный, тихий и теплый, когда Пересвет и две его спутницы вновь сели в челнок, покидая остров на болоте с развалинами древнего прусского городища. Их провожал седовласый Пелузе, закутанный в лохматую козью шкуру, с луком в правой руке и с колчаном стрел за плечом. Старец пожелал им удачи. Цильда уверенно гребла веслом. Челн легко скользил по темной воде, покрытой ряской и большими листьями кувшинок. Гертруда рассеянно глядела на проплывающие перед ее глазами высокие тростниковые заросли.

Пересвет, оглянувшись, помахал Пелузе рукой. В ответ старец тоже поднял вверх руку, обтянутую белым рукавом рубахи. После чего он повернулся и исчез в кустах.

* * *

Прямиком через лес до села Вабирвы было чуть больше десяти верст. Если для неприхотливой Цильды не составляло особого труда преодолеть такое расстояние даже по бездорожью, то для Гертруды этот переход был сущим мучением. Гертруда постоянно жаловалась на усталость и головную боль, ей казалось, что Пересвет оказывает слишком много внимания Цильде, советуется с нею по любому поводу. Затевать скандал в пути Гертруда не решалась, но и просто взирать на то, как Цильда дарит улыбки Пересвету и как бы невзначай касается его руки или плеча, она тоже не могла. В моменты кратких остановок Гертруда непременно садилась вплотную к Пересвету, просила его обнять ее или заставляла почесать ей спину, засунув руку ей под платье. Либо Гертруда жаловалась на сильную боль в колене или в ступне, с чувством затаенного превосходства поглядывая на Цильду, в то время как Пересвет с обеспокоенным видом ощупывал ее ногу.

Цильда уже не смела заговаривать с Гертрудой, даже просто садиться с ней рядом, чувствуя ту неприязнь, которой так и веяло от немки. Понимая истинную причину этого, Цильда в душе не винила Гертруду, делая вид, что не замечает ее холодности.

Не доходя до села с полверсты, Цильда рассталась с Пересветом и Гертрудой. По их общему замыслу, Цильда должна была навестить в Вабирве свою дальнюю родню, а заодно разведать, есть ли в деревне кто-либо из немцев, часто ли там бывают крестоносцы и сборщики церковной десятины. Пересвет и Гертруда должны были ожидать Цильду в лесу в укромном месте.

После ухода Цильды в деревню Гертруда опять подступила к Пересвету со своими уговорами. Помогая возлюбленному строить шалаш и собирать хворост для костра, Гертруда сначала мягко, а потом все более настойчиво твердила Пересвету, что им нужно воспользоваться моментом и уйти отсюда на восток. «Затея старика Пелузе нелепа и бессмысленна! — молвила Гертруда, не отставая от Пересвета ни на шаг. — В эту бредовую затею впору верить такой девчонке, как Цильда, но не нам с тобой. Милый, будь же благоразумным!»

Пересвет в основном отмалчивался, занятый постройкой шалаша. Но когда шалаш был сооружен и замаскирован среди елей, а Пересвет и Гертруда закусывали хлебом и яблоками, сидя у небольшого костерка, задумчивые и молчаливые, тогда-то с уст Пересвета и слетели слова, после которых Гертруда уже не смела настаивать на своем.

— Уйти сейчас без всяких объяснений, бросить эту девочку и старика — все равно что не протянуть руку тонущему, — сказал Пересвет. — Мы с тобой, милая, можем уйти за Неман, избавившись разом от тревог и опасностей. А пруссам деваться некуда, их земля здесь, и земля эта под властью крестоносцев. Ты имела возможность видеть, как живут пруссы под пятой у немцев. Этот народ совершенно бесправен и угнетен. Пруссам запрещено даже разговаривать на родном языке, им запрещено упоминать имена вождей, которые когда-то сражались с тевтонцами. Сначала немцы истребляли пруссов мечом и огнем, теперь же они искореняют их непосильной работой, голодом и запретом иметь много детей. Христианский Бог не помогает пруссам, ибо Он на стороне крестоносцев. На кого еще надеяться пруссам в своей беспросветной жизни, как не на древних языческих богов, коим поклонялись их предки. Боги — не люди: они не стареют и не умирают, их память бессмертна, как и их могущество. Языческие боги помнят времена процветания пруссов, и они не могут не видеть, до какой нужды и униженности довели этот народ крестоносцы. И ежели имеется даже очень слабая надежда на чудо, способное низвергнуть владычество немцев путем вмешательства языческих богов, эту возможность непременно надо использовать. Я и сам хочу верить, что воскресшие прусские вожди приведут свой народ к победе над тевтонцами. — Пересвет помолчал, вороша палкой уголья в костре, и добавил: — Больно видеть униженность всякого человека, тем более невыносимо видеть бесправие целого народа, обреченного на вымирание.

Цильда не появлялась двое суток. Обратно в лес она вернулась не одна, а с юношей, который на вид был чуть старше Пересвета. Юноша был довольно высок и крепок телом, у него были длинные светло-русые волосы, расчесанные на прямой пробор и скрепленные узкой повязкой. Одет он был в грубые холщовые порты, заправленные в короткие сапоги, льняную белую рубаху с длинными рукавами и серый шерстяной плащ. За поясом у него торчал топор, а за голенищем правого сапога виднелась рукоять ножа.

— Познакомьтесь, это Ящелт, — сказала Цильда Пересвету и Гертруде. — На нем кровь немецкого священника, поэтому по законам крестоносцев ему грозит смерть. Ящелт уже полгода скрывается от немцев в лесах и дальних выселках. В Вабирве он оказался случайно, и мои родственники свели меня с ним, догадавшись, что я могу подыскать ему подходящую компанию и надежное убежище.

Пересвет дружески протянул Ящелту руку. Он тут же спросил, ощутив его сильное рукопожатие:

— Ведаешь, на какое дело мы вышли?

— Ведаю, — ответил Ящелт. — Это дело по мне.

Он говорил по-немецки так же бегло, как и Цильда.

Пересвет обратил внимание, что Ящелт с недоверием поглядывает на Гертруду, узнав, что та чистокровная немка. Ящелт не скрывал своего изумления, когда Цильда пояснила ему, что Пересвета и Гертруду связывает не просто дружба, но взаимная любовь. Мол, Гертруда согласилась последовать за Пересветом на Русь, лишь бы не расставаться с ним никогда.

— Впервые вижу немку, полюбившую славянина, — заметил Ящелт. — Немцы ведь считают себя выше славян и пруссов, их высокомерие не знает границ.

— Не все немцы одинаковы, — сказал Пересвет, дабы Гертруда не чувствовала себя уязвленной. — Чрезмерной гордыней объяты лишь крестоносцы, привыкшие при всяком удобном случае хвататься за меч. Тевтонский орден не является лицом немецкого народа, он скорее есть прибежище негодяев всех мастей со всей Европы.

— Это верно! — усмехнулся Ящелт, который уже знал по своему жизненному опыту, что среди крестоносцев хватает не только немцев, но и датчан, англичан, фризов, свеев, франков и саксонцев.

На шее у Ящелта, как и у Цильды, висел амулет-оберег. Такие амулеты из дерева, янтаря и кости в виде фигурок зверей и птиц носили очень многие пруссы, иные носили их вместе с нательным крестиком, полученным ими при насильственном крещении. Даже выражая покорность немцам и соблюдая христианские обряды, пруссы в душе оставались язычниками, продолжая тайно поклоняться божествам своих предков.

Ящелт ни в коей мере не оспаривал лидерство Пересвета, несмотря на то что годами был старше его. Он понимал, что Пересвет не только знатнее его по рождению, но еще и гораздо опытнее его в военном деле. Вот почему, когда на лесной дороге однажды утром появились три всадника с черными крестами на белых плащах и Пересвет объявил, что их час наконец-то пробил, Ящелт первым изготовился к схватке.

Пересветом все было продумано заранее. В течение четырехдневного ожидания Пересвет обследовал лесную дорогу на протяжении нескольких верст, подыскав место, наиболее удобное для засады. Теперь, когда нужно было действовать быстро, никто из спутников Пересвета не растерялся и не замешкался. Гертруда легла ничком посреди дороги в том месте, где был небольшой поворот и с двух сторон нависали склоны холмов, поросшие молодым ельником. Цильда с заряженным арбалетом затаилась среди елей по одну сторону от дороги, Пересвет и Ящелт залегли в кустах по другую сторону.

Конные тевтонцы, выехав из-за поворота, увидели впереди неподвижное девичье тело посреди пути и придержали коней. Один из тевтонцев, судя по облачению, был явно рыцарь. Два других, по-видимому, являлись его оруженосцами. Все трое были облачены в кольчуги и шлемы, с кинжалами на поясе и с мечами при бедре. Их щиты были прикреплены сбоку к седлу. У одного из оруженосцев имелся арбалет, который тот сразу же привел в боевое положение, зарядив в него стрелу.

Остановив своего коня, рыцарь жестом повелел оруженосцу в круглой металлической каске спешиться и осмотреть девушку, лежащую на дороге. Воин повиновался, легко спрыгнув с седла и вынув меч из ножен. Он направился к неподвижно лежащей Гертруде, которая намеренно положила правую руку себе на лицо, наблюдая из-под нее за действиями крестоносцев. По совету Пересвета, Гертруда обнажила себе ноги, задрав платье выше колен, чтобы со стороны создавалось впечатление, будто она стала жертвой насильников. Белые полные ноги Гертруды, чуть раскинутые в стороны, притягивали к себе взгляд тевтонца, приближающегося к ней. Он совсем не смотрел по сторонам. Не доходя до распростертой на земле немки буквально трех шагов, оруженосец резко оглянулся, услышав вскрик у себя за спиной. Это Цильда выпустила стрелу из арбалета, пробив ею навылет шею другого оруженосца, сидящего в седле. Немец с хрипеньем повалился на лошадиную гриву. Арбалет, падая из его рук, выстрелил, и стрела из него со свистом вонзилась спешенному тевтонцу прямо между глаз. Выронив меч, оруженосец попятился и упал прямо на лежащую Гертруду, которая с испуганным криком вскочила на ноги, оправляя на себе подол платья.

Рыцарь развернул коня, собираясь удариться в бегство, но он не успел это сделать. Пересвет и Ящелт, стремглав выскочив из кустов, стащили рыцаря с седла, вырвав меч из его руки. Даже поверженный наземь, рыцарь продолжал отчаянно сопротивляться. Дабы угомонить тевтонца, Ящелту пришлось двинуть его обухом топора по затылку.

Подбежавшая Цильда обеспокоенно выпалила, кивнув на неподвижного рыцаря:

— Вы, что же, убили его?!.

— Оглушили, а не убили, — успокоил девушку Ящелт. — Завяжи-ка немцу глаза, а я спутаю ему руки.

Пересвет, подозвав Гертруду, передал ей поводья двух лошадей, велев увести их в лес и привязать к деревьям. Бесчувственного рыцаря Пересвет и Ящелт взвалили на третьего коня, поручив Цильде также укрыть пленника в лесу. Мертвых оруженосцев Пересвет и Ящелт уволокли с дороги в ельник. Там они сняли с мертвецов плащи, кольчуги и пояса с мечами, стащили с них сапоги и кожаные перчатки. Ящелт взял себе штаны одного из убитых, а Пересвет прихватил кошель с монетами, обнаруженный им у другого мертвеца.

Ящелт предложил оставить убитых немцев диким зверям на съедение, но Пересвет воспротивился этому. Он настоял на том, чтобы не просто захоронить мертвых оруженосцев в земле, но еще и засыпать их могилу сухими ветками и опавшими еловыми иголками, сделав их совершенно неприметными. Пересвет понимал, что пропавшего рыцаря и его оруженосцев обязательно будут искать тевтонцы из близлежащих замков. Ему не хотелось, чтобы гнев крестоносцев обрушился на жителей села Вабирва, расположенного неподалеку.

Несмотря на спешку Пересвет и Ящелт потратили на захоронение убитых немцев больше трех часов, так как им приходилось рыть землю ножами и засыпать уже готовую могильную яму руками. Ополоснувшись в чистой воде небольшого лесного озерца, Пересвет и Ящелт отыскали в глубине соснового бора своих спутниц и пленника, который уже пришел в себя и всячески силился порвать путы на своих руках.

Маленький отряд двинулся в обратный путь через лес, держась северо-восточного направления. Впереди опять шла Цильда, служившая проводником. За ней шел Ящелт, тянувший за веревку пленного рыцаря, замыкающими шли Пересвет и Гертруда, ведя коней в поводу. Вся поклажа и трофеи были навьючены на лошадей.

Когда стемнело и отряд расположился на ночлег среди поваленных ветром деревьев, сидящий у сосны пленник обратился к Пересвету, сообразив, что именно он здесь главный. Дабы связанный рыцарь не запинался на каждом шагу, Ящелт еще в пути снял повязку с его глаз.

— Ты же не прусского племени, витязь, — промолвил рыцарь. — Кто ты? Что толкнуло тебя на разбой на дорогах? Почему ты связался с этим прусским отребьем?

Пересвет пожелал узнать имя пленника.

— Меня зовут Уго фон Мерк, — сказал рыцарь, горделиво приподняв подбородок. — Я племянник барона Райнварта. Тебе лучше отпустить меня с миром, витязь, иначе…

— Хочешь знать, кто я такой? — перебил пленника Пересвет, присев на корточки рядом с ним. — Изволь. Я незаконнорожденный сын папы римского. Вот, приехал из Италии в Пруссию, желая поохотиться в здешних лесах на тевтонских рыцарей. Сегодня удача улыбнулась мне! — Пересвет небрежно похлопал тевтонца ладонью по щеке.

Ящелт и Цильда, разводившие костер, негромко засмеялись после сказанного Пересветом. Гертруда, достававшая из холщовой сумки хлеб, сало и яблоки, недовольно взглянула на Цильду и тут же опустила глаза.

Пленный рыцарь был молод и безус, у него были румяные щеки, голубые глаза и светлые волосы почти до плеч. Он глядел на Пересвета настороженно и недоумевающе. Понимая, что над ним просто издеваются, Уго фон Мерк опять начал сыпать угрозами, заявляя, что его брат и дядя могущественные люди, вхожие в круг приближенных самого великого магистра.

— Поразительно! — Пересвет снова перебил пленника, хлопнув его по плечу. — Я ведь тоже знаком с Винрихом фон Книпроде. Помнится, во время нашей последней с ним встречи магистр сказал мне, что он сильно недоволен бароном Райнвартом и его тупоголовым племянником Уго. Магистр даже попросил меня прикончить барона Райнварта и тебя, приятель, коль подвернется такая возможность. — Пересвет изобразил на своем лице хмурую озабоченность, пригладив рукой растрепанные волосы на голове у пленника. — До барона Райнварта я пока не добрался, зато ты, красавчик, скоро будешь насажен на вертел и зажарен на огне, как кабан.

Ящелт и Цильда опять засмеялись, слушая болтовню Пересвета.

Пленник же слегка изменился в лице, румянец на его щеках погас, сменившись бледностью. Он уже не угрожал, но стал предлагать за себя большой выкуп.

— Замолчи! — отмахнулся от него Пересвет, отойдя к костру. — Твой дядя и брат скупцы каких мало. Они не дадут за тебя ни талера. Лучше помолись напоследок.

Укладываясь спать на попоне под развесистой рябиной, Пересвет расслышал, что молодой рыцарь и впрямь бормочет себе под нос молитву на латыни. Сторожить пленника до полуночи выпало по жребию Цильде, после полуночи ее должен был сменить Ящелт и уже ближе к рассвету выпало быть на страже Пересвету. Гертруда была избавлена от этих тягот по просьбе Цильды, которая продолжала питать к немке самые добрые чувства, несмотря на ее отчужденность.

Глава пятая

Жертвоприношение

Старец Пелузе внимательно оглядел пленного рыцаря с головы до ног, после чего со скупой улыбкой обронил:

— Бог Каус и владычица Милда останутся довольны. Уверен, кровь этого немца придется им по вкусу.

Уго фон Мерк, с которого были сняты шлем, доспехи и рыцарский плащ, смотрелся теперь не столь грозно. Пелузе надел на ноги пленнику тяжелые дубовые колодки, смастерив их с помощью топора. Он велел Ящелту и Цильде не спускать глаз с тевтонца ни днем ни ночью. Старец беспокоился не о том, что пленник сбежит, а о том, что он может покончить с собой, если догадается, какая участь его ожидает. Дабы рассеять опасения рыцаря, Пелузе хорошо кормил его и через Пересвета намекал ему о возможности переговоров с бароном Райнвартом относительно его выкупа.

От Цильды Пересвет узнал, что священный обряд будет проведен Пелузе не завтра и не послезавтра, а через несколько дней.

— Это случится не на этом острове, а в урочище Таурогине, где находятся могилы многих прусских вождей и их дружинников, — сказала Цильда. — Пелузе нужно еще встретиться с волховицей Ундой, помощь которой ему наверняка понадобится. А мне надлежит привести в урочище шесть или семь девственниц из ближайших прусских деревень, ибо без них магия обряда не обретет нужную силу.

— А ты-то будешь принимать участие в этом обряде? — спросил Пересвет, заглянув в голубые глаза Цильды.

— Конечно, буду, — без колебаний ответила Цильда, улыбнувшись краем губ. — Я же девственница.

— Как посмотрит на это твой юный жених? — не удержался от этого вопроса Пересвет. — Вряд ли ему понравится то, что его невеста лишится целомудрия во время какого-то старинного полузабытого обряда.

— Мой Станто не посмеет упрекать и тем более стыдить меня за потерю девственности, — с легким отчуждением в голосе проговорила Цильда, не спуская глаз с Пересвета. — Станто знает, что я готова жизнь отдать за избавление Пруссии от немецкого засилья, не говоря уже про свою невинность.

Цильда отошла от Пересвета с горделиво поднятой головой, повязанной красной намиткой. Глядя вслед этой хрупкой стройной девушке с длинными льняными косами, Пересвет невольно подумал, что для таких, как Цильда, рабство есть худшее из зол. И ради избавления родины от рабства Цильда, как и многие ее подруги и сверстники, действительно готова на все.

На какое-то время Цильда исчезла с острова, выполняя поручения Пелузе.

В тот день Пелузе собирался на встречу с волховицей Ундой, когда Пересвет спросил у него, сколько ему было лет, когда вспыхнуло Великое восстание пруссов. Вопрос Пересвета перевел на прусский язык находившийся тут же Ящелт. Пелузе, занятый починкой своих лыковых лаптей, прервал свое занятие и взглянул на русича бледно-голубыми слезящимися от дуновений ветра глазами.

— Когда началось Великое восстание, мне было всего шесть лет, — задумчиво промолвил старец, медленно разминая узловатыми пальцами лыковую веревку. — Я тогда плохо понимал происходящее вокруг. Помню, люди в нашей деревне радовались обретению свободы, проводив на войну с крестоносцами всех мужчин. Село наше стояло на берегу реки Лавы. Рядом тевтонцы выстроили замок, который восставшие пруссы взяли штурмом, перебив весь вражеский гарнизон. Сожгли пруссы и две немецкие деревни, расположенные неподалеку от замка. Моя мать говорила моему старшему брату, мол, сегодня пруссы истребляют немцев, не щадя ни женщин, ни детей, а завтра немцы соберутся с силами и станут вырезать пруссов всех поголовно. — Пелузе печально вздохнул. — Моя мать как в воду глядела. Вскоре крестоносцы стали побеждать пруссов то в одном месте, то в другом. Главные немецкие крепости восставшие пруссы так и не смогли взять, и это решило исход той войны. Разбитые в нескольких битвах пруссы рассеялись по лесам, а немцы принялись разорять прусские деревни и городища, не щадя ни старых ни малых… На реке Лаве не осталось ни одного прусского селения, все было сожжено дотла. Много пруссов было убито, а тех, кто уцелел, тевтонцы загнали в дебри и топи. Тогда-то и возникло городище Арискен на этом острове посреди болота.

— Цильда говорит, что городище Арискен существовало уже во времена Великого восстания, и тогда же оно было разрушено немцами, — заметил Пересвет.

— Цильда ошибается, — возразил Пелузе. — Она повторяет то, что говорят все вокруг. Из нынешних пруссов мало кто знает истинную канву событий Великого восстания. Тем более уже почти позабылись более мелкие мятежи пруссов, случившиеся после Великого восстания, а ведь таких мятежей было несколько. Арискен был сожжен тевтонцами почти пятьдесят лет тому назад, когда восстал со своими родичами прусский князь Голконд. — Пелузе слегка приосанился. — В этом восстании довелось поучаствовать и мне. Славное было время! Тевтонцы долго не могли нас одолеть. Арискен был недосягаем для них из-за окружавших его топей. Лишь в зимнюю пору крестоносцы смогли взять Арискен, когда болота покрылись льдом.

— Что стало с князем Голкондом? — спросил Пересвет, с интересом внимавший старцу, речь которого с прусского на немецкий переводил ему Ящелт.

— Голконд был убит в сражении, пытаясь вырваться из вражеского окружения, — ответил Пелузе. — Те из пруссов, что сумели пробиться в леса, спасли от поругания тело князя. Мертвого Голконда его воины и жена погребли в урочище Таурогине рядом с его предками.

Пересвет поинтересовался, как выжил в той неравной битве сам Пелузе.

— Я был молод и силен, как ты сейчас, — проговорил старец, вновь принимаясь латать свои лапти. — Боли я не чувствовал и страха не знал, рубил тевтонцев топором что было сил, так по трупам врагов и прорвался в лес. Немцы вязли в снегу, а для меня, как для лося, сугробы были не помеха. — Пелузе покачал седыми космами и досадливо проворчал: — Вот, была у меня сила, да вся вышла. Ушли годы, как вешние воды, и вместе с ними и силушка ушла.

* * *

Цильда вернулась на остров через три дня, причем не одна, а с двумя своими подругами и своим женихом Станто. Отрок сразу приглянулся Пересвету своей немногословностью, серьезностью и каким-то внутренним достоинством, которое сквозило во взгляде его внимательных серых глаз. В свои четырнадцать лет Станто уже много работал, помогая хромому отцу по хозяйству. Отец поначалу не хотел отпускать Станто в лес, но, узнав, что там затевается священный обряд, в котором будет принимать участие невеста Станто, изменил свое решение. Станто прибыл на остров в теплой одежде и с запасом пищи на несколько дней.

Подруг Цильды звали Велта и Нельда. Обеим было по пятнадцать лет. Они, как и Цильда, проживали в деревне Укмерге. Юные девицы были стройны и белокожи, как русалки, обе были голубоглазы и миловидны, у обеих были длинные волосы, заплетенные в косы. У Велты волосы были светло-русые, а у Нельды белокурые. Вдобавок Нельда выглядела чуть постарше из-за густого солнечного загара, который она приобрела за лето, занимаясь выпасом коров на лугах.

Пересвету пришлось поставить два новых шалаша: один для Цильды и ее жениха, другой для Велты и Нельды.

Каждое утро Цильда и ее подруги разжигали костер и варили на нем кашу в котле для всех обитателей острова. Цильда поведала Пересвету, что еще четыре девушки придут прямо в урочище Таурогине, так как для них это удобнее и ближе.

Во время отсутствия на острове Пелузе, который отправился в гости к волховице Унде, Пересвет случайно узнал, что Ящелт не просто грамотный человек, умеющий читать и писать на латыни, он еще, оказывается, слагает баллады и умеет играть на девятиструнных небольших гуслях. Эти гусли Ящелт однажды вечером достал из своего мешка, чтобы опробовать их звучание. Это заметили Цильда и ее подруги. Девушки тут же обступили Ящелта, прося его спеть какую-нибудь балладу. После недолгих колебаний Ящелт согласился исполнить одну из последних сочиненных им баллад.

Пересвет, сидевший под навесом и точивший кинжал, невольно замер, когда с мелодичным перезвоном заиграли гусли под пальцами Ящелта и над притихшими развалинами прусского городища полилась негромкая протяжно-грустная песнь. Голос у Ящелта был чистый и сильный. Эти необычные звуковые переливы, столь присущие для прусского языка, наполняли балладу неким возвышенным ритмом. Пересвет, не понимая всех слов в песне, все же уяснил, что Ящелт поет о своей многострадальной родине. По тому, какими глазами глядели на певца сидящие у костра Цильда и ее подруги, было ясно, что эта баллада затронула самые сокровенные струны их души.

Находившийся в шалаше Станто выбрался наружу и тоже сел у костра, завороженный пением Ящелта. Гертруда, чистившая рыбу возле бани, оставила свое занятие, присев на скамью рядом с Пересветом. Ее тоже захватила звучавшая над островом баллада.

Когда отзвучали последние звуки песни, Пересвет подозвал к себе Цильду и попросил ее перевести с прусского на немецкий хотя бы начало баллады.

Цильда ненадолго задумалась, чуть наморщив свой белый благородный лоб, потом произнесла по-немецки, старательно подбирая слова:

Пруссия, скошена ты многолетней военной бедой,

Ныне в упадок пришла, силы свои подорвав.

Слава померкла твоя,

Счастье погибло — пепел повсюду,

Но и могилы твои также священны для нас…

«Я непременно выучу прусский язык, — подумал Пересвет, внимая Цильде. — Я должен оказать помощь этому народу, какую токмо смогу!»

* * *

Сентябрь был на исходе, но дни стояли теплые и солнечные.

Пелузе, объявившись на острове, сразу же повелел всем его обитателям собираться в путь. «С Ундой я договорился, — промолвил старец, — она будет ждать нас в урочище Таурогине».

Видя, что Гертруда слегка недомогает, Пересвет предложил ей остаться на острове. Однако Гертруда решительно возразила против этого. Она хотела своими глазами увидеть чудо воскрешения давно умерших прусских вождей.

Собирая в дорогу пленного рыцаря, Пересвет сказал ему, мол, дядя его наконец-то раскошелился и не сегодня завтра его ждет свобода.

Захваченные у тевтонцев лошади до поры до времени находились на другом острове, где было вдоволь травы и куда можно было перейти по мелководью. Покидая убежище на болоте, Пелузе решил взять лошадей с собой. На них была навьючена вся поклажа. Приболевшую Гертруду тоже посадили верхом на самого смирного коня.

Путь до урочища Таурогине оказался не близкий. Пелузе вел свой отряд едва заметными звериными тропами сначала через ельник и сосновый бор, где далеко раздавался дробный стук дятлов, потом начались торфяные пустоши с редкими осинами и чахлыми сосенками, а за холмистой грядой раскинулась настоящая дикая чаща: могучие столетние дубы и вязы росли там вперемешку со стройными березами и кленами, а между деревьями лежал сухой валежник и тянулись к свету кусты рябины и дикой смородины, перевитые лозняком…

К вечеру маленький караван, возглавляемый Пелузе, перешел вброд маленькую речку с песчаным дном и низкими берегами, поросшими ивой. Уже заалел на западе над кронами деревьев закат, а Пелузе продолжал шагать по желто-бурой опавшей листве, отыскивая в лесу ему одному заметные ориентиры. Пересвет, у которого уже заныли ноги от долгой ходьбы, был поражен выносливостью старика.

В эту ночь Пересвет спал мало и тревожно, его постоянно будили то какие-то шорохи, то храп пленного рыцаря, то бряцанье уздечек привязанных неподалеку лошадей. Всякий раз просыпаясь и хватаясь за меч, Пересвет невольно будил и спавшую рядом Гертруду. Нежные пальцы немки гладили Пересвета по лицу и волосам, ее мягкий тихий голос успокаивал его, словно ребенка, напуганного страшным сном.

Утром же, умываясь возле ручья, Пересвет вдруг обрел некую внутреннюю радость, увидев, что кусты шиповника и желтая листва берез залиты ярким и теплым солнечным светом. Среди ветвей деревьев с беспокойным стрекотом мелькали юркие сороки. Где-то трубно прокричали улетавшие на юг журавли. Свежее утро, озаренное солнцем, неожиданно подняло в душе Пересвета бодрые мысли.

К полудню наконец открылось взорам урочище Таурогине, представлявшее собой укромную долину среди лесов и болот. На склоне оврага виднелся покосившийся, темный от времени частокол, за которым теснились бревенчатые строения с кровлями из древесной коры. Это было еще одно заброшенное городище пруссов. В отличие от городища на острове, здешняя крепость не была разрушена крестоносцами. Во времена последнего восстания пруссы просто ушли отсюда в лесные дебри и уже не вернулись сюда никогда. Пруссы из близлежащих деревень называли это городище Старым или Священным, поскольку рядом с ним были расположены могильные курганы прусских вождей. Здесь же когда-то находилось языческое капище с деревянными истуканами, вкопанными в землю.

Время от времени в Старом городище жили люди; это были окрестные жители, промышлявшие в лесах дичь, грибы, ягоды и целебные травы. По этой причине почти все дома в городище были в добротном состоянии, в них имелись печи и вся необходимая утварь, крыши не протекали и двери висели на прочных петлях. Рядом с домами стояли бани, хозяйственные клети и поленницы дров. Дорог сюда не было, поэтому немцы в этот дикий край не наведывались.

В Священном городище повсюду слышались девичьи голоса и смех. Встречать Пелузе и его людей из домов высыпало не меньше двадцати девушек, одетых броско и нарядно. У Пересвета глаза разбежались при виде стольких юных красавиц. Цильда была изумлена не меньше Пересвета. Она не могла и предположить, что весть о священном обряде, передаваемая из уст в уста, привлечет в Старое городище так много девственниц из окрестных прусских деревень. Гертруда шла рядом с Пересветом, держась за его руку и с любопытством оглядывая бревенчатые приземистые дома, на коньках крыш которых красовались лошадиные и бычьи черепа.

Пленного рыцаря провели по городищу с мешком, надетым на голову. Пленник был посажен в сарай и заперт на засов.

Указав кивком головы на статную рыжеволосую женщину лет тридцати пяти в длинной тунике из грубой ткани, увешанную браслетами и ожерельями, Цильда шепнула Пересвету, мол, это и есть волховица Унда. Пересвет, представлявший волховицу древней старухой, не смог скрыть своего удивления.

Пелузе расположился в доме, который занимала Унда. Этот дом стоял в самом центре селения. Пересвет облюбовал для постоя довольно большой дом рядом с частоколом, поскольку к этому дому примыкала конюшня. Поставив лошадей в стойла, Пересвет зашел в дом, где уже вовсю хозяйничали Цильда и две ее подруги. Девушки развели огонь в печи, подмели пол, всюду вытерли пыль. Им помогал Станто.

Гертруда сидела в сторонке на скамье с безучастным видом, ее лицо пылало нездоровым румянцем. Пересвет, войдя в избу, подсев к Гертруде, коснулся ее лба тыльной стороной ладони.

— Зря ты поехала сюда, милая, — озабоченно сказал он. — Тебе надо лежать. С простудой не шутят.

Подскочившая к ним Цильда приложилась своей щекой к щеке Гертруды, затем она успокаивающе бросила Пересвету:

— Вот закипит вода, и я заварю ей лечебный настой из трав. — Цильда мягко погладила немку по волосам. — Отведи ее в спальню и уложи под одеяло. Нельда уже расстелила постели.

Обняв Гертруду за талию, Пересвет увел ее в соседнее помещение, где стояли три деревянные кровати с дощатыми спинками, застеленные овчинами и шерстяными одеялами. В опочивальне не было окон. Темноту, пропитанную запахом пыли и полыни, рассеивал масляный светильник, стоявший на полке. В углу висел оберег в виде соломенного человечка. С потолка свисала паутина, в которой запутались мухи.

Это жилище показалось Гертруде мрачным и неуютным. Она сказала об этом Пересвету, не скрывая того, что ее не покидают недобрые предчувствия.

— Тому причиной прошлая бессонная ночь, — постарался успокоить немку Пересвет. — К тому же немочь тебя донимает, лада моя. Сейчас выпьешь целебный настой и уснешь крепко-крепко. Сон излечит тебя, вот увидишь.

Однако заварить целебные травы Цильда так и не успела. От Пелузе прибежал Ящелт с известием, что старец и волховица собрались немедленно провести священный обряд. Оказалось, что солнце сейчас находится в самой нужной фазе, а это должно усилить действие магических сил. «Пелузе велел тащить пленника на капище», — сказал Ящелт Пересвету.

Пересвет надел кольчугу, опоясался мечом, набросил на плечи плащ. Ящелт и Станто тоже вооружились, ибо в стародавние времена на жертвоприношения богу войны мужчины-пруссы всегда приходили с оружием. Таков был древний обычай.

Цильда и ее подруги, оставив все дела, также засобирались на капище.

Пленник спал, когда Пересвет пришел за ним в низкую тесную клеть.

— Пора, друг мой, — с нарочитым дружелюбием обратился к рыцарю Пересвет. — Скоро ты избавишься от всех этих неудобств.

— Меня передадут прямо в руки людей барона Райнварта? — вопрошал у Пересвета пленник, когда его вывели на солнце и связали веревкой. — Надеюсь, вы не отправите меня одного через лес. Я же заплутаю в этой чаще!

— Не беспокойся, друг, плутать тебе не придется, — промолвил Пересвет, набросив мешок на голову рыцарю.

При этом он выразительно кивнул Ящелту и Станто, чтобы те двинулись вперед и показывали дорогу к капищу.

Пленник не проявлял тревоги, слыша рядом в основном девичьи голоса, говорящие по-прусски. Он покорно шел туда, куда вел его Пересвет. Девушки шли гурьбой позади пленника, обмениваясь волнующими репликами в предвкушении необычного и жуткого зрелища. Таких жертвоприношений в Пруссии не бывало со времен Великого восстания, когда с крестоносцами сражались деды нынешних юных пруссов.

Некоторые из девушек старались поравняться с пленником, желая получше его рассмотреть. Присматривались девушки и к Пересвету, который выглядел очень мужественно в кольчуге и красном плаще, с мечом на поясе. Густые светло-русые волосы Пересвета, чуть растрепанные ветром, придавали его лицу какую-то особенную привлекательность. Русич был не просто молод и статен, он был необычайно хорош собой! И девичьи глаза не могли не заметить этого.

Капище находилось на холме в дубовой роще, там был выложен круг из валунов, в центре которого был установлен большой плоский камень из черного гранита. Когда-то здесь же стояли деревянные идолы языческих богов, покуда их не уничтожили крестоносцы. Камни немцы не тронули, так как их нельзя было сжечь на огне и изрубить топорами. Заброшенное капище заросло травой, так что выложенные в круг валуны едва виднелись в высоком травостое. Лишь центральный камень-жертвенник был по-прежнему виден издалека.

Волховица Унда расставила девушек позади круга из валунов, их стройные фигуры в длинных белых платьях образовали еще один живой круг вокруг черного жертвенника. Сама Унда постоянно двигалась внутри этого круга по ходу солнца, шепча заклинания и негромко ударяя в бубен.

Пелузе стоял возле жертвенника лицом на восток, когда Пересвет, Ящелт и Станто завели пленника в центр круга. Станто сразу отступил в сторону, а Пересвет и Ящелт уложили рыцаря на черный камень лицом кверху, повинуясь молчаливому жесту Пелузе. Пересвет сдернул мешок с головы тевтонца. Ящелт быстро опутал веревкой ноги рыцарю.

Пленник сначала зажмурился от солнечных лучей, упавших ему на глаза, затем он попытался встать, но Пелузе не позволил ему этого, схватив за волосы левой рукой. Увидев нож в правой руке Пелузе, рыцарь мигом обо всем догадался.

— Проклятые язычники! — закричал он, извиваясь на жертвеннике и дико вращая глазами. — Господь покарает вас! Вы сдохнете в адовых муках! Все сдохнете! Воины Христовы отомстят за меня…

Яростный крик пленника перешел в булькающий хрип, это Пелузе резанул его ножом по горлу. Рыцарь задергался в предсмертных конвульсиях, из его шеи тонкой струей хлестала темно-красная кровь, заливая жертвенник и руки Пелузе, подставившего под эту рубиновую струю широкую медную чашу.

Станто отвернулся, не в силах смотреть на такое зрелище. Пересвет глядел себе под ноги. Ящелт был бледен, но спокоен и не отводил глаз от умирающего тевтонца.

Глава шестая

Прусские девы

Когда рыцарь умер, Пелузе смазал его теплой кровью свой лоб и, воздев руки к небесам, долго твердил заклинания и просил о чем-то бога Кауса на родном языке. Все это время волховица Унда не двигалась с места и хранила молчание. В полнейшем безмолвии стояли широким кругом и юные прусские девы, с почтительным благоговением взирая на Пелузе.

Закончив свое обращение к богу войны, Пелузе приказал Пересвету, Ящелту и Станто обнажить мечи. Смазывая длинные голубоватые клинки жертвенной кровью, старик бормотал себе под нос какую-то молитву. В этот момент Станто громко чихнул.

Пелузе радостно встрепенулся и воскликнул:

— Хвала Огню и Небу! Каус принял нашу жертву!

Унда опять забегала по кругу, стуча в бубен и выкрикивая что-то по-прусски, упоминая бога Кауса и его супругу Милду. При этом девушки хором восклицали одно и то же восхваление в честь этих богов, взявшись за руки.

Вдруг где-то в лесу неподалеку раздался невнятный протяжный крик, это был человеческий голос, пробудивший короткое гулкое эхо в кронах деревьев.

Пересвет ощутил, как у него заколотилось сердце и жаркая волна прошла по его телу. Он переглянулся с Ящелтом, чувствуя замирающий трепет своих возбужденных нервов.

Пелузе поднял голову и прислушался. То же самое сделал Станто.

— Это боги подают нам знак, что обряд нужно продолжать! — воскликнула Унда, обращаясь к Пелузе. — Пора девицам окунуться в воды Священного озера, чтобы затем пожертвовать богине Милде свою девственную кровь.

Пелузе не стал возражать, кивком головы давая понять волховице, что он согласен с ней.

Священное озеро находилось примерно в трехстах шагах от городища с западной стороны, в него впадали ручьи, стекавшие с близлежащих холмов. Озеро являлось естественной защитой городища, омывая юго-западный склон косогора, на котором оно было выстроено.

Унда почти бегом направилась через дубовую рощу в сторону озера, взмахом руки увлекая девушек за собой. Рыжие растрепанные волосы волховицы развевались у нее за спиной. Девушки гурьбой следовали за волховицей, путаясь в своих длинных платьях и на ходу поддерживая друг дружку, если кто-то из них спотыкался в спешке.

— Нам тоже нужно идти к озеру, — сказал Ящелт, тронув Пересвета за локоть. — Идем! Пелузе зовет нас.

— Как ты думаешь, кто это кричал в лесу? — Пересвет взглянул на Ящелта.

— Я думаю, это кричала выпь, — ответил Ящелт. — Эта птица порой кричит совсем как человек.

— Нет, это была не выпь. — Пересвет нахмурил брови. — Это был человек. Я уверен в этом.

— Идем же! — Ящелт потянул Пересвета за собой. — Нужно продолжать священный обряд, пока солнце высоко.

Спускаясь по склону косогора, Пересвет увидел в низине длинную цепь холмиков, какие-то были гораздо выше человеческого роста, какие-то ниже. Даже при беглом взгляде легко было догадаться, что эти заросшие густой травой курганы есть творения рук человеческих. «Это и есть могилы прусских вождей?» — спросил он у Ящелта. Тот молча кивнул в ответ. Спустившись с холма, Пересвет и Ящелт двинулись мимо могил к низкому берегу озера, осененному желтеющими березами.

Пригибаясь, они продрались через кусты сирени и в смущении замерли на месте, увидев, что на мелком прибрежном песке разбросаны девичьи одежды, а сами девушки нагие бегают среди берез, то прикасаясь к белым стволам руками, то прижимаясь к ним всем телом. Все это действо проходило в молчании, лица девушек были серьезны и сосредоточенны. Они словно пребывали в неком экстазе, обнимаясь с березами и совершенно не обращая внимания на старика Пелузе, присевшего на пень у воды, на юного Станто, который помог Цильде раздеться донага и теперь помогал ей расплетать косы. Не замечали девушки и Пересвета с Ящелтом, слыша только властный голос Унды и видя лишь ее демоническое лицо с широко распахнутыми глазами. Волховица продолжала что-то громко выкрикивать, распоряжаясь юными девами и поторапливая их.

Пересвет, не понимая прусской речи, спросил у Ящелта, о чем молвит девушкам рыжеволосая волховица.

— Унда велит отроковицам прижиматься к березам, дабы впитать в себя их добрую ауру, ведь это дерево считается творением богини Милды, — ответил Ящелт. — Еще Унда приказывает девицам распустить косы и снять с волос все повязки и заколки, мол, все недоброе стечет с них по волосам, когда они окунутся в воды Священного озера.

— Сентябрь — не лучшее время для купания, — покачал головой Пересвет, — как бы не застудились девицы-то.

— Ничего, — промолвил Ящелт, — вода в озере еще не вельми холодна, ведь дни-то стоят солнечные. Да и купание это не будет долгим.

Пересвет с каким-то жадным любопытством разглядывал нагих девушек, невольно подмечая в них те особенности женского очарования, какие отличают дочерей пруссов от немок и славянок. Прежде всего, у большинства прусских девушек, собравшихся в этот осенний день на берегу Священного озера, волосы были цвета льна, и лишь у некоторых волосы имели русый или золотисто-янтарный оттенок. Нагота этих юных девственниц показалась Пересвету особенно прекрасной и соблазнительной, поскольку все девушки были очень белокожи. Белокурые волосы, льющиеся дождем на ослепительно-белые девичьи спины, плечи и бедра, придавали каждой из этих девственниц некий ореол чистоты и непорочности.

Пересвета охватило смущение, когда к нему подбежали Велта и Нельда, нагота которых была прикрыта лишь распущенными волосами. Преклонив колени, обе подружки разом коснулись рукой его интимного места, что-то быстро проговорив на родном языке. Затем, так же стремительно сорвавшись с места, Велта и Нельда помчались к озеру, держась за руки и давясь от смеха. Они с громким визгом забежали на мелководье, подняв фонтаны брызг.

— Что они сказали мне? — обратился Пересвет к Ящелту, кивнув на резвящихся в воде Велту и Нельду.

— Они выбрали тебя для священного соития, — пояснил Ящелт, неловко кашлянув в кулак. — Им же придется дарить свою девственную кровь богине Милде, но для этого эту кровь им предстоит сначала пролить. Понимаешь?

Пересвет ошарашенно покивал головой, лишь теперь сознавая, что его участие в этом священном обряде не ограничится только добычей и охраной пленного рыцаря. Он сразу подумал о Гертруде, которая изначально была против его участия в этом деле. Гертруде, конечно же, не понравится, если ее любимый совокупится с Велтой и Нельдой даже во имя высокой цели.

Тут к Ящелту подошла совсем юная девочка с лицом, завешанным длинными светлыми прядями, подошла несмело, явно стыдясь являть мужскому взору свою хрупкую наготу. Опустившись на колени, девочка еле слышно произнесла что-то по-прусски, коснувшись своей маленькой ладошкой бедра Ящелта и не смея поднять на него глаза.

Ящелт погладил девочку по растрепанным волосам, дав ей тихий и ласковый ответ.

Девочка с достоинством выпрямилась и не спеша направилась к озеру, осторожно ступая босыми ногами по траве, усыпанной желтыми листьями.

— Неужели ты посмеешь лишить невинности эту девчушку? — шепнул Ящелту Пересвет. — Ей же лет тринадцать, не больше!

— Мы тут не в игры играем, приятель! — огрызнулся Ящелт. — Ни одной из девственниц сегодня нельзя отказывать в ее просьбе. Это прогневит богиню Милду.

«Что мне богиня Милда! — сердито подумал Пересвет. — Для меня страшнее гнев Гертруды».

Удаляясь от берез к воде, сверкавшей на солнце серебряными бликами, белокурые девы то парами, то в одиночку подходили к Ящелту и Пересвету, становились перед ними на колени и коротко излагали одну и ту же просьбу. Пересвет, слыша, что молвит девушкам в ответ Ящелт, всякий раз повторял по-прусски ту же самую фразу.

Вглядываясь в прелестные девичьи лица, обрамленные длинными густыми волосами, проходившие перед ним, Пересвет поражался их спокойной решимости пройти до конца этот обряд, пожертвовать своим целомудрием из любви к родине, попранной крестоносцами. В прекрасных девичьих глазах было столько искренней веры в то, что чудо воскрешения, над которым сейчас колдуют Пелузе и Унда, неминуемо свершится и возникшие из небытия прусские вожди и их дружинники сокрушат ненавистных немцев.

Взгляд Пересвета неожиданно наткнулся на обнаженную Цильду, которая легкой походкой приближалась к нему, окутанная длинными льняными волосами, как покрывалом. Небольшие округлые груди Цильды слегка подрагивали при ходьбе, а на ее стройных бедрах под тонкой белоснежной кожей едва заметно играли небольшие упругие мышцы. Цильда направлялась к Пересвету, даже не пытаясь прикрывать ладонью свое девичье естество, обрамленное сверху светлой густой порослью, как это делали другие девушки. Цильда как бы говорила взглядом Пересвету, мол, ты видел меня в одежде с прибранными волосами, а теперь посмотри на меня голую и растрепанную, разве я не хороша?

— Прости, я не сказала тебе, что обряд лишения невинности обязателен при этом священнодействии, — виновато проговорила Цильда, остановившись перед русичем и глядя ему в глаза. — Тебе вовсе не обязательно изливать свое семя в лоно девственниц, решивших отдаться тебе. Главное, пролить их девственную кровь.

— Не знаю, получится ли у меня, — немного растерянно произнес Пересвет. — Все это так неожиданно. Так необычно…

— Хочешь, я сама поговорю с Гертрудой, ежели тебя тревожит ее реакция на все это, — сказала Цильда, сделав кивок за спину русича. — Женщина легче столкуется с женщиной.

Пересвет оглянулся, обеспокоенный кивком Цильды, и увидел Гертруду, которая вышла из-за зеленого кургана, направляясь прямо к нему. Пересвет поспешил навстречу Гертруде, понимая, что неприятного объяснения с нею ему не избежать.

Гертруда с холодным отчуждением отстранила руки Пересвета, пожелавшего обнять ее. Она глядела не столько на своего возлюбленного, сколько на обнаженных девушек, одни из которых плескались в озере, другие только заходили в воду, третьи уже вышли на берег, отжимая свои тяжелые намокшие волосы и зябко переступая босыми ногами по камням и песку.

— Так вот почему ты уговорил меня не ходить на жертвоприношение, — раздраженно промолвила Гертруда, оттолкнув от себя Пересвета. — Ты знал, что все это действо завершится бесстыдной вакханалией! Чего же еще ожидать от языческого обряда! — Гертруда криво усмехнулась. — В былые времена пруссы допускали у себя и многоженство, и похищение невест, и ритуальную проституцию… Я же говорила тебе, милый, что христианину не пристало опускаться до всего этого! Я вижу, Цильда продолжает липнуть к тебе, несмотря на то что рядом находится ее жених.

Пересвет пытался оправдывать себя и Цильду, желая вовремя потушить разгорающийся гнев Гертруды. Он взял Гертруду за руку и повел ее обратно к курганам, мягко успокаивая и выражая готовность немедленно уйти отсюда вместе с ней.

— Всех подробностей этого языческого обряда я не знал, как и ты, — молвил Пересвет, заглядывая в сердитые глаза Гертруды. — Меня держали в неведении до сего момента, клянусь Богом. Ящелт может подтвердить это. Хочешь, я позову его?

— Ладно, я верю тебе, — смягчилась Гертруда, остановившись на месте. Она положила ладонь на грудь Пересвету. — Иди, скажи Ящелту, что мы с тобой сейчас же уходим в городище. Эти языческие игрища не для нас. Ступай. Я подожду тебя здесь.

Пересвет повиновался, но он не прошел и трех шагов, как сзади раздался отчаянный крик Гертруды:

— Милый, берегись!..

Пересвет рванулся назад к Гертруде, увидев, что она раскинула руки в стороны, как бы заслоняя его собой. Он не видел лица Гертруды, поскольку она стояла к нему спиной. Попятившись, Гертруда повалилась на рябиновый куст, усыпанный гроздьями оранжево-красных ягод. Она не упала, но неловко осела возле гибкого ствола рябины, бессильно уронив руки и запрокинув голову назад. В груди Гертруды торчали две арбалетные стрелы.

Подскочив к неподвижной Гертруде, Пересвет машинально встряхнул ее за плечи, не вполне сознавая весь ужас случившегося. В следующий миг Пересвет увидел, как зашевелились кусты вербы на склоне кургана, из них выскочили два человека в круглых металлических шлемах с широкими полями, в кольчугах и серых плащах с нашитыми на них черными крестами. В руках у незнакомцев были арбалеты, которые они бросили наземь и выдернули из ножен мечи, устремляясь на Пересвета.

«Крестоносцы! — молнией мелькнула мысль в голове русича. — Каким образом? Откуда?»

На раздумья времени не было. Обнажив меч, Пересвет вступил в схватку с двумя тевтонцами, издав два длинных предостерегающих свиста. Одного из немцев Пересвет заколол быстро, а другой оказался ловкий малый, совладать с ним оказалось непросто. Пересвет злился, не понимая, почему Ящелт не приходит к нему на помощь. И только зарубив второго своего врага, Пересвет осознал всю серьезность свалившейся на них беды.

Ящелту было не до Пересвета, так как он вместе со Станто изо всех сил отбивался от четверых тевтонцев, которые наседали на них.

Пересвет кинулся на выручку к своим друзьям, заметив краем глаза распростертого на земле Пелузе со стрелой в затылке.

При виде крестоносцев нагие девушки опрометью побежали к городищу. Далеко не все из них смогли подобрать свою одежду. Белые льняные платья так и остались лежать на песке и камнях почти у самой кромки воды, видимые издалека.

Пересвет отсек руку одному из тевтонцев, раздробил колено другому, снес голову с плеч третьему. За четвертым ему пришлось гоняться по березовой роще, где всего полчаса тому назад звучали нежные девичьи голоса. Немец, удирая, запнулся за корень, торчавший из земли, и шлепнулся наземь. Встать на ноги он уже не успел. Настигший его Пересвет одним ударом меча рассек ему голову надвое.

Ящелт и Станто, получившие в схватке по ране, не скрывали своего восхищения Пересветом, который один одолел всех врагов, не получив при этом ни царапины.

Даже не отдышавшись толком, Пересвет сразу же приступил к допросу раненых немцев. Раненный в ногу тевтонец оказался не робкого десятка. Он не только ничего не сказал Пересвету, но еще и плюнул в него. Рассерженный Пересвет вспорол кинжалом живот дерзкому немцу, оставив его умирать в тяжелых муках.

Тевтонец с отрубленной рукой, видя, какая участь постигла его соратника, с готовностью отвечал на все вопросы Пересвета. Выяснилось, что эти шестеро крестоносцев являются слугами барона Райнварта, который приложил немало усилий, чтобы узнать причину исчезновения своего племянника. Слуги Райнварта, псари и охотники, с помощью собак отыскали в лесу зарытые в землю тела двух оруженосцев Уго фон Мерка. Затем люди барона через своих тайных соглядатаев прознали, что в трех прусских деревнях ходят слухи о каком-то колдуне, живущем на болоте и собирающемся воскресить давно умерших прусских вождей. И обряд этот будет проходить в урочище Таурогине.

«Барон Райнварт приказал нам скрытно пробраться в урочище и сидеть здесь в засаде, — молвил Пересвету раненый немец. — Трое суток мы скрывались в лесу, держа под наблюдением Старое городище. На четвертые сутки в городище стали сходиться девушки из прусских деревень. Потом прибыл небольшой караван. Мы сразу узнали коней, которые принадлежали Уго фон Мерку и его оруженосцам. Один из нас отправился в замок барона Райнварта, чтобы сообщить обо всем увиденном. Скоро сюда прибудет сам барон Райнварт с большим отрядом».

Пересвет спросил у тевтонца, что за человек издал громкий вопль в лесу недалеко от городища часа три тому назад.

«Это кричал один из наших, — признался раненый тевтонец. — Он случайно напоролся на самострел-ловушку, давным-давно установленный пруссами в этом лесу. Стрела из этого самострела сразила беднягу наповал, его-то предсмертный крик и прозвучал в чаще немного после полудня».

К нападению сидящих в засаде тевтонцев сподвигло то, что среди пруссов, спустившихся с косогора к озеру, оказалось всего четверо мужчин, из которых один был глубокий старик, а другой еще совсем юный отрок.

«Не думали мы, что среди пруссов окажется такой опытный воин, как ты, — глядя на Пересвета, искренне посетовал однорукий немец. — Ведь среди этих дикарей все доблестные воины давно перевелись. Ныне пруссы забиты и пугливы. Недаром ваш колдун хотел воскресить давно умерших пруссов, которые умели держать меч в руке и знали, что такое доблесть!»

Узнав от раненого тевтонца все, что ему было нужно, Пересвет не дрогнувшей рукой заколол его кинжалом.

Глава седьмая

Смерть среди дубов и сосен

Пересвет похоронил Гертруду под тем рябиновым кустом, где она упала, сраженная насмерть тевтонскими стрелами. Перед тем, как засыпать тело Гертруды землей, Пересвет срезал с ее головы белокурый локон, спрятав его в крошечный мешочек-ладанку, подаренный ему Цильдой.

Здесь же неподалеку от древних прусских курганов Ящелт и Станто схоронили старца Пелузе. Они не сразу отыскали тело волховицы, так как оно лежало в высокой траве на берегу озера. Унда была заколота немецким дротиком, ее мертвые руки продолжали сжимать длинную палку, с которой она бросилась на тевтонцев, защищая беззащитных девушек. Ящелт и Станто на руках отнесли тело волховицы, завернутое в плащ, к ближайшему кургану и погребли у его подножия, тщательно скрыв могилу дерном.

Покончив со своими скорбными делами, Ящелт и Станто разыскали Пересвета, который в глубокой печали сидел на траве возле могилы Гертруды. Не зная, как утешить русича, Ящелт молча положил руку ему на плечо. Долгое молчание нарушил Станто, спросивший у Пересвета, что делать с убитыми немцами.

Пересвет поднялся с травы, комкая в руках свой плащ. На его враз постаревшем лице промелькнуло что-то безжалостное и злое.

— Немцев хоронить не будем, — жестко сказал он, — это слуги барона Райнварта. Вот пусть Райнварт и хлопочет над ними, он скоро объявится здесь.

Подняв с примятой травы свой меч, Пересвет зашагал через березовую рощу к темневшему на косогоре прусскому городищу. За ним последовали Ящелт и Станто, нагруженные оружием убитых тевтонцев. Прихватили они и девичьи одежды, в спешке брошенные на берегу озера.

Сентябрьский вечер веял прохладой. На темные неподвижные воды Священного озера легли красные отсветы заката.

Придя в городище, Пересвет собрал на площади всех девушек, и пока Ящелт и Станто раздавали им платья, он коротко обрисовал ситуацию, которая требовала, чтобы все участницы сегодняшнего священного действа без промедления расходились по домам. Девушки были сильно подавлены смертью Пелузе и Унды, они в скорбном молчании приводили себя в порядок, облачаясь в одежды и заплетая волосы в косы. Их испуг сменился горестным осознанием краха всех радостных надежд, связанных со священным обрядом воскрешения мертвых.

— Что же теперь будет? — растерянно спросила Нельда, расчесывая костяным гребнем свои белокурые растрепанные волосы.

Ее вопрос предназначался Цильде, застывшей с мрачным выражением на лице и даже не помышлявшей заниматься своими распущенными по плечам волосами.

Вместо Цильды Нельде дал ответ Ящелт, перебиравший оружие, захваченное у тевтонцев.

— Ничего не будет, Нельда, — проговорил он с оттенком горечи и досады в голосе. — Мертвые пруссы останутся в могилах, а ныне живущие пруссы по-прежнему будут влачить ярмо рабства. Чудо не свершилось, к великому сожалению. И повинны в этом опять же немцы, поработившие нашу землю.

— Делать нечего, подруги, — прозвучал негромкий голосок Велты. — Нам лучше поскорее уйти отсюда домой, иначе воины барона Райнварта обратят нас в невольниц или убьют.

— Ладно, мы все уйдем, а что будешь делать ты? — Цильда подошла к Пересвету и взяла его за руку.

— Я дождусь барона Райнварта и его людей, — не глядя на Цильду, ответил Пересвет. — Я еще посчитаюсь с крестоносцами за смерть Гертруды.

— Я останусь с тобой, — сказал Ящелт, тоже подойдя к русичу. — Отплачу немцам за смерть Пелузе. Все равно мне идти некуда.

— Тогда и я останусь с вами! — решительно заявила Цильда, сверкнув голубыми очами. — Рассчитаюсь с тевтонцами за смерть Унды.

К Цильде шагнул Станто, изумленный таким ее решением.

— Лучше я останусь тут вместо тебя, — промолвил он, — а ты возвращайся домой. Подумай о своей матери и братьях. Без тебя им придется совсем худо.

— Станто прав, — сказал Пересвет, мягко взяв Цильду за плечи. — Тебе непременно надо вернуться домой. Ты должна жить дальше, чтобы выйти замуж за Станто и родить от него сыновей, которым, быть может, удастся поднять пруссов на новое Великое восстание.

— Но я буду с тобой до конца… — возразил было Станто.

Пересвет не дал ему договорить:

— Собирайся в путь, друг мой. Тебе нужно позаботиться о Цильде. Уходить надо немедленно! Ежели наткнетесь в лесу на крестоносцев, то затаитесь и пропустите их мимо себя.

Ящелт поддержал Пересвета, убеждая Цильду и Станто не упрямиться и покинуть Старое городище без промедления. Он попросил их помочь прочим девушкам добраться до своих деревень и не заплутать в лесу.

Согласившись уйти домой, Станто и Цильда не скрывали того, как им тяжело расставаться с Ящелтом и Пересветом. Они понимали, что скорее всего расстаются с ними навсегда.

Девичий отряд, возглавляемый Станто и Цильдой, вышел из городища и затерялся в сумеречном затихшем лесу.

Пересвет и Ящелт, придя на капище, положили на носилки бездыханное тело Уго фон Мерка и отнесли на берег озера.

— Барон Райнварт никогда не отыщет тело своего племянника. Никогда! — с мстительной злостью произнес Пересвет, привязывая к мертвому рыцарю тяжелый камень. — Даже самые чуткие собаки не помогут Райнварту в его поисках.

Раздевшись донага, Пересвет и Ящелт заплыли вместе с мертвым телом на середину озера и там выпустили из рук запеленатого в одеяло покойника. Камень быстро утянул мертвого рыцаря на глубину.

* * *

Смерть Пелузе и Гертруды словно оборвала в душе у Пересвета его самую чувствительную струну. Пересвета не покидало чувство бездонного одиночества и пустоты, словно весь мир разом отвернулся от него. О своем будущем Пересвет даже не задумывался, объятый лишь одним жгучим желанием поскорее встретиться с крестоносцами, чтобы в кровавой рубке утолить свою жажду мести. Причем Пересвету было все равно, с кем из тевтонцев скрестить меч, с воинами ли Райнварта или любого другого рыцаря. Ему хотелось убивать крестоносцев, которые лишили его любви и счастья, и совсем не хотелось жить…

Такое состояние Пересвета слегка тревожило Ящелта. Он попытался мягко убедить русича в том, что, убивая тевтонцев, совсем не обязательно жертвовать собой. Мол, Пересвету еще нужно вернуться на отчую землю.

— А что мне там делать без Гертруды? — обронил Пересвет, взглянув на Ящелта пустым угрюмым взглядом.

— Пытаться строить новое счастье, — сказал на это молодой прусс.

Переночевав в Старом городище, рано поутру Пересвет и Ящелт облачились в кольчуги, вооружились и двинулись через лес к ближайшей дороге. Пересвет не хотел тратить время на ожидание отряда барона Райнварта. К тому же схватка с тевтонцами в городище для двоих смельчаков грозила неминуемой и скорой гибелью. Пересвету же хотелось иметь хоть какое-то преимущество над крестоносцами, то есть он задумал напасть на них первым из засады. Этот замысел Пересвета одобрил и Ящелт.

Лесную дорогу они отыскали после долгих блужданий по лесу. Куда вела эта дорога и откуда, им было неведомо. Сидя на упавшей сосне, Пересвет и Ящелт грызли сушеную рыбу, тихо переговариваясь и поглядывая на дорогу, видневшуюся в просветах между деревьями.

Внезапно тревожно загалдели сороки и сойки в придорожных ольховых зарослях. Невдалеке послышался смутный глухой шум — это был топот ног и копыт.

Пересвет вскочил, привычным движением надел на левую руку щит, а в правую взял дротик. Ящелт принялся торопливо заряжать арбалет. Прижавшись к шершавому стволу могучей сосны, Пересвет увидел за деревьями и кустами растянувшийся на дороге отряд тевтонцев. В голове отряда двигались около десятка всадников в латах и шлемах, в белых плащах с черными крестами. За конниками шли около полусотни кнехтов в круглых металлических касках, в кожаных панцирях, с дротиками и небольшими круглыми щитами в руках. У некоторых кнехтов поверх панцирей были надеты короткие белые туники без рукавов, с нашитыми черными крестами на груди и спине.

— Действуем как договорились! — шепнул Пересвет Ящелту. — Коль я паду, уходи без промедленья в чащу. Помни, пруссам нужны твои баллады. Умирать тебе еще рано, брат.

Перебегая от сосны к сосне, Пересвет устремился к дороге, взяв дротик на изготовку. От него не отставал Ящелт с арбалетом в руках. Пересвет выбрал своей целью рыцаря в блестящем шлеме с клювоподобным забралом, в него-то он и метнул свой дротик. Однако в момент полета с силой пущенного копья с рыцарем поравнялся его конный оруженосец и дротик угодил ему в голову, выбив из седла. Лошадь упавшего на дорогу оруженосца испуганно взвилась на дыбы, приведя в некоторое смятение рыцарский отряд.

Выскочив из-за деревьев, Пересвет ударом меча ранил в бедро рыцаря на вороном коне, шлем которого был украшен черным пышным пером. Потом с разворота рубанул другого всадника, ранив его в руку. Одному из оруженосцев Пересвет пропорол живот мечом, а из руки другого выбил копье. Все это случилось быстро и неожиданно.

К Пересвету бегом устремились кнехты, огибая рыцарский отряд с двух сторон по обочинам дороги. Какой-то из кнехтов уже замахнулся на Пересвета топором, но его ноги тут же подломились, шея кнехта оказалась пробита стрелой, прилетевшей из леса. Это напомнил о себе Ящелт, сидевший в засаде.

Кнехты напирали на Пересвета, толкаясь и мешая друг другу. Русич, пользуясь этим, ловко уворачивался от вражеских дротиков, отражал щитом удары мечей и топоров, отходя к лесу. Пересвет опасался только одного, чтобы немцы не взяли его в кольцо. Размозжив головы двоим кнехтам и еще двоим нанеся тяжелые раны, Пересвет с каким-то яростным азартом стал выкрикивать оскорбления на немецком языке, призывая кого-нибудь из рыцарей скрестить с ним меч.

Кнехты пытались напасть на русича сзади, но меткие стрелы Ящелта валили с ног самых проворных из немцев одного за другим. Около десятка пеших тевтонцев кинулись ловить Ящелта, заметив его стремительные перемещения среди сосен. Ящелт бросился наутек, уводя преследователей за собой. Таким образом, он в точности следовал наказу Пересвета.

Оставшись без своего быстроногого помощника, Пересвет тоже стал уходить в глубь соснового бора, понимая, что ему просто не хватит сил, чтобы одолеть такое множество врагов. Тевтонцы с треском и шумом гнались за русичем, словно стая рассвирепевших медведей. В лесной тиши далеко разносились выкрики на немецком языке, звон сталкивающихся клинков порождал гулкое эхо в темно-зеленых разлапистых кронах.

Кто-то из рыцарей крикнул кнехтам, чтобы отчаянного храбреца взяли живым, поэтому кнехты не стреляли в Пересвета из арбалетов. Немцы гнались за ним широкой облавой, стараясь взять в мешок. После получасовой погони тевтонцам удалось-таки окружить Пересвета, выгнав его из чащи на болотистое редколесье.

Кнехты расступились, и против русича вышел рыцарь в шлеме с клювоподобным забралом, на треугольном щите которого алел красный герб в виде лепестка розы, пронзенного кинжалом.

Взмахнув мечом, Пересвет бросился на рыцаря, который уверенно отразил все его выпады, выказывая высокое мастерство во владении клинком. Рыцарь всячески старался выбить меч из руки Пересвета, и ему дважды едва не удалось это. Понимая, сколь опытен и опасен его противник, Пересвет шаг за шагом принялся отступать в самую болотную трясину, дабы рыцарь в своих тяжелых доспехах увяз там. Мутная болотная жижа сначала доходила Пересвету до колен, потом она дошла ему до пояса. Рыцарь продолжал наседать на Пересвета, хотя было видно, что каждый шаг дается ему с трудом.

Пересвет начал изнемогать в этой изматывающей схватке. Он чувствовал, что болото засасывает его все глубже и глубже. В какой-то миг потеряв равновесие, Пересвет стал боком валиться в трясину. Рыцарь попытался поразить его мечом, но сам оступился и упал на одно колено, погрузившись в болотную жижу почти по грудь. Пересвет, напрягая последние силы, ринулся на рыцаря. Он схватил его сзади за плечи и навалился на него всей своей тяжестью, вдавив в трясину с головой. Топь мигом поглотила закованного в латы рыцаря, который отчаянно барахтался под Пересветом, силясь подняться.

До ушей Пересвета донеслись крики кнехтов и оруженосцев, которые гурьбой устремились к рыцарю на выручку, запинаясь и падая. Пересвет опять схватился за меч, рубанув по щиту самого расторопного из оруженосцев и сразу же сбив его с ног. Какой-то кнехт ударил Пересвета дротиком в грудь, но кольчуга выдержала этот удар. Пересвет лишь покачнулся, острием своего меча выбив кнехту глаз. Немец с диким воплем отпрянул прочь и сразу увяз в топи по самые плечи.

Кнехты кричали и шарили в болотной жиже руками, силясь отыскать в вязкой глубине утонувшего рыцаря. Они и не думали преследовать Пересвета, который пробирался через болото, подрубая чахлые сосенки и бросая их себе под ноги. Свой щит Пересвет забросил за спину, чувствуя удары арбалетных стрел, вонзающихся в него. Изнемогая и задыхаясь, Пересвет шел через топь, погружаясь в нее то по пояс, то по грудь. Вслушиваясь в крики кнехтов, Пересвет с изумлением узнал, что рыцарь, которого он утопил в болоте, не кто иной, как сам барон Райнварт.

«Надо же, случай свел меня с самим Райнвартом! — торжествовал в душе Пересвет. — Надеюсь, душа барона скоро встретится в чистилище с душой его племянника Уго фон Мерка!»

Пересвет выбрался из болота весь облепленный зеленой тиной, шатаясь от усталости. Он стал подниматься по склону холма, опираясь на меч и озираясь по сторонам. Вокруг росли кряжистые дубы и буки.

Под ногами у Пересвета шелестели буро-коричневые опавшие листья, среди которых были густо рассыпаны желуди. Пересвет вспугнул целый выводок кабанов, которые с топотом и беспокойным хрюканьем умчались в заросли молодого осинника.

У Пересвета промелькнула мысль, что он теперь сам как кабан, убегающий от охотников. Слуги барона Райнварта не отстанут от него, пока не рассчитаются с ним за смерть своего господина.

Блуждания по лесу вывели Пересвета к другому болоту, покрытому зарослями ивы и камыша. Изменив направление, Пересвет двинулся в обход болота. Он не прошел и двухсот шагов, как наткнулся на двух кнехтов, которые явно искали его. Пересвет бросился на немцев, понимая, что для бегства сил у него уже не осталось. Один из тевтонцев скрестил с Пересветом свой меч, а другой принялся трубить в медный изогнутый рог, подавая сигналы своим. Где-то в отдалении хрипло прозвучали протяжные сигналы другого рога.

Немец, сражавшийся с Пересветом, оказался неловким рубакой. Пересвет зарубил его без особых затруднений, потом он мечом пронзил трубача, пригвоздив того к стволу дуба. Тевтонец выронил из рук медную трубу и умер, стоя у дерева, с выпученными глазами и разинутым ртом.

В какой-то момент Пересвет ощутил себя зверем, которого обложили загонщики. Он метался по дубовому лесу, всюду сталкиваясь с тевтонцами, которые вырастали перед ним как из-под земли. В Пересвета летели дротики и стрелы, его меч то и дело с лязгом сталкивался с вражескими клинками или громыхал по неприятельским щитам и шлемам. Враги теснили русича, они были повсюду. Вражеский круг вот-вот должен был сомкнуться вокруг Пересвета. Дабы не угодить в руки крестоносцев, Пересвет вновь устремился к болоту, шелестящие камыши которого укрыли его от вражеских глаз.

Продираясь через камышовые заросли, Пересвет слышал, как у него за спиной на твердом берегу мечутся тевтонцы, ругаясь и споря между собой. Кнехты и оруженосцы не горели желанием преследовать Пересвета по болоту, хотя рыцари приказывали им это. Наконец несколько тевтонцев решились спуститься в болото. Подбадривая друг друга громкими голосами, немцы гуськом двинулись через камыши по следу, оставленному в этих дебрях Пересветом.

Когда камыши остались позади, Пересвету пришлось пробираться по качающейся у него под ногами вязкой почве. При этом вода доходила ему до груди. От холода Пересвета колотила сильная дрожь. Каждый шаг он делал с обмирающим от страха сердцем. Если студенистая земля вдруг провалится у него под ногами, то ему будет не выбраться из этой ужасной ловушки. Тяжелая кольчуга, сапоги и пояс с мечом и кинжалом утянут Пересвета на самое дно болота. Сам того не сознавая, Пересвет стал шепотом просить Богородицу и Отца Небесного не оставить его в этой беде, не дать ему сгинуть в холодном болоте.

Увидев впереди небольшой островок, на котором росли тонкие осины, Пересвет рванулся к нему, загребая воду руками. Выбравшись на остров, Пересвет бессильно рухнул в густую осоку. Голоса немцев в камышах постепенно затихли. Убоявшись предательской топи, тевтонцы повернули обратно к берегу.

Пересвет не знал, сколько времени он пролежал на островке в полубеспамятстве. Оторвав голову от осоки, он заметил, что вечерние сумерки окутали все вокруг смутными неясными тенями. С трудом поднявшись на одеревеневшие ноги, Пересвет мысленно приказал себе идти дальше через болото, не видя иного пути к спасению. Он нащупал маленький серебряный крестик у себя на груди под рубахой и кольчугой, вновь прося Высшие Божественные силы помочь ему спастись.

Внезапно в нескольких шагах от Пересвета прямо над кромкой водной глади возникла белая полупрозрачная фигура молодой статной женщины в длинном одеянии до пят, с покрывалом на чуть склоненной голове. Правая рука похожей на видение женщины медленно поднялась и осенила Пересвета крестным знамением.

У Пересвета холодок пробежал по спине, он невольно отпрянул назад. В белой женской фигуре и в ее одеянии Пересвету почудилось сходство с Гертрудой. Ему подумалось, что это, наверно, душа Гертруды прилетела сюда с небес, услышав его мольбы о помощи.

— Ты ли это, Гертруда? — дрожащими губами произнес Пересвет. — Прости, что я не уберег тебя. Ради Бога, прости, Гертруда!..

Горячие слезы хлынули из глаз Пересвета, покатившись по его щекам.

Белая, как туман, женская фигура плавным жестом руки поманила Пересвета за собой. Пересвет с изумлением увидел, что эта невесомая фигура медленно плывет по воздуху над водой, удаляясь от острова.

Пересвет почувствовал, как некая неукротимая сила сдвинула его с места, направив вслед за удаляющейся призрачной женской фигурой с наброшенной на плечи длинной мантией. Пересвет шел через болото, не глядя себе под ноги, так как его взгляд был прикован к той, что плыла впереди него по воздуху. И странное дело — там, где проплывала эта прозрачная женская фигура, глубина болота едва доходила Пересвету до колен. Едва нога Пересвета ступила на твердую землю, как неясное белое видение растаяло в воздухе, словно его и не бывало.

— Где ты, Гертруда? — воскликнул Пересвет, вглядываясь в темноту между деревьями. — Благодарю тебя за спасение! Я никогда не забуду тебя!

Глава восьмая

Будивид

Едва увидев отца, Пересвет сразу почувствовал, что в нем произошла резкая перемена. Отец держался с ним не просто холодно, но даже неприязненно. Пересвет мигом сообразил, что в его отсутствие случилось что-то неладное в отчем доме и в душе его отца. Лишь в этот миг Пересвету стало понятно странное выражение лиц дворовых слуг, встретивших его у ворот терема и на теремном крыльце: его тут явно не ждут!

Видя, что отец не собирается обнять его, Пересвет прошелся по просторной светлице от окна к окну, комкая в руках шапку. В этом тереме прошло детство Пересвета, здесь ему все было до боли знакомо!

— Что же, батюшка, и сесть мне не предложишь? — после долгой паузы промолвил Пересвет, повернувшись к отцу. — Иль ты совсем не узнаешь меня?

Боярин Станимир Иванович небрежно указал рукой на стул, сухо обронив:

— Присаживайся, сыне.

Однако Пересвет сел не на стул, а на скамью у окна.

Станимир Иванович опустился на эту же скамью, глядя то в пол, то в потолок и всячески избегая встречаться взглядом с сыном.

— Что стряслось, отец? — напрямик спросил Пересвет. — Почто ты мне не рад? Меня ведь два года дома не было.

— Чему тут радоваться, сынок, — скорбно произнес Станимир Иванович. — Опозорил ты род наш! Седины мои осрамил!

— Да молви ты толком! — рассердился Пересвет. — В чем я виноват перед тобой?

— А ты не ведаешь? — Станимир Иванович желчно усмехнулся, хлопнув себя ладонью по колену. — В сечах ты был храбр, сын мой, ничего не скажешь, но как угодил ты в плен к тевтонцам, так тебя словно подменили. Размяк ты душой, и смелости в тебе поубавилось. Снюхался ты с тевтонцами, даже монахиню немецкую себе в наложницы взял. Эх, сынок, разве ж для этого я тебя растил и лелеял!

Из груди Станимира Ивановича вырвался тяжелый горестный вздох.

— Ну, был я в плену у тевтонцев, приглянулась мне там одна монахиня. Что тут такого постыдного? — Пересвет недоумевающе пожал плечами. — После битвы на реке Рудаве немало русичей и литовцев в немецкий плен угодило. Всех пленников тевтонцы за выкуп на волю отпустили, лишь за меня выкуп не поступил. Батюшка, почто ты отказался заплатить крестоносцам серебро за мое освобождение, неужто денег пожалел?

— Сын мой, не вали с больной головы на здоровую! — резко бросил Станимир Иванович. — Я был готов выкупить тебя из неволи, но ты сам известил меня письмом, в коем сообщил, что решил принять веру латинскую и навсегда остаться у немцев.

— Богом клянусь, отец, не слал я тебе такого письма! — воскликнул пораженный Пересвет.

— Не слал, говоришь… — По лицу Станимира Ивановича промелькнула гневная тень. Он стремительно поднялся и, топая сапогами, удалился из светлицы в соседнее помещение.

До слуха Пересвета донеслось, как отец поставил на стол шкатулку, как он рылся в ней, что-то ворча себе под нос. Затем, столь же стремительно вернувшись обратно, Станимир Иванович сунул под нос Пересвету узкий лоскут бересты, на котором острым писалом были коряво выведены несколько строк славянскими письменами.

— Вот, разве не тобой сие писано? — раздраженно обронил боярин. — Твой неказистый почерк я сразу распознал и подпись твою тоже.

Пересвет пробежал глазами короткое послание на бересте, внимательно вгляделся в подпись, стоящую внизу. Да, почерк как будто его и подписано письмо не именем «Пересвет», а ласкательной формой от него «Светик». Так называли в детстве Пересвета его мать и сестра.

— Ничего не понимаю, — озадаченно пробормотал Пересвет, вновь и вновь перечитывая эту странную записку. Там было написано, что он не желает возвращаться на Русь, что решил остаться у немцев навсегда, ибо встретил здесь любимую женщину и вера латинская ему милее.

Наконец Пересвет спросил у отца, кто передал ему эту записку.

— Боярин Будивид принес мне ее, когда сбежал из тевтонского плена, — ответил Станимир Иванович. Он тут же восхищенно добавил: — Что за удалец этот Будивид! В отличие от тебя, сын мой, он не стал дожидаться выкупа за свое освобождение, сам удрал от немцев. И ведь не побрезговал Будивид ради свободы спрятаться в бочке с дерьмом. В этой бочке с помоями его и вывезли за ворота замка. Будивид и тебя звал идти с ним в побег, сын мой, но ты же отказался.

— Я отказался не от побега, а от убийства монахини, жизнью которой был готов пожертвовать Будивид ради того, чтобы вырваться на свободу, — сказал Пересвет, сурово взглянув на отца.

— Скажи прямо, сынок, эта монахиня была твоей наложницей, — с ехидцей в голосе проговорил Станимир Иванович. — Она же обучала тебя немецкому языку. Прелести этой немки просто свели тебя с ума! Ты даже забыл, что помолвлен с дочерью боярина Размысла Степановича. Опозорил меня и перед родственниками своей невесты.

Станимир Иванович сердито выхватил бересту из рук Пересвета.

— Не отрицаю, отец, в этом я грешен, — опустив глаза, сказал Пересвет. — Но письма этого я не писал и латинскую веру принимать не собирался. Я ведь тоже сбежал из плена, это случилось вскоре после бегства Будивида. Та монахиня и помогла мне в этом.

Станимир Иванович посмотрел на сына с откровенным недоверием в глазах.

— Где же ты пропадал целых два года, сынок? — промолвил он. — Иль ты добирался до Руси в объезд всей Европы, а?

— Это долгая история, отец, — хмуро ответил Пересвет.

— Мне кажется, не столько долгая, сколько лживая, — заметил Станимир Иванович. — Сказал бы прямо, сын мой, что все это время ты жил у тевтонцев, но не пожилось тебе у них, и ты надумал вернуться на Русь. Думаешь, после всего этого Корибут Ольгердович тебя в свою дружину примет? — Станимир Иванович потряс берестяным письмом перед лицом Пересвета. — Не надейся! Из-за тебя, слюнтяя, Корибут Ольгердович брата твоего из дружины прогнал, меня в опале держит. А бывшая твоя невеста в прошлом году замуж вышла за Кориата, сына Ерденя. Вот так-то, сынок.

— Мне бы матушку повидать, отец, — промолвил Пересвет. — Где она?

Станимир Иванович направился было снова в соседнюю светлицу, чтобы положить бересту в шкатулку, но задержался на месте. Он угрюмо пробурчал, не глядя на сына:

— Скончалась твоя мать полгода тому назад. Доконал ты ее, паршивец, письмецом своим и намерением остаться навсегда у немцев.

У Пересвета защипало в глазах. Он тряхнул волосами, уронив голову на свои ладони.

Дальнейшая беседа Пересвета с отцом и вовсе никак не клеилась. Во время очередной гнетущей паузы Станимир Иванович сказал сыну, что не может оставить его у себя на ночлег.

— Ступай к Ростиславе, — не глядя на сына, промолвил Станимир Иванович. — Ты знаешь, где она живет. Ростислава будет тебе рада. Она до сих пор любит тебя.

Ростиславой звали старшую сестру Пересвета. Она вышла замуж, когда Пересвету было тринадцать лет, и с той поры проживала в доме мужа через две улицы от родительского терема. Супругом Ростиславы был княжеский тиун Велемир Проклович, человек хитрый и жадный.

Ростислава встретила Пересвета крепкими объятиями и поцелуями.

— Где же ты пропадал так долго, бедовая головушка? — плача от радости, молвила Ростислава. — Матушка наша вся исстрадалась по тебе, так и упокоилась в могиле, сердешная, тебя не дождавшись. — Ростислава смахнула слезы с глаз, добавив таинственным шепотом: — Тут про тебя разные слухи ходили, братец. Отцу нашему боярин Будивид, сбежавший от тевтонцев, передал письмецо будто бы от тебя. Видела я то письмецо на бересте, но не поверила, что твоя рука его написала. Кто-то просто подделал твой почерк, изложив в письме полную чушь.

Усадив Пересвета за стол и угощая его медовой сытой и пирогами, Ростислава продолжала рассказывать ему о кознях Будивида.

— Негодяй всем и всюду плел о том, что поддался ты, братец, на льстивую болтовню тевтонцев, пожелал остаться у них навсегда, — возмущалась Ростислава. — Мол, презрел ты уговоры самого Будивида, не согласившись вместе с ним бежать из плена. Я-то не поверила Будивиду, но отец наш поверил. Многие друзья твои поверили, братец. И брат твой поверил. Родня Чеславы расторгла помолвку с тобой и сосватала ей Кориата, племянника Будивида.

От всего услышанного от сестры у Пересвета кусок не шел в горло. Ему вдруг вспомнилось, как во время неволи у крестоносцев Будивид просил его написать коротенькие письма для своих родственников, прося их о выкупе. Раненая правая рука не давала возможности Будивиду самому написать эти письма. Пересвет тогда же написал письмо и своему отцу с той же просьбой. И все эти письма находились у Будивида, который собирался сам вручить их военачальнику тевтонцев Герберту фон Швайгерду.

«Собирался, но не вручил! — вдруг осенило Пересвета. — Либо негодяй отдал Швайгерду лишь свои письма, а мое письмо оставил у себя. Изучив мой почерк, Будивид состряпал поддельное послание якобы от меня и передал его моему отцу. И это подлое дело Будивид осуществил, уже сбежав от тевтонцев!»

Вспоминая свой недавний разговор с отцом, Пересвет мысленно старался разложить по полочкам все полученные сведения и свои догадки относительно них. Оказалось, что брат смоленского князя Василий Иоаннович, отпущенный на свободу немцами раньше прочих пленников, замолвил слово за Пересвета, повидавшись с его отцом. Станимир Иванович уже начал собирать выкуп за сына, когда вдруг в Брянске объявился сбежавший из плена Будивид.

Всеми своими соображениями Пересвет поделился с сестрой, которая была старше его на пять лет и всегда могла подать верный совет.

— Сначала тебе нужно поговорить со своими друзьями, брат, — сказала Ростислава. — Им легче поверить тебе, ведь они знают тебя с детства.

Пересвет пожелал немедленно навестить кое-кого из своих друзей, благо дома их стояли недалеко от дома Ростиславы.

Стояла поздняя осень. Листья на деревьях давно облетели.

Мерзлая земля звенела под ногами Пересвета, который шел по узким улицам Брянска, вглядываясь в лица редких прохожих. Вечерние сумерки уже окутали город, это скопище бревенчатых домиков и теремов, обнесенных где изгородью, где частоколом.

Дома знати в Брянске прилепились, как пчелиные соты, к склону холма, на котором высился княжеский детинец — бревенчатая крепость. Мысли Пересвета мигом спутались, когда взгляд его упал на терем боярина Будивида.

«Друзья подождут, — решил про себя Пересвет, — а вот объяснение с Будивидом мне откладывать нельзя!»

Свернув в переулок, поднимавшийся в гору, Пересвет приблизился к дому человека, которого ему хотелось задушить своими руками. Он загрохотал кулаком в тесовые ворота. На вопрос челядинца из-за ворот, кто пришел, Пересвет уверенным голосом заявил, что он — гонец от князя. Челядинец отворил высокую воротную калитку, впустив Пересвета во двор. Одеяние Пересвета и меч на поясе выдавали в нем воина, поэтому никто из слуг Будивида не заподозрил подвоха.

Холоп в длинной белой рубахе провел Пересвета на второй ярус терема в самые лучшие покои.

Пересвет увидел Будивида, который сидел за столом, укрытым белой скатертью и уставленным различными яствами. Было время ужина. Трапезная была освещена горящими восковыми свечами, к тому же в небольшие квадратные оконца сквозь толстое византийское стекло пробивались лучи пурпурного закатного солнца. Вместе с Будивидом за столом сидели его жена и младший сын.

Холоп с порога громко объявил о приходе княжеского гонца и с поклоном удалился.

Будивид, помешивавший деревянной ложкой какое-то варево у себя в тарелке, поднял голову и сразу изменился в лице. Побледнела и жена Будивида, напрягся и его юный сын, вжавшись в спинку стула.

— Вижу, узнал ты меня, боярин. Сразу узнал! — с мрачной ухмылкой произнес Пересвет, сняв шапку и скинув с плеч красный военный плащ, подбитый волчьим мехом. — Доброго здоровья тебе, боярин. И всей твоей семье.

У Будивида ложка выпала из руки. Он натянуто улыбнулся, беспокойно переглянувшись с женой.

— Здрав будь, соколик! — промямлил Будивид, отодвигая от себя тарелку с супом. — Давно ли ты в Брянске? Каким ветром тебя сюда занесло?

— Попутным ветром занесло, боярин, — ответил Пересвет, подходя к столу. — Я ведь отсюда родом, как и ты. Позволишь сесть?

Будивид закивал головой, взмахом руки повелев служанке поставить стул для гостя. Молодая румяная челядинка живо принесла стул.

— Угощение тоже принеси, — повелел служанке Будивид. — Живо!

Пересвет сел к столу, не снимая с рук кожаных перчаток, а также оставив на себе пояс с мечом. Он намеренно тянул паузу, окидывая взглядом то яства перед собой, то убранство трапезной. При этом Пересвет краем глаза все время следил за Будивидом, успев заметить, как тот, неприметным движением руки взяв нож со стола, положил его к себе на колени.

— Давненько мы с тобой не виделись, боярин, — наконец нарушил молчание Пересвет. — Однако я вижу, что не рад ты моему приходу.

— Полно тебе, друже, — бодро промолвил Будивид. — Ты же как снег на голову свалился, вот я и… растерялся слегка. Давай-ка, брат, выпьем с тобой хмельного меда ради встречи!

Будивид кивнул супруге, та встала и взяла со стола бухарский серебряный сосуд, покрытый витыми чеканными узорами. Когда боярыня наливала в чаши хмельное питье, то ее руки, унизанные перстнями, заметно дрожали.

Пригубив из чаши, Пересвет налег на мясной суп, который принесла ему челядинка. Орудуя ложкой, Пересвет завел разговор о том, что, оказывается, кто-то из брянских бояр навел на него напраслину, оболгал его перед князем, друзьями и родственниками.

— И ведь как хитро оболгал, стервец! — разглагольствовал Пересвет, поглядывая на Будивида. — Написал на бересте моим почерком письмо лживое и моему отцу вручил якобы от меня. Я в тевтонском плену мыкался, выкупа ожидаючи, а в это время в Брянске про меня и думать все забыли, решив, что я продал душу латинянам. Каково, а?

— Да уж, неказистый поступок, — пробормотал Будивид, не смея встречаться взглядом с Пересветом. Он вдруг прикрикнул на жену и сына: — Ну, чего сидите, как неживые! Коль насытились, ступайте вон отсюда!

Отрок живо вскочил со стула и чуть ли не бегом выскочил из трапезной, вслед за ним удалилась и его мать.

Доедая суп, Пересвет продолжал изливать Будивиду свою беду-кручину, сетуя на то, что его отец какой-то лживой записке верит больше, нежели словам сына, вырвавшегося из плена. Сжав кулак, Пересвет потряс им, бросив угрозу, — мол, ему бы только узнать имя этого боярина-негодяя, он рассчитался бы с ним сполна.

— Может, ты мне подскажешь, Будивид, как зовут этого мерзавца? — спросил Пересвет, глядя в бледное лицо боярина.

— Разве отец твой не назвал тебе имя этого человека? — выдавил из себя Будивид.

Пересвет, отложив ложку, смотрел в глаза Будивиду, храня зловещее молчание. И в этот миг Будивид понял, что Пересвету, конечно же, все известно, что он неспроста пришел сюда и затеял эту беседу с ним.

— Так ты наведался сюда, чтобы привлечь меня к ответу? — хрипло проговорил Будивид, ерзая на стуле. — Ты хочешь моей смерти?

Пересвет сделал движение, собираясь встать из-за стола.

И в этот миг Будивид метнул в него нож, целя в горло.

Но Пересвет был начеку. Он ловко увернулся, и нож, пролетев возле его виска, вонзился в дверной косяк у него за спиной.

— Ты первый взялся за оружие, Будивид, — воскликнул Пересвет, резко поднявшись со стула и выхватив меч из ножен. — Так что не обессудь!

Будивид отпрянул от Пересвета как ошпаренный, диким воплем зовя на помощь слуг. Видимо, супруга Будивида уже позаботилась об этом, так как трое челядинцев с кинжалами и топорами в руках тут же ворвались в трапезную. Они на миг застыли перед Пересветом, который угрожающе повернулся к ним с мечом в руке.

— Чего медлите, олухи! — рявкнул на слуг Будивид. — Убейте его!

Челядинцы бросились на Пересвета, который сначала швырнул стул им под ноги, потом опрокинул стол, ставший преградой для нападавших. Пересвет действовал мечом быстро и умело, нанося колющие удары. Не прошло и минуты, как один из слуг упал замертво с пробитым сердцем. Затем свалились на пол и двое других с тяжелыми ранами.

Будивид, схватив с полу топор, вступил в схватку с Пересветом, стараясь вырваться из трапезной в нижние покои терема. Ступив ногой в кровавую лужу, Будивид потерял равновесие. Этим воспользовался Пересвет, вонзивший меч в бок боярину. Будивид выронил топор, застонав от сильной боли. Лежа на полу, Будивид молил Пересвета о пощаде.

Однако в холодных глазах Пересвета не было жалости.

— Уж я-то не промахнусь, боярин, — жестко обронил он, направив острие своего меча в горло Будивиду.

Неожиданно в трапезную вбежали жена и сын Будивида и, припав к ногам Пересвета, стали слезно умолять его сжалиться над их мужем и отцом. Пересвет стер кровь с меча об одежду дрожащего Будивида, затем убрал клинок в ножны. У него не хватило духу заколоть Будивида на глазах у его жены и сына.

Глава девятая

Ослябя

На другое утро к Пересвету подступил муж его сестры.

— Ты переночевал у нас, молодец, отведал наших кушаний, а теперь седлай коня и езжай отсюда подобру-поздорову, — молвил Велемир Проклович, не скрывая своего страха и раздражения. — Что ты вчера учинил в доме у боярина Будивида! Всю трапезную кровью залил, слуг порубил, самого Будивида едва жизни не лишил. Да ты в своем уме! Что ты творишь?! Коль дойдет сие до Корибута Ольгердовича, то не сносить тебе головы, дурень. Хорошо, князь с дружиной сейчас в походе. Пользуйся этим, приятель, уноси ноги из Брянска. Будивид — муж зело мстительный, и князь к нему милостив. Из-за тебя и мы с Ростиславой пострадать можем, а ведь у нас детки малые.

Пересвет, прочитав по глазам сестры, что и она поддерживает мужа, без возражений и упреков собрался в дорогу. Деньги у него имелись. Пищей на несколько дней Ростислава его снабдила.

Прощаясь с Пересветом, Ростислава посоветовала ему уйти в те земли, которые не находятся под властью литовских князей.

— Отправляйся в Рязань или Москву, — промолвила Ростислава. — Коль вздумает Корибут Ольгердович мстить тебе, то там ему тебя будет не достать. Тамошние русские князья сильны полками, и литовцам они не по зубам.

Обняв на прощание сестру, Пересвет вскочил на коня и по длинной улице, укрытой первым пушистым снежком, выехал из Брянска. Добравшись до городка Мещевска, Пересвет после краткого раздумья повернул усталого скакуна на дорогу, ведущую к Москве.

Перебравшись через реку Угру близ Калуги, Пересвет оказался на землях Московского княжества. Это был обширный обжитый край, пересеченный реками и речушками с непривычными мерянскими названиями — Воря, Пажа, Нара, Пахра, Кончура, Шерна… Густые леса здесь соседствовали с обширными лугами и холмистыми пажитями. Следов военного разорения, как на Черниговщине, нигде не было видно: в пути Пересвет не встретил ни одной сожженной или брошенной деревни. Судя по всему, волны татарских набегов сюда давно не докатывались. Соседние русские князья еще со времен Ивана Калиты старались не враждовать с сильной Москвой. Ныне на Московском княжении сидел двадцатидвухлетний внук Ивана Калиты, Дмитрий Иванович. Несмотря на молодость, князь Дмитрий уже выказал свою непреклонную волю и ратное мужество, усмирив надменных суздальских и тверских князей, отразив три вторжения литовских войск во главе с Ольгердом.

Всякий человек, знающий себе цену, не станет довольствоваться малым, но возьмет у судьбы лучшие и высшие блага, рассуждал Пересвет, надумавший поступить на службу к московскому князю.

Ни друзей, ни родственников в Москве у Пересвета не было. Замолвить слово за него перед Дмитрием Ивановичем было некому. Оказавшись в Москве, Пересвет решил для начала свести знакомство с кем-нибудь из местных бояричей и купцов и, уже опираясь на полезные связи, попытаться обратить на себя внимание самого Дмитрия Ивановича.

По сравнению с Брянском, Москва была очень обширна. Собственно, сам город с главными храмами и боярскими теремами, обнесенный белокаменными стенами, был невелик. Белый град, как называли свой детинец сами московляне, лежал в излучине речки Неглинки, впадающей в Москву-реку. С двух сторон московский детинец, имеющий форму треугольника, омывали воды этих двух рек, а с третьей стороны был выкопан глубокий ров. С юга и северо-востока к Белому граду примыкали обширные посады, где проживал в основном ремесленный и торговый люд. Такого многолюдья, как в московских посадах, Пересвету не доводилось видеть ни в каком другом городе Руси.

«Правду молвят знающие люди, утверждая, что ныне все богатства, все искусные ремесленники в Москву стекаются, — думал Пересвет, толкаясь на торжище возле Тверских ворот. — Сколь тут добра всякого и узорочья разного — глаза разбегаются! Иноземных товаров — не перечесть! Русских торговцев полным-полно и чужеземных не меньше. Ну, прямо Вавилонское столпотворение!»

Пересвет невольно вздрогнул и замедлил шаг, когда его слух вдруг резанула столь знакомая ему немецкая речь. Вытянув шею, Пересвет вгляделся поверх людской толчеи в длинный ряд деревянных лабазов, где вели торговлю купцы из Германии.

Неожиданно кто-то неловко толкнул Пересвета в спину. И тут же прозвучал негромкий извиняющийся голос, перепутать который Пересвет не мог ни с каким другим голосом. Резко обернувшись, Пересвет увидел перед собой монаха в грубой черной рясе, в черном клобуке, надвинутом на самые глаза.

— Очам не верю! Неужто это ты, Ослябя?! — воскликнул пораженный Пересвет, схватив монаха за рукав рясы.

Монах поднял глаза на Пересвета, чуть сдвинув клобук на затылок. Его бородатое лицо озарилось улыбкой.

— Матерь Божья! — вырвалось у монаха. — Ты ли это, Пересвет! Какими судьбами?!

Два бывших закадычных друга, позабыв вражду, сначала обнялись, потом завели торопливый сумбурный разговор. Их толкали снующие вокруг люди, но эти двое ничего не замечали вокруг.

— Давно ли ты в Москве? — спросил Ослябя.

— Сегодня прибыл, — ответил Пересвет. И сам задал вопрос: — Почто ты в монахи подался, брат?

— Изранен я был сильно в сече с литовцами, когда состоял в дружине у смоленского князя, — пустился на откровения Ослябя. — Никто из лекарей не верил, что я выживу. Покуда я неделю в горячке валялся, со мной постоянно был образок с ликом Сына Божия. Когда я встал на ноги, лекари сказали мне, что не их заботами, но провидением Господним не погасла искра жизни в моем теле. Вот тогда-то я и решил сменить кольчугу на рясу. И, знаешь, нисколько об этом не жалею, брат.

— Ой ли? — усомнился Пересвет, шутливо пихнув Ослябю в бок. — Ты же среди кулачных бойцов всегда первым был и на ратные дела всегда был горазд. По мне, так не к лицу тебе вовсе монашеские одежды, друже.

— А ты, стало быть, все в дружинниках ходишь, — проговорил Ослябя. — Небось по-прежнему под крылом у Корибута Ольгердовича, а?

— Разошлись наши пути-дороги с Корибутом Ольгердовичем, уже давно, — махнул рукой Пересвет. — Я теперь вольный витязь. Вот, хочу попытать счастья в Москве.

— Как же так? — удивился Ослябя. — Ты же был в чести у Корибута Ольгердовича.

— Знаешь пословицу, сегодня в чести, а завтра иди свиней пасти, — невесело усмехнулся Пересвет. — Литовским князьям я больше служить не собираюсь!

— Ты один в Москву приехал или вместе с Чеславой? — с заметным усилием выдавил из себя Ослябя. При этом он отвел глаза от Пересвета.

— Не женат я, брат, — сказал Пересвет.

— А как же твоя помолвка с Чеславой? — встрепенулся Ослябя.

— Покуда я мыкался в плену у тевтонцев, Чеслава вышла замуж за Кориата, сына Ерденя, — хмуро ответил Пересвет. — Прости, брат, что я увел у тебя Чеславу. Негоже я поступил тогда. Получается, тебя счастья лишил и сам ни с чем остался.

— Ничего не понимаю, — озадаченно обронил Ослябя. Он взял Пересвета за локоть. — Расскажи мне все подробно, друже.

— Идем на постоялый двор, — кивнул Ослябе Пересвет. — Я там коня оставил и вещи свои. Посидим, поговорим, вина выпьем.

— Извини, брат, вино-то я больше не пью, — заметил Ослябя, шагая рядом с Пересветом сквозь людскую толпу.

— Ну, тогда квасу выпьем, — улыбнулся Пересвет, похлопав Ослябю по плечу. — Квас монастырским уставом не запрещен для иноков.

Постоялый двор, куда Пересвет привел Ослябю, стоял на Мытной улице и был обнесен высоким частоколом. Тут же находилась харчевня, пропитанная запахом горелого мяса и горьковатым дымком очага. В харчевне стояли длинные столы, за которыми сидели посетители из числа заезжих гостей. В основном это были люди небогатые или среднего достатка.

Просторное помещение с высоким потолком и маленькими окнами было освещено огнем очага и чадящими факелами, вставленными в специальные металлические кольца, прибитые к стенам. Обслуживали посетителей жена владельца харчевни и два юных холопа.

Отыскав свободное местечко, Пересвет и Ослябя уселись с краю за один из столов, с которого расторопные слуги в длинных рубахах сметали объедки и убирали грязные тарелки. Жена трактирщика принесла им квасу в глиняных кружках без ручек.

Ослябя первым делом стал выспрашивать у Пересвета, как получилось, что он угодил в плен к крестоносцам.

Вспоминая подробности того похода литовско-русских полков к Рудавскому замку, Пересвет хмурил свои светлые брови. Ему не очень-то хотелось рассказывать Ослябе о своем неудачном поединке с тевтонским рыцарем, о пребывании в плену, затянувшемся из-за козней Будивида, о любовных отношениях с немкой Гертрудой… Однако Пересвет понимал, что если он хочет от Осляби ответной прямоты, то должен и сам быть до конца откровенным с ним.

Долго вел свой рассказ Пересвет, прихлебывая квас из кружки. Внимательно слушал его Ослябя, поражаясь тем испытаниям, через которые пришлось пройти Пересвету при побеге из плена.

— Кабы уцелела Гертруда в ваших скитаниях по лесам, привез бы ты ее домой и взял бы в жены? — спросил Ослябя, когда Пересвет умолк.

Пересвет молча покивал головой.

— Но ты же был помолвлен с Чеславой, — напомнил другу Ослябя. — Родня Чеславы и твоя родня поднялись бы скопом на тебя. Разве нет?

— Поднялись бы, — согласился Пересвет, — но я не променял бы Гертруду на Чеславу.

— А Будивид-то каким мерзавцем оказался, а! — заметил Ослябя. — Не думал я, что он способен на такое! Но ты правильно сделал, что не стал его убивать, брат. — Ослябя стиснул руку Пересвета. — Пусть Господь накажет Будивида за его подлость. Господь есть самый всевидящий и самый справедливый из судей.

Затем Ослябе захотелось узнать, почему Пересвет, выбравшись наконец из Пруссии, не поехал сразу в Брянск, а прибыл в Вильно и вступил в дружину Ольгерда.

— Во-первых, я хотел сподвигнуть Ольгерда и Кейстута к новому походу против Тевтонского ордена, — ответил Пересвет. — Мною владело сильнейшее желание хоть как-то помочь пруссам, порабощенным немцами. Я тешил себя надеждой, что победы литовцев над тевтонцами подтолкнут пруссов к очередному восстанию против поработителей. Но, к сожалению, ни Ольгерд, ни Кейстут не осмелились на новое глубокое вторжение в Пруссию. Поражение на реке Рудаве слишком сильно ударило по ним. По слухам, Ольгерд до сих пор еще не вызволил из немецкого плена всех своих воинов. — Пересвет глотнул квасу и продолжил: — В общем, спустя год я ушел из Ольгердовой дружины.

— Ежели ты упомянул первую причину своей задержки в Вильно, то нету смысла, брат, скрывать вторую, — прозорливо обронил Ослябя, глядя в лицо Пересвету.

— Да, брат, была у меня тогда и вторая причина не спешить домой, — с печальным вздохом промолвил Пересвет. — Когда дружина Корибута Ольгердовича стояла в Вильно перед выступлением в Пруссию, тогда случай свел меня с челядинкой Маленой в стенах Ольгердова терема. Не стану скрывать, сильно я увлекся Маленой, а она — мной. Так получилось, что Малена и подруга ее примкнули в том походе к литовскому войску. Мы с Маленой и в военном стане ухитрялись тайком встречаться.

— Я всегда говорил, что ты по женским юбкам ходок первейший! — не удержавшись, вставил Ослябя. — И Чеслава для тебя была просто очередная забава.

— Ладно, чего уж теперь прошлое ворошить, брат, — проворчал Пересвет. — Все едино, ни Чеслава, ни Гертруда, ни Малена судьбу свою со мной так и не связали. Чеслава за другого замуж вышла. Гертруда погибла от тевтонских стрел. Малена скончалась при родах. Выбравшись из Пруссии, я долго искал Малену, но все было без толку. Однажды я столкнулся с Росаной, подругой Малены. От нее-то я и узнал, что Малена забеременела от меня, но разродиться не смогла. — Пересвет тяжело вздохнул. — Получается, повинен я в смерти и Гертруды, и Малены.

— А я думаю, брат, что не повинен ты в этих смертях, — сказал Ослябя. — С провидением не поспоришь, всякому человеку своя смерть на роду написана. Ты даже не повинен в смерти тех тевтонцев, кои пали от твоего меча. Ты же не сонными их убивал, а в схватке, головой своей рискуя. В сече всегда так: либо ты, либо тебя.

Пересвет поинтересовался у Осляби, в каком монастыре он несет крест свой и за какой надобностью прибыл на московский торг.

— Я еще не монах, а послушник, — промолвил Ослябя. — Прежде чем принять монашеский постриг, всякому послушнику грехи замолить надо, плоть и душу очистить от суеты мирской. Ты же знаешь, брат, грехов на мне много. А живу я далече от Москвы, в обители Сергия Радонежского, это в шестидесяти верстах отсюда. Монастырь наш невелик, и стоит он на холме при слиянии рек Кончуры и Вондюги. Вокруг монастыря стеной стоят леса дремучие. Одно слово — дикий край.

— Слышал я про Сергия Радонежского, — заметил Пересвет с неким оттенком почтения в голосе. — Люди сказывают, к нему отовсюду паломники идут: кто за советом, кто за утешением… Идут даже в такую глухомань. Сам митрополит Алексий, говорят, ни одного большого дела не начинает, не посовещавшись с Сергием Радонежским. Поразил ты меня, брат, своим монашеским облачением. Однако ж я втройне поражен тем, что ты нашел пристанище у самого святого игумена на Руси.

Ослябя поведал Пересвету, что он прибыл в Андроников монастырь, выросший сравнительно недавно на реке Яузе близ Москвы.

— В Андрониковом монастыре монахи священные книги переписывают с греческого языка на русский, кое-какие из этих книг я должен доставить в нашу лесную обитель, — молвил Ослябя. — Кроме того, мне было велено купить на торжище два серпа, три топора, гвоздей и дверных петель. У нас ведь там работы невпроворот с утра до вечера. Слуг в монастыре нет, монахи и послушники сами себе и пекари, и плотники, и портные, и сапожники…

— Так вот что за железо в мешке у тебя гремит, — усмехнулся Пересвет, кивнув на кожаную котомку, лежащую на скамье рядом с Ослябей.

— Все покупки я уже сделал, теперь пойду в Андроников монастырь, надо бы успеть к вечерней молитве, — продолжил Ослябя, допив квас в своей кружке. — Завтра поутру ждет меня дорога домой.

— Ты что же, брат, обитель Сергия называешь домом? — удивился Пересвет, пронзив Ослябю внимательным взглядом. — А про свой отчий дом в Брянске ты уже не вспоминаешь? Одобряют ли твои родители то, что ты в схимники подался?

— Конечно, не одобряют, — со вздохом признался Ослябя, — но я иного и не ожидал от них.

— Когда же мы теперь еще увидимся, брат? — спросил Пересвет, не скрывая своего огорчения от столь короткой встречи с Ослябей. — Жалею я, что разлучились мы с тобой на столь долгий срок. Друзей у меня за это время не прибавилось, даже наоборот. Теперь вот и родня моя со мной в раздоре из-за негодяя Будивида. Гонит меня судьба, как мякину по ветру, брат. Нету у меня ни надежного пристанища, ни верной жены, ни цели в жизни. Подскажи, брат, что мне делать?

Ослябя помолчал, словно размышляя, стоит ли говорить такое Пересвету, потом произнес:

— Коль ты на перепутье, брат, значит, пришла пора менять что-то в твоей жизни, в душе твоей. Когда в гору идешь — лишь гору и видишь. Человек среди людей — не капля в реке. Он родник, в реке рассеянный. Токмо не все люди осознают это. Вот ты полагаешь, брат, что твой удел — это ратный труд. Ты достаточно потрудился на этом поприще, испытал боль, ярость, гнев, усталость, жару и холод. Физически ты окреп, но окреп ли ты душой? — Ослябя встал из-за стола. — Подумай над этим, брат.

Видя, что Ослябя собрался уходить, Пересвет тоже вскочил, чтобы проводить его до городских ворот, чтобы хоть еще немного побеседовать с ним. Пересвет видел, что Ослябя уже не тот, каким он был два года тому назад. Ослябя словно пропитался спокойствием и житейской мудростью, задай ему какой-нибудь каверзный вопрос о смысле жизни или о познании души, он и тогда не растеряется — даст ответ.

«Это общение с такими людьми, как Сергий Радонежский, переродило Ослябю, в корне изменило весь строй его мыслей, — размышлял Пересвет, расставшись с другом у Тверских ворот и возвращаясь на постоялый двор. — Я, как ладья, без руля и паруса мотаюсь по жизни, служа князьям и собственной гордыне. Чего я добиваюсь? К чему стремлюсь? Ослябя прав, ныне я на перепутье. Мне нужно выбрать, с кем быть и по какой дороге двигаться. Ведь сказано в Священном Писании: жизнь коротка, а наш путь бесконечен».

* * *

На другое утро Пересвет верхом на коне примчался к Андроникову монастырю. Привратник впустил его в обитель, узнав, что он земляк и друг послушника Осляби.

Ослябя вышел из своей кельи на монастырский двор, кутаясь в черный плащ на пронизывающем ноябрьском ветру.

— Что-то ты раненько поднялся, друже, — обратился он к Пересвету после обмена приветствиями. — Договорились же встретиться у Тверских ворот за два часа до полудня.

— Я всю ночь не спал и думал над твоими словами, брат, — волнуясь, заговорил Пересвет. — Я принял решение пойти в монахи, как и ты. Возьми меня с собой в обитель Сергия Радонежского.

Ослябя улыбнулся и обнял Пересвета.

— Идем, друже, — сказал он, — потрапезничаешь с нами, чернецами. Твой выбор я одобряю. Токмо в будущем помни, брат, что это был твой выбор.

В монастырской трапезной два десятка монахов и послушников с безмолвной невозмутимостью встретили появление Пересвета, облаченного в воинский наряд, с мечом у пояса. Сидящие за длинным столом чернецы потеснились, уступив место на скамье Ослябе и Пересвету. Им подали глиняные тарелки с просяной кашей без масла и по куску ржаного хлеба.

Окон в трапезной не было. Пламя свечей, стоящих в ряд на столе, озаряло большое помещение с дощатым полом и дубовыми перекрытиями желтым колеблющимся светом. На бревенчатых стенах, гладко отесанных топором, двигались темные тени от сидящих за столом людей.

Приглядываясь к чернецам, Пересвет увидел среди них и мужчин средних лет, и стариков, и юных отроков. Длинные волосы и грубые черные одежды придавали этому молчаливому собранию несколько мрачный вид.

Пересвет не столько ел, сколько давился этой непривычной для него пищей.

— Привыкай, брат, — шепнул ему Ослябя. — В обители у Сергия Радонежского стол не богаче этого.

После завтрака Ослябя привел Пересвета в свою келью, где он гостевал, и показал ему две объемные книги в кожаном переплете с медными застежками. Одна из книг была «Напрестольное Евангелие», другая — «Жития Святых».

— Может, когда-нибудь в эту книгу впишут и жизнеописание Сергия Радонежского, — заметил Пересвет, постучав пальцем по кожаной обложке книги.

— Думаю, что потомки оценят подвижнический подвиг игумена Сергия, — сказал Ослябя, — ибо мечом земли покоряют, а словом — сердца.

Ослябя вывел лошадь из монастырской конюшни, навьючив на нее свои мешки с поклажей.

— Это хорошо, что ты верхом на коне к отцу Сергию приедешь, — проговорил он Пересвету, — а то в нашей лесной обители большая нехватка в лошадях. До Москвы и Переяславля-Залесского путь не близкий, пешком не набегаешься.

Монах-привратник, сидя на скамейке у ворот, вел беседу со странствующим иноком Феогностом, который на зиму обычно поселялся в стенах какого-нибудь монастыря. Феогност слыл человеком вещим и прозорливым, поэтому привратник, задавая ему вопросы, ловил каждое его слово.

Увидев Ослябю и Пересвета, направляющихся к распахнутым воротам и ведущих коней в поводу, привратник обратился к Феогносту, кутаясь в ветхую шубейку:

— Скажи мне, друже, что гонит людей в дорогу? Не всегда ведь люди отправляются в путь, выполняя чье-то повеление или спасаясь от опасности.

Беззубый морщинистый Феогност, с седыми космами, свисающими из-под черного капюшона, кашлянул и ответил:

— Человека гонит в дорогу мечта или беда. Или леший его знает что — ноги должны ходить, а глаза видеть.

— А что ты можешь поведать, мудрец, про этих двух молодцев? — кивнул привратник на Ослябю и Пересвета. — Какова их ожидает судьба?

Феогност с прищуром оглядел двух друзей, поглаживая свою куцую бородку, потом изрек:

— Погибнут они оба в битве, но добудут себе вечную славу. Многих наших князей и бояр после их смерти потомки забудут, а этих двоих молодцев на Руси не забудут никогда!

Проходя в створ ворот мимо привратника и старика Феогноста, Ослябя и Пересвет услышали их разговор.

— Слыхал, брат, что нас в будущем ожидает? — усмехнулся Пересвет, взглянув на Ослябю. — Выходит, что от судьбы не уйдешь!

— Нашел, кому верить! — отозвался Ослябя. — Этот Феогност языком чешет, как метлой метет. Таких пророков на Руси по дюжине в каждом княжестве.

Часть III

Глава первая

Сергий Радонежский

— Такой лепший молодец и подался в монахи. Зачем? — В темно-синих девичьих глазах светилось искреннее недоумение. — Я полагала, что в монастырь идут люди старые и увечные, либо те, на ком кровь невинных.

Пересвет отряхнул ладони и уселся на мешок с житом, который он по просьбе этой миловидной челядинки вынес из кладовой и принес на плече в теремную мукомольню.

— Как тебя звать, прелестница? — спросил Пересвет, сняв с головы черный монашеский клобук.

— Шугой родители нарекли, — ответила девушка, отступив на шаг и прислонившись спиной к дубовому столбу, подпиравшему потолочную балку. Она не скрывала того, что этот статный молодой инок ей очень нравится.

— Какое чудное имя! — удивился Пересвет. — Почто же так тебя назвали, милая?

— Крикливая я была в детстве, — с улыбкой пояснила челядинка, — надоедала отцу с матерью своим плачем, вот они так-то меня и прозвали. У меня есть старший брат, так его зовут Неупокой. Он в малолетстве тоже был шибко плаксив.

— А-а, — понимающе протянул Пересвет, кивая головой. — А меня вот нарекли Пересветом. Будем знакомы, красавица.

— Понятно, почему тебя так назвали, — с той же приветливой улыбкой заметила Шуга, легким движением руки коснувшись длинных, почти белокурых волос Пересвета.

— Твоя правда, милая, — усмехнулся Пересвет, тряхнув густой шевелюрой. — Отпираться не стану. По сравнению с братом и сестрой я был самый светловолосый.

— Где же ныне твои родичи, молодец? — поинтересовалась Шуга.

— В Брянске, — ответил Пересвет.

— Далече отсель, — проговорила Шуга, присев на березовую колоду.

На ней было длинное платье из неотбеленного толстого сукна, на плечи была наброшена заячья шубейка до колен. В ее темно-русой толстой косе, переброшенной на грудь, искрились снежинки. Это порывом ветра сбросило с крыши амбара налет из пушистого недавно выпавшего снега прямо на головы Шуге и Пересвету, когда они пересекали теремной двор.

— Не ты первая задаешь мне такой вопрос, милая, — с тихим вздохом промолвил Пересвет. — Не ты первая. Не скрою, в первый год жизни в монастыре мне было неловко перед прочими иноками, согбенными годами и немощами. Но потом я освоился и уже не терзался мыслями о том, что, быть может, занимаю чужое место в обители, что мне более пристало жить в миру, а не в общине отшельников. С усмирением плоти приходит и возвышенность мысли, это и есть внутреннее очищение.

— Что же толкнуло тебя променять мирскую жизнь на монастырское затворничество? — спросила Шуга, пытливо вглядываясь в лицо Пересвета.

Бледный свет короткого зимнего дня, просачиваясь сквозь толстое зеленоватое стекло, вставленное в небольшие узкие окна, с трудом рассеивал сумрак, висевший в просторном помещении, пропахшем пылью, мукой и грубой мешковиной.

Пересвет отбросил со лба длинную светлую прядь, задумчиво погладил пальцами свою короткую золотистую бородку, которая добавляла ему мужественности, но не могла скрыть его цветущий возраст.

— В двух словах на сей вопрос мне не ответить, а толковать об этом долго тут как-то неуместно. — Пересвет, словно извиняясь, обвел рукой вокруг себя. — Давай-ка лучше зерно молоть, милая. Где тут у вас ручные жернова?

— Вон за той перегородкой, — Шуга кивком головы указала на дощатую стенку, делившую помещение на две части, — там же находятся лари для муки. Неси мешок туда, а я за светильником схожу. Окон в том закутке нет.

Жернова у ручной мельницы были тяжелы и громоздки, однако плечистый Пересвет вращал верхний жернов с помощью деревянной ручки без особых усилий. Шуга только успевала подсыпать зерно в специальное отверстие, расположенное в центре круглого верхнего жернова, из другого отверстия в нижнем жернове тонкой струйкой сыпалась мука в подставленный плетеный короб. Жернова были установлены на прочной дубовой раме с четырьмя массивными ножками. Единственным неудобством для Пересвета было то, что ему приходилось при его высоком росте работать в полусогнутом положении. Подставка для этих жерновов была явно рассчитана для малорослых людей.

Пересвет успевал не только вращать жернов, но и вести беседу с челядинкой Шугой. После долгой затворнической жизни в монастыре, затерянном в лесу в соседстве с мужами-иноками, лишенными всяческих мирских радостей, и в том числе женского общества, эта юная разговорчивая служанка пробудила в Пересвете ту подзабытую трепетную радость, все оттенки которой были когда-то ему хорошо знакомы. Это греховное влечение к женщине, строго осуждаемое монастырским уставом, неукротимо и властно затягивало Пересвета в свои сладостные сети. Пересвет был подобен голодному человеку, дорвавшемуся до желанной пищи. Его очаровывали все линии фигуры челядинки, каждое ее движение, каждая улыбка. Даже звук ее голоса был как-то по-особенному приятен Пересвету. Он чувствовал в себе необыкновенный прилив сил от одного присутствия Шуги рядом с ним.

Незаметно разглядывая Шугу, Пересвет спросил у нее, почему ее глаза имеют такой явный восточный разрез.

— Бабку мою изнасиловал баскак-татарин, когда ей было восемнадцать лет, — нимало не смутившись, промолвила Шуга. — По этой причине моя мать родилась с татарскими скулами и очами. От матери это татарское «наследство» передалось мне и моему брату. Город наш и вся округа близ Плещеева озера в прошлом не раз подвергались набегам ордынцев.

Пересвет сочувственно покачал головой. Ему было ведомо от монастырских старцев о тех трудных временах, когда Москва еще не вошла в силу и Северо-Восточную Русь раздирали межкняжеские распри. Князья грызлись за право обладать ярлыком на Владимирское великое княжение. Ярлык выдавали ордынские ханы, выказывая предпочтение тем из русских князей, кто ниже всех кланялся и за кем не было большой силы. Князей, стремившихся к большей самостоятельности, Орда наказывала опустошительными вторжениями. Из всех городов Владимиро-Суздальской земли Переяславль-Залесский был, пожалуй, самым многострадальным. Здешнее население несколько раз поднималось на восстание против татарского ига.

— Ныне, хвала Господу, татары не тревожат набегами Залесскую Русь, — сказал Пересвет, — вот уже лет тридцать не тревожат.

— Это верно, — заметила Шуга, — однако татарскую напасть сменила литовская. Три года тому назад литовцы во главе с князем Кейстутом едва не разорили Переяславль. Ох и натерпелись мы страху тогда! Литовцы посад сожгли, все ближние деревни выжгли, несколько дней дым стлался над озером и градом. Много народу литовцы в полон угнали.

Об этой беде Пересвету тоже было известно. Желая отвлечь свою собеседницу от невеселых мыслей, он завел речь о том, что ныне в Переяславле-Залесском собрались многие князья, дабы обсудить и решить, как им сообща бороться с Ордой и как обезопасить свои границы от литовских вторжений.

— Дмитрий Иванович, князь московский, говорят, прекратил отсылать дань в Орду, — молвил Пересвет. — По слухам, в Орде идет замятня за замятней, татарские ханы дерутся друг с другом из-за трона. Коль так и дальше пойдет, то Орда сама скоро развалится, как трухлявый пень.

Шуга поинтересовалась у Пересвета, что это за старик-священник, пришедший пешком в Переяславль-Залесский, которому собравшиеся здесь князья оказывают такое почтение. Спутниками этого седобородого священника были Пересвет и еще один инок, тоже молодой и статный.

— Ты разве не слыхала про игумена Сергия Радонежского? — Пересвет взглянул на Шугу, перестав вращать жернов. — Вот это он и есть.

— Как же, слышала я про этого святого старца, — сказала служанка, присев на корточки и заглянув в короб под жерновами. — Говорят, он будущее видит и хворь любую молитвой излечить может. Так ли? — Шуга вскинула глаза на Пересвета. — Брат мой зубами мается, не поможет ли ему старец Сергий, а?

— Твоему брату обычный зубодер или деревенская знахарка могут помочь, у игумена Сергия есть дела поважнее в Переяславле, — со значением проговорил Пересвет, вновь приведя во вращение тяжелый верхний жернов. — У князя Дмитрия Ивановича сын недавно родился, так отец Сергий прибыл сюда, чтобы окрестить младенца. Ну и на княжеском снеме без игумена Сергия тоже не обойдутся. Здесь ведь находится сам митрополит Алексей, духовный покровитель отца Сергия. По зову митрополита Алексея игумен Сергий и прибыл в Переяславль-Залесский.

Беседу Пересвета с Шугой прервало появление другой челядинки, которая была гораздо старше той летами.

— Ты совсем заболтала инока, егоза, — с беззлобным ворчанием промолвила пришедшая в мукомольню служанка, обращаясь к Шуге. На женщине был надет длинный передник поверх платья, ее волосы были тщательно закрыты платком. Она вытащила из-под жерновов короб с мукой. — Ну-кось, много ли вы мучицы-то намололи, голубки. Ого! Славно вы потрудились, что и говорить. На сегодняшний день нам муки хватит.

— Это все он смолол, силы-то у него немало! — Шуга кивнула на Пересвета. — Тетка Пелагея, вот бы нам такого работника в поварню!

— Благодарю тебя за подмогу, святой отец, — сказала Пелагея, отвесив поклон Пересвету.

— Я еще не монах, а послушник, — смущенно улыбнулся Пересвет. — Кабы Шуга мне не помогала, то один-то я вряд ли так скоро управился бы.

Видя, с какой неловкостью молодой послушник и Шуга поглядывают друг на друга, томимые тем, что для них наступил миг расставания, а самые важные слова они так и не сказали друг другу, служанка Пелагея торопливо обронила:

— Ну, я побегу в поварню, дел там невпроворот. А вы отнесите эту муку к хлебопекам. Да поторопитесь, голубки. — Пелагея с едва заметной усмешкой подмигнула Шуге, мол, все вижу, все понимаю и не осуждаю, ибо сама была когда-то молодая.

Едва удаляющиеся шаги Пелагеи затихли в глубине полутемного перехода, как некая невидимая сила подтолкнула Пересвета к Шуге. Сначала непроизвольно и крепко сцепились их осыпанные мукой пальцы, потом их губы слились в поспешном жадном поцелуе. Не помня себя от охватившего его сильнейшего вожделения, Пересвет загасил светильник и увлек Шугу к ближайшему мучному ларю, закрытому деревянной крышкой. Объятая тем же неистовым желанием Шуга сбросила с себя заячью шубейку, подняла кверху длинный подол своего платья и исподней сорочицы, явив Пересвету свою наготу и готовность отдаться ему.

* * *

При одном взгляде на Пересвета Ослябя мигом догадался, что его друг не только молол зерно на муку, но и успел потискать в мукомольне смазливую челядинку, которая попросила у него помощи в этом нелегком деле.

— Ишь как натрудился, аж глаза блестят и щеки полыхают! — такими словами встретил Ослябя Пересвета, когда тот переступил порог небольшой светелки, отведенной им на время пребывания в княжеском тереме. — Токмо не лги мне, что не дошло у тебя с той челядинкой до греховного. Ведь дошло, признайся?

Пересвет скинул с себя овчинную шубу и снял с головы черный клобук. Он зачерпнул липовым ковшом родниковой воды из березового ведра, стоящего на скамье в углу. Прежде чем поднести ковш с водой ко рту, Пересвет досадливо бросил Ослябе:

— Ну, прелюбодействовали мы с Шугой, и что? С моей стороны никакого насилия не было, Шуга стремилась к соитию не меньше моего, Бог свидетель.

— Ты токмо Бога-то не поминай всуе, греховодник! — проворчал Ослябя. Он захлопнул Псалтирь и положил книгу на стол. Поднявшись с кресла, Ослябя прошелся по скрипучим половицам от окна до двери и обратно, его распирало от негодования. — Чуяло мое сердце, не устоишь ты перед искушением бесовским. Эта Шуга глазастая едва с тобой, дурнем, заговорила, так сразу тебя сетями греховными и опутала. Эх, брат, нету в тебе стойкости душевной перед женскими прелестями! И стало быть, через эту твою слабость Сатана всякий раз верх над тобой брать будет. Вот что плохо. Я ведь за тебя перед отцом Сергием поручился, получается, что ты и меня в грех вовлек, недоумок.

— Не пристало будущему иноку сквернословить, брат, — напившись воды, сказал Пересвет. Он сел на стул и стал снимать с себя сапоги. — Свой сегодняшний грех я обязательно замолю перед Господом. Непременно признаюсь в слабости своей на исповеди, готов ночами бдеть и поклоны бить во искупление греха своего. Эта Шуга меня и впрямь словно околдовала! Скажи, брат, как ты с вожделением справляешься? Неужто тебя к женщинам совсем не тянет даже по весне?

— Лишь к одной женщине меня всегда тянуло, — снимая нагар со свечи, ответил Ослябя. — Все прочие женщины мне неинтересны.

— Ясно, брат, — с тягостным вздохом произнес Пересвет. — Получается, что я кругом виноват перед тобой.

— Я давным-давно сказал тебе, что не держу на тебя зла за Чеславу, — не глядя на Пересвета, промолвил Ослябя. — Что было, то прошло. Ныне и у меня, и у тебя совсем иная жизнь идет. Мы живем бок о бок с самым святым игуменом на Руси, это должно преобразить нас самих и души наши.

— Честно говоря, брат, не ощущаю я никакого внутреннего преображения, а ведь я уже почти три года провел в Сергиевой обители, — признался Пересвет, завалившись на свое ложе. — В грамоте книжной и в чтении псалмов наизусть я, конечно, сильно поднаторел. Могу также поститься долго, работать на голодный желудок, обходиться без хмельного питья и разносолов. Гордыню свою я вроде бы смирил, но от греховных мыслей так и не избавился. — Пересвет слегка постучал себя в грудь кулаком. — Признаюсь, брат, чем дольше я живу в Сергиевой обители, тем больше мне это в тягость. Уныла и беспросветна жизнь у иноков и послушников. Сидим мы за высоким частоколом и света белого не видим, вокруг чаща непролазная, на десятки верст вокруг ни одной души человеческой. Воистину, брат, существуем мы, как заживо погребенные. Кто-то из прихожан сказал, мол, монахи — это сообщество живых мертвецов. Что и говорить, верные слова!

— Ежели надумал уйти из обители, дело твое, друже, — сказал Ослябя. — Ты же знаешь, силой Сергий у себя никого не держит. К нему же постоянно одни приходят, другие уходят. Кто-то выдерживает в монастыре год или два, кто-то несколько лет, и лишь немногие остаются в обители на всю жизнь.

— В том-то и дело, брат, что идти мне некуда, — промолвил Пересвет. — Мать моя умерла, с отцом и братом я в раздоре. К сестре наведаться я тоже не могу, так как муж ее на порог меня не пустит. Будивид-собака наверняка настроил против меня и Корибута Ольгердовича, и многих бояр брянских. Зря я не убил этого злыдня, когда у меня была такая возможность!

— Еще раз говорю тебе, друже, нельзя исправлять зло злом, — заметил Пересвету Ослябя, — так сказано в Евангелии. Это милостивая воля Господа удержала твою руку с мечом, не позволив тебе убить Будивида. И эта же высшая воля, думается мне, привела тебя в Сергиеву обитель. Крепись, брат. Нелегко выстроить обычный дом из бревен, и во сто крат труднее возвести храм в душе своей. Унылое на первый взгляд монашеское существование есть вернейший путь к спасению всех людей на земле от бед и сатанинских происков. Жизнь иноков и послушников в обители есть подвижничество, их бедность — это та добродетель небесная, которая все земное и преходящее повергает во прах, и она же освобождает душу от всякого препятствия и дает ей свободно соединиться с Богом…

До вечерней трапезы времени было еще много, поэтому Ослябя предложил Пересвету прогуляться до Спасо-Преображенского собора, единственного каменного храма в Переяславле-Залесском. От княжеского терема до белокаменного собора было не более ста шагов. Пересвет не стал отказываться от этой прогулки, ему было ведомо, что здешний Спасо-Преображенский собор является одним из красивейших храмов Владимирской Руси. Его строителем, как и основателем Переяславля-Залесского, был Юрий Долгорукий.

Собор строили иноземные мастера, присланные Юрию Долгорукому его зятем, галицким князем Ярославом Осмомыслом. Обученные всем хитростям «греческого» храмозодчества, галичане возвели переяславский собор из аккуратно отесанных блоков белого камня-известняка. По приказу Юрия Долгорукого камень возили на ладьях почти от самых верховий Волги и далее, по речке Нерль, — в Плещеево озеро, на южном берегу которого стоял Переяславль-Залесский.

По странной прихоти Юрия Долгорукого собор был поставлен не в центре города, а у самого крепостного вала. Снаружи, из-за бревенчатой городской стены, идущей по валу, храм был почти не виден. Лишь его золоченый крест на макушке купола едва-едва поднимался над линией крепостных заборов. Небольшой по размерам собор имел мягкие, законченные по красоте пропорции. Его стройный силуэт возвышался над теснившимися вокруг деревянными теремами, напоминая белого лебедя, опустившегося из заоблачной выси на древнюю вечевую площадь Переяславля-Залесского.

Спасо-Преображенский собор был кафедральным храмом здешнего епископа. Под сводами этого собора тридцать лет тому назад Сергий Радонежский сначала был рукоположен в сан иподьякона, затем в сан дьякона и наконец был назначен игуменом, то есть настоятелем созданной им монашеской обители. Епископа Афанасия, некогда свершившего над Сергием Радонежским обряд обращения в священники, ныне уже не было в живых.

Если Ослябя, задрав голову, с благоговением разглядывал древние фрески на стенах и полуарочных перекрытиях собора, изображающих страсти Христовы и сюжеты из Нового Завета, то Пересвета заинтересовали могильные склепы погребенных в храме князей. Это были сыновья и внуки Александра Невского, когда-то владевшие Переяславлем-Залесским. Самым знаменитым среди них был князь Даниил, младший из сыновей Александра Невского, ставший родоначальником московских князей. Эту княжескую ветвь так и называют Данииловым родом. Нынешний московский князь Дмитрий Иванович доводится правнуком Даниилу Александровичу.

На ужин игумен Сергий был приглашен на митрополичье подворье, находившееся рядом с княжеским теремом. Отправляясь на это застолье, игумен Сергий взял с собой и своих спутников, Пересвета и Ослябю. Игумен Сергий считал митрополита Алексея мудрым и начитанным человеком, поэтому он хотел, чтобы молодые послушники почерпнули для себя что-либо полезное от встречи с предстоятелем Русской православной церкви.

Пересвет в душе надеялся, что на этот ужин пожалует и князь Дмитрий Иванович. Слава о молодом и дерзком московском князе, диктовавшем свою волю всем соседним князьям, гремела по всей Северо-Восточной Руси. Пересвет хотел воочию увидеть князя Дмитрия, который был одного с ним возраста и в дружину к которому он когда-то собирался вступить.

Однако Пересвета постигло разочарование: Дмитрий Иванович не появился на застолье в митрополичьих палатах.

Разговор за столом поддерживали в основном митрополит Алексей и игумен Сергий. Находившиеся тут же Ослябя и Пересвет скромно помалкивали, слыша, сколь серьезный спор затеяли эти два старца. Не смел влезать в эту словесную распрю со своими советами и возражениями и местный епископ Лазарь, тоже приглашенный на этот ужин.

Словопрения между митрополитом Алексеем и игуменом Сергием разгорелись из-за того, что первый поддерживал московского князя в его стремлении объединить русских князей и общими усилиями сбросить с Руси ордынское иго, второй полагал, что Дмитрию Ивановичу следует прежде всего замириться с Тверью и Ольгердом, ибо татары уже тридцать лет не беспокоят Владимирскую Русь, а от литовцев и тверичей постоянно исходит угроза военного вторжения. Митрополит Алексей, соглашаясь с Сергием, говорил, что, прежде чем затевать большую войну с Ордой, князю Дмитрию непременно надлежит сначала разгромить Тверь. Игумен Сергий был против любого кровопролития между русскими князьями, поэтому он настаивал на мирном соглашении между Москвой и Тверью.

— Не пойдет тверской князь Михаил Александрович на мировую с Дмитрием Ивановичем, — молвил митрополит Алексей с раздражением в голосе. — Он же обиду держит на московского князя за то, что тот перехватил у него ярлык на Владимирское великое княжение. К тому же князь Михаил надеется на помощь со стороны Ольгерда, который женат на его родной сестре. Князь Дмитрий приглашал Михаила Александровича на этот княжеский снем, дабы урядиться с ним о мире и союзе против Орды, так этот гордец не приехал сюда.

— Неудивительно, что Михаил Александрович не доверяет князю Дмитрию, ибо восемь лет назад он уже воспользовался его «гостеприимством» и был взят под стражу, — с недоброй усмешкой заметил игумен Сергий. — Лишь внезапное появление в Москве ордынских послов вынудило тогда московского князя освободить Михаила Александровича. Самое печальное в этой истории то, что князь Дмитрий целовал крест на том, что не причинит вреда тверскому князю. Нарушив сию священную клятву, кстати при твоем попустительстве, о владыка, Дмитрий Иванович ополчил против себя не токмо тверичей, но и Силы Небесные. — Сергий осуждающе погрозил пальцем митрополиту Алексею. — В тот год над нашей землей пролетела огненная хвостатая звезда, как предвестница грядущих бед. И несчастья эти не замедлили явиться на Русь. Сначала прокатилось чумное поветрие от Владимира до Москвы и Можайска, потом громовые молнии побили чернецов в Лазаревском монастыре, что в Городце-на-Волге. И в довершение всего пришла литовская рать к Москве, много деревень спалила и толпы разного люда в полон угнала. За первым нашествием литовцев вскоре последовало второе, а затем и третье. Земли московские после литовских набегов еще не оправились, а Дмитрий Иванович уже рать собирает против Твери. Веси наши обезлюдели, а князь Дмитрий вознамерился и Орде войну объявить! Не будил бы лихо московский князь, не тревожил бы ордынцев до поры до времени.

Семидесятилетнему митрополиту было досадно слышать от игумена Сергия эти упреки, так как вина в клятвопреступлении лежала и на нем. Владыка Алексей завел речь о том, что кабы не его усилия, то Владимирская Русь давно увязла бы в межкняжеских раздорах, а Москва лежала бы в руинах. Митрополит напомнил игумену Сергию, что князь Дмитрий принял власть в Москве двенадцати лет от роду, а соперниками его были князья воинственные и возмужалые. Владыке Алексею приходилось и бояр московских уговаривать крепко стоять за своего малолетнего князя, и в Орду ездить, чтобы задобрить темника Мамая и удержать его от нападения на московские земли, кому-то из князей владыка Алексей грозил гневом Господним, а кому-то грозил мечом… Во время первого Ольгердова нашествия митрополит Алексей находился вместе с князем Дмитрием в осажденной Москве.

— Не будь меня в ту пору в Москве, изменники-бояре отворили бы ворота Ольгерду, — молвил Сергию владыка Алексей. — Тверь в то время грозила Москве страшно. Воевод надежных у князя Дмитрия тогда не было. Вот и приходилось мне, отче, усмирять врагов наших, держа в одной руке крест, в другой — меч.

От всего услышанного на этом ужине в голове Пересвета теснились самые противоречивые мысли. Вот перед ним сидят два старца в священнических одеждах, митрополит и игумен. Оба посвятили всю жизнь свою бескорыстному служению Церкви и спасению душ прихожан от вражды и греховных искушений. Помимо этого владыка Алексей и игумен Сергий всем сердцем радеют о благе Руси, по мере сил оказывая поддержку московскому князю Дмитрию Ивановичу, собирателю русских земель вокруг Москвы. Но при этом митрополит Алексей ради высшей цели не гнушается угроз и клятвопреступлений, а игумен Сергий в своем устремлении к объединению всех русских князей вокруг Москвы не желает ни на йоту отступать от христианской нравственности. Пересвет не мог осуждать митрополита Алексея за неприглядные дела, совершенные им ради торжества князя Дмитрия над всеми его недругами. Однако и жизненные принципы игумена Сергия, заявлявшего, что политика неотделима от морали, что в делах земных нельзя добиться прочного успеха, нарушая христианские заповеди, вынуждали Пересвета крепко задуматься над смыслом жизни и наглядными уроками, преподанными людям Всевышним за их грехи.

Разумом Пересвет был на стороне митрополита Алексея, который всегда был в гуще событий и должен был волей-неволей отвечать коварством на коварство и жестокостью на жестокость. Но сердцем Пересвет все же тяготел к игумену Сергию, который считал, что Евангелие — такая же реальная сила, как и земная Власть. Попрание евангельских заповедей никогда не останется безнаказанным. И если кому-то удастся уйти от суда людей, то от десницы Божьей никому не скрыться.

Ночью Пересвету не спалось. Он то и дело вставал с постели, ощупью пробирался в темноте к бадье с водой, чтобы утолить снедавшую его жажду. Вновь ложился, пытаясь заснуть, но сети сна разрывали таинственные видения. То Пересвету казалось, что над ним склоняется владыка Алексей в своей пропахшей ладаном рясе, его длинная седая борода щекочет ему нос и подбородок. Пронзительные глаза митрополита сверкают во мраке, как желтые глазницы филина. Из уст владыки Алексея срывается гневно-обличительный шепот, мол, зло в этот мир занесено Сатаной и единодушие между правителями зачастую зиждется на крови. Ведь еще Иисус сказал когда-то, обращаясь к своим последователям: «Я принес вам не мир, но меч!»

То Пересвету вдруг мерещилось, что к нему пришел игумен Сергий, чуть согбенный, со своим неизменным черемуховым посохом, длиннобородый и длинноволосый. Его грубая ряса подпоясана простой лыковой веревкой, голова покрыта старой черной шапочкой с подвернутыми кверху краями. Присев на край ложа, игумен Сергий тихим голосом начинает сетовать, мол, гнев Божий тяготеет над Москвой. Предки князя Дмитрия, Иван Калита и Симеон Гордый, не считаясь с нравственными постулатами, гребли злато в свою казну, истребляя соседних князей саблями татар, отнимая последнее у смердов и горожан на содержание войска и подарки ордынским ханам. Князь Дмитрий, желая первенствовать над всеми прочими князьями, также попирает дедовские обычаи, идет на преступления ради выгоды. Этого Господь не прощает. Нельзя никому из князей брать на себя дело того, кто сказал: «Мне отмщение, и аз воздам!»

* * *

Каждое утро ко княжескому терему приходила толпа горожан и селян в надежде увидеть игумена Сергия, испросить у него совета или благословения. Люди подолгу стояли у ворот, невзирая на январский мороз и ледяной ветер.

Однажды старец Сергий вышел к людям вместе с князем Дмитрием Ивановичем. Игумен попросил князя, чтобы его стражи впускали людей на теремной двор, где можно было укрыться от пронизывающего ветра. Князь Дмитрий, выйдя во двор, самолично приказал своим гридням отворять с утра ворота, чтобы просители и убогие ожидали игумена Сергия прямо у теремного крыльца.

Поднимаясь по дубовым ступеням обратно в теремные покои, князь Дмитрий неожиданно столкнулся с Пересветом, который, наоборот, вышел из терема на крыльцо.

— Ого, каков удалец! — Князь похлопал Пересвета по плечу. — Тебе ряса-то в проймах не жмет?

— Не жмет, — смутился Пересвет, чуть посторонившись. — Ряса по моему росту сшита.

— Иди ко мне в дружину, молодец. — Князь Дмитрий подмигнул Пересвету. — Чего тебе в монастыре киснуть, грехи всегда замолить успеешь. Служба у московского князя вельми почетна!

Пересвета будто холодной водой окатили. Столкнула его таки судьба лицом к лицу с князем Дмитрием! От такой неожиданности Пересвет слегка растерялся.

— Я бы рад, княже, — пробормотал Пересвет, — но меня обет связывает, по коему мне надлежит пройти срок послушания в монастыре, после чего я должен постричься в монахи.

— Ты все же подумай, молодец, — негромко добавил князь. — Грядут великие битвы с нехристями. Мне силачи вроде тебя скоро зело понадобятся. И в мошне у меня не пусто — смекай! — Дмитрий Иванович опять подмигнул Пересвету и скрылся за дверью.

Глава вторая

Стужа

После той встречи на теремном крыльце Пересвет в последующие дни еще не раз видел московского князя вблизи и издали. Рядом с прочими князьями, съехавшимися на снем в Переяславль, князь Дмитрий смотрелся молодцевато, как истинный воитель. Он был высок ростом, статен и широк в плечах. У него были темно-синие глаза, густые брови, слегка вьющиеся черные волосы и такого же цвета небольшая борода. Голос у князя Дмитрия был громкий и властный. За трапезой ли, на совете ли седоусые князья и бояре внимали князю Дмитрию с почтительным вниманием и уважением, ибо знали, что хоть и молод московский князь, но в ратных делах смыслен и на пустопорожние речи не разменивается.

Тесть князя Дмитрия, суздальский князь Дмитрий Константинович, по возрасту и родовому укладу считался старейшим князем среди нынешних владимиро-суздальских Мономашичей. Однако и он не осмеливался разговаривать свысока со своим зятем, зная его неукротимый нрав и полководческий талант. Первое слово на совещаниях было за Дмитрием Константиновичем, согласно родовому укладу, но решающее слово все же оставалось за молодым московским князем.

Сергий Радонежский лишь один раз поприсутствовал на совете князей, после чего он объявил Ослябе и Пересвету, что завтра поутру они отправляются из Переяславля обратно в свою лесную обитель. «Не нуждается князь Дмитрий в моих советах и наставлениях, — недовольно добавил игумен Сергий, заметив недоумевающие взгляды Осляби и Пересвета. — Сына Дмитрия Ивановича я окрестил, стало быть, делать мне тут более нечего».

Между тем встречи Пересвета с челядинкой Шугой происходили изо дня в день. Обычно они встречались перед полуденной трапезой в теремной мукомольне или в амбаре, где Шуга просеивала зерна пшеницы и проса.

В тот день, узнав от Пересвета, что эта их встреча последняя, Шуга сильно расстроилась. Они были одни в амбаре.

— Почто же так, милый? — чуть не плача, вопрошала Шуга. — Что толкает старца Сергия в путь, да еще в такую стужу! Чего ему, старому, в тепле не сидится? Его же никто не гонит!

— Видишь ли, голубушка, не внемлет словам отца Сергия князь Дмитрий, а это ему шибко не нравится, — пояснил челядинке Пересвет, завязывая бечевкой холстяной мешок с зерном. Он собирался отнести его в мукомольню. — Да ладно бы токмо это, но игумен Сергий и с митрополитом Алексеем напрочь рассорился. Не по душе Сергию честолюбивые помыслы митрополита, ибо он понуждает князя Дмитрия к войне с Тверью. Сергий же всегда стоит за то, чтобы русские князья не враждовали друг с другом. Не одобряет отец Сергий и намерение князя Дмитрия воевать с Ордой. Мол, на Руси два прошедших года были неурожайные, и, какой будет грядущий год, неизвестно. Сергий считает, что сейчас нужно не воевать, а спасать смердов от повального голода.

— Наивный этот старец Сергий, — печально усмехнулась Шуга. — Разве бывало такое, чтобы беды смердов наших князей тревожили.

Пересвету тоже не хотелось расставаться с Шугой, да и жизнь в княжеском тереме была гораздо сытнее и вольготнее по сравнению с жизнью в лесной монашеской обители.

— Делать нечего, милая, — вздохнул Пересвет, прижав Шугу к своей груди. — Коль связал я свою судьбу с игуменом Сергием, стало быть, обязан ему подчиняться. Сергий ведь для меня вроде отца родного.

— Почто игумен Сергий в такую даль пешком ходит, не дело это в его-то годы, — сказала Шуга, заглянув в глаза Пересвету. — Семьдесят верст, это же не шутка!

— Монастырский устав запрещает игумену ездить верхом или на санях, — промолвил Пересвет. — Любое расстояние игумен должен преодолевать пешим ходом, ибо это закаляет дух и волю, кои так необходимы пастырю Христову.

— Но ведь митрополит и епископ везде и всюду на лошадях ездят, — заметила Шуга. — Почто так?

— Митрополит и все епископы относятся к белому духовенству, им даже жениться можно, — ответил Пересвет. — Игумены и прочие иноки, живущие в монастырях, считаются черным духовенством. Над всеми чернецами довлеет устав монастырский, по коему им запрещается иметь и копить деньги, ездить на коне и в повозке, брататься и кумиться с мирянами, носить богатые одежды, иметь жену…

— Значит, и тебе тоже нельзя жениться, так? — перебила Шуга Пересвета. Она не скрывала своей досады и огорчения.

— Мне можно жениться, ведь я пока еще послушник, — сказал Пересвет. — Вот когда приму постриг, тогда мне даже за один стол с женщиной нельзя будет сесть.

— Зачем тебе такая жизнь, милый? — Шуга усадила Пересвета на мешок с зерном, сама уселась к нему на колени. Оба были довольно неповоротливы в своих теплых шубах.

В амбаре царил мягкий полумрак, рассеиваемый тонкими косыми лучами солнца, которые пробивались внутрь через узкие щели под самым потолком.

Шуга, как бы между прочим, напомнила Пересвету о том, что она не холопка и вольна уйти от своих господ, когда пожелает.

— Мы могли бы с тобой пожениться, голубь мой, — прошептала Шуга, склонившись к самому лицу Пересвета. — Тебе нельзя возвращаться в Брянск, но мы можем поселиться здесь, в Переяславле. Можно уйти в деревню к вольным смердам. Нам же хорошо вместе, любимый.

— Я подумаю над твоими словами, милая, — промолвил Пересвет, чувствуя, как нежные девичьи губы оставляют поцелуи у него на лице. — Обещаю в скором времени известить тебя о своем решении.

— На дороге из Переяславля в Москву есть село Косариха, — сказала Шуга, встав на ноги и засунув озябшие кисти рук в рукава шубейки. — Ты должен знать это село, ведь вам никак его не миновать по пути в Сергиеву обитель.

Пересвет согласно покивал. Действительно, идя в Переяславль, он, Ослябя и игумен Сергий заночевали в Косарихе. На обратном пути им наверняка придется провести там еще одну ночь, поскольку пройти за один день пешком семьдесят верст никому не под силу.

— В Косарихе живет моя родная тетка, — продолжила Шуга, с улыбкой поглядывая на Пересвета. — Я иногда навещаю ее. А от Косарихи до Сергиевой обители всего-то верст тридцать. Смекаешь?

Пересвет понимающе кивнул. И тут же спросил:

— Как я узнаю о твоем приезде в Косариху?

— Бери мешок, милый, — скомандовала Шуга. — Нам пора в мукомольню, обговорим все это за работой. Сразу предупреждаю, раньше лета мне в Косариху не выбраться.

— Жаль, коли так, — сказал Пересвет, с легкостью вскинув на плечо пудовый мешок с зерном.

* * *

Выбравшись из низины на взгорье, Пересвет оглянулся назад. Перед ним раскинулась бескрайняя заснеженная даль, как бы придавленная скопищем мрачных облаков, затянувших небеса. Там, на белой немой равнине виднелись черными точками избы деревень, над которыми поднимались сизые дымовые столбы; мороз с утра стоял крепкий.

Укрытое снегами замерзшее Плещеево озеро с такого расстояния совершенно сливалось с окрестными белыми лугами. И только деревянные стены и башни Переяславля-Залесского, темневшие вдали, служили ориентиром для определения южной береговой линии озера и устья реки Трубеж, впадавшей в него.

Пересвет снял рукавицу с правой руки и осторожно вытряхнул из нее себе на ладонь маленькую золотую серьгу с бирюзой. Это был подарок Шуги. Прощаясь с Пересветом в полутемных сенях, Шуга вынула из уха серьгу и отдала ему, сказав при этом, чтобы он не забывал ее.

Бросив последний прощальный взгляд на далекий город, где осталась Шуга, Пересвет надел рукавицу и поспешил по дороге вдогонку за игуменом Сергием и Ослябей, уже перевалившими косогор и почти скрывшимися из виду. Укатанный санями снег звонко скрипел под сапогами Пересвета.

Верстах в восьми от Переяславля игумена Сергия и двух его спутников нагнали два всадника и крытый возок на полозьях, запряженный тремя лошадьми. Это были люди митрополита Алексея. Один из всадников стал уговаривать игумена Сергия вернуться обратно в Переяславль. Мол, в такой мороз добрый хозяин и собаку на улицу не выгонит.

Сергий наотрез отказался возвращаться, заявив, что он привычен к холоду и голоду, что ему дальний путь по морозу милее, нежели выслушивание безрассудных речей князя Дмитрия и его духовного покровителя, облеченного митрополичьим саном. Конники и возок повернули обратно к Переяславлю.

Пересвет поплотнее натянул на голову собачий треух, обменявшись молчаливым взглядом с Ослябей, лицо которого было укутано сложенной вдвое шерстяной накидкой. По глазам Осляби было видно, что ему не по душе упрямство игумена Сергия.

Единственно, в чем отец Сергий уступил митрополиту Алексею, он облачился в добротный медвежий тулуп, подаренный ему князем Дмитрием. Однако, отправившись в путь из Переяславля, игумен Сергий взял с собой и свой старый овчинный тулупчик, чтобы подарить его кому-нибудь из монахов в своей обители. Теплой зимней одежды в монастыре постоянно не хватало для его обитателей.

Сразу за косогором начинались леса хвойные и смешанные, по сторонам от дороги то возникали густые боры, пропахшие хвоей, то светлые березняки и осинники. Ветви деревьев и кустов были покрыты пушистой изморозью; в лесу царила глубокая тишина, над дорогой висела морозная дымка. Три путника в длинных шубах и теплых шапках шли в молчании по санному пути, над их заиндевевшими лицами клубился белый пар от дыхания. Шаг у игумена Сергия был не столь широк, как у Осляби и Пересвета, поэтому двум послушникам поневоле приходилось подлаживаться под темп движения идущего впереди старца. У обоих послушников за спиной висел мешок с провизией и самыми необходимыми вещами. Имелся заплечный мешок и у игумена Сергия, куда он запихал свою видавшую виды овчинную шубейку.

Находясь в пути, игумен Сергий имел привычку погружаться в глубокие размышления, которые придавали ему сил. Иногда, чтобы справиться с навалившейся усталостью, отец Сергий начинал бормотать себе под нос священные псалмы. Он привык всякое душевное расстройство и телесную немочь одолевать с помощью молитвы, ища поддержки у незримых Божественных сил.

Пройдя за день около сорока верст, игумен Сергий и его спутники добрались до села Косарихи. От этой деревни в глубь лесов пролегала дорога, постепенно переходящая в тропу, следуя по которой можно было добраться до Сергиевой обители.

Поскольку солнце уже скрылось за верхушками сосен, Сергий принял решение заночевать в Косарихе. В трех верстах от Косарихи прямо посреди лесной чащи лежало еще одно село, Горелое Болото. Изначально Сергий намеревался именно там остановиться на ночлег, но сил на дальнейший путь у него просто не осталось.

Лишь очутившись в жарко натопленной крестьянской избе, Пересвет в полной мере ощутил, как он устал и продрог. Наевшись брусничного киселя с ржаным хлебом, Пересвет вступил в беседу с угощавшей его хозяйкой, выспрашивая у нее про смерда Рутына и его жену Авдотью. Мол, племянница Авдотьи, живущая в Переяславле, попросила его передать весточку здешней ее родне. Оказалось, что изба Рутына стоит у самой деревенской околицы. В то время как игумен Сергий и Ослябя улеглись спать возле печи за занавеской, Пересвет живенько собрался и отправился в гости к Рутыну и Авдотье. Еще в Переяславле Пересвет условился с Шугой, что сведет знакомство с ее родственниками в Косарихе. Это было нужно Пересвету для будущих свиданий с Шугой в этой деревне.

* * *

Утром Ослябя, едва растолкав Пересвета, с беспокойством сообщил ему, что у отца Сергия жар и кашель, но он намерен продолжить путь к обители.

— К тому же стужа крепчает, как назло, — добавил Ослябя.

— Нужно уговорить игумена остаться на день-другой в Косарихе, — сказал Пересвет.

Однако никакие уговоры на Сергия не подействовали. Выпив горячей воды с медом и помолившись на образок Богоматери, игумен отправился в дорогу. Он лишь позволил Ослябе забрать у него заплечный мешок со старой шубой.

Смерды и их жены сбежались, чтобы посмотреть на святого старца, невзирая на ранний час и лютый холод. Сергий хоть и сильно недомогал, но без раздражения в голосе благословил каждого, кто подходил к нему. Пересвет подивился такому долготерпению и человеколюбию игумена.

Если до Горелого Болота Сергий дошел довольно бодрым шагом, то, оказавшись на лесной тропе, он вдруг начал быстро слабеть. Его шатало из стороны в сторону, поэтому Пересвету приходилось поддерживать старца за руку.

Мороз стоял такой, что в лесу трещали деревья.

Пересвет не успевал отогревать рукавицей замерзшие нос и щеки, ему хотелось прибавить шагу, чтобы согреть озябшие пальцы ног, но идти быстрее он не мог. Игумен Сергий и без того с трудом переставлял ноги, опираясь на него.

В дремучем ельнике за тремя уставшими путниками увязалась стая волков.

Видя беспокойство своих послушников, у которых не было с собой никакого оружия, отец Сергий молвил им, мол, молитва и сила крестная защитят их от дикого зверя и от лихого человека. Верный своему жизненному правилу, игумен Сергий слабым хриплым голосом принялся повторять заученный наизусть псалом святого Иоанна Лествичника как верное средство от страха и избавления от любой опасности.

Слушая монотонное бормотание игумена Сергия, Пересвет устало брел по колено в снегу рядом с узкой тропой, по которой шел старец. Одной рукой Сергий опирался на посох, другой — на локоть Пересвета. Ослябя, идущий позади Сергия, то и дело оглядывался назад, ощущая холод между лопатками. Волчья стая следовала за людьми, растянувшись длинной вереницей на тропинке. Матерый вожак тыкался узкой длинной мордой в человеческие следы, то навостряя, то прижимая к голове свои острые короткие уши. Когда Ослябя оборачивался, то его глаза, обрамленные белыми заиндевелыми ресницами, всякий раз встречались с песочно-зелеными внимательными глазами лесного хищника.

Волки сопровождали людей почти до самого монастыря, лишь когда потянуло дымом из монастырских печей, звери отстали, затерявшись в лесу.

В тесную бревенчатую келью Пересвет и Ослябя внесли игумена Сергия на руках, ибо он упал без сознания у самых ворот обители.

Монахи немедленно сбежались к постели занемогшего Сергия, объятые смятением и тревогой. Послали за иеродьяконом Симоном, сведущим во врачевании. Пришел и властный Стефан, старший брат Сергия, имевший в обители должность эпитирита, то есть инока-надзирателя. Стефан сердито погрозил Ослябе и Пересвету кулаком, не промолвив ни слова, но по его глазам было видно, что он негодует на них за то, что они не убедили игумена переждать холода в Переяславле.

Пересвет хотел было ответить Стефану, мол, упрямство его брата сильнее любых уговоров, но Ослябя не позволил ему этого, уведя его прочь. «Не вноси склоки и раздоры в сии мирные стены, брат», — шепнул Ослябя Пересвету.

Глава третья

Вести из Брянска

В марте этого же года в Переяславле-Залесском состоялся еще один княжеский съезд. Оба Дмитрия, московский и суздальский, подтвердили свою решимость вместе бороться с Ордой.

Не остался в стороне от этого события и митрополит Алексей.

Не забыли князья и про игумена Сергия, прислав в его обитель гонца с извещением о времени и месте нового княжеского съезда. Однако сраженный сильной хворью Сергий не смог прибыть в Переяславль. Был он в ту пору совсем плох, так что монахи втихомолку поговаривали, мол, захиреет их обитель без Сергия, ибо лишь из-за его подвижничества и святости этот лесной монастырь пользуется славой у народа и сильных мира сего.

В конце марта князь Василий, сын суздальского князя, с ведома отца приказал своим дружинникам перебить большой отряд татар в Нижнем Новгороде — то было посольство, присланное Мамаем. Отныне все мосты к соглашению с Мамаем для суздальско-нижегородских князей были сожжены. Падала тень от этого кровавого дела и на московского князя, который не удержал своего тестя и его сына от нападения на ордынское посольство. Татары никому не прощали убийства своих послов, считая это тяжелейшим оскорблением. Теперь оставалось только ждать ответного хода Мамая.

В начале лета конные отряды татар совершили набег на южные окраины нижегородских земель. Дальше татары вторгнуться не посмели, страшась морового поветрия, совсем недавно прокатившегося по Владимирской Руси.

Это развязало руки московскому князю и его союзникам. В июле 1375 года Дмитрий Иванович и Владимир Серпуховской выступили на Тверь. В походе участвовали дружины суздальских, нижегородских, ростовских, ярославских, белозерских, моложских, стародубских князей. На Тверь двинул свою рать и давний враг Михаила Александровича — кашинский князь Василий Михайлович. Пришли по призыву Дмитрия Ивановича и ратники из Новгорода Великого.

* * *

Холм, на котором стояла Сергиева обитель, назывался Маковец. Поскольку бревенчатый храм в этом монастыре был освящен во имя Святой Троицы, то и монастырь получил название Троицкого. Однако в народе эту монашескую обитель чаще всего называли Троице-Сергиевой. Сами же монахи, живущие здесь, именовали свой лесной монастырь либо Сергиевым посадом, либо просто Маковцем.

В один из жарких июльских дней инок Стефан заявил братии, что он отправляется в Москву к митрополиту, дабы обсудить с ним нелегкий вопрос, кого поставить игуменом в Троицкой обители, когда Сергий отойдет в мир иной. Стефан был уверен, что его брат едва ли протянет до середины лета. Все целебные снадобья были испробованы, все лечебные измыслы были применены, но лучше от этого Сергию не стало. Он лежал на ложе в своей избушке худой и желтый, не имея сил даже перевернуться на другой бок. Пищу Сергий не вкушал, лишь пил козье молоко и медовую сыту.

Приезжал из Москвы и лекарь-бесермен со своими снадобьями заморскими, но и его лекарства Сергия на ноги не поставили.

«Как ни горестно, братья, но пора нам о новом игумене промыслить, — сказал Стефан на одной из общих трапез. — Пусть митрополит сам укажет своим перстом на того из нас, кто более достоин сана игуменского».

Отправляясь в Москву, Стефан взял с собой Пересвета, к которому он благоволил и которого частенько брал в попутчики, зная его недюжинную физическую силу и воинское мастерство. Края вокруг Троице-Сергиевой обители были глухие, здесь издавна находили прибежище разбойники и беглые холопы. До конца искоренить разбой на лесных дорогах было не под силу даже московскому князю, несмотря на его многочисленную рать.

Маковецкие монахи, проводив Стефана в путь до Москвы, недовольно переговаривались между собой. Все они, открыто и втихомолку, возмущались тем, что Стефан не просто торопится похоронить Сергия, но еще и метит на его место. От гордыни и вспыльчивости Стефана уже пострадали многие из здешних иноков и послушников. Когда-то Стефан был духовником московского князя Симеона Гордого. Живя в Москве, Стефан привык к почестям и вниманию, его раздражало, что в Троицкой обители существует полное равенство между всеми ее обитателями. Стефану также не нравилось, что монастырь на Маковце чаще именуется Сергиевым, нежели Троицким.

Недавний случай, когда Стефан не выдержал и устроил скандал из-за мелочи, был еще у всех иноков на устах. Во время субботней службы в храме регент церковного хора взял богослужебную книгу, по которой следовало вести литургию. Стефан узрел в этом грубое нарушение обряда, поскольку в отсутствие игумена эту священную книгу надлежало брать либо иеродьякону, либо эпитириту, то есть ему, Стефану. «Почто ты протягиваешь руку к Святому Писанию прежде меня? — закричал Стефан на монаха-регента. — Кто есть старший на месте этом? Не Сергий, но я избрал сие место на Маковце для обители. Господь сему свидетель!» Потеряв власть над собой, Стефан еще долго выкрикивал все то, что не давало ему покоя, о чем давно шептались недовольные им монахи.

Пересвет в отличие от многих маковецких отшельников относился к Стефану с симпатией. Он видел, что Стефан не зря прожил несколько лет при княжеском дворе. Стефан был сведущ не только в церковной литературе, но и в книгах сугубо мирских. Ему довелось прочитать переведенные на русский язык труды византийских хронографов, сочинения древних латинских и греческих авторов, таких, как Цицерон, Тит Ливий, Плутарх, Геродот и Аристотель. Стефан прекрасно знал не только стародавнюю историю русов, хазар, ромеев и германских народов Европы, но и политические интриги нынешних государств, соседствующих с Русью. Живя в Москве, Стефан пользовался покровительством митрополита Алексея, человека очень образованного и участвующего во всех межкняжеских склоках, блюдя интересы Московского княжества. Даже гордыня Стефана не казалась Пересвету чем-то непростительным, поскольку он сознавал, как далеко глядит и как широко мыслит этот человек. По начитанности со Стефаном не мог сравниться никто из маковецких монахов. К тому же Стефан знал греческий язык.

Пересвет полагал, что преемником Сергия в Троицком монастыре должен был стать именно Стефан. Конечно, Стефан уступает Сергию в святости и бескорыстном подвижничестве во славу евангелических ценностей, зато он прекрасно образован и умеет красиво говорить. Причем, убеждая собеседника в своей правоте, Стефан ссылается не только на тексты из Святого Писания, но и на сочинения древних философов и риторов. Пересвет успел заметить, что в риторических приемах тягаться со Стефаном не может никто из маковецких отшельников, в том числе и Сергий Радонежский.

* * *

Вернувшись на Маковец, Стефан поведал братии, что митрополит взял время на обдумывание того, кому из здешних схимников доверить игуменство в случае, если Сергий покинет сей бренный мир. Впрочем, по самодовольному виду Стефана было видно, что митрополит уже остановил свой выбор на нем, а его ссылка на обдумывание — это не более чем жест сострадания к больному Сергию. По монастырской иерархии при нынешних обстоятельствах старшинство принадлежало иеродьякону Симону, однако Стефан после встречи с митрополитом позволял себе вступать в спор с Симоном по любому поводу. Чувствуя за собой покровительство митрополита, Стефан вел себя все более властно и вызывающе. Ни Симон, ни кто-либо другой из маковецких отшельников не осмеливались перечить Стефану, опасаясь мести с его стороны.

В первый же вечер после возвращения из Москвы Пересвет пришел в келью к Ослябе. Перед этим во время ужина Пересвет шепотом намекнул Ослябе, что у него к нему имеется очень важный разговор.

— Знаешь, брат, кого я повстречал в Москве, прибыв туда вместе со Стефаном? — с горящими глазами проговорил Пересвет, усевшись на узкое ложе своего друга. В тесной келье больше просто было не на что сесть.

— Неужели самого папу римского? — с хмурым лицом съязвил Ослябя, сидя рядом с Пересветом и снимая с себя грубую веревку, заменявшую ему пояс.

— На площади возле Успенского храма я столкнулся с мужем моей сестры, — продолжил Пересвет, не обратив внимания на язвительность Осляби. — Велемир Проклович заимел какие-то торговые дела в Москве. Поскольку я был в рясе, то он меня, конечно, сразу-то не узнал. А узнав, страшно изумился тому, что я в монастырь подался. В беседе с Велемиром Прокловичем проведал я немало интересного. — Пересвет придвинулся поближе к Ослябе, слегка толкнув его в бок. — Оказывается, наказал-таки Господь боярина Будивида за его гнусное дело с письмом подметным. Свалила его тяжкая хворь и гложет изнутри, как ядовитый червь. Видя, что лекари излечить его не могут, Будивид принялся каяться Господу во всех своих грехах. На покаянии в присутствии священника Будивид признался, что злокозненное письмецо на бересте было написано его рукой, мол, он подделал мой почерк, дабы ввести в заблуждение моих родителей. О том же Будивид поведал и моему отцу, прося у него прощения за это.

Далее Пересвет сообщил Ослябе, что князь Корибут Ольгердович отдалил от себя Будивида, узнав про его признания. Брата же Пересвета Корибут Ольгердович вновь взял в свою дружину.

— Отец мой опять в ближней княжеской свите состоит, — молвил Пересвет радостным голосом. — Со слов Велемира Прокловича выходит, что родитель мой ищет меня повсюду, дабы вернуть в отчий дом. Выходит, что есть справедливость на белом свете!

— Все под Богом ходим, — сухо обронил Ослябя, — все рано или поздно получим от Господа воздаяние по делам своим.

— У меня имеется и для тебя благостная весть, брат. — Пересвет намеренно сделал паузу, чтобы заинтриговать друга.

Однако Ослябя был спокоен и невозмутим. Он склонился над масляным светильником, поджигая его фитиль от догорающего свечного огарка.

— Масло конопляное привез ли? — промолвил Ослябя, не глядя на Пересвета. — А то ведь я остатки масла вчера в светильник слил.

— Купил я тебе масло и конопляное, и льняное, брат, — сказал Пересвет. — Токмо речь теперь не об этом.

Дрожа от радостного возбуждения, Пересвет поведал Ослябе о том, что боярышня Чеслава недавно овдовела. Муж Чеславы скончался от ран, полученных в битве с тевтонцами.

— По Кориату уже и сороковины справлены, — молвил Пересвет, — а через полгода Чеславе можно будет траур с себя снять. Велемир Проклович поведал мне, что несчастлива была Чеслава за Кориатом, сыном Ерденя. Ревнив был покойный Кориат и в хмельном угаре частенько поколачивал бедную Чеславу. Отец Чеславы не раз поминал тебя добрым словом, брат. — Пересвет похлопал Ослябю по плечу. — Ну, что скажешь? Сердце у тебя не екнуло, а?

— Благодарю за известия, друже, — тихим и безразличным голосом промолвил Ослябя. — Ступай к себе в келью, мне спать пора.

— Я тебя не узнаю, приятель! — разочарованно воскликнул Пересвет. — Ты не в своем уме, что ли?! Не ты ли талдычил мне постоянно, что милее Чеславы для тебя нет женщины на свете. Божьим провидением случилось так, что Чеслава больше не связана узами брака. Езжай, дурень, в Брянск и бери ее в жены.

— Я свой выбор уже сделал, — сказал Ослябя. — Монаху нельзя иметь семью. Токмо в одиночестве можно быть бедным и не унижать своей нищетой ближних. Лишь в одиночестве возможно подлинное служение Богу. Не зря же сказано апостолом Павлом: «Неженатый заботится о Господнем, как угодить Господу; а женатый заботится о мирском, как угодить жене».

— Ты еще не пострижен в монахи, брат, — заметил Ослябе Пересвет. — Ты пока еще послушник, как и я. Не будь же дурнем, не отказывайся от своего счастья, которое само идет к тебе в руки. Ты же отличный воин, а каков из тебя получится монах, еще неизвестно.

— Обратного пути для меня нет, брат, — стоял на своем Ослябя. — Иисус сказал, что добровольная нищета во имя духовной свободы может спасти человека от произвола и унижения. Именно богатство и имущество делают всякого смертного рабом стяжательства и алчности, ибо все это можно отнять силой. Добровольно расставшись с мирскими благами, человек обретает свободу и покой. Источник слез — бедность — станет для него источником радости, ведь, избавившись от постоянной заботы о сохранении и приумножении имущества, человек сможет все время посвятить Богу. Став слугой Всевышнего, «нищий духом» перестанет быть слугой «человеков». Никакая земная власть уже не может довлеть над ним. Такой человек становится истинно великим и свободным.

— Токмо не надо читать мне проповеди, брат, — проворчал Пересвет, раздраженно отстранившись от Осляби. — Я вижу, ты с глузду сдвинулся, начитавшись Евангелия. Ты что же думаешь, что нищета и молитва спасут мир от всех бед и несчастий. Глупец! Зло и добро вечны в этом мире, как ночь и день, как жизнь и смерть. Стефан говорит, что христианская любовь к ближнему неотделима от любви мужчины к женщине. Ведь Господь сказал при сотворении мира всем тварям земным: «Плодитесь и размножайтесь!» Не зря же белому духовенству позволено заводить семью. Стефан тоже был когда-то женат, правда, его супруга скончалась до срока. Один из сыновей Стефана пошел по его стопам, тоже став священником. Коль ты в душе такой праведник, брат, вот и неси свою мудрость людям, проповедуй в церкви, а не живи отшельником в глухом лесу. Ты ведь можешь стать не монахом, а белым священником. Тогда ты сможешь и Господу служить, и сделать Чеславу своей женой.

— Я вижу, ты сам себе такой путь наметил, брат, — проговорил Ослябя, искоса взглянув на Пересвета. — Вот к чему привели твои беседы со Стефаном. Ты надумал сочетаться браком с Шугой, поэтому обет стать монахом ныне тебе в тягость.

— Да, брат, Шуга мне по сердцу, — признался Пересвет, — а это житье по монастырскому уставу опостылело мне дальше некуда. Не гожусь я в праведники, вот и все. Надумал я вместе с Шугой в Брянск податься. И тебе, брат, советую то же самое.

Придя в свою келью, которая находилась через бревенчатую стенку от кельи Осляби, Пересвет был так возмущен и разочарован поведением друга, что даже не дочитал до конца молитву, которую следовало произносить перед сном всем обитателям монастыря. Лежа на своей жесткой постели под грубым шерстяным одеялом, Пересвет долго не мог заснуть. Его неудержимо тянуло вскочить с ложа и вновь подступить к Ослябе с уговорами. Ему казалось, что если он не убедит Ослябю уйти из монастыря, то жизнь у того пройдет беспросветно и несчастливо. И Чеслава из-за Ослябиного упрямства может остаться до конца дней своих вдовой-вековухой.

Чтобы успокоиться, Пересвет стал думать о Шуге, с которой ему удалось повидаться в начале лета в селе Косариха. Он тогда провел с Шугой три счастливых дня, воспоминания о которых и по сей день согревали ему душу. Шуга обещала Пересвету в конце июля снова приехать в Косариху. Весточку о своем приезде Шуга собиралась послать Пересвету вместе с юродивым Прошкой, который перебивался подаяниями, путешествуя от деревни к деревне, от монастыря к монастырю. В Косарихе и в Троице-Сергиевой обители к юродивому Прошке относились с большей теплотой, поэтому он и задержался в этих краях. Родом юродивый Прошка был откуда-то из-под Углича.

И в первый свой приезд в Косариху сметливая Шуга использовала проворного юродивого в качестве своего гонца к Пересвету, благо по лесной тропе до Сергиевой обители тот хаживал не единожды.

Глава четвертая

Меч и молитва

В летнюю пору в монастырском хозяйстве работы было невпроворот, рабочих рук постоянно не хватало. Среди иноков половина были немощные старцы, у которых уже не было сил, чтобы браться за пилу, топор и заступ. По этой причине большая часть всех тяжелых работ ложилась на плечи тех монахов и послушников, кто еще не утратил телесной крепости. На Пересвета и Ослябю, как правило, возлагались обязанности по заготовке бревен и дров. Троице-Сергиев монастырь год от года расширялся, так как число его обитателей постоянно увеличивалось. К старым избушкам-кельям каждое лето пристраивались новые. С увеличением количества едоков приходилось расширять и монастырский огород. Высокий частокол, поставленный вокруг монастыря, приходилось постоянно отодвигать в сторону леса, у которого монахи отвоевывали по клочку землю под посевы.

При заготовке дров и бревен иноки Сергиевой обители преследовали еще одну важную цель, а именно — они прокладывали через лес две просеки. Одна просека вела к реке Воре и дальше к дороге на Москву, другая тянулась через чащу к селу Косариха, откуда начинался торный путь к Переяславлю-Залесскому. Дрова и бревна монахи свозили на Маковец, используя тягловую силу двух лошадей, имеющихся в монастырской конюшне.

День в монастыре начинался с рассветом. Первым вставал монах-будильщик. Он шел к келье игумена или того инока, кто его замещал, и, стоя под оконцем, громко произносил: «Благослови и помолись за меня, святой отец». Услышав в ответ из кельи: «Бог спасет тебя!», монах-будильщик ударял в железное било, таким образом пробуждая ото сна всех обитателей монастыря. Затем пономарь поднимался на звонницу и ударял в колокол, призывая монахов и послушников в церковь на утреннюю молитву.

Вступление в храм совершалось в строго определенном порядке. Все братья выстраивались в шеренгу на паперти. Священники и дьяконы становились впереди. Иерей, которому надлежало совершать в этот день службу, входил в храм первым. Перед ним шествовал чтец с горящей свечой.

Во время богослужения каждый монах стоял на своем месте. Игумену полагалось находиться в первом ряду справа, келарю — слева. Перед царскими вратами стояли монахи-священники, по сторонам — иеродьяконы.

Случалось, что во время утреннего бдения иноки начинали перешептываться, переминаться с ноги на ногу и даже дремать. Благочиние немедленно восстанавливали два инока-надзирателя, стоявшие справа и слева от толпы. Братья, которым надлежало отправиться куда-либо по делам, могли уходить из церкви до окончания службы. Все прочие стояли неподвижно до конца литургии.

Когда раздавались три удара в железное било, тогда монахи с пением псалмов выходили из храма. Путь их лежал в трапезную.

Обычно иноки имели две ежедневные трапезы — обед и ужин. Во время Великого поста допускалась лишь одна трапеза. Обед состоял из супа и каши. На ужин подавали опять же кашу с хлебом. По праздникам монахи угощались медом, ягодным киселем и пирогами. Летом на монастырском столе появлялись овощи, фрукты, грибы и ягоды. В определенные дни на трапезе допускалась вареная, соленая и копченая рыба.

В трапезной иноки занимали места за столом в соответствии со своим положением в обители. Послушники сидели отдельно от монахов, а те в свою очередь сидели отдельно от священников и дьяконов.

Сама трапеза была особого рода ритуалом. После краткой молитвы первым начинал вкушать пищу игумен либо замещающее его лицо, и только после этого — остальные иноки. Кутник, обходя всех, наполнял чаши яблочной или медовой сытой. С первой чашей все подходили к старшему за столом за благословением. Во время трапезы один из братьев читал вслух жития святых. Разговоры за столом строго воспрещались.

Остатки трапезы — яйца, куски хлеба, яблоки, рыбу — собирали и выносили за ворота, где все это раздавалось нищим.

После обеда в храме совершалась дневная литургия — вечерня. После ужина следовало новое богослужение — повечерие.

…Подходя к воротам с корзиной в руке, Пересвет спросил у привратника, много ли нищих пришло к монастырю в это утро.

— Топчется там несколько человек, — зевая, ответил бородатый монах, кивнув на высокие створы дощатых ворот. — Глянь сам.

Сняв дубовый запор, Пересвет вышел за ворота. К нему тотчас устремились с протянутыми руками шесть или семь оборванцев с палками и котомками через плечо. Пересвет торопливо рассовал в их грязные жадные руки пучки укропа, хлебные корки, стручки гороха и куски сушеной рыбы…

Неожиданно кто-то потянул Пересвета за рукав рясы. Его ушей коснулся негромкий мягкий голосок:

— Вестником я к тебе прибыл, молодец. Спешил так, ажно ног под собой не чую!

— Прошка! — обрадовался Пересвет, схватив юродивого за костлявые плечи. — Рад тебе несказанно! Ты от зазнобы моей?

— Нет, молодец, — печально потупился Прошка, — меня отправила к тебе Авдотья Микулична. С недоброй вестью она меня отправила, уж не обессудь.

Пересвет растерянно разжал пальцы, глядя на темное от загара лицо юродивого, на его выцветшие от зноя льняные волосы, повязанные красной тряпкой.

— Что же стряслось? — тихо вымолвил Пересвет. — Что-то с Шугой? Или с Авдотьей Микуличной?

— Недавно из Переяславля в Москву выехал обоз купеческий, — промолвил Прошка, глядя себе под ноги. — С тем обозом ехала в Косариху племянница Авдотьи Микуличны. Позавчера на обоз напали лихие люди, все добро купеческое растащили, кого-то из купцов топорами посекли, кого-то ножами изрезали… Немногие из обозных живыми до Косарихи добрались. Пропала и племянница Авдотьи Микуличны. Вот такие дела, молодец.

Юродивый тяжело вздохнул, поправляя на себе старую заплатанную рубаху явно с чужого плеча. Был он худ и нескладен, с большим носом и редкой бороденкой. От него сильно пахло потом и дорожной пылью.

Машинально пошарив в корзине, Пересвет нащупал горбушку ржаного хлеба и луковицу. Сунув это подаяние в заскорузлые Прошкины ладони, он быстро скрылся за воротами.

Ослябя находился возле хозяйственных клетей, выбирая себе топор для работы в лесу. Там его и разыскал Пересвет.

— Ну, где ты ходишь, друже, — сказал Ослябя. — Артель уже в сборе, тебя лишь нет.

— Я разговаривал с эпитиритом Стефаном, — хмурым чужим голосом промолвил Пересвет. — Стефан позволил мне отлучиться из монастыря на несколько дней. Я сей же час отправляюсь в Косариху, брат.

— Понимаю, какая надобность тебя туда влечет, друже, — чуть усмехнулся Ослябя, повязывая голову узкой бечевкой, чтобы длинные волосы не падали ему на лицо.

— Напрасно усмехаешься, брат, — помрачнел Пересвет. — Беда у меня: Шуга угодила в руки разбойников.

Пересвет пересказал Ослябе все, что узнал от юродивого Прошки о купеческом обозе, выехавшем из Переяславля, но так и не добравшемся до Москвы.

— Шугу надо выручать, — молвил Пересвет. — Нужно отыскать этих злыдней, что ее похитили. Они где-то в лесах близ Косарихи прибежище себе нашли.

— Разбойников этих, может, человек двадцать, что ты сможешь сделать в одиночку, друже. — Ослябя с сомнением покачал головой. — Не дело ты задумал.

— Я полагал, что ты со мной пойдешь, брат, — сказал Пересвет, заглянув в глаза Ослябе. — Помнишь, когда мы с тобой были гриднями в молодшей дружине Корибута Ольгердовича, никто с нами не мог сравниться во владении мечом и копьем.

— Хочу тебе напомнить, брат, что мы с тобой ныне послушники в монастыре, — твердо промолвил Ослябя, не отводя глаз. — Не пристало нам нарушать заповеди Господни, тем более проливать кровь людей.

— Не людей, а злодеев! — невольно вырвалось у Пересвета. — Неужто ты остался бы в стороне, ежели с Чеславой случилась такая же беда. Неужто ты не поддался бы праведному гневу?!

— Не поддался бы, брат, — без колебаний ответил Ослябя. — Нету у меня права кого-либо судить, тем паче убивать кого-либо своей рукой. Для всех преступников есть княжеский суд, а для всех людей — высший суд Господень.

Смерив Ослябю презрительно-осуждающим взглядом, Пересвет резко повернулся и зашагал прочь. Он был в рясе и клобуке, но с мечом у пояса и со щитом в руке.

— Опомнись, брат! — бросил ему вслед Ослябя. — Вспомни слова Спасителя: «Не суди, да не судим будешь».

Однако Пересвет не остановился и не оглянулся, он даже не замедлил шаг.

* * *

Двадцать с лишним верст Пересвет преодолел за полдня, он так спешил, что ни разу не позволил себе даже краткой передышки. Оказавшись в Косарихе, Пересвет уже не застал там людей из разграбленного разбойниками обоза, все они к тому времени вернулись в Переяславль-Залесский. Авдотья Микулична и ее муж отговаривали Пересвета от его отчаянной затеи выследить разбойников в лесу и отбить у них Шугу. «Воеводы московского князя не оставят это злодеяние без наказания, — молвила Авдотья Микулична. — Рано или поздно этих злодеев переловят и истребят. Одному тебе, младень, с целой разбойной оравой не совладать. Дождись-ка лучше ратных людей из Москвы и Переяславля и вместе с ними отправляйся на поиски татей лесных».

Не прислушался Пересвет к речам Авдотьи Микуличны и ее супруга. Сняв с себя рясу и переодевшись в мирскую одежду, Пересвет в тот же день двинулся в лесные дебри, чтобы выследить там разбойничью шайку.

Сначала Пересвет отправился к тому месту, где на лесной дороге был разграблен переяславский обоз. Со слов Авдотьи Микуличны выходило, что добра разного разбойники захватили очень много. Стало быть, размышлял Пересвет, не могли злодеи все награбленное разом в свой укромный стан унести, ибо возы через чащу не проедут, а обозных коней они не взяли. На спине все награбленное далеко не унесешь, значит, тати должны были устроить где-то поблизости от лесной дороги тайные схроны. Пересвет собирался отыскать один из этих тайников, к которому разбойники должны были непременно вернуться.

Оранжевый свет вечернего солнца, пробиваясь между стволами сосен, висел в лесу тут и там бледно-розовыми косыми полосами. Тяжелые ветви могучих елей заслоняли небеса; чуть ли не на каждом шагу под ногами Пересвета оказывались полусгнившие упавшие деревья и покрытые мхом коряги. Пересвет крался по чаще, как охотник, выслеживающий добычу, в руках у него был лук с наложенной на тетиву стрелой. Было душно и безветренно. Звенели над ухом комары.

Пересекая лесную поляну, Пересвет вдруг заметил на густом ковре из кустиков черники что-то светлое и длинное, не похожее на древесный ствол. Сумерки уже опустились, поэтому Пересвету пришлось нагнуться, чтобы разглядеть получше свою находку.

Перед ним лежал человек, растянувшись во весь рост, разметав руки и уткнувшись лицом в землю. Он был одет в длинную льняную рубаху и суконные белые порты, на ногах у него были лыковые опорки. На рубахе виднелись пятна засохшей крови. Пересвет присел на корточки и взял лежащего перед ним человека за руку, он почувствовал, что рука теплая.

— Ну-ка, дружок! — тихо сказал Пересвет, перевернув незнакомца на спину. — Очнись же!

Незнакомец открыл глаза, когда Пересвет слегка ударил его по небритым щекам. Он не шевелился и смотрел на Пересвета с испуганным видом.

— Подымайся, приятель, — дружелюбно произнес Пересвет. — Ты не ранен?

— Не знаю… — чуть слышно ответил неизвестный.

Пересвет помог ему встать на ноги. При осмотре выяснилось, что у незнакомца сильно разбита голова.

— Кто это тебя так огрел, друже? — спросил Пересвет, осторожно ощупывая глубокую ссадину и слипшиеся от крови волосы на голове у незнакомца.

— Меня зовут Корепан, — проговорил пострадавший, морщась от боли. — Угодил я в неволю к разбойникам, да вот сумел удрать от них. А ты кто, друже?

— А я как раз этих самых злодеев разыскиваю, — ответил Пересвет, назвав Корепану свое имя. — Похоже, сам Господь послал мне тебя на удачу! Ну-ка, брат, поведай мне, где эти тати хоронятся.

Корепан был купеческим челядинцем. Напавшие на караван разбойники убили хозяина Корепана, а его самого пленили. Лесные грабители использовали Корепана и еще нескольких пленников в качестве носильщиков.

— Злодеи заставляли нас носить на своих плечах тюки с награбленным добром, — молвил Корепан. — Поначалу-то разбойники стерегли нас зорко, но как начали они к сосудам с медовухой прикладываться, так бдительность ихняя и ослабла. Я воспользовался этим и убег. За мной погнались двое злодеев. Один из них запустил в меня камнем из пращи и попал мне прямо в голову. Уж и не знаю, как я ноги унес. В голове у меня мутилось, потом я и вовсе чувств лишился.

Пересвет стал выспрашивать у Корепана про девушку, которая ехала с купеческим обозом и сгинула. Среди убитых на дороге ее не оказалось и среди спасшихся от разбойников тоже.

— Была в нашем караване девица, ладная и пригожая, — закивал головой Корепан, — от самого Переяславля с нами ехала. Ее злодеи тоже схватили и в лес уволокли. Вьюки таскать эту девицу не принуждали. Она ведь совсем для иного злодеям понадобилась. — Корепан подавил тяжелый вздох.

— Ты же был в логове разбойничьем, далече ли до него отсель? — нетерпеливо спросил Пересвет, крепко схватив Корепана за руку. — Проведи меня к вертепу этих злодеев, друже. Девица, что у разбойников томится, невеста моя. Я в долгу перед тобой не останусь, Богом клянусь.

— Ты что же, молодец, хочешь в одиночку вырвать свою невесту из рук татей лесных? — изумился Корепан. — Злыдней ведь человек пятнадцать, не меньше. Все они, как на подбор, ловкие и дерзкие! Оружие у них самое разное имеется, видать, давно они кровавыми делами промышляют. Остерегся бы ты, младень, от этой затеи. Не совал бы голову в пчелиный улей!

— За меня не тревожься, друже, — сказал Пересвет. — Я — птица стреляная. И на моих руках кровь имеется.

— Что ж, младень, воля твоя, — после некоторых колебаний проговорил Корепан. — Проведу я тебя в разбойничье гнездо, токмо ты не принуждай меня драться с этими злодеями. Сил у меня нету совсем.

— Да Боже упаси! — произнес Пересвет с нотками благодарности в голосе. — Об этом и речи нет, друже. Нешто я не понимаю! Ты токмо выведи меня к этим злыдням, а о дальнейшем я сам позабочусь…

— Стемнело уже, — заколебался Корепан, — заплутаю я в темноте-то.

— Ничего, дружок, — успокоил его Пересвет, — заночуем под деревьями и с первым лучом солнца выступим. У меня и ества, и питье есть, а мой плащ постель тебе заменит.

— Ну, коли так… — Корепан неловко развел руками, не смея противиться воле Пересвета, который пугал его своей силой и могучей статью. К тому же Корепан сообразил, глядя на вооружение Пересвета, что имеет дело с опытным воином. Корепан не поверил Пересвету, будто тот в одиночку решил напасть на шайку грабителей. «Скорее всего, это княжеский дозорный, — подумал Корепан. — Наверняка где-то поблизости находится стан ратников княжеских. С такой силой разбойникам, конечно, не совладать. И поделом этим злыдням!»

Ночной лес затих, но ненадолго, едва сквозь прохладную туманную дымку пробились первые робкие солнечные лучи, как чаща ожила, наполнилась тонкими трелями ранних пичуг.

Пересвет, проведший ночь без сна, растолкал закутавшегося в плащ Корепана. Он сказал ему всего одно слово: «Пора!»

Ежась от утренней сырости, Корепан повел Пересвета по лесу, держа все время на запад и настороженно озираясь вокруг. Очень скоро Пересвет понял, что Корепан плохо ориентируется в лесных дебрях. Сначала Пересвет и его покалеченный проводник шли прямо, потом начали ходить кругами. Наконец, выбившись из сил, Корепан уселся на упавшее дерево.

— Где-то здесь должна быть река, — озадаченно бормотал Корепан, — не пойму, куда она подевалась. На берегу этой речки и стоит разбойничье становище.

— Отдышись, воды выпей, друже. — Пересвет протянул Корепану медную флягу с водой. — Река — не иголка, все равно отыщется.

Отдохнув, Корепан уже не метался из стороны в сторону, он шел почти прямиком, отыскивая в буреломе одному ему знакомые приметы. Иногда Корепан надолго застывал на месте, морща лоб и вглядываясь то в лесную прогалину, то в поросший соснами холм. Когда невдалеке за деревьями сверкнула на солнце голубовато-зеленая гладь реки, то Корепан радостно засмеялся. Дальше он повел Пересвета вдоль низкого речного берега, густо заросшего ивами, ольхой и молодыми кленами.

Уловив носом слабый запах дыма, Корепан остановился на небольшом пригорке. На другом берегу реки за желтыми стволами сосен виднелись две бревенчатые избушки, двускатные кровли которых были укрыты сеном и сосновой корой. Над одной из избушек стлался сизый дымок, поднимаясь из каменной печной трубы.

— Вон там имеется брод через реку, — негромко промолвил Корепан, указав Пересвету на стоящий стеной зеленый камыш. — В той же стороне располагаются дозорные разбойников. Коль ты хочешь подобраться к злодеям незаметно, то тебе придется переплыть речку где-нибудь вон там. — Рука Корепана взметнулась в противоположную от камышей сторону.

Поблагодарив Корепана, Пересвет велел ему идти в Косариху и ждать его там.

— Когда я выручу свою невесту, то щедро вознагражу тебя, как и обещал, — уверенным голосом добавил Пересвет.

Корепан направился через кусты прочь от реки, то и дело оглядываясь на Пересвета, который сбросил с себя плащ и котомку с провизией, а затем, прыгая то на одной ноге, то на другой, скинул с ног сапоги. «Он, что же, и впрямь собрался в одиночку плыть в это злодейское гнездо? — билась мысль в голове трусоватого Корепана. — Вот скаженный! Ведь пропадет же!»

* * *

Привязав оружие к сухой коряге, Пересвет переплыл неширокую лесную речку, в водах которой полоскали свои склоненные ветви древние ивы. Укромное становище разбойников было расположено на широком мысу, с трех сторон его омывала река, а с четвертой стороны было болото.

Сидя в кустах, Пересвет сначала какое-то время разглядывал разбойничью заимку. Перед ним среди сосен стояли две избушки и три больших шалаша из жердей, возле одного из шалашей была сложена поленница из дров, возле другого были кучей навалены толстые нерасколотые березовые чурбаки. На веревке, протянутой между двумя соснами, сушились развешанные рубахи и порты.

На могучей сосне, стоявшей на отшибе, был сооружен помост, куда можно было забраться по длинной лестнице. На помосте сидел дозорный, свесив вниз ноги в желтых яловых сапогах.

Кроме этого дозорного, на разбойничьей стоянке больше никого не было видно.

Перебегая от дерева к дереву, Пересвет выбрал такое место, откуда можно было легко прицелиться в часового. Тот глядел на реку и на противоположный берег, не подозревая, что смертельная опасность подкралась к нему сзади. Расстояние было небольшое, поэтому стрела, пущенная Пересветом, пробила навылет не защищенное панцирем тело разбойника. Стрела вошла дозорному прямо под левую лопатку, умертвив его мгновенно.

«Прими, Господи, душу раба твоего», — подумал Пересвет, вынимая из колчана другую стрелу.

В нем не было страха и суеты. Все мысли его, по укоренившейся в монастыре привычке, были сосредоточены на положенных в этот рассветный час молитвах. Бесшумно ступая босыми ногами по траве, Пересвет крался по спящему разбойному стану, с луком и стрелой наготове.

«Господи, будь милостив ко мне, грешному, — мысленно твердил Пересвет, выбирая новую позицию для стрельбы. — Пресвятая Троица, помилуй меня. Господи Иисусе, очисти грехи мои. Владыко Небесный, прости беззакония мои. Дух Святой, посети и исцели немощи мои. Господи, помилуй! Слава Тебе ныне и присно, и во веки веков. Аминь!»

Внезапно из ближнего к Пересвету шалаша вышел, откинув холщовый полог, заспанный обнаженный до пояса крепыш со спутанными русыми волосами. Увидев Пересвета, разбойник открыл было рот, чтобы что-то крикнуть, но стрела со свистом пробила ему горло. Разбойник с хрипеньем упал на колени, уцепившись за стрелу обеими руками. Его округлившиеся глаза были полны растерянности и изумления.

«Царь Небесный, Душа истины! Иже везде сущий и все исполняющий, сокровищ благих Податель, приди и вселись в нас, и очисти нас от всякой скверны…» — С этой мысленной молитвой Пересвет, одним ударом кинжала добив хрипящего разбойника, оттащил его бездыханное тело за поленницу.

Укрывшись за дровами, Пересвет сразил стрелой еще одного разбойника, когда тот появился из низких дверей покосившейся избушки. Умирая, разбойник успел вскрикнуть. На его крик из бревенчатой лачуги выскочили сразу двое грабителей. У одного в руках был кинжал, у другого топор.

«Во имя Отца, и Сына, и Святого духа. Аминь!» — мысленно промолвил Пересвет, спуская тетиву лука.

Стрела угодила одному из разбойников прямо в грудь, он вскрикнул и выронил топор. Разбойник с кинжалом сунул в рот два пальца и издал громкий протяжный свист, поднимая тревогу. Прилетевшая из-за поленницы стрела сразила и его, вонзившись между глаз.

Понимая, что на его стороне лишь быстрота и внезапность, Пересвет отбросил лук и колчан со стрелами, выхватил из ножен меч, из-за пояса кинжал и выскочил из своего укрытия. Одному из разбойников Пересвет рассек голову, когда тот выбирался из шалаша, другого он пронзил мечом, выскочив на него из-за угла избушки.

Оказавшись лицом к лицу еще с двумя злодеями, вооруженными мечами, Пересвет принялся громко читать вслух псалом Иоанна Предтечи, успевая уворачиваться и отбивать удары двух клинков.

— Помилуй меня, Боже! — восклицал Пересвет, держа в поле зрения двоих нападающих на него злодеев. — По великой милости Твоей и по множеству щедрот Твоих очисти беззаконие мое…

Один из разбойников был плечист и бородат, на нем была синяя длинная рубаха из блестящего аксамита, на его ручищах под длинными рукавами рубахи перекатывались большие бугры мускулов. Второй злодей был поджар и сухощав, с длинными рыжими волосами и такой же бородой. На нем было длинное суконное платно, расшитое красными узорами на плечах и груди. Такое одеяние обычно носят бояре и богатые купцы. Мечи в руках у обоих разбойников были из добротной голубоватой стали, с красивыми рукоятями, украшенными витиеватой чернью. Это оружие в прошлом явно принадлежало знатным людям.

— Наипаче огради меня, Боже, от беззакония моего, и от греха моего очисти меня… — твердил Пересвет, надрубив в плече могучего бородача и ловко ранив в ногу рыжего верзилу.

Рыжеволосый укрылся за сосной, в то время как раненный в плечо бородач продолжал размахивать мечом, ругаясь и скаля редкие желтые зубы.

— Яко беззаконие мое я знаю, и грех мой весь предо мной, — продолжал громко молвить Пересвет, наступая шаг за шагом на бородача, который, пятясь, еле успевал отбивать мечом его стремительные выпады. — Тебе единому, согрешив и лукавое пред Тобою сотворив, яко да оправдаюсь в словесах Твоих, и побежден буду судом Твоим…

Бородач вскрикнул от боли, когда меч Пересвета пригвоздил его к сосне.

— Отврати лицо Твое от грехов моих, и от беззакония меня очисти, — проговорил Пересвет, глядя в глаза умирающему разбойнику, изо рта которого текла кровавая пена, стекая на рубаху по его черной бороде. — Сердце чистое созижди во мне, Боже, и дух праведный обнови в утробе моей…

Пересвет выдернул свой длинный клинок из обвисшего тела чернобородого злодея, которое медленно сползло по шершавому стволу сосны, свалившись мешком к его босым ногам.

— Не отвергни меня от лица Твоего, и Духа Твоего Святого не отними у меня, Боже, — медленно произнес Пересвет, направляясь к рыжему детине, который уже успел доковылять на раненой ноге до ближайшей избушки.

— Кто ты, безумец? — дрожа, как в лихорадке, восклицал рыжеволосый злодей, прижавшись спиной к бревенчатой стене избы. — Откель ты взялся? Чего тебе надо?..

— Где девушка, которую вы недавно пленили? — спросил Пересвет, одним ударом выбив меч из руки рыжеволосого. — Где она?

— Нету здесь никакой девушки и не было, — ответил рыжеволосый, зажимая ладонью кровоточащую рану на бедре.

— Лжешь, собака! — Пересвет с силой пронзил рыжего верзилу мечом, пригвоздив его плечо к стене избушки.

Рыжеволосый охнул и заскрипел зубами от боли. Его рука потянулась к голенищу сапога, за которым виднелась рукоять ножа.

Но Пересвет опередил рыжего злодея, отняв у него нож.

— Нету здесь девицы, сам все обыщи, коль не веришь! — прошипел рыжеволосый, с ненавистью взирая на Пересвета. — Как ты тут очутился вообще? Кто ты?..

— Меня Господь послал вам на погибель, — сказал Пересвет.

Шуги и впрямь не оказалось на разбойничьей стоянке. Заглянув во все шалаши и лачуги, Пересвет не обнаружил ее нигде. Переполняемый худшими предчувствиями, Пересвет бросился к рыжему злодею, пригвожденному мечом к стене избы. Он сорвал кожаный мешочек с пояса рыжеволосого, высыпал его содержимое себе на ладонь. В мешочке оказались золотые и серебряные украшения: кольца, серьги и подвески. Одна из женских серег сразу бросилась в глаза Пересвету. Точно такая же серьга с бирюзой имелась у него в ладанке на груди. Это был подарок Шуги.

Сравнив две серьги, Пересвет получил надежное подтверждение тому, что его возлюбленная все-таки угодила в руки разбойников. Эту вторую серьгу кто-то из лесных грабителей вынул из уха Шуги.

Угрожающе выдвинув нижнюю челюсть, Пересвет подступил к рыжему злодею. Он показал ему серьги, сказав, что дальше отпираться бесполезно.

— Ответь, где девица? — промолвил Пересвет, схватив разбойника за бороду. — Лучше ответь добром, жива она иль нет?

Прочитав в безжалостных глазах Пересвета свой смертный приговор, рыжий детина криво усмехнулся. Он был не робкого десятка.

— Скоро сюда вернутся мои побратимы, они-то и ответят тебе, где девица, — прохрипел рыжеволосый. — Не надейся, что уйдешь живым отсюда, чернец. Ты ведь чернец?

— Угадал, — ответил Пересвет. — С твоими побратимами я тоже переведаюсь, злыдень. Не уйдут они от меня! Но тебе лучше ответить на мой вопрос, тогда ты умрешь без мучений.

— Что ж, изволь, — с той же усмешкой обронил рыжеволосый. — Нет в живых той девицы. Позабавились мы с ней, а потом убили ее. Мы всегда так делаем.

От услышанного у Пересвета перехватило дыхание.

— Где ее тело? — дрогнувшим голосом спросил он.

— Не знаю, — ответил рыжеволосый, неопределенно махнув рукой в сторону леса за рекой. — Где-то в чаще лежит. Не я убил ту девицу…

— Кто ее убил? — Пересвет рванул разбойника за волосы.

— Мой побратим Лодыга, — морщась от боли, вымолвил рыжеволосый. — Он в лесу сейчас, с ним еще четверо наших. Они устраивают надежный схрон для барахлишка награбленного.

Пересвет отступил на шаг от злодея и выдернул меч из его плеча, тот едва не упал, опершись на раненую ногу.

— Помолись перед смертью, — холодно промолвил Пересвет, занеся меч над рыжеволосым.

— Я не трачу время на подобную чушь! — проворчал разбойник, сидя на земле и глядя на Пересвета снизу вверх. — Опомнись, чернец. Не пристало тебе творить зло собственными руками.

Рыжеволосый закашлялся, в этот момент Пересвет заколол его одним ударом меча.

— Смерть — не зло; зло — это дурная жизнь, — прошептал Пересвет, вытирая окровавленный меч об одежду мертвого разбойника.

Глава пятая

Богоматерь Одигитрия

Разграбление разбойными людьми купеческого каравана на какое-то время взбудоражило жителей села Косариха, но еще большие толки среди здешних смердов вызвало появление некоего чернеца, который не только разыскал в чаще леса убежище разбойников, но и истребил их в одиночку. Княжеским дружинникам, приехавшим из Москвы с той же целью, селяне молвили, не пряча ухмылок, мол, долго вы, молодцы, собирались. Нашелся в Троице-Сергиевой обители храбрец, который рассчитался со злодеями сполна.

Московский воевода Волуй Окатьевич, возглавлявший отряд княжеских гридней, пришел в дом смерда Рутына, узнав, что тот храбрый чернец гостит у него.

— Поклон тебе, инок, от меня и князя Дмитрия Ивановича, — сказал воевода, встретившись с Пересветом под низкими сводами полутемного крестьянского жилища. — Проси, чего хочешь, за свою работу. Опередил ты княжеское возмездие, поразил злодеев своей рукой, как молнией небесной. По всему видать, младень, воин из тебя отменный!

Пересвет лежал на скамье у печи, закинув руки за голову. При виде воеводы в блестящей кольчуге и красном плаще он сел, спустив босые ноги на деревянный пол. На его заросшем бородой лице лежала печать глубокой печали.

— Ничего мне не нужно, воевода, — сказал Пересвет, не глядя на гостя, присевшего на скамью рядом с ним. — Все у меня есть, токмо радости в сердце нет. Потерял я невесту любимую, и от этого пусто у меня на душе и весь свет для меня — пустыня.

— Меня кличут Волуем Окатьевичем, — промолвил воевода, сняв шапку с головы. — А как тебя звать, младень? Хочу князю о тебе поведать.

Пересвет назвал свое имя, откинув голову назад и устремив безразличный взор в потолок. Он был бледен, его светлые длинные волосы были слегка взлохмачены. На нем была обычная крестьянская рубаха из неотбеленного льна, чистая, но мятая.

— Где же ты выучился тихим скрадом по лесу ходить? — поинтересовался Волуй Окатьевич.

— В Пруссии, — тихо ответил Пересвет.

— Тебе, что же, с тевтонцами сражаться доводилось? — опять спросил воевода.

— Было дело, — проговорил Пересвет тем же тоном.

— Нашему князю такие воины, как ты, надобны, — продолжил Волуй Окатьевич. — Надумаешь встать у княжеского стремени, младень, дай мне знать. Меня в Москве всякий знает.

— Нет, воевода, — Пересвет тряхнул спутанными волосами, — не хочу служить никому, кроме Господа. Лишь в молитвах я нахожу утешение.

— Это в тебе боль говорит, друже, — мягко сказал Волуй Окатьевич. — Боль-то пройдет, поверь мне. Жизнь не стоит на месте.

Всех убитых Пересветом разбойников смерды из Косарихи вынесли из леса, чтобы княжеские гридни могли опознать среди них тех, за кем давно шла охота. Потом трупы злодеев закопали в овраге за селом.

В Сергиеву обитель Пересвет вернулся в ореоле славы доблестного мстителя, которая дошла до монастыря раньше его.

Был конец августа.

В монастыре царило радостное оживление, поскольку игумен Сергий одолел-таки свою тяжкую хворь и встал с постели. Выстоять службу в храме Сергий еще не мог, так как был очень слаб, но по обители он передвигался самостоятельно и присутствовал на всех трапезах.

Со Стефаном у Сергия состоялся серьезный разговор наедине, после которого Стефан ушел в Москву и больше не вернулся в лесную обитель. Монахам стало известно, что игумен Сергий не одобрил то, что Пересвет ушел из монастыря на кровавое дело с ведома и разрешения Стефана. Сергий полагал, что Стефан не имел права так поступать. Вместо того чтобы отговорить Пересвета от столь рискованного намерения, Стефан, наоборот, подтолкнул его к этому своим одобрением.

Теперь вставал вопрос о допустимости нахождения послушника Пересвета в стенах монастыря, ибо убийство многих людей, пусть и злодеев, висело на нем тяжким грузом. Среди монахов были такие, кто не желал садиться с Пересветом за один стол, не желал стоять с ним рядом на литургии в церкви. Всем было ведомо, что Пересвет взялся за оружие, мстя за гибель любимой женщины. Кто-то из схимников был готов ради этого простить Пересвету столь тяжкий грех смертоубийства, а кто-то не собирался этого делать; эти люди и связь с женщиной считали тяжким грехом.

В монастыре назревал раскол. Поступок Пересвета был у всех на устах. Многие из иноков открыто говорили, что, изгоняя из обители Стефана, надо было вместе с ним изгнать и Пересвета. «Это яблоки от одного дерева, — заявляли самые непримиримые из монахов. — Гордыня и необузданный гнев владеют их душами. Таким не место в святой обители!»

Сергий благоволил к Пересвету, помня о том, как он вместе с Ослябей не дал ему замерзнуть в прошлую зиму на пути из Переяславля-Залесского. Сергий объявил братии, что за недавние свершенные убийства послушника Пересвета надлежит подвергнуть покаянию через всенощные бдения в храме. Если Господь простит Пересвета за пролитую им кровь, то это проявится в некоем знаке, поданном свыше. Если Пересвет не вымолит прощение у Всевышнего, значит, и знаков никаких не будет. «Вот тогда мы с чистой совестью сможем удалить Пересвета из нашей обители», — сказал Сергий.

Дабы ни у кого не возникло недоверия к искренности Пересвета в покаянии, игумен Сергий принял решение отстоять все всенощные бдения вместе с ним. Это было нужно еще и для того, чтобы при появлении Божественного знака в храме находился не только Пересвет, но и еще один свидетель этого чуда.

Суть всенощного бдения заключалась в том, что грешник был обязан не спать всю ночь и молиться. Какие-то из молитв кающийся должен был знать наизусть, но основные тексты ему надлежало читать по богослужебным книгам. Большую часть ночи грешник должен был простоять на коленях перед иконой или святым распятием.

Пересвет был признателен игумену Сергию за то, что он проявил такое сочувствие к нему, по сути дела приняв на себя часть его вины перед Богом. В первую ночь, затворившись в храме вдвоем с Сергием, Пересвет молился и каялся столь истово, что утром он вышел из церкви совершенно обессиленный. Поспав всего три часа, Пересвет поднялся с ложа и ушел работать на лесную вырубку. Там он трудился до сумерек вместе с Ослябей и другими послушниками.

После вечерней службы в храме все монахи и послушники разошлись по своим кельям. Лишь Пересвет и игумен Сергий опять остались в церкви на всю ночь.

Эти бессонные ночи слились для Пересвета в сплошную мучительно-тревожную череду ожиданий и надежд на какое-то чудо, от которого зависит его дальнейшая судьба. Читая шепотом молитвы и псалмы, Пересвет напрягал свои чувства, стараясь не пропустить того благостного мига, когда на него вдруг опустится незримой пеленой Святой дух, дающий человеку прозрение и очищение. Пересвет знал, что Господь может присутствовать рядом с человеком и незримо. Ему хотелось ощутить это незримое присутствие Всевышнего как доказательство прощения его грехов. Порой сердце Пересвета замирало от странного испуга, то из глаз его вдруг начинали неудержимо катиться слезы. Глядя затуманенным взором на образа, Пересвет порой чувствовал, что в душе у него все спуталось, перемешалось, он не мог управлять собой, придавленный каким-то странным бессилием.

«Так бывает, ибо всякое очищение происходит через слезы, страдания и переживания, — молвил Пересвету игумен Сергий. — Вроде спит в тебе все, а потом вдруг вздымается, да как забродит, как прихлынет к сердцу… Через эти-то муки и возрождается душа твоя, и ты как бы рождаешься для новой жизни, сын мой!»

После целой недели ночных бдений Пересвет заметно исхудал и осунулся. Он стал малоразговорчив и задумчив. Ослябя чувствовал, что ни молитвы, ни ночные бдения не могут заглушить в Пересвете боль утраты по погибшей невесте.

— Шуга умерла от рук лесных татей, — сказал как-то Пересвет Ослябе. — Я перебил этих злыдней, но тела своей невесты так и не нашел. Лежит она где-то без погребения, мокнет под дождем, а может, дикие звери уже растащили мою Шугу по косточкам. Терзаюсь я, думая об этом.

Ослябя сострадал Пересвету, но не знал, как облегчить его душевную боль.

* * *

Ночные бдения так вымотали Пересвета, что однажды он заснул прямо над раскрытым Евангелием. Уткнувшись лицом в пропахшие елеем страницы книги, Пересвет будто провалился в черный бездонный колодец. Игумен Сергий с трудом смог его разбудить. Старец убрал Евангелие в церковный алтарь и заставил Пересвета лечь на скамью в храмовом притворе. «Подремли немного, сын мой, — сказал игумен, — а я покуда помолюсь и за себя, и за тебя».

Едва закрыв глаза, Пересвет мигом погрузился в сон. Однако вскоре настойчивая рука игумена растормошила его, принудив подняться со скамьи. Осоловелый, сонный Пересвет, увидев над собой седобородого Сергия, сначала поразился выражению его лица — на нем светилось какое-то восторженное благоговение.

— Гляди, гляди, сын мой! — радостно шептал Сергий, тыча пальцем себе через плечо. — Вот оно — явление чудесное!

В следующий миг Пересвет обнаружил, что внутреннее пространство бревенчатого храма залито каким-то слишком ярким светом; свечи и лампады не могли озарить церковь столь ослепительно ярко. И до рассвета было еще далеко. Пересвету показалось, что центральный неф храма заполнен светящимися столбами тумана. В этом тумане, в мерцании теней то появлялось, то исчезало прекрасное женское лицо, обрамленное белым покрывалом. Этот дивный женский лик свободно парил в пространстве, слегка покачиваясь, словно платок на волнах покрытого туманом моря.

У Пересвета от волнения затряслись руки и пересохло во рту.

— Это Богоматерь Одигитрия, сын мой, — промолвил Сергий, становясь на колени и властным жестом понуждая Пересвета сделать то же самое. — Одигитрия значит Путеводительница.

Негромко и протяжно Сергий запел акафист, обращаясь к видению Богородицы с восхвалением и мольбой о милости. Причем Сергий просил Царицу Небесную о милости и благодати не для себя, а для Пересвета.

Женское лицо в потоке света вдруг исчезло, и на том же месте возникла белая полупрозрачная женская фигура в ниспадающих до пят длинных одеждах. Эта невесомая светящаяся фигура неподвижно висела в пространстве, и от сияния, сверкающего над ее головой, было больно глазам.

Вглядываясь в эту парящую над алтарем женскую фигуру, излучающую яркий свет, Пересвет невольно вздрогнул, вспомнив, что нечто похожее он уже видел, когда едва не утонул в прусских болотах. Тогда точно такое же женское видение в длинном одеянии помогло ему выбраться из трясины на твердую землю.

— Гертруда, неужели это снова ты явилась ко мне? — прошептал Пересвет, осеняя себя крестным знамением. — Ты ли это, Гертруда?..

Вытянув вперед правую руку, призрачная женская фигура стала спускаться все ниже и ниже, пока не опустилась на деревянный пол в трех шагах от коленопреклоненных Сергия и Пересвета. Яркий свет, подобно шару, завис наверху, а женская фигура из дымчатого видения превратилась в обычную женщину в белых одеждах, с фиолетовой каймой на покрывале. Ее белое овальное лицо с прямым носом, большими светло-карими очами и красиво очерченными алыми устами было проникнуто величавым спокойствием.

Теперь Пересвет мог явственно видеть, что это не Гертруда и не тень ее. Во внешности этой дивной незнакомки, возникшей из ничего, было очень много сходства с иконой Богоматери, которая стояла в келье у игумена Сергия.

Сергий прекратил пение, объятый тем же трепетом, что и Пересвет.

Женщина в белом сделала шаг и другой, под складками ниспадающего длинного платья проступали очертания ее высокой груди и широких округлых бедер. Ее правая рука вновь взметнулась вперед. И в гулкой тишине храма негромко прозвучал мягкий женский голос:

— Не ужасайтесь, избранники мои! Ваши молитвы услышаны мною.

Глава шестая

Видения и сны

На следующий же день перед утренней службой в храме игумен Сергий поведал братии о явлении Богородицы. Этим знаком свыше, заявил Сергий, ниспослано прощение послушнику Пересвету за его кровавые прегрешения. Очищение Пересвета от той негласной скверны, что довлела над ним, наконец-то свершилось. Пересвету было позволено остаться в обители на тех же правах, кои были у прочих послушников.

Монахи во главе с иеродьяконом Симоном стали упрашивать Сергия сделать запись о чудоявлении Богоматери в летопись Троицкой обители, которая велась уже около десяти лет. Сергий воспротивился этому, не желая, чтобы честолюбцы, вроде его брата Стефана, использовали это чудо для прославления Троицкого монастыря в ущерб другим монастырям, основанным на землях Московского княжества. «Все монахи на Руси есть верные служители Господа и Богородицы, — сказал Сергий. — С одинаковым рвением и благочестием иноки во всех монастырях возносят молитвы во славу веры православной. Иже где не случилось чудесного знамения, это не означает, что то место менее свято по сравнению с тем монастырем, где чудо свершилось. Так пусть нашему чистому добровольному бескорыстию будет под стать столь же чистая скромность».

(Запись о чудесном явлении Богородицы перед игуменом Сергием и послушником Пересветом появилась в летописи Троицкого монастыря лишь после смерти Сергия в 1392 году. Из Троицкого летописного свода описание этого чуда было перенесено в «Житие Сергия Радонежского», написанное троицким монахом Епифанием Премудрым в 1417–1418 годах).

Пересвет обратился к игумену Сергию за содействием, желая иметь у себя точно такую же иконку-образок с ликом Богоматери Одигитрии, какая имелась у Сергия. Игумен отправил Пересвета в Хотьковский монастырь, расположенный в пятнадцати верстах от их обители на тихой лесной речке Воре. Там жил инок-богомаз, умеющий создавать дивные образы Иисуса, Богородицы и святых угодников на иконах и настенных храмовых фресках. Из рук этого иконописца получил образок с ликом Девы Марии и сам игумен Сергий.

Пересвет спросил у Сергия, почему хотьковский иконописец так точно воспроизводит на иконах облик Богородицы, неужели ему тоже было чудесное явление. Сергий ответил Пересвету утвердительно, поведав ему, что этот инок и в богомазы-то пошел после того, как Дева Мария явилась перед ним, отвратив его от греховных помыслов. «Богородица не просто предстала перед этим человеком, но наделила его даром живописца», — сказал игумен.

До Хотьковского монастыря Пересвет добирался пешком, где по узкой лесной тропе, где по слякотной дороге, раскисшей от осенних дождей. С собой в дорогу он взял лишь палку, теплый плащ и горсть сухарей. Ослябя посоветовал Пересвету прихватить и нож на всякий случай, мол, будет чем отбиться от дикого зверя или лихого человека. Но Пересвет его не послушал. «Отныне я не стану проливать ничью кровь», — твердо сказал он.

В Хотьковской обители Пересвет задержался на две недели, поскольку тамошний инок-богомаз был завален заказами на новые иконы как от мирян, так и от монастырей и белого духовенства. Иконописец не стал томить Пересвета долгим ожиданием, узнав, что он прибыл к нему по рекомендации Сергия Радонежского. С Хотьковским монастырем игумена Сергия связывала не только дружба с богомазом Стахием. В этой обители были похоронены отец и мать игумена Сергия, которые в старости приняли постриг.

Для создания одной иконы иноку Стахию требовалось от нескольких дней до месяца — все зависело от размера иконы. На роспись маленьких образков времени уходило гораздо меньше, но и к этому делу Стахий подходил со всевозможной тщательностью и прилежанием. Образок, заказанный ему Пересветом, Стахий расписывал три дня. Денег за свою работу инок Стахий не брал, так как считал, что богоугодное дело не терпит звона монет. «Где деньгами звенят, там бесы заводятся», — приговаривал иконописец.

Образок с ликом Богородицы Пересвет нацепил на тонкую серебряную цепочку, которую надел себе на шею. Он чувствовал какую-то непонятную нежность, глядя на этот образок во время утренних и вечерних молитв, эта нежность стала для него и утешением, и осознанием нового начала в его судьбе. Словно вьющееся растение, Пересвет искал какую-то опору в своих душевных терзаниях и угрызениях совести.

Пребывая еще в Хотьковской обители, Пересвет как-то проснулся посреди ночи, ощутив на себе чей-то пристальный взгляд. В келье, где он спал, желтым огоньком горел масляный светильник на подставке в углу. Открыв глаза, Пересвет увидел перед собой знакомый женский силуэт, укрытый длинным белым одеянием до пола. Прекрасные задумчиво-печальные глаза под длинными изогнутыми бровями взирали на Пересвета с глубоким состраданием. Пересвет, лежа под одеялом, смотрел на бледное спокойное лицо Богородицы, обрамленное волнистыми складками красного покрывала с золотой каймой, на ее длинные, чуть подрагивающие ресницы. Он был полон страха и жадного любопытства; живая мать Иисуса стояла возле его постели, было видно, как еле заметное дыхание слегка вздымает платье у нее на груди. Пересвет боялся пошевелиться, боялся произнести хоть слово, чтобы не спугнуть это дивное видение. Тишина давила на него.

Пересвет заметил, как на чистое лицо Богородицы набежала тень, а между бровей у нее залегла тонкая складка. В это мгновение Пересвету показалось, что вот-вот он поймет нечто важное, постигнет какую-то тайну, в чем-то прозреет. Затаив дыхание, Пересвет следил за тем, как Богородица протягивает ему руку и на ладони у нее блестит некий маленький овальный предмет. Рука Пересвета, вынырнув из-под одеяла, устремилась навстречу протянутой руке Богородицы. Все это казалось Пересвету сном до того мига, когда блестящий медальон упал из руки Девы Марии на его ладонь.

С замершим сердцем Пересвет разглядывал серебряный образок на своей ладони, — он сразу узнал его! — это был образок Шуги.

— Откуда у тебя это? — воскликнул потрясенный Пересвет, переведя взгляд на Богородицу. — Это же нательный образок моей невесты!

Богородица молча покивала головой с глубокой печалью на лице. Она жестом повелела Пересвету лечь и укрыться одеялом. Пересвет повиновался, чувствуя, что это неспроста, что за этим должно что-то последовать. Его веки вдруг отяжелели, и течение беспокойных мыслей как-то разом замедлилось у него в голове. Пересвет погрузился в сон, как в холодное вязкое болото, засосавшее его с головой.

Во сне Пересвету привиделось, как он идет по лесу, по кровавому следу израненного разбойника Лодыги. В ушах Пересвета еще звучат предсмертные вопли дружков Лодыги, которых он только что изрубил своим безжалостным мечом. Лодыга оказался ловким малым, он сумел убежать от Пересвета в чащу леса, несмотря на то что у него была рассечена челюсть, вспорот живот и отрублена по локоть правая рука. Пересвет гнался за Лодыгой, как хищник, отыскивая на траве и на листьях папоротника рубиновые капли крови своей жертвы.

Далеко уйти Лодыга не смог, силы быстро покидали его. Пересвет настиг Лодыгу и, наступив на него сапогом, потребовал, чтобы тот сказал ему, где искать тело мертвой Шуги. Лодыга в ответ лишь охал и стонал, сломанная челюсть не позволяла ему внятно произносить слова. Вскоре Лодыга потерял сознание и через несколько минут умер, не приходя в себя. Пересвет воткнул меч в землю и с досадливым раздражением смотрел на испустившего дух злодея, который таким вот способом все же ускользнул от него, унеся в потусторонний мир и ответ на вопрос, терзавший Пересвета. Смерть запечатала уста Лодыги прочно и навсегда. В этот миг Пересвет ощутил свое бессилие перед этой страшной неизбежностью, которая довлеет над всем живущим и произрастающим в этом мире. Смерть неотвратима и всесильна, она может скосить и старика, и крепкого мужчину, и цветущую девушку… Смерть холодна и бесчувственна, невинные жертвы и их палачи одинаково безмолвны, когда на них опускается покрывало небытия.

Пересвет проснулся как от толчка и едва не вскрикнул от неожиданности и страха: с краю на его ложе сидела Шуга в белом льняном летнике с красными узорами на длинных рукавах, ее толстая пшеничная коса была переброшена на грудь. На розовых устах Шуги трепетала милая улыбка. Ее темно-синие чуть удлиненные к вискам глаза глядели на Пересвета с каким-то ожиданием. Прежде чем Пересвет успел что-либо вымолвить, Шуга указала пальцем на свою шею, а затем протянула к нему руку. Пересвет догадался, Шуга хотела, чтобы он вернул ей ее образок. Завороженный взглядом Шуги, Пересвет положил образок на ее ладонь. Ощутив тепло девичьей руки, Пересвет мигом утратил всяческую робость и схватил Шугу за запястье. Однако ощущение реальности происходящего длилось лишь краткий миг. Шуга исчезла на глазах у Пересвета, будто растворилась в воздухе, пронизанном неярким светом мигающего светильника.

* * *

На обратном пути из Хотьковского монастыря в Троицкую обитель Пересвета застал мелкий холодный дождь. Погруженный в думы Пересвет шел по дорожной колее, укатанной возами, глядя себе под ноги. Внезапно справа от него раздался сухой треск сломанной ветки. Пересвет повернул голову на этот звук и увидел в просвете между деревьями статную фигуру женщины в белом одеянии. Ни колеблясь ни секунды, Пересвет свернул с дороги в лес, устремившись к белому женскому силуэту. Пересвет знал, что это была Она, ибо он всю дорогу думал только о Ней. Имея образок с ликом Богородицы у себя под рубахой, Пересвет был уверен, что он рано или поздно опять увидит Ее наяву. И вот это свершилось! Богородица прочитала его мысли и явилась ему!

Пересвет пробирался через чащу, перешагивая через коряги и упавшие деревья, раздвигая руками черные ветви кустов, с которых на него сыпались мокрые желтые листья. Белый женский силуэт не стоял на месте, он удалялся в глубь леса, при этом постоянно находясь в поле зрения Пересвета. Шаг похожей на видение женщины был совершенно бесшумен, как будто она плыла по воздуху, не касаясь ногами земли. Всякий раз, когда Пересвет вдруг начинал отставать, женщина в белом тоже замедляла свое движение или вовсе замирала на месте. Она постоянно оглядывалась на Пересвета, как бы подбадривая его своим взглядом, маня его какой-то тайной. Уже сумерки синими тенями залегли среди вековых сосен, а Пересвет все шел и шел по лесному бездорожью, стараясь не отставать от белого женского силуэта, ведущего его за собой.

Поднимаясь на склон невысокой гряды, где осинник, полыхающий красной осенней листвой, перемешался с чахлыми соснами и елями, Пересвет вдруг потерял из виду свою призрачную Путеводительницу. Задыхаясь от быстрой ходьбы и ломая сухие ветки, царапавшие его по лицу, Пересвет взобрался на вершину холма. Внизу медленно несла свои темные мутные воды неширокая речка. На низком берегу, усыпанном опавшими листьями, стояла Она, стягивая с себя через голову длинные одежды. Пересвет, как завороженный, глядел на наготу Приснодевы, стоящей к нему спиной. На фоне темной реки и мрачных древесных стволов эта обнаженная женская фигура была подобна нежному белому цветку, распустившемуся не ко времени посреди осеннего увядания природы. Скатав одежду в тугой сверток и сняв с ног кожаные чеботы, Дева Мария медленно, но уверенно стала заходить в воду. Перед этим Она оглянулась на Пересвета, как бы желая удостовериться, что он по-прежнему следует за ней.

Цепляясь руками за тонкие стволы осин и рябин, Пересвет стал спускаться вниз по склону к речному берегу. В нем нарастало какое-то смятение. В облике Богородицы ему почудилась какая-то еле уловимая перемена, то ли Она стала чуть выше ростом, то ли шире в плечах и бедрах. Но сильнее всего Пересвета поразило то, что Приснодева. только что парившая над самой поверхностью земли, вдруг разделась и вошла в реку, как обычная женщина. Она даже ежилась и негромко ойкала от страха, бредя к другому берегу по пояс в воде, как-то уж совершенно по-обыденному. И косы Ее были уложены на голове по обычаю местных селянок.

Стащив с себя одежду и сапоги, Пересвет ринулся через реку, поднимая фонтаны брызг. Он дважды споткнулся и едва не плюхнулся в холодную воду с головой, наступив на покрытые илом подводные коряги. Выбравшись на более крутой противоположный берег, Пересвет продрался через заросли ольхи и увидел Ее, стоящую под склоненной ветлой с прижатыми к лицу руками. Она плакала навзрыд. Наброшенная второпях исподняя сорочица топорщилась продольными складками на ее вздрагивающей от рыданий спине.

Пересвет поспешно оделся и только после этого несмело приблизился к Ней. Однако слова приветствия так и не слетели с уст Пересвета, ибо он увидел на земле рядом с ветлой нагое девичье тело со связанными за спиной руками. На шее у мертвой девушки была затянута веревочная петля. Глаза у покойницы были выклеваны воронами и сороками. Пальцы на ее ногах были объедены каким-то мелким хищным зверьком, также была изгрызена левая девичья грудь.

В мертвой девушке Пересвет сразу узнал Шугу. Он со стоном упал на колени, вцепившись пальцами в свои длинные волосы. Горячие слезы градом покатились по его щекам.

Рыдающая женщина повернулась к Пересвету, отняв руки от своего лица. Это была Авдотья Микулична.

— Ты здесь?! — изумленно выдохнул Пересвет, поднявшись с колен и глядя на женщину полубезумными глазами. — Как ты тут оказалась?!

— Пересвет, миленький, ты же сам привел меня сюда, — испуганно пролепетала Авдотья Микулична. — Я встретила тебя в Хотьковском монастыре, потом мы вместе отправились домой: ты в Сергиеву обитель, а я в Косариху. Нам же было по пути. В дороге ты вдруг сказал мне, что знаешь, где разбойники бросили тело моей племянницы. И повел меня напрямик через лес. И вот довел…

Взглянув на девичий труп, Авдотья Микулична вновь залилась слезами.

Пересвет, шатаясь, как пьяный, топтался вокруг мертвой Шуги, растирая лоб ладонью и силясь вспомнить свою встречу с Авдотьей Микуличной в Хотьковском монастыре и то, как он вместе с ней вышел в путь… Но в голове у Пересвета был словно черный туман.

Глава седьмая

Малая схима

Выйдя на высокий береговой скат, Пересвет сел на молодую, пахнущую сыростью и прохладой, траву. В кустах черемухи звенели овсянки. На гибкой вершине молодой ели качалась и отрывисто стрекотала сорока, взмахивая вверх-вниз своим длинным упругим хвостом. В бледно-голубом небе с редкими кучевыми облаками растекался солнечный жар.

Тишина и покой обняли Пересвета, и детское беззаботное волнение наполнило его сердце. Ему вдруг показалось, что все невзгоды и его душевные терзания растаяли и исчезли, как мартовский снег под лучами солнца. Вид извилистой узкой реки, бегущей по камням под обрывом, завораживал Пересвета. Сколько бы раз он ни приходил сюда в этом году, и в прошлом, и в позапрошлом — ничего здесь не меняется; все так же величаво возвышаются сосны и ели, журчат речные струи, поют птицы, вокруг расстилаются голубые дали необъятных лесов. Пересвет ощущал себя песчинкой в этом величественном храме Природы. И он совсем не тяготился своим одиночеством.

Пересвет помнил, как ему было невыносимо тяжело, похоронив тело Шуги в лесу, вернуться в Троицкую обитель. Монахи и прихожане казались Пересвету чужими, безучастными к его судьбе. У него тогда все валилось из рук, ему ни до чего не было дела. Словно в сердце у Пересвета оборвалась самая важная жизненная струна, и он вдруг почувствовал полное безразличие к окружающему миру. Он жил, как в бреду, не понимая ни времени, ни места. Кто-то из монахов утверждал, что Пересвет болен, а кто-то крутил пальцем у виска, мол, тронулся младень рассудком.

И тогда игумен Сергий убедил Пересвета, побеседовав с ним наедине, уйти подальше в лес, построить скит и излечить душевные раны одиночеством и тяготами отшельнической жизни.

Удалившись в лесную чащу, Пересвет выстроил избушку неподалеку от того места, где была схоронена Шуга. Поначалу он волком выл от безутешного горя, ежедневно приходя к одинокой могилке. В слезах и трудах проходили дни Пересвета в первые полгода пребывания в скиту. Наконец, ослабев от слез, как после долгой болезни, Пересвет ощутил в себе выстраданное облегчение, к нему опять вернулся покой, словно ему открылось единственно мудрое решение, которое написано человеку на роду.

И при свете дня, и бессонными ночами Пересвет, размышляя, укрепился в мысли, что, ни о чем не жалея ни в прошлом, ни в настоящем, ничего не желая от будущего, он пережил все отпущенные ему радости и печали и ждать ему больше нечего. Все то, что он любил, к чему стремился, все то, что его радовало и волновало, — это все утратило для него интерес. Ежедневно совершая молитвы перед грубым деревянным крестом, вкопанным в землю, Пересвет желал лишь одного, чтобы Богородица опять предстала перед ним наяву, открыв ему смысл и цель его дальнейшего существования.

Спустившись с речного обрыва, Пересвет направился по протоптанной им же тропе к своему одинокому жилью на лесной опушке. В руках у него была котомка, наполненная мотками нарезанной ивовой коры. Еще издали Пересвет увидел, что возле потемневшей от дождей избушки маячит одинокая фигура в черной монашеской рясе. Это был Ослябя. Только он навещал Пересвета в его уединении, принося ему соль, толстые нитки для починки одежды, сухари и мед.

Долгое отшельническое житье приучило Пересвета к неприхотливости, теперь он мог обходиться без многих вещей, мог голодать по нескольку дней, мог выносить жару, холод и укусы злого лесного гнуса.

— Покуда добрался до тебя, брат, думал, комары меня заживо сожрут! — промолвил Ослябя, после приветственных слов и объятий с Пересветом. — И как токмо ты спасаешься от этих летучих кровопийц!

— Натираюсь соком сабельника и зверобоя, тем и спасаюсь, — ответил Пересвет, сбросив с плеча котомку. — Присядь, друже. Сейчас я костерок разведу подымнее, это тоже верное средство от комаров.

Ослябя уселся на суковатый сосновый чурбак. Он кивнул на котомку, лежащую у дверей избушки:

— Что за добычу из лесу принес, брат?

— Лыко там, — сказал Пересвет, ломая сухие ветки для костра, — лапти плести буду, а то сапоги мои совсем износились.

— Сказал бы мне в прошлый раз, я ныне принес бы тебе новые сапоги, — проговорил Ослябя, обмахиваясь березовой веточкой. — В сырую-то погоду в лаптях шибко не походишь, брат.

— Волк круглый год босым ходит, и ничего, — усмехнулся Пересвет.

— Так волчище и мясом круглый год питается, и постов не соблюдает, — в тон Пересвету обронил Ослябя. — Нечего тебе, брат, на волка равняться.

С помощью кресала Пересвет запалил пучок сухой травы и бересту. Огонь быстро разгорелся, с треском пожирая сухую щепу и ветки. Едкий дым заклубился над избушкой, подхваченный свежим ветерком. От дыма у Пересвета заслезились глаза. Сидя на обрубке бревна, он продолжал подбрасывать в костер сухой валежник.

— Расскажи хоть, друже, что на белом свете делается, — обратился Пересвет к Ослябе. — До монастыря хоть какие-то вести доходят. Я же кукую в лесу один-одинешенек. Медведей и волков чаще вижу, нежели людей, ей-богу.

— Событий в миру хватает, брат, — промолвил Ослябя, придвинувшись поближе к костру. — В Литве умер Ольгерд, оставив своим преемником на троне Ягайлу. Сводным братьям Ягайлы это не понравилось. Сыновья Ольгердовы теперь грызутся друг с другом, а их дядя Кейстут никак примирить их не может. Ягайло ищет поддержки у тевтонских рыцарей, обещает им за это уступить Жемайтию.

— Вот злыдень! — невольно вырвалось у Пересвета.

— Кроме этого, Ягайло сговаривается с Мамаем, пытаясь натравить его на Москву, — продолжил Ослябя. — Старшие сводные братья Ягайлы заключили союз с московским князем, дабы с помощью Дмитрия Ивановича сбросить с литовского трона ненавистного Ягайлу. Обо всем этом стало известно от Стефана, который недавно побывал в нашей обители. По милости митрополита, Стефан стал игуменом московского Симоновского монастыря.

— Высоко взлетел Стефан! — улыбнулся Пересвет. — Добился он таки игуменского сана.

— Однако не литовские распри ныне занимают люд московский, — после краткой паузы с неким многозначительным ударением сказал Ослябя. — В прошлое лето случилась битва на реке Воже между татарами и московской ратью. Ордынцы шли изгоном на Русь, но Дмитрий Иванович быстро собрал полки и разбил нехристей во владениях рязанского князя Олега. Множество татар полегло в той сече, говорят, ордынский мурза Бегич тоже голову сложил. Он-то и вел татарскую конницу на Русь. — Ослябя помолчал и добавил: — В Орде большой сполох идет, Мамай несметное воинство собирает, о том сообщают купцы, что прибывают в Москву и Владимир степным шляхом. Мамай намеревается сам вести свои тумены на Русь.

— Что же Дмитрий Иванович поделывает? — Пересвет взглянул на Ослябю. — Чай, не сидит сложа руки?

— Конечно, Дмитрий Иванович готовится отразить Мамаево нашествие, — ответил Ослябя, — токмо князья соседние оробели раньше срока, не спешат они помогать московскому князю. Рязанский князь Олег и вовсе заключил союз с Мамаем.

— Опять старая песня, — проворчал Пересвет, — всяк сам за себя стоит.

— И самое главное хочу тебе поведать, брат, — произнес Ослябя, глядя в глаза Пересвету. — Игумен Сергий призывает тебя в обитель на Маковец. Пришла пора нам с тобой принять иноческий постриг. Поскольку мы друзья с тобой, поэтому отец Сергий желает рукоположить нас обоих в один день.

У Пересвета вдруг комок подкатил к горлу. Он отвернулся, чтобы скрыть от Осляби слезы, выступившие у него на глазах.

— Отшельническая жизнь не конечная цель, брат, а лишь ступень на пути укрепления твоего духа, — негромко сказал Ослябя, чувствуя волнение, охватившее Пересвета. — Прожив три года в уединении, ты закалил свой дух в борьбе с демонами безлюдной глуши. Таков был путь самого Иисуса, который после сорокадневного искушения Дьяволом в пустыне вернулся к людям окрепшим духовно. Прежде, брат, ты читал об этом отшельничестве Иисуса в Евангелии от Луки, а ныне ты сам прошел сей нелегкий путь и очистился душой.

— А ты, стало быть, пришел ко мне, как Иоанн Предтеча, — улыбнулся сквозь слезы Пересвет, взглянув на Ослябю. — Указуешь мне путь к людям, дабы я получил возможность исполнить заповедь любви к ближнему. Я ждал этого мига, брат, и рад, что он наконец-то наступил.

Пересвет пожелал без промедления выступить в путь, благо ему не требовалось много времени на сборы.

* * *

Всякий послушник, желающий стать монахом, вначале проходит испытание, доказывающее серьезность его намерений уйти из мирской жизни. Это испытание для кого-то растягивается на два-три года, а для кого-то на пять-шесть лет и даже на больший срок. Прежде всего, любому послушнику надлежит замолить все имеющиеся на нем грехи, а также научиться соблюдать все предусмотренные Церковью посты и священные обряды. Кроме этого, послушник обязан выучить наизусть все основные молитвы и псалмы, без которых невозможно общение с высшими Божественными силами во время службы в храме и просто наедине с самим собой. За духовным преображением всякого послушника должен следить его духовный отец, коим может быть только священник.

Духовным отцом Осляби и Пересвета был игумен Сергий.

После того как игумен Сергий объявил братии, что послушники Ослябя и Пересвет вполне окрепли духом на ниве служения Господу, был назначен день их пострига в иноки. Этот обряд над Ослябей и Пересветом совершил сам отец Сергий в монастырской церкви рано утром, еще до начала литургии. В этот же день отец Сергий перед вечерней службой в храме свершил над Ослябей и Пересветом монашеский постриг, так называемую малую схиму. Отличие малой схимы от обычного пострига заключалось в том, что, кроме рукоположения духовного отца на голову послушника и чтения соответствующей молитвы, постригаемый дает монашеские обеты, суть которых сводится к послушанию, нестяжанию и целомудрию. При этом постригаемый получает новое имя, которое выбирается его духовным отцом в церковных святках. Это как бы знаменует собой перерождение человека, обретение им новой возвышенной души, не запятнанной мирскими соблазнами.

При монашеском постриге Ослябя получил новое имя Родион, а Пересвет был наречен Александром.

Глава восьмая

Дмитрий Иванович

Эта поездка в Брянск наглядно показала Пересвету, как далек он стал от суетной жизни мирян. Монастырский быт и тем более отшельническая жизнь в лесном скиту коренным образом изменили отношение Пересвета к богатству, власти и людским страстям. Все, к чему он сам стремился, чем жил до ухода в Сергиеву обитель, ныне казалось Пересвету пустой и бессмысленной тщетой. Миряне всеми способами стремились разбогатеть, попирая Божьи и человеческие законы, они считали богатство ключом к счастью. Однако мошна с деньгами не делала богатого человека добрее и благороднее, наоборот, сильные мира сего затевали склоки друг с другом часто по ничтожному поводу. Страх потерять власть и богатство толкал князей и бояр на кровавые преступления. Бедные и угнетенные шли на злодеяния, платя знатным людям жестокостью за жестокость. И конца этому не было видно.

Боярин Станимир Иванович, рассказывая сыну о склоках между брянскими боярами, видел по его лицу, что ему это совершенно не интересно. Не скрывая досады и разочарования, Станимир Иванович стал сетовать на то, что, мол, его младший сын кочует из одной княжеской дружины в другую, но нигде надолго не задерживается, так как не блещет храбростью и ратным умением. Старший же сын и вовсе променял службу воинскую на монашескую келью.

— Признаю, сынок, нехорошо я обошелся с тобой, дав тебе от ворот поворот, — вздыхал Станимир Иванович. — Это Будивид-собака навел тень на плетень! За это и покарал его Господь, наслав на него хворь неизлечимую, от которой этот злыдень помер три года тому назад. Мне и в дурном сне не могло привидеться, что кто-то из моих сыновей чернецом станет. Не к лицу это бояричу, наше сословие воинское, а не монашеское.

— Сергий Радонежский тоже родом из ростовских бояр, — заметил на это Пересвет.

— Сергия Радонежского, может, нужда в монастырь загнала, — сказал Станимир Иванович, — а тебя-то что подтолкнуло к монашеской братии, сынок? Может, Ослябя сбил тебя с панталыку?

— Грехи меня привели в монастырь, отец, — ответил Пересвет. — Ослябя тут ни при чем.

— Так я и поверил тебе! — проворчал Станимир Иванович. — Не зря же Ослябя в одной обители с тобой оказался.

Не только отец, но и сестра Ростислава со своим мужем уговаривали Пересвета вернуться в Брянск хоть в рясе, хоть без нее. Главным наследником своего имущества Станимир Иванович хотел сделать Пересвета, в котором было больше здравомыслия, нежели в его младшем брате. Пересвет пообещал отцу и сестре подумать над этим. Свое решение он обещал сообщить им в свой следующий приезд.

Расставаясь с сыном, Станимир Иванович опять задал ему мучивший его вопрос: что дает Пересвету пребывание в монастыре, какую цель он преследует этим своим поступком?

Пересвет ответил отцу, опираясь на текст из Евангелия, которое с некоторых пор стало его жизненным путеводителем.

«Мир спасут праведники, — сказал Пересвет, — ведь даже ради десяти праведников Господь обещал Аврааму пощадить Содом и Гоморру, погрязшие в грехах. Каждый новый праведник, живущий по закону Божьей правды, своим появлением приближает час, когда Всевышний сменит гнев на милость и избавит Русь от татарского ига. Явление всякого нового праведника неприметно для мира, но приметно для Бога, который зрит все дела и помыслы людские».

* * *

Триста с лишним верст от Брянска до Троице-Сергиевой обители Пересвет преодолел за две недели. Туда и обратно он шел пешком, неукоснительно соблюдая монашеский устав. Отец и сестра предлагали Пересвету коня и повозку, они предлагали ему слугу, чтобы тот нес его дорожный мешок. Однако Пересвет, к огорчению родственников, от всего отказался, заявив, что в смиренном преодолении трудностей укрепляется его дух, что только на крепкого духом монаха снисходит Божественная благодать.

Обратный путь Пересвета пролегал через Калугу, Боровск и Москву. Всюду Пересвет видел ратные сборы, слышал тревожные разговоры о несметных Мамаевых полчищах, которые двигаются донскими степями к русским рубежам. Особенно много войск стояло в Москве. Пешие и конные колонны ратников, поднимая пыль, двигались по дорогам со стороны Дмитрова, Можайска, Ростова и Владимира.

Стоял август, душный и знойный. Самая пора для жатвы, но смерды в селах, через которые проходил Пересвет, вместо работы в поле вооружались, чем могли, и шли в Москву. Вместо мужиков на колосящихся хлебных нивах трудились женщины и подростки. Мимо Пересвета проносились гонцы московского князя на взмыленных конях, спешащие в города и веси поднимать народ на сечу с Мамаем. В воздухе, распаленном духотой, явственно пахло надвигающейся грозой. Орда надвигалась на Русь с дождем из стрел, с конницей, подобной бурному вихрю, со скрипучими осадными машинами, швыряющими град из камней. Мамай шел мстить московскому князю за поражение мурзы Бегича на реке Воже.

День клонился к исходу, когда Пересвет вступил через распахнутые ворота на территорию Троицкого монастыря, обнесенную частоколом. Низкое оплавленное солнце жгло еще довольно сильно, от его жара на желтой коре молодых сосен выступили янтарные капли смолы. Пыльная выгоревшая трава хрустела под ногой.

С первого взгляда Пересвет заметил, что на монастырском подворье среди приземистых бревенчатых избушек-келий, среди клетей и дровяных сараев толпится необычно много людей, причем среди прихожан, собравшихся здесь, преобладают люди знатные, это было видно по их одеяниям.

— С чего это вдруг бояре и гридни толпой к нам пожаловали? — обратился Пересвет к иеродьякону Симону, столкнувшись с ним в узком переулке между строениями.

Спешащий куда-то Симон вскинул на Пересвета красные слезящиеся глаза и задыхающимся голосом бросил ему:

— Некогда, брат, мне толковать с тобой, не обессудь. Сам Дмитрий Иванович со свитой приехал сюда за благословением от игумена Сергия. Слыхал небось, Мамай на Русь прет. Князь Дмитрий полки собирает против Мамая. Грозная сеча с ордынцами грядет, брат!

Взмахнув черными широкими рукавами рясы, как крыльями, седобородый Симон торопливо прошмыгнул мимо Пересвета, опираясь на посох, и скрылся за углом.

Пересвет поспешил разыскать Ослябю. Тот был в своей келье. Сидя на ложе в льняной исподней рубахе, Ослябя маленьким ножом обрезал ногти на своих пальцах. Увидев Пересвета, Ослябя обрадовался и заключил его в объятия.

— Долгонько тебя не было, брат, — сказал Ослябя, усадив Пересвета на стул. — А у нас сегодня на вечерней службе Дмитрий Иванович присутствовал со своими лепшими боярами. Теперь князь Дмитрий уединился с игуменом Сергием в его келье. — Ослябя многозначительно повел бровью. — Слыхал про Мамаевы полчища?

Пересвет молча кивнул.

— Так вот, брат, Дмитрий Иванович вознамерился не ждать Мамая на Оке, а идти с полками в степь ему навстречу, — продолжил Ослябя, чуть понизив голос. — После совета с воеводами князь Дмитрий прибыл сюда, дабы с отцом Сергием переведаться. Князь знает, что Сергий может грядущее наперед знать. Получается, что от слова Сергия сейчас зависит: выступит русская рать за Оку или не выступит.

Внезапно в дверях кельи появился отрок из числа сирот, прибившихся к монастырю.

— Чего тебе, Андрейша? — обратился к нему Ослябя.

— Игумен кличет вас обоих к себе, — слегка заикаясь, выпалил отрок.

— Разве игумен уже знает о том, что Пересвет в обители, — удивился Ослябя.

— Знает, — кивнул отрок.

— Хорошо, мы сейчас же придем, — сказал Ослябя.

Юный гонец исчез.

— Мне есть, чем порадовать Сергия, — промолвил Пересвет, снимая с себя запыленный плащ. — Отец отсыпал мне полсотни серебряных монет в дар для нашей обители.

В низкой бревенчатой келье игумена горела лампада на полочке в красном углу, подле нее стояли две небольшие иконы с ликом Николая Чудотворца и Богоматери Одигитрии. Пахло ладаном и кипарисовым маслом. На полке лежали книги в кожаном переплете. На столе лежало бронзовое распятие, тут же стояла глиняная чернильница.

Два маленьких незастекленных оконца выходили на монастырский огород, заросший малиной и смородиной.

Вошедшие в келью Ослябя и Пересвет отвесили игумену поклон. Они неловко замерли на пороге, увидев, что Сергий стоит перед коленопреклоненным князем Дмитрием, возложив ему на плечи обе руки. На Сергии был старый порыжевший подрясник, на груди у него висел большой медный крест. Князь Дмитрий был облачен в длинную голубую свитку, расшитую серебряными нитями на рукавах и по нижнему краю, сверху на нем был лиловый плащ с золотыми узорами. На ногах у князя были желтые сафьяновые сапоги. Красную парчовую шапку князь держал в руке.

— Благословляю тебя, княже, на ратный подвиг, — негромко и твердо молвил Сергий, — будь решителен и отважен. Иди на нехристей без боязни. Пробил час решающей битвы! С тобою сила крестная, князь. С нею ты будешь неодолим для татар. Я бы и сам пошел с тобой, чтобы осенить крестом полки твои, кабы не немощь моя. А посему отправляю с тобой, княже, двух воинов-схимников, на коих лежит благодать Господня. — Сергий мягким жестом указал князю Дмитрию на Ослябю и Пересвета. — С помощью Господа и сих воинов Христовых, княже, одолеешь ты злую ордынскую рать!

Пересвет изумленно переглянулся с Ослябей.

— Не уступлю татарам, отче, — сказал князь Дмитрий. — Понимаю, что пришла пора сбросить с плеч татарское иго. Не бывать Мамаю в Москве!

Весь облик московского князя, его тяжело нависшие черные брови, печать твердости на устах, обрамленных темной бородой и усами, воинственно сверкающие синие глаза, — все говорило о том, что в душе этого человека давно созрела решимость сокрушить ордынскую силу мечом. И напутствие игумена Сергия стало для Дмитрия Ивановича не просто благословением на ратный подвиг, но признанием его борьбы с Мамаем священной войной.

* * *

— Ты вовремя вернулся из Брянска, сын мой, — сказал игумен Сергий, взяв Пересвета за плечи и заглянув ему в глаза. — Наступает час тяжкого испытания. Нельзя допустить, чтобы дрогнуло оружие в руках у наших ратников при виде полчищ Мамая. А посему тебе и Ослябе надлежит быть подле князя Дмитрия, дабы воеводы и ратники наши видели, что Господь на их стороне.

— Как же так, отче, — раздался слегка растерянный голос Осляби, — ведь Четвертый Вселенский собор в Халкидоне постановил, что монах не должен поступать на военную службу. Всякий монах, нарушивший сей запрет, подвергается отлучению от Церкви.

— Сознаю сие и понимаю, сын мой, — обернулся к Ослябе игумен Сергий. — Поскольку вы оба давали обет иноческого послушания, поэтому обязаны подчиниться мне и взять в руки оружие. Как ваш духовный отец, я возьму этот грех на себя. Благословляю вас, дети мои, на пролитие крови злых нехристей ордынских, хотя и рискую при этом спасением собственной души. Не я, но Русь призывает вас выйти на сечу с татарами с именем Бога на устах! Не токмо русских людей вы идете оборонять, но и храмы Господни, кои подвергнутся разорению в случае победы Мамая.

Ослябя и Пересвет опустились на колени перед Сергием на том же самом месте, где несколько минут назад стоял на коленях князь Дмитрий.

Московский князь и его свита, не задерживаясь на ночлег, выехали из Троицкого монастыря на лесную, подернутую сумерками, дорогу. Рядом с Дмитрием Ивановичем, гарцевавшим на белом длинногривом жеребце, ехали верхами два плечистых монаха в черных мантиях с вышитыми на них белыми священными символами, в «шлемах спасения» — островерхих черных кукулях на голове с изображением креста на них. По церковным понятиям, в подобном облачении монахи должны были выходить на бой с Дьяволом. Ныне же дьявольская сила ассоциировалась для русских людей с полчищами Мамая.

Глава девятая

Стан под Коломной

От Москвы колонны русской рати двинулись на юг, к Коломне, возле которой заканчивались владения московского князя и начинались земли князя рязанского. Полки двигались тремя дорогами: по главной вдоль Москвы-реки, по дороге на Серпухов и по Брашевской дороге на Лопасню.

Под Коломной уже стояли войска, пришедшие сюда ранее из Серпухова, Тарусы, Калуги, Медыни и Вереи. Главенствовал над этой ратью серпуховской князь Владимир Андреевич Храбрый, доводившийся двоюродным братом московскому князю. Отряды, подходившие со стороны Москвы, разбивали шатры рядом со становищем Владимира Храброго по обоим берегам речки Коломенки и на берегу Оки. Поля и луга вокруг Коломны запестрели множеством палаток, шалашей и крытых холстиной возов. Огромные табуны расседланных коней паслись в низинах и дубравах; гул от многих тысяч ратников, собравшихся на небольшом пространстве, был слышен за версту. Дым от костров окутал окрестности близ Коломны, подобно густому туману.

Ослябя и Пересвет намеренно поднялись на крепостную башню в Коломне, желая оглядеть с высоты станы, вместившие ополчения из ближних и дальних земель Владимирской Руси. Еще по пути сюда они имели возможность увидеть реющие над войсковыми колоннами стяги с гербами Суздаля, Мологи, Ярославля, Костромы, Белоозера, Стародуба, Углича… Казалось, вся Русская Земля откликнулась на призыв Дмитрия Ивановича сойтись с Ордой грудь в грудь. Пришли даже ратники из Пскова и Новгорода. Смоляне пришли.

— Что и говорить, невиданную рать собрал Дмитрий Иванович! — восхищенно молвил Ослябя, переходя от одной бойницы к другой. — Воеводы сказывают, больше ста тыщ воинов под Коломной собралось, и полки продолжают прибывать.

— Однако ж из Твери ратники не пришли, — заметил Пересвет. — Хотя тверской князь и признал над собой главенство Дмитрия Ивановича, но выступать на его стороне против Мамая он явно не спешит.

— Выжидает хитрец Михаил Александрович, — усмехнулся Ослябя. — Надеется на то, что не одолеет князь Дмитрий ордынцев, тогда Москва падет, а Тверь, наоборот, возвысится.

— Нижегородский князь Борис Константинович тоже решил в стороне отсидеться, — проворчал Пересвет.

— И неудивительно, — вставил Ослябя, — ведь Борис Константинович женат на дочери покойного Ольгерда. Мария Ольгердовна и настраивает его против московского князя. Тем паче что Ягайло, брат Марии, заключил союз с Мамаем.

Из душного чрева мощной бревенчатой башни, топая сапогами, вынырнул на верхнюю площадку через квадратный люк молодой безусый челядинец. Его послал сюда здешний епископ Герасим, который приглашал Ослябю и Пересвета в свои хоромы на вечернюю трапезу. Дабы не показаться невежливыми, Ослябя и Пересвет тотчас спустились с башни и, сопровождаемые слугой, направились по извилистым улочкам Коломны к епископскому подворью. Там они оставили свою поклажу и лошадей, на которых приехали в Коломну вместе с дружиной Дмитрия Ивановича. Московский князь и его свита разместились в тереме здешнего воеводы Карпа Олексича, а Пересвета и Ослябю пригласил к себе на постой епископ Герасим.

За столом в трапезной епископа разговор зашел о том, что после недавней кончины митрополита Алексея Дмитрий Иванович прочит на это высокое место русского священника Митяя. В Царьграде же Вселенский патриарх Филофей уже назначил митрополитом вся Руси болгарина Киприана, который сидит в Киеве и собирается приехать в Москву. В прошлое лето Дмитрий Иванович отправил Митяя в Царьград во главе большого посольства с целью добиться его посвящения в митрополиты, благо сумасбродный патриарх Филофей к тому времени уже умер.

— Не понимает Дмитрий Иванович, что упрямством греческих священников не сломить, их подкупом и хитростью брать надо, — молвил епископ Герасим, поглядывая на Ослябю и Пересвета своими маслянистыми плутоватыми глазами. О коломенском епископе шел слушок, что он на руку не чист и падок на хмельное питье. — Не по душе грекам Митяй, ну и не стоит его выдвигать в митрополиты! Ежели кто и годится в митрополиты, так это игумен Стефан, брат Сергия Радонежского. Уж вам-то сей благочестивый муж хорошо известен, други мои. Вот вы и замолвите слово за Стефана перед Дмитрием Ивановичем.

Ослябя и Пересвет недоумевающе переглянулись. Затем Ослябя произнес:

— Не тем ныне занята голова у Дмитрия Ивановича, владыка. Ему ведь вскоре предстоит с Мамаем биться.

— Да черт с ним, с Мамаем! — небрежно махнул рукой владыка Герасим. — Не совладать Мамаю с князем Дмитрием! Ведь Сергий Радонежский уже предсказал Дмитрию Ивановичу победу над татарами.

Ослябя и Пересвет опять обменялись взглядами, пораженные тем, как быстро распространяются слухи.

Епископ же продолжал твердить свое, мол, если Пересвет и Ослябя убедят Дмитрия Ивановича выдвинуть в митрополиты игумена Стефана, то он, Герасим, в долгу перед ними не останется. По лицу владыки было видно, что у него в привычке обделывать кое-какие дела с помощью звонкой монеты.

Ослябя захотел было узнать, какая выгода епископу Герасиму от становления Стефана митрополитом, но тот не пожелал откровенничать перед ним и Пересветом, уйдя от прямого ответа на этот вопрос.

Уже после ужина Ослябя сказал Пересвету, что епископа Герасима можно понять. Покойный митрополит Алексей радел о коломенском церковном приходе и о Троице-Сергиевом монастыре, а будет ли таким же радетелем Митяй, если станет митрополитом, неизвестно.

— Пожалуй, игумен Стефан при своем честолюбии и грамотности вполне годится в митрополиты, — промолвил Ослябя, — но слово за него перед Дмитрием Ивановичем следует замолвить не нам, а Сергию Радонежскому. Его-то слово весомее нашего!

— Что ж, брат, управимся с Мамаем и попробуем сподвигнуть на это дело игумена Сергия, — проговорил Пересвет, осматривая свою кольчугу, к которой он не прикасался долгих восемь лет.

* * *

Здесь же в Коломне Ослябя и Пересвет однажды столкнулись лицом к лицу с Корибутом Ольгердовичем. Они вышли из храма после утренней службы и осеняли крестным знамением тех из прихожан, кто хотел получить благословение от учеников знаменитого Сергия Радонежского.

Увидев перед собой Корибута Ольгердовича с непокрытой головой, подошедшего к нему за благословением, Пересвет слегка смутился.

— Было время, друже, когда ты склонял голову передо мной, — без обиды и недовольства промолвил князь, глядя Пересвету в глаза. — Теперь вот мы поменялись местами. Благослови меня, отче.

— Не передо мной ты склоняешь голову, княже, но перед Господом, в воле которого я пребываю и устами которого молвлю тебе, — негромко произнес Пересвет, осенив крестным знамением Корибута Ольгердовича. — Да хранит тебя Господь!

После князя к Пересвету приблизился боярин Ердень, брат Будивида.

— Благослови, отче, — с легким литовским акцентом проговорил он. — И не держи на меня зла за былые козни моего покойного брата.

— Нету во мне зла против почившего в бозе Будивида, молюсь я о его душе, отлетевшей в мир иной, — сказал Пересвет, привычным жестом перекрестив Ерденя. — Да пребудет с тобой Вседержитель!

Увидев и Ослябю рядом с Пересветом, Ердень толкнул в бок Корибута Ольгердовича с изумленным возгласом:

— Гляди-ка, княже, эти двое опять вместе! Не иначе, волею Господа они не затерялись вдалеке друг от друга.

Корибуту Ольгердовичу очень хотелось побеседовать с Ослябей и Пересветом. Он дождался, когда они наконец пройдут сквозь людскую толпу возле храма, и вновь приблизился к ним.

Два инока в черных мантиях и князь в алом плаще, оживленно переговариваясь, неторопливо шли по улице, стесненной высокими частоколами и бревенчатыми стенами домов. За ними двигались слуги и дружинники Корибута Ольгердовича, приотстав на несколько шагов.

Как выяснилось, Корибут Ольгердович вместе с братом Вигундом, окончательно рассорившись с Ягайлой, перешли на службу к московскому князю. Дмитрий Иванович передал во владение Корибуту Ольгердовичу Переяславль-Залесский, а его брата Вигунда посадил князем во Пскове.

— Мне ведомо, что обитель Сергия Радонежского расположена как раз между Переяславлем и Москвой, — молвил Корибут Ольгердович, с улыбкой поглядывая на Ослябю и Пересвета. — После войны с Мамаем милости прошу в гости, святые отцы. Познакомлю вас с женой и детьми. Станете духовниками моей княгине и сыновьям.

Глава десятая

Поле Куликово

Простояв под Коломной пять дней, русское войско перешло Оку и устремилось к верховьям Дона, вдоль которого с юга надвигалась Мамаева орда, приближаясь к русским рубежам. Далеко впереди на резвых лошадях скакали русские дозорные, оглядывавшие степь на многие версты вокруг.

В начале сентября после шестидневного марша русские полки подошли к Дону близ впадения в него речки Непрядвы. Собрав на совет князей и воевод, Дмитрий Иванович настоял на том, чтобы войско перешло Дон и приняло битву с татарами на поле Куликовом. Два дня и две ночи русские ратники наводили мосты и переправлялись на правый берег Дона. После этого мосты были уничтожены, чтобы никто не думал об отступлении.

Сторожевой отряд во главе с Семеном Меликом занял Красный холм, расположенный близ широкой горловины, ведущей в глубь Куликова поля, раскинувшегося в излучине Дона и Непрядвы.

Был год 1380-й.

Весь день 7 сентября конные русские сторожи схватывались с дозорными Мамая у Красного холма и на подходах к нему за речкой Курцей. К вечеру конные стычки прекратились. Русские дозоры отошли к своей основной рати, развернутой в боевой порядок посреди Куликова поля. Левым крылом русское войско примыкало к утопавшей в дубраве речке Смолке, притоку Дона. Правым крылом русские полки упирались в протекавшую по оврагу речку Нижний Дубяк, приток Непрядвы. Полки вытянулись по фронту на три версты. За спиной у русских ратников была река Непрядва с ее крутыми берегами, поросшими лесом.

Опустилась ночь.

В тишине, царящей над Доном и его притоками, был слышен далекий шум: это Мамаева орда располагалась станом между Красным холмом и речкой Курцей.

Русская рать расположилась на ночлег на густом травостое Куликова поля; костров не разводили, шатров не ставили, воины укладывались спать вповалку друг подле друга. Во мраке, пронизанном призрачным сиянием мерцающих звезд, звучали храп и сонное бормотание многих тысяч воинов; над этим скопищем спящих ратников тут и там маячили боевые стяги на высоких древках, воткнутых в землю. Неподалеку паслись, позвякивая уздечками, тысячи боевых коней. Недремлющие дозоры обходили Куликово поле от края до края, поглядывая на оранжевое зарево, вздымающееся вдалеке над вершиной Красного холма. В той стороне жгли костры и отдыхали после долгого пути ордынские полчища.

Наступило утро 8 сентября.

Было зябко. Над Куликовым полем стоял густой, непроницаемый туман.

Русские воины, переодевшись во все чистое и облачившись в доспехи, молились. Вдоль шеренг застывших в боевом строю полков шли священники с крестами и кадилами в руках. В сыром тяжелом воздухе далеко разносились протяжные голоса попов, поющих псалмы во славу Георгия Победоносца и Богоматери Одигитрии.

Обход полков священниками еще не закончился, а туман уже начал таять и расползаться по сторонам, открывая взору призрачную даль уходящей к юго-востоку понижающейся равнины. Из-за белесой туманной дымки высокий Красный холм был пока еще не виден, но гул пробудившейся Мамаевой орды уже докатывался до русской рати. Ржание татарских коней разрывало рассветный безмятежный покой, хриплый вой ордынских боевых труб взлетал к вышине, постепенно надвигаясь. Мамаева орда, подобно хищному зверю, изготовлялась к нападению на русское войско. Надвигался час решающего столкновения двух мощных сил.

После краткого совещания с воеводами Дмитрий Иванович поменялся доспехами с боярином Бренком, который ростом и статью очень смахивал на него. Бренку, облаченному в позолоченный шлем и панцирь, предстояло находиться в центре боевой линии подле великокняжеского знамени. Сам Дмитрий Иванович, невзирая на протесты своих бояр, направился к Сторожевому полку, чтобы занять место в его рядах. Сторожевой полк был выдвинут далеко вперед, образуя как бы чело Большого полка, где была собрана вся пешая русская рать и где реяло великокняжеское знамя. Сторожевому полку предстояло первому принять на себя удар ордынцев.

— Не могу стоять позади в этой битве, но хочу и словом и делом быть впереди, дабы дружинники мои видели, что я готов наравне с ними голову сложить или победить ненавистного врага, — сказал князь Дмитрий. — Братья, потягнем все вместе на татар ради святых церквей и ради всех христиан, и будет нам за это громкая слава и вечная жизнь на небесах!

Воеводы примолкли, не смея спорить с Дмитрием Ивановичем. И только боярин Волуй Окатьевич все никак не унимался. Князь ехал верхом на коне по сверкающему росой лугу в сторону Сторожевого полка, а Волуй Окатьевич не отставал от него, погоняя своего чалого жеребца.

— Не дело ты задумал, княже. Ох не дело! — выговаривал он Дмитрию Ивановичу. — На рожон лезешь! О чести вспомнил, а про ответственность свою забыл. Что будет, коль растеряется Бренк? А у него под началом все наше пешее ополчение, в коем смерды да мастеровые, с татарами доселе не бившиеся. Коль падет Бренк, так и вся наша пешая рать оробеет перед нехристями и назад попятится. Что тогда будет, княже?

— Не один Бренк поставлен верховодить Большим полком, — сказал на это князь Дмитрий. — Ему в помощь даны Тимофей и Микула Вельяминовы, князья Федор и Иван Белозерские, воевода Иван Родионович Квашня. Да и ты, боярин, тоже назначен в помощники Бренку. Так что поворачивай коня и не зуди над ухом!

Ругнувшись себе под нос, Волуй Окатьевич резко осадил своего скакуна и, огрев его плетью, поскакал туда, где на взгорье алели красные щиты и частоколы копий русской пешей рати. Среди копий виднелись черные и багряные стяги с золочеными ликами Спасителя и святых угодников.

Оглядев конный отряд своих гридней, в строгом порядке следующий за ним, Дмитрий Иванович вдруг узнал в двух передовых всадниках Ослябю и Пересвета. Оба монаха сняли с себя рясы и клобуки, облачившись в кольчуги и шлемы, поэтому Дмитрий Иванович не распознал их на утреннем построении среди своих дружинников.

— А вы почто здесь? — воскликнул князь, придержав своего коня и поравнявшись с двумя вооруженными схимниками. — Вам надлежит быть в Большом полку, святые отцы. Пешие ратники должны вас видеть подле моего стяга, это укрепит их перед лицом смертельной опасности. Немедленно езжайте туда!

— Прости, княже, — промолвил Пересвет, — но ты не волен приказывать нам. Игумен Сергий благословил нас на сечу с татарами, наказав нам быть не за спиной у тебя, но возле твоего плеча.

— Истинно так, княже, — добавил Ослябя. — Ослушаться воли игумена Сергия мы не можем.

Дмитрий Иванович молча покачал головой в островерхом шлеме, словно мысленно взвешивая сказанное иноками, потом произнес:

— Что ж, быть по сему. Воля игумена Сергия есть воля Господа.

Во главе конного Сторожевого полка стояли испытанные в битвах предводители: князья друцкие Дмитрий и Владимир Александровичи, князь Симеон Оболенский, князь тарусский Иван Константинович, московские воеводы Андрей Серкиз и Михаил Челядин.

Около полудня на вершине Красного холма воины в Сторожевом полку увидели блистающие на солнце шлемы и круглые щиты татар, ветер трепал их бунчуки из конских хвостов. Татары поставили на Красном холме пурпурный шатер, видимый издалека.

Огибая Красный холм с двух сторон, в низину, где стоял Сторожевой полк, густыми потоками хлынули пешие и конные ордынцы под вой труб и грохотанье барабанов. Лучи солнца еще не проникали в долину из-за лесистых холмов на правобережье Дона, отчего татарские отряды, укрытые тенью, напоминали русичам, стоявшим на склоне возвышенности, две темные реки, сливающиеся с грозным шумом на равнине перед Красным холмом. Больше часа ордынские полчища выстраивались в боевой порядок, заняв пространство почти на четыре версты в ширину. В центре в две линии была выстроена пехота Мамая, на флангах разместились конные тумены.

Даже беглого взгляда было довольно, чтобы заметить численный перевес Мамаевой орды.

Воины в Сторожевом полку вытягивали шеи, разглядывая несметную колышущуюся массу врагов, напоминавшую им настоящее людское море. В грозном молчании, с лязгом печатая шаг, ордынская пехота двинулась вперед. Пришла в движение и татарская конница.

По рядам воинов в Сторожевом полку звучали негромкие тревожные реплики. Дружинники переговаривались между собой, мол, не лучше ли им отступить к Большому полку, ведь их слишком мало, чтобы остановить надвигающихся, как туча, нехристей. Говоря это, гридни поглядывали на сотников и воевод, но те молчали, хмуро сдвинув брови. Никто из воевод не собирался отступать от замысла, уже обговоренного на вчерашнем военном совете.

— Ох, нарвемся рылом на кулак! — простонал кто-то из дружинников прямо за спиной у князя Дмитрия. — Посекут нас татары, как траву!

— Цыть, жалкая душа! — оглянувшись назад, сердито вымолвил Дмитрий Иванович. — Мы здесь стоим, чтобы расстроить ряды вражеские, чтобы ослабить натиск нехристей на Большой полк. Приказываю всем биться крепко, насмерть, ибо бежать нам некуда — позади нас река.

— Не робейте, братья! — поддержал великого князя Ослябя, привстав на стременах. — Бог отмщения ныне явится вам, приумножит силы ваши! Волею Господа ныне воздастся надменным татарам за все их зло, обреченные на гибель, пришли сюда нечестивые иноплеменники, сами не ведая того. Не страшитесь множества врагов, братья, ибо с нами Бог!

Топот и лязг со стороны ордынских полчищ смолкли; враги замерли на месте всего в сотне шагов от Сторожевого русского полка. По пестроте одежд и многообразию вооружений русичам было видно, как много разных племен собралось под стягами Мамая. Во вражеских рядах находились фряги в черных латах, с длинными копьями и треугольными щитами, армяне в чешуйчатых панцирях с прямыми широкими мечами, аланы в длинных кольчугах, с узкими саблями, саксины в шлемах, украшенных перьями, кипчаки с желтыми волосами, заплетенными в косы… Немало было и татар из разных родов и колен, кочевых и оседлых, пеших и конных; немало было и наемников из Ширвана, Дербента и Волжской Булгарии.

Враги, похваляясь, что-то выкрикивали гортанными чужими голосами, грозя русичам кулаками и саблями. Немногочисленность головного русского полка придавала ордынцам храбрости и уверенности в своем превосходстве. С русской стороны не было слышно ни выкриков, ни свиста, ни угроз. Дружинники в Сторожевом полку пребывали под ошеломительным впечатлением от многочисленности Мамаевой орды.

Неожиданно ряды татарской конницы разомкнулись, из них вылетел на горячем степном скакуне могучий богатырь в кожаном персидском панцире с закрепленными на нем металлическими пластинами. На островерхом шлеме татарского витязя развевался пучок черных конских волос. Потрясая тяжелым копьем, степняк стал вызывать на поединок любого из русских богатырей. Он пронесся резвым аллюром перед русской дружиной туда и обратно, красуясь собой.

От татарского войска отделился глашатай на низкорослой серой лошадке, который что-то прокричал в сторону русского полка, сложив ладони рупором.

— Что там прокаркал этот косоглазый нехристь? — Дмитрий Иванович жестом подозвал к себе толмача.

Толмач, протолкавшись к великому князю, перевел ему сказанное ордынским глашатаем:

— Дело тут такое, княже. Лучший Мамаев витязь — мурза Челубей — желает сразиться с лучшим нашим богатырем.

Дмитрий Иванович стал выкликать по именам своих самых сильных и отважных гридней, предлагая каждому из них выйти на поединок против мурзы Челубея. Однако никто из дружинников, даже самых опытных, не отваживался помериться силами с Челубеем, вид которого был весьма устрашающий. Челубей был огромен ростом, с мощной бычьей шеей, могучими плечами и длинными сильными руками. Его скуластое широкое лицо было темным от густого загара.

— Эх вы, горе-воители! — негодовал Дмитрий Иванович. — Токмо увидели врага и сразу оробели. Стыд вам и срам! Неужто ни одного храбреца у меня не сыщется?

Ослябя поднял было руку, желая вызваться на поединок. Однако Пересвет опередил его возгласом:

— Я выйду на бой с Челубеем, княже.

Дмитрий Иванович подъехал на своем коне вплотную к Пересвету и обнял его. По лицу великого князя было видно, как ему не хочется отпускать Пересвета на этот поединок. Пересилив себя, Дмитрий Иванович промолвил, выпуская инока из своих объятий:

— С Богом, друг мой. С тобой сила крестная!

Княжеский толмач еще выкрикивал ответ на вызов татарского глашатая, а Пересвет уже направил своего коня навстречу Челубею.

Ощерив в усмешке редкие зубы, Челубей вздыбил своего скакуна, что-то крикнув Пересвету.

Два всадника разъехались в разные стороны и разом погнали коней навстречу друг другу. Тысячи воинов, взирая на этих двоих конников, притихли, затаив дыхание.

Вспомнив свой ратный опыт, полученный им в сечах с тевтонскими рыцарями, Пересвет крепко стиснул зажатое под мышкой копье, чуть наклонившись вперед к гриве коня и закрыв грудь щитом. Челубей летел на него, громким гиканьем погоняя своего жеребца. Стиснув зубы и целя копьем в исполина Челубея, Пересвет мысленно твердил: «О Пресвятая Богородица, заступница и защитница, не отврати свой светлый лик от меня, но сподвигни тело и душу мою на преодоление всяческих невзгод и зла!»

Удар вражеского копья угодил в верхний край щита Пересвета, пробив его навылет. В тот же миг Пересвет, едва удержавшийся в седле, ощутил сильную боль в шее и левом плече. Ему стало трудно дышать, а глаза его начал застилать какой-то расплывающийся белесый туман. Копья уже не было в его руке. Пересвет увидел, что его копье сломалось от сильного удара. Обломок его копья застрял в животе у Челубея, который без стона вывалился из седла. Длинногривый Челубеев жеребец рысью мчался в сторону ордынского войска, а его могучий хозяин волочился за ним по траве, запутавшись ногой в стремени.

«Хвала Богородице, я победил!» — радостно подумал Пересвет, слабеющей рукой повернув коня к длинным шеренгам русской рати.

В следующий миг красная пелена упала ему на глаза, дыхание его прервалось.

Дружинники московского князя осторожно сняли Пересвета с коня и положили его на землю. Напрасно Ослябя тряс друга за руку и окликал его по имени. Пересвет был мертв.

* * *

В разгар Куликовской битвы нашел свою гибель и Ослябя. После разгрома Мамаевой орды тела двух павших иноков были доставлены в Сергиеву обитель и преданы земле.

Content

Поротников Виктор Петрович Пересвет. Инок-Богатырь против Мамая

Виктор Поротников Пересвет. Инок-Богатырь против Мамая

Часть I

Глава первая Корибут Ольгердович

Глава вторая Ольгерд и Кейстут

Глава третья Немецкие послы

Глава четвертая Ягайло

Глава пятая Малена

Глава шестая Монвид

Глава седьмая Винрих фон Книпроде

Глава восьмая Битва на реке Рудаве

Глава девятая Полубратья и полусестры

Часть II

Глава первая Ансельм фон Райс

Глава вторая Гертруда

Глава третья Пруссы

Глава четвертая Ящелт

Глава пятая Жертвоприношение

Глава шестая Прусские девы

Глава седьмая Смерть среди дубов и сосен

Глава восьмая Будивид

Глава девятая Ослябя

Часть III

Глава первая Сергий Радонежский

Глава вторая Стужа

Глава третья Вести из Брянска

Глава четвертая Меч и молитва

Глава пятая Богоматерь Одигитрия

Глава шестая Видения и сны

Глава седьмая Малая схима

Глава восьмая Дмитрий Иванович

Глава девятая Стан под Коломной

Глава десятая Поле Куликово