Владимир Катин

Тайна леса Рамбуйе

Глава первая

Роковая встреча в лесу Рамбуйе

Весна в Париже выдалась солнечная, веселая. В одно из воскресений мая в Латинском квартале произошло событие само по себе незначительное, банальное, но изменившее судьбу молодого преуспевающего человека по имени Клод Сен-Бри…

В любое время года и во все дни недели улочки, переулки и площади Латинского квартала оживлены чрезвычайно. Тротуары плотно заставлены столиками и плетеными креслицами бесчисленных кафе и ресторанов, а завсегдатаи здесь обычно гривастые студенты и замученные экскурсиями туристы.

Со времен молодежного бунта памятного 1968 года, когда Латинский квартал за одну майскую ночь превратился в баррикады, в этом парижском округе круглосуточно дежурят полицейские автобусы с железными решетками на окнах. В распахнутые двери прохожим видно, как стражи порядка в расстегнутых мундирах коротают время за картами или спят.

И в этот день, как обычно, как всегда, люди фланировали, останавливались возле сувенирных лавок, иногда покупали приглянувшуюся безделушку, рылись в книгах и гравюрах букинистов. Праздную толпу любопытно наблюдать со стороны.

— Посмотрите-ка на этого типа с накрашенными губами и портативным вентилятором! Ха-ха! Ему, видите ли, нестерпимо жарко!

— Эксцентрик. Дурака валяет.

— Вполне возможно… Смотрите, смотрите, вон толстая дама прогуливает козленка на поводке.

Трое молодых людей разглядывали и обсуждали прохожих с открытой веранды «Гран-кафе» на площади Контрескарп. Это были Клод Сен-Бри — студент последнего курса юридического факультета Сорбонны, его приятельница Патриция Шуви и друг Робер Дюк — восходящая звезда столичной журналистики.

Было за полдень, и под бочонком старинных часов на фонарном столбе в центре крохотной площади начали собираться клошары. Бесцеремонно громкоголосые, с лиловыми расплывчатыми лицами бродяги удобно располагались прямо на асфальте, распивая дешевое красное вино из горлышка пластмассовых бутылок.

Клод Сен-Бри с интересом рассматривал бездомных, копошившихся в своих грязных лохмотьях, словно куры в серой пыли.

— Как странно и страшно… Они тоже когда-то были юны. Мечтали… Черт знает что!

Робер Дюк широко улыбнулся.

— Судьба! Никуда не денешься, дорогой мой Клод.

— При чем тут судьба?! Глупо и пошло сваливать на нее свою инертность, лень. Как легко оправдывать безволие некоей мистической судьбой, роком.

Робер Дюк улыбался.

— Скажи, пожалуйста, что тут смешного? Тебе дается жизнь. И только ты и никто другой вправе ей распорядиться. Хочешь — поставь цель и бей по ней все отпущенное тебе время. Не попал — не беда. Зато стремился! А хочешь — наслаждайся бездумно созерцанием. И так тоже можно. Кто спорит? Но выбор — куда качнуться, как жить — может сделать только сам человек. Наполеон родился бедным корсиканцем. Помпиду вышел из крестьян. Онассис в юности чистил обувь на улицах Афин. И кем они стали? Судьба? Нет! Воля. И клошары, которые захлебываются сейчас дрянным винищем, стали клошарами по своей собственной воле. Вернее — из-за своего безволия.

Робер, вытянув ноги и запустив руки в карманы светлых фланелевых брюк, раскачивался на скрипучем плетеном стуле, балансируя на двух его ножках.

— Видишь ли, мой милый будущий великий адвокат… Кроме твоего «я», этого начиненного силой воли «эго», есть не познанные нашим скудным умом мощные силы, и они, как магнитное поле, влияют на нас. Движут нами, изменяют нашу жизнь. Конечно, случается, что вектор внешних сил совпадает с желаниями личности, так сказать, с ее устремлениями… Да, так бывает. Вот тогда-то и возникает феномен успеха, триумфа. А бывает и так, что и талант — ничто, даже обуза, если эти не познанные нами неведомые силы идут наперекор, а не сопутствуют. Возьми Ван-Гога, он умер нищим, не продав ни одной работы. А сколько бывает наоборот — бездарь, шарлатан, а надо же — в фаворе у судьбы.

— Мистика все это, Робер. Нельзя объяснять жизнь таинственными явлениями. Я в это не верю.

— А я верю, Клод, — вмешалась Патриция. — Вот у нас в деревне, где живут мои родители, был такой случай…

Робер перебил ее, вставая со стула.

— Правильно, Пат, расскажи-ка ему страшный случай из жизни, которую он знает лишь по учебникам Сорбонны…

Дорогие друзья, я ухожу, ведь журналисты больше всего работают по воскресеньям.

Но Клоду хотелось продолжать спор, и, оставшись с Патрицией вдвоем, он вернулся к разговору.

— Безусловно, в жизни есть неудачники. Посмотри на полысевшего от времени нашего официанта. Всю жизнь прошагать от столиков до буфета, а? Весь его, так сказать, жизненный путь! Должно быть, безволен, ленив. Не стремился…

— Клод! Смотри, что делает этот сумасшедший. Какой ужас!

Напротив открытой веранды кафе остановился обнаженный до пояса, худой, как йог, субъект с длинными, давно не мытыми волосами. Сделав невозмутимое, даже скучающее выражение лица, он принялся поглощать лезвия бритв «жиллет», с хрустом разжевывая отточенную сталь.

Одни смотрели на поедание бритв с ужасом, другие с веселым азартом и даже подзадоривали фокусника.

— Этот и опасную бритву съест!

— С таким-то аппетитом и электрическую проглотит.

Дюжина лезвий исчезла в прорези воспаленного рта, их пожиратель погладил впалый живот и пошел меж столиков с протянутой шляпой.

Клоду и Патриции он поклонился как-то особенно низко и, едва не потеряв равновесие, чуть не упал, схватившись за спинку стула, на котором сидел Клод.

— Пардон, — пробормотал бродячий иллюзионист и поспешно отошел.

Клод снова принялся размышлять вслух о сильных личностях, на которых держится мир. Его прервал лысый официант с оттопыренными мелочью чаевых карманами.

— Месье будет угодно еще что-нибудь?

— Спасибо. Мне угодно счет.

Официант подсчитал, что причиталось за два пива и чашку кофе, и вывел отдельно десять процентов себе за услуги.

Клод снял со спинки стула замшевую куртку и полез в карман за бумажником. Но там было пусто. Он заглянул под стол, посмотрел вокруг. Тщетно. Бумажник исчез.

— Может быть, ты оставил его в машине? — спросила Патриция.

— Нет. Я ничего не оставлял в машине, — спокойно ответил Клод. — Портмоне украл пожиратель бритв.

— Что ты говоришь! Это когда он едва было не упал на нас, да?

— Именно.

— У меня есть деньги, чтобы расплатиться. Но скажи, там была большая сумма?

— Ерунда. Франков сто. Дело не в этом. Пропали все документы. Мое удостоверение личности, водительские права, паспорт на машину… К тому же машина не моя, а моего дядюшки. Он разрешает пользоваться, когда его нет в Париже.

— А ты знаешь, Клод, бывает, что документы присылают по адресу. Зачем они ему, этому бродяге?

— Бывает, конечно, и так. Но, как правило, лишь в тех случаях, когда украдены большие деньги, а вор настолько благороден, что не поленится вернуть ненужные ему бумаги да еще с каким-нибудь веселым пожеланием…

Кража не то чтобы расстроила Клода, но вызвала досаду. Будучи человеком трезвого, практического склада, деятельным и энергичным, он не впал в уныние, а быстро прикинул в уме, как с меньшими хлопотами поскорее восстановить документы.

Клод и Патриция вышли по крутой, спускающейся вниз улице Муффетар к метро «Гобелены», где оставили дядину «рено-16».

— Если у тебя есть время, Клод, отвези меня к родителям в деревню, — попросила девушка. — Это недалеко, минут двадцать езды через лес Рамбуйе. Я давно их не видела, останусь до завтра, а утром автобусом вернусь в Париж.

Клод подумал, что в воскресенье дел у него нет, что за городом хорошо сейчас дышится — весна, и согласился.

Они выехали на шоссе, миновали гулкий, пропахший отработанным бензином тоннель и окунулись в пряный загородный воздух майского леса. И Клод уже забыл неприятную историю с украденным кошельком и пребывал в обычном своем состоянии безмятежной уверенности в себе. С этим настроением он просыпался и засыпал, оно было ожиданием удачи, успеха, к которому он сознательно шел всю свою недолгую жизнь. Предвкушение блестящего будущего волновало, и Клоду нравилось в него погружаться, слегка фантазировать, любоваться собой, мечтать и тихо ликовать.

…Клод Сен-Бри считался лучшим студентом на факультете. Природа одарила его феноменальной памятью и острым умом, способным быстро и оригинально реагировать в сложных ситуациях, что особенно ценно для адвоката. В студенческих дискуссиях, когда, как шахматные партии, разыгрывались судебные казусы и головоломные процессы, он всегда выходил победителем, и ему пророчили славу.

Клод был крепкого сложения, высокого роста, с тонкими чертами лица, чуть горбатым носом, темными глазами, какие бывают у южан Франции. Каштановые волосы он носил рассыпанными по плечам. Весь облик, манера держаться, внимательный и в то же время отстраняющий от себя взгляд показывали в нем личность значительную, отличную от других и сознающую это. И разговаривал он с людьми как-то особенно — хотя и любезно, но с неуловимой снисходительностью. Как, бывает, старшие говорят с младшими, стараясь не показать свое превосходство, но все равно оно чувствуется.

Происходил Клод из семьи учителя литературы. Отец, выйдя на пенсию, по совету врачей поселился в Арденнах, и Клод стал терять связь с семьей из-за отдаленности от нее и занятости на факультете. Он все больше дружил и откровенничал со своим дядей по материнской линии — с Жан-Полем Мораном, в прошлом известным юристом. Жан-Полю было за семьдесят, лет восемь назад он оставил свои дела и жил в уединении в департаменте Лот и Гаррона, где купил полуразрушенный замок с десятью гектарами окружающего его леса. В Париже, на улице Ришелье, неподалеку от театра «Комеди Франсез», у него была квартира, приобретенная еще в молодости — в эпоху умеренных цен и солидных гонораров за выигранные процессы. Одно время Клод, оставшись в Париже без родителей, снимал комнату рядом с Сорбонной, но дядя настоял, чтобы он поселился у него. «Ты сэкономишь в деньгах, а я буду спокоен, что меня не обворуют», — рассудил он, вручая племяннику ключи от апартаментов и старенькой, повидавшей виды «рено-16»…

— Осторожно, Клод, не спеши. Здесь мы сворачиваем направо и будем ехать сквозь лес по проселочной дороге.

Патриция обняла его за плечи.

— Ты не заблудишься, когда поедешь, обратно? Здесь столько поворотов, в этом лесу Рамбуйе.

— Я уже запоминаю ориентиры. А если и заблужусь, то не насовсем.

— Мы почти приехали, Клод. За этим поворотом мостик, а дальше сразу же будет наш дом.

Миновав мост, Клод остановил машину возле аккуратного домика, крытого бордовой черепицей.

— Зайдешь на чашку кофе?

Клод отказался. Поцеловав Патрицию, развернулся и поехал назад.

Снова миновал мост через ручей, снова крутой поворот, на котором протяжно пропели колеса, и машина нырнула в разукрашенный флажками майской зелени лес. Дорога здесь была неширокой, петляющей, и Клод сбавил скорость.

Красное солнце сквозными лучами просвечивало между ветвями и стволами. И Клода вдруг охватила волна неизъяснимого восторга, бурной беспричинной радости жизни — хотелось громко петь, смеяться от ощущения счастья.

В этот момент он увидел лежащего на обочине дороги человека в полосатом костюме.

Мужчина лежал ничком в неудобной позе, подтянув колени к животу и выбросив руки вперед.

Клод затормозил, подъехал вплотную и погудел. Человек не пошевельнулся. Выйдя из машины, Клод наклонился над распростертым на земле телом.

— Послушайте! — он тронул лежащего за плечо.

Тело оказалось податливым, обмякшим. Клод отпрянул.

— Так он же мертв!

Обошел труп, стараясь заглянуть в лицо. Увидел лишь часть лба, прикрытую челкой светло-серых редких волос.

Раздумывая, что предпринять, прислонился к дереву. И тут из близкой боковой просеки выкатилась черно-белая полицейская машина. Она подъехала бесшумно, словно мотор был выключен. С обеих сторон распахнулись дверцы, и двое полицейских не спеша направились к Клоду.

— Месье! — старший приложил руку в белой перчатке к козырьку черного кепи. — Прошу ваши документы.

Клод усмехнулся, даже не вспомнив, что у него их нет.

— При чем тут мои документы, капитан? Займись-ка лучше этим пострадавшим…

Капитан уже не салютовал вежливым прикосновением к своей фуражке. Он сделал знак бровями, и второй полицейский решительно встал рядом с Клодом.

— Месье, я вынужден вас задержать.

— Но с какой стати?

Капитан внимательно и как-то по частям рассматривал Клода: лицо, одежду, мерил глазами рост.

— А с такой стати, месье, что вы совершили наезд на этого человека, сбили его и, видимо, убили…

Клод быстро схватил обстановку: пустынная дорога, труп кем-то сбитого пешехода, он со своей машиной возле трупа. И ни одного свидетеля рядом… В глазах полиции все подозрения, в общем-то, логично падают на него.

Что делать? Оправдываться, доказывать, что, мол, случилось недоразумение? Пустое. Выяснять и расследовать будут другие, это не входит в обязанности полицейского патруля.

Значит, покорно отдаться им в руки, дать запереть себя в камеру? Нет, это не в характере Клода Сен-Бри! К тому же такая покорность будет подтверждать, что он виноват и сдается.

— Я заявляю протест, капитан. Вы, находясь при исполнении служебных обязанностей, в присутствии свидетеля и в категорической форме обвинили меня в убийстве. Такое утверждение может сделать лишь суд. До решения суда юридически я являюсь невиновным, и вы меня можете лишь подозревать… Вам знакомо понятие — презумпция невиновности, капитан?

Полицейский как будто только и ждал такого поворота в диалоге. Он снова галантно дотронулся до козырька и улыбнулся.

— Вы правы, месье. Я был слишком категоричен. Конечно же, вы всего лишь подозреваетесь в том, что совершили наезд на человека и что это повлекло его смерть. И не более, месье, — подозреваетесь.

Стоявший рядом с Клодом в напряженной позе полицейский с облегчением вздохнул, видя, что он не собирается сопротивляться властям.

— Возможно, пострадавший еще жив? — зачем-то спросил Клод, хотя знал, что он мертв.

Полицейские перевернули тело на спину, и Клоду показалось, что он где-то видел лицо этого пожилого человека с жесткими волевыми чертами и глубокими морщинами…

Ощупав у мертвого грудную клетку и кисти рук, Клод обратился к полицейским.

— Смерть наступила не сию минуту. Труп остывает. И уже потому я ни при чем. Ведь не стал бы я, наехав на человека, сидеть рядом и ждать столько времени.

— Возможно, возможно, — покладисто отвечал капитан. — Но это пусть решает экспертиза. Наше дело составить протокол и задержать вас — как единственного подозреваемого в непреднамеренном, надо полагать, убийстве…

Полицейские принялись вымерять тормозной путь, который двумя черными чертами четко обозначился на асфальте. Когда Клод увидел лежащего у дороги человека, то резко затормозил, и теперь это было хорошо видно. Однако по версии полицейских получалось, что на большой скорости он наехал на пешехода, отбросил его в правую сторону, отчего и остановился. Спорить было бесполезно. Не вмешиваясь в их работу, Клод попробовал собрать факты, которые складывались бы в его пользу.

Вмятина на машине? О, их было много, и вмятин и царапин, на старенькой дядиной «рено-16».

Увы, нужных ему фактов не набиралось. Картина получалась невеселая: труп у дороги, возле трупа водитель, который подозревается в наезде и против которого на разлинованной пунктиром казенной бумаге писали обстоятельный протокол.

Клод почувствовал неуверенность в себе, беспокойство. Как будто он катится вниз и ему не за что уцепиться.

Вся эрудиция, отлично сданные экзамены, блестящие защитные речи — все показалось надувным шариком, лопнувшим, попав на острие иголки… Он видел, что бессилен себя защитить, что не может доказать деловитым полицейским свою невиновность в дурацкой истории с трупом в полосатом костюме.

Клод прислушался к себе. Нет, то была отнюдь не паника духа, а сигнал тревоги — посланный мозгом, он прошел по всему телу. Но тут же появился другой сигнал, от которого слабость исчезла, — бежать! Первым делом — бежать отсюда! А там будет видно… В спокойной обстановке можно разобраться, что к чему.

Подъехала вызванная по рации «скорая помощь». Труп уложили на носилки, пристегнули ремнями, накрыли черным одеялом и увезли.

— Месье, — повелевающе обратился капитан к Клоду, — мне нужны ваши документы.

— У меня их нет.

— Извините, месье, но мы не можем без удостоверения вашей личности закончить протокол. Вы вынуждаете меня…

— Да, вы можете сделать обыск. Но документов у меня нет.

И Клод похлопал себя по карманам брюк и куртки, показывая, что они пусты.

— Вот все, что есть, — сигареты и зажигалка.

Второй полицейский занялся машиной, обыскал все укромные места и доложил, что ничего не нашел.

— Странно, месье, очень странно. Как же это вы разъезжаете без документов, без водительских прав? Кстати, машина ваша?

— Нет, не моя. А документов нет оттого, что меня сегодня обокрали.

Полицейский покачал головой и с откровенным удовольствием принялся перечислять все просчеты и погрешности Клода.

— И человека вы не сбивали, и документов у вас с собой нет, и машина не ваша, и вообще вас, видите ли, ограбили… Если я спрошу ваше имя, то, вероятно, назовете первое попавшееся, не так ли?

— Ошибаетесь, капитан. Я вам не назову никакого имени. Останусь инкогнито.

— Ну, что же, так и запишем.

Но писать не стал. А смотрел пристально в глаза, и Клоду сделалось не по себе. Он уловил во взгляде оскорбительную жалость палача к своей жертве.

В черной форме с голубыми оторочками, увенчанный черным нимбом кепи с блестящим, как зеркальце, околышком, капитан был довольно молодым и, пожалуй, красивым. Но уж очень он нагло, вызывающе улыбался, откровенно торжествовал, как победитель.

«Стоп! — сам себе сказал Клод. — Стоп, Сен-Бри. Здесь что-то не так…»

Он не мог понять, где и что «не так». Интуиция, чутье, опыт юриста ему шептали, что он влип в какую-то историю, попал в западню, что во всем происходящем есть неестественность — подвох. Однако в чем — он не знал. Только предчувствовал. Капитан был подчеркнуто спокоен и театрально мил, видимо, оттого, что играл роль в чьем-то сценарии и был рад, что жертва не вносила в него серьезных неожиданностей. Он учтиво распахнул дверцу полицейской машины.

— Прошу вас, месье инкогнито…

— Я могу ехать за вами на своей…

— Не можете, месье.

«Рено-16» повел второй полицейский — молчаливый, с погонами рядового.

Сначала ехали молча. Первым заговорил капитан.

— Напрасно отпираетесь, месье. Несчастный случай на дороге. С каждым может случиться.

— Почему вы исключаете, что моей вины нет вовсе? Я ехал. Увидел человека, лежащего на обочине, и остановился. Вот, собственно, и вся «драма» в лесу. Вы инкриминируете мне то, к чему я не имею никакого отношения, поймите это.

Капитан пожал плечами.

— Не знаю, молодой человек, не знаю… Но почему-то люди так устроены, что сначала все отрицают, а затем понемногу признаются. Когда улики и логика берут верх. Я это хорошо знаю из своей практики.

Подъехали к белому четырехэтажному зданию комиссариата полиции с государственным флагом на фасаде.

Клода провели на третий этаж и заперли в небольшой комнате с решетками на окнах, где были только стол и табурет. Он сел на стол и закурил.

В жизни порой возникают ситуации, к которым не только не готовишься, но которые на свой счет даже в голову не берешь. В таком положении оказался Клод Сен-Бри. Еще часа три назад, когда он сидел в кафе на площади Контрескарп, все его размышления текли в русле перспективного будущего… И вдруг нелепая случайность все ломает и рушит.

Клод курил, качал ногами, сидя на канцелярском столе, прислушивался к звукам в коридоре.

«Из этой дурацкой истории, — рассуждал он, — можно выкарабкаться двумя ходами. Первый — профессионально доказывать свою невиновность. Но здесь мало шансов. Полиции и следствию выгодно посчитать преступником первого встречного — лишь бы поскорей закрыть дело. Второй ход — бежать. Тем более что никаких документов при мне нет, личность моя не установлена, отпечатки пальцев почему-то еще не взяли. Для полиции большой прокол, если преступник бежал, — дело останется незакрытым. Но как бежать?»

Открылась дверь, и вошли двое в штатском. Полицейский, дежуривший за дверью, тоже хотел было войти вслед, но ему велели остаться в коридоре.

Уверенные манеры, неброские дорогие костюмы, золотой браслет часов, блеснувший на руке, — все это сказало Клоду, что пришли большие чины. Он спрыгнул со стола и растоптал окурок.

— Пренеприятная история, молодой человек, — тихо произнес тот, который был моложе. — Добровольное признание всех обстоятельств трагического происшествия, случившегося с вами в лесу Рамбуйе, облегчит и вашу участь, и наше расследование.

— Но почему, уважаемые господа, и вы, и тот капитан, все вы пытаетесь заставить меня еще до расследования признаться в преступлении, которого я не совершил?

— Очевидно, это делается в ваших же интересах.

— Весьма сомневаюсь, что в этих стенах пекутся о моих интересах.

— Ну, что же, пойдемте, коллега. Пусть им займется следственный отдел.

И они ушли.

Клода перевели в просторную угловую комнату в конце коридора. Здесь было несколько канцелярских столов с пишущими машинками, у стены громоздкий, как шкаф, автомат-кофеварка.

Захотелось черного кофе.

Следователь средних лет с незапоминающимся лицом перехватил его взгляд на кофейный аппарат.

— Стакан кофе стоит один франк.

— У меня нет одного франка.

Следователь порылся в кармане и достал франковую монету. Секунду колебался — то ли самому опустить в щель автомата, то ли дать Клоду. И опустил сам. Автомат зарычал, вздрогнул, выбросил бумажный стаканчик, и в него брызнула коричневая струйка.

— Прошу вас, — следователь жестом пригласил Клода взять стаканчик. — Во время ночных дежурств эта штука хорошо помогает.

Кофе показался очень вкусным и душистым. Клод пил маленькими глотками, следя за полицейским чиновником, листавшим какие-то бумаги.

Выпив кофе, он взбодрился и повеселел. Возможно, на это и рассчитывал следователь, угостив его за свой счет.

— Итак, с чего мы начнем, молодой человек? Вероятно, с выяснения вашей личности.

— Симон Клиньянкур.

— Пусть будет так. Но учтите, что ложные показания усугубляют, ну и так далее… Когда и где родились, местожительство, род занятий, где проходил военную службу…

Клод экспромтом сочинил свою биографию, которую уже через час не смог бы вспомнить и повторить.

Допрос тянулся долго, нудно. Клод видел, что следователь — человек без выдумки, его невыразительная внешность гармонировала с профессиональной посредственностью. Раза два следователя куда-то вызывали. И по тому, как, возвращаясь, тот многозначительно поглядывал на Клода, он понимал, что вызывали по его делу.

Обдумывая побег, Клод попросился в туалет. В уборной, к его разочарованию, не было окна.

Прошло уже полночи. Скучный допрос кончился, и следователь куда-то надолго исчез. Вернулся с отпечатанными на машинке листами желтоватой бумаги.

— Месье… Симон Клиньянкур, послушайте показания свидетелей — тех полицейских, которые вас задержали.

И стал читать показания.

…16 мая в 15 часов 45 минут полицейский патруль в составе капитана и рядового таких-то, дежуривших в лесу Рамбуйе, видел, как синяя автомашина «рено-16» на большой скорости наехала на идущего по обочине человека в полосатом костюме. От сильного удара автомашина остановилась, что и помогло задержать водителя… Пострадавший, не приходя в сознание, скончался…

«Во всем этом я разберусь позже и не здесь, — лихорадочно думал Клод. — Сейчас — бежать. Надо срочно что-то придумать!»

Он тоскливо, в который раз огляделся вокруг: голые серые стены, заделанные крупной решеткой окна, белый потолок.

«М-да, отсюда дорога только одна — в тюремную камеру, где придется торчать до суда, пока ведется следствие… А там вскроется, что я никакой не Симон. Запутался ты, месье Сен-Бри, запутался окончательно».

Следователь как бы читал его мысли.

— На этом, месье Клиньянкур, моя миссия, собственно говоря, закончена. В целости и сохранности я передаю вас на попечительство тюремных властей. Позаботьтесь, пожалуйста, о своем адвокате. Если у вас его нет, то власти назначат сами — из резерва.

«Из тюрьмы мне уже не выбраться, — не слушая следователя, метался в своих мыслях Клод. — Если бежать, то немедленно, сейчас…»

В коридоре возник шум, послышался топот, крики. В дверь заглянул возбужденный дежурный.

— Накрыли фальшивомонетчиков прямо за работой! Печатали банкноты!

В банде, судя по голосам, было человек десять, держались они задиристо. Следователь распорядился, чтобы каждого поместили в отдельную камеру. Получилось так, что изоляторов для всех не хватило, и Клода в ожидании вызванной тюремной машины, которая почему-то задерживалась, провели в пустовавшую канцелярию комиссариата. Дверь на ключ не заперли, приставив к ней табурет, на который уселся полицейский сержант.

Клод прошелся по новому помещению. Канцелярия была заставлена шкафами с папками, скоросшивателями, кипами архивных досье. Подкрался к двери. Тишина. В отдалении глухой шум, выкрики и, кажется, даже пение рассаженных по отдельным камерам мастеров имитации казначейских билетов. В замочной скважине — черная суконная спина полицейского, поставившего свой табурет так, что если попробовать открыть дверь, то она обязательно упрется в него.

Времени было три часа ночи. Еще не светало. Клод полез в карман за сигаретой, но пачка оказалась пуста. Он скомкал ее и, достав зажигалку, стал машинально крутить зубчатое колесико, высекая и гася голубую кисточку газового пламени. И от вспышек огня у него тоже вдруг вспыхнула дерзкая мысль.

Внимательно прислушался. За дверью поскрипывала табуретка охранника. На цыпочках подойдя к шкафу, ломившемуся от пронумерованных папок, осторожно отворил стеклянные дверцы и крутанул колесико зажигалки, сделав огонь как можно больше. Лежалые бумаги не загорались, картон коптил и гас.

Тогда он развязал одну из папок и рассыпал по полке листы бумаги с машинописным текстом. Пламя схватило их моментально, превращая в легкий черный пепел, а Клод подбрасывал еще и еще, пока не загорелась сухая доска полки. И вот лиловые побеги огня начали уверенно облеплять, оплетать все содержимое шкафа.

То же самое проделал с кипой бумаг на стеллаже. Комната наполнялась огнем и дымом, а он бегал по ней, в азарте поджигая все, что еще не горело.

Или тяги не было, или стражник дремал, но он так и не почувствовал дыма. И когда уже нечем стало дышать, Клод всем телом ринулся на дверь, едва не свалив полицейского с табурета.

— Огнетушитель! — негромко закричал, вернее, зашипел он, чтобы не привлекать внимание других. — Ты что — не видишь? Горим!

Расчет на внезапность был правильным. Полицейский бросился за огнетушителем.

А дым уже вовсю валил из горевшей канцелярии, наполняя коридор густыми клубами. Клод тотчас нырнул в эту мутную завесу, пробежал в конец коридора, где был тупик — стена, а в ней маленькая, как люк, металлическая дверь, запертая на задвижку. Все здания полицейских участков во Франции построены по типовому проекту, и Клод, не раз бывая в таких участках на практике, хорошо знал их планировку. Открыв дверцу, уверенно шагнул на железную платформу пожарной лестницы и стал проворно спускаться. У самой земли мягко спрыгнул на газон.

Клод прислушался и глубоко вдохнул влажный ночной воздух. Звонко стрекотал сверчок. Сильно пах цветущий где-то рядом табак. Ни шума, ни переполоха внутри комиссариата здесь слышно не было.

Возле главного входа под ярким неоновым фонарем стояла полицейская машина и выстроенные в шеренгу мотоциклы. Клод подошел к ним так, чтобы, оставаясь в тени, видеть, есть ли там ключи. В машине на приборном щитке ключа не было. Но у одного из мотоциклов в зажигании отчетливо виднелся вставленный ключ с длинной цепочкой и брелком. Клод снял мотоцикл с тормоза и, держа за рога руля, повел по хрусткому гравию. Выйдя из световой полосы, включил мотор и, громко пальнув в предутреннюю тишину из двустволки выхлопных труб, рванулся вперед.

Выехав на шоссе, он взял направление, обратное Парижу. В это раннее время шоссе было пустынно — встречались лишь тяжеловозы-грузовики.

Наступал рассвет. По мокрому от ночного. тумана шоссе мчался одинокий мотоциклист — без защитного шлема, в легкой куртке, с развевающимися на ветру волосами. Он несся, летел на большой скорости, выжимая за двести. И водители встречных грузовиков качали головами: «Эта сумасшедшая молодежь!»

Низко пригнувшись к прозрачному пластмассовому щиту, чтобы ветер не резал глаза, Клод мчался навстречу восходящему солнцу, уносясь от своего несостоявшегося блестящего будущего в жизнь неведомую, тревожную.

Глава вторая

Прощай, Сорбонна!

Жан-Поль Моран, дядя Клода, отставной юрист, а в давнем прошлом сыщик, или, как теперь говорят, детектив, обладал чертой, выработанной, видимо, за долгие годы специфической работы, — он никогда и ничему не удивлялся. Поэтому не удивился и неожиданному появлению племянника в своем полуразрушенном поместье.

Клод добрался к дяде только в конце дня, бросив по дороге полицейский мотоцикл, когда в баке кончился бензин. Пришлось голосовать, ехать на попутных машинах, зайцем на поезде, а последний бросок до дядиного захолустья сделал пешком.

Жан-Поль не только не удивился племяннику, но даже не полюбопытствовал, отчего он так возбужден и без вещей. Клод застал его в саду среди цветущих, как розовые облака, яблонь.

— Добрый вечер, мой дорогой Клод, добрый вечер! Скоро у нас с тобой к столу будет отличная спаржа.

Мне кажется, что уже дня через два. Вот посмотри-ка.

И Жан-Поль принялся осторожно разгребать ладонью пирамиду грядки, на которой ничего не росло. Но вот из земли показался нежно-лиловый, заостренный росток спаржи.

— Дядя, мне нужно с тобой поговорить. Я для этого приехал. Но дай мне сначала что-нибудь съесть.

— Могу сделать холостяцкий холодный ужин — окорок, сыр, вино. Здесь у меня нет ни электричества, ни газа. Я готовлю на дровах, но разжигаю плиту только по утрам.

Замок был очень старый и сильно разрушенный. Из щелей, разломов и трещин росли высокие травы и даже кустарники, и оттого строение казалось косматым. На самом верху, в зубчатой короне башни, жили летучие мыши, совы и вороны. Туда давно никто не поднимался, как, впрочем, и в другие помещения, которые Жан-Поль сперва хотел было привести в порядок, но махнул рукой и оборудовал для себя лишь две комнаты, выходившие окнами в сад, и кухню.

— Ты понимаешь, Клод, в моем одиночестве, которое может показаться странным и даже диковатым, есть особая прелесть и безмятежная свобода.

Жан-Поль отрезал тонкие ломтики ветчины от висящего на крюке сырокопченого окорока, густо посыпанного перцем крупного помола.

— Просыпаешься утром и делаешь все, что заблагорассудится, не оглядываясь ни на кого… Это ли не свобода? А? Кстати, у меня нет ни радио, ни телевизора, которые, словно рыболовные крючки, зацепляют наше внимание, крадут время. Правда, я получаю газеты. Но читаю только то, что мне интересно, — про филателию и международные дела.

Намазав сливочным маслом большой ломоть хлеба, Жан-Поль уложил на него ветчину, а поверх — острые маринованные огурчики. Получился внушительный бутерброд.

— Ты неплохо питаешься, отшельник дядя Жан-Поль. Этот бутерброд — настоящая фламандская живопись.

— Такова здешняя жизнь, Клод. Пища простая и здоровая — залог здорового рассудка. Спущусь в подвал, там у меня небольшая коллекция добрых вин.

Жан-Поль принес запорошенную серой пылью, облепленную паутиной бутылку старого бургундского. Ввинтив штопор, осторожно извлек пробку, стараясь не колыхнуть отстоявшийся годами осадок. На обратном конце длинной, как ружейный патрон, пробки изморозью поблескивали белые кристаллики. Жан-Поль понюхал пробку и остался доволен.

— Славное вино. Итак, если вино открыто, то его надо пить!

Красное бургундское было с рыжеватым оттенком, с негромким ароматом и теплым вкусом настоянного на солнце винограда. Клод сделал большой глоток, поставил стакан и сразу же заговорил, рассказав не перебивавшему его Жан-Полю все, что приключилось за вчерашний день.

Они сидели друг против друга за деревянным столом в просторной кухне с открытыми в яблоневый сад окнами. И по мере того, как Клод выговаривался, пересказывал в подробностях происшествие, он чувствовал, как ему делается спокойнее, как спадает нервное напряжение, уходит усталость бессонных суток.

Жан-Поль Моран слушал молча, казалось, безучастно, ни разу ни о чем не переспросив. С венчиком белых волос, с задумчивым, спокойным выражением лица он был похож на портреты Виктора Гюго последних лет жизни.

Когда племянник закончил свою одиссею, Жан-Поль произнес ровным голосом:

— Прежде всего надо знать, кто он, человек в полосатом костюме, труп которого подбросили на дорогу, очевидно, сами же полицейские, задержавшие тебя.

— Но с какой стати!

Жан-Поль поднял руку ладонью вперед, сказал этим — стоп, помолчи.

— Надо знать, кто он, в полосатом костюме. И только после этого из мозаики событий мы сможем составить верную картину происшествия, вернее — преступления. Кажется, я в первый раз сожалею, что у меня нет радиоприемника. Ну, что же, подождем вечерних газет.

Они вышли в сильно запущенный сад. Но и в саду, как в замке, где были обжиты лишь две комнаты, аккуратным островком выделялся ухоженный клочок земли, на котором Жан-Поль выращивал спаржу и вьющуюся клубнику. Яблонями он не занимался вовсе, и они дичали, давали плоды мелкие и невкусные, но цвели буйно.

Гордостью отставного сыщика был розарий напротив кухонных окон. Здесь он разводил королевские розы — каждый цветок на метровой спице стебля, бутон — с куриное яйцо.

Жан-Поль увлеченно объяснял особенности сортов, рассказывал, как и где надо безжалостно срезать лишние побеги, чтобы дать сильно и ярко выцвести одному.

— Тут нужны и опыт, и интуиция. Посуди сам, из десятка облепивших ствол молодых веток надобно найти и оставить ту, которая вытянется в самую прямую стрелу с самым красивым бутоном! А все остальное смело состригать.

Дядя обнял племянника за плечи и повел по давно не хоженой заросшей тропинке. Высокий седой старик и рослый молодой человек мирно прогуливались среди зеленых и розовых красок майского сада. Говорили они о вещах незначительных — о цветах, о погоде, но думали о другом.

— Да, мой дорогой Клод, жизнь — это тебе не куст розы. Но поступать с ней, с жизнью, следует так же, как с кустом, — выбрав главное, отбрасывать, отсекать незначительное. Ты, собственно говоря, так и делаешь, и это мне всегда нравилось в тебе. Выбрал главное, захватившее тебя дело, и идешь к нему, отбросив целый сонм соблазнов, которые в конечном счете оказались бы пустоцветами. И ты преуспевал, ты шел и идешь правильной дорогой. Это не громкие слова. Это, изволь, мое мнение. И я горжусь тобой, видя в твоих будущих успехах, а они несомненны, как бы продолжение меня самого. Возможно, покажется сентиментальным, но я не раз думал: «Вот она, моя новая жизнь, в этом юноше, который, как и я, будет юристом». Не твоя вина, Клод, в том, что стряслось вчера. Ты здесь ни при чем. Похоже, что волей случая ты оказался втянутым, подозреваю, в очень скверную историю. Предполагаю, но это мы все проверим, что отведенная тебе роль — заслонить, скрыть тех, кто совершил коварное убийство. Роль козла отпущения, громоотвода — называй как хочешь. Ясно одно — убит человек не простой. И не из гангстерского мира — с такими расправляются без мизансцен. Убийство, видимо, политическое. Убрали человека, который кому-то мешал. Кому-то очень важному. В таких делах несчастный случай, как ни тривиально, — самый подходящий исход. Чтобы без скандала и лишнего шума. Очевидно, такой «несчастный случай» и был инсценирован в лесу Рамбуйе. Жертвой должен был стать тот, кто первый затормозит возле трупа. Этой жертвой оказался ты. А мог быть кто угодно. Но ты их устраивал весьма: парень молодой — значит, неопытный, парусиновые брюки, подержанная машина — значит, не из состоятельной семьи…

— Постой, дядя Жан-Поль, а если бы я был не один?

— Тогда тебя моментально отправили бы восвояси.

Скомандовали бы: «Молодые люди, не задерживайтесь, проезжайте, мы ведем разбирательство дорожного происшествия». Ведь эти двое полицейских наверняка сидели поодаль в засаде и высматривали того, кто им подходил на роль «преступника». Далее. У тебя не было с собой документов — тоже плюс для них. Ты показался им некоей сомнительной личностью, беспаспортным бродягой. Совсем хорошо! К тому же и машина, как выяснилось, не твоя. Прекрасно! Ты буквально находка для них, как нельзя лучше вписался в их спектакль.

— Скажи, а эти двое в штатском, что приходили на меня посмотреть в комиссариате?

— Постой. Давай по порядку. Сначала обсудим капитана, этого щеголеватого капитана полиции… Он, похоже, главная пружина всей операции в лесу. Важная деталь — капитаны в патрульных обходах не участвуют. Это обязанность сержантского состава. А двое в штатском, посетившие тебя в участке, они, на мой взгляд, очень важные птицы в системе государственной безопасности. Они, судя по всему, и есть связующее или контролирующее звено между капитаном и теми, кому полосатый костюм почему-то встал поперек горла. Да, расправились с ним жестоко. Значит, было за что.

Послышался скрип калитки, и звонкий голос пропел:

— Месье Моран, почта!

— Ну, вот и почтальон прикатил. Пойдем в дом — читать прессу.

Жан-Поль побалагурил с сельским почтальоном и запер калитку. Протянув Клоду пачку бандеролей, перевязанных бечевкой, попросил найти «Франс-суар».

— Все шумные скандалы там на первой полосе. Так кто же убит?

— Гюстав Гаро, дядя.

Жан-Поль приподнялся было, но снова сел, шаря возле себя руками, словно что-то искал.

— Ты знал его, дядя? — спросил Клод, видя старика необычайно взволнованным. — Я много о нем слышал, он ведь издавал еженедельник «Точки над «i».

Жан-Поль молчал, сосредоточенно ощупывая камень, на котором сидел.

— Да, я знал Гюстава Гаро. Этот был человек крутой, решительный, но принципиальный. Не чета всем этим флюгерам в журналистике, не такой, как все. Считали его неуживчивым, своенравным. Может быть, это так. Врагов всегда имел уйму. Многим он не угодил, многих за свою жизнь вывел на чистую воду. Не взирать на лица, таков был его принцип. Что там еще?

Клод прочитал вслух полицейскую хронику: вчера после полудня в лесу Рамбуйе некий Симон Клиньянкур, будучи нетрезвым, на украденной им машине на большой скорости сбил издателя Г. Гаро, который скончался, не приходя в сознание. Преступник, судя но манере держаться и почерку, рецидивист — совершил поджог в комиссариате полиции, украл мотоцикл и скрылся… Возможны политические мотивы убийства или сведение личных счетов.

Жан-Поль, как бы подтверждая свои догадки, кивал головой.

— Видишь, Клод, как все у них ловко получается: на большой скорости, на украденной машине, в нетрезвом состоянии да еще на глазах у двух свидетелей! Все это — чтобы подальше отвести малейшее подозрение от настоящих убийц. И тут же подбрасывают мысль о том, что, возможно, это и преднамеренное убийство, что, мол, такое не исключено. Конечно, для широкой и узкой публики исчезновение преступника вносит нежелательные кривотолки. Это явный просчет полицейских. Жирный минус.

— Тут же сообщается, что всем сыскным службам в стране уже разослан портрет-робот, сделанный экспертами со слов капитана Курпе и следователя.

— Это плохо. И даже очень плохо. Что еще?

— Номер твоей машины. Это тоже плохо для нас?

— А, ерунда! Машину украли, и я всего лишь пострадавший. Украли, и все.

Наступили теплые сумерки. Пахло густым ароматом роз, яблонь, трав. В небе гудел самолет, и Жан-Поль, откинувшись назад, следил за ним, пока тот не скрылся и не пропал звук.

— Тебе, Клод, придется исчезнуть. — Он махнул рукой неопределенно в небо, вслед самолету. — Если они возьмутся серьезно, а я уверен, что так и будет, то тебя найдут. Выследят. Кстати, в гараже видели, как ты брал машину?

— Да. Сторож спросил, когда вернусь.

— Будут копать, рыть, выискивать по крупице и найдут. Наши слабые места: гаражный сторож, видевшие тебя люди — два полицейских, следователь и так далее. И наконец, Патриция. Они проскребут все окрестные поселки, чтобы узнать, к кому в воскресенье могла приехать синяя «рено-16» с парижским номером. И ничего не подозревающая Патриция честно назовет тебя. Все это против нас. Если тебя арестуют, то предъявят минимум два обвинения — убийство и поджог полицейского участка.

Стало уже совсем темно, а они все сидели на быстро остывающих каменных ступенях террасы и решали — как быть.

— Видишь ли, Клод, издатель Гаро — не сельский лавочник, не рядовой гражданин. Он личность известная, видная. Это раз. Концы с версией о его гибели не сходятся — судить некого. Убийца в бегах. Это два. Полиция оказалась не на высоте — преступник не только бежал, но еще и поджег канцелярию, то есть обвел всех вокруг пальца. Это уже три. Все, вместе взятое, дает крупные козыри левой оппозиции в парламенте, которая, вот увидишь, сделает запрос по таинственному убийству Гаро и попытается если не свалить, то сильно пошатнуть министра внутренних дел. Чтобы избежать неприятностей или как-то смягчить удар левых, наши славные органы безопасности просеют сквозь мелкое сито всю страну. Поэтому тебе надо исчезнуть, Клод. На время.

— Куда же мне податься, дядя Жан-Поль?

— В Иностранный легион.

Клод вздрогнул. Или в саду стало холодно? Или, словно электрический ток, прошел по нему никогда прежде не ведомый страх? Он чутко прислушивался к какому-то новому в себе состоянию. Что это такое — тревога, паника? Так вот, стало быть, как бывает, когда человек боится…

— Ты меня слышишь, Клод?

Жан-Поль положил руку ему на плечо. Стало уже настолько темно, что и деревья, и небо слились во мгле. Воздух сделался холодным и липким. Из глубины сада, как привидение, неторопливо полз, колыхаясь, туман.

В кромешной темноте они выбрались из развалин террасы и на ощупь направились в жилые комнаты.

На кухне зажгли свечи в старинных бронзовых канделябрах. Жан-Поль достал деревенскую снедь — яйца, творог, овощи и сварил на спиртовке кофе.

Но Клоду не хотелось есть. Его подташнивало от охватившей тревоги. Было ощущение, как будто он соскальзывает в пропасть — еще не разбился, но все к тому. Он понимал, что родной дядя плохого не пожелает, в преисподнюю не толкнет, но чувствовал себя словно бы обманутым.

— Неужели нет иного выхода?

Клод сказал это неожиданно для себя резко и зло.

Дядя ответил не сразу. Вытер салфеткой губы.

— Видишь ли, мой дорогой Клод, иные выходы, конечно, есть. Но куда они приведут? В тупик. Ты остался без документов. Тебя разыскивают и всюду могут опознать. Заграничный паспорт получить не удастся, а без него, куда бы ты ни уехал, везде будешь обреченный человек. Всюду станут тобой помыкать, шантажировать. И ты скатишься на самое мрачное и низкое дно. Ты будешь жить на четвереньках, боясь поднять лицо, страшась, чтобы тебя не узнали. Ничто не спасет — ни поддельный паспорт, ни дальние страны. Ты, без вины виноватый, будешь жить в вечном страхе. Даже во сне. Это ужасно.

Жан-Поль как бы распахивал перед Клодом двери тех выходов, о которых он смутно, не признаваясь себе, думал и даже намекнул своим вопросом.

— Я не хочу тебе такой жизни, Клод. В нее нельзя влезть на время и затем как ни в чем не бывало выйти сухим и чистым. Она засасывает до конца. Иностранный легион — единственный легальный путь для исчезновения Клода Сен-Бри. Там тебя уже никто не достанет. А время будет работать на нас.

Утром Жан-Поль объявил, что во Франции три вербовочных пункта в легион — в Страсбурге, Марселе и Фонтене-су-Буа. Ближайший — в Марселе. Позавтракав, они отправились на железнодорожную станцию. Прямого поезда на Марсель не было, предстояла пересадка в Лионе. И Клод поймал себя на том, что радуется задержке поезда, что дорога длинная и в Марсель приедут нескоро.

Сидя в вагоне, он смотрел на мелькающий в окне мир со щемящей тоской, сознавая, что расстается с той прекрасной жизнью, которая совсем недавно была для него настолько естественной, что даже не замечалась и воспринималась как должное…

Пролетали полустанки, мосты, розовая черепица крыш. По дорогам и эстакадам неслись разноцветные автомобили. Притиснувшись лбом к окну, Клод в который раз прокручивал ленту событий, задерживался на отдельных эпизодах, возвращался назад и все искал и никак не мог найти для себя четкий ответ — нелепая случайность или жестокая закономерность?

Почему все вдруг полетело кувырком в такой мирный майский день? Почему именно его обокрал бродячий фокусник, почему он поехал провожать Патрицию, почему, наконец, оказался он, Клод Сен-Бри, первым, кто увидел на дороге полосатый костюм и остановился, попав в засаду? Рок, судьба, стечение случайностей?

Могло ли с ним все это не произойти? Могло. Если бы в Рамбуйе он выбрал иную дорогу. Или если бы впереди ехал кто-нибудь другой, кто остановился бы первым, и тогда задержали бы его, а не Клода Сен-Бри.

Но тогда… Значит, все равно кто-то должен был обязательно попасться в дьявольский капкан? В ловушку, придуманную и вычисленную где-то в кабинетах с табличкой на дверях «Посторонним вход строго воспрещен». Значит, случиться это должно было неминуемо. С ним. Или с кем-то другим. Но непременно с невиновным!

И Клод в своих размышлениях, как в стену, уперся в это неожиданное для себя открытие. Череда мыслей оборвалась, повисли обрывки недосмотренных кадров рокового воскресного дня. И не хотелось уже ни ворошить их, ни разбирать и отыскивать логическую связь. Он слушал перестук колес поезда и думал, сколько, интересно, секунд от одного стыка до другого. И так заснул.

Жан-Поль тоже дремал. Старый, опытный детектив, прошедший за свою длинную жизнь через крутые лестницы и тесные коридоры полицейских, судебных и адвокатских контор и учреждений, он был хорошим психологом и понимал состояние своего двадцатидвухлетнего племянника. С жалостью и болью смотрел он на заснувшего в углу купе Клода. И если бы Клод внезапно проснулся и перехватил взгляд, то понял бы, как трудно ему будет отныне.

«Но это самый верный ход, — думал Жан-Поль. — В нашем омуте беззакония, огороженном бутафорией законов, нужно действовать приемами легальными и соблюдать правила игры. Легион — самое подходящее легальное укрытие».

В Лионе пересели в экспресс, который без остановок шел прямо на Марсель, куда прибыли вечером. Шумный портовый город уже начинал утихать, расцветал желтыми и голубыми огнями реклам. Запись в легионеры пришлось отложить на завтра.

— Вроде бы ничего не делали, только ехали, но я устал, а ты, Клод?

— Я тоже. Разбитый весь.

Клод подумал о том, что хорошо бы побыть одному.

— Пойдем-ка ужинать, племянник. И в самый лучший ресторан, какой я здесь знаю. Называется «Старый порт».

Ресторан находился в глубине маленькой бухточки старого порта у самой воды. Задрапированные темно-красным бархатом стены подсвечивались неяркими бра. Одна стена была целиком стеклянная и выходила на море, которое в свете уличных фонарей мерцало черной ночной водой и вкрадчиво вздыхало.

Сотни рыбачьих шхун в бухте раскачивались на зыби мелких волн, словно плясали, тонко перезванивая причальными цепями и стропами мачт.

Клод залюбовался бухтой, танцующими, как балерины, шхунами и забыл свои заботы и печаль. В недолгий миг забытья он наслаждался тем, что было вокруг, — южным городом, тишиной и уютом дорогого ресторана, красиво сервированным столом.

Они заказали знаменитый марсельский «буябес» — наваристый суп из морских рыб, креветок, ракушек и прочих даров моря.

— Ты знаешь, Клод, когда-то я мечтал стать моряком. Впрочем, через это, должно быть, прошел каждый отрок.

— Я — нет. Я не мечтал стать моряком, дядя Жан-Поль. Я всегда мечтал сделаться знаменитым адвокатом.

— И ты им будешь, Клод! Но несколько позже. Не в те сроки, которые намечались.

— Едва ли.

— Нет, не едва ли! Вот я уже не могу сделаться моряком. Из-за возраста. А ты юристом — можешь. И тоже — из-за возраста.

— Все отныне неопределенно.

— Видишь ли, мой дорогой, за свою жизнь я провел великое множество криминальных дел, процессов. И столько видел трагических судеб, разбитых вдребезги людских душ… Но проходили годы, и я их снова встречал, присматривался и удивлялся живучести человека, способности выкарабкиваться из страшных мусорных ям.

— Хромые тоже шагают. И притворно улыбаются. Напоказ. Это не по мне.

Жан-Поль отставил от себя прибор, лицо сделалось строгим.

— Давай будем откровенны сами с собой, Клод. Давай оглянемся назад. Ты, образно говоря, шел или ехал по очень ровной дороге, без кочек, без единого ухаба, без помех. И вдруг тебя выбросило с ровной дороги, прости за литературный стиль, вдруг тебя вынесло на тернистый путь. Что делать? Идти-то все равно надо — никуда не денешься. Коль ты родился, то надо жить.

— Да, но если кто-то обделывает свои грязные делишки, то почему расплачиваться должен я?

— Вот именно! Здесь мы подошли к главному: впервые за твою недолгую жизнь ты столкнулся с величайшей несправедливостью. И не вообще, не абстрактно, не на судебном процессе, который ты ведешь и который, извини, тебе нужен, чтобы блеснуть и прозвучать на весь Париж. Ты столкнулся с гнусной несправедливостью, больно и беспощадно ударившей тебя самого. Ты оторопел. Ты ошарашен и растерян. Да, уродливой, безобразно уродливой своей стороной повернулась к тебе сейчас жизнь. Вдумайся, как все парадоксально донельзя: ты, одаренный, может быть, даже талантливый юрист, бессилен защитить самого себя! Самого себя ты не можешь спасти, оправдать, вызволить! А? Каково? Значит, то общество, где тебе предстоит жить и дальше, действует по своим законам, которые ты в Сорбонне не проходил и экзамены по ним не сдавал.

Клод молчал. Он и сам обо всем этом начинал догадываться. Жан-Поль своими четкими фразами и выводами приблизил понимание горьких истин.

Ужин был кончен. Счет оплачен. Метрдотель дважды справился, не нужно ли чего еще, давая понять, что ресторан закрывается, но прямо сказать не решался. А они все вели свою беседу, и каждый хотел выговориться напоследок.

В гостиничном номере было темно и очень тихо. Раскрытые окна выходили во двор; слитный гул ночного города и близкого моря едва доносился в номер. Клод долго не мог уснуть. Устав от бессонницы, он вышел в коридор и постучал к дяде. Сначала они беседовали о чем-то незначительном. Затем стали вспоминать родственников, подтрунивая над некоторыми.

— А почему ты так и не женился, дядя Жан-Поль?

— Ха-ха! И я тоже себя часто вопрошаю — почему ты не женился, старый Жан-Поль, когда был молодым?

— Ну, а все-таки? Я, кстати, не представляю тебя в обществе некоей мадам Моран, но мы заговорили о родственниках, и я подумал — почему это мой дядя не женат?

— Однозначно не ответишь, Клод. Видимо, что-то мешало. А может быть, слишком много отдавал себя работе, и женщины оставались где-то на втором или даже третьем месте. Большого же чувства, которое бы захватило, увы, не случилось.

— Но увлеченья у тебя, конечно, были?

— Были. Но ты знаешь, интересное дело… Порой вспоминаю и не могу припомнить ни одной женщины, о которой бы я сожалел.

Жан-Поль помолчал.

— А может быть, я просто неспособен на сильное чувство. Ведь любить — божий дар. Как талант. Вот послушай, какая была со мной однажды история. Может, она и причина тому, что я остался холостяком.

Он удобно устроился, подложив под голову вторую подушку.

— Было это очень давно. Лет, должно быть, сорок тому назад и даже еще больше. Я учился на юридическом в городе Экс-ан-Прованс, неподалеку от Марселя, километров тридцать. Веселый молодежный городок, в нем полно учебных заведений… Так вот, была у меня там девушка испанского происхождения, звали ее Монсерас. Был я, естественно, беден, и обед мне нередко заменяла чашка кофе с легким бутербродом. Но мы с Монсерас не тужили, обходились малым. Самыми простыми вещами умели расцветить и сделать нашу жизнь радостной. Даже мансарда, где мы жили, восхищала наших друзей — из собранной на свалке мебели мы оборудовали оригинальное жилье.

Да, то была самая лучшая пора моей жизни. Представь себе, пожалуйста, воскресное утро, и ты просыпаешься, зная, что нет у тебя сегодня никаких дел, забот, лекций… Мы шли на рынок рядом с нашим домом. Денег было мало, и продукты выбирали придирчиво, пристрастно, торгуясь нещадно. Обед готовили вместе, и нам нравилось стоять у плиты, бросать ломтики кабачков в журчащее на сковородке оливковое масло и облизывать пальцы. И всегда кто-то приходил на наш незваный праздничный обед, и мы радовались, что у нас гости… А потом в обнимку бродили по городу, сидели в кафе, спорили о книгах, фильмах… Или уходили в лес, валялись на траве и пили из ручья… Учебники, конспекты — все это откладывалось на вечер, на ночное время.

И вот однажды в один из таких блаженных воскресных дней я и Монсерас отправились в Марсель, а оттуда на катере на остров Ив, прославленный, как известно, Дюма-отцом в его романе. Мы стояли на палубе, и порывистый ветер развевал волосы и что-то пел на своем морском жаргоне… Было легко и восторженно. Зеленое море, мчащийся вперед катер, нахальный ветер, теплое тело любимой девушки, ее губы — то на моей щеке, то на шее, ее смех… Я крепко поцеловал Монсерас и сказал: «Давай поженимся». Она отвернулась, словно я чем-то обидел. Замкнулась, молчала и уже не смеялась.

Когда мы приплыли и вышли на островок, я спросил, в чем дело. Монсерас обняла меня, и мы уединились среди бурых скал. «Дело в том, — сказала она, — что я тебя, Жан-Поль, очень люблю. Слишком люблю. И я хочу тебя любить всю мою жизнь. А если мы поженимся, то не знаю, буду ли любить тебя всю мою жизнь. Не знаю, понимаешь? А вдруг — разлюблю, вдруг — разочаруюсь? И тогда все рассыплется, пропадет, погибнет — все-все, даже то, что у нас есть сейчас, даже то, что уже было. Но если мы расстанемся такими, какие есть, то я всегда, до конца моей жизни, буду любить тебя…»

Я, признаться, не понимал столь сложный излом в ее психике, в ее душе. Помню, как сидела она на бурой скале у самой воды и как слезы прочерчивали по щекам влажные зигзаги… Я что-то говорил, убеждал, горячился. Но она качала головой.

Вот так и кончилась моя первая и последняя попытка жениться. Мы были еще какое-то время вместе, затем я уехал в Париж, закрутился в делах, в разъездах. И потерял я мою Монсерас навсегда. Вот какая история была в моей молодости. А теперь, Клод, будем спать!

Утренние газеты принесли новые вести. Жан-Поль был прав: скандал вокруг убийства Гаро грозил разрастись в громкое дело национального масштаба. Прежде всего взбунтовалась пресса — и левая, и правая. Гаро был колоритной фигурой в журналистике, и издания всех мастей и окрасок требовали серьезного расследования и выяснения причин убийства. К тому же в полицейской версии о несчастном случае оказалось много неувязок, пробелов, а это рождало лавину домыслов. Тут были и предположения ограбления, сведения личных счетов. Крайне правая «Минют» намекала на любовную историю, набрав крупным шрифтом: «Ищите женщину!»

Левые партии требовали создать специальную комиссию по расследованию именно убийства, но не несчастного случая, который они исключали. Вопросы, с которыми левые обращались к правительству, были естественны и логичны: как мог произойти наезд на пешехода на дороге, где легко разъезжаются две встречные машины? Такой наезд в безлюдном месте не мог быть случайностью. Как полиция смогла допустить побег преступника из-под стражи, да еще, словно нарочно, предоставив ему мотоцикл? Маловероятно, утверждали левые, что такое могло случиться без содействия самих же полицейских. Наконец, почему преступника не сфотографировали, не надели наручники, почему задержалась тюремная машина? Вопросов было много, ответов — никаких.

Жан-Поль отложил газеты в сторону.

— Хватит, все ясно. Итак, Клод, теперь наш последний разговор. Ты — исчезаешь, я появляюсь на сцене, вернее — за сценой событий. Следи за прессой и жди моих сигналов. Я отправляюсь в Париж и начну собственное, так сказать, частное расследование этой темной истории. Посмотрим, кто кого! Пусть это будет моя лебединая песня — последнее дело в моей жизни. Я возьмусь за него и постараюсь вытащить на свет божий убийц Гаро и тех, кто впутал тебя в авантюру. Убежден, что в гнусном преступлении много действующих лиц. Те, кто прикончил старика Гаро, они последнее звено, технические, так сказать, исполнители. Надо отыскать главных. Пока мы знаем двух персонажей, посвященных в преступную операцию. Это полицейские, задержавшие тебя в лесу Рамбуйе. Вот с них-то я и начну. А теперь пойдем записываться в легион.

Старинный особняк на бульваре Пастера выглядел мирно, не походил на военное учреждение. В вестибюле их встретил караульный.

— В легион?

Клод кивнул.

Караульный отрапортовал в телефонную трубку: — Пришел клиент.

И Клода пригласили на второй этаж. Жан-Поль присел на жесткую деревянную скамью.

В просторной комнате за пустым, без единой бумаги, канцелярским столом сидел пожилой сухощавый майор. Клод поздоровался, оглянулся, куда бы сесть, но второго стула не было.

— Документы.

— У меня их нет.

— Возраст?

— Двадцать два года.

— Сколько раз можете отжаться?

— Простите?

— Повторяю: сколько раз можете отжаться на руках от пола?

— Не знаю…

— Начните!

— Прямо здесь?

— Начинайте!

Клод неуклюже опустился на колени, уперся ладонями в пол, вытянул ноги, провиснув на руках и носках ботинок. Мешала обувь, было бы лучше ее снять, но он уже начал выжиматься. Десять, двадцать, тридцать, считал про себя, замечая, что устает и напрягается. Сил хватило на тридцать семь отжимов. На тридцать восьмом он упал грудью на пол.

Когда поднялся, тяжело дышащий и злой, майор велел пройти в шестой кабинет. Там его бегло осмотрел врач, спросив про сердце и венерические болезни.

Затем Клода снова вернули к сухощавому майору. На этот раз майор расхаживал по гулкой пустой комнате. И Клоду на какой-то миг почудилось, что он в детстве, в школе, где его часто оставлял классный руководитель после уроков и, точно так же расхаживая взад-вперед, отчитывал за проделки.

Наконец майор заговорил.

— Я не спрашиваю, что вас сюда привело. Эта сторона вашей жизни нас не интересует. Да вы все равно правду не скажете.

Клод вежливо спросил, можно ли курить.

— Нет!

И тут же, достав голубую пачку крепких «Житан», майор закурил сам.

— Скажите, молодой человек, что вам известно об Иностранном легионе?

— Воинская служба за пределами Франции… Слышал о жесткой дисциплине и, простите, о жестоком обращении вышестоящих с подчиненными.

— Немного. Но может быть, оно и лучше. Конечно же, ты знаешь, что легион — это крепость, где тебя не достанут никакие власти, даже сам президент?

— Да.

— Это тебя сюда и привело.

Майор сказал это уже не вопросом, а утвердительно. И вдруг круто перешел на другие темы. Быстрые и отрывистые, как удары, посыпались вопросы.

— Женат?

— Нет.

— Коммунист?

— Нет.

— Убивал?

— Нет.

— Судим?

— Нет.

— Гомосексуалист?

— Нет.

— Образование?

— На это трудно ответить…

— Короче!

— Студент!

Заложив руки за спину, майор обошел Клода, разглядывая с проснувшимся в глазах любопытством.

— Студент? Ну и крепко же ты, парень, влип в какую-то историю, если бросаешь учебу и лезешь в такое… Впрочем, дело твое. Иди и подожди.

Клод просидел в мрачном коридоре, наверное, целый час. Нервы его были напряжены, он постоянно курил и думал о том, что в его судьбе совершается нечто ужасное, противоестественное, гадкое, чуждое ему. Если бы не Жан-Поль, сидевший, как страж, в вестибюле, то он непременно убежал бы отсюда. Клод со злостью подумал, что неспроста старик потащился с ним в Марсель, ни на минуту не оставляет его одного, проводил до самых врат ада да еще и караулит.

Типовой контракт, который дали ему прочесть, начинался впечатанной в типографский текст машинописной фразой: «Я, Жорж Пике, двадцати двух лет от роду, бельгиец по национальности…»

Так исчез, перестал существовать студент Сорбонны Клод Сен-Бри и появился легионер Жорж Пике с личным номером 14531. В контракте, удостоверенном оттиском его большого пальца, было сказано, что Жорж Пике обязуется честно и преданно служить в Иностранном легионе ровно пять лет, и ни днем меньше.

Глава третья

Посвящение в легионеры

Клод Сен-Бри и правда почти ничего не знал об этой окруженной таинственностью и легендами военной организации…

Иностранный легион был создан в 1831 году двумя декретами короля Луи-Филиппа с интервалом в одни сутки — 9 и 10 марта. Оба декрета действуют по сей день.

В первом говорится:

«Мы, Луи-Филипп, король французов, приветствуя всех ныне живущих и тех, кто придет им на смену, постановляем:

Статья первая. Отныне в нашем королевстве образуется Иностранный легион, который может быть использован только вне континентальной территории королевства».

Так появилась здесь воинская часть особого рода — инструмент колониальной политики Франции для приумножения ее заморских владений и удержания их в повиновении, в узде. С тех пор тридцать шесть тысяч легионеров сложили головы в Азии, Африке, Латинской Америке…

Шли годы, менялась история, возводили на эшафот королей, распадалась колониальная империя Франции, а Иностранный легион оставался. Жил он своей скрытой жизнью, создавая специфические традиции и ритуалы и свято их чтя.

Главная штаб-квартира легиона долгое время была в Алжире, в местечке Сиди-Бель-Аббес. В 1962 году, после завоевания алжирским народом независимости, легионеров перевели на юг Франции, в город Обань. В казармах Обани прошли выучку те восемь тысяч человек, из которых состоит этот корпус особого назначения. Левые партии не раз поднимали в парламенте вопрос о роспуске легиона, но ничего не добились.

Во втором королевском декрете, в шестом параграфе, уточняется, что в легион могут приниматься только иностранцы в возрасте от 18 до 40 лет, ростом не ниже 155 сантиметров, имеющие при себе удостоверение личности и свидетельство о примерном поведении. В следующем же параграфе записано: «В случае отсутствия указанных документов ответственный за вербовку офицер имеет право по собственному усмотрению зачислить кандидата в легионеры».

Такова была королевская воля. С тех пор полтора столетия в легион принимают всех, кто вышел ростом. Имя и гражданство не спрашивают, присваивая новые. Неписаный закон — не доискиваться ни до причин того, что привело парня в легион, ни до его настоящего имени. Оттиснув палец под контрактом, легионер становится неподвластен законам и преследованиям никакого государства мира. Его не выдадут, о нем никому ничего не сообщат — такова традиция легиона.

Правительство пыталось было ее сломать, но кто-то, видимо, посчитал, что лучше этого не делать. Допускается, что в казармах легиона могут укрыться от правосудия самые отпетые головорезы. Да, на это закрывают глаза. Но зато от таких парней можно потребовать чего угодно. Любой авантюры, любой жестокости, которые нельзя поручить солдатам срочной службы. Потому и считается, что легион — чрезвычайный корпус, там особенный народ. И задания они выполняют, соответственно, особые.

В том и была причина «терпимости» властей к необычной, на первый взгляд, автономии Иностранного легиона. В сущности, это был союз властей с руководством легиона, и его независимость санкционировалась свыше. Оговорив себе право нанимать личностей подозрительных, беспаспортных, легионные бонзы прекрасно знали, что к ним пойдут люди, загнанные законом, которым деваться некуда, которых преследует страх. В легионе из них вытряхивали и выскабливали всякие представления о жалости, сострадании, угрызениях совести, сомнениях… В казармах Обани готовили мускулистых, как тигры, и беспрекословно послушных, как овцы, готовых на все бездумных солдат.

Это хорошо знали на самых государственных верхах. Ну, что же, рассуждали там, какая-то часть преступников избегает кары, укрываясь в легионе. Зато всегда под рукой готовая на все команда вояк без сердца и эмоций. Это тоже нужно и важно. В этом мире, особенно в бурлящей Африке, всякое может случиться…

Республиканское законодательство изменений в декрет не внесло. Однако некоторые параграфы истолковывались так, как было удобно. Вопреки наказу короля не принимать в легион граждан своей страны более половины в нем — французы, записанные как бельгийцы, люксембургцы, швейцарцы, канадцы.

Клод какое-то время не мог привыкнуть к своему новому имени, отвечал невпопад, когда к нему обращались. Строгая дисциплина, о которой прежде он не имел представления, не показалась, однако, тягостной. Изматывали учения, ночные подъемы, марш-броски. Весь день сплошным конвейером заполняли тренировки — стрельба, каратэ, прыжки с парашютом. На размышления не оставалось ни минуты, а к вечеру усталость бросала в забытье, и рано утром все начиналось сначала.

У Клода появился приятель, сосед по койке итальянец Джиовани. Ему все здесь не нравилось, и он этого не скрывал.

— В двадцать-то лет забраться в такое дерьмо, а? — ругался он, укладываясь спать. — Сидел бы сейчас где-нибудь в траттории, пил вино, обнимал подругу. О, мамма миа!

— Чего же ты тогда залез в это дерьмо?

Джиовани привстал на локтях, прижав палец к губам.

— Ты что, не знаешь правил? Никогда и ни у кого не спрашивай настоящего имени и почему человек оказался здесь. И у тебя никто не спросит. Это — табу. Понял?

Так постепенно усваивались обычаи, порядки и нравы, которыми жил легион. Складывались новые представления, взгляды.

Увольнение начинающим легионерам полагалось раз в месяц. Они сбрасывали свои «леопарды», как называли защитно-пятнистую форму, надевали парадную и белоснежные кепи — отличительный знак легиона, и шли в кафе и бары Обани, принося владельцам солидную выручку. Клод, не любивший алкоголь, выпивал одну-две бутылки пива и отправлялся бродить по городу. Во время таких прогулок он заметил, что местные жители поглядывают на него с опаской. Легионеров здесь недолюбливали, побаивались, зная, что эти парни не отличаются кротким нравом и примерным поведением. Клода смущали настороженные взгляды прохожих, и он не знал куда себя деть в часы увольнений.

Так прошло месяца три. Однажды новобранцев выстроили на плацу и начальник гарнизона — коренастый полковник неопределенного возраста — медленно обошел шеренги, разглядывая каждого в лицо. Встав так, чтобы был виден всем, он произнес речь.

— Это первая и последняя для вас лекция о правилах хорошего тона, принятых в нашем легионе. Во всяком обществе есть своя этика, мораль. Есть она и у нас. Заключается в том, что мы деликатно не спрашиваем о вашем прошлом, а вам запрещено спрашивать нас о вашем будущем. Это, полагаю, вам уже известно. Помните и вспоминайте почаще о том, что вы пришли к нам доб-ро-воль-но! Добровольно встали под трехцветный флаг. И будете ему служить пять лет. Даже если вам не нравится служба. Даже если вы будете сходить с ума и подыхать.

Снова прошелся вдоль шеренги, как бы выискивая кого-то своим прокалывающим, как штык, взглядом.

— Среди вас обязательно найдется «паршивая овца».

При этом он полоснул жесткими глазами по лицам, точно хотел уже сейчас, немедля, отыскать эту «паршивую овцу» и тут же с ней разделаться.

— Может быть, даже не одна. Среди вас найдутся такие, кто попытается преступить нашу мораль, нашу этику, наш закон. Есть три заповеди, о которых вы должны всегда помнить: недопустимо оскорбление офицера, дезертирство, кража оружия. За это полагается…

Полковник замолчал, словно вдруг забыл, что полагается. Но нет, конечно же, ничего он не забыл, а играл, придавая нарочито оборванной фразе особую значимость.

— За это у нас полагается перевоспитание в штрафной роте на острове Корсика. Никому не желаю там побывать. Запомните это. Теперь поговорим о том, для чего вы вообще нужны. В нашем сложном мире случаются и сложные события. Да, события случаются такие, что их не могут распутать слюнявые дипломаты, политики, изнуряющие себя и других своими дурацкими речами. И вот тогда наступает наш час, тогда-то и зовут нас с вами на выручку.

Запомните — вы не такие солдаты, как все. Вы — «железные роботы».

Полковник помолчал, негромко что-то спросил у группы офицеров, державшихся на расстоянии. Ему протянули нож с длинным широким лезвием.

— Некоторые из вас уже обучены обращению с боевым кинжалом, в лезвие которого запаяна ртуть. Кинжал обладает свойством — вонзиться в цель острием, как бы вы его ни метнули. Вот так же и вы, солдаты Иностранного легиона, должны поражать любую цель, выполнить любое задание, на которое вас пошлют. На этом все.

События не заставили себя ждать.

«Тревога! Подъем!» Такие команды будили их часто среди ночи. «Железных роботов» приучали мгновенно переключаться от зыбких сновидений к реальности. Случались ночные марши бегом, подъем в небо и парашютный десант. Но однажды все поняли, что разбужены не для игры — в приказах офицеров чувствовалась деловая решительность. Одетые в пятнистые маскировочные формы, в зеленые береты, в высоких шнурованных сапогах, с полной боевой выкладкой, понукаемые командами легионеры спешно заполняли утробы громадных самолетов ДС-10, и они сразу же поднимались в ночное звездное небо и улетали на юг.

Куда их везли? В Ливан? В Конго? На Мадагаскар? Никто не знал. Месяцы муштры, проведенные в казармах Обаньи, непроницаемость офицеров, ни разу не снизошедших до непринужденной беседы с солдатами, наложили на легионеров свою печать. Они ни о чем не спрашивали и, как их учили, были готовы ко всему.

Клод уже знал многих из своего отряда — арабы, югославы, турки, но больше было немцев и французов. Крутые жизненные судьбы привели разных людей из разных стран в одно общее убежище — в легион. И о чудо! Из разноязыкого, разноплеменного конгломерата озлобленных жизнью неудачников был создан монолит — молниеносная ударная сила, которая, словно ртутный кинжал, должна безошибочно поражать цель.

Самолеты французских ВВС летели всю ночь. Восход солнца, показавшегося из-за спектрального горизонта, легионеры увидели в иллюминаторы. Но солнце вдруг пропало в облаках, и самолеты стали снижаться. Все, кто мог, приникли к стеклам: внизу, насколько хватало взгляда, расстилалась обугленная вековым зноем пустыня. Кое-где рыжие возвышенности. Кое-где желтыми заплатами песок.

«Зеленые береты» высадились в Чаде. Многие из них ничего о стране не знали, даже не слышали, что она есть. Клод припомнил телевизионные передачи и репортажи в иллюстрированных журналах, в которых рассказывалось о французских войсках, оставшихся в Чаде после независимости. Он вспомнил и о том, что уже много лет в этой стране идет гражданская война, то утихая, то вспыхивая.

Прибывшим в Чад легионерам никто, конечно же, не собирался разъяснять обстановку и то, на чьей стороне им предстояло воевать. Однако из разговоров офицеров с встречавшими их представителями французской военной миссии Клод понял, что одна из враждующих группировок, которую поддерживает Париж, терпит поражение, и легионеров прислали на подмогу… Всплыло где-то прочитанное: Чад для Франции идеальная стратегическая база в самом сердце Африки, и потеря его означала бы утрату контроля над всем континентом.

Было начало сентября. Сухая жара раскаленным утюгом проглаживала плечи и спины и, как прикладом, била в затылок, если долго оставаться на солнце. Под палящим зноем приходилось быть постоянно — затаившись за каменным укрытием, прильнув к биноклю, всматриваясь в однообразный ландшафт.

Война шла странная. Заброшенные в пустыню европейцы воевали со здешними хозяевами-кочевниками. У племен были свои счеты друг с другом, и если бы не французские войска, расквартированные в столице и окрестностях, то объединившиеся против непопулярного правительства племена давно бы одержали победу или, возможно, договорились бы между собой, придя к компромиссу.

Легионерам приказали отбросить наступающих на Нджамену мятежников по всему периметру фронта. Нджамена была хорошо укреплена, снабжалась всем необходимым по воздуху, и французские регулярные части могли легко выполнить свою миссию. Но высшие власти почему-то задействовали легионеров.

Проснувшись от пронизывающего холода, который по ночам сменяет в Сахаре дикую жару, Клод долго не мог уснуть. И мысли роем надоедливых мух кружились над превратностью его судьбы.

«Как нелепо, нескладно и нелогично сложилась жизнь, — рассуждал он, кутаясь в одеяло. — То меня стремительно несло вверх — к благополучию, к славе. То вдруг какая-то сила швырнула вниз, почти на самое дно… С какой стати я здесь — среди угрюмых парней, в пустыне, с оружием? Что со мной происходит?»

Не представляя еще, как можно выкарабкаться из чуждой ему среды, он знал, что сделать это необходимо, что из него никогда не получится «железный робот».

В ту ночь не спалось. Клод спустился с нар, накинул куртку и вышел из казармы. Было тихо и холодно. Сладко пахло гниющими плодами манго. Падая с высоких деревьев, перезрелые плоды разбивались о сухую землю, гнили, источая приторный аромат.

Клод встал под дерево. Не замечая его, неподалеку остановились два крепко подвыпивших офицера из легиона. Обойдя, наверное, все здешние бары, они были в приподнятом настроении, когда и спать еще не хочется, и деть себя некуда.

— Ты видел этих здешних белоручек, наших дорогих соотечественников, видел? — настойчиво тормошил один другого. — На что они способны? Эти регулярные части, ну, скажи — на что? Ты видел их там, в баре «Попугай»? Когда я заказал бутылку виски, как они переглянулись! Шокированы, а? Сучьи дети! А для настоящего дела пригласили все-таки нас, верно?

— Верно.

— Да разве таким кустарям доверят важное дело? Нет! Нам, но не им, поручена операция устрашения. Мы и будем наводить страх и ужас. И, вот увидишь, мы отобьем охоту у кочевников приближаться к их собственной столице.

Так Клод узнал, в чем его миссия в этой стране.

В каждом взводе было 19 «биомов» (то есть двое солдат, которые действуют вместе, сообща). Командиром у Клода был лейтенант Дард, его заместителем корсиканец сержант Гарини. Командира не любили за высокомерие и боялись за жестокость. У легионеров между тем были и свои кумиры из офицеров, но эти солдатские идолы, в отличие от Дарда, по своим манерам приближались к рядовой массе. Один мог приподнять за бампер «джип» и держать, пока не поменяют колесо. Его уважали за силу. Другой любую свою мысль выражал исключительно отборнейшими ругательствами. И его чтили — «за образованность». Лейтенант Дард ничем таким не выделялся, был болезненно самолюбив и всячески подчеркивал свое превосходство над рядовыми. Да и с высшими чинами вел себя сдержанно и холодно, как бы давая понять, что их тоже в грош не ставит, но вынужден считаться.

Когда командование объявило, что настало время действовать, лейтенант Дард выстроил свой взвод.

— Они, между прочим, умеют стрелять, — сказал он безразличным тоном, делая вид, что ни к кому не обращается, а как бы разговаривает сам с собой. Но все-таки для пояснения мотнул головой в сторону сиреневых гор, задрапированных белым утренним туманом. И нехотя добавил:

— Сержант, вы все поняли? Ну, тогда объясните им…

И лейтенант Дард не спеша, но решительно направился к горной гряде, словно взялся один покорить засевших там повстанцев.

Сержант Гарини понимал своего командира даже но его мычанию, по междометиям. Реплику, что горцы умеют стрелять, он перевел легионерам так: нужно хорошенько прочесать окрестность и примерно наказать местное население, особенно если оно окажет сопротивление.

Взвод рассыпался парами и цепью двинулся вслед за лейтенантом. Долго шли по плоской твердой земле, усыпанной черными, отливающими антрацитом камнями, которые с обратной стороны были белыми или розовыми. Веками недвижно лежа под солнцем Сахары, камни обуглились только сверху.

Становилось жарко, клонило ко сну, голова гудела от зноя, от тишины. А горы были еще далеко, словно мираж пустыни.

Клод шел в паре с Джиовани, и, когда добрались наконец до подножия гряды, рядом оказался лейтенант Дард. Он поманил их пальцем, показал глазами на едва приметную тропу и сделал жест — вперед! Это означало, что их посылают на разведку. Оглянувшись на повороте тропинки, Клод увидел, что остальные идут за ними, но на расстоянии примерно в полкилометра. «Значит, если что, то мы первыми примем бой, — подумал Клод. — Я и Джио…»

Чем выше, тем шире, утоптанней становилась тропа. Похоже, что мелкие пунктирные тропинки, как ручьи, соединялись здесь в горную дорогу.

— Давай побыстрее, — предложил Джиовани. — Оторвемся от наших подальше и приляжем отдохнуть. Ведь командир не сказал, где их ждать.

Они почти бегом припустились по крутой тропе, петляющей среди скал.

Взмокшие, тяжело дыша, остановились на площадке, откуда, как с дозорной вышки, отчетливо просматривалась окрестность — покрытая камнями равнина и смутные очертания Нджамены. Величественный простор, глубокая тишина гор, прохладный воздух — все это Клод прочувствовал мгновенно и очень остро. Позабыв невзгоды, он наслаждался сказочным видом, освежающим воздухом, даже своей усталостью.

Клод стоял у обрыва, забыв, где он и зачем. Джиовани толкнул его плечом:

— Ты что, уснул, Жорж!

Они обошли смотровую площадку, ища оборвавшийся где-то здесь конец тропы. И вдруг увидели странный предмет: из груды мелких камней торчал железный штырь с плоской, как у гвоздя, шляпкой.

— Стоп! — крикнул итальянец, отстраняя Клода рукой. — Мина.

Он разгреб осколки скалистых пород и осторожно извлек округлую дыньку мины.

— Шариковая, — определил Клод, вспомнив занятия в Обани. — И, похоже, нашего, французского, производства.

— А как же она попала к этим, которые против нас?

— Через любую другую африканскую страну, торгующую с Францией.

— Бизнес?

— Бизнес, Джио.

— Все ясно. Пойдем дальше, и смотри под ноги.

Клод положил обезвреженную мину на виду.

— Послушай, Джио. А ведь она была плохо поставлена. Наспех.

— Верно, Жорж. Наспех, кое-как. Мы ее сразу заметили.

— Значит, Джио, они неподалеку. Они хорошо видели с этой площадки, как мы шли по равнине, как взбирались в горы.

— Верно, Жорж. Ты хочешь сказать…

— Да, они где-то очень близко.

Отыскав тропу, Клод и Джиовани теперь уже не бежали наперегонки, а шли крадучись.

Выстрел грянул сверху. Пуля, ударив в скалу, с визгом отскочила. И снова стало очень тихо. Даже еще тише, чем прежде.

Легионеры лежали на теплых плоских камнях, негромко обсуждая, что им делать.

— Стрелявший совсем рядом, — решил Джиовани. — Слишком сильный удар пули в скалу. С большого расстояния удар был бы слабее и без рикошета.

После второго выстрела они увидели, откуда стреляют, — из-за большого бурого камня, нависшего над ними, над тропой, по которой шли. Сначала показался синий жгут чалмы и под ней черный кружок ствола. Кружок двигался, нащупывая их, Клода и Джиовани.

— Похоже, он один, — прошептал итальянец.

— Его оставили прикрывать отход.

Снова грохнул выстрел. Тогда Джиовани, приняв удобную позу, выпустил очередь по бурой скале. Но едва он приподнялся, как синяя чалма выстрелила опять.

— Пошли в обход, с двух сторон, — предложил Джиовани.

И они поползли к скале — один справа, другой — слева. Горец повел беспорядочный неприцельный огонь, следя то за одним, то за другим, но всякий раз промахивался. В этой возне вокруг скалы и перестрелке Клод почему-то не видел опасности, ему не казалось, что он на войне.

Когда они были совсем близко, стрельба из-за камня прекратилась. Щелкнул, не сделав выстрела, ударник — в горной тишине звук был хорошо слышен. И легионеры поняли, что у противника кончились патроны. Оба, как по команде, ринулись к засаде, готовые преследовать, догонять. Но он и не думал убегать, этот очень худой рослый человек в синей чалме, поношенном пиджаке, черных сатиновых шароварах и сандалиях на босу ногу. Он сидел, удобно прислонившись спиной к скале, и смотрел на них каким-то ликующим взглядом. Словно радовался их появлению и не знал, как выразить эту свою радость.

Клод и Джиовани стояли и глядели на него, оторопев. И не знали, как дальше им быть. А человек в синей чалме все ввинчивал в них свой лучезарный взгляд. Завороженные этим взглядом, они не заметили, как горец правой рукой слегка приподнял лежащую рядом винтовку и выстрелил.

Джиовани дернулся вперед, но упал назад, на спину, широко раскинув руки и ноги.

Лучистый, как отблеск солнца, взгляд горца теперь целиком предназначался Клоду, но он видел — сухая рука наводит на него винтовку… И тогда Клод выстрелил из автомата — сразу длинной очередью.

Человек в синей чалме подался вперед, опустил низко-низко голову, как будто рассматривал, куда его убили… И голова слегка покачивалась… Но, потеряв равновесие, горец завалился на бок, и из-под него змейкой выползла темная кровь.

Почва была камениста, и кровь не впитывалась, проворно бежала к ногам Клода. Он хотел было посторониться, но не смог оторвать ног. Как примагниченные, они стояли на месте. Клод нагнулся, обхватил одну ногу руками, чтобы, как чурбак, передвинуть куда-нибудь подальше от извилистой набегающей струи. Но было поздно — она уже врезалась в сапоги, протиснулась под подошвы и набухла лужицей вокруг… И Клод так стоял, склонившись к ноге, которую хотел, но не мог передвинуть.

Наклоненный, он увидел очень близко темную жижу, заползающую ему в строчки швов на сапогах, в рант, в обшарпанную кожу. И ему показалось, что пальцы йог чувствуют влагу.

Кто-то сильно толкнул его в спину, и Клод упал, уткнувшись лицом в кровавую лужу.

— Что с тобой, ты ранен? — спрашивал сержант Гарини. Возле Клода стояли легионеры, с любопытством разглядывая его.

— Нет, я, кажется, не ранен.

— А чего же ты тут присел? За нуждой, что ли? Тогда штаны хоть спусти.

Солдаты засмеялись, а сержант скомандовал:

— Живо встать!

И дал пинка.

Джиовани был неопасно ранен в правое плечо; падая, он ударился затылком о камень и потерял сознание, но быстро пришел в себя и громко поносил Чад, горцев и командира, отправившего его в разведку. Но ругался по-итальянски, и его мало кто понял.

В стволе винтовки горца в синей чалме зарядов не оказалось. Клода и Джиовани обманула звонкая осечка на последнем патроне.

Весь оставшийся день и много дней еще взвод лейтенанта Дарда гонялся за повстанцами. Но обитатели горных просторов Тибести были неуловимы. В бой не вступали, а, как бы дразня французов, обстреливали с высоких скал и бесследно исчезали.

Проходили монотонные дни и ночи, и Клод все никак не мог вернуться к прежнему душевному равновесию. Что-то сместилось в нем, как бы сорвалось с оси. Горец в синей чалме, за которым он охотился в горах и которого застрелил, ходил за ним по пятам, сияя своими завораживающими глазами. Клода тошнило от вкуса соли, когда он ел. Везде чудился запах солоноватой крови, в которую его ткнул сержант Гарини.

Человек с сияющими, как яркие звезды, глазами являлся ему во сне, вставал виденьем наяву. Как наваждение. Из ночи, из жаркого марева пустыни незабываемым взглядом смотрели на него эти странные глаза. Клод терзался, изводил себя — за что он убил его? Что за нелепый рок — он, парижанин, попавший в Чад из-за своих неурядиц, стреляет пригоршней патронов в незнакомого человека…

И еще виделось, как пробитый насквозь градом пуль горец, низко опустив голову, раскачивает ею, словно рассматривая, куда его убили, а в венчике синей чалмы видна белая лысина… И подошвы изношенных сандалий на худых голых ногах…

«Вот так просто, как на ученьях, — взял и убил, — сто раз повторял Клод одно и то же и вслух, и про себя. — Вот взял и убил, чтобы он не убил меня… Но у него же не оставалось патронов. А откуда я это знал? Он ведь стрелял в Джио? Стрелял. Наводил на меня винтовку? Наводил. Я сам видел. Зачем? Чтобы убить меня. Но убил его я».

Однажды ночью он внезапно проснулся, как от толчка. До него вдруг дошло — теперь он настоящий убийца. На всю жизнь! Он самостоятельно и намеренно убил человека. Целой дюжиной пуль, наповал, насквозь.

Клод сидел на нарах, смотрел в слепую темноту. Рядом храпели. Нехорошо пахло. И он зарыдал, впившись зубами в ладонь, чтобы не было слышно. Он оплакивал самого себя — так ему было себя жалко, так было больно за свою еще не начатую, но уже изгаженную жизнь. Об этом ли он мечтал, к такой ли участи себя готовил, проводя годы над трудами великих философов, стремясь знать больше и лучше других, чтобы восхищать, удивлять, умилять публику, присяжных и своих коллег? Какой исход! Какой разлад! И какая страшная гримаса, мерзкая ужимка судьбы, сыгравшей с ним дьявольскую шутку: будущий борец за справедливость, он сделался убийцей. Профессиональным, узаконенным государством убийцей. Да, конечно, он теперь может сколько угодно убивать поджарых берберов, туарегов, да, ему это официально разрешено. Его могут даже за убийство похлопать по плечу и сказать: «Молодец!»

Вот кто он теперь, Клод Сен-Бри, едва не ставший блистательным адвокатом. Значит, можно и так? Можно, оказывается, сделаться палачом, карателем, наемником. Значит, способен таким стать? Он уже им стал.

Операция в Чаде была прервана командой сверху так же неожиданно, как началась. Даже офицеры не знали, сделали ли легионеры свое дело. Несколько отрядов повстанцев было разбито в боях, десятка два горцев пойманы и «примерно наказаны». После чего «зеленые береты» снова погрузились в транспортные самолеты и по воздушному мосту Нджамена — Обань вернулись в казармы. И опять потянулись однообразные дни, заполненные муштрой.

На этот раз Клод очень легко и просто вошел в ритм службы. По зову трубы вскакивал утром и как заведенный целый день бегал, прыгал, стрелял. В увольнительные он стал ходить охотно, не избегал походов в шумные бары и пил со всеми наравне. Не было неловкости и беспокойства, как прежде, когда ловил взгляды прохожих, с опаской смотревших на легионера. Ему стало глубоко безразлично, что о нем думают обыватели Обани.

Порой Клод наблюдал себя как бы со стороны и почти физически ощущал, как из него уходят прежние жизненные взгляды, представления. Легион делал свое дело. Клод увидел, что многие его понятия были книжные, наивные, и он безжалостно расставался с ними. Сколько споров, дискуссий велось у студентов о смысле жизни, о назначении человека, о роли личности! Сейчас все это выглядело примитивным — и его рассуждения, и доводы других, с кем спорил. Многое, что прежде было нормой жизни, теперь казалось мишурой условностей. Клод усердно выполнял команды, прыгал с парашютом, веселился в барах, поглядывая уже свысока на граждан своей страны, замотанных повседневными житейскими заботами и хлопотами. Он видел, что его товарищи живут с тем же настроением.

Так Клод перерабатывался в человека иного склада — без душевных мук, тревог, сомнений, переживаний за свои поступки. Становился тем, кого из него делали.

Однажды в увольнительной Клод познакомился с уличной проституткой Люси. Она сама подошла к нему, взяла под руку и сказала чуть хрипловатым голосом:

— Когда выдаются праздники, нужно уметь их праздновать, не правда ли, легионер?

Была она худа, темноволоса, с большими «итальянскими» глазами.

Клод пожал плечами.

— У тебя праздник, легионер, ты в отпуске. Одним словом, отель для нашей встречи как раз напротив. Зайдем?

Они вошли в узкий, как траншея, подъезд. За конторкой сидела гладко причесанная аккуратная старушка в больших круглых очках и что-то вязала из зеленой шерсти. Клод заплатил за номер, получил ключ, и они поднялись на второй этаж.

В крохотном номере стояли застланная кровать, стол и стул.

— Деньги вперед! — скомандовала Люси. — Надеюсь, ты без всяких там отклонений, легионер?

Она проворно раздевалась, не обращая на него внимания.

— Учти, никакие выдумки я не терплю. А что это ты такой застенчивый, а? Ну-ка, живо в постель!

Люси так же бойко с ним разговаривала и потом, когда Клод задремал. Лежа на спине, она курила крепкие сигареты и что-то все говорила, говорила. Он не вникал в слова, но речь ее была приятна. Как весть из другой жизни.

В следующий раз он, как на свидание, пришел на то же место, где встретил Люси. И снова они отправились в отель коротких встреч, где у входа торчала все та же старушка с пластмассовыми спицами и клубком вязания. На этот раз Клод был разговорчивее, спросил Люси, одна ли она живет в этом городе и давно ли.

— Я же тебе все рассказала еще в тот раз! Ты что — склеротик? Мы живем вдвоем с маленьким сыном, он очень хороший, мой мальчик.

— А как его зовут?

— Тино его зовут!

— Расскажи мне о себе. Откуда ты и почему…

— Ну, хорошо.

Люси поискала, куда бы пристроить окурок, и, не найдя пепельницы, загасила о пол.

— Мои родители живут в Лионе. У нас большая семья — восемь детей… А все началось с того, что я пошла рано работать. Мне не было и пятнадцати лет, когда пришлось наняться прислугой в один, как я сейчас уже понимаю, весьма сомнительный отель. Тогда-то я ничего не подозревала. По вечерам в баре собирались не очень опрятно одетые личности, похоже, из преступного мира. И вот однажды хозяин велел мне отнести бутылку вина в номер к одному вонючему типу. Он был и стар, и грязен, какой-то весь опустившийся, слюнявый. Когда я вошла, он набросился, словно ждал, и я закричала. Он бы, конечно, со мной не справился, но вошел хозяин, запер дверь, схватил меня и сильно придавил к постели, а старик сделал мне укол чего-то такого, что очень быстро действует. Ты меня слышишь, Жорж?

— Да, я слушаю тебя.

— Вот и в тот раз мне показалось, что слушаешь, а сам спал. Теперь ты опять такой же тихий.

— Это потому, что я тебя внимательно слушаю. Рассказывай.

— Ну, с этого все и началось. Хозяин торговал мною, как последней тварью. А когда я противилась, то меня скручивали, делали укол, и было уже все равно. Как во сне.

— Но разве ты не искала защиты? В полиции, например.

— Смешной ты, Жорж! Откуда свалился, совсем жизни, что ли, не знаешь?

— Знаю!

— Вот и видно, что не знаешь. Там у нас, в Лионе, да и не только, а повсюду, полицейские власти куплены и перекуплены. Это такая система, что ой-ой-ой! Все бары, кафе, ночные заведения, притоны вроде того, где я начинала, исправно платят полиции откупные. Ведь любой полицейский патруль в два счета может заграбастать хозяина отеля коротких встреч, каким была наша «Отрада», и надолго упрятать его за решетку. Достаточно нагрянуть в полночь, и тут тебе целый прейскурант из статей уголовного кодекса — проституция, несовершеннолетние, контрабанда, наркотики, оружие. Но полицейские этого не делают. Правда, был один прокурор по фамилии Шериф, а может, кличка у него такая, не знаю. Он круто взялся за преступный мир Лиона. Но ему быстро нашли другое место — на кладбище. Мой хозяин был маленький винтик в адской машине, но делал со мной все, что хотел. А что пятнадцатилетняя девчонка может против этой машины? Да меня бы просто раздавили, как муху. С прокурором и то расправились.

— Ты хочешь сказать, что тебя бы убили, если бы вздумала жаловаться?

— Конечно же! Таких случаев уйма.

— Ну, хорошо, а что дальше?

— Что дальше? А на чем я остановилась? Да, вот так я и жила, пока мне не встретился Андрэ. Он с братом держал мастерскую по ремонту машин. Мы стали встречаться, и я первый раз в жизни влюбилась. Мы ездили за город, пикники, прогулки… Мы даже хотели пожениться.

Она закурила, сильно затянулась и замолчала.

— А потом?

— Отстань! О боже! Какие вы все скоты, двуногие скоты!

Клод вздохнул и стал разглядывать обои.

Люси всхлипнула, швырнула на пол окурок и натянула до подбородка одеяло. А когда заговорила снова, то голос был печальный и в интонациях уже не слышалась злоба.

— Дела у Андрэ в гараже пошли вдруг плохо. Это он мне так говорил. А я верила. Теперь-то знаю, что врал. Но тогда верила и сочувствовала. Он наплел, что влип в серьезные денежные затруднения, впал в отчаяние. Так он подвел меня к тому, чтобы я пошла на время на панель, — заработать денег и выручить его из беды. И я согласилась. Пошла и встала на улице Жоффр, где, как на рынке рабов, вечная ярмарка женских тел… Потом Андрэ стал сам находить мне клиентов, требовал от меня невероятного, о чем и вспоминать не могу. Отнимал все, что зарабатывала. А если находил утаенные в туфле или еще где-нибудь деньги, то избивал… Как-то раз я отказалась идти на улицу — была скверная погода, холод. Он взбесился, всадил горящую сигарету мне в грудь и орал: «Теперь тебе жарко?»

Люси судорожно вздохнула и повернулась лицом к Клоду.

— И зачем я тебе все это рассказываю, легионер? Наверное, потому, что, несмотря ни на что, первая любовь не забывается, как не забывается и первое в жизни убийство…

Клода передернуло, и он почувствовал солоноватый вкус во рту.

Люси пристально рассматривала его своими темными глазами, словно оценивая — стоит ли откровенничать дальше или хватит?

И тут неожиданно для себя он ласково и осторожно поцеловал ее. Она вырвалась, зарылась лицом в подушку и заплакала. Клод молча гладил волну блестящих черных волос, и Люси успокоилась, вытерла слезы и засмеялась.

— Какая я все-таки дура! Чего это я так? А знаешь, стало легче. Достань сигареты. Я не рассказала главного. После двух лет такой жизни я вдруг забеременела. И думать не могла, что это может со мной приключиться. Андрэ был против, категорически. Или, говорит, делай аборт, или спущу с лестницы, и все произойдет само собой. Надо знать Андрэ — он бы спустил. Я бежала сюда, скрылась от всех и родила моего мальчика. Сначала были кое-какие деньги, спрятанные от Андрэ, ну, а потом все началось сначала — панель! А куда денешься, что я умею, да еще такая безработица. Продавщицей устроиться и то проблема. Вот так-то, мой легионер!

Они встречались в каждую увольнительную Клода, и Люси проводила с ним весь день. Так завязалась их дружба, выткался сложный узор отношений этих двух искореженных жизнью, неприкаянных людей. Должно быть, их сближало что-то схожее в превратности судеб. Вышибленные роком из жизни, как у всех, они стали жертвами обстоятельств, оказавшихся сильнее их. Трагедия заключалась в том, что оба не хотели быть теми, кем стали. Не было в них низких задатков, склонностей к легкой жизни за счет других. Но закрутил водоворот чужих поступков, страстей, расчетов, чужой воли и силы, и выбраться из него они уже не могли.

Прошли месяцы, и наступила новая весна. В очередную увольнительную Клода, как обычно, ждала Люси.

Они теперь подолгу сидели в открытых уличных кафе, разговаривали, ходили в кино. Но больше всего Клод любил слушать всякие истории, которых Люси знала великое множество, рассказывала красочно, в лицах. На этот раз Люси сказала, что они пойдут к ней домой. Клод удивился и обрадовался.

— Я увижу твоего сына?

— Да, Тино нас ждет.

— Тогда нужно что-то купить. Сколько ему сейчас?

— Целых четыре года.

— Может быть, железную дорогу?

— Ты что! Это не по возрасту.

— Нет, по возрасту!

И Клод купил большую коробку с набором вагонов, рельсов, семафоров и станций. По дороге спросил, по какому случаю она пригласила его в гости.

— А по такому, Жорж, что мы с тобой, может быть, больше уже никогда не увидимся.

— Почему же?

— Раз говорю, значит, так. Не спрашивай подробности. Но учти, что сегодня твоя последняя увольнительная.

— Нет, извини, хочу подробностей. Я ничего не натворил, чтобы меня не отпустили в следующий раз.

— Да не в том дело. Ну, как ты не понимаешь… У меня есть клиенты из ваших офицеров. И они, представь себе, бывают разговорчивыми, особенно когда выпьют. Поэтому я знаю то, чего не знаешь ты. Одним словом, завтра вас здесь уже не будет. Тебя снова ждет Африка, Жорж.

Он засмеялся.

— Еще одно африканское сафари. Кого-то из чернокожих потребовалось примерно наказать. Дело знакомое. Я скоро вернусь и привезу тебе бусы из настоящей слоновой кости.

— Не балагурь. Нескоро ты вернешься. И вернешься ли вообще? Потому и позвала к себе на наш прощальный обед. Мы ведь больше не увидимся с тобой никогда, мой легионер. Я это знаю.

Клод подумал, что она не может такое знать наверняка и прощается на всякий случай, из суеверия.

Люси жила в двухкомнатной квартире большого блочного дома. Войдя к себе, она тотчас сделалась веселой, домашней. Выражение лица, манеры, даже голос — все стало другим. И Клод удивленно наблюдал за ней, так сильно переменившейся. Схватив сына на руки, целовала его, приговаривая:

— Какой Тино красивый мальчик, а? Поздоровайся с месье, скажи: «Добрый день, месье легионер!»

Мальчик бойко повторил, поглядывая на коробку. Клод раскрыл ее, и Тино, захлопав в ладошки, стал помогать налаживать рельсы, а Люси отправилась на кухню.

В распахнутое окно почти отвесно падало солнце. Клод увлеченно играл с Тино, словно перенесясь в свое вроде бы и недавнее, но такое далекое детство.

А потом они весело обедали, как старые добрые друзья. И Клод много шутил, рассказывал прочитанные или выдуманные им небылицы про Африку.

Когда он вернулся в казармы, там уже все знали, что готовится отъезд. Ночью никто почти не спал, ожидая подъема по тревоге. Но наступило утро, и начались обычные учения. Легионеры успокоились, решив, что слухи не подтвердились. На следующую ночь ровно в час был дан сигнал к экстренной отправке. Когда бежали к трапам, взлетно-посадочные площадки густо цвели васильковыми огоньками.

— У меня предчувствие, что не на веселую прогулку везут нас на этот раз, — поделился Джиовани, поглядывая в черную пропасть под крылом самолета.

— Возможно, будет что-то вроде Чада.

— Подумаешь, Чад! Там было, как на курорте.

— На этом курорте тебя чуть не прихлопнули.

— Но все равно мне там нравилось. В Обани — как в тюрьме, простора нет.

— В Обани, между прочим, Джио, бывали отпуска, и в Обани в тебя не стреляли из-за угла.

Джиовани вздохнул, но ничего не ответил. А Клод, напомнив приятелю об отпусках, подумал о Люси.

«Первая любовь, как и первое убийство, не забывается… Как страшно и верно сказала. Сама придумала или где-то услышала? А может, ей уже многие из нашего брата рассказывали о своем первом убийстве, о пережитом? Но я нет. Об этом никому. Только себе.

Ну, а была ли у меня моя первая любовь? У дяди Жан-Поля была. У Люси — да. А у меня? Не припоминаю… Увлечения были. Но чтобы любить? Нет, не случалось. Не успел. Значит, еще будет!

В будущем? Где же это оно, мое будущее? И какое? Не вижу, не различаю. Как ту землю, что внизу в темноте, — она там есть, по мне не видно».

И снова мысли, как карусельное колесо, сделав круг, вернулись к Люси. Кем она была для него, эта уличная женщина, с которой спал за деньги и дружил бесплатно? Конечно, глупо думать, что она не такая, как все. Просто при той пустоте и оторванности от человеческих связей Люси была как бы мостиком, по которому в дни увольнений он убегал в другой мир. Вместо гавкающих команд и солдатского жаргона он слышал хрипловатый голос красивой женщины с черными блестящими волосами… И ему было хорошо.

Однажды они даже ходили на футбол.

«Забавные были у нас отношения с этой Люси, — думал Клод. — Вплелась какая-то веселенькая ниточка некоммерческих привязанностей и симпатий. Вот как получается в моей жизни — приветливости обыкновенной проститутки я рад и признателен».

И Клод подумал, что с Люси ему нравилось быть еще и потому, что она никогда не пыталась заглянуть в его прошлое, обходила эту тему далеко стороной.

Клод закрыл глаза и вдруг ясно увидел феерически сверкающий огнями ночной Париж… Толпы на Елисейских полях… Подносы с устрицами в мелко накрошенном льду… Как огромная клумба, цветочный базар на площади Терн…

Он открыл веки: в тусклом желтом освещении тесно сидели легионеры в зеленых пятнистых формах, с новенькими автоматами в руках. Гудели на один мотив двигатели. Самолет летел в предутреннем, размытом рассветом небе.

Клод уснул. Приснился ему солнечный Булонский лес с множеством гуляющих людей. И с ним девушка с распущенными волосами, похожая на певицу Сильвию Вартан. Она что-то говорит, смеется, убегает в толпу, в лес, зовет за собой. И Клод бросился за ней, расталкивая встречных, натыкаясь на стволы. Он обегал весь лес, но девушка пропала, и он упал на твердую землю, обнял ее, крепко прижался, но земля вдруг зашевелилась, стала наклоняться, перевертываться, словно сбрасывая его с себя…

Клод проснулся. Самолет делал крутой вираж. За круглым окном буйствовало солнце, и легионеры заглядывали вниз, стараясь определить, где они.

Когда шасси коснулись земли, кругом была видна только оранжевая пустыня — пески, дюны. Липкая влага горячей салфеткой облепила лицо, забинтовала тело.

— И куда же это нас занесло, шеф? — спросил Джиовани у одного из офицеров. Он никак не мог усвоить одну из главных и, казалось бы, очень простых заповедей легиона — не задавать старшим никаких вопросов.

Офицер подошел вплотную — так, что Джиовани пришлось попятиться.

— А это тебя, чумазая рожа, совсем не касается. Понял?

И, оглядев притихших легионеров, объявил:

— Джибути!

Да, это был кусок африканской земли под названием Джибути. Здесь, на побережье Красного моря, все еще оставались французские части. Влажной жаре во все времена года Джибути обязан прозвищу «Ночной горшок». Французские солдаты регулярной армии были деморализованы беспросветным однообразием караульной службы, которую несли в этом пекле, и их решили заменить легионерами.

Так Клод снова очутился в Африке.

Глава четвертая

Что мог разнюхать Гаро?

Парижская улица Ришелье, где с послевоенных времен жил Жан-Поль Моран, никогда не нравилась ему. Можно сказать, он даже не любил ее.

Узкая, длинная, заполненная вереницей медленно едущих автомашин, как гулкий колодец, набитая гудками и шумом моторов, облепленная вывесками китайских и вьетнамских ресторанов, улица Ришелье казалась ему самой непривлекательной во всем Париже. Но переезжать не хотелось.

И хотя свою улицу Жан-Поль не любил, но в свободное время мог часами простаивать у большого, от потолка до пола, окна, наблюдая, что происходит внизу. А поскольку ничего интересного там никогда не случалось, то стояние возле окна сделалось своего рода сеансами размышлений.

Расставшись в Марселе с Клодом в тот памятный для обоих день, Жан-Поль, не мешкая, взял билет на парижский экспресс и вечером был у себя дома. Распахнув окно, до привычке стал созерцать улицу. На этот раз она показалась ему особенно унылой. Накрапывал мелкий дождь.

Жан-Поль подумал, что некому будет срезать спаржу, которую заботливо выхаживал, и спаржа пропадет. Вздохнув, сказал себе: теперь не до огорода и не до роз, придется много повозиться с шарадой «Полосатый костюм».

По узкой улице, словно по дну глубокого ущелья, плыли машины. Громко хлопали двери азиатских ресторанов. Колыхались в отблеске фонарей лоснящиеся от дождя зонтики прохожих. Жан-Поль стоял у окна, всматривался в суету улицы, не видя ее, не слыша звуков. Он сосредоточенно думал, компонуя на все лады события, факты, детали, обстоятельства, и они складывались в версии, предположения, догадки.

Что же все-таки кроется за убийством Гюстава Гаро? Какие силы? Где начало преступной цепи?

Жан-Поль очнулся от своих дум, глубоко вздохнул и громко сказал, словно позвал кого-то из дальних комнат:

— Пора ужинать, старина!

Выйдя на улицу, отворил пружинящую дверь китайского ресторана «Лотос» напротив своего дома. Случалось, что владелец ресторана, увидев его стоящим у окна, приветливо кланялся, недоумевая, отчего всегда учтивый месье Моран не отвечает на приветствия. Жан-Поль во время сеансов размышлений мог смотреть на человека, на предмет и ничего не видеть, полностью погрузившись в свои раздумья. Владелец «Лотоса» хоть и удивлялся этому, но неизменно выходил на порог и раскланивался, когда высокая фигура респектабельного соседа появлялась в проеме открытого настежь окна.

Жан-Поль сказал девушке-китаянке с кукольной улыбкой на круглом лице, что будет ужинать «как всегда». Это означало — вермишелевый суп, утка по-шанхайски и отварной рис.

— Что будет пить месье?

— Полбутылки розового.

— Спасибо, месье.

«Итак, время действовать», — сказал он сам себе, почувствовав вдруг давно забытый профессиональный азарт. Как будто в старой заброшенной звоннице кто-то коснулся невзначай давно замерших колоколов, и они проиграли строгий и стройный перезвон, как бы вещая, что сил у них еще предостаточно.

Старый Жан-Поль Моран, побывавший на многих ролях полицейской службы, облазивший все ее кулисы и задворки, знал в себе этот охотничий трепет, когда идешь один на один с хитрым зверем. Против зверя, на которого он в уме уже начинал расставлять капканы, у него было пока лишь одно преимущество — тот не знал, что он, Жан-Поль Моран, берет его след.

Звякнула дверь, и вошел продавец газет. Жан-Поль купил вечерний выпуск «Орор» и «Франс-суар». Скандал разрастался. Как он и ожидал, левые ухватились за убийство Гаро, требуя отставки министра внутренних дел и немедленного расследования загадочных обстоятельств, а их набралось изрядно. Но и власти не безмолвствовали, обещая раскрыть преступление. При этом многозначительно намекалось, что по понятным причинам ход расследования нельзя пока предать гласности.

«Во всяком случае, — рассуждал старый сыщик, — весь первоначальный сценарий с трупом Гаро рассыпался, не удался — нет главного элемента, нет убийцы. Хуже того — он был и исчез. Это породило кривотолки — почему исчез, с помощью кого? Что теперь должны делать те, кто причастны к преступлению? Создавать видимость бурной деятельности, чтобы как-то приглушить левых, прессу, общественность. Будут усиленно разыскивать Симона Клиньянкура для того, чтобы отвести вопрос: «А он ли убийца?» Такой вопрос пока, похоже, не возникал. Но мы громко зададим этот капитальный вопрос тогда, когда сочтем…»

Вернувшись к себе, Жан-Поль достал пишущую машинку и отстучал письмо на имя ректора Сорбонны.

«Господин ректор!

В связи с неожиданно возникшими сугубо личными обстоятельствами прошу предоставить академический отпуск и по получении данного письма не считать меня студентом вверенного вам учебного заведения — сроком на год.

Примите мои уверения в искреннем к вам уважении.

Клод Сен-Бри».

На следующее утро Жан-Поль отправился в гараж, где держал машину. Поговорив со сторожем, выяснил, что тот не в курсе событий в лесу Рамбуйе. Это его успокоило, и он направился в полицейский участок своего округа, попросив провести его к комиссару.

— Я обязан доложить, по какому вопросу, месье.

— У меня угнали машину.

Дежурный сделал скорбное лицо, как бы говоря: «По столь пустяковому поводу беспокоят таких занятых людей».

— Понимаю вас, сержант. Но это связано с убийством Гаро. Я узнал из газет, что преступник воспользовался украденной у меня машиной.

Сержант стал серьезным.

— Пройдите, месье. У нас указание срочно сообщать любую информацию по делу Гаро.

Войдя в кабинет комиссара, Жан-Поль представился и протянул удостоверение следователя по особым поручениям — должность, с которой он вышел на пенсию.

— Украденная у меня машина, месье комиссар, обнаружена полицией в лесу Рамбуйе.

— Совершенно верно, месье Моран. Мы дважды вам звонили.

— Я отсутствовал, месье комиссар, и вернулся в Париж только вчера. Так что с машиной?

— Вы ее можете забрать вот по этому адресу. Но у меня к вам вопросы. Вы позволите?

— Слушаю вас, месье комиссар.

— Скажите, где вы оставили машину?

— Рядом с домом.

И это была правда. Уезжая в свое поместье, Жан-Поль оставил «рено-16» возле парадного, а Клод загнал ее потом в гараж. Жан-Поль умел давать ответы, не погрешив истиной.

— Кто-то другой, кроме вас, имеет ключи от машины?

— Вторые ключи я всегда держу в ящике для перчаток. Это после того, как однажды в Испании потерял ключ от зажигания, а запасной остался дома. Пришлось ждать, пока вышлют бандеролью.

Комиссар достал из папки телексный листок.

— Да, месье, ключи в вашей машине были не поддельные, а именно ваши — с номером.

— Значит, злоумышленник обнаружил их в перчаточном отсеке.

— Странная вся эта история, не правда ли, месье Моран? Сбежать из полицейского участка! Из моего бы не сбежал.

— У вас есть ко мне еще вопросы?

— Нет, месье. Всего вам доброго.

Из телефона-автомата Жан-Поль позвонил в лабораторию, где работала Патриция Шуви, представился девушке и, сказав, что выполняет поручение Клода, сообщил о его срочном отъезде к родителям. Патриция ему не поверила.

— А что в тех местах, месье Моран, телефонов нет? — И не дожидаясь, что он ответит, уже с тревогой в голосе: — Кстати, как он добрался домой в воскресенье?

— Нормально. А у вас есть сомнения, мадемуазель?

— Да, месье.

— Тогда нам лучше встретиться.

— Да, месье. После работы.

— Нет, мадемуазель, сейчас.

— Хорошо. Возле храма святой Мадлен. А как я вас узнаю?

— Я буду седой, высокий и на этот раз не очень старый.

Она засмеялась.

— До скорой встречи, месье Моран.

Через полчаса Патриция рассказывала о том, что рано утром в понедельник в их деревне появились дотошные сыщики, опросившие каждого жителя. Они хотели знать, к кому приезжала накануне синяя «рено-16».

— И что же вы ответили, Патриция? — ласково спросил Жан-Поль.

Они прогуливались вокруг храма под цветущими каштанами.

— Я сразу поняла, что дело касается Клода, и решила пока помолчать. Вы сами понимаете, у нас у всех предубеждение к полиции.

Жан-Поль кивнул головой.

— К сожалению. Хотя полиция для того, собственно, и существует, чтобы защищать нас, оберегать и блюсти закон.

— Увы, месье Моран, законы тоже далеко не всегда в нашу пользу.

— Простите, Патриция, вы мне кажетесь левых убеждений, не так ли?

— Да, месье, и не скрываю.

«Стало быть, она не читала бульварную «Франс-суар» и правую «Орор», — подумал Жан-Поль. — Именно эти издания в подробностях расписывали происшествие в лесу Рамбуйе. Другие газеты лишь сообщали, где случилось убийство, упирая на другие детали и обстоятельства».

— Ради бога, мадемуазель! Ваши убеждения — это сугубо личное дело. Меня интересует, чем кончился опрос жителей вашей деревни? Кто-нибудь видел, как Клод подвез вас к дому?

— Никто! По телевидению показывали футбольный матч команды Сент-Этьена с каким-то бельгийским клубом, и на улицах не было ни души. Но объясните же, что случилось, где Клод?

— В свое время, мадемуазель, в свое время. Сейчас я ничего вам не объясню, потому что, откровенно говоря, сам толком не разобрался.

— Вы что-то скрываете, месье.

— Может быть. Мне очень кстати ваша информация. И еще просьба. В интересах Клода по-прежнему никому не говорите, что он провожал вас в воскресенье на моей машине. Кто-нибудь еще знает об этом?

— Да, его друг Робер Дюк.

— Он вам еще не звонил?

— Нет. Но он будет разыскивать Клода и обязательно позвонит.

— Попросите его связаться со мной. И запомните одно: Клод срочно покинул Париж по личным делам. Это правда, мадемуазель.

— А когда он вернется, месье Моран?

Они остановились у цветочного лотка, и Жан-Поль купил алые гвоздики.

— Это вам, Патриция.

— Спасибо, месье. Я как раз больше всего люблю гвоздики. Так когда же разделается наш Клод со своими «личными делами»? У него же скоро экзамены.

— Видимо, с экзаменами придется подождать. Это все, что я могу вам сказать. До свидания, мадемуазель.

— До свидания, месье Моран. Но все как-то туманно и загадочно…

— Еще раз до свидания, мадемуазель.

И Жан-Поль быстро направился к площади Согласия, к зданию Национального музея мореходства. Пройдя на второй этаж, открыл дверь директорского кабинета. Пьер Репе разговаривал по телефону и сначала не узнал его, сделал недовольную гримасу, но, когда разглядел, закивал, показывая на кресло.

Жан-Поль сел, машинально оглядывая заставленный макетами фрегатов кабинет.

«Итак, некоторые теневые углы освещаются, — думал он. — Гаражный сторож и Патриция не попали в поле зрения полиции. Это важно».

Он взял с журнального столика номер «Точки над «i», перелистал. Наконец, Пьер Рене закончил разговор, крепко пожал руку старому другу, сел напротив.

— Ты по этому делу? — спросил он, показывая глазами на журнал.

— Да, Пьер, ты угадал. Ты ведь был близок к Гюставу и должен кое-что знать или догадываться.

— Да, ты нрав, Жан-Поль, мы были очень дружны. С тех самых незапамятных времен Сопротивления. Ах какое было время! Мы делились тогда с незнакомыми людьми хлебом, мылом, табаком. Да что там — рисковали и жертвовали собой. И какие мы стали теперь, а?

Пьер Рене охал, вздыхал, раскуривая сигару, и сетовал на эгоизм нынешнего поколения.

«Старый стал и забывает, о чем я его спросил? — подумал Жан-Поль. — Или уходит от ответа?»

— Так что тебе известно о Гаро?

Ситара наконец задымила так, как хотелось Пьеру Рене, и он, щурясь, с наслаждением затянулся.

«Выигрывает время, решает, как ответить», — понял Жан-Поль и сказал сдержанно и строго:

— Ты исключительно верно сказал про эгоизм. Мы все им отравлены, как бывают отравлены никотином даже те, кто не курит.

И он демонстративно помахал рукой, разгоняя сизое облако, скрывавшее лицо собеседника. И продолжал:

— Каждый думает о самом себе. Даже когда нужно ответить на вопрос, он думает сначала о себе — как бы не сказать лишнего, как бы не повредить своей персоне. Поэтому ты, безусловно, прав: эгоизм — бедствие социальное и, как вирусный грипп, бывает в разных формах.

Пьер Рене засмеялся и сунул сигару в бронзовую пепельницу, расхотев вдруг курить.

— Видишь ли, Жан-Поль, я действительно был, пожалуй, самым близким другом Гюстава Гаро. И мне известно, что он напал на след какого-то очень интересного и весьма таинственного дела, но что это такое — не знаю. Поверь мне. Ты ведь тоже достаточно хорошо знал Гаро — пока до конца не размотает весь клубок, ничего не скажет, ничем не поделится.

Жан-Поль помолчал, давая понять, что он еще не простил Рене его уловку уйти от ответа.

— Гюстав как-то намекнул, что готовит бомбу, нечто вроде, как он выразился, европейского Уотергейта. И это все.

— Я так сразу и подумал, когда узнал о его гибели. Но теперь меня интересует другое. Почему ты как-то из-под полы рассказываешь мне об этом?

— Хочешь коньяку?

— Нет, — ответил Жан-Поль, но, подумав, что алкоголь сделает собеседника более откровенным, согласился.

Выпили по рюмке «Мартеля», и Пьер Рене опять занялся своей потухшей сигарой.

— Видишь ли, мой дорогой Жан-Поль, ты не один знаешь, что Гюстав был моим близким и давним другом. Не ты один. Об этом известно и в других ведомствах. И мне рекомендовали не встречаться с прессой и никаких там интервью…

— Помилуй бог, но я не репортер скандальной хроники!

— И мне посоветовали не вести бесед ни с кем, кроме официальных лиц и Второго бюро государственной безопасности. Чтобы, как мне сказали, не повредить следствию.

— Да, старина, и со мной ты начал было юлить. Со мной!

— Совсем нет! Просто… Понимаешь, после сделанных мне предупреждений ты был первым, кто заговорил о Гюставе. И я как-то механически, что ли, стал соображать, что ответить, не думая, с кем говорю. Я ведь человек военный и дисциплинированный.

— Полно, оставим это. Лучше скажи мне — ты веришь в несчастный случай?

— Не очень…

— Что значит — не очень?

— Не верю.

— Когда ты видел Гюстава в последний раз?

— За три дня… Мы обедали в ресторане «Брассери Лоррен» на площади Терн.

— Что-то в нем тебе показалось не таким, как всегда?

— Абсолютно ничего. Мне показалось другое — что за нами, вернее, за ним следили.

— Следили? С чего ты взял?

— Гюстав дважды ходил звонить в автомат по каким-то своим редакционным делам, и дважды тип за соседним столиком вскакивал и бежал за ним.

— Ты сказал об этом Гюставу?

— Да. Но он не придал значения, бросив: «Пусть шпионят, все свои секреты я скоро помещу в журнале».

— Увы! Все свои секреты он унес с собой. Хотя едва ли держал их в голове. Что-то должно остаться…

Пьер Рене развел руками.

— Но у меня, клянусь, ничего нет. И этот капитан тоже все выспрашивал: «Не оставлял ли месье Гаро у вас каких-нибудь бумаг, записей?» Нет, говорю, у меня ничего.

Жан-Поль насторожился.

— Постой. Капитан?

— Ну да, полицейский капитан… Не помню, как его зовут. Очень любезный и широко осведомленный о Гаро. Кстати, он знал, что мы обедали третьего дня в «Брассери Лоррен», и спросил, не рассказывал ли мне чего мой друг.

Жан-Поль достал записную книжку.

— Капитана зовут Филипп Курне, не так ли?

Пьер Рене чистосердечно признался, что не помнит.

— Ну, бог с ним, Пьер. Мне пора.

— Ты не сердишься, Жан-Поль? Мне показалось, что я тебя немного огорчил. Но пойми — я старый и дисциплинированный служака.

— Я тоже немолод. Кстати, похороны уже были?

— Да, вчера. На Пер-Лашез. Прощай, Жан-Поль, и заходи почаще.

В соседнем кафе Жан-Поль купил у кассира дюжину жетонов, взял телефонный справочник и уселся в будке автомата, всем своим видом давая понять, что надолго. Обзвонил десяток кафе и баров Латинского квартала, спрашивая некоего Арсена. Ему отвечали, что да, был, только что ушел, а куда — неизвестно. И Жан-Поль просил барменов оказать любезность и передать Арсену, если появится, что месье Моран будет его ждать от двух часов дня в парке Монсо.

В парке Монсо цвели и благоухали каштаны, сакура, акация. На железных стульях грелись старики. Выбежав на перемену, с криками и хохотом носились дети. Около памятника Мопассану самозабвенно целовалась немолодая пара, и на нее обращали внимание. Чуть поодаль замерли в объятиях юноша и девушка, но на них никто даже не оборачивался. Возле ворот, выходящих на бульвар Османа, бородатый цыган за три франка катал на лохматых пони дошкольную детвору.

Жан-Поль подумал, что и пятьдесят лет назад, когда он любил здесь гулять, все было точно таким, как сейчас. И старики на железных стульях, и ватаги звонкоголосых детей, и молодые мамы с колясками, и те же дрессированные пони. Все было так же.

— Все, как и прежде, только жизнь прошла! — сказал он вслух.

Парень, с упоением целовавший девушку, приоткрыл один глаз.

Мысли Жан-Поля о прожитом времени, поблуждав, снова вернулись к Гаро и Клоду.

«Надо полагать, что эта история — мой последний раунд. Всю жизнь я был на стороне закона и справедливости. Так будет и теперь…»

— Месье Моран, а месье Моран, вы спрашивали меня?

Жан-Поль обернулся: его догонял старый потрепанный клошар.

— Арсен! Я тебя всюду разыскивал.

— Добрый день, месье Моран. Ух, какая жара!

— Давай сядем. Есть дело.

Бродяга Арсен был одним из старожилов левого побережья Сены, его знали все кабатчики, полицейские, студенты. Рассказывали, что он водил дружбу с Хемингуэем, когда тот жил в Париже. Арсена все любили и баловали — бармены бесплатно угощали, студенты приглашали за стол. Когда-то давно Жан-Поль оказал ему услугу — вызволил из неприятной истории, поверив на слово. Арсен был последний могиканин клошаров, бродяжничавших по доброй воле, даже по убеждению.

— У меня к тебе дело, Арсен. Ты знаешь пожирателя бритв?

Арсен кивнул.

— Тогда возьми эти сто франков, дай ему и получи взамен бумажник с документами на имя Клода Сен-Бри, которые фокусник с улицы Муффетар невзначай прихватил в прошлое воскресенье. Ты все понял, старина Арсен?

Арсен подумал, взял денежный билет, сложил вчетверо и сунул за пазуху.

— А это тебе.

И Жан-Поль протянул ему еще десять франков.

— Спасибо, месье Моран. Не надо. — Он похлопал себя по груди: — Этих денег достаточно и ему и мне. Мы поделим.

— Как хочешь. Но не мешкай.

— Не беспокойтесь, месье Моран, все будет сделано, как вы сказали.

В четвертом часу Жан-Поль вышел из парка Монсо на соседнюю улицу Альфреда де Виньи, где еще неделю назад жил Гюстав Гаро. Консьерж, узнав его, сделал скорбное лицо.

— Добрый день, месье Моран. Какое несчастье!

Тесный лифт, встроенный в лестничный пролет, скрипя и вздрагивая, поднялся на пятый этаж. Горничная-португалка, приняв пальто и шляпу, шепнула:

— Мадам Гаро целые дни молчит и ничего не ест.

Кристина Гаро сидела на диване в большой гостиной.

На рояле стоял портрет Гюстава, обрамленный черным. Кристина напряженно смотрела на него, словно ждала, что фотография заговорит. Так показалось Жан-Полю. Он сел рядом, взял ее тонкую, как бамбук, руку и поцеловал.

Она кивнула, но не взглянула на него, продолжая неотрывно смотреть на портрет мужа.

Жан-Поль снова взял ее руку и попросил:

— Кристина, давайте уйдем отсюда в его кабинет.

В рабочем кабинете Гаро Кристина хотела было сесть в кресло, но Жан-Поль остановил ее.

— Позвольте открыть балкон.

Дверь распахнулась, и порывистый ветер ворвался в комнату, парусами раздувая белый тюль штор. Они вышли на балкон. Кристина, крепко взявшись за перила, глубоко вдохнула терпкий, настоянный на каштановом цвету воздух и зарыдала. Успокоившись, вытерла слезы, спросила молчавшего Жан-Поля:

— Хотите чаю? Пусть нам подадут сюда.

Ветер гонял по балкону сухие, как скорлупа, шуршащие прошлогодние листья. Они пили бледный невкусный чай. Кристина вздрагивала, озиралась на белые рулоны штор, которые колыхались в двери, словно кто-то за ними прятался.

— Над чем он работал в последние дни, Кристина?

— Было много замыслов. Всяких.

— А главное, было что-то главное?

— Не знаю. Не помню. Не могу сосредоточиться. Может быть, когда-нибудь позже вспомню.

— Хорошо, дорогая. Вернемся к тому воскресному дню…

— Не надо, Жан-Поль!

Вошла горничная и подлила чаю.

— Поймите, это не праздное любопытство. Все гораздо сложнее, чем вы думаете. Я подозреваю политическое убийство, Кристина. Гюстав, похоже, добрался до каких-то тайн, и его убили.

— Что вы хотите от меня?

— Каким был его последний день? Подробную фотографию дня.

И она неторопливо стала рассказывать все, что задержалось в памяти в то трагическое воскресенье.

…Гюстав Гаро вставал всегда очень рано. В пять — полшестого. Варил себе большую чашку кофе с молоком и принимался за работу — писал, редактировал. В тот воскресный день, который они, как обычно, проводили в своем загородном доме под Рамбуйе, он, видимо, поднялся раньше обычного. Во всяком случае Кристина не слышала, как муж встал и оделся. Когда она в восьмом часу спустилась вниз, то все окна были открыты, двери в сад и на веранду — настежь. Гюстава она нашла в саду, он поливал клумбу. Это означало, что он уже поработал.

— Во что был одет Гюстав? — спросил Жан-Поль.

Одет он был в светлые брюки и белый пуловер. В тот день они не ждали гостей и сами никуда не собирались.

В девятом часу раздался телефонный звонок. Трубку взяла Кристина, и мужской голос спросил, дома ли месье Гаро. Едва Кристина ответила, как послышались короткие гудки. Затем звонили еще разные люди. Похоже, речь шла о редакционных делах. Но после одного продолжительного разговора Гюстав показался ей озадаченным. Он долго стоял возле открытого окна и сосредоточенно смотрел в сад.

Пообедав, Гюстав сказал, что пойдет прогуляться, и надел костюм в полоску. Кристину это несколько удивило. «Ты кого-то ждешь?» — спросила она. «Имеешь в виду костюм? — вопросом ответил Гюстав. — Как тебе сказать… И да и нет».

Кристина не придала значения его реплике. Тридцать лет быть женой журналиста, издателя — тут ко всему привыкнешь. Не в ее характере задумываться над поступками, интонациями в голосе мужа. Случалось, что, увлекшись каким-то сенсационным делом, он неделями исчезал из дома, напоминая о себе телефонными звонками из Гавра, Марселя, Женевы или Гааги. Правда, так бывало прежде, в молодости. Создав свой журнал, Гаро стал жить спокойнее, да и годы обязывали. Но иногда, учуяв острую кульминацию, казалось бы, в пустяковом рутинном деле, о котором мимоходом сообщала пресса, он рьяно брался за него, и получалась сенсация.

В последнее время Гаро, безусловно, был поглощен каким-то важным событием. Ездил то в Бельгию, то в Голландию, то в ФРГ и, кажется, в Люксембург…

Слушая Кристину, Жан-Поль одновременно размышлял: если Гаро, отправляясь на прогулку, переоделся из домашних брюк в костюм, то он кого-то ждал; если на вопрос жены ответил уклончиво, то не хотел, чтобы она об этом знала.

— В какое время Гюстав вышел из дома?

Кристина вдруг оживилась и четко вспомнила их диалог.

«— Ты надолго, Гюгю? — спросила она мужа.

Гаро посмотрел на часы:

— Думаю, на час.

— Значит, ты вернешься в четыре?

— Или чуть позже.

— Не забудь, в четыре по телевизору передача из серии «Карты на стол».

— Кстати, о чем она сегодня?

Кристина развернула свежий номер «Пари-Матч».

— Так… Сегодня «круглый стол» с руководством НАТО. Проблемы безопасности в Европе.

Гаро быстро подошел к жене и выхватил журнал.

— Прости, дорогая, я только взгляну, кто будет участвовать. Нет ли там моих подопечных…»

Жан-Поль воскликнул:

— Стоп! Прошу повторить, Кристина. Вспомните точно, как он это сказал.

«— Нет ли там моих подопечных.

Гаро пробежал глазами фамилии участников телепередачи, саркастически улыбнулся.

— Н-да. Ну, что же, постараюсь не опоздать…»

Кристина машинально посмотрела на часы — было без пяти три.

Она видела, как Гюстав, выйдя за калитку, пошел не по аллее, а прямиком в лес.

Вот это ее удивило. Нет, не то, что он направился в лес. Поразил контраст: одетый, как на прием, Гюстав в костюме в полоску устремляется в лес.

Кристина замолчала. Дальше рассказывать было нечего.

Жан-Поль достал записную книжку, полистал.

— Вы уверены, что Гюстав вышел из дома в четырнадцать часов пятьдесят пять минут?

— Уверена.

— А вы знаете время и место, где был обнаружен труп?

Она покачала головой.

Жан-Поль придвинул свой стул поближе, достал из кармана пиджака карту местности Рамбуйе. Расстелив на столе, ткнул пальцем в деревню Мулэн.

— Вот ваша деревня и здесь ваш дом. А вот тут, где у меня поставлен крестик, был обнаружен труп или, как гласит официальная версия, был сбит пешеход Гюстав Гаро. Расстояние от дома до… назовем его местом происшествия… до места происшествия — десять или одиннадцать километров. Не меньше. По полицейскому протоколу трагедия случилась в пятнадцать часов сорок пять минут. Мог Гаро пройти или, что исключено, хотя бы пробежать это расстояние за сорок пять минут, да еще лесом? Не мог!

В глазах Кристины появился испуг.

— Что же тогда! Что все это значит? Скажите мне, Жан-Поль!

Жан-Поль прошелся по балкону.

— Моя версия такова. Гаро ступил на тонкий лед. Он напал на очень опасный для кого-то сюжет. Опасный, видимо, для тех, кто из-за Гаро мог потерять многое. Его решили убрать. И убрали. Но наследили. И оставшиеся следы должны нам прояснить всю аферу. Вот этим, Кристина, я и занимаюсь.

— Так его убили?

— Да, Кристина. Похоже, политическое убийство. Иного объяснения нет.

— Значит, его убили?!

— На мой взгляд, дело было так. В воскресенье Гаро позвонило какое-то весьма респектабельное лицо — отсюда и его выходной костюм в полоску — и попросило встретиться без свидетелей и сохранить встречу в тайне. Где? Лучше всего в лесу. Но тот, кто звонил, не поехал на встречу. Он лишь заманивал Гаро в лес. Вместо него прибыли профессиональные убийцы. Сделав свое, отвезли труп на тихий перекресток аллей лесопарка Рамбуйе и разыграли несчастный случай. Однако парень попался такой, который умеет постоять за себя, но это уже другая тема… Просто убить и оставить труп на дороге они не могли. Слишком заметной фигурой был Гаро. А вот несчастный случай очень подходил.

— Я ничего не понимаю, Жан-Поль.

— Поймете. Давайте продолжим. Что было в последующие дни? Но прошу вас, не упускайте никаких мелочей.

…Внезапная гибель мужа повергла Кристину в шоковое состояние. Она оцепенела, не в силах была даже плакать. Приходили какие-то люди, о чем-то хлопотали… Детей и родственников у них нет, и заботы о похоронах взяли на себя друзья и сотрудники журнала. Много добрых услуг оказали полицейские власти. Возле Кристины почти неотлучно дежурил один очень симпатичный молодой человек, специально, видимо, приставленный, чтобы облегчить формальности.

— Как зовут?

Кристина наморщила лоб, но, не вспомнив, позвала горничную.

— Софи, как имя, ну, того, из полиции, что нам помогал?

— Месье Курне, мадам.

Жан-Поль просиял, словно выиграл в лотерею то, что давно хотел.

— Так, так! И Клода арестовал, и для мадам Гаро он же — в утешение! Капитан что надо, на все руки.

— Кто арестовал, какого Клода?

Жан-Поль извинился.

— Простите, Кристина, я отвлекся. В этой драме несколько действующих лиц. Но не всех пока можно выпустить на сцену. Пусть каждый ждет своего часа. Продолжайте.

Месье Курне так и объяснил: ему поручено помочь вдове в тяжелые для нее дни. И она, конечно, подписывала какие-то бумаги, которые он приносил, не читая их, не вдаваясь в суть.

Но вот… Кажется, это случилось на второй день… Кристина полулежала в кресле и смотрела на портрет Гюстава. В голове — полная опустошенность. По квартире неслышно двигались люди. Или тени? Что-то двигалось и разговаривало. И через затуманенное сознание донеслось: «Кремация… Кремация состоится… Кремация готовится…»

Как? Почему кремация?!

Кристина позвала, и к ней бросилось несколько человек.

— Почему кремация? Он всегда был против. Он часто говорил, что если вдруг… случится, то… кремации не надо!

И все вокруг засуетились, зашуршали:

— Почему кремация?

— Кто распорядился?

— Кто решил?

Никто не знал, кто и почему решил, что Гаро нужно кремировать. И тут среди общего замешательства появился месье Курне и пояснил, что мадам Кристина Гаро сама распорядилась — кремировать, но, видимо, позабыла.

— Нет, — отвечала Кристина, — я такого не говорила никогда. Он всегда был против.

Все решили, что месье Курне что-то напутал и не так понял мадам Гаро. Однако он принялся доказывать, что лучше всего кремировать. Так продолжалось какое-то время: Кристина говорила «нет», а он с жаром переубеждал.

На Курне стали шикать — услужливый полицейский явно переступал грань.

От бессонных ночей и возникшего спора Кристине сделалось плохо, послали за доктором, и она не помнит, чем кончилась эта странная стычка. Но кремировать Гюстава не позволила.

— В каком морге хранился труп? — спросил Жан-Поль.

— В клинике Фош.

— Вы были там?

— Нет. Не могла. Не смогла.

Жан-Поль поднялся, поцеловал Кристине руку.

— Я покидаю вас, но еще не раз приду.

Жан-Поль хотел тут же ехать в клинику Фош, но на улице уже сгущались сумерки. Решив, что на сегодня хватит, не спеша направился к Триумфальной арке. Зажигались огни. Каменный свод арки, подсвеченный снизу, словно огромный магнит притягивал к себе вереницу машин, и они, как заводные игрушки, крутились вокруг разноцветным кольцом.

На Елисейских полях текли потоки людей, сияли витрины авиакомпаний, автомобильных магазинов, модных лавок. Жан-Поль занял столик на тротуаре, заказал лимонад и, отдыхая, рассматривал прохожих.

Публика на Елисейских полях особая — экстравагантная, праздная. В вечерние часы народу прибавляется, но не дела гонят людей в этот прогулочный уголок Парижа. Жан-Поль на свой лад разглядывает прохожих: приметив чем-то заинтересовавшего его человека, он следил за ним, пока тот не скроется, не затеряется в толпе. Случалось, что запримеченная фигура проходила мимо снова и снова.

В третий раз из толпы вынырнула рыжеволосая девица в высоких сапогах и голубых брюках-галифе, тесно облегавших круглый, как глобус, зад. Стремительная, с наклоном вперед походка и голубые округлости делали женщину похожей на воздушный шар — казалось, она вот-вот взлетит и повиснет в воздухе.

Дважды продефилировал мимо курчавый юноша с белоснежной болонкой на поводке. Собачка поминутно останавливалась, чтобы взглянуть на хозяина, и он одобряюще ей улыбался.

— Месье Моран? Добрый вечер, месье Моран!

Высокий русоволосый молодой человек приветливо улыбался, но Жан-Поль не припоминал незнакомца.

— Вы меня не узнаете, месье Моран? Робер Дюк — друг вашего племянника Клода, журналист. Вот, пожалуй, пока и вся моя биография.

— Ах да, Робер! Конечно. Я вас не узнал, и немудрено — мы виделись всего один раз. Присаживайтесь.

— Я вам не помешал?

— Разве я похож на занятого человека?

Некоторое время они молчали. Жан-Поль прикидывал, с чего бы начать беседу. Но Робер заговорил первым — непринужденно, словно сам с собой.

— Когда вижу вот так, как сейчас, большую толпу, то мне почему-то представляются вереницы гробов. Да! Вся эта толпа видится мне лавиной черных ящиков, плывущих туда и сюда. Почему так? Очевидно, потому, что все, кто сейчас здесь идет, обязательно скончаются. — Робер засмеялся. — Наверное, я — ясновидящий!

— Возможно, месье Дюк. Но не кажется ли вам, что толпа эта — вечная. Точно так же все шло, двигалось и столетие назад, когда никого из тех, кто сейчас идет, не было и в помине. И так же будет через сто лет.

Народу на Елисейских полях прибывало, как бы подтверждая слова Жан-Поля о том, что толпа никогда не иссякнет. Снова мелькнула рыжая женщина-шар.

Робер Дюк неторопливо пил кока-колу, позвякивая кубиками льда в хрустальном бокале, словно собираясь их выплеснуть на стол, как игральные кости.

— Видите ли, месье Моран, может быть, я нечетко выразил свою мысль. Или, как говорила моя бабушка, упрямая нормандка, не с того конца начал разматывать клубок… Все они, кто здесь идет и едет, жует и выпивает, — все они уже втиснуты в свой гробы. Они каждый сам по себе. — Робер отодвинул бокал с тающими льдинками. — Как вы думаете, месье Моран, есть ли что-то такое, что их всех, в том числе и нас, объединяет, а? О, я не говорю — роднит, сближает, нет! Единит. Идеи, цели, идеалы, помыслы? Нет же! В каждом из нас выращен огромный, как баобаб, эгоист. И баобаб жрет не только окружающих, близких и далеких, но и самого человека. Вот сегодня мои коллеги поставили такой опыт. Сотрудница нашего журнала — пожилая дама со следами былой красоты — остановилась на оживленном перекрестке Больших бульваров. У ног — тяжелый, вместительный чемодан. Дама громко обращается к прохожим: «Месье! Мадам! Я оказалась в трудном положении: опаздываю на поезд и нет с собой денег на такси. Вот мое удостоверение личности — взгляните, оно в порядке! Возьмите его в залог и дайте пятьдесят франков — я опаздываю! Я верну деньги в ближайшие дни!» Прохожие шарахались, как от бешеной собаки. Мы снимали сцену скрытой камерой — сделаем документальный репортаж. Затем наша дама стала выпрашивать в залог хотя бы десять франков — ни одного сострадания, ни одних сочувствующих глаз. Наконец, несчастная просит хотя бы помочь донести чемодан до метро — но нет же! Стыдливо, как нашкодившие коты, наши славные парижане отворачивались и ускоряли шаг. И только один пожилой джентльмен, внимательно выслушав причитания сорвавшей голос женщины, протянул ей билетик на метро: «Может быть, вы успеете к вашему поезду». — Робер рассмеялся. — Месье Моран, хотите, я на спор лягу посреди тротуара, и все будут обходить меня, как лужу, и никто не спросит, что со мной?

— Нет, Робер, не хочу.

— Правильно, потому что знаете, что проиграете.

— Дело не в проигрыше, а в том, что аксиому не доказывают. Все, что вы сейчас говорите, я давным-давно хорошо знаю… Однажды, лет двадцать назад, по дороге в Марсель у меня испортилась машина, заглох мотор. Я голосовал на обочине шесть часов. Едва не умер от жажды, от досады, наконец, от отчаяния. Но никто даже не притормозил. И ваш репортаж открытия не сделает. Все так живут, и изменить ничего невозможно.

— Невозможно? Ну, тогда хотя бы пристыдить.

— Чем и кого стыдить, Робер? Это же концепция. Образ жизни. Философия. Люди убеждены, что они живут правильно, разумно, рационально. Скажите мне, кого всколыхнет ваш репортаж о даме с чемоданом? Вы же сами себе противоречите. Если битый час никто из прохожих не сделался в вашей затее положительным героем, то такой же будет и реакция всей страны. Ведь зрители и читатели — те же самые прохожие… Вас спросят: о чем вы, месье Дюк, хотели нам поведать? Что мы себялюбивы, несердобольны, эгоистичны? Да! Но покажите нам иных! А иных, дорогой Робер, увы, нет.

Робер сидел в излюбленной позе — вытянув ноги, балансируя на двух ножках стула.

— Тогда, по-вашему, и буравить эти черствые души не следует? Пускай каменеют, леденеют и дальше?

Жан-Полю наскучил разговор. Он уже давно понял, что они спорят впустую.

— Оставим этот сюжет, Робер, до иных времен. Поговорим о другом. Нужно выручать Клода…

И Жан-Поль без эмоциональной окраски, языком полицейских протоколов поведал Роберу о злоключениях его друга.

Они долго еще сидели в кафе, потом бродили по безлюдным переулкам. Робер был подавлен, поражен событиями. Сетования на эгоизм соотечественников и показавшийся оригинальным репортаж с дамой и чемоданом выглядели детскими играми в сравнении с тем, что стряслось с Клодом.

— В Иностранный легион журналистов допускают, месье Моран?

— Даже близко не подойти. Запретная зона.

— Но у них бывают увольнения? Значит, можно к нему приехать, повидать?

— Долгая и ненужная затея. К чему? Во-первых, мы не знаем, где он. В Обани, на Корсике, в Африке? А потом — что мы ему скажем? Нужно действовать здесь.

— Он вам напишет?

— Пока нет. Расставаясь, мы не знали, как пойдут дела. Полиция могла что-то заподозрить, напасть на его след. Тогда я оказался бы под колпаком — под наблюдением. А мне это сейчас совсем ни к чему.

— Что же мог разнюхать Гаро? За что его убили?

Жан-Поль остановился перед витриной. За стеклом сияли никелем и лаком новые модели автомобилей «ситроен». Рассматривая машины, он взял Робера под руку, и со стороны казалось, будто они увлеченно обсуждают новинки автомобильного сезона.

— Не будем ставить телегу впереди лошади или, как, вероятно, говорила ваша нормандская бабушка, — десерт не подают перед жарким. Что узнал Гаро и за что с ним расправились — это на десерт. Я работаю последовательно и ясно вижу, чего хочу, — доказать, что несчастного случая не было, а было преднамеренное убийство.

Жан-Поль помолчал.

— Когда я, вернее, мы с вами это докажем — предметно и фактами, тогда само собой, автоматически отпадет и обвинение против Клода, или, как он назвался, Симона Клиньянкура, в непреднамеренном убийстве. И он сможет открыто выйти из своего убежища и обвинять сам. Я рассчитываю на вас, Робер.

— Да, месье Моран. Вы можете на меня положиться и мною располагать.

— Встретимся завтра до обеда и навестим клинику Фош.

— Полагаете, что там можно будет что-то выведать?

— Вы, я вижу, никогда не подрабатывали скандальными сенсациями, всякими уголовными историями, не правда ли, Робер?

— Признаться, нет…

— Это чувствуется. В клиниках, а особенно в морге, вы можете узнать больше, чем на Блошином рынке, где без умолку тараторят тысячи людей.

— Почему?

— Профессиональная тайна. Вот поедем завтра в клинику Фош, и вы все поймете.

— Попробую расшифровать ваш ход… Так, труп Гаро, стало быть, пробыл какое-то время в клинике Фош. Факт тривиальный.

— Труп Гаро был помещен в морг клиники Фош и находился там до погребения. Так будет правильнее, точнее.

— Вы излагаете факты, как полицейские в своих рапортах, а я говорю…

— Не будем спорить, мой друг и друг моего племянника! Дело не в том, кто как выразился, а в сути.

— Вот мы и стараемся добраться до нее.

— Доберемся.

— Давайте отправимся в клинику пораньше, месье Моран.

— Согласен. С самого утра.

— Я вас разбужу звонком, не возражаете?

— О, Робер, я просыпаюсь с петухами!

Так они и решили.

Но сбыться их планам не было суждено. Как же капризна и своенравна судьба! Сколько замыслов рушится от неожиданных виражей событий и непредвиденных обстоятельств!

В ту ночь Жан-Поль почувствовал себя плохо. Горело в груди, кололо сердце, куда-то исчез воздух — словно его выкачали из квартиры, стал пропадать пульс. Хватило сил позвонить консьержке, чтобы вызвала врача…

Очнулся утром в реанимационном отделении, где кардиологи боролись за его жизнь, снимали последствия инфаркта. Сказалось все — годы, нервный стресс из-за происшествия с племянником, которое он усилием воли воспринял с беспечной миной, чтобы его не удручать, переезды в Марсель и Париж, напряжение ума, искавшего ходы и выходы из путаницы событий. И старое сердце не выдержало, дрогнуло, надорвалось.

Из больницы Жан-Поль передал Роберу записку: «Скажите от моего имени Кристине Гаро, чтобы на порог не пускала никого из посторонних и особенно — капитана Курне. Пусть и горничную предупредит. Как это я упустил, когда был у нее!»

Глава пятая

Жан-Поль начинает расследование

Прошли месяцы, прежде чем Жан-Поль и Робер смогли снова вернуться к делу Гаро, о котором в стране уже стали забывать. Жизнь приносила новые события, сенсации, происшествия, и пресса, естественно, переключалась на них.

Как только Жан-Поль оправился от недуга и стал выходить на прогулки, он сразу же предложил Роберу поехать в клинику Фош.

— Мы и так уже невосполнимо потеряли время, — сокрушался он. — Будем наверстывать.

Клиника Фош представляла собой целый медицинский городок с улицами-аллеями меж корпусов, с табличками «Хирургия», «Травматология», «Урология». В назначенный час главный врач месье Дежан принял их — любезно и корректно. Любезность, видимо, адресовалась прессе, а корректность — следователю в отставке.

— Чем могу быть полезен, уважаемые месье?

И Дежан скользнул взглядом по стенным часам — одновременно и незаметно, и напоказ.

— Мы по делу Гюстава Гаро. — И Жан-Поль положил на стол удостоверение.

— Слушаю вас.

— С того момента, как труп был обнаружен в лесу Рамбуйе, и до захоронения он находился в морге клиники.

— Очевидно. Я, признаться, не помню всех, кто гостит у нас. Но есть полная документация.

— Вот ее-то нам и нужно, месье Дежан. Я имею в виду медицинское заключение о причине смерти Гаро.

Главный врач отдал распоряжение секретарю, и через пять минут Жан-Поль держал тоненькое досье из двух страниц машинописного текста, который начинался словами: «Смерть наступила из-за несовместимых с жизнью повреждений внутренних органов, переломов костей конечностей, кровоизлияния…» Далее шло подробное описание смертельных травм и в конце — подписи врачей.

— Они здесь, я могу их видеть? — спросил Жан-Поль, ткнув пальцем в бумагу.

Дежан не понял.

— Врачи, месье Дежан, врачи, которые составили это заключение и подписались под ним, могу ли я их видеть?

Дежан взглянул на фамилии медиков и покачал головой.

— О нет, месье, ничем не могу вам помочь. Это заключение сделано не нашими врачами — оно поступило вместе с телом покойного. Наши эксперты дают свое заключение лишь в том случае, когда, извините за профессиональную терминологию, клиент прибывает без сопроводительных документов. А месье Гаро прибыл со всем необходимым.

— А кто же они, эти эксперты, выдавшие свидетельство?

— Здесь все указано: судебный эксперт такой-то, хирург, анатом… И бланк неотложной помощи города Рамбуйе. Свидетельство в порядке, месье.

— Значит, в вашей клинике повторная экспертиза не делалась, и труп никто из здешних врачей не осматривал?

— Да, месье. Иначе в досье было бы отмечено.

Жан-Поль попросил снять фотокопию этого документа, ему тут же ее сделали, и они простились с доктором Дежаном. Плутая по аллеям медицинского комплекса, Жан-Поль и Робер никак не могли отыскать морг. Встреченный санитар показал им на стоящий вдалеке ангар. Оказывается, указателя туда не было по гуманным соображениям — чтобы морально не травмировать больных, гуляющих по территории.

Робер усмехнулся.

— Кажется, я все-таки сделаю репортаж про заботу о человеке. Ведь не поставили же на перекрестке красочное рекламное панно «Морг» с услужливо приглашающим туда гробовщиком.

Они направились к отдаленному зданию без окон с одной дверью посередине фасадной стены.

— А вам, Робер, не приходилось бывать в Монако, в игральном казино Монте-Карло? — зачем-то спросил Жан-Поль.

— В Монако — да, а в казино — нет.

— Видите ли, эта металлическая дверь, к которой мы приближаемся, странным образом напоминает мне Монте-Карло… В казино есть исключительно гуманный обычай. Если вы проигрались в пух и прах, если вы на грани самоубийства и готовы пустить себе пулю в висок, вскрыть вены или скушать яд, то вас очень элегантно обслужат за счет казино. Вас выведут из игровых залов через особую дверь — она потаенная и матово мерцает металлом, как эта, что в стене морга, к которой мы подходим.

Вас выведут через такую тайную дверь, усадят в поджидающий автомобиль и прикажут шоферу: «Гони!» И он отвезет вас куда-нибудь подальше от дворца казино. Чтобы вы своей дурацкой смертью — не дай бог — не испортили настроения игрокам, не сбили у них азарт, не запачкали кровью ковры… Вот это сервис, а? Нет, Робер, вы не правы — гуманность на свете есть! Итак, мы пришли. А как здесь открывается? Или нужно сказать «сим-сим»?

Робер отыскал неприметную кнопку звонка и жал до тех пор, пока дверь не сдвинулась, упрятавшись в стену.

— Входите! — недовольным голосом крикнули из темноты.

Лысый, но нестарый мужчина смотрел на них с любопытством.

— Чем могу быть полезен, месье?

Жан-Поль, не мешкая, приступил к делу.

— Гюстав Гаро, труп, до захоронения находился здесь?

— Здесь, месье. С кем имею честь?

— Следователь по особым поручениям Жан-Поль Моран.

Смотритель морга поиграл бровями и морщинами на лбу, как бы говоря: «Подумаешь, мы и не таких видали!» Однако со стула встал.

— Кто-нибудь бывал у покойника?

— Нет, месье следователь.

— Подумайте, вспомните. Это важно.

— Нет, нет! Он же был в боксе!

— В каком это боксе?

— В обыкновенном боксе, месье. Есть общая покойницкая, а есть боксы-камеры на одного. Месье Гаро поместили в бокс и даже ключ у меня отобрали, в полиции хранился… Так распорядился комиссар.

— Как его зовут?

— Не знаю, месье. Откуда мне знать?

Когда они вышли и были метрах в пятидесяти, Робер сказал:

— Держу пари, лысый стоит в дверях и смотрит нам вслед, недоумевает.

— Нет, он спешно полез за бутылкой «Рикара», от которой мы его оторвали. Страж покойницкой пропитан анисовой настойкой, разве вы не почувствовали запах?

Робер обернулся.

— Вы правы. Дверь — наглухо. Так что же все это значит, месье Моран?

— Мое предположение подтверждается: капитан Курне — главное действующее лицо. Я не знаю, кто стоит за ним, на кого он работает, но работает исправно. Расправился с Гаро. Задержал Клода, обвинив в гибели издателя. Крутился вокруг вдовы, пытаясь кремировать тело. Стерег его в морге. Позаботился о липовом медицинском свидетельстве, чтобы подтвердить свою версию.

— Липовое свидетельство?

— Да, Робер, оно явно липовое. Мы это выясним в два счета. Позвоним в неотложную помощь Рамбуйе и узнаем, существуют ли там врачи, подписавшие эту бумагу. — И Жан-Поль похлопал себя по карману, где была копия документа. — И нам ответят, что такие не числятся. Да, капитан Курне — любопытная фигура. Надо бы познакомиться поближе. Но не сегодня. Есть ли у вас время, Робер?

— О да!

— А я полагал, что журналисты перегружены заданиями. Где-то читал, будто бы они на втором месте по непродолжительности жизни. На первом — повара, на. третьем — шахтеры.

— Я — исключение, месье Моран. Вам, кажется, рекомендованы прогулки? Так давайте отправимся в Булонский лес, и я расскажу о себе, если у вас есть охота слушать.

Стоял теплый осенний день. По аллеям Булонского леса носилась детвора, резвились собаки, с напускным безразличием прогуливались проститутки. На озере шумно хлопали крыльями утки.

Робер говорил неторопливо, обстоятельно и бесстрастно, словно не о себе, а о ком-то постороннем.

…Известность в журналистском мире пришла к нему сразу, как только он сделал свой первый репортаж с Ближнего Востока. Потом были Алабама, Родезия, Ангола, Ливан, Иран. Имя Робера Дюка сделалось слитным с горячими точками, это были корреспонденции из «кратеров вулканов». В то время он считался свободным художником — работал на того, с кем договаривался о конкретном репортаже. Это мог быть журнал, телевидение, порой газета или радио.

Но вот однажды его пригласил на ужин трикотажный король, крупный воротила текстильного бизнеса. В реестре того, чем он владеет, числится еще и полдюжины газет и журналов. И среди них самый популярный в стране иллюстрированный еженедельник. Для престижа и еще большей славы своего любимого издания фабрикант решил купить восходящую звезду остросюжетных репортажей — Робера Дюка. За ужином магнат сделал ему предложение и сообщил о своих вкусах: не любит, чтобы его сотрудники подвизались где-то еще. Нет, это не каприз, боже упаси! Трикотажный промышленник выше ревности и зависти. Он человек практичный и трезвый. К чему метаться от одного заказчика к другому, когда есть шанс хорошо зарабатывать в одном месте? И Роберу называется крупная сумма, которая твердо гарантируется в еженедельнике независимо от того, сколько он сделает репортажей и очерков и сделает ли вообще.

Робер зарабатывал прилично, однако о такой ставке, которая была предложена, даже не мечтал. И он согласился. Сейчас трудно установить, какими логическими азимутами он шел в кабинет бизнесмена, чтобы подписать контракт… Возможно, воображение поразила огромная сумма денег. Возможно, он рассуждал так: талант всегда при мне, его не отнимешь, и, не думая теперь о заработке, можно целиком посвятить себя творчеству.

Деньги действительно он стал получать большие. Время от времени его посылали на интересные задания, и он писал блестящие репортажи. Но, как известно, крупный журнал не может жить именем только одного автора, каким бы талантливым и даже знаменитым он ни был. Журнал требует разнообразия, многообразия. У прессы есть свои законы, по которым она живет и умирает.

Робер Дюк стал приглядываться к коллегам. Оказалось, что в еженедельнике, как в музее, собраны лучшие мастера пера и камеры. Робер знал их имена, они когда-то громко звучали, потом примолкли… И теперь он вдруг снова открыл их здесь, в редакционных кабинетах. Периодически его коллеги получали задания, ненадолго исчезали, и на страницах снова вспыхивало известное, но уже затушеванное редким появлением имя. Зато все они получали солидную зарплату. Одних это вполне устраивало, другие нервничали и интриговали, ревниво следя за каждой публикацией соперников, третьи спокойно и стойко томились от жизни вхолостую, играя на скачках или тихо спиваясь.

Но Робер Дюк не хотел бездумно сидеть и выжидать, когда где-то затрясется земля, подстрелят президента или появится «летающая тарелка» и его пошлют «осветить событие». Он хотел своего любимого постоянного труда, который и вдохновляет, и изматывает, и радует, и тревожит. Он хорошо знал прелесть ни с чем не сравнимого сладкого чувства, когда бываешь доволен собой от сделанного, хотя и устал, как лесоруб. Робер рвался в каждодневный бой, пытался внушить это патрону, старался передать свои переживания, не поддающиеся измерению во франках.

Но хозяин не понял журналиста. Однако, уловив сумятицу в настроении, без обиняков напомнил, что контракт у них долгосрочный и расторгнуть его практически нельзя. По условиям сделки литератор не может отдать ни в одно периодическое издание ни одной своей строчки. Все, что напишет Робер, заранее принадлежит тому, кто его купил, кто имеет право распоряжаться его пером по личному усмотрению.

Жан-Поль умел слушать, располагая к откровенности живым, неподдельным вниманием. И от этого рассказчику всегда хотелось выговориться до конца, словно он попал на долгожданную исповедь к чуткому падре.

Когда Робер умолк, Жан-Поль покачал головой:

— Здорово же вас всех заарканил трикотажный туз. А я ведь его знаю. Разбогател сразу после войны на спекуляции ношеным американским обмундированием. Американцы не знали, куда девать свое тряпье, а он взял да скупил — оптом и за бесценок, а потом перепродал куда-то, кажется в Африку, с большой выгодой. Ловкач! Предприниматель, деловой человек и должен быть таким — хватким, с разумной долей риска.

— Я тоже так считаю, месье Моран. Но и мы, его вассалы, должны держать ухо востро. Но я вам не досказал главного: все же я разомкнул круг, в который меня загнал патрон.

— Вот как!

— Да. Я внимательно изучил договор, подписанный им и мной, и выловил одну деталь. Там говорится только про строчки, про написанное, подчеркиваю это. Все написанное мной принадлежит ему, и только ему. «А если не писать, а говорить, если сделать интервью для телевидения? — подумал я. — Что тогда?» И сделал, даже не одно. Вот здесь-то я обошел моего шефа — условия соблюдены! Запрета на мое изображение на экране и на мой голос в договоре нет и придраться не к чему.

— Что же, вы молодец и, как видно, находчивы, можете постоять за себя. А теперь, дорогой Робер, вернемся к нашим баранам. Меня интересуют двое: Гаро, труп которого придется извлечь и установить подлинную причину смерти, и сержант полиции, участвовавший в инсценировке.

— Сержант?

— Да. При задержании Клода полицейских было двое. Капитан Курне твердый орешек. Припереть к стенке его можно только бесспорными фактами. Но и тогда, я уверен, он, как осьминог, выпустит защитные чернила, чтобы улизнуть. А сержант — дело другое. Похоже, он всего лишь статист в этой постановке, а заплатили ему, должно быть, по ставке первого любовника.

— Тогда, может быть, нам разделиться? Мне заняться, скажем, кладбищем, вернее, могилой, а вам повидаться с сержантом?

Но Жан-Поль решил по-иному: с сержантом встретится сам, а с могилой придется повременить. На вскрытие захоронения нужно согласие вдовы, а на эксгумацию — властей при условии обоснованной необходимости. Все хлопоты мог взять на себя только Жан-Поль — и как друг семьи Гаро, и как следователь по особым делам, хотя и в отставке, но сохраняющий звание до конца жизни.

На следующее утро Жан-Поль взял такси и поехал в пригород отыскивать полицейский участок, куда несколько месяцев назад был доставлен Клод и откуда бежал. Представившись, узнал имя заинтересовавшего его сержанта — Жак Ленье. На службе Ленье, к сожалению, не было — после ночной смены уехал домой.

— Можно узнать его адрес?

Дежурный полицейский покачал головой.

— Это не в моей компетенции, месье. Вам следует обратиться к нашему капитану Курне. Я доложу.

Постучав в кабинет капитана и услышав: «Войдите!», Жан-Поль понял, что схватка началась.

Среднего роста с черными, глянцево-блестящими, словно лакированными, волосами, зачесанными назад, с черными стрелками усиков, капитан Курне напоминал какого-то известного киноактера двадцатых годов.

— К вашим услугам, месье… — Капитан заглянул в визитную карточку, переданную дежурным. — Месье Моран. Следователь по особым поручениям? Видимо, на пенсии? Ну, так что вас привело к нам?

Капитан с подчеркнутым любопытством разглядывал посетителя, не предлагая сесть.

Жан-Поль неторопливо уселся на металлический стул, как бы давая понять, что разговор будет долгим.

— Видите ли, капитан, мое спокойное пребывание на отдыхе оказалось нарушенным одним беспокойным событием. Погиб близкий мне человек, он был моим добрым другом много-много лет. В этой истории есть тайна. Поэтому я, отложив кривые садовые ножницы, которыми по утрам подстригаю розы, запер свой дом, приехал в Париж и оказался вот здесь — в вашем кабинете, капитан.

Капитан Курне улыбался — глазами, ртом, как бы подбадривая Жан-Поля. И во взгляде, в улыбке было нечто такое, что говорило: «С кем вы решили тягаться, уважаемый следователь по особым делам? Сидели бы лучше в своей усадьбе и хлопотали вокруг розовых кустов».

— Дежурный передал мне, что вас интересуют некоторые обстоятельства гибели Гюстава Гаро, труп которого был обнаружен мной, как и сам преступник.

— Прошу прощения, с вами был еще сержант Жак Ленье. Мне нужен его адрес.

— Вас что конкретно интересует, месье Моран?

— Очень многое, капитан Курне.

— Это несерьезный разговор.

Капитан выдвинул ящик письменного стола и достал папку-скоросшиватель.

— Вот полное досье по делу Гаро. Сержант Ленье не прибавит сюда ничего нового.

Жан-Поль молчал, не дотрагиваясь до предложенной ему папки. Повисла пауза.

— Дело в том, — медленно начал Жан-Поль, готовясь для сильного удара, — дело в том, капитан, что в вашем досье подшито сомнительное медицинское заключение о смерти Гаро. Врачей, его подписавших, не существует. Я проверил.

Ни тени волнения не выразило лицо капитана. Он улыбался еще шире, откровеннее.

— Мне, конечно, трудно судить о том, как велись следствия в ваше время, но мы в наше занимаемся каждый своим делом, понимаете? Одни — ищут преступника, другие — допрашивают и так далее. Мы, полиция, в дела судебной экспертизы не вмешиваемся. Я не могу к каждому врачу приставить полицейского, чтобы он следил за его работой. Нас это не касается. Мы извлекли труп из-под колес, арестовали преступника, а как, кто и что делал потом — не по нашей части. Извините, месье следователь по особым делам. Честь имею кланяться.

Жан-Поль поднялся.

— Адрес сержанта Жака Ленье я так и не получил.

— И не получите, месье. Мы не обязаны сообщать местожительство наших сотрудников, извините, посторонним лицам. До свидания.

В дежурной комнате Жан-Поль все же разузнал, что сержант Ленье заступит завтра утром. Но и на следующий день увидеть его не удалось. Вся полиция столицы была брошена на облаву — из тюрьмы Санте бежала группа особо опасных преступников. А когда Жан-Поль снова наведался в участок и спросил Ленье, то дежуривший пожилой полицейский печально вздохнул и показал глазами на стену. В траурной рамке висела фотография сосредоточенно смотрящего человека и подпись: «Сержант Жак Ленье трагически погиб при исполнении служебных обязанностей».

«Как же это случилось?» — хотел было спросить Жан-Поль, но передумал. Подробности не имели уже никакого значения.

«Однако капитан Курне — очень опасное и хищное двуногое, — размышлял старый сыщик по пути домой. — Он четко ведет свою линию: слабым звеном в его версии гибели Гаро был сержант Ленье. Этот сержант знал лишнее, мог проговориться. И его не стало. Концы в воду. Отныне все сходится на капитане Курне. Но от него ничего не добьешься…

Итак, теперь один на один с Курне. Он — ключ ко всему. Гаро, скорее всего, был убит в лесу, куда его заманили телефонным звонком. В лес автомобилю не въехать. Следовательно, его убили не наездом, как показал «свидетель катастрофы» капитан Курне, а каким-то иным способом. Каким? Это и должна подтвердить эксгумация трупа Гаро. Если удастся ее сделать, то вся версия капитана Курне рассыплется и превратится в обвинительный акт. Против него самого!»

Несколько дней ушло на получение необходимых санкций на эксгумацию. Жан-Поль и Робер распределили между собой дела. Один отправился к вдове получить согласие, второй — в следственные органы за разрешением на извлечение покойника из могилы для повторной криминалистической экспертизы. Вдова Гаро, ни о чем не спрашивая, подписала протянутый Жан-Полем текст. Следственным органам Робер представил справку из неотложной помощи Рамбуйе о том, что врачи, якобы засвидетельствовавшие смерть Гюстава Гаро и ее причины, в этом медицинском учреждении не значатся. Санкция на эксгумацию была выдана без задержки.

Моросил мелкий дождь, когда Жан-Поль и Робер с группой судебно-медицинских экспертов и двумя полицейскими приехали на кладбище Пер-Лашез. Свежая могила Гаро находилась неподалеку от Стены расстрелянных парижских коммунаров. Холмик рыжей земли покрывали растрепанные дождем и ветром хризантемы. Могильщики сгребли их лопатами и принялись с двух сторон быстро рыть податливую рыхлую землю.

Жан-Поль и Робер прохаживались среди могил и склепов, когда к ним подбежал один из сопровождавших полицейских.

— Месье Моран! Месье Моран! Его там нет! Гроба нет, месье Моран! Ни гроба, ни трупа.

Жан-Поль и Робер уставились на полицейского, затем друг на друга.

— М-да. Я недооценил капитана… Как же он насмешливо смотрел на меня тогда у себя в кабинете. Как на букашку смотрел, вставшую поперек дороги. И вот пожалуйста: нет в живых сержанта Ленье, нет в мертвых Гюстава Гаро.

— Что же делать, месье Моран? — спрашивал растерянный полицейский.

— Как что делать? Искать! Будем искать гроб с трупом.

— Да, но вы представляете…

— Представляю. Дождь усиливается. Пойдемте в сторожку.

В сторожке кладбища набилось много народу. Судебные эксперты и могильщики уже были там и оживленно обсуждали исчезновение гроба с покойным. Жан-Поль сел на подоконник, глядя, как напористый дождь старательно промывает могильные плиты, склепы, обелиски.

Блестя от дождя, они казались завернутыми в целлофан.

— Так как же быть, месье?

На этот раз спрашивал пожилой, с утомленным лицом врач из команды экспертов.

И Жан-Поль снова ответил: «Будем искать труп».

— На какую глубину роются могилы? — громко спросил он и услышал, что на два метра двадцать сантиметров.

— Какая стандартная высота гроба с крышкой?

Ему ответили, что семьдесят сантиметров.

— Стало быть, расстояние от поверхности могилы до крышки лежащего в ней гроба примерно один метр пятьдесят, не так ли?

— Нет, месье, около двух метров, — поправил могильщик. — Вы не учли высоту могильного холма, это еще сантиметров пятьдесят.

— Хорошо. Дождь, вижу, утихает. Пойдемте разыскивать гроб Гаро.

В сторожке сделалось тихо. Все недоуменно смотрели на Жан-Поля.

— Я не шучу. Не до шуток. Гроб спрятан здесь, на кладбище. Извлечь его из могилы они могли… Я не знаю пока, кто такие «они», поэтому говорю неопределенно. Извлечь могли ночью. Но вывезти гроб с кладбища потруднее. Уже в шесть вечера чугунные ворота Пер-Лашез на замке, у входа две сторожевые будки. Что делают злоумышленники? Разрывают одно из недавних захоронений, где свежа земля и нет еще плиты, и опускают в могилу второй гроб — с покойным Гаро. Затем могилу приводят в порядок, и никому в голову не придет…

— Но мы не можем, месье, разрыть все захоронения последних недель, — возразил кладбищенский служитель в черной униформе с большими никелированными пуговицами. — Нам никто не позволит.

— А я и не собираюсь рыть все могилы. Мы слегка потревожим одну — ту, где скрыт похищенный гроб. И никакого особого разрешения не нужно, ведь мы даже не прикоснемся к нижнему гробу, который на дне, а заберем свой… Я хочу сказать — тот, в котором Гаро.

Жан-Поль попросил достать ему стальной прут метра в два с половиной или кусок толстой, в полдюйма, проволоки. Когда такой прут был найден, все двинулись за сторожем, и он стал показывать места последних захоронений, разбросанные в разных концах кладбища. Металлический стержень легко протыкал еще неслежавшуюся влажную землю могил, упираясь в твердое — везде на двухметровой глубине.

— Будь я на их месте, — сказал Робер, — я бы не стал таскаться с гробом через все кладбище. Надо искать где-то поблизости.

— Но рядом с месье Гаро мы никого в последнее время не хоронили, — отвечал сторож.

— Я же не сказал рядом — поблизости.

— Поблизости, поблизости? Может быть, посмотреть могилу мадам Бери, жены депутата парламента, погибшей в автомобильной аварии?

Железный прут показал глубину метр двадцать.

— Ройте! — приказал Жан-Поль.

Когда из мокрой ямы извлекли тяжелый скользкий дубовый гроб, всех волновало — есть ли под ним второй, не случайность ли, что могилу вырыли нестандартной глубины. Грязный, потерявший траурную торжественность черный ящик был, наконец, вытянут, и все увидели на дне могилы крышку второго гроба.

— Ну, дела! — только и сказал сторож, похоже, не веривший Жан-Полю до этой последней минуты.

Робер взял Жан-Поля под руку и отвел в сторону.

— Вам не кажется, что за нами следят?

— Это кто же?

— А вон те двое. Делают вид, будто скорбят на соседней могиле.

Жан-Поль решительно направился к молодым людям в одинаковых серых плащах и таких же шляпах.

— Частные детективы или по поручению службы безопасности? — напрямик спросил он.

Один улыбнулся, другой нахмурился.

— Это вас не касается, месье.

— С некоторых пор меня касается все, что имеет отношение к убийству Гаро. Кто вас послал сюда?

— Не ваше дело.

— В таком случае вам здесь уже нечего больше вынюхивать. Спешите сообщить то, что увидели.

Гроб погрузили в полицейский фургон.

— Вот моя визитная карточка. Позвоните, пожалуйста, как только сделаете все необходимое. Я буду ждать.

Жан-Поль передал визитку пожилому врачу с хронически усталым выражением лица.

— Хорошо, месье Моран. Я немедленно уведомлю вас о результатах.

Остальную часть дня Жан-Поль и Робер провели в квартире на улице Ришелье. Обед заказали из китайского ресторана на дом. Жан-Поль волновался, ожидая развязку.

— Сейчас самая кульминация, Робер, — говорил он, расхаживая по кабинету. — Самый решающий переломный момент!

И он настал. В восемь вечера раздался звонок. Жан-Поль выждал две трели, неторопливо поднял трубку.

— Да, я слушаю.

— Месье Моран, позвольте зачитать заключение комиссии судебно-медицинской экспертизы…

— Прошу прощения, сейчас возьму карандаш.

Ища бумагу и ручку, ворчал:

— Как это я не подготовил все заранее!

Пристроив трубку на левое плечо, он записал:

«Гюстав Гаро скончался от перелома основания черепа и тяжелого повреждения головного мозга. Удар значительной силы был нанесен по затылку тупым предметом, обернутым в мягкое, чем объясняется отсутствие раны на голове. Судя по всему, смерть наступила очень быстро».

Повесив трубку, Жан-Поль молча протянул Роберу криво исписанный лист бумаги.

— Итак, карта капитана Курне бита. Вернее, главный его козырь бит — весь банк полетел к черту! Интересно, как он будет выкручиваться, а? Ведь капитан остался единственным теперь «очевидцем» того, как автомобилист наехал на Гаро и сбил его насмерть. Он сам все это подробно расписал в рапорте. А вот причина-то смерти оказывается совсем иная. Автомобиль никак не мог стукнуть человека по затылку, да еще не оставив ни единой ссадины. Добавим сюда фальшивое свидетельство о смерти, которое, видимо, было составлено еще до убийства Гаро. Добавим сюда эту идиотскую историю с перемещением гроба в могилу мадам Бери… Получается элегантный букет вопросов, который мы поставим на стол капитану Курне. Отвечать на них он будет уже не нам, а кое-кому поважнее.

Жан-Поль раскрыл окно, и в комнату ворвался шум вечернего Парижа. Дождь кончился, толпы людей шли в сторону левобережья Сены, к Латинскому кварталу. Ж а и-Поль и Робер решили тоже прогуляться.

На бульваре Сен-Мишель они остановились у большого книжного магазина. Возле выставленных на улице лотков с литературой роился народ, больше всего студенты. Робер из груды книг выудил нашумевший бестселлер о наркоманах и хотел было купить, но кто-то сзади негромко произнес: «Чепуха, что там пишут!» Робер обернулся. Рядом стоял высокий молодой человек с иронической улыбкой на нервных губах.

— Я хотел сказать, что в жизни все далеко не так.

Робер из журналистского любопытства поддержал разговор, и вскоре они втроем сидели в кафе рядом с фонтаном Сен-Мишель.

Такого рода знакомства в Париже, а особенно в Латинском квартале, в порядке вещей. Случайные собеседники, бывает, долго обсуждают что-то взволновавшее их, а расставшись, и не вспомнят друг о друге никогда.

Юношу звали Бернар Дюруа, он был выпускник лицея из парижского предместья Сюрен. Поношенный свитер на костлявых плечах сидел, как на вешалке, волосы растрепаны, лицо в нервных подергиваниях.

— Первый раз я попробовал из любопытства, за компанию… Сейчас много молодежи курит гашиш. Потом втянулся, привык…

— Вы совершенно правы, Бернар, — как бы подбадривая, вставил Робер. — Не так давно я занимался этой темой и, сделав опрос старшеклассников в одной парижской школе, узнал поразительную вещь — не было ни одного, кто бы не попробовал хоть раз!

Бернар говорил с большими паузами, руки в постоянном движении. Он то грыз ногти, то разминал сигарету, то хватал и тут же ставил на место пустую кофейную чашку. Сегодня, по его словам, он еще ничего не принял и потому нервничал, был не в своей тарелке.

— Года через полтора гашиш, или, как мы его называем, «трава», почти перестал на меня действовать. Я попробовал ЛСД, на нашем жаргоне «кислота». Но это слишком сильный препарат, от него долго не приходишь в себя… Перешел на кокаин, принимал и другое — что есть, что можно достать. Теперь мне уже не отцепиться, не выкарабкаться…

Все время молчавший Жан-Поль коротко спросил: «Почему?»

Бернар не переспрашивал. Резко дернулся, схватил чашку, уперся взглядом в коричневое донышко. Фразы падали, как сгустки застарелой боли.

— Потому что все кругом низко, мерзко, непривлекательно. Мои родители как сумасшедшие работают всю свою жизнь. Теперь у них дом, автомобиль, банковский счет. Им кажется, что они счастливцы и удачники. Но они же несчастнейшие люди! Разве жизнь для того, чтобы обзавестись вещами, накопить, а потом спокойно умереть? Ради этого жить? Я так не хочу. Но что я могу? Ничего. Меня, других, наше поколение хотят определить в скучнейшее будущее. А я его не хочу! Миллион раз мы обсуждали все это между собой, но ни к чему не пришли. Но я-то нашел выход из непривлекательного для меня мира — ушел в свой, в волшебный мир любви, нежности, сновидений…

Бернар поднялся из-за столика и, не прощаясь, быстро зашагал к Сене, откуда доносился звон гитары. Там, у самой воды, по вечерам собиралась лохматая молодежь, перекупая друг у друга или просто делясь призрачной радостью острых наркотических ощущений.

— М-да. Этот плохо кончит, — вздохнул Жан-Поль. — Сколько же таких неприкаянных мечется по свету, бездумно транжиря свою жизнешку!

Робер был задумчив и чем-то рассержен.

— Да черт с ним, с этим юнцом, обалдевшим от кокаина! А общество куда смотрит, наше общество?

— Видите ли, Робер, на общество как на некоего козла отпущения сетуют все и каждый. Почему-то ему, обществу, инкриминируют проделки отдельных индивидуумов. Мне довелось изрядно бывать на судебных процессах, и я заметил, что излюбленный прием адвокатов — взваливать на общество все смертные грехи своих подзащитных. Будь то насильник, грабитель, наркоман, как этот, — всех их, видите ли, общество такими сделало… Помню, судили молодого мужчину, насмерть замучившего побоями своего собственного ребенка. Страшно вспомнить, но экспертиза нашла даже следы укусов на теле… Защитник и здесь винил общество! Но обвинять общество — значит обвинять самих себя. Каждого и всех! Общество — это модель, с которой берут пример, с которой лепят себя. И что же юные видят вокруг? — Жан-Поль сделал большие удивленные глаза. — Что они видят? А видят они резкие перепады, неравенство. Их впечатлительный ум подмечает — у одних «роллс-ройсы», виллы, яхты, даже собственные самолеты и острова в морях и океанах, а у других — дырявый мешок забот. И вкрадывается зависть. Позже подрастающий молодой человек изумленно открывает для себя потрясающее несоответствие своих наивных представлений о жизни с настоящей жизнью. Так чахнут иллюзии, а в душу заползает разлад, как у этого несчастного лицеиста.

— Но так было всегда, месье Моран! Или вы полагаете, что общество чересчур деградировало?

— Да, полагаю. Я хорошо помню войну, фашистскую оккупацию. Мы все жили тогда беднее, но и щедрее. Не задумываясь, делились с незнакомым, даже не знавшим нашего языка человеком последним хлебом, дефицитным маслом, табаком — и только потому, что он был твоим единомышленником. Выживали не поодиночке, а сообща, вместе, поддерживая друг друга. А ныне — каждый сам по себе… Что случилось с людьми за эти мирные годы? Откровенно говоря, не понимаю. Франция давно оправилась от прошлых лишений и бед. Магазины завалены товарами, на прилавках — натюрморты съестного. Но странное дело — люди холодеют, ожесточаются, замыкаются в себя и в вещи. В нас, в нашей памяти стерлось, забылось не только придавленное немецким сапогом униженное прошлое, но и выветрился дух товарищеского доверия, сочувствия, сострадания, без чего человек — манекен.

Да разве вы сами не испытывали на себе это, Робер? Сотрудники вашего прославленного журнала — разве каждый из вас не сам по себе?

— Вы, конечно, правы, месье Моран. Но в стране, в народе, в общем-то, иные настроения. Забастовка на каком-то одном, скажем, заводе может быстро перекинуться на соседний и воспламенить всю страну.

— Согласен. Но тем не менее пружина, выталкивающая угольщика или шофера на демонстрацию, — это прежде всего личный страх, страх за себя, а не за незнакомого Жана или Пьера, которых уволили в Руане или Марселе. Хотя я не отрицаю, что в рабочей среде чувство локтя развито сильнее.

Подошел разносчик газет, предлагая вечерний выпуск «Орор».

— Надеюсь, что скоро мы сможем поместить в этой крикливой газетенке закодированное объявление для Клода. Мы с ним условились — как только удастся вывести заговорщиков на чистую воду, я даю в «Орор» платное объявление, что бильярдная академия возобновляет сезон. Это и будет сигнал к возвращению Клода.

— О, месье Моран, вернуться оттуда, где он сейчас, потруднее, чем убежать из полицейского участка.

— Верно, Робер, но рискнуть придется. К тому же Клод отнюдь не простак. Он находчив, что-нибудь придумает.

Глава шестая

Этот таинственный капитан полиции

Новые факты и обстоятельства убийства Гаро не вызвали, однако, в следственных органах прилива энтузиазма. Не всколыхнули они и прессу, потому как вовсе не попали в нее, а Жан-Поль счел пока несвоевременным предавать всеобщей гласности то, что оказалось в его руках. Похоже, где-то решили постараться затянуть эту неприятную для властей историю как можно дольше. Было ясно, что до надвигающихся выборов делом Гаро всерьез заниматься не станут, а там, мол, видно будет.

В высшей инстанции постановили произвести еще одну судебно-медицинскую экспертизу — в более расширенном составе комиссии. Про подложное заключение о смерти Гаро старались вообще не вспоминать. Однако капитана Курне без лишнего шума отстранили от должности в комиссариате полиции, взяли подписку о невыезде из страны и регулярно вызывали к следователю. Со дня на день против него могли начать самостоятельное уголовное дело.

Капитан Филипп Курне отрицал напрочь все предъявляемые обвинения, а несоответствие своих показаний с фактами сваливал на покойного сержанта Ленье — это он видел наезд, с его слов и составлен рапорт. К подложному заключению о причинах смерти Гаро он, оказывается, тоже не имел никакого отношения, как и к истории с исчезновением гроба. Вся эта неразбериха и твердый настрой капитана Курне стоять на своем обещали долгое расследование. Жан-Поль, сделав все, что мог, решил отправиться в свое поместье и ждать там Клода, которому условленным сигналом через газету «Орор» дал знать, что пора возвращаться.

Уединившись в своем разрушенном ветрами и временем замке, окруженном запущенным садом, Жан-Поль чувствовал себя островитянином, вне времени и пространства, вне людей с их обыденными проблемами и заботами. Даже не думал о деле Гюстава Гаро, которому он дал новый ход, не гадал о возможных вариантах и поворотах в этой сложной драме. Он умел выключить из головы мучащую его тему. Это свойство было выработано за время многолетней сыскной службы, и оно было щитом от перегрузок.

Время шло неторопливо. Дни и ночи, сменяясь, текли своим чередом. Однажды в дождливый день Жан-Поль взялся перелистать кипу скопившихся газет и в какой-то из них в разделе происшествий натолкнулся на короткое сообщение: «Вчера утром в парижском пригороде Сен-Жермен-де-Прэ совершено покушение на капитана полиции Ф. Курне. По счастливой случайности капитан остался цел, однако предназначенной, видимо, ему бомбой убит сосед Жан Вери. Ведется следствие».

Жан-Поль поискал в других газетах более подробных сообщений, но не нашел.

Судя по всему, думал он, капитан Курне с помощью его, Жан-Поля, сел в глубокую лужу, откуда ему непросто выбраться. Даже замедленное расследование убийства не спасет капитана. Рано или поздно следствие должно закончиться, и что тогда? Единственной фигурой, на которой сойдутся все улики, подозрения, обвинения, будет капитан Филипп Курне. Человек он волевой, опытный, бывалый. Всеми своими и чужими силами будет выкарабкиваться из ямы, которую рыл для другого, но попал в нее сам.

«Все это так, — говорил себе Жан-Поль, сидя у окна, затуманенного рябью дождя. — Все это, конечно, так… Но Курне — лишь инструмент в руках тех, на кого он работает. Встанем на их место. На место тех, кто послал Курне в лес Рамбуйе с четким приказом убрать Гаро и замести следы. Как они должны отнестись к его провалу? Для них лучше всего, чтобы Курне исчез. Навсегда. Как Гаро. Как сержант Ленье… Первое покушение на Курне оказалось неудачным. Но они не остановятся. Да, теперь Курне беззащитен».

Тихий, размеренный ритм жизни Жан-Поля был нарушен. Он понимал, что, не дожидаясь Клода, пора снова действовать, иначе все труды пропадут вместе с капитаном полиции Курне.

Как только ливень утих, он отправился в почтовое отделение. Проходя по безлюдным улицам, подумал, что, похоже, здесь все живут так же, как он, — замкнуто, сидят по домам. Встретился лишь знакомый почтальон на велосипеде. Увидев Жан-Поля не у себя в саду, а куда-то спешащим и озабоченным, он от удивления завихлял рулем и чуть не свалился.

— Добрый день, месье Моран! Как ваше здоровье?

— Спасибо, пока, слава богу, не жалуюсь.

— Не нужно ли какой помощи?

— Нет, благодарю. Собрался на почту, нужно срочно связаться с Парижем.

— Это не проблема. Минут через десять вам дадут Париж.

Робера Дюка в редакции не оказалось, и Жан-Поль перезвонил домой.

— Добрый день, Робер. Какие новости?

— Есть новости, месье Моран, — было покушение на одного вашего знакомого капитана…

— Знаю, знаю! Потому и звоню. Подробности, Робер!

— Есть и подробности.

— Слушаю вас.

— Пропал наш капитан. На следующий же день после неудавшегося покушения.

— Как пропал? Куда он делся?

— Вот этого, месье Моран, никто не знает.

Жан-Поль молчал, собираясь с мыслями.

— Вас не слышно, месье Моран!

— Я думаю. Скажите, у него есть семья, у этого капитана?

— Да. Жена и двое детей. Живут в прекрасном особняке в Сен-Жермен-де-Прэ.

— Хорошо. Я немедленно выезжаю. До встречи.

Зима в Париже стояла, как всегда, мокрая. В городских парках и в Булонском лесу стелился туман. В такую тоскливую пору парижане коротают время в кафе, в бесчисленных забегаловках, где тепло, шумно и сквозь запотевшие окна не виден унылый день.

Пройдясь в скверную погоду под зонтом, особенно приятно было ощутить уют оживленного бистро. В такие бистро, как в клуб, сходятся завсегдатаи. И не только чтобы выпить традиционную стопку или чашку кофе, но поделиться новостями, обсудить события в своем округе, а то и во всем мире. Постоянные клиенты ходят в излюбленное бистро каждый день и много лет подряд. Заглядывает сюда и масса случайных прохожих — согреться или освежиться, смотря по погоде. В обед толпой набегает служивый люд: приказчики и продавщицы из соседних магазинов, счетоводы и машинистки из контор, словом, все, кто вместо антрекота может позволить себе лишь бутерброд и кофе. После полудня, часа в два, наступает временное затишье, в бистро моют посуду, считают выручку. А к вечеру опять густо у стойки, снова мелькают знакомые бармену лица.

Жан-Поль и Робер встретились в одной из таких забегаловок. Повесив плащи и шляпы у входа, они заняли столик в самом дальнем углу, где пунцово горел электрический камин. Жан-Поль протянул к нему замерзшие руки.

— Не греет ни черта! Так что же случилось с нашим капитаном Курне?

Робер поведал все, что удалось разузнать и собрать за это время.

…Капитан Филипп Курне имел собственный дом в парижском предместье, где жил с женой и двумя детьми. Всего лишь капитан и шикарный особняк — тут есть над чем задуматься. Довольно часто выезжал в Эльзас, откуда был родом. Круг знакомых неизвестен. С тех пор как его отстранили от должности в полиции, из дома почти не выходил. Начались зимние каникулы, и жена с детьми куда-то уехала. Курне остался один с собакой. Продукты заказывал но телефону.

В тот день, когда случился взрыв, он должен был ехать в Париж — его вызвали для показаний по делу Гаро. Но утром пришел сосед Жан Вери и попросил на полчаса машину Курне, чтобы срочно отвезти в больницу жену, у которой начался приступ диабета, а его «ситроен» неожиданно забарахлил, видимо, сел аккумулятор. Курне отдал соседу ключи от своего «пежо-504». Как только Вери включил зажигание, раздался оглушительный взрыв, из дверей гаража вырвалось облако черного дыма и полетели обломки машины. Тело Вери пришлось собирать по кускам.

А на другой день капитан полиции Филипп Курне бесшумно и бесследно исчез. Вернувшиеся после школьных каникул жена и дети не нашли от него ни слова и, как утверждают, не имеют никаких вестей.

— Что это все значит, месье Моран?

— Сюжет, в общем-то, ясен. Те, кому служит этот запутавшийся вконец полицейский, решили от него избавиться. Чтобы закрыть дело совсем. Ведь только Курне остался живым ответчиком за все, что они натворили! А если вдруг он заговорит или случайно проговорится? К тому же, как вы знаете, ходят слухи о новых методах допроса — специальные сеансы с применением наркотических средств… Но произошло непредвиденное. Вместо Курне за руль его заминированной машины сел другой. Я ставлю себя на место Курне: глядя на разорванного в клочки соседа, можно прийти только к одному выводу — скрыться. Иначе — достанут. Пулей, ядом, взрывчаткой — чем угодно. Он-то знает их методы, сам такой. Знал и то, что во второй раз его наставники едва ли оплошают. Потому и скрылся.

— Но куда он мог податься?

— Похоже, Курне делает ставку на время, которое принесет что-то новое, сотрет старые грехи, предаст забвению дело Гаро. Для нас сейчас вопрос не в том, куда подевался капитан Курне, а с кем он общался, понимаете? Круг знакомых — вот откуда можно кое-что узнать и открыть новую страницу в этой афере. Ведь за убийством Гаро кроется очень крупная, я уверен, политическая авантюра.

— Почему вы так думаете?

— Твердо сказать, право, не могу. Но, представьте, чувствую. По-моему, Гаро ухватил нить компрометирующей кого-то истории, да! И начал вытягивать эту нить, но не тут-то было! Его убили, имитируя дорожное происшествие. Конечно, вся эта история с трупом в лесу Рамбуйе шита белыми нитками. И конечно же, опытный в юридических делах Клод Сен-Бри, доведи они его до суда, смог бы блестяще защитить себя. Я убежден. Он потребовал бы повторное судебно-медицинское заключение о смерти, заверенное не фиктивными подписями, и весь спектакль повернулся бы против его постановщиков и режиссеров. Но я знаю и другое: поняв, с кем они имели несчастье столкнуться — с блестящим выпускником юридического факультета, — заговорщики ликвидировали бы его еще до суда. Они бы нашли сто способов это сделать. Потому-то я и настоял, чтобы он на время исчез.

— Ваша логика убеждает. Но что нам делать? Нельзя же сидеть и просто так ждать.

— Откровенно говоря, с исчезновением Курне получился тупик. Не за кого браться, не к чему подступиться. Надо попробовать развязать узел с другого конца — найти ту самую нить, которую держал в своих руках Гаро. Но это очень рискованное дело. Как мина, не зная устройства которой можно взлететь на воздух. Судьба Гаро — тому пример. Вытащить на свет божий опасную тайну, за которую взялся было старина Гюстав, я уже, увы, не смогу — сил нет. Пусть кто-то из вас, если будет охота… Может быть, вы, Робер, вместе с Клодом.

— И с вами вместе.

— Если буду жив. И по мере сил. М-да… Мне, признаюсь, очень хотелось бы напоследок рассчитаться за Гюстава Гаро, поджарить пятки кое-кому из сильных мира сего и поглядеть, как они будут отплясывать зулусский танец, увертываясь от прессы, от прокуратуры, от следствия.

— По чашке кофе? — спросил официант.

— Мне не рекомендовано медициной — от кофе сердцебиение.

Робер тоже отказался. Расплатившись, они еще долго сидели возле декоративного камина, обсуждали, как быть. И решили, что Клоду надо скорее возвращаться: при многих неясностях дела Гаро он проходит по нему уже не как обвиняемый, а лишь свидетелем, и его розыски прекращены. Клода могли привлечь к ответственности за поджог полицейского архива, но и тут в его пользу выстраивались смягчающие обстоятельства — он был в состоянии нервного шока из-за облыжного обвинения в убийстве.

Назавтра в «Орор» вновь появилось объявление о том, что бильярдная академия открывает сезон и заинтересованных лиц настоятельно приглашают срочно прибыть в Париж. Для верности решили публиковать этот анонс два месяца кряду — в каждом номере газеты на видном месте и крупным шрифтом.

Тем временем Жан-Поль решил съездить в Сен-Жермен-де-Прэ повидать мадам Курне.

В предместье он приехал в полдень. Найдя нужный адрес, был поражен. За высокими, как копья, спицами ограды расстилался ухоженный луг, в конце зеленого поля пестрела розово-белыми цветами клумба, а в глубине стоял светлокаменный двухэтажный дом. Жан-Поль покачал головой: «Маленький Версаль, ай да капитан Курне!»

«Странно все это, — размышлял он, прохаживаясь вдоль ограды. — Зарплата капитана не позволяет жить столь широко, даже шикарно, а если он так богат, то зачем служит в полиции?»

Жан-Поль нажал кнопку звонка и услышал настороженный женский голос:

— Вам кого?

Он наклонился над переговорным аппаратом:

— Я хотел бы видеть мадам Курне. Мое имя Жан-Поль Моран.

— Вы из газеты?

— Нет.

— Тогда?

— Из прокуратуры.

— У нас уже были.

— Повторяю: мне нужно видеть мадам Курне.

В решетчатой двери щелкнул электрический замок, и она отворилась.

Жан-Поль шел по дорожке, усыпанной белым гравием, и думал, что сейчас его внимательно рассматривают из дома, что встреча будет холодной и не удастся собрать ни крошки информации. Поднимаясь по широким ступеням, он уже сожалел о своем визите и готовился задать два-три общих вопроса, чтобы побыстрее уйти.

Встретила пожилая горничная, говорившая с ним по парлафону. Жан-Поль протянул визитную карточку, по горничная покачала головой и попросила следовать за ней. Они прошли через несколько комнат, через веранду и оказались на заднем дворе. Это был изрытый конскими копытами манеж, где густо пахло лошадьми. Из-за деревьев на тонконогом скакуне с развевающейся гривой вылетела наездница. Ловко спрыгнув, крикнула:

— Тони! Прогуляй Каскада, он весь в мыле!

— Мадам Курне, к вам месье из полиции, кажется.

Возбужденная ездой, часто дыша, она рывком сдернула с головы каскетку, и белокурые волосы рассыпались по плечам. Жан-Поль увидел, что она очень красива.

Мадам Курне взбежала на веранду, гулко стуча каблуками. В черных галифе и куртке, отороченной белым кантом, в высоких сапогах с зеркальными голенищами, она была элегантна, и Жан-Поль любовался амазонкой, на минуту даже забыв, зачем пожаловал.

Она стояла перед ним так, как будто позировала для модного журнала, и, широко улыбнувшись, спросила:

— Так вы из полиции? А я бы вас приняла за профессора по истории Древней Греции.

— Почему же именно Древней Греции?

— Вот этого не знаю. Чем вас угостить — виски или рюмку портвейна?

Жан-Поль хотел было отказаться, но дама добавила:

— За компанию со мной, а?

Горничная прикатила столик с напитками и ведерком льда.

— У вас прекрасный дом, мадам.

— Да. Нам он тоже нравится. И детям здесь просторно. Воздух, много зелени.

— С исчезновением месье Курне ваша жизнь, мадам, как мне кажется, не изменилась?

— Что вы имеете в виду? Ах, ну да, вы же из полиции.

— Нет, я не из полиции. Я всего лишь следователь в отставке. Видите ли, мадам, я немного знаком с вашим мужем. Весть о покушении на месье Курне застала меня далеко отсюда, но я, не мешкая, приехал в Париж. И здесь узнал другую новость — ваш супруг исчез… Вот, собственно, почему я вторгся в ваш дом, мадам. Заранее оговорюсь — если тема для вас неприятна или по каким-то личным соображениям вы не хотите ее касаться…

— Да вы слишком галантны для полицейского.

— А вы мне весьма симпатичны, мадам.

— Спасибо. Но я второй раз задаю вам тот же вопрос: что вы имели в виду, сказав, что моя жизнь не изменилась с исчезновением мужа?

— Что вы не впали в транс. Не бросились в розыски. Не потеряли чувство радости жизни. Вы не удручены. И наконец, не стеснены в средствах, не правда ли?

— Ну и что?

Мадам Курне насмешливо улыбалась. Она сидела, свободно раскинувшись в овальном кресле, забросив ногу на ногу и энергично раскачивая ногой в черном блестящем сапоге.

— Ну и что из этого, месье… пардон?

— Моран.

— Ну и что из этого, дорогой месье Моран, следователь в отставке? Должна ли я, по-вашему, рвать на себе волосы, одеться в траур и с утра до ночи молиться, стоя на коленях, о возвращении моего супруга? Скажите — должна или нет?

Жан-Поль, несколько обескураженный таким оборотом, растерянно смотрел в лукавые глаза женщины, а она с удовольствием смаковала темно-бордовый портвейн. И вдруг он все разом понял — над ним издеваются! С ним болтают для собственного развлечения, от нечего делать, заранее зная, что ничего не выболтают, ни о чем не проговорятся. И тогда старую ищейку охватил азарт — кто кого! По глазам амазонки, по ее улыбкам, репликам, по этой фразе: «Ну и что?» — он видел, читал и переводил для себя — она знает, где муж, более того — он цел и невредим. И потому-то в жизни этой роскошной женщины ничего не меняется — скачет она на своем Каскаде в прогулочные часы, дети спокойно засыпают и не видят тревожных снов. Все идет своим чередом — вот так-то, месье Моран!

— Простите, мадам, Тони — это кто?

— Тони? Садовник и конюх. Хотите его допросить? Я сейчас велю позвать.

— О нет. Не надо. Я хотел сказать другое… Скажите, вы никогда не снимались в кино? Или, может быть, играли в театре? Чувствую, у вас есть данные.

По тому, как мадам Курне смущенно улыбнулась, Жан-Поль догадался, что задел слабую струну.

— Ну, как вам сказать. Я люблю искусство, у меня масса друзей в театральном мире… Приглашали на съемки. Но Филипп категорически против. Если вы, как утверждаете, его знаете, то должны знать и то, что он очень ревнив.

— Позвольте я налью себе еще каплю портвейна. Должен сказать, мадам, у вас отличнейший портвейн, видимо, из королевских погребов. Лет двадцать выдержки, не меньше.

Мадам Курне была польщена. Намек на ее артистичность, похвала дорогому вину подействовали на тщеславную женщину. А Жан-Поль продолжал хвалить дом и вкусы хозяйки.

— Но, помилуйте, мадам, в наше время содержать такой дом с конюшней и гаражом стоит больших денег, занимает массу времени.

— Безусловно. Но этот дом, месье, как и все вокруг, — не наша собственность. Мы арендуем.

— Ах, вот как…

— Да. Я понимаю, что у нас с вами не допрос, а беседа. Ну, так вот, мы получили кое-какие деньги, в некотором роде наследство, по завещанию. Да! И пусть вас не удивляет, не придумали мы ничего лучше, как снять хороший дом и пожить в собственное удовольствие! Мы могли бы, конечно, завести свое дело — открыть ресторан, гостиницу или дансинг, но нет! Мы не предприниматели по характеру. Мы решили прожить то, что нам свалилось, а там будь что будет.

Жан-Поль вздохнул, подумав: «Складно врет».

— Вы мне все больше нравитесь, мадам. Действительно, необычное применение деньгам. Как-то не по-современному. Но ведь столько хлопот по дому, с лошадью, с машиной. У вас, полагаю, не одна машина?

— Две. Дом ведет горничная. Лошадью и садом занимается Тони, а машинами Жан. Все просто и рационально.

«Так-так, мадам, — ликовал про себя Жан-Поль. — Еще одно маленькое усилие, и мой визит будет оправдан».

— Ах, да, да! Машинами занимается Жан… Жан — как его?

— Жан Горлье, гаражист в Сен-Дени.

— А почему не здесь, не в Сен-Жермен-де-Прэ обслуживаются ваши машины?

— Жан Горлье наш старый знакомый, у него прекрасный гараж и ремонтная мастерская, к тому же он из Эльзаса, а это говорит о многом.

— О чем, мадам?

Улыбка мадам Курне разом увяла, она насторожилась.

— У вас есть еще вопросы, месье?

— Нет, мадам. Больше у меня вопросов нет. Позвольте откланяться. Мне было весьма приятно…

— И мне. Марта! Проводи месье.

«Итак, Жан Горлье из Сен-Дени, — размышлял Жан-Поль, покидая Сен-Жермен-де-Прэ. — Интересно, что это за птица? Он и капитан Курне, оба из Эльзаса. «А это говорит о многом…» Что она имела в виду?»

Сен-Дени был неподалеку, и Жан-Поль без труда отыскал гараж Горлье. Понаблюдав со стороны за работой слесарей и механиков, спросил у алжирца — мойщика машин, где хозяин.

— В своей конторе, месье, — ответил тот, промывая шлангом колеса лимузина.

— А где это?

Алжирец мотнул шлангом, выбросив струю в сторону стеклянной будки в углу гаражного ангара. Там, как в аквариуме, сновал взад-вперед и жестикулировал невысокого роста человек, очевидно, он с кем-то разговаривал.

Жан-Поль подошел ближе к прозрачному кабинету Горлье. Гаражист бурно объяснялся с кем-то по телефону.

Жан-Поль долго стоял около стеклянной стены в укромном теневом углу. Горлье тем временем закончил свой разговор и принялся разбирать пачку счетов. И тут Жан-Поль догадался, что гаражист его не видит. Тень и ракурс угла, в котором он находился, напрочь скрывали его.

План возник моментально.

Незаметно покинув гаражный цех, Жан-Поль позвонил Роберу, попросив срочно приехать в Сен-Дени. Когда встретились, объяснил свой замысел: он заходит к Горлье, представляется и начинает допрос о его отношениях с капитаном Курне, а Робер прячется в тот самый угол, откуда хорошо виден кабинет. По расчету Жан-Поля, едва он выйдет от Горлье, как тот бросится звонить — звонить, чтобы спешно доложить о его визите. Вот тут-то Робер из своего укрытия должен будет напрячь зрение и высмотреть номер, который наберет гаражист.

Войдя в застекленный кабинет, Жан-Поль показал удостоверение.

— Моран. Следователь по особым делам.

Горлье встал из-за стола. Он был маленького роста, немолодой, косоглазый, седой.

— Сядьте, Горлье.

Жан-Поль уселся напротив.

— Сядьте, — повторил он требовательно.

— Простите, вы по какому ко мне…

— По делу покушения на капитана полиции Филиппа Курне. Когда вы видели Курне в последний раз?

— Не помню. Но при чем, простите, здесь я?

— Вопросы задаете не вы. Не помните, говорите, когда видели капитана Курне? Не помните, когда занимались его машиной? А ну-ка, дайте вашу учетную книгу, где, надеюсь, с эльзасской или почти немецкой точностью записаны все ремонтные работы.

— Пожалуйста. Вот книга. В ней, вероятно, есть и отметка о том, когда мои механики занимались машиной Курне. Но это не значит, что я его видел. Видеть человека и ремонтировать его автомобиль — это разные вещи.

Жан-Поль долго пристально смотрел в глаза Горлье, но тот выдержал взгляд, нисколько не смутившись. Перелистав большую, как альбом, тетрадь в твердом картонном переплете, нашел нужную запись.

— Вот и Курне. Ай-ай-ай! Какое совпадение! Накануне взрыва «пежо-504» капитан. Курне побывал в вашей мастерской. Что тут написано? Замена трамблера, масло…

Жан-Поль захлопнул учетную книгу.

— Все ясно.

— Что вам ясно, месье?

— Кто здесь задает вопросы? Отвечать будете вы!

— В присутствии моего адвоката, месье.

— Вот как!

— Да, месье.

— Значит, вы к такому повороту событий подготовлены, и адвокат — шаг, продуманный заранее?

— Считайте как хотите, месье следователь по особым делам.

Горлье встал из-за стола и уже не казался Жан-Полю маленьким и невзрачным: косые глаза смотрели зло, с ненавистью.

Жан-Поль тоже встал.

— Вас скоро вызовут куда нужно. И позаботьтесь о своем адвокате.

Выходя из кабинета, Жан-Поль столкнулся с механиком в синем промасленном комбинезоне. Он направлялся к хозяину, но Жан-Поль остановил его.

— Шеф просил не беспокоить минут пятнадцать.

— Но у меня срочно…

Все срывалось! Если механик войдет и отвлечет Горлье каким-то делом, то прервется эмоциональная волна, вызванная неожиданным появлением следователя Морана. Горлье, по его расчету, должен сразу же, ни о чем не думая, схватиться за телефон и бить тревогу. На это и надеялся старый сыщик — на эффект психического шока, когда даже хорошо владеющие собой люди делают опрометчивые поступки. Если волна будет сбита, то Горлье может повести себя непредсказуемо. К тому же на Робера, скрывающегося в темном углу, могут обратить внимание.

Механик все еще пытался проскользнуть мимо пожилого месье, не пускавшего его к патрону. Тогда незнакомец решительно и грубовато взял его под руку и велел идти с ним, коротко бросив: «Полиция».

Жан-Поль по опыту знал, что в таких случаях сопротивляются только вооруженные бандиты. Во всех остальных и виновные, и правые беспрекословно подчиняются.

Выйдя за ворота гаража, Жан-Поль расспросил свою жертву об отношениях хозяина с капитаном Курне.

— По-моему, они друзья, — отвечал он.

— Почему вы так думаете?

— Я часто их видел вместе. Однажды, например, в ресторане. Согласитесь, не каждый клиент станет обедать с хозяином гаража.

Как только Робер появился рядом, Жан-Поль отпустил механика.

— Вы угадали, месье Моран, все оказалось по-вашему.

— Не угадал, Робер, а точно рассчитал. Как в бильярде — бьешь так, чтобы в лузу пошел именно тот шар, который тебе нужен.

Робер протянул лист бумаги, вырванный из записной книжки, с цифрами 337-87-11.

— Вот номер, набранный Горлье тотчас, как только вы перешагнули порог.

— Вы не смогли понять по движению губ, кого он спрашивал, о чем говорил?

— Нет. Он очень торопился. Как в кадрах ускоренной съемки. Ничего нельзя было разобрать. Похоже, назначал встречу — смотрел на часы. Бросив трубку, полез в сейф. Дальше я ничего не видел.

Жан-Поль улыбнулся.

— Дальше ясно и так. В сейфе — компрометирующие улики. Ладно, пусть немножко поволнуется. А мы поедем в Париж и узнаем, за кем числится телефон под номером 337-87-11.

Телефон был зарегистрирован в небольшом кафе «Мистраль», его владелец Луи Бернар на подозрении у полиции не значился.

В тот же вечер Жан-Поль и Робер отправились в кафе «Мистраль», оказавшееся одним из тех многочисленных парижских бистро на левом берегу Сены, где всегда многолюдно, где свои постоянные клиенты, у которых давно сложились приятельские отношения с хозяином, что дает им право свободно пользоваться телефоном. В подобных заведениях можно часто видеть такую сцену: бармен, перекрывая гул голосов, кричит кому-то: «Жак, тебя к телефону!», и завсегдатай, оставив собутыльников, берет трубку. Эта привилегия, однако, лишь для избранных.

Жан-Поль и Робер оглядели помещение, присмотрелись к публике.

Интерьер бистро «Мистраль» был уютным. Неяркий свет настенных бра в виде свечей создавал полумрак, лучистыми бликами отражался в колоннадах бутылок на полках за подковообразным прилавком стойки. На бордовой драпировке стен были развешаны гравюры парусных фрегатов в золоченом багете.

За стойкой работали двое мужчин: крупного телосложения, коротко стриженный, похожий на циркового борца, и бледный флегматичный молодой человек.

— Который Бернар, как вы думаете, месье Моран? — спросил Робер.

— Конечно, тот, который из цирка.

Зазвонил телефон, и цирковой борец поднял трубку.

— Вот видите, Робер, я не ошибся.

— Жорж! Жорж Кюи здесь? — выкрикнул бармен.

— Иду! Иду!

Из-за соседнего столика поднялся высокий парень.

— Ну, что же, Робер, допьем наш кофе и по домам, — глубокомысленно заявил Жан-Поль. — Делать нам здесь нечего. Наладить слежку за Бернаром, за его кафе нам с вами, увы, не под силу. Кому звонил Горлье, когда я вышел от него? Самому Бернару или позвал вот так же, как этого Жоржа, кого-то из завсегдатаев? Неизвестно. Выяснить можно только путем длительной слежки.

— Вы правы. Вдвоем нам будет трудно. Может быть, кого-то еще привлечь?

— Нужно много людей. В таком маленьком кафе дважды появившийся человек будет сразу замечен. Чтобы наладить так называемую «цепную слежку», требуется рота сменных сыщиков. Нам это не по плечу.

— А нельзя ли придумать какой-нибудь иной остроумный способ без сменных агентов?

— Не знаю. Может быть. Но у меня никаких идей. Я ведь детектив старой школы. Нет, двоим нам не справиться.

— Но вы же не отказываетесь от дальнейших поисков, месье Моран?

— Нет, не отказываюсь.

— Значит, у вас есть новый план.

— Да, Робер, но не план, а предложение — приостановить наше с вами расследование обстоятельств убийства Гаро до возвращения Клода. В нашем досье есть масса интересных открытий, фактов. Но надо подождать Клода. Я хорошо знаю его — с наслаждением займется раскрытием столь таинственного убийства. Это по его части. Да и сам он пострадал изрядно от всех этих махинаций и козней. Но чьих? Вот в чем вопрос.

Звякнула дверь. Тяжело переваливаясь с боку на бок, в кафе вошла пожилая торговка цветами. Поставив у входа корзину с букетиками анютиных глазок, развязала мокрую шаль. «Скверная погода, — бормотала старуха, протискиваясь к стойке. — Когда дождь, то много цветов, но мало покупателей… Бернар, чашку кофе, пожалуйста».

— Да, я вижу, что бистро Бернара для многих как родной дом, — заметил Жан-Поль, наблюдая за посетителями. — Все знают друг друга, держатся запросто. Вернется Клод, и мы что-то обязательно придумаем… Во всяком случае, Робер, выуживать карасей придется отсюда — из этой уютной тихой заводи «Мистраль».

Глава седьмая

Укус змеи в джунглях

По приказу свыше части Иностранного легиона из Джибути были вдруг переброшены в Центрально-Африканскую Республику. Этой страной в то время правил бывший сержант французской армии Бокасса, объявивший себя после военного путча императором и прибавивший к своему имени римскую цифру I. В повседневной жизни он носил массивную золотую корону, одевался в горностаевую мантию, с раннего утра пил виски со льдом и повелевал себя развлекать.

А страна тем временем приходила в невообразимый упадок. Во всей Африке, пожалуй, не было народа, равного этому по нищете.

На военной базе неподалеку от столицы Банги легионеры изнывали от жары и безделья. Но чувствовали — затишье перед бурей. Еще в Джибути задумав бежать, Клод понял, что из центрально-африканских джунглей не выбраться. Страна не имеет выхода к морю, а вокруг непроходимые леса с враждующими между собой племенами. Если беглеца не настигнет погоня, то доконают болезни, хищники, добьют отравленные стрелы.

Клод вспоминал приключенческие романы своей юности, в которых белые всегда выходили победителями, и усмехался: «Нет, в наше время африканская авантюра с романтическим побегом из легиона будет мне стоить жизни. Придется подождать лучшей погоды. А пока ветры дуют не так, как хотят корабли».

Да, ветры дули совсем в другую сторону. Случилось так, что африканский император разгневался за нелицеприятную статью в парижской газете «Орор», в которой едко писалось, до чего же бестолково он правит своей пищей страной. И продажа этой газеты в Центрально-Африканской Республике, или, как она стала называться, империи, была запрещена. Так что Клод не мог следить за появлением долгожданной вести от Жан-Поля…

Шли дни, недели. Контингент легионеров неожиданно начал пополняться новыми подразделениями из Марселя и Корсики. Видимо, готовилась крупная операция. Поговаривали, что в парижских верхах решили сместить одиозного императора, не дожидаясь взрыва в стране. Франция имела свои интересы в этой сказочно богатой алмазами стране, поэтому ей было далеко не безразлично, кто станет здесь править, — те, кто сами сбросят диктатора и поведут страну невесть каким путем, или те, кого поставят у власти легионеры. Император и его свита понимали, что Париж разговаривает с ними уже в иной тональности — более жестко, повелительно и сухо. На собственную армию была плохая надежда — там тоже закипало недовольство. Тогда Бокасса I задумал привлечь на свою сторону несколько крупных племен, пообещав их хорошо вооружить, выплатить щедрое вознаграждение, а вождей ввести в совещательный совет. Вожди согласились и стали готовить поход на столицу, чтобы в случае опасности защитить правителя.

И хотя затея держалась в большой тайне, сработала оставшаяся еще с колониальных времен французская служба оповещения. Замысел императора во всех подробностях стал известен в Париже, где и приняли меры.

Вокруг Банги были расставлены контрольно-пропускные заставы, а несколько отрядов легионеров отправилось в джунгли — в места подкупленных племен. На эти отряды возлагалась задача остановить возможное наступление на столицу.

Клод попал в один из таких отрядов, хотя очень старался избежать участия в карательных экспедициях. Но обстоятельства были сильнее его — в легионе с желаниями солдат не считались.

Перед отправкой в джунгли легионеров выстроили в шеренги. Начальник военной базы обошел и осмотрел свою гвардию в буро-зеленых пятнистых униформах.

— Каждому отделению прибывших вчера новичков назначить командиром бывалого рядового, — приказал он. — На время операции.

Клод считался уже бывалым, и ему велели принять отделение новоприбывших солдат. От такого назначения он и в самом деле ощутил себя старым воякой, прошедшим огни и воды.

Клод бегло оглядел выстроенных по ранжиру легионеров и вздрогнул, встретившись взглядом с одним из них. Перед ним был тот самый капитан, который почти год назад арестовал его в лесу Рамбуйе возле трупа Гаро!

И капитан тоже узнал его — Клод понял это по ошалело круглым, как у только что пойманной рыбы, глазам. В них стояли страх и паника.

Похоже, что капитан узнал Клода еще издали, когда тот не спеша, слегка играя и позируя, шел к толпе новичков. Капитан, или теперь бывший капитан, смотрел на него как на возвращенца с того света или как на палача.

В голове Клода пронеслась короткая мысль: «Попался!» И ему вдруг сделалось весело. Он засмеялся к удивлению своих солдат и скомандовал:

— Вольно! Разойтись! Сбор через час.

Легионеры разбрелись на отдых перед походом. Капитан машинально пошел за другими, но оглядываясь. А Клод смотрел ему вслед и открыто смеялся.

Все подступы к Банги были разбиты на секторы, и в каждый отправлялась группа солдат. Отряду Клода поручили контролировать участок в глухих джунглях, где не было ни поселений, ни дорог. В случае появления вооруженных племен, спешащих на выручку к императору, легионеры должны были остановить их, дать бой, не пропустить к столице.

В джунглях стояла влажная духота. Легионеры двигались медленно. Спешить было некуда. Часто останавливались, прислушивались к шорохам, вздрагивали от гортанных криков и стонов невидимых птиц и животных. Новички держались замкнуто, сдержанно. И Клод не пытался рассеять отчужденность этих людей.

— Комаидан, — обратился к нему один из солдат, — когда у вас здесь обедают?

Клод посмотрел на часы: обеденное время уже наступило. Но он знал нравы своего легиона, где не в правилах начальства потакать рядовым.

— Обед через полчаса, — отрезал он.

«Итак, что же там, в Париже, стряслось? — размышлял Клод, незаметно наблюдая за капитаном Курне. — Стряслось, видимо, что-то из ряда вон, если этот самоуверенный полицейский оказался в частях Иностранного легиона. Значит, пришлось тоже бежать, бежать и прятать себя в африканских зарослях… Бывает же такое! Хитроумный капкан, поставленный капитаном на меня, захлопнулся и за ним. Оба теперь в одной клетке».

На пути отряда встретилась небольшая речушка, даже ручей. Срубив два ствола, перекинули их через поток и стали перебираться на другой берег. Хлипкий мосток раскачивался, и, чтобы сохранить равновесие, как канатоходцам, приходилось балансировать всем телом и руками. Клод шел последним; впереди оказался Курне. Вдруг спина его качнулась вправо, затем резко влево, и Клод увидел, как он схватился за свисающий с дерева жгут лианы. И в тот же момент ожившая лиана, выскользнув из руки, словно ковбойское лассо обвилась вокруг его шеи.

— Змея! — крикнул Клод и, выхватив кинжал, рубанул по хвосту.

Мимикрия и безжизненная поза придавали змеям сходство с эластичными лианами. Рептилии высматривали жертву, чтобы пружиной броситься на нее, скрутить и впиться парой тонких, как иглы, ядовитых зубов.

Укус потревоженной змеи пришелся капитану в шею, чуть ниже затылка.

Клод с сожалением и без всякого злорадства смотрел на пострадавшего.

— Вам осталось жизни полчаса. Яд этих гадов смертелен.

Курне был даже не испуган, а скорее, растерян и взволнован своей беспомощностью.

— И… ничем нельзя мне помочь?

— Попробуем. Но с риском для жизни. Для моей жизни.

Клод велел ему лечь на живот и, припав ртом к ранке, принялся высасывать кровь, выдавливая яд зубами, часто сплевывая желтоватую пенистую слюну.

Легионеры молча курили, поглядывая на часы.

— Командан, — сказал рыжий немец, — полчаса на исходе, а он — жив.

Клоду даже показалось, что в голосе звучала нотка разочарования. Словно он не выполнил своего обещания.

Тогда Клод оставил распластанного на траве капитана и последний раз энергично сплюнул.

— Значит, пронесло. Но всем урок.

За обедом Клод ловил на себе настороженно-вопросительные взгляды Курне.

К вечеру хлынул тропический ливень. Из черного неба теплая вода извергалась не каплями и не струями, а сплошной лавиной, словно море опрокинулось над землей. Легионеры вмиг промокли, не успев найти укрытия. А впереди ждала душная ночь среди бушующей стихии, хищников, змей. Мокрая одежда противно липла к телу, и не было никакой надежды обсохнуть и отдохнуть от тяжелого похода.

Клод вдруг вновь остро и отчетливо прочувствовал всю нелепость и жестокость своей судьбы. С какой стати он оказался в этих джунглях, с автоматом на шее, с бандой головорезов под его присмотром?

Ночь он не спал, перебирая в уме варианты побега, но так ничего и не придумал.

Утром снова двинулись прочесывать заданный квадрат леса. Солнце пекло нещадно, выпаривая скопившуюся за ночь влагу, и в горячем пару было, как в турецкой бане. Хотелось спать, голову дурманили тяжелые испарения, лицо и руки резали лезвия солнечных лучей.

К концу дня они вышли к реке, которая была рубежом заданного для патрулирования участка. Клод связался по рации с соседним отрядом и узнал, что тот отстал от них и до реки еще не добрался.

Легионеры купались голыми, как нудисты на пляжах в Каннах. На другом берегу, словно выброшенные из воды бревна, замерли крокодилы.

Клод дремал под кудрявым, обсыпанным лиловыми цветами деревом. Вдруг его позвали:

— Командан!

Перед ним стоял капитан Курне.

— Командан, я хочу вас поблагодарить. Вы спасли меня от смерти.

— От мучительной смерти. Судороги, конвульсии. Бр-р! Да, месье, здесь именно так умирают от поцелуя змеи, которую вы зачем-то попытались схватить за хвост.

— Я благодарен вам.

— Допускаю.

Помолчали.

— И это все, мой бывший капитан? Вы не имеете ничего мне больше сказать?

Тот пожал плечами.

— Ах, вот как. Ну, тогда…

Клод удобно уселся, прислонясь спиной к стволу.

— Садитесь! Садитесь, где стоите. Я буду краток.

Курне опустился на песок, как-то боком к нему, и Клод с сожалением оставил удобную позу и пересел так, чтобы быть напротив — лицом к лицу.

— В этом пекле, в этой африканской клоаке я, милостивый сударь, оказался по вашей вине. Вы, Курне, загнали меня сюда. И вот вам ирония судьбы! Я теперь спасаю от ужасной смерти человека, искалечившего мою жизнь! Как вам нравится?

— Вы должны понять, что я выполнял волю других.

— Кого?

— Это очень трудный вопрос.

— Для кого — трудный?

— Для меня.

— Но ответить на него вам все-таки придется. Я предупредил, что буду краток. Ни времени, ни желания на душеспасительные беседы у меня нет. Мы с вами не персонажи Достоевского, а солдаты. И это многое упрощает. К тому же я на сегодняшний день — ваш командир.

Ну, что мне стоит приказать вам сплавать на разведку на тот берег, где скучают симпатичные аллигаторы, а? Или могу велеть для обзора местности залезть на дерево, увешанное, как новогодняя елка, гирляндами уже знакомых вам «лиан». Как вам такое понравится, месье? — Клод засмеялся и, потянувшись, хрустнул пальцами. — Есть еще много других приемов рассчитаться с вами сполна. Я не шучу, учтите.

Легионеры в отдалении швыряли крупную гальку в крокодилов, но те даже не шевелились.

— Вы меня слышите, месье Курне? Это не шантаж, а предупреждение. Или вы все расскажете, понимаете — все, или… Словом, я уже далеко не тот восторженно-наивный и верящий в справедливость человек, каким вы, Курне, встретили меня в лесу Рамбуйе. Меня научили убивать. Благодаря вам, Курне. И если уж мне представился такой поистине уникальный случай, просто так вы от меня не отделаетесь. Знайте это.

— Для чего вам все это нужно? — устало ответил Курне. — Ну, допустим, вы узнаете чьи-то имена, детали, подробности. А дальше что?

— Дальше — посмотрим. Там уж мои заботы. Я хочу знать тайну убийства Гюстава Гаро. Коль скоро я оказался замешай в ней по вашей вине.

— Да, по я могу вам назвать ложные имена.

— Нет! — резко перебил Клод, решив блефовать. — Не можете! У меня обратная связь с Парижем, с моими людьми в столице, и через две-три недели я буду знать, солгали вы или нет. И тогда моя месть будет ужасной.

— Да, уж этот ваш старик, он докопается до всего, — пробормотал Курне.

Клод вскочил, секунду раздумывая, затем осторожно опустился на колени перед Курне, спиной к реке, где плескались легионеры, и крепко ухватил его за уши.

— Какой старик? — вкрадчивым зловещим шепотом спросил он. — Ну?!

— Жан-Поль Моран.

Клод отпустил малиновые уши Курне и глубоко вздохнул. Разрозненные факты, как хаотично разбросанная мозаика в кубике Рубика, выстраивались по своим местам. Не зная подробностей, он уже понял, что бегство капитана полиции из Парижа связано с дядей, с его расследованием.

— Выкладывайте, Курне. Все и по порядку. И пожалуйста, без всяких штучек, без глупостей. Ничего не придумывайте, ничего не скрывайте. От чистосердечности признаний, выражаясь языком юристов, будет зависеть, как сами понимаете, ваша дальнейшая жизнь — быть ей или не быть. И усвойте одну простую вещь: если вы честно назовете имена тех, кого сами же боитесь, от кого вы бежали сюда, то сводить счет с ними скорее всего буду уже я, а не вы. Усваиваете? Для вас это очень выгодно — получив по заслугам, они, ваши боссы или как их там, станут для вас не опасны. И вы сможете вернуться в свою жизнь, в семью. Чего вам их жалеть, ну, подумайте сами?

Курне, закусив губу, смотрел в сторону.

— Смелее, Курне. Хуже не будет.

— Долго, да и неинтересно рассказывать, как, когда и почему я сделался… Как бы сказать… Сделался роботом, которым управляют с расстояния — дистанционно. И платят, конечно, хорошие деньги. Целая система, как мафия. Кто они, высшие вершители моей судьбы, — честно говоря, даже не знаю. Я выполнял лишь то, что от меня требовали. Меня перемещали с одного места на другое, повышали по службе… На мое имя свалилось вдруг «наследство», и было велено переехать из Эльзаса, где служил, в Париж и снять великолепный дом в предместье. Для чего? Для тайных встреч, которые устраивались в моем загородном доме… И мил жизнь при всем ее благополучии казалась мне какой-то ненастоящей, бутафорской, не моей жизнью…

Курне долго еще вытягивал из себя общие фразы, которые, как остывшее блюдо, подогревал тривиальными эмоциями. Из этого многословия Клод понял, что Курне еще в юности, работая по найму в Западной Германии, был завербован американской разведкой и стал одним из агентов ее специальной организации «Свои люди во Франции». Многого из того, чем она занималась, капитан полиции, конечно, не знал, так как был лишь исполнитель и делал то, что поручали.

В системе американской агентуры действует железный принцип — «свои люди» должны быть как можно меньше знакомы между собой. В случае провала кого-то одного он при всем желании не мог выдать других и расстроить работу системы.

Судя но словам Курне, это хорошо налаженная, разветвленная организация, где, как в сложном механизме, есть и свои большие шестерни — иными словами, влиятельные лица, и маленькие винтики, колесики. Механизм управлялся из Вашингтона.

— Кто у бил Гаро? Вы, Курне?

— Нет. Некто из Нормандии.

— Он представился вам, что из Нормандии?

— В багажнике «ситроена», на котором приехал этот человек, я видел пачку газет, оклеенных почтовыми бандеролями. В адрес не вчитывался, успел заметить город Лезье, фамилия Казье или Кзавье.

— Как все было? Детали.

— Атташе американского посольства в Париже Джордж Крафт встретился со мной…

— Где?

— У Бернара, владельца кафе «Мистраль» на левом берегу Сены. Мы встретились в отдельном кабинете. Такая специальная комната для деловых разговоров.

— Этот Крафт, он был вашим постоянным… Не знаю, как назвать — связным, что ли, или вашим шефом от американцев?

— Нет. Я получал задания и инструкции от разных лиц. У них там, в посольстве, каждый занимается своими узкими вопросами. И, как я понял, одни не знают, что делают их коллеги.

— Хорошо. Вернемся к вашей встрече с Крафтом в кафе Бернара.

— Крафт подробно объяснил операцию и мою задачу. В воскресенье утром он лично звонит Гаро и просит срочно встретиться по важному вопросу. Но на место встречи едет некто из Нормандии, делает свое дело, кладет труп в багажник и доставляет его туда, где вы его увидели и так опрометчиво проявили участие.

— Чем же и кому насолил старина Гаро? Впрочем, кому — ясно. Но чем?

— Не знаю. Я всего лишь исполнитель, который не должен ни спрашивать, ни попадаться.

— Но попались же! Давайте снова все прокрутим: американец Крафт, бармен Бернар, некто Кзавье или Казье из Лезье, капитан Курне… Все? Никто не забыт?

— Все, других в этой операции не было.

— М-да. Чем же все-таки Гаро досадил американцам? Он был въедливый журналист. Ну, вспомните что-нибудь еще — о чем вы говорили с Крафтом? Как после убийства Гаро он держал себя? Растормошите же, наконец, свою память!

Курне задумался. И Клод видел, что это не поза, что Курне вспоминает.

— Верьте мне…

— Не верю!

И вдруг в один миг, в одно мгновенье Клоду стало до рвотной тошноты противно. Захотелось завыть, бить ногами по чужой земле и выбросить вон из себя разрывавшее его нервное напряжение.

Не думая, он вдруг резко скинул с плеча автомат и снял предохранитель.

Курне лишь покосился на его приготовления.

— Не пугайте меня, как вас там…

— Меня зовут командан. Я ваш командан. И мне очень хочется…

— Я знаю.

— Да! Мне очень хочется отправить вас к Гаро!

— Ну и отправьте.

Клод взял себя в руки.

— Так что же случилось затем, месье Курне? — без эмоций спросил он. — После того как я от вас сбежал?

Но Курне молчал. То ли думал о чем-то другом. Или вспоминал. Молчал напряженно, вытаскивая из памяти ускользнувшие крупицы событий. Заговорил он нетвердым голосом:

— Когда Крафт объяснял операцию, я спросил, а не может ли случиться, что Гаро пригласит его к себе в дом? Не откажется ли Гаро пойти в лес на свидание с американским атташе?

— Так. И что Крафт ответил?

— Сказал, что, возможно, Гаро и пригласит к себе в дом, но он убедит его встретиться в лесу. Да, да, так и сказал: дело настолько конфиденциальное, что он убедит Гаро встретиться в лесу. В лесу никто им не помешает — ни жена, ни прислуга, ни случайные гости. У Крафта все было предусмотрено.

— А после, после убийства Гаро, меня интересует ваш американский шеф, как он вел себя, о чем говорил?

— Они охотились за записными книжками Гаро и за людьми, с кем он был близок. Выспрашивали, над чем работал в последнее время. Но ни к парижской квартире, ни к жене журналиста нельзя было подступиться. Тогда решили повременить. А затем начались непредвиденные события, и мне пришлось скрыться. Вот, собственно, и все.

Вспыхнула лампочка походной рации, затрещали позывные сигналы. Клод включил прием.

Ладно, Курне, или как вас теперь? На сегодня хватит.

После исповеди Курне в африканских джунглях Клод во сне и наяву только и думал о побеге, готовился к нему, как бы примерялся к прыжку через пропасть. И когда легионеры транзитом оказались на Берегу Слоновой Кости, Клод сказал себе: «Пора!»

От причалов атлантического порта Абиджан, укрытых в глубоких лагунах, отплывают в разные страны тридцать, а то и пятьдесят кораблей в сутки и столько же прибывает. Попасть на борт судна — дело нехитрое, редкий капитан откажется от денег, а наемным солдатам платят неплохо.

Получив короткое увольнение, Клод прямиком направился в магазин готового платья, переоделся в легкий костюм и поехал в порт, где за пять минут договорился с капитаном итальянского банановоза. В ту же ночь он отплыл к родным берегам.

Глава восьмая

Исповедь покойного депутата!

В квартире Жан-Поля Морана на улице Ришелье ярко горел свет, и со стороны могло показаться, что у него прием гостей. Но было всего трое — он сам, Клод и Робер.

Ночь уже переступила на вторую половину, а они все говорили, то перебивая, то внимательно слушая друг друга.

— Давайте теперь подытожим все, что знаем, посмотрим наши трофеи, — предложил Жан-Поль. — Итак, ясно одно — Гаро нашел что-то очень компрометирующее американцев, а возможно, даже срывающее какие-то их планы. Это — бесспорно. Иначе бы они не пошли на крайнюю меру. И нам требуется узнать хотя бы приблизительно, о чем идет речь.

— Насколько я понимаю, — сказал Робер, — есть две темные личности, из которых можно выудить сведения или признания. Бармен Бернар и некий Кзавье или Казве из нормандского города Лезье…

— Совершенно верно, Робер! Но они ничего нам не скажут, не приоткроют тайну, потому что сами о ней не ведают. О том, на что наткнулся старина Гаро, знают только американцы.

— Тогда — Крафт! — в один голос воскликнули Клод и Робер.

— Да, мои друзья. Джордж Крафт, атташе американского посольства, — вот где ключ. По твоим словам, Клод, вернее, со слов капитана Курне, он очень интересовался записями Гаро, не так ли?

— Да, дядя, так мне сказал Курне.

— И еще он тебе говорил, что они, американцы, ждут, когда поутихнет шум вокруг дела Гаро, так ведь?

— Да, Жан-Поль.

— Шум вроде бы утих. И, видимо, они снова примутся за розыски того, что их так беспокоит… А если нам пойти американцам навстречу? Если попробовать создать вроде бы выгодную для них ситуацию. Да и нам полезно покопаться в архивах Гаро. Ну, это я беру на себя.

— А что собираешься делать ты, Клод? — спросил Робер. — Чем намерен заняться?

Клод прошелся по кабинету, заставленному книжными шкафами, вещами и вещицами, собранными Жан-Полем за долгую жизнь, увешанному картинами, в свое время подаренными или приобретенными по случаю.

— Что я собираюсь делать… В самом деле — что мне делать?

Клод взял с письменного стола темно-коричневый отполированный панцирь черепахи с разделенными, как на шоколадке, квадратиками узора и повертел в руках. И было видно, что он давно уже решил для себя, чем заняться, а переспросил и черепаху рассматривал, чтобы лучше обдумать ответ.

— Надо раскрыть тайну убийства Гюстава Гаро, тайну леса Рамбуйе. Жизнь, мои друзья, скорректировала мои познания, обретенные в аудиториях факультета права. Жизнь все поставила на свои места. Учеба, теория, своды законов — одно, а дела человеческие, оказалось, совсем другое.

Жан-Поль и Робер молча слушали Клода.

— Помню, как скрупулезно писал я лекции по гражданскому и уголовному праву! Теперь они кажутся мне, ну, как бы сказать, наивными, что ли. Даже нет. Все мое учение выглядит как латынь — мертвый язык, на котором никто не говорит. Могу ли верить в закон, служить ему, если закон не смог заслонить меня от навета, от лжи, а был на стороне негодяев? Сорбонна и легион — это два полюса. И я все еще легионер под номером 14531.

Ни Жан-Поль, ни Робер не прерывали Клода, не спорили с ним. Но чтобы как-то изменить его настроение, дядя несколько наигранно возразил:

— О нет! Ты по-прежнему Клод Сен-Бри, и вот твои документы.

Он достал из письменного стола портмоне Клода, украденное когда-то бродячим иллюзионистом.

— Здесь все твои удостоверения.

— Ах, вот как! Откуда это у тебя?

Жан-Поль, довольный, улыбался.

— Мой милый, обширные знакомства старого детектива иногда оказываются весьма кстати.

— Спасибо, дядя. Но что ты думаешь насчет моего побега из легиона?

— Будут искать. Очень тщательно и долго. Но не в столице, не в Париже. В Марселе, Лионе — там, где гнездится преступный мир. В Париже он тоже есть и представлен довольно густо. Но здесь все на виду, и редкий беглец станет искать пристанища и укрываться, как говорится, на юру, на самом видном месте. Ты, по прикидкам администрации легиона, должен быть преступник, как, впрочем, и почти все остальные, кто туда подался. Вот и будут разыскивать в среде сутенеров, шулеров, трижды судимых и неисправимых воров и убийц.

— Ну, что же, пусть будет так. Что за странная жизнь! Получается, что я постоянно в бегах — то бегу из Парижа в легион, то из легиона в Париж. И все скрываюсь, прячусь.

— Потерпи еще немного, Клод. Дело Гаро надо довести до конца. А теперь давайте обсудим — как?

На следующий день коротко стриженный, загорелый Клод появился в кафе «Мистраль». Одет он был в песочного цвета вельветовый костюм, голубую рубашку, на ногах — замшевые туфли.

— Кружку пива!

Бернар нацедил в высокую фарфоровую кружку бочкового пива, снял деревянной лопаткой густую пену.

Клод сделал глоток.

— Жаркая погода, как в Африке.

Бернар внимательно оглядел его.

— Издалека?

— Да, из тех мест, где угощают не холодным пивом, а горячим свинцом. Кстати, я поселился в мансарде напротив вашего заведения, месье. Так что буду часто заглядывать.

Клод допил кружку, не мешкая, расплатился.

— Всего хорошего, спешу.

— Захаживайте. Всегда буду рад.

Так они познакомились.

Клод тонко вел свою партию. Не лез к Бернару с расспросами, не вызывал на откровения, не был назойлив и сдержанно говорил о себе. На вопрос, чем занимается, отвечал уклончиво: пока в поисках работы, но такой, которая принесет хорошие деньги.

Однажды он попросил у Бернара разрешение дать своей родной тете номер телефона кафе «Мистраль».

— В доме, где снимаю мансарду, даже у консьержки нет телефона. Вас могут побеспокоить на мой счет лишь в экстренных случаях.

Бернар подумал и нехотя согласился.

И вот однажды утром, зайдя выпить чашку кофе, Клод почувствовал на себе очень пристальный взгляд владельца бистро. Он даже прищурился, словно рассматривал Клода в подзорную трубу.

— Месье Сен-Бри, — заговорил он медленно и учтиво, давая попять тембром голоса, что всегда к его услугам. — Вчера поздно вечером вам звонила ваша тетя…

— Да? Это какая же? У меня их столько.

— Очевидно, та, которой вы оставили мой телефон, месье Сен-Бри. Она представилась как…

— А! Тетушка Кристина!

— Она представилась как мадам Кристина Гаро.

— Так. И что же она просила передать племяннику?

— Чтобы вы непременно были у нее в пятницу вечером. Не позже шести.

— Так и знал! Черт бы побрал! Она уезжает на уикэнд в Дордонь и хочет, чтобы я, видите ли, побыл в ее квартире. Представьте себе, какая-то одержимость, мания, что ее обкрадут. Уж каких запоров у нее только нет! И бронированные двери, и специальная сигнализация. Но ей нужно, чтобы кто-то постоянно был в квартире, а горничная, как назло, взяла отпуск. Ладно, уважу тетю, но приглашу еще и друзей, чтоб не было скучно одному.

— Стало быть, ваша родная тетя — вдова Гюстава Гаро?

— Да, с ним произошла какая-то очень темная история. Меня тогда в Париже не было, а бередить тетушкины воспоминания не хочу. Потому толком и не знаю, что с ним стряслось. Да и какая мне разница? Человека-то уже нет, не правда ли?

— Это, конечно, так.

— Тетя до сих пор не может утешиться. Ее можно понять и в то же время… Уж очень она, как бы вам сказать, мнительна, встревожена, что ли.

— Чем же, месье Сен-Бри?

— Не знаю. У нее сохранилась масса бумаг дядюшки Гаро — блокноты, записные книжки. И она почему-то опасается, что их, видите ли, выкрадут. Чушь какая-то! Представьте, даже тайник в доме завела. А что может быть ценного в записных книжках журналиста, скажите вы мне?

— Не знаю, — несколько оторопев, протянул бармен.

— Вот и я не знаю. Она мне все твердит: Клод, погляди внимательней, почитай последние записи Гюстава. В них, говорит, есть какая-то тайна, неспроста его убили.

— И вы, месье Сен-Бри, видели эти записи?

Бармен явно волновался.

— Видел, месье Бернар. Так, перелистал от нечего делать и положил на место. Я вам вот что скажу.

Он оглянулся по сторонам и придвинулся ближе к стойке. Бернар поспешно наклонился к нему.

— Я вот что вам скажу, месье Бернар. Похоже, что дядюшка Гаро сунул нос не в свой огород. Да! И крепко за это получил. Так зачем же мне, посудите сами, лезть в те запретные дела, из-за которых бедняга пострадал? У меня и своих забот вот как хватает!

— Каких же это, месье Сен-Бри?

— Но это должно остаться между нами?

— Разумеется, месье Сен-Бри!

— На следующей неделе я отлучусь. Надо слетать в Гонконг. По делам, так сказать, экспорта-импорта.

— Что-нибудь связано с наркотиками?

— О боже! Теперь всегда так — только произносишь Гонконг, и у всех на уме наркотики, контрабанда. А хотя бы, если прилично платят? Что я могу в жизни, что умею? Только и научился, что стрелять без промаха.

— Такое умеет не каждый, месье Сен-Бри.

— Но ведь мы с вами не в тире?

Бернар ничего не ответил и задумчиво направился к выказывающему нетерпение посетителю.

В пятницу в полдень Клод, Жан-Поль и Робер принялись разбирать домашние архивы Гюстава Гаро. По просьбе Жан-Поля вдова издателя уехала к родственникам.

Бумаг и записных книжек оказалось изрядно, поэтому решили обследовать лишь последние по датам. Четкий почерк Гаро читался легко, и работа шла быстро, но сенсаций не встречалось. Это были планы, наброски, конспекты неоконченных статей, одним словом, черновики повседневной работы журналиста.

— Нет, мы идем не тем путем, — резюмировал Жан-Поль через три часа кропотливых поисков. — Не может быть, чтобы совсем ничего не осталось, ни следа, ни намека. Значит, Гаро хранил свою находку отдельно, иначе говоря — спрятал. Но где?

Стали придирчиво изучать кабинет, ища тайник в книжных полках, в письменном столе, даже в аквариуме.

Раздался телефонный звонок.

— Бери трубку, Клод, — подтолкнул его Жан-Поль. — Ты ведь племянник.

Спрашивали Кристину Гаро.

— Она в отъезде. Кто говорит? Ее племянник Клод Сен-Бри. Что бы вы хотели передать мадам Гаро?

В трубке пробормотали невнятное, и раздались короткие гудки.

— Проверяют тебя, Клод. Тандем Бернар — американский дипломат, как его там по имени? Джордж Крафт, говоришь? Да, тандем Бернар — Крафт заработал. Сейчас они перевертывают вверх дном твою каморку в мансарде. Похоже, взялись за тебя основательно. Бернар ухватил наживку и клюнул.

В квартире было жарко. Клод распахнул двери на балкон, достал из холодильника пиво.

— Кто хочет?

— Нет. Пиво для моего сердца вредно, нагрузка.

— А ты, Робер? Алло, Робер! Ты меня слышишь?

— Идите сюда! Быстро!

Клод и Жан-Поль переглянулись и бросились в кабинет.

Робер сидел в кресле Гаро за массивным письменным столом, заваленном бумагами.

— Вот оно! Посмотрите запись в перекидном календаре: «4 мая. Жозеф Боль, в 10 ч. 00».

— Ну и что из этого? — в один голос спросили оба.

— Читайте дальше!

Склонившись над столом, они прочли столбиком написанные имена:

«Анри Штейн.

Карл Дорт.

Эдди Локе».

Справа от списка стояли фигурная скоба и большой знак вопроса.

— Что тебя так поразило и взволновало, мой дорогой Робер? — спросил Клод. — Я уже видел этот список, когда просматривал календарь.

— Ты немного отстал от европейских событий у себя в джунглях. Прошлой весной все эти три депутата парламента Соседней страны, а также и Жозеф Боль, всего, стало быть, четверо среди прочих других голосовали против размещения американских ракет. Я повторяю — среди прочих других депутатов парламента. И большинством всего в четыре голоса парламент ракеты отклонил. Американцы были очень недовольны. Их президент, помнится, посоветовал парламенту еще раз хорошенько подумать и снова вернуться к обсуждению вопроса.

— Но при чем эти четверо? Разве именно они решили исход голосования?

— Да нет же! Сейчас объясню, я писал об этой нашумевшей истории и хорошо знаю все ее нюансы. Повторяю — исход решили не именно эти четверо, но и они в том числе. Следите за мной: за ракеты американцев голосовало сто депутатов, против — сто четыре. Что требуется, чтобы было наоборот? Надо из ста четырех выбрать всего четверых и склонить их в другую сторону. Тогда получится, что сто четыре будут за ракеты, а сто — против и при повторном голосовании ракеты проходят, ясно? И дело, как говорится, в шляпе. На это, похоже, и уповал американский президент, советуя депутатам одуматься или что-то в таком духе. Дословно не помню, но смысл таков.

— И какой же вывод?

— А такой, что в руки Гаро попал список тех депутатов Соседней страны, которых американцы, похоже, решили взять в оборот. А может быть, он разведал и что-то гораздо более существенное.

— Но не надуманно ли все это? Как ты пришел к такому умозаключению? Методом Шерлока Холмса?

— Я — журналист и, видимо, талантлив.

— Я почти согласен с Робером, — вмешался наконец Жан-Поль, — Версия мне видится правильной. Кстати, тот, кто стоит в списке первым и отдельно от остальных, — депутат Жозеф Боль, — его уже нет в живых. Он умер от разрыва сердца, кажется, в день убийства Гюстава Гаро. Я помню по газетам. Но никакой связи, признаться, не усмотрел. Да ее, возможно, и нет.

Клод заволновался.

— Постойте, значит, депутатов из списка Гаро осталось трое? — А может, и того меньше? Я ведь не следил за событиями.

— Пока их трое. Посмотрите, Робер, что там значится у Гюстава про Боля?

— «4 мая. Жозеф Боль, в 10 ч. 00».

— Со слов Кристины Гаро я знаю, что 4 мая ее мужа во Франции не было. У меня все записано. Сейчас найду.

Жан-Поль достал свой блокнот.

— Так, так… Где же был Гаро 4 мая? Он был в Соседней стране. Значит, 4 мая в 10 часов утра издатель Гаро и депутат Боль встречались. Где? Это нам важно знать, друзья.

Жан-Поль полистал толстый телефонный справочник и нашел номер Жозефа Боля.

К телефону подошла служанка и на расспросы о домашних покойного депутата отвечала, что никого нет и не будет до понедельника.

— Мадемуазель, с вами говорит один из друзей Гюстава Гаро, которого, как вы знаете, нет в живых. Так вот, не могли бы вы припомнить, когда месье Гаро был в доме у месье Боля в последний раз. Незадолго до кончины месье Боля? Спасибо. Для меня весьма важно. Ах, вот как! Вы прекрасно помните даже тот день… Что? Как? Как вы сказали? Интервью?!

Жан-Поль достал носовой платок и вытер вспотевшее вдруг лицо — он явно волновался.

Закончив разговор, он отпил глоток воды. Когда заговорил, голос неожиданно задребезжал. И Клод, и Робер почувствовали, что не только от волнения, а что Жан-Поль стар и утомлен.

— Прислуга оказалась словоохотливой… Видимо, ей скучно одной, и она была рада поболтать, даже всплакнула, вспоминая своего хозяина. Так вот, она подавала им чай. Хорошо помнит, что, когда вошла в кабинет с подносом, Гаро щелкнул клавишей магнитофона. Он записывал интервью Боля на кассету. И при появлении служанки, естественно, выключил магнитофон. Щелкнул, как сказала она. Теперь вам понятно, почему нигде нет бумаг, которые мы ищем?

После долгих поисков небольшой портативный магнитофон обнаружили в платяном шкафу под стопкой рубашек.

— М-да. Сыщики! — усмехнулся Жан-Поль. — Ну что, есть там кассета или нет?

Робер ловко расстегнул кнопки черного кожаного чехла, высвободил аппарат и включил на прослушивание.

Низкий голос пожилого человека звучал устало, но спокойно и внятно. Это было скорее заявление, исповедь, а не интервью — вопросов говорившему не задавали.

«…Моя жизнь подходит к логическому концу, к завершению. Она не была ровной. Случалось немало изломов. Сомнений. Поисков, если хотите. Случались заблуждения, ошибки. Серьезные ошибки. Но все это далеко-далеко позади. Пестрое прошлое плотно спрессовалось в памяти. И порой давит…

Знаю, даже уверен — к твердым убеждениям нельзя прийти прямым путем. Прямая как кратчайшее расстояние подходит для геометрии. Но не для жизни. По прямой ходят лишь дрессированные животные. Человек, мыслящий, ищущий, идет неровными проселочными дорогами и сам находит свою магистраль. Оглядываясь назад, вижу, как я колесил, петлял, топтался на месте. Повторяю — крепко ошибался. И оттого так тверд теперь, ибо шел по кочкам и знаю цену заблуждениям.

…На весенней парламентской сессии мы, депутаты, решали дилемму — быть американским ракетам на нашей земле или не быть. Дебаты шли открыто. Весь мир знает о том, кто что сказал, и многие полагают, что именно моя речь предрешила исход голосования. Не знаю. Может быть… Во всяком случае мне удалось убедить тех, кто колебался, и даже переманить на свою сторону одного депутата, призывавшего голосовать за ракеты.

Я сделал все, что мог и что должен был сделать. Я доказывал своим соотечественникам — цифрами, фактами, эмоциями, что, голосуя за американские ракеты, которыми собираются начинить нашу бедную землю, мы санкционируем самоубийство.

— Хотите ли вы гибели себе, своим детям и внукам от русских ракет, которые неминуемо обрушатся на американские, если их поставят возле наших домов, нацелят на Россию и вдруг начнут запускать по ней? — спрашивал я с трибуны парламента.

— Хотите ли вы иметь изуродованное радиацией потомство — зараженных ядерной проказой матерей, дефективных отцов, искалеченных еще в утробе детей? Встаньте все, кто этого хочет! Пусть вас видит мой народ. Встаньте со своих мест, уважаемые депутаты! Я призываю ваших матерей и детей ваших плюнуть вам в лицо, когда вы вернетесь с этой сессии в свой дом! Сегодня, господа, мы будем голосовать не поднятием руки, а опросом — мы вызовем поименно каждого депутата, и он поднимется и скажет свое «да» или «нет». На нас смотрит вся страна, собравшись в этот час у телеэкранов. Я хочу, чтобы оказавшиеся среди нас иуды сегодня сели за свою вечернюю трапезу в одиночестве, а их родные встали бы напротив и молча смотрели, как ест их сын-преступник, отец-детоубийца, муж-предатель.

О, моя речь наделала грохоту! Впрочем, это уже известно. И все знают, что наш парламент отказал американцам.

…Американцы — люди болезненно самолюбивые. Наш отказ ударил их по бизнесу и по престижу. Ведь ракеты уже на конвейере, их делают и на них хорошо зарабатывают. Тут и убытки, и жестокая обида для великой державы. И все из-за каких-то четырех депутатских голосов! Как в таких случаях делается в Соединенных Штатах? Кладут деньги на бочку, и проблема решена, не так ли?

Примерно через неделю ко мне явился один американский дипломат и без обиняков предложил крупную сумму в любой валюте за то, чтобы при повторном голосовании все было так, как хотят они. Откровенно говоря, я не знал, чему удивляться — их выбору, который пал на меня, или предложенной сумме, которая была, прямо скажу, громадной.

Американец пояснил, что деньги пойдут на всех четырех депутатов, которых следует купить. Так и сказал — купить. Как автомобиль. Как усадьбу. Как девку. И вся операция купли-продажи депутатских голосов поручалась мне.

Я поинтересовался — кто они, кандидаты. Американец назвал первым меня, затем Анри Штейна, Карла Дорта, Эдди Локса.

Я размышлял, глядя на посетителя, — гнать его тут же или еще что-то спросить? Как посмели они обратиться ко мне? Это после моей-то речи в парламенте? На что рассчитывают?

Американец, видимо, понял мои мысли. «Господин Поль, — сказал он, — вы, очевидно, удивляетесь, с какой стати наш выбор пал именно на вас?»

«Над тем и ломаю голову, — отвечал я. — В самом деле, почему?»

«А потому, господин Боль, что мы располагаем вот этим любопытным досье…»

И дипломат не спеша, даже торжественно раскрыл плоский атташе-кейс и положил передо мной ксероксную копию личного дела члена молодежной нацистской организации Жозефа Боля. Там был, как говорится, полный набор — дата вступления, уплата взносов, тексты речей на митингах…

Да, такое в моей жизни было. В молодости. Во времена гитлеровской оккупации. Недолгое время, но было! Никуда не денешься. Вот почему я начал свой рассказ с того, что человеку свойственно заблуждаться, делать промахи.

Мне казалось, что о моем прошлом, о моем темпом прошлом, знаю только один я и больше никто. Ведь все архивы нацистов сгорели во время бомбежки английской авиации. Так мне казалось.

«Я оставлю вам эти бумаги на память, — деловито сказал американский дипломат. — Как сувенир о вашем прошлом, о котором, конечно же, не должен знать никто — ни пресса, ни ваша семья. Ведь вам дорого ваше доброе имя и депутатский мандат, не правда ли, господин Жозеф Боль?»

И он ушел, обворожительно улыбнувшись в дверях. Улыбка означала: «О'кей! Дело сделано!»

Вот, собственно говоря, и все, что я хотел, дорогой мой Гюстав, тебе поведать. Делай с этой кассетой все что хочешь. Мне безразлично. Я в западне».

«Ну, мы еще посмотрим, — заговорил другой голос. — Посмотрим, кто окажется в западне. Я не собираюсь публиковать твою исповедь, Жозеф. Но дам американцам понять: она у меня в руках, и если янки не оставят тебя в покое, то им же будет хуже — я сделаю грандиозный скандал!»

«Поступай как знаешь, — тихо и печально отвечал Боль, — Мне все равно…»

На этом запись кончилась.

Все трое долго молчали. Звонил телефон, но Клод не обращал внимания.

— Нужно переписать эту пленку, — решил он. — И я сам прокручу американцам эту кассету и даже подарю запись.

— Вот как! — изумился Робер. — И что потом?

— А то, что за такой подарок я буду для них свой человек. Правда, дядя Жан-Поль?

— Похоже, что так, Клод. Кажется, я схватываю твою идею. Но давайте просмотрим возможные варианты. Если, скажем, отдать кассету прессе, то что мы будем иметь? Позор для покойного Боля, удар по семье, удар по депутатам, которые поддерживали его в парламенте. Американские службы в таком случае перестроят свой план — подыщут новых кандидатов на предательство, и мы, увы, знать их уже не будем. Действуй, Клод, как ты решил. Но не переигрывай, входя в доверие. Держись так, чтобы американцам казалось, будто это они тебя вовлекают в свои делишки, а не ты стремишься проникнуть в их тайны.

В квартире вдовы Гаро делать уже было нечего. Жан-Поль отправился в клуб филателистов, Робер поехал к себе в редакцию. И Клод вдруг остро ощутил свое одиночество в этом большом и красивом городе, где ему всегда было радостно и весело жить, где промчались лучшие студенческие годы.

Париж всегда создавал у Клода восторженное настроение. Стоило выйти на улицу, как сразу охватывало легкое возбуждение, словно выпил стакан веселящего вина или оказался в цветущем саду. Даже в дождь, в холодные дни или безлюдное время — всегда Париж вселял приподнятость и необъяснимое внутреннее ликование. Толпы праздных или озабоченных людей на Елисейских полях, на Монмартре и Монпарнасе, манящие уютом бесчисленные кафе и бары, кисловатый запах метро, каскады мостов через Сену, беспечные клошары и сосредоточенные букинисты, песни бродячих музыкантов, экраны ярких магазинных витрин, тенистые аллеи Булонского леса, калейдоскоп рекламных афиш — все было в этом городе особенным, парижским, не таким, как в других городах и странах. Париж круглосуточно балансировал между праздностью и деловитостью и было в нем в меру и того и другого.

Клод вышел на авеню Фридлянд — один из лучей площади Шарля де Голля. Возле цветочного киоска понюхал тугие бутоны бордовых роз.

— Месье желает букет? — живо спросила продавщица надтреснутым от простуды голосом.

— Нет, спасибо.

— Как будет угодно, месье.

Клод сел в такси и сказал шоферу ехать в Булонский лес. Возле озера он вышел и снова почувствовал себя неуютно и одиноко. Как чужой среди чужих.

Закрыл глаза, чтобы сосредоточиться и понять, что же с ним творится. И понял — не было прежнего чувства безотчетной восторженной радости, того чувства, которое всегда охватывало его на улицах Парижа.

Присев на скамейку, он стал размышлять над своим открытием. Первые после возвращения дни он просто-напросто приходил в себя, как вынырнувший пловец после глубокого погружения, и потому не мог сразу обнаружить пропажу — пропажу восторга от встречи с Парижем. Снова и снова выискивал он в себе это чувство, но не находил. Было пусто. Как в покинутом доме, откуда вывезли все до последней сломанной игрушки, и даже на стенах нет ничего, что напоминало бы о когда-то живших здесь. Клод попробовал растормошить себя и вызвать забытое состояние приятного восприятия жизни, которое прежде, как птица, само впархивало в него, едва он вливался в суету парижских улиц. Он заставил себя прислушаться к гвалту пичуг в косматой зелени каштанов, к глухому, как дальний прибой, шуму города… Заставил себя хорошенько вглядеться в озеро, где кувыркались сизые утки, в веселящихся вокруг детей, в читающего газету старика.

Все было типично парижское. Но уже без романтической окраски. И Клода охватила досада, злость. Неужели отныне всегда все будет плоским, обыкновенным, без внутреннего трепета? Неужели восторг жизни никогда уже не пронзит его от глотка парижского воздуха, от улыбки незнакомой девушки, от бело-розовых свеч цветущих каштанов? Никогда?!

Он бездумно уперся взглядом в серый асфальт. И сидел так долго.

— Простите, вы не скажете, который час?

Возле него стояла миловидная девушка с книгой в руке, заложенной веткой акации. Клод учтиво встал, сказал время и снова опустился на садовую скамью.

Девушка поблагодарила, бросила на него откровенно разочарованный взгляд и отошла с подчеркнуто рассеянным видом.

«Как-то поживает Патриция, — подумал Клод. — Интересно, что стало с Люси? Позвонить, написать? Нет, ни к чему это. Дело прошлое».

Неторопливо дважды обошел озеро Булонского леса, размышляя о том, что же с ним сделал легион. Когда там в Африке, они убивали и убивали их, то и в него, видимо, тоже попали. Да, голова и руки целы, но расстреляно что-то внутри — убито восторженное восприятие жизни. А ведь было время, когда он наслаждался своими мечтами… Было время, когда предвкушал блестящую карьеру, словно бы прохаживался по пляжу и у ног его плескалось перламутровое море, в которое он вот-вот войдет и поплывет к горизонту… И случилось же такое, что море внезапно исчезло, отхлынуло за горизонт, и вместо него на илистом дне осталась всякая дрянь, и некуда нырять, и нельзя плыть… Невероятно, но факт. И Клоду казалось, что он на пустом голом месте и нет вокруг никого, ничего. Ни моря, ни грез, ни светлой радости от будущего. И неизвестно, зачем ему жизнь?

Он отчетливо вдруг увидел солнечный майский день, увидел себя, Робера и Патрицию, беспечнейше болтающих о чем-то незначительном на веранде кафе в Латинском квартале. О чем же они тогда говорили? Кажется, о его карьере юриста, о том, что неудачники виноваты сами и ни на кого не следует пенять за нескладную судьбу. Но кто повинен в его исковерканной жизни? Разве он сам? Нет. Так кто же?

Капитан Филипп Курне?

Американский атташе, пригласивший Гюстава Гаро в лес, где его убили?

Кто-то еще выше и дальше, кому не нравится, как голосует парламент в Соседней стране?

Получается, что из-за чужих афер должен страдать он, Клод Сен-Бри? Но с какой стати?

В тот ласковый майский день, когда он со своими друзьями безмятежно проводил время за разговором и стаканом пива, в это самое время на него уже расставляли западню. Это были капитан Курне, американский дипломат и те, кто ими командовал. Но они просчитались. Клод Сен-Бри вывернулся, выкарабкался, выплыл из пучины.

Да, ему не повезло. Но и тем, кто подставил подножку, не поздоровится. Они рассчитывали, что на лесной дороге в Рамбуйе на труп Гаро наткнется простой сельский парень — для того и отвезли тело несчастного поближе к деревне, надеясь, что с таким парнем не будет хлопот. Судьба же послала студента-юриста, рядом с которым оказался старый опытный сыщик — его дядя Жан-Поль Моран. Теперь у них полны руки козырей — провал капитана Курне, раскрытие убийства Гаро, признание Жозефа Боля.

Клод засмеялся, увидев в своей трагедии ироническую улыбку провидения — вчерашняя жертва может вполне стать судьей над теми, кто столкнул ее в пропасть.

«Все это похоже на маскарад, — подумал он, — но я знаю, кто в какой маске, а они про меня не знают…»

Незаметно для себя Клод вышел прямо к ипподрому Булонского леса. Заезд лошадей должен был вскоре начаться. Купив дюжину билетов, он поставил наугад, но ни один его номер не выиграл.

Мансарда, которую снял Клод через дорогу от кафе «Мистраль», не имела никаких удобств. Узкая, как коридор, комната под скошенной крышей, с большим окном, выходящим на небо. Отсюда даже не было видно живописных крыш Парижа. Просматривалось только небо и каменная стена соседнего дома. Старинные мансарды населяли когда-то студенты сорбоннских факультетов. Теперь в них ютилась самая разношерстная публика неопределенных занятий и подозрительной наружности.

Клод валялся в постели и читал скучный детектив, когда, в дверь постучали. Он сказал, чтобы вошли. Гарсон из кафе принес записку от Бернара — его просили быть через час.

Завидев Клода в дверях, бармен помахал рукой, приглашая к стойке.

— Маленький стаканчик охлажденного белого вина, месье Сен-Бри, а? За мой счет, я угощаю.

— Охлажденного пива, пожалуйста.

— Бочкового или бутылочного?

— «Кроненбург».

— Ага, значит, бутылочку «Кроненбурга». Прошу!

Клод уловил суетливость в бармене. Похоже, Бернар нервничал.

— Славная погода, не правда ли, месье Сен-Бри?

— Вы пригласили меня, чтобы составить метеосводку, месье?

Бернар засмеялся, но сразу стал серьезным.

— Месье Сен-Бри, с вами желает поговорить один человек. Он здесь.

— Что за человек?

— Он сам вам представится. Пройдите, пожалуйста, вон туда, там есть отдельный зал.

Бернар проводил Клода в слабо освещенную комнату без окон. Сидевший за столом человек энергично поднялся и бросил хозяину:

— Вы свободны, Бернар!

Бармен вышел, плотно закрыв дверь.

— Здравствуйте, месье Сен-Бри. Позвольте представиться — Джордж Крафт, из американского посольства.

Высокий, спортивного склада, с благородно седеющими волосами, о которых говорят — соль с перцем, с живым проницательным взглядом, Крафт широко улыбнулся и протянул руку.

— Будем знакомы, месье Сен-Бри.

Несмотря на предубеждение и неприязнь, на которые заранее был запрограммирован Клод против любого из «тех», кто переломал его жизнь, а Крафт был один из них, несмотря на это, американец ему понравился — внешностью, манерами, улыбкой. Рука, которую пожал Клод, была холодная и очень сильная.

— Теннисом занимаетесь, месье… Криф.

— Крафт. Джордж Крафт. Да, и теннисом тоже. Присядьте, месье Сен-Бри. У меня к вам дело. Вам, как мне известно, нужны деньги. Мне же нужна некоторая документация вашего покойного родственника Гюстава Гаро. Вы, надеюсь, поняли меня?

— Конкретнее. Какая документация вас интересует?

Крафт снова улыбнулся — широко и открыто, словно рекламировал зубную пасту. И Клод вспомнил исповедь Боля — то место, где он рассказывает о появлении американского дипломата, предложившего купить депутатов: уходя от Боля, дипломат торжествующе улыбнулся.

«Тот самый или все они так вышколены на улыбки?» — подумал Клод.

— Несите нам все, что есть в доме у Гаро, — записные книжки, бумаги, черновики, а мы уж сами разберемся. Идет?

— Я подумаю.

Крафт дотронулся ледяными пальцами до запястья Клода.

— Думайте сейчас, здесь. И решайте. Что вас смущает? Гонорар? Останетесь довольны.

— Кажется, я внятно ответил — подумаю. Всего хорошего.

Клод встал.

— Сколько времени вам нужно на размышление, месье Сен-Бри?

— День.

Но Клод решил не торопить события и только через три дня появился в «Мистрале».

— Передайте, месье Бернар, вашему американскому ДРУГУ» что я жду его у себя завтра ровно в полдень.

— В мансарде?

— Месье Бернар, у меня нет другого жилья.

— Хорошо, месье, хорошо. Я передам, как вы сказали.

На другой день в двенадцать часов дня Джордж Крафт без стука распахнул дверь чердачной комнаты Клода.

— Хелло, месье Сен-Бри! Вы неплохо здесь устроились.

— Добрый день, месье Крафт.

— О, да вы правильно назвали мое имя! Браво.

Клод спрыгнул с постели и подвинул гостю стул.

— Итак, месье Крафт, дело принимает серьезный оборот.

Американец насторожился, оглянувшись зачем-то на дверь.

— Да, да, месье Крафт. Все гораздо серьезнее, чем вы думаете. Но опасность для вас, а опасность есть, не за дверьми и не за окнами моей кельи. Вот она где — в этой магнитофонной кассете. Давайте-ка ее послушаем.

Крафт покосился на стены, сделав движение бровями, как бы говоря: а как там соседи?

— Полдень, месье Крафт, у нас, во Франции, время священное. Все едят. У обитателей мансард нет ни кухни, ни холодильников, и обедают они в забегаловках. Так что не опасайтесь — никого рядом нет.

Клод включил магнитофон.

«Моя жизнь подходит к логическому концу, к завершению…» — заговорил усталым голосом Жозеф Боль.

Крафт слушал, не меняя ни позы, ни бесстрастного выражения лица. Сидел он неестественно — очень прямо, скрестив руки на груди.

Когда пленка кончилась, отрывисто спросил:

— Сколько?

— Всю сумму, обещанную Болю.

Крафт как бы вернулся к жизни: поднял брови и оттопырил нижнюю губу.

— Да, месье Крафт, не удивляйтесь — я хочу именно всю ту сумму, которая была обещана Болю. Но не за эту кассету. Я вам ее дарю. Бесплатно. На память. Я хочу всю сумму, предложенную Болю за то, что оставшиеся в живых три депутата проголосуют за эти ваши игрушки, за ракеты. Я займусь тем, чтобы три названных вами поименно деятеля Соседней страны, которые сейчас пока еще «против», переместились на другую половину парламента — к тем, которые «за». Вы, американцы, поручаете всю эту операцию мне и платите ровно столько, сколько обещали покойному Болю. Ясно?

— Здесь что-то новое, месье Сен-Бри.

— Нет, все то же самое, месье Крафт. Для вас важен конечный результат — 103 руки, поднятые «за». Чтобы ваши ракеты поселились в Соседней стране. И это сделаю я. За те же самые деньги, которые вы хотели дать Болю. Какая вам разница, кому платить? Мне лично плевать и на ракеты, и на участь Соседней страны. Но я не упущу случай, месье Крафт, чтобы заработать большие деньги.

— Все, что вы сказали, надо обдумать.

Ах, вот как! Теперь вы просите тайм-аут. Ну, что же, думайте, вернее, советуйтесь, связывайтесь с Вашингтоном. Это уже ваше дело. Но мое предложение для вас самое верное. Риск? Никакого! Провал? Исключен. Я частное лицо. К тому же француз, и в случае чего — все шишки только на меня, а вы — в стороне. Посудите сами — негоже вам, американцам, напрямую предлагать деньги депутатам Соседней страны. Неужели урок Боля пошел не впрок? Другое дело я.

Крафт, наконец, вставил слово:

— Но у нас, безусловно, есть, как бы вам сказать, ну, опытные и доверенные люди из местных в Соседней стране… А вас мы не знаем.

— Предполагаю. Но я почему-то не хочу, чтобы гонорар уплыл к другим. Это я нашел кассету в доме Гаро, я в курсе всей истории и я желаю на ней заработать сполна. Вы меня не знаете, это верно. Так постарайтесь узнать. Я показываю вам пример своего великодушия — дарю ценнейшую кассету.

Крафт поднялся.

— Вопрос, который вы поставили, я сам решить не могу. Вы понимаете.

— Понимаю. И надеюсь на дальнейшее тесное сотрудничество.

— Могу ли я взять кассету?

— Она ваша, месье Крафт.

Крафт вытащил кассету из магнитофона, сунул в боковой карман пиджака, но, передумав, переложил во внутренний.

— Видимо, у вас осталась переписанная копия? — спросил он уже в дверях, по привычке улыбаясь, но натянуто и нехотя.

— Это уже не ваши проблемы, месье Крафт, сколько у меня копий и где я их храню. Будьте осторожны — лестница здесь очень крутая, дом старинный, ему два с лишним века.

За ужином Клод подробно описал друзьям встречу с американским дипломатом.

— Пока все идет по нашему сценарию, — согласился Жан-Поль. — Но не забывайте, что американцы отличаются удивительной непредсказуемостью в поступках. Они и мыслят-то не как мы, европейцы, а вроде китайцев — шиворот-навыворот, на свой манер. То слишком прямолинейны и наивны, то, наоборот, ходят вокруг да около, и не поймешь, чего хотят, к чему клонят. Вы разве не замечали?

— Я мало сталкивался с ними, — отвечал Клод. — Но этот Крафт, у него располагающая внешность и манера держаться. Мне нравится, что он не петляет, а идет напрямик. Я не люблю людей, беседуя с которыми надо ломать голову над тем, что они думают, а не что говорят.

Робер покачал головой.

— Я бывал в Штатах, писал о них. Американский образ жизни и мышления отличаются вседозволенностью. Привитое с детства сознание вседозволенности и превосходства над неамериканцами — это, на мой взгляд, их национальная болезнь, уродство. Все и везде должно быть так, как хотят они. Как дети, не понимающие слова «нет».

— Дети со временем понимают.

— Может быть, поймут и они. Хотя бы на минуту, если нам удастся доказать их просчеты с ракетами и депутатами в Соседней стране. Хороший был бы урок.

Жан-Поль вытер салфеткой губы.

— Не будем, друзья, делить шкуру неубитого медведя. Давайте-ка лучше поставим себя на место американцев. Заполучив столь важную кассету, как бы поступили мы? Первое — крупно откупиться от Клода и на том с ним порвать. Да, но вдруг он продаст магнитофонную ленту прессе? Клод в их главах показал себя беспринципным делягой, ему и память убитого дяди не в счет — лишь бы захватить большие деньги. Возникает второй вариант — убрать Клода. Тогда и концы в воду. Но опять же — где уверенность, что вместе с его трупом, который, скажем, обнаружат в Сене, не всплывет и дубликат кассеты? Где он ее хранит, кому доверил? Вопрос. Остается третий вариант — принять предложение. А почему бы и нет? Как вы думаете?

— Черт их знает, дядя Жан-Поль, этих янки. Робер же говорит, что у них мозги набекрень.

Робер побарабанил пальцами по столу, и рядом появился официант.

— Чего изволите?

— Нет, нет… Ступайте… Набекрень-то набекрень, но в том и загвоздка. А если они начнут слежку за Клодом или захотят расправиться с ним? Кто может знать, как эту шараду решат изощренные умы в шпионских ведомствах Америки, их компьютеры?

— Во всяком случае отступать некуда — кости брошены, игра в разгаре, — молвил Жан-Поль. — И Клоду ничего не остается, как включиться. Полностью.

— Риск есть, очень большой риск, — твердил Робер. — Дурачить особые службы янки — это вам не с сельской девкой плести шашни. Опасно, Клод, опасно.

Глава девятая

Двойная игра Клода Сен-Бри

Прошла неделя. Клод каждый день заглядывал в «Мистраль», но Бернар молчал. И только примерно на десятые сутки было передано, что Крафт встретится с ним в Люксембургском парке.

Стоял солнечный осенний день. Флегматичный пожилой полицейский дремал у золоченых, ажурного литья ворот. Оранжевые листья каштанов застилали дорожки.

Крафт стремительно шел навстречу Клоду по центральной аллее и, поравнявшись с ним, взял под руку, увел на узкую тропинку под сень японских сакур.

— Слушайте меня внимательно, месье Сен-Бри. Все это время после смерти Боля мы, как вы понимаете, не спали. В известном вам списке депутатов Соседней страны есть некий Карл Дорт, помните?

— Разумеется.

— Карл Дорт, депутат и мэр, выбран нами не случайно, как, впрочем, и все остальные. В границах его мэрии намечено построить шахты для основного контингента ракет. Я выражаюсь понятно?

— Вполне.

— Местность там очень удобная по техническим, стратегическим и прочим соображениям. Но Карлу Дорту не нужны деньги.

— Так вы что — уже предлагали?

— Да. Предлагали. Месяца два назад.

— Продолжайте, месье Крафт.

— Буду откровенным. Наше руководство решило вас испытать на Дорте. Дальше посмотрим. Конкретная задача: повернуть Дорта, который не нуждается в деньгах, в обратную сторону, ясно? Действуйте, месье Сен-Бри.

— Хорошо. Прежде всего мне хотелось бы знать, кто такой Карл Дорт. Надеюсь, вы собрали на него досье?

Американец засмеялся, похлопав Клода по плечу.

— Вы — деловой человек! Неплохо бы завести досье и на вас, а?

— Заводите. Исходные данные: прошлого — нет, судимости умело избежал.

— Немного. Но это уже другая тема… Вот подробное досье на Карла Дорта и чек на предъявителя на первые расходы. А это — моя визитная карточка с прямым телефоном. Услуги связного Бернара больше не понадобятся. Мы ждем ваших предложений относительно Дорта. Всего хорошего.

Крафт быстро направился к золоченым воротам и едва вышел из парка, как к тротуару подкатил черный «кадиллак», распахнулась задняя дверца, он проскользнул внутрь, и машина умчалась.

Клод повертел в руках заклеенный прозрачной лентой пакет, сунул его в карман плаща. В половине второго он пересек парк, вышел на улицу Распай и толкнул красную лакированную дверь восточного ресторана. Скуластый официант провел его к крохотному столику, подал меню, раскрыл блокнот и замер, ожидая заказа.

— Суп из ростков бамбука, утка в черном соусе и жасминовый чай.

Официант поклонился и исчез.

Вошел седой продавец газет с пачкой вечернего выпуска «Фигаро». Клод взял резко пахнущий краской номер, протянул деньги, сказав, что сдачи не надо.

— Мерси, месье, — поблагодарил старик громким голосом.

«Целая жизнь за плечами, — вскользь подумал Клод, — и вот тебе — газеты вразнос. На что же он потратил свою жизнь, бедный старик? Интересно бы узнать».

Официант принес еду.

— Приятного аппетита. Месье не желает вина?

— Спасибо, нет.

— Еще раз приятного аппетита, месье.

Закончив обед и выпив жасминовый чай, Клод раскрыл пакет с пачкой машинописных листков и принялся внимательно читать, время от времени задумываясь и делая на полях заметки.

…Карл Дорт, 46 лет, рост 166 сантиметров, внешность — некрасивая, скорее уродливая; сутулый, с небольшим горбом, непропорционально длинные руки.

Холост и женат не был. Обожает женское общество, но страдает комплексом внешней неполноценности и физического недостатка. Успеха у женщин никогда не имел.

По характеру — добр, отзывчив, чем, видимо, заслужил уважение и даже любовь местного населения. Красноречив. С чувством юмора.

Мэром и депутатом избирался подавляющим большинством. Поглощен делами своего округа — заботится о благоустройстве.

Против ракет, как заявил журналистам, голосовал по экологическим взглядам: дескать, ядерное оружие опасно для окружающей среды.

Достатка никакого, кроме жалованья мэра.

Ван Кларк — крупнейший землевладелец в округе — два месяца назад, а именно 12 августа, был принят Дортом но его просьбе. Состоялся разговор, тайно записанный Кларком на пленку:

«— Мэр, я пришел к вам с большой личной просьбой. Мы знаем друг друга давно. Я всегда поддерживал вашу кандидатуру.

Дорт засмеялся.

— Милый мой Кларк, ну, а кого же вам еще было поддерживать, если вы отлично знали, что Карл Дорт вне конкуренции? Так о чем же ваша просьба?

— Я хочу и могу очень хорошо заработать. It тому же мне нужны деньги.

— В таком случае ваш мэр желает вам удачи.

— Мэр мне должен помочь.

— Охотно.

— Я получил интереснейшее предложение — выгодно продать кусок абсолютно никчемной земли.

— Продавайте, Кларк, продавайте.

— Но вы же в парламенте голосовали против!

— Против — чего?

— Да против ракет, мэр. Против американских ракет.

— Ничего не понимаю, Кларк. При чем тут ваша земля и ракеты?

— Сейчас объясню. Американцы хотят приобрести или арендовать часть моих земель, чтобы построить шахты для своих ракет…

— Американская ядерная база! В моем округе? Да вы не в своем уме, господин Ван Кларк!

— Ну, вот вы и вспылили, господин мэр. Выслушайте сначала меня. Да, американцы хотели бы расставить где-то здесь эти свои штуки. Ну и что? Ведь в случае войны, если русские на нас нападут, мы же с вами окажемся защищенными лучше других. Ракеты, против которых вы бунтуете, будут прикрывать вас, меня, наш округ. Разве не выигрыш спрятаться под американским зонтиком, да еще нам же за это и заплатят хорошие деньги, а? Как вы считаете, мэр?

— Простите, Кларк, но я, видимо, чего-то не понимаю… Они, американцы, нас вроде бы защищают, так?

— Именно.

— И за это они нам же еще и платят? Как же это так получается?

— Но это уже их забота… Не умею я всего объяснить, простите, не умею… Здесь, похоже, начинается политика, а я — всего лишь предприниматель и знаю, что нам с вами хорошо заплатят.

— Не нам, господин Кларк, а вам.

— Я не оговорился — они заплатят нам. Мне и вам тоже, мэр. Вы в таком случае…

— В каком случае?

— В случае, если вы, государственный человек, при повторном голосовании о ракетах позаботитесь о безопасности нашей страны, то вы получите сумму, равную двадцатилетнему заработку мэра и депутата, вместе взятых.

— Господин Кларк, сожалею, но у меня нет больше времени на беседу с вами.

— Я не услышал ответ, мэр.

— Мне не нужны деньги.

— Подумайте хорошенько. Я вас не тороплю. Мы вас не торопим. До очередной парламентской сессии еще есть время.

— Мне деньги не нужны — ни те, которые вы предлагаете, ни вообще. Как таковые. Прощайте, господин Кларк.

— Я к вам еще наведаюсь, мэр.

— Милости прошу, но не по этому делу».

Прочитав текст разговора, Клод задумался. Рассеянно собрав листки, он заметил в глубине конверта еще один: «К. Дорт собирается уехать в отпуск, намерен провести его в Нормандии, в курортном городе Кобур, где уже заказал номер в гостинице «Гранд-Отель».

Забавный парень этот Дорт, думал Клод. И вспомнил, с каким негодованием прошипел в парке американский атташе: «Дорту, видите ли, деньги не нужны!» Звучало и презрение, и недоумение.

Да, стало быть, деньги ему не нужны. В таком случае, рассуждал Клод, надо создать ситуацию, чтобы деньги Дорту вдруг потребовались. И в большом количестве. И чтобы он взял их у американцев, грубо говоря — чтобы продался. А в последний момент, перед голосованием в парламенте, все карты перепутать и вернуть Дорта на «круги своя». Но как это сделать?

Драматургические ситуации роились в голове Клода; он уже нащупал едва заметную пока линию будущих событий, но его отвлек официант, осторожно поставивший на край столика лакированную шкатулку, разрисованную цветами и драконами. Внутри лежал счет за обед. Клод вложил в шкатулку деньги и направился к выходу.

— Вы забыли газету, месье.

— Не трудитесь. До свиданья.

— Большое спасибо, месье, что вы у нас пообедали.

Клод не спеша шел по Елисейским полям, думая об одном — о Дорте.

Итак, через неделю мэр и депутат Соседней страны Карл Дорт приедет в Нормандию, в город Кобур. Неженатый Дорт собирается отдыхать на престижном курорте Франции. Это уже хорошо. Там с ним будет легче познакомиться… Познакомиться? А возможно, и познакомить Дорта с какой-нибудь молодой, ну, может быть, не очень молодой, но неотразимой особой. А? И чтобы Дорт — увлекся! И связать увлечение с деньгами, которые ему не нужны! Да, вот они, эти два конца — женщина и деньги. Соединить их в один узел!

Клод купил «Перископ» — недельную программу развлекательных заведений Парижа. Демонстрация новых зимних мод Пьера Кардэна начиналась через полчаса неподалеку от Елисейских полей, в театре «Мариньян», и вскоре Клод был в зале. Звезды экрана и спорта, жены и любовницы миллионеров и дипломатов уже сидели в первых рядах и ложах. Возле увядающих, но отчаянно молодящихся дам угодливо суетились сопровождающие их, как пажи, элегантные кавалеры. Девицы из богатых семей держались надменно, с подчеркнутой неприступностью, как бы стояли на страже отцовских капиталов. Знаменитые актрисы беспрестанно меняли отработанные позы и очаровательно улыбались неведомо кому.

Размашистым шагом, напомнившим Клоду строевой, из-за кулис появлялись манекенщицы со сверкающими глазами, и жестами фокусниц сбрасывали и молниеносно надевали жакеты, шубы, пальто, меховые накидки. Все они были миловидны, с безукоризненными фигурами. Но Клод остался недоволен — ни одна из моделей не подходила для задуманной им роли.

Свой день Клод начинал теперь и кончал поисками женщины, которую сам себе придумал и которая должна была, по его расчетам, привлечь Карла Дорта. Не юная, но обязательно красивая, умная, умеющая держаться в обществе и влюблять в себя. Клод уже встречался с ней во сне, разговаривал, но никак не мог наяву восстановить ее облик — он был размытый, зыбкий.

Робер сначала посмеивался над ним, но вскоре и сам включился в охоту за незнакомкой и водил друга к художникам — смотреть натурщиц, приглашал в кабаре — на стриптиз, танец живота и прочие представления.

— Всё не то, — сокрушался Клод. — Пойми меня, она должна быть такой, что ей может легко увлечься любой полноценный мужчина, а для горбатенького уродца — это уже Эсмеральда, предел мечтаний, недосягаемость. И вдруг моя богиня, а она должна быть богиней, оказывает ему знаки внимания, выделяет из других, ну как? По-моему, Дорт должен сойти с ума. В этом гвоздь моего сценария.

— А потом что?

— Там видно будет. Как говорится — импровизация по ходу развития событий. Важно заинтересовать беднягу Дорта, втянуть в игру.

— Но игру нужно будет еще и выиграть, Клод.

— Да, конечно. Если я проиграю с Дортом, то американцы пошлют меня очень далеко. Ставка велика.

Через несколько дней Робер объявил, что героиня найдена. Идеал, за которым они гонялись по всему Парижу, появился в редакции его журнала в образе новой машинистки.

— Какая еще машинистка! Мне нужна леди, манеры, все такое.

— Она леди, Клод.

— Откуда же вдруг?

— Точно не знаю. Но вот уже два дня как редакцию лихорадит. Никто не работает, все крутятся возле нее, как волчки, вздыхают и судачат в коридорах. Ей лет тридцать пять. Вдова.

— Поехали, представишь.

В огромной, как вокзальный зал ожиданий, редакционной комнате было человек двадцать. Здесь писали, спорили, стучали на машинках, курили, слушали радио, стригли телетайпную ленту — каждый занимался своей работой, не обращая внимания на других.

Клод оглядел всех и сразу узнал ее, хотя она и не сидела за пишущей машинкой, а стояла у распахнутого настежь окна и ему был виден только профиль.

…Темно-коричневые с вишневым отливом волосы собраны в прическу, открывающую длинную шею Нефертити.

Выпуклые губы.

Тонкий прямой нос.

Серый костюм, высокие каблуки.

Когда, наконец, она повернулась и они встретились глазами, то Клод смутился. Глубокий, внимательный взгляд этой женщины, как удар колокола, поднял в нем волну тревоги. Вдруг стало грустно и стыдно. Захотелось уйти, плюнуть на затеянную комедию, на американцев и Дорта и жить по-другому — чисто, открыто и радостно.

Но Робер подталкивал вперед, навстречу женщине.

— Ну, проходи же. Ты, похоже, догадался, которая…

Когда Клод увидел совсем близко неотрывно смотрящие в него внимательные глаза, то потерялся окончательно.

…Большие. Темные. Теплые. Печальные. Вопрошающие. Куда-то уводящие глаза. Она уже разговаривала с ним своими гипнотическими глазами: промелькнувшее любопытство сменила подбадривающая улыбка зрачков.

Робер что-то говорил, но Клод не вникал, а словно завороженный утопал, тонул в ее взгляде.

— Вы тоже журналист? — спросила она, и Клод догадался, что Робер его уже представил.

— Нет, я не журналист, мадам.

— Мадам Перро. Шанталь Перро.

— Я не журналист, мадам Перро. У меня такое впечатление, мадам, что и вы в этом зале тоже, как я, посторонняя. Как будто ошиблись дверью и попали не туда, куда вам надо.

Она засмеялась и длинными пальцами поправила прическу, взглянув на свое отражение в окне.

— Похоже на то.

— Я к вам по делу, мадам Перро.

— Вот как?

Она подняла брови и прищурилась. На Клода мгновенно повеяло стужей, и не было уже улыбки в глазах, и взгляд сделался размагниченный, без настроения.

— Я пришел сюда для того, чтобы вас увидеть и убедиться, что вы именно та, кто мне нужен. Увидел и убедился. Нет, я не режиссер, ищущий типаж, не рекламный агент нижнего белья или туалетного мыла. У меня к вам серьезный деловой разговор.

Она кивнула.

— Хорошо. Поговорим.

В ближайшем кафе они заняли столик в самом углу. Долговязый официант принес пиво и чашку черного кофе и встал, скрестив руки, поодаль с явным настроением послушать, о чем будет говорить броская парочка. Клод понял его хитрость и попросил принести сигареты «Житан».

— Вы курите только крепкие? — спросила Шанталь, доставая из сумочки «Кент».

— Я курю любые, мадам, но мне неприятен этот тип, который включил свои локаторы.

— Ах, вот как! У нас секретный разговор?

— Совершенно верно. Начну с вопроса: почему вы, — он сделал ударение на «вы», — оказались за пишущей машинкой? Вы что, профессиональная машинистка? Не верю!

— Почему же? Представьте себе, да! Правда, за последние пятнадцать лет я не напечатала ни строчки.

— Что же вас заставило?

Она прикурила от золотой электронной зажигалки «Дюпон», и Клод подумал, что такая зажигалка стоит не меньше годового заработка редакционной машинистки.

— Обстоятельства, месье Сен-Бри. Последние пятнадцать лет я жила в Швеции. Мой муж был швед. А потом его не стало. И вот я снова здесь, в вечном, нескончаемом Париже… В редакции я пробуду недолго. Но там мне лучше всего акклиматизироваться, войти в ритм здешней жизни. Вот и вся моя история.

Невольно или умышленно, но собеседница уходила от вопроса, к которому ее осторожно подводил Клод — нуждается ли она в деньгах?

Гарсон принес сигареты и не спеша отсчитал сдачу. Они молчали, выжидая, когда он уйдет.

— Прежде чем предложить вам одно важное дело, мадам, я хотел бы знать — как у вас с деньгами? Правильнее сказать — нуждаетесь ли вы в них?

— Да, месье Сен-Бри.

— В этом ключ всей моей затеи.

— Чтобы вы знали, я пошла машинисткой в редакцию не из-за мизерной зарплаты. Я владею тремя языками и ищу хорошо оплачиваемую работу. Но у меня нет абсолютно никаких связей, знакомств. Все утрачено. Найти приличное место по объявлениям в прессе можно, но очень трудно, потому что через час после выхода тиража на одно предлагаемое место бросаются десятки безработных. Но я схитрила и поступила в редакцию — где занимаюсь чем? Перепечатываю объявления о работе еще до их публикации. Понимаете? Получается, что я могу первой, не страшась конкурентов, позвонить по объявлению и предложить свои услуги.

— Пока ничего привлекательного?

— Пока нет.

— В таком случае, мадам Перро, слушайте меня внимательно.

Клод устроился поудобнее.

— Дело такое… В Соседней стране проживает один немолодой, но и нестарый человек. Он некрасив, горбат и холост. Через несколько дней приедет в нормандский курортный город, чтобы провести там свой отпуск. В том же отеле живет молодая пара — супруги Сен-Бри, то есть мы с вами.

— Я несколько старше вас.

— Арифметика здесь ни при чем. Слушайте дальше. Итак, супруги Сен-Бри. Она — обворожительна, женственна, но печальна, задумчива. Что-то ее гложет, терзает. Он — беспечен, легкомыслен, богат. Предположим, он владелец конного завода, держит чистокровных лошадей на ипподроме. Словом, делает хорошие деньги. Живя в одном отеле в мертвый сезон, нельзя не познакомиться. Дальнейший сценарий таков: наш герой, естественно, влюбляется в мадам Сен-Бри, к тому же она дает повод. И, что самое удивительное, она отвечает взаимностью! Такого в жизни горбуна не было и быть не может! Большое разделенное чувство!

Клод по-режиссерски увлекся, заговорил громко, жестикулируя.

— Тсс! — Шанталь улыбалась, приложив палец к губам. — Не кричите.

Он откинулся назад.

— Вот, собственно, и все, что от вас требуется. По завершении операции или спектакля, называйте как хотите, вы получаете сумму, на которую без труда приобретете собственную кондитерскую или, по желанию, химчистку, бистро, пансионат.

— Вы увлекли меня. Ну, а что же дальше — влюбилась я в него, он в меня, а потом?

— Вы не только полюбили его, но и готовы бросить своего мужа и связать свою жизнь с депутатом.

— Он депутат?

— И депутат, и мэр, но это сейчас не имеет значения.

— Простите, месье Сен-Бри, мне кажется, в вашей авантюре пахнет мошенничеством или чем-то в этом роде.

— Ничего подобного! Любовная мелодрама, которую вам следует разыграть, и все.

— С какой целью?

— С политической.

Она облегченно вздохнула.

— Слава богу, это неопасно. В политике я ничего не понимаю. Но позвольте вам задать один вопрос.

— Слушаю и обязательно отвечу.

— Каков финал вашего сценария, чем все должно кончиться?

Клод развел руками.

— Сам не знаю… События подскажут. Сейчас нам нужно решить наш вопрос: да или нет? Итак, мадам Перро?

Она улыбалась теплыми бархатными глазами.

— Нет…

— Нет?!

— Нет, не мадам Перро, а мадам Сен-Бри.

Клод встал и поцеловал ей руку.

— Нам пора собираться в дорогу, дорогая моя Шанталь.

— Да, Клод, вы правы.

Он удивленно поднял брови.

— Мы так и будем на вы?

— Да, Клод, мы так и будем на вы. В знак взаимного глубокого уважения. И еще. Когда станете заказывать номер в гостинице, позаботьтесь об апартаментах с двумя спальнями, хорошо?

Он сделал нарочито унылое лицо и хотел сказать что-то шутливое, но получилось сдавленно и печально:

— Хорошо, мадам Сен-Бри.

В октябре на побережье Ла-Манша холодно, ветрено и дождливо. Но осень придает особую прелесть нормандским прибрежным городам — нет полчищ туристов, вырвавшихся к морю семейств, проезжего люда. И те, кто любят отдыхать уединенно, едут на побережье в мертвый сезон. Как правило, это люди пожилые, которым вредно солнце и необязательно купанье. Пасмурные дни они проводят в прогулках, чтении, в воспоминаниях о прожитой жизни. Поэтому отели и пансионаты в осенне-зимнее время в Нормандии не пустуют.

Клод и Шанталь сильно выделялись среди публики, жившей в «Гранд-Отеле». Поджарые старики и сухонькие старушонки с утра до заката, как на дежурстве, сидели в просторном холл гостиницы с видом на клокочущий лиловыми волнами Ла-Манш, пили чай с печеньем и шуршали газетами. По вечерам постояльцы чинно рассаживались за карточные столы и допоздна играли в бридж. Все они как на подбор были молчаливые, словно глухонемые. Молча ели, гуляли, сдавали карты.

Если и Карл Дорт окажется таким же диковатым, думал Клод, наблюдая за угрюмыми соседями в ресторане, то с ним будет трудно.

Дорт приехал в пятницу вечером на «вольво» цвета майского жука. Клод видел этого человека на фотографиях, и он, что и говорить, не казался ему красавцем. Но когда Дорт появился в фойе гостиницы, где в кресле с журналом в руках его давно уже поджидал Клод, у того застучало в висках. «Шанталь соберет чемоданы и уедет», — подумал он, разглядывая свою жертву.

Перед ним был щуплый человечек, как все горбуны высоко и прямо державший голову. С короткой, словно одежная щетка, стрижкой, с крупным удлиненным носом, большим лягушачьим ртом и оттопыренными ушами он был уродлив и неприятен. При встрече с такими людьми хочется побыстрей разойтись и стараться на них не смотреть.

За Дортом шел рослый розовощекий швейцар в красной ливрее с двумя чемоданами. Они остановились у конторки портье.

— Карл Дорт! — очень громко и как-то задорно и весело сказал приезжий. — Я письмом заказывал номер с видом на море.

— Добрый день, месье Дорт. Ваш номер выходит окнами на Ла-Манш. Вот ключ, горничная вас проводит.

Пышная нормандка в национальном костюме с кружевами, похожий на обезьяну Дорт и атлет-швейцар двинулись к лифту.

— Это на каком же этаже? — опять громко спросил Дорт.

— На втором, месье.

— Великолепно!

Кажется, общителен, заключил Клод, держится просто — уже хорошо.

Первое впечатление оказалось правильным. В тот же вечер, проходя мимо стола, за которым ужинали Клод и Шанталь, Дорт поклонился и пожелал приятного аппетита. Дальше события развивались стремительно и точно по сценарию Клода. На следующий день, оставив Шанталь одну в вестибюле отеля, через час он нашел их оживленно беседующими.

Дорт быстро встал и протянул руку, растянув, как резиновый, свой невероятный рот.

— Карл Дорт, в некотором роде политический деятель Соседней страны. Мадам Сен-Бри рассказала мне о ваших лошадях. Я обожаю лошадей и с радостью ездил бы верхом.

Дорт широко растопырил длинные руки, сделавшись похожим на паука. Своим жестом он, видимо, хотел выразить сожаление, что не может ездить на лошадях.

— Но, увы и ах! Скажите, месье Сен-Бри, а какую породу…

«Этого еще не хватало!» — воскликнул про себя Клод.

— А не выпить ли нам чего-нибудь? — пришла на выручку Шанталь, не отводя своего пристального гипнотизирующего взгляда от Дорта. — Что вы предпочитаете, месье Дорт?

Горбун был откровенно польщен ее вниманием.

— Мы в Нормандии, в стране кальвадоса, мадам.

Они прошли в бар, и Клод по привычке направился было к стойке, где любил удобно расположиться на высоком табурете, упершись ногой в приступок. Но Шанталь взяла его под руку и повела к низкому мраморному столику. Когда расселись, Дорт с трогательной благодарностью проникновенно посмотрел на Шанталь — за этим столом, в кресле с высокой надежной спинкой, он чувствовал себя уверенно и был с ними на равных.

— Мы только что говорили с мадам Сен-Бри о Марселе Прусте. Я вполне согласен с ним в том, что наша внутренняя жизнь есть некий поток сознания. Помните, как в «Обретенном времени» он анатомирует своего героя?

Клод понюхал ароматный кальвадос и снисходительно улыбнулся.

— Месье Дорт, очень и очень извиняюсь, но никогда не держал в руках Марселя Пруста.

Дорт часто-часто заморгал.

— Вы не читали Пруста?

— Ну и что тут такого? — вмешалась в их разговор Шанталь. — Есть вещи, которые Клод не знает, он ведь всегда занят лошадьми, жокеями, скачками. У него свои интересы, свой круг имен.

— Да, моя дорогая! — Клод поцеловал ей руку. — У каждого свой круг, месье. К тому же сейчас столько развелось литераторов, что за всеми не уследишь.

— Но Пруст умер более полвека назад…

— Тем более, месье Дорт. Тем более!

Подошел портье.

— Месье Сен-Бри, вас к телефону.

И Клод надолго оставил их вдвоем.

— Вы не удивляйтесь, месье Дорт, — ласково говорила Шанталь присмиревшему вдруг собеседнику, — мой муж славный парень, но не больше. Хомуты, уздечки, седла, стойла — вот его мир, стихия и страсть. Простите уж его за Пруста. Ну что делать — не читал.

— У вас, извиняюсь, есть дети?

— Нет, месье Дорт.

— Тогда, я еще раз извиняюсь, что же вас связывает? Какие интересы?

— Никаких.

— Но как же так можно?!

— Итак, на чем же мы с вами остановились в творчестве Марселя Пруста, месье Дорт?

На следующий день Клод наблюдал из окна спальни, как они долго гуляли по набережной. Дорт что-то без умолку говорил, смешно вертел большой головой над маленьким туловищем, размахивал руками и был похож на рассерженную ворону. Шанталь слушала задумчиво, молчала, иногда кивала головой.

День был хмурый, ветреный. Косматые волны с воем набегали на безлюдный пляж, рыскали по нему, рвались к набережной, но перепрыгнуть гранитный барьер не могли и, глухо урча, откатывались назад. Эти двое, поглощенные беседой, похоже, не замечали ни тусклого дня, ни бушующей стихии. Без устали ходили они взад-вперед по мокрому розовому асфальту набережной, забыв про обеденный час.

— Мадам Сен-Бри простит мою нескромность, — театрально обратился к ней вечером Клод, — если я полюбопытствую — о чем с ней так увлеченно беседовал депутат?

— Об английских поэтах «Озерной школы».

Клод встрепенулся.

— О, мои любимые поэты! Вордсворд, Колридж, Саути. Жаль, что приходится разыгрывать невежду-лошадника, а то бы я прочел депутату познавательную лекцию о лейкистах и их влиянии на младшее поколение — Байрона, Шелли, Китса.

Шанталь покачала головой.

— Нет, Клод, познавательная лекция не требуется. У Дорта свое и весьма оригинальное видение жизни, искусства. К людям, к явлениям, словом, ко всему он подходит с болезненным состраданием, с жалостью, очень по-доброму. Право, странно как-то… Казалось бы, его надо жалеть, а жалеет он. Щедро жалеет, искренне. И стремится всем помочь, что-то исправить. Он и меня жалеет, что я с вами, и вас, как оказалось, тоже — за бедную конюшенную жизнь. Себя только не жалеет. Странный человек.

В другой раз, вернувшись из кинотеатра, куда Клод не пошел под предлогом срочного разговора с Парижем, Шанталь рассказала:

— Сейчас мы шли по улицам и молчали. Фильм был тяжелый. Даже не столько тяжелый, сколько жестокий и с доброй порцией мистики. Главный герой одержим предчувствием, что черные силы, ну, сатана, что ли, дьявол, которые против него, заключены в маленькой девочке, играющей в мяч. Почему — объяснить не может, но чувствует это и панически боится девочек с мячом. И вот однажды он едет с кем-то в открытой машине но проселочной дороге, и на пути предупреждение: «Впереди опасный мост — может рухнуть, проезд не рекомендован». «Даю голову на отсечение, что проеду, — говорит он, — у меня сильная машина и на скорости я буквально перепрыгну через этот мосток». Нажимает на газ и летит. Но он не заметил тоненькую стальную проволоку, натянутую через мост на уровне его шеи, и срезанная голова летит в пересохшее русло ручья. И тут откуда-то появляется маленькая кукольная девочка с бантом, берет голову за волосы и, прыгая, играет ею, как мячом. Прощаясь со мной, Дорт сказал: «Мой дьявол — это вы, мадам Сен-Бри. Как у того, который боялся девочку с мячом». Я удивилась, но он не стал объяснять.

— А где мы находимся, Шанталь, на какой стадии?

— Дорт влюблен. Это бесспорно.

— Влюбленный всегда стремится еще и влюбить в себя. При всех своих внешних недостатках Дорт не из робкого десятка. Он вас обволакивает по принципу Наполеона, говорившего: «Дайте мне ухо женщины, и она будет моя».

— Возможно. Но разница между Дортом и Наполеоном в том, что он не держит в голове расчета добиться победы своим красноречием. Когда он часами говорит со мной, то я вижу: нет ни игры, ни позы. Он чистосердечен и искренен.

Утром Клод объявил о своем отъезде в Париж по срочным делам.

— Надеюсь, вы не дадите скучать моей супруге? — сказал он на прощанье Дорту.

Через несколько дней по возвращении Клод нашел полную идиллию — влюбленный мэр и Шанталь обедали за одним столом, были веселы, держались по-дружески. При его появлении сконфузились и умолкли.

— Дорт объяснился, — сообщила вечером Шанталь. — Но очень хитро, полушутя-полусерьезно, как бы проверяя мою реакцию, — если отвергну, то, мол, буффонада.

— Но вы, надеюсь, не отвергли?

— Я ему тоже ответила в шутливом тоне и, кстати, совершенно искренне призналась, что мне будет недоставать наших прогулок и бесед. И тогда он отбросил наигранный тон и пошел напрямик, объявив, что все зависит от меня, — если захочу, то наша дружба не прервется никогда. Я, естественно, напомнила, что замужем, он возразил: «Вы и месье Сен-Бри не пара». И так далее. Одним словом, Дорт готов объясниться с вами, если я на то согласна. «Вы с ума сошли! — воскликнула я. — Вы не знаете Клода, он убьет и вас, и меня, обоих, в одну минуту».

— Очень правильная реплика, — похвалил Клод. — Хотя и не предусмотрена в моей пьесе.

— Тогда он приуныл, сказав, что своя жизнь ему недорога, но моей гибели не желает. На том все и застыло.

— Но, как вижу, вы оба весьма оживлены и в прекрасном настроении.

— Внешне — да. Однако я знаю, как страдает Дорт. Он буквально ломает голову над тем, как бы меня спасти.

— А вы?

— Смеюсь, говорю ему: «Разве я похожа на несчастную, которую нужно спасать? От кого, от обожающего мужа?» — «А если бы вдруг он исчез, пропал ваш супруг, — спрашивает он, — что бы вы стали делать?»

— Он убьет меня, Шанталь!

— Не дурачьтесь, Клод. Я ответила, что оставшуюся жизнь провела бы тогда здесь, в этом нормандском отеле, бродила бы с ним, с Дортом, по набережной, дышала ветром Атлантики и слушала стихи поэтов «Озерной школы».

— Великолепно! Он согласен?

— Ну, как вы думаете?

— Итак, Шанталь, кульминационный момент настал.

В гостиничном ресторане все трое теперь были за одним столом. Дорт приходил всегда раньше, ждал их и ничем не выдавал ни своей ревности, ни неприязни к Клоду, которого жалел и щадил за неумение поддержать литературную беседу. В тот решающий, по замыслу Клода, день они пили за обедом вина больше обычного. Клод волновался и подливал себе, а заодно и им; Шанталь была рассеянна и пила то, что ей наливали, машинально, Дорт — заодно со всеми, чтобы не отстать.

В конце обеда появился величественный, как английский лорд, метрдотель и на серебряном подносе подал Клоду телеграмму. Раскрыв ее, он побледнел, попытался встать, но как подкошенный рухнул в кресло.

— Что случилось, дорогой?

— Конец.

— Что случилось, месье Сен-Бри? Неприятности?

— Пропало все. Сгорел конный завод. Сгорели мои конюшни, лошади, рысаки. Не осталось ничего.

— Но они же застрахованы, месье Сен-Бри?

— Застрахованы. От несчастного случая и стихийных бедствий. А это, как сообщают, умышленный поджог. Страховка не полагается.

Шанталь, забыв о роли жены разорившегося коннозаводчика, с живым любопытством зрителя наблюдала за спектаклем.

— Мы разорены? — с деланным испугом спросила наконец она и вдруг рассмеялась. — Это нервное, простите меня.

И вытерла настоящие слезы.

— Полностью разорены. И в долгах.

Клод встал из-за стола и, пошатываясь, вышел из ресторана.

Дорт вскочил и бросился вслед за ним.

— Простите, мадам, я скоро вернусь.

Догнав в фойе Клода, он с силой взял его под руку.

— Не раскисайте, вы же мужчина, месье Сен-Бри. Это не конец вашей жизни.

Клод вздохнул, подумав: «Ой-ой-ой! Он меня снова жалеет и утешает».

— Что вы собираетесь делать?

— Когда?

— Вообще и в частности, после краха вашего предприятия.

— Газеты буду продавать. Вразнос. В кафе и барах. И Клод вспомнил старика разносчика газет, у которого недавно покупал вечерний выпуск «Фигаро» в каком-то ресторанчике в Париже.

— Я серьезно спрашиваю, что вы намерены делать теперь? — Он выделил голосом «теперь».

— Вы так спрашиваете, будто хотите мне предложить…

— Хочу! И предлагаю. Сколько вам нужно, чтобы все восстановить?

Клод посмотрел на горбуна, поднял глаза к лепному потолку, пошевелил губами и назвал сумму.

— Вы получите эти деньги.

— Да? С неба или из-под земли?

Дорт с силой ткнул себя пальцем в грудь.

— Я вам их дам!

— Вот как! Да вы, оказывается, миллионер и к тому же филантроп.

— Нет, месье Сен-Бри, не филантроп, не альтруист, а, как и все в нашем мире, человек корыстный. Я предлагаю сделку. Вы получаете деньги, а взамен — оформляете развод.

Клод сделал страшные глаза.

— То есть как развод, месье Дорт?

Дорт очень волновался и походил на отчаянного игрока, идущего ва-банк: лицо человека, одержимого идеей-фикс, глаза требовательные, даже злые.

— Как это так — развод? — уже мягче, чтобы не пугать Дорта, переспросил Клод. — Вы, должно быть, спятили.

— Официально — вот как, месье Сен-Бри. Со всеми формальностями. Я вам плачу деньги за развод. И все ваши лошадки, стойла, конюхи — снова при вас. А Шанталь — свободна. И поступит она со своей свободой так, как ей заблагорассудится. Таковы мои условия. Я не сумасшедший. А может быть — сумасшедший. Но раз в жизни — пусть!

Клода подмывало поломаться, поиграть комедию или несильно дать горбуну по физиономии. Но вдруг разом сделалось скучно и противно, хотя все случилось так, как хотел, как рассчитал, к чему вел.

— Хорошо, — сказал он утомленно и почувствовал, что на самом деле устал. — Я согласен. Давайте чек и забирайте жену.

— Я ее отнюдь не забираю, месье Сен-Бри! Просто она будет свободна от вас и пусть поступает, как ей угодно.

— Бросьте вы это, Дорт. — И Клод заговорил резко, с вызовом. — Не считайте меня дураком больше, чем я есть.

Или я не вижу ваши ужимки, домогательства? Мне бы давно пора вздуть вас, как следует, а я руку жму.

— Вы возбуждены, месье Сен-Бри. Понимаю ваше состояние.

— Еще бы! Потерять и конный завод, и жену.

— Но все в жизни поправимо. Считайте, что уже обрели потерянное имущество, а утрата женщины, как писал один поэт, непременно обещает обретение другой.

Но тут уж Клод не мог отказать себе в удовольствии поставить на место депутата Соседней страны, мэра и знатока английской поэзии.

— Писал это не «один поэт», месье Дорт, а Шелли, но совсем по другому поводу. Писаны эти строки о любящей женщине, которая жертвует собой ради счастья ее любимого с другой — настолько она его обожала и боготворила. Чувствуете разницу, месье?

Дорт был ошеломлен, и Клод даже забеспокоился, что его неожиданно прорвавшиеся познания могут расстроить сделку.

— Пишите же чек, месье Дорт. Дело есть дело.

Дорт покачал головой.

— Нет, нет! Чека не будет. Я привезу наличными. Мне так удобнее. Я должен съездить кое-куда, чтобы достать деньги.

— Езжайте. И возвращайтесь побыстрее, пока я не передумал.

«Как бы он сам не одумался!» — промелькнуло у Клода.

Шанталь не расспрашивала, зачем понадобилось жечь несуществующие конюшни и почему внезапно исчез Дорт.

Оставшись, наконец, вдвоем, они много гуляли по окрестностям и, как старые добрые друзья, которые не виделись много лет, рассказывали друг другу о себе. И Клод узнал, что муж Шанталь страдал нервным расстройством и покончил с собой, выбросившись из окна.

Они наобум, бесцельно бродили по узким безлюдным улицам Кобура, и Клоду казалось, что идут они по вымершей Помпее. И на душе было пусто. Как в самом городе, как в безлюдных кафе и чайных салонах.

— Вы очень любили своего мужа, Шанталь?

— Если скажу «да», то получится банальный односложный ответ, и вы ничего не поймете. Лучше я расскажу вам что-то о нем.

Она застегнула верхнюю пуговицу пальто, взяла Клода под руку.

— Жили мы в небольшом двухэтажном домике с множеством торшеров, светильников, бра. Одним словом, у нас всегда было светло и уютно. Дом мы снимали. И когда мужа не стало, я легко рассталась с домом, потому что вся мебель, картины и прочее были тоже арендованы.

Мой муж служил в государственном учреждении. Он был старше меня, гораздо старше, и имел выслугу лет.

Шанталь замолчала, остановилась, повернулась лицом к Клоду и, не выпуская его локоть, требовательно спросила:

— Скажите, в чем вы видите смысл жизни?

— Вообще или моей?

— Вашей!

— По-разному, Шанталь…

— Что значит — по-разному?

— В разное время по-разному. Юношей я видел смысл моей жизни в свершении великих подвигов. Но я чрезвычайно жестоко наказан за свои заблуждения… Есть такое явление природы — шаровая молния. Происхождение ее еще не выяснено. Огненный шар нежданно врывается в ваш дом — через открытое окно, форточку, дверь — и взрывается, испепеляя все внутри. Так было и со мной.

Клод помолчал, сам удивляясь точному сравнению, которое получилось экспромтом.

— После удара шаровой молнии обитель моих грез и мечтаний выгорела дотла. Но я, как видите, уцелел. Смысл моей жизни отныне не в том, чтобы отстроить новую, а разобраться в этом непознанном феномене — шаровая молния…

Шанталь разочарованно вздохнула. Она ждала другого ответа.

— Мой муж считал, что все на свете сущая чепуха — деньги, вещи, явления природы, служебная карьера. Он называл это мишурой. Смыслом жизни для него была я. Это была даже не любовь, не обожание в общепринятом смысле, а философия, религиозный культ. Муж был неистощим на выдумки доставлять мне радости, выражать свое преклонение. На службу он уходил очень рано, когда я еще спала. А в час пробуждения звонили в дверь и вносили корзину цветов. И так каждый день.

— Но вам не наскучила монотонность?

— Вы знаете, нет! Цветы не повторялись — всегда приносили разные.

Клоду сделалось весело. Он увидел Шанталь в ином ракурсе, который был скрыт заданной ей ролью. И, словно подхваченное ветром с Ла-Манша, уносилось, исчезало беспокоившее его сожаление, что навсегда расстается с неповторимо красивой женщиной. Как бы подбрасывая хворост в огонь, пристрастно расспрашивал ее о прошлой жизни, чтобы еще и еще убедиться в том, что она совсем не та, за кого принял ее, кем вообразил.

— По вечерам, — охотно вспоминала она, — мы смотрели фильмы, спектакли, ходили в гости или принимали у себя. «Тебе понравилось манто героини американской картины?» — спрашивал меня муж, и если я отвечала «да», то назавтра такое манто висело в моем гардеробе.

— Шанталь, дорогая моя Шанталь! Дорт — тот самый, кто вам нужен! Он двойник вашего покойного супруга. Он будет его продолжением, уверяю вас.

— Вы думаете?

— У-ве-рен! Он осыплет вас цветами, по воскресеньям станет возить в гости и показывать как произведение искусства, в будни по сто раз на день звонить и справляться о здоровье, вечерами сидеть у ваших ног, как верный спаниель.

— Похоже, вы правы… И я вновь обрету себя, свою прежнюю жизнь, не так ли?

— Конечно же!

— Все снова будет, как в Швеции… Мне так не нравится суматошный Париж. Хемингуэй сказал, что это вечный праздник. А по-моему — вертеп. Клод, я вам очень благодарна и признательна.

— Да, каждый из нас получит то, что хотел, а вы — еще и мужа в перспективе.

— Я прекрасно понимаю, что при моем участии вы делаете какие-то свои аферы. Ну и с богом! Меня они не касаются. Я, кажется, вас ни в чем не подвела, верно?

— Совершенно верно, Шанталь!

— Ваши аферы меня, повторяю, не тревожат. Но если у вас возникнут какие-то неприятности, то на меня, пожалуйста, не рассчитывайте. Отныне я вне игры.

Клод улыбнулся и впервые несколько фамильярно обнял ее за плечи.

— Я вам подарил Дорта, мадам. А Дорт, помнится, не входил в наш уговор. Дорт — премия за безукоризненно сыгранную роль моей любящей, по не очень преданной спутницы жизни.

На перекрестке сильный порыв ветра упругим мячом ударил им в лицо, и оба, защищаясь, крепче придвинулись друг к другу. Неожиданно для себя Клод поцеловал ее долгим поцелуем. И когда почувствовал, что и она целует его, отстранился и тихо сказал:

— Пойдем отсюда.

И была ночь — долгая и сумбурная, как запутанная кинолента. Но после, когда Клод вспоминал, она казалась ему короткой, словно вспышка молнии.

Впервые они завтракали не в ресторане, а у себя в номере, как все супружеские пары, жившие в отеле. Шанталь была весела, выглядела свежей и бодрой.

Они болтали о пустяках, когда в дверь постучали. Шанталь запахнула халат, на ходу поправила перед зеркалом волосы и повернула ключ.

— Боже мой!

На пороге стоял портье с корзиной белых, едва распустившихся роз. Цветы были артистически собраны в массивный веерный букет.

— Боже мой, у меня кружится голова от аромата! Как они пахнут, и как я люблю розы!

— Где прикажете поставить, мадам?

Шанталь показала на круглый столик у зеркала. Портье осторожно опустил благоухающий сугроб цветов.

— Клод, это ты?

— С вашего позволения, мадам.

— Какую радость ты мне доставил, Клод! Я хочу тебя поцеловать. Нет, нет, сиди, не вставай.

Она подошла к нему, нежно поцеловала в щеку и, прижав его голову к себе, гладила волосы, слегка покачиваясь, словно баюкая, говорила ласковые слова. И у Клода навернулись слезы. В один миг он пронзительно ощутил свое одиночество и неизбежность расставания с этой неожиданной в его жизни женщиной.

Он резко встал и отошел к окну. Ла-Манш кипел крутыми белыми волнами.

— Теперь слушай меня внимательно, — заговорил Клод, не оборачиваясь к Шанталь.

И она как-то очень покорно ответила:

— Да, да, слушаю тебя, Клод.

— Наша инсценировка завершается. Предстоит последний акт. Влюбленный Дорт поехал за деньгами, чтобы выкупить тебя у меня. Он привезет деньги на восстановление моего конного завода. В обмен на наш развод. Сколько нужно времени, чтобы развестись?

— Право, не знаю, Клод.

— Скажем, недели две. Через две недели сообщишь ему, что ты уже не мадам Сен-Бри. Вот, собственно, и все.

— Хорошо, Клод, хорошо.

— С этого момента мадам Шанталь Перро вольна располагать собой, как ей хочется. Может выйти замуж за Дорта и жить с ним в доме с массой светильников и абажуров. Может поступить и по-иному. Это ее сугубо личное дело. Все понятно?

— Да.

— Ты хочешь о чем-то спросить?

— Нет, Клод, не хочу. Мне все ясно и понятно.

— Тогда я хочу тебе сказать еще вот что. Не подумай, будто эта история затеяна для вымогательства денег у Дорта. Деньги, которые он привезет, не его и мне не нужны. Они — лишь необходимый реквизит в очень серьезной политической операции. Еще раз повторяю — деньги не Дорта. Со временем, возможно, ты узнаешь и больше.

Косматые волны за окном, урча и повизгивая, все яростнее набрасывались на изваяния пляжных дюн, обдавая набережную шипящей липкой пеной. Ла-Манш бушевал.

Глава десятая

Капкан для Кларка

Джордж Крафт появился в «Гранд-Отеле» как снег на голову — без предупреждения. Клод подумал было, что американец хотел застать его врасплох.

Влетев в бар, где Клод, поджидая Дорта, коротал время у телевизора, Крафт бросился к нему с сияющим лицом.

— Мистер Крафт? Как говорят в вашей стране, вы выглядите на десять тысяч долларов. Что стряслось?

— Вы превзошли все наши ожидания, месье Сен-Бри!

— Вы о чем?

— О Дорте, о Карле Дорте.

— Ах, вот оно что…

— Да, он у нас в кармане, и мы вынем его, когда будет нужно.

Клод подозвал бармена.

— Два виски. Нет, пожалуй, два двойных виски за счет этого джентльмена.

— Мне, пожалуйста, без льда и без воды. Я с дороги и сильно продрог. Представьте, в машине испортилась печка.

— Так давайте же выпьем, месье Крафт.

— Давайте выпьем за вас, месье Сен-Бри. Вы просто молодец!

И Крафт поведал о фантастическом превращении бессребреника Дорта в алчного вымогателя. Прервав отпуск, явился к себе в мэрию и потребовал Вана Кларка. Когда тот переступил порог кабинета, Дорт запер дверь и даже зачем-то зашторил окна. Диалог был коротким и деловым.

— Я принимаю ваши условия, Кларк.

— Ну и давно бы так.

— Мне нужны деньги.

— Слава богу, что образумились, господин мэр.

— Ваше мнение меня не интересует. Несите деньги!

— Вы хотите сказать, чек на ваше имя, господин мэр.

— Нет! Наличные деньги. Я не собираюсь вызывать кривотолки у банковских служащих.

— Понял, господин мэр, и удаляюсь.

От двойной дозы неразбавленного виски Крафт становился разговорчивым и, фамильярничая, хлопал Клода по плечу.

— Но каков ваш Дорт? Откуда вдруг в нем проснулась такая алчность? Что вы тут с ним сотворили, а? Вы знаете, сколько он запросил?

Клод, конечно, знал. Но сумма, которую сообщил американец, вызвала у него неподдельное изумление — она оказалась ровно вдвое больше названной им Дорту на «восстановление сгоревших конюшен».

— Так, так… Вы говорите, Дорт потребовал…

— Не только потребовал, но уже и получил всю сумму.

— Вот как! И даже получил.

Клод быстро прикидывал, зачем Дорту понадобилось столько денег — вдвое больше, чем он запросил. «Здесь какая-то загадка, — думал Клод. — В мой сценарий кто-то влезает без спросу со своими импровизациями».

Захмелевший Крафт уже обнимал Клода, бормоча:

— Вы молодчина, Сен-Бри. С вами можно делать дела.

Внимательно посмотрев на американца, Клод сделал знак бармену — еще виски.

— Итак, месье Крафт, вы прибыли в пасмурный Кобур исключительно для того, чтобы поздравить меня с успехом, в котором сомневались?

— Нет же, я возвращаюсь из Соседней страны, от Вана Кларка, и по пути заглянул к вам.

— Очень мило. Так, стало быть, вы прямиком от Кларка?

— Да, от него. И везу с собой расписку Дорта за полученные им деньги. Теперь-то он наш, в кармане, а? Можно было бы, конечно, поручить всю эту передачу денег Кларку нашему посольству в Соседней стране, но мой босс в Париже не захотел. Он говорит, что тогда все заслуги припишут себе наши коллеги в Соседней стране, а ведь работали-то мы с вами, Сен-Бри?

— Постойте, Крафт, дайте-ка мне взглянуть на расписку Дорта.

Американец расстегнул пиджак, затем жилет и рубашку и извлек из висевшей под мышкой пластмассовой планшетки вдвое сложенный лист писчей бумаги.

— Документ что надо! — балагурил Крафт. — Писан под диктовку Кларка. Теперь этот Дорт у нас в кармане.

Крупным четким почерком было написано:

«Настоящим я, Карл Дорт, обязуюсь отдать свой голос в интересах нации за то, чтобы американские ядерные ракеты были установлены в моей стране.

За оказанные американскому правительству услуги получил вознаграждение в размере указанной цифрами и прописью суммы.

Карл Дорт.

Дата».

Все было так, как хотели американцы, — деньги взяты, компрометирующая расписка в их руках. Все было, как задумано. Кроме одного — расписку писал не Дорт. Клод знал его бисерный почерк — Шанталь каждый день получала открытки, в которых Дорт извинялся за срочный отъезд по важным делам, писал о погоде и цитировал «по памяти» Уильяма Вордсворда:

Забывшись думал я во сне,

Что у бегущих лет

Над той, кто всех дороже мне,

Отныне власти нет.

Клод вернул бумагу и попросил у бармена зеленых оливок. Американец все говорил и говорил о чем-то, но Клод не вникал в его слова, жевал соленую мякоть и старался собрать воедино новые факты.

«Ловко же он их надул, паршивец Кларк, — думал он. — Настоящую расписку Дорта на сумму вдвое меньшую, чем отхватил, Кларк держит у себя. А эту, которая под мышкой у Крафта, состряпал сам. Собственноручно. Кому ж еще можно доверить такое, как не самому себе?»

— Месье Крафт, значит, денежки уплачены сполна?

Клод ткнул пальцем в грудь, где была спрятана планшетка.

— Разумеется, Кларку передана вся названная Дортом сумма. Копия расписки будет предъявлена тем, кто делает ракеты, кто заинтересован в их сбыте. Для оплаты. Для них это капля в море, тьфу, пустяк. Американское правительство, как вы понимаете, получает от установки ракет в Европе лишь стратегический выигрыш. Ведь если их запускать в Россию из Соединенных Штатов, то и лететь они будут дольше, и ответ придется по нашим городам.

— А но нашим городам, значит, можно?

— Но кто-то должен чем-то жертвовать ради спасения западной цивилизации от коммунистических гуннов! Наш вклад — ракеты, которые обходятся американскому народу отнюдь не дешево.

— А наш, так сказать, вклад — брать огонь на себя?

— Мы, американцы, не виноваты, что географически оказались далеко от России, а вы, европейцы, у нее под боком. Потому нам и приходится вас защищать. Иначе — крышка, проглотят Советы Европу, как устрицу.

— Это еще вопрос. Во Франции многие считают, что если русских не трогать, то сами они не полезут в драку.

Крафт широко улыбнулся своей натренированной улыбкой.

— Месье Сен-Бри, оставим глобальные проблемы войны и мира, их все равно не решить, да и никто нам не поручал. Вернемся к нашим баранам, как говорят у вас во Франции.

— Ну, что же, попробуем.

— Вы сделали большое дело. Но это лишь начало. Остаются еще два упрямца в парламенте Соседней страны, не понимающих, что мы желаем добра, и только добра. Мне поручено передать, чтобы вы занялись депутатом Эдди Локсом. Ему тридцать восемь лет. Самоуверен и строптив.

— Вы уже пытались на него влиять? Имею в виду доллары.

— У него их миллионы. Семейство Локсов владеет большей частью акций электронной промышленности всей Западной Европы.

— Стало быть, Локса не купишь?

— Да. В жизни бывают исключения.

— Позвольте узнать, почему же Локс оказался в вашем черном списке кандидатов на предательство?

— Месье Сен-Бри! Не на предательство, а на переубеждение.

— Допустим. Дело не в терминах, а в сути.

— А потому, что Локс фантастически богат. Значит, по крови, по интересам он — наш. В нашем лагере.

— Но почему же тогда этот Локс против ракет?

— Вот тут несуразица, которую надо исправить. Локс заблуждается. Но у миллионера и убеждения должны быть под стать состоянию. Выбрав его, мы исходим из этой простой логики, месье Сен-Бри.

Клод вздрогнул от повелительного голоса Крафта; ему почудилось, что говорит кто-то спрятавшийся сзади, он даже заглянул через плечо американца.

— Локс оказался странным человеком, — продолжал дипломат развинченным голосом подвыпившего человека. — Он не желает смешивать бизнес с политикой, хочет, чтобы деньги — отдельно, убеждения — врозь. Так не бывает!

— Еще виски, Крафт?

— Нет. Хватит.

— Но вы же не за рулем. Надеюсь, у вас свой шофер.

— Да. Свой шофер. И два сопровождающих. Крафт качнулся в сторону и чуть не упал. Только тут Клод понял, что американец приехал к нему уже сильно пьяным.

— Так что же Локс?

— Он все, все от-тверг. С негодованием. Его ничем не пронять. Ничем Локса не возьмешь. Но! Переубедить его необходимо. Ясно? Миллионер не может быть в толпе горлопанов, орущих: «Долой американские ракеты!» Каждый должен знать свое место. Как в шахматах — конь ходит углом, пешка едва-едва, а ферзь — по всей доске. И если какая-то фигура сделала ложный ход, то наш долг — поставить ее на место.

— Остроумно. Кто бы мне указал, где мое место.

— Простите, вы о чем?

— Да ни о чем. Итак, есть Эдди Локс, миллионер, который не хочет ваших ракет в своей стране и который должен осознать этот просчет. Так?

— Да, месье Сен-Бри. Вы правильно поняли.

— Задача потруднее, чем справиться с горбатым Дортом, месье Крафт.

— Но вы же сами вызвались заняться всеми тремя кандидатами на… На переубеждение.

— Хорошо. Буду думать.

— Думайте. А я двинусь дальше, в Париж.

— Не забудьте, что в вашей машине не работает печка.

— Ну и что?

— Давно у вас эта машина, кажется, «кадиллак»?

— Шесть месяцев.

— За шесть месяцев в американских машинах печки не перегорают.

— Не понимаю.

— Кто-то копался в машине, установил подслушивание и в спешке выключил печку.

— Да?

— Похоже на то.

Крафт засмеялся.

— Не беда. Я не веду откровенных разговоров в машине. Передатчик — не взрывчатка.

— Вы правы, месье Крафт. Взрывчатка в автомобиле намного хуже. Может убить. И даже не того, кому предназначается.

— Почему вы так сказали?

— Потому что так случается.

Клод понял, что сболтнул лишнее, вспомнив некстати соседа капитана Курне, подорвавшегося в его машине. И он показал рукой на телевизор.

— Насмотрелся детективных фильмов, вот и мерещится разная чушь. Счастливого пути и до скорой встречи. Видимо, и я завтра буду в Париже.

— До свиданья, месье Сен-Бри. — Крафт крепко, до боли сжал ему руку. — Но как же вам удалось переиначить Дорта? Не расскажете?

— Нет!

— Ха-ха! Скрытничаете? Ну, будьте здоровы.

Клод видел через стеклянную дверь, как Джордж Крафт влез в черную машину с дипломатическим номером, и она выехала на шоссе, ведущее в Париж.

Дорт объявился в отеле на следующий день и сразу же пригласил Клода к себе в номер.

— Вот деньги. Все, что вам обещано.

И поставил на журнальный столик новенький коричневой кожи чемоданчик, щелкнул замками. Внутри плотно лежали пачки банкнот.

Но Клоду, как кошке, поймавшей мышь, не хотелось так скоро расстаться. Вспыхнуло желание поиздеваться над влюбленным горбуном, продавшим свой депутатский мандат за благосклонность женщины.

— Вы, я вижу, деловой человек, месье Дорт. Хотите от меня расписку, что, мол, я, Клод Сен-Бри, в здравом уме и твердой памяти получил от достопочтенного мэра сумму, за которую уступаю свою законную и любимую жену? И подпись разборчиво.

— Вы пошляк, месье Сен-Бри!

— Никогда им не был. Всю жизнь — циник. Это вовсе не одно и то же, месье мэр.

Клод прошелся по комнате, придумывая, чем бы еще досадить. Но не придумал.

— Так нужна вам моя расписка или нет?

— Не нужна.

— Как? Вы мне верите на слово? В наше время?

Дорт молчал. Маленький, ушастый, большеротый, болезненно-самолюбивый, он с первого знакомства был неприятен Клоду. И в этот момент особенно.

— А вдруг я не разведусь с Шанталь? Возьму ваши купюры и был таков, как тогда?

— Никак. Мне все надоело. Пойдите, пожалуйста, вон.

— Н-да, месье мэр и он же депутат и любитель изящной словесности, вот оказывается, что делают с человеком любовь и деньги.

Клод пристальней вгляделся в Дорта и увидел в нем большие перемены. Осунулся, побледнел, постарел. И страдальческие глаза утопающего, который гибнет, а схватиться не за что.

Сразу же расхотелось валять дурака. Клод взял чемоданчик с деньгами и в дверях сказал, что через неделю оформит развод.

В тот же вечер Клод и Шанталь экспрессом отбыли в Париж. Всю дорогу молчали и со стороны казались совершенно чужими людьми, очутившимися в одном купе.

Они простились на Аустерлицком вокзале. Была уже ночь. На стоянке такси маслянисто блестели в электрическом свете фонарей политые дождем крыши автомобилей.

— Месье с вами не едет? — спросил шофер, оборачиваясь к Шанталь.

— Нет, не едет.

И черный «мерседес» уплыл в ночной влажный город.

Наутро Клод, Жан-Поль и Робер держали совет.

— Расписка Дорта, которую прячет Кларк, — вот что мне нужно, — взволнованно говорил Клод. — Этой детали не хватает в закрученной нами операции. Поймите, если мы добудем подлинную расписку и перед голосованием в парламенте вернем Дорту, то ему будет нечего бояться, и он снова скажет американцам свое «нет». Но как ее извлечь из сейфа Кларка? Наверняка он хранит ее в своем несгораемом шкафу, как ты думаешь, Робер?

— По всей вероятности, да. Сейф — единственное надежное место, куда можно спрятать лист бумаги.

— Мой дорогой дядя, что скажешь ты?

— Давайте выпьем по чашке хорошего кофе. Сейчас сам сварю.

Жан-Поль ушел на кухню, гремел оттуда посудой.

— Э, Робер, я знаю характер моего родственника. Если бы у него была хоть какая-то мало-мальски оригинальная идея, он не пошел бы готовить кофе, а начал опробовать ее на нас. Может, ограбить Кларка и выкрасть бумагу?

— Хлопотно. К тому же мы не умеем грабить.

Кофе пили молча.

— Прекрасный кофе, дядя Жан-Поль. «Мокка»?

— Нет, «арабик».

— Да? Пил я «арабик» в Джибути, в Чаде. Там только этот сорт и разводят. Но вкус его в тех местах совсем другой.

Так они разговаривали ни о чем, но каждый тем временем думал о расписке Дорта. Первым заговорил Робер.

— Клод, ты предложил ограбить Кларка. Нужно придумать — как? Ведь иного выхода нет.

Оба посмотрели на Жан-Поля. Старик прохаживался по просторной гостиной, рассеянно прикасаясь к попадавшимся на глаза предметам. Потрогал глиняный карфагенский светильник, смахнул пыль с испанского веера.

— Нет, друзья, грабить нельзя. Это уже серьезное нарушение закона, а значит, и риск провала всей нашей работы. Не грабить Кларка, а каким-то манером выманить у него бумагу, извлечь…

— Милый мой дядюшка Жан-Поль, как извлечь? Может быть, в присутствии самого Кларка?

Жан-Поль вертел в руках турецкий кинжал. Подняв его торжественно вверх, он воскликнул: «Эврика!» И принялся кружиться по комнате, напевая: «Эврика! Эврика! Эврика!»

— Слушайте меня, молодые люди! Бумагу надо извлечь, как сказал шутливо Клод, именно в присутствии Кларка и при его помощи.

— Ага, понял, — засмеялся Клод. — Паяльником по пяткам, и Кларк нам выложит все секреты.

— Нет! Нам нужен гипнотизер!

Жан-Поль рубанул воздух кинжалом.

— Гипнотизер! Вы поняли мой замысел или пока еще нет?

— В принципе да. Но…

— Никаких «но»! Ищите гипнотизера.

У Робера был один знакомый по имени Геллер, студент медицинского факультета, который гипнозом мог заставить бросить курить и даже спас одного запущенного наркомана. Вопрос в том, согласится ли он провести сеанс с Кларком в необычных условиях — в его рабочем кабинете, скажем, во время интервью. Робер пообещал все выяснить.

Жан-Поль загорелся своей выдумкой и тут же набросал план операции. Под каким-то предлогом Кларка приглашают выступить по французскому телевидению, и к нему прибывает съемочная группа — Робер, Клод и гипнотизер. Во время интервью Кларка усыпляют, дают команду открыть сейф и забирают расписку, если, конечно, она хранится именно там.

— Безусловно, друзья, — говорил Жан-Поль, — во время операции возникнут какие-то неожиданности, непредвиденные обстоятельства, и решать их придется не мешкая. Но суть ясна, а ваша находчивость скорректирует мой план по ходу дела.

Замысел понравился — дерзкий, но остроумный. Робер считал, что Кларка легко можно завлечь в ловушку, предложив высказаться по телевидению об американских ракетах в Европе. Тема была его коньком, а выступление — бесплатной рекламой. Кстати, и американцы будут довольны.

— Ты и правда собираешься выпустить его на экран? — спросил Клод.

— А почему бы нет? Дадим минуты на две в вечерней программе новостей под рубрикой «Те, кто за ракеты». Есть у нас такая рубрика. А вслед пустим массовую демонстрацию в той же Соседней стране с нашим комментарием: «А это те, кто против». И все получится сбалансировано.

Вечером Робер позвонил Клоду: Геллер за хорошее вознаграждение согласен провести сеанс с Кларком, не интересуясь, что к чему и зачем. Вопрос об интервью Кларка был также улажен с директором телевизионной программы.

Через три дня съемочная группа отправилась в Соседнюю страну.

Машину вел Робер. Клод приглядывался к новому компаньону. Геллер был небольшого роста, с грустными иудейскими глазами, пухлыми негритянскими губами, которые постоянно чуть-чуть улыбались. Контраст печальных глаз с улыбкой приводил в замешательство — в разговоре было трудно попять, серьезно он настроен или иронизирует. Это раздвоение лица гипнотизера, манера изрекать двусмысленности или отмалчиваться делали его загадочным, таинственным.

— Вы слыхали что-нибудь о том человеке, к кому мы едем? — спросил Клод.

Геллер пожал плечами и отвернулся к окну.

Долго ехали молча. Вдруг сосед Клода потянул его за рукав и шепнул:

— Закройте глаза. Плотно, плотно.

Клод подчинился.

— А теперь скажите — какого цвета руль нашей машины?

Клод ответил, что не знает, и, открыв глаза, увидел темно-зеленый в дырочку чехол на обруче руля.

Геллер тихо смеялся.

— Чудеса! Мы ничего не замечаем вокруг себя. Смотрим, но не видим.

— Полбеды! — отозвался Робер. — Мы порой живем, по не чувствуем жизни. Как роботы. Это хуже.

А Геллер все над чем-то посмеивался, но в глазах таилась тоска и даже скорбь.

Кларк принял их в своей загородной вилле, объявив, что интервью будет проходить на пленэре. Так возникло первое непредвиденное обстоятельство, о чем и предупреждал Жан-Поль.

Робер профессионально взялся за Кларка.

— Прекрасно, месье Кларк. Но здесь мы снимем лишь часть нашего репортажа, так сказать, фрагмент. Ведь мы решили, учитывая значимость и общественный вес вашей персоны, снять вас, как говориться, крупным планом, то есть сделать небольшой документальный фильм. Мы вас отснимем и здесь, в домашней обстановке, и с вашей любимой собакой. Надеюсь, у вас есть любимая собака?

— А как же! Кижу, Кижу! Найдите мне Кижу.

— Короче говоря, месье Кларк, сценарий таков: вы — в своей семье, вы — с собакой Кижу, в розарии, словом — в непринужденной обстановке. Но прежде всего вы — деловой человек, не так ли?

— Безусловно!

— Вы предприниматель, к тому же со своими оригинальными политическими взглядами. Есть у вас такие взгляды, месье Кларк?

— О!

— Я так и знал. И вы, я уверен, выразитель настроений большинства привилегированных людей Европы.

Кларк млел.

— Поэтому мы обязательно должны показать вас в рабочей обстановке — в вашем кабинете.

Кларк не возражал.

Долго позировал перед камерой в своем поместье: нюхал розу, ласкал Кижу, блаженно брел по просеке и даже, переодевшись в теннисный костюм, попросил снять себя на корте. После лирической увертюры все поехали в его канцелярию, где был накрыт обед. Съемочная группа с аппетитом ела утиный паштет, спаржу и кроличье рагу. Клод тихо спросил у Геллера — справится ли он с подопечным.

— Без проблем. Натура вспыльчивая, легко возбудимая. Такие быстро устают. С самого начала интервью Кларка надо чем-то раззадорить, взвинтить, и он скоро выдохнется и будет готов для опытов.

Наконец, Кларк пригласил их в свой рабочий кабинет. Массивный несгораемый шкаф стоял рядом с письменным столом.

— Черт возьми! — не удержался Клод и отвел Геллера к окну. — Замка в сейфе нет, значит, без ключа. Я нервничаю. Не нравлюсь себе. Как же без ключа? Тут какая-то другая система.

— Не беда. Не волнуйтесь. Дайте вашу руку. Зря нервничаете. Слушайте меня: раз есть дверца, то, значит, бронированный сундук открывается.

Клод в миг обрел спокойствие и уверенность. Сделалось даже весело и захотелось громко пошутить. Но Геллер сильно сжал ему руку и шепнул: «Спокойно, без лишних эмоций». И принялся расставлять осветительную аппаратуру.

— Слишком яркий свет, — пожаловался, жмурясь, Кларк, когда вспыхнули юпитеры. Свет убавили, и съемка началась.

— В вашей стране, господин Кларк, судя по всему, не очень-то жаждут обзавестись ядерными ракетами, не так ли? Многие против.

Кларк с места в галоп ринулся на всех и вся, кто против ракет.

— А наши ценности, а западная цивилизация, кто ее будет защищать от русских? Хотел бы я видеть, как пацифисты своими транспарантами и плакатами перекроют дорогу Советской Армии! Нет, уж лучше американские ракеты у нас, чем советские ракеты на нас.

— Вы уверены, что они нападут на нас?

— А как же! Конечно. Убежден.

— Почему?

— Да потому, что они красные, у них другой строй, другие взгляды.

— Хорошо. Допустим. Но как быть с Гитлером? С атомной бомбой, сброшенной на японцев? Ведь не русские, а немцы пошли на нас войной, не Сталин, а Трумэн швырнул ядерную взрывчатку на два мирных города Японии. Не правда ли?

— Это — история. Дело далекое. А русские ракеты — сегодняшний день.

— Но они готовы их уничтожить, если американцы уберут свой ядерный арсенал из Европы.

— Никогда Америка не бросит нас на произвол русским. Пусть везут сюда свои ракеты сколько надо! Пусть американцы ставят их хоть здесь в моем кабинете. Вот тогда я буду спать спокойно, господа.

Но Робер настаивал.

— Вы полагаете, что ваш сон будет тревожным, если во всей Европе не останется ни одного ядерного заряда — ни у них, ни у нас? Ведь такое нам предлагает Москва.

Кларк стал злиться и закипать, забыв, видимо, о камере и будущих телезрителях.

— Послушайте, вы что, считаете меня полным дураком? Конечно, без атомных штуковин жить гораздо спокойнее. Но если уж они нацелены на нас, то мы должны просить, умолять американцев прикрыть наши головы, а не отказываться от их услуг.

— Впервые ядерное оружие в Европе появилось у нас, а не у русских. Американцы завезли его сюда, нацелили на Москву, а русские приняли ответные меры. Вы согласны?

— Все это, повторяю, область истории, прошлое.

— Ну, хорошо, месье Кларк, пусть будет по-вашему. Смотрите, пожалуйста, на моего ассистента. Для разнообразия ракурса… Вы сказали, будто готовы даже в своем рабочем кабинете поместить американскую ракету. Представьте себе, что она уже здесь, а при ней — американский солдат, и он может ее запустить. Причем когда хочет и куда хочет. Спокойнее ли вам станет в соседстве с таким квартирантом? Месье Кларк! Почему вы не отвечаете?

Кларк спал.

— Готов? Так быстро?

— Мне надоела его болтовня из пустого в порожнее.

Геллер подошел к сейфу.

— Так, стало быть, без ключа… Шифрованный кофр. Прошу полную тишину. Ван Кларк, месье Ван Кларк! Вы устали, вы очень утомлены. У вас свинцовые ноги и руки, у вас ртутью налиты веки. Вы меня слышите, Кларк?

— Да.

— Но-мер сей-фа! Но-мер сей-фа. Но-мер! Но-мер!

— 63… 01… 97…

— Работайте! — бросил Геллер, бережно держа руку Кларка в своей, словно считал пульс.

Клод набрал цифры на диске сейфа, и тяжелая дверь распахнулась. Внутри зеленели, как тугие пучки салата, стопки новеньких долларов, стояла шкатулка, в каких обычно держат драгоценности, какие-то лекарства, множество папок.

— Ни до чего не дотрагивайся, — посоветовал Клод. — Если расписка здесь, то думаю, она должна храниться отдельно от всех деловых бумаг.

— Почему?

— Потому что ни к какому досье не относится. Сама по себе.

По все папки оказались пухлыми, туго набитыми и ни одной тонкой, чтобы по виду там был всего лист бумаги.

Не нарушая порядок вещей в сейфе, Клод и Робер молча разглядывали его содержимое, стараясь определить, где может скрываться расписка.

— А это здесь зачем? — Робер показал на иллюстрированное издание «Поль Сезанн». — Что за ценность, чтобы хранить в сейфе?

Клод достал альбом, осторожно потряс над столом и вытряхнул мелко исписанный ядовито-зелеными чернилами листок бумаги.

— Вот она! Узнаю чернила и почерк Дорта.

Это было то, что они искали. Клод закрыл сейф.

— А он не вспомнит, что проболтался во сне? — спросил Робер.

— Не вспомнит даже, что спал. Все по своим местам, интервью продолжается! Кларк! Вздохните глубоко. Вот так. Еще!

Геллер закурил сигарету и как-то особенно сильно задымил, окутав Кларка сизо-коричневым туманом. Тот закашлялся, чихнул и строго спросил:

— Ничего не вижу, как же вы в таком чаду меня снимаете, господа?

— В самом деле, давайте прервемся и выпьем по чашке кофе, — предложил Геллер. — Вы, кажется, немного устали, месье Кларк?

Кларк смотрел растерянно, часто мигая.

— Так на чем же мы остановились? Ах да, вы спросили про американскую ракету в моем кабинете… И вдруг этот дым… Мне почудилось… Ха-ха-ха!

Он смеялся, содрогаясь всем телом, тыча пальцем в Робера.

— Вы с ума сведете меня своими вопросами! Мне почудилось вдруг, что ракета уже здесь, что ее запускают и оттого — дым!

Смеялись все, Клод и Робер — разряжая свое напряжение, Геллер — за компанию. Но в его темных глазах по-прежнему стояла скорбь.

— Да выключите вы, наконец, свой фонарь! — попросил Кларк, закрываясь от яркого света. — И давайте выпьем по чашке кофе.

Убедившись, что его больше не снимают и не записывают, заговорил откровеннее, как бы доверительно.

— Молодые люди, я вам вот что скажу… Не для экрана, а между нами. Помимо глобальных проблем войны и мира, есть маленькие местные заботы. Они и ближе и понятнее фермеру, докеру или приказчику. Все хотят есть, одеваться, ездить в своей машине с полным баком бензина. А в нашей Европе уйма безработных, которые позволить себе этого не могут. И тут появляются американцы. Мы можем не любить американцев, но они предлагают деньги и дело. Готовы выбросить уйму долларов на шахты для ракет, на содержание своей армии в Европе, на обслуживание аэродромов, баз и прочего. Стройте нам все это, говорят американцы, работайте, снабжайте продуктами — и мы вам хорошо заплатим. А почему бы и нет?

— Видимо, за аренду земли под ракеты и базы тоже хорошо платят? — осторожно спросил Клод.

— Верно! Правильно меня поняли. За свои базы в Испании, Греции, ФРГ, Италии, словом, везде американцы платят щедро. Миллионы! Это ли не доход Европе?

— Постойте, месье Кларк! — глаза Геллера сделались веселыми, а взгляд — любопытным. — Получается, что американцы своими ракетами в Европе оберегают нас от русских, то есть делают нам добро. По логике мы должны быть признательны и обязаны им и должны платить за то, что нас защищают, так? Но платят они! Это, как если бы вы, месье Кларк, наняли себе сторожа, а он еще и платил бы вам за свою службу у вас в саду.

— Вы меня запутали, — пробормотал Кларк. — Надо разобраться. Кто еще хочет кофе, коньяку? А не желают ли месье журналисты выкурить отменную сигару?

Никто больше ничего не желал, и съемочная группа покинула резиденцию Кларка, пообещав уведомить о дате трансляции передачи.

Расписка Дорта, как и предполагал Клод, была на сумму, ровно вдвое меньшую, чем фальшивый вексель, состряпанный Кларком и врученный американцам. Для них Кларк выглядел альтруистом, бескорыстно выполнившим роль связного по передаче денег в обмен на расписку. Хотя на самом деле он хорошо погрел себе руки на этом. И Клод решил не щадить Кларка. Встретившись с Крафтом, отдал ему письма и открытки Дорта к Шанталь.

— Вот рука Дорта, его почерк. Сравните с векселем, который вам передал Кларк, и вы поймете, как он вас надул.

Американец был обескуражен и удручен.

— Да, я вижу. Почерк совсем другой. Тогда кто же написал документ?

— Кларк!

— Кларк? Почему?

— Спросите у него. И потребуйте подлинник.

— Кошмарный сон! В центр уже доложено. Нас поздравили с успехом.

— А вы — меня.

— Да, да, — машинально повторил Крафт, — а мы — вас… Как же быть, месье Сен-Бри? А зачем он это сделал?

— Будем надеяться, что Дорт не в курсе махинаций Кларка и по-прежнему в ваших руках.

— Думаете, не все еще потеряно?

— Да. По моим данным, подчеркиваю — по моим данным — Дорт согласился на сумму вдвое меньшую, чем та, которую вам объявил Кларк.

— Что вы говорите! Интересно.

— Кларк положил разницу себе в карман или в сейф, а может, в банк. Но факт, что он с вас содрал вдвое и заработал на посреднической операции ровно столько же, сколько получил Дорт. Расписку Дорта он взял себе, а вам написал другую.

Американец был скорее восхищен, чем смущен.

— Вот это да! Какой мастак, а? То есть я хочу сказать — какой прохвост. Пройдоха, жулик… А что же нам теперь делать?

— Решайте сами. Со своими коллегами. Либо вы с молчаливого согласия прощаете Кларку аферу и он оставляет у себя присвоенные деньги, либо не прощаете и требуете деньги вернуть. Но в любом случае, месье Крафт, в любом случае вы должны получить подлинник расписки Дорта.

Крафт пообещал не забыть благородные услуги Клода, однако Клод так и не понял, что значило обещание американца. Не узнал он и того, как выкручивался Кларк. Он мог только догадываться, предполагать. Не найдя в своем сейфе злосчастной расписки, Кларк, видимо, клялся и божился, что не ведает, куда она подевалась. Но ему уже не верили и требовали. Однако зарвавшийся мошенник не мог дать того, чего у него не было, не мог он вытребовать у Дорта и вторую такую расписку — тот попросту выгнал бы его вон и, кто знает, как бы повел себя в парламенте при повторном голосовании, узнав, что компрометирующего документа уже не существует.

Так Кларк дискредитировал себя в глазах американских спецслужб, ему не доверяли, стали подозревать. Против него набирался целый букет обвинений — мошенничество с деньгами, подлог с распиской, а в довершение ко всему — упорный отказ вернуть оригинал. Невразумительные объяснения об исчезновении расписки из сейфа, шифр к которому знает только владелец, усугубляли вину. Американцы сочли, что их не просто обманывают, но дурачат, увидев в нежелании «восстановить справедливость», как однажды обмолвился Крафт, какую-то непонятную им махинацию Кларка.

Что с ним стало потом, Клод так и не узнал, хотя часто спрашивал американца — как там Кларк? Крафт отвечал неопределенно, пожимал плечами, отводил взгляд.

— Я не кровожаден, — подзуживал Клод, — но, по-моему, такое не прощается, не правда ли?

— Это уже не по моей части, месье Сен-Бри… И скажу откровенно — мне кажется, что вы слишком много знаете. И про Кларка, и про Дорта, про меня…

— Про Боля тоже.

— И про него. Одним словом, мне не нравится, что вы в курсе многих дел и событий. Не в наших правилах, чтобы один индивидуум был посвящен практически во всю операцию!

— Что же мне теперь делать? Отравиться?

Крафт пропустил мимо ушей. Он как бы рассуждал сам с собой, но в его монологе что-то таилось — предупреждение, угроза? Клод уловил и то, и другое.

— Может быть, нам пора расстаться, а? И при встрече делать «незнакомый цвет лица»?

— Займитесь-ка посерьезнее Локсом.

— Ну что же, значит, продолжение следует, так я вас понял, мистер Крафт?

Тот кивнул.

Глава одиннадцатая

Расплата

Клод, Жан-Поль и Робер старательно, как только могли, наводили справки об Эдди Локсе. И уже знали не меньше, пожалуй, его самого о вкусах, привычках, увлечениях. Но ничего предосудительного не выудили. Бизнес, семья, парламент, теннис, бридж — таков был замкнутый круг жизни предпринимателя, ничем не выделявшегося из людей своей среды. Локс в парламенте неизменно поддерживал правых — исправно голосовал за уменьшение пособий по безработице и на социальные затраты, за прибавление новых нулей к военному бюджету. Но был против предоставления исключительного права министерству внутренних дел прослушивать телефонные разговоры «неблагонадежных граждан в целях национальной безопасности».

При обсуждении плана возможной установки американских ядерных ракет сразу же занял позицию резко негативную и, выступив в парламенте с яркой речью, назвал правительство «вассалом Америки», грозил поднять вопрос о доверии, если «сюзерену с ковбойскими шпорами» не будет заявлено твердое «нет».

Считалось, что его речь и авторитет подействовали на колебавшихся депутатов. Поэтому расчет американцев при повторном голосовании склонить Локса в другую сторону был правильным — за ним могли качнуться и другие.

В том досье, которое завели на Локса три неведомых ему француза, значилось: миллионер слывет заботливым семьянином и все свободное время, кроме священного, как ритуал, часа для тенниса, посвящает жене Элен и шестнадцатилетней дочери Мэри.

«Ума не приложу, на какой козе к нему подъехать?» — ломал голову Клод.

Ситуация складывалась тупиковая. «Железный» миллионер был неприступен и недоступен даже для знакомства с ним. И Клод, не видя выхода, начал серьезно сомневаться в успехе затеянной операции. Ничем не могли помочь ни дядя, ни Робер.

К тому времени Клод покинул убогую мансарду в Латинском квартале и снял меблированную квартиру на улице Акаций, неподалеку от Триумфальной арки. Апартаменты были небольшие, но стоили дорого — за то, что в центре Парижа. Консьержка, жившая в каморке возле лифта, раз в неделю убиралась в двух комнатах и ванной, удивляясь, что месье Сен-Бри совсем не пользуется кухней. Клод и правда не заглядывал туда: завтракал в соседнем кафе, обедал где попало, вечера проводил с Жан-Полем и Робером.

Чаще всего они ужинали в греческом ресторанчике «Крит». На столах горели свечи, и зыбкие светотени создавали атмосферу уюта и одновременно непонятной тревоги.

В один из зимних вечеров, когда в Париже стояла ветреная погода с холодными дождями, все трое, укрывшись в «Крите», в который раз перебирали варианты «совращения» барона Эдди Локса. Но ничего подходящего придумать не могли.

— Прищемили меня эти америкашки, — твердил Клод. — Да, прищемили и замкнули. Я кажусь себе болваном, которому однажды просто повезло, и он возомнил, что умный и находчивый. С этим кретином из Соседней страны, с Дортом, повезло…

— Клод! Будь осторожен и говори потише, — остановил его Жан-Поль. — Мы здесь не одни.

— Ах, вот как! Нас кто-то может слушать? Пусть!

— Не шути, ты можешь все испортить.

— С чего ты это взял, мой дорогой дядя?

— А с того, мой дорогой племянник, что ты даже не представляешь, насколько глубоко и опасно проникли, въелись в нашу жизнь друзья американцы, их осведомители.

— Преувеличиваете, дядюшка. Откуда у вас такая шпиономания?

— Не горячись, Клод, — вмешался Робер. — Где твое сорбоннское воспитание, месье адвокат?

— Расстреляно в Чаде. Распято в постели несчастной лионской проститутки. Втоптано в грязь заплеванного кабака в Джибути. Выжжено в джунглях Центральной Африки.

— Успокойся, Клод.

— Да, я был почти юрист. И напрямик из Сорбонны — в ад беззакония, в клоаку насилия. И это в наш великолепно свободный век? А каково было в расцвет колонизации?

— Нет, я не согласен с тобой, — запротестовал Робер. — Я часто бываю в Африке. Мы, европейцы, очень много сделали для диких народов. Вакцина, дороги, электричество, наконец, школы. Все это у них есть только благодаря нам.

Клод залпом, как воду в жаркий день, выпил стакан смолисто пахнущей рецины. Немного помолчал и заговорил спокойно, трезво, без надрыва.

— Ты это очень хорошо все нам рассказал, Робер. И ты прав. Да, в самом деле, мы строили в Африке больницы, магистрали, учили грамоте. Но для чего, вернее, для кого? Для самих себя, но не для них! Не из человеколюбия. Не потому, что мы, европейцы, великие гуманисты и нам до слез было жаль чернокожих мужчин и женщин, живущих, видите ли, без шоссейных дорог, без учебников и без прививок. Да, мой друг, мы их учили счету и письменности, чтобы они могли исправнее, результативнее работать. На нас! Мы лечили и вакцинировали, чтобы не заражали нас самих, чтобы мы не болели, а не они. Мы ломали традиционный и приятный для них уклад жизни и заставляли делать мосты, порты, трассы, чтобы самим слаще жить. Так-то, мой друг. И я — несостоявшийся юрист — говорю тебе искренне и печально: перевернула, переделала, изменила меня Африка. Ведь я там убивал. Ни за что. Убивал в мирное время. И сейчас мы там убиваем. И завтра будем стрелять, и как странно и парадоксально: я очутился в Африке и убивал, не желая этого, потому что каким-то личностям в обезумевшей от мании величия Америке захотелось во что бы то ни стало поставить на земле Соседней страны свои атомные пушки. Но, увы, старина Гаро про это прознал, и тут все завертелось… Шаровая молния ворвалась в мой мирок, сожгла его дотла. Какая уродливая гримаса судьбы!

Робер молчал. Жан-Поль добродушно улыбался. Он аккуратно обходил острые углы в полемике друзей, не беря ничьей стороны.

— Где-то ты, Клод, конечно прав. Вот послушайте, что я вам расскажу про американцев из своего опыта. Во время войны, уже в конце ее, я воевал в Эльзасе и Лотарингии. Все было у нас тогда американское — обмундирование, оружие. Мы от них здорово зависели, и они, пользуясь этим, вели себя не очень корректно. Когда наши части стремительно уходили вперед, американцы, чтобы опередить нас и войти в какой-то город первыми, прерывали снабжение горючим. И мы поневоле их пропускали. По-моему, американская политика вся в этом, в манере держать партнера на поводке.

— Они и теперь ведут себя с нами так же, — отозвался Клод. — Конечно, мы и Америка — это Запад. Мы повязаны, как говорится, одной веревкой. Ведь Европа для Америки — родившая ее мать. Но чудо-ребенок перерос родителей, смотрит свысока и даже помыкает.

Робер. курил и хмурился. Он был явно не согласен и ждал момента, чтобы вставить слово.

— Слишком все примитивно складывается. И однозначно. Тебе насолила, испортила жизнь не Америка, а отдельные типы в Америке. Ты оказался песчинкой в водовороте событий, в игре.

— А я и не собираюсь взрывать их континент. Я хочу лишь добраться до тех, кто выбил меня из седла.

Жан-Поль засмеялся и поднял бокал.

— Мы с тобой! За успех!

— Боюсь, что его не будет, — мрачно отозвался Клод. — Мне уже кажется, что все это мы затеяли зря. Операция с Дортом, видимо, просто удача. Сейчас я сам себе напоминаю того дурака, который нашел на дороге сто франков и, решив, что весь путь усыпан ассигнациями, шел и шел до тех пор, пока не умер.

Жан-Поль не был столь пессимистичен. Расплатившись, он предложил разойтись по домам.

— Время, друзья мои, великий чародей. Могут случиться неожиданности, которые подскажут новые ходы, сообразно с новыми обстоятельствами. Не думаю, что ты, Клод, дурачок, шагающий по дороге в никуда.

— Не разделяю твоего благодушия, дядя.

— Почему? Ну, суди сам. Мы сумели взобраться на такую точку, откуда видна вся панорама событий. Мы знаем и видим все и всех: кто такие капитан полиции и бармен в «Мистрале», что разнюхал покойный Гаро и почему его убили. Наконец, и это главное, знаем, чего добиваются американцы здесь, у нас, и в Соседней стране. Больше того! Ты вошел к ним в доверие, стал их агентом, шпионом.

— Еще чего! Я стал шпионом?

— Да, да! Для них ты — платный агент. Вот ты кто. Значит, мы не только видим всю панораму событий сверху, но еще и противника, так сказать изнутри. Столько преимуществ! А ты в отчаянии, легионер.

Клод засмеялся. Ему стало весело — от выпитой рецины, от убедительных слов Жан-Поля и оттого, что он — легионер, а легионер для французского обывателя — страшнее черта.

— И верно — легионер! Тише, дети, легионер придет. Так, кажется, мамы пугают малышей. А мечтал — на адвоката.

— Возможно, и станешь.

— Знаете, друзья мои, что-то не хочется. Расхотелось.

Они шли по узкой мощеной улице. Во всех первых этажах были сплошь рестораны, и через большие оконные экраны, как в немом кино, виделось множество лиц, раскрасневшихся от еды, вина и тепла, жестикулирующие руки.

— Время, Клод, говорю тебе, — волшебник, чародей. Положись на него, и оно что-то подскажет.

Через несколько дней Джордж Крафт позвонил Клоду и назначил встречу на четвертом этаже Эйфелевой башни. Клод удивился столь необычному месту, выбранному американцем, и связался с Жан-Полем.

— Тебе обязательно сообщат важную весть, — сразу же поставил диагноз старый сыщик. — В такую скверную погоду да еще в будний день, когда на башне не бывает туристов, вы с Крафтом, гарантирую, окажетесь вдвоем на смотровой площадке четвертого этажа. Конспирация по-американски.

— Да, смахивает на тривиальный детектив: на Эйфелевой башне шепчутся две фигуры в плащах и шляпах, а кругом льет дождь и воет ветер.

Так и получилось. Моросил мелкий, как из пульверизатора, дождь. Порывы ветра срывали шляпу, поднимали вверх полы плаща. Во всем Париже не нашлось в тот день ни одного желающего, кроме них, полюбоваться панорамой города с птичьего полета.

Крафт взял Клода под руку.

— Итак, месье Сен-Бри, мы всесторонне изучили личность Локса — его характер, привычки, убеждения. Ключа к нему нет. Никакого! Образно говоря, сейф без замка — наглухо замурован, и некуда вставить ключ. Поэтому сейф надо взорвать.

Клод отстранился.

— В переводе на ясный язык, без ваших образных сравнений, значит… убить Локса?

— Нет. Убивать не надо. Хотелось бы создать такую ситуацию, при которой сейф сам взорвался бы и раскрылся. Понятно?

— Непонятно, месье Крафт.

— Сейчас поймете. Однако как здесь холодно и сыро.

— Вы же и выбрали это место.

— Потому что должен сказать секрет. Важный секрет. Здесь неуютно, но никто не подслушает.

Как бы желая убедиться, Крафт прошелся по площадке, повертел головой направо-налево, посмотрел вверх и вниз.

— Месье Сен-Бри, слушайте меня внимательно и пока не задавайте никаких вопросов. Итак, мы пришли к заключению, что подобру, по-хорошему Локса в нашу веру, как говорится, не обратить. Можно было бы от него отказаться вовсе и подыскать иную кандидатуру. Но, во-первых, это означало бы, что мы дезориентировали центр, включив Локса в список тех, на кого можно делать ставку — повлиять. Значит, мы здесь, в Париже, вроде бы не на высоте… В этом признаваться никто не хочет. Во-вторых, тут дело принципа. Да, Локс крепкий орешек. Но для того и есть американские спецслужбы с их неограниченными возможностями. К тому же и времени у нас нет снова просеивать депутатов и подбирать новую кандидатуру вместо Локса. Таково положение вещей. И вдруг в тупиковой ситуации, в какой оказались мы с вами, появляется новый элемент — Мэри Локс, дочь своего отца. Студентка, ей шестнадцать лет. Миловидна, общительна. Эдди Локс готов за нее отдать жизнь.

— Но не убеждения, месье Крафт. Это разные вещи. Я извиняюсь, что перебил вас.

— Нет, нет! Вы к месту сказали. Если он готов отдать жизнь, то отдаст и убеждения — они ведь ничто по сравнению с жизнью. Ни-что!

— Так что там с Мэри?

— Что с Мэри? В самом деле — что с Мэри?

Крафт, похоже, играл когда-то в домашнем или школьном театре и теперь вспомнил какую-то свою роль: сделал дурацкую физиономию, что должно было выражать крайнее удивление.

— Что случилось с Мэри Локс? А с Мэри Локс случилось вот что, месье Сен-Бри. Милая девочка отправилась на каникулы в Соединенные Штаты Америки. Сейчас это модно. Дети состоятельных родителей едут к нам, в Америку, чтобы своими глазами посмотреть на чудо, совершенное на диком континенте всего за двести лет. Поехала, а точнее, полетела, и Мэри. Примерно три, а может быть уже и четыре часа назад ступила она на американскую землю. Но бедная девочка сделала оплошность — недооценила бдительности наших властей и строгости законов. В ее багаже обнаружены наркотики. Героин, или, как его называют на жаргоне, «черный сахар». И Мэри попалась. Вот, собственно, и вся история.

— Ловко сработано.

— Да. Но мы с вами займемся другой стороной дела, месье Сен-Бри. Кто-то должен встретиться с Эдди Локсом, а этим «кто-то» пусть будете вы, и обрисовать положение фигур на шахматной доске событий. Любимая дочь европейского миллионера совершила преступление, намереваясь ввезти в Америку крупную партию наркотиков, и за это должна предстать перед судом. Естественно, Локс наймет самых знаменитых адвокатов. Все равно, месье Сен-Бри, силы неравные — Локсу не одолеть Центральное разведывательное управление. Мэри будут судить по всей, строгости закона, но… Есть одно «но», которое Локс должен хорошо усвоить. Но высшая власть страны может ходатайствовать перед правосудием о смягчении приговора. Дело реальное и законное. Однако возможное лишь в том случае, если Локс окажет услугу Америке. Тогда мы будем с ним квиты. В противном случае к иностранке Мэри Локс применят самый суровый параграф, дабы примерно наказать — в назидание другим.

— Локс знает об аресте дочери?

— Пока еще нет.

— Вы хотите, чтобы об этом сообщил я?

— Да. Поэтому и в прессу пока еще ничего не попало. Пусть узнает первым от вас.

— Нет, месье Крафт. Пусть Локс узнает столь неприятную весть из газет или по иным каналам, но не от меня. Пусть он выместит все свои нервные разряды на ком-то другом, но не на мне. Люди не любят тех, кто приносит дурные вести.

— Но мы уже так решили.

— Перерешите. Вы не учли психологический нюанс. Представьте, являюсь я к Локсу и объявляю, что его дочь задержана с контрабандой героина. Как реагирует барон? Бросается выяснять, спасать, влиять — одним словом, вызволять своего ребенка. И Локсу в тот момент нет дела до ваших комбинаций, ему не до сделки. А ведь я, по вашим расчетам, должен явиться к нему именно за тем, чтобы предложить сделку с собственной совестью. И главная задача моей миссии заранее обречена на непонимание, на провал. Нет, месье Крафт, я должен появиться как спасательный круг — тогда, когда Локс поймет, что бессилен. А сейчас, в переполох, я не могу лезть со своими, вернее, с вашими грязными предложениями.

— Почему же это с грязными?

— Да потому, что они не чистые и честные, а грязные, не правда ли, месье Крафт? Мы ведь с вами циники по большому счету, и не будем играть в благородство, кому это надо?

— Хорошо. Что вы предлагаете?

— Выждать. Пусть Локс поскорее узнает, что девочка за решеткой. Пускай поймет, что ей грозит и что компромисс невозможен. Тогда-то барон, скорее всего, возьмется за поиски нелегальных путей, чтобы спасти Мэри. И тут появляюсь я с вашими условиями.

— Пожалуй, вы правы. Я доложу.

Через час промокший и продрогший Клод рассказывал Жан-Полю за стойкой бара о замысле американцев.

— Ты правильно сделал, что отказался сообщить Локсу об аресте дочери. Последствия могли быть непредсказуемыми. Никто не знает, как поведет себя барон, что выкинет в столь экстремальной ситуации. Сейчас надо очень внимательно следить за всеми его поступками. Скажи об этом Крафту. Американцы и мы должны знать абсолютно все, что станет делать Локс.

Первое, что сделал барон Эдди Локс, узнав о несчастье, постигшем дочь, был телефонный звонок в авиакомпанию с просьбой достать место на самолет, вылетавший в тот день в Нью-Йорк. Но ни одного свободного кресла не оказалось. Тогда Локс потребовал зачитать ему список пассажиров и, услышав имя знакомого коммерсанта из фирмы «Адидас», связался с ним и уговорил уступить билет. Жена Элен хотела было отправиться вслед ближайшим самолетом, но Локс запретил.

В Нью-Йорке барон развил бурную деятельность — ежедневно бывал у Мэри в тюрьме, в полиции, у адвокатов, посетил кое-кого из сильных делового мира. Но дней через десять начал понимать, что бьется лбом о каменную стену. Окольными или подчас прямыми намеками ему давали понять, что положение гиблое. Даже адвокаты разводили руками — все улики против Мэри, в ее чемодане таможенники обнаружили двухкилограммовый пакет чистейшего героина. Мэри клялась, что понятия не имеет ни о каких наркотиках, что это провокация. Но когда в одной из телевизионных передач президент США, читая по бумаге, объявил о своей решимости серьезно взяться за борьбу с наркоманией, Локс почувствовал, что все его усилия теперь напрасны — Мэри попала в самый эпицентр кампании по борьбе с наркотиками.

Крафт передал Клоду сообщение из Нью-Йорка: Локс деморализован, подавлен, днями возвращается. Суд над Мэри отложен на неопределенное время для дополнительного расследования и выявления соучастников.

Клод отправился в Соседнюю страну поездом. Вагоны были почему-то очень старые, видимо, еще довоенные, паровоз, тоже стародавней модели, тащился медленно, словно в прошлом веке. Клод полюбопытствовал у проводника, что за странный состав, и тот объяснил, что это музейный поезд прошлых времен — ходит раз в неделю для потехи и развлечений. Но всегда есть желающие проехаться именно на старинном поезде.

Дряхлый, сморщенный проводник, он же и кондуктор, в изъеденной молью форменной фуражке рассказывал обстоятельно, как экскурсовод, о том, когда были построены эти вагоны, об особой категории пассажиров, предпочитающих неторопливый поезд прошлого.

— Вы, должно быть, давно служите на железной дороге? — спросил Клод, чтобы поддержать разговор.

— Да, месье, изрядно. Мог бы пойти на пенсию, но администрация хочет, чтобы кондуктором в старом поезде был старый человек.

Прощаясь на своей остановке, Клод протянул старику стофранковую банкноту.

— Это вам за услуги.

Кондуктор был сильно удивлен.

— Помилуйте, месье! Совсем как в давние времена, когда богатые давали на чай такие деньги. Но вы-то не похожи на богача.

Фраза старика заставила Клода приглядеться к себе. Проходя мимо стеклянной витрины, остановился, рассмотрел отражение: «Нет, конечно же, я не выгляжу богачом, а иду к миллионеру». И он отправился в дорогой магазин готового платья, где переоделся во все новое и модное.

— Господин барон Локс никого не принимает, — резким голосом объявила сухопарая коротко стриженная секретарша неопределенного возраста, но определенно с плохим характером.

Клод был готов к такому приему и предусмотрительно приготовил короткую записку: «Я к вам по делу Мэри», запечатанную в конверт, который протянул стражу покоя Локса.

— Передайте барону, а я подожду.

Через минуту секретарша появилась в приемной и тем же резким, но еще и с нотками недовольства голосом пригласила Клода в кабинет.

Высокий плотный мужчина поднялся из-за овального письменного стола и так, стоя, не говоря ни слова, молча разглядывал посетителя. Клоду сделалось не по себе. Внутренне вдруг растерялся, даже оробел. Но тут же взял себя в руки.

Локс брезгливо приподнял двумя пальцами, как дохлую мышь за хвост, его записку. И не сказал при этом ни слова.

Клод моментально оценил состояние Локса — настроен решительно и агрессивно, даже с вызовом. Не понравилось и пренебрежительное помахивание запиской, словно Клод пришел к нему как проситель.

— Я выполняю роль связного голубя, то есть посредника между определенными службами Соединенных Штатов Америки и вами, барон. Поэтому в дискуссию со мной прошу не вступать. Я устно изложу суть их предложения. Вы также устно дадите ответ.

— Прошу сесть.

Но Клод предпочел стоять, подчеркивая этим, что не намерен долго задерживаться. И Локс, сделав было движение к креслу, остался тоже стоять на своем месте.

— В Америке есть влиятельные люди, которые могут освободить вашу дочь. Скажем, добиться оправдания или даже организовать, так сказать, «побег» еще до суда. Их условие — ваш голос в парламенте за ядерные ракеты. У меня все.

Локс побагровел как конторский сургуч. Опершись кулаками о стол, нагнул голову, словно собираясь бодать Клода.

— Я уже предупредил вас, месье Локс, что я всего лишь посредник. Ваше негодование меня не интересует. Отвечайте им по существу.

Локс опустился в кресло и тяжелым взглядом уперся в Клода.

— Скажите им, — в голосе звучали гнев и ненависть поверженного, но не сдавшегося, — скажите им, что они паршивые свиньи и что со свиньями я дел не имею.

— Я так и передам. Позвольте дать совет — никто не должен знать о нашем разговоре. Если о нем прознает пресса, то это лишь повредит Мэри. Американцы мстительны. Это вам тоже было велено передать.

Клод повернулся и вышел. Секретарша мигом вскочила из-за столика с пишущей машинкой, глядела на него враждебно, как смотрят на посторонних в иных домах, боясь, чтобы, уходя, не прихватили подвернувшуюся под руку вещь.

Клод остался доволен визитом к барону. Локс понравился ему — он был из породы людей, которые становятся тверже, когда их тщатся сбить с толку.

Джордж Крафт был расстроен неудачной аудиенцией и старался выместить свое неудовольствие на Клоде.

— Но вы же могли как-то повлиять на этого индюка? Надо было растолковать, что единственная любимая дочь проведет много лет в тюрьме строгого режима, что оттуда выходят больными, надломленными. Между прочим вы, месье Сен-Бри, могли бы дать немного воли своей фантазии… Ну, сказали бы, что в общих камерах, куда поместят Мэри, случается содержатся и сифилитички, и прокаженные, что американская тюрьма не здравница и никакие миллионы не помогут, если барон не желает уступить дорогу американскому союзнику.

— Не горячитесь, месье Крафт. Локс только что вернулся из Америки и все, что вы рассказываете, знает хорошо и предметно. Видимо, потому и не хочет уступать своему заокеанскому союзнику. Слишком хорошо вас знает.

Американский дипломат отправился к себе в посольство в скверном расположении духа, сказав Клоду, чтобы далеко не отлучался и ждал дальнейших инструкций.

Несмотря на все ухищрения американских служб, на их подлог с наркотиком в багаже Мэри, ситуация по-прежнему оставалась беспросветно тупиковой. Барон был непоколебим.

Через несколько дней Крафт разбудил Клода ранним телефонным звонком и заговорил о встрече.

— Только не на башне!

Условились пообедать на бульваре Сен-Мишель в ресторане «Золотая газель».

Клод пришел пораньше и занял столик в дальнем углу, откуда был виден весь зал. Американец опаздывал. Официант, выждав время, подошел, чтобы принять заказ.

— Я жду гостя. И уберите, пожалуйста, со стола цветы. У меня от них аллергия.

Клод и сам не знал, чем ему помешали симпатичные подснежники. Явственно чувствовал, как в нем закипает давно вызревшее и волнами, как прилив и отлив, приходящее и уходящее раздражение, граничащее со злобой. На кого? Почему? В мутных волнах своего плохого настроения он чувствовал, что нервы сдают. Может быть, ему ужасно надоели эти дурацкие шашни с американцами, которых он презирал, но перед которыми разыгрывал преданного агента?

Клод не раз пробовал покопаться в себе, пытался было отыскать ту щель, откуда угарный газ раздражения мутит сознание, но так и не находил. И теперь, в ожидании неприятного человека, который может утяжелить его душевный разлад, Клод снова начал было нехотя обшаривать самого себя, силясь вызнать, что же все-таки с ним происходит. Но в это время появился Крафт. Ворвался в ресторан, громко хлопнув дверью, порывисто сбросил плащ и, задевая стулья, промчался в угол к Клоду.

— Прошу прощения, месье Сен-Бри, я опоздал.

— Гарсон, двойное виски для месье, он замерз и чем-то взволнован.

— Вы даже не представляете себе, месье Сен-Бри, какой переполох у нас в посольстве. Весь персонал на ногах — только что прибыл специальный эмиссар президента…

Крафт осекся, быстро оглянулся по сторонам.

— Нагнитесь ко мне поближе. Событие пока держится в секрете, пресса не знает. Эмиссар по особым поручениям занят экстренными, чрезвычайной важности переговорами с руководителями Франции, и только после их завершения будет встреча с прессой и так далее. А пока — секрет.

— Как зовут?

— Альфред Вульф.

— Слышал. Важная персона.

— Не то слово! Вторая правая рука президента плюс его личный друг.

— Весьма и весьма интересно, месье Крафт… И надолго Альфред Вульф в наших краях?

— Пока неизвестно. Как пойдут переговоры. У нашего президента свой стиль в дипломатических делах. Прежде чем встретиться с главой другого государства, отправляет эмиссара, и тот готовит встречу, как бы репетирует ее, скругляет острые темы, утрясает спорные проблемы. Потому здесь Альфред Вульф.

— Ну, что же, месье Крафт, давайте заказывать обед.

За обедом Крафт много говорил о разных пустяках — о новом шумном вернисаже фривольных фотографий Давида Гамильтона, о происках русских в космосе. Но ни слова о Локсе. Клода это насторожило.

— Месье Крафт, мы с вами встретились здесь, чтобы что?

Американец изобразил улыбку.

— Чтобы пообедать и поговорить о погоде. Какая, кстати, она скверная.

— Тогда позвольте мне откланяться.

Клод отодвинул пустую кофейную чашку.

— Не горячитесь, — мягко запротестовал Крафт. — Сейчас мы с вами выйдем на улицу, побродим по студенческому кварталу и кое о чем поговорим.

Когда они вышли из ресторана, в Латинском квартале творилось что-то невообразимое — по проезжей части и тротуарам лавиной шли демонстранты, скандировали лозунги, несли плакаты, чего-то требовали, против чего-то протестовали.

Клод и его спутник спустились в метро, доехали до площади Согласия и направились в сквер Тюильери. Вокруг чаши фонтана играли дети под нестрогим присмотром судачивших о своих делах нянь.

— Итак, месье Сен-Бри, — каким-то неестественно скрипучим голосом начал наконец Крафт свой конфиденциальный разговор, приступить к которому, судя по всему, долго не решался. — Итак, дело Локса буксует. Ни туда ни сюда.

— Мне кажется, что после истории с подсунутыми Мэри наркотиками он еще больше ожесточился против вас, американцев.

— Возможно. Тем хуже для него.

Крафт помолчал, глубоко вдохнул сырой холодный воздух и выпалил:

— Локса надо убить.

— Наконец-то! Наконец узнаю Америку такой, какой мы, старомодные европейцы, представляем ее по фильмам и бестселлерам. Резать будете барона или цианистый калий в кофе?

— Это уже как вам сподручнее, месье Сен-Бри.

— Что, что?

— Да, месье Сен-Бри. Вы меня прекрасно поняли и не делайте удивленное лицо.

Клод засмеялся, взял американца под руку и зашептал на ухо:

— Операция по извлечению внутренностей барона Локса обойдется вашему учреждению в страшную сумму.

— И вы ее получите сразу после успешного завершения.

— Так. А теперь вот о чем. — Клод выпустил локоть Крафта. — В чем ваш политический бизнес? Что выигрываете от ликвидации барона? Вместо Локса изберут другого депутата.

— Мы даже знаем кого. На последних выборах в парламент Локс победил своего соперника с очень небольшим перевесом голосов. Но тот — не чета Локсу. Правильно понимает нас. Вместо безвременно покинувшего наш суетный мир барона новым депутатом от его округа будет избран тот, кто нужен нам. Остальные — не в счет, шансов у них практически нет.

Крафт взглянул на свои часы.

— Сегодня вторник. Операция должна состояться в пятницу. Вот вам ключ от бокса в камере хранения Северного вокзала. Там вы найдете все необходимое.

— А именно?

— Бесшумный пистолет и…

— Так! Значит…

— Да, месье Сен-Бри, это значит именно то, что вы хотите сказать. Всякие там детали, как время и место — на ваше усмотрение. Действуйте по обстоятельствам.

Клоду разом сделалось беспросветно тоскливо, и тошнотворная волна подступила к горлу. Как будто он съел что-то несвежее, и его вот-вот вырвет.

Он круто повернулся и, не прощаясь, пошел в сторону Елисейских полей. Засунув руки в карманы плаща, со всей силой упирался в них и слышал, как, потрескивая, рвутся швы. Клод чувствовал, как вновь из глубин его «я» выкатывается приступ ярости и как ему безотчетно хочется кого-то ударить, пнуть.

В ближайшем баре заказал виски и, пока пил, заметил, как дрожит рука.

«Нервы шалят, сдают нервы у вас, месье Сен-Бри, — немного успокоившись, разговаривал сам с собой. — Вот уже и пальцы вибрируют, и сам, как мина, — тронь и взорвешься. Нехорошо, месье Сен-Бри, можно даже сказать, плохо».

В тот же вечер Жан-Поль и Робер собрались на квартире у Клода, и он рассказал о приказе американцев расправиться с Локсом. Жан-Поль выспрашивал подробности, Робер угрюмо молчал.

— Итак, друзья, — резюмировал Жан-Поль, — события развиваются настолько стремительно, что мы уже не можем их направлять в нужное нам русло. Наши американцы не такие уж простофили, как вы думаете. Кто такой Джордж Крафт?

— Дипломат из посольства.

— Да?

Жан-Поль достал из рыжего старомодного портфеля потрепанную книжку.

— Справочник министерства иностранных дел для служебного пользования, где есть имена всех сотрудников всех посольств и иностранных представительств во Франции. Среди персонала посольства США Джордж Крафт не значится.

— Тогда кто же он?

— Скорее всего, у него другое имя, иная фамилия. Спрашивается — для чего нужен этот маскарад? А представьте себе, что Клод, выполняя задание, допустим, стреляя в Локса, попадется. Что тогда? Тогда Клод Сен-Бри станет давать показания. На кого? На Джорджа Крафта из американского посольства. Но тут-то и обнаружится, что в посольстве США нет и никогда не было никакого Крафта. Все! Ни концов, ни начал. И к тому же на всякий случай лже-Крафт первым самолетом отбудет в свои Штаты. А посему, месье Сен-Бри, расхлебывайте-ка сами свои неудачи — Америка ни при чем.

— Черт с ним, с Крафтом или как там его. Убивать Локса я все равно не собираюсь.

Раздался телефонный звонок, и Клод не спеша поднял трубку.

— Добрый вечер, месье Крафт.

Американец отменял выполнение «известной операции» в связи с экстренным отбытием «известного лица» в Соединенные Штаты по делам «своей фирмы».

Клод не мог отказать себе в удовольствии посоветовать провести «известную операцию» в Америке, на что Крафт ответил резким «нет» и положил трубку.

Жан-Поль резюмировал:

— Нет, дорогой мой Клод, у себя в доме американцы гадить не станут. Для них удобнее, чтобы Эдди Локса прикончили в Европе. А Для нас его неожиданный отъезд в Нью-Йорк — большой выигрыш во времени. Итак, приступим, друзья, к делу — обсудим мой план. Как бы его назвать? Допустим, план задержания, а правильнее — временного задержания американского эмиссара Альфреда Вульфа для обмена на похищенную у родителей безвинную Мэри Локс…

В эти дни в одном из фешенебельных парижских кабаре «Золотой петух» с огромным успехом шла программа-концерт «Да здравствует Америка!». Выступали такие звезды, как Джонни Холлидей, Шарль Азнавур, Сильвия Вартан, Энрико Масиас, Жак Дютронк, Сальваторе Адамо, исполнявшие американские песни разных времен. Владелец кабаре Ив Трюньян был давним другом Жан-Поля — вместе учились еще в школе, а войну провели в Сопротивлении. Движение это было пестрым по разнообразию форм и способов борьбы против оккупантов. Одни по примеру советских партизан создавали диверсионные группы, скрывались в лесах и горах. Другие, пользуясь определенным либерализмом немецких властей, сохранявших традиционный уклад французской буржуазной жизни, оставались на местах и действовали исподтишка. Жан-Поль Моран и Ив Трюньян входили в группу, которая потрясала Париж своими дерзкими до неправдоподобия налетами, похищениями, взрывами. Кабаре «Золотой петух» и в те времена было очень популярным. На его подмостках выступали потрафлявшие пошло-сентиментальному немецкому вкусу шансонье и танцоры, входившие в диверсионную группу владельца увеселительного заведения.

Жан-Поль застал Ива Трюньяна за утренним кофе. Небольшого роста, толстый и лысый, он казался составленным из двух шаров — головы и живота. Друзья обнялись, поцеловали друг друга в щеку.

— Ты, однако, не меняешься, Ив. Круглый, как наша планета.

— В моем возрасте нельзя худеть, Жан-Поль, иначе сразу же сморщишься. Хочешь кофе?

— Изволь.

— Со сливками?

— Со сливками.

Трюньян позвонил и велел подать свежий кофе.

— В столь ранний час и с озабоченным лицом — значит, по важному делу, верно?

— Верно, Ив, нужна твоя помощь.

— Слушаю тебя, Жан-Поль.

— Вопрос деликатный. Одним словом, мне и моим друзьям по политическим соображениям надобно поймать одну важную американскую птицу, которая может залететь в клетку «Золотого петуха». Это — эмиссар из Америки Альфред Вульф. Мы хотим похитить Вульфа, чтобы восстановить справедливость — обменять его на несчастную жертву американских особых служб — некую Мэри Локс.

— А, та самая, о которой пишет пресса. — Трюньян ткнул пальцем в кипу разбросанных по столу газет.

— Да. Американцы, надеясь повлиять на Эдди Локса в их игре в ракеты, подложили в багаж доченьки миллионера сверток героина и сцапали ее в нью-йоркской таможне. Но папа оказался кремень. «Пусть, говорит, судят, но я не уступлю».

— Да, да, я где-то читал, что Локс активно против американских ракет.

— Да. И он не сдается. Тогда янки решили его убрать.

— Как?

— Наповал.

— Ай-ай-ай! Как мы когда-то с тобой паршивых бошей, да?

— Вот именно. Но у меня хитрый замысел: захватить гостящего в Париже американского эмиссара и обменять его на Мэри. Они на эту сделку пойдут — девчонка не ценность. Иного способа ее вызволить, увы, нет. А заодно постараемся и папу спасти от коварной пули.

— Мне любопытен твой план, Жан-Поль. Хотя этих янки я, ты знаешь, люблю. Америкашки славные парни, немного простоваты, грубоваты, но ведь гениальные дельцы!

— И я ничего не имею против них, Ив! Но тут, понимаешь, обстоятельства… Политика. Слишком долго рассказывать.

— Не надо! Я верю тебе, Жан-Поль, мой старый горшок, верю! Если уж ты пришел в такую рань, да еще с озабоченной физиономией, то затеял что-то значительное. Меня не интересует, зачем и почему понадобился спектакль с обменом-разменом. Говори, что нужно of меня?

Жан-Поль не спеша прошелся по большой светлой гостиной, устланной песочного цвета ковром, прикрыл плотнее дверь.

— Помнишь, Ив, как мы выкрали у тебя в «Золотом петухе» гауляйтера СС Нолке?

— А как же! Это была сенсация века!

Два старых друга вспомнили прошлое и расстались, договорившись обо всем.

Расчет Жан-Поля был и прост, и в то же время сложен. «Важную птицу» Альфреда Вульфа охраняли не хуже, чем самого президента, — жил он в загородной резиденции американского посла, ездил в бронированном лимузине под неусыпной опекой «горилл».

Из своего прошлого опыта работы в охранке и сыске Жан-Поль знал, что для высоких гостей американское посольство по сложившейся традиции обязательно устраивает развлекательные программы — прогулки по ночному Парижу. Концертное шоу «Да здравствует Америка!» считалось гвоздем сезона, да и сама его фабула должна была импонировать американцам.

Жан-Поль оказался прав. Посольство США забронировало на ближайший спектакль дюжину мест — три столика в лучшей части зала. Сложней было дальнейшее развитие операции — похищение эмиссара. Из одиннадцати человек его свиты по крайней мере половина, как водится, телохранители. Когда-то, правда, немецкого гауляйтера охраняло гораздо больше и в форме, и в штатском, но все же его выкрали. «Золотой петух» с тех пор не раз ремонтировали и перестраивали, однако Ив Трюньян сохранил, как реликвию, то уникальное по выдумке приспособление, которое они изобрели для захвата высокопоставленного эсэсовца.

В тот вечер в «Золотом петухе» все шло как обычно. Накрапывал дождь, и возле ярко освещенного подъезда дежурили швейцары в синих ливреях с услужливо раскрытыми зонтиками. Встречая подъезжающие машины, проворно распахивали дверцы и провожали гостей в фойе.

Эмиссара Альфреда Вульфа привезли в антрацитовом «кадиллаке». Едва машина подкатила к обочине тротуара, как невесть откуда к ней бросились четверо рослых парней, бесцеремонно оттолкнув швейцаров из «Золотого петуха» с их черными абажурами зонтов. С заднего сиденья легко, как кузнечик, выпрыгнул седой сухощавый мужчина в темном костюме, с кокетливой бабочкой у подбородка и белой гвоздикой в петлице. Его сразу же плотно окружило несколько человек, но настолько профессионально ловко, что со стороны никто не заметил усиленной охраны — вся группа смотрелась одной дружной компанией, и Вульф ничем не выделялся.

— Спортивный склад, — заметил Трюньян, разглядывая эмиссара на экране телевизора в своем кабинете.

— Теннисист, — определил Жан-Поль.

— Молодцы американцы, они находят время на все. А ежедневный спорт для них — как зубы чистить.

Скрытые камеры следили за эмиссаром повсюду, едва он переступил порог варьете. Свита угрюмых охранников расселась за соседними столиками так, чтобы видеть не сцену, а своего подопечного и зал.

— У тебя все готово, Ив?

Трюньян кивнул головой и вытащил стрелу антенны переговорного аппарата.

— Алло, Жак, что они заказали?

— Устрицы «белой» три ноля и шампанское, месье.

— Аперитив не берут? Ни виски, ни джин?

— Нет, месье. Только шампанское «Вдова Клико».

Жан-Поль настороженно смотрел на Трюньяна.

— Что будем делать?

— Предусмотрено и такое, Жан-Поль, все предусмотрено. Этот твой Вульф должен, по моим расчетам, принять сильное мочегонное средство и непременно сбегать в туалет. Но порцию традиционного виски, куда мы хотели влить невинного снадобья, он, видите ли, не пожелал. А шампанское полагается открывать на глазах у клиента. Так что с лекарством в шампанское мой фокус не пройдет. Придется добавить наш эликсир в устрицы, в устричный сок. Пусть поработают почки заодно у всей кампании дорогих американских гостей.

Трюньян снова вызвал администратора по рации.

— Жак, принимайте вариант номер два, вы поняли меня?

— Да, месье. Как условлено.

На экране появился большой круглый поднос с мелко наколотым льдом и уложенными поверх раскрытыми раковинами устриц. Вульф оживился и первым взял плоское перламутровое блюдечко, в котором в своем соку лежал еще живой моллюск. Обильно полив его лимонным соком, с наслаждением проглотил.

— Так, — одобряюще крякнул Ив Трюньян, с восхищением наблюдая за Вульфом. — Молодец! Знает толк, а? Посмотри, как расправляется. Вот уже и за вторую принялся, он первым отправится в уборную, что нам и требуется.

До начала концертной программы оставалось примерно полчаса, но зал был полой. Официанты в убыстренном ритме разносили еду и напитки, стараясь успеть обслужить так, чтобы не помешать представлению.

Стоял легкий гул приглушенно разговаривающей публики, кое-где вспыхивал смех, негромко выстреливало открываемое шампанское.

Все это Жан-Поль и Ив Трюньян слышали по микрорации, подключенной к букету цветов, стоящему на столе, за которым расположился Альфред Вульф со своей свитой.

Но что это?!

«Тик-тук… Тик-тук… Тик-тук…»

Равномерно и четко в кабинете слышались позывные.

— Откуда помехи, Ив?

— Странно. Где-то работает передатчик. И мы его ловим.

Жан-Поль побледнел.

— Стоп! Операцию придется отменить. Сигналы идут от датчика. От датчика, спрятанного на Вульфе. Какая предусмотрительность! Местонахождение эмиссара постоянно контролируется через этот датчик.

— Где же он скрыт? В запонке, в каблуке ботинка?

— Нет! Вслушайся!

— Слушаю. И слышу «тик-тук». Позывные.

— Правильно. Но взгляни на свои часы.

Жан-Поль посмотрел на циферблат, пожал плечами.

— Неужели ты все еще не понял? Датчик у Вульфа — в часах. В его наручных часах. Эти «тик-тук» передаются в такт с секундной стрелкой. Прислушайся, сверь часы и ты все поймешь.

Жан-Поль с минуту слушал, глядя на часы.

— Ты прав, Ив. Пойду предупредить Клода.

— Иди, иди. Но сразу возвращайся. Спектакль будем смотреть вместе.

Альфред Вульф тем временем энергично ел устрицы, пил вино, оживленно разговаривал, часто смеялся.

Едва Жан-Поль вернулся, как Трюньян воскликнул, потирая пухлые ладоши:

— Кажется, начинается.

На экране было хорошо видно, как Вульф наклонился к своему соседу и, показывая глазами на выход, что-то спросил. Затем оба встали и двинулись между столиков. За ними последовали три телохранителя. Под светящейся надписью «Мужской туалет» горели красные буквы «занято». Вульф и свита остановились, но дверь тотчас открылась, и выходивший молодой человек учтиво придержал ее, пропуская Вульфа в кабину. Щелк! — захлопнулась пружинящая дверь. Сопровождавшие эмиссара сотрудники спецслужб остались одни.

Дальше Жан-Полю и Трюньяну смотреть стало нечего — телевизионной камеры в помещении туалета не было.

Едва Вульф вознамерился сделать то, что хотел, как в кабине погас свет. Резко отодвинулась одна из стен, кто-то сильно и плотно обхватил его, вмиг скрутил толстой веревкой. Крикнуть Вульф не успел — во рту торчал кляп. С руки быстро сняли часы, швырнули в раковину. Безмолвное, сдавленное тело Вульфа уплыло в темноту, а бетонная стена встала на свое прежнее место. Телохранители слышали лишь характерный звук спускаемой воды. На пульте, где следили за местонахождением эмиссара по позывным датчика в часах, ничто не вызывало тревоги.

А между тем Вульфа с накинутым на голову мешком упрятывали в автофургон, стоявший у черного хода ночного кабаре.

— Вот так же когда-то и мы с тобой выкрали немца с моноклем, Жан-Поль.

— Тогда было проще, Ив. Гауляйтера никто не провожал до двери уборной, и, забеспокоившись, охрана кинулась первым делом на улицу. Немцам и в голову не пришло. А тебя теперь затаскают.

— Знать ничего не знаю! Если америкашка похищен в моем заведении, то совсем не значит, что это сделал я. Вот так-то! Следить надо было лучше. А я, извините, ни при чем.

— Мне пора, Ив. Любопытно бы посмотреть, чем все кончится.

Жан-Поль показал рукой на экран, где трое телохранителей невозмутимо сторожили вход в туалет, над дверью которого по-прежнему горело предупреждение — «занято».

— С ума сойдут, вот чем кончится! Сломают дверь, а там пусто. И в бетонных стенах ни щели. Куда девался эмиссар? В унитаз сам себя спустил? Только так! Ха-ха-ха!

— Прощай, Ив, ты нам здорово помог.

Белый фургон рефрижератора с голубыми пингвинами по бокам, выбравшись из сутолоки уличного движения, набирал скорость по автотрассе, ведущей на Запад.

Не доезжая города Дрё, машина свернула на проселочную дорогу и, проехав километров двадцать среди пустынных полей и редких лесов, остановилась у заброшенной на вид фермы. На фасаде строения, крытого позеленевшей от времени и дождей черепицей, в свете фар грузовика можно было с трудом прочесть плохо сохранившееся название фермы — «Старая мельница». Вблизи не было ни соседей, ни проезжего тракта.

Шофер вылез из кабины, обошел фургон, постучал по дверям, и они тотчас распахнулись.

— Приехали, выгружайтесь.

— Одну минуту.

В проеме двери показался Клод, за ним Вульф с плотно забинтованными глазами и ртом — виднелся только нос. Клод спустился по трапу на землю, подал американцу руку и, как слепого, повел в дом.

— Здравствуй, Сандро, — приветствовал крепко сложенного старика, открывшего дверь.

Размотав немного марлю на голове пленника, чтобы мог говорить, но не видеть, Клод обратился к нему с краткой речью.

— Месье Альфред Вульф, вы похищены «Бригадой спасения Мэри Локс».

— Кто такая Мэри Локс?

— Узница Центрального разведывательного управления. Вы, месье Вульф, будете незамедлительно освобождены, как только Мэри Локс вернется к папе и маме из застенков вашей самой свободной страны в свою страну. Мы гарантируем вам жизнь, сносное питание и свежий воздух при условии, что месье Альфред Вульф будет вести себя как джентльмен… Вы ведь джентльмен, не так ли? Я плохо слышу или мой английский вам непонятен, сэр?

Вульф пробормотал невнятное.

— Ах, вот как! Вы не обещаете «Бригаде» лояльного поведения? Тем хуже для вас.

Клод взял Вульфа за кисть правой руки и защелкнул у запястья массивный наручник. Другое звено замкнулось на ржавой цепи, наглухо прикованной к цементному полу.

— Так будет надежнее, месье Вульф. Сандро вам даст все необходимое. Но учтите — он вооружен, не понимает английского и не склонен к сентиментальности. Прощайте и будьте паинькой, сэр. Сандро, смотри в оба. Когда уеду, можешь развязать глаза эмиссару. Пусть любуется на природу из окна. Хотя, впрочем, сейчас уже ночь. За порог не выпускать.

Грузовик-рефрижератор уехал в темь, и на заброшенной ферме снова наступила тишина.

На следующий день личному секретарю американского посла в Париже позвонила неизвестная и попросила срочно принять телефонограмму: «Предлагаем обмен — Альфреда Вульфа на Мэри Локс. Согласие подтвердите подъемом флага над посольством завтра в полдень. Подпись: «Бригада спасения Мэри Локс».

Секретарша, записав послание, попыталась что-то переспросить, но ей ответили лишь короткие гудки.

Назавтра в 12 дня на флагштоке американского посольства, выходящего фасадом на площадь Согласия, взвилось звездно-полосатое полотнище.

Через час женский голос продиктовал новый текст:

«Отправляйте Мэри специальным самолетом в Испанию на американскую военную базу. О прибытии Мэри известите нас поднятием флага над посольством в Мадриде. Бригада освобождения…»

И снова ни одним междометием больше, снова короткие гудки.

Прошло два дня, и над куполом крыши посольства США в испанской столице затрепетал национальный флаг.

Американцам передали новый приказ «Бригады спасения Мэри Локс»: «Доставить Мэри в консульство США в Малаге». Затем продиктовали: «В 6 утра отправить Мэри из Малаги в Севилью в машине без сопровождающих — с одним шофером». При этом строго предупредили не затевать никаких отклонений от инструкций — на карте жизнь эмиссара.

Автомашина с Мэри выехала из ворот консульства ровно в предписанное время.

На 137-м километре свернула на проселочную дорогу № 7 и, как было велено, проехав десять километров по безлюдной лесистой местности, остановилась возле развесистой алеппской сосны.

Тотчас из-за кустов выкатилась серебристая «тойота» без номеров. В напряженной тишине из американской машины боязливо вышла бледная светловолосая девушка в вельветовых джинсах, огляделась по сторонам и направилась к «тойоте». Вслед к ее ногам выбросили дорожную сумку, которую девушка, видимо, забыла. Она подняла ее, постояла, раздумывая, и медленно пошла к машине, откуда ей уже подавали сигналы фарами.

В больших темных очках за рулем был Робер, на заднем сиденье — Клод. Как только Мэри оказалась рядом, он объявил:

— Ну вот, наконец, вы и свободны, мадемуазель Локс.

Она внимательно посмотрела на него, на Робера, но ничего не ответила.

— Трогай, Робер. Не забудь перед выездом на шоссе прикрутить номера.

Все натянуто молчали.

— Я не хочу вдаваться в детали, мадемуазель, — снова начал Клод, — но получилось так, что я и мой друг придумали драматургический сюжет, чтобы добиться вашего освобождения. И, как видите, преуспели.

— Зачем?

— Что — зачем?

— Зачем вы это сделали?

— О, у нас свои счеты с американцами.

Снова наступило молчание.

— Куда мы едем? — спросила девушка.

— Сначала во Францию. Оттуда отвезем вас к папе и маме.

Клод подумал, что Мэри выглядит гораздо старше своих шестнадцати лет. Большие серые глаза были печальны.

— Вы намерены сопровождать меня до дома?

— Да, Мэри. Мы должны передать вас отцу. Лично.

В ней чувствовалась усталость, надломленность, заторможенность. Разговор не клеился, да, собственно, и говорить им было не о чем.

В потоке машин без всяких проблем миновали границу.

Из Биаррицы Клод позвонил в Париж, сообщив Жан-Полю, что все в порядке и что «важную птицу» можно выпускать на волю.

В тот же день за Вульфом на ферму приехали два молчаливых молодых человека, отстегнули наручник, усадили в старенькую с брезентовым верхом «рено-4». Плутая по узким сельским дорогам, подъехали к одной из парижских окраин. Американцу протянули стофранковый билет и показали на стоянку такси. «О'кей», — сказал Вульф, сел в машину и велел ехать в свое посольство.

Клод, Робер и Мэри пообедали в небольшом рыбном ресторанчике, выходящем окнами на море.

После обеда, во время которого все больше молчали, Клод снова отправился на телефонную станцию. Соединившись с офисом Эдди Локса, узнал, что тот еще не вернулся из Нью-Йорка. Затем связался с Крафтом, который, судя по голосу, был обеспокоен исчезновением Клода.

— Где вы, откуда звоните?

— Из альпийской местности, — наобум сымпровизировал Клод. — Катаюсь на горных лыжах. Сейчас самый сезон. К тому же, полагаю, я вам не нужен. Не так ли? Ведь «известное лицо», которому мне поручено сделать деликатную хирургическую операцию, еще не вернулось из поездки.

Договорились, что Клод будет периодически давать о себе знать.

Выйдя из кабины, Клод вдруг почувствовал растерянность — что же делать теперь, когда Мэри оказалась на его плечах? Самого Эдди Локса пока нет, когда вернется — неизвестно. Видимо, он не в курсе событий: американцы под разными предлогами отказывают в свидании с дочерью, которая для него по-прежнему их узница. Это, безусловно, Локса тревожит, и он обивает пороги, чтобы увидеться с Мэри. Похоже, американские спецслужбы выжидают, что Мэри Локс вот-вот объявится в своей семье, и отец, узнав об этом, отправится к себе на родину. И здесь, по их расчетам, на сцену должен выйти Клод с бесшумным пистолетом в руках, спрятанным для него в вокзальной камере хранения.

«Что делать? — думал Клод, не спеша подходя к «тойоте», где его ждали Робер и Мэри. — Роберу пора возвращаться в редакцию. А что мне делать с Мэри в Париже? Либо ее кто-то узнает, либо она попросту улизнет. Весь замысел может полететь к черту. Финальный кадр — передача Мэри лично отцу и откровенный решающий разговор с ним…»

Клод был удивлен, застав Мэри оживленно беседующей с Робером. Но при его появлении она замолчала, снова замкнулась.

— Эдди Локс еще не вернулся, — сказал Клод, обращаясь к Роберу, подчеркнуто игнорируя Мэри. Ему было неприятно, что девушка его сторонится. — Но тебе пора быть в редакции, а вот нам в Париже делать нечего. Надо где-то выждать приезд барона.

— Но кто знает, когда он вернется?

— В любом случае через неделю папа будет дома.

— Вот как! — оживился Клод. — Вы в этом уверены, мадемуазель?

— Уверена, месье. Потому что через неделю рождество.

— Ах, да! Ну, конечно же, на рождество Эдди Локс, как и все, кто сейчас где-то по делам, вернется к своему домашнему очагу. Но что же мне делать с вами целую неделю?

Девушка пожала плечами, как бы говоря: «Это уж ваши проблемы».

— Послушайте, Мэри, а не хотите ли покататься на лыжах в горах, в Альпах, например? Вы, надеюсь, увлекаетесь горными лыжами?

— С четырех лет.

Клод понял ответ как согласие.

— Ну, что же, прощай, Робер. Мы обязательно пришлем тебе открытку к рождеству с видами Альп.

Все трое рассмеялись.

В аэропорту Биаррицы Клод и Мэри сели на самолет, летящий в Канны, оттуда на шестиместной авиетке компании «Эр Альп» перелетели в курортный поселок Куршевель. Отыскав старого знакомого — инструктора по горным лыжам Жиля Рока, Клод с его помощью снял небольшое двухэтажное шале, арендовал лыжи и купил костюмы.

В Куршевеле толстым слоем лежал снег, ярко светило в морозном небе зимнее солнце. Горный, слегка разреженный холодный воздух клубился изо рта. По двадцать раз в день поднимались они на фуникулере на вершину нависшей над поселком горы и, вычерчивая крутые синусоиды, скатывались в долину.

За эти дни и вечера, проведенные вместе, Клод и Мэри подружились. Теперь, когда Клод уходил звонить или, как он сам говорил, — на связь с Парижем, Мэри напутствовала:

— Возвращайтесь скорее! Меня могут украсть.

Однажды вечером они смотрели телевизионные новости.

Передача шла о политической жизни в Соседней стране, где надвигалось повторное голосование об американских ракетах.

— Я ничего в этом не понимаю, — сказала Мэри. — Но отец придает им большое значение.

— Еще бы! Ваш отец не просто человек бизнеса, он патриот.

— Вы знаете, Клод, до меня как-то не доходят такие высокие понятия. Что такое патриот? Человек, любящий свою родину. Я тоже ее люблю, но мне все равно — будут у нас американские ракеты или нет.

— Я не собираюсь вас переубеждать, ибо привык уважать мнение других, даже если оно очень отличается от моего собственного. Меня только настораживает, что им, американцам, далеко не все равно — будут их ракеты в вашей стране или нет. Они очень хотят их там расставить. Жаждут. Как одержимые. Вот что тревожит.

Девушка зевнула.

— Я не знаю, почему им так уж хочется. Возможно, заботятся о нас.

Клод взорвался.

— Заботятся! Конечно, они там у себя в Америке прямо исходятся заботой о нас с вами. Они так заботливы, что меня ни за что ни про что едва не упекли в тюрьму. Вынудили бросить Сорбонну, перевернули всю жизнь. Они и о вас, Мэри, очень позаботились. Куда там! Сцапали, как перепелку, и за решетку. А знаете отчего и почему?

Клод остановился перед ней.

— Вы даже не представляете себе, из-за чего оказались в американских застенках. Да оттого, что им до зарезу нужно поставить ракеты в вашей стране. Вот ведь в чем дело.

— Но где связь? Я и военные ракеты…

— Мэри! Ваш папа — он против. А в парламенте его голос кое-что значит. Как на папу повлиять, изменить его мнение? Деньгами — нельзя, он миллионер. Угрозами — плюет. И вдруг удача — дочь сама лезет в пасть дракона, летит в Америку. Дальнейшее вам известно.

— Так, значит… Они шантажировали отца мной?

— Да, да! И многое другое, Мэри.

— Какой ужас!

— О, это еще что. Позже вы узнаете кое-что пострашнее. Но не сейчас, не к ночи, Мэри.

На шестой день праздного пребывания в Куршевеле Клод получил сразу два подтверждения о том, что Эдди Локс возвращается к себе — от его секретарши, которой звонил ежедневно, и от Крафта, с которым связывался раз в три дня.

— Мэри, каникулы окончены. Пора домой. — Клод постучал в дверь ее комнаты. — Подъем!

— Мы успеем еще покататься сегодня?

— Нет, Мэри. Я уже взял билеты на самолет.

В Соседнюю страну они добрались на следующий день в четыре часа вечера. Был канун рождества, и ни в офисе, ни дома телефон Локса не отвечал.

— Попробуем поискать на теннисном корте, — предложила Мэри.

На такси подъехали к загородному спортивному клубу местной знати.

— Стойте! — радостно крикнула Мэри. — Вон его белый «мерседес».

Машина стояла в веренице припаркованных у входа лимузинов. Накрапывал холодный дождь вперемежку со снегом.

— Мы что, так и будем дежурить здесь, пока ваш отец изволит выйти?

— Папа никогда не запирает машину.

Мэри распахнула дверцу и опустилась на заднее сиденье.

— Садитесь, Клод! О боже, неужели я дома?

Она засмеялась и, перегнувшись вперед, включила отопление.

— Но вы же не исчезнете насовсем, Клод? Будете у нас бывать, не правда ли?

— Как получится, Мэри. Как получится…

— Получится! Вы не знаете моего отца, он ценит благородные поступки, а вы — мой спаситель.

— Посмотрим, Мэри, посмотрим.

Эдди Локс, поглощенный своими мыслями, сел за руль, не взглянув на заднее сиденье, не заметив притихших Клода и Мэри.

— Папа!

Он резко обернулся. Силился что-то сказать, но не мог — спазмы сжимали горло, гримасы искажали лицо.

— Ну что ты, папа!

Она обхватила его за плечи, прижалась и зарыдала.

— Мэри, Мэри, моя девочка, Мэри… — только и твердил ошеломленный Локс, гладя ее русую голову.

Клод щелкнул зажигалкой, прикурил. И только тогда Локс взглянул на него. Но посмотрел безучастно, не видя или не придавая ему значения.

— Папа, это Клод. Он меня освободил.

Локс снова посмотрел на Клода, но не узнал. Мимолетная встреча в рабочем кабинете не оставила в памяти барона никакого следа о посетителе, предлагавшем обменять дочь на отказ от убеждений.

— Месье Эдди Локс, у меня к вам серьезный разговор. Операция еще не завершена. Давайте сделаем так. Едем к вам, на вашу загородную виллу. По дороге я все расскажу.

И Клод поведал барону то, что счел нужным: историю похищения Альфреда Вульфа, его обмен на Мэри.

— Сколько я должен вам?

— Вы мне ничего не должны, месье Локс. Это я должен…

Он помолчал. Локс настороженно смотрел на него через зеркало обзора.

— Это я должен, месье, вас застрелить.

Локс как-то облегченно вздохнул, обрел свою привычную уверенность.

Мэри рассмеялась.

— Вы шутите, Клод?

— Отнюдь. Слушайте внимательно, месье Локс. Вас, кандидатов, так сказать, на переубеждение, у американских спецслужб было четверо: Жозеф Боль, но он умер. От сердечного приступа. Карл Дорт, которого хотели купить…

— Дорт неподкупен.

— Возможно. Но на сегодняшний день у американцев уверенность, что он уже куплен. Далее — Эдди Локс. Его взгляды, оказалось, ни купить, ни обменять даже на собственную дочь, увы, нельзя. Что решают американцы? Убрать с дороги Эдди Локса. И поручают это мне. Я не убийца. Отказаться — могу. Но помешать им — нет. Найдут другого. И вас, месье Локс, так или иначе устранят.

— Черта с два!

— Да, стало быть, вас устранят. Но не из жажды вашей крови, не из мести. А чтобы на ваше депутатское место был избран другой. Кто был вашим соперником на последних выборах? Мне называли его имя, кажется, на «К»…

— Кальтербрунн?

— Да, да. Речь шла о нем.

— М-да. Ловко рассчитано. Эта скотина будет плясать под их дудку.

— Так что круг оказался замкнутым. В день ваших похорон будет объявлено о дополнительных выборах в связи с безвременно… И так далее. И изберут этого Кальтербрунна. Что и требовалось доказать, месье Локс.

Барон поежился и прикрыл окно. Мэри следила за Клодом, но, не выдержав, воскликнула:

— Но что ты предлагаешь, Клод?! Простите. Я хочу сказать — что вы предлагаете, Клод?

— Войти вместе со мной в игру против американцев.

— Что за игра?

— Я вам сейчас все объясню, месье Локс.

— Учтите, ни на какие компромиссы я не пойду, месье…

— Месье Сен-Бри.

— Да, месье Сен-Бри. Никаких сделок!

— Я уже учел эту вашу черту. Сделок и компромиссов не будет, месье Локс.

Через несколько дней Клод пригласил Джорджа Крафта к себе. Американец попытался было переменить место встречи, но Клод настоял, сказав, что предстоит просмотр видеокассеты.

Клод наблюдал из окна — черный «кадиллак» подкатил к подъезду, вышел Крафт, машина осталась ждать.

Крепкое рукопожатие, быстрый, но цепкий взгляд бывалого разведчика по квартире.

— Славно устроились, месье Сен-Бри.

— Виски, джин, водка?

— Давайте виски. Без льда и без воды. Клод налил добрых полстакана.

— О, это слишком! — притворно запротестовал Крафт. Но было видно, что доволен «королевской дозой».

— Месье Крафт, я решил Эдди Локса не убивать. Американец занервничал, поглядывая по сторонам, сделав страшные глаза, как бы говоря: «Ну, как вы можете произнести такое!» А Клод продолжал свое:

— Да, я решил его не убивать. По разным причинам. Хлопотно. А потом… Если меня схватят и станут недозволенным приемом допрашивать… Что я тогда скажу? Что, мол, меня подослал некий Джордж Крафт из американской миссии. А вдруг он в миссии не значится? Может ведь такое быть, а, месье Джордж Крафт, или как вас по-настоящему?

Гость был явно не готов к такому обороту. Он сидел в низком кресле, растерянно мигая, не зная, что отвечать.

Клод прошелся от окна к двери и назад.

— Так что я решил не убивать. Но заработать на Локсе, на вас, американцах, по-прежнему хочу. Как быть?

Замолчав, внимательно посмотрел на Крафта, вопрошая взглядом — как же ему быть? Но участия не нашел. Крафт, не прикасаясь к стакану с виски, сидел в напряженной позе, с выражением недовольства.

— Вам известно о существовании «Бригады спасения Мэри Локс», месье Крафт?

— Мне — да. Но вы откуда об этом знаете?

— Раз говорю, значит, знаю. Бригада обменяла Мэри на Вульфа. Но где она, Мэри? Дома ее нет. Бригада пока не вернула дочь своему папе.

— Почему?

— Потому, что я вошел в контакт с этой организацией, пообещал ей хорошие деньги и попросил позаботиться о том, чтобы за девочкой присмотрели. Вот она, Мэри Локс…

Клод включил видеомагнитофонную кассету. На экране появилась Мэри и патетически начала хорошо заученный монолог:

— Дорогой папа! Моя жизнь в руках жестоких людей. Из американской тюрьмы я бы в конце концов вышла и вернулась бы в свой дом. Но здесь, у этих людей, нет ни законов, ни сердец. Сделай все, что можешь, чтобы меня спасти!

Крафт облизнулся, как лисица, и отпил глоток.

Клод переменил кассету.

— А теперь посмотрим и послушаем папу, которому была показана его дочь.

Непроницаемый барон Эдди Локс сидел за своим рабочим столом и молчал. С магнитофонной пленки шел голос Клода:

— Месье, надеюсь, вам все ясно. Вы бессильны против тех, у кого в руках ваша единственная любимая дочь. Поэтому, месье, будьте благоразумны.

— Ваши условия? — выдавил Локс.

— Условия такие: в день голосования в парламенте по поводу иностранных ракет на земле вашей страны вы поступите так, как пожелает того ваша дочь. И в тот же день Мэри вернется в свой дом.

Большая пауза. Наконец, Локс поднимается из-за стола и решительно и внятно произносит:

— Я согласен… Согласен поступить так, как захочет моя дочь. Все.

Клод плеснул себе виски и сел напротив Крафта.

— Кассеты ваши, месье Крафт. Любопытные кадры, не правда ли?

— Как вам удалось?

— Что, месье Крафт?

— Проникнуть к террористам, похитившим дочь миллионера.

— Ее не похитили, а обменяли.

— Ну, хорошо, обменяли или похитили, не в том суть. Как удалось проникнуть в их среду, отснять девчонку?

— Вы не в первый раз задаете мне такой вопрос. Вас уже удивляло, как я совратил Карла Дорта. Не копайтесь в деталях, месье Крафт. Важен результат, а он вас устраивает. Итак, будем считать, что и Локс у нас, то есть у вас, в кармане. Как Дорт. Кто там следующий и последний?

— Давид Штейн.

— Так. Как прикажете — потрошить или цианистым калием?

Крафт щелкнул пальцами.

— Видите ли, времени осталось совсем мало. Я имею в виду голосование по ракетам в парламенте. Поэтому, видите ли, мы кое-что предприняли, пока вы занимались другими делами… Пока вы катались на лыжах.

— Так, так. Интересно, что же вы предприняли с Давидом Штейном?

— Этот человек — владелец примерно половины кинотеатров в Соседней стране. Когда он отказался сделать то, что нужно, мы решили его немного попугать…

— Попугать?

— Слегка. В пяти его кинозалах во время сеанса начался пожар, а потом в прессе поднялась шумиха о том, что в кинотеатрах Штейна небезопасно.

— Шантаж, стало быть. И как на это реагировал депутат Штейн?

— Отвратительно. Сдал мандат. Отказался от своего депутатства.

— И поделом вам! Примитивно, грубо действуете.

Крафт вздохнул, похоже, соглашаясь.

— Может быть, вы попробуете, месье Сен-Бри, с ним поговорить, повлиять? Возможно, у вас получится. Как-то у вас все трудные проблемы ловко решаются. Тут есть над чем задуматься.

— Что же вас удивляет?

— Да то, что любое дело, за которое вы беретесь, очень уж гладко проходит, месье Сен-Бри.

— Значит, и так плохо и эдак. Если бы я провалил то, что мне поручается, — было бы скверно. А удачи вас тоже шокируют, да?

— Меня шокирует ваша осведомленность о «Бригаде по спасению Мэри». И вообще… У нас есть к вам много вопросов.

— Задавайте.

— Не здесь, месье Сен-Бри. Но мы их вам, не сомневайтесь, зададим. А сейчас на очереди — Штейн. Вы согласны поработать с ним?

— На предмет?

— Ну, конечно же, на предмет не-ре-убеждения. Я, кажется, ясно выражаюсь?

Клод подумал и согласился.

Давид Штейн, развалясь в кресле, курил сигару, щуря маленькие хитрые глазки. Выслушав Клода, который представился посредником, неожиданно предложил попариться в сауне. Они спустились этажом ниже, где помещалась комфортабельная парилка. Штейн объяснил, что раз в неделю в этот час обязательно парится, что Клод ему понравился, и, совмещая приятное с полезным, они продолжат свою беседу.

— Я интуитивно чувствую, молодой человек, что вы не на их стороне и вам не очень-то приятны все эти американские интриги. А, впрочем, возможно, ошибаюсь. Но дело не в этом. Дело в том, что я их слишком хорошо знаю. Вы жили когда-нибудь в Америке?

— Не приходилось.

— А я провел там много лет.

Они разделись и, обмотавшись простынями, уселись на верхнюю полку парилки. Пахло смолой, сухой горячий воздух ласкал тело.

— К тому же у меня целая куча родственников в Америке, и все они хорошо устроены. Свои отели, рестораны. Словом, бизнес. Американцы сейчас задумали весь мир прибрать к рукам. Затея крайне опасная. Я лично против. Но что я, Давид Штейн, могу? И вдруг — это голосование за их ракеты. И оказалось, что я как депутат кое-что значу, что могу дать им от наших ворот поворот!

Давид Штейн, довольный, похлопал себя по толстым ляжкам. По лицу струился пот, он вытирал его концом простыни.

— Однако надо их знать, этих янки. Все пронюхали — и то, что у меня есть солидные вложения в американских компаниях, и то, что полным-полно родственников в Америке. И стали давить, чтобы я переменил мнение об их ракетах. Но я не могу так поступить! Себя перестану уважать.

Он энергично промокнул бурое лицо, отдувался, но не двигался с места.

— Вы не ошиблись, месье Штейн. Я — случайный, эпизодический участник в их игре. Мне поручено предложить вам деньги и напомнить, что сгорели еще не все ваши кинотеатры. Так было велено передать.

— Да черт с ними, с кинотеатрами! После пяти организованных пожаров стало ясно, что с киношным бизнесом пора кончать. Проблема не в деньгах, а в живых людях. Если я не уступлю здесь, то они будут мстить там, в Америке, всем моим братьям, племянникам, всем, кто из моего рода. А их много. Вот я и сдал свой депутатский мандат. Для семейства Штейнов это лучше, чем если бы я проголосовал против, но в то же время и не значит, что я за их ракеты. Просто отныне я вне политики, с меня взятки гладки. Ничья!

И Штейн сделал кукиш, предназначенный, как понял Клод, для американцев.

После Нового года парламент Соседней страны должен был собраться на повторное обсуждение вопроса об американских ядерных ракетах. Американцы нервничали, считали и пересчитывали всевозможные варианты, раскладывали, как пасьянс, голоса. Клод утешал Крафта тем, что им удалось «переубедить» двух депутатов — Дорта и Локса. Получалось большинство «за» цифрой 102.

— Лучше бы их было 104. Так надежнее. Двух мы провалили.

— Не мы, а вы. Без моего участия. Те, за кого брался я, — в нашем активе. Боля угробили вы, несчастного Штейна запугали до смерти тоже вы.

— Многое, очень многое будет зависеть от итогов голосования.

— Для кого, месье Крафт?

— Для меня, месье Сен-Бри.

Они прогуливались возле Нотр-Дама. Холодное солнце мутно отражалось в грязно-коричневой воде зимней Сены. Ветер гонял под ногами бумажные обертки, обрывки газет. И было неуютно, тоскливо. Но Клод пребывал в приподнятом настроении. Ему становилось особенно весело и легко, как только вспоминал, что всему скоро придет конец, что скоро занавес и он кончит играть комедию, сотрет грим, заживет новой жизнью. Какой — Клод еще не знал.

— Так что же, месье Крафт, может измениться в вашей, назовем ее дипломатической, карьере от голосования в парламенте?

— Неужели вам не понятно, что за провалы не поощряют, не награждают и не повышают.

— Ах, вот оно что! Ждете повышения.

— Скажите, месье Сен-Бри, кто вы такой?

— А вам неясно? Циник, стяжатель, гангстер, контрабандист.

— Нет. Вы себя называете не тем, кто есть. Этим вы прикрываетесь. Но я докопаюсь до вас!

— В вас заговорила профессиональная подозрительность. Я — ваш платный, наемный агент. Могу, например, убивать за деньги.

— Но не убили пока никого.

— У меня свидание, месье атташе. Позвольте откланяться. Желаю продвижения, повышения и так далее.

И Клод отправился к Жан-Полю, который тяжело заболел: сердце, печень, простуда — все навалилось на старика разом. В больницу лечь наотрез отказался, целые дни проводил в постели, листая иллюстрированные журналы, переключая программы телевидения.

Вечером приехал Робер, и все трое допоздна строили догадки — как пройдет голосование в Соседней стране, чем закончится вся эта история.

Наутро Клод поездом отправился к Карлу Дорту. Ему хотелось снова прокатиться в вагончике прошлых времен, побалагурить с престарелым кондуктором. Но на этот поезд он не попал и ехал экспрессом.

В мэрии Дорта не застал. Но деваться было некуда, и он остался ждать в приемной. Ждал долго, время шло нудно, и Клод задремал.

— Месье Сен-Бри?!

Очнулся и увидел Дорта. Горбун рассматривал его с нескрываемым страхом, даже ужасом, который так и плескался в его глазах.

«Значит, она с ним, — решил про себя Клод. — Иначе зачем бы ему так волноваться».

— Да, представьте себе, перед вами месье Сен-Бри собственной персоной.

— Пройдите.

Дорт распахнул дверь кабинета, бросив секретарю, чтобы его не беспокоили.

— Месье Дорт, я буду краток. И главное — не волнуйтесь. Я здесь не за тем, чтобы нарушить вашу счастливую, надо полагать, семейную идиллию.

Клод достал из кармана конверт, хотел было вынуть содержимое, но передумал и отдал так.

— Что это? — строго спросил Дорт, не дотрагиваясь до пакета.

— Мой вам подарок. С той лишь разницей, что подарки принято беречь, а этот вы тотчас уничтожите.

Дорт поднял густые брови, надел очки и осторожно, словно ожидая подвоха, взял бумажный прямоугольник.

Клод никогда еще не видел, чтобы столь мгновенно преображалось человеческое лицо. У Дорта оно враз покрылось свекольного цвета пятнами, веки набрякли, глаза остекленели.

«Сейчас хватит удар», — подумал Клод и посмотрел, где бы взять стакан воды.

Дорт тупо смотрел на исписанный им же самим листок бумаги и ничего не понимал.

— Копии не снималось, месье Дорт. Подлинник в единственном экземпляре. Сейчас вы его сожжете, а в парламенте проголосуете так, как подсказывает совесть. Вернее, так же, как в первый раз.

Дорт деланно засмеялся, хоть смешного ничего не происходило, и снял очки. Багровая краска на лице постепенно линяла.

— Я бы и без этого, месье Сен-Бри, без вашего подарка, — хрипло молвил он, помахав распиской, — я и без него проголосовал бы так, как велит совесть.

— А потом?

— А потом — вот! — и Дорт рывком открыл ящик письменного стола, запустил глубоко руку, пошарив, вынул маленький черный пистолет и приложил к виску.

— Ну, ну, месье мэр! Пожалуйста, без театральных жестов.

— Я не шучу. Так бы и сделал.

— Жгите, жгите же свою расписку. А стреляться нельзя. Она этого не перенесет.

Дорт поджег лист бумаги над массивной пепельницей, и он, коробясь, медленно сгорел, оставив черный, вздрагивающий, как крылья бабочки, пепел.

Клод поднялся с кресла.

— Прощайте, месье Дорт.

— До свидания, месье Сен-Ври. Может быть, вы что-нибудь выпьете?

Клод не прочь был выпить глоток виски, но отказался — компания Дорта не располагала к этому.

Парламент Соседней страны заседал целый день с перерывом на обед. Вопрос о том, быть или не быть ракетам США, поставили на голосование поздно вечером. Голосовали поименно. Когда очередь дошла до Эдди Локса, он попросил разрешения пригласить его дочь. Мэри вошла через боковую дверь под шум изумленных голосов.

— Господа депутаты, перед вами моя дочь, недавно освободившаяся из американской тюрьмы, куда она попала из-за моих политических убеждений. Да, да, господа, я не оговорился, и вы не ослышались. Так оно и есть. Американские соответствующие службы пытались повлиять на меня, да и кое на кого из здесь присутствующих, дабы склонить на свою сторону. Чтобы я проголосовал за их ракеты. Мой отказ дорого мне обошелся — дочь Мэри ложно обвинили в провозе наркотиков через границу США и упрятали за решетку, а мне предложили сделку: отдать голос за ракеты в обмен на Мэри. Я отверг. Чудом Мэри вырвалась из плена. И вот она здесь. Дочь, скажи — как мне поступить в эту минуту?

— Как тебе подсказывают совесть и честь, отец.

— Я заявляю «нет» ракетам Соединенных Штатов Америки на моей земле, в моей стране.

В одиннадцатом часу ночи председатель объявил итоги: 96 голосов «за», 106 — «против». Это был триумф тех, за кого поплатился жизнью Гюстав Гаро.

В день голосования в Соседней стране у себя в парижской квартире на улице Ришелье скончался Жан-Поль Моран.

Возвращаясь с похорон, Клод и Робер зашли в тесный греческий ресторан на улице Муффетар, где они часто бывали втроем, и выпили пахнущей сосновой смолой рецины.

— Чем собираешься заняться, Клод? — спросил его друг.

Заглядевшись в задумчивости на огонь жаровни, Клод, казалось, не слышал. Робер переспросил.

— Понятия не имею.

— Слышал я, будто вдова Гаро собирается продать издание «Точки над «i». Может быть, сложимся?

Клод оживился.

— А что, это прекрасная мысль! И начнем новую жизнь, да? Давай попробуем!

В тот вечер Клод Сен-Бри долго бродил по темным переулкам и ярко освещенным бульварам Парижа — не хотелось возвращаться в унылую холостяцкую квартиру. Впереди, как долгожданная земля после шторма в океане, виделась новая жизнь. Он хотел перемен, и завтрашний день открывал их, уводя от жестоких испытаний судьбы, выпавших на его долю.

Content

Владимир Катин
Тайна леса Рамбуйе

Глава первая Роковая встреча в лесу Рамбуйе

Глава вторая Прощай, Сорбонна!

Глава третья Посвящение в легионеры

Глава четвертая Что мог разнюхать Гаро?

Глава пятая Жан-Поль начинает расследование

Глава шестая Этот таинственный капитан полиции

Глава седьмая Укус змеи в джунглях

Глава восьмая Исповедь покойного депутата!

Глава девятая Двойная игра Клода Сен-Бри

Глава десятая Капкан для Кларка

Глава одиннадцатая Расплата