Усовский Александр Валерьевич

Боже, Сталина храни! Царь СССР Иосиф Великий

Александр Усовский

Боже, Сталина храни! Царь СССР Иосиф Великий

Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться,

и нет ничего нового под солнцем.

Бывает нечто, о чем говорят: «смотри, вот это новое»;

но это было уже в веках, бывших прежде нас.

Нет памяти о прежнем; да и о том, что будет,

не останется памяти у тех, которые будут после.

Екклесиаст, гл. 1, ст. 9,10,11

В оформлении обложки использован плакат «Любимый Сталин – счастье народное!» (фрагмент, 1949 г.)

Усовскому Николаю Тимофеевичу,

Усовской Вере Андреевне,

Головейко Герасиму Федоровичу,

Головейко Ольге Иосифовне —
ПОСВЯЩАЕТСЯ

Несколько слов от автора

Мои уважаемые читатели!

Может быть, кто-то из вас, открыв эту книгу, подумает, что она – не более чем модная нынче (в определенных кругах) апология Иосифа Сталина, так сказать, посмертный елей, обильно политый автором на могилу Вождя народов, книга, написанная, если можно так выразиться, в пику тому гигантскому валу антисталинской «литературы», что в свое время завалил все книжные прилавки нашей Родины, и, в отличие от упомянутой макулатуры, старательно обеляющая Генералиссимуса, делающая его невинным, аки херувим, с крылышками, как у ангела.

Так вот – это не так.

Книга, которую вы держите в руках, – не прославление Великого Вождя и Учителя, не пустое славословие в его честь, не воспевание гения всех времен и народов. Такого рода книг – от тоненьких брошюр, отпечатанных на скверной бумаге, до солидных манускриптов в формате tomino in folmio, изданных чуть ли не на веленевой бумаге с золотым обрезом, – и так изрядно нынче на книжных развалах. Публикацией книг подобного рода грешит левокоммунистическая «оппозиция», все еще больная марксизмом – не понимая (вернее, не желая понимать) того простого факта, что товарищ Сталин если и был во времена оны их единомышленником, то только в силу обстоятельств, очень недолго и весьма условно. Товарищ Сталин, как только к тому сложились обстоятельства, незамедлительно своих тогдашних «единомышленников»-марксистов от руля государства отрешил, справедливо полагая, что адептам этой идеологии вместо сидения в душных кабинетах гораздо лучше будет надышаться свежим ветром на колымских просторах.

Но в то же время книга эта – и не сборник яростных проклятий в адрес почившего более полувека назад Отца народов – упаси Господь! «О мертвых или хорошо, или ничего» – склонные к лапидарному стилю римляне навеки завещали нам уважение к усопшим, вне зависимости от того, был ли покойный гением всех времен и народов – либо, наоборот, законченным негодяем и растленным типом без флага и родины. Я полагаю, что все мерзости, кои почитают своим долгом вылить на голову покойного Генералиссимуса разные буничи, сванидзе, радзинские, войновичи и прочие млечины, – пусть останутся на совести оных авторов. Понять этих писарей-многостаночников можно – Великий Вождь изрядно спутал карты своре безродных космополитов (идейных предков нынешних либеральных «мыслителей»), вдруг в одночасье оказавшихся владетелями России. Они думали править этой страной вечно – товарищ же Сталин сумел большинство из них в расцвете сил загнать в расстрельные подвалы. Как тут не впасть в неистовую ярость, как тут искренне не проклясть «бесчеловечного грузина»!

Впрочем, и претендовать на то, что эта книга является «объективным анализом» создания и мужания сталинского СССР, я не могу, ибо человек в принципе не может быть объективным. И вообще – избави нас Боже от «объективности» в том смысле, в каком ее привыкли понимать мастера эзопова языка, набившие руку на разного рода «с одной стороны» да «с другой стороны»! Буржуазный объективизм оставим Дмитрию Волкогонову, Рою Медведеву и иже с ними – ибо наша книга ПОЛИТИЧЕСКАЯ и посему априори субъективная; автор заведомо ПРИСТРАСТЕН и не считает необходимым сей факт скрывать! Впрочем, подавляющее большинство книг об истории недавнего времени также являются политическими и пристрастными – но авторы всеми силами этот момент стараются завуалировать многословными рассуждениями о «долге историка», «исторической правде», «объективном анализе» и прочими умными фразами, изображая из себя несторов, «добру и злу внимавших равнодушно».

Автор же нижеизложенной книги не считает необходимым врать в лицо своему читателю – просто потому, что относится к нему с должным уважением. Эту книгу не возьмут в руки случайные люди – ее откроют лишь те, кому навязла в зубах ложь официальной пропаганды и кому отвратительны бесчисленные публикации о «сталинских репрессиях» – то есть люди, которым интересна альтернативная точка зрения на события 1923 – 1953 годов, представленная в этой книге.

Автор не считает в принципе возможным оспаривать общепринятое мнение о том, что политический режим Советского Союза в сталинские годы был абсолютно авторитарным; это была диктатура в самом чистом, незамутненном виде – и автор согласен с этим определением на все сто процентов.

Посему – давайте четко определимся: Сталин был тиран, СССР был тоталитарным государством – и это объективная реальность; пытаться оспорить сей факт – то же самое, что плевать против ветра. Смешно и глупо.

Но у тиранов – как живших во времена седой древности, так и у сегодняшних (благо есть еще такие на белом свете) – есть одна очень важная особенность. Дабы утвердить и упрочить свою власть, они вынуждены ежедневно и ежечасно брать на себя ответственность за судьбу вверенной им Провидением страны, не отделять свою судьбу от судьбы своего народа, и если уж принимать решения – то целиком и полностью за них отвечать – таков их удел.

Мы на подсознательном уровне не отделяем СССР 1923 – 1953 годов от имени Сталина – так же, как само слово «Сталин» служит нам синонимом государственной власти в Советском Союзе в те годы. СССР был для Сталина ВСЕМ – личной жизнью, судьбой, верой, надеждой; естественным для него было в тяжкую годину немецкого нашествия – отправить на фронт обоих своих сыновей. И потерять старшего…

«Боже, Сталина храни! Царь СССР Иосиф Великий» – книга о том, как под влиянием реальных событий и насущных проблем, перед лицом смертельных угроз, постепенно отбрасывая безжизненную схематику коммунистических догм и выбрасывая на свалку истории их иноплеменных толкователей, революционер-марксист (а в пору трепетной юности, по совместительству, налетчик и бандит) Сосо Джугашвили постепенно стал Иосифом Виссарионовичем Сталиным, вождем нации и государства. Книга о том, как Советский Союз из базы для мировой революции, из запала для будущего всемирного пожара стал национальным государством русских народов – со своими национальными интересами, сферами влияния, национальной идеей, со своими целями и задачами, абсолютно отличными от целей и задач мирового коммунизма.

И, наконец, эта книга о том, почему это государство, по крупицам созданное Генералиссимусом Сталиным, пало жертвой незадачливых «наследников» Великого Вождя, бездарно промотавших достояние Иосифа Первого, императора всесоюзного…

Пролог 1 15 декабря 1793 года, окрестности Тулона, Франция. Штаб осадной армии

Полевых пушек у них практически нет – не считать же действительно серьезной артиллерией те жалкие полторы дюжины двухфунтовок и кулеврин, что им удалось переправить с транспортов, стоящих на рейде, на берег в плашкоутах, захваченных у пирса и игравших до этого роль брандвахты. Отлично. Пушки же береговой обороны, НАСТОЯЩИЕ пушки, роялисты, их «союзники», как ни старались, не смогли развернуть в сторону берега – так и стоят, уставившись своими жерлами в море, пугают неизвестно кого. Правильно. Потому что, когда королевские инженеры строили береговые батареи крепости, никому из них и в голову не могло прийти, что придется стрелять назад, в сторону Франции – посему тяжелые крепостные орудия сегодня стоят на фортах и бастионах Тулона бесполезными грудами бронзы.

Следовательно, все надежды англичан и роялистов – на корабельные орудия эскадры адмирала Худа. Разумно. ЕГО полевые орудия (даже восьми– и двенадцатифунтовые пушки, тем более – шестидюймовые гаубицы) безусловно уступают корабельным тридцатидвухфунтовым пушкам англичан (не говоря уж об установленных на полубаках линейных кораблей шестидесятивосьмифунтовых карронадах!) – и в весе залпа, и в дальности огня; восьмидюймовые же гаубицы двух его тяжелых батарей, хотя и могут сравниться с английскими пушками весом гранат, имеют, увы, до обидного малую дистанцию боя. К тому же они слишком тяжелые, и посему использовать их в предстоящем штурме вряд ли удастся. Да и по количеству стволов у англичан – безусловное преимущество: с каждого борта любой английский линкор может дать залп в сорок с лишним орудий, на максимальную дальность пять тысяч ярдов, при скорострельности тридцать залпов в час. Но те линейные корабли, что ошвартовались в гавани – кажется, «Виктори» и «Агамемнон», – могут поддержать огнем лишь два участка обороны крепости из восьми – остальные сектора им закрывают пакгаузы, Цитадель и дома на набережной.

Ergo? Необходим удар по ключевому пункту. Ключевой пункт – форт Эгийет на Керском мысе, при выходе из Малого рейда в Большой; позиция, овладев которой можно будет обстреливать полевыми орудиями все укрепления англичан и роялистов, без исключения. Да, этот форт расположен на отшибе, зато с его верков можно великолепно обстреливать всю гавань – тем самым уравняв шансы полевой и корабельной артиллерии. Штурмуя же в лоб форты передовой линии, мы лишь увеличим потери и добьемся того, что англичане и роялисты получат дополнительное время для укрепления позиций. Да, ключевой пункт – это форт Эгийет; но никто в штабе осадной армии этого еще не знает, это знает пока только он. Впрочем, так же думает генерал Дюгомье, единственный военный профессионал среди этой орды «тоже военных», – но он первым штурм этого форта не предложит. Просто потому, что уже стар, повидал всего на своем веку и знает – при неудаче ему не сносить головы, а при успехе все лавры легко отнимут все эти «отчаянно храбрые» р-р-революционеры из Парижа, понаехавшие «советовать и помогать». Да и не верит старик в боевую устойчивость всех этих наспех набранных волонтерских батальонов, как не верит в профессионализм расчетов артиллерийских осадных батарей, навербованных из донельзя подозрительных «артиллеристов», в которых легко узнать постоянных обитателей каторжных бараков.

Он же УВЕРЕН в своих солдатах и в своих пушках; более того, он знает – на сегодняшний момент эти солдаты и эти пушки способны сотворить чудо – при условии, что ЕМУ никто не будет мешать. Он знает, куда надо нанести удар, – ибо при захвате форта Эгийет оборонительные линии англичан окажутся неизбежно разделенными в ключевом пункте. Можно будет, затащив туда пушки, в упор расстреливать корабли противника на рейде, мало того – держать под обстрелом его линии снабжения. И он сможет сделать это – но при условии, что его план будет принят.

Но как это осуществить? Он – всего лишь капитан, помощник начальника артиллерии осадной армии. Тут же, в штабе – целая свора прибывших из Парижа политических «вождей» и военных начальников. Но что может знать о взятии крепости комиссар Саличетти? Или комиссар Баррас? Или «генерал» Карто, еще недавно – художник, знаток женских головок и ценитель изящных ножек? Или «генерал» Донне, бывший полгода назад врачом в Лилле, благодаря своему «санкюлотству» избегший нескольких судов из-за странной смерти своих пациентов? Бездари и невежды! Зато апломба, самомнения – на дивизию гусар. И всяк из них рядится в военный мундир, каждый – стратег! Как ему отвратительны эти ничтожества, возомнившие себя вершителями судеб Франции! Как мерзки их разглагольствования о всеобщем счастье, которое принесут угнетенным европейским народам штыки Французской революции! Боже, и эти никчемные людишки, пафосно рассуждающие о судьбах мира, – нынешние правители Франции! И никуда не деться; они здесь, у стен Тулона – специально присланные из Парижа эмиссары Конвента, облеченные полномочиями «вожди»; они имеют полное право указывать ему, военному профессионалу, что ему делать со своими солдатами и пушками, как взять Тулон. Хотя ни один из них ни черта не смыслит ни в артиллерии, ни во взятии крепостей!

Поддержит его только генерал Дюгомье. Этот – настоящий вояка, изрядно понюхавший пороху, воевал за океаном, у Вашингтона. Он знает, что лозунгами Тулон не взять. И еще он знает – всей этой шайке политических прохвостов нужно лишь одно: ворваться в город и начать расстрелы и рубку голов. Они жаждут крови роялистов – хотя сколько в крепости тех роялистов! – чтобы оправдаться перед Парижем, оправдаться в своем бездействии. Оправдаться в потере двадцати кораблей французской эскадры, ныне захваченных Худом. Оправдаться в провале осады – одним словом, гильотина должна будет выполнить роль их «адвоката» перед парижскими адвокатами, засевшими в Конвенте.

Что ж, на этом, пожалуй, можно будет сыграть. Он всего лишь капитан, командир батальона – но он ЗНАЕТ, что надо делать. А остальные, здесь присутствующие, – только делают вид, что знают, а на самом деле – скопом пытаются найти крайнего, кто за весь этот бардак бы ответил.

Стать крайним? Это можно – но только в том случае, если победа – буде она состоится – останется ЗА НИМ. Вот для этого и нужен генерал Дюгомье, старый служака, с навечно атрофированным честолюбием.

Смуглый маленький капитан неожиданно попросил слова. До того вразнобой галдевшие генералы изумленно посмотрели в его сторону. Он готов спланировать взятие Тулона? И возглавить его штурм? Он гарантирует успех?

Гарантировать успех невозможно – но он предлагает, во-первых, свести все риски к минимуму и, во-вторых, нанести удар сосредоточенной массой артиллерии и пехоты в самом уязвимом месте крепости. Ударить по ключевому пункту обороны англичан, форту Мюльграв, мощным артиллерийским огнем разрушить его стены, ворваться в него и на плечах отступающего врага затем захватить форт Эгийет. Заняв последний и доставив в него свою артиллерию – хотя бы даже полевые четырехфунтовки! – можно будет артиллерийским огнем обстреливать всю территорию военного порта и причальные стенки на всем их протяжении, картечью выметя с набережной все живое.

Смуглый маленький капитан азартно водил случайно забытым кем-то стеком по карте – быстро объясняя диспозицию слегка опешившим генералам. «Английские линейные корабли в гавани никак не смогут противодействовать атаке – им будет мешать Цитадель, а когда мы займем позиции и доставим на них пушки – вся английская линия обороны тут же рухнет. Англичанам придется или уходить, или развернуть корабли в гавани, выйти на внешний рейд и попытаться обстрелять форт Эгийет с предельной дистанции. Все шансы будут на нашей стороне – у нас господствующая высота, у нас возможность перенесения огня на любой пункт противника. У них – только небольшая вероятность попасть с дистанции в двадцать кабельтовых по нашим позициям из орудий линейных кораблей.

Но для этого нужно сосредоточить большую часть наличной артиллерии против форта Мюльграв. И чем быстрее – тем лучше!»

Так, генерал Дюгомье бесспорно на его стороне. Остальные колеблются. Проклятые невежды! С каким удовольствием он приказал бы своим солдатам вздернуть эту банду политиканов в генеральских мундирах на стенах форта! Увы, приходится мириться с тем, что не он у руля армии и государства. ПОКА не он…

План капитана Буонапарте, после долгого обсуждения, был принят, к исходу дня 16 декабря большинство наличных осадных батарей было сконцентрировано там, где им предписал находиться этот маленький, невзрачный с виду, смуглолицый артиллерийский офицер.

На рассвете 17 декабря 1793 года французская революционная армия, осаждавшая взятый англичанами Тулон, предприняла штурм города и крепости. Массированным огнем артиллерии противник был выбит из форта Мюльграв, а затем его части, не успевшие опомниться, были отброшены от стен форта Эгийет. Заняв последний, санкюлоты лишили войска, обороняющие крепость, любой возможности к сопротивлению – и наутро 18 декабря англичане, посадив на корабли эскадры Худа верных им роялистов и остатки своей морской пехоты, покинули Тулон.

За умелое руководство штурмом капитан артиллерии Буонапарте через месяц был произведен в бригадные генералы. Звезда будущего императора французов Наполеона I зажглась над взятыми штурмом фортами Тулона…

Пролог 2 От Октябрьского переворота к созданию СССР: технологии захвата и удержания власти

Великая Октябрьская социалистическая революция, о которой так долго говорили большевики, с 1917 по 1927 год называлась ими просто, без изысков – Октябрьский переворот. Это потом уже для придания большего веса, солидности, самоуважения и легитимности (как большевики все это понимали) правящему режиму оный переворот получил в официальной советской истории свое донельзя пышное (и весьма условно соответствующее реальности) наименование. Очевидно, сделано это было в пику французам – мол, если Французская революция «Великая», то почему бы и наш переворот не назвать так же громко (или даже еще звонче)? Сказано – сделано. С 1927 года та заварушка в Петрограде, в результате которой политически импотентное Временное правительство было низложено, а к власти пришли «строители нового мира», и получила свое трудновыговариваемое название, а правящая в СССР партия – положенный по статусу набор легенд и мифов об этом событии.

Впрочем, на самом деле не имеет особого значения, как называть события тех дней, революцией или переворотом – смысл от этого не меняется. Просто название Октябрьский переворот автору кажется более адекватным – во-первых, это и был именно военный переворот, осуществленный военной силой против законного правительства, а во-вторых, подобное наименование более краткое и удобное в написании. Поэтому пусть будет – Октябрьский переворот.

Значение имеет другое – то, что взявшие власть в России большевики отнюдь не были самой влиятельной партией в стране (скажем, те же социалисты-революционеры были куда как более популярным политическим течением). РСДРП (б) на выборах в Учредительное собрание получила всего 175 мандатов из 715 (эсеры, правые и левые – 410), а посему большевикам уже на следующий день после свержения Временного правительства срочно потребовалось выработать определенный modus operandi – дабы не оказаться «калифом на час», а стать властителями страны всерьез и надолго. А для этого им следовало самым срочным образом выработать свою собственную, оригинальную технологию удержания захваченной власти – без которой большевистская октябрьская авантюра с неизбежностью превращалась бы в один большой пшик.

«Мир – народам», «земля – крестьянам», «заводы – рабочим», «нациям – право на самоопределение» и «власть – Советам» были вначале всего лишь лозунгами (причем зачастую перекликающимися с лозунгами социалистов-революционеров), нещадно эксплуатируя которые большевики смогли привлечь на свою сторону значительную часть политически активного населения – и обеспечить благожелательный нейтралитет населения, политически пассивного. Но на следующее же утро после достопамятного выстрела «Авроры» эти лозунги потребовалось превратить в реальную политику – что оказалось довольно трудно (а кое-что и невозможно, но об этом позже). Причем технология удержания власти должна была быть выработана, как минимум, в двух вариантах – ибо царская Россия, управлять которой взялись большевики, была страной, во-первых, крестьянской, а во-вторых, многонациональной; методы управления, годные для губерний Центральной России, никак не годились для Северного Кавказа!

Для губерний с русским населением большевики выработали весьма прагматичную (а с точки зрения ревнителей «нерушимости частной собственности» – откровенно циничную, но зато максимально эффективную) линию поведения: поскольку большинство населения этих губерний составляло малоземельное крестьянство, этому крестьянству в собственность были переданы помещичьи, монастырские и частью даже государственные земли – то есть был осуществлен элементарный подкуп крестьянской массы (составляющей 85% от всего населения Центральной России), каковым не слишком благовидным, но весьма эффективным способом была (на первых порах) обеспечена гарантированная поддержка крестьянами курса новой власти – ибо новая власть честно выполнила свои обещания, с которыми рвалась «наверх».

По сути, большевики сделали подавляющее число крестьян (то есть тех, кто на основании решений большевистского правительства получил в собственность чужую землю) своими «подельниками»; отныне успехи большевиков были успехами крестьянской России, а их поражения – поражениями «народа-богоносца», и до самого конца Гражданской войны этот общественный договор действовал относительно устойчиво.

С рабочими же дело пошло не столь успешно; экспроприация собственности на средства производства и последующая их национализация не дала рабочим практически ничего – кроме осознания себя «гегемоном революции». Рабочим малоквалифицированным и низкооплачиваемым этого было достаточно, а вот «рабочая аристократия» (те же работники оружейных заводов) особого удовлетворения от Октябрьского переворота не получила – ИХ Революцией был Февраль; посему ничего удивительного в том, что с большевиками на стороне «белых» сражались РАБОЧИЕ (наибольшую известность в этом плане заслужили ижевские и воткинские оружейники, восстание которых осенью 1918 года нанесло большевикам тяжелый удар и отвлекло у них значительные силы с других фронтов) не было – идеология Белого движения, как политического продолжения Февральской революции, была им ближе, чем идеи большевиков.
Но в целом надо сказать, что большевикам удалось привлечь на свою сторону крестьянство, то есть большую часть трудоспособного (и военнообязанного) населения России (рабочие тогда составляли едва ли десять процентов жителей страны) – пусть и за счет грубого слома «священного права собственности». Владение землей (вернее, достаточным для безбедного существования пахотным клином) было извечной мечтой русского крестьянства – и большевики эту мечту исполнили!
Правда, надо сказать, что этот ход руководства РСДРП (б) – лишение прежних владельцев прав собственности на пахотные земли и национализация средств производства (заводов и фабрик) – сделал яростными и безоговорочными врагами советской власти доселе имущие классы: дворянство и буржуазию. И по-человечески ненависть «бывших» к новой власти понятна и объяснима: люди были элементарно ограблены до нитки, превращены в граждан второго сорта (а потом и вообще – в заложников), низведены до роли дичи на большой охоте («красном терроре»), сценарий которой был написан РСДРП (б) именно с целью окончательно застолбить свое экономическое и политическое господство в стране. Зато большевики этим несложным, но весьма решительным шагом (отъемом собственности) за чужой счет, то есть не вкладывая ровным счетом ни одной копейки, смогли обеспечить себе безусловную политическую поддержку 70 – 80% населения страны (на первых порах). И именно с точки зрения технологии удержания власти этот злодейский отъем был крайне эффективным инструментом внутренней политики. Тем более – ни дворянство, ни (в меньшей, правда, степени) буржуазия не были серьезными противниками новой власти.

Русское дворянство как сословие, де-юре обладавшее политической властью, в России к 1917 году деградировало как политический класс, перестав соответствовать тем требованиям, которые История обычно предъявляет правящим элитам. Все эти Голицыны и Оболенские, о которых с придыханием пели в девяностые годы по всем ресторанам СНГ, к моменту крушения Империи были ничтожной политической силой, ибо не имели ни воли, ни решимости к удержанию своей власти, ни вразумительной программы действий, ни вождей, обладающих необходимой харизмой. Вырождение русского дворянства привело к закономерному итогу – кладбищу Сен-Женевьев-де-Буа; большая часть тамошних могил стала последним приютом мужчинам, в 1917 – 1920 годах бывшим в призывном возрасте и способным носить оружие. О чем это говорит? О том, что подавляющее большинство дворянства сочло возможным трусливо бежать со своей Родины вместо того, чтобы умереть в битве со своими врагами. Вожди Белого движения были, главным образом, выходцами из простонародья – и генерал Корнилов, и генерал Кутепов, и генерал Деникин, и генерал Юденич, и генерал Краснов имели крестьянских или казачьих предков! «Белая кость» среди известных деятелей Гражданской войны с «той» стороны не представлена фактически никак – князья Голицыны, Юсуповы, Трубецкие, Волконские, графы Шереметевы, Шуваловы, Строгановы, о которых ныне с придыханием шепчет «графиня» Фекла Толстая, оказались неспособны возглавить сопротивление большевистскому перевороту (в отличие от своих «коллег» во Франции 1789 – 1793 годов) и попросту сбежали из страны, как прогоревшая труппа третьесортного шапито. Против большевиков сражались не дворяне – с ними насмерть бился русский «средний класс», разночинцы, вкусившие либерального воспитания и в феврале 1917-го ставшие, наконец, политическим классом. Именно русский либерализм (пусть и едва обозначившийся) и стал настоящим Врагом большевизма – и именно с ним большевики сражались наиболее яростно и бескомпромиссно. Этому либеральному политическому классу БЫЛО ЧТО ТЕРЯТЬ – большевики пошли на национализацию сначала крупной, а затем, во время «военного коммунизма», и вообще ВСЕЙ промышленности – и посему он воевал с большевиками ДО КОНЦА.

Дворянство было становым хребтом русской державы триста лет, от времен Ивана III до куцых дней правления «гатчинского капрала» Петра III. 18 февраля 1762 года этим императором был подписан Манифест о вольности дворянства. По нему все дворяне освобождались от обязательной гражданской и военной службы; состоявшие на государственной службе могли выходить в отставку. Они могли беспрепятственно выезжать за границу, а при желании – служить иностранным государям; Российская империя, напомню, была не национальным, а сословным государством, в котором имела значение принадлежность к определенному сословию (ну, еще к конфессии), но отнюдь не к национальности. Это потом подобная служба будет приравниваться (и очень правильно!) к измене Родине – во времена же «просвещенного абсолютизма» ни у кого не вызывал удивления пятый пункт упомянутого манифеста: « Продолжающие службу, кроме нашей, у прочих европейских государей российские дворяне могут, возвратясь в отечество свое, по желаниям и способности вступить на ваканции в нашу службу; находящиеся в службах коронованных глав теми ж чинами, на которые патенты объявят, а служащие у прочих владетелей с понижением чинов, как о том прежнее узаконение установлено, и по которому ныне исполняется».

Так вот – Манифест Петра III стал документом, предопределившим крах дворянства как главной политической силы в России через сто с небольшим лет после своего опубликования. Потому что военная служба (да и вообще всякая «государева» служба) по этому манифесту перестала быть обязательной для дворян – и с этого момента началась неудержимая деградация дворянства, превращение его представителей в жирующих в своих усадьбах сибаритов, в «лишних людей». Был сломан ключевой пункт «общественного договора» – дворянство имело право на политическую власть в стране, лишь будучи военной кастой. Крестьянин понимал, что его помещик имеет право владеть землей (и в определенной степени быть владельцем его «души») именно потому, что и сам помещик обязан за это по первому требованию государя отдать жизнь за Отечество на поле брани. Как только этот механизм был русскими царями сломан – вопрос об отрешении дворянства от политической власти в стране стал лишь вопросом времени.
Поэтому большевики немедля после Октябрьского переворота посчитали возможным (и необходимым) лишить дворянство экономического базиса его политической власти – владения землей. Пусть и получая из-за этого безусловного врага (но слабого и недееспособного, с которым позже можно будет справиться «одной левой») – зато приобретая полную и безоговорочную поддержку крестьянства (а крестьяне – это более трех четвертей населения России). Обмен был для большевиков крайне выгодным – и они пошли на него, благо в их среде крупных землевладельцев не было.
Относительно национализации крупной (а потом, с введением политики «военного коммунизма» – и вообще всякой) промышленности вопрос был сложнее. С социальной точки зрения (если избавиться от разного рода пропагандистских штампов) она ничего положительного не давала – на многих частных заводах экономическое положение рабочих было весьма приличным, – даже наоборот: среди промышленного пролетариата РСДРП (б) имела весьма высокий процент сторонников, национализация могла ухудшить (и фактически ухудшила) экономическое положение рабочих, а следовательно, понизить степень доверия рабочих к «своей» партии.

Но зато данная национализация давала в руки большевиков все реальные рычаги управления народным хозяйством. Делать они это, правда, будут скверно и на первых порах сделают кучу чудовищных ошибок, но ключевое условие упрочения своей власти – владение промышленностью – большевиками будет выполнено.
Замечу, кстати, что именно буржуазные партии станут на первом этапе Гражданской войны основными политическими противниками РСДРП (б), главными «фундаторами» вооруженной оппозиции большевистскому режиму. Но, не имея достаточных средств, проиграют большевикам с треском – уступив свое место государствам Антанты.
В общем и целом надо сказать, что большевики довольно быстро и достаточно надежно утвердили свою власть в центральных великорусских губерниях – путем фактического подкупа крестьянства. Подобная политика позволила РКП (б) на протяжении всей Гражданской войны рекрутировать достаточные массы призывного контингента в Красную Армию, снабжать промышленные центры продовольствием (ничего не давая крестьянам взамен – политика «продразверстки») – в отличие от «белых», никаким образом не сумевших привлечь к себе крестьян. Населению русской провинции, на самом деле, был глубоко безразличен факт узурпации власти большевиками – гораздо важнее для них было то, что в результате такой узурпации они получили землю – и посему у «белых», ратовавших за возвращение «единой и неделимой» и восстановление прежних аграрных порядков, практически не было никаких шансов на поддержку со стороны основной массы населения страны…

Да и крестьянские бунты (самый известный – «антоновский мятеж» в Тамбовской губернии) вспыхнули уже после того , как отгремели последние залпы Гражданской войны. Заметьте – пока шла война с «белыми», ратующими за возвращение «старого строя», – крестьяне с величайшей неохотой, но все же выполняли требования коммунистов о тотальной сдаче «излишков» продовольствия. Шла война, и нужно было потерпеть во имя окончательной победы над «эксплуататорами», чтобы потом, используя дарованную большевиками землю, зажить сыто и благополучно. Большевики же с окончанием Гражданской войны так понравившуюся им продразверстку отменять не спешили – и получили жестокие крестьянские восстания. Восстания они подавили – но продразверстку оперативно заменили продналогом, ибо крестьянство по-прежнему оставалось самым многочисленным классом в России, и «социальный договор» между большевистским правительством и мелкобуржуазной деревней следовало (до поры) все же выполнять.

«Декрет о мире» был, главным образом, внутренним документом новорожденного Советского государства. Расчет большевиков был донельзя прост – во-первых, Россия выходила из абсолютно бесперспективной для нее войны, во-вторых, большевики получали прекрасный инструмент для проведения своей политики на селе, ибо большинство демобилизующихся на основании этого декрета (как тогда говорили – «самодемобилизующихся») солдат имели крестьянское происхождение, и, возвращаясь домой, они несли с собой пассионарный заряд, заложенный в них четырехлетним сидением в окопах. Да к тому же среди руководства РСДРП (б) было немало деятелей, разделявших концепцию «вооруженного народа» – ибо, исходя из учения К. Маркса о замене регулярной армии всеобщим вооружением народа, оный вооруженный народ будет отлично защищать завоевания революции. Посему для окончательной ликвидации старой армии большевики назначили Верховным Главнокомандующим распадающегося «военного механизма царизма» прапорщика Крыленко. Этот прапорщик не должен был заниматься оперативными вопросами – его поставили на этот пост, чтобы он революционной рукой руководил ликвидацией армии, что им и было успешно выполнено к 16 марта 1918 года (последний приказ Главковерха о ликвидации Ставки Верховного Главнокомандования). Царскую армию закрыли, как проторговавшийся пивной ларек! Кроме того, 16 декабря 1917 года Декретом ЦИК и СНК (правительство большевиков) были отменены наряду с сословиями и титулами и все воинские звания. Логичный ход – если нет армии, то ни к чему и воинские звания? Расползающаяся армия, правда, таила в себе опасность немецкой оккупации части территории России – но этим можно было тогда пренебречь. Во-первых, Октябрьский переворот был в значительной степени «проектом» немецкого Генштаба, так что свержение их власти немецкими дивизиями большевикам однозначно не грозило; и, во-вторых, под гипотетическую (увы, ставшую в феврале 1918-го фактической) оккупацию попадали окраины бывшей Империи, и без того уже впавшие в сепаратизм.

Вообще, многонациональность России была для большевиков серьезной проблемой – но зато послужила отличным полигоном для отработки технологий захвата и удержания власти на территориях с нерусским населением.

Царский режим в ответ на локальный национализм, начавший пробуждаться в нерусских частях Империи с середины девятнадцатого века, проводил политику русификации – впрочем, довольно бездарно. Зато его политические противники, начиная с революции 1905 года, начали всерьез и во весь голос требовать национально-территориальной автономии, а в случае с поляками – вообще строить свою деятельность на откровенном сепаратизме. Депутат Государственной Думы, небезызвестный Пуришкевич, говорил: «Везде налицо сепаратистские устремления инородцев, которые только и ждут грядущего пожара, чтобы оторвать от империи ту или иную окраину». Между прочим, сказано в 1912 году!
Временное правительство не стало влезать в дебри национальных проблем – оставив их решение Учредительному собранию. Большевики, разогнав оное, начали решать этот вопрос по-своему – благо из всех крупных российских партий лишь РСДРП(б) зафиксировала в своей программе право наций на самоопределение вплоть до отделения. На первый взгляд большевики в этом вопросе оказались святее президента Вильсона («четырнадцать пунктов президента Вильсона» – в числе коих «право наций на самоопределение» – считались основой для послевоенного устройства мира). Остальные же игроки на политическом поле России, не отрицая в принципе права национальных меньшинств на сохранение и развитие национальных культур и языков, начисто отказывали националам в праве на национально-территориальную автономию. Русские же радикальные националистические движения (Союз русского народа, Русский монархический союз, Союз Михаила Архангела) вообще настаивали на том, чтобы гражданские, политические и культурные права нерусских народов были вообще низведены до минимального уровня.
Вследствие Октябрьского переворота и распада центральной власти (временного, разумеется) в европейской и закавказской частях страны было провозглашено десять независимых государств – да еще в Средней Азии вместе с ранее существовавшими и формально уже автономными Хивой и Бухарой возникли еще две антибольшевистские автономии с центрами в Коканде и в Южном Казахстане (Алаш-Орда).

Если подходить сугубо формально, то возникновение этих государств было тем самым «правом наций на самоопределение вплоть до отделения», каковое большевики начертали на своих знаменах. Но эти лозунги были написаны на этих знаменах, как говорится, «до того». Теперь же, в ситуации «после», следовало незамедлительно внести в указанные лозунги определенные коррективы, благо внешнеполитическая ситуация оставалась крайне сложной, и под эту «музыку» можно было от каких-то своих обещаний безболезненно и отказаться.

«В обстановке разгорающейся смертельной борьбы между пролетарской Россией и империалистической Антантой для окраин возможны лишь два выхода: либо вместе с Россией, и тогда – освобождение трудовых масс окраин от империалистического гнета, либо вместе с Антантой, и тогда – неминуемое империалистическое ярмо. Третьего выхода нет. Так называемая независимость так называемых независимых Грузии, Армении, Польши, Финляндии и т. д. есть лишь обманчивая видимость, прикрывающая полную зависимость этих, с позволения сказать, государств от той или иной группы империалистов». – И. Сталин, 1920 год.

То есть большевики, став правящей партией в России, разные новообразованные «независимые» государства решили рассматривать не как состоявшуюся реализацию права наций на самоопределение, а как гнусный сепаратизм местной буржуазии или феодальных элементов (в Средней Азии). Иными словами, в этом вопросе оказались солидарны со своими заклятыми врагами (ведь «белые» бились за Россию «единую и неделимую», о чем с детской непосредственностью и вещали в своих программных документах – что с политической точки зрения было весьма… гм-м-м… прямолинейно и неблагоразумно).
«Выразителями воли народов» национальных окраин большевики решили считать пролетариат, по странному стечению обстоятельств почти везде оказавшийся русским.
Пока большевики были слабы – местные национальные кадры живо понаучреждали множество суверенных государств. Но, поскольку национальный энтузиазм масс как-то не перерос в желание этих масс защищать свою «независимость» до последней капли крови, в 1918 году большевики начали постепенно эту шарманку сворачивать. Тем более что идея «вооруженного народа» как механизма защиты завоеваний революции как-то тихо отмерла, зато появившаяся необходимость вооруженной борьбы с контрреволюцией и иностранной военной интервенцией вынудили ЦИК и СНК 15 января 1918 года (именно 15 января, а не 23 февраля!) издать декрет о создании Рабоче-Крестьянской Красной Армии. Большевики очень быстро осознали необходимость для нормального государства нормальных вооруженных сил – хотя вначале формирующаяся Красная Армия была все же больше внутренними войсками для силового удержания власти РКП (б) внутри страны, то есть карательным элементом советской государственной машины, который, как и всякая замкнутая кастовая система, начал немедленно вырабатывать собственную иерархию подчиненности. Кстати, тут надо отметить, что руководители вновь создаваемой РККА, исходя из политических соображений и не понимая необходимости существования системы воинских званий (все-таки за всеобщее равенство боремся), категорически отказались от всяких званий – каковые вообще-то характерны для любых вооруженных сил от Сан-Марино до Монголии. Большевики решили добиться всеобщего равенства даже для такого специфического государственного инструмента, как армия, – и установили для рядового и начальствующего состава РККА единственное звание – «красноармеец». Дескать, новое бесклассовое государство напрочь отвергает разделение своих граждан на какие бы то ни было группы – все равны, и баста. Однако в силу реальной необходимости, сначала неофициально, затем все более официально (хотя никакого документа о введении званий или наименований руководящего состава так и не было издано) в служебной переписке, периодической печати появляются наименования «краском» – красный командир, «командарм» – командующий армией, «комбриг» – командир бригады, «начдив» – начальник дивизии и т. п. К середине Гражданской войны (январь 1919 года) эти названия воинских руководителей становятся вполне официальными, а с января 1920 года наименования должностных лиц закрепляются Приказом по РККА, причем получают название «категории красноармейцев». Эта система сохраняется до мая 1924 года.

Впрочем, надо сказать, что от функции внутренних войск (то есть подавления выступлений недовольных на территориях, подконтрольных большевикам) очень скоро (уже к лету 1918 года) Красная Армия начала потихоньку брать на себя функции внешнеполитического инструмента Советской России – правда, делая поправку на то, что объектами внешней политики большевиков стали (для начала) бывшие территории Российской империи, в период краха последней обретшие независимость от центральной власти. Если учесть, что с сентября по декабрь 1918 года численность Красной Армии выросла с 600 000 до 2 000 000 штыков, – инструмент для приведения в чувство националов в руках большевиков появился изрядный.

Немедленно после революции в Германии (ноябрь 1918 года) территория, попавшая под немецкую оккупацию по условиям Брестского мира, стала как бы ничейной, и большевики быстро понаделали для этих территорий правительств и провозгласили создание советских республик Латвии, Литвы, Эстляндской трудовой коммуны, Украины (со столицей в Харькове) и Белоруссии – хотя большая часть территории этих государств под контролем Советов вовсе и не находилась. Не беда – советские правительства этих республик признаны были большевиками единственными легитимными представителями окраинных народов – разные же буржуазные правительства, столь же быстро наделанные на местах тщанием где Антанты, где Германии, преданы были Москвой остракизму.

Мало того – уже юридически признав независимость Финляндии и Польши, большевики, тем не менее, решили попытаться и в этих странах установить «дружественные» им режимы. В январе 1918 года в Хельсинки произошло восстание рабочего класса, тут же объявившего прежнее национальное правительство низложенным и через несколько часов создавшего социалистическую республику. Эта республика незамедлительно заключила договор о дружбе и братстве с РСФСР. Увы, бежавшее из столицы финское национальное правительство подписало договор с Германией – в обмен на военную помощь в подавлении «пролетарского восстания» финны были готовы признать своим королем принца Фридриха Карла Гессенского. Весной немецкие войска очистили Финляндию от коммунистов, но принц Фридрих престол занять не успел – в ноябре 1918 года монархия в Германии была свергнута, и финнам удалось эти свои обязательства не выполнить. 17 июля 1919 года Финляндия была провозглашена республикой.

Провал большевизации западных окраин (прибалтийских государств и Польши) явился следствием того простого факта, что русских рабочих на этих территориях было до обидного мало – местные же жители достаточно серьезно поддерживали идею независимости от России и создания собственных национальных государств. Так что здесь большевикам не выгорело по вполне объективным причинам – не говоря уже о том, что военная мощь Красной Армии была ничтожной по сравнению с силами Антанты, с начала 1919 года приступившей к «освоению» бесхозных, по мнению западных политических деятелей, земель бывшей Российской империи. Вообще, ключевым условием захвата и удержания власти большевиками на нерусских территориях являлось наличие там политически активного и прокоммунистически настроенного русского городского населения – и отсутствие там же сильных националистических движений. Русские рабочие (в числе прочих) были царскими властями эвакуированы из Польши в 1915 году – каковым мероприятием большевики были лишены «опоры в массах», когда через пять лет пришла пора эти территории возвращать прежнему владельцу; кроме того, серьезную политическую силу в Царстве Польском представляла собой ППС Юзефа Пилсудского. Как результат – крах всяких попыток большевизации польских территорий, равно как и финских.

Зато на Юге и на Востоке большевикам «шла масть».

В 1918 году закавказские депутаты Учредительного собрания создали Закавказский сейм с исполнительным органом – Закавказским комиссариатом; так возникла Закавказская Демократическая Федеративная Республика, 26 – 28 мая 1918 года распавшаяся на независимые Грузию, Армению и Азербайджан. Большевики тоже попытались установить на этих территориях свою власть – но, не имея под рукой серьезной военной силы, советская Бакинская коммуна довольно быстро была местными националистами с помощью англичан задушена в колыбели.

Но у большевиков в Закавказье было несколько точек опоры – кроме бакинских комиссаров.

Во-первых, весной 1918 года начался абхазский мятеж против грузинской власти, дополненный мятежом в Южной Осетии – эти этнически негрузинские территории были под шумок общего краха Российской империи властями в Тифлисе объявлены «исконной территорией проживания грузин» и, следовательно, частью «свободной Грузии». То, что в Абхазии и Южной Осетии была провозглашена советская власть (что было политическим признаком единства этих территорий с Россией), шайку батоно Жордания отнюдь не волновало. Грузинские меньшевики потопили в крови советскую власть в Абхазии, просуществовавшую 40 дней, огнем и мечом прошли Южную Осетию и взяли курс на насильственную грузинизацию этих народов. Мало того, в своих захватнических устремлениях меньшевистская Грузия ставила более широкие задачи, чем захват только Абхазии. С самого начала своего существования правительство Н. Жордания стало на крайне агрессивный путь и решило употребить все усилия для овладения Сочинским округом до Туапсе включительно, то есть теми землями, которые не имели никакого отношения к собственно Грузии – ну и что? Бесхозные плодородные территории, принадлежащие теперь неизвестно кому, вызывали просто зуд алчности у тифлисских «наполеонов». Ввиду отсутствия у России (не важно, советской или «белой») серьезной вооруженной силы в этом районе – в район Туапсе были введены (с согласия германского оккупационного командования) грузинские войска. Но абхазы Нестора Лакобы в тылу этой оккупационной армии продолжали оставаться серьезной головной болью для тифлисских вождей – посему ситуация в этом районе была крайне неустойчивой.
Во-вторых, в Карабахе и Зангезуре вспыхнул конфликт между тамошними армянами и центральной азербайджанской властью. В-третьих, в конце 1919 года руководство РКП (б) приняло решение создать в Грузии, Армении и Азербайджане коммунистические партии – которые станут «пятой колонной» РСФСР в этих государствах; кроме того, продолжало действовать Кавказское бюро РКП (б), де-факто ставшее штабом «советизации» Закавказья. Достаточно сказать, что в Кавбюро трудились такие видные большевики, как С. М. Киров, Р. Орджоникидзе, И. Смилга – вкупе с автохтонными коммунистами Н. Наримановым, А. Мясникяном, Б. Мдивани.
Когда инструменты влияния созданы и частично введены в дело – «промедление смерти подобно», как говорил Ильич-первый (правда, это он об Октябрьском вооруженном восстании говорил, но и к интервенции в Закавказье эту цитату очень даже можно применить).

2 января 1920 года наркоминдел РСФСР Чичерин в официальной ноте потребовал, чтобы Азербайджан и Грузия вступили в военный союз с Россией с целью подавления контрреволюции на Северном Кавказе. Основания для такой ноты у товарища Чичерина были – у власти в Закавказье стояли социалистические партии, пришедшие к этой власти, если отбросить всякие условности, в результате большевистского переворота. А раз «белые» воюют за «Россию единую и неделимую», то вышеупомянутые независимые правительства Азербайджана, Грузии и Армении автоматически попадают (в глазах А. И. Деникина, например) в разряд узурпаторов власти, сепаратистов, и, впоследствии, по одержании «белыми» победы – заключенных сибирских острогов. Посему в их сугубых интересах – выступить единым фронтом с большевиками против контрреволюции; надо сказать, что логика в ноте Советского правительства была железной.

Но закавказские деятели отвергли все претензии товарища Чичерина – как тому этого и хотелось.

И 26 апреля 1920 года части Красной Армии вторглись в Азербайджан. На следующий день в Баку, в результате начавшегося восстания большевиков, власть перешла к Бакинскому ревкому, который тут же провозгласил создание Азербайджанской ССР и послал главе Советского государства телеграмму с предложением «заключить братский союз для общей борьбы против мирового империализма». Красиво и элегантно, в точном соответствии с «панамским проектом» Соединенных Штатов, осуществленным полутора десятками лет ранее.
Азербайджанская армия насчитывала более сорока тысяч штыков и сабель, но серьезного сопротивления вторгшейся Красной Армии не оказала, предпочтя разбежаться по домам. Мусаватисты (власть до большевистского переворота принадлежала партии «Мусават») бежали в Грузию, полагая, что там, у грузинских социал-демократов, им удастся отсидеться в тишине и покое.
И точно, 7 мая 1920 года между Россией и Грузией был подписан мирный договор, в котором дословно было сказано: «Россия безоговорочно признает независимость и самостоятельность Грузинского государства и отказывается добровольно от всяких суверенных прав, кои принадлежали России в отношении к грузинскому народу и земле». Кроме того, Россия обязалась «отказаться от всякого рода вмешательства во внутренние дела Грузии». Правда, большевикам удалось дополнительным протоколом добиться от грузинов, чтобы те не препятствовали деятельности коммунистов, более того – разрешили им вести агитацию и пропаганду – но в целом независимость Грузии большевиками сомнению не подвергалась. Пока…

Понятно, почему. Весна 1920 года – весьма тяжелое для Советской России время. РСФСР вступила в войну с Польшей, активизировался Врангель; плюс к этому на территории Грузии находятся английские войска, вступать в бои с которыми в планы Красной Армии пока не входило. Поэтому большевики посчитали возможным дать грузинам сполна насладиться независимостью – но недолго.

Кроме замирения с Грузией, большевики также в это же время решили закрыть «армянский вопрос» – путем инкорпорации армянской территории обратно, под власть Москвы, благо военных сил для этого требовалось не в пример меньше, чем для покорения Грузии. Заодно, чем черт не шутит, можно было бы попробовать урвать кусок Северного Ирана, где у царской России были серьезные экономические и политические интересы. Учитывая, что силы Красной Армии в Закавказье были весьма немногочисленными, претворить в жизнь эти решения в короткие сроки оказалось довольно трудно. Но сделано было все максимально возможное.

В апреле 1920 года под руководством шейха Мохаммеда Хиабани в Тебризе (Северный Иран) началось восстание против англичан и правительства Ахмед-шаха. В первых числах мая 1920 года советские войска в Азербайджане получили прямой приказ поддержать военным путем восставших.

Но иранские бунтовщики – не единственные, кому срочно требовалось «помочь» в эти весенние дни. 10 мая армянский Ревком в Александрополе, в соответствии с решением конференции армянских большевиков «поднять вооруженное восстание с помощью русского народа», начал это самое восстание. На помощь армянским «братьям по классу» выдвинулась кавалерийская бригада Красной Армии – но, увы, из-за необходимости подавления мятежа в Гяндже советские войска вынуждены пока «освобождение» Армении свернуть. Пришлось выбирать между «советизацией» бесплодных армянских плоскогорий и установлением советского влияния в Северном Иране – на оба проекта сил физически не хватало. Решено было все же довести до логического завершения «иранский план» – ввиду его большей экономической значимости.

14 мая в Баку Федор Раскольников – командующий советской Каспийской военно-морской флотилией – издает приказ о проведении десантной операции в городе Энзели (иранский город-порт на каспийском побережье). Официально – с целью захвата военных кораблей белой флотилии, которые после ликвидации деникинского, уральского и закаспийского фронтов ушли в Иран. Неофициально – с целью установления советского господства на южном побережье Каспийского моря.

17 мая советская эскадра в составе двух вооруженных пароходов, четырех эсминцев, двух канонерских лодок, одного тральщика и трех транспортов с десантом в две тысячи штыков вышли из Бакинского порта и взяли курс на Энзели. В то же время кавалерийский полк 11-й армии перешел советско-иранскую границу и двинулся туда же по каспийскому побережью.

В окрестностях Энзели находились подразделения 36-й пехотной дивизии англо-индийских войск, общим числом в шесть тысяч штыков. Этим индусам и гуркхам советское командование предъявило ультиматум – немедленно отступить в глубь иранской территории, дабы не мешать русским разобраться между собой. Чтобы «англичане» были посговорчивей, рано утром 18 мая, по истечении срока ультиматума, 4 советских эсминца открыли огонь по селению Копурчаль, что в 15 километрах к западу от Энзели.

Одновременно под прикрытием тральщика «Володарский» началась высадка десанта в поселке Кивру, в 15 километрах восточнее Энзели. Англичане довольно робко посопротивлялись (их сторожевой катер пытался атаковать эсминец «Дерзкий»), а затем приняли советский ультиматум и отвели свои части в Решт. Белогвардейцы со своих кораблей бежали через Энзелийский залив в сторону Пирбазара, не принимая морского боя (по-видимому, такого исхода своей эмиграции они не планировали).

В результате десантной операции южное побережье Каспия было очищено от остатков белогвардейских частей, захвачены все «белые» военные корабли – 17 транспортов (из них 7 вооруженных), 1 плавбаза, 1 авиатранспорт, 4 торпедных катера, 4 гидросамолета, 50 орудий.
Программа-минимум выполнена. Но есть еще программа-максимум…
В это же время отряды иранских повстанцев-дженгелийцев (союзников вторгшейся в пределы Ирана Красной Армии) под руководством Кучек-хана взяли город Решт. 6 июня 1920 года в нем провозглашается Гилянская советская республика (ибо происходило все это безобразие на территории североиранской провинции Гилян). Затем «революционные персидские войска» начали наступление на юг, на Казвин и Тегеран – которое поначалу шло весьма успешно. 31 июля Персидская Красная Армия овладела укрепленным городом Менджиль, 6 августа ее штаб сообщал Троцкому: «Имеется очень благоприятная обстановка для немедленного наступления на Тегеран. Но большие переходы и тяжелые бои под Менджилем окончательно истрепали армию. Нет свежих резервов. Заминка вызовет неблагоприятные последствия. Настоятельно необходима присылка свежих русских боеспособных частей под видом добровольцев. Необходимо не менее 3000 русских, в противном случае все революционное движение в Персии обречено на неудачу».

РУССКИХ частей Москве для Персии взять было негде – в эти дни на правом берегу Вислы решалась судьба «Польского похода» РККА – и поэтому в начале августа ситуация начала ухудшаться. Правда, 15 августа Персидской Красной Армии удалось занять Куинский перевал, и казалось, что дорога на Казвин и Тегеран открыта. Однако в этот решающий момент нехватка РУССКИХ войск сказалась самым роковым образом – «персидские» (то есть азербайджанские) части, сформированные как из местных уроженцев, так и прибывшие из Баку, частью разбежались, частью перешли к противнику, уничтожив командный состав. Реввоенсовет Персидской армии надеялся остановить отход своих частей и закрепиться под Менджилем. Но для достижения этой цели нужны были русские части – которых, увы, не было. Прибывший в качестве подкрепления «Рабоче-крестьянский полк», по оценке командующего Персидской Красной Армией генерала Каргалетели (псевдоним Шапур), представлял собой «совершенно необученный сырой материал, годный только для переворота в тылу», а оставшиеся в строю моряки «непригодны для боя». Уже 17 августа был оставлен Менджиль, а еще через три дня – столица Советской Персии Решт. Правда, Советской России удалось оставить за собой Энзели и прилегающую местность (за что спасибо двум русским полкам, переброшенным в Персию в последний момент) – но в целом идея «советизации Ирана» была отложена «на потом».

Ничего удивительного в этом нет – Советской России в тот момент было не до новых завоеваний; в это время в Восточной Польше гибнет Западный фронт Тухачевского, армия генерала Врангеля прорывается в Таврию и угрожает Екатеринославу и Николаеву – поэтому все силы советское правительство направляет на Запад и Юго-Запад, временно отложив в сторону планы окончательного решения закавказского вопроса.
Исходя из требований момента, 10 августа 1920 года Советское правительство официально признает независимость Армении – пока не до «освобождения» этой территории, дай бог уже захваченное сохранить – и временно сворачивает программу «советизации» Северного Ирана; гилянским мятежникам приходится рассчитывать только на свои силы…
Осенью 1920 года большевики напрягают все усилия на то, чтобы победоносно завершить Гражданскую войну – все понимают, что еще одной военной зимы страна не перенесет. Поэтому Южный фронт, получив максимально возможное количество подкреплений, выбивает войска Врангеля из Таврии, штурмует Перекоп, форсирует Сиваш и на плечах отступающих «белых» врывается в Крым. Потери, понесенные войсками, никого из руководства Красной Армии не пугают – война заканчивается, и пятимиллионная армия уже никому в руководстве РСФСР более не нужна. Результат же этого яростного кровавого натиска – прекращение войны – оправдывает затраченные на него средства с лихвой. И теперь, после ликвидации последнего очага открытой контрреволюции – приходит время поставить точку в закавказских делах.

28 сентября 1920 года в пределы Карской области, по Севрскому договору (подписанному и самостийным правительством Армении, неожиданно для самой себя вдруг вошедшей в число победителей в Первой мировой войне) перешедшей под власть Армении, вторглись турецкие войска Карабекир-паши (24 августа 1920 года делегациями Советской России и Великого Национального собрания Турции был подписан договор о «дружбе и братстве», и кемалисты получили карт-бланш на войну с Арменией) и в течение месяца заняли Карс и Александрополь. В ходе боев погибло более 60 000 армян – после чего правительство РСФСР предложило терпящей военное поражение Армении свои услуги в качестве посредника для заключения мира.

Дашнаки (Арменией тогда правили члены националистической партии «Дашнакцутюн») от предложенной помощи отказались – но, как выяснилось, спрашивали совсем не их. Спрашивали армянских большевиков, спрашивали 300 000 беженцев из турецкой Армении, однозначно пророссийски настроенных и только в России видящих спасение от повторения резни 1915 года – которые были целиком «за» советскую военную помощь. И 27 ноября Ревком 11-й армии постановил, что не может отказать в помощи «восставшим массам рабочих и крестьян Армении, настаивающим на воссоединении Армении с великой семьей советских республик».
29 ноября две стрелковые дивизии 11-й армии и добровольческий полк армян перешли азербайджано-армянскую границу. Через два часа армянский реввоенком в Каравансарае провозгласил Армянскую ССР, которая в этот же день была признана Москвой. 1 декабря части Красной Армии вошли в Ереван. Правда, «красивой и элегантной» эту победу назвать трудно – из-за мятежа так называемого «Комитета спасения отечества», начавшегося 13 февраля в Башгярни. Мятежникам даже удалось вытеснить Красную Армию из Еревана (ее основные части в это время были уже в Грузии) и вновь вернуть столицу Армении под красное знамя удалось лишь 2 апреля, сопротивление же в Зангезуре продолжалось до 14 июля – но в целом «советизация» Армении прошла относительно успешно и почти без потерь.
Относительно Грузии же подобный сценарий практически бескровного «восстановления исторической справедливости» командованием 11-й армии всерьез не рассматривался – грузины были гораздо более опасным (как тогда казалось) врагом, чем все остальные закавказцы. Поэтому для вторжения в Грузию нужно было подыскать и повод посерьезней, и войск нагнать погуще. А решать «грузинский» вопрос требовалось более чем срочно – к грузинам у Советской России поднакопилось уж очень изрядно претензий, и их критическая масса к концу 1920 года превышала все разумные пределы. Грузины после Октябрьского переворота стали вести себя по отношению к бывшему суверену уж слишком откровенно по-хамски. Так, в декабре 1917-го, например, в Тифлисе, и в январе 1918-го у станций Шамхор и Хачмас по приказу председателя Президиума Краевого Центра Н. Н. Жордания были совершены нападения (с целью захвата оружия) на арсеналы и возвращающиеся в Россию части Кавказской армии; погибли минимум 2000 русских солдат, тысячи были ранены; исполнителями «акций» в январе 1918 года были, правда, азербайджанцы, но – под командованием грузинских комиссаров-меньшевиков. Как уже писалось выше, в июле 1918 года грузинские формирования, силой до дивизии, вторглись на Кубань и заняли побережье вплоть до Туапсе, хотя грузинам было отлично известно, что дореволюционной границей между Кутаисской и Черноморской губерниями была р. Бзыбь. Но какое дело «революционным грузинским войскам» до каких-то там «царских» границ! Раз уж Российская империя приказала долго жить – то тут не зевай, грабь все, до чего дотянутся шаловливые ручонки! Но по ручонкам очень скоро крепко ударили – район Туапсе был отбит у грузин в сентябре 1918 года Таманской Красной Армией, которая сама была, в свою очередь, выбита через несколько дней Добровольческой армией. Районы же Сочи и Гагр отбиты у грузин Добровольческой армией в феврале 1919 года; правда, Гагры грузины вновь захватили в апреле 1919-го и даже продвинулись до Адлера, но затем оставили его и отошли за р. Псоу.

Так что причин для «окончательного решения грузинского вопроса» у товарищей в Москве к концу 1920 года поднакопилось более чем изрядно. И теперь проблема стояла лишь в поводе для вмешательства в грузинские дела…

Поводы для «советизации» Грузии были найдены. И весьма многочисленные!

Во-первых, на территории Грузии практически все время ее существования находились недружественные Советской России иностранные войска – на что товарищ Ленин еще в июле 1918 года заявил: «Независимость Грузии – это чистейший обман, союз немецких штыков и меньшевистского правительства против большевистских рабочих и крестьян». Увы, тогда, летом восемнадцатого года вождь мог злобствовать сколько угодно – сделать Москва в то время ничего не могла; и лишь тогда, когда с территории Грузии ушел последний британский солдат (летом 1920 года), военное решение грузинской проблемы стало возможным. Поскольку англичане в течение двух лет имели в Закавказье плацдарм влияния на «кавказское подбрюшье» РСФСР – то теперь, после их ухода, иностранным военным присутствием можно было бы вполне оправдать грядущее советское вторжение – дескать, если вы ранее радостно привечали в своих палестинах враждебные нам войска, то где гарантии, что не сделаете этого в будущем?

Во-вторых, за политиками с берегов Ингури числилось изрядно всяких антироссийских пакостей – грузины, например, активно поддержали (оружием, деньгами, инструкторами, созданием в Тифлисе штаба) в сентябре 1920 – марте 1921 года вооруженный мятеж Н. Гоцинского (провозгласившего себя «имамом») и Саид-бека (якобы внука Шамиля) в Чечне и Дагестане; мятеж, кстати, был подавлен лишь в 1925 году, когда уже канули в небытие его тифлисские спонсоры.

В-третьих, все время существования независимой Грузии продолжался осетинский мятеж (лидеры которого провозгласили советскую власть и добивались присоединения к РСФСР). И помочь осетинам было бы святым делом со стороны великого северного соседа – причем помочь, вплоть до полной оккупации Грузии (а кто сказал, что в Батуми нет ни одного осетина?). Это было бы не более чем традиционное на Кавказе алаверды. Ведь в июне 1919 года грузинские войска вторглись в Южную Осетию, а в июне 1920-го подавили вспыхнувшее в Джавском ущелье восстание осетин; действия грузин в Южной Осетии в 1918 – 1921 годах вполне можно определить как геноцид – погибло, по различным источникам, от 10 до 12 тысяч осетин, стало беженцами около 30 000 человек. Разве подобные действия «демократической Грузии» не требовали немедленной реакции, и по возможности – максимально жесткой?

В-четвертых, «независимая Грузия» стала постоянным источником агрессии в Закавказье – как против «просоветских» Южной Осетии и Абхазии, так и против «дружественных» режимов Азербайджана и Армении. В декабре 1918 года, после отхода турок, грузины развязали двухнедельную армяно-грузинскую войну. Что характерно – грузинские «империалисты» армянскими ополченцами были разбиты, но армяне, под давлением англичан, вынуждены были оставить Джавахетию (медные месторождения) и «зону Лори» (провозглашена нейтральной). Но в декабре 1920-го, воспользовавшись трудностями Армении во время ее войны с Турцией, грузины занимают эту «нейтральную» «зону Лори». Относительно же Азербайджана – грузины заняли и удерживали до самого конца «демократической Грузии» населенный лезгинами-мусульманами (суннитами) Закатальский округ, хотя до открытого противодействия с Азербайджаном тут дело не дошло.

В-пятых, постоянно вспыхивали антигрузинские (и, соответственно, просоветские) мятежи в Абхазии – тоже, чем не повод к вторжению?
Правда, в самой Грузии большевики опирались на силы более чем мизерные. Поэтому пьесу с «восстанием народных масс и провозглашением Грузинской ССР» пришлось, как это ни печально, отложить в сторону. Первую партию должна была выполнить Красная Армия, почти исключительно соло.
В январе 1921 года Ленин набрасывает проект постановления Политбюро. В нем вождь потребовал: «1) Поручить НКИД оттягивать разрыв с Грузией. 2) Запросить Кавфронт о том, насколько подготовлены наши наличные военные силы на случай немедленной или близкой войны с Грузией, и поручить формулировку этого вопроса, с указанием на крайнее обнагление Грузии, комиссии из тт. Троцкого, Чичерина и Сталина. 3) Дать директиву РВСР и Кавфронту готовиться на случай войны с Грузией». В общем, все простенько, без изысков. Война так война, «обнагление»-то налицо! В конце концов, кто-то же должен был ответить за бесчинства против русских солдат, возвращавшихся с Турецкого фронта, кто-то должен был заплатить цену крови двух тысяч ни в чем не повинных солдатских душ, кто-то должен был рассчитаться за бесчисленные захваты русского военного имущества, за туапсинскую авантюру, за кровь осетин и абхазов? За все в жизни надо платить – вот и для тифлисских меньшевиков пришло время расчета…

Поэтому нет ничего удивительного в том, что 11 февраля 1921 года в оккупированной грузинами нейтральной «зоне Лори» началось большевистское восстание, подготовленное местными большевиками с живейшим участием полпреда РСФСР в Грузии С. М. Кирова; восставшие обратились за помощью к Москве.

14 февраля 1921 года командование 11-й армии получает телеграмму Ленина: «активно поддержать восстание в Грузии и оккупировать Тифлис, соблюдая при этом международные нормы». Не совсем, правда, понятно, как вождь планировал «соблюсти международные нормы» при агрессии против государства, чью независимость в прошлом году признал, – но это не важно. Важна сама технология решения политических вопросов, которая к этому времени большевиками отработана ювелирно!
Не объявляя войны, 19 февраля 1921 года 11-я армия красных (9-я, 18-я, 20-я, 32-я стрелковые дивизии, 12-я и 18-я кавалерийские дивизии, 98-я стрелковая бригада, пять бронепоездов, 55-й бронеотряд (14 бронеавтомобилей разных модификаций) и 2-й танковый отряд (из шести трофейных английских танков), авиационный отряд из трех дюжин разномастных аэропланов французского и английского производства) вторглась в Грузию со стороны Армении и Азербайджана, 9-я армия (ее 31-я стрелковая дивизия во взаимодействии с отрядами абхазов Нестора Лакобы) вошла в грузинские пределы со стороны Южной Осетии и Абхазии. Всего войска Красной Армии и союзных ей частей (армянская кавалерийская бригада, отряды восставших грузин-большевиков, абхазские отряды Н. Лакобы) насчитывали около 40 тыс. штыков и сабель, одновременно участвовали в боях не более 30 тыс. бойцов (завершение Тифлисской операции, 24-25 февраля). Грузинская армия насчитывала 50 тыс. регулярных войск, оснащенных бронепоездами, самолетами, бронеавтомобилями и тяжелой артиллерией, кроме того, в ходе боевых действий к ним присоединилось неопределенное количество вооруженных ополченцев. Тем не менее – советско-грузинская война продолжалась ШЕСТЬ ДНЕЙ – после чего части РККА торжественным маршем вошли в Тифлис; особая пикантность этой ситуации в том, что в этот же день, 25 февраля 1921 года, независимость Грузии была признана Великобританией и Францией!
В Грузии одержана военная победа – но в Иране клубок проблем все нарастает, и требуется его срочно распутать; но как? И тут на помощь Москве в этом деликатном вопросе приходят иранские военные.

21 февраля 1921 года в Тегеране подполковник казачьей дивизии ( иранской казачьей дивизии; была такая фишка у Ахмед-шаха: после успешного подавления донцами революции в Тебризе в начале века решил он завести собственных, персидских, казаков) Реза-хан произвел военный переворот; вскоре новоиспеченный военный министр (он же) сосредоточил в своих руках всю полноту власти. Кстати, через четыре года он низложит жившего в эмиграции в Париже Ахмед-шаха и провозгласит себя новым шахом Ирана, основателем династии Пехлеви – но это будет попозже . Тут же Реза-шах начинает прилагать максимум усилий, чтобы договориться с большевиками – ибо в их руках серьезные рычаги влияния на политическую ситуацию во вверенной ему стране (впрочем, вверенной им же – но какая разница?). В результате усилий Реза-шаха очень скоро был подписан советско-иранский мирный договор, по которому наш южный сосед получал безвозмездно все бывшие русские концессии, Учетно-ссудный банк и порт Энзели – мы же получали карт-бланш на введение своих войск в Северный Иран, буде политическая ситуация у южного соседа покажется нам неблагополучной или у нас возникнут сомнения в лояльности тегеранского режима.

К сожалению, «советизировать» хотя бы Северный Иран нам не выгорело – в отличие от Закавказья, в Персии не было русских рабочих, членов РСДРП (б), равно как и русских воинских частей старой царской армии; регулярных войск Красной Армии там тоже было весьма жидко – два полка кавалерии и два пехотных полка, укомплектованные по принципу «на тебе, боже, что нам не гоже»; так что иранским большевикам приходилось опираться на разные сомнительные племенные объединения, весьма далекие от идей коммунизма, преследовавшие свои собственные цели, зачастую весьма отличные от целей Совета Народных Комиссаров и Политбюро ЦК ВКП (б); более того, местные военные формирования снабжались оружием, снаряжением и продовольствием, а также финансировались из местных источников, что делало управление ими со стороны Гилянского ревкома чисто номинальным.

Посему крах Гилянской советской республики был весьма предсказуем – Советская Россия не имела пока сил и возможностей для захвата Северного Ирана.

То ли дело в Средней Азии!

Благословенный регион, стерильно чистый с политической точки зрения! 99% населения политикой не занимаются, даже слова такого – «политика» – не знают, и знать не хотят. Для этого населения все просто. Есть «белый царь» в Петербурге, некое верховное «нечто»; есть местные баи, которым оный «белый царь» поручил опекать стадо аллахово – собирать налоги, карать преступников, делить воду. Вот и вся картина мироздания в глазах рядового дехканина.
Политикой занимаются в городах. И там две силы – организованные русские рабочие (железнодорожники, главным образом), которых неизбежно поддерживают немногочисленные русские гарнизоны (в силу естественного чувства национальной общности, а вовсе не из-за поголовной большевизации русских частей), и местные националистические движения – разрозненные, слабые, не располагающие реальной военной силой: бухарские джадиды, партия «Шураи-Ислам», религиозно-консервативная «Улема» – стоящие на платформе панисламизма и пантюркизма.
В последние месяцы 1917 года советская власть была быстро и безболезненно установлена во всех городах Туркестана – но это была советская власть для русских; местные в ее установлении никакого участия не принимали, за редчайшим исключением. Местные политически активные деятели созвали съезд мусульман в Коканде и там провозгласили автономию Туркестана – одновременно с этим казахская партия Алаш объявила о создании автономной Алаш-Орды.

Слава богу, большевики всю эту музыку всерьез решили не воспринимать. В начале февраля 1918 года ташкентские отряды Красной Армии разбили Кокандскую автономию. В этом им серьезно помог гарнизон Кокандской крепости, хотя и насчитывавший всего полторы сотни ограниченно годных к строевой службе солдат, но зато располагавший батареей трехдюймовок – а в Азии, как известно, прав тот, на чьей стороне сила. Шесть орудий, защищенных от атак пехоты метровой толщины стенами, – это была сила, и эта сила была в руках «красных». Именно эти шесть трехдюймовок и стали главным аргументом в споре большевиков с автономистами – автономисты могли рассчитывать на семь-восемь тысяч басмачей под предводительством Иргаш-хана, вооруженных, в лучшем случае, винтовками и саблями, у большевиков же, кроме полутысячи железнодорожных рабочих и солдат Ташкентского гарнизона, прибывших на помощь своим, были орудия неприступной для спустившихся с гор банд крепости. Победило техническое превосходство – батарея Кокандской крепости в течение суток вела артиллерийское наступление на город, в результате которого автономисты разбежались, басмачи ушли в горы – и в Коканд вступили победоносные отряды Красной Армии.
Еще быстрее большевики разогнали Алаш-Орду. Но первая попытка таким же лихим рейдом в феврале 1918 года захватить автономную Бухару закончилась фиаско – ташкентским отрядам численностью всего в две тысячи человек эмир Бухары противопоставил пятнадцатитысячную армию, снабженную английскими пушками и пулеметами. Пришлось временно признать самостоятельность эмира – ограничив, правда, его армию двенадцатью тысячами штыков и сабель в рамках соответствующего договора.
На съезде Советов Туркестана 30 апреля 1918 года была провозглашена Туркестанская Советская Республика в составе РСФСР – большевики решили, что для управления процессом «советизации» Средней Азии им необходим соответствующий орган власти на месте. И процесс «триумфального шествия советской власти» с этого момента пошел из Ташкента – благо здесь была сосредоточена «промышленность» Туркестана (с ее русскими рабочими) и немаленький гарнизон русских войск (включая тяжелую артиллерию, бронепоезда, аэропланы и бронеавтомобили).

Хивинское ханство было оккупировано в феврале 1920 года и стало Хорезмской республикой; в августе этого же года поднятый «Компартией Бухары» (созданной весной 1919 года в Ташкенте) путч был поддержан Красной Армией и благополучно завершился «поднятием победоносного знамени мировой революции» над «священной» Бухарой. 5 октября Всебухарский курултай провозгласил создание Народной Бухарской Республики.

Правда, надо отметить, что в Средней Азии большевики столкнулись с такой малоприятной вещью, как басмаческое движение – значительно более сильное, нежели бандитизм на Украине и Северном Кавказе. С 1918 по 1924 год басмачи несколько раз всерьез ставили под сомнение власть Советской России на юге Туркестана (особенно в Ферганской долине, где, например, летом 1920 года численность басмаческих отрядов достигала 30 000 сабель), и местным военным властям приходилось работать с крайним напряжением сил. Случались моменты, когда власть во всей Фергане захватывалась командирами басмаческих банд – в руках Советов не оставалось ни одного города!

Да и в Хиве (пардон, теперь она – Хорезмская республика) отряды Джунаид-хана активно действовали до 1928 года. В Бухаре некоронованным королем республики очень долго был Ибрагим-бек, а беглый турецкий военный министр Энвер-паша, сдуру завезенный большевиками в Фергану, едва не изгнал Советы из Бухары, Хивы и Туркестана – собрав 50-тысячное войско, он захватил Душанбе и установил контроль над всей Восточной Бухарой (ныне – территория Таджикистана). К счастью, в стычке с отрядом местных пророссийских ополченцев у города Бальджуана этот авантюрист был убит – и все планы создания единого пантюркистского государства, вынашиваемые его мятежной головой, были забыты.

В общем и целом советская власть в Средней Азии была установлена быстро и безоговорочно – благо сопротивление местных националистов удалось подавить сразу, без промедления, используя тот факт, что для подавляющего большинства населения власть Петербурга была чем-то сродни власти Аллаха – никто его не видел, но все о нем знают. Если в Питере «белый царь» уступил свои права суверена «большевикам», и теперь они правят Средней Азией – значит, такова воля Аллаха. Иншалла!
А многочисленные басмаческие объединения никаких позитивных и созидательных целей не имели – это было не политическое, а исключительно конфессионально-этническое разбойничье движение, вспыхнувшее в результате временного ослабления центральной власти. Басмачи не ставили под сомнение право русских управлять Туркестаном – басмачи мечтали лишь о том, чтобы урвать на время возможность порулить каким-то одним определенным регионом, «снять кассу», а затем уйти в горы (вариант – за Атрек или Пяндж). Они не ставили перед собой никаких серьезных политических целей – во всяком случае, в 1918-1922 годах.
Таким образом, можно подвести некоторые итоги.

Взяв власть в России, большевики на следующий же день столкнулись с огромным количеством проблем во внутренней и внешней политике, которые им надлежало незамедлительно решать. И они их решили – то есть смогли за первые пять лет существования своего политического режима удержать власть как в собственно России, так и на национальных окраинах (за исключением Польши, Прибалтики, Финляндии, западных частей Белоруссии и Украины).

Мало того – большевикам удалось оттеснить от руля власти все иные партии, не говоря уже о буржуазных кадетах или октябристах, в числе «врагов революции» оказались и союзные большевикам в октябре 1917-го левые эсеры. Но двум медведям в одной берлоге не выжить – посему политическое решение о предании суду Верховного трибунала заключенных к тому времени под стражу эсеров было принято на пленуме ЦК РКП (б) 28 декабря 1921 года. Причем в постановлении пленума указывалось, что к суду должен быть привлечен весь состав Центрального Комитета партии социалистов-революционеров. То есть изначально будущий судебный процесс замышлялся как массовый и показательный, как важное средство дискредитации партийного руководства эсеровской партии в глазах российских трудящихся и международного общественного мнения. Тем самым планировалось завершение беспощадной борьбы на уничтожение – политическое и физическое – сильной и реальной оппозиции большевистской власти в лице эсеровской партии. Следует также заметить, что развернувшаяся вскоре беспрецедентная антиэсеровская кампания практически совпала со столь же беспрецедентной антицерковной кампанией – борьбой большевистской власти с оппозицией духовной. Обе они использовали одинаковые средства и методы борьбы. И одинаковую цель – удержание власти большевиков, ликвидацию всякой внутренней оппозиции, стерилизацию идейно-политического пространства в России.

Другой вопрос – какова была цена удержания этой власти?

Цена была чрезвычайно высокой.

К концу 1920 года Советская Россия переживала острый экономический кризис, вызванный большими потерями за годы Первой мировой и Гражданской войн. Общий экономический ущерб от событий 1914-1920 годов оценивался в размере более пятидесяти миллиардов золотых рублей. Крупная промышленность России в это время производила продукции почти в семь раз меньше, чем в 1913 году, грузооборот железных дорог уменьшился более чем в четыре раза. Велики были и людские потери: в боях, от ран, голода, болезней, «красного» и «белого» террора погибло не менее 10 млн человек. От 1,5 до 2 млн человек были вынуждены эмигрировать. Годы войны и хозяйственной разрухи привели к значительному сокращению общей численности промышленных рабочих, которая в 1920 году составляла 1 млн 270 тыс., или почти в два раза меньше, чем в 1913 году (2 млн 400 тыс.). В городах появилось большое количество безработных. Спасаясь от голода, многие рабочие уходили в деревню или начинали заниматься кустарным производством. За годы революции, Гражданской войны Москва потеряла половину своего населения, а Петроград – две трети.

Потери страны были немыслимо, чудовищно велики.
И теперь следовало определить – во имя чего Россия понесла столь колоссальные затраты. Какая цель теперь, после окончательной победы внутри страны, должна была встать перед РКП (б). Во имя чего было загублено столько жизней, сожжено и разрушено столько городов и деревень, изгнано в эмиграцию такое неисчислимое множество народу. Зачем было все это?

Глава 1 Первый среди равных… Первый ли?

До сих пор мы говорили «большевики» – подразумевая под этим общим наименованием членов Российской коммунистической партии большевиков, захватившей власть в России 25 октября 1917 года и удержавшей ее, вопреки всем препятствиям, невзгодам и лишениям, победившей всех своих врагов как на внешних фронтах, так и внутри страны и к 1922 году окончательно утвердившей свое господство над Россией.

До этого времени единство партии, исключая мелкие эпизоды тактических разногласий, было незыблемым – оно было одним из главных факторов, возможно, ключевым, позволившим большевикам удержать власть над страной.

Но большевистская партия отнюдь не была сама по себе единой – как бывает единым гранитный монолит. Партия состояла из людей – и у каждого, кто занимал в ней более-менее значительный пост, было свое видение будущего страны.

До определенного момента это видение у всех руководителей партии было довольно схожим – надо было победить внутреннюю и внешнюю контрреволюцию и утвердить свою власть в России как можно более прочно. А вот с переходом страны на мирные рельсы (началом проведения государством новой экономической политики и вообще мирной жизни следует считать Х съезд РКП (б), состоявшийся в марте 1921 года) у каждого из вождей РКП (б) появился собственный взгляд на будущее страны.

У вождя революции и Предсовнаркома В. И. Ульянова-Ленина отношение к русской революции было двойственным. Конечно, как и все марксисты, он продолжал считать, что социалистическая революция всенепременно должна охватить передовые страны Европы (потому что так написано у Маркса), а Россия является лишь слабым звеном в цепи империализма – каковое его партия и вырвала из оной цепи («Россия – крестьянская страна, одна из самых отсталых европейских стран. Непосредственно в ней не может победить тотчас социализм. Но крестьянский характер страны при громадном сохранившемся земельном фонде дворян-помещиков на основе опыта 1905 года может придать громадный размах буржуазно-демократической революции в России и сделать из нашей революции пролог всемирной революции, ступеньку к ней»). Дело, конечно, хорошее, но русская революция – всего лишь первый шаг ко всемирной пролетарской революции, которую вождь страстно жаждал и к которой должна была (по его раскладам) стремиться РКП (б), в полном составе.

Надо сказать, что большинство руководителей партии придерживались примерно такой же точки зрения. Особенно за «перерастание русской революции в мировую» ратовали те деятели в руководстве РКП (б), которые довольно долго прожили в эмиграции, привыкли к европейскому уровню жизни и комфорта – и жаждали стать вождями европейской революции, вернуться в берлины и базели уже не гонимыми и полунищими эмигрантами, а хозяевами жизни, вершителями судеб европейских народов.
Но все же Ильич, несмотря на постоянные завывания о «мировой революции», однажды попытался изречь мысль и о «возможности построения социализма в одной, отдельно взятой стране» (причем под словом страна имелась в виду вовсе не Россия – «Неравномерность экономического и политического развития есть безусловный закон капитализма. Отсюда следует, что возможна победа социализма первоначально в немногих или даже в одной, отдельно взятой стране. Победивший пролетариат этой страны, экспроприировав капиталистов и организовав у себя социалистическое производство, встал бы против остального, капиталистического мира, привлекая к себе угнетенные классы других стран, поднимая в них восстание против капиталистов, выступая в случае необходимости даже с военной силой против эксплуататорских классов и их государств» – речь в статье «О лозунге Соединенных Штатов Европы» шла больше о Германии) – увы, сей тезис применительно к России среди его единомышленников особой популярностью как-то не пользовался. Мировая революция! И никаких гвоздей.
Даже отход от политики «военного коммунизма» и принятие Десятым съездом РКП (б) решения о замене продразверстки продналогом, что означало коренное изменение способов заготовки продовольствия и сельскохозяйственного сырья, большинством руководства партии воспринимался просто как политика накопления сил для решающего рывка на Запад. Кстати, руководству РКП (б) стоило больших усилий убедить рядовых членов партии в целесообразности нового экономического курса. Некоторые парторганизации усмотрели в оживлении частной торговли и переговорах с иностранцами о продаже концессий «капитуляцию перед буржуазией», практически во всех парторганизациях имели место случаи выхода из РКП (б) «за несогласие с нэпом». Во время «дискуссии о профсоюзах» позицию Троцкого, выражавшуюся в требованиях сохранения в управлении страной методов «военного коммунизма» и милитаризации профсоюзов, поддержало, в различных парторганизациях, от трети до половины коммунистов. Сторонников «трудармий» и немедленной поголовной коллективизации в партии было не меньше, чем их противников!

В связи с нарастанием недовольства со стороны «партийных низов» Центральный Комитет РКП (б) решил созвать в мае 1921 года экстренную Всероссийскую партконференцию. В своих выступлениях на конференции В. И. Ленин доказывал необходимость новой экономической политики, подтвердив, что нэп вводится не для обмана, а «…всерьез и надолго, возможно, на пять-десять лет».

К тому же к этому времени была прорвана «дипломатическая» блокада Советской России – в апреле 1922 года в г. Рапалло (Италия) был подписан советско-германский договор, по которому были восстановлены дипломатические отношения между двумя странами. После подписания Рапалльского договора начался период признания Советской республики многими странами мира. Это позволило заключить различные экономические договоры, причем многие из них не ограничивались только сферой международной торговли, но охватывали также технические и технологические связи, прежде всего с Германией, США, Англией. После заключения Рапалльского договора более двух тысяч немецких инженеров и техников прибыли в Россию для участия в восстановлении промышленности.

Кроме введения нэпа, Ленин начал усиленную подготовку к юридическому оформлению Союза Советских Республик – причем волевым решением вождя этот союз должен был стать сообществом равных субъектов, в отличие от планов наркомнаца Сталина, предлагавшего вхождение советских республик в РСФСР на правах автономий.

Но здоровье вождя с конца апреля 1921 года начало неудержимо ухудшаться. Он уже не мог в полной мере руководить одновременно и партией, и государством; 26 мая 1921 года у него случился инсульт с частичным параличом правой стороны и потерей речи. С этого момента Ленин превратился в символ, в знамя партии – не являясь уже на самом деле ни ее вождем, ни Председателем Совнаркома.

К счастью, за полтора месяца до этого, 3 апреля 1922 года, Генеральным секретарем ЦК ВКП (б) был назначен И. В. Сталин, до этого бывший наркомом по делам национальностей (в первом Советском правительстве, сформированном сразу после Октябрьского переворота) и наркомом Рабоче-крестьянской инспекции, во время же Гражданской войны входивший в состав Совета Рабочей и Крестьянской Обороны от ВЦИК, бывший членом РВС Республики, членом РВС Южного, Западного и Юго-Западного фронтов.

Основной задачей Генерального секретаря (при дееспособном вожде) было: координировать работу сложного партийного аппарата, заниматься подбором и учетом партийных (а на деле – и вообще ВСЕХ) кадров, руководить повседневной работой партийных организаций. Помощниками Сталина были назначены Молотов и Куйбышев.

В ситуации же лета 1922 года техническая по своей сути должность Генерального секретаря приобретала весьма серьезное значение – отныне (поскольку Сталин решением Политбюро назначался «ответственным за связь с врачами», на деле же становился «куратором» больного Ильича) в его руках концентрировалась фактическая власть над аппаратом РКП (б), а через него – над всей страной.

Правда, Ленин в октябре 1922 года вернулся к активной работе – но ненадолго: 16 декабря последовал новый удар, и 24 декабря решением Сталина, Каменева и Бухарина (де-юре – решением лечащих врачей, конечно) Ленину был предписан постельный режим. Ну, а чтобы Ленин не задавил лечащих врачей своим авторитетом и не продолжал работать, несмотря на их запреты, решением пленума ЦК от 18 декабря 1922 года на Сталина была возложена персональная ответственность за соблюдение режима, установленного врачами для Ленина.

С парализованной правой рукой и ногой, вождь все же продолжал настаивать на своем праве продолжать руководить страной – более того, он часто игнорировал своего «надсмотрщика» и надиктовывал Крупской свои руководящие указания, отправляя их через голову Сталина исполнителям на местах.

Такая ситуация не могла продолжаться долго – занятый юридическим оформлением Союза Советских Республик, Сталин не желал терпеть указаний живого мертвеца, с маниакальным упорством лезущего управлять государством – и после очередного письма (по поводу монополии внешней торговли) пригрозил Крупской Комиссией партконтроля (очень серьезной организацией, загонявшей проштрафившихся коммунистов за Можай). Крупская пожаловалась Ленину – в результате чего с 23 по 31 декабря парализованный вождь надиктовал ряд записок о будущем партии, 4 января 1923 года написал дополнение к своим запискам, в котором обвинял Сталина в грубости и предлагал снять его с поста Генерального секретаря. Записки эти, под заглавием «Письмо к съезду», стали известны как «Завещание Ленина».
Кроме этого фрагментарного «завещания», с января по февраль 1923 года Ленин написал пять статей, среди них – «Как нам реорганизовать Рабкрин», «Лучше меньше, да лучше» и другие.
Пока Ильич совершенствовался в публицистике, Сталин со товарищи совершили, без сомнения, историческое деяние – 30 декабря 1922 года на I Всесоюзном съезде Советов было принято решение об образовании Союза Советских Социалистических Республик. История его создания – отдельная тема, посему мы здесь только вкратце обрисуем основные тезисы, на которых строилась политика объединения советских республик.

Пункт «о праве наций на самоопределение», забитый в программе РСДРП (б) еще до того, как она стала в России «руководящей и направляющей силой», изрядно портил кровь большевикам с первых же дней их правления Россией. Во всех, без исключения, окраинных землях вдруг обнаружились местные национальные демократы, которые тотчас объявили urbi et orbi о своем желании строить национальные независимые государства, свободные от власти Петрограда (позже – Москвы). Пришлось большевикам подойти к делу диалектически – то есть под «нацией» решено было понимать лишь ее передовую часть, пролетариат, всех же остальных скопом национальной самоидентификации лишать. Такой новаторский подход сыграл определенную положительную роль – но лишь на тех территориях бывшей Российской империи, где в достаточном количестве имелся русский пролетариат. Его можно было использовать в качестве местной нации, живущей одним единственным желанием – немедленно воссоединиться с первым в мире государством победившего пролетариата. И в нужный момент на помощь этой «местной нации» ввести соответствующий контингент Красной Армии – дабы сбылись чаяния и надежды лучших представителей бывших российских окраин.

В Польше же и Финляндии достаточного количества русского пролетариата не оказалось – а местные рабочие как-то подозрительно долго не восставали и не восставали против своей буржуазии. Попытка принести им свободу на штыках Красной Армии закончилась провалом – в Финляндии местных революционеров перебили немцы, в Польше Красную Армию встретили огнем ВСЕ поляки – и рабочие, и крестьяне, и буржуазные элементы.

К 1922 году ситуация на бывшем пространстве Российской империи более-менее выкристаллизовалась: кто смог – удрал (Польша, Финляндия, прибалтийские лимитрофы), кто не смог – стал советской республикой (Белоруссия, Украина, Закавказская Федерация, среднеазиатские «ханства»). Посему пришло время определиться с дальнейшей совместной жизнью.

В тезисах к X съезду РКП (б) (март 1921) «Об очередных задачах партии в национальном вопросе» говорилось: «…в обстановке капиталистического окружения ни одна советская республика, взятая в отдельности, не может считать себя обеспеченной от экономического истощения и военного разгрома со стороны мирового капитализма. Поэтому изолированное существование отдельных советских республик неустойчиво, непрочно ввиду угрозы их существованию со стороны капиталистических государств. Общие интересы обороны советских республик, с одной стороны, задача восстановления разрушенных войной производительных сил, с другой стороны, и необходимая продовольственная помощь нехлебным советским республикам со стороны хлебных, с третьей стороны, – повелительно диктует государственный союз отдельных советских республик».

Но «государственный союз» – это союз государств, то бишь – конфедерация. А такая музыка товарищу Сталину совсем не нравится. Товарищ Сталин планирует будущее совместное проживание советских республик в несколько ином формате. Он пишет в сентябре 1922 года:

«1. Формально решения СНК, СТО и ВЦИК РСФСР необязательны для независимых республик, причем эти учреждения сплошь и рядом отменяют постановления центральных учреждений независимых республик, что вызывает протесты последних против «незаконных действий» центральных учреждений Москвы;

2. Вмешательство ЦК РКП в таких случаях происходит обычно после того, как центральные учреждения окраин уже дали свои декреты, отменяемые потом центральными учреждениями Москвы, что создает недоумение среди беспартийных и раздражение среди коммунистов;

3. За четыре года Гражданской войны, когда мы ввиду интервенции вынуждены были демонстрировать либерализм Москвы в национальном вопросе, мы успели воспитать среди коммунистов, помимо своей воли, настоящих и последовательных национал-независимцев, требующих настоящей независимости во всех смыслах и расценивающих вмешательство ЦК РКП как обман и лицемерие со стороны Москвы;

4. Мы переживаем такую полосу развития, когда форма, закон, Конституция не могут быть игнорированы, когда молодое поколение коммунистов на окраинах игру в независимость отказываются понимать как игру, упорно принимая слова о независимости за чистую монету и также упорно требуя от нас проведения в жизнь буквы Конституций независимых республик… Если мы теперь же не постараемся приспособить форму взаимоотношений между центром и окраиной к ФАКТИЧЕСКИМ взаимоотношениям, в силу которых окраины во всем основном безусловно должны подчиняться центру, т. е. если мы теперь же не заменим формальную (фиктивную) независимость формальной же (и вместе с тем реальной) автономией, то через год будет несравненно труднее отстоять фактическое единство советских республик».

Проект, предложенный Сталиным в августе 1922 года, предусматривал вхождение Украины, Белоруссии и Закавказской Федерации в РСФСР на правах автономий , поэтому он был назван проектом «автономизации». Комиссия Оргбюро на заседании 23 – 24 сентября выступила за этот план; его поддержали ЦК КП (б) Азербайджана (секретарь – С. М. Киров) и Армении (С. Л. Лукашин). Первый секретарь ЦК КП (б) Украины Д. З. Мануильский в письме Сталину от 4 сентября также поддерживал этот проект: «Образование на окраинах самостоятельных республик со своими ЦИК и Совнаркомом отвечало определенному этапу нашей революции, который было бы неточно называть «национальным этапом», но в период которого пролетарской диктатуре пришлось развязывать национальный вопрос… Изменение экономической политики внесло успокоение в деревню… Введение же автономии … никакого серьезного национального движения в смысле оппозиции к этому курсу не вызовет, ибо почвы у украинской интеллигенции нет. Украинский мужик «национальным» вопросом не интересуется».

Большинство лидеров «национальных» компартий, таким образом, были на стороне Сталина – ибо никто из них не был представителем коренного народа данной республики, и им отнюдь не улыбалось рано или поздно «сдать власть» коммунистам с «местными» фамилиями – только по той простой причине, что они были «местными». Таким образом, проект «автономизации» имел весьма серьезных сторонников среди руководства РКП (б).

Ленин же предложил иной план: объединение советских республик в единый союз на равных правах . После разговора с Лениным Сталин, Орджоникидзе, А. Мясников и Молотов подписали обращение «Всем членам и кандидатам в члены ЦК РКП (б)», где признали новый план, но с трансформацией ЦИК РСФСР в ЦИК СССР. Октябрьский 1922 года Пленум ЦК поддержал «проект 4-х». Ленин придавал, однако, принципиальное значение, чтобы «в союзном ЦИКе председательствовал по очереди: русский, украинец, грузин и т. д.» (из письма Л. Каменеву 6 октября). И в Договор об объединении советских республик вошла ленинская формулировка – союз равноправных советских республик с правом каждой из них на отделение.
Безнадежно больной Ленин (при поддержке Льва Давыдовича Троцкого) победил «молодых волков» из ЦК. В последний раз…
Сегодня, когда СССР уже стал прошлым, есть ли необходимость разбираться, в чем же был глубинный смысл «ленинского» и «сталинского» проектов будущего СССР?

Есть. Потому что именно этот момент и является ключевым для понимания всех дальнейших событий советской истории.

Проект Ленина-Троцкого означал создание открытого союза равноправных советских республик – в который со временем могут приниматься все новые и новые члены; Советский Союз, по мысли вождя, создавался как инструмент Мировой Революции – в чем его всемерно поддерживал и Лев Давыдович. Ибо «право на свободное отделение» юридически может трактоваться и обратно – как «право на свободное присоединение»! Ленин сознательно делал будущее Советское государство метастабильным, сознательно превращал его в НЕЗАВЕРШЕННОЕ государственное образование – ибо был уверен в окончательном торжестве мировой социалистической революции. Советский Союз, как его видел Ленин (и заодно товарищ Троцкий), был открытой системой, имеющей шанс на выживание лишь при условии своего постоянного расширения – за счет советских республик Германии и всей остальной Европы…

Сталинский же проект «автономизации» означал, что создается жестко структурированное « закрытое общество» советских республик, в котором существует единый центр, принимающий политические, экономические и социальные решения – и окраинные автономные образования, которые эти решения проводят в жизнь. Никаких новых членов ( равноправных членов ) в состав этого общества принимать не планировалось – иными словами, сталинский проект был проектом создания независимого суверенного государства, осуществляющего самостоятельную внешнюю и внутреннюю политику, опирающегося на собственные силы; тезис о «построении социализма в одной, отдельно взятой стране», взятый на вооружение Сталиным через год, означал лишь одно: РЕВОЛЮЦИЯ ЗАКОНЧИЛАСЬ! Ибо «время убивать, и время врачевать; время разрушать, и время созидать; время разбрасывать камни, и время собирать камни»; и проект создания будущего Советского Союза как Российской Советской Федеративной Социалистической Республики, в которую на правах автономий войдут все наличные советские республики национальных окраин, должен был, по мнению Сталина, быть первым камнем в фундаменте новой Российской империи, на этот раз Советской.

Никаких серьезных полномочий властям автономий, по проекту Сталина-Орджоникидзе-Дзержинского, не передавалось, они являлись лишь исполнительным механизмом тех решений, которые будут приняты в Москве. И, уж тем более, – никакого права на отделение – упаси Господь! Даже открытое высказывание подобных еретических мыслей главами национальных образований товарищ Сталин почитал за государственное преступление – увы, его точка зрения тогда потерпела поражение.
Очень и очень временное…
Ситуация в партии и государстве к марту 1923 года складывалась довольно сложно – но все же динамика была положительной. Пришло время определиться, кто станет новым вождем, – ибо здоровье Ленина стремительно ухудшалось. С марта 1923 года Ленин, не способный ни говорить, ни писать, был отстранен от политики – в апреле же состоялся XII съезд партии, принесший Сталину большой успех. Сталин предложил увеличить количественный состав ЦК, чтобы усилить контроль над Политбюро, что позволило ему провести в состав ЦК своих сторонников. Слияние Рабкрина с ЦКК дало возможность Сталину опираться на партработников, которым он мог доверять. Съезд дал отпор тем, кто представлял нэп как отступление от социализма, кто предлагал пойти в кабалу к Западу. В целом это был первый съезд, на котором Сталин смог выступить в качестве Хозяина – хотя сей факт еще очень и очень многими в партии подвергался серьезным сомнениям… И в первую очередь – Львом Давыдовичем Троцким.

Неистовый революционер, ниспровергатель всех и всяческих авторитетов, пламенный оратор и трибун, выдающийся организатор, создатель Красной Армии, марксист девятьсот девяносто девятой пробы – Лев Давыдович с Октябрьского переворота и до отхода Ленина от активной политики считался «вторым человеком» в партии и совершенно закономерно рассчитывал занять престол, как только он освободится. А как же! С 4 марта 1918 года он – председатель Высшего военного совета, с 13 марта – народный комиссар по военным и морским делам, а с созданием СССР – нарком по военным и морским делам Советского Союза, одновременно – председатель Реввоенсовета СССР. Руками Троцкого была создана Красная Армия, одержавшая победы над всеми врагами советской власти, закрепившая власть большевиков над Россией.

Лев Давыдович не считал возможным опускаться до полумер, если вопрос стоял ребром. Вот, к примеру, один из его приказов: «врагам народа, агентам иностранного империализма и наемникам буржуазии пощады не будет… Назначенный мною начальник обороны железнодорожного пути Москва – Казань тов. Каменщиков распорядился о создании в Муроме, Арзамасе и Свияжске концентрационных лагерей, куда будут заключаться темные агитаторы, контрреволюционные офицеры, саботажники, паразиты и спекулянты, кроме тех, которые будут расстреливаться на месте преступления или приговариваться военно-революционным трибуналом к другим мерам».

Наркомвоенмор не останавливался перед расстрелами, казнями заложников; формировал для организации террора на завоеванных территориях национальные части, не связанные этнически с основным населением страны – русскими – из китайцев, венгров, латышей и прочих «интернационалистов», отличавшихся чрезвычайной жестокостью.

Троцкий победил в Гражданской войне – и теперь жаждал получить сполна заслуженную награду.

Но тяжело больной Ильич предвидел в этом вопросе определенные трудности для наркомвоенмора. Вернее, одну трудность. И имя этой «трудности» было – товарищ Сталин.

«Я думаю, что основным в вопросе устойчивости ( партии от раскола ) с этой точки зрения являются такие члены ЦК, как Сталин и Троцкий. Отношения между ними, по-моему, составляют большую половину опасности того раскола, который мог бы быть избегнут и избежанию которого, по моему мнению, должно служить, между прочим, увеличение членов ЦК до 50, 100 человек. Тов. Сталин, сделавшись генсеком, сосредоточил в своих руках необъятную власть , и я не уверен, сумеет ли он всегда достаточно осторожно пользоваться этой властью. С другой стороны, тов. Троцкий, как доказала уже его борьба против ЦК в связи с вопросом о НКПС, отличается не только выдающимися способностями. Лично он, пожалуй, самый способный человек в настоящем ЦК, но и чрезмерно хвастающий самоуверенностью и чрезмерным увлечением чисто административной стороной дела. Эти два качества двух выдающихся вождей современного ЦК способны ненароком привести к расколу, и если наша партия не примет мер к тому, чтобы этому помешать, то раскол может наступить неожиданно».
Вождь как в воду смотрел. Но проблема разногласий между Сталиным и Троцким вовсе не была проблемой личных взаимоотношений двух вождей революции. Вопрос стоял значительно шире – и большинство членов партии прекрасно понимало, что стоит за противостоянием Сталин – Троцкий.
«Куда идти тому, кто верит?

С кем встать, чье знамя подхватить?»

Троцкий и его сторонники – это теория и практика «перманентной революции», раздувание мирового пролетарского пожара всеми силами и средствами, не останавливаясь перед опасностью гибели в этом пожаре и собственно новорожденного Советского Союза. Троцкий – это трудовые армии, милитаризация труда, поголовная коллективизация. Наконец Троцкий – это Мировая Революция в чистом, рафинированном виде; иными словами – РАЗРУШЕНИЕ МИРОВОГО ПОРЯДКА.

Троцкий – это российская КОММУНИСТИЧЕСКАЯ партия.

Сталин – это «построение социализма в одной, отдельно взятой стране». Это СОЗИДАНИЕ, концентрация всех сил на строительстве национального государства, на отказ (как тогда считалось – временный) от немедленного осуществления планов разжигания Мировой Революции – во имя сохранения и всемерного усиления Советского Союза.

Иными словами, Сталин – это РОССИЙСКАЯ коммунистическая партия.

И именно по этому водоразделу произойдет деление членов РКП (б) в судьбоносные дни января 1924 года, когда случится неизбежное – смерть вождя мирового пролетариата Владимира Ильича Ульянова-Ленина.

Здесь надо сделать небольшое отступление – крайне необходимое для тех, кто будет читать эту книгу дальше, а не захлопнет ее на шестьдесят седьмой странице, зевнет и, выключив свет, сладко заснет.

Так вот, очень многие исследователи (особенно относящие себя к «русским националистам») любят вслед за фамилиями фигурантов политического процесса 20 – 30-х годов давать их настоящие фамилии. Дескать, Троцкий – это Бронштейн, Каменев – Розенгольц, Радек – Собельсон, Ярославский то, Зиновьев это. Одним словом – во всем виноваты евреи; дескать, «малый народ – творец революции», всемирный жидомасонский заговор, ритуальное иудаистское убийство русского самодержца – и прочие страхи и ужасы, безотказно действующие на незрелые умы и позволяющие сионистам позиционировать русское национальное движение как однозначно антисемитское (со всеми вытекающими последствиями).

Да, евреи составляли неслабый процент среди членов РКП (б). На ХI съезде партии, прошедшем в конце марта – начале апреля 1922 года, делегаты еврейской национальности в количественном отношении (77 человек, или 14,5%) уступали только русским (341 человек, или 65,3%). Примерно такой же национальный расклад имел место и через год, на XII съезде (60,8% русских и 11,3% евреев).

Довольно большой была еврейская прослойка в командном и, особенно, в политическом составе Красной Армии. Наиболее крупными фигурами в Красной Армии в первой половине 20-х годов были: А. П. Розенгольц – начальник управления ВВС, Я. Аскольдов – начальник военно-инженерного управления, Б. Барский – начальник управления войск особого назначения, А. Любович – начальник управления связи, Я. Фишман – начальник военно-химического управления, И. Якир – начальник военно-учебных заведений, С. Белицкий – начальник оперативного управления Генштаба, а также заместитель командующего Московским военным округом, а затем начальник политотдела того же округа в 1920 – 1924 годах Б. А. Бреслав.

Начальником Политуправления Красной Армии и членом РВС СССР, заместителем наркома обороны СССР с 1929 года по июнь 1937 года был Я. Б. Гамарник – армейский комиссар 1-го ранга. Также в числе высших руководителей РККА были: А. Л. Шифрес – армейский комиссар 2-го ранга – с 1926 года начальник отдела печати Политуправления РККА, а с 1928 года – начальник Военно-политической академии. С 1933 года он – член Военного совета и начальник политуправления Кавказской Краснознаменной армии, а в 1934 – 1936 годах – Северо-Кавказского военного округа. Армейский комиссар 2-го ранга Л. Н. Аронштам был зам. командующего по политической части, начальником политуправления Особой Краснознаменной Дальневосточной армии (ОКДВА); Б. М. Иппо – начальником Военно-политической академии им. Н. Г. Толмачева; М. М. Ланда – ответственным редактором газеты «Красная звезда» – центрального печатного органа НКО СССР. Армейский комиссар 2-го ранга М. Славин служил начальником Управления военно-учебных заведений РККА, комкор Л. Я. Вайнер числился в распоряжении Разведывательного управления РККА; комкор С. А. Туровский был заместителем командующего войсками Харьковского военного округа; комкор Б. М. Фельдман – начальником Управления по начальствующему составу РККА; комкор С. П. Урицкий – начальником Разведывательного управления РККА.

Корпусной комиссар И. М. Гринберг был заместителем начальника политуправления Ленинградского военного округа, корпусной комиссар Н. И. Орлов – заместителем начальника политуправления Киевского военного округа, а М. Л. Хорош и Н. А. Савко были заместителями начальника политуправления Харьковского военного округа. Дивизионные комиссары М. П. Баргер, Ф. Д. Баузер, Г. Е. Писманик были, соответственно, заместителями начальников политического управления Приволжского, Среднеазиатского и Белорусского военных округов, а С. З. Рабинович – заместителем начальника Политуправления Балтийского флота.

Все это так.

Но есть пара характерных моментов, которые теорию об Октябрьской революции как о «еврейском заговоре» ставят под серьезное сомнение. А именно – во-первых, среди творцов Октябрьской революции и, особенно, среди деятелей Гражданской войны еще больше, чем евреев, было латышей. Но о них «русские националисты» предпочитают не упоминать (вернее, упоминают вскользь, как о рядовых исполнителелях коварных еврейских замыслов, как о безликих «красных латышских стрелках») – а зря! Латыши в 20 – 30-е годы среди комсостава РККА составляли не меньший (если не больший!) процент, чем евреи. Во-вторых – во время драки за верховную власть среди наследников Ильича евреи Каменев и Зиновьев скооперировались не с евреем Троцким, а как раз наоборот – с грузином Сталиным. Иными словами, национальность того или иного деятеля особой роли в те дни не играла.

О чем это говорит?

О том, что ЛЮБАЯ революция (не важно, Французская буржуазная или Октябрьская в России) рекрутирует в свои ряды сторонников и единомышленников, невзирая на их национальность. Сколько среди членов Конвента 1792 года, проголосовавших за казнь короля, было нефранцузов? Почитайте Виктора Гюго, «Девяносто третий год» – и вы обнаружите там для себя много нового!

А среди деятелей Парижской коммуны – какой процент был иностранцев? Генералы Домбровский и Врублевский, возглавлявшие войска коммунаров, – не из Польши ли забрели до городу Парижу?

Зачем революции иностранцы? Причем ЛЮБОЙ РЕВОЛЮЦИИ?

Затем.

Иностранцы значительно легче идут на эскалацию насилия над теми социальными слоями «титульной нации», которые противятся революционной власти – по той простой причине, что эти люди для них чужие ! Иностранных революционеров не связывают с местными жителями никакие невидимые нити родства, дружбы, общей ментальности или воспоминаний о совместной жизни « до революции ». Иностранцы «делают революцию» – и им нет нужды оглядываться на мнение соседей, родственников и друзей – за отсутствием таковых на революционизируемой территории!

Именно поэтому среди большевиков так много было евреев, латышей, немцев, венгров и прочих инородцев – это были «революционные кадры»; важна была не их национальность, а их политические взгляды – и способность эти взгляды претворять в жизнь, невзирая ни на что.

Можно, конечно, тут же ткнуть автора в то обстоятельство, что среди врагов Сталина, которых ему пришлось со временем загнать в расстрельные подвалы, довольно много евреев – на что тут же автор может указать, что, помимо евреев Каменева, Зиновьева, Ярославского, Радека (которого, правда, официально не расстреляли, а приговорили к десяти годам, а добили уже на зоне руками уголовников), в эти же подвалы товарищ Сталин загнал и русских Бухарина, Томского, Рыкова. А среди верных соратников Великого Вождя и Учителя, кроме русских Молотова или Куйбышева, можно увидеть евреев Мехлиса и Кагановича.

Раздел между большевиками прошел не по национальному, а по политическому принципу – и этот тезис автор готов доказывать еще и еще раз, имея на руках неоспоримые факты и доводы.

А теперь вернемся к нашим баранам, вернее, к обстановке в партии и государстве осенью 1923 года.

Обстановка была сложной – не в последнюю очередь из-за болезни Ленина, которая, как все понимали, в ближайшее время приведет вождя к однозначному финалу. И поэтому в партии разгорелась нешуточная борьба за «ленинское наследство» – и в этой борьбе соображения теоретического плана (как товарищ имярек относился к идее Мировой Революции, приветствовал ли он НЭП, поддерживал ли форсированную коллективизацию и ускоренную индустриализацию или же проклинал сии измышления Льва Давыдовича и его присных) отходили на второй план. Тактической задачей для большинства «вождей» было – удержаться у власти; о цене подобной тактики никто всерьез не думал.

Члены Политбюро ЦК РКП (б) в подавляющем большинстве жаждали Мировой Революции – за признаки начала которой они готовы были принять любой конфликт на классовой почве, произошедший в любой европейской стране.

Но, увы, в большинстве тех государств, где в начале двадцатых годов имело место коммунистическое брожение, местные власти расправились с ним довольно решительно и энергично. И посему здравый смысл победил – большинство членов Политбюро в нарастающем конфликте Сталин – Троцкий приняли сторону Иосифа Виссарионовича. Не потому, что Сталин был для них так уж хорош, а потому, что Троцкий в случае своего прихода к власти в партии и стране не только немедленно вверг бы Советский Союз в новый виток революции, рискуя во имя раздувания мирового пролетарского пожара спалить в нем дотла «первое в мире пролетарское государство», – но и не оставлял бы для Каменева, Зиновьева и их товарищей ни единого шанса на сохранение власти.

А сохранять было что!

Лев Борисович Каменев, например, на момент Двенадцатого съезда был членом Политбюро ЦК РКП(б), председателем Московского совета, заместителем председателя Совнаркома; Григорий же Евсеевич Зиновьев был председателем Петроградского Совета, председателем Исполкома Коминтерна. Вместе со Сталиным они образовали «тройку» для противодействия Троцкому и фактически осуществляли власть в стране с декабря 1922 года до смерти вождя мирового пролетариата.

Это был классический пример «дружбы против» – и Каменев, и Зиновьев были заядлыми сторонниками «мировой революции», такими же, как и Троцкий, – но бонапартизм последнего, его неуемное желание сделаться вождем партии и государства подвигли Каменева и Зиновьева заключить союз со Сталиным, который, по их мнению, «вождизмом» особо не страдал, безропотно тянул свою лямку, был отличным аппаратным работником, соглашался на роль «одного из руководителей» – в отличие от наркомвоенмора и председателя Реввоенсовета, который просто жаждал стать «номером один» в списке вождей Советской России.
Пробным камнем для проверки дееспособности означенной «тройки» стал вопрос о германской революции.
Германия проиграла свою войну – и получила от союзников сполна и с перебором.

Когда депутаты германского рейхстага увидели, что содержится в условиях мирного договора, в зале заседаний раздался стон и скрежет зубовный.

Рейхсканцлер Ф. Шейдеман заявил: «Пусть отсохнет рука, которая наложит на себя и на нас эти оковы» – и ушел в отставку. Вместо него пост канцлера занял Г. Бауэр.

23 июня 1919 года немецкий парламент большинством голосов высказался за подписание мирного договора на предложенных условиях. А уже 28 июня в зеркальном зале Большого Версальского дворца, где в 1871 году было провозглашено создание Германской империи, министр иностранных дел Г. Мюллер и министр юстиции И. Белль поставили свои подписи под унизительным договором.

По Версальскому мирному договору территория Германии значительно уменьшалась. Германия должна была возвратить Франции захваченные у нее в 1871 году Эльзас и Лотарингию с богатыми железорудными и калийными месторождениями. Франции были переданы в собственность также угольные шахты Саара, а сама Саарская область на 15 лет переходила под управление Лиги наций.

Вновь образованному в 1918 году Польскому государству были переданы аннексированные в XVIII веке, во время разделов Речи Посполитой, провинции Познань и Западная Пруссия, ряд районов Восточной Пруссии и Померании, в основном заселенные поляками.

На основании результатов проведенных плебисцитов к Бельгии отошли округа Эйпен и Мальмеди, территория Морене, к Дании – Северный Шлезвиг. Чехословакии был передан Гульчинский округ.

Под управление Лиги наций перешла Мемельская область, а в 1923 году Мемель оккупировала Литва.

В целом по Версальскому договору в результате передачи и плебисцитов Германия потеряла около 73 тысяч квадратных километров, или 13,5%, прежней территории, на которой проживало 6,5 миллиона человек, или 10% населения. На утраченные земли приходилось 75% добычи железной руды и цинка, 20% добычи угля и выплавки чугуна.

Германские колонии как подмандатные территории Лиги наций были розданы наиболее влиятельным участникам победившей коалиции. Англия и Франция разделили между собой Того и Камерун. Англии к тому же досталась Восточная Африка. Британским доминионам – Южно-Африканский Союз, Австралии и Новой Зеландии достались Юго-Западная Африка, северо-восточные области Новой Гвинеи с прилегающим архипелагом и острова Самоа. Японии перешли Каролинские, Марианские и Маршалловы острова в Тихом океане, а также права Германии на Шаньдунском полуострове (аренда территории Цзяочжоу и др.). Бельгия получила часть Восточной Африки.

В счет возмещения ущерба, нанесенного войной, странам-победительницам в соответствии с Версальским договором позднее была определена сумма репараций с Германии в размере 132 миллиардов золотых марок. 20 миллиардов марок необходимо было внести в качестве аванса в течение ближайших двух лет. В счет оплаты репараций было конфисковано 5 тыс. паровозов, 150 тыс. вагонов, 140 тыс. молочных коров.

С целью ослабления военного потенциала Германии ее обязали сократить армию до 100 тыс. человек, из них офицеров – до 4 тыс. Всеобщая воинская повинность заменялась вольным наймом, распускался германский Генеральный штаб, строго регламентировалось производство оружия. Германии запрещалось иметь тяжелую артиллерию, танки, подводные лодки, военную авиацию. Военно-морской флот (десять линкоров, пять линейных крейсеров, шесть легких крейсеров и пятьдесят эсминцев) переходил в собственность стран-победительниц.

Полностью демилитаризованной должна была стать Рейнская область.

Потери Германии по Версальскому договору были велики, однако не менее сокрушительными были утраты в результате военных действий и разрушения экономики. Убитыми на фронтах Германия потеряла 1 800 000 человек, а вместе с пленными и ранеными потери составили 7,5 миллиона человек. Общие затраты на ведение войны достигли 150 миллиардов марок, а ресурсы, накопленные за четыре года войны, не превысили 32 – 35 миллиардов марок.

Материальные ресурсы страны в результате непроизводительных расходов на войну резко истощились. Это относилось к запасам черных и цветных металлов, топливу, продуктам химической промышленности, средствам транспорта. Общий объем промышленного производства в 1918 году снизился по сравнению с 1913 годом на 43%, а национальное богатство сократилось вдвое. В сельском хозяйстве валовые сборы овса уменьшились наполовину, пшеницы и картофеля – на 45%, ржи – на 35%. Уменьшилось количество скота, удобрений, сельскохозяйственных машин.

За годы войны резко ухудшилось социальное положение большинства населения. С 1916 г. многие немцы голодали, массовой стала безработица, уменьшилась реальная заработная плата, которая в 1918 г. по сравнению с 1900 г. составила 72%. Производственный травматизм вырос на 50%. Все это вызывало социальные волнения, революционную ситуацию, победу демократической революции в ноябре 1918 г., формирование Веймарской республики в соответствии с Конституцией, принятой 31 июля 1919 г.

В целом следует отметить, что экономика Германии в результате развязанной ею войны оказалась на грани краха, а то, что от нее осталось, стало легкой добычей стран-победительниц.

После окончания войны в Германии продолжался экономический кризис. Падало производство промышленной продукции, болезненно протекал процесс демилитаризации промышленности, значительно – вследствие обнищания населения – сократился внутренний рынок. Ситуацию усугубил развернувшийся в 1920 – 1921 гг. мировой экономический кризис.

Величайшим бедствием стала инфляция. Выпуск бумажных денег приобрел астрономические масштабы. Уже к началу 1920 г. количество находившихся в обращении бумажных денег возросло по сравнению с 1914 г. в 25 раз, и этот процесс не останавливался. Если в 1913 г. за один доллар давали 4 марки, то в 1920 г. – 65, в 1922 г. – 191, в январе 1923 г. – 4300, а в ноябре того же года – 8 миллиардов марок. Двадцать государственных типографий работали на полную мощность, печатая бумажные знаки. Это привело к тому, что деньги стали дешевле бумаги, на которой они были отпечатаны.
Покупательная способность денег резко снижалась. Так, в 1918 г. на одну марку в Берлине можно было приобрести 10 трамвайных билетов, в 1919 г. – уже 5, в 1921 – 1. В июле 1923 г. трамвайный билет стоил 1000 марок, в августе – 10 000, в сентябре – 600 000 марок, а в ноябре 1923 г. сумма превратилась в фантастическую – 150 млрд марок. К концу года реальная покупательная способность населения составляла 15-17% довоенного уровня. Осенью 1923 г. рост цен достиг 16% в день, а заработная плата за 1923 г. увеличилась в миллиард раз. Дневная зарплата квалифицированного рабочего в Берлине в ноябре 1923 г. составляла 3 триллиона 38 миллиардов марок, однако ее не хватало даже на питание. Такую зарплату приходилось носить корзинами. Реальная заработная плата сократилась по сравнению с довоенным уровнем на 25%. Германский народ впал в подлинную нищету – к тому же без всякого просвета в будущем.

Кроме того, оккупация Рура франко-бельгийскими войсками в начале 1923 года подняла градус народного недовольства до максимума.

В общем, по мнению большевистских стратегов, Германия вполне созрела для социалистической революции. И эту революцию следовало незамедлительно «подтолкнуть» – для чего Политбюро ЦК РКП(б) начинает организационную подготовку данного мероприятия. В июле 1923 г. на заседании Политбюро ЦК РКП (б) было обсуждено сообщение Карла Радека о революционной ситуации в Германии. В августе состоялось совещание Политбюро ЦК РКП (б) и руководства КПГ, на котором была принята потрясающая резолюция: в ней в порядок дня были поставлены «политическая подготовка трудящихся масс СССР к грядущим событиям», «мобилизация боевых сил республики», «экономическая помощь германским рабочим».

Троцкий неистово жаждет всенепременно устроить в Германии социалистическую революцию, которая, по его мнению, станет прологом общеевропейской. Он пишет: «Новый период открытых революционных боев за власть неизбежно выдвинет вопрос о государственных взаимоотношениях народов революционной Европы. Единственным программным решением этого вопроса являются Европейские Соединенные Штаты». Он страстно добивается начала германской революции – ибо, являясь профессиональным революционером, ничего иного, кроме революций, он делать не умеет! И его поддерживает большинство членов Политбюро ЦК – по схожим причинам.

25 сентября 1923 года тогдашний председатель КПГ Генрих Брандлер и «вожди» КПГ рангом пониже – Эрнст Тельман и Клара Цеткин – встречаются со Сталиным, Троцким, Бухариным, Радеком и Зиновьевым. На встрече обсуждается вопрос, вступит ли Советская Германия после победы социалистической революции, устроенной КПГ, в Союз Советских Социалистических Республик, который создан всего девять месяцев назад, или же стоит уже сразу создавать «Союз Советских Республик Европы» – чтобы потом не тратиться на смену вывесок.

Кроме того, Зиновьев докладывает делегации германских коммунистов, что «Центральный Комитет РКП (б) единогласно поддерживает проведение восстания в Германии. Теперь необходимо очень срочно подготовиться к войне, чтобы абсолютно поддержать немецкую революцию».

Троцкий, со своей стороны, как наркомвоенмор и председатель РВС, пообещал военную поддержку Красной Армии восставшему германскому пролетариату, однако ограниченную, и добавил: «Нападение на власть в Германии должно произойти со стороны немецкого рабочего класса».

На словах позицию Троцкого поддерживает все Политбюро – на заседании 4 октября 1923 года, на котором присутствуют Сталин, Троцкий, Зиновьев, Бухарин, Молотов, обсуждается с членами ЦК РКП (б) даже дата начала германской революции!

Таковой назначено 9 ноября – именно эта дата зафиксирована «как день начала германской Октябрьской революции».

Кроме того, руководство РКП (б) получает письмо руководителя КПГ Гейнриха Брандлера, в котором он просит русское руководство откомандировать в Германию в качестве советников восстания Льва Троцкого и Карла Радека.

Зиновьев высказался против нелегальной отправки Троцкого в Германию, так как в случае возможного ареста международному авторитету Советского Союза был бы нанесен тяжелый урон. Карл Радек и три высокопоставленных партийных функционера из РКП(б) были назначены в качестве советников КПГ для революционных приготовлений. Еще две дюжины военных советников из Красной Армии были откомандированы в распоряжение руководства КПГ и направлены в Германию.

Кроме «организационной» помощи, в распоряжение руководства КПГ направляются неслабые финансовые средства – в течение сентября–октября «на нужды будущей революции» потрачено более двух миллионов золотых рублей.

По поручению Коминтерна КПГ создала военный, разведывательный и кадровый аппарат (МП), готовивший командиров для будущей германской Красной армии, во главе с «рейхслейтером» МП. Германия была поделена на 6 МП-округов, во главе которых наряду с немецкими ответственными лицами стояли в качестве советников также советские «военспецы». Одновременно был создан и террористический аппарат (Т-группа), задачей которого было устранять шпиков и организовывать отдельные покушения для подготовки массового террора.
Яростные сторонники «мировой революции» в руководстве РКП (б) плотоядно потирают руки – германская революция, о которой они так долго мечтали, вот-вот состоится!
Товарищ Сталин решил не полагаться целиком на бодрые и оптимистичные рассказы Тельмана и Брандлера о двухстах пятидесяти тысячах боевиков, организованных в «коммунистические боевые дружины» (на которых в случае чего может рассчитывать КПГ), и о семидесяти тысячах винтовок, что запасены, по словам руководства германских коммунистов, ко дню Х. Он решил послать в Германию своего человека – который доложил бы обстановку без ненужного украшательства и лишнего пафоса. Да и к тому же имело смысл проконтролировать расходование финансовых средств германскими «братьями по классу» – ибо голый и босый в те дни Советский Союз не для того вложил два миллиона золотых рублей в германскую революцию, чтобы руководители КПГ тратили их не по назначению.

В Германию посылается немец из Прибалтики Вальдемар Розе, который должен участвовать в разработке коммунистического переворота в качестве уполномоченного РКП (б). Как только Розе приступил к конкретной подготовке к вооруженному восстанию, его одолели сомнения. Планы проведения конкретных военных действий и разработанная концепция доставки вооружений и боеприпасов показали Розе действительную картину подготовки к путчу. Он сообщил руководству РКП (б), что провал восстания он рассматривает как возможный, так как «единый фронт трудящихся в борьбе за власть со стойким противником отсутствует».

Иными словами, геноссе Брандлер попытался «втереть очки» товарищам из Политбюро, выдавая желаемое за действительное. Более того – в реальности ничего такого, о чем докладывали Политбюро германские товарищи, не было и в помине! Революционная ситуация, о которой они трубили в Москве, на поверку оказалась весьма и весьма зыбкой; рабочие Германии отнюдь не были готовы броситься по первому зову коммунистов на баррикады.

Вальдемар Розе доложил обо всем в Москву – и хотя 20 октября военная комиссия ЦК приняла план мобилизации Красной Армии для оказания помощи восставшему германскому пролетариату, все же в последний момент здравый смысл и холодный политический расчет оказались сильнее неистовой жажды Мировой Революции. СССР «за пять минут до полуночи» отказался от военной поддержки этого самого «восставшего германского пролетариата».
По той простой причине, что германский пролетариат и не думал восставать.
21 октября 1923 года руководство КПГ на состоявшейся конференции производственных советов в городе Хемнитце попыталось призвать трудящихся Германии к всеобщей забастовке – над коммунистами только посмеялись, ни один из серьезных рабочих руководителей их не поддержал.

Это не удивительно – германские рабочие были осведомлены о политических процессах над левыми эсерами (такими же социалистами, как большинство из них), недавно прошедшими в Советской России. «Сообщение о контрреволюционной и террористической деятельности партии социалистов-революционеров» появилось от имени ГПУ и с санкции Политбюро ЦК РКП (б) 28 февраля 1922 года и было распространено за рубежом – в результате чего появился крайне нежелательный международный резонанс. С середины марта и до начала апреля 1922 года свое возмущение действиями большевистской власти высказали 14 зарубежных социалистических партий, 10 рабочих организаций и профсоюзных объединений, Второй, Венский и Амстердамский интернационалы, Лига в защиту прав и свобод человека, видные деятели международного социалистического и рабочего движения – Э. Бернштейн, К. Каутский, Ф. Туратти, А. Гендерсон, французский писатель А. Франс. Тем не менее – 7 августа 1922 года Верховный трибунал приговорил 12 из 22 представших перед судом эсеров к расстрелу.
Так что нежелание германских рабочих выходить на баррикады ради победы большевизма в немецком исполнении можно понять.
Через пять дней после провала в Хемнитце военное руководство в берлинском отделении КПГ решило свернуть подготовку к восстанию – берлинские рабочие в подавляющем большинстве отказались от попытки вооруженного свержения власти. Еще через два дня в Гамбурге все же состоялась военная акция коммунистов, которую возглавил Эрнст Тельман. Однако он не смог организовать широкую мобилизацию рабочих, и они не стали следовать призывам к всеобщей забастовке, что позволило военным легко и быстро подавить локальный коммунистический мятеж. 8 ноября 1923 года в Мюнхене была предпринята очередная бесплодная попытка военного восстания против правительства Веймарской республики; в этот же день и там же произошел «пивной путч» Адольфа Гитлера – поэтому вечером 8 ноября в Берлине, после получения известия о мюнхенских событиях, вся полнота исполнительной власти была передана президентом и правительством Германии командующему рейхсвером генералу фон Секту.

Германская коммунистическая революция закончилась одним грандиозным пшиком!

Товарищ Троцкий рвал и метал. Товарищ Троцкий бесновался и проклинал всех: германских коммунистов и рабочих, своих товарищей в Политбюро и командование Красной Армии, Господа Бога и дьявола из преисподней – ибо виноваты были все. Товарищ Троцкий жаждал найти виновных и показательно их выпороть – товарищу Троцкому крах германской революции казался крахом его собственной политической карьеры.

Так оно и было на самом деле.

Но поймет это товарищ Троцкий не сейчас. Сейчас он пока что мечет громы и молнии: «Почему германская революция не привела к победе? Причины тому целиком в тактике, а не в объективных условиях. Мы имеем тут поистине классический пример упущенной революционной ситуации. С момента Рурской оккупации, а тем более с момента, когда обозначился провал пассивного сопротивления, необходим был со стороны коммунистической партии твердый и решительный курс на завоевание власти. Только мужественный поворот тактики мог объединить германский пролетариат в борьбе за власть. КПГ проделала этот поворот неуверенно и поздно, фаталистически отнесясь к процессу развития революции. В то время как вся обстановка требовала со стороны партии решающего удара, партия не организовывала революцию, а дожидалась ее. «Революция не делается в срок», – отвечали и правые, и левые, смешивая революцию в целом с определенным ее этапом, то есть с восстанием для захвата власти. Даже буржуазные революции далеко не во всех своих этапах развивались по «естественным» законам либеральной кафедры: когда мелкобуржуазная, плебейская демократия низвергала либерализм, она это делала путем заговора и подготовки восстания, приуроченного заранее к известному сроку. Так поступили якобинцы – крайнее левое крыло французской революции. КПГ проиграла потому, что она не пошла по якобинскому пути: не низвергла либерализм, то есть находившуюся в Германии у власти социал-демократию, посредством «заговора и восстания». Конец цитаты.

Лев Давыдович объясняет причины неудачи «немецкого Октября» («великого поражения») и указывает на виновников. Товарищ Троцкий утверждает, что «в Германии политика партии толкнула шар в сторону поражения». Себя же он относит к той части высшего политического руководства, которая с «пораженческими настроениями» (И. Сталина, Г. Зиновьева) была не согласна. «Исключительная и беспримерная революционная ситуация сошла на нет, потому что политика не получила в необходимый момент необходимого продолжения другими, т. е. вооруженными средствами».

Товарищ Троцкий не видел ничего предосудительного в том, чтобы ради победы германской пролетарской революции начать вторую советско-польскую, советско-германскую, и какие еще получатся – новые войны. Товарищ Троцкий не считал таким уж грехом угробить в этой войне новорожденный Советский Союз – ибо государство это он видел лишь как запал Мировой Революции, как источник ресурсов для всемирного пролетарского восстания. Товарищу Троцкому было глубоко наплевать на судьбу Советской России.
Зато другим товарищам в Политбюро было на эту судьбу совсем не наплевать.
Товарищ Сталин провал любовно лелеемой большинством членов Политбюро германской коммунистической революции предвидел – и посему на крайние меры в период ее подготовки не пошел.

Да и какие, к чертям собачьим, крайние меры?

Ведь только-только жить начали! Только недавно закончилась денежная реформа – в конце ноября 1922 года была выпущена в обращение новая советская валюта – «червонец», приравненный к 7,74 г чистого золота, или к дореволюционной золотой десятирублевой монете. Страна только-только начала привыкать к нормальным деньгам – а не к миллионам, которые еще недавно были в обращении (один рубль «совзнаками», которые, в свою очередь, заменялись червонцами, стоил миллион рублей 1921 года). Только-только начала налаживаться нормальная торговля (хотя осенью 1923 года в стране разразился так называемый «кризис сбыта», когда был собран хороший урожай, но крестьяне не торопились сдавать хлеб по низким ценам, поскольку они не компенсировали затраты на производство. Крестьяне не могли купить необходимые промышленные товары, которыми были забиты все склады и магазины. Деревня стала задерживать сдачу хлеба по продналогу, кое-где по стране прокатились массовые крестьянские восстания). Ситуация все еще продолжает балансировать на грани срыва экономики в штопор.

А тут на тебе – опять снимай последнюю рубашку ради победы немецкого пролетариата! Опять начинай войну, которую только что закончили! Да и чем воевать?

Красная Армия только что завершила послевоенную демобилизацию, в 1922 году началась крупная перестройка РККА. Во всех стрелковых дивизиях упразднялись бригады. Теперь дивизии внутренних округов состояли каждая из трех стрелковых полков, дивизионной школы младших командиров и различных подразделений с вдвое уменьшенной численностью бойцов. Новый шаг был сделан в 1923 году, когда утвердили единый штат стрелковой дивизии (15 300 человек, 156 пулеметов, 24 орудия), а также ввели в РККА стрелковые корпуса как высшие тактические соединения сухопутных войск. Параллельно шла массовая демобилизация. При расформировании соединения сливались. Бригада преобразовывалась в полк, а полки – в батальоны.
Одновременно продолжается сокращение армии. С пяти с половиной миллионов штыков и сабель в декабре 1920 года РККА сократилась к 1 октября 1923 года до 516 тысяч человек – более чем в десять раз! В ключевом, главном для СССР Московском военном округе, охватывавшем 16 губерний Центральной России, дислоцировалось в 1922 году всего шесть стрелковых дивизий (не считая частей Московского гарнизона, но у них и тогда, и сейчас – совсем другие, невоенные, цели). Кроме того, две отдельные стрелковые бригады, авиаотряды, бронечасти, артиллерийские, инженерные, связи и другие отдельные части, а также специальные учреждения и разнообразные склады. Шесть стрелковых дивизий на всю Центральную Россию! А воевать Польшу и Германию собрались!
Кроме того, армия переходит на территориально-милиционно-кадровую систему – в пику командующему Западным фронтом и начальнику Штаба РККА товарищу Тухачевскому. Последний в своих выступлениях ратовал за «небольшую боеспособную армию, в случае войны быстро комплектующуюся классово близким элементом завоеванных стран». Заметьте – товарищ Тухачевский считал русское крестьянство политически крайне ненадежным и его службу в Красной Армии – нежелательной. Красная Армия, по его утверждениям, должна была представлять собой «меч пролетарской революции». Создаваемая же территориально-милиционная система представляла собой вещь как раз противоположную – ибо такая армия для иноземных завоеваний никак не годилась, а вот для обороны территории Отечества – годилась, и еще как!

Но оборонять Отечество товарищ Тухачевский не планировал. Товарищ Тухачевский планировал «раздуть пожар мировой революции», снова начав с Польши. Для чего в советско-польском приграничье по его инициативе началась диверсионно-террористическая война…

История этой недолгой, но достаточно кровавой войны малоизвестна широким кругам общественности – а жаль.

После заключения в марте 1921 года Рижского мирного договора, завершившего Советско-польскую войну, Разведупр Штаба РККА начал переброску на территорию Западной Украины и Западной Белоруссии, отошедших к Речи Посполитой, вооруженных групп (о чем товарищ Тухачевский был прекрасно осведомлен и в каковой акции сыграл не последнюю партию). Основная их задача заключалась в организации массового сопротивления польским властям. Предполагалось, что проникшие в восточные воеводства Польши отряды станут ядром мощного партизанского движения на белорусских и украинских землях. В результате они будут отторгнуты под каким-либо удобным предлогом от Польши.

Столь специфической для мирного времени работой, получившей наименование «активная разведка», занимался Разведупр Штаба РККА. С его помощью сколачивались «повстанческие группы», им же они вооружались, Разведупр подбирал для «партизан» надежный командный состав; Разведупром был налажен скрытый переход сформированных и сколоченных «повстанческих отрядов» через границу на польскую территорию. А там уже начинались активные боевые действия: нападения на полицейские посты, пассажирские поезда, польские помещичьи усадьбы, налеты на почтовые отделения и банки для получения средств на «партизанское движение».

Логика действий товарища Тухачевского понятна – ему польская шляхта начистила ряшку под Варшавой, и ему горело этой шляхте отомстить. А возможностей для мщения у него, второго человека в РККА, ой как хватало!

Но начинать войну с Польшей с последующим вторжением в Германию из-за маловероятного восстания немецкого пролетариата и амбиций товарища Тухачевского… Увольте, но это перебор!

Товарищ Сталин понимает, что очевидные (для него и его единомышленников) причины провала германской коммунистической революции отнюдь не для всех очевидны. И он пишет, что большевистский переворот в России произошел удачно лишь в результате своеобразия внутренних и внешних условий Октябрьской революции – тех условий, которых не было в наличии в Германии: «Об этом своеобразии нельзя забывать ни на минуту. О нем особенно следует помнить при анализе германских событий осенью 1923 года. О нем прежде всего должен помнить т. Троцкий, огульно проводящий аналогию между Октябрьской революцией и революцией в Германии и безудержно бичующий германскую компартию за ее действительные и мнимые ошибки».

Между прочим, Троцкий на самом деле настаивал не столько на аналогии между Октябрем 1917 года в России и ноябрем 1923 года в Германии, сколько на ленинском взгляде, что революции делаются , а не совершаются. Сталинский же упрек был призван подготовить кардинальный разгром концепции перманентной революции Троцкого. Ибо после поражения коммунистического путча в Германии Сталин окончательно плюнул на перспективы Мировой Революции; отныне он решил ориентироваться на государственные интересы Советской России. Он еще раз убедился на примере Германии, что всякие революции только тогда хороши и успешны, когда делаются русскими рабочими, – все прочие неизбежно ведут к провалу.

Но была одна серьезная трудность – взгляды Троцкого на генезис пролетарской революции по большинству пунктов совпадали со взглядами Ленина. И самое скверное – они совпадали в вопросе невозможности построения социализма в России без социалистической революции на Западе.

А Ленин – создатель Советского государства. То бишь персона, приравненная в глазах всех большевиков Советского Союза и их единомышленников к отцам церкви, если не к самому Создателю – все его высказывания священны и обсуждаться (а тем паче – подвергаться сомнению) не могут по определению.

Так что товарищу Сталину пришлось нелегко. Ибо Лев Давыдович в своем видении будущего Советского Союза был куда ближе к ленинским идеям, нежели товарищ Сталин. И последнему пришлось изрядно попотеть, чтобы под свою все возрастающую власть в партии подвести теоретическую основу, построенную на ленинских изысканиях в области теории социалистического преобразования мира.

Лишь в одной своей работе Ильич однажды заикнулся о «возможности построения социализма в одной, отдельно взятой стране». Непонятно, какую страну он имел в виду, – но товарищ Сталин принял решение считать доказанным, что ленинские слова были о России.
Теоретическая база была, конечно, более чем хлипкая – но что делать? Никаких иных работ по этому вопросу Владимир Ильич не оставил – во всех остальных он все больше о Мировой Революции распрягался, каковые его взгляды сейчас были совсем не ко двору.
Уже в брошюре «Об основах ленинизма» Сталин обрушился на концепцию перманентной революции Троцкого, противопоставив ей свою, наскоро сляпанную вышеупомянутую доктрину: «Раньше считали победу революции в одной стране невозможной, полагая, что для победы над буржуазией необходимо совместное выступление пролетариев всех передовых стран или, во всяком случае, большинства таких стран. Теперь эта точка зрения уже не соответствует действительности. Теперь нужно исходить из возможности такой победы, ибо неравномерный и скачкообразный характер развития различных капиталистических стран в обстановке империализма, развитие катастрофических противоречий внутри империализма, ведущих к неизбежным войнам, рост революционного движения во всех странах мира – все это ведет не только к возможности, но и к необходимости победы пролетариата в отдельных странах. История революции в России является прямым тому доказательством». При этом Сталин, чтобы завуалировать разрыв с классической марксистской теорией революции, которой придерживались Ленин и Троцкий, тут же делает реверанс в сторону так любимой Ильичом Мировой Революции: «Но свергнуть власть буржуазии и поставить власть пролетариата в одной стране – еще не значит обеспечить полную победу социализма. Упрочив свою власть и поведя за собой крестьянство, пролетариат победившей страны может и должен построить социалистическое общество. Но значит ли это, что он тем самым достигнет полной, окончательной победы социализма, то есть значит ли это, что он может силами лишь одной страны закрепить окончательно социализм и вполне гарантировать страну от интервенции, а значит, и от реставрации? Нет, не значит. Для этого необходима победа революции, по крайней мере, в нескольких странах. Поэтому развитие и поддержка революции в других странах является существенной задачей победившей революции. Поэтому революция победившей страны должна рассматривать себя не как самодовлеющую величину, а как подспорье, как средство для ускорения победы пролетариата в других странах». Иосиф Виссарионович пока не может наотмашь разрубить гордиев узел ленинского наследства – поэтому вынужден пока что писать о грядущей «победе пролетариата в других странах» как цели существования СССР. Иначе нельзя! Иначе его не поймет партийная масса – ведь большинство и рядовых членов, и, тем более, руководителей РКП (б) все еще грезят мировым пролетарским пожаром, в котором непременно сгорят проклятые буржуи. Нельзя лишать детишек любимых игрушек, неэтично это как-то. Да и чревато непониманием – с соответствующими оргвыводами…

Вождь революции (будь он дееспособен) разбил бы теоретизирования товарища Сталина в пух и прах. Писал же он в статье «Прощальное письмо к швейцарским рабочим (8 апреля 1917)»: «Не наше нетерпение, не наши желания, а объективные условия , созданные империалистской войной, завели все человечество в тупик, поставили его перед дилеммой: или дать погибнуть еще миллионам людей и разрушить до конца европейскую культуру, или передать власть во всех цивилизованных странах в руки революционного пролетариата, осуществить социалистический переворот. Русскому пролетариату выпала на долю великая честь начать ряд революций, с объективной неизбежностью порождаемых империалистской войной. Но нам абсолютно чужда мысль считать русский пролетариат избранным революционным пролетариатом среди рабочих других стран. Мы прекрасно знаем, что пролетариат России менее организован, подготовлен и сознателен, чем рабочие других стран. Не особые качества, а лишь особенно сложившиеся исторические условия сделали пролетариат России на известное, может быть очень короткое, время застрельщиком революционного пролетариата всего мира».
Вождь пребывал в агонии, и посему в его уста можно было вкладывать любые вырванные из контекста теоретические положения – ему теперь было не до дискуссий, и вывести на чистую воду он уже никого не мог. Не совсем прилично, конечно, перевирать безнадежно больного – но кто сказал, что политика вообще приличное дело?
21 января 1924 года случилось неизбежное – умер вождь мирового пролетариата, создатель Советского государства, Владимир Ильич Ленин. Теперь Сталин и Троцкий, вожди партии и государства де-факто, должны были стать таковыми де-юре – вернее, должен был стать вождем лишь один из них. Второй неизбежно становился аутсайдером – ибо двум медведям, как известно, в одной берлоге не ужиться. И дело не в личных качествах этих вождей – как уже было сказано выше. Дело в выборе пути, по которому в дальнейшем пойдет строительство Советского Союза, – и пути эти у обоих фигурантов политического процесса были диаметрально противоположными.

Троцкий был однозначно сильнее Сталина в теории марксизма. Троцкий был руководителем Октябрьского переворота и создателем Красной Армии. Троцкий был в авторитете за рубежами Советской России – к нему прислушивались главари коммунистических партий в Европе, Америке, Азии.

Но Троцкий, во многом в силу личных своих человеческих качеств, так и не смог создать партию своих сторонников внутри СССР! Среди членов ЦК его поддерживали единицы, причем люди эти ни на что серьезно влиять не могли – типа Карла Радека, журналиста, члена Исполкома Коминтерна, и подобных ему бывших «левых коммунистов», в силу малозначительности занимаемых постов не боящихся их потерять. Троцкий не стремился вести планомерную работу по выявлению и поддержке своих сторонников внутри партии – он самонадеянно полагал, что «настоящие» коммунисты все равно будут за него в силу его яростного марксизма.

Товарищ же Сталин поступал с точностью до наоборот – он любовно, вдумчиво, тщательно подбирал себе сторонников и расставлял их на ключевых постах в партии и государстве. Товарищу Сталину было до лампочки, насколько функционер имярек силен в марксизме; товарищу Сталину было важно, насколько оный функционер предан лично ему, товарищу Сталину. И в грядущей битве за трон Советской России эта работа принесла товарищу Сталину свои плоды.

Например, товарищ Куйбышев – в прошлом, между прочим, тоже «левый коммунист» и сторонник товарища Троцкого в вопросе Брестского мира. Но Валериан Владимирович вовремя осознал и проникся, вовремя встал под нужные знамена – в результате в судьбоносный период 1922 – 1923 годов он – секретарь ЦК РКП (б), член Оргбюро ЦК, председатель Центральной Контрольной Комиссии РКП (б) («партийного контроля», то бишь органа, обладающего серьезной властью в партии и делающего его главу очень и очень влиятельным человеком).
Опять же, товарища Сталина поддерживают члены Политбюро и ЦК – Зиновьев, Каменев, Бухарин, Рыков, Сокольников, Уншлихт, Фрунзе, Калинин, Молотов – что серьезно укрепляет его положение…
Но у товарища Троцкого в рукаве мог бы к началу «дискуссии» со сторонниками Сталина оказаться непобиваемый козырный туз – поддержка армии.

Мог бы. Но не оказался – опять же, по причине неистребимой самовлюбленности и самоуверенности товарища Троцкого, переходящих в навязчивую идею собственной чуть ли не богоизбранности. РККА была делом его рук – но он, хотя и расставлял на ключевых постах в армии своих людей, делал это бессистемно и хаотично; хуже того, товарища Троцкого даже им поставленные на должности красные командиры не любили, не доверяли, а зачастую – просто боялись. Ибо слишком скор был на расправу Лев Давыдович – а вот на поддержку нужных ему в будущем людей был до обидного скромен. И среди комсостава Красной Армии яростных и бескомпромиссных его сторонников оказалось – раз-два и обчелся.

Тем не менее Троцкий – наркомвоенмор, то бишь человек, руководящий РККА, в чьих руках управление всеми военными округами, всеми дивизиями и бригадами. И товарищ Сталин понимал, что, в самый крайний случай (буде припрет к тому нужда), стоит Льву Давыдовичу кликнуть клич молодецкий – и в Москву на рысях ворвется, к примеру, 10-я Майкопская кавалерийская дивизия – и порубает его врагов в мелкую капусту!

Посему именно для того, чтобы у товарища Троцкого не было соблазна такой клич (в самый острый момент) кликнуть – в Красной Армии и существовал институт комиссаров, которые были номенклатурой партийного руководства и отбирались – догадайтесь, кем?

Иными словами, мало того, что товарищ Троцкий своими действиями в отношении комсостава РККА создал себе скверную репутацию – так еще и на тех командиров, которые были преданы ему душой и сердцем, положиться он мог не вполне. Ибо сидели возле ЕГО командиров комиссары, назначенные оппонирующей стороной, – и использовать РККА во внутриполитических разборках ему ни при каких условиях не светило.
А наверняка хотелось!
Впрочем, определенные шаги по привлечению на свою сторону высшего комсостава товарищ Троцкий все же предпринял.

17 апреля 1924 года Председатель РВС СССР и наркомвоенмор возвратился в Москву из длительного отпуска. 7 мая он выступил в Военной академии РККА с докладом «Наши военные задачи», в котором много говорил об «уставе гражданской войны» и реорганизации армии – и, что характерно, в ключе, донельзя положительном для помощника начальника ГШ РККА товарища Тухачевского.
Надо сказать, что ранее Лев Давыдович комзапфронта не жаловал и яростно критиковал Михаила Николаевича и его единомышленников в 1921 – 1922 годах за взгляды по вопросу как раз «революционной войны». Теперь же товарищ Троцкий вдруг заявил о принятии теории «революционной», «гражданской войны» и заявил о необходимости разработки соответствующего «Устава». Это, вне всякого сомнения, был реверанс в сторону М. Тухачевского и его любимого детища – более того, это был хитроумный ход для привлечения на свою сторону наиболее влиятельных руководителей Красной Армии – а для этого не следовало жалеть елея!

В частности, рассуждая об организации и реорганизации армии, Л. Троцкий сослался на опыт М. Тухачевского 1918 года при создании и боевой подготовке 1-й революционной армии, признавая его положительным. В устах «вождя Красной Армии» упоминание М. Тухачевского в таком контексте, несомненно, имело политическое звучание: М. Тухачевский как организатор вооруженной силы – это образец.

Товарищ Троцкий задумал далекоидущую интригу – используя трибуну Военно-научного общества, затеять теоретический спор о сущности революционной войны, дабы затем вывести этот спор на крайне животрепещущую тему: кто виноват в провале германской пролетарской революции и кто персонально из советских руководителей за этот провал ответит.

Интрига, в общем и целом, с весьма далекоидущими последствиями!

С этим надо было срочно что-то делать. Посему удар по Троцкому, как наркомвоенмору, первым нанес товарищ Сталин – в январе 1924 года ЦК назначил специальную комиссию под председательством С. И. Гусева в составе М. В. Фрунзе, К. Е. Ворошилова, Г. К. Орджоникидзе, Н. М. Шверника и других для всестороннего обследования состояния Красной Армии. После нескольких месяцев работы комиссия сделала неутешительный вывод. «Красной Армии, – говорилось в докладе комиссии, – как организованной, обученной, политически воспитанной и обеспеченной мобилизационными запасами силы, у нас в настоящее время нет. В настоящем своем виде Красная Армия небоеспособна».

В ответ на это 29 июля 1924 года на заседании правления ВНО при Военной академии РККА Л. Д. Троцкий выступил с большим докладом на тему: «Вопросы гражданской войны», в котором о гражданской войне говорилось мельком, в основном же товарищ Троцкий напирал в своем выступлении на проблемы «текущего момента» – а именно, кто виноват в провале германской революции и кого за этот провал имеет смысл снять с должности генсека партии.

В своем следующем выступлении – по поводу «Устава гражданской войны» – товарищ Троцкий вернулся к революционным событиям в Германии в 1923 году – ему обязательно нужно было объяснить высшему комсоставу РККА, кто на самом деле был виноват в провале германской революции – и с кого следует строго за это спросить.

Товарищ Троцкий докладывает краскомам: «Мы должны уметь сочетать навязанную нам оборонительную войну Красной Армии с гражданской войной в стане наших врагов. В этом смысле устав гражданской войны должен стать одним из необходимых элементов военно-революционной учебы высшего типа». То есть теперь товарищ Троцкий – целиком и полностью сторонник идей товарища Тухачевского, более того, теперь он – их апологет.

Посему Лев Давыдович, как наркомвоенмор, принимает решение: стратегическую концепцию Тухачевского принять за основу стратегии Красной Армии. И вскоре после этого выступления Троцкого на заседании правления ВНО, 13 августа 1924 года приказом РВС СССР М. Тухачевский назначается Главным руководителем всех военных академий по стратегии. Отныне именно «стратегическая доктрина Тухачевского» и становится, по сути дела, официальной для Красной Армии.

Тухачевский в адрес Троцкого, конечно, тут же раскланивается: «В 1922 году мы имели в ВНО новую большую дискуссию о применении марксизма к военному делу, но ряды на этот раз перепутались, а самая дискуссия заглохла, не будучи доведенной до конца. Тов. Троцкий выступил, между прочим, с критикой легкомысленного применения марксизма к основам военного дела. Надо сказать, что это здоровое начинание имело и печальные последствия: дискуссия, не будучи доведенной до конца, создала впечатление, что теория марксизма вообще неуместна в военно-научных вопросах. Сейчас новые работы ВНО, начатые по инициативе тов. Троцкого, кладут конец этим сомнениям». Но камень за пазухой все же держит – ибо всем высшим военным руководителям памятно, что именно Л. Д. Троцкий тогда отвергал идею применения марксизма к военному делу, на которой выстраивал свою теорию М. Тухачевский.

Теперь, в преддверии решающей битвы за власть, Тухачевский поневоле выставляет Троцкого как «предводителя» сторонников «революционной войны» (применения марксизма к военному делу) – ему неясно, чем закончится грызня в Политбюро, и на всякий случай он несколько дистанцируется от Льва Давыдовича. Ему это не очень удается – 25 августа 1924 года Троцкий (при вынужденной поддержке М. Тухачевского как автора теории применения марксизма к военному делу) принимает решение о созыве 1-го съезда ВНО, запланированного на 15 ноября 1924 года. Главным предметом обсуждения решено поставить вопрос об «Уставе гражданской войны». Для чего?
Троцкий, явно стремясь опереться на поддержку М. Тухачевского, известного апологета «революционной войны», считает необходимым развернуть политическую критику И. Сталина и Г. Зиновьева как главных виновников поражения «германского Октября» из-за их неумения организовать «революцию». Именно этот вопрос на самом деле является основой «Устава гражданской войны». Характерен подбор основных докладчиков на предстоящем съезде ВНО: Л. Троцкий, М. Тухачевский, Н. Муралов. К стану противников Сталина в армии склоняется и командующий Вооруженными силами Украины и Крыма А. Егоров – положительно высказываясь о намеченном съезде ВНО.
Лев Давыдович лихорадочно укрепляет свои позиции в армии. 18 июля 1924 года М. Тухачевский назначается заместителем начальника Штаба РККА и в тот же день – исполняющим обязанности начальника Штаба РККА. Хотя сам начальник Штаба – М. В. Фрунзе – в Москве и пока никуда уезжать не собирается.

Это назначение – очевидный признак политического «заигрывания» Л. Троцкого с М. Тухачевским в стремлении перетянуть того на свою сторону в последней попытке выиграть «бой» за Красную Армию. Одновременно с этим происходит ряд кадровых перемещений в войсках. А. Павлов назначен помощником командующего Западным военным округом (5.6.1924), П. Шарангович – помощником начальника штаба Западного военного округа (7.7.1924), Э. Вилумсон – помощником начальника снабжения Западного военного округа, С. Вострецов – командиром 27-й стрелковой дивизии (10.7.1924). В эти же дни под предлогом «польской опасности» происходит развертывание 7-й кавалерийской дивизии Г. Гая в 3-й кавалерийский корпус под его же командованием; в качестве начальника штаба ему назначается ярый троцкист С. Верховский.

Все это означало укрепление Западного военного округа бывшими близкими соратниками Тухачевского – «ветеранами» 27-й дивизии, 5-й армии и Западного фронта – и укрепление позиций Михаила Николаевича в РККА. В контексте этой же военной политики, очевидно, следует рассматривать и временную «отставку» И. Уборевича в июне 1924 года (как «сталинской креатуры»), и назначение новых командующих ВВС: в МВО – И. Павлова, в УВО – Ф. Ингауниса.

Ответственным за подготовку кавалерии товарищ Троцкий выдвинул не инспектора этого рода войск С. Буденного, а военспеца В. Селицкого, опять же – креатуру Михаила Николаевича.

Товарищ Троцкий значительно повысил должностной статус М. Тухачевского. Он становится теперь фактическим начальником Штаба РККА. Его позиции укрепились также включением в номенклатуру военной элиты А. Павлова, что усилило влияние М. Тухачевского в Западном военном округе.

Пришло время товарищу Тухачевскому рассчитываться по векселям – пора начинать совещание Военно-научного общества, на котором ребром поставить вопрос о виновных в провале Германской революции. Виновные эти товарищем Троцким уже назначены – Сталин, Зиновьев, Каменев; от товарищей Тухачевского и Муралова требуется одно – перед военной аудиторией гневно ткнуть пальцем в негодяев и потребовать их смещения с политического олимпа.
Дело несложное. Но хлопотное – ибо товарищ Тухачевский не слепой, товарищ Тухачевский видит, куда клонит Лев Давыдович. И товарищ Тухачевский совсем не уверен, что заседание ВНО, построенное в нужном для Льва Давыдовича ключе, непременно приведет того к желанному трону.
Посему товарищ Тухачевский решает отойти в сторону – несмотря на все авансы, выданные ему Троцким. Михаил Николаевич уверен, что заседание ВНО с разгромными (для Сталина и Ко) целями, как воздух, необходимо Троцкому – но товарищ Тухачевский совсем не уверен, что это заседание необходимо ЕМУ. И в начале сентября 1924 года М. Тухачевский убывает в поездку «по делам службы в Западный военный округ», что характерно – с верным сталинцем С. Буденным

Повод для поездки был более чем серьезный – народ в Западной Белоруссии и на Западной Украине всерьез бунтовал против польского господства; под шумок этого восстания можно будет (как шептал на ушко Буденному Тухачевский) нанести Польше короткий военный удар, дойдя до линии Буга и закрепиться на ней, то есть восстановить линию Керзона – тем самым уничтожив последствия позорного Рижского мира…

Главная работа с этой целью производилась органами Разведупра Красной Армии, создавшими вдоль польско-советской границы ряд специальных пунктов. Эти пункты снабжали оружием и деньгами на польской Волыни большую боевую организацию, включавшую в свои ряды около десяти тысяч человек. Организация эта была создана по военному образцу: она делилась на полки, батальоны и роты, которые должны были служить кадрами развернутых повстанческих частей после первых успехов восстания. Всю работу по созданию этой организации провел Разведупр с согласия и под руководством Фрунзе.

Так что причина нахождения Тухачевского вдали от московских интриг была, с точки зрения любого военного человека, более чем достойна и важна.

А поскольку напряженная ситуация в западном приграничье сохранялась в сентябре и в октябре 1924 года – совершенно естественно, что М. Тухачевский оставался в Западном военном округе до конца октября 1924 года. К тому же в октябре на юго-западную границу выехал и М. Фрунзе.

Сложившаяся ситуация вынуждала перенести открытие съезда ВНО с 15 ноября на середину декабря 1924 года – из-за отсутствия М. Тухачевского, председателя комиссии по созыву этого съезда. А в середине декабря это совещание товарищу Троцкому уже не нужно – к этому времени ситуация в партии выкристаллизуется, колеблющиеся выберут свою сторону в конфликте, парторганизации областей, краев и республик вынесут свои решения – и всем будет глубоко безразлично, что там измышляют военные на своем военно-научном совете.

В общем, свинью товарищу Троцкому Михаил Николаевич подложил преизрядную.

Товарищ Тухачевский «соскочил» в самый острый момент политической борьбы Льва Давыдовича со своими конкурентами. Осенью 1924 года Троцкий выпускает третий том собрания своих сочинений, включавший речи и статьи 1917 года, которому было предпослано авторское предисловие под названием «Уроки Октября». Если бы Тухачевский, как подряжался, провел в оговоренный срок свою конференцию в Военно-научном обществе (с соответствующими оргвыводами), – «Уроки Октября» были бы последним гвоздем в гроб Сталина и компании (во всяком случае, товарищ Троцкий так планировал). А без этой конференции, без безоговорочной поддержки армии – демарш товарища Троцкого превращался в идиотскую клоунаду на политической арене Советской России. Но, в отличие от обычного цирка, с весьма тяжелыми последствиями для самого клоуна.

И не важно, что в «Уроках Октября» подавляющее большинство фактов было абсолютно достоверным.

КОГДА РЕЧЬ ИДЕТ О ВЛАСТИ – ПРАВДА НИКОГО НЕ ИНТЕРЕСУЕТ!
Не имело значения на самом деле, что все, что писал товарищ Троцкий в своей книге о событиях Октябрьского переворота, имело место в текущей реальности, и действующие лица совершали именно те ошибки, которые им инкриминировал Лев Давыдович. Теперь, лишившись поддержки армии и настроив против себя практически всех фигурантов тех октябрьских дней (Каменева, Зиновьева, Бухарина, Орджоникидзе, Рыкова, Ярославского, Ногина, Кирова), наркомвоенмор со скоростью падающего снаряда начал движение в политическую преисподнюю – под радостное улюлюканье партийной массовки.
Поздней осенью 1924 года произошло то, что и должно было произойти, – не прошло и месяца после выхода книги Троцкого, как против него была поднята мощная идеологическая кампания, названная ее инициаторами «литературной дискуссией с троцкизмом». Формально она была открыта редакционной статьей «Правды», написанной Бухариным, «Как не нужно писать историю Октября (по поводу выхода книги т. Троцкого «1917»)». Спустя короткое время в «Правде» были опубликованы три обширные работы, чрезвычайно схожие не только своим содержанием, но и своим названием: доклад Каменева «Ленинизм или троцкизм?», прочитанный на собрании членов МК и московского партийного актива, а затем повторенный на собрании комфракции ВЦСПС и на совещании военных работников; речь Сталина «Троцкизм или ленинизм?» на пленуме комфракции ВЦСПС и статья Зиновьева «Большевизм или троцкизм?». Эти работы вместе со статьями Сокольникова, Молотова и других руководителей партии вошли в спешно напечатанный сборник «За ленинизм», изданный в Москве и других городах. В начале 1925 года был выпущен сборник «Ленин о Троцком и троцкизме. Из истории ВКП (б)».

Товарищ Троцкий проиграл свою битву с треском.

В конце 1924 года в «Правде» и в местной партийной печати были опубликованы сотни резолюций партийных комитетов, скроенные по образу и подобию резолюции МК, принятой по докладу Каменева. В этой резолюции «Уроки Октября» были названы «грубым извращением истории большевизма и истории Октябрьской революции», «попыткой подменить ленинизм троцкизмом», который «является не чем иным, как одним из видов меньшевизма». Сам факт опубликования «Уроков Октября» был объявлен «нарушением со стороны товарища Троцкого обещаний, данных им XIII съезду», «подрывом единства партии». «Своим выступлением товарищ Троцкий вновь ставит партию перед опасностью дискуссии», и так далее, и тому подобное.
Зато товарищ Сталин из разгрома Троцкого смог извлечь еще одну пользу – и очень немаленькую. Загнать Льва Давыдовича в политическое гетто – это, конечно, было чрезвычайно хорошо. Но и кроме этого дискуссия сослужила товарищу Сталину добрую службу. Он оказался в ней в более выгодной позиции по сравнению с Зиновьевым и Каменевым, поскольку им приходилось защищать самих себя, а Сталин защищал их, выступая как бы в роли беспристрастного арбитра в споре. Кроме того, за октябрьской ошибкой Каменева и Зиновьева ошибки самого Сталина в 1917 году (если они и были) остались как бы в тени. К тому же после того, как товарищ Троцкий так неловко подставился, можно было вообще смело поставить под сомнение роль Льва Давыдовича в Октябрьском перевороте!
Сказано – сделано. Сталин заявил, что он не хочет ввязываться в дискуссию с «разрушителем единства партии» – его целью является лишь «разоблачение некоторых легенд, распространяемых Троцким и его единомышленниками». К числу таких легенд он решил отнести «легенду» об особой роли Троцкого в Октябрьском восстании.

Для разоблачения этой «легенды» Сталин смело объявил практически всю историческую литературу об Октябрьском восстании «арабскими сказками», а о книге Джона Рида «Десять дней, которые потрясли мир» (в которой о Троцком упоминалось по десять раз на каждой странице, а о Сталине – пару раз в примечаниях) вообще порекомендовал всем своим товарищам забыть, как о страшном сне.
Правда, в своей статье «Октябрьский переворот», которую товарищ Сталин неосмотрительно опубликовал в 1918 году, он писал: «Вся работа по практической организации восстания происходила под непосредственным руководством председателя Петроградского Совета тов. Троцкого. Можно с уверенностью сказать, что быстрым переходом гарнизона на сторону Совета и умелой постановкой работы Военно-Революционного Комитета партия обязана прежде всего и главным образом тов. Троцкому». Но право на ошибку имеет каждый человек – в конце концов, «Errarе humanum est». Главное – вовремя эти ошибки осознать, исправить и более не совершать. Так и товарищ Сталин теперь решил считать, что «никакой особой роли в Октябрьском восстании Троцкий не играл и играть не мог, а будучи председателем Петроградского Совета, он выполнял лишь волю соответствующих партийных инстанций, руководивших каждым шагом Троцкого». Товарищ Сталин решил изгнать товарища Троцкого из пантеона «вождей революции» – по той простой причине, что живой вождь революции может быть только один! И пусть не очень скоро, но в партии всем должно стать ясно, кто на самом деле руководил Октябрьским переворотом, кто лучший ученик Ленина и кому народ и государство обязаны своим существованием…
В общем, 6 января 1925 года товарищ Троцкий был с поста наркомвоенмора и председателя Реввоенсовета СССР с позором изгнан. А для того, чтобы окончательно лишить его влияния среди руководства РККА, Сталиным было проведено несколько мероприятий. Во-первых, руководством страны было принято предложение М. Тухачевского об объединении Штаба РККА и Инспектората (вместе с боевой подготовкой). Во-вторых, в начале декабря 1924 года М. В. Фрунзе подтвердил назначение Тухачевского Главным руководителем по стратегии всех академий РККА. В-третьих, было принято предложение Тухачевского о создании в составе Штаба РККА Управления по исследованию и использованию опыта войн. Наконец Тухачевскому было обещано вернуть командование Западным военным округом, что означало возвращение к активной военной политике на Западе, и ввести его в состав РВС СССР, что и было осуществлено в начале февраля 1925 г. Кроме того, на должность начальника объединенных Штаба РККА и Инспектората назначили его сторонника С. Каменева, а заместителем к последнему – «протеже» М. Тухачевского С. Пугачева.

Товарищ Тухачевский мог довольно потирать руки – встав, пусть и пассивно, на сторону Сталина в политической схватке осени 1924 года, он получил все, что обещал ему Троцкий, – но без всякого политического риска. Вернее, он думал, что без риска. Тогда думал…
Кроме того, уступки Тухачевскому были сделаны и в весьма важном вопросе, а именно – была начата подготовка к ближайшей наступательной «революционной войне» из Белоруссии. Об этом громогласно, под бурные аплодисменты и крики одобрения М. Тухачевский как командующий Западным военным округом заявил на 7-м Всебелорусском съезде Советов в Минске в мае 1925 г., призвав правительство Белоруссии «поставить в повестку дня вопрос о войне». Иными словами, руководство страны разрешило товарищу Тухачевскому готовить свой собственный персональный реванш против Польши. Чем бы дитя ни тешилось…
Сталин пошел на столь беспрецедентные шаги вовсе не потому, что Тухачевский был таким уж незаменимым военным гением, – вопрос был в другом. Тухачевский был в числе наиболее авторитетных военных руководителей РККА, и принятие ключевых военно-политических аспектов идей Тухачевского в качестве базовых принципов развития РККА политическим и военным руководством страны позволяло «отсечь» М. Тухачевского от Л. Троцкого и лишить последнего сколько-нибудь существенной поддержки в военной элите. Что же касается военных успехов товарища Тухачевского – то на «настоящей» войне с армией Польши он был поляками нещадно бит, его армии – рассеяны и пленены; славу «стратега» он снискал совсем на ином поприще. Во время подавления Кронштадтского восстания товарищ Тухачевский руководил действиями 7-й армии и сумел потопить это восстание в крови – всем памятен его приказ «атаковать линкоры «Петропавловск» и «Севастополь» удушливыми газами и ядовитыми снарядами». В мае 1921 года Тухачевский, как признанный мастер карательных операций против собственного народа, был направлен в Тамбовскую губернию – и там, массово применяя расстрелы, казни заложников, уничтожение деревень артогнем, поголовную порку шомполами, создание концлагерей и прочие оригинальные «тактические приемы» вплоть до идеи вновь применять ядовитые газы (на этот раз – против засевших в лесах мятежников), товарищ Тухачевский это восстание подавил быстро и безжалостно. Плевать, что его «стратегические» концепции (о них у нас еще будет возможность поговорить) привели к краху Западного фронта, – зато большинству лидеров РКП (б) они были бальзамом на сердце. И после «тамбовской победы» товарищ Тухачевский назначается начальником Военной академии РККА, а с 1922 года – командующим Западным фронтом. Ибо именно этот фронт предназначен для того, чтобы на своих штыках нести свободу угнетенным пролетариям Европы.

27 января и 5 февраля 1925 года на заседаниях Политбюро ЦК по представлению М. В. Фрунзе, уже назначенного наркомом по военным и морским делам и Председателем РВС СССР, было принято решение о кадровых перестановках в высшем руководстве РККА.

Время руководства Красной Армией товарищем Троцким закончилось навсегда…

Это был первый успех товарища Сталина во внутриполитической борьбе – но это еще не была окончательная и бесповоротная победа. Ибо в РКП (б), хотя и поддержавшей его в борьбе с Троцким, идеи Троцкого продолжали оставаться основополагающими в идеологической работе как внутри партии, так и в целом среди населения Советского Союза. Подавляющее большинство членов ЦК все еще оставались приверженцами идей Мировой Революции, все еще продолжали смотреть на Советский Союз как на базу для подготовки мирового пролетарского пожара. И не имело, на самом деле, особого значения, как низко сможет товарищ Сталин опустить Льва Давыдовича по партийной лестнице, – имело значение лишь то, что дух товарища Троцкого, дух «перманентной революции» все еще продолжал довлеть над партией. И для того, чтобы повернуть партию в сторону построения сильного, самостоятельного, независимого государства, для того, чтобы начать широкое наступление на троцкизм как идеологию, – Сталину была, как воздух, необходима легитимизация его идей.

А о какой легитимизации «построения социализма в одной, отдельно взятой стране» может идти речь, когда подавляющее большинство членов ЦК отлично помнило ленинские выступления с совершенно противоположными лозунгами! Если все члены Политбюро были рядом с Лениным, кто с 1903, кто с 1905 года – и прекрасно знают, какие мысли вождь высказывал по поводу Мировой Революции! Как в этих условиях повернуть созидательные силы партии и народа в русло построения СССР как «Отечества мирового пролетариата» – когда все руководство партии убеждено во временном характере существования самостоятельного Советского государства, в его прикладном значении (исключительно как ресурсной базы для будущей мировой революции)?

Необходимо совершить переворот в умах членов партии. Для чего жизненно необходимо осуществить переворот в партийном руководстве – изгнать из него ВСЕХ соратников Ленина (чтобы затем передушить по одному в темных подворотнях), а остальных убедить в том, что выбранный ИМ путь – единственно правильный, единственный, который может привести к успеху начатого ими дела. Единственный, у которого ЕСТЬ БУДУЩЕЕ.

В феврале 1925 года у Сталина в Политбюро нет соратников – есть лишь политические союзники, соблюдающие договоренности с ним лишь до того момента, пока им это выгодно. Но Сталину ни соратники, ни тем более союзники не нужны – ему нужны ИСПОЛНИТЕЛИ.

И с февраля 1925 года Сталин начинает планомерную работу по отстранению носителей идей Мировой Революции среди руководства партии, правительства, государства и армии от реальной власти в стране – ибо его ПРОЕКТ в носителях идей всемирного разрушения не нуждается; он нуждается в созидателях, в творцах – коих товарищ Сталин начинает старательно отсеивать и отбирать среди партийной массы, как старатель, из тонны пустой породы добывающий несколько золотых крупинок.

Товарищу Сталину не нужны больше революционеры, годные лишь на то, чтобы реветь на митингах и расстреливать «контру» по подвалам «чрезвычаек». Революция закончилась, и время горлопанов прошло – наступает время профессионалов, людей, способных строить и создавать. Главным критерием годности человека для будущего страны отныне становится не знание марксистских догм или способность расстрелять десяток пленных «белых», не дрогнув ни единым мускулом, – а его умение и знание, его профессионализм в деле созидания, в деле строительства Нового Мира.

И этот Новый Мир будет
Сталинским НОВЫМ МИРОМ…

Глава 2 «Военная тревога» 27-го года: Момент истины

Троцкий был смещен – но троцкизм как воинствующая идеология ортодоксального марксизма все еще оставался «на вооружении» РКП (б) и РККА, «меча пролетарской революции». Большинство руководителей партии и армии страстно мечтали ворваться в Европу и вооруженной рукой свергнуть вековой гнет буржуазии и дворянства, освободить трудящиеся массы, принести им свет истины. И пока не имело значения, что во главе партии стал Иосиф Сталин, человек, объявивший приоритетной целью для партийного и государственного аппарата «построение социализма в одной, отдельно взятой стране», – имело значение то, что половина членов ЦК и командиров дивизий и корпусов Красной Армии жаждали всенепременно разжечь костер Мировой Революции на сопредельных территориях.

Жаждали – и всемерно к этому готовились.

В результате геополитических изменений 1918 – 1920 годов на своих западных рубежах Советская Россия стала граничить с Финляндией, Эстонией, Латвией, Польшей и Румынией – с так называемыми «лимитрофами», государствами, образовавшими «санитарный кордон» против большевистской «заразы». И именно эти государства представляли собой «первый эшелон» европейских буржуазных стран, кои большевистское руководство намеревалось подвергнуть непременному «освобождению», буде к тому представится возможность – желательно оптом, но можно и в розницу, в порядке живой очереди. Ближе всех к границам Советской России были Варшава и Бухарест. Посему именно государства-лимитрофы с означенными столицами и предстояло «освободить» доблестным представителям «первого в мире пролетарского государства», одетыми в солдатские шинели, в первую очередь – раньше, чем остальные европейские государства, чей пролетариат так жаждал получить освобождение из рук Красной Армии.

Конечно, большевики из руководства СССР с гораздо большим удовольствием, нежели «советизацию» Румынии или Польши, провели бы «советизацию» Германии и прочих бельгий с голландиями, да вот незадача – иначе, чем сломав польский и румынский «санитарные кордоны», до Западной Европы им было не добраться.
И большевистское руководство принялось за подготовку радикального слома этого самого «кордона».
Подготовка почвы для «освобождения» Западной Украины и Западной Белоруссии началась почти сразу же после заключения в 1921 году Рижского мира, по которому эти территории отходили Польше.

В июне 1921 года товарищ Фрунзе в статье «Единая военная доктрина и Красная Армия» написал, что: «Второе средство борьбы с техническими преимуществами армии противника мы видим в подготовке ведения партизанской войны на территории возможных театров военных действий. Если государство уделит этому достаточно серьезное внимание, если подготовка «малой войны» будет производиться систематически и планомерно, то и этим путем можно создать для армий противника такую обстановку, в которой при всех своих технических преимуществах они окажутся бессильными перед сравнительно плохо вооруженным, но полным инициативы, смелым и решительным противником.

Но обязательным условием плодотворности этой идеи «малой войны» является заблаговременная разработка ее плана и создание всех предпосылок, обеспечивающих успех ее широкого развития. Поэтому одной из задач нашего Генерального штаба должна стать разработка идеи «малой войны» в ее применении к нашим будущим войнам с противником, технически стоящим выше нас».

Теория недалеко ушла от практики – эта самая «малая война», за которую ратовал товарищ Фрунзе, довольно бодро началась в польском приграничье уже в 1922 году. 19 мая 1923 года тридцать белорусских «красных повстанцев» уничтожили полицейский участок и гминное правление в селе Чучевицы Лунинецкого повета. В мае того же года на шоссе Радошковичи – Красное местным партизанским отрядом Виктора Залесского (состоявшего, кстати, из крестьян-поляков) захвачен начальник Радошковичского карательного отряда поручик Кухарский с женой. Отпущенный партизанами «под честное слово» прекратить против них борьбу, поручик вскоре уволился со службы и покинул белорусскую землю. 27 августа 1923 года партизаны провели операцию в селе Телеханы Коссовского повета, убив двух полицейских и войта (старосту). 29 августа 1923 года десять партизан напали на имение «Молодово» Дрогиченского повета. 20 декабря 1923 года тридцать партизан под командой Ваупшасова захватили местечко Городок, где разгромили полицейский гарнизон из 32 человек. 6 февраля 1924-го отряд в 50 партизан при двух пулеметах захватил имение «Огаревичи» Круговичского гмина. 18 мая 29 повстанцев разгромили полицейский участок в местечке Кривичи Велейского повета. 18 июля был разгромлен полицейский участок в местечке Вишневе. В ночь с 3 на 4 августа 1924 года 58 боевиков во главе с Ваупшасовым провели знаменитую Столбцовскую операцию, звучное эхо которой прокатилось по всей Польше. Партизаны разгромили гарнизон уездного города, железнодорожную станцию, а заодно староство, поветовое управление полиции, городской полицейский участок, захватили тюрьму и освободили руководителя военной организации компартии Польши Стефана Скульского (Мертенс) и руководителя компартии Западной Белоруссии Павла Корчика.

Так называемая «активная разведка» (в некоторых документах Разведупра она именовалась «повстанческим движением») достигла своей кульминации осенью 1924 года. Нападения на помещичьи имения, полицейские посты и, особенно, на поезда стали более дерзкими и частыми.

В сентябре 1924 года отряд под командованием Кирилла Орловского напал на специальный поезд, в котором ехал полесский воевода Довнарович и сопровождавшие его польские сановники – комендант 14-го округа полиции Менсович, епископ Лозинский и сенатор Вислоух. Повстанцы не стали расстреливать воеводу, а выпороли его кнутом. У белорусских партизан хватило ума обойтись без трупов – но зато покуражились ребята знатно. Всех захваченных отпустили, предварительно отобрав оружие, деньги и документы. В этот же день были разгромлены имение «Юзефов» в Пинском повете и имение «Дукшты» Свенцянского повета.

В ноябре 1924-го другой партизанский отряд, уже в Барановичском уезде, остановил поезд у станции Лесная. Ехавшие в поезде офицеры и солдаты также лишились своих денег, документов и оружия. Но на этот раз, правда, полякам все же удалось отыграться – в ночь с 12 на 13 ноября польские уланы схватили спящими в деревне Нагорная Чесноковка шестнадцать участников налета, из них четверых (Харитона Кравчука, Ивана Струкова, Николая Ананько и Ивана Фирмачука) расстреляли, остальных бросили в застенки.
Репрессии не ограничились погонями польской кавалерии за повстанческими отрядами. В агентурном донесении из Варшавы, полученном Разведупром, отмечалось: «После захвата воеводского поезда у станции Ловча и последующего затем ограбления поезда у станции Лесной в сторону восточной границы были выдвинуты от ближайших строевых частей роты, батальоны и эскадроны для поддержания полицейской пограничной стражи. Перепуганное налетами начальство дошло до того, что в таком пункте, как Лунинец, был сосредоточен целый сводный отряд в составе батальона пехоты и конного полка».
Кстати, нельзя сказать, что большевики были так уж уникальны в своих действиях по «активной разведке» на территории сопредельных государств. В эти же годы итальянцы, например, считали ничуть не предосудительным содержать на своей территории лагеря хорватских усташей Кватерника, которые готовились сражаться за «независимую Хорватию» с законными властями Югославии (до 1926 года – Королевства сербов, хорватов и словенцев). Правда, после убийства в 1934 году усташами югославского короля Александра и министра иностранных дел Франции Барту Муссолини счел неприличным открыто поддерживать таким образом хорватский сепаратизм – но падающее знамя последнего с удовольствием подхватила Германия.

Да и «просвещенные мореплаватели» в эти годы не могли похвастаться чистотой своего мундира. После того как им с помощью прямой агрессии в 1919 году не удалось свалить афганского короля Амануллу, они легко и просто сделали это через несколько лет с помощью отрядов бандита Баче Сакао, созданных, оснащенных и обученных на английские деньги и на формально английской (Северо-Западная пограничная провинция тогдашней Индии, сегодня – Пакистан) территории.
Но это так, к слову.
Поляки решили большевикам вооруженных дерзостей на своей территории не спускать.

Осенью 1924 года в донесениях агентуры ОГПУ в пограничных областях на востоке Польши стали появляться тревожные сообщения о сосредоточении крупных сил польской армии у советских рубежей.

9 октября 1924 года начальник Разведупра Ян Берзин направил Уншлихту справку о положении в Восточной Польше. В документе отмечалось: «Вместо малочисленной, плохо вооруженной и неэффективной пограничной полиции на территории Восточной Польши создается корпус пограничной охраны, состоящий из пяти бригад, – по числу воеводств у советских рубежей. Бригады включают пехотные и кавалерийские части, укомплектованные добровольцами, прошедшими военную службу». До окончания формирования новых соединений в пограничную полосу перебрасывались значительные силы армейской кавалерии.

Новые соединения и перемещения кавалерийских частей в пограничной зоне были приняты агентурой ОГПУ за сосредоточение крупных сил польской армии на востоке страны – поскольку «соседи» были не в курсе тех опасных игр, что последние два года вел с Польшей Разведупр Красной Армии!

Польское же руководство хорошо знало, откуда исходит угроза восточным рубежам государства. Для него не являлось тайной, каким образом оказались в Речи Посполитой партизанские группы, кто их снабжал оружием и боеприпасами, где они находили убежище после операций. Впрочем, поляки и сами были горазды «запустить большевикам блох за воротник» – во Втором (разведывательном) отделе польского Генштаба специально обученные офицеры занимались формированием и вооружением антисоветских отрядов и последующей засылкой их на советскую территорию. Две разведки двух недружественных государств вели тайную войну – хотя ни о какой открытой войне Советской России с Польшей речи пока не шло.
Помимо чисто контрразведывательных операций, поляки активизировали войсковую составляющую своей «стражи граничней» – в польском приграничье начали активно действовать части созданного корпуса погранохраны. Так, «Газета Варшавска» в номере от 7 января 1925 года опубликовала отчет о положении в восточных воеводствах в декабре 1924 года: отмечены 18 попыток повстанческих групп численностью от 5 до 30 человек перейти с советской территории на польскую, 14 случаев обратного перехода партизан с польской территории на советскую после совершения в Польше различных акций, 15 вооруженных нападений на объекты погранохраны. Приводились и другие цифры: 14 убитых, 60 пленных бандитов, повстанцев и шпионов, 70 человек просто арестованных за нелегальный переход польской границы.
Разведупр в конце 1924 года всерьез готовился начать войну с Польшей в ближайшие месяцы – к сожалению его руководителей, ни руководство страны, ни командование армии, ни верхушка ГПУ к этой войне пока всерьез не готовились (и даже не знали о планах Разведупра!). Посему очень скоро «активная разведка» на территории Польши привела к весьма серьезным последствиям, ибо, повторюсь, с соседним государством в это время поддерживаются нормальные дипломатические отношения – и бои оснащенных и обученных советскими органами отрядов с польской погранстражей рано или поздно, но должны были завершиться грандиозным скандалом.

Он не заставил себя долго ждать.

Гром грянул в ночь с 7 на 8 января 1925 года. Отряд «наших» повстанцев, прижатый польскими войсками к границе на самом юге польско-советского рубежа, с боем прорвался на советскую территорию, в темноте разгромив советскую погранзаставу у местечка Ямполь. Партизаны были одеты в польскую военную форму – как у них это было обычно заведено, – и пограничники решили, что нападение произведено польскими регулярными частями. Тем более – руководство погранвойск ОГПУ понятия не имело о том, чем занимался у них под боком Разведупр, ибо военные разведчики тогда не считали возможным не то что ставить в известность «соседей» о деталях своей деятельности – они их вообще ни о чем подобном не информировали.

Тревожное сообщение о ЧП на границе ушло в столицу Украины Харьков и в Москву, и инцидент начал разрастаться до уровня крупного международного скандала.

В Кремле, основываясь на полученной информации, решили, что имеет место едва ли не акт военной агрессии. Случай был вопиющий, и его решили обсудить на намеченном на 8 января заседании Политбюро ЦК ВКП (б). Во время обсуждения выступили: наркоминдел Георгий Чичерин, его заместитель Максим Литвинов и заместитель председателя ОГПУ Вячеслав Менжинский. Для срочного расследования всех обстоятельств дела решили создать специальную «тройку» и до окончания ее работы резких дипломатических шагов не делать – руководители партии чувствовали, что «прорыв польских войск» что-то уж больно скверно попахивает, и, прежде чем гнать взашей польского посла, – решили сначала разобраться. На всякий случай НКИДу поручили указать представителю Польши «на готовность с нашей стороны к улаживанию этого инцидента «мирным путем».

«Тройка» выяснила на месте все подробности этой истории и выявила роль Разведупра в ЧП. В свою очередь польская печать, а за ней и влиятельные европейские газеты подняли изрядный шум. Например, «Курьер поранны» в номере от 21 января 1925 года поместил сообщение под заголовком: «Виновники нападения на Ямполь», в котором сообщалось, что напала на Ямполь советская банда после того, как ей несколько раз не удалось в этом же районе перейти границу.

В такой нервозной обстановке Политбюро 27 января опять рассматривает вопрос о нападении на Ямполь. Снова выступают дипломаты Чичерин, Литвинов и член коллегии НКИД Копп. После обсуждения постановили: создать комиссию в составе Куйбышева, Дзержинского, Уншлихта, Фрунзе и Чичерина «для рассмотрения и установления формы работы Разведупра за границей и целесообразности дальнейшего существования Разведупра в том виде, в каком он до сих пор вел свою работу».

То, что бандитизмом на сопредельной территории занимались «свои», комиссия выяснила довольно быстро. Но для профилактики и чтобы напустить на это дело побольше дыму – несмотря на шум в иностранной печати и обвинения советского правительства в поощрении бандитизма на польской территории, – было решено поручить НКИДу составить ноту с обвинением польской стороны в нападении регулярных польских частей на советскую территорию. Причем это обвинение должно было быть весьма расплывчатым – чтобы нота не могла послужить предлогом для обострения советско-польских отношений. Такая вот дипломатическая эквилибристка. И поляков обвинить в том, чего они не делали, и отношения с ними окончательно не испортить.

В тот же день, 27 января 1925 года, Дзержинский поручил своему заместителю Ягоде допросить погранохрану обо всем, что ей известно о наших «повстанцах» и о деятельности Разведупра, а полпреду ОГПУ на Украине Балицкому написал: «Безответственным действиям Разведупра, втягивающим нас в конфликт с соседним государством, надо положить властно предел. Случай в Ямполе показал, что на нашей территории существуют банды против поляков. Так равно и при содействии с нашей стороны работают банды за кордоном?»

Кстати, о мифическом «всемогуществе» ОГПУ и его шефа. Председатель ОГПУ в действительности не знал (!) численности, дислокации, вооружения созданных Разведупром РККА «банд» – как на нашей территории, так и по ту сторону границы! Дзержинский не знал, каким лицам и учреждениям в погранполосе, Киеве, Харькове и Москве эти «банды» подчинялись и кто вообще управлял (да и управлял ли?) их деятельностью! А вы говорите – ОГПУ…

В первую очередь Феликса Эдмундовича интересовали взаимоотношения этих «повстанцев» с погранвойсками и как их пропускают через границу. Комиссия начала сбор всех материалов и опросы свидетелей на границе и сотрудников Разведупра в Москве и с трудом управилась к 18 февраля.

Проект постановления по этому вопросу разрабатывался лично Дзержинским. Были затребованы сведения от обеих советских разведок (Иностранный отдел ОГПУ и Разведупр), руководителей компартии Польши (Варский, Прухняк). Резко отрицательное мнение Железного Феликса об активной разведке не вызывало сомнений (автограф сохранился в архиве), и проект постановления, подписанный 18 февраля, получился достаточно жестким. На заседании комиссии некоторые резкие формулировки были сглажены, и документ был представлен политбюро 25 февраля. Куйбышев выступил с докладом, после чего проект обсудили и приняли.
Первым пунктом в постановлении записали: «Активную разведку в настоящем ее виде (организация связи, снабжения и руководство диверсионными отрядами на территории Польши) ликвидировать. Ни в одной стране не должно быть наших активных боевых групп, производящих боевые акты и получающих от нас непосредственно средства, указания и руководство. Вся боевая и повстанческая работа и необходимые для этого отряды и группы передаются в полное подчинение компартии страны, в которой они находятся. Они не должны заниматься разведкой для военного ведомства Советского Союза» (то есть для Разведупра РККА).
Этим постановлением Политбюро активная разведка в том виде, в каком она существовала в 1921 – 1924 годах, была ликвидирована. Но в преддверии будущей войны, которую в политическом и военном руководстве страны считали неизбежной, Разведупру ставились новые боевые задачи. В этом же постановлении для военных целей СССР предусматривалась организация в соседних государствах тщательно законспирированных особых пунктов для обследования и изучения военных объектов, установления связи с нужными людьми, заготовки взрывчатых материалов, то есть подготовки к диверсионной работе в тылу противника во время войны.

В отличие от действующих на территории вероятного противника боевых групп компартий этих стран, диверсионные пункты Разведупра в мирное время себя никак не должны обнаруживать и ни в какое взаимодействие с коммунистическими повстанцами не входить. А чтобы у Разведупра не возникло соблазна и эти пункты использовать для очередных своих «активных» действий в мирное время, была образована специальная комиссия, которой было поручено разработать положение о подготовке диверсионных действий в тылу противника, в составе Куйбышева, Уншлихта и Литвинова. Этой же комиссии поручили решить вопрос об изменении методов нелегальной работы в Бессарабии.

На заседании Политбюро 26 марта принимается постановление о работе в Бессарабии, в котором отмечается, что «румынская компартия в нынешней обстановке не может руководить развивающимся крестьянским движением в Бессарабии». Поэтому Разведупру разрешается, при участии и под контролем КП (б) Украины и молдавских партийных руководителей, использовать существующие среди бессарабских крестьян связи и боевые организации для содействия созданию беспартийной революционной организации под лозунгами: освобождение от румынского гнета, раздел помещичьей земли и соединение с СССР.

Вместе с тем, учитывая печальный опыт Польши, это содействие должно осуществляться по линии использования лучших специалистов в организационной работе, помощи в издании соответствующей литературы и ее распространении, в поддержании постоянного контакта с организацией. Никаких разрозненных стихийных выступлений, имеющих тенденцию перерастания в мелкие бандитские налеты. Впредь до особого распоряжения запрещалась переброска оружия и вооружение крестьянства. Категорически запрещалась вооруженная переправа людей через границу.

На этом же заседании Политбюро было утверждено «Положение о подготовке диверсионных действий в тылу противника». Документ регламентировал диверсионные операции военной разведки на территории Польши и Румынии во время войны. Разведупр получал право задействовать свои группы на сопредельных территориях лишь с первыми выстрелами будущей войны – и ни секундой раньше!

После начала войны от диверсионных групп Разведупра требовалось уничтожать склады и запасы материальных ресурсов, нападать на призывные пункты для срыва мобилизации, взрывать железные дороги, мосты и станции. Вся организация этих действий в мирное время возлагалась на Разведупр. Для непосредственного руководства подготовкой данных мероприятий в Белоруссии и на Украине назначались специальные уполномоченные РУ, а на территории Литвы, Польши и Румынии создавались особые пункты (зарубежные посты) по осуществлению диверсий в различных районах этих стран. В каждом пункте должен находиться один руководитель и его помощник. Сотрудники пунктов или подбираются на месте, или забрасываются из Советского Союза.

На территории Литвы, Польши и Румынии еще в мирное время тайно складируются спецтехника, взрывчатые материалы и оружие. В общем, все необходимое для проведения диверсионных мероприятий готовилось заранее, причем будущие диверсанты подбирались из местных жителей. Там же, где это было невозможно, заблаговременно формировались группы на территории Советского Союза и потом (также в мирное время) перебрасывались на территорию этих стран.

Таким образом, постановлением Политбюро создавалась широкая диверсионная сеть на территории сопредельных стран – в предвидении грядущей войны.
Эта структура должна была заменить не оправдавшую надежд и бездарно провалившуюся в Ямполе «активную разведку», подразделения которой расформировывались и выводились на территорию Советского Союза или передавались под руководство местной организации компартий Западной Украины и Западной Белоруссии.
Гладко было на бумаге – но уже через полтора месяца это решение привело к тому, что коммунистические организации приграничных польских и румынских территорий волком завыли от «подарка» Разведупра.

11 мая 1925 года закордонное бюро КПЗУ обратилось с докладной запиской к секретарю ЦК КП (б)У Лазарю Кагановичу. Копия этого документа была направлена и секретарю исполкома Коминтерна Иосифу Пятницкому. В докладной отмечалось, что на Западной Украине (в Галиции и на Волыни) Разведупр вел военную работу до февраля 1925 года. Потом массовая военная работа (организация боевых сотен) была передана в ведение компартии Польши на польской коронной территории и компартии Западной Украины на западноукраинских землях. После постановления политбюро Разведупр прекратил дальнейшую работу на Западной Украине, и все боевые организации остались без руководства – а самое главное, без финансирования.

Результатом этого закономерно стало разложение боевых отрядов; поползли слухи, что повстанцев обманули, остановили на полпути и бросили на съедение польской охранки (дефензивы). «Партизанская» вольница выражала явное недовольство решением, принятым в далекой Москве. К тому же у компартии Западной Украины не было никаких средств, чтобы принять под свое руководство и содержать повстанческие отряды – ибо для этого были нужны большие ассигнования в твердой валюте. По представленным расчетам, для четырех военных округов Галиции требовалось 1300, а для двух военных округов Волыни – 1000 долларов в месяц (всего – 18 400 злотых, или, в пересчете на золото, почти шесть килограмм благородного металла; в те времена Польша как раз перешла на золотое обеспечение своей валюты, и в польской монете в 10 злотых было 3,225 грамма золота 900-й пробы). И пусть кажущаяся малость необходимых ассигнований не удивляет читателя – если перевести тогдашние 2300 полновесных американских дензнаков на нынешние изрядно отощавшие доллары, то сегодня это будет приблизительно сто восемьдесят тысяч баксов!

Поскольку Разведупр от финансирования бывших своих подопечных был отстранен, а местные коммунисты содержать «партизан» были не в силах, Коминтерн же делал вид, что его это не касается, – очень скоро эти «партизаны» нашли иной источник средств и иных руководителей – которыми на Украине, например, стали деятели Организации Украинских Националистов.

Таким образом, можно сказать, что те сражения, что развернулись на Западной Украине в 1945 – 1953 годах между Советской Армией и бандеровцами, были подготовлены решением Политбюро ЦК РКП(б) 26 марта 1925 года. Именно руководители Советской России стали «крестными отцами» боевых отрядов ОУН и УПА, именно их нужно было «благодарить» тысячам матерей, потерявших своих сыновей в этой жестокой братоубийственной войне.
В Западной Белоруссии решение Политбюро о прекращении «активной разведки» также привело к тяжелым последствиям среди просоветски настроенного населения. В апреле 1925 года только в Новогрудском воеводстве было арестовано 1400 подпольщиков, партизан и их помощников. По всей белорусской земле прокатилась волна террора, карательных экспедиций, расправ с мирным населением.
В среде «историков», последние пятьдесят лет истово разоблачающих «сталинские преступления», существует легенда (от миллионов повторов уже успевшая стать аксиомой) о том, что мудрый Тухачевский (и все его коллеги по «военному заговору») тщательно готовил страну к отпору германской агрессии – в том числе создавая в мирное время партизанские отряды, которые при вторжении дерзкого и коварного врага выйдут на его пути снабжения и зачнут телефонные и телеграфные провода обрывать, рельсы взрывать, мосты минировать и сонных часовых резать. А глупый Сталин эти их старания не оценил, партизан разогнал, склады порушил, тушенку и патроны, что были любовно в этих складах запасены, передал на баланс Красной Армии; и все эти запасы летом 1941 года благополучно захватил вермахт.

Так вот – эта легенда абсолютно не соответствует истине, и вся эта орда «историков», что ставит в вину Сталину предвоенный разгром «партизанства», ни разу не удосужилась заглянуть в нормативные документы, деятельность оных партизан регламентировавших. Хотя, я думаю, кто-то заглядывал – но тут же захлопывал и откладывал в сторону опасные папки, пугливо оглядываясь по сторонам. Ибо то, что в этих папках написано, со сказками «разоблачителей» «глупого» Сталина не имеет ничего общего!

Ибо разработанная «спецами» Разведупра методика действий оных «партизан» ой как интересна…

«В общем комплексе мер подготовки к войне намечалось еще в мирное время определить будущие районы партизанских действий в тылу противника , в своей приграничной полосе и в тылу своих войск». Разницу чувствуете? Сначала – «в тылу противника»! И только в самом конце – если карта ляжет неблагополучно – «в тылу своих войск».

Но это еще ничего.

«Подготовка к партизанской войне включала в себя:

– создание тщательно законспирированной и хорошо подготовленной сети диверсионных групп и диверсантов-одиночек в городах и на железных дорогах К ЗАПАДУ от линии границы;

– формирование и всестороннюю подготовку маневренных партизанских отрядов и групп, способных действовать НА НЕЗНАКОМОЙ МЕСТНОСТИ, в том числе ЗА ПРЕДЕЛАМИ СТРАНЫ».

Партизанские группы и диверсанты готовились вовсе не для действий на своей территории, если враг, паче чаяния, сумеет принудить Красную Армию к отходу от границы, – наоборот! Партизаны готовились вести борьбу с врагом НА ЕГО ТЕРРИТОРИИ! Для чего «партизаны, предназначенные для действий в глубоком тылу врага, проходили также и воздушно-десантную подготовку, включая ночные прыжки».

Осенью 1932 года в Ленинградском военном округе прошли крупные общевойсковые маневры. Более 500 «партизан» из Белорусского, Ленинградского и Украинского военных округов в ходе учений «проникали в тыл противника через линию фронта и перебрасывались туда по воздуху».

А разработанный Генштабом РККА в 1930 – 1932 годах план предстоящей войны предусматривал развертывание партизанской войны в тылу врага с первых же дней боевых действий, И, ПРЕЖДЕ ВСЕГО, ЗА ПРЕДЕЛАМИ СОВЕТСКОГО СОЮЗА!

В Украинском военном округе для переброски по воздуху в тыл врага ЗА ПРЕДЕЛЫ СССР были подготовлены более 80 организаторских и диверсионных групп общей численностью свыше 600 человек, состоящие в основном из опытных, хорошо подготовленных бывших советских партизан, а также политэмигрантов из Польши и Румынии. На территории этих стран, главным образом в западных областях Украины и Молдавии, находившихся ПО ТУ СТОРОНУ ГРАНИЦЫ, были намечены места для десантирования и имелись люди, которые могли оказать помощь десантникам.
Большую часть групп, подготовленных для действий ЗА ПРЕДЕЛАМИ СОВЕТСКОГО СОЮЗА, планировалось выбросить в тыл врага на парашютах в первые дни войны.
Сталин свернул этот балаган в 1936 году – и огромное число «историков» и «исследователей» обвиняют его в «глупости». Дескать, вот если бы эти «партизанские» кадры остались бы на своих местах – ужо они бы показали немцам! И никто из этих «историков» и «исследователей» не удосужился убедиться, кем же на самом деле были эти «партизаны».

А были они большевистскими диверсантами и убийцами. И готовились воевать с Польшей и Румынией на их территории, организуя акты террора и саботажа руками местных жителей (белорусов и украинцев) – иными словами, были ПЕРВЫМ ЭШЕЛОНОМ армии вторжения, тем самым Осназом, которым Резун так талантливо пугал вермахт в «Ледоколе» и «Дне М».
Сталин в 1936 году ликвидировал этих «партизан», прекратил финансирование диверсионных и террористических школ, запретил готовить налетчиков и убийц, пропагандистов и агитаторов, организаторов мятежей и диверсантов-одиночек, предназначавшихся для действий в польском и румынском тылах – просто потому, что он поставил крест на «революционной войне». И ему не нужны были больше «специалисты» подобного профиля…
Но пока подготовка «партизан» идет полным ходом – с их помощью командование РККА, очевидно, планирует хоть как-то компенсировать реальную слабость Красной Армии, находящуюся в эти дни в самом разгаре реформирования.

В декабре 1920 года Красная Армия насчитывала более пяти миллионов штыков – и в подавляющем большинстве это были крестьянские штыки; крестьяне подобным образом вынуждены были оплачивать свои векселя советской власти, подарившей им собственность на землю.
С последними залпами Гражданской войны хрупкий социальный договор между большевиками и крестьянской Россией тут же прекратил свое существование – и последним гвоздем в гроб этого социального договора можно считать жестокое подавление большевиками Кронштадтского восстания и антоновского мятежа на Тамбовщине, ибо и там, и там главной силой были крестьяне. Если в военно-морской крепости десять тысяч крестьянских призывников с Украины успели одеть в тельняшки, бушлаты и бескозырки – и поэтому восстание получило форму военного мятежа, то в Тамбовской губернии крестьяне бунтовали в своих домотканых свитках, и поэтому их выступление принято считать бунтом гражданским. И моряки Кронштадта, и антоновцы требовали прекращения политики продразверстки – ввиду завершения войны – и перехода во взаимоотношениях между крестьянством и властью на более щадящие условия. И хотя большевики подавили эти мятежи – новый социальный договор с крестьянством ими все же был «подписан»: продразверстка была заменена продналогом.

Впрочем, мятежный Кронштадт преподал большевикам еще один урок – армия ПЕРЕСТАЛА БЫТЬ НАДЕЖНОЙ. Она и во время войны-то особо надежной не была, а по завершении оной стала просто взрывоопасна. И посему Красную Армию следовало незамедлительно демобилизовать, очистив ее от мелкобуржуазного (крестьянского) элемента. С окончанием Гражданской войны Красная Армия переставала быть вооруженной силой государства для отпора внешнему врагу и превращалась во внутренние войска с сугубо карательным назначением.

А карателей много не надо – слава богу, бунты вспыхивают редко, разновременно, и для их подавления на всю Россию достаточно иметь дивизий двадцать пехоты да десять-двенадцать кавалерии – этого за глаза хватит, чтобы подавить возможное массовое выступление. Всю же «черновую» работу по подавлению мелких групп недовольных возьмет на себя ЧОН.

Посему численность Красной Армии в 1924 году была определена в 516 000 штыков и сабель – такую армию разоренной нищей стране содержать было по силам. Тем более – никакими особыми техническими изысками в те времена армию старались не развращать. Не важно, что в это время у Франции в строю три тысячи танков и три с половиной тысячи боевых самолетов, а у Великобритании полсотни линкоров и три сотни крейсеров – задача Красной Армии вовсе не в том, чтобы противостоять «империалистическим хищникам». Ее задача – обеспечивать устойчивость большевистской власти военными средствами, а для этого и трехлинеек с пулеметами Максима за глаза хватит! Но все же вооруженные силы государства – инструмент, если так можно выразиться, «внешнего использования»; иными словами, карательные функции Красной Армии не должны мешать ей выполнять функции защитника страны от внешних угроз.

То, что война у границ Советского Союза разразится в ближайшее время, ни у кого из вождей Красной Армии сомнений не вызывало. Сомнения вызывали способы ведения этой войны.

Одна группа военачальников (во главе с наркомвоенмором М. В. Фрунзе) считала, что истощенному Гражданской войной и послевоенной разрухой Советскому Союзу не по силам «нести знамя Мировой Революции» за пределы своих границ – иными словами, они предлагали строить армию обороны страны , армию, предназначенную для защиты завоеваний революции. И военная реформа в Красной Армии, проводившаяся под руководством М. В. Фрунзе в 1924 – 1925 годах, проходила именно в этом ключе – ибо территориально-милиционная система, основанная на доктрине «вооруженного народа», вполне годилась (а главное, была необременительна финансово) для тогдашнего Советского Союза.

У Михаила Васильевича Фрунзе «были, наряду с его природными качествами и образованием, желание считаться с мнением специалистов, с одной стороны, и его большой удельный партийный вес – с другой. Во всяком случае, он сумел найти какую-то равнодействующую между стремлениями партии и интересами военного дела. Поэтому его реформы, в сущности, и положили основание современной Красной Армии. Все, что было сделано после него, как раз лишено этого равновесия… Реформой Фрунзе была реорганизация Красной Армии на основании опыта мировой войны… Победа красных в Гражданскую войну, в глазах выдвинутого ею командного состава, оправдала применявшиеся в ней приемы, и многие из них, не видавшие настоящей войны или участвовавшие в ней на самых низших постах, поверили, что именно в них-то и лежит истина. Упоение победой заставляло их считать, что именно ими найдено последнее слово. Опыт же Гражданской войны совершенно исказил истинное представление о современной армии… Принятая Фрунзе и затем, после него, лишь совершенствовавшаяся организация Красной Армии поэтому является компромиссом между опытом Гражданской войны и принципами устройства современных армий».

Фрунзе считал (и небезосновательно), что Гражданская война – это не совсем та (вернее, совсем не та) война, которая в будущем предстоит РККА, и строить армию на основании опыта Гражданской войны, – по меньшей мере, бездумно (если вообще не преступно). Его взгляды целиком и полностью поддерживал и Лев Давыдович Троцкий еще в бытность свою главой советского военного ведомства.

Троцкий, надо отдать ему должное, исходил из принципа неизменности природы войны и неизменности оперативно-тактических и стратегических принципов ведения военных действий, а также организации регулярной армии. В 1918 – 1920 годах он практически восстановил прежнюю структуру старой русской армии (начиная от роты и завершая дивизией – оргштатная структура РККА повторяла российскую Императорскую армию). Соответственно, и комплектование персонального состава и командиров, и военной элиты осуществлялось на дореволюционных принципах: военно-образовательный ценз, стаж службы, чин в старой армии и служебная репутация должны были, по возможности, соблюдаться. Троцкий, таким образом, утверждал, что политические цели и задачи страны и государства определяются политиками, задача же армии и ее командования – выполнить приказ политического руководства. Армия, ее элита, представлялась как совокупность профессионалов, ремесленников, находящихся «вне политики».

Именно эта концепция легла в основу системного реформирования РККА, задуманного Фрунзе.

И еще одно решение М. В. Фрунзе, ключевое для будущего Красной Армии, признается основополагающим как сторонниками «революционной войны», так и апологетами «стратегии измора». Это – решение об отстранении комиссаров от оперативного руководства войсками, от участия в разработке планов военных операций. Иными словами – от командования армией. За это Красная Армия еще очень долго будет числить М. В. Фрунзе в числе своих наиболее почитаемых создателей и героев.
Единоначалие есть краеугольный камень любой армии – посему РВС СССР издает 2 марта 1925 года приказ о введении единоначалия в Красной Армии. Это, правда, еще не было актом полного упразднения военных комиссаров – они де-юре еще продолжали оставаться на своих постах, – но этим приказом был положен курс на полное их отстранение от командования частями и соединениями РККА.
Другая же группа военачальников (во главе с М. Тухачевским) отстаивала иной взгляд на будущее РККА. Они считали, что Гражданская война привнесла в законы стратегии новизну, «свежий поток» и, если строить армию страны Советов на основании опыта Гражданской войны, она будет безусловно непобедимой. Тухачевский еще в конце 1919 года сформулировал свою «доктрину революционной, гражданской войны». Он считал, что характер войн меняется и гражданская война в России, как и революционные войны вообще, имеет свою специфику. Он считал, что оперативно-стратегические ориентиры в гражданской войне обусловлены социально-политическими и социокультурными факторами, а посему стратегическое мышление и стратегические решения в значительной мере оказываются политизированными. Из этого делался вывод, что комсостав и военная элита Красной Армии должны строиться иначе, чем в старой русской армии. Командиры «рождаются» самой революцией и гражданской войной, и хотя и могут включать и представителей старой военной элиты, и офицерского корпуса, но не обязательно и не по преимуществу. Тухачевский утверждал, что армия должна быть «политизирована». Военная элита должна знать и определить, «какую и для каких целей мы готовим армию».

Взгляды М. Тухачевского на то, какой должна быть Красная Армия, были давно известны военной общественности и руководству РККА.

Отрицательное отношение к «милиционной системе» у М. Тухачевского появилось немедленно после принятия ее «на вооружение» РККА. «Территориальная система имеет отношение к всеобщему военному обучению, – писал М. Тухачевский в январе 1926 года, вскоре после смерти М. Фрунзе и своего вступления на должность начальника Штаба РККА. – Однако, применяя методы казарменного и внеказарменного воспитания, можно было бы достигнуть тех же самых результатов и без территориальной системы». М. Тухачевский в период военной реформы оставался противником перевода армии на смешанную кадрово-территориальную систему. Он по-прежнему оставался ярым сторонником «революционной экспансии» силами Красной Армии – территориально-милиционная же система подобную экспансию делала невозможной, ибо лишала командование Красной Армии действенного инструмента этой экспансии – боеготовых, сформированных и обученных в мирное время, а главное – многочисленных кадровых дивизий.
В целом М. Тухачевский на момент смерти М. В. Фрунзе 26 октября 1925 года считался наиболее авторитетным руководителем Красной Армии – и его взгляды, таким образом, должны были стать базовой идеологией Красной Армии, концепцией, на основании которой вооруженные силы Страны Советов продолжили бы свое развитие.
К счастью для страны, этого не произошло.

Вопреки ожиданиям Михаила Николаевича (и большинства высшего комсостава Красной Армии), 6 ноября 1925 года на должности Председателя РВС СССР и Наркомвоенмора оказался Климент Ефремович Ворошилов.

Еще в самом начале ноября 1925 года, когда уже обсуждался вопрос о преемнике М. В. Фрунзе на посту Председателя РВС СССР и Наркомвоенмора, М. Тухачевский говорил: «…не делая секрета, хотел бы предложить кандидатуру Серго Орджоникидзе. Мне кажется, что только он, с присущим ему талантом и душевностью, с его работоспособностью и другими достойными качествами, мог бы стать приемлемой для всех кандидатурой на пост наркомвоенмора…» На Г. Орджоникидзе и его влияние в высших партийных кругах ориентировались, по опыту благоприятного сотрудничества в годы Гражданской войны, также И. Уборевич, С. Пугачев. Вряд ли эта кандидатура могла бы вызвать серьезные возражения со стороны А. Егорова и С. Буденного.

Но эта кандидатура вызвала возражения товарища Сталина. На посту наркомвоенмора ему нужен был человек, который уравновешивал бы «революционный порыв» красных командиров, в зародыше подавлял бы попытки некоторых особо ярых сторонников Мировой Революции начать ее, не спросясь у верховного руководства страны. А то, что назначенный на самую высокую должность в Красной Армии К. Ворошилов первые годы не пользовался особым авторитетом не только в советской военной элите, но и в высшем комсоставе РККА, – не имело, на самом деле, никакого особого значения. Имело значение лишь то, что Ворошилов целиком и полностью был «человеком Сталина». А самое главное – он никогда не был сторонником Мировой Революции! О чем, кстати, в свое время писал товарищ Троцкий: «Биография Ворошилова свидетельствует о жизни рабочего революционера: руководство стачками, подпольная работа, тюрьма, ссылка. Но, как многие другие в руководящем ныне слое, Ворошилов был только национальным революционным демократом из рабочих… В Февральской революции Ворошилов, как и Сталин, поддерживал правительство Гучкова – Милюкова слева. Это были крайние революционные демократы, отнюдь не интернационалисты… Хотя Ворошилов был из луганских рабочих, из более привилегированной верхушки, но по всем своим повадкам и вкусам он всегда гораздо больше напоминал хозяйчика, чем пролетария».

Представители русского зарубежья также отметили радикальное отличие Ворошилова от руководивших до того РККА яростных интернационалистов и апологетов Мировой Революции.

Так, известный публицист «из бывших» Р. Гуль писал: «Климентий Ефремович Ворошилов – русский, народный, низовой. И ладно скроен, и крепко сшит… Ворошилов весь – безудержность и русская бесшабашность. Сотрудники Ворошилова, бывшие генералы и полковники, говорят: «Если Климентий Ефремович вспылит – ураган!» И Ворошилов сам сознается, что «излишне горяч»… Кроме бунтарского темперамента, у военного министра России нет ничего. Простому уму Ворошилова чужды теории и схемы… Ни интеллигентности, ни наследственной культуры у Ворошилова нет… Ворошилов – боевой генерал. Хоть в стратегии и тактике не бог весть уж как разбирается бывший слесарь, зато в бою в грязь лицом не ударит».

В лице Ворошилова Сталин получил так нужную ему сейчас, в период ожесточенного политического сражения с «новой левой оппозицией», точку опоры в армии. И, кроме того, возможность гасить революционные порывы главарей Коминтерна, не дать им разрастись (с помощью Красной Армии) в костер Мировой Революции.
А таких порывов в 1925 году было более чем изрядно!
Генерал Снесарев, в 1925 году один из руководителей Штаба РККА, говорил «красным генштабистам» в день их выпуска из Академии: «Цель советской революции в мировом масштабе – освободить угнетенные народы от империалистической эксплуатации и, особенно, принести свободу народам Востока. Если мы хотим принести свободу народам Азии, мы должны подорвать власть британского империализма. Он по-прежнему остается смертельным врагом этих народов, так же, как и нашим врагом. В этом заключается ваша задача…»

Освобождать угнетенные народы от империалистической эксплуатации собирались повсеместно – и на Западе, и на Востоке, и на Юге. А как же! Надо срочно всучить свободу пролетариям Польши, Румынии, Ирана, Китая – они же ждут не дождутся нашего прихода!

И весной повсеместно на западных рубежах СССР, на съездах Советов, прошедших в мае 1925 года в Белоруссии, на Украине, в Молдавии, раздались торжественно-агрессивные пассажи в сторону сопредельных государств, громко зазвучали недвусмысленные, вызывающие лозунги и призывы.

«Мы не требуем, – говорил председатель молдавского ЦИК Старый на 9-м Всеукраинском съезде Советов в мае 1925 года, – маневров корпуса Котовского на левом берегу Днестра, но мы выражали непременное желание, чтобы правительство заявило румынским насильникам, что Бессарабия является неотъемлемой частью Советской республики. Тов. Котовский, командир кавалерийского корпуса, говорит о готовности Красной Армии в любой момент прийти по призыву рабочих и крестьян на помощь братскому населению Бессарабии от насилий румынских бояр». Конечно, Бессарабия де-юре все еще принадлежала России (Румыния ее отхватила в 1918 году вовсе уж по-пиратски), но верещать о планах незамедлительного начала «революционной войны» по отношению к государству, с которым поддерживаются дипломатические отношения, – это уже перебор!

Но не только партийные деятели (которым положено по штату трепетно заботиться о нуждах и чаяниях мирового пролетариата), но и военные руководители СССР позволяли себе чрезмерно откровенные и вопиюще бездумные высказывания относительно ближайшего будущего соседних государств. И было это будущее, в их глазах, очень и очень счастливым – как это понимали по нашу сторону границы.

М. Тухачевский, в то время командующий Западным военным округом, специально приехавший в Минск, в своем выступлении на 7-м Всебелорусском съезде Советов в мае 1925 года говорил: «Крестьяне Белоруссии, угнетенные польскими помещиками, волнуются, и, конечно, придет тот час, когда они этих помещиков сбросят. Красная Армия понимает, что эта задача является для нас самой желанной, многожданной… Мы уверены, и вся Красная Армия уверена в том, что наш Советский Союз, и в первую очередь Советская Белоруссия, послужит тем оплотом, от которого пойдут волны революции по всей Европе… Красная Армия с оружием в руках сумеет не только отразить, но и повалить капиталистические страны… Да здравствует Советская зарубежная Белоруссия! Да здравствует мировая революция!»

Председательствующий, услышав эти слова Тухачевского, не побледнел смертельно, не стал, стуча зубами, глотать воду прямо из графина – ведь товарищ Тухачевский прямо призвал к войне! – наоборот! Председатель Всебелорусского съезда посчитал нужным поддержать спич Михаила Николаевича: «Будем работать над тем, чтобы наш Советский Союз расширился далеко за теперешние пределы, чтобы там, где теперь неустойчивые правительства, были устойчивые советские правительства… Даешь Советскую Европу! Да здравствует Союз Советских Республик всего Света!»

Если бы они просто говорили это с высоких трибун – это было бы полбеды.

Но они не только говорили – они делали!
С 1925 года Советский Союз начал оказание военной помощи китайской гоминьдановской революции – поставками оружия, а также многочисленными военными советниками с В. Блюхером во главе. Именно эти советники фактически и осуществляли оперативно-стратегическое руководство китайскими «революционными армиями». Это была практическая реализация идей М. Тухачевского, его доктрины «революции извне», ее лозунга – «движение на выстрелы».
Мы бряцали оружием, мы грозились всем соседям, мы засылали военных советников в «революционные» армии и агитаторов, и пропагандистов – в доселе спокойные страны.

Пока это касалось лимитрофов и маломощных государств Востока – нам это дело сходило с рук. Да и что нам могли сделать Польша с Румынией или Иран с Болгарией – одни, без поддержки извне? Поднять шум в своей прессе, выслать к границе десяток-другой пехотных батальонов?
И тут в азарте нетерпеливого подталкивания грядущей Мировой Революции товарищ Зиновьев – в то время главарь Коминтерна – посмел замахнуться на интересы Британской империи на Дальнем Востоке – то есть «пробил» решение Советского правительства о всемерной помощи китайской революции, вспыхнувшей в начале 1925 года. Ответ британцев был, как это модно сейчас говорить, «асимметричным» – но весьма внушительным. Англичане решили действовать чужими руками – как это они обычно делали всегда; и главными их марионетками станут Польша и Китай…
В начале июня 1926 года, сразу же после прихода к власти в Польше в результате государственного переворота Юзефа Пилсудского, сотрудники IV Управления Разведупра РККА составили аналитическую записку о мобилизационной готовности крупнейшего западного соседа СССР и высказали мнение об угрозе возможного вооруженного противоборства с ним. Разведчики считали, что, исходя из наличия обученных людских резервов, Польша способна в первые три недели войны выставить 60 пехотных дивизий, 4 кавалерийские дивизии и 5 отдельных кавалерийских бригад, а также 60 полков легкой и 10 полков тяжелой артиллерии, 4 железнодорожных саперных полка и 5 полков связи. ВВС могут бросить в бой 10 авиационных полков. Разведка отмечала, что Польше, имеющей достаточное количество людских ресурсов, в случае войны удастся довести численность своей армии до 2 млн человек, но имеющиеся мобилизационные запасы (разведчики считали, что оружия, амуниции, обмундирования в польских цейхгаузах и арсеналах хранится максимум на 750 000 солдат и офицеров) будут израсходованы в первые четыре недели боевых действий, посему последующие призывные контингенты могут быть выставлены на линию огня исключительно радением Великобритании и Франции.

Впрочем, даже то, что Польша имела в наличии, было для Советской России весьма опасным!

11 июля Дзержинский направил письмо Сталину, в котором утверждал: «Целый ряд данных говорит с несомненной (для меня) ясностью, что Польша готовится к военному нападению на нас с целью отделить от СССР Белоруссию и Украину. В этом именно заключается почти вся работа Пилсудского, который внутренними делами Польши почти не занимается, а исключительно военными и дипломатическими для организации против нас сил…» 12 июля собралось представительное совещание. От ОГПУ присутствовали: Дзержинский, Менжинский и начальник ИНО ОГПУ Трилиссер. Дипломатов представляли Чичерин, Аралов, Стомоняков и Логановский, военную разведку – Уншлихт (ее куратор), Берзин и Бортновский. После обстоятельного обсуждения было принято постановление: «В связи с приходом к власти Пилсудского и его политикой угроза новой войны с сопредельными нам государствами на Западе (Польшей и Румынией) значительно усилилась. Совещание постановляет обратить внимание советского правительства на необходимость принятия соответствующих мер по линии дипломатически-экономической, по линии военной и по линии безопасности…»

К концу июля 1926 года IV Управление предоставило новую аналитическую записку – гораздо более тревожную: «Вопрос о возможности вооруженного нападения на СССР со стороны Польши, Румынии и прибалтийских лимитрофов, под влиянием и при поддержке капиталистической Англии, в настоящее время становится все более и более актуальным и из области теоретических предположений переносится в сферу реальной. Подготовка к новой интервенции должна пройти три этапа. На первом этапе – ослабление, а возможно, и полное устранение влияния СССР на страны Востока. На втором этапе – политическая изоляция Советского Союза в Европе. И уже на третьем этапе создание военно-политического блока из Польши, Румынии и прибалтийских государств для вооруженного нападения на СССР». При этом Англия должна была обеспечить этому союзу благожелательный нейтралитет со стороны важнейших европейских стран. Далее в записке говорилось: «…с завершением этого третьего этапа вопрос о подготовке и осуществлении интервенции против СССР должен из рук дипломатии перейти в руки Генерального штаба и органов, ведающих военной промышленностью». Разведчики писали, что английская дипломатия уже выполнила первые два этапа своего плана и начинается новая, третья фаза в развитии антисоветской политики Лондона, то есть создание блока враждебных к СССР сопредельных западных государств. А как следствие этого, вопрос о возрастающей военной опасности для Советского Союза, по мнению военных разведчиков, являлся летом 1926 года вполне своевременным и актуальным.

Конечный же вывод аналитиков военной разведки, сделанный на основе изучения агентурных материалов, был категоричным: «Непосредственной военной опасности для СССР со стороны Польши и лимитрофов в данный момент и на ближайший период (по крайней мере, до весны 1927 года) не имеется». Угроза военного выступления Речи Посполитой против Советского Союза отодвигалась почти на год. Документ был направлен Ворошилову, Уншлихту и Тухачевскому, в Наркомат иностранных дел (Чичерину и Логановскому), на Лубянку (начальнику ИНО ОГПУ Трилиссеру, с которым Берзин регулярно обменивался информацией).

По оценкам IV Управления, в воздушных флотах военного времени западных соседей СССР после поставок из Франции будет около 1000 боевых самолетов в строю, 650 – в резерве и еще 400 учебных и тренировочных машин. Согласно тем же оценкам, при мобилизации данные страны вместе взятые могут развернуть в первый месяц войны 108 пехотных, 10 кавалерийских дивизий при 4800 легких и 725 тяжелых орудиях, 25 000 легких и 17 500 станковых пулеметах. Общая численность мобилизованных армий в первый месяц войны, включая тылы, составит около 2 700 000 человек.
И вот тут-то руководители Красной Армии, и лично товарищ Тухачевский, вдруг поняли, что становится по-настоящему жарко…
Еще недавно, на вышеупомянутом 7-м Всебелорусском съезде Советов, товарищ Тухачевский с пеной у рта вещал: «…В техническом отношении мы в значительной мере сравнялись и достигли западноевропейских государств… Успехи в области пехоты, в области артиллерии… определяют возможность ее участия в самых жестоких и самых сильных столкновениях с нашими западными соседями… Танки мы имеем хорошие. Конница наша является сейчас лучшей конницей в мире… Наша авиация является одним из самых блестящих родов войск… Ни у одного из наших соседей нет такой подготовленной, блестящей, смелой и боеспособной авиации». И, заключая, М. Тухачевский прямо требовал: «Нам нужно только, чтобы советское правительство Белоруссии поставило в порядок своего дня вопрос о войне!»

Правда, товарищ Тухачевский оставлял для себя небольшую лазейку для отхода – слабое развитие в СССР военной промышленности, – но все равно считал, что в грядущей войны все преференции – за родиной первого в мире пролетарского государства: «Развитие производительных сил нашего Союза далеко не достигает тех размеров, которые мы видим на Западе. Но зато мы имеем то преимущество, что вся крупная промышленность объединена в руках государства и направлена по общему плану развития социалистического хозяйства».
И далее наш революционный полководец сообщал заинтересованной публике в одной из своих военно-теоретических статей: «Наша промышленность дорастает до уровня довоенного уровня, а мы знаем, что промышленность наша после ее мобилизации в 1916 году в значительной мере удовлетворяла потребности царской армии. Уже одно это говорит о том, что мы дорастаем до уровня способности вести крупную войну массовых армий».
Теперь же, в связи с нарастающей «военной тревогой» на западных рубежах СССР, по требованию правительства начальник Штаба РККА М. Тухачевский 26 декабря 1926 года представил доклад «Оборона Союза Советских Социалистических Республик». В нем он дал анализ геостратегического и геополитического положения страны и армии и сделал весьма жесткие выводы. Основные положения этого доклада сводились к следующему.

«1. Наиболее вероятные противники на западной границе имеют крупные вооруженные силы, людские ресурсы, высокую пропускную способность железных дорог. Они могут рассчитывать на материальную помощь крупных капиталистических держав.

2. Слабым местом блока является громадная протяженность его восточных границ и сравнительно ничтожная глубина территории.

3. В случае благоприятного для блока развития боевых действий первого периода войны его силы могут значительно возрасти, что в связи с «западноевропейским тылом» может создать для нас непреодолимую угрозу.

4. В случае разгрома нами в первый же период войны хотя бы одного из звеньев блока угроза поражения будет ослаблена.

5. Наши вооруженные силы, уступая по численности неприятельским, все же могут рассчитывать на нанесение контрударов.

6. Наших скудных материальных боевых мобилизационных запасов едва хватит на первый период войны. В дальнейшем наше положение будет ухудшаться (особенно в условиях блокады).

7. Задачи обороны СССР РККА выполнит лишь при условии высокой мобилизационной готовности вооруженных сил, железнодорожного транспорта и промышленности.

8. Ни Красная Армия, ни страна к войне не готовы».

В тот же день, 26 декабря 1926 г., в заключение своего доклада на Политбюро ЦК ВКП (б) М. Тухачевский повторил еще раз, слово в слово: «Ни Красная Армия, ни страна к войне не готовы. Наших скудных материальных боевых мобилизационных запасов едва хватит на первый период войны. В дальнейшем наше положение будет ухудшаться (особенно в условиях блокады)».

Замечательный, выдающийся начальник Генерального штаба! Пророк! Мессия! Гений, черт бы его побрал, всех времен и народов!

Товарищу Тухачевскому было недосуг ДО своих широковещательных заявлений в Минске сесть и подсчитать (или поручить сие глубокомудрое действо кому-нибудь из младших офицеров Управления тыла), сколько снарядов, патронов, сухарей и тушенки потребуется РККА в случае настоящей, а не «картонной» войны с западными соседями. Или он не знал, что на первые шесть месяцев войны потребуется 32 млн снарядов и 3,25 млрд винтовочных патронов?
При серьезном и вдумчивом рассмотрении потребностей грядущей войны в боеприпасах вдруг неожиданно выяснилось, что военная промышленность не в состоянии удовлетворить эти потребности. Реально Красная Армия могла получить только 29% потребности в патронах и 8,2% – в снарядах. И это при условии, что заявка на боеприпасы составлялась из расчета ведения боевых действий не более 6 месяцев в году и расход этих самых боеприпасов будет на уровне последнего года Гражданской войны!
Начальник Генерального штаба с высоких трибун в столицах приграничных провинций пугает сопредельные государства вторжением и войной. Отлично! Либо начальник Генерального штаба стопроцентно уверен в том, что в начавшейся войне вверенные ему войска, в любом случае, одержат верх над противником – и посему такая незначительная мелочь, как «военная тайна», не имеет для оного начальника Генерального штаба никакого значения ввиду абсолютного превосходства его войск над противником; либо этот начальник Генерального штаба дурак набитый. Как говорится, третьего не дано.

На какие силы рассчитывал товарищ Тухачевский, когда стращал сопредельные государства скорым вторжением своих революционных орд? Как ему казалось – на весьма значительные.

На 1 января 1926 года в РККА было 610 тысяч человек в составе:

1. 70 стрелковых дивизий:

а) 13 кадровых дивизий усиленного состава;

б) 22 кадровых дивизий сокращенного состава;

в) 35 территориальных дивизий;

г) 7 территориальных резервных стрелковых полков.

2. 11 кавалерийских дивизий.

3. 8 кавалерийских бригад.

4. 6987 орудий всех калибров.

5. 30 162 пулемета.

6. 60 танков.

7. 99 бронеавтомобилей.

8. 42 бронепоезда.

9. 694 самолета.

10. 3 линкора, 2 крейсера, 8 эсминцев, 9 подводных лодок, 12 сторожевых катеров (на Балтийском море).

11. 2 крейсера, 4 эсминца, 6 подводных лодок, 21 сторожевой катер (на Черном море).

Список большой – но на самом деле этот список был не манифестом мощи Красной Армии, а эпикризом тяжело больного военного организма.

Цифра в 70 стрелковых дивизий – очень лукавая цифра, и товарищ Тухачевский знал это очень хорошо. Потому что из семидесяти дивизий лишь тридцать пять (13 кадровых полного состава и 22 кадровых сокращенного состава) могут реально принять участие в активном отражении агрессии Польши и Румынии – все остальные так называемые «стрелковые дивизии» есть продукт военной реформы товарища Фрунзе, то бишь – дивизии «территориальные», ни на что, кроме обороны своей территории (и то – спустя три-четыре месяца с момента объявления войны и начала мобилизации), не пригодные!

А 60 танков, 99 бронеавтомобилей и 694 самолета в составе РККА и 3 линкора (постройки 1914 – 1915 годов), 4 крейсера (еще старше), 12 эсминцев и 15 подводных лодок в составе РККФ ничего, кроме горькой улыбки, вызвать вообще не могут! И оставим в стороне Францию с ее тремя тысячами танков Рено FT-17, забудем на время и о Великобритании с ее колоссальным военно-морским флотом из пятнадцати линкоров и пятидесяти крейсеров. Обратимся к самым что ни на есть ближайшим соседям Советской России, которые, случись на самом деле военная заваруха, первыми ворвутся в советские пределы.
Как выглядело соотношение вооруженных сил СССР и его вероятных противников? В случае всеобщей мобилизации ближайшие соседи СССР на западной границе (Польша, Румыния, Финляндия, Литва, Латвия и Эстония) теоретически (по мнению Разведупра РККА) могли выставить 113 стрелковых дивизий и 77 кавалерийских полков общей численностью более 2,5 млн человек. Вероятные противники СССР располагали 5746 полевыми орудиями, 1157 боевыми самолетами и 483 танками. Причем Штабом РККА принималось во внимание, что это – вооруженные силы первого эшелона, за которыми, рано или поздно, встанут вооруженные силы Франции и Великобритании. Кроме того, на Дальнем Востоке со стороны Японии и Маньчжурии против СССР могло быть выставлено 64 пехотные дивизии и 16 конных бригад. На Среднем Востоке со стороны Турции, Персии и Афганистана против СССР могли выступить 52 пехотные дивизии и 8 конных бригад.

Армия СССР мирного времени, как уже было сказано выше, состояла из 70 стрелковых дивизий общей численностью 610 000 человек. В случае всеобщей мобилизации Красная Армия могла развернуть 92 стрелковые дивизии и 74 кавалерийских полка общей численностью 1,2 млн человек. Красная Армия располагала 694 боевыми самолетами, 60 танками, 99 бронеавтомобилями и 42 бронепоездами. На 01.04.1927 года РККА имела в строю и на хранении стрелково-артиллерийского вооружения:

Винтовки – 1 599 728 шт.

Станковые пулеметы – 21 822 шт.

Ручные пулеметы – 9 998 шт.

Револьверы – 121 817 шт.

76-мм пушки полковой и дивизионной артиллерии – 3 725 шт.

76-мм пушки горные – 373 шт.

76-мм пушки зенитные – 405 шт.

107-мм корпусные пушки – 376 шт.

122-мм гаубицы – 1 138 шт.

152-мм гаубицы – 396 шт.

Всего орудий: 6 413 шт.

76-мм выстрелы к дивизионным пушкам – 9 286 892 шт.

76-мм выстрелы к горным пушкам – 524 194 шт.

122-мм гаубичные выстрелы – 671 794 шт.

152-мм гаубичные выстрелы – 215 125 шт.

107-мм пушечные выстрелы – 287 515 шт.

Всего артвыстрелов: 10 985 520 шт.

Винтовочные патроны – 1 749 000 000 шт.

Бинокли – 23 194 шт.

Стереотрубы – 2373 шт.

Проще говоря, на 01.01.1927 года Советская Россия уступала коалиции лимитрофов (Польша, Румыния, Финляндия и республики Прибалтики) по живой силе – в два раза, в авиации – в два раза, в танках – в восемь раз, и только в полевой артиллерии имела с потенциальным противником равенство по стволам.

Хуже того, потенциальные возможности снабжать армию во время войны у СССР были вообще ничтожны! В докладе Президиума ВСНХ СССР «Об ориентировочном плане развития военной промышленности» от 5 апреля 1927 г. производственные мощности советских военных заводов определялись ниже, чем казенных и частных военных заводов в 1916 г. Максимальная подача трехлинейных винтовок с Ижевского и Тульского оружейных заводов определялась в количестве 489 тыс. шт. в год, тогда как в 1916 г. их было произведено 1,3 млн шт. По пулеметам отставание от уровня производства 1916 г. составило более 5 тыс. шт. Производство винтовочных патронов на Луганском, Тульском, Ульяновском и Подольском патронных заводов могло быть увеличено до 1,2 миллиарда штук в год, тогда как в 1916 г. оно составило 1,5 миллиарда штук. Наибольшее отставание имело место в производстве элементов артиллерийского выстрела: в 1927 г. мощности всех заводов позволяли выпустить в год 6 миллионов снарядов, тогда как в 1916 г. их было произведено 30,9 млн штук. Пропускная способность Ленинградского, Пензенского и Самарского трубочных заводов исчислялась в 1927 г. 1,2 млн дистанционных трубок в год, тогда как в 1916 г. их было произведено не менее 7 млн шт. В количестве 30 – 50% от уровня 1916 г. на советских военных заводах могли производиться порох, взрывчатые и отравляющие химические вещества. Текущая пропускная способность авиационных заводов составляла 540 – 650 самолетов в год, тогда как в 1915 г. армия получила с русских военных заводов 772 самолета.

Следует также учесть, что данные доклада ВСНХ от 5 апреля 1927 г. являлись ориентировочными. Показанные мощности были достижимы при условии проведения капитальных работ в течение ближайших 4 – 5 лет на общую сумму, приблизительно, 320 млн рублей (напомним, чтобы представить значение этой величины, что общая сумма расходной части бюджета СССР в 1926/27 г. составляла около 800 млн руб.).

Таким образом, восстановление мощностей военно-промышленных производств по состоянию на начало 1927 г. в СССР, в лучшем случае, было завершено наполовину, что, на фоне прогресса военной техники и индустрии крупнейших европейских государств, США и Японии за 10 лет после окончания Первой мировой войны выглядит довольно удручающе. Например, по сравнению с Францией военная промышленность СССР имела мощности по производству боевых самолетов в 7 раз ниже, по танкам – в 20 раз, по дивизионной и корпусной артиллерии – в 3 раза, по пулеметам – в 2 раза, по винтовочным патронам – в 7 раз, по артиллерийскому выстрелу – в 5 раз ниже .

«Левые» вожди СССР всемерно подзуживали своих военных (которые в подавляющем большинстве также горазды были учудить Мировую Революцию на всех, без исключения, сопредельных территориях) к началу «освободительного похода на Запад», при этом даже не думая готовить страну к настоящей войне! Они полагали, что пролетариат соседних стран спит и видит освобождение с Востока (а для государств Азии – с Севера) и с первыми же выстрелами начавшейся войны сольется в экстазе революционного шабаша с вторгшимися в их дом ордами Красной Армии (именно ордами – ибо, практически не имея техники, в предстоящих боях военные руководители РККА рассчитывали, главным образом, на штыки и сабли вверенных им войск).
Это было даже не разгильдяйство; действия товарищей Зиновьева, Тухачевского и всех их единомышленников гораздо правильнее было бы назвать «государственной изменой» – ибо, не имея никаких реальных сил для войны ни на Западе, ни на Востоке, глава Коминтерна и командующий Западным фронтом целенаправленно вели дело к военной катастрофе Советского Союза…
А «военная тревога» тем временем нарастала. В начале 1927 года Великобритания, опасаясь ослабления своих позиций в Китае, потребовала от СССР прекратить военную и политическую поддержку гоминьдановско-коммунистического правительства, пришедшего к власти в результате революции 1925 года и удерживающего власть во многом благодаря помощи СССР.

Отказ Советского Союза выполнить условия «ноты Чемберлена», выдвинутой англичанами, как будто в издевку, в девятую годовщину создания Красной Армии привел к резкому ухудшению отношений между Британией и СССР. Англичане, привыкшие действовать чужими руками, решили потревожить рубежи Советского Союза в самых беззащитных местах – на крайнем Юге и на Дальнем Востоке, где у большевиков заведомо не было значительных военных сил.
В Иране английские эмиссары с помощью не очень значительных финансовых затрат стимулировали лидеров басмаческой эмиграции Джунаид-хана, Ибрагим-бека, Караджа Тентека, Керим-хана на подготовку к вторжению в Советскую Среднюю Азию. Учитывая, что у беглых туркменских ханов под рукой всегда было двадцать-тридцать тысяч всадников, возглавляемых крайне скверно относящимися к советской власти племенными вождями, это была очень серьезная военная сила. Ей не хватало современного оружия – и для удобства снабжения банд этих «освободителей мусульман от узурпаторов-большевиков» английское правительство санкционировало строительство восьмисоткилометровой шоссейной дороги от Доздаба, конечной станции индийской железной дороги на территории Ирана, до Мешхеда, находящегося у самых советских границ. По той дороге отличные английские винтовки Ли-Энфилда и пулеметы Виккерса, миллионы патронов и сотни тысяч рационов питания в ближайшие год-полтора свободно потекут в кочевья беглых туркмен, и племенные ополчения марвали, геокленов, тепе, иомудов, оснащенные английским оружием, вторгнутся в пределы Советской Средней Азии – на этот раз всерьез поставив вопрос о господстве России в этом стратегически важном районе мира.
В Китае в апреле 1927 года происходит военный переворот Чан Кайши; с этого момента коммунисты становятся самыми бескомпромиссными врагами будущего китайского генералиссимуса – соответственно, и их союзники, Советы, из нежного друга и союзника мгновенно превращаются для китайского руководителя во враждебное государство. Англичане могут праздновать свой успех на китайском фронте.

А ведь товарищ Сталин еще в 1925 году предупреждал Зиновьева (тогда – лидера Коминтерна) от узколобого марксизма в китайском вопросе! Товарищ Сталин считал, что Советскому Союзу выгодно становление Китая как национального государства китайского народа – без особого упора на его политические ориентиры. Товарищ Сталин думал, что СССР стоит поддерживать любые китайские силы, выступающие за создание единого сильного Китая – будь то Гоминьдан или «центральное правительство в Пекине», или даже достаточно сильные «милитаристские клики» – лишь бы эти силы действовали в нужном для Советского Союза направлении.

Товарищ же Зиновьев считал, что помогать нужно только китайским коммунистам, ибо они представляют собой авангард китайского рабочего класса (при том, что пролетариат в 1925 году в Китае составлял едва 0,2% населения), и именно в поддержке китайского рабочего класса он, Зиновьев, и видит задачу Благодатова, Блюхера, Примакова и прочих советских военных и политических советников, которые ринулись «отстаивать китайскую революцию» вместе с тысячами винтовок, сотнями пулеметов и десятками вагонов патронов и снарядов, отправленных из и без того нищих арсеналов РККА в Китай.

В результате советские военные специалисты, откровенно ратующие за «советизацию» Китая, очень быстро превратились в советников китайских коммунистов и в глазах националистически настроенных китайских военных и политических деятелей стали крайне ненадежными союзниками, которым верить нужно только в очень крайнем случае.

В мае 1927 года фактический лидер Гоминьдана Чан Кайши совершил военный переворот, изгнал коммунистов из правительства, армии, органов управления на местах и организовал против них репрессии по всей стране – ибо спонсируемые Советами китайские коммунисты вели дело не к объединению страны, а к созданию на территории Китая «советского государства», что ни Чан Кайши, ни подавляющему большинству китайцев отнюдь не улыбалось.

Товарищ Зиновьев провалил порученное дело с треском и грохотом, и Китай из потенциального союзника в очень даже возможной войне с Великобританией в одночасье стал таким же потенциальным врагом на безлюдном (а главное – беззащитном) Дальнем Востоке!

Кроме того, немедленно после переворота Чан Кайши английские эмиссары организуют 6 апреля 1927 года китайский налет на полпредство СССР в Пекине, а спустя всего полтора месяца, 12 мая, производят обыск в советско-английском АО «Аркос» в Лондоне.

Этих двух мероприятий было достаточно, чтобы предоставить в распоряжение консервативного правительства С. Болдуина «секретные советские документы», подтвердившие «подрывную деятельность» московского Коминтерна в Великобритании и Китае – советские разведчики проявили весной 1927 года вопиющий непрофессионализм, оставив в сейфах советских организаций документы (хотя и зашифрованные, но, тем не менее, вполне читаемые), обличающие как Коминтерн, так и Советское правительство в действиях, далеко превосходящих понятие «добрососедские отношения».
А дальше – процедура известная. 27 мая 1927 года Британия разрывает торговые и дипломатические отношения с СССР. История международных отношений многократно на протяжении многих лет подтверждает тот печальный факт, что подобный шаг – последний перед началом войны. Большевики доигрались в Мировую Революцию…
Война была на пороге – и война отнюдь не «революционная»!

Против СССР готовились выступить Польша и Румыния, под угрозой вторжения многотысячных банд басмачей оказывалась советская Средняя Азия, на Балканах зашевелились остатки врангелевской армии, заполыхало на китайской границе – Великобритания решила всерьез осадить революционное рвение советских руководителей.

А воевать было нечем! В отчаянии товарищ Тухачевский слал страстные письма советским дипломатическим представителям в Берлине. 28 марта 1927 года в письме советскому военному атташе в Германии С. Петренко-Луневу он дает специальное задание. Тухачевский считает необходимым изменить план формирования немецких «красных вооруженных сил» в треугольнике Киль – Бреслау – Штольп, которые должны будут не только соединиться с наступающими войсками РККА в Польше, но в первый период также отвлекать внимание Польши к ее западной границе. М. Тухачевский, в связи с этим, считал, что «при известных условиях, возможно, будет необходимо даже открытое наступление красных немецких формирований на польскую границу со стороны коридора с целью вызвать общие политические осложнения в Западной Европе».
Товарищ Тухачевский в ситуации, чреватой началом военного конфликта с сопредельными государствами, отнюдь не надеется на собственных красноармейцев – товарищ Тухачевский мечтает, что некие мифические «красные немецкие формирования» ударят в тыл Войску Польскому и тем ослабят нажим последнего на вверенный товарищу Тухачевскому Западный военный округ. Товарищ Тухачевский до момента превращения ситуации в критическую звал свое воинство (и весь советский народ) в поход на Запад, на Варшаву и Бухарест; когда же порохом запахло всерьез, да к тому же по всем рубежам Отечества – товарищ Тухачевский шлет истеричные телеграммы в Берлин, мечтает о помощи германского пролетариата, английских шахтеров, докеров Марселя и персидских крестьян – но отнюдь не на крепость руководимой им Красной Армии. Ибо товарищ Тухачевский в курсе, что красноармейцы отнюдь не забыли ни Тамбов, ни Кронштадт и единственное, о чем мечтает большинство его солдат, – это дружно разбежаться в разные стороны при первых же выстрелах грядущей войны.
Понятно, что здравомыслящие люди в руководстве РККА на миражи «немецких красных формирований» отнюдь не рассчитывали и перед лицом прямой и явной угрозы начали лихорадочно укреплять командование тех войск, что в грядущем конфликте первыми встретят врага лицом к лицу – то есть Украинского и Белорусского (ранее Западного) военных округов. Ввиду надвигающейся угрозы войны новый наркомвоенмор Ворошилов в январе–августе 1927 года осуществил ряд кадровых перестановок в высшем комсоставе, привлекая к командованию дивизий, корпусов и даже округов тех военных специалистов, что во время Гражданской войны проявили себя толковыми и инициативными военачальниками, но затем ввиду их недостаточной политической лояльности под разными предлогами были от командования отстранены.

Накал предвоенной истерии в СССР (и в сопредельных ему государствах) нарастал, и, наконец, после убийства советского полпреда Войкова в Варшаве (сделал это русский эмигрант Борис Коверда, но это не имело никакого значения – имел значение лишь тот факт, что официальный представитель СССР был убит в столице Польши; войны, как известно, начинались и по менее серьезному поводу) в сентябре 1927 года Красная Армия начала боевое развертывание в западных приграничных округах.

Как и во всех остальных приличных армиях, это развертывание началось в форме маневров в районе Одессы; были отмобилизованы боевые соединения Украинского военного округа и Черноморского флота. Маневры продолжались достаточно долго: с 17 по 28 сентября. Главным руководителем маневров был начальник Штаба РККА М. Тухачевский, а в качестве начальника штаба у него – В. Триандафилов.

Сталин на этот «балет» не поехал – у него были дела поважней; на маневрах присутствовали А. Рыков, К. Ворошилов, А. Бубнов, С. Буденный, А. Егоров, И. Уборевич, И. Якир, Р. Муклевич, Р. Эйдеман, П. Дыбенко, то есть и глава правительства, и наркомвоенмор, и вся военная элита. Одесские маневры как главные обрели благодаря присутствию на них Председателя Совнаркома СССР А. Рыкова общегосударственную значимость.

Одновременно проводились маневры в Ленинградском, Белорусском и Северо-Кавказском военных округах. Проведена была мобилизация и проверка боеспособности Осоавиахима. Шла боевая проверка готовности советских вооруженных сил по всей линии западной границы.

Осенью 1927 года западные районы СССР впервые с окончания Гражданской войны содрогнулись от передвижений масс пехоты и топота кавалерии, от скрипа тысяч обозных повозок, от зловещего гула артиллерийской канонады – Красная Армия разворачивалась для грядущей войны. Одесские (и проходящие одновременно с ними в Ленинградском и Западном округах) маневры должны были стать последней проверкой вооруженных сил Советской России перед главным испытанием – перед войной.

Увы, чуда не произошло. Эта проверка выявила тот прискорбный факт, что соединения и части Красной Армии, к 1927 году окончательно добившие технику, доставшуюся ей от царской армии и многочисленных частей интервентов, показали практически полное отсутствие умения взаимодействия родов войск.

Чтобы хоть как-то скоординировать возможные грядущие действия сухопутных и морских сил, понадобилось попытаться провести совместные маневры войск УВО и Черноморского флота. К сожалению, эти маневры выявили вопиющую неготовность Красной Армии не то что к «революционной» войне на территории Румынии и Польши – они поставили под серьезное сомнение даже возможность отстоять собственные рубежи! Командирам соединений и частей недоставало смелости, решимости и инициативы в бою, красноармейцы демонстрировали чудовищное неумение обращения с оружием, ветхие танки и самолеты представляли бо́льшую опасность для своих экипажей, чем для врага. 27-я стрелковая и 3-я кавалерийская дивизии в течение шести суток (!) не могли найти обозначенный на карте район развертывания; 12-я, 18-я стрелковые и 9-я кавалерийская дивизии умудрились выйти на назначенные им рубежи уже к окончанию (!) маневров – хотя той же 12-й стрелковой от места постоянной дислокации до условной «линии фронта» надо было преодолеть всего 22 километра. Но она этого так и не смогла сделать за все одиннадцать дней маневров.

Танки «типа Тейлор» (на самом деле британские антикварные Мк-IV «Уиппет») решительно отказались покидать парки – ни один из них танкисты так и не смогли завести. Использование авиации на этих «Больших маневрах» свели к минимуму – из опасения окончательной потери тех жалких аэропланов, что еще могли держаться в воздухе.
В общем и целом ни технически, ни организационно, ни морально войска к грядущей войне готовы не были. С тем маневры тихо и без лишних фанфар и свернули – как оказалось, «боевое развертывание» РККА на западных рубежах провалилось с треском.
Так называемая «военная тревога» 1926 – 1927 гг., едва не прорвавшаяся новой войной на советско-польской и советско-румынской границах, обнаружила полную неготовность Красной Армии к серьезному военному конфликту. Перед политическим и военным руководством СССР к октябрю–ноябрю 1927 г. встала одна-единственная главная задача – во что бы то ни стало не допустить войны. Надо было срочно сворачивать шарманку «революционного освободительного похода на Запад», поскольку состоявшиеся маневры прояснили самым упертым сторонникам Мировой Революции, что с наличными силами РККА никакой, не то что революционной – она и оборонительной-то войны выиграть будет не в состоянии!

И первым делом надо было успокоить Польшу – ибо именно эта страна занимала главное место в планах товарища Тухачевского по «советизации» Европы, именно ей было нанесено максимум оскорблений, именно польский народ стращал «заграничной Советской Белоруссией» пан Тухачевский на приснопамятном 7-м Всебелорусском съезде Советов.

В конце 1927 г., демонстрируя «миролюбивые намерения», советская сторона направила в Польшу нового военного атташе И. Г. Клочко, а 28 января 1928 г. прислали и его нового помощника В. Г. Богового. Кроме того, со своих должностей были смещены давние соратники и единомышленники Тухачевского: советский военный атташе в Германии С. Лунев (Петренко), с которым М. Тухачевский летом 1927 г. переписывался по вопросу об использовании в случае войны немецких военизированных формирований «Рот-фронта»; и в августе 1928 г. С. Будкевич – начальник 3-го отдела (военных сношений, которому непосредственно подчинялись все военные атташе) Разведуправления Штаба РККА.
Дабы подтвердить свой отход от планов немедленного начала «революционной войны», в ноябре–декабре 1927 г. в Женеву в составе советской делегации в подготовительную комиссию по сокращению и ограничению вооружений руководством СССР был командирован заместитель начальника Штаба РККА С. Пугачев. Сделано это было не случайно, ибо он воспринимался как представитель «умеренной» части советской военной элиты, как «сторонник мира», а не «революционной войны». В марте–апреле 1928 г. С. Пугачев вторично ездил с делегацией в Женеву.
С величайшим трудом, но возможный «военный пожар» руководству СССР все же удалось потушить еще в зародыше. Правда, в Средней Азии англичане еще понабьют посуды в нашей лавке – но это будет уже немного позже; в декабре же 1927 года «военную тревогу» задробили по обе стороны «санитарного кордона». И теперь пришло время всему советскому руководству ответить своему народу и лично товарищу Сталину на один простой, но необыкновенно важный вопрос:

КТО ВИНОВАТ?

Виновные были незамедлительно назначены.

Во-первых, таковыми оказались те политические руководители страны, что безответственно разжигали огонь Мировой Революции и с усердием, достойным лучшего применения, требовали на штыках Красной Армии нести оную Мировую Революцию в Европу, Азию и вообще по всему земному шару – то бишь граждане Троцкий, Зиновьев, Каменев и иже с ними. Эти люди несли «политическую» ответственность за то, что Советский Союз оказался на грани военного конфликта, с которой смог спрыгнуть лишь благодаря серьезным уступкам во внешнеполитических вопросах. И уступках кому! – Польше и Румынии!

Идея Мировой Революции очевидно обанкротилась – вместе с ней политическими банкротами оказались деятели «левой оппозиции» в рядах ВКП(б); они едва не втянули Советский Союз в безнадежный военный конфликт, они готовы были пожертвовать ради призрачного успеха в этом конфликте самим существованием «первого в мире пролетарского государства» – и они должны были быть за это жестоко наказаны. Ибо их вина была очевидна для подавляющего большинства населения СССР, а главное – для членов и руководителей партии.

«Левые» деятели в руководстве партии, при всем желании, свою вину в «военной тревоге» отрицать не имели никакой возможности. Вся партия была свидетелем той неистовой фракционной деятельности, в которой погрязли «вожди Октября», того бешеного рвения, с которым они на протяжении трех «предвоенных» лет готовили грядущую смену советского политического курса, страстно желая «завязать» с НЭПом и заняться, наконец, делами серьезными и важными – начать строить социализм на Европейском континенте.
Борьба Сталина и его сторонников с «левой оппозицией» шла с 1925 по 1927 год с постоянным накалом – но с каждым месяцем преобладание разумного курса «построения социализма в одной, отдельной взятой, стране» над оголтелой пропагандой «всемирного пролетарского пожара», ведущейся «левыми», становилось все ощутимее.
Надо сказать, что «левые» отнюдь не сидели и не ждали так страстно желанной ими Мировой Революции. Они ее готовили! А главное – они достаточно долго пытались свои взгляды сделать доминирующими в ВКП (б).

В апреле 1926 года произошло создание «объединенной оппозиции», куда вошли Зиновьев, Каменев, Троцкий и их сторонники – Радек, Преображенский, Серебряков, Пятаков, Сокольников, Антонов-Овсеенко, Муралов, Шляпников и Сапронов. Троцкий, как записной идеолог, выдвинул тезис о том, что революция предана бюрократами и грядет победа бюрократии над пролетариатом. Единственным выходом из «обуржуазивания» страны могут быть лишь следующие шаги: немедленно свернуть НЭП, радикально изменить политический курс, для чего начать быстрое развитие тяжелой промышленности, «демократизировать» партию, безжалостно «подавить кулака», а остальных крестьян загнать в трудовые армии. Никакого «построения социализма в одной, отдельно взятой, стране»! Только всемирная пролетарская революция, катализатором которой должна послужить Советская республика и ее армия! Даешь перманентную революцию! Долой бюрократический аппарат! Да здравствует пролетарский интернационализм!

Руководители оппозиции выработали заявление, представленное на июльском пленуме ЦК 1926 года. Дискуссии по нему были настолько яростными, что в разгар заседания у Дзержинского (председатель ВСНХ и глава ГПУ) произошел сердечный приступ, и Железный Феликс скончался. Но в целом дискуссия закончилась победой Сталина. Большинство руководителей партии отвергли левацкие лозунги «объединенной оппозиции»; произошел второй этап оттеснения главных «ленинских гвардейцев» от реальной власти в партии, Политбюро было серьезно перетасовано: Зиновьев заменен Рудзутаком, появились новые кандидаты в члены Политбюро, люди, близкие Сталину, – Микоян, Андреев, Каганович, Орджоникидзе и Киров.

23 – 26 октября 1926 года состоялся пленум ЦК, сурово осудивший руководителей оппозиции. Троцкого и Каменева исключили из состава Политбюро, Исполкому Коминтерна было предложено отстранить Зиновьева от поста председателя, и в декабре его заменил Бухарин. На XV партийной конференции (27 октября – 3 ноября 1926 года) тезисы Сталина о «построении социализма в одной, отдельно взятой, стране» были приняты единогласно: они были понятны подавляющему большинству рядовых членов партии, ибо в их основе лежало национальное чувство и вера в силы народа.

Но неугомонные Троцкий и компания не унимались. В октябре они представили программу реформ и потребовали, чтобы следующий ЦК, выбранный на XV съезде, был тесно связан с массами и не зависел от аппарата. Они все еще полагали, что рядовые члены партии продолжают мечтать о «трудовых армиях» и войне во благо германского пролетариата.

Пленум ЦК с легкостью доказал им, что это не так. 23 октября он вывел из своего состава Троцкого и Зиновьева. Произошло доселе невиданное – «творцы Октября» (настоящие, а не позже измышленные Эйзенштейном по приказу Сталина) изгонялись из штаба ВКП (б)! Это было пределом коварства, и товарищ Троцкий нанес последний удар: 7 ноября, в 10-ю годовщину Октябрьской революции, во время праздничной демонстрации его сподвижники (Зиновьев и Радек в Ленинграде, Раковский в Харькове, Преображенский и сам Троцкий в Москве) развернули лозунги со своими призывами перед демонстрантами.

Акция провалилась – народ и не подумал поддерживать «левых» оппозиционеров, – и 14 ноября Троцкого и Зиновьева исключили из партии, а Каменева и Раковского – из ЦК. Еще 93 видных деятеля оппозиции были исключены из партии на XV съезде. Троцкий и его сторонники отказались от публичного покаяния, и 19 января 1928 года «Правда» сообщила о его «отъезде» из Москвы.

На самом деле Троцкого и еще 30 оппозиционеров за два дня до этого сослали в Алма-Ату. С «левой» оппозицией в Советской республике было покончено…
«Военная тревога» 1927 года и связанный с ней очевидный авантюризм «левой оппозиции» в вопросах войны и мира позволила товарищу Сталину по-взрослому почистить высший эшелон ВКП (б) от апологетов Мировой Революции – а главное, от политиков, равных ему по статусу, вместе с ним «делавших» Октябрьский переворот и запросто называвших его «Коба».
Но это было наказание виновных в среде политических руководителей страны. А ведь были виновны и руководители РККА! Поэтому, во-вторых, были наказаны военные, бездумно с высоких трибун пугавшие сопредельные державы вторжением и войной. И главным среди них был, безусловно, начальник Штаба РККА товарищ Тухачевский.

3 мая 1928 года К. Ворошилов подписал приказ о смещении М. Тухачевского с должности начальника Штаба РККА и назначении его на должность командующего Ленинградским военным округом. Приказ вступал в силу с 5 мая 1928 года.

Одновременно с отставкой М. Тухачевского и вслед за ней был проведен ряд кадровых перестановок и отставок, с ней связанных. Из шестнадцати «выведенных во второй эшелон» высших командиров РККА четырнадцать являлись старыми соратниками М. Тухачевского, в том числе ветеранами 27-й стрелковой дивизии (К. Нейман, Р. Сокк, Н. Уваров), а некоторые входили в круг его друзей и близких приятелей (А. Кук, С. Пугачев, Ф. Кауфельдт).

Чистке подверглось руководство и ответственные сотрудники Штаба РККА (М. Тухачевский, С. Пугачев, С. Будкевич, С. Петренко-Лунев), ГУ РККА (Я. Алкснис, М. Вольпе), командование «фронтовых» военных округов: Ленинградского (А. Корк, А. Кук, Ф. Кауфельдт) и Белорусского (М. Германович, Е. Сергеев), а также командиры соединений Украинского военного округа (К. Нейман, Р. Сокк). Пятеро высших чинов РККА фактически были отправлены во временную «отставку» (С. Пугачев, Е. Сергеев, Н. Петин, А. Корк, С. Будкевич). Еще пятеро были переведены с командной на преподавательскую работу (Я. Алкснис, М. Вольпе, К. Нейман, Н. Уваров, И. Широкий), что всегда расценивалось как явное понижение в должности и «опалу». Все отправленные в Военную академию РККА в качестве преподавателей были молодыми и перспективными строевыми командирами, совершенно не подготовленными для преподавания в академии. Два боевых командира (Р. Сокк и И. Ландин) были уволены из РККА.
М. Тухачевский как начальник Штаба РККА и его заместитель С. Пугачев фактически были признаны ответственными за «стратегическую доктрину», обусловившую внешний военно-политический курс, оказавшийся несостоятельным перед лицом войны и расходившимся с правительственным внешнеполитическим курсом.
Но кажущаяся легкость, с которой с поста начальника Штаба РККА был отстранен Тухачевский, была именно кажущейся. На самом деле это был довольно долгий и достаточно сложный процесс, и у него была своя довольно долгая предыстория.

Товарищ Тухачевский отнюдь не собирался становиться «крайним» в ситуации очевидного краха им же взлелеянной «военной тревоги» 1927 года, для чего предпринял некоторые эпистолярные усилия, долженствующие, по его мнению, отвести от начальника Штаба РККА ответственность за провал подготовки армии и страны к войне, а на иных-прочих товарищей – эту ответственность возложить.
20 декабря 1927 г. М. Тухачевский направил на имя народного комиссара по военным и морским делам докладную записку «О радикальном перевооружении РККА», где изложил свое видение перспектив и необходимых основных направлений и масштабов развития советских вооруженных сил. М. Тухачевский сделал вид, что открывшаяся осенью 1927 г. вопиющая неготовность Красной Армии – дело отнюдь не его рук, а во всем повинны А. Егоров и П. Дыбенко. Ведь именно А. Егоров с мая 1926 по май 1927 г. являлся заместителем председателя Военно-промышленного управления ВСНХ и членом коллегии ВСНХ. Он как представитель высшего командования и боевой генерал должен был, по мысли Михаила Николаевича, нести значительную долю ответственности за плачевное состояние дел в техническом обеспечении РККА. А П. Дыбенко с 25 мая 1925 г. до 16 ноября 1926 г. являлся начальником Артиллерийского управления РККА, а с ноября 1926 по октябрь 1928 г. занимал должность начальника Управления снабжения Красной Армии и, опять же, автоматически становился виновным во всех упущениях, из-за которых РККА вынуждена была отложить на время «освободительный поход» в Европу. Мало того, основную долю ответственности (правда, косвенным образом) Тухачевский возлагал на Ворошилова! Одним словом, Михаил Николаевич обвинял в провале всех – кроме себя, любимого.

В своей записке товарищ Тухачевский писал: «Численность Вооруженных Сил и их техническое снабжение составляет основу боевой мощи страны, что должно соответствовать промышленным, транспортным и прочим экономическим возможностям государства… Наши ресурсы… позволяют: развить массовые размеры армии, увеличить ее подвижность, повысить ее наступательные возможности».

М. Тухачевский предлагал координировать 5-летний перспективный план строительства вооруженных сил и военных заказов с развитием отраслей экономики. Такой план обеспечивал выполнение всех мероприятий по техническому оснащению Красной Армии, насыщению ее недостающими техническими средствами, накоплению мобзапасов, обеспечивающих развитие вооруженных сил. Тухачевский приводил конкретные соображения о развитии технических родов войск, развитии оборонной промышленности, строительства новых заводов и дополнительного финансирования этих программ. В общем, Тухачевский писал много и хорошо.

Лишь одного не указал великий стратег – откуда стране взять это самое дополнительное финансирование этих самых грандиозных военных программ и на каких заводах построить те сто тысяч танков, которые, по мысли военного гения всех времен и народов, необходимо поставить на вооружение Советскому Союзу в течение ближайших пяти лет.

Одним словом, товарищ Тухачевский предлагал альтернативный правительственному оборонный проект, где военно-экономическая доминанта смещалась в оборонную сферу – говоря простым языком, это был проект превращения государства в военный лагерь, где все усилия населения будут сосредоточены на одном – создании боевой техники, вооружения, боеприпасов и средств их доставки. Тухачевский предлагал в буквальном смысле этого слова пустить по миру Советскую Россию, бросить в пасть неизбежному голоду миллионы жизней – исключительно ради иллюзорной «мировой революции», которую он со всей страстностью маньяка жаждал все же учинить в ближайшее время.

Но надо отдать должное товарищу Сталину – «маниловщина» Тухачевского не прошла. Товарищ Сталин лучше, чем начальник Штаба РККА, понимал, что нужно делать в сложившейся непростой ситуации. Товарищ Сталин не нуждался в подсказчиках – тем более он не нуждался в подсказчиках, только что прилюдно севших в лужу со своими планами «революционной войны», со своими проектами «освобождения Европы от буржуазного ига». Банкроты в роли советчиков товарищу Сталину были не нужны – что он товарищу Тухачевскому тонко и вежливо объяснит спустя девять лет.

Вызывают уважение те технологии, с помощью которых товарищ Сталин медленно, но верно убирал товарища Тухачевского (и его единомышленников) от управления армией.

Сначала (в ноябре–декабре 1927 года) по стране поползли какие-то смутные слухи о некоем имевшем место в РККА брожении недовольных. В декабре 1927 года появилась статья, где говорилось, что «Красная Армия из безвластного орудия диктатуры начинает постепенно превращаться в субъект политического действия, в политический фактор, претендующий на самостоятельную роль». Складывалось впечатление, будто бы кто-то преднамеренно формировал определенный настрой общественного мнения в стране, приучал общественность Красной Армии к мысли о наличии в ее высшем комсоставе «бонапартистов». Оставалось сделать последний шаг: назвать их поименно.

Затем поползли еще более смутные слухи об оппозиционности и политической нелояльности уже персонально Михаила Николаевича Тухачевского – которые тут же начали муссироваться на Западе и в Москве. В этом смысле весьма примечательно объяснение мотивов отставки М. Тухачевского, изложенное полковником В. фон Бломбергом, побывавшим в Москве в августе 1928 года. «Существует две версии отставки Тухачевского, – информировал он свое начальство в Берлине, – согласно первой, он был сторонником превентивной войны против Польши, что не могло удовлетворять правительство; согласно второй – его политическая благонадежность была поставлена под сомнение, и в военном вожде кое-кто увидел тень вождя возможного мятежного движения».

Дальше – еще веселей. Советский военный атташе в Польше И. Г. Клочко 30 января 1928 года сообщал в Москву: «29 и 30 января вся польская пресса полна самыми фантастическими сообщениями о восстании в Красной Армии; говорится о восстании 4-х дивизий во главе с т. Тухачевским, наступающим будто бы на Москву… сегодня на совещании у полпреда я предложил немедленно опубликовать опровержение полпредства, назвав всю эту провокационную кампанию «сплошной ложью от начала до конца», что и сделано. Я рассматриваю эту клевету как одно из средств поддержания общественного мнения против нас, как «моральную мобилизацию»…»

Информация о «восстании 4 дивизий во главе с т. Тухачевским», даже не будучи достоверной, несомненно, способствовала формированию нужного идеологического фона будто бы «бонапартистских» намерений М. Тухачевского. «Мятеж Тухачевского» должен был восприниматься и в Польше, и в Англии, и в целом на Западе как вполне логичный «ответ» «красного Бонапарта» на нежелание политического руководства в Москве начать войну против Польши. Тем более что М. Тухачевский в изображении польской и английской прессы – это ярко выраженный «антизападник», антисемит, антихристианин, антидемократ, поклонник самодержавного деспотизма Петра Великого, Екатерины II, Наполеона. К тому же он близок к Л. Троцкому – символу «мировой революции». Он готов завоевать всю Европу под лозунгом «мировой революции» и восстановить Византийскую империю, подчинив ее России и уничтожая западную культуру.

И в этой ситуации товарищ Сталин перед западным истеблишментом и своими сторонниками внутри ВКП (б) выступает рыцарем в сверкающих доспехах – который сокрушает гнездо агрессивных милитаристов в Штабе РККА; причем, как истый демократ, делает это мягко, нежно и почти небольно. К тому же совершает это в белых перчатках – то есть гнобит товарища Тухачевского чужими руками.

31 марта 1928 года в газете «Красная Звезда» была помещена развернутая информация о защите диссертации В. Меликова в Военной академии им. М. В. Фрунзе «Марна – Висла – Смирна». В ней резкой критике подверглась оперативно-стратегическая деятельность М. Тухачевского во время «похода за Вислу». Публикация материалов защиты диссертации создавала необходимый контекст для публичного обсуждения проблемы войны с Польшей. Речь (чисто формально) шла о советско-польской войне 1920 года, однако всем в РККА было понятно, что в действительности предметом обсуждения была так и не начавшаяся в 1927 году новая война СССР против Польши и западного мира. Данная публикация позволяла публично подвергнуть остракизму военно-политические позиции начальника Штаба РККА М. Тухачевского; его же оппонентов представить мудрыми и здравомыслящими людьми, спасшими Европейский континент от новой войны. Тезисы диссертации Меликова буквально призывали открыто критиковать и опровергать стратегическую «доктрину Тухачевского»!

Таким образом, в центральной армейской печати ненавязчиво, но вполне определенно был поставлен под сомнение авторитет М. Тухачевского как главного стратега Красной Армии и показано всем, в том числе и западной общественности, очевидное несогласие советского военного и политического руководства с точкой зрения своего начальника Штаба РККА. «Сталин – это мир и процветание, Тухачевский (с козлиной бородкой Троцкого за левым плечом) – это война, смерть и разрушение». Западным людям, привыкшим к черно-белым цветам в новостях из России, все сразу стало понятно.

В общем, устранение М. Тухачевского с должности начальника Штаба РККА для успокоения и умиротворения политических кругов на Западе стало еще и ключевым фактором в разрешении уже давно обострившихся военно-политических проблем, связанных с личностью начальника Штаба Красной Армии. Всем и в РККА, и в ВКП (б) было совершенно ясно, за что товарищ Тухачевский был лишен своего поста, и никакие действия последнего уже не могли разрушить сложившегося стереотипа.

Тем более – товарищ Тухачевский продолжал гнуть свою линию, которая у большинства руководителей партии уже вызывала изжогу.

В марте 1928 года М. Тухачевский утверждает возможность победоносного исхода Польской кампании 1920 года. Он опять доказывает, что даже при «малых силах» («наши силы были на исходе»), но при «рациональном их использовании» в совокупности с верными социально-экономическими и социально-политическими мероприятиями можно добиться успеха в войне с противником, более сильным в военном отношении, – как будто за полгода до этого, в октябре 1927 года, он не докладывал Политбюро о полной небоеспособности Красной Армии! И, кроме того, в своей писанине товарищ Тухачевский снова наступает на те же грабли – он вновь настраивает против себя влиятельных партийных руководителей! На этот раз досталось товарищу Уншлихту – он был «назначен» товарищем Тухачевским в главные виновники провала польского похода.

Тут уж на товарища Тухачевского обрушились все – и давние соратники начальника Штаба РККА, такие как Н. Варфоломеев и В. Путна, и командующий Белорусским военным округом А. Егоров, и инспектор кавалерии РККА С. Буденный, и начальник снабжения РККА П. Дыбенко. Их позиция была поддержана 1-м заместителем Председателя РВС СССР и Наркома И. Уншлихтом, начальником ГУ РККА М. Левандовским и заместителем начальника УВУЗ РККА Н. Кузьминым.
На товарища Тухачевского ополчилось все руководство РККА – что оставалось делать товарищу Сталину? Он был просто вынужден сместить товарища Тухачевского с поста начальника Штаба РККА!
Таким образом, можно подвести определенные итоги.

Проблема взаимоотношений внутри руководства ВКП (б) в «горячие» месяцы осени 1927 года была не в том, что деятели «левой оппозиции» в военной форме и в штатском из-за собственных амбиций и желаний, из-за своего собственного «видения» внешнеполитической ситуации поставили страну на грань войны – к которой страна была абсолютно не готова. И не в том, что за провал китайской революции, за «военную тревогу», высветившую всю бездну нашей неготовности к войне, должен был кто-то персонально ответить. Это было важно, но не принципиально.

Проблема была в том, что эти же люди, стоящие у руля государства, столь безответственно и авантюристически поведшие себя во время «военной тревоги» 1927 года, смогут сделать это еще и еще раз. Но уже в иной ситуации, когда угроза для государства может оказаться совсем не призрачной, когда Отечество в действительности очутится в опасности, когда на самом деле враг будет у ворот!

Сталин начинал строительство своей Империи – и ему следовало незамедлительно избавиться от любой угрозы, которая может в будущем поставить под сомнение самое возможность этого строительства. Ленинские соратники, неистовые революционеры, сокрушители мирового порядка и апологеты Мировой Революции были этой угрозой. И поэтому они в ближайшее время должны быть отстранены от рычагов реального управления государством – ибо революционеры, как показала практика, совсем не годятся для созидания Империй.
Наступало время суровых прагматиков и безжалостных реалистов, а революционные романтики в ближайшее время должны будут занять предназначавшееся им место – у расстрельных стенок; ибо их время кончилось…

Глава 3 Великий перелом

Сколько стоит танк Т-34?

В условиях экономики мирного времени – дорого. Согласно калькуляции завода № 183, составленной в мае 1941 года, – 249 тысяч 256 рублей 96 копеек. ДВЕСТИ СОРОК ДЕВЯТЬ ТЫСЯЧ ДВЕСТИ ПЯТЬДЕСЯТ СЕМЬ РУБЛЕЙ!

Для того чтобы оценить это количество денег, нужных на производство одного танка, достаточно сказать, что легковая «эмка» (ГАЗ-М1) в этом же 1941 году стоила 6 тысяч 590 рублей, шевиотовый костюм – 230 – 250 рублей, пачка папирос «Беломорканал» или «Труд» – два рубля (тогда это были очень приличные папиросы, пачка простенького «Мотора» стоила 35 копеек), килограммовая буханка ржаного хлеба в магазине стоила от 95 копеек до 2 рублей, пшеничного – от 1 рубля 10 копеек до 5 рублей, говядина и баранина продавались по цене от 1 рубля (кости на бульон) до 9 рублей 60 копеек (парная вырезка), масло сливочное (по сортам) – от 15 до 22 рублей за килограмм, литр водки стоил 33 рубля. Правда, в 1941 году далеко не все можно было купить в магазине, но на рынке в продуктах не было недостатка даже тогда. Килограмм говядины стоил 20 – 24 рубля, баранины – 20 – 26 рублей, свинины – 24 – 26 рублей, литр молока – 2 рубля 50 копеек, десяток яиц – 9 рублей.

Так что танк Т-34 в 1941 году обходится нашему государству в астрономическую сумму – в сто двадцать четыре тысячи шестьсот двадцать восемь пачек «Беломора», или семь тысяч семьсот пятьдесят три литровые бутылки водки, или в тысячу сто семьдесят два шевиотовых костюма. Потом, правда, с развитием производства, эта стоимость, конечно, будет значительно снижена, и к 1944 году танк Т-34 производства завода № 183 будет стоить заказчику – Советскому государству – уже всего 140 тысяч 996 рублей 70 копеек. И это будут уже совсем другие деньги…

Что нужно еще, кроме денег, для того, чтобы построить этот танк?

Во-первых, сырье и материалы. Во-вторых, труд рабочих и инженеров. Само собой разумеется, шахты, мартены, нефтеперерабатывающие и танкостроительные заводы, железные дороги – иными словами, инфраструктура.

Какое сырье и какие материалы нам нужны для того, чтобы наш танк получился «на уровне мировых стандартов»? Что нам нужно для того, чтобы этот танк смог выполнить ту базовую функцию, для которой создавался, – вести бой с врагом, используя комплекс вооружения, броню и собственную подвижность?

Железная руда – из которой на металлургическом комбинате сделают броневую сталь. Уголь, и не просто уголь, а антрацит – с помощью которого эта самая железная руда превратится в эту самую броневую сталь. Различные ферросплавы, с помощью которых эта броня сможет выдерживать удар противотанкового снаряда врага. Целый список цветных и редкоземельных металлов, которые сделают механизмы танка – двигатель, трансмиссию, подвеску, радиостанцию, пушку и пулеметы – надежными и долговечными. Нефть – из которой получат не только топливо для этой прожорливой машины, но и разные виды пластмасс для танковых приборов, искусственный каучук для катков, изоляцию для электропроводов, краску – чтобы внутри он был белый, а снаружи – грязно-зеленый.

Вот, в общем-то, и все. Все исходное сырье и все материалы на нашей территории есть в изобилии, транспорт работает, инфраструктура (будем считать) для создания танка в наличии. Рабочих и инженеров тоже хватает – так что весь комплекс необходимых условий для создания танка внутри страны у нас сложился.

Теперь – о расходах.

Чтобы добыть все это сырье и получить все необходимые материалы, нам нужно заплатить его добытчикам – шахтерам, металлургам, нефтяникам, химикам – изрядно денег. Гораздо больше нам надо заплатить денег танкостроителям – рабочим и инженерам. Само сырье нам не стоит ни копейки – все это подарок Господа Бога нашей стране, – но его добыча и переработка влетают нам в немалые суммы.

Совокупные расходы на всю эту музыку и составляют стоимость танка. И в мирное время она весьма высока: танк – изделие высокотехнологичное. Один его дизельный двигатель требует ювелирной работы машиностроителей – автомобилисты скажут, насколько дизель сложнее бензинового мотора. Поэтому лишь бы кого к станкам мы не допускаем, соответственно – денег высококвалифицированным специалистам платим кучу.

И тут начинается война. Сколько теперь стоит танк Т-34?

В человеко-часах он стоит столько же, сколько и до войны, – и даже меньше. В 1941 году затраты на производство одного танка Т-34 на танковых заводах составляли 8 000 человеко-часов, в 1943 же году – всего 5700 человеко-часов. Но реально танк во время войны стоит не в полтора – а в двадцать раз меньше, чем до ее начала! И вовсе не потому, что мы добились колоссального увеличения массовости производства (что само по себе снижает расходы) и в полтора раза увеличили производительность труда.

А потому, что до войны мы вынуждены были на один человеко-час, потраченный на строительство танка (включая сюда труд шахтера, металлурга, нефтяника, химика и танкостроителя), выдавать рабочему денежный эквивалент буханки хлеба, или фунта сыра, или трехсот грамм колбасы, или пары бутылок пива и пачки папирос (а инженеру – еще больше!). Средняя зарплата рабочего в 1940 году составляла 324 руб., а инженера – 696 руб. в месяц, на военных заводах, где требовалась более высокая квалификация, платили процентов на 15 – 20 больше – ибо за меньшую зарплату этот рабочий или инженер на танковый конвейер, в шахту, к мартену, на нефтеперегонный завод – не пойдет. Там грязь, копоть, грохот сварки – вредные условия производства, одним словом. И чтобы заинтересовать в своем труде шахтера, металлурга, нефтяника, химика и танкостроителя – мы вынуждены платить им немыслимо высокие зарплаты, значительно более высокие, чем в среднем по стране. Оборона страны – дело дорогое.

В условиях же войны мы с легким сердцем можем платить рабочим, задействованным в создании танка, за один час их работы – причем по всей цепочке, начиная от шахты и кончая готовым танком, – эквивалент четверти фунта черного хлеба с мякиной и горохом. Потому что война. Потому что враг у ворот. Потому что Отечество в опасности!

Рабочий нас поймет; а не поймет – на это дело есть военный трибунал. Рабочие военных заводов приравнены к военнослужащим – это называется «броня» – и вместе с правом на усиленный рацион (то есть за дополнительную миску супа в день) получают и ответственность за оставление рабочего места вплоть до расстрела.

Мы уже условились считать, что все сырье и материалы для создания танка есть на нашей территории и никакому чужому дяде за них платить не надо. Таким образом, стоимость танка Т-34 для нас в условиях военного времени составляет столько четвертьфунтовых кусков черного хлеба, сколько человеко-часов на протяжении всей цепочки его изготовления (от шахты и мартенов до выезда готового танка из ворот сборочного цеха) вложено в этот самый танк – и ни копейкой больше!

До войны танк стоил 249 256 рублей 96 копеек – танки строились малыми сериями, это было новое изделие, и нам приходилось в его стоимость закладывать всевозможные издержки по этому поводу. В разгар войны этот танк стоит всего 140 996 рублей 70 копеек, причем с одной очень важной оговоркой.

До войны на свою зарплату в 500 рублей рабочий танкового завода мог купить, например, тридцать пять килограмм «краковской» колбасы, или двадцать три килограмма говяжьей вырезки, или двести литров молока, или сто семьдесят килограммов ситного хлеба, или двести пятьдесят пачек «Беломора» – ибо эти товары были в свободной продаже; иди и покупай, в крайнем случае – на рынке. Конечно, крайне негусто, но все же… С началом же войны в свободной продаже остались только веники из сорго и уксус – все остальные промышленные и продовольственные товары государство выдает теперь своим гражданам по карточкам, которые обеспечивают физиологический минимум для выживания организма. Деньги тоже выплачиваются – но их покупательная способность уменьшается по сравнению с довоенным периодом многократно. Государство не беспокоит инфляция – государство беспокоит положение на фронтах. То есть индекс розничных государственных цен на нормированные продовольственные и промышленные товары в период военной экономики в СССР остается неизменным (в 1943 году он составил 100,5%) по отношению к довоенному уровню. Но это касается именно цен на продукты, получаемые по карточкам, – индекс же цен на колхозных рынках в 1943 году по сравнению с уровнем довоенного 1940 года увеличился на продукты растениеводства в 12,6 раза и на продукты животноводства – в 13,2 раза. Килограмм свинины, стоивший в 1940 году на колхозном рынке двадцать рублей, в 1943-м стоит уже 220 – 250 рублей!

И рабочий за свою зарплату (пусть теперь уже в 700 рублей) сможет после того, как оплатит тот минимум продуктов, который ему «продает» государство по фиксированным «пайковым» ценам, купить на базаре всего пару килограмм свиного сала и десяток луковиц – после чего его кошелек станет девственно пуст. Хотя государство по карточкам выдает этому рабочему необходимый минимум продуктов – этот минимум обеспечивает лишь физическое выживание рабочего, и то при условии, что он работает; если же гражданин иждивенец – норма этих продуктов становится просто голодной. Потому что враг у ворот. Потому что Отечество в опасности!

И получается наш танк Т-34 на выходе из сборочного эквивалентным набору продуктов из пятисот семидесяти килограммов хлеба, трехсот килограммов картошки, пятидесяти килограммов мяса и двадцати килограммов сливочного масла, десятку суконных брюк и полудюжине ватников – вот это и есть его реальная стоимость во время войны!

Поэтому танков Т-34 мы построили за время войны более пятидесяти тысяч штук – ибо экономика военного времени может творить чудеса. При наличии соответствующих условий, конечно, – но у нас эти условия были. И потому мы победили!

За немыслимую дешевизну боевой техники во время войны мы платим чудовищным снижением жизненного уровня народа – но ведь идет война. Будущее нации, само ее существование под угрозой – и в подобных обстоятельствах «не до жиру». Народ понимает и работает, не щадя ни себя, ни своей жизни – потому что враг у ворот. Потому что Отечество в опасности!

А теперь вернемся к ситуации 1928 года.

То, что экономика Советского Союза абсолютно неконкурентоспособна на мировом рынке, – для большинства руководителей страны было очевидным фактом. То, что эта экономика, случись война, будет не в состоянии обеспечить нужды Красной Армии в оружии и боеприпасах, а населения – в продовольствии, с очевидностью проявилось во время «военной тревоги» 1927 года. То, что темпы развития страны черепашьи, как и то, что с каждым годом отставание в промышленном производстве Советской России от развитых стран мира будет только увеличиваться, – также было понятно.

В 1928 году промышленность СССР примерно на 20 процентов превысила объем производства царской России 1913 года. Но по тем же подсчетам, добывающая промышленность США к тому времени уже на 48 процентов превзошла показатели того же года, а обрабатывающая – на 67 процентов. Наше отставание от США увеличилось, оно было особенно велико в области электроэнергетики, химии, не говоря об автомобилестроении. Да что там от США! Чехословацкая фирма «Шкода» в это же время (1928 – 1929 годы) производила 3500 легковых автомобилей в год (моделей «Skoda-110», «Skoda-4R»,» Skoda-6R») – причем по объему выпуска легковушек «Шкода» была только третьей среди чехословацких автопроизводителей и лишь второй по общему выпуску автомобилей!

Если сопоставить наши показатели за 1927/28 годы по национальному доходу и мощности капитала с Соединенными Штатами, то налицо будет крайне неприятная тенденция – мы отставали от Соединенных Штатов на 50 (пятьдесят!) лет.

НЭП хоть и с грехом пополам, но в период 1921 – 1925 годов все же помог восстановлению экономики страны – но лишь в тех рамках, которые существовали до революции и Гражданской войны. Конечно, некоторые экономические показатели к 1925 году были значительно выше уровня 1913 года – это относится к производству электроэнергии, продукции машиностроения, легкой и пищевой промышленности; но общий объем промышленного производства все еще составлял 75,5% от уровня 1913 года. Добыча угля в 1925 году составила 16,5 миллиона тонн против 29,1 миллиона тонн в 1913 году, железной руды – соответственно 3,3 миллиона тонн против 9,2 миллиона. Грузооборот железных дорог составлял не более 80% от довоенного уровня. Но это было не самым страшным.

Самым страшным было то, что НЭП, по сути, за семь лет своего существования исчерпал внутренний инвестиционный запас и, если дело пойдет такими темпами и дальше, наше отставание от промышленно развитых стран будет только увеличиваться. Ведь в 1913 году установленная мощность всех российских электростанций составляла чуть более 1,1 млн кВт (к 1917-му она, правда, выросла до 1,4 млн), и производили они 2 млрд кВт/ч в год – тогда как в Германии вырабатывалось 5 млрд кВт/ч, а в Соединенных Штатах – 22,5 млрд! К тому же Россия «нэповская» о строительстве генерирующих мощностей даже и не помышляла – следовательно, при сохранении текущей тенденции энерговооруженность советской промышленности с каждым годом будет все более и более отставать от подобной характеристики западных государств.

Если брать только цифры роста производства за годы НЭПа, то они, несомненно, говорят об определенных успехах: так, например, общее промышленное производство, по сравнению с 1913 годом, выросло к 1927 году на 18%; в 1927 и 1928 годах прирост промышленного производства составил соответственно 13 и 19%. В целом было восстановлено поголовье скота (за исключением лошадей, численность которых уменьшилась на 15%), производство сельскохозяйственной продукции выросло за эти пять лет в два раза и на 18% превысило уровень 1913 года (что, впрочем, отчасти объясняется увеличением площади под промышленными сельхозкультурами). Среднегодовой темп прироста национального дохода в целом за 1921 – 1928 годы составил 18%.

Но как бы мы ни жонглировали цифрами – факт остается фактом: к 1928 году национальный доход на душу населения вырос всего на 10% по сравнению с 1913 годом.
Еще раз – за пятнадцать лет, прошедших с 1913 года, национальный доход на душу населения ВЫРОС ВСЕГО НА ДЕСЯТЬ ПРОЦЕНТОВ! И больше никаких цифр не надо – «экономические успехи» НЭПа становятся абсолютно очевидными.
Мало того что рост промышленного производства шел вяло и малоэффективно – в сельском хозяйстве происходили экономические процессы, никак оптимистическому взгляду на жизнь не способствующие.

Большевики сдержали свое обещание, данное крестьянству России в октябре 1917-го, землю крупных (а зачастую – и наиболее эффективных) пользователей они раздали всем крестьянам в собственность. Произошла парцелляция пахотного клина России – ни к чему хорошему привести не способная. К тому же правительство на протяжении 1920 – 1928 годов осуществляло четкую социально ориентированную политику в аграрном секторе, поддерживая экономически беспомощные бедняцко-середняцкие хозяйства, создавая так называемый «культ бедноты». Так, беднякам предоставлялись льготные кредиты, отменялись или снижались налоги, их снабжали семенами, рабочим скотом, сельскохозяйственным инвентарем, но, как правило, все это мало помогало таким хозяйствам. Зачастую и семенное зерно, и скот использовались ими в качестве дополнительного продовольствия.

В то же время руководство ВКП (б) и Советского правительства всемерно сдерживало (сугубо из идеологических причин) развитие хозяйств зажиточных крестьян – кулаков, чей удельный вес составлял примерно 5% всего сельского населения. По отношению к этим хозяйствам постоянно проводились уравнительные переделы земли, изъятие земельных излишков, что влекло за собой дробление крестьянских дворов, снижение их мощности и урожайности. Кулаков душили налогами, их почти официально считали «скрытыми врагами советской власти». С идеологической точки зрения оно, может быть, так и было, а вот с точки зрения товарности сельского хозяйства – вело к неизбежной деградации последнего.

Слабеющие крестьянские хозяйства не могли эффективно использовать появляющуюся новую технику – даже кулаки старались не вкладывать средства в новейшие агротехнические изыски, а уж о середняках (о бедноте умолчим – она в плане товарности сельского хозяйства была пустым местом) в этом контексте и говорить не приходится. Поэтому в 1926 году 40% пахотных орудий по-прежнему составляли деревянные сохи, а треть хозяйств не имела даже лошадей, поэтому уровень урожайности был одним из самых низких в Европе. Аренда земли, на которую зажиточные крестьяне возлагали определенные надежды, была сопряжена с большими ограничениями. Фактически запрещалось образование хуторских хозяйств. Следствием провозглашенной политики «ограничения кулачества» стало снижение во второй половине 1920-х годов товарности крестьянских хозяйств, их рыночной ориентации. Так, почти в два раза по сравнению с довоенным уровнем сократилась доля продукции, направляемой крестьянами на продажу. В 1926/1927 хозяйственном году они потребляли до 85% своей продукции, что означало фактически возврат к натуральному хозяйству. Постепенно снижался объем сдачи зерна в государственные фонды.

То, что в экономике надо что-то решительно менять, – было ясно еще в самые первые годы НЭПа. На нэпманов как на двигатель экономического развития надежды не было никакой – главной их заботой было в это время как можно быстрее нажиться (главным образом – на торговых операциях), да и их финансовые возможности (с точки зрения инвестиций в тяжелую промышленность) были весьма и весьма ограниченны.

На иностранных инвесторов, как это сейчас называется, то бишь на концессионеров из США и европейских стран, определенная ставка, безусловно, делалась – но практика показала, что «всерьез и надолго» иностранные капиталисты в советскую экономику приходить не собираются. Конечно, в некоторых отраслях удельный вес концессионных предприятий и смешанных акционерных обществ, созданных с участием иностранного капитала, был весьма заметным. В середине 1920-х годов они давали более 60% добытого свинца и серебра, почти 85% марганцевой руды, 30% золота, 22% производимой одежды и галантереи. Однако в целом роль концессий была невелика: в 1926/1927 хозяйственном году насчитывалось всего 117 действующих соглашений, они охватывали предприятия, на которых работало всего 18 тыс. человек.
Так что надежды на «доброго дядю из-за границы», который вдруг придет и построит современные заводы и фабрики, питали лишь совсем безнадежные мечтатели (типа современного Гайдара-внука). Реальность была до неприличия обидна – «дядя из-за границы» если и вкладывал какие-то средства, то лишь в добычу сырья или в те производства, что могли приносить прибыль максимум через год после вложения первого доллара (фунта стерлингов).
Принципиальное решение партии о социалистической индустриализации страны было принято еще в 1925 году, на XIV съезде ВКП (б). Там же были оглашены и потенциальные источники финансирования этого процесса. Что характерно – сделано это было «левыми» деятелями, которые в ускоренной индустриализации страны видели ключ к Мировой Революции – дескать, понастроим заводов, наделаем пушек и танков – и уж тогда сможем на белых конях победно врываться в столицы буржуазной Европы!

«Новая оппозиция» во главе с Г. Зиновьевым и Л. Каменевым предложила (для изыскания средств на индустриализацию) вернуться к принудительным методам изъятия сельхозпродукции, заменив известный лозунг «Лицом к деревне» на новый лозунг «Кулаком по деревне». Они предлагали резко повысить налоги на зажиточные слои крестьянства. Через год их поддержал Л. Д. Троцкий, считавший, что единственным источником пополнения государственного бюджета служит крестьянство и его следует обложить еще большим налогом.

«Левых», понятное дело, тут же приструнили – но предложения их оценили. И оценил в первую очередь товарищ Сталин. По очень простой причине – несмотря на принципиальное решение о грядущей индустриализации, среди партийных вождей наблюдался определенный разброд и шатание в отношении тех мер, что нужно будет принять для того, чтобы красивые планы когда-нибудь превратились в реальную действительность.

Принять-то решение об индустриализации на съезде, конечно, приняли, но никто при этом реально не озаботился решением одного простого, но весьма важного вопроса – на какие шиши эту самую индустриализацию проводить?

И вот именно решением этого вопроса и занялся товарищ Сталин, когда ему на стол легли планы индустриализации – план экономистов Госплана, разработанный как проект умеренного промышленного роста, где темпы накопления капитала соотносились с темпами роста сельскохозяйственного производства в рамках НЭПа; и план экономистов из ВСНХ, во главе с Куйбышевым, предложившим проект более быстрого роста (135% за пять лет).

Может быть, не торопиться? Может быть, действительно согласиться с мнением Бухарина, Томского и Рыкова? Строить потихоньку, по три завода в год, инвестировать помаленьку свободные (и заемные) средства в возведение текстильных комбинатов и «свечных заводиков» – ибо именно производство средств потребления дает самую быструю (и высокую в условиях повального дефицита всего и вся) отдачу? И через десять лет встретить немецкие танковые клинья эскарпами из сотен тысяч штук сукна, вагонами галош и баррикадами из шевиотовых костюмов?

Или совершить гигантский рывок – и через десять лет иметь могучую тяжелую промышленность, электроэнергетику, немыслимую протяженность железных дорог, море шахт и рудников? В течение ближайших десяти лет создать базу для развития страны на грядущие пятьдесят лет – но зато взамен этого в течение первых пяти лет грандиозного экономического рывка считать население за рабов, снизить уровень жизни народа до минимума физиологического выживания, лишить людей минимальных бытовых удобств, заставить их довольствоваться куском хлеба и миской баланды в день, отнять у женщин возможность красиво одеваться, а у мужчин – видеть на столе мясо хотя бы раз в неделю? И при этом потребовать от них немыслимого, сверхчеловеческого напряжения сил?
Вопрос, однако!
С точки зрения устойчивости власти, с точки зрения создания у населения «положительного имиджа» товарища Сталина, только что победившего неугомонных сторонников Мировой Революции, – конечно, разумнее принять за modus vivendi первый вариант. Умеренная индустриализация и постепенная коллективизация к 1950 году смогут поднять валовый внутренний продукт СССР раза в два–два с половиной. Во столько же вырастет уровень жизни населения, и руководство страны будет обоснованно наслаждаться обожанием своего народа.

Вот только до какого уровня в случае такой постепенной индустриализации Советский Союз скатится в списке промышленно развитых государств к этому самому 1950 году? В США в 1929 году в сельском хозяйстве насчитывалось 1 300 000 тракторов, около 800 000 автомашин и 45 000 зерноуборочных комбайнов. Вопрос – за сколько часов (при сходных темпах развития) американское сельское хозяйство в 1950 году соберет тот урожай, который мы будем убирать три месяца? И во сколько раз тонна пшеницы из Миннесоты будет при таких раскладах дешевле тонны пшеницы, убранной в Краснодарском крае?
И еще. Если даже уровень жизни населения оставить неизменным (то есть пойти на его консервацию) – у нас объективно не будет средств на строительство предприятий тяжелого машиностроения, электроэнергетики, металлургических и химических комбинатов – потому что это все страшно дорого. Ибо население тот небольшой прибавочный продукт, что еще может давать наша экономика, – элементарно прожрет. Потому что рождаемость в крестьянской России высокая, населения будет все больше, и жить это население будет стремиться все лучше (или хотя бы не хуже, чем раньше). И ресурсов на возведение даже одной плохонькой Магнитки у нас при этом варианте развития не будет никогда.
Можно, конечно, изыскать средства на постепенную индустриализацию путем займов у населения. Массовая подписка населения на займы индустриализации (впервые он был проведен в 1927 году) дала значительные суммы. Достаточно сказать, что в 1927 – 1928 годах с их помощью государство дополнительно получило 726 миллионов рублей – почти половину средств, ассигнованных в тот год на капиталовложения в промышленность.

Но займы – вещь обременительная; рано или поздно, но эти займы надо возвращать, а если хочется, чтобы народ добровольно их выкупал у государства, – то возвращать с процентами. Хлопотно и малорентабельно. При этом – займы хорошо привлекать для строительства хлопчатобумажных комбинатов: там и объем капиталовложений минимальный, и отдача быстрая, и норма рентабельности зашкаливает (тем более – если экспортировать ткани на Средний Восток). А вот для возведения Магнитки займы использовать малопродуктивно – строится эта музыка долго, стоит агромадных денег, а на выходе дает не ситчик, который можно тут же вдуть доверчивым афганцам или персам за наличную валюту, а чугун и стальной прокат, которые пойдут на производство станков, рельсов, танковой брони – то есть, опять же, мгновенной прибыли не принесут (а зачастую принесут запланированные убытки – танк для народного хозяйства штука бесполезная, а бензин жрать здоров!).
Так что на займы (с точки зрения развития тяжелой промышленности) надежда была более чем призрачная. Использовать их можно, но очень ограниченно и с весьма утилитарными целями – дабы искусственно ограничивать объем денежной наличности в тот период, когда траты на индустриализацию будут максимальными, а отдача – минимальной.
Можно, в принципе, попробовать заставить заплатить за индустриализацию советское крестьянство. Во времена НЭПа были весьма в ходу прямые переплаты крестьян, связанные с разницей в ценах на промышленные и сельскохозяйственные товары. Иначе говоря, кроме обычных налогов, прямых и косвенных, которые крестьянство платило государству, существовал, как отмечалось в партийных документах того времени, «сверхналог в виде переплат на промтовары и в виде недополучек по линии цен на сельскохозяйственные продукты». Речь шла, как полагали современники, о временных «ножницах», «перекачке» средств из деревни в город с целью быстрого подъема тяжелой индустрии. Если с 1913 по 1922 год цены на промышленные товары, по сравнению с ценами на продукцию сельского хозяйства, выросли в 1,2 раза, то к концу 1923 года «раствор» ножниц цен достиг уже 300%. Другими словами, если, чтобы купить плуг, в 1913 году хватало 10 пудов ржи, то в 1923 году на этот же самый плуг требовалось уже 36 пудов ржи. Такая политика цен позволяла проводить неэквивалентный товарообмен между городом и деревней, изымать из сельского хозяйства немалые средства. Можно было продолжать грабить крестьянство – и за счет этого попробовать возвести пару-тройку Днепрогэсов.

Заманчиво, конечно, но… Товарность сельского хозяйства была на таком низком уровне, что всерьез говорить о крестьянине как о финансовом локомотиве индустриализации смешно и несерьезно. По сравнению с 1913 годом производство зерна в 1927-м сократилось на 10%. Несмотря на то что к 1927 году промышленность и сельское хозяйство приблизились к уровню 1913 года, количество зерна для продажи на внутреннем рынке было в два раза меньше, чем в 1913 году. Полностью прекратился экспорт зерна, составлявший в 1904 – 1914 годах около 11 млн т в год, каждый год вставал вопрос о снабжении зерном крупных городов, что сильно тормозило развитие всей экономики.

Крестьянство не стремилось расширять свое производство – а зачем? Промышленные товары становились все дороже, явственно ощущался их дефицит. Поэтому в 1925/1926 финансовом году более 400 млн т хлеба не было вывезено на рынок и оставалось в крестьянских амбарах. В 1926/1927 году предназначенного на продажу хлеба оказалось еще меньше, а его запасы в крестьянских амбарах приближались к миллиарду пудов. И логика крестьян понятна – зачем задаром отдавать в город зерно, если взамен все равно ничего получить невозможно? Тем более – существует альтернативный рынок зерна, который очень чутко реагирует на конъюнктуру – разрыв в ценах государственных и частных заготовок хлеба достигает к январю 1928 года 100%.

Мало того, что сама идея заставить крестьян заплатить за индустриализацию оказывается порочной – заготовительный кризис, обусловленный этими обстоятельствами, принуждает государство возрождать чрезвычайные меры времен «военного коммунизма»: уже в конце 1927 года началась конфискация «хлебных излишков», установление постов на дорогах, обыск крестьянских амбаров. На поиски спрятанного хлеба направлены тысячи членов партии, привлекаются воинские подразделения, деревенские бедняки, которым при этом полагалось до 25% конфискованного хлеба за низкую плату или совсем бесплатно.
Так что и этот вариант финансирования промышленности оказывается абсолютно безнадежным.
Но все мы, бывшие советские люди, пережившие финансовый бедлам 1989 – 1992 годов, помним, что в тяжелой обстановке правительства большинства новорожденных государств СНГ с легкостью прибегали к помощи печатного станка. Надо сказать, что вожди этих самых новорожденных государств СНГ не были первопроходцами в этом деле – эмиссия, как способ получения средств для общегосударственных нужд, имела место и в самом начале индустриализации. Пока не выяснилось, что это – дохлый номер.

Сначала у Советской России все было как у людей – я имею в виду, в плане финансов.

Жуткий бардак в финансово-кредитной сфере эпохи «военного коммунизма» (когда за ненадобностью был упразднен даже Государственный банк) сменился робкими шагами по стабилизации денежной системы – «новая экономическая политика» требовала возвращения на свое законное место «всеобщего эквивалента».

Сначала в 1922 году были выпущены так называемые совзнаки. Новый рубль приравнивался к 10 тыс. прежних рублей. В 1923 году были выпущены другие совзнаки, один рубль которых равнялся 1 млн прежних денег и 100 рублям образца 1922 года. Одновременно с выпуском новых совзнаков в конце ноября 1922 года была выпущена в обращение новая советская валюта – «червонец», приравненный к 7,74 г чистого золота, или к дореволюционной золотой десятирублевой монете. Новые «золотые банкноты» на 25% обеспечивались золотом, другими драгоценными металлами и иностранной валютой, на 75% – легкореализуемыми товарами, векселями и прочими обязательствами. Выпуск червонцев означал перелом в развитии финансовой системы России. Было строго запрещено использовать червонцы для покрытия бюджетного дефицита. Они предназначались прежде всего для кредитования промышленности и коммерческих операций в оптовой торговле. И хотя на 1 января 1923 года доля червонцев в денежной массе была ничтожна – всего 3%, – во втором полугодии они почти вытеснили совзнаки из крупного хозяйственного оборота. Уже осенью крестьяне соглашались продавать зерно только за червонцы, порой даже снижая цены, лишь бы получить «золотые банкноты». Устойчивость червонца подтверждалась тем, что Госбанк обменивал все предъявляемые банкноты на иностранную валюту по твердому курсу.

Но, как говорится, «недолго музыка играла». Очень скоро вся эта свободная купля-продажа валюты, золота, облигаций государственных займов по свободному курсу закончится.

Впрочем, два года у нас все было почти по-взрослому. Червонец котировался на бирже, если его курс поднимался выше официального паритета, Госбанк скупал золото и иностранную валюту на бирже, выпуская дополнительное количество червонцев, и наоборот. В результате этого в течение 1923 года курс червонца повышался по отношению к иностранным валютам. Так, если на 2 января 1924 года курс доллара на московской бирже составлял 2 руб. 20 копеек, то к 1 апреля 1924 года он снизился до 1 руб. 95,5 копейки, и на этом уровне остановился. То же самое происходило с фунтом стерлингов, франком, маркой и другими валютами. Уже в 1925 году червонец стал конвертируемой валютой, он официально котировался на различных валютных биржах мира (правда, на второразрядных – в Риге и Стамбуле)…

Крах игр товарища Сокольникова (тогда он был наркомфином) в свободно конвертируемый червонец произошел уже в середине 1925 года.

В «Контрольных цифрах народного хозяйства на 1925/1926 хозяйственный год», разработанных Госпланом, открыто утверждалась идея о «подчинении денежного обращения возрастающей эмиссии». Таким образом, упорная четырехлетняя борьба с инфляцией была проиграна. Под нажимом Госплана и ВСНХ с июля по декабрь 1925 года денежная масса увеличилась по сравнению с 1924 года на 400 млн руб., или в полтора раза, что привело к нарушению равновесия между размерами товарооборота и находившейся в обращении денежной массой. Возникла реальная угроза инфляции, признаком чего стал уже в сентябре 1925 года рост товарных цен и все более ощущавшийся дефицит промышленных товаров первой необходимости.

Крестьянство очень быстро отреагировало соответствующим образом на эту ситуацию, что привело к срыву плана хлебозаготовок. Это в свою очередь повлекло за собой невыполнение экспортно-импортной программы и сокращение доходов от продажи хлеба за границей.

Происходит то, что и должно было произойти, – кризис денежной системы. Уже с сентября 1925 года начинается заметная инфляция. Денежная масса в обращении только с февраля по октябрь 1925 года увеличилась на 52%, что приводит к резкому росту цен на свободном рынке, который государство не могло регулировать. В 1926 году приостановлен свободный размен червонцев на золото, наложен запрет на вывоз советской валюты за рубеж, а с 1928 года – и на ввоз иностранной валюты в СССР. Ликвидирован частный валютный рынок. Госбанк начал широкомасштабную денежную эмиссию. Растет денежная масса – в 1926/1927 годах она составила 1,3 – 1,4 миллиарда рублей, а уже в 1933 – 8,4 миллиарда.

Увы, эмиссионная накачка практически ничего не дала – в ситуации открытой экономики она лишь спровоцировала бешеный рост цен и дефицит всего и вся.
Таким образом, и эмиссионный способ добычи ресурсов для индустриализации оказался мыльным пузырем. Хотя за год и девять месяцев, с конца 1928 по июль 1930 года, в обращение было выпущено 1556 миллионов рублей, в то время как пятилетний план предусматривал общую эмиссию на пятилетку 1250 миллионов рублей, – реально это ни к каким положительным последствиям не привело. Нужно было искать выход совсем в иной плоскости…
Товарищ Сталин знал, что нужно делать. И он, как это и положено ответственному руководителю государства, откровенно, четко и ясно изложил партии и народу те меры, которые, по его мнению, станут ключевыми в изыскании средств для ускоренной индустриализации страны – без того, чтобы влезать в кабалу к иностранным державам (которые, кстати, не очень-то и стремились в эту самую кабалу нас загнать).

Предложения ВСНХ, поддержанные товарищем Сталиным, были приняты и учтены при составлении первого пятилетнего плана, который обсуждался в апреле 1929 года на XVI конференции ВКП (б), а затем был утвержден V съездом Советов СССР в мае 1929 года. Задания первой пятилетки, рассчитанные на период с 1 октября 1928 года до 1 октября 1933 года, составлялись тщательно. План по своему духу был пронизан идеей ускорения. Небывало высокими темпами предстояло развернуть строительство новых предприятий и целых отраслей промышленности, возвести сотни крупных индустриальных центров и современных городов, рабочих поселков. Намечалось многократное увеличение производства едва ли не всех видов продукции, а также выпуск такой техники, какой страна в прошлом не имела. По общему мнению, план был напряженным. Из двух рассматривавшихся вариантов делегаты съезда Советов утвердили максимальный.
Участвуя в обсуждении целевых установок плана и его основных заданий, Сталин неизменно делал упор на максимальное увеличение вложений в тяжелую промышленность и ее быстрейшее развитие. При этом товарищ Сталин четко знал, за чей счет он это максимальное увеличение вложений в тяжелую промышленность будет делать…
«Товарищи! Раньше, чем перейти к конкретному вопросу о наших затруднениях на хлебном фронте, разрешите коснуться некоторых общих вопросов, имеющих теоретический интерес и всплывших здесь во время прений на пленуме. Прежде всего, общий вопрос о главных источниках развития нашей индустрии , о путях обеспечения нынешнего темпа индустриализации. Этот вопрос задели, может быть, сами того не сознавая, Осинский и вслед за ним Сокольников. Вопрос этот является вопросом первостепенной важности. Я думаю, что главных источников, питающих нашу индустрию, имеется у нас два: во-первых, рабочий класс и, во-вторых, крестьянство … В капиталистических странах индустриализация обычно происходила главным образом за счет ограбления чужих стран, за счет ограбления колоний или побежденных стран, или же за счет серьезных более или менее кабальных займов извне… Вы знаете, что Англия сотни лет собирала капиталы со всех колоний, со всех частей света, и вносила, таким образом, добавочные вложения в свою промышленность. Этим, между прочим, и объясняется, что Англия превратилась одно время в «фабрику мира»… Вы знаете также, что Германия развила свою индустрию, между прочим, за счет пятимиллиардной контрибуции, взятой у Франции после франко-прусской войны… Наша страна тем, между прочим, и отличается от капиталистических стран, что она не может, не должна заниматься грабежом колоний и вообще ограблением чужих стран. Стало быть, этот путь для нас закрыт… Но наша страна не имеет также и не хочет иметь кабальных займов извне. Следовательно, закрыт для нас и этот путь… Что же остается в таком случае? Остается одно: развивать промышленность, индустриализировать страну за счет внутреннего накопления… При буржуазных порядках в нашей стране обычно промышленность, транспорт и т. д. развивались за счет займов. Возьмете ли постройку новых заводов или переоборудование старых, возьмете ли проведение новых железных дорог или постройку больших электрических станций, – ни одно из таких предприятий не обходилось без внешних займов. Но займы эти были кабальные… Совершенно иначе обстоит дело у нас при советских порядках. Мы проводим Туркестанскую железную дорогу в 1400 верст длиной, требующую сотни миллионов рублей. Мы строим Днепрострой, требующий также сотни миллионов. Имеем ли мы здесь какой-либо кабальный заем? Нет, не имеем. Все это делается у нас за счет внутреннего накопления… Но где главные источники этого накопления? Их, этих источников, как я уже говорил, два: во-первых, рабочий класс, создающий ценности и двигающий вперед промышленность, во-вторых – крестьянство… С крестьянством у нас обстоит дело в данном случае таким образом: оно платит государству не только обычные налоги, прямые и косвенные, но оно еще переплачивает на сравнительно высоких ценах на товары промышленности – это во-первых, и более или менее недополучает на ценах на сельскохозяйственные продукты – это во-вторых.

Это есть добавочный налог на крестьянство в интересах подъема индустрии, обслуживающей всю страну, в том числе крестьянство. Это есть нечто вроде «дани», нечто вроде сверхналога, который мы вынуждены брать временно для того, чтобы сохранить и развить дальше нынешний темп развития индустрии, обеспечить индустрию для всей страны, поднять дальше благосостояние деревни и потом уничтожить вовсе этот добавочный налог, эти «ножницы» между городом и деревней… Дело это, что и говорить, неприятное. Но мы не были бы большевиками, если бы замазывали этот факт и закрывали глаза на то, что без этого добавочного налога на крестьянство, к сожалению, наша промышленность и наша страна обойтись не могут… Почему я об этом говорю? Потому, что некоторые товарищи не понимают, видимо, этой бесспорной вещи. Они построили свои речи на том, что крестьянство переплачивает на товарах, что абсолютно верно, и что крестьянству недоплачивают на ценах на сельскохозяйственные продукты, что также верно. Чего же требуют они? Они требуют того, чтобы были введены восстановительные цены на хлеб, чтобы эти «ножницы», эти недоплаты и переплаты были бы уничтожены теперь же. Но что значит уничтожение «ножниц», скажем, в этом году или в будущем году? Это значит затормозить индустриализацию страны, в том числе и индустриализацию сельского хозяйства, подорвать нашу еще неокрепшую молодую промышленность и ударить, таким образом, по всему народному хозяйству. Можем ли мы пойти на это? Ясно, что не можем. Нужно ли уничтожить «ножницы» между городом и деревней, все эти недоплаты и переплаты? Да, безусловно нужно уничтожить. Можем ли мы их уничтожить теперь же, не ослабляя нашу промышленность, а значит, и наше народное хозяйство? Нет, не можем… В чем же должна состоять, в таком случае, наша политика? Она должна состоять в том, чтобы постепенно ослаблять эти «ножницы», сближать их из года в год, снижая цены на промышленные товары и подымая технику земледелия, что не может не повести к удешевлению производства хлеба, с тем, чтобы потом, через ряд лет, уничтожить вовсе этот добавочный налог на крестьянство… Может ли крестьянство выдержать эту тяжесть? Безусловно, может: во-первых, потому, что тяжесть эта будет ослабляться из года в год, во-вторых, потому, что взимание этого добавочного налога происходит не в условиях капиталистического развития, где массы крестьянства обречены на обнищание и эксплуатацию, а в условиях советских порядков, где эксплуатация крестьянства исключена со стороны социалистического государства и где выплата этого добавочного налога происходит в условиях непрерывного улучшения материального положения крестьянства… Так обстоит дело с вопросом об основных источниках развития индустриализации… в данный момент». Это речь Сталина на апрельском 1928 года Пленуме ЦК.

Заметьте – товарищ Сталин не лукавит, не напускает дыма, не рассказывает красивые сказки о том, как нам легко и просто построить Днепрогэс и Турксиб за рупь двадцать. Он прямо и четко заявляет, что индустриализация Советского Союза будет произведена «за счет внутренних накоплений»; относительно рабочего класса это означает, что первые несколько лет индустриализации он будет работать практически бесплатно, только за хлеб – и, таким образом, себестоимость возводимых объектов индустрии и себестоимость выпускаемой ими продукции снизится до такого минимума, что весь мир только ахнет; относительно же крестьянства это означает, что с началом индустриализации крестьяне вынуждены будут отдавать произведенные ими сельхозпродукты практически задарма. Им оставят, конечно, что-то на пропитание, но подавляющее большинство хлеба, мяса, масла, хлопка, подсолнечника, сахарной свеклы и всего-прочего, что дает земля и труд на ней, они вынуждены будут сдавать государству по назначенным им, государством, ценам. И этот хлеб, и все прочее, годное для реализации на внешних рынках (за исключением небольшого мизера, необходимого для пропитания промышленных рабочих и управленческого аппарата, ну и армии, конечно), пойдет, во-первых, на возводимые заводы и фабрики в качестве сырья, а во-вторых – за границу, на экспорт. Чтобы затем на вырученные за это зерно и масло доллары, марки и фунты стерлингов купить станки, купить технологии, нанять специалистов – ибо никаких иных источников для этого нет. НЕТ!

Либеральные критики мне возразят, что, дескать, для индустриализации Сталин использовал народное достояние, накопленное царями, а также Торгсин, который весьма успешно вымел из тайников граждан запрятанные там на черный день золото и валюту – на что я отвечу, что всерьез рассчитывать на эти источники Советская Россия не могла – слишком незначительны (в сравнении с поставленными задачами) были эти источники финансирования!

Да, в наличии у товарища Сталина есть маленький резерв валютного товара, оставшийся в наследство от Российской империи, всякие сокровища Эрмитажа, достояние царской семьи и ценности Гохрана (каковые золотые побрякушки с камушками и картины старых мастеров тоже послужат делу индустриализации), – но их объем в стоимостном выражении невелик; на оснащение даже одного Горьковского автомобильного завода (а это тысячи станков, прессов, десятки тысяч единиц прочего оборудования) этого добра не хватит.

А что касается приснопамятного Торгсина – то не стоит так уж преувеличивать его значение; за все годы своего существования оный Торгсин дал стране валютных ценностей всего на 287 миллионов рублей – что, конечно, никак не могло решить проблем инвестиций.
Поэтому никакого иного пути, чем индустриализация «за счет внутренних накоплений», не было в принципе.
Есть тут, правда, одна очень серьезная проблема. Я бы сказал – Проблема с большой буквы. А именно – если в качестве источника средств для индустриализации использовать «внутренние накопления» (каковые есть лишь изящный эвфемизм, прикрывающий тот простой факт, что ВСЕ ТРУДОСПОСОБНОЕ НАСЕЛЕНИЕ страны товарищ Сталин планирует на ближайшие пять лет ПРЕВРАТИТЬ В РАБОВ) – это будет означать, что ВКП (б) собирается начать Вторую Гражданскую войну с собственным народом. И дело очень даже может обернуться так, что сопротивление народа окажется настолько серьезным, что сможет снести с кремлевских вершин и товарища Сталина, и всю ВКП (б). Поэтому стоит весьма серьезно подумать, затевать ли индустриализацию подобным образом, а если затевать – то какие шаги в течение первых (самых тяжелых) пяти лет предпринять, чтобы по всей России не полыхнули голодные бунты, чтобы не начался новый «антоновский мятеж» – только на этот раз по всей стране…

Надо сказать, что товарищи по партии не сразу и не все решились присоединиться к Иосифу Виссарионовичу. Часть членов Политбюро и ЦК, да и многие руководители рангом поменьше дрогнули. Никому не хотелось ставить страну на грань Гражданской войны – хотя почти все понимали, что ничего иного сделать, увы, нельзя.

Громче всех против сталинского проекта индустриализации выступили трое членов Политбюро – Бухарин, Томский, Рыков. Между прочим – далеко не последние люди: Бухарин возглавлял Коминтерн, Томский – ВЦСПС (командовал советскими профсоюзами), Рыков был премьер-министром (председателем Совнаркома). Так что их слово было весьма значимым. И просто так убедить партию в своей правоте товарищу Сталину было очень и очень трудно.

В Политбюро большинство было за ним – его идею поддерживали Куйбышев, Молотов, Рудзутак и Ворошилов; но колебался Михаил Иванович Калинин, де-юре «президент» СССР – и посему на Пленуме ЦК в апреле 1928 года большинство его членов еще не было готово следовать за Сталиным. Товарищи решили выждать, чем кончится принципиальная свара высших партийных иерархов. В резолюциях, принятых на пленуме, четко просматривались пробухаринские мотивы: подчеркивалась важность рыночных отношений, осуждались перегибы по отношению к зажиточным крестьянам. Был отвергнут законопроект о новом сельскохозяйственном Уставе, где пожизненное землепользование разрешалось только членам колхозов – в общем, большинству товарищей очень не хотелось ломать уже сложившийся порядок вещей, который, хотя в долгосрочной перспективе и вел страну в безнадежную яму перманентной отсталости, на данном конкретном промежутке времени устраивал большинство и населения, и членов партии.

Ha Пленуме ЦК, состоявшемся с 4 по 12 июля 1928 года, произошло столкновение различных точек зрения. В речи Сталина подчеркивалось, что политика нэпа зашла в тупик, что ожесточение классовой борьбы объясняется все более отчаянным сопротивлением капиталистических элементов, что крестьянству придется потратиться на нужды индустриализации, – но убедить высшее звено партаппарата товарищу Сталину опять не удалось. В своих резолюциях Пленум не пошел за Сталиным. Мало того – Бухарин решил перенести полемику в массы!

30 сентября Бухарин публикует в «Правде» «Заметки экономиста», в которых излагает экономическую программу оппозиции. Он пишет о том, что кризис в стране был вызван ущербностью планирования, ошибками в политике ценообразования, дефицитом промышленных товаров, неэффективностью помощи сельскохозяйственной кооперации. Курс еще можно изменить, но только за счет определенных уступок крестьянству (открытие рынков, повышение закупочных цен на хлеб, а при необходимости и покупка хлеба за границей) – иными словами, товарищ Бухарин ратует за возврат к экономическим и финансовым мерам воздействия на рынок в условиях нэпа. Разумеется, ни о какой индустриализации в этом случае не шло бы и речи – и товарищ Бухарин, объявивший себя экономистом, понимал это гораздо лучше других!

Это уже не лезло ни в какие ворота – поэтому товарищ Сталин поставил вопрос ребром. Он прямо заговорил об «оппозиции справа», об опасном уклоне в партии, конечная цель которого – создание условий для реставрации капитализма в СССР – то есть решил всерьез напугать партию грядущим крахом советской власти, при котором всем, без исключения, коммунистам (вне зависимости от того, чью платформу – Сталина или Бухарина – они поддерживали) крепко не поздоровится. Результат не заставил себя долго ждать – в ноябре 1928 года Пленум ЦК единогласно осудил «правый уклон». Что характерно – тут же от этого самого «правого уклона» отмежевались Бухарин, Рыков и Томский! Как будто не они и были подлинными «отцами» этого самого уклона! И тут же эта троица проголосовала (вместе с большинством членов ЦК) за сталинские резолюции о необходимости догнать и перегнать капиталистические страны благодаря ускоренной индустриализации и развитию обширного социалистического сектора в сельском хозяйстве. Такое поведение лидеров оппозиции, по сути дела, закрепляло их поражение.
Но формального отказа «правых» от своей позиции товарищу Сталину было мало – Бухарин со товарищи проявили опасное малодушие, и следовало навсегда лишить их возможности влиять на партийную массу – посему в течение нескольких недель, последовавших за Пленумом, у «правой оппозиции» было отнято два бастиона: московская парторганизация, первый секретарь которой, сторонник Бухарина Угланов, был снят со своего поста, и профсоюзы. VIII съезд профсоюзов (нарушив, кстати, прежнее обещание ввести семичасовой рабочий день) одобрил сталинские тезисы об ускоренной индустриализации. Влияние председателя профсоюзов Томского было значительно ослаблено вводом в президиум пяти твердых сторонников товарища Сталина (в том числе Кагановича) и установлением более жесткого контроля Политбюро над руководством профсоюзов.

Товарищ Бухарин, тем не менее, продолжал гнуть свою линию. В день выдворения из пределов СССР Троцкого (и в пятую годовщину смерти Ленина) Бухарин вновь попытался «наставить партию на путь истинный», как он это понимал – опубликовав в «Правде» очередную статью с требованиями изменить политический курс. Но эта статья, полная всякой заумной экономической «шелухи», не вызвала особой реакции. А вот появившиеся на следующий день сообщения, что 11 июля 1928 г. имели место контакты Бухарина и Сокольникова с Каменевым, как раз такую реакцию и вызвали! В конце концов, апрельский Пленум ЦК партии 1929 г. завершил разгром «правой» оппозиции, и на XVI партконференции (апрель 1929 г.) оппозиция уже не выступала против пятилетнего плана в варианте, предложенном ВСНХ, который предусматривал коллективизацию 20% крестьянских хозяйств в течение пяти лет и ускоренную индустриализацию.

Вскоре Бухарин был снят с поста главного редактора «Правды», а затем (3 июля) отстранен от руководства Коминтерном. Во главе профсоюзов стал Шверник. Рыков подал в отставку с поста Председателя Совнаркома – правда, отставка эта принята не была, но товарищ Сталин уже начал искать замену строптивому Рыкову. В это же время ЦКК предприняла всеобщую проверку и чистку рядов партии, которая за несколько месяцев привела к исключению 170 тыс. большевиков (11% партсостава), причем треть из них – с формулировкой «за политическую оппозицию линии партии»; товарищ Сталин начал чистить партию от всякого рода оппозиционеров.

В течение лета 1929 года против Бухарина и его сторонников развернулась редкая по своей силе кампания в печати. Их ежедневно обвиняли в «пособничестве капиталистическим элементам» и в «сговоре с троцкистами». На ноябрьском Пленуме ЦК полностью дискредитированная оппозиция подвергла себя публичной самокритике. Бухарин был исключен из Политбюро.

Установление «единоначалия» Сталина в партии было, конечно, делом хорошим и нужным – прежде всего для самого товарища Сталина. Теперь он мог, не оглядываясь, вести страну и партию тем курсом, который он считал оптимальным, – но, тем не менее, вопрос о цене индустриализации все еще оставался открытым.

Конечно, заставить рабочих трудиться по двенадцать часов в сутки без выходных и праздников – задача почти непосильная. Но в принципе – выполнимая; для этого есть партийные организации на предприятиях и стройках, которые будут обязаны подавать пример социалистического отношения к труду, подстегивать нерадивых, отмечать усердных и вообще – всячески поддерживать трудовой энтузиазм масс. Дело, по большому счету, вполне возможное – когда перед людьми ставится грандиозная задача, само осознание причастности к великому событию эпохи делает рабочих подлинными энтузиастами. А если то же возведение Днепрогэса или Сталинградского тракторного благодаря каждодневной неутомимой пропаганде подается как беспримерное деяние, не имевшее доселе прецедента в мировой истории, – строители этих объектов поневоле начинают осознавать себя настоящими героями, совершающими трудовой подвиг во славу Отечества. И будут вкалывать не покладая рук, демонстрируя миру чудеса трудового героизма и самоотверженности, изумляя цивилизованное человечество поистине титаническим самопожертвованием.

Для примера – отрывок из письма родителям Алексея Михайловича Исаева, в 1948 – 1965 годах известного всему миру космического конструктора, создателя ракетных двигателей и ближайшего сподвижника С. П. Королева. Но его инженерный путь к космодрому прошел через Магнитку – еще не получив диплома об окончании столичного вуза, товарищ Исаев добровольцем двинулся в Магнитогорск в конце 1930 года. Откуда пишет своим родителям знаменательные слова: «Недавно нам, в силу образовавшегося прорыва, хотели поднести рогожное знамя. Так знайте, что многие горняки плакали на собрании и поклялись не допустить позора! Я никогда не думал, что рабочий (конечно, настоящий, а не сезонник) выглядит так, как он на самом деле выглядит. Если нужно, рабочий работает не 9, а 12 – 16 часов, а иногда 36 часов подряд – только бы не пострадало производство! По всему строительству ежедневно совершаются тысячи случаев подлинного героизма. Это факт. Газеты ничего не выдумывают. Я сам такие случаи наблюдаю все время. Рабочий – это все. Это центр, хозяин». Заканчивая свое взволнованное письмо, 22-летний Исаев восклицает: «…я счастлив, что живу в Советской России и принимаю участие в стройке гиганта».

В общем, соответствующий энтузиазм и рвение среди исполнителей (рабочих и инженеров) создать и поддерживать можно – если перед исполнителями будет очевидно величие их задачи, выполнение которой сделает их героями в глазах нации (да и в собственных глазах тоже).
Одна неувязка – как принудить этих самых рабочих, каждодневно свершающих трудовой подвиг, смириться с тем печальным фактом, что за свой сверхударный труд они будут получать нищенскую зарплату, сравнимую с рационом рабов на галерах? Ведь энтузиазм может враз иссякнуть – если не найти убедительных доводов, которые будут приняты рабочими в качестве весомых причин работать на износ. Как и где найти такие доводы?
Товарищ Сталин такие доводы нашел.

Товарищу Сталину, как воздух, нужны Магнитка и Днепрогэс, Сталинградский тракторный и Горьковский автомобильный, нужен Турксиб, нужна нефть Баку и уголь Донбасса – но товарищ Сталин отнюдь не хочет, чтобы в результате сверхнапряжения страны, вызванного столь массированной индустриализацией, доведенные до голода рабочие и разоренные крестьяне ответили партии и правительству колоссальным валом народного недовольства, который может – чем черт не шутит! – привести к крушению советской власти и краху Советского государства.

Поэтому товарищ Сталин решает, что в настоящих условиях классовая борьба будет всемерно обостряться. «Надо помнить, никакие успехи не могут аннулировать факта капиталистического окружения. Пока есть капиталистическое окружение, будут и вредительство, террор, диверсии, шпионы, засылаемые в тылы Советского Союза. Надо разбить и отбросить гнилую теорию о том, что с каждым нашим продвижением вперед классовая борьба у нас будет затухать. Нам не хватает готовности ликвидировать свою собственную беспечность, свое собственное благодушие. Неужели мы не сумеем разделаться с этой смешной идиотской болезнью, мы, которые свергли капитализм, построили в основном социализм и подняли высоко знамя мирового коммунизма?» Против Советской республики будут злоумышлять ее бесчисленные враги – как за рубежами страны, так и внутри ее, в ее городах, на ее фабриках и заводах; да что там мелочиться! – в руководстве партии! Враги будут повсюду – они будут затевать заговоры в Париже и Белграде, они будут натаскивать наемных убийц в Варшаве и Риге, они будут сыпать толченое стекло в хлеб для рабочих в Москве и Саратове, они будут изводить рабочий скот на Дону и в Сальских степях, они будут травить воду в колодцах в Белоруссии и в Азербайджане. Советский Союз окажется в ситуации неистового противоборства с врагами – главной целью которых будет уничтожение первого в мире государства рабочих и крестьян, порабощение его населения, уничтожение прав и свобод, которые дала советским людям Октябрьская революция. Война будет беспощадной!
А раз идет война – то нет ничего удивительного в том, что население с трудом перебивается с хлеба на квас. Враги повсюду – а в такой ситуации не до жиру; надо упорно работать, надо забыть о разных излишествах – потому что враги повсюду. Надо строить домны и мартены, заводы и железные дороги, нефтяные вышки и шахты, и рудники, причем не думая о каком-то вознаграждении за свой труд – потому что враги повсюду! Идет война – и долг каждого советского человека отдать все для победы; бесчестно и подло в условиях войны думать о своем жалком и ничтожном благополучии, о мещанских удобствах жизни, о комфорте и прочих буржуазных штучках. Идет война против буржуазного мира – который не только за рубежами страны, но и внутри ее; тайными сторонниками врагов советской власти могут оказаться и твои соседи, и друзья, и сослуживцы. Поэтому надо, сцепив зубы, работать, работать и еще раз работать – ибо Отечество в опасности!
Началу «второй Гражданской войны» положило Шахтинское дело 1928 года. Значительное количество специалистов было обвинено во «вредительстве» и осуждено, причем «буржуазные специалисты» несли вину не только за многочисленные провалы в экономике и резкое снижение уровня жизни народа, но и были интеллектуальными союзниками «правых коммунистов» – что в глазах рабочих компрометировало самих «правых» на связях и покровительстве «вредителям».

После похищения в Париже 26 января 1930 года генерала Кутепова ОГПУ начало дело о разветвленной сети контрреволюционных вредительских организаций внутри Советской России; начались аресты крупных специалистов из центральных хозяйственных ведомств. В основном это были широко известные ученые и эксперты, игравшие заметную роль в годы нэпа. Так, профессор Н. Д. Кондратьев, бывший эсер, товарищ министра продовольствия во Временном правительстве, работал в советских сельскохозяйственных органах, возглавлял Конъюнктурный институт Наркомата финансов; профессора Н. П. Макаров и А. В. Чаянов занимали должности в Наркомате земледелия РСФСР, профессор Л. Н. Юровский был членом коллегии Наркомата финансов, профессор П. А. Садырин, бывший член ЦК партии народной свободы, входил в правление Госбанка СССР. Статистик-экономист В. Г. Громан, до 1921 года меньшевик, работал в Госплане и ЦСУ СССР. Приблизительно такой же путь проделал и другой видный меньшевик, а с 1921 года сотрудник Госплана СССР В. А. Базаров. Н. Н. Суханов, автор известных «Записок о революции», в 20-е годы работал в хозяйственных органах, в советских торгпредствах в Берлине и Париже. У всех этих людей было откровенно непролетарское прошлое – посему не было ничего удивительного в том, что все эти бывшие эсеры и меньшевики замыслили недоброе для советской власти. Но ОГПУ оказалось на высоте – и заговор «бывших» оказался раскрытым!
Рабочему классу было воочию продемонстрировано, что в стране зреют заговоры, готовятся восстания и мятежи, что враги, объединившиеся в «Трудовую крестьянскую партию» под председательством Кондратьева и «Промпартию» под руководством профессора Рамзина, готовят свержение советского правительства. У них были серьезные связи с зарубежными антисоветскими организациями и спецслужбами, в чем они (после арестов), перебивая друг друга, дружно признавались следователям ОГПУ – и поэтому товарищ Сталин посчитал нужным сделать эти показания достоянием широкого круга партийных функционеров. По его поручению Политбюро 10 августа и 6 сентября 1930 года принимало решения о рассылке показаний арестованных по делу «Трудовой крестьянской партии» всем членам ЦК и ЦКК, а также руководящим кадрам хозяйственников. Протоколы допросов «вредителей» были напечатаны типографским способом в виде брошюры, которая рассылалась широкому кругу партийно-государственных руководителей.
Поскольку классовая война с каждым днем будет только обостряться – у рабочего класса будет масса врагов, которых бдительное око ОГПУ будет распознавать и отправлять куда следует. Значит, надо заранее озаботиться тем, чтобы вся эта масса врагов не сидела без дела в лагерях, не ела зазря казенный хлеб, а посильно приняла участие в социалистическом строительстве. Поэтому для приема этих «контингентов» Политбюро предписало расширить существующие и организовать новые лагеря (переименованные для этого случая из концентрационных в исправительно-трудовые) в отдаленных районах с целью их колонизации и разработки «природных богатств путем применения труда лишенных свободы». Осужденные на срок до трех лет оставались в ведении НКВД союзных республик и должны были трудиться в специально организованных сельскохозяйственных или промышленных колониях.

Выполняя намеченную программу, ОГПУ уже к середине 1930 годов создало значительную сеть исправительно-трудовых лагерей. Северные лагеря (около 41 тысячи заключенных) занимались постройкой железной дороги Усть-Сысольск–Пинюг (300 км), тракта Усть-Сысольск – Ухта (290 км), вели работы по разделке и погрузке лесоэкспортных материалов в Архангельском порту, обеспечивали геологоразведку в Ухтинском и Печорском районах. Около 15 тысяч человек в дальневосточных лагерях строили Богучачинскую железнодорожную ветку (82 км), вели рыбный промысел и лесозаготовки. 20-тысячные Вишерские лагеря участвовали в возведении химических и целлюлозно-бумажных предприятий, в частности, Березниковского комбината, заготавливали лес на севере Урала. Сибирские лагеря (24 тыс. заключенных), помимо работ на железнодорожной линии Томск – Енисейск, обеспечивали производство кирпича для строительства Сибирского комбайнового завода и Кузнецкого металлургического комбината, вели лесозаготовки, обслуживали золотодобывающие предприятия на Лене. 40 тыс. заключенных самых старых Соловецких лагерей строили тракт Кемь–Ухта, заготавливали лес для экспорта, перерабатывали 40 процентов улова рыбы беломорского побережья. От экспорта нефти и леса СССР в 1930 году получил 1 млрд 430 млн золотых рублей экспортной выручки – и здесь немалый вклад ГУЛАГа!

Первые успехи в эксплуатации принудительного труда увеличили аппетиты правительства, и в июне 1930 года оно приняло решение о строительстве Беломорско-Балтийского канала. Для строительства канала всего за два года по предварительным подсчетам требовалось 120 тыс. заключенных. Заключенные, которых еще совсем недавно не знали, чем занять, превратились в один из самых дефицитных «ресурсов».
Пафосные дураки утверждают, что рабский труд неэффективен; богатейший опыт ГУЛАГа этот гнилой либеральный тезис опровергает начисто!
Но «враги народа», вредители, саботажники и прочие противники советской власти были, увы, крайне немногочисленны. А фронт работ по всей стране требовал гигантских отрядов рабов! Поэтому были приняты Постановления ЦК, ЦИК и СНК о борьбе с кулаками. В 1929 – 1930 годах 240 тыс. семей кулаков, которым запретили вступать в колхозы, были высланы в те районы, сельскохозяйственная колонизация которых обычным путем (то есть отправкой за казенный счет переселенцев) была экономически крайне нерентабельна. А так правительство решало одновременно две чрезвычайно важные задачи – из сельскохозяйственных районов был удален пассионарный контингент, всячески препятствующий колхозному строительству, а районы Сибири, Алтая, Северного Казахстана получали рабочие руки для создания там сельскохозяйственного производства – и причем практически без всяких расходов!

Правда, неистовое рвение местных кадров в их стремлении лихо и молодецки завершить коллективизацию в стране чуть ли не к посевной кампании 1930 года едва не обрушило всю систему сельхозпроизводства – посему 2 марта в «Правде» выходит статья товарища Сталина «Головокружение от успехов», в которой он возлагает вину за катастрофические последствия коллективизации на местные власти и сдерживает принудительную запись в колхозы. Кроме того, 14 марта выходит Постановление ЦК ВКП(б) «О борьбе с искривлениями партлинии в колхозном движении». Доля коллективизированных крестьянских хозяйств падает с 55 процентов в марте до 24 процента в июле, однако в дальнейшем она будет неуклонно расти: в 1931 – 52 процента, в 1934 – 71 процент.

Товарищу Сталину не нужны ударные темпы коллективизации – товарищу Сталину нужен товарный хлеб, в первую очередь – для добывания твердой валюты для закупок станков и оборудования. И товарищ Сталин этот товарный хлеб получил – в 1930 году за счет экспорта хлеба страна выручит 883 млн золотых рублей. Посему коллективизация должна стать всеобщей, без изъятий!

А для этого можно и подождать, пока большинство крестьянства осознает, что обратной дороги нет.

Товарищ Сталин через семь лет припомнит своему аппарату его рвение – за ненужную и бездушную поголовную коллективизацию в максимально короткие сроки большинство «местных кадров» окажутся в тех же местах, где уже обоснуются к этому времени их бывшие подопечные, – но в гораздо худших условиях. Товарищ Сталин никому и никогда не прощал бездумного головотяпства и погони за цифрами в ущерб общему делу. И не важно, что в колымских лагерях бывшие секретари райкомов будут доказывать друг другу, что они «хотели как лучше», – товарищу Сталину не нужно как лучше. Товарищу Сталину нужно так, как наиболее рационально, – ибо товарищ Сталин хирург, а не коновал…
Для тех же крестьян (особенно на Украине), кто упорно не желает вступать в колхозы, у товарища Сталина в ближайшем будущем появится самый убедительный из всех аргументов – голод…
Пока же на дворе немыслимо сложный и смутный 1930-й. Решение принято, отступать уже поздно – но что будет впереди, не знает еще никто – в том числе и сам товарищ Сталин. Ему, как и всем его соратникам, остается одно – отложив в сторону сомнения и страхи, планомерно и беспощадно к себе и к нации делать свое дело: строить (зачастую – практически с нуля) тяжелую промышленность Советского Союза, априори зная, что никакой быстрой экономической отдачи от возводимых гигантов ждать не приходится, а посему следует быть готовыми к еще большему снижению уровня жизни, к еще большему обнищанию населения – и, как следствие, к еще большему росту недовольства.

Поэтому 7 апреля выходит Указ о расширении системы трудовых лагерей. Сосредоточенные до 1928 года в основном вокруг побережья Белого моря, они находятся теперь в ведении Главного управления лагерей, подчиняющегося ОГПУ, – недовольные должны быть обеспечены крышей над головой в полной мере.
Впрочем, напряженный (поистине адский!) труд советского народа начинает давать отдачу – 1 мая 1930 года завершено строительство Турксиба (железной дороги, соединившей Туркестан и Сибирь). 17 июня 1930 года состоялся пуск тракторного завода имени Дзержинского в Сталинграде, построенного менее чем за год, – и хотя набранные из деревень рабочие массово ломают дорогущие американские станки, хотя поначалу с конвейера за смену выпускается всего несколько машин вместо 144 по плану – это уже были зримые успехи политики индустриализации.
Летом и осенью 1930 года возник серьезный кризис разменной монеты – ввиду того, что в 1930 году денежная масса, находившаяся в обращении, возросла на 45 процентов, ее увеличение произошло в два с лишним раза быстрее, чем рост продукции промышленности, производящей предметы потребления, и население, перестав доверять бумажным деньгам, стало складывать серебряную монету в кубышки.

Руководители Наркомата финансов и Госбанка для выхода из кризиса и стабилизации денежной системы предлагали увеличить выпуск монеты. Нарком финансов Н. П. Брюханов в феврале 1930 года сообщал в СНК СССР о кризисном положении с чеканкой серебряной монеты, о необходимости закупок импортного серебра и предлагал заменить серебряные деньги никелевыми. Ему отказали.

Однако усиление кризиса и исчезновение монеты из оборота заставило летом 1930 года вернуться к этим вопросам. По инициативе Брюханова 18 июля 1930 года было принято решение увеличить чеканку бронзовой монеты и войти в Политбюро с предложением о восстановлении расходов по закупке серебра за границей, для чего ассигновать дополнительно 4 миллиона рублей.

Товарищ Сталин 20 июля 1930 года решительно осудил предложения о дополнительной чеканке монеты из импортного серебра.

Вместо того чтобы идти на поводу у ситуации, товарищ Сталин принял решение и эту проблему перевести в плоскость политического противостояния советской власти с ее врагами. Он отлично понимал, что исчезновение из обращения серебра есть абсолютно неизбежный результат все возрастающей эмиссии бумажных денег, иными словами – результат обесценивания зарплат и прочих выплат; но именно таким образом товарищ Сталин еще в 1928 году и планировал обеспечить ресурсами курс на индустриализацию, так что ситуация с разменной монетой не была для него ни критической, ни, тем более, неожиданной. Поэтому оптимальным выходом из ситуации товарищ Сталин посчитал объявить спекулянтов монетой врагами советской власти – и с конца июля в советской печати началась кампания по поводу кризиса разменной монеты, который был объявлен результатом происков классового врага.

В газетах сообщалось о многочисленных арестах спекулянтов монетой и помогающих им служащих торгово-кооперативных организаций, банков и т. д. 2 августа 1930 года Сталин отправил председателю ОГПУ В. Р. Менжинскому следующий запрос: «Не можете ли прислать справку о результатах борьбы (по линии ГПУ) со спекулянтами мелкой монетой (сколько серебра отобрано и за какой срок; какие учреждения более всего замешаны в это дело; роль заграницы и ее агентов; сколько вообще арестовано людей, какие именно люди и т. п.). Сообщите также Ваши соображения о мерах дальнейшей борьбы». Через несколько дней требуемая справка была представлена. Ознакомившись с ней, Сталин 9 августа сделал Менжинскому письменный выговор: «Получил Вашу справку. Точка зрения у Вас правильная. В этом не может быть сомнения. Но беда в том, что результаты операции по изъятию мелкой серебряной монеты почти плачевны. 280 тысяч рублей – это такая ничтожная сумма, о которой не стоило давать справку. Видимо, покусали маленько кассиров и успокоились, как это бывает у нас часто. Нехорошо».

И товарищ Сталин принимает решение: «а) основательно прочистить аппарат НКФ и Госбанка, несмотря на вопли сомнительных коммунистов типа Брюханова–Пятакова, б) обязательно расстрелять десятка два-три вредителей из этих аппаратов, в том числе десяток кассиров всякого рода, в) продолжать по всему СССР операции ОГПУ по изоляции мелкой монеты (серебряной)».

20 августа 1930 года Политбюро поручило ОГПУ «усилить меры борьбы со спекулянтами и укрывателями разменной монеты, в том числе и в советско-кооперативных учреждениях». А 15 октября 1930 года Политбюро освободило от должности председателя Госбанка Пятакова и наркома финансов Брюханова – товарищ Сталин решительно «выводил за штат» всех тех деятелей из руководства страной, которые продолжали жить иллюзиями нэпа, которые продолжали цепляться (пусть и неявно) за идеи бухаринского «правого уклона».

Но еще до решительных мер против апологетов «рыночного социализма» в советских финансовых кругах товарищ Сталин одерживает очень важную победу. 26 июня 1930 года открывается XVI съезд ВКП (б) (проходил с 26 июня по 3 июля) – Томский на нем выведен из Политбюро, в составе же главного штаба партии остаются, вместе со Сталиным, его наиболее верные и последовательные сторонники: К. Е. Ворошилов, Л. М. Каганович, С. М. Киров, В. В. Куйбышев, В. М. Молотов; правда, в Политбюро входят также не совсем стойкие «сталинцы» М. И. Калинин, С. В. Косиор, Я. Э. Рудзутак и все еще числится «правый коммунист» А. И. Рыков – но положение товарища Сталина в партии решительно укрепляется. Кроме того, XVI съезд партии утверждает лозунг «Пятилетку – в 4 года», настаивает на необходимости продолжать коллективизацию, уделяя при этом первостепенное внимание техническому прогрессу – что является прямым продолжением идей товарища Сталина.

С 25 ноября по 7 декабря в Москве проходит процесс «Промпартии», обвиненной в подготовке иностранной интервенции совместно с эмигрантами, обосновавшимися в Париже, – товарищ Сталин ни на секунду не желает снижать накал внутренней войны, ни на йоту ослаблять напряжение классовой борьбы, которая, как теперь знают уже все коммунисты, с каждым днем будет только разрастаться и обостряться.
19 декабря 1930 года Председателем Совнаркома (вместо уволенного с должности последнего в Политбюро «правого коммуниста» Рыкова) назначается Вячеслав Михайлович Молотов – товарищ Сталин понимает, что пик падения жизненного уровня народа еще впереди, что главные трудности еще грядут; посему на должности премьер-министра ему нужен человек, готовый бестрепетно гнуть «линию партии» (на самом деле – линию товарища Сталина) вне зависимости от текущей политической обстановки, который не содрогнется, не «даст слабину», видя, как народ мрет от голода, который ни на секунду не усомнится в необходимости гнать пароходы с зерном за границу, когда по шляхам Украины будут, шатаясь, бродить призраки бывших людей – ибо за это зерно страна получит жизненно необходимые ей станки, оборудование и технологии. Товарищу Сталину в кресле Председателя Совнаркома нужен кремень – и в лице товарища Молотова он этот кремень получит.
1931 год, третий год первой пятилетки, прошел в чудовищном напряжении. И хотя успехи в индустриализации были уже налицо – 1 января 1931 года состоялся пуск завода сельскохозяйственных машин в Ростове-на-Дону, 10 января – пуск тракторного завода в Харькове и (после реконструкции) автомобильного завода в Москве (с этого момента производство автомобилей на ЗИСе будет нарастать серьезными темпами: с 4 000 грузовых и легковых автомобилей в 1931 году до 136 500 – в 1936-м) – проблем никак не убавлялось. С 1 по 9 марта в Москве проходит судебный процесс над «Союзным бюро меньшевиков» – особого антисоветского значения эта организация, конечно, уже не имела, но в общем контексте усиления сопротивления сталинскому курсу со стороны всякого рода «бывших» разгром этого самого «союзного бюро» был однозначно позитивен. Рабочие в очередной раз убеждались, что именно из-за противодействия врагов экономическая ситуация в Стране Советов остается напряженной.

Кстати, именно в 1931 году товарищ Сталин предпринял первые (пока еще очень робкие) шаги по привлечению к делу построения социалистической индустрии созидательной силы неравенства – в колхозах с марта постановлением VI съезда Советов вводится новая форма оплаты труда колхозников – трудодень, то есть распределение проводится отныне не подушно, а пропорционально трудовому вкладу каждого. В промышленности же, после речи товарища Сталина 23 июня на совещании хозяйственников (в которой он настаивает на более организованном наборе и предотвращении текучести рабочих кадров, а также выступает против уравнительного принципа в оплате труда), начинается дифференциация оплаты труда рабочих в зависимости от их квалификации и вклада в общее дело. Впрочем, пока эта дифференциация очень и очень условна – по-настоящему процесс пойдет лишь через несколько лет, когда общее экономическое положение страны значительно улучшится и деньги начнут выполнять ту роль, которую им предназначали еще древние финикийцы.

Первая пятилетка заканчивалась так, как и планировал товарищ Сталин, – одновременно с вводом в строй новых гигантов социалистической индустрии росло количество врагов народа, повинных в том, что уровень жизни населения упал ниже всяких пределов. Народ в ситуации резкого обнищания должен четко знать, кто есть в Советской России созидатель и творец, создающий промышленную мощь державы, а кто – подлый вредитель и саботажник, повинный во всех бедах и горестях советских людей. Поэтому вместе со сводками с промышленных площадок пресса постоянно публиковала сводки из залов судов, где вредители наперебой винились перед народом в своих преступлениях. К сожалению, иначе действовать было невозможно – лишь постоянно поддерживая накал внутренней борьбы, руководство страны могло избегать неконтролируемых всплесков недовольства.

А недовольство имело под собой ой какие серьезные основания!

Вложения в тяжелую промышленность были колоссальными – выпуск же основных видов продукции легкой промышленности в 1932 году был примерно таким же, как в 1928 году, а продукции пищевой промышленности – существенно ниже, чем в 1928 году. Ничего удивительного в этом, увы, не было – перестройка сельского хозяйства нанесла серьезный удар по его товарности, и первые годы коллективного хозяйствования оказались практически провальными.

Валовый сбор зерна, например, составил в 1932 году 69,9 млн тонн – против 73,3 млн тонн в 1928 году. Производство мяса снизилось почти вдвое – в 1932 году страна получила его всего 2,8 млн тонн – против 4,9 млн тонн в 1928 году. Молока – 20,6 млн тонн против 31 млн тонн, яиц – 4,4 млрд штук против 10,8 млрд, шерсти – 69 тыс. тонн против 182 тыс.

По пятилетнему плану урожайность основных сельскохозяйственных культур должна была повыситься на 35% по сравнению с 1928 годом. На деле урожайность зерновых культур составила в 1932 году 7 центнеров с одного гектара против 7,9 центнера в 1928 году, хлопчатника – 5,9 центнера против 8,5, сахарной свеклы – 43 центнера против 132, подсолнечника – 2,1 центнера против 5,4, льна – 2 центнера против 2,4, картофеля – 71 центнер против 82, овощей – 79 центнеров против 132.

Правда, столь резкое снижение товарности сельского хозяйства отчасти компенсировалось тем, что – через колхозную систему – большинство продуктов оказывалось в распоряжении государства, но, тем не менее, – с 1928 года в городах вводятся карточки на основные продукты питания. Мера тем более насущная, что в условиях опережающего развития тяжелой промышленности город практически не имел товаров, чтобы осуществлять равноценный обмен с деревней. Ибо в 1932 году было произведено 2694 млн метров хлопчатобумажных тканей вместо 4700 млн метров по плановому заданию на конец пятилетки, шерстяных тканей – 88,7 млн метров вместо 270 млн метров, сахарного песка – 828 тыс. тонн вместо 2600 тыс. тонн. Карточки все насущнее вторгаются в жизнь города – в 1929 году все городское население было переведено на карточное обеспечение важнейшими продуктами питания. Хлеб получали примерно 40 миллионов человек, а вот мясо всего 6,5 миллиона, животное масло – 3,2 миллиона человек. Правда, на многих предприятиях передовикам давали дополнительные талоны на питание – но в целом население жило голодно.
Сложившийся к исходу первой пятилетки острый недостаток товарной массы финансовые власти Советской России пытались компенсировать эмиссией – денежная масса, как уже было сказано выше, составлявшая в 1926 – 1927 годах 1,3 – 1,4 миллиарда рублей, к 1932 году выросла до 8,4 миллиарда – но это, увы, не привело ни к каким положительным результатам. Цены свободного рынка тут же отреагировали на эмиссию: в 1932 году, по сравнению с 1927 – 1928 годами, они выросли почти в восемь раз, в том числе в пять раз на промышленные товары и в тринадцать – на продукцию сельского хозяйства. Если учесть, что заработная плата за это время удвоилась, – можно сделать вывод, что за первую пятилетку уровень жизни населения упал не менее чем в четыре раза.

Одним словом, народу было от чего быть недовольным – посему враги должны были непрерывно усиливать свои происки, а органы государственной безопасности – оных врагов своевременно излавливать и на суд общества выставлять. Кроме того, в ближайшие годы нужно будет окончательно решить назревшую проблему – что делать со всеми теми, кто до сих пор числит себя в «участниках революции», кто является истинным марксистом-ленинцем. И товарищ Сталин этот вопрос решит.

Тридцать второй год начинался бодро – 1 января 1932-го пущен автомобильный завод в Горьком, 31 января произошел пуск первой доменной печи Магнитогорского металлургического комбината, использующего уральскую железную руду и кузбасский уголь. В январе же произошла коренная реорганизация управления промышленностью – ВСНХ был разделен на три наркомата – тяжелой, легкой и лесной промышленности – что положило начало административному управлению экономикой.

В апреле состоялся пуск Кузнецкого металлургического комбината – Советский Союз начал создание той металлургической базы, которая через каких-то девять лет станет становым хребтом нашей Победы над нацистской Германией.

А пока, кроме материальной, товарищу Сталину потребовалась идеологическая база будущей Советской империи – для чего 23 апреля Центральный Комитет выпускает постановление «О перестройке литературно-художественных организаций». Все существующие организации (включая одиозный РАПП) распускаются, и создаются новые союзы, напрямую контролируемые властью: Союз писателей, Союз архитекторов, Союз композиторов – каковые союзы обязуются проводить политику партии в тонкой сфере идеологической работы. А чтобы писатели, как говорится, «с младых ногтей» готовились стать знаменосцами соцреализма – создается Литературный институт, непосредственной задачей которого становится подготовка молодых писателей в нужном государству ключе. В обмен на заботу партии и правительства (а она будет весьма весомой, товарищ Сталин не любит экономить на идейной составляющей социалистического строительства) писатели обязаны будут стать «инженерами человеческих душ» именно в той ипостаси, которую продиктуют для них ответственные работники ВКП (б) – для тех же, кто умыслит двурушничество, будут гостеприимно распахнуты двери соответствующих учреждений ГУЛАГа ОГПУ (кстати, ОГПУ в июле 1934 года будет преобразовано в НКВД с передачей этому ведомству полицейских функций и функций охраны государственной безопасности).

Летом 1932 года на Украине разразится голод, жертвами которого станут многие тысячи селян. Эти трагические события, получившие в дальнейшей историографии термин «голодомор», легли страшной тенью на историю СССР тридцатых годов. Какова же была причина этого чудовищного мора?

Индустриализация была необходима, чтобы поднять уровень промышленного производства в СССР хотя бы до сравнимых (с экономикой Европы и США) величин, если не в размере на душу населения, то хотя бы в общих физических объемах и технологическом обеспечении. Но для этого Советскому правительству требовалось пойти на крайне непопулярные меры, которые, как понимали кремлевские прагматики, с неизбежностью приведут к временному снижению уровня жизни народа – как минимум в четыре-пять раз. Но без этого снижения ресурсов на индустриализацию взять было бы негде…

Украина, Поволжье и Кубань к началу тридцатых годов были главными житницами СССР – соответственно, именно эти регионы должны были стать донорами экспортных поставок зерна, единственного валютного товара, который можно было бы взять здесь и сейчас. Лес архангельского Севера и золото Колымы тоже в свое время станут валютным товаром – но для того, чтобы сделать его таковым, нужно будет несколько лет и несколько десятков тысяч жизней «врагов народа» – а экспорт зерна был отлично налажен еще во времена господ Витте и Извольского, и вся инфраструктура для него была создана еще при царе. И посему от Советского правительства требовалось лишь определить физический объем урожая – и, исходя из этого объема, составить планы хлебозаготовок. Планы же были нужны для того, чтобы знать, какое количество зерна можно будет отправить проклятым буржуям через терминалы Одессы и Новороссийска, сколько за него получить валюты и сколько и какого оборудования за эту валюту для страны закупить – чтобы быстро возводимые корпуса гигантов первой пятилетки не остались сиротливо стоять, пугая случайного прохожего гулким эхом пустых цехов.

И вот именно здесь произошел тот сбой, который привел к катастрофе 1931 – 1932 годов…

Официальной цифрой советского урожая зерновых 1930 года очень долго считалась цифра, озвученная Сталиным в 1934 году, – 83,5 миллиона тонн. Естественно, что сам товарищ Сталин поля на предмет урожайности не осматривал – для этого у него были специально обученные люди. Которые, в свою очередь, прибегали к методу оценки урожайности на корню – ибо, зная извечную скупость, хитрость и скрытность крестьянина, были уверены, что оценивать урожай по фактическому намолоту – значит потакать воровству и укрывательству.

Увы, этот метод, мало того что не учитывал возможные потери при уборке, еще и был крайне приблизительным. Гораздо более реалистичные цифры называл в своих докладах в Берлин Отто Шиллер, атташе Германии по вопросам сельского хозяйства, служивший в Москве в 30-е годы. Ушлый немец предпочитал действовать своим умом – в результате чего пришел к выводу, что данные по сбору урожая отдельными колхозами регулярно завышались примерно на 10% – как на районном, так и на областном уровне. На основании этого он оценивал урожай 1932 года в 50 – 55 миллионов тонн, урожай 1933 – в 60 – 65 миллионов тонн, а урожай 1934 – в 65 – 70 миллионов тонн. Шиллер называл эти данные «цифровым оправданием за местами катастрофические трудности с поставкой продовольствия сельскому населению в 1931 – 1934 годах».

То есть руководство хлебоэкспортных областей докладывало наверх ЗАВЫШЕННУЮ ЦИФРУ ПРЕДПОЛАГАЕМОГО УРОЖАЯ. Исходя из этой цифры, Москва запланировала объемы зернового экспорта и осенью 1932 года стала их требовать – сполна. Области, изрядно недогрузив экспортные элеваторы, вместо поставок запланированного зерна начали юлить и оправдываться – посему к ним были направлены соответствующие специально обученные люди. Но эти чрезвычайные комиссии, направленные в ноябре 1932 года в Харьков, Ростов-на-Дону и Саратов (в момент апогея кризиса хлебозаготовок), также использовали данные так называемого биологического (на корню) определения урожайности зерновых (потому что других данных У НИХ ПРОСТО НЕ БЫЛО) – и, соответственно, «именем революции» выгребли из элеваторов и амбаров весь, подчистую, хлеб.

Официально озвученный руководством Украины урожай зерна 1931 года составлял 18 миллионов 300 тысяч тонн. Именно исходя из этой цифры, руководство СССР спланировало объемы экспорта, под эти объемы заказало за рубежом станки и оборудование, технологии и материалы. Под которые, в свою очередь, массированно строились промышленные предприятия – на которых рабочие, перебиваясь с хлеба на квас, надрывались в надежде на скорый пуск возводимых ими заводов и фабрик.

НО ФАКТИЧЕСКИЙ УРОЖАЙ НА УКРАИНЕ В 1931 ГОДУ СОСТАВИЛ ВСЕГО ЧЕТЫРНАДЦАТЬ МИЛЛИОНОВ ТОНН! Причем эти четырнадцать миллионов также были весьма приблизительными – погодные условия того лета сократили фактический объем собранного урожая еще как минимум на треть. Даже по данным официальной статистики, практически 30% урожая зерновых 1931 года на Украине и «до 40% урожая 1932 года потеряно при уборке».
И тогда начался ГОЛОД…
Голод 1931 – 1932 годов унес, по разным оценкам, от полутора до трех миллионов жизней – в основном на Украине, Кубани и в Поволжье, также затронув и те регионы, которые не очень пострадали от тотальных хлебозаготовок (ввиду отсутствия серьезного пшеничного клина в структуре своего хозяйства) – в Белоруссии, например, голода, как такового, не было, хотя республика очень серьезно подтянула пояса, сев на крайне скупую карточную норму.

Жизни миллионов были возложены на алтарь индустриализации – но имело ли смысл столь жуткое жертвоприношение?

Как ни бессердечно и жутко это ни звучало – но ДА.

Хлеб, вывезенный в 1931 – 1932 годах, превратился в те станки, оборудование, технологии и материалы, которые позволили построить в СССР ту промышленность, благодаря которой страна оказалась победителем во Второй мировой войне и стала к концу пятидесятых годов сверхдержавой – одной из двух на планете…

Как известно, по планам первой пятилетки Украина, где были квалифицированные кадры и необходимая инфраструктура, получала 1/5 всех капиталовложений, запланированных на индустриализацию. Из 1500 предприятий, которые планировалось построить в СССР, в Украине предполагалось построить 400. Среди промышленных объектов выделялись 35 гигантов стоимостью свыше 100 миллионов рублей каждый. Из них на Украине размещалось 12 объектов – 7 новостроек и 5 реконструированных предприятий.

В 1928 – 1929 годах объем валовой продукции украинской промышленности увеличился на 20%. Дальше – больше: в мае 1932 года дал ток Днепрогэс, кардинально реконструированы были Криворожская, Киевская и Харьковская электростанции. В Донбассе были введены в действие 53 новые шахты, на металлургических заводах Украины построили 12 доменных и 24 мартеновских печей.

Были введены в эксплуатацию завод «Днепроспецсталь» в Запорожье и Харьковский тракторный завод – который сооружался немыслимо быстрыми темпами: первые тракторы сошли с конвейера через 18 месяцев после правительственного постановления! В 1932 году тракторостроители города Харькова дали стране 16,8 тыс. тракторов.

Гигантами среди реконструированных объектов были Луганский паровозостроительный завод (по проектной мощности он равнялся наибольшему в мире заводу компании «Америкен локомотив» и мог выпускать 2100 паровозов в пересчете на мощность серий, которые выпускались до революции, т. е. значительно больше всех заводов царской России вместе взятых) и четыре металлургических завода (в Макеевке, Днепродзержинске, Днепропетровске, Коммунарске).

Первая очередь Штеровской ГЭС на Украине, которая вошла в стой весной 1926 года, имела мощность 20 тыс. кВт. В 1931 году мощность Штеровки была доведена до 157 тыс. кВт, в результате чего она стала одной из самых больших в стране. В 1932 году начала работать Зуевская ГЭС мощностью 150 тыс. кВт и Днепропетровская ГЭС с пятью агрегатами по 62 тыс. кВт каждый (четыре агрегата такой же мощности вошли в строй в годы второй пятилетки).

Краматорский машиностроительный завод представлял собой гигантскую стройку в отрасли машиностроения на Украине. Он должен был удовлетворить потребность страны в оборудовании для металлургической промышленности.

Но строились не только предприятия тяжелой промышленности. В пищевой промышленности Украины возникли новые отрасли – маргариновая, маслодельная, комбикормовая, хлебопекарная. Было построено 67 механизированных заводов, пять больших мясокомбинатов. В 1932 году стал в строй Херсонский консервный завод проектной мощностью 128 млн условных банок на год. Были возведены три сахарных завода – Веселоподолянский, Лохвинский, Купянский.

В Киеве, Харькове и Днепропетровске вошли в строй крупные обувные фабрики с конвейерным производством, в Одессе, Харькове, Киеве – трикотажные фабрики.

Всего за первую пятилетку Украинская Советская Республика повысила выпуск промышленной продукции и дала в 1932 году 363,6% промышленной продукции относительно наиболее благополучного 1913 года. По группе «А» выпуск промышленной продукции на Украине составлял к концу первой пятилетки 425% против 1912 года, 285% против 1927/28 годов, при 272% по всему Советскому Союзу в целом. Если на Украине или на территории, которую сейчас составляет Украина, в 1913 году было 17 втузов и вузов, то в 1932 году работало уже 200 учреждений высшего образования. Студентов в 1913 году было 27 600, а к концу 1932 года их число превысило 111 000. Техникумов было в 1929 году 126, а в 1932 году их стало около 700. В них обучалось 153 тыс. человек рабочей и колхозно-крестьянской молодежи.

В результате индустриализации Украина опередила по уровню развития отраслей тяжелой промышленности ряд западноевропейских стран. Она заняла второе место в Европе (после Германии) по выплавке чугуна, четвертое место в мире по добыче угля. По производству металла и машин Украина была впереди Франции и Италии, догоняла Англию.

Эти успехи – во многом результат жестокого и беспощадного ограбления крестьянства Украины; но что было бы, если бы этого ограбления НЕ БЫЛО?

Украина была целью операции «Барбаросса» – именно ее ресурсы планировал использовать фюрер для того, чтобы попытаться свести вничью войну с Британской империей и в целом с мировой вненациональной финансовой олигархией. Если бы в предвоенные годы на Украине не были бы построены все ее промышленные гиганты, если благодаря им не был создан экономический базис обороны страны – то за сколько дней в 1941 году вермахт дошел бы до Ростова и Харькова? И на каких бы условиях Сталин, не имея станового хребта тяжелой промышленности, подписал бы новый Брестский мир? И через сколько лет немецкие колонисты освоили бы украинские черноземы – заодно окончательно решив «украинский вопрос»? И на каком языке сегодня разговаривало бы автохтонное население Украины?

Жертвы голодомора были не напрасны – хотя бы потому, что именно благодаря им современная Украина все еще существует, продолжая добивать оставшийся ей от СССР промышленный потенциал, чья основа была заложена в тридцатые годы. Они умерли – чтобы Украина жила; только очень жаль, что современные вожди Украины так бездарно и бессмысленно профукали и разбазарили созданную не ими украинскую промышленность.
Восстань сегодня из мертвых жертвы голодомора – они бы, без сомнения, прокляли таких никчемных и негодящих «наследничков», как «вожди Оранжевой революции» – даже несмотря на все те ритуальные прыжки и завывания, что совершал совсем недавно, якобы во имя их памяти, проплаченный заокеанскими кукловодами паяц Ющенко…
Почему-то принято считать (особенно – в среде щирых украинских диячов), что яростное сопротивление западноукраинского населения советизации края произошло из-за того, что в 1932 году на Украине прошел так называемый голодомор. Дескать, большевики замучили голодом миллион украинских селян, и те в ответ начали стрелять им в спину в первые дни Великой Отечественной (и продолжили сие малопохвальное занятие в 1944 – 1956 годах).

Но в том-то и дело, что голодомор начала тридцатых проходил в Восточной Украине – которая, тем не менее, дивизий «Черниговщина» или «Полтавщина» в состав ваффен-СС не дала (и не думала давать). А Западную Украину, то бишь Галицию и Волынь, голодомор 1932 года не коснулся и коснуться не мог, так как они в то время входили в состав Польши и к Советскому Союзу никакого отношения не имели. Галиция и Волынь, в отличие от Восточной Украины, от действий советской власти в 1932 году никак не пострадали – а, тем не менее, дивизию «Галичина» собрали и на фронт против Красной Армии отправили!
Но это так, в порядке реплики с места.
В 1932 году была окончательно завершена идейная борьба с «правым уклоном» – 9 октября произошел разгром группы Рютина – сам Рютин, а также Каменев и Зиновьев были исключены из партии и отправлены в ссылку. С этого момента у товарища Сталина оказываются развязаны руки для окончательного решения проблемы дальнейшего существования «творцов Октябрьского переворота» – не имея уже возможности противостоять ему на уровне Политбюро и ЦК, вся «ленинская гвардия» очень скоро превратится в шайку наймитов иностранных разведок, организаторов заговоров и диверсий, одним словом – из идейных противников станет просто бандой уголовников.

А пока можно подвести итоги последнего года первой пятилетки.

10 октября состоялся пуск Днепрогэса – это был последний аккорд адски тяжелых, немыслимо трудных, да и просто голодных первых четырех лет «Великого перелома». За эти годы были достигнуты значительные успехи в области индустриализации. Были построены 1500 крупных предприятий и созданы целые отрасли промышленности, которых не было в царской России: станкостроение, автомобилестроение, тракторостроение, химическая и авиационная промышленность.

К сожалению, далеко не все удалось сделать так, как было запланировано, – по состоянию на 1932 год вместо 22 миллионов мегаватт-часов электроэнергии было произведено лишь тринадцать с половиной миллионов (заметим, кстати, что царская Россия в 1913 году вырабатывала лишь два миллиона мегаватт-часов – так что сталинские «неуспехи» были вшестеро выше «успехов» Николая Второго!), вместо 75 миллионов тонн угля было добыто 64,4 миллиона тонн, вместо 10 миллионов тонн чугуна было выплавлено лишь 6,2 миллиона тонн, стали вместо 10,4 миллиона тонн было выплавлено лишь 5,9 миллиона тонн, вместо 8 миллионов тонн проката – получено лишь 4,4 миллиона тонн.

Огромное отставание от плановых заданий было характерно для машиностроительных отраслей. Автомобилей в 1932 году было произведено лишь 23,9 тыс. (100 тыс. по плану), тракторов – 48,9 тыс. (по плану – 53 тыс.), комбайнов – 10 тыс. против 40 тыс. по повышенному заданию.

Лишь по одной отрасли – производству нефти – в 1932 году были достигнуты показатели, близкие к показателям «оптимального» варианта пятилетнего плана (21,4 и 22 млн тонн), но и они были более чем вдвое ниже повышенных плановых заданий.

Пятилетний план предусматривал увеличение поголовья скота на 20 – 30%. Вместо этого поголовье крупного рогатого скота сократилось с 60,1 млн голов в 1928 году до 33,5 млн в 1933 году, в том числе коров – с 29,3 до 19,4 млн, поголовье свиней – с 22 до 9,9 млн, овец и коз – с 107 до 37,3 млн, лошадей – с 32,1 до 14,9 млн (в 1935 году).

К концу 1932 года в колхозах, совхозах и МТС имелось всего 72 тыс. тракторов, 6 тыс. грузовых автомобилей и около 10 тыс. комбайнов. Тракторный парк СССР в 1932 году располагал общей мощностью в 1,1 млн лошадиных сил.

Но это было не главным. Главным было другое – товарищ Сталин на деле убедился, что за счет рабочего класса и крестьянства можно (и нужно) продолжать стремительную индустриализацию страны. Рабочие и инженеры за нищенскую заработную плану (фактически – лишь за хлеб) могут создавать промышленные гиганты, крестьяне, согнанные в колхозы, могут давать стране продукцию, за которую на западных рынках можно будет приобрести станки, технологии и оборудование, чтобы построенные промышленные гиганты «задышали», чтобы смогли давать продукцию.
Стране будет трудно еще два-три года – и товарищ Сталин прекрасно это осознает. Но также он осознает тот факт, что отныне в его руках сосредотачивается вся полнота управления Советским государством, всеобъемлющее руководство строительством новой Империи – и следующим шагом в его политике будет устранение политических рисков, которые могут привести к краху этого начавшегося строительства. Причем ВСЕХ рисков – как справа, так и слева…

Глава 4 Восемнадцатое брюмера Иосифа Сталина

Вторая пятилетка – период завершения создания базы для дальнейшего развития страны, введение в строй десятков предприятий тяжелой промышленности: черной и цветной металлургии, электроэнергетики, угле– и нефтедобычи, рост протяженности железнодорожных коммуникаций. Вторая пятилетка – это отмена в 1935 году карточек (об этом писал В. М. Бережков в 1989 году: «Если перечислить продукты, напитки и товары, которые в 1935 появились в магазинах, то мой советский современник, пожалуй, не поверит. В деревянных кадках стояла черная и красная икра по вполне доступной цене. На прилавках лежали огромные туши лососины и семги, мясо самых различных сортов, окорока, поросята, колбасы, названия которых теперь никто не знает, сыры, фрукты, ягоды – все это можно было купить без всякой очереди и в любом количестве. Даже на станциях метро стояли ларьки с колбасами, ветчиной, сырами, готовыми бутербродами и различной кулинарией. На больших противнях были разложены отбивные и антрекоты» – для позднего СССР, измученного постоянным дефицитом продуктов, это было, вне всяких сомнений, чудо Господне, это (в его последние два года) стремительный рост уровня жизни населения, это достижение положительного сальдо внешней торговли. Это колоссальные успехи СССР в экономике, социальной политике, в отношениях с ближними и дальними соседями – но не это, по мнению подавляющего большинства историков, есть основное содержание периода 1933 – 1938 годов. Успехи, конечно, имели место – с этим сквозь зубы согласится любой деятель общества «Мемориал». Но об успехах ли страны нужно говорить публицисту, возразят те же мемориальцы, когда в эти же годы рекой полилась кровь лучших людей страны! Когда кровавые маньяки из НКВД пытали в своих жутких застенках красу и гордость революции, ленинскую гвардию! Когда осуществлялось насилие над цветом нации (в понимании тех же мемориальцев) – вождями партии и народа! О каких таких успехах экономики можно писать, если в это же время попиралась социалистическая законность, когда в угоду сталинскому честолюбию шли на Голгофу творцы социализма (в понимании Троцкого) в СССР?

Отдадим дань традиции – об экономических успехах страны мы скажем чуть позже, как и о тех событиях, что имели место за рубежами нашего Отечества, – о приходе к власти Гитлера в Германии, об испанской войне, об эпопее «Челюскина», о дрейфе папанинцев и трансокеанских перелетах Чкалова; самым же главным содержанием периода 1933 – 1938 годов мы, без сомнения, вынуждены будем (чтобы не противоречить традиции) считать репрессии, которые, как это уже стало общим местом как в демократической, так и в коммунистической печати, явились черным пятном на репутации советской власти. Либералы и демократы считают репрессии 1936 – 1938 годов неотъемлемой частью тоталитарного советского строя, коммунисты с пеной у рта отстаивают ту точку зрения, что во всем повинен злодей Сталин и что репрессии – всего лишь случайное искривление в целом правильной партлинии, – но обе стороны дискуссии согласны в одном. Репрессии – «черный» период нашей истории.

Однако все познается в сравнении.

Вот и мы – не станем заранее клеймить и обличать, не станем с пеной у рта проклинать «проклятый сталинизм». А займемся делом более чем насущным – сравним течение двух революций: французской Великой буржуазной и российской Великой Октябрьской социалистической (пусть уж Октябрьский переворот побудет ею немного).

Сначала во Франции к власти пришли представители более либерального (кстати, и более демократического) лагеря – жирондисты. У нас тоже вначале, после отречения Николая II, властные кабинеты заняли либерально-демократические деятели (типа Керенского и князя Львова). Потом и во Франции, и у нас либеральную тусовку на вершинах власти сменили яростные крайне левые – у французов это были якобинцы, у нас – большевики. И вот здесь у нас начинаются расхождения.

То есть «бывших» и французы, и мы резали нещадно – но и во Франции, и в России большинство «бывших», поняв, что дело пахнет керосином, по-быстрому свинтило из страны. Французы избиение «бывших» закончили, в общих чертах, где-то к сентябрю 1792 года – последним рецидивом борьбы с двумя высшими сословиями были убийства дворян и священников, содержащихся в парижских тюрьмах – в ответ на угрозу герцога Брауншвейгского «стереть Париж с лица земли».

В России ожесточенная борьба с бывшими «правящими классами» продолжалась довольно долго, на протяжении почти всей Гражданской войны. У нас считалось (из пропагандистских соображений, главным образом), что с победившим пролетариатом воюют всякие «поручики Голицыны» и «князья Оболенские» и что главной их целью является восстановление самодержавия (помните: «Белая Армия, черный барон снова готовит нам царский трон»). На самом деле с ультралевыми, захватившими власть в Петрограде, сражались разной степени лояльности сторонники Учредительного собрания. Им и помощь со стороны Антанты оказывалась, кстати, исходя именно из данной идеологии – «белые» в глазах западного общества были защитниками свободы и демократии, в отличие от узурпаторов-большевиков. Так что и Деникина, и Врангеля, и Колчака мы смело можем считать «нашими» жирондистами.

Во Франции якобинцы одержали победу над жирондистами путем народного восстания 31 мая – 2 июня 1793 года, когда жирондисты были изгнаны из Конвента. Французам удалось избежать Гражданской войны в полном ее объеме (правда, крестьянская война в Вандее и Бретани по размаху боевых действий была, в общем-то, сравнима с операциями Гражданской войны в России, но это была война именно с роялистами – так что прямой аналогии с нашим всероссийским смертоубийством не просматривается). И только затем, после того как власть якобинцев во Франции более-менее укрепилась, и начался террор.

Как государственная политика террор начался 5 сентября 1793 года, когда делегация якобинцев в Конвенте (после убийства Марата Шарлоттой Корде) под влиянием плебейских масс Парижа требует «поставить террор в порядок дня». Что характерно – в это время на фронтах одержаны серьезные победы, интервенты отброшены от французских границ, революционные армии вторглись в пределы стран-агрессоров. То есть внешняя опасность как будто нивелирована – и именно в это время начинается резня.

Причем – резня В ПЕРВУЮ ОЧЕРЕДЬ СВОИХ!

Кто жаждет поспорить – извольте: основные политические вехи террора. Сентябрь–ноябрь 1793 года – осуждение и казнь основных руководителей жирондистов. Заметим – жирондисты для текущей французской власти «свои», большинство жирондистов в 1792 году голосовало за казнь короля (хотя некоторые голосовали с небольшими оговорками). Правда, в это же время (в октябре 1793 года) происходит казнь Марии-Антуанетты, но это так, случайный штрих – ее следовало бы казнить вместе с супругом, и ментально эта казнь лежит в той же плоскости, что и убийства дворян в парижских тюрьмах, – то есть относится к предшествующей эпохе.

Дальше – еще веселее. В марте 1794 года происходит осуждение и казнь эбертистов, левого крыла якобинцев, то есть наиболее радикальных «революционеров». Мало того – эти казни сопровождаются нападками на мертвого (!) уже Марата.

Апрель 1794 года – казнь Дантона и группы его сторонников, «правых революционеров», если пользоваться риторикой более позднего времени. Дантон – один из трех главных вождей революции, самый пламенный ее трибун, наиболее яркая личность из тех, кто «делал» революцию, – и вот его казнят, да еще вдобавок вместе со всеми единомышленниками. В это же время происходит нанесение удара по Коммуне Парижа – казнь прокурора Коммуны Шометта.

И, наконец, июнь–июль 1794 года, «Прериальские декреты», тотальный террор. Что характерно – террор больше не был нужен Конвенту. После крупных побед над внешним врагом в 1794 году отпал такой (и без того довольно хлипкий) аргумент в пользу террора, как борьба с заговорами. Буржуазная Французская республика была сильна и политически едина, тем более – после разгрома Коммуны не было никакой опасности «слева», со стороны санкюлотов.

Однако вожди якобинцев, Робеспьер и Сент-Жюст, требуют от Конвента (и фактически заставляют его принять) удивительные законы, дающие центральной власти совершенно неограниченную власть над жизнью и смертью граждан. Смертной казни подлежали «враги народа», и понятие это толковалось чрезвычайно широко. В частности: «Враги народа – это те, кто стремится уничтожить общественную свободу, будь то силой или хитростью… те, кто будет стараться ввести общественное мнение в заблуждение, препятствовать просвещению народа, портить нравы, развращать общественное мнение». Столь неопределенные формулировки не оставляли в безопасности ни одного человека.

Однако этим шедевр законодательства не исчерпывался. Истинные открытия лежали в области судебных процедур: «Оклеветанным патриотам закон предоставляет в качестве защитников присяжных патриотов; заговорщикам он их не предоставляет». У нас тоже, что уж греха таить, адвокаты обвиняемым предоставлялись не всем и не всегда (осужденные Особым Совещанием, «тройками», военными трибуналами защитников не имели по статусу этих «органов правосудия»). Но повальное лишение права на защиту – это было только во Франции!

Итак, вопрос о виновности решался до суда. В результате применения этого закона с 22 прериаля (10 июня) по 9 термидора (27 июля) 1794 года только в Париже погиб 1351 человек, лишь в два раза меньше, чем за весь предшествующий год.

И теперь – ключевой момент французского «красного» террора. Его творец, Робеспьер, постоянно эксплуатирует универсальную сюжетную схему, применимую к любой политической ситуации революционной эпохи: есть «враги, покушающиеся на «свободу» и «завоевания революции» – посему «истинные патриоты» должны собраться в мощный кулак и уничтожить этих «врагов». В качестве же «врагов» по очереди выступают все основные деятели революции: Мирабо, Барнав, Лафайет, жирондисты, эбертисты, Дантон, Демулен, руководство Коммуны – но отнюдь не скрытые монархисты, остатки дворянства или оставшиеся в своих приходах священники – кои, если следовать логике революции, и есть ее «истинные враги»!

Немного позднее, в марте 1794 года, Сент-Жюст, обычно выступавший с обвинениями, основанными на идеях Робеспьера, для того чтобы одновременно ударить и по умеренным дантонистам, и по ультрареволюционным эбертистам, предлагает еще более изящную схему: существует только один заговор – заговор иностранцев, которые, желая погубить революцию, либо подкупают «снисходительных» (удар по Дантону), либо побуждают совершать жестокости, чтобы обвинить в них народ и революцию (удар по Эберу).

Таким образом, основными событиями эпохи так называемого «революционного (якобинского) террора» (а уж «белого террора» и подавно) было нанесение ударов по различным революционным группировкам.

Удивляет и поражает социальный состав жертв массового террора. Как это установлено Луи Бланом, из 2750 человек, казненных в Париже и о которых есть данные по их социальному положению, лишь 650 (менее четверти!) принадлежали к зажиточным классам, аристократов же среди жертв было еще меньше.

Однако даже не это главное; самым удивительным оказывается анализ политической ориентации жертв террора среди членов Конвента. Наиболее острым политическим вопросом, по которому в Конвенте прошло самое зримое и убедительное размежевание на революционеров и умеренных, был, вне всяких сомнений, вопрос о казни короля. По этому вопросу и проходил водораздел между истинными революционерами, готовыми на крайние меры, и случайными «попутчиками», спасовавшими в ключевой момент французской истории, не смогшими переступить через себя перед пиететом к «царствующему дому». Так вот, из присутствующих при голосовании по этому кардинальному вопросу Французской революции в Конвенте 721 человека против казни голосовало 286. И жирондисты, и, естественно, более радикальные группировки выступили за казнь (правда, как уже было сказано выше, некоторые жирондисты – с оговорками). И вполне разумно было бы ожидать, что в обстановке острой политической борьбы 1793 – 1794 годов, при постоянных обвинениях в роялизме, гильотинированы должны были бы быть в первую очередь именно те депутаты Конвента, что голосовали против казни короля. Произошло же обратное! Все усечения национального представительства происходили за счет группировок, представители которых хотели смерти Людовика XVI. Налицо загадка: «революционный террор», направленный против революционеров, поразительная «снисходительность» по отношению к членам Конвента, голосовавшим против казни короля.

А у нас?

То, что в исторической литературе называется «красным террором», было именно «красным». Большевики нещадно резали представителей бывших господствующих классов, равно как и русскую версию «жирондистов» – то бишь представителей умеренно левых партий, бывших движущей силой Февральской революции. «Своих» не трогали – перед лицом угрозы потери власти все разногласия внутри РКП (б) нивелировались, сглаживались – главное было удержаться во властных кабинетах, удержать в руках рычаги управления Россией.

После победы в Гражданской войне, опять же, никакого физического террора против «своих» не наблюдается. В верхах, правда, идет непрерывная резня за власть, за ленинское наследство – но резня интеллигентная, без поножовщины, без гильотины и расстрелов на рассвете. То есть в период 1923 – 1932 годов товарищ Сталин ни на какие реальные репрессии против своих внутренних «эбертистов», «коммунаров» и, тем более, «термидорианцев» не идет; товарищ Сталин оттесняет их от власти путем открытого голосования, то бишь – исключительно демократическим путем. Если репрессии и ведутся – то исключительно бескровные, в виде исключения из партии или высылки в разные тмутаракани.

Момент истины наступает 1 декабря 1934 года.

«Советский Марат» – председатель Ленинградской партийной организации Сергей Миронович Киров – погибает от руки «советской Шарлоты Корде» – Леонида Николаева – лет на двенадцать позже положенного по законам жанра срока. Но надо отдать должное руке Провидения (или кто там наверху отвечает за своевременность событий!) – это убийство произошло чертовски вовремя!

За два года до этого трагического события, 12 января 1933 года, ЦК ВКП (б) принимает решение о проведении чистки партии. В течение 1933 года из партии исключается около 800 000 коммунистов, на следующий год – еще около 340 000. Общая численность партии (членов и кандидатов в члены) в результате этой чистки снижается с 3 млн 500 тыс. по состоянию на 1 января 1933 года до 2 млн 350 тыс. на 1 января 1935 года. Но чистка рядов – лишь начало; это очищение партии от всякого рода оппозиционеров чисто бюрократическим методом, что называется, по анкетным данным. Метод, конечно, эффективный, но все же – не панацея. Кто что говорил на собраниях (и что записано в протоколах) – это, конечно, важно, на основании этого можно большую часть «уклонистов», правых и левых, вычислить. Но гораздо интереснее не то, кто что говорил, – намного важнее руководству партии знать, кто и что ДУМАЕТ…

И посему с 26 января по 10 февраля 1934 года в Москве проходит XVII съезд партии, названный, не без сталинской иронии, «Съездом победителей». Внешне съезд выглядит как компромисс Сталина с умеренными членами Политбюро – товарищу Сталину важно знать, на какую часть партии он сможет в ближайшее время опереться, а посему он допускает на этом съезде почти полную свободу слова. На съезде бывшие оппозиционеры выступают с самокритикой, бьют себя кулаком в грудь – и получают индульгенции из рук вождя: глава потенциальных «термидорианцев» Н. Бухарин избирается кандидатом в члены ЦК.

В новый Секретариат входят Сталин, Л. Каганович, А. Жданов и С. Киров. В состав Политбюро входят члены – И. Сталин, В. Молотов, Л. Каганович, К. Ворошилов, М. Калинин, Г. Орджоникидзе, В. Куйбышев, С. Киров, А. Андреев, С. Косиор; кандидатами в члены становятся А. Микоян, В. Чубарь, Г. Петровский, П. Постышев, И. Рудзутак.

Упраздняется Рабоче-крестьянская инспекция (Рабкрин), съезд партии принимает проект 2-го пятилетнего плана, пересмотренного в сторону снижения заданий (ввиду трудностей, проявившихся в 1933 году – первом году пятилетки).
Но главное – не это. Съезд позволяет товарищу Сталину четко, кристально ясно определить – чем дышит каждый из мало-мальски ответственных деятелей ВКП (б), кто из них является «эбертистом» (главный «эбертист», товарищ Троцкий, к этому времени уже лишен советского гражданства и прозябает где-то в Европе, но в рядах партии «эбертистов» еще пруд пруди), кто – потенциальным «термидорианцем» (а вот с вождями последних еще предстоит разобраться – главный «термидорианец» Бухарин вроде как прощен, кандидатом в члены ЦК избран – но решение судьбы этого течения в ВКП (б) еще впереди). И уже исходя из расклада, полученного на «Съезде победителей», товарищ Сталин будет строить политику партии в ближайшее время. И политика эта будет весьма и весьма кровавой – и не потому, что товарищ Сталин решил устроить погром партийного и государственного аппарата из любви к искусству. Отнюдь – логика истории железной рукой диктовала товарищу Сталину этот тяжелый, но, увы, неизбежный шаг – ибо пришло время в России повторить тот путь, по которому прошла история Французской революции. Потому что никакого иного пути ВЫХОДА ИЗ РЕВОЛЮЦИИ не существует!
«Уже и секира при корне деревьев лежит; всякое дерево, не приносящее доброго плода, срубают и бросают в огонь».

«Берегитесь лжепророков, которые приходят к вам в овечьей шкуре, а внутри суть волки хищные. По плодам их узнаете их. Собирают ли с терновника виноград или с репейника смоквы? Так всякое дерево доброе приносит и плоды добрые, а худое дерево приносит и плоды худые. Итак, по плодам их узнаете их».

Автор далек от мысли делать из товарища Сталина орудие божьей кары, инструмент Провидения. Да, очень многие из «вождей революции», членов «ленинской гвардии», переступив все законы, божьи и человеческие, по любым канонам заслужили смерти – но преданы они ей были вовсе не за то, что в период Гражданской войны пролили реки крови русского народа, разрушили его мир, осквернили святыни. Все эти преступления были, подавляющее большинство из них доказано, фигуранты известны – но расстреляны они будут не за деяния «чрезвычаек», не за «расказачивание», не за «ликвидацию кулачества, как класса». Подавляющее большинство тех людей, что в 1917 году «делали» революцию, а затем на протяжении последующих четырех лет кроваво укрепляли свою власть в России, а позже безжалостно крушили хребет русского народа – падут жертвами сталинских репрессий не потому, что уже однажды сделали ЭТО, а потому, что могут сделать ЭТО еще раз .

Пламенные революционеры, расстреливавшие заложников, «герои штурма Зимнего», пытавшие «подозрительных» в бесчисленных пытошных подвалах по всей России, неистовые ораторы и народные трибуны, певцы «красного террора», приказывавшие «ликвидировать» десятки тысяч душ лишь на основании их принадлежности к определенному сословию, хладнокровные палачи, уничтожавшие беззащитных пленных, бестрепетно подписывавшие приказы о казни женщин и детей, – они готовы были продолжать и продолжать СВОЮ Революцию.
И не имело на самом деле особого значения, что троцкизм как идеология «перманентной революции» был выдавлен из партийного обихода, – троцкизм оставался в умах; и единственным способом избавить партию и страну от зловещей тени Льва Давыдовича, от его неистовой жажды рушить, расстреливать, низвергать и сокрушать – было физически ликвидировать носителей этого вируса. Троцкизм должен был умереть не только идейно, но и физически, вместе со своими адептами – ибо эта болезнь оказалась неизлечимой…
Но товарищ Сталин решил устранить опасность для будущего страны не только «слева» – где клубилось скопище апологетов Льва Давыдовича, яростных любителей Мировой Революции, адептов «разрушенья до основанья». Перед глазами товарища Сталина был пример Французской революции, где маятник, качнувшись в июле 1794 года в другую сторону, выдал на-гора переворот 9 термидора, право-буржуазный реванш и последовавшую за ним безыдейную трясину Директории, потрясшую видевших все французов глубинами коррупции и разложения государственного аппарата. Посему товарищ Сталин решает одновременно с угрозой «слева» ликвидировать и опасность «справа» – загнав в расстрельные подвалы заодно с троцкистами и сторонников «правого уклона», что называется, «сыграть на опережение» – не допустив появления гнойного фурункула «правого» реванша «термидора» на теле страны, хирургическим путем (расстрелами) вскрыть нарыв и тщательно продезинфицировать рану. То бишь по этой же дорожке, к расстрельной стенке, пустить и сторонников товарища Бухарина.

И я вас умоляю, не надо громких слов о «кровожадности Сталина»! Все мы сегодня знаем, что представляла собой «Великая Октябрьская социалистическая революция», какими методами велась Гражданская война, чего стоила русскому народу власть троцких и зиновьевых – документальные материалы об этом периоде нашей истории сегодня, слава богу, доступны широкому кругу читателей.

Товарищ Сталин в 1936 – 1938 годах безжалостно валил бешеных собак, кровавых маньяков, обезумевших от крови русского народа, – ибо в ином случае эти упыри и кровопийцы продолжали бы сеять смерть и разрушение, называя этот процесс Мировой Революцией – оставляя после себя пепел и прах, тлен и мерзость запустения. Товарищ Сталин избавил мир и Россию от выродков рода человеческого, перебил свору вурдалаков, больных неистовой жаждой ниспровержения всего человеческого, всего светлого и разумного, – да человечество должно ему в ноги поклониться за это!

Впрочем, оставим эмоции. Товарищ Сталин не нуждается ни в каких оправданиях – товарищ Сталин создает свою империю и доступными ему средствами расчищает строительную площадку, устраняя все лишнее, что смогло бы в ближайшем будущем ему помешать.

Вернемся к фактам, ибо эти факты упрямо подтверждают простую истину – всякая революция «пожирает своих детей». И делает она это не со зла, а по весьма прагматичным причинам: началом революции является насильственное отторжение от власти доселе господствующих классов; концом ее – уничтожение свершивших это революционеров. Революция не может продолжаться вечно – жить в обстановке революции нация долго не может, рано или поздно наступает момент, когда взрывное естество революции должно плавно перетечь в плавное русло эволюции, когда низвержение должно смениться созиданием. Революционеры не способны к созиданию – посему в момент, когда нация жаждет начала животворного созидания, профессиональные разрушители должны уступить место строителям и творцам. Хорошо бы, конечно, если бы они это сделали добровольно – и отправились бы разрушать куда-нибудь в другое место (как Че Гевара, например) – тогда в глазах нации они навечно остались бы героями и примером юношеству.

Увы, такое бывает крайне редко – значительно чаще случается, что революционеры всеми силами держатся за власть, кликушески голося: «Революция продолжается! Революция перманентна! Есть у революции начало – нет у революции конца! Свободу всем странам и континентам!» – и продолжают готовить вверенные им государства к новым революциям. В подобной ситуации, когда разрушители уходить не хотят, а настырно цепляются за кресла во властных кабинетах – оных разрушителей («профессиональных революционеров») следует от этой власти насильно отрешить, а дабы они на пенсии не продолжали злоумышлять против закона и порядка – то затем и расстрелять. Не скажу, что для их же пользы, но что для пользы доселе управляемой ими нации – это точно.
Ничего иного история пока, увы, не придумала. Товарищ Сталин поэтому в этой печальной закономерной традиции и первым не был, и последним ему не стать – афганская революция 1979 года нам тому пример.
Да к тому же у товарища Сталина, помимо чисто утилитарных причин для начала террора (уничтожение опасности для государства как «слева», со стороны сторонников Мировой Революции, так и «справа», со стороны потенциальных вождей «русского термидора»), были и основания морально-этического свойства.

Товарищ Сталин никаким боком не был причастен к уничтожению царской семьи; товарищ Сталин не был повинен ни в расстрелах заложников в Петрограде (что по обыкновению практиковал товарищ Зиновьев), ни к казням участников Кронштадтского мятежа, ни к «расказачиванию», ни к кровавому подавлению антоновского мятежа – товарищ Сталин в период Гражданской войны по большей части был в войсках, и на его руках нет крови русского народа, в отличие от его коллег по Политбюро 20-х годов, у которых скелетами были полны шкафы.

Нельзя забывать, что довольно продолжительное время товарищ Сталин курировал в партии кадровый вопрос – и отлично знал, у кого из его товарищей руки по локоть в русской крови, кто из них, не колеблясь, расстреливал «контру» – то есть у товарища Сталина задолго до начала репрессий 1936 – 1938 годов были веские основания считать того или иного товарища имярек заведомым кандидатом на почетное место у расстрельной стенки.
Посему убийство Кирова, послужившее стартом для начала очищения партии и страны от врагов народа (без всяких кавычек), произошло очень «своевременно»; момент для начала ликвидации профессиональных революционеров (равно как и потенциальных участников термидора) назрел, и товарищу Сталину следовало незамедлительно этот процесс начать.
Тем более – все технические предпосылки к началу Великой Чистки к этому времени были уже созданы. Иные – тщанием коллег товарища Сталина, иные – божьим Провидением.

Во-первых, к этому времени гитлеровский национал-социализм стал главенствующей идеологией в Германии, а НСДАП – правящей партией. Поскольку в СССР все еще декларировался в качестве базовой идеологемы пролетарский интернационализм – германское течение социализма было признано сугубо и исключительно враждебным советскому строю. 29 декабря 1933 года на заседании ЦК товарищи Молотов и Литвинов (первый – исходя из тактических соображений поиска «внешнего врага», второй же, очевидно, из искренней ненависти к антисемитской риторике Гитлера) обозначили Германию как наиболее вероятного противника Советской России, как самую живую и деятельную угрозу социализму в нашей стране.

После этого заседания ЦК вся советская пресса с рвением, тем более естественным, что ключевые позиции в ней занимали люди известной национальности, принялась клеймить Германию и «немецкий фашизм» (чем немало изумляя тех немцев, что знали русский язык и имели возможность читать советские газеты). Внешний враг советскому народу был явлен, и поскольку отношение к Германии среди русского народа никогда хорошим не было (к Германии как к государству, к немцам же как к народу мы были куда как более лояльны) – этот враг был куда как реальней в глазах населения, чем уже изрядно потасканные к этому времени чучела полумифического империализма, который спит и видит крах Советского Союза.

Во-вторых, 8 июня 1934 года был принят закон об измене Родине, который предусматривал не только смертную казнь подследственным, имевшим несчастье подпасть под эту статью, – но еще и распространял зону ответственности за это преступление и на членов их семей.

В-третьих, 10 июля 1934 года ОГПУ передает свои полномочия в области полицейской деятельности и, что гораздо важнее, в области государственной безопасности Народному комиссариату внутренних дел во главе с товарищем Ягодой. То есть теперь уровень борьбы с врагами народа повышается, более того – становится общегосударственным делом.

Таким образом, внешний враг, который обязан развернуть деятельную борьбу с Советским Союзом путем массовой вербовки его граждан в свои грязные шпионские сети, по состоянию на 1936 год в наличии («фашистская Германия»); статья УК для осуждения (и последующей физической ликвидации) виновных в этом преступлении принята; механизм ловли, содержания под стражей, осуждения и приведения приговора в исполнение (в лице НКВД СССР) настроен. Иными словами, затвор взведен – и теперь осталось лишь ждать весомого повода, чтобы со вселенским грохотом спустить курок.
Ждать пришлось совсем недолго – как уже было сказано, 1 декабря 1934 года враги народа злодейски убили одного из высших иерархов ВКП (б); поэтому после гибели товарища Кирова маховик Великой Чистки начал набирать свои обороты…
16 декабря 1934 года арестованы Л. Каменев и Г. Зиновьев – и уже 15 – 16 января происходит закрытый процесс над так называемым «Московским центром» – Зиновьев, Каменев и еще 17 троцкистов из самых верхов руководства партии преданы суду и приговорены к тюремному заключению по обвинению в «моральной ответственности» за убийство Кирова. Кроме того, по стране прокатывается волна арестов и высылка последних «буржуазных элементов» из Ленинграда и области, обвиненных в соучастии в убийстве Кирова; Г. Зиновьев приговорен к 10 годам тюрьмы, Л. Каменев – к 5 годам.

25 мая распускается Общество старых большевиков, а 25 июня – Общество политссыльных и политкаторжан – ветеранам Революции и Гражданской войны должно стать ясно, что с этого момента их участие в свержении законной власти в 1917-м уже не есть дело доблести и геройства, а все больше и больше попахивает государственной изменой, за которую все эти бывшие политссыльные и политкаторжане, не говоря уже о старых большевиках, очень скоро получат по полной программе.
Одновременно с этим Генеральным прокурором СССР назначается А. Я. Вышинский – один из наиболее ушлых юристов сталинской эпохи, считающий, что признание обвиняемого есть «царица доказательств», и полагающий посему бессмысленным излишеством искать улики там, где преступник сам сознался в своем преступлении.
С 25 июля по 25 августа в Москве проходит VII, и последний, конгресс Коминтерна. На нем хорошо и много говорят о борьбе с фашизмом, о пролетарском интернационализме – но из инструмента Мировой Революции эта организация все больше и больше превращается в одно из структурных подразделений Разведупра Генерального штаба РККА – и именно в этом качестве Коминтерн еще представляет интерес для товарища Сталина. Во внутренней же политике начинается медленный, малозаметный, но все же отход от идей ортодоксального «пролетарского интернационализма» с его яростным отрицанием всего «национального» в угоду «классовому» – 15 мая 1934 года ЦК и СНК принимают постановление «О преподавании отечественной истории в школах СССР», в котором доселе незыблемо бывшая фундаментом советской исторической науки недоброй памяти «школа М. Н. Покровского» безжалостно предается анафеме. История Отечества отныне – это не период с 1917 по 1934, а история России со времен Владимира Святого и Ярослава Мудрого. Эта история будет преподаваться, разумеется, с классовой точки зрения, но все же это серьезный шаг в сторону от кондового марксизма конца 20-х.

Тем временем маховик репрессий раскручивается все стремительнее.

Товарищ Сталин понимает, что тихие, келейные расправы с врагами народа в византийском стиле – это не совсем то, что нужно. Товарищу Сталину важно продемонстрировать населению страны, что он расправляется не со своими личными политическими противниками, а с врагами нации и государства. Посему с лета 1936 года вместе с всенародным обсуждением новой Конституции косяком начинают идти открытые процессы. У товарища Сталина есть твердая уверенность, что кары, которые он сегодня обрушивает на ту часть руководства партии, которая этих кар давно заслужила и которые планирует максимально расширить в ближайшие два года, вызовут у населения однозначную и твердую поддержку его курса – ибо, помимо всего прочего, очевидно выглядят как возмездие (пусть и несколько запоздавшее) мучителям России, тем более ими заслуженное, что осуществляется оно после столь долгих лет их властвования над страной.

Посему 19 – 24 августа 1936 года в Москве проходит первый открытый процесс над врагами народа – так называемый «процесс шестнадцати», в числе коих опять Г. Зиновьев, Л. Каменев, а также Г. Евдокимов, И. Смирнов, Бакаев, Мрачковский, Тер-Ваганян, Дрейтцер и другие. Обвиненные в создании «террористического троцкистско-зиновьевского центра», все 16 подсудимых признаются в том, что поддерживали связь с Троцким, были соучастниками убийства Кирова, готовили заговор против Сталина и других руководителей. Они дают показания против Н. Бухарина, А. Рыкова, М. Томского, К. Радека, Г. Пятакова, Г. Сокольникова, Л. Серебрякова. Все фигуранты «процесса шестнадцати» признаны виновными по всем предъявленным им статьям обвинения и приговорены к смертной казни; расстреляны они будут через несколько часов после оглашения приговора, 25 августа. Что характерно – наблюдавший за судом член английского парламента Деннис Притт заявил: «Я считаю весь процесс и способ обращения с подсудимыми образцом для всего мира».

Лев Троцкий, внимательно следивший из Норвегии за процессом, следующим образом подвел итог политиканству Зиновьева и Каменева: «Десять лет они качались между жизнью и смертью, сперва в политическом смысле, затем в моральном, и, наконец, в физическом».

23 августа, узнав, что деятели «террористического троцкистско-зиновьевского центра» дали на него показания как на участника заговора, кончает жизнь самоубийством М. Томский, бывший председатель ВЦСПС.

Что интересно: 10 сентября прекращается следствие по делу Н. Бухарина и А. Рыкова – «за отсутствием законных оснований для предъявления обвинения». Сталину очень важно соблюсти юридическую чистоту, можно даже сказать – незапятнанность процесса Великой Чистки. Все должно выглядеть с правовой точки зрения безупречно – товарищ Сталин придавал очень важное значение формальной стороне дела; никто из его недоброжелателей не должен был упрекнуть его в том, что эта Чистка – его личная расправа с его личными врагами. Нет, Чистка должна будет показать всему советскому народу, что за все в жизни надо платить, и убедить народ, что с этого момента все будет «по-взрослому».
22 сентября арестован Карл Радек; через три дня вместо Ягоды на должность наркома внутренних дел назначается Николай Иванович Ежов, «злобный карлик», по выражению Анны Ахматовой. Именно он (а вовсе не проклинаемый всей перестроечной тусовкой Лаврентий Берия) и станет Главным Инквизитором Советского Союза, именно под его руководством страна избавится от «своры бешеных псов», как изящно именует троцкистов, бухаринцев и прочих оппозиционеров советская пресса.
С 25 ноября по 5 декабря 1936 года в Москве проходит VIII Чрезвычайный съезд Советов, который 5 декабря принимает новую Конституцию. В ней больше не содержится ограничений всеобщего избирательного права, гарантирована свобода личности, подтверждены руководящая роль партии, плановый характер экономики и коллективизация сельского хозяйства. Союзным республикам гарантируется равноправие, а их число увеличивается с 7 до 11. Казахстан и Киргизия из автономных становятся союзными республиками, а Закавказская федерация разделена на три отдельные республики – Армению, Азербайджан и Грузию. Всеобщим голосованием избирается на 4 года Верховный Совет, состоящий из двух палат: Совета Союза и Совета Национальностей. Председатель Президиума Верховного Совета исполняет функции главы государства. Кстати, «самая демократичная в мире» Конституция была составлена под руководством Н. Бухарина, в это же время балансирующего на грани ареста – умел товарищ Сталин пошутить, ничего не скажешь!

Но Конституция Конституцией, а Великая Чистка – Великой Чисткой. Очень скоро товарищ Сталин покажет всяким разным умникам, что отстрел бешеных собак регламентируется совсем иными документами, нежели обычная охота на безобидных лис .

23 – 30 января 1937 года в Москве проходит суд над Карлом Радеком и шестнадцатью другими видными коммунистами, обвиненными в организации заговора с участием Троцкого; кроме того, фигуранты процесса обвиняются в связях с разведками Германии и Японии. Процесс опять открытый, на него допущена иностранная пресса и наблюдатели – каковые почти единодушно подтверждают юридическую безупречность этого действа. Лион Фейхтвангер был в числе тех западных деятелей (дипломатов, журналистов), которые присутствовали на втором открытом судебном процессе. Вот его впечатления от этого процесса: «…до тех пор, пока я находился в Европе, обвинения, предъявленные на процессе Зиновьева, казались незаслуживающими доверия… Но на втором процессе, когда я увидел и услышал Пятакова, Радека и их друзей, я почувствовал, что мои сомнения растворились, как соль в воде, под влиянием непосредственных впечатлений от того, что говорили подсудимые и как они это говорили. Если бы все это было вымышлено или подстроено, то я не знаю, что тогда правда».

А вот что записал в своем дневнике посол США в СССР в 1937 – 1938 годах Джозеф У. Дэвис: «…Общее мнение дипкорпуса состоит в том, что правительство в ходе процесса достигло своей цели и доказало, что обвиняемые по крайней мере, участвовали в заговоре…», что «все разговоры о пытках и наркотических препаратах, якобы применяемых в отношении к подсудимым, лишены всяких оснований…», что «заговор существовал, и подсудимые виновны. Они с юных лет вели подпольную борьбу, многие годы провели за границей и психологически предрасположены к заговорщицкой деятельности».

Суд над Радеком со товарищи называют «процесс семнадцати» – надо же как-то отличать разные акты вершащегося в Советской России правосудия! Среди обвиняемых по «процессу семнадцати» – известные всем лица: Г. Пятаков, К. Радек, Л. Серебряков, Г. Сокольников. «Антисоветскому троцкистскому центру», который создали оные деятели, прокуратурой предъявлены очень серьезные обвинения, как то – саботаж в промышленности, шпионаж в пользу Германии и Японии. Обвиняемые опять, как и на первом процессе, признаются во всем и дают показания – причем опять против Н. Бухарина и А. Рыкова!

13 человек из числа фигурантов второго открытого процесса приговорены к смертной казни (в том числе Г. Пятаков и Л. Серебряков), четверо – к различным срокам заключения (К. Радек и Г. Сокольников осуждены на 10 лет).
Надо сказать, далеко не все деятели из окружения товарища Сталина понимали глубинный смысл разыгрывающегося на их глазах действа – многие не выдерживали и, даже будучи ни в чем не замешанными, кончали жизнь самоубийством, как это сделал Серго Орджоникидзе, создатель советской тяжелой промышленности, выдающийся организатор и творец – оказавшийся, увы, неважным политиком и излишне эмоциональным человеком. Он пустил себе пулю в лоб 18 февраля 1937 года.
Но все эти открытые политические процессы – были еще цветочки. Истребление революционеров требовалось перевести на промышленные рельсы, нужно было внести в этот процесс массовость – а для этого товарищу Сталину крайне важно было добиться легитимизации своей деятельности, ее одобрения со стороны всей руководящей верхушки ВКП(б) и подавляющего большинства рядовых членов партии. Первые «московские процессы», состоявшиеся в 1936 году, уже продемонстрировали разным «фомам неверующим» жизненную необходимость Великой Чистки – теперь эту необходимость должна была осознать вся партия.

Февральско-мартовский (1937 года) Пленум ЦК ВКП (б), на котором исключены из партии Н. И. Бухарин и А. И. Рыков и на котором фактически было положено начало по-настоящему массовому истреблению революционеров (как «левых», так и «правых») – и стал такой легитимной основой Великой Чистки.

27 февраля лидеры «правых» Бухарин и Рыков арестованы. Товарищ Сталин заявляет о необходимости усилить борьбу с врагом – и эта борьба усиливается в максимально возможной степени!

Со 2 по 13 марта 1938 года, почти ровно через год после ареста главных «правых» Советской России, в Москве проходит третий открытый политический судебный процесс, так называемый «процесс двадцати одного», на котором перед судьями предстают такие разные личности, как «правые» Н. И. Бухарин и А. И. Рыков, троцкист X. Г. Раковский и бывший глава НКВД Г. Г. Ягода. Этому «правотроцкистскому антисоветскому блоку» были предъявлены обвинения в организации заговора против Ленина и Сталина, убийстве Кирова, Куйбышева и Горького, саботаже и измене. Все обвиняемые приговорены к смерти и расстреляны, кроме троих (среди которых X. Г. Раковский, который будет расстрелян 11 сентября 1941 года).

Кстати, посол США в СССР Дэвис писал по поводу процесса по делу «Правотроцкистского блока» и, в частности, Николая Бухарина в своей книге «Миссия в Москву»: «Итак, сомнений больше нет – вина уже установлена признанием самого обвиняемого… И едва ли найдется зарубежный наблюдатель, который бы, следя за ходом процесса, усомнился в причастности большинства обвиняемых к заговору, имевшему цель устранить Сталина».

Из письма того же Дэвиса Государственному секретарю США, то бишь – непосредственному начальству: «13 марта 1938 года, примерно в 5 часов утра, все обвиняемые на процессе были признаны виновными и выслушали приговор. Троих приговорили к тюремному заключению, а остальных к смертной казни через расстрел. Восемь человек, получивших расстрел, – это видные деятели, бывшие члены советского правительства, включая бывшего премьера, шесть бывших членов кабинета, одного из наиболее видных партийных лидеров и члена Политбюро, и, кроме того, – президента одной из союзных республик. К тюремному заключению приговорены бывший посол в Англии и Франции, бывший советник советского посольства в Берлине и один известный специалист в области сердечных заболеваний. В ходе ежедневного знакомства с показаниями свидетелей, их манерой давать показания, по моему мнению, совершенные обвиняемыми преступления доказаны… По общему суждению тех дипломатов, кто присутствовал на процессе, с полной очевидностью установлено существование значительной по своему характеру политической оппозиции и серьезного заговора, что в какой-то степени проясняет непонятное развитие событий в Советском Союзе в течение последнего полугода».

В своем последнем слове на этом процессе бывший «любимец партии» гражданин Н. И. Бухарин яростно кается: «В самом начале процесса на вопрос гражданина Председательствующего – признаю ли я себя виновным, я ответил признанием. Еще раз повторяю, я признаю себя виновным в измене социалистической родине, самом тяжком преступлении, которое только может быть, в организации кулацких восстаний, в подготовке террористических актов, в принадлежности к подпольной антисоветской организации… Я априори могу предположить, что и Троцкий, и другие союзники по преступлениям, и 2-й Интернационал, тем более, что я об этом говорил с Николаевским, будут пытаться защищать нас, в частности, меня. Я эту защиту отвергаю, ибо я стою коленопреклоненным перед страной, перед партией, перед всем народом. Чудовищность моих преступлений безмерна, особенно на новом этапе борьбы СССР. С этим сознанием я жду приговора…»
31 мая 1937 года с самоубийства начальника Политуправления РККА Гамарника начинается чистка в Красной Армии – 11 июня в советских газетах сообщается об аресте и закрытом суде над 8 военачальниками, обвиненными в предательстве и в сотрудничестве с Германией. Среди арестованных – маршал Тухачевский, командармы И. Якир, И. Уборевич, Р. Эйдеман, А. Корк и В. Путна. Парни сознаются, некоторые из них затем пишут покаянные письма. Якир, например, перед смертью написал покаянное письмо И. В. Сталину: «Родной, близкий тов. Сталин. Я смею так к Вам обращаться, ибо я все сказал, все отдал и мне кажется, что я снова честный и преданный партии, государству, народу боец, каким я был многие годы . Вся моя сознательная жизнь прошла в самоотверженной, честной работе на виду партии и ее руководителей – потом провал в кошмар, в непоправимый ужас предательства… Следствие закончено. Мне предъявлено обвинение в государственной измене, я признал свою вину, я полностью раскаялся . Я верю безгранично в правоту и целесообразность решения суда и правительства. Теперь я честен каждым своим словом, я умру со словами любви к Вам, партии и стране, с безграничной верой в победу коммунизма». Известно, что на этом шедевре эпистолярного жанра начертал Вождь народов, а вслед за ним – Ворошилов, Молотов и Каганович.

На следующий день появляется сообщение о расстреле заговорщиков – но об особенностях Великой Чистки в Красной Армии мы поговорим в следующей главе.

В июле 1937-го, вообще без суда и следствия, расстрелян Ян Рудзутак – между прочим, еще недавно член Политбюро и пятый человек в Кремле! Товарищ Сталин решил не щадить никого – и если появлялась лишь тень сомнения в надежности товарища имярек, то оный товарищ имярек тут же отправлялся в Страну Вечной Охоты – ибо товарищ Сталин вознамерился тщательнейшим образом очистить вверенную ему страну от скверны революции. И не имел никакого значения чин и ранг заподозренного в троцкизме или «правом уклоне» товарища – имело значение лишь то, доверял ли этому товарищу Верховный Вождь советского народа; все остальное было суета сует и пустое сотрясение воздуха.

Весь тридцать седьмой, да и весь тридцать восьмой годы в стране идет небывалая страда – Советская Россия избавляется от «героев Октября», от «рыцарей революции», от «победителей в Гражданской войне». Все два года этой «страды» по городам и весям идут аресты, в залах судов и в пропахших казенными запахами кабинетах оглашаются приговоры, а в укромных пригородных рощах, в подвалах следственных тюрем НКВД, на кромках свежевырытых могил непрерывной канонадой гремят выстрелы – идут расстрелы осужденных. Страна избавляется от революционеров, страна решительно (и кроваво) заканчивает революционный, разрушительный период своей истории.

Но избавление это происходит исключительно в рамках закона. Вот, например, прокурор Украинской ССР Григорий Абрамович Железногорский (Айзинберг) был освобожден в августе 1937 года с должности прокурора республики и исключен из рядов КП (б)У как «троцкистский двурушник». В апреле 1938 года его арестовали, а в сентябре этого же года выездная сессия Военной коллегии Верховного суда УССР осудила его к смертной казни, обвинив в участии в троцкистской организации и шпионаже. Приговор был тут же приведен в исполнение. А вот его коллегу и соплеменника, Ефима Михайловича Збарского, прокурора Горловки, НКВД арестовал 18 декабря 1937 года, и через полтора года, 30 июля 1939 года, он предстал перед трибуналом Харьковского военного округа. В ходе слушания обвиняемый Збарский виновным себя не признал и показал, что к нему применялись недозволенные методы следствия и поэтому он себя оговорил. Посему 28 октября 1939 года дело было прекращено, арестованный был освобожден из-под стражи на основании ст. 4 «Д» УПК УССР (за отсутствием в его действиях состава преступления) и отпущен на свободу – после чего до пенсии проработал государственным нотариусом.

Да, в пламени Великой Чистки гибнут, увы, не только революционеры – часто под пули чекистов попадают случайные, а то и вовсе невинные люди; «лес рубят – щепки летят». К сожалению, процесс очищения страны и нации от скверны революции не может по определению быть стерильно чистым, и не всегда карающим органам удается отделить зерна от плевел, овец от козлищ.
Но все же невинно убиенных в мартирологе 1937 – 1938 годов – исчезающе малый процент; главные его жертвы – в действительности подлинные враги народа, революционеры-марксисты, потрясатели основ и разрушители миров. Пришло их время умирать – и безжалостная машина Великой Чистки круглосуточно, без выходных и праздников, неутомимо работает по всей стране, старательно затягивая в свои жернова всех тех, кто еще не так давно гордился участием в убийстве царской семьи, расстрелах пленных офицеров в Крыму, раскулачиванием целых областей. Теперь пришло их время своей кровью смазать ненасытный конвейер смерти, что во славу грядущей своей Империи запустил товарищ Сталин…
Всего в 1937 году было приговорено к высшей мере наказания триста пятьдесят три тысячи семьдесят четыре человека, осуждено на различные сроки заключения в лагерях и тюрьмах – четыреста двадцать девять тысяч триста одиннадцать человек.

Кстати, второй год террора (1938-й) дал тоже неслабый результат – расстреляно было триста двадцать восемь тысяч шестьсот шестнадцать человек, за колючую проволоку отправлено двести пять тысяч пятьсот девять человек.

Итого жертвами Великой Чистки пали шестьсот восемьдесят одна тысяча шестьсот девяносто человек, подавляющее большинство из которых за пятнадцать-двадцать лет до этих событий сами подписали себе смертный приговор – встав на путь революционного разрушения России. Теперь они расплачивались по этим старым счетам, причем самой дорогой валютой – собственной жизнью.
Они должны были знать, на что идут, когда бесшабашно и весело рушили империю Романовых, когда задорно расстреливали пленных офицеров, когда без тени сомнений гнали на пулеметы донских казачек вместе со стариками и малыми детьми. Теперь пришла их очередь получить девять граммов свинца в затылок – и многим из них в последние минуты их революционной жизни являлись тени тех, кого они замучили, убили, заморили голодом за эти двадцать лет. За все в жизни надо платить!
8 декабря 1938 года вместо уволенного (а затем и расстрелянного) Николая Ивановича Ежова наркомом внутренних дел становится Лаврентий Павлович Берия. Великая Чистка завершена – осталось лишь подчистить карающие органы, чем Лаврентий Палыч и занимается; кроме того, он разбирает дела незаслуженно репрессированных и осужденных и, если дела действительно были сфабрикованы, невинно пострадавших возвращает их семьям (если, конечно, невинно пострадавшему не выпало «со святыми упокой»). А также карает особо ретивых исполнителей на местах, забывших, как надо правильно соблюдать социалистическую законность. Например, 31 января 1939 года Л. П. Берия подписывает приказ об аресте и предании суду Ревтрибунала 13 сотрудников дорожно-транспортного отдела НКВД Московско-Киевской железной дороги за безосновательные аресты железнодорожников и незаконные методы ведения следствия. 5 февраля – Л. П. Берия подписывает приказ об аресте и привлечении к ответственности группы работников особого отдела Краснознаменного Балтийского флота за производство массовых необоснованных арестов и применение незаконных извращенных методов ведения следствия.

Подведем итог.

Великая Чистка – это было Восемнадцатое брюмера Иосифа Сталина, политический переворот, сменивший в Советском Союзе эпоху Революции на эпоху Империи. Революция закончилась – вместе с насильственной смертью ее паладинов; физическое уничтожение революционеров открывало Советской России дорогу в иное будущее – от этапа разрушения и ниспровержения страна переходила к этапу созидания, к этапу возведения сияющего здания ее Нового Мира.
Кровавая и страшная история русской революции завершилась. Ушли в небытие ее вожди, закончили свой земной путь в расстрельных подвалах и на магаданских приисках ее творцы и герои. Ее хроники были переписаны, наиболее одиозные фигуры вычеркнуты, самые страшные страницы вырваны из текста – отныне история революции становилась инструментом идеологии создающейся Советской империи. И каждый житель страны отныне должен был свято верить, что все, что произошло с 1879 по 1938 год, было лишь подготовительным этапом к возникновению этой Империи; и сама революция становилась всего-навсего небольшим эпизодом истории, очередной ступенькой, по которой к вершинам власти на одной шестой части земной суши шагал небольшого роста рыжеватый человек с побитым оспой лицом, с неизменной трубкой во рту – с завершением Великой Чистки становившийся
Иосифом Первым, Императором Всесоюзным…

Глава 5 Существовал ли в действительности «военный заговор»?

Одновременно с безжалостной чисткой аппарата партии и советской власти от тех деятелей, которые в период 1929 – 1935 годов нужной товарищу Сталину преданности не обозначили, более того – проявили малодушие (равно как и те, кто продемонстрировал через край бьющее рвение), товарищ Сталин начинает чистку Красной Армии.

А это – весьма серьезная проблема.

Одно дело – арестовать какого-нибудь «солдата революции», возглавлявшего обком где-нибудь в Центральной России; вооруженных людей у него под рукой практически нет (а если и есть – то это правильные вооруженные люди), милицией областной он не руководит, войска на территории его области от него ни в чем не зависят – приходи и бери под белы ручки. То, что подследственный визжит как резаный о том, что он «верный солдат партии», – никого не интересует; раз оный гражданин имярек в печальных проскрипционных списках значится – следовательно, нужно гражданина имярек в следственную тюрьму и сопроводить, где вдумчивые следователи доподлинно узнают, какую из многочисленных оппозиций товарищу Сталину во времена оны гражданин имярек поддерживал, какой вред Советской стране нанес, на какие разведки работал. Если вдруг, паче чаяния, гражданин имярек вдруг окажется перед товарищем Сталиным чист – то перед советским народом он все равно будет виновен со всех сторон. В коллективизации участвовал? Было дело. Темпы обеспечивал? Еще как! Ступай тогда, любезный, к расстрельной стеночке – ты народу очень уж изрядно задолжал, теперь пришло время народу по этим векселям с тебя свой ущерб взыскать. А раз воскресить умерших в эшелонах детишек ты не в силах – придется тебе, дорогой товарищ, своей жизнью за это рассчитаться…

А вот командира кавалерийского корпуса арестовать – дело, не в пример, более серьезное. Хотя упраздненные с 15 марта 1934 года должности комиссаров в предвидении Великой Чистки Красной Армии в мае 1937 года восстанавливаются – все равно командир корпуса есть командир корпуса. У него в подчинении тысячи солдат, сотни командиров – причем у всех на руках личное и табельное оружие; в его корпусе орудия и пулеметы (и при всех – боезапас). Если этому комкору придет фантазия поднять свой корпус по тревоге и двинуть на Москву – товарищам чекистам очень и очень придется попотеть, чтобы сей прискорбный инцидент погасить.

Поэтому Чистка Красной Армии началась так поздно – только на исходе 1936 года. Правда, некоторых особо выдающихся деятелей Гражданской войны, прошедших с главными фигурантами грядущего Очищения (Тухачевского со товарищи) огонь, воду и медные трубы, арестовали еще до начала массовых репрессий – например, комкора Г. Гая, бывшего у Тухачевского командиром 3-го кавалерийского корпуса, взяли 13 июля 1935 года – но это частности. Главная рубка пойдет только через год…

Казалось бы, зачем товарищу Сталину нужна Чистка в Красной Армии? Военные в событиях «великого перелома» напрямую не участвовали – следовательно, руки у них чистые.

Но это – только на первый взгляд.

Не надо забывать, что Красная Армия была создана Львом Троцким именно как инструмент Мировой Революции – в каковом качестве и продолжала существовать, хотя самого Льва Давыдовича Сталину удалось-таки выдворить за пределы СССР (а потом – и пришить по-тихому альпенштоком; но это уже совсем другая история).

Поэтому верховная власть должна была после очищения партии и государственного аппарата незамедлительно начать очищение армейских рядов от троцкистов (термин этот заезжен донельзя, но если подходить без предвзятости, то троцкисты – это сторонники победы Мировой Революции, хотя бы даже ценой гибели СССР. Посему они Советскому Союзу были в конце тридцатых годов на дух не нужны). И она его начала.

Тухачевский со товарищи, может быть, никакого военного заговора и не готовили. Может быть, они готовы были служить советской власти до последней капли крови, но только их служба этой самой власти была уже не нужна по причине чудовищной опасности со стороны троцкистского руководства армией для будущего страны. Советский Союз принялся избавляться от палачей и карателей в военной форме – потому что Сталин начинал понимать: предстоящие сражения станут Отечественной войной , а не карательной экспедицией во имя Мировой Революции.

Чистка Красной Армии накануне войны – это естественный результат смены военной доктрины, а по большому счету – серьезный поворот во всей идеологической работе в государстве. Впервые, еще невнятно, но уже достаточно громко прозвучал тезис о «национальных интересах Советского Союза». А эти интересы отнюдь не совпадали с интересами интернационал-большевизма. Чтобы не стать проигравшей стороной в предстоящей войне, Советский Союз должен был из «первого в мире государства рабочих и крестьян» стать национальным государством русского народа. Или умереть .

И поэтому, вместо командного состава армии, « преданного делу Мировой революции», в конце тридцатых годов Советскому Союзу вдруг резко и в огромных количествах понадобились офицеры и генералы, преданные своей Родине.

Которых у него в наличии оказалось до обидного мало.
Зато в избытке было командиров, в Гражданскую бойко исполнявших обязанности палачей собственного народа, которые Сталину (и советскому народу) в предстоящей войне были не нужны . Которые в предстоящей войне будут для Сталина и советского народа просто опасны. И от которых Сталину и советскому народу надо незамедлительно избавляться…
А теперь вдумчиво вглядимся в списки репрессированных красных командиров и найдем для себя много нового и необычного – в том смысле, что «картинка» жутких репрессий выглядит при внимательном рассмотрении вовсе не такой уже и жуткой.

Примеры? Извольте.

Начнем с комбригов – их репрессировано 337 душ, иными словами, почти 79% наличного состава комбригов. Кошмар!

Но на самом деле – не очень. Потому что цифра в 337 репрессированных комбригов – очень лукавая цифра. И вот почему.

Начнем с номера один – с расстрелянного 15 сентября 1938 года комбрига Абрамовича Сергея Ивановича , 1893 года рождения, белоруса, члена ВКП (б). Служил невинно осужденный комбриг вовсе не в Красной Армии – а исполнял обязанности начальника штаба и начальника 3-го отдела Западно-Сибирского округа войск НКВД; иными словами, был штабным командиром внутренних войск, к Красной Армии никакого отношения не имел, строил свою карьеру исключительно на должностях НКВД.

Или вот, например, Войтенков Михаил Константинович, белорус, член ВКП (б) с 1919; работал товарищ комбриг заместителем начальника Главного управления военного снабжения НКВД СССР – то бишь опять-таки к Красной Армии не относился.

Ну, или, скажем, комбриг Горшенин Павел Сидорович. Этот – вообще секретарь ЦК ВЛКСМ, председатель Центрального Совета Осоавиахима СССР. Расстрелян 25 февраля 1939 года, пал жертвой незаконных репрессий. О законности или незаконности судить не станем, а вот тот факт, что отношения товарищ к Красной Армии не имел никакого, – зафиксируем.

Дальше – еще интересней. Вот еще одна жертва репрессий – Дейч Марк Семенович; еврей, член ВКП (б) с 1919, образование высшее, начальник Центрального Аэроклуба им. Косарева, комбриг. Опять-таки – ни с какого боку товарищ к РККА не относился, – а ведь тоже комбриг!

Комбриг Дреков Владимир Михайлович в 1934 – 1938 был начальником УНКВД Сахалинской области. Арестован 26 сентября 1938 года, приговор 26.02.40 г. к высшей мере. Товарищ чистых чекистских кровей – а занесен почему-то в списки репрессированных военачальников.

Комбриг Дьяконов Николай Александрович в 1938 исполнял обязанности начальника штаба Управления пограничных и внутренних войск НКВД УССР. Злодейски репрессирован коллегами – а отнесен почему-то к загубленным Сталиным полководцам.

Или вот еще товарищ – комбриг Емельянов Александр Александрович, в 1937 – начальник Управления пожарной охраны НКВД Белорусской ССР, заместитель начальника Главного управления пожарной охраны НКВД СССР. Товарищ руководил тушениями пожаров – а отнесен почему-то в стан репрессированных командиров Красной Армии.

Да что там поименно – вот целый список комбригов, никакого отношения к Красной Армии не имеющих, а занесенных почему-то в скрижали пострадавших от Сталина полководцев:

Зарин Александр Дмитриевич, начальник 2-го отдела ГУПВО НКВД СССР, комбриг;

Келлерман Георгий Георгиевич, заместитель начальника Морского отдела ГУПВО НКВД СССР, комбриг;

Кимундрис Александр Георгиевич – военрук Коммунистического политико-просветительского института им. Крупской, комбриг;

Кобелев Павел Георгиевич, в 1937 начальник войск НКВД Московского округа, с февраля 1938 – начальник войск НКВД Северо-Кавказского округа, комбриг;

Крымский-Ударов Яков Петрович, начальник Высшей школы войск НКВД, комбриг;

Лепсис Роберт Кришьянович, в 1936 – 1938 помощник начальника ГУПВО НКВД по МТО, комбриг;

Масловский Адам Александрович, инструктор Управления пограничной охраны МВД Монголии, комбриг (как он инструктировал монгольскую погранохрану, мы увидим дальше – увидим и поймем, что получил свой «вышак» товарищ совершенно заслуженно);

Розе Вольдемар Рудольфович (тот самый, помните, что разоблачил «потемкинские деревни» руководителей КПГ накануне запланированной немецкой революции 1923 года? – и его не пожалели кровавые сталинские палачи!), в 1935 – 1937 начальник особого отдела ГУ ГВФ, комбриг;

Смирнов Павел Иванович, начальник войск НКВД Азербайджанской ССР, комбриг;

Федоров Николай Николаевич, начальник 4-го (Особого) отдела ГУГБ НКВД СССР, комбриг;

Хряпенков Михаил Елисеевич, в 1934 – 1938 начальник Главного Управления пожарной охраны НКВД СССР, комбриг;

Барановский Семен Давидович, начальник пограничных войск НКВД Восточно-Сибирского округа, комбриг.
Всего не служивших в РККА – тридцать пять репрессированных комбригов, то есть почти одиннадцать процентов.
Но и это еще далеко не самое интересное.

Роясь в списках невинно репрессированных, постоянно натыкаешься на странный факт – товарищ в 1937 – 1939 годах репрессирован, но затем выпущен, получил обратно звание, пистолет и ордена и продолжил служить в рядах – как ни в чем не бывало. Что сие означает?

А означает это одно: товарища его менее стойкие коллеги оклеветали, на основании этих доносов означенного командира имярек взяли под белы ручки и поволокли в пытошные подвалы. По всем законам жанра (то есть в соответствии со сказками о «сталинских репрессиях») оный товарищ должен был в этих подвалах безвестно сгинуть – а как бы не так! Товарищ через определенное время (необходимое для установления истины, как правило, семь-восемь месяцев, иногда – до года) – вновь в кадрах РККА, служит, тянет армейскую лямку и вспоминает о тюрьме лишь за рюмкой водки.

Примеры? Думаю, наберем изрядно.

Алехин Евгений Степанович, комбриг, начальник Объединенной Белорусской военной школы, начальник Минского пехотного училища. Репрессирован в 1938-м, в июне 1941 г. освобожден, назначен заместителем командира 33-го стрелкового корпуса, затем командир 9-й запасной стрелковой бригады, в 1942 – 1943-м командир 113-й стрелковой дивизии, в 1943 – 1945-м – командир 27-го гвардейского стрелкового корпуса, генерал-майор.

Адамсон Ян Симинович, комбриг, командир 2-й бригады военно-строительного корпуса, репрессирован в 1938-м, в 1940-м освобожден, заместитель командира 112-й стрелковой дивизии.

Белошниченко Кузьма Романович, комбриг, командир 12-й кавалерийской дивизии, репрессирован в 1938-м, в 1940-м освобожден, в 1940 – 1941 в запасе РККА, с июля 1941 г. – командир 63-й кавалерийской дивизии.

Благодатов Алексей Васильевич, комбриг, начальник штаба 33-го стрелкового корпуса. Репрессирован 31.07.1938, 11.12.1939 г. освобожден, старший преподаватель Военной академии Генерального штаба, в 1943 – 1945 заместитель командующего армией, командир 68-го стрелкового корпуса.

Богданов Семен Ильич, комбриг, в 1937 – 1938 годах – командир 9-й механизированной бригады, репрессирован, освобожден в октябре 1939 г., назначен командиром легкотанковой бригады, затем – командир 30-й танковой дивизии, заместитель командующего 10-й армией, командир механизированного, танкового корпусов, в 1943 – 1945 – командующий 2-й танковой армией, маршал бронетанковых войск.

Борисов (Шистер) Аркадий Борисович, комбриг (1935), генерал-майор (09.11.1941), еврей, репрессирован 10.02.1938 г. 23.01.1941 г., освобожден, назначен начальником штаба 6-го кавалерийского корпуса, попал в плен и был расстрелян немцами.

Галицкий Кузьма Никитович, комбриг, командир 70-й стрелковой дивизии, репрессирован в июне 1938 года. В мае 1939 г. освобожден, в 1939 – 1941 – командир 24-й стрелковой дивизии, командир 67-го стрелкового корпуса, заместитель командующего 1-й Ударной армией, 1942 – командующий 3-й Ударной армией, в 1943 – 1945 – командующий 11-й гвардейской армией, Герой Советского Союза.

Гловацкий Николай Михайлович, комбриг, командир 26-й стрелковой дивизии, репрессирован в марте 1938 г. В октябре 1939 г. освобожден, помощник командира 43-го стрелкового корпуса.

Григорьев Николай Иванович, комбриг, начальник 4-го отдела штаба ОКДВА, репрессирован 12.03.1938 г. 11.02.1940 г. освобожден, преподаватель тактики Военной академии им. Фрунзе, в 1941 – 1945 – начальник отдела укомплектования штаба Карельского фронта, помощник командующего Карельским фронтом, – заместитель начальника штаба Карельского фронта, в 1945 – 1948 – заместитель начальника штаба 1-го Дальневосточного фронта и Приморского ВО.

Дзенит Ян Петрович, комбриг, латыш, в 1933 – 1937 командир 86-й стрелковой дивизии Приволжского ВО. Репрессирован 28.12.1937 г., в 14.01.1940 г. освобожден, в 1940 – 1942 – старший преподаватель Военной академии Генерального штаба, в 1942 – 1944 – заместитель командующего Сибирским ВО, в 1944 – 1945 – заместитель командующего 49-й армией.

Жабин Николай Иванович, комбриг, в 1935 – 1938 – начальник отдела военной подготовки учащихся Харьковского ВО, репрессирован 01.10.1938 г. 15.02.1940 г. освобожден, старший преподаватель Академии Генерального штаба.

Жмаченко Филипп Федосеевич, комбриг, генерал-полковник, начальник отдела боевой подготовки штаба Харьковского ВО, репрессирован в 1939 г. 01.10.1940 выпущен, в 1941 – командир 67-го стрелкового корпуса, в 1941 – 1942 – заместитель командующего 61-й, 40-й армиями, в 1942 г. – командующий 3-й армией, в 1942 – 1943 гг. – заместитель командующего 40-й армией, с ноября 1943-го – командующий 47-й армией, в 1943 – 1945 гг. – командующий 40-й армией.

Зайцев Александр Сергеевич, комбриг, в 1936 – 1937 – командир 3-й авиадесантной бригады особого назначения Ленинградского ВО, арестован в 1937 г., освобожден в 1941 г., начальник кафедры ВВС Академии им. Фрунзе.

Зайцев Владимир Александрович, комбриг, командир 69-й стрелковой дивизии, репрессирован 06.06.1938 г., освобожден 08.12.1939 г., назначен командиром 78-й стрелковой дивизии. Погиб в бою.

Зыгин Алексей Иванович, комбриг, репрессирован в 1938 г., освобожден 11.08.1939 г. В 1940-м командир 174-й стрелковой дивизии, в 1941 – 1942 – командир 186-й, 158-й стрелковой дивизии, в 1942-м командующий 58-й армией, в 1943-м командующий 39-й армией.

Ищенко Яков Андреевич, комбриг, командир 15-й стрелковой дивизии, репрессирован 27.02.1938 г. 08.12.1939 г. освобожден, начальник Сухумского стрелково-пулеметного училища, в 1941-м командир 138-й горнострелковой дивизии, в 1942-м – начальник штаба тыла Закавказского фронта, с октября 1942-го – заместитель командующего 46-й армией по тылу, в 1943 – 1944 – заместитель командующего 2-й гвардейской армией по тылу, заместитель начальника тыла 2-го Украинского фронта.

Козлов Петр Михайлович, комбриг, начальник отдела боевой подготовки штаба Киевского Особого ВО, репрессирован, с 1943 г. – командир 77-го стрелкового корпуса, Герой Советского Союза. Погиб в бою 17 апреля 1944 г.

Корчиц Владислав Викентьевич, комбриг, начальник штаба 19-й стрелковой дивизии, начальник штаба 14-го стрелкового корпуса, репрессирован 09.05.1938 г. 12.01.1940 г. освобожден, преподаватель Высшей школы штабной службы, преподаватель Военной академии им. Фрунзе, в 1941 г. – командир 245-й стрелковой дивизии, в 1942 – командир 182-й стрелковой дивизии, заместитель командующего 34-й армией, в 1942 – 1944 – начальник штаба 1-й Ударной армии, в 1944 – 1945 – начальник штаба, командующий 1-й армией Войска Польского, в 1945 – 1953 начальник Генерального штаба Войска Польского, генерал-полковник Советской Армии, генерал брони Войска Польского. Командовал сводным полком Войска Польского на параде Победы в Москве!

Куликов Константин Ефимович, комбриг, в 1937 – 1938 – командир 39-й стрелковой дивизии, репрессирован в 1938, освобожден в 1939, в 1939 – 1941 – начальник Днепропетровских курсов усовершенствования комсостава, в 1941 – командир 196-й стрелковой дивизии, погиб в плену.

Куманин Михаил Федорович, комбриг, 1934 – 1938 – комендант Совгаванского УР ТОФ, награжден орденом Красного Знамени (1928), репрессирован 05.1938 г. В августе. 1939 г. освобожден, в 1939 – 1940 начальник штаба Северо-Западного УР, в 1940 – начальник штаба Одесской ВМБ, в 1941 – командир Батумской ВМБ, в 1941 – 1943 гг. – командир Потийской ВМБ, в 1943 – 1944 – заместитель командующего ЧФ, генерал-лейтенант береговой службы.

Кущев Александр Михайлович, комбриг, начальник штаба 57-го Особого корпуса в МНР, репрессирован – то бишь арестован – в 1939 г. (опять же, когда дойдем до Халхин-Гола – поймем, что было за что: корпус с его нешуточными боевыми возможностями не смог пресечь японской провокации, действовал вяло, безынициативно; посему начальник штаба корпуса за подобную «клюкву» просто-напросто обязан был ответить по всей строгости воинских уставов!). Освобожден в 1943 г., в 1943 – 1945 – начальник штаба 5-й Ударной армии, генерал-лейтенант.

Лаковников Павел Иванович, комбриг, в 1935 – 1938 – комендант Мурманского УР, репрессирован 06.1938 г. В январе1940 г., освобожден, в 1940 г. – комендант Западного УР, в 1941 комендант Ижорского УР КБФ, в 1941 – 1943 – помощник командующего Беломорской военной флотилией по БО и сухопутным войскам, в 1943 – 1944 – начальник Управления БО Беломорской военной флотилии, генерал-лейтенант береговой службы.

Миронов Алексей Матвеевич, комбриг, с 1938 исполняющий обязанности командующего ВВС ЧФ, репрессирован 08.1938 г. Освобожден в сентябре 1940 г., в 1940 – 1941 – слушатель Высших курсов ВВС и ПВО, в 1941 – 1942 – начальник Военно-морского авиационного училища им. Леваневского, в 1942 – 1943 – заместитель начальника штаба Управления ВВС ВМФ, в 1943 – 1944 – начальник ПВО СФ, генерал-майор авиации.

Мозолевский Витольд Александрович, комбриг, преподаватель Военной академии им. Фрунзе, репрессирован в октябре 1937 г. В сентябре 1940 г. освобожден, старший преподаватель Военной академии им. Фрунзе, в 1941 – 1943 – начальник кафедры Военной академии им. Фрунзе, в 1943 – начальник кафедры военных дисциплин Военно-медицинской академии, в 1944 – 1949 начальник штаба 121-го стрелкового корпуса, заместитель командира 28-го стрелкового корпуса, в 1949 – 1951 – помощник командующего Одесским ВО по тылу, генерал-лейтенант.

Мухин Владимир Михайлович, комбриг, комендант УР № 111, репрессирован в октябре 1937 г. В октябре 1939 г. освобожден, старший преподаватель Военной академии им. Фрунзе, начальник курса Военной академии им. Фрунзе, в 1941 – 1943 – начальник курсов военных комиссаров в г. Ташкенте, генерал-майор.

Никитин Иван Семенович, комбриг, в 1933 – 1937 – командир кавалерийской дивизии, репрессирован в мае 1937-го, в январе 1938-го освобожден, в 1938 – 1940 – старший преподаватель Военной академии им. Фрунзе. В 1940 – 1941 – командир 6-го кавалерийского корпуса Белорусского ВО. Погиб в бою 23.06.1941 г.

Подшивалов Владимир Иванович комбриг, в 1937 – 1938 – начальник автобронетанковых войск Средне-Азиатского ВО, репрессирован 24.02.1938 г. В 1940 г. освобожден, преподаватель Военной академии им. Фрунзе, генерал-майор.

Понеделин Павел Григорьевич, комбриг, репрессирован в 1937 г. В мае 1938-го освобожден, в 1938 – 1940 – начальник штаба 1-го стрелкового корпуса, в 1940 – 1941 – начальник штаба Ленинградского ВО, в 1941 командующий 12-й армией Киевского Особого ВО, Юго-Западного фронта, попал в плен.

Соломатин Михаил Дмитриевич, комбриг, начальник автобронетанковых войск ОКДВА, репрессирован в июле 1938 г., в мае 1939 г. освобожден, помощник командира 25-го танкового корпуса по строевой части, командир 15-й моторизованной дивизии, в 1941-м – командир 45-й танковой дивизии, в 1942-м – командир 8-го танкового корпуса, в 1942 – 1944 гг. – командир 1-го механизированного корпуса, в 1944-м – командующий 5-й гвардейской танковой армией, генерал-полковник танковых войск.

Стельмах Григорий Давыдович, комбриг, командир 12-й стрелковой дивизии, репрессирован 12.03.1938 г., 16.02.1940 г. освобожден, старший преподаватель Военной академии Генерального штаба, в 1941 – 1942 – начальник штаба Волховского фронта, погиб в бою 21 декабря 1942 г.

Столярский Станислав Эдуардович, комбриг, в 1935 – 1938 начальник кафедры ВВС и ПВО Военно-морской академии, репрессирован 08.1938 г. В ноябре 1939 г., освобожден, в 1939 – 1940 – начальник командно-авиационного факультета Военно-морской академии, в 1940 – 1941 – начальник штаба Военно-морского авиационного училища им. Сталина, в 1941 – 1943 – начальник КУНАС ВВС при ВМАУ им. Сталина, в 1943 – 1944 – начальник штаба Высших офицерских курсов ВВС, генерал-майор авиации.

Сухов Иван Прокофьевич, комбриг, репрессирован 1938 г. Освобожден в мае 1939 г., преподаватель Военной академии механизации и моторизации, в 1942 командир 6-го гвардейского танкового корпуса, в 1944 – 1945 – командир 9-го механизированного корпуса, в 1945 – 1949 – заместитель командующего армией, заместитель начальника Военной академии бронетанковых и механизированных войск, генерал-полковник танковых войск.

Трубников Кузьма Петрович, комбриг, командир 25-й стрелковой дивизии, репрессирован 22.06.1938 г. 15.02.1940 г., освобожден, старший преподаватель курсов «Выстрел», в 1941 г. – командир 258-й стрелковой дивизии, командир 217-й стрелковой дивизии, в 1942 – 1943 – заместитель командующего 16-й армией, заместитель командующего Донским, Центральным фронтами, в 1943-м – командующий 10-й гвардейской армией, в 1944 – 1945 – помощник и заместитель командующего 1-м и 2-м Белорусскими фронтами, в 1945 – 1949 – заместитель командующего Северной группой войск, в 1949 – 1950 – командующий Северной группой войск, генерал-полковник.

Фесенко Павел Григорьевич комбриг, начальник 4-й военной школы авиатехников, репрессирован 30.07.1938 г. 19.04.1940 г. освобожден, заместитель командира авиационной дивизии.
Яновский Николай Митрофанович, комбриг, начальник 10-го отдела Управления по комначсоставу РККА, репрессирован в 1937 – 1939 гг., освобожден, начальник Харьковских курсов усовершенствования комсостава запаса, в 1941 – 1942 – начальник интендантского факультета Интендантской академии, в 1942 – 1944 окружной интендант Сталинградского ВО, заместитель командующего 28-й армией по тылу, в 1944 – 1945 начальник тыла 2-й гвардейской армии, генерал-майор интендантской службы.

Всего, порывшись по архивам, мы можем определить число попервоначалу репрессированных, но затем возвращенных в армию комбригов в шестьдесят восемь душ. Некоторые из них в последующей за этим войне погибли в бою, кто-то попал в плен. Большинство же сделало неслабую карьеру, став к концу войны многозвездными генералами и даже маршалами, – и никто им в лицо отсидкой в конце тридцатых не тыкал. Посидели – и вышли, благо сидеть было не за что. И, опять же, характерная деталь – выпускали на волю только военных; всяких вертухаев, пожарников, деятелей Осоавиахима, особистов, военруков педагогических институтов расстреливали нещадно, в самом легком случае – отправляли на Колыму. Сталину нужны были военные профессионалы – а не палачи и бесполезные фанфароны, зазря таскающие военные мундиры. Репрессии были, и репрессии суровые – но весьма и весьма избирательные!

Например, был такой комбриг Скугарев Иван Михайлович, русский, из крестьян. В 1916-м окончил школу прапорщиков, получил за отличие в боях следующий чин поручика – а тут революция и крушение всех карьерных надежд. Ничего, решил новоиспеченный поручик, карьеру можно и в Красной Армии сделать. И сделал: в 1919 – 1920 годах – командир батальона, в 1920 – 1921 – помощник командира полка, в 1936-м – командир стрелкового полка 2-й стрелковой дивизии Белорусского ВО, в 1937-м – командир 37-й стрелковой дивизии. Тут – заминка, репрессирован наш комбриг. Вышел только в сентябре 1938-го. В 1938 – 1940 годах – старший преподаватель Военной академии химической защиты, генерал-майор (получил в 1940-м, во время переаттестации). В 1940 – 1941 – командир 160-й стрелковой дивизии. С июля 1941-го – командир 219-й стрелковой дивизии. Дивизия попала под танковый каток вермахта, была разгромлена, и генерал-майор Скугарев (вместе с большинством вверенного личного состава) оказался в немецком плену. В 1944-м его оттуда вызволяют. Не расстреливают на месте, не гонят на Колыму, не пытают в бериевских подвалах злые следователи – а после недолгой проверки (не подписал ли сгоряча каких-нибудь власовских бумажонок?) вновь вешают на плечи генерал-майорские погоны, дают дивизию – служи, генерал! В 1946 генерал-майор Скугарев окончил курсы командиров дивизий при Академии им. Фрунзе и в положенный срок генерал-лейтенантом убыл в отставку.

Красных командиров репрессировали – но не поголовно и, уж тем более, – совсем не в тех количествах, о которых вещают все так называемые историки, ни разу не удосужившиеся заглянуть в архивы. Зачем? Ведь тогда может запросто, как карточный домик, рухнуть их аксиома о кровожадном Сталине и о массовых расстрелах советских офицеров, о том, что эти «репрессии» перед самой войной «обезглавили» Красную Армию.

Как мы уже убедились – расстрелы не были ни поголовными, ни бессмысленными.
Кроме того, в число репрессированных комбригов многие исследователи почему-то заносят и около пятидесяти означенных красных командиров, из армии уволенных, но ни на Колыму не отправленных, ни в лубянских подвалах не расстрелянных. То есть просто выведенных за штат РККА по каким-то иным, не политическим, причинам – и спокойно дожившим до пенсионного возраста (кому здоровье, конечно, позволило).
Но все же органы пару раз дали промашку. Выпустили из заключения, вернули звания и ордена людям, коим следовало бы сидеть в лубянских подвалах до скончания веку.

Это Егоров Евгений Арсентьевич, комбриг, комдив (14.08.1938). В 1937 – 1938 – комендант Тираспольского УР, репрессирован в 1938-м, в 1939-м освобожден, с октября 1939-го – заместитель командира корпуса, затем – командир 10-го стрелкового корпуса Белорусского ВО, с 1940-го – генерал-майор. Попав в плен, перешел на сторону противника.
И Малышкин Василий Федорович, комбриг (18.12.1939), в 1937 – 1938 – начальник штаба 57-го особого стрелкового корпуса, репрессирован 09.08.1938 г., освобожден 12.1939 г., в 1939 – 1940 – старший преподаватель Военной академии Генерального штаба, генерал-майор (07.10.1941). В 1941 начальник штаба 19-й армии Западного фронта, попав в плен, перешел на сторону противника.
Всего из Красной Армии в 1937 году было уволено 20 643 человека, в 1938-м – 16 118 человек. Из числа уволенных было арестовано в 1937 году – 5811 командиров, в 1938-м – 5057. Затем несправедливо уволенные, общим числом 12 461 человек, были в кадры РККА возвращены, справедливо (с точки зрения советской юстиции) уволенные – расстреляны или отправлены в дальние лагеря; некоторым из них удалось остаться в живых и на свободе – как правило, тем, кто опасности для будущего Империи уже не представлял. Как частный пример – из 337 репрессированных комбригов (то бишь уволенных из армии) было расстреляно 212 человек (считая 35 комбригов, к РККА никак не относящихся). Из числа остальных 68 было возвращено в строй, 48 – уволено из Красной Армии, но не расстреляно и в тюрьмы не посажено. Нескольким, не вошедшим ни в один из трех списков, комбригам были отмерены разной длины сроки, и большинство из них до освобождения не дожило. Мир их праху.

Теперь – кто пал жертвой бездушных жерновов репрессий? Имеется в виду – из комбригов (раз уж мы их решили взять для примера).

Приведем список павших от рук сталинских опричников комбригов – не всех, конечно, но выберем тех, чья гибель лучше всего обнажает потаенный смысл кровавой мясорубки 1937 – 1939 годов.

Так вот, пали от рук палачей:

Блюм Иосиф Эрастович (1892 – 13.08.1937), комбриг, еврей.

Бюлер Вольдемар Александрович, комбриг, латыш, член ВКП (б) с 1915 г.

Вайнерх-Вайнярх Дмитрий Ананьевич (1888 – 1938), комбриг, еврей, член ВКП (б) с 1919.

Валин-Гайлис Август Юрьевич, комбриг, латыш, член ВКП (б) с 1917.

Гавро Лайош (Людвиг Матвеевич) (1894 – 23.05.1938), комбриг, венгр.

Гросберг Рихард Карлович (1896 – 30.06.1938), комбриг, латыш, член ВКП (б) с 1920, в 1936 – 1937 – командир 11-й кавалерийской дивизии Белорусского ВО.

Доттоль Федор Кондратьевич (1896 – 11.09.1938), комбриг, немец, член ВКП (б) с 1919, в 1936 – 1937 – командир 105-й стрелковой дивизии Приморской группы войск.

Жигур Ян Матисович, комбриг, латыш, член ВКП (б) с 1912, обр. – высшее, поручик, в 1919-м – командир 40-й стрелковой дивизии.

Закс Ян Эдуардович (1898 – 1938), комбриг, латыш, член ВКП (б) с 1919, начальник 9-й школы военных летчиков Харьковского ВО.

Залевский Адам Иосифович (1893 – 1943), комбриг, поляк, член ВКП (б) с 1918, в 1924 – 1927 – учился в Высшей школе летчиков.

Заходер Владимир Николаевич (1900 – 1937), комбриг, еврей, член ВКП (б) с 1919, с 1930-го – член научно-технического комитета Артуправления РККА, начальник курсов усовершенствования начальствующего состава зенитной артиллерии, арест 06.06.37 г.

Зюк Михаил Осипович. Родился в1895 г. в Чернигове, комбриг, еврей, член ВКП (б) с 1913, обр. – высшее, учился в Военной академии РККА.

Каган Михаил Андреевич (1903 – 1937), комбриг, еврей, член ВКП (б) с 1922, в 1935 – 1936 – командир 206-й легкобомбардировочной авиабригады.

Кальван Иосиф Иванович (13.01.1896 – 20.2.1938), комбриг, латыш, в 1937-м – командир 7-го стрелкового корпуса.

Кейрис Ромуальд Исидорович (1891 – 1937), комбриг, латыш, в 1937-м – помощник командира 61-й стрелковой дивизии.

Келлерман Георгий Георгиевич. Род. 1897, г. Москва; комбриг, немец, обр. высшее, заместитель начальника Морского отдела ГУПВО НКВД СССР.

Кит-Вийтенко Илья Павлович, комбриг, еврей, в 1930-м адъюнкт Военной академии им. М. В. Фрунзе, в 1935 – 1937 – начальник штаба Военной академии им. М. В. Фрунзе.

Киш Ганс Карлович. Род. 1896, г. Уй-Арад (Венгрия); комбриг, венгр, б/п, обр. – высшее, в 1935 командующий ВВС СибВО, 1936 – 1938 – заместитель начальника Главной инспекции Управления гражданского воздушного флота, в 1938 начальник ВВС ОКДВА.

Клейн-Бурзи Владимир Александрович, комбриг, немец, член ВКП (б) с 1918-го.

Ковалев Давид Михайлович, комбриг, еврей, член ВКП (б) с 1917, обр. высшее, командир 48-й стрелковой дивизии.

Козеровский Антон Иосифович, комбриг, еврей.

Колчук Федор Самуилович, комбриг, еврей.

Крук Иосиф Михайлович (1890 – 1937) комбриг, еврей, член ВКП (б), в 1937 начальник 3-го отдела штаба Белорусского ВО.

Лабас Абрам Аркадьевич (Григорьевич) (1897 – 1937), комбриг, еврей, член ВКП (б) с 1918, 1922 – 1925 – окончил Военную академию РККА, начальник штаба 45-го механизированного корпуса, 1935 – 1937 – заместитель начальника штаба Киевского ВО.

Лахинский Кусель Карпович (1895 – 1938), комбриг, еврей, член ВКП (б) с 1919, 1935 – 1936 – начальник ПВО Белорусского ВО.

Лепин Эрнест Михайлович (1898 – 20.10.1938), комбриг, латыш, член ВКП (б) с 1917, начальник Харьковского военного училища пограничных и внутренних войск НКВД.

Лепсис Роберт Кришьянович, комбриг, латыш, чл. ВКП (б) с 1917, обр. среднее в 1936 – 1938 помощник начальника ГУПВО по МТО.

Матсон-Игнеус Эйольф Георгиевич, комбриг, швед, член ФСДП, член ВКП (б) с 1918, руководитель кафедры общей тактики и начальник 7-й группы Военной академии им. М. В. Фрунзе.

Машенджинов Борис Яковлевич, комбриг, еврей.

Милюнас Иосиф Антонович (1895 – 21.02.1942), комбриг, литовец, член ВКП (б) с 1927, 1931 – 1938 – командир 28-й стрелковой дивизии Северо-Кавказского ВО.

Натан Иван Николаевич (1887 – 1938), комбриг, еврей, помощник начальника штаба 10-го стрелкового корпуса.

Островский Александр Ильич, комбриг, еврей, заместитель начальника штаба Ленинградского ВО.

Полунов Мирон Львович (1892 – 1937), комбриг, еврей.

Пугачевский Поликарп Осипович (1894 – 25.02.1938), комбриг, еврей, член ВКП (б) с 1919, 1935 – 1937 – военный комендант г. Ленинграда.

Ратауш Роберт Кришьянович (1894 – 1943), комбриг, латыш, командир 18-й авиабригады, начальник Оренбургской военной школы летчиков.

Росман Илья Данилович, комбриг, еврей.

Тантлевский Евгений Борисович (1900 – 1937), комбриг, еврей, член ВКП (б) с 1920, в 1935 – 1936 – командир 23-й тяжелобомбардировочной авиабригады, в 1936 – 1937 – командир 18-й тяжелобомбардировочной авиабригады.

Тарновский-Терлецкий Александр Максимович (Коган Евсей Маркович), комбриг, еврей, командир 3-го тяжелобомбардировочного авиакорпуса.

Ткачев Марк Львович, комбриг, еврей, в 1936 – 1937 – начальник ПВО Ленинграда.

Турчан Владимир Мартынович, комбриг, латыш, член ВКП (б) с 1905 г.

Ульман Жан Карлович, комбриг, латыш, член ВКП (б), обр. – высшее, начальник специального факультета Военной академии РККА им. М. В. Фрунзе.

Циэмгал Альберт Янович (1900 – 1938), комбриг, латыш, член ВКП (б) с 1918, командир 9-й тяжелобомбардировочной авиабригады Белорусского ВО.

Чернявский Михаил Львович, комбриг, еврей.

Шмай-Крейцберг Аврамий Иосифович, комбриг, еврей, в 1929 – 1936 – начальник Ленинградских бронетанковых курсов усовершенствования комсостава РККА.

Юнгмейстер Василий Юльевич, комбриг, еврей, член ВКП (б) с 1904, в 1933 командир авиабригады Белорусского ВО, 1937 – начальник Московского территориального управления ГВФ.
Автор, разумеется, в курсе, что среди репрессированных комбригов далеко не все носили фамилии Заходер или Лепсис; большинство попавших в жернова НКВД красных командиров были все же лицами «титульных наций». Но, учитывая, что евреи среди населения СССР составляли 1,62% от общего числа жителей, латыши же – значительно менее 1%, такое немыслимо большое количество лиц «нетитульных» национальностей среди комсостава РККА вызывает некоторое изумление. А тот факт, что почти никто из них не пережил Чистки, говорит о наличии некоей тенденции, которую и стоило бы изучить поподробнее.
Четверть из 212 расстрелянных комбригов – евреи и латыши, парочка немцев, экзотический швед и несколько прочих бывших граждан Европы. В числе же шестидесяти восьми арестованных, но затем освобожденных комбригов – всего два латыша и один еврей. Тенденция налицо.

Но это пока речь идет о комбригах, то есть все же о строевых командирах. Значительно интереснее будет дальше. Ибо дальше мы рассмотрим статистику репрессий среди политсостава, и там все будет гораздо отчетливей, и наметившаяся тенденция проявит себя во всей красе.

Итак, подвергшиеся репрессиям бригадные комиссары:

Александров (Каганович) Александр Соломонович, бригадный комиссар, еврей, член ВКП (б), в 1935 – 1937 – начальник отдела снабжения Политуправления РККА.

Амалин Ефим Борисович (1895 – 11.10.1937) бригадный комиссар, еврей, член ВКП (б) с 1919, начальник Военторга Забайкальского ВО.

Арш Марк Исаакович (1901 – 1938) – бригадный комиссар, еврей, начальник политотдела 20-й стрелковой дивизии.

Болотин Илья Миронович, бригадный комиссар, еврей, член ВКП (б) с 1919 г.

Бронин (Лихтеншталь) Яков Григорьевич, бригадный комиссар, еврей, член ВКП (б) с 1920 г.

Булат Павел Лазаревич, бригадный комиссар, еврей.

Бухгольц Эдуард Самуилович, бригадный комиссар, еврей.

Бушмакин Абрам Ефремович, бригадный комиссар, еврей.

Васькович Исаак Наумович, бригадный комиссар, еврей, член ВКП (б) с 1917 г.

Витолин Алексей Мартынович, бригадный комиссар, латыш, член ВКП (б) с 1919 г.

Володарский Ефим Яковлевич, бригадный комиссар, еврей.

Воля (Воль) Владимир Федорович (Михаил Яковлевич), бригадный комиссар, еврей, из рабочих, член ВКП (б) с 1919 г.

Геронимус Александр Абрамович (1901 – 1938), бригадный комиссар, еврей, член ВКП (б) с 1919 г.

Глускин Михаил Соломонович, бригадный комиссар, еврей.

Дрейман Ян Густавович, бригадный комиссар, латыш, член ВКП (б) с 1917 г.

Годес Михаил Соломонович, бригадный комиссар, еврей.

Идельсон Лев Исаакович, бригадный комиссар, еврей. В 1935 – 1937 – начальник политотдела 16-й стрелковой дивизии.

Иофин Леонид Петрович, бригадный комиссар, еврей, член ВКП (б) с 1920 г.

Кежуц Матвей Матвеевич (1892 – 1939), бригадный комиссар, еврей.

Киверцев Андрей Юрьевич (Китаер Абрам) (1899 – 1942), бригадный комиссар, еврей, член ВКП (б) с 1920 г.

Коган Арон Израилевич (1901 – 22.09.1937), бригадный комиссар, член ВКП (б) с 1919 г.

Король Михаил Давыдович (1890 – 1959), бригадный комиссар, еврей, из рабочих, член ВКП (б) с 1922 г.

Краузе Людвиг Августович, бригадный комиссар, латыш, член ВКП (б) с 1919, обр. – среднее.

Кремер Ян Янович, бригадный комиссар, латыш.

Лагздин Николай Карлович (1897 – 1937), бригадный комиссар, латыш, член ВКП (б) с 1917 г.

Левит Климентий Давыдович (1901 – 30.09.1938), бригадный комиссар, еврей, в 1935 – 1937 помощник начальника Московской артиллерийской школы им. Л. Б. Красина.

Лозовский Александр Петрович (Янберг Вильгельм Карлович), бригадный комиссар, латыш, член ВКП (б) с 1913 г.

Лосев Мендель Абрамович (1901 – 29.04.1938), бригадный комиссар, еврей.

Майзелис Лев Мордухович, бригадный комиссар, еврей, член ВКП (б) с 1920 г.

Масевицкий Исаак Ефимович (1895 – 1938), бригадный комиссар, еврей, член ВКП (б) с 1918 г.

Могилевкин Евсей Александрович, бригадный комиссар, еврей, член ВКП (б) с 1917 г.

Немировский Семен Борисович (1898 – 08.09.1937), бригадный комиссар, еврей.

Озолин Константин Иванович, бригадный комиссар, латыш, член ВКП (б) с 1917 г.

Орловский Исаак Яковлевич, бригадный комиссар, еврей, член ВКП (б) с 1918 г.

Перкон (Янберг) Эрнст Карлович, бригадный комиссар, латыш, из рабочих, член РКП (б) с 1917 г.

Пивоваров Моисей Ефимович, бригадный комиссар, еврей.

Плотников Исаак Соломонович, бригадный комиссар, еврей.

Подзюнский Абрам Маркович, бригадный комиссар, еврей.

Рейзин Семен Борисович, бригадный комиссар, еврей, чл. ВКП (б) с 1918 г.

Салнынь Христофор Интович, бригадный комиссар, латыш, член ВКП (б) с 1902 г.

Серебряков Исаак Теодорович, бригадный комиссар, еврей.

Субоцкий Михаил Матвеевич, бригадный комиссар, еврей.

Таурин Отто-Оскар Фридрихович, бригадный комиссар, латыш, член ВКП (б) с 1912 г.

Унгур Янис Карлович, бригадный комиссар, латыш.

Фигин Павел Моисеевич, бригадный комиссар, еврей.

Фрумин Семен Михайлович, бригадный комиссар, еврей.

Цейтлин Залман Карпович, бригадный комиссар, еврей.

Черный-Лифшиц Григорий Семенович, бригадный комиссар, еврей.

Шейдин Абрам Аронович, бригадный комиссар, еврей.

Шнейдерман Марк Павлович, бригадный комиссар, еврей, член ВКП (б) с 1920 г.

Шпекторов Натан Лазаревич, бригадный комиссар, еврей, член ВКП (б) с 1920 г.

Шубин Исидор Григорьевич, бригадный комиссар, еврей, член ВКП (б) с 1919 г.

Янель Карл Юрьевич, бригадный комиссар, латыш, член ВКП (б) с 1910 г.

Шапиро Самуил Григорьевич, начальник Особого строительства, бригадный комиссар, еврей.
Из 178 бригадных комиссаров, репрессированных кровавым сталинским режимом, – 54 человека по национальности латыши и евреи. Это уже не четверть, как с комбригами, это уже почти добрая треть. Но и это еще не дает кристальной ясности картины – хотя делает ситуацию уже гораздо более прозрачной.
Все становится на свои места, когда мы рассматриваем высший политсостав, дивизионных комиссаров. Их пострадало от сталинских репрессий 112 человек; и на этот раз уже более трети из них – 36 человек – представители вышеозначенных народов.

В числе дивизионных комиссаров, приговоренных по расстрельным политическим статьям, мы натыкаемся на до боли знакомые фамилии:

Баргер Моисей Павлович,

Баузер Фриц Давидович,

Блументаль Фридрих Леопольдович,

Борович (Розенталь) Лев Александрович,

Вайнер Марк Яковлевич,

Вайнерос Исидор Давыдович,

Вейнерович Исай Моисеевич,

Горин Григорий Исаевич,

Дракохруст Абрам Генрихович,

Зельдович Михаил Евсеевич,

Зильберт Иосиф Исаевич,

Матлин Арон Гилелевич,

Индриксон Ян Гедертович,

Каган Лазарь Григорьевич,

Кальпус Борис Алексеевич,

Коган Илья Лазаревич,

Левензон Филипп Яковлевич,

Лоос Август Симмович,

Мейсак Сильвестр Яковлевич,

Мустафин Исаак Абрамович,

Нижечек Илья Соломонович,

Озол Владимир Карлович,

Петерсон Ян Янович,

Писманик Григорий Ефимович,

Плау Даниэль Даниэлевич,

Рабинович Исай Юрьевич,

Рабинович Соломон Зиновьевич,

Славин Михаил Львович,

Смоленский Яков Львович,

Тубала Иоган Фридрихович,

Фельдман Петр Максимович,

Ховкин Аркадий Борисович,

Шимановский Григорий Соломонович,

Щеголев Лев Израилевич,

Юкамс Иван Яковлевич,

Якубовский Лев Григорьевич.

Это говорит о зверином антисемитизме и антилатышизме товарища Сталина?

Никак нет.

Это говорит о кардинальной смене политического курса, о выдвижении в партполитработе в войсках новых приоритетов – коим репрессированные политработники уже не соответствовали, которым противились и которым просто были враждебны. А посему не соответствующих новым условиям товарищей бригадных, дивизионных, корпусных и армейских комиссаров нужно было из армии уволить; а для того, чтобы оные товарищи комиссары не учудили какой-нибудь пакости новому курсу партии и правительства – оных комиссаров пришлось загнать в расстрельные подвалы и там под барабанный бой постановлений военных трибуналов – перебить.

Революция кончилась. И надобность в пламенных революционерах как-то неожиданно отпала – а появилась надобность в политработниках из людей новых, в неистовой страсти к Мировой Революции не замеченных, более того – склонных видеть смысл своей деятельности в созидании новой Российской Империи (хотя все еще под красным знаменем) и в верности ее новому Императору.

Евреи и латыши для Советской России 1937 года – мало того, что этнически абсолютно чужеродный элемент, безусловно отличный от основной массы населения по крови и языку – но к тому же занимающий, в силу своей «революционности», ключевые посты в армии, в государственном и партийном аппарате. То есть фактически управляющий государством, основная масса населения которого является для этих управленцев иностранцами.

Латыши и евреи, занимавшие видные посты в управленческом аппарате СССР, не были заинтересованы в повышении жизненного уровня населения этого самого СССР – они были заинтересованы лишь в том, чтобы это население было готово пожертвовать всем ради торжества Мировой Революции. Эти люди, латыши и евреи, если так можно выразиться, являлись носителями гена мировой революции, то есть готовы были ради торжества этой самой мировой революции дотла спалить СССР – буде к тому припрет нужда. Эта страна для них была чужой, этот народ для них был неродной – так чего жалеть и эту страну, и этот народ? Зато пожар Мировой Революции до небес раздуем!

Товарищу Сталину пожар Мировой Революции в 1937 году на дух был не нужен – просто потому, что товарищ Сталин был суровым прагматиком и понимал, что трижды провалившаяся доктрина доктриной служить уже никак не может. Советскому Союзу более не нужны были в рядах вооруженных сил носители этой доктрины, «солдаты революции».

А относительно тезиса о том, что Сталин был просто антисемит и потому нещадно истреблял евреев (каковая версия у некоторых исследователей время от времени проскакивает), – так нет. И в доказательство приведем всего один простой пример. Зато какой!

После самоубийства в 1937 году Я. Б. Гамарника начальником Политуправления РККА вновь стал еврей – Л. З. Мехлис. Он возглавлял Политуправление РККА, преобразованное 16 июля 1941 года в Главное политическое управление РККА, до 1942 года, до своего провала в качестве представителя Ставки в Крыму. Если товарищ Сталин на дух не переносил евреев и кровавую вакханалию 1937 – 1938 годов затеял исключительно ради истребления представителей этого народа в комсоставе РККА – то замена еврея Гамарника на еврея Мехлиса в эту концепцию никак не ложится, более того – напрочь ее разрушает.

Да, в 1937 – 1938 годах погибли 180 евреев из числа тех, кто мог получить генеральские звания, введенные в мае 1940 года. Среди них были: командарм 1-го ранга, армейский комиссар 1-го ранга, 5 армейских комиссаров 2-го ранга, 4 комкора, 9 корпусных комиссаров, 2 корвоенюриста, 9 комдивов, 26 дивизионных комиссаров, 2 дивинтенданта, 1 дивврач, 4 диввоенюриста, 24 комбрига, 43 бригадных комиссара, 7 бригинженеров, 5 бригинтендантов, 2 инженер-флагмана 2-го ранга, 8 бригврачей, 18 бригвоенюристов. Так что ненависть еврейских публицистов времен хрущевской «оттепели» (и тем более – времен политической анархии конца восьмидесятых) к Великому вождю и Учителю понятна и объяснима.

Но еще раз повторюсь – на самом деле Сталин истреблял командный и политический состав РККА вовсе не по национальному признаку; в конце концов, украинцев и белорусов полегло не меньше, чем евреев, а русских однозначно больше. Да и в 1939 году еще значительное число евреев числится в высшем партийном руководстве. Так, на XVIII съезде партии, проходившем в марте 1939 года, в состав ЦК ВКП (б) было избрано 11 евреев, что составляло 15,4% всех членов ЦК ВКП (б).

Так что дело не в национальности жертвы репрессий; дело исключительно в его мировоззрении, в верности его определенным идеалам, в его решимости эти идеалы претворять в жизнь.

Репрессии в Красной Армии 1937 – 1938 годов – это, на самом деле, гигантское «сито» для отсева комсостава, для разделения его на годного для дальнейшего прохождения службы в рядах армии Советского Союза – и годного лишь для «экспорта революции», исповедующего пролетарский интернационализм (а у пролетариев, как известно, «нет Отечества») и классовую солидарность, каковые качества для командиров РККА из необходимых и обязательных в 1923-м становятся бесполезными, ненужными и даже опасными в 1937-м. Времена изменились!

Последствиями Чистки в рядах РККА стало усиление политико-воспитательной работы в вооруженных силах, причем в новом ключе. Кроме того, Сталину понадобился жесткий контроль над всеми вооруженными силами. Поэтому в дополнение к Главному политуправлению РККА было создано в 1937 году также Политуправление РККФ. В июне 1940 года оба управления преобразованы в Главное управление политической пропаганды КА и Главное политическое управление ВМФ.
Все это привело к увеличению числа политруков и комиссаров всех уровней с 15 тыс. в 1934 году до 34 тыс. в 1939 году. В основном это были новые люди, не связанные прежде с воинской службой, а значит, с массой репрессированных военных участников Гражданской войны. Это были кадры, чье становление происходило в годы сталинского правления и воспитанные в духе почитания одного вождя – Сталина.
Я думаю, что военного заговора (в классическом его понимании) в СССР в 1937 году все же не было. Было что-то похожее, эрзац-заговор, не доведенный до логического конца, некое согласованное брожение в рядах командования РККА, подспудное недовольство отказом политического руководства страны от примата «мировой революции». Но подлинного заговора, спланированного до мелочей, – скорее всего, не было. Не готовились «люди Тухачевского» всерьез к захвату Кремля, аресту Сталина и Молотова, интернированию верных Ворошилову частей, занятию Госбанка СССР, почт и телеграфа. Если они в этом признавались – значит, это в большей степени дело рук следователей НКВД, нежели замыслы Уборевича, Гамарника и Якира. Ибо никакой здравомыслящий человек всерьез не воспримет последнее слово Примакова: «Я должен сказать последнюю правду о нашем заговоре. Ни в истории нашей революции, ни в истории других революций не было такого заговора, как наш, – ни по цели, ни по составу, ни по тем средствам, которые заговор для себя выбрал. Из кого состоит заговор? Кого объединило фашистское знамя Троцкого? Оно объединило все контрреволюционные элементы; все, что было контрреволюционного в Красной Армии, собралось в одно место, под одно знамя, под фашистское знамя Троцкого. Какие средства выбрал себе этот заговор? Все средства: измена, предательство, поражение своей страны, вредительство, шпионаж, террор. Для какой цели? Для восстановления капитализма. Путь один – ломать диктатуру пролетариата и заменять фашистской диктатурой. Какие же силы собрал заговор для того, чтобы выполнить этот план? Я составил себе суждение о социальном лице заговора, т. е. из каких групп он состоит, его руководство, центр. Люди, входящие в заговор, не имеют глубоких корней в нашей Советской стране потому, что у каждого из них есть своя вторая родина: у Якира – родня в Бессарабии, у Путны и Уборевича – в Литве, Фельдман связан с Южной Америкой не меньше, чем с Одессой, Эйдеман – с Прибалтикой не меньше, чем с нашей страной». Понятно, что такую ахинею («Троцкий – фашист») реальный участник заговора нести не станет, в данном случае Примаков явно надеялся, обличив подельников, избежать «вышака» (что ему сделать не удалось), и никакого «восстановления капитализма» в СССР троцкисты планировать не могли по определению. Но чистка Красной Армии в 1937 – 1938 годах, тем не менее, назрела и перезрела. Нужно было что-то делать с ордой инородцев, захвативших ключевые посты в командовании армией, нужно было чистить штабы корпусов и округов от «солдат революции», от коммунистических безумцев, готовых ввергнуть страну в пучину всеобщей войны лишь для того, чтобы «освободить» угнетенный пролетариат Европы и Азии. Их время прошло – увы, в те годы оптимальным вариантом отстранения генералов от командования была не почетная отставка и тихая пенсия на берегу пруда, – а пуля в затылок. Такие тогда в СССР царили нравы и обычаи, такова была повседневная практика политической борьбы.

Но вообще-то ставшая аксиомой легенда о поголовных расстрелах красных командиров нуждается в серьезном уточнении.

Репрессии были – еще и какие! Расстрелы были – не без этого. Но если политсостав РККА сталинские опричники резали без жалости, то к строевым командирам отношение было все же иное.

Вот комдивы – из 186 наличных комдивов репрессировано в 1937 – 1938 годах 154. Густо? Еще и как! Создается впечатление, что именно среди комдивов и собрал кровавый сталинский режим свой самый увесистый урожай. Так?

Так, да не совсем. Среди репрессированных во времена беззакония комдивов с удивлением обнаруживаем чертовски знакомые по книгам о войне фамилии. То есть оных комдивов в свое время арестовали, следствие провели – и выпустили за отсутствием состава преступления.

Среди таковых мы видим маршала авиации Астахова Федора Алексеевича, маршала авиации Ворожейкина Григория Алексеевича, генерал-майора Ефремова Михаила Григорьевича, генерал-лейтенанта Ковалева Михаила Прокофьевича, генерал-лейтенанта Козлова Дмитрия Тимофеевича (правда, за провал Крымского фронта стал он генерал-майором, но это уже позже), Маршала Советского Союза Конева Ивана Степановича, генерал-полковника Курдюмова Владимира Николаевича, генерал-майора Лукина Михаила Федоровича (героя Смоленского сражения), генерал-лейтенанта Веревкина-Рахальского Николая Андреевича, генерал-майора Львова Владимира Николаевича, Маршала Советского Союза Мерецкова Кирилла Афанасьевича, легендарного командира 63-го стрелкового корпуса генерал-лейтенанта Петровского Леонида Григорьевича, генерал-полковника Подласа Кузьму Петровича, Маршала Советского Союза Рокоссовского Константина Ксаверьевича, генерал-полковника Смородинова Ивана Васильевича, Маршала Советского Союза Соколовского Василия Даниловича, генерал-лейтенанта Софронова Георгия Павловича, генерала армии Тюленева Ивана Владимировича, генерал-полковника Хозина Михаила Семеновича, генерал-лейтенанта Хмельницкого Рафаила Петровича (который порученец Ворошилова, помните такого?), генерал-полковника Цветаева Вячеслава Дмитриевича, генерал-лейтенанта Черепанова Александра Ивановича, генерал-лейтенанта Чернышева Виктора Николаевича, генерал-полковника Юшкевича Василия Александровича и еще два десятка комдивов в 1937 – 1938 годах репрессированных, но войну, тем не менее, встретивших в рядах РККА – и отнюдь не рядовыми.

Из 154 репрессированных комдивов расстреляны и умерли в тюрьме 48 человек. И среди павших в результате сталинского произвола – та же картина (относительно национального состава загубленных полководцев), что и среди комбригов и бригадных комиссаров: расстреляны по обвинениям в шпионаже, подготовке терактов, военно-фашистском заговоре Штерн Г. М., Шмидт (Гутман) Д. А., Ринк И. А., Алкснис Я.Я., Аплок Ю. Ю., Белицкий С. М. Берггольц А. И., Бергстрем В. К., Блюмберг Ж. К., Бокис Г. Г., Вольпе А. М., Зусманович Г. И., Иппо А. А., Кауфельдт Ф. П., Квятек К. Ф., Кильвейн Г. Я., Лазаревич В. С., Медников М. Л., и так далее, и тому подобное.
Павших от рук чекистов комдивов с латышскими и еврейскими фамилиями – опять больше трети от общего числа расстрелянных полководцев. А среди арестованных, но затем вновь вставших в строй – НИ ОДНОГО!
А относительно того, что павшие жертвой сталинских репрессий военачальники победили бы Гитлера… Что ж, рассмотрим этот вопрос поподробнее. Советские военачальники, репрессированные в 1937 – 1938 годах, были даже не на голову, а на две ниже своих немецких коллег. Во Вторую мировую войну немецкая армия вступила, имея в каждом батальоне по 5 – 6 офицеров, участвовавших в Первой мировой войне. Подавляющее большинство командиров дивизий Гитлера в 1917 – 1918 годах командовали полками, полковые командиры – батальонами, батальонные – ротами.

А в РККА?

Допустим, что Германия начала войну с СССР не в 1941-м, а в 1937-м – до начала репрессий. Что это меняет? Ведь большинство репрессированных в 1937-м комбригов и даже часть комдивов даже не участвовали в Первой мировой войне! Их военный опыт – в карательных походах против тамбовских или орловских крестьян, в подавлении Кронштадтского восстания, в прочих малопочтенных деяниях, к регулярной войне никакого отношения не имеющих. Почитайте биографии невинно осужденных командиров Красной Армии – и вы убедитесь, что подавляющее большинство из них «свою войну» начало в 1917 – 1918 годах.

Если сравнить репрессированных красных военачальников с равными им по годам офицерам и генералам вермахта, то из 417 репрессированных «генералов» РККА лишь 30 по своему возрасту могли быть генералами немецкой армии, 46 – полковниками, 105 – подполковниками. Остальные высшие командиры РККА (более 50 процентов) по своему возрасту и опыту в немецкой армии не могли быть даже подполковниками!

Приведенные данные охватывают только возрастные различия между репрессированными советскими военачальниками и немецкими генералами. Так, при ближайшем рассмотрении оказывается, что из 30 лиц, по своему возрасту имевших шансы быть немецкими генералами, хорошее военное образование имеют далеко не все. Да что там образование! Если бы у них был хотя бы практический военный опыт! Увы, советские «генералы» имели за своими плечами в самом лучшем случае опыт Первой мировой войны в должностях штаб-офицерского состава (от прапорщика до штабс-капитана). Считаные единицы могли похвастаться обер-офицерским званием (от капитана до полковника); подавляющая масса если и понюхала пороха настоящей войны – то лишь рядовыми и унтер-офицерами. И, увы, значительное количество советских «генералов» взяли в руки оружие вообще лишь во время Гражданской войны, то есть реальностей «регулярной» войны даже не коснувшись.

Иными словами, байки о том, что павшие в результате сталинских репрессий полководцы уже 23 июня 1941 года загнали бы немцев за Вислу, а к Рождеству взяли бы Берлин, ничем иным, кроме баек, не являются, и всерьез их воспринимать ни в коем случае не стоит.

Завершая главу о «заговоре в Красной Армии», мы можем констатировать: если даже заговора как такового в среде высшего комсостава РККА и не было – его, в интересах будущего страны, государства и народа, следовало бы выдумать. Просто потому, что критическое несоответствие между реальной внешнеполитической ситуацией конца тридцатых и идеологемами, исповедуемыми подавляющим большинством «красных командиров», стало нестерпимо опасным для дальнейшего существования Советского Союза как национального государства. Это противоречие было ликвидировано – большой кровью; увы, в политической ситуации тех лет никакой иной способ установления баланса между идеологией построения Империи и носителями идеологии «мировой революции» применен быть не мог.

Глава 6 Испания и Китай

В 1933 – 1938 годах стремительно менялся не только Советский Союз – так же стремительно менялся и окружающий его мир. Наша Вторая пятилетка началась в условиях мира и спокойствия – лишь где-то на Южно-Американском континенте шли непрерывные местечковые войны (в которых главными противоборствующими сторонами были США и Великобритания, действовавшие руками своих вассалов), да японцы переваривали отнятую у Китая Маньчжурию, – заканчивалась же, когда в мире уже здорово пахло порохом.

Не будем стращать читателя пугалом нацистской Германии, ее якобы неистовой жаждой войны – пусть этот штамп остается на совести советских пропагандистов; да, нам в те годы крайне нужен был весомый и зримый враг у наших рубежей, которого мы всегда могли бы предъявить своему народу. Но, помилуй бог, даже к 1938 году Германия как военная сила все еще представляла собой более чем незначительную величину!

Да, к власти в Германии 30 января 1933 года пришла Национал-социалистическая рабочая партия – это так. Но лишь воспаленное воображение советского агитпропа могло создать из этого факта реальную угрозу нашим рубежам – просто в силу маломощности и военной слабости новорожденного вермахта. Ибо немцам еще предстоит пройти весьма длинный путь от армии в сто тысяч штыков и сабель без авиации, тяжелой артиллерии, танков и подводных лодок – к более-менее конкурентоспособной армии; тогда как у нас в этом же 1933 году серийно строились танки Т-26 (лицензию на который мы в 1931 году купили у фирмы «Виккерс»), танки БТ-2, истребители И-5, штурмовики и разведчики Р-5, тяжелые бомбардировщики ТБ-1. В военном отношении мы были неизмеримо сильнее немцев – но, опять же, мир меняется. И делает это исключительно быстро.

Девять лет мы создавали могучую тяжелую промышленность, сняв для этого с нашего населения последние штаны – немцам же этого делать не пришлось, поскольку у них эта тяжелая промышленность уже была. И нацистам, пришедшим к власти, надо было лишь правильно организовать жизнедеятельность своей экономики – чтобы, почти шутя, догнать нас в производстве оружия и техники. Они смогли это сделать – и все наши успехи в двух пятилетках оказались весьма и весьма относительными. Конечно, советский народ совершил почти невозможное, создав тяжелую индустрию, – но в 1939 году наша выплавка чугуна и стали все еще была меньшей, чем у Германии.

Да, никто не спорит, зримые успехи нашей индустриализации были налицо: в канун первой пятилетки производство автомашин не превышало двух штук в день, а в 1932 году народное хозяйство СССР получило их уже в 30 раз больше; общая численность собранных автомобилей достигла почти 24 тысяч. Одновременно в 38 раз увеличилось производство тракторов, которое в 1928 году едва превысило тысячу штук.

Вторая пятилетка в плане своей результативности оказалась еще более значимой – валовая продукция машиностроения с 1913 года по 1938 год выросла в 30,6 раза; выработка электроэнергии увеличилась в 20,4 раза. По валовой продукции промышленности Россия в 1913 году занимала четвертое место в Европе и пятое в мире. В 1938 году СССР занимал по этому показателю первое место в Европе и второе в мире. По производству сельхозмашин, комбайнов, свекловичного сахара СССР вообще занял первое место в мире, по производству же машин, тракторов, грузовых автомашин, суперфосфата, добыче железной руды – первое место в Европе. Правда, немцы серьезно превосходили нас по добыче угля, выплавке чугуна и стали – зато мы изрядно обставляли их по добыче нефти (каковой у них вообще не было).

В целом промышленная продукция СССР за 1929 – 1933 годы увеличилась на 377,4%. Добыча угля в 1938 году по сравнению с 1913 годом выросла в 4,5 раза, нефти – в 3,5 раза, торфа – в 3,8 раза, железной руды – в 2,9 раза. Выплавка чугуна за годы второй пятилетки увеличилась на 135%, а с 1913 по 1937 год – почти в 3,5 раза; выплавка стали за эти же годы – на 199,1% и на 317,1%. То есть у нас был колоссальный относительный рост – хотя в абсолютных цифрах по многим показателям мы все еще уступали США, Германии и Великобритании.

Это хорошо видно, когда начинаешь сравнивать наше экономическое положение с положением США – все еще с трудом выпутывающихся из тенет Великой депрессии. В 1938 году СССР производил на душу населения меньше, чем США: электроэнергии – в 5,5 раза, чугуна – в 3,5 раза, угля – в 3,5 раза, цемента – в 5 раз, хлопчатобумажных тканей – в 3,5 раза, бумаги – в 9,5 раза.

Мы строили свой мир – но и окружающие нас государства (во всяком случае, те, о которых имеет смысл вести речь) тоже не сидели на месте. Победителям в Первой мировой войне очень хотелось навечно сохранить Версальскую систему, проигравшим же – также страстно жаждалось эту систему поломать к чертям собачьим. И те и другие пока не воспринимают всерьез Советскую Россию – для них это пока в политическом, экономическом и военном отношении величина неизвестная. В свою экономическую и военную мощь верим пока только мы сами – для остальных же наши великолепные экономические показатели кажутся красивым блефом, и не более того.

Нам требуется проба сил; мы должны понять, действительно ли затраченные на индустриализацию гигантские средства вложены с толком, или мы, как обычно, хотели как лучше, а получилось как всегда. И в 1936 году мы начинаем помаленьку действовать на международной арене – в Испании и Китае.

18 июля 1936 года радиостанция Сеуты (Испанское Марокко) передала прогноз погоды: «Над всей Испанией безоблачное небо». Прогноз как прогноз, обычное состояние атмосферы для Пиренейского полуострова в июле месяце. Но последствия этого невинного прогноза погоды оказались очень и очень серьезными. Вообще, в Испании еще задолго до рокового «прогноза погоды» начались процессы, которые ни к чему хорошему привести не могли – по определению.

Сначала там рухнула монархия. Впрочем, последние несколько лет до своего краха она и так влачила жалкое существование, и король Альфонс XIII (вот и не верь после этого в то, что число 13 приносит несчастье!) был всего лишь декоративной деталью диктатуры генерала Примо де Риверы. Затем в январе 1930 года на смену ей пришло правительство Беренгера, издавшее декрет о проведении 19 марта выборов в кортесы – с целью отвлечь наиболее политизированные слои населения от идеи превращения Испании в республику. Этот маневр не принес успеха его инициаторам, ибо в условиях революционного хаоса оппозиционные силы отказались участвовать в выборах и вынудили Беренгера подать в отставку (14 февраля 1931). Король Альфонс XIII назначил главой правительства вместо генерала Беренгера адмирала Аснара. Новое правительство сразу объявило о проведении 12 апреля выборов в муниципалитеты. Увы, это была лебединая песня правительства, назначенного королем, – выборы вылились в решительный антимонархический плебисцит. Во всех городах Испании в выборах в муниципальные советы победили республиканцы. За республику высказалось подавляющее большинство населения Испании. На другой день после выборов лидер каталонского национального движения Масиа провозгласил создание Каталонской республики. 14 апреля 1931 Революционный комитет (созданный лидерами буржуазно-республиканского движения на основе Сан-Себастьянского пакта 1930) собрался в здании Министерства внутренних дел и сформировал временное правительство, которое возглавил Алькала Самора (лидер Демократической либеральной партии). В этот день король отрекся от престола – монархия, просуществовавшая в Испании без малого пятьсот лет (с небольшими перерывами), прекратила свое существование (как тогда казалось – навсегда). 27 июня 1931 года собрались Учредительные кортесы, 9 декабря принявшие республиканскую конституцию.

То есть они думали, что республика – это панацея от всех бед; они ошибались. Вслед за провозглашением республики в Испании начался естественный для ситуации крушения мира бардак – причем усугубляющийся с каждым днем все больше и больше.

Сначала у власти оказались левобуржуазные круги в союзе с Социалистической партией. В декабре 1931-го ее наиболее р-р-революционно настроенные деятели выкинули из состава правительства лидеров двух самых правых политических партий правительственного блока: Консервативной (лидер М. Маура) и Радикальной (лидер А. Леррус). Руководство правительством оказалось в руках мелкобуржуазных республиканцев, которые тут же занялись любимым делом всяких калифов на час – дележкой портфелей. Ни о каких реформах (земельной, налоговой, социальной) речи уже не велось – главное было провести на должности во всей стране своих ребят.

У людей ответственных этот послереволюционный дележ должностей ничего, кроме отвращения, вызвать не мог – в результате вспыхнул военный мятеж 10 августа 1932, возглавлявшийся генералом Санхурхо, который, правда, был подавлен (генерал Санхурхо был вначале даже приговорен, сгоряча, к смертной казни, а затем к 30 годам тюрьмы – но впоследствии был благополучно освобожден пришедшими к власти правыми).

В сентябре 1933 года уже, в свою очередь, социалисты были выведены из правительства, и в результате очередного кризиса власти парламент был распущен. Новые выборы (19 ноября 1933) принесли победу Радикальной партии и правым профашистским силам. Социалистическая партия потеряла половину мест в парламенте.

К этому времени уже четко обозначились две силы – СЭДА, Конфедерация автономных правых, в союзе с Испанской фалангой и организацией «Обновление Испании» – и леворадикальные силы, в состав которых входила Коммунистическая и Социалистическая партии, Левореспубликанская партия, Республиканский союз, Всеобщий союз трудящихся и ряд мелких леворадикальных организаций (типа троцкистского ПОУМа). Правые стремились к сохранению традиционных этносоциальных, этнополитических, консервативных в своей основе ценностей, территориальной целостности Испании и ее традиционных конфессиональных пристрастий, а также к сохранению существующего экономического порядка. Левые своими целями ставили: ограничение господства крупных национальных и иностранных банков и монополий над экономической и социальной жизнью страны, реализацию права на самоопределение Каталонии, Страны Басков и Галисии, предоставление полной независимости Марокко с выводом всех испанских войск из Северной Африки. Кроме того, по мнению коммунистов, республика должна была осуществить демократическое обновление государственного аппарата – и в первую очередь командного состава испанской армии.

Иными словами – цели этих двух сил были диаметрально противоположны.

Так же четко две испанские политические силы разделились и на внешнеполитическом фронте. Фаланга и иже с ней обратились к своим единомышленникам на Апеннинах – в 1934-м в Риме представителями испанских правых было заключено соглашение с Муссолини, который обещал предоставить вооружение и денежные средства силам испанских националистов. Коммунисты и иже с ними обратили свои взоры к Москве – которая, надо отдать ей должное, на столь же решительные шаги не пошла, а ограничилась добрыми советами – испанским товарищам были предъявлены в качестве инструкции для дальнейшей работы решения 7-го конгресса Коминтерна (25 июля – 20 августа 1935 г., Москва), который порекомендовал Коммунистической партии Испании развивать успехи, достигнутые в деле создания Народного фронта – объединения сил левых. В декабре 1935-го Всеобщая унитарная конфедерация труда, находившаяся под влиянием коммунистов, вошла во Всеобщий союз трудящихся (ВСТ), руководимый социалистами.

Когда СЭДА 4 октября 1934 вошла в состав правительства, Социалистическая и Коммунистическая партии стали инициаторами всеобщей забастовки, которая в Астурии, в Стране Басков, Каталонии и Мадриде переросла в вооруженное восстание. Особенно широким размахом и наибольшей остротой отличалась борьба в Астурии. Правительство бросило против трудящихся подразделения иностранного легиона и марокканские части, причем, что характерно, репрессиями против повстанческого движения в октябре 1934 г. руководил генерал Франко.

Первая кровь пролилась. Теперь раскол Испании и Гражданская война были лишь вопросом времени. Компромисс между двумя политическими силами стал невозможен – вопрос о том, кому управлять Испанией, должен будет решиться на поле брани.

В декабре 1935 г. правительство правых было вынуждено подать в отставку. Было сформировано правительство во главе с буржуазным демократом Портела Вальядаресом, который распустил парламент и назначил новые выборы. 15 января 1936-го был подписан пакт об образовании Народного фронта, в который вошли Социалистическая партия, Коммунистическая партия, Левореспубликанская партия, Республиканский союз, Всеобщий союз трудящихся и ряд мелких политических групп. Вне рядов Народного фронта оставалась анархистская Национальная конфедерация труда (НКТ), хотя рядовые рабочие, входившие в нее, активно сотрудничали с рабочими других политических направлений вопреки сектантской тактике лидеров НКТ. На состоявшихся 16 февраля выборах демократические силы одержали относительную победу – из 480 мест в парламенте левые получили 268, что позволило им сформировать левореспубликанское правительство (хотя формально коммунисты и социалисты в него решили не входить).

В марте 1936 г., после победы Народного фронта, генерал Санхурхо (он должен был возглавить мятеж; после его гибели 20 июля 1936 г. в авиационной катастрофе главным руководителем мятежа стал генерал Мола, а после гибели последнего силы националистов возглавил Франсиско Франко) и вождь фаланги Хосе Антонио Примо де Ривера отправились в Берлин, чтобы окончательно уточнить детали участия Германии в борьбе против леворадикальных сил в Испании. Фюрер всю возможную помощь испанским националистам пообещал оказать – и, как позже оказалось, слово свое сдержал скрупулезно.

12 июля левыми был схвачен и убит депутат кортесов Х. Сотело – один из лидеров правонационалистического движения. Через четыре дня на Канарских островах левыми был убит генерал А. Бальмес – градус противостояния между антагонистическими политическими силами достиг максимума.
К 17 июля 1936 года карты участникам испанского пасьянса были сданы; генералы решили начать первыми…
16 июля генерал Мола оповестил всех участвовавших в заговоре генералов о том, что мятеж вспыхнет и будет развиваться последовательно 18, 19 и 20 июля. Военные, действовавшие в Марокко, выступили раньше установленного срока (утром 17 июля). Первые части, использованные мятежниками, в большинстве состояли из солдат иностранного легиона (11 тыс. чел.) и марокканских солдат (14 тыс. чел.). Мятежники, быстро и эффективно подавив отдельные попытки сопротивления, овладели городами Мелилья, Сеута и Тетуан в Испанском Марокко. 18 июля мятежники захватили города на европейской территории Испании – Кадис и Севилью. Впрочем, историю Гражданской войны в Испании мы рассказывать не станем. Ограничимся лишь констатацией того факта, что, пока законное правительство (вернее, правительства – ибо их было изрядно) занималось разруливанием политической ситуации со своими многочисленными союзниками, сторонниками, попутчиками и врагами, пока оно бросалось из стороны в сторону, часто принимая взаимоисключающие друг друга решения – генералы четко и планомерно делали свое дело, в котором им изрядно помогли союзные им государства – Италия, Германия и Португалия. Кроме них, немалый вклад в победу каудильо Франко внесли и США – их компании щедро снабжали националистов горючим: Франко получил в 1936 году от компаний США («Стандард ойл компани» и др.) 344 тыс. тонн топлива, в 1937-м – 420 тыс. тонн, в 1938-м – 478 тыс. тонн, в 1939-м – 624 тыс. тонн (по данным Х. Фейца – экономического советника посольства США в Мадриде). Не меньшее значение имели для мятежников поставки отличных американских грузовиков (12 000 от компаний «Форд», «Студебеккер» и «Дженерал моторс»). Но американцы работали из чисто прагматичных соображений – Франко платил наличными. Итальянцы же и немцы бросились на помощь Фаланге исключительно из идейных соображений.

Италия с первыми же выстрелами испанской войны твердо определила свою позицию – дуче однозначно встал на сторону националистов. Итальянская авиация, военно-морской флот и сухопутная армия приняли самое непосредственное участие в этой Гражданской войне, причем весьма активно, а на некоторых этапах – даже становясь едва ли не решающей силой испанских фалангистов.

Правда, несколько раз итальянский экспедиционный корпус попадал в тяжелейшее положение, нес серьезные потери (например, при Гвадалахаре 8 – 20 марта 1937 года) – но до декабря 1938-го (то есть до окончательного выполнения международного решения, принятого в июле 1938 года – «о прекращении участия иностранцев во внутрииспанском конфликте») он вынес на себе основную тяжесть боев с республиканцами. На испанской земле побывало более 150 000 итальянских солдат и офицеров, из которых более двадцати тысяч сложили там свои головы. Согласитесь, это более чем серьезная помощь другу и союзнику – при том, что бывали моменты, когда из двухсотпятидесятитысячной армии фалангистов пятьдесят тысяч составляли итальянцы, не говоря уже о том, что итальянцы сплошным потоком гнали фалангистам боевую технику, амуницию, боеприпасы, продовольствие – которых мятежникам хватило на то, чтобы, в отсутствие союзных войск (которые, напомню, отбыли из Испании в октябре–декабре 1938-го), одержать окончательную и бесповоротную победу над законным правительством.

Почти вся итальянская боевая техника, все вооружение, вообще все, что получил Франко от Муссолини, – поставлялось в форме товарного кредита, не говоря уже о том, что пенсии семьям павших на испанской земле итальянских военнослужащих платила Италия. Всего Франко получил от Италии около 2 тыс. орудий, 7,5 млн снарядов, около 240 тыс. винтовок, 325 млн патронов, 7633 автомашины, 950 танков и бронеавтомобилей, 1000 самолетов, 17 тыс. авиабомб, 2 подводные лодки и 4 миноносца. Муссолини израсходовал на свою испанскую авантюру четырнадцать миллиардов лир – при том, что шикарный спортивный кабриолет «Alfa-Romeo 6C2300B Gran Tourismo» с двигателем рабочим объемом 2,3 литра (нечто вроде сегодняшнего «Мазератти Кватропорте») стоил в мае 1938 года 44 500 лир, а уютный домик в пригороде Генуи в этом же 1938 году можно было приобрести за 21 тысячу лир!

Правда, часть затрат на помощь испанским националистам Муссолини попытался вернуть – подписав с Франко ряд кредитных договоров. Первым из них был договор «Франко-Фаджоли», подписанный 29 апреля 1937 года. Правительство Франко обязалось выплачивать Италии, начиная с 1 января 1938 года, ежегодно по 150 млн лир (деньгами или товаром), в качестве погашения стоимости поставленного к этому времени оружия (итальянского «железа» к этому времени испанцы нахапали аж на полмиллиарда лир). 11 августа 1937 года был подписан договор «Франко-Чиано», согласно которому был открыт дополнительный кредит на 125 млн лир, увеличенный 20 ноября до 250 млн лир. Несмотря на то что ответные поставки из Испании или вовсе не шли, или приходил явный неликвид, Муссолини своей волей увеличил кредит Испании до четырехсот миллионов лир, продолжая щедро снабжать националистов всем, чем были богаты итальянские арсеналы, а затем и вовсе перестал оформлять кредиты – уповая на честность каудильо. Который тут же запустил алчную лапу в итальянские арсеналы, выгребая их подчистую…
После окончания войны, в марте 1940 года, итальянские финансисты подсчитали общие испанские долги – и выяснилось, что испанцы должны королевской казне Виктора Эммануила III восемь миллиардов лир (в некоторых источниках эта цифра достигает 8 300 000 000 лир), не считая того, что шесть миллиардов лир ушло на содержание итальянских войск на Пиренеях и прочие чисто итальянские расходы. Муссолини проявил щедрость и широту души и скостил друзьям и союзникам долг до семи миллиардов, а затем, после многомесячных слезливых завываний с Иберийского полуострова – вообще снизил сумму до пяти миллиардов – увы, это итальянскому Минфину не помогло. С июня 1940 года, после того как Италия вступила в войну с Великобританией, Испания прекратила едва начавшиеся поставки товаров в счет погашения кредита – окончательно же вопрос о долгах был решен только в 1967 году, когда испанцы все же вернули Италии пять миллиардов изрядно полегчавших лир.
Гитлер, опять же, при первых же позывах с Пиренеев незамедлительно отправил на помощь Франко легион «Кондор» – всего на Иберийском полуострове успело побывать более двадцати пяти тысяч немецких солдат, офицеров и гражданских специалистов. В Испании прошли проверку боем такие новые виды вооружений вермахта, как 88-мм зенитная и 37-мм противотанковая пушки, истребитель «Мессершмитт Bf-109B», бомбардировщик «Хейнкель-111», легкий танк T-1.

Немцы в Испании воевали в составе немецких воинских частей – они и были отправлены на эту войну совершенно официально, как немецкие военнослужащие, выполняющие приказ своего командования, за который несет ответственность высшая политическая власть в Германии – то есть канцлер Адольф Гитлер. Соответственно, жалованье немецкие военнослужащие получали от немецкой казны – а равно оттуда же им шли командировочные, суточные, представительские и прочие суммы. То есть Гитлер, опять же, послал сражаться за Франко своих солдат за счет Германского рейха – что не стоило каудильо ни песеты.

Германия, правда, в течение марта–июля 1937 года добилась подписания трех испано-германских протоколов, по которым Франко обязался заключить торговый договор с Германией, без ее согласия не вести экономических переговоров с другими странами, отправлять в рейх сырье и различные товары для оплаты военных поставок, а также разрешить немецким монополистам разведку и эксплуатацию минеральных ресурсов метрополии и ее владений. Вскоре после этого германские компании приобрели концессии на 73 испанских горнорудных предприятия (нуждавшихся, правда, в капитальной модернизации) – но после начала Второй мировой войны Франко начал постепенный отход от выполнения договоренностей.
Правда, немецкие кредиты ему все же пришлось большей частью выплатить – но лишь потому, что немцы, зная аховое состояние испанской экономики (и с прискорбием обнаружив, что испанский золотой запас остался у республиканцев), кредитовали Франко и его шайку-лейку крайне осторожно. По состоянию на 30 июня 1939 года немецкие кредиты мятежному правительству, к тому времени ставшему законным правительством Испании, оценивались в сумму 590 млн марок. До начала Второй мировой немцам удалось получить с Франко 128 миллионов марок (сырьем, товарами и испанской валютой). В 1941 году в Германию было отправлено продовольствия на сумму 94 млн золотых песет, в 1942 году – на 84 млн, в 1943 году – на 129 млн. Несмотря на вычеты из долга расходов, связанных с участием Голубой дивизии в нацистской кампании в СССР, услугами испанских портов, лечением раненых и прочих малозначащих вычетов, в конце мая 1944 года, по оценкам немецкой стороны, испанский долг все еще составлял 100 млн марок. Всего же затраты Германии на испанскую войну составили около пяти миллиардов марок – из которых погасить удалось менее четырехсот миллионов…
Но, как известно, не все в этом мире меряется деньгами.

Италия и Германия пришли на помощь Франко в тот момент, когда под его командованием было жалких двадцать пять тысяч штыков и сабель – и ни боевой авиации, ни военных кораблей, ни финансовой базы для настоящей войны у него не было даже в проекте.

Немецкие Ю-52 перебросили марокканские полки на Европейский континент; итальянские истребители и крейсера обеспечивали эту переброску с моря и воздуха. Итальянские и немецкие арсеналы широко распахнули свои двери перед эмиссарами каудильо – бери что хочешь и в каких хочешь количествах! Германия направила генералу Франко 650 самолетов, 200 танков, 700 артиллерийских орудий.

На испанский фронт Гитлер и Муссолини отправили своих солдат и офицеров – причем если итальянцы просто получили приказ на погрузку и отправились в Испанию без всяких там глупостей вроде принципа добровольности, то немцы скрупулезно отбирали кандидатов в легион «Кондор» исключительно из числа военнослужащих, добровольно изъявивших желание пролить кровь за Франко и фалангу.

Немцы и итальянцы сделали для своего испанского союзника все, что было в их силах, – и вправе были рассчитывать на ответные шаги Франко – в будущем, когда им, в свою очередь, может понадобиться помощь испанского вождя и его подданных. Ибо они пришли на помощь испанским мятежникам исключительно из идейных соображений, а вовсе не руководствуясь какими-либо материальными стимулами. Правда, в меморандуме МИД Германии, подготовленном в октябре 1938 года, говорилось: «Заполнение военного и политического вакуума на Пиренейском полуострове, что уже в значительной степени достигнуто, означает коренное изменение в положении Франции… Связь Франции с ее колониальной империей станет проблематичной. Гибралтар потеряет свою цену, свобода прохода английского флота через пролив будет зависеть от Испании, не говоря уже о возможности использовать Пиренейский полуостров для операций подводных лодок, легких морских сил, а также авиации… Европейский конфликт, в котором ось Берлин–Рим будет противостоять Англии и Франции, приобретет совершенно иной вид, если сильная Испания присоединится к оси Берлин–Рим». Немцы рассчитывали хоть что-то получить с каудильо за те пять миллиардов марок, которые они потратили на «испанские дела»!

Очень скоро, в октябре 1940 года, помощь от Франко немцам понадобилась – причем очень и очень остро. Немцы к этому времени проиграли «Битву за Англию» – перед ними все реальней вырисовывался призрак войны на истощение, которая Германией – в случае, если Средиземное море станет английским «mare nostrum» – будет безусловно проиграна. Надежд на итальянский флот фюрер особо не питал – но он питал более чем серьезные надежды на помощь Испании в захвате немцами Гибралтара. А поскольку подобный захват, лишающий Великобританию ключевой позиции в Средиземном море, возможен был лишь по суше, то базовым условием этого варианта было присоединение Франко к Тройственному союзу и вступление Испании в войну против Англии.

Помог каудильо Франко своим спасителям? Выручил в трудный час? Протянул руку помощи там, где эта рука была жизненно необходима?

Нет.

Франсиско Франко предпочел играть в свои собственные политические игры. Бескорыстную помощь Германии и Италии он в свое время принял – но помочь былым союзникам в трудный час по ряду причин (большинство из которых были отчеканены Английским банком) не захотел. И все жертвы, понесенные итальянским и немецким воинским контингентом на испанской земле, остались напрасными; испанцы предали мертвых – так же бестрепетно, как и живых. Каудильо Франко этим предательством купил себе право править Испанией еще тридцать лет после того, как в Берлине и в Маньчжурии замолкли последние залпы Второй мировой войны.
Таким образом, можно констатировать печальный факт: Германия и Италия проиграли свою Испанскую войну.
А мы?

А мы – нет.
То есть как? – возмутится знающий читатель. Ведь Гражданская война в Испании для целого поколения советских людей была личной душевной трагедией! Мы всей страной остро переживали за судьбу Республики, мы напряженно следили за сражениями у Гвадалахары и Теруэля, Эбро и Уэски! Ведь мы так страстно желали победы этим славным ребятам – испанским республиканцам! Наши вожди писали друг другу страстные письма: в газете «Правда» № 286 опубликована телеграмма Центрального Комитета компартии Испании И. В. Сталину: «…Наш народ, жертвующий своей жизнью в борьбе против фашизма, хочет, чтобы вы знали, что ваша братская помощь подняла его энтузиазм, дала новую энергию бойцам и укрепила его веру в победу», а также ответная телеграмма: «Мадрид, Центральному Комитету Коммунистической партии Испании, товарищу Хозе Диас. Трудящиеся Советского Союза выполняют лишь свой долг, оказывая посильную помощь революционным массам Испании. Они отдают себе отчет, что освобождение Испании от гнета фашистских реакционеров не есть частное дело испанцев, а – общее дело всего передового и прогрессивного человечества. Братский привет! И. Сталин».

Весь наш агитпроп, все газеты и журналы, радио и кинематограф – все в один голос твердили, что дело республиканцев – это НАШЕ дело, что, сражаясь за свободу в горах Эстремадуры, испанские рабочие сражаются и за нашу свободу! Нам ведь был так ненавистен фашизм, протянувший свои костлявые руки к горлу гордого и неприступного Мадрида! Мы ведь вслед за пламенной Пассионарией миллионами голосов повторяли «Но пасаран!».

А никто и не спорит. Все так и было.

За небольшим исключением.

Давайте определимся в понятиях. Советский Союз вышел в октябре 1936 года из Соглашения о невмешательстве в испанскую междоусобицу – кроме всего прочего, ввиду неоднократных просьб о военной помощи со стороны правительства Испании. Решение же руководства СССР согласиться на эти обращения было оформлено на заседании Политбюро ЦК ВКП (б) 29 сентября 1936 года.

Заметьте – речь идет только о поставках оружия и снаряжения законному правительству независимого государства; никто ни о каких военных союзах, пактах о взаимопомощи и прочих межгосударственных актах, долженствующих бы, как кажется, закрепить союз между левым правительством Испании и Советским Союзом, речи не ведет. Следовательно, такого союза ни де-юре, ни де-факто нет.

Советский Союз начинает поставки вооружения, кстати, еще до своего формального отказа от оружейного эмбарго – первый пароход с 15 танками Т-26 прибывает в порт Картахена еще 26 сентября 1936 года; всего же до конца Гражданской войны Советский Союз поставил республиканской Испании 297 танков этого типа (только однобашенных). Эти машины принимали участие практически во всех боевых операциях, проводившихся армией республиканцев, и показали себя с хорошей стороны. Немецкие Pz.l и итальянские танкетки CV 3/33, имевшие только пулеметное вооружение, были бессильны против Т-26.

Кроме «пехотных» Т-26, Советский Союз поставляет испанским республиканцам 50 крейсерских танков БТ-5 – впрочем, с таким же, как и у Т-26, вооружением, а ввиду отсутствия в Испании возможности применения его в «природном» качестве крейсерского танка – то и с такими же, как у Т-26, функциями непосредственной поддержки пехоты.

Кроме бронетанкового вооружения, мы продавали Испанской республике (с самого начала предполагалась именно продажа вооружений) еще очень много всего нужного и полезного для войны. Номенклатура этого нужного и полезного была огромна. Она включала истребители И-15 («Чатос», 85 машин) и И-16 («Москас», 455 боевых истребителей и 16 учебных двухместных машин было отправлено, 422 боевые и 4 учебные машины испанцами получены), средние бомбардировщики «СБ» («Катюшки», всего за два года войны продано 96 бомбардировщиков) и легкие бомбардировщики и штурмовики ССС, Р-5 и Р-Зет (всего около 50 машин) – общее количество поставленных самолетов составляло 648 единиц. Также поставлялись бронеавтомобили БА-3, БА-6 и ФАИ – общим количеством 120 единиц; различные артиллерийские системы – 1 186 орудий; стрелковое оружие – 20 500 пулеметов и более 500 000 винтовок, торпедные катера Г-5, различное снаряжение и оборудование – от радиостанций до звукопеленгаторов, авиабомбы, торпеды, порох, патроны и прочие боеприпасы. Кроме того, поставлялись запасные части и технологическая документация как для производства в Испании расходуемых частей, так и для налаживания выпуска ряда вооружений. К разряду военной помощи можно отнести и поставки нефтепродуктов и сырья для военной промышленности.
Но ведь республиканская Испания – страна крайне бедная. Как они умудрялись оплачивать наши поставки (очень немаленькие, кстати, поставки)?
Сначала мы отгружали оружие и технику за наличный расчет – увы, очень скоро эта лавочка закрылась. Ничего, правительство Хуана Негрина попросило у нас открыть ему кредит для оплаты поставок вооружений – что мы ему с удовольствием и сделали.

Странно, не правда ли? Испанские республиканцы держатся на честном слове, всем в мире (думаю, что и руководству нашего государства) очевидно, что раздираемое политическими противоречиями правительство Республики едва ли удержит власть в стране, – и тут вдруг мы открываем ему кредит! Нонсенс?

Отнюдь.

Никакого нонсенса здесь нет – сначала мы продавали оружие республиканцам за живые деньги, а когда у них начались перманентные трудности с оборотными средствами – под определенные гарантии мы решили им предоставить кредиты на закупку вооружений. Правда, на условиях кредита поставки мы стали производить лишь с марта 1938 года. Тогда было заключено первое кредитное соглашение на 70 миллионов долларов под 3% годовых сроком на 3 года. В декабре 1938 г. был выделен новый кредит, уже в 100 миллионов долларов – также на аналогичных условиях.

Что же стало теми гарантиями, под которые Советский Союз согласился продолжать поставки вооружений?

Золото .

К 1936 году золотой запас Испании превышал 600 т, и в момент мятежа значительная его часть находилась в подвалах Банка Испании в Мадриде. Дошедшие до нас документы свидетельствуют, что достаточно рано испанское правительство обратилось к СССР с просьбой принять на хранение большую часть золота республики. Частично это, видимо, объяснялось серьезной угрозой захвата мятежниками Мадрида в октябре 1936 года. По крайней мере уже 15 октября премьер-министр Ларго Кабальеро и министр финансов Хуан Негрин официально обратились к Советскому Союзу с предложением принять на хранение около 500 т золота. Руководство СССР оперативно приняло решение о проведении операции по вывозу золотого запаса. В протоколах заседаний Политбюро ЦК ВКП (б) можно прочесть:

«Протокол № 44 заседания Политбюро ЦК ВКП (б) от 17.10.36 г.

56. Вопрос т. Розенберга

Поручить т. Розенбергу ответить испанскому правительству, что мы готовы принять на хранение золотой запас и что мы согласны на отправку этого золота на наших возвращающихся из портов судах».

Таким образом, сопоставление дат позволяет также заключить, что перемещение золотого запаса рассматривалось параллельно с вопросами продажи оружия и виделось руководству СССР или как средство оплаты поставок, или как гарантии этой оплаты.

После принятия политического решения работа закипела – 20 октября в Испании была получена телеграмма о согласии на принятие золота, а 22 – 25 октября оно уже было погружено на советские суда в Картахене. Всего на борт было взято 510 т золота. Груз убыл в Советский Союз, а затем был зачтен в качестве оплаты за военные поставки и на родину уже никогда не вернулся.

Вот и вся разгадка нашей помощи испанским республиканцам.

Чистый бизнес. Ничего личного.

То есть с военными поставками все ясно – мы под многоголосый рев про «пролетарский интернационализм», «смертельную битву с фашизмом», «помощь подвергшейся агрессии Испании» провернули изящную коммерческую сделку. А поскольку поставляли мы не тушенку, не штапельные ткани, не стройматериалы – то эти поставки должны были послужить не только и не столько укреплению финансов СССР, сколько, главным образом, делу укрепления обороны Страны Советов.
Для чего в Испанию же были отправлены наши военные специалисты.
Итак, мы подошли к самому романтичному моменту нашей предвоенной истории, которая, наравне с эпопеей челюскинцев и дрейфом «СП-1», составляет главную мифотворческую составляющую этого периода – а именно, мы прочтем пару страничек светлой повести о наших добровольцах, сражавшихся в Испании.

Не будем сомневаться в их героизме и самопожертвовании – кто мы такие, чтобы топтаться на могилах героев? Не станем подвергать сомнению также и необходимость отправки наших военных специалистов в Испанию – такая необходимость была очевидна, тут и спорить нечего.

Пристально же мы рассмотрим всего два момента. Это, во-первых, состав и численность нашего «ограниченного контингента» в Испании и, во-вторых, правовая база его там нахождения.
И вот здесь, отбросив в сторону ненужные фанфары и неуместный пока шелест знамен, мы и найдем ответы на все доселе мучающие нас вопросы.
Всего фашистские государства (включая сюда и Португалию с ее несколькими батальонами) отправили сражаться за дело Фаланги на засушливые каменистые горные плато Испании, по разным подсчетам, от ста восьмидесяти до ста девяносто тысяч солдат и офицеров. Конечно, вся эта орда единовременно на стороне Франко не сражалась – тем не менее процент иностранных специалистов в армии мятежников иногда (бои при Гвадалахаре) зашкаливал за тридцать. За Республику же сражалось ТРИДЦАТЬ ОДНА ТЫСЯЧА иностранных добровольцев в рядах интербригад и непосредственно в составе испанской республиканской армии (военные инструкторы).

То есть мир свободы, равенства и братства отправил биться насмерть за свои основополагающие ценности под Мадрид в пять-шесть раз меньше людей, чем впавшие в тоталитаризм фашистские изуверы. Хорошо. Но нам число разных там американцев, французов, англичан и немцев (немцы на испанской земле сражались не только в составе легиона «Кондор» – их и с «нашей» стороны было изрядно) – без разницы. Примем к сведению более чем скромное (относительно союзных мятежникам войск иностранных государств) количество интербригадовцев, оставим в стороне тот факт, что уже через год после начала эпопеи интербригад они стали не нужны испанскому правительству (Димитров и Мануильский 29 августа 1938 написали Ворошилову: «Политбюро Испанской компартии и тов. Марти поставили перед Коминтерном вопрос о выводе добровольцев из Испании… Из общего числа интернациональных добровольцев в Испании, 31 тысячи человек, осталось только 10 тысяч, из них не более 5 тысяч активных штыков») – и приступим к следующему абзацу волнующей истории Испанской республики. То бишь – к вкладу в борьбу республиканцев наших родных советских военных специалистов.

И тут мы с разочарованием, даже с обидой на лице увидим цифру – ДВЕ С ПОЛОВИНОЙ ТЫСЯЧИ человек (584 военных советника и инструктора, 772 летчика, 354 танкиста, 77 моряков, 166 связистов, 140 саперов, 100 артиллеристов, 204 переводчика и в небольших количествах политработники и специалисты тыла).

НА КАЖДЫЕ ШЕСТЬДЕСЯТ с лишком иностранных фашистов, прибывших помогать фалангистам задушить Республику, мы послали в Испанию ВСЕГО ОДНОГО своего военного специалиста!

Конечно, мы посылали не просто пехоту и кавалерию, прислугу артиллерийских орудий, пулеметчиков и прочий рядовой состав. От нас в Испанию ехали только офицеры (пардон, командиры – офицеров в РККА в 1936 – 1938 годах еще не было), и только нужных Республике специальностей – летчиков, танкистов, моряков, саперов, связистов. Это все понятно. Но горечь от осознания сего факта остается, и убрать ее никакими оправданиями невозможно.
Ведь мы так страстно жаждали победы Республике! Ведь мы действительно сопереживали испанцам, их поражения были нашими поражениями, их победы – нашими победами! Мы дышали с ними одним воздухом свободы – а тут на тебе: две с половиной тысячи специалистов! Причем за все два года нашего активного участия в «испанском концерте»!
Передохнем от спершего в зобу дыхания. Покурим, поразмышляем.

Если бы товарищ Сталин хотел победы испанских республиканцев – стал бы он ограничивать советский воинский контингент в этой стране столь ничтожно малой цифрой? Если бы товарищ Сталин решил сражаться за Испанию с фашизмом решительно, бескомпромиссно и последовательно – ограничил бы он число своих военнослужащих в Испании столь смехотворно низкой цифрой?

Никак нет.

Летом 1939 года произойдут события на Халхин-Голе – и для защиты Монголии от внешних угроз (тот конфликт де-юре был пограничным спором между Монгольской Народной Республикой и Маньчжоу-Го, советские и японские войска просто пришли на выручку своим союзникам) товарищ Сталин посылает в отроги Хинганского хребта, помимо уже находившихся в Монголии войск 57-го Особого корпуса (36-я моторизованная дивизия, 7-я, 8-я, 9-я мотоброневые бригады, 11-я танковая и 6-я кавалерийская бригады), дополнительно 82-ю и 57-ю стрелковые дивизии, 37-ю и 6-ю танковые бригады, 126-й отдельный артиллерийский полк, 85-й зенитно-артиллерийский полк, 212-ю авиадесантную бригаду и несколько авиационных полков. То есть у японцев, располагавших двумя пехотными дивизиями и несколькими отдельными пехотными и кавалерийскими полками, вообще не было шансов на успешное сопротивление советскому бронетанковому кулаку (почти в девятьсот бронеединиц!).

ERGO: Товарищ Сталин за какой-то совершенно незначительный кусок пустыни на краю земли (причем на краю ЧУЖОЙ земли!) готов сражаться не на жизнь, а на смерть, для чего в затерянный в песках предгорий Большого Хингана, забытый богом уголок Монголии отправляется армия в 35 батальонов пехоты и 20 эскадронов конницы (вру; 12 эскадронов: из них, 6-я и 8-я кавалерийские дивизии МНР – это монгольская конница, ее никуда отправлять не надо, она там живет) при 2255 пулеметах, 216 полевых и 286 противотанковых орудиях, 498 танках, 346 бронеавтомобилях, которую с воздуха прикрывает 376 истребителей, 181 легкий бомбардировщик, 23 тяжелых бомбардировщика. Отмечу, что вся польская армия к моменту начала войны с Германией имеет в строю 220 танков и 410 танкеток – что меньше, чем бронетанковая мощь 1-й армейской группы товарища Жукова, предназначенной отбить у японцев клочок никому не нужной пустыни. Вот как поступал товарищ Сталин, когда ему нужно было драться за что-то всерьез!

А в Испанию мы не посылаем ни дивизий, ни бригад, ни полков, ни батальонов, ни рот, ни взводов – ни даже отделений. В Испанию мы посылаем военных специалистов, что называется, «россыпью». Но КАК мы это делаем?

Советские военные специалисты едут в Испанию тайком, по чужим документам, в гражданской одежде, иногда вообще такими кругами, что диву даешься – чуть ли не через Бостон! К чему весь этот маскарад? Ведь все (кому это положено, причем с обеих сторон) отлично осведомлены, откуда дровишки (пардон, военные специалисты)!

А затем.

Товарищ Сталин и Союз Советских Социалистических Республик никаких войск в сражающуюся Испанию не отправляет. Советский Союз позволяет (вернее даже сказать – не препятствует) отдельным своим гражданам в частном порядке завербоваться в Испанию в качестве военных специалистов. То есть летчики, танкисты и моряки, что едут из Парижа до Тулузы на поезде, а затем из Тулузы до испанской границы – на автобусах или местными средствами транспорта, – едут в Испанию исключительно на свой страх и риск. Советский Союз их туда не отправлял, Советский Союз за их жизнь, здоровье и свободу ответственности не несет. Это их сугубо личный выбор.

И оплачивает подобные вояжи вовсе не Наркомат финансов СССР. Все расходы по прибытию и пребыванию на испанской земле военных специалистов несет принимающая сторона – которая этих специалистов и наняла. Советский Союз, конечно, купит им билеты – но исключительно в счет кредитного соглашения с Испанией. То есть, в конечном счете, эти билеты будут оплачены золотом Банка Испании.

Абсолютно гениальный ход!

Мы продаем испанцам горы оружия – благо у нас заводы работают, оружие это с конвейеров идет непрерывно, и задержки в поставках (ну, за исключением некоторых видов, производящихся пока в небольших количествах или малыми сериями – типа бомбардировщиков СБ) нет и не предвидится.

Мы получаем за это оружие наличные деньги. Мы, правда, несем коммерческие риски по доставке (три наших парохода фалангисты захватывают, а три: «Комсомол», «Тимирязев» и «Благоев» – топят, но эти транспорты (по счастливой случайности) везли разный коммерческий гражданский груз); но в целом корабли с оружием (всего было сделано 66 «оружейных» рейсов) благополучно достигают Барселоны, Бильбао, Картахены и Сантандера.

И мы еще вдобавок обучаем боевым действиям на этой поставленной военной технике в условиях реальной современной войны своих офицеров – причем делаем это за счет испанского правительства!
Если товарищ Сталин не коммерческий гений – то уж во всяком случае великий предприниматель…
Сделаем вывод.

Товарищ Сталин ни в коем случае за Испанию биться насмерть не собирался. Да и ради чего? Чтобы господин Хуан Негрин удержался в кресле премьера? Или чтобы анархисты в Барселоне устроили территорию, свободную от всех и всяческих властей? А может, для того, чтобы троцкисты из ПОУМа окончательно вырезали всех еще оставшихся в живых католических монахов в Арагоне?

Никакой пользы победа левых сил в Испании ни товарищу Сталину лично, ни Советскому Союзу как государству не принесла бы – так зачем напрягаться? Оружие мы республиканцам продали, специалистов (на нем воевать) за испанский же счет им на подмогу отправили – но немного, без фанатизма.

И все!

А относительно испанской истерии, что была развернута в нашей прессе, – это был тоже очень правильный шаг. Народ должен знать, что враги не дремлют, что враги терзают прекрасную землю Испании, что фашизм становится реальной опасностью для нашей страны – мобилизационные информационные технологии не сегодня создавались.

В общем и целом, надо сказать, что наше вмешательство в испанские дела принесло нам столько много плюсов и так мало минусов, что можно утверждать – наше на первый взгляд проигранное сражение за свободу испанского народа оказалось более чем победным – для Советского государства.

Советский Союз, сполна и в звонкой монете получив за все поставленное в Испанию вооружение, тем не менее, превратился в глазах народов в бескорыстного защитника слабых и угнетенных – что было крайне полезно и для создания положительного имиджа нашей страны среди «прогрессивного человечества» и неслабо поднимало рейтинг руководителей страны внутри страны – ибо ничто так не облагораживает, как бескорыстная помощь людям, попавшим в беду!

Что характерно – и для национал-социалистической Германии испанская война стала таким же однозначно положительным информационным проектом – правда, с диаметрально противоположных позиций. Немцы на испанской земле выступили также в роли защитников слабых и угнетенных – хотя в роли последних выступали уже не горняки Астурии, а католические падре Кастилии – но это на самом деле не имело особого значения. Немецкая армия пришла на помощь силам закона и порядка против разрушительного урагана революции – и немцы (как, кстати, и мы) в подавляющем большинстве поддерживали своих политических лидеров в испанском вопросе.

Испанская война закончилась 28 марта 1939 года сдачей Мадрида. 1 апреля сложили оружие все подчиненные Республике войска. В руках франкистов оказались, кстати, и наши танки (65 исправных Т-26 и БТ-5 потом служили в танковой бригаде испанской армии), и самолеты – 22 исправных истребителя И-16 (и еще 28 машин удалось ввести в строй в 1941 году), 16 бомбардировщиков СБ (а затем удалось вернуть и улетевшие в последние часы Республики в Алжир три бомбардировщика), которые еще потом довольно долго служили в ВВС Испании (И-16, переименованные в С-8, – до 1953 года, СБ в составе учебной части 20W – до 1951 – 1952 годов).

Мы, кстати, извлекли из испанской войны не только финансовую прибыль, не только бездну боевого опыта для нашей армии – но и еще кое-что. Поставленные нами в Испанию истребители И-16 сыграли одну очень важную роль – выступив в роли главного «добытчика» трофеев, то есть новейших самолетов немецкой конструкции, знакомство с которыми представляло большой интерес для советской авиапромышленности. Так, 4 декабря 1937 года, после неудачно проведенного воздушного боя с двумя нашими И-16, вынужденную посадку совершил истребитель «Мессершмит Bf. 109B». Самолет попал в руки республиканцев. Через две недели аналогичная участь постигла бомбардировщик Не-111. Оба немецких самолета вывезли в Советский Союз, где их тщательно изучили и испытали.
Это было очень важно – в мире к этому времени уже очень четко обрисовывались контуры грядущей войны, и новейшие самолеты потенциального противника (каковым, кстати, тогда для нас были вообще все государства к западу от Негорелого и сразу за пирсами Владивостока) нам ох как пригодились.
Но оружие мы в эти же годы поставляли не только в Испанию. То же самое мы делали в Китае – правда, без лишнего пропагандистского треска.

Да и о каком треске могла идти речь? Это раньше, в романтический период нашей истории, мы считали дело китайских коммунистов своим делом, помогали им, чем могли (чуть было не вляпавшись в войну с Великобританией), учили у себя их военных и гражданских специалистов. Теперь же ситуация в корне изменилась.

В 1932 году были восстановлены дипломатические отношения между СССР и Китаем – чанкайшистским Китаем. Мы решили признавать Чан Кайши единственной легитимной властью в Поднебесной – по умолчанию продолжая считать Коммунистическую партию Китая своей «пятой колонной» в этой стране. Правда, прямые поставки оружия китайским коммунистам мы прекратили – все же положение обязывает.

В это же время японцы заканчивают покорение Маньчжурии и создание на ее территории марионеточного государства Маньчжоу-Го во главе с последним наследником китайских императоров – Генри Пу И. Отныне у Империи восходящего солнца есть отличный плацдарм для действий в Китае – очень скоро, через пять лет, с этого плацдарма начнется третий тур японо-китайского смертельного танго.

Чан Кайши понимает, что ситуация имеет тенденцию к изменениям – от плохого к еще худшему, и начинает лихорадочный поиск вариантов.

Еще летом 1934 года он договорился с профессором пекинского университета «Цин-Хуа», видным специалистом по истории международных отношений Цзян Тинфу о его поездке в Москву с неофициальной миссией – выяснить, согласится ли Советское правительство вести с Чан Кайши переговоры об улучшении китайско-советских отношений, ибо Чан Кайши хорошо помнил о резко враждебном к нему отношении в Советском Союзе – как к палачу революции в 1927 года и организатору карательных походов против КПК, Советских районов и китайской Красной армии – и предполагал, что мы все еще пребываем в тумане надежд на Мировую Революцию.

Министр финансов нанкинского (которое, в отличие от официального «пекинского», реально управляло Китаем и возглавлялось Чан Кайши) правительства Кун Сянси в беседе с советским полпредом в Китае Д. В. Богомоловым осторожно (чтобы, не дай бог, не обидеть русского полпреда) передал просьбу Чан Кайши «оказать содействие профессору Цзяну» в Москве. Опасения Чан Кайши оказались напрасными – принимая Цзян Тинфу в Москве, заместитель наркома иностранных дел СССР Б. С. Стомоняков рассеял все опасения китайских руководителей. Товарищ Стомоняков прямо и четко заявил (делая это, разумеется, с санкции своего прямого начальства): «При определении наших политических отношений с Китаем сегодняшнего дня и, в частности, отношений с Чан Кайши, который играет руководящую роль в Китае, мы, конечно, ни в какой степени не исходим из воспоминаний и чувств, а исходим из общности интересов наших стран и искренне желаем развития и укрепления отношений».
18 октября 1935 года состоялась конфиденциальная встреча советского полпреда Д. В. Богомолова с Чан Кайши, на которой обсуждался вопрос о заключении торгового договора и пакта о ненападении – раз уж русские не держат камня за пазухой, то, очевидно, согласятся помочь Китаю оружием и техникой (за наличный расчет), военными специалистами (аналогично) – а там, чем черт не шутит, может быть, и на военный союз согласятся.
Расчеты Чан Кайши и его окружения на то, что СССР вдруг ни с того ни с сего начнет таскать для китайцев каштаны из огня, было более чем странным. С чего бы это нам вдруг лезть в омут азиатской войны? У нас на Дальнем Востоке один солдат на километр границы, гражданского населения – на один уездный маньчжурский город, и все необходимое нам приходится волочь в Хабаровск с Урала – а мы с Китаем вдруг договор о совместной борьбе с Японией будем подписывать, подставляясь под удар за «спасибо»? Смешно и несерьезно.

Советский Союз не был готов заключить с Китаем не только пакт о ненападении, но и договор о взаимной помощи – Москва не желала спровоцировать Японию на агрессию и оказаться в состоянии войны в интересах Китая. Посему вместо двустороннего советско-китайского военно-оборонительного союза Советское правительство активно поддержало идею коллективной безопасности, выдвинутую австралийским правительством, предложившим всем государствам, заинтересованным в сохранении мира на Дальнем Востоке и в Азиатско-Тихоокеанском регионе, заключить Тихоокеанский региональный пакт. Если и защищать мир на Дальнем Востоке – то всем колхозом! Чтобы потом самураи не нашли крайнего.

Этот вопрос обсуждался 11 марта 1937 года народным комиссаром иностранных дел СССР М. М. Литвиновым с китайским послом в Москве Цзян Тинфу. При этом М. М. Литвинов подчеркивал, что «только такой пакт может окончательно прекратить агрессию Японии и обеспечить мир на Дальнем Востоке. Япония не могла бы и не смела бы противопоставлять себя тихоокеанским государствам и рано или поздно сама присоединилась бы к ним».

Дальнейшие переговоры с правительством Китайской Республики было поручено вести послу СССР в Китае Д. В. Богомолову.

В мае–июне 1937 года советская дипломатия стремилась продвинуть идею Тихоокеанского пакта в Лондоне и Вашингтоне – причем совершенно безуспешно. США, по заявлению президента Ф. Рузвельта, сделанному в беседе с послом А. А. Трояновским, считали, что пакт без Японии не имеет смысла, а главной гарантией мира является «сильный флот, наш американский, английский и, может быть, советский». США уповали на то, что Япония не выдержит гонки вооружений. Продолжая свою мысль, Ф. Рузвельт заметил: «Вам трудно, вам нужно охранять много морей. На последней неделе выяснилось, что японцы не хотят ограничиться 14-дюймовыми пушками. Мы будем строить 16-дюймовые, англичане тоже. Посмотрим, как выдержат японцы морское соревнование».

Тихоокеанский пакт, так и не родившись, тихо скончался. Коллективные договоры о безопасности и в Европе-то оказались филькиной грамотой, в Азии, где все фигуранты политического процесса яростно и самозабвенно точили шашки к предстоящему бою, эта идея вообще оказалась нелепой своей абсурдностью.
Поэтому Советский Союз решил направить свои усилия в переговорах с Китаем по коммерческому руслу.
Переговоры Д. В. Богомолова в Пекине были трудными. Китайская сторона, видя резко отрицательное отношение к идее Тихоокеанского пакта со стороны США, Великобритании и других держав и не желая конфликтовать с ними, настаивала на заключении советско-китайского двустороннего договора. Представители СССР отказывались, всячески стараясь перевести переговоры из плоскости политического партнерства в плоскость чистой коммерции и чистогана. Китайцам, понятное дело, и платить наличными за военную технику не хотелось, и часть потенциальной военной нагрузки на чужие плечи переложить мечталось. Так что переговоры шли вяло.

Но тут случилась давно ожидаемая неожиданность.

После инцидента у моста Лугоуцяо (он же – мост Марко Поло) Япония 7 июля 1937 года начала большую войну против Китая. Чан Кайши снова начинает добиваться начала переговоров с Советским правительством – но теперь уже наши условия его вполне устраивают.

В конечном счете Советское правительство согласилось заключить с Китаем политический договор – но не о военном союзе или о взаимной помощи, как предлагал Чан Кайши, – а договор о ненападении. Исключительно в качестве базы для подписания договора о поставках вооружений.

Договор был подписан 21 августа 1937 года сроком на 5 лет с продлением каждый раз на 2 года. С советской стороны договор подписал полпред СССР в Китае Д. В. Богомолов, с китайской – министр иностранных дел Китая Ван Чжун-хай.

В статье 1 Договора стороны, как это принято среди приличных государств, осудили «обращение к войне для разрешения международных споров», отказались от войны «как орудия национальной политики в их отношениях друг с другом» и обязались «воздерживаться от всякого нападения друг на друга». СССР и Китай обязались не оказывать поддержки державе или державам, совершившим нападение на одну из сторон, и в течение всего конфликта воздерживаться от всяких действий или соглашений, которые могли бы неблагоприятно отразиться на стороне, подвергшейся нападению.

Было оговорено, что Договор не может быть истолкован таким образом, чтобы нарушить или изменить права или обязательства сторон, вытекающие из прежних договоров и соглашений, участниками которых были СССР и Китай.

Как видно из формулировок Договора, они были составлены таким образом, что не возлагали на СССР прямого обязательства помогать Китаю в войне против Японии, но и не лишали его такого права, не давая при этом Японии формального права для агрессивных действий против СССР. Главное значение Договора состояло в том, что, во-первых, в нем косвенно осуждалась японская агрессия против Китая и, во-вторых, Договором была заложена международно-правовая основа для дружественных советско-китайских отношений.

Тем не менее и после заключения Договора о ненападении Чан Кайши не прекращал попыток втянуть СССР в японо-китайскую войну.

С началом широкого наступления Японии на Китай, когда стало ясно явное нежелание западных держав оказать Китаю поддержку, гоминьдановское правительство начало активно добиваться подписания с СССР пакта о взаимопомощи. С июля 1938 года оно трижды (!) предлагало заключение подобного пакта. Принятие СССР такого пакта в условиях большой, хотя и не объявленной войны Японии против Китая привело бы лишь к дальнейшему расширению войны на Дальнем Востоке и способствовало бы осуществлению давних планов западных держав и гоминьдановского правительства втянуть СССР в войну с Японией. Вполне закономерно, что Советское правительство отрицательно ответило на явно провокационное предложение китайского правительства. Равным образом оно отклонило его неоднократное предложение о заключении пакта о взаимопомощи на случай нападения Японии на СССР, выдвинутые в июле–ноябре 1941 года.
Ничего нет удивительного в том, что правительство Чан Кайши стремилось подписать с нами хоть какой-нибудь союзный договор (в первую очередь пакт о взаимопомощи) для того, чтобы столкнуть СССР с Японией – в одиночку Китаю было воевать невыносимо трудно. Советское руководство понимало все те трудности, с которыми столкнулся Китай, сочувствовало ему – но подставлять свою щеку под японские удары не собиралось. Тем более – отношение чанкайшистов к «нашим» китайцам было отнюдь не дружелюбным.
После того как мы прекратили оказывать помощь китайским коммунистам (ну, или почти прекратили), – их дела с каждым днем становились все хуже и хуже. Войска Чан Кайши предпринимали один за другим походы против «наших» китайцев, с каждым разом все более и более уменьшая ареал их военного и политического влияния.

К осени 1934 года стало очевидно, что пятый поход чанкайшистских войск против китайской Красной армии может завершиться ее полным уничтожением. Поэтому в октябре 1934 года, прорвав блокаду, она начала отходить на запад. Проделав путь почти в 13 тыс. км, китайская Красная армия в 1936 году вышла к провинциям Шэньси и Ганьсу. Этот рейд впоследствии получил название Великого похода.

В результате непрерывных боев с гоминьдановцами, беспощадных бомбардировок с воздуха, изнурительного марша, голода и других лишений численность Красной армии сократилась с 300 тыс. до 30 тыс. человек.

1 августа 1935 года, во время Великого похода, КПК в поисках выхода из безнадежной ситуации выдвинула предложение прекратить гражданскую войну, создать объединенную антияпонскую армию и коалиционное правительство национальной обороны.

Чан Кайши понимал, что на это коммунисты пошли не от хорошей жизни. Но он также понимал, что, замирившись с КПК, он приобретет реальные шансы, если и не на подписание союзного договора с СССР – то на какие-то определенные преференции при поставке вооружений из Советского Союза в Китай.

18 сентября 1935 года Шанхайская антияпонская лига национального спасения обратилась с призывом прекратить гражданскую войну и совместно выступить против Японии. В июне 1936 года в Шанхае была создана Всекитайская ассоциация Национального спасения.

В феврале 1937 года началось урегулирование вопроса о реорганизации Красной армии в часть Национальной армии Китая – но переговоры шли вяло. По существу, единый антияпонский фронт был оформлен лишь в сентябре 1937 года, после того как японцы вторглись во внутренние провинции Китая.

Между вопросами об улучшении отношений с СССР и установлении единого фронта с коммунистами всегда была тесная связь, и это прекрасно понимали Чан Кайши и его окружение. Поэтому, согласившись, например, на восстановление дипломатических отношений с СССР в 1932 году, они одновременно сделали оговорку, что это вовсе не будет означать признания коммунистов.

Но идеологические разногласия – идеологическими разногласиями, однако тот факт, что, ведя войну на два фронта – против японцев и против коммунистов, правительство Чан Кайши мало того, что поставит себя в полную международную изоляцию, – но может элементарно проиграть войну, – заставил чанкайшистов пойти на союз с коммунистами.

В этой связи показательно, что после необходимых для «сохранения лица» проволочек нанкинское правительство почти одновременно сделало два ключевых шага, необходимые для продолжения войны с Японией, а именно – для улучшения отношений с СССР оно подписывает с ним в августе 1937 года пакт о ненападении, одновременно обратившись к нему за материальной помощью, и для установления единства действий с коммунистами официально объявляет в сентябре о согласии на единый фронт. По договоренности китайская Красная армия была преобразована в 8-ю национально-революционную армию.

Единый антияпонский фронт, который был установлен под влиянием СССР, сыграл важную роль в борьбе китайского народа против японских агрессоров. Благодаря единому фронту провалились планы «молниеносной» войны, на которую рассчитывали японские милитаристы, готовя широкое наступление на Китай.

Почти полная утрата Китаем возможностей постоянных сношений с внешним миром отвели провинции Синьцзян, расположенной в китайской глухомани, на самом окраинном Западе, первостепенное значение как одной из важнейших сухопутных связей страны с СССР и Европой. Именно поэтому в 1937 году китайское правительство обратилось к СССР с просьбой оказать помощь в создании автомобильной трассы Сары-Озек–Урумчи–Ланьчжоу для доставки в Китай из СССР оружия, самолетов, боеприпасов и т. д. Советское правительство ответило согласием.

Общая протяженность трассы составляла 2925 км. Начиналась она со станции Сары-Озек. Затем дорога проходила по территории СССР до поселка Хоргос, далее шла по территории провинции Синьцзян и далее до конечного пункта города Ланьчжоу.

Общее руководство перевозкой военных грузов в Китай осуществлял оперативный штаб, находившийся в Алма-Ате. Переброска первых партий военных материалов автотранспортом из Сары-Озека началась 17 октября 1937 года и закончилась 20 ноября 1937 года.

После первого рейса на всей автотрассе были произведены специальные дополнительные работы по расчистке и расширению перевалов, отремонтированы мосты.

К середине ноября 1937 года, несмотря на сложные условия, весь маршрут был полностью освоен.

Советский Союз направлял в Китай вооружение и морским путем. В течение ноября 1937 года – февраля 1938 года по морю было отправлено советское артиллерийское, авиационное, автобронетанковое снаряжение, пушки, гаубицы, пулеметы, боеприпасы. Между 1937 и 1939 годами из СССР через Одессу в Китай (главным образом через Рангун и затем по железной и автомобильной дороге до Лашо) поступило примерно 60 тыс. тонн оружия и боеприпасов.

Однако в условиях блокады морского побережья Китая сухопутная трасса из СССР через китайские провинции Синьцзян и Ганьсу оставалась главной артерией снабжения китайского фронта. По просьбе китайской стороны в 1938 году трасса была продолжена до Сяньяна, таким образом, ее общая протяженность составила 3750 км. Этот путь снабжения китайской армии был самым надежным, так как он пролегал в глубоком тылу, в значительном отдалении от линии фронта.
Коммуникационная линия была создана – теперь дело было за ее наполнением.
1 марта 1938 года между СССР и Китаем было подписано первое кредитное соглашение на сумму 50 млн долларов; отмечалось, что оно исчисляется с 31 октября 1937 года из 3 процентов годовых и подлежит возмещению в течение пяти лет.

В соответствии с кредитным соглашением были оформлены три контракта на поставку советского вооружения. Реализация первого контракта началась 5 марта и была завершена к 10 июня 1938 года. Общая стоимость военного имущества, полученного Китаем по первому контракту, оценивалась в 27 057 000 долларов.

По второму контракту, реализованному с 15 марта по 20 июня 1938 года, Китай получил из СССР вооружения на сумму 7 447 055 долларов.

По третьему контракту Китаю было поставлено с 25 марта по 27 июня 1938 года вооружения на сумму 8 789 166 долларов. Всего по первому кредитному соглашению было поставлено только авиационной техники – 94 истребителя И-16, 122 истребителя И-15, 8 учебных самолета УТИ-4, 5 учебных УТ-1, а также 62 легких бомбардировщика СБ, 6 тяжелых бомбардировщиков ТБ-3 и 40 боекомплектов.

В соответствии со вторым кредитным соглашением, подписанным 1 июля 1938 года на сумму 50 млн долларов, Наркомат внешней торговли СССР и Китайское посольство заключили два контракта. Начиная с 5 июля 1938 года и по 1 сентября 1939 года по этим контрактам были доставлены в Китай 320 самолетов и комплекты оборудования к ним (в том числе 100 новейших истребителей И-15 бис и 60 легких бомбардировщиков СБ), 2420 пулеметов и 5 100 000 патронов к ним, а также 200 полевых орудий.

1 марта 1939 года премьер-министр Кун Сянси писал Председателю Совета Народных Комиссаров СССР: «С тех пор как Китай начал вооруженное сопротивление японской агрессии, ваше правительство оказывало нам великодушную и ценную помощь в виде кредитов, выражавшихся в сумме до 100 млн американских долларов, для закупки боевых самолетов и прочего военного снаряжения. Этим самым мы получили возможность истощить агрессивные силы противника и продолжать длительную борьбу. За это китайское правительство и китайский народ глубоко благодарны. В качестве министра финансов я выражаю особую благодарность за эту помощь, так как она принесла существенное облегчение для напряженного положения с нашими финансами. Прошу принять мою глубочайшую благодарность за Ваше деятельное сочувствие и подлинную дружбу».

13 июня 1939 года было заключено третье кредитное соглашение на сумму 150 млн долларов.

По контракту, подписанному 20 июня 1939 года, в Китай было поставлено специальное оборудование и военные материалы на сумму 14,6 млн долларов.

Последующие три контракта обеспечили доставку в Китай более 300 самолетов, 350 грузовых автомашин и тракторов, 250 пушек, 1300 пулеметов и многого другого военного имущества.
В итоге с октября 1937 года по сентябрь 1939-го китайская сторона для борьбы с японским агрессором получила из Советского Союза 985 самолетов, 82 танка, более 1300 орудий, свыше 14 тыс. пулеметов.
Переведем дух от цифр.

Итого, мы поставили Китаю вооружения почти на 250 миллионов долларов. В кредит. И это несколько озадачивает – и вот почему.

Китай воюет с Японией. Правда, официально войны между этими государствами нет, Япония в качестве оправдания своего продвижения в глубь Поднебесной использует заезженную пластинку о «наказании» китайцев за инцидент у моста Лугоуцяо. То есть формально никаких захватнических целей не преследует (что, кстати, помогло американцам продолжить поставки нефти и металлолома в Японию и после сентября 1937 года – раз война Японией Китаю не объявлена, то и войны никакой нет, следовательно, на Японию ограничения по поставкам оружия и военных материалов не распространяются. А что по всему Китаю гремит артиллерийская канонада – так это так, «наказание китайцев». Чтобы больше не воровали японских солдат).

Китай – государство если не бедное, то уж, во всяком случае, не богатое. И как оно будет отдавать такие неслабые кредиты – еще очень и очень нужно посмотреть. Испанцам, например, которые нам не в пример ближе идейно, чем Чан Кайши со своей бандой коррумпированных генералов, мы и то открыли кредит лишь после того, как получили в залог пятьсот тонн золота. А Чан Кайши мы отправляем тысячи тонн оружия и боеприпасов лишь на основании его, Чан Кайши, честного слова, цена которого нам, к тому же, очень хорошо известна.
Нонсенс?
Ничуть не бывало!

Заваруха в Испании нам никаким боком не угрожала – Испания от нас далеко. Мы могли спокойно, обстоятельно отгружать испанцам оружие за наличный расчет или в кредит (под обеспечение золотом Банка Испании), могли за счет испанского правительства командировать к ним военных специалистов – ничем, по сути, не рискуя. Да, испанцы убивали итальянских и немецких военнослужащих с помощью советского оружия, а наши военные – летчики и танкисты, артиллеристы и моряки – принимали непосредственное участие в боях с итальянскими и немецкими войсками – но чисто юридически, как это ни странно звучит, Советский Союз никакого отношения к этим боям и смертям итальянских и немецких граждан не имел. Советские офицеры сражались с франкистами на свой страх и риск, как нанятые за деньги вольные кондотьеры, и к их подвигам ни товарищ Сталин, ни Советское правительство отношения не имели – во всяком случае, де-юре. Ну, нанялись ребята на испанскую службу, так что ж тут такого? Дело-то житейское, поправить финансовое состояние семьи всякому охота…

В качестве обоснования этого тезиса (который в обосновании, между нами говоря, не нуждается, но все же…) могу привести историю лидера эскадренных миноносцев «Ташкент».

Она началась в пору, когда мы с итальянскими фашистами яростно враждовали вербально – всячески порицая их общественный строй в наших газетах. К сожалению, итальянские кораблестроители в те времена наловчились спускать на воду чертовски быстроходные корабли – посему задание, разработанное советскими проектировщиками для очередного нашего лидера эскадренных миноносцев, было предложено итальянской фирме «Одеро-Терни-Орландо» из Ливорно. С ней и был в сентябре 1935 года заключен контракт на постройку лидера и оказание технической помощи при строительстве еще трех подобных кораблей в Советском Союзе.

Первоначально лидер эскадренных миноносцев «Ташкент» (получивший это название 11 января 1937 года) предназначался для Балтийского флота, но из-за испанской войны и трудностей с проходом через Гибралтар было принято решение передать его Черноморскому флоту – у мятежников в строю было два крейсера, «Канариас» и «Балеарес», не считая эсминцев и лидеров; эти корабли запросто могли утопить наш «Ташкент» с первого залпа.

Заметим – война в Испании идет между фалангистами, которых активно поддерживает Италия, и законным республиканским правительством, нанявшим со всего свету (в том числе и в СССР) военных специалистов; мы к этой войне никакого отношения не имеем, ругаемся с итальянцами по вопросу котлов и турбин, минно-торпедного вооружения и дальномеров строящегося для нас лидера эсминцев (по сути – легкого крейсера). На то, что где-то у Гвадалахары русские экипажи бомбардировщиков сбрасывают свой смертоносный груз на колонны итальянского экспедиционного корпуса – внимания ни мы, ни итальянцы не обращаем. Строим себе лидер и в ус не дуем. И совершенно не боимся того, что в один прекрасный момент итальянское правительство попросту реквизирует лидер как имущество противной стороны! Ибо мы ПРОТИВНОЙ СТОРОНОЙ в этом конфликте отнюдь не являемся…

Корабль получился действительно великолепным. При полном водоизмещении в 4175 тонн его максимальная скорость хода составила 43 узла (79,6 км/час!), дальность хода на 25-узловой скорости – 5030 миль. Размеры лидера – 139,7 х 13,7 м, осадка – 4 метра. Вооружение (смонтированное уже дома) составили шесть 130-мм орудий главного калибра в двухорудийных башнях, 6 37-мм зенитных пушек, 6 крупнокалиберных пулеметов, два трехтрубных 533-мм торпедных аппарата. Экипаж лидера – 344 человека.
18 апреля 1939 года был подписан приемный акт, и 6 мая корабль был передан советскому экипажу. Чтобы напрасно не раздражать командование турецкого флота, лидер провели через Босфор под видом пассажирского судна.
Но и это еще не все. 29 мая 1937 года, во время атаки республиканской авиацией франкистской эскадры в составе крейсеров «Канариас», «Балеарес» и легкого крейсера «Альмиранте Сервера», пара СБ с русскими экипажами по ошибке отбомбилась по немецкому «карманному линкору» «Дойчланд». Немцы якобы обстреляли из зениток республиканские бомбардировщики, посему командир отряда Н. А. Остряков (кстати сказать, переученный на СБ уже в Испании) решил, что это какой-нибудь испанский крейсер, и с высоты двух тысяч метров влепил ему пару ФАБ-100 (из шести сброшенных). На борту было убито 22 моряка и 83 ранено. (Замечу в скобках, что спутать «Дойчланд» с «Канариасом» очень трудно – у «немца» очень уж характерное артиллерийское вооружение, две башни по три 280-мм орудия на баке и юте, и он зрительно весьма и весьма отличается от испанских крейсеров.) Но, видимо, велика была ненависть советских летчиков к фашистским людоедам – вот и бахнули по «Дойчланду»… И что Германия? Ничего. То есть нам ничего – испанским же республиканцам немцы потом врезали по первое число.

Таким образом, факт неучастия Советского Союза (а равно и незаинтересованности его в результатах) в испанской войне очевиден. Это была наша первая попытка активно поучаствовать в европейских делах на равных с остальными «игроками» – но, желательно, без каких-либо последствий для нас. Попытка удалась – мы добились признания нашей равнозначности всем прочим европейским державам, заработали изрядно денег на поставках оружия, обучили своих военных современной войне – и умудрились не понести при этом никакого ущерба (правда, погибло около 200 наших добровольцев, но это уж такое дело – на войне убивают…).

А вот с Китаем – совсем другой коленкор.

Мы подписываем с Китаем договор о ненападении и выделяем ему кредиты на покупку нашего оружия отнюдь не в коммерческих целях. Здесь у нас интерес сугубо прагматичный, совсем (ну, или почти совсем) не связанный с желанием заработать еще на одной «горячей точке».

Мы не дружим с японцами, причем не дружим активно, и наша «недружба» время от времени прорывается ружейно-пулеметным огнем на пограничных рубежах. Особенно этот процесс обострился после того, как в 1932 году Япония аннексировала Маньчжурию, создав на ее территории марионеточное государство Маньчжоу-Го. От Посьета до станции Маньчжурия Китайско-Восточной железной дороги (а это – более трех тысяч километров) на наших границах вместо доселе находившихся там банд местных китайских «милитаристов» встала Квантунская армия Японии.

Это было более чем серьезно. С 1918 по 1925 год Япония оккупировала часть нашей дальневосточной территории; мало того, что в ее руках была половина нашего (до 1905 года) Сахалина, что ее Курильские острова запирали наше Охотское море – теперь ее армия находилась на расстоянии трех дневных переходов от Владивостока и в пяти – от Хабаровска!

А на Дальний Восток мы очень и очень (в экономическом плане) надеялись. Дальний Восток – это золото Колымы, это неисчислимые запасы рыбы, это экспортный лес, это уголь, это месторождения меди; одним словом, Дальний Восток – это гигантская кладовая, к которой у нас на тот момент не было надежного ключа.

Зато был Китай.

Мы восстановили с ним дипломатические отношения 12 декабря 1932 года – и не только потому, что это было нужно Китаю. Это в первую очередь было нужно нам. 23 марта 1935 года мы вынуждены были продать Японии свою долю КВЖД – вовсе не потому, что она нам оказалась не нужна; эта продажа была своего рода взяткой тем силам в японском правительстве, что жаждали повторить интервенцию на наш Дальний Восток – благо дорога эта им была известна. Мы были слабы – и поэтому тогда уступили.
Но больше мы никому и ничего уступать не будем.
Инцидент у моста Лугоуцяо, с которого начался второй (и наиболее масштабный) этап японо-китайской войны, был для нас даром господним! И в наших сугубых и исключительных интересах было – чтобы эта война (или «наказание китайцев», как называли этот военный поход генералы Страны восходящего солнца) продлилась как можно дольше! Китайские войска безнадежно отставали от японцев по вооружению? Ничего, этот момент поправить в наших силах – как говорил кот Матроскин в известном мультфильме, «у нас этого гуталина завались!». У китайцев нет денег, чтобы прикупить необходимое количество «гуталина» (сиречь оружия, военной техники и боеприпасов)? Ничего, мы товарищу Чан Кайши выдадим кредит – мы ж ему верим, как родному!

Верить мы ему, конечно, «верили» – но на всякий случай учредили в Китае одну хитрую контору, которая и занялась контролем хода возврата наших средств.

16 июня 1939 года между СССР и Китаем был подписан торговый договор. Договор касался торговой деятельности обоих государств, при этом каждая из сторон пользовалась режимом наибольшего благоприятствования на правах взаимности в вопросах ввоза и вывоза как сельскохозяйственных, так и промышленных товаров, обложения их таможенными пошлинами и т. д.

Так вот, согласно статье 11 договора, в Китае учреждалось Советское торговое представительство: «Ввиду того, что по законам Союза Советских Социалистических Республик монополия внешней торговли принадлежит государству, составляя одну из неотъемлемых основ социалистического строя, закрепленного Конституцией СССР, Союз Советских Социалистических Республик будет иметь в составе своего Посольства в Китае Торговое представительство, правовое положение которого определяется постановлениями, прилагаемыми к настоящему Договору. Это приложение составляет неотъемлемую часть Торгового Договора». Торговое представительство рассматривалось как составная часть посольства СССР в Китае, и, в соответствии с этим, ему предоставлялся дипломатический иммунитет. Деятельность Торгового представительства на территории Китая регулировалось китайским законодательством и подлежала рассмотрению китайскими судами.

Мы снабжали Китай оружием постоянно и непрерывно вплоть до 22 июня 1941 года – причем на самые последние предвоенные дни пришелся максимальный объем наших военных поставок: в 1941 году общее количество поставленных из СССР самолетов составило 1235; орудий разных калибров 16 000; автомашин и тракторов 1850.

Китай был нашей страховкой от японского вторжения на Советский Дальний Восток – и для дееспособности этой страховой фирмы нам надлежало не скупиться на оружие и патроны.
Но вскоре стало ясно, что одним «железом» нам не отделаться – китайский фронт потребовал от нас живой русской крови…
Надо сказать, что экономическое и политическое положение Китая, который был полуколониальной, полуфеодальной страной, неизбежно влекло за собой отставание в военной области. Китай имел не только скверно вооруженную, но и слабо обученную армию с низкой дисциплиной; мало того, в этой армии лишь номинально существовало единое командование. В армии, кроме того, отсутствовала единая структура воинских формирований (дивизии могли быть и по три, и по двадцать пять тысяч человек), что вносило путаницу и неразбериху в организацию снабжения войск, разработку и реализацию планов.

Командный состав китайской армии не справлялся с возложенными на него задачами. Представители высшего командования, получившие военное образование либо в Китае, либо за рубежом, не имели единых взглядов на стратегию и тактику, не обладали опытом ведения современной войны.

Посему, естественно, в наших отношениях наступил момент, когда китайское правительство обратилось к правительству Советского Союза с просьбой направить в Китай советских военных советников и инструкторов для оказания помощи китайской армии. Такая помощь была тем более необходима, что Китай стал получать военную технику из СССР.

Правительство Советского Союза согласилось выполнить просьбу Китая. В конце 1937 года в Китай выехала первая группа летчиков-добровольцев для работы на поставляемых одновременно с этим И-15 и И-16.

Вместе с поступлением соответствующего вооружения из Советского Союза в Китай прибывали в качестве инструкторов советские артиллеристы и танкисты.
В результате помощи Советского Союза китайское правительство построило важную в стратегическом отношении автомобильную трасу, по которой в Китай из СССР ввозилось военное вооружение. Кроме того, по кредитным соглашениям с 1937 по 1939 год китайская сторона получила от Советского Союза военной техники на сумму более 250 млн долларов. К сожалению, этого оказалось недостаточно для боевой устойчивости Китайского фронта – нам пришлось отправить в Поднебесную и военный персонал.
Замечу, что наши военные специалисты были отнюдь не первыми в деле подготовки китайцев к войне. Почти 10 лет в армии Гоминьдана подвизалась группа немецких военных советников, которая в первой половине 30-х годов активно помогала Чан Кайши в организации карательных походов против освобожденных районов, контролируемых КПК. В мае 1937 года число немецких военных советников составляло около 70 человек.

Но с началом большой японо-китайской войны статус аппарата немецких советников стал двусмысленным. Германия была связана с Японией «антикоминтерновским пактом» и, естественно, не стремилась помогать борьбе с японской агрессией. Поэтому Чан Кайши вынужден был выписать себе специалистов из России – ибо немцы сразу же после июльских событий 1937 года начали паковать чемоданы.

Первая группа советских военных советников и специалистов (27 человек) прибыла в Китай в конце мая – начале июня 1938 года (к октябрю 1939 года их число возросло до 80). Тогда же, в мае 1938 года, после отъезда миссии генерала Фалькенхаузена, на пост главного военного советника китайской армии был назначен комкор М. И. Дратвин, который прибыл в Китай еще в конце ноября 1937 года в качестве военного атташе при посольстве СССР и оставался им до августа 1938 года. В последующие годы главными военными советниками являлись А. И. Черепанов (август 1938 – август 1939 гг.), К. М. Качанов (сентябрь 1939 – февраль 1941 гг.), В. И. Чуйков (февраль 1941 – февраль 1942 гг.). В. И. Чуйков одновременно являлся и советским военным атташе. В 1938 – 1940 гг. военными атташе при посольстве СССР в Китае были Н. П. Иванов и П. С. Рыбалко.

В 1937 – 1940 гг. в Китае работало свыше 300 советских военных советников, то есть старших офицеров, приставленных к разного рода китайским главарям. Всего же в эти годы там работало свыше 5 тыс. советских специалистов. Среди них были летчики, преподаватели и инструкторы, рабочие по сборке самолетов и танков, авиационные специалисты, специалисты-дорожники и мостовики, транспортники, медики. Причем в случае с Китаем нашим специалистам не приходилось менять свои фамилии на китайские, наклеивать фальшивые бороды и добираться до Нанкина через Рангун – они вполне официально были откомандированы советскими властями для работы в Китае – кроме летчиков, разумеется: этим приходилось по-прежнему числить себя в добровольцах. Опять же, не потому, что Советскому Союзу жалко было валюты для выплаты им жалованья, – все равно все платежи шли в счет кредитов; летчики, в отличие от всех остальных военспецов, воевали с японцами – и чисто юридически должны были оставаться кондотьерами на китайской службе, людьми без флага и родины – в этом случае СССР никакой ответственности за их шалости в китайском небе не нес и, следовательно, стороной конфликта опять-таки не являлся.

Советский Союз направлял в Китай лучшие кадры своей армии; среди тех, кто работал в Китае, – будущие Маршалы Советского Союза П. Ф. Батицкий и В. И. Чуйков, маршалы родов войск П. В. Рычагов, П. Ф. Жигарев, П. С. Рыбалко, К. П. Козаков, генералы А. Н. Боголюбов, А. Г. Рытов, М. И. Дратвин, А. И. Черепанов, А. Я. Калягин, Р. И. Панин, И. П. Алферов, М. И. Блохин, Г. И. Тхор, Н. В. Славин и др.
В 1938 году – первой половине 1939 года по мере прибытия новых групп советников сформировался наш советнический аппарат, который охватывал своей деятельностью центральные военные органы и действующую армию (основные военные районы). В этом аппарате практически были представлены специалисты всех родов войск: общевойсковые, артиллерийские, авиационные, танковые советники, саперы, военные врачи, специалисты по связи, тылу, противовоздушной обороне и, наконец, разведке.
Нашим военным в Китае пришлось действовать в непривычной обстановке, в сложной внутриполитической ситуации. Наряду с правительственными войсками в Китае существовали вооруженные формирования различных местных воевод, «полевых командиров», как это принято сейчас называть, которые, так или иначе, враждовали с Чан Кайши и между собой, заботясь лишь об обороне своих провинций. К этому следует добавить сложности взаимодействия советских советников с китайскими генералами – нам пришлось иметь дело с разным уровнем и характером подготовки китайских военачальников (некоторые из них в свое время учились в США, Англии, Японии, Германии, Франции, Италии, Швеции), с различными школами, различными подходами к решению оперативно-тактических задач. Деятельности советников мешала «местечковость» китайского генералитета и связанная с ней пестрота организационных форм и взглядов на использование войск в бою.

К сожалению, нашим советникам, среди которых было довольно много танкистов, не удалось склонить китайское командование к активному использованию танковых соединений. Между тем уже к августу 1938 года на базе поступившей из СССР техники (82 танка Т-26) в Сянтане была сформирована первая в китайской армии 200-я механизированная дивизия (советник майор Чесноков), и с помощью советских специалистов шла усиленная подготовка танковых экипажей. Однако Чан Кайши запрещал использовать танки в бою, считая это слишком дорогим удовольствием. Только в конце октября 1938 года один танковый полк был выдвинут в район Пинцзяна и сыграл важную роль в сдерживании японских частей, наступавших к югу от Ханькоу.

К началу 1939 года благодаря усилиям военных специалистов из СССР резко упали потери в китайской армии. Если в первые годы войны китайские потери убитыми и ранеными составляли 800 тыс. человек (5:1 к потерям японцев), то за второй год они уравнялись с японскими (300 тыс.).

В 1939 – 1941 годах обстановка на Китайском фронте изменилась. Японцы прекратили широкомасштабные операции на театре – отныне все их силы начали подготовку к операциям в районах Южных морей. Наши военные специалисты и поставки нашей техники Китаю сделали свое дело – завязнув в китайской войне и не видя выхода из сложившегося положения, Япония начала планировать захват стратегических ресурсов Индонезии, Малайзии, Индокитая и островов Тихого океана – мы отодвинули угрозу вражеской агрессии от наших границ. Это произошло не вдруг.

В первые месяцы боев в Китае японцы считали, что победа у них в кармане. Но с каждым месяцем войны эта победа, которую генералы обещали правительству, уходила все дальше – японцы занимали все новые и новые населенные пункты, линия фронта растягивалась, плечо снабжения все удлинялось – и наступил момент, когда небольшие японские вооруженные силы большую часть своих усилий вынуждены стали тратить на преодоление энтропии враждебного пространства; иными словами, на поддержание боеспособности войск в Китае приходилось тратить все силы – на наступление их уже не оставалось.

Да и какова могла быть цель этого наступления? Занять еще одну провинцию? Отодвинуть линию фронта еще на десяток миль в глубину китайской территории? Убить еще десять тысяч китайцев? К началу 1939 года японцам стало ясно, что Китай, получающий помощь от СССР (через Синьцзян) и США (по Бирманской дороге), так же далек от капитуляции, как и в июле 1937 года. Следовало найти новые, необычные решения «китайского вопроса» – ибо военный путь себя исчерпал. Китай был неуязвим в силу, во-первых, своей территории и многолюдства – контролировать ВЕСЬ Китай японцам не по силам; во-вторых, – в силу постоянной подпитки китайского сопротивления оружием, техникой и амуницией со стороны двух стран, Японию в военно-промышленном отношении безусловно превосходивших: СССР и США. И, чтобы добиться победы над Китаем, японцам следовало исключить из списка актуальных хотя бы одну из этих проблем.

Соответственно, вариантов решения могло быть два.

Первый – это действовать против СССР, второй – против США.

Оба варианта были пограничными, на грани возможностей Японии – но третий выход из сложившейся ситуации, то есть заключение мира с Китаем, был невозможен в принципе.
Пришлось выбирать из двух зол наименьшее.
Вариант «разборки» с Советским Союзом на первый взгляд казался наиболее предпочтительным – но это именно на первый взгляд. Конечно, у СССР на Дальнем Востоке не такие уже и большие военные силы, слабо развитая инфраструктура, маломощный флот, уязвимые берега – но, с другой стороны, военная победа над силами Советов в Приморье и в Забайкалье приведет к затяжной, тяжелой, а главное – бессмысленной войне в сибирской тайге. Высадиться с моря в заливе Золотой Рог и взять Владивосток – можно. Удержать этот город – нельзя. Ибо, чтобы удержать Владивосток, японской армии требовалось бы взять Москву и заставить Сталина подписать мир в Кремле, что было делом малореальным.

Армия все же стояла за войну с СССР. Летом 1938 года она по своей инициативе развязала небольшой камерный конфликт на озере Хасан. Затем в течение осени 1938 года армия разработала два варианта плана наступательной войны против Советского Союза, называвшийся «Хати-го».

Вариант А этого плана предусматривал одновременный удар на восточном и северном направлениях. После этого намечались решительные действия против Забайкалья.

Вариант Б первоначальный главный удар планировал на западном направлении с целью выхода к южным берегам озера Байкал и перекрытия Транссиба. Забайкалье и Приморье таким образом отрезались от остального СССР, и у японцев появлялся шанс разбить ОКДВА.

Командованию Квантунской армии были предложены оба этих варианта. Маньчжурские генералы, тем не менее, решили планы Ставки отложить в сторону – и предложили свой собственный вариант. А именно – провести пробу сил там, куда русским будет наиболее проблематично доставить войска, в самом глухом углу маньчжурско-монгольско-советского приграничья. Этот район очень скоро станет Халхин-Голом…

К середине февраля 1939 года в Китае находилось 3665 советских военных советников, инструкторов, техников. Летом того же года туда прибыло более 400 летчиков-добровольцев и авиатехников. Трасса Сары-Озек-Урумчи-Ланьчжоу работала в эти месяцы с максимальным напряжением – в Китай сплошным потоком шло русское оружие. Японцам оставалось одно – грызть с досады локти: помешать процессу они были не в силах.

Но зато они были в силах (как им тогда казалось) нанести Советскому Союзу удар силами своей Квантунской армии, разгромить нашу дальневосточную группировку и заставить товарища Сталина прекратить помощь Китаю. Эти планы армии, правда, были в достаточной степени умозрительными – никто в Японии не знал, насколько сильны русские, на что они способны и каковы их боевые возможности. Посему японцы приняли решение сначала проверить нас маленькой локальной войнушкой в монгольской степи и, буде результат окажется положительным, – очень может быть, что и затеять большой серьезный конфликт с Советским Союзом по всему крайне уязвимому советскому Дальнему Востоку.

Сказано – сделано.

«Проба пера» произойдет на восточной границе Монгольской Народной Республики, у реки Халхин-Гол. Почему в Монголии? Потому что в этом случае внешнеполитическая ситуация для японцев оптимальна – необходимости во вторжении в пределы СССР, чтобы попробовать русских на излом, нет, потому что искомые русские войска, кои требуется проверить, в Монголии в наличии. Очень удачное (с точки зрения японских генералов) обстоятельство.

Кстати, как мы оказались в монгольской степи?

У Константина Симонова есть прелестные стихи, посвященные этому конфликту, – там указано, что мы пришли на помощь братскому монгольскому народу чуть ли не из-под Читы.

Это авторский изыск.

На самом деле наши войска сидели в Монголии уже два года – дожидаясь именно того, что японцы решатся немножко пошалить в нашем «мягком подбрюшье». Причем сидели на совершенно законном основании – 12 марта 1936 года в Улан-Баторе между СССР и МНР был подписан Протокол о взаимопомощи, в котором Советский Союз обязался в случае нападения на дружественное государство оказать ему любую, в том числе и военную, помощь.
В сентябре 1937 года на основании этого протокола на территорию МНР был переведен 57-й Особый корпус, всего 30 000 штыков и сабель, 280 бронеавтомобилей и 328 танков, 5000 грузовиков. Именно этот корпус (плюс две стрелковые дивизии, две танковые бригады и десяток отдельных полков и батальонов) и станет той силой, что проучит японских генералов.
Не станем описывать ход боев на реке Халхин-Гол – это и так хорошо известно (а если кто-то не в курсе – есть масса литературы об этом конфликте).

Посчитаем лишь нужным проанализировать политическую подоплеку этой гверильи.

Мы бросили на разгром двух японских пехотных дивизий и нескольких танковых, артиллерийских и кавалерийских полков втрое (а по танкам и бронеавтомобилям – вдесятеро!) превосходящие силы. Мы потратили на то, чтобы отбить у японцев кусок безжизненной полупустыни размером 70 на 20 километров сил больше, чем на всю испанскую войну. Мы пошли на любые потери для того, чтобы преподать чувствительный урок самураям, чтобы не просто отбить нападение – а чтобы разгромить и уничтожить вторгшиеся войска!

Было ли разумным напрягать все силы, чтобы одержать победу в таком локальном конфликте? Ведь мы на то, чтобы убить, ранить, контузить или взять в плен одного японского солдата (всего они потеряли 61 000 человек, из них 17 045 убитыми) – потратили более четырех тысяч рублей. И это при том, что квалифицированный рабочий в Советском Союзе получал тогда 350 рублей в месяц; то есть на одного выведенного из строя японца мы угробили годовой оклад токаря 5-го разряда! Всего наши расходы на эту войну составили порядка 240 миллионов рублей, не считая того, что нами было потеряно 6831 человек убитыми и около 11 700 солдат и офицеров ранеными; мы потеряли 207 самолетов (японцы – 157), более 450 танков и бронеавтомобилей (из них безвозвратно – 126 машин). То есть наши финансовые, людские и материальные потери были необычайно, даже чрезвычайно высоки, если принимать во внимание их видимый результат – а именно возврат под юрисдикцию МНР восточного берега реки Халхин-Гол общей площадью 1400 квадратных километров.

Значит, была какая-то другая, не военная цель этого конфликта? Не мог же товарищ Сталин просто так выбросить на ветер двести сорок миллионов рублей народных денег и смириться с потерей почти семи тысяч солдат и офицеров (я уж не говорю о сгоревших танках и самолетах)!

Была.

И она была с блеском достигнута!

Какова же была эта цель?

К вечеру 31 августа 1939 года стихли последние выстрелы на монгольской земле – и с этими последними выстрелами японская армия безоговорочно передала пальму первенства в решении вопросов войны и мира флоту. Отныне в японском руководстве победила линия апологетов войны в Южных морях, за захват стратегических ресурсов голландских, английских и французских колоний, за оккупацию американских Филиппин и редких островов в безбрежной дали Тихого океана. Планы оккупации Дальнего Востока были отложены в самый дальний ящик самого дальнего шкафа – японцы осознали, как сильны, а главное – как решительны бывают русские, если затеять с ними свару «по-взрослому». На фоне кровавых событий у Номонхана (как называется эта война в японских источниках) грядущие сражения с голландцами и англичанами (и, разумеется, с заклятыми американцами) представлялись сыновьям Ямато делом необременительным и в принципе несложным.

К тому же ресурсы Дальнего Востока были крайне сложны в добыче – русские не озаботились созданием инфраструктуры, и для вывоза чего-либо мало-мальски ценного японцам пришлось бы (при гипотетической и, как выяснилось к концу августа 1939-го, малореальной победе над Советами) строить дороги, причалы и мосты самим – что на вражеской территории весьма проблематично.

Район же Южных морей манил наличием развитой сети добычи нефти и олова, каучука и меди, радовал глаз обильными урожаями кофе и риса, избытком экзотических фруктов – и вообще, был по мнению командования флота идеальным полем деятельности японской колониальной администрации.

Теперь, после номонханского поражения, эта точка зрения стала в Японии главенствующей. Как было сказано в передовице газеты «Асахи» уже 4 сентября 1939 года: «Наши военные власти из этих событий вынесли поучительный урок о том, что в будущем военные приготовления нужно довести до совершенства. Военные власти достаточно глубоко продумали этот урок. Нужно до предела насытить армию моторизованными частями. В этом кроется глубочайший смысл событий последнего времени. До сих пор народ не знал, до какой степени оснащены моторизованные части Советского Союза. Теперь найдется немало людей, пораженных такой неожиданностью.

Нам нужно твердо усвоить урок, полученный в районе Номонхана. Нужно подготовиться, подтянуться и всеми силами стремиться к завершению обороны страны не только морально, но и материально. Мы почувствовали эту откровенную потребность».
Вот для чего Советским Союзом были потрачены двести сорок миллионов рублей и потерян Красной Армией 6831 человек. И, видит бог, эти потери были более чем минимальными – в свете достигнутых благодаря им результатов!
Завершим эту главу.

Советские историки (и, по инерции, современные исследователи левого направления) продолжают считать наши действия в Испании образцом «пролетарского интернационализма», примером бескорыстной помощи братьям по классу, достойным подражания, а также пламенного стремления утвердить идеи коммунизма на Пиренейском полуострове.

Это бред.

В Испании мы одержали колоссальный успех – но не в деле защиты завоеваний испанской революции (тем более никакой революции там и не было, была обычная грызня за власть между разными политическими силами), а в деле утверждения Советского Союза в роли серьезного игрока на мировой арене, поставщика оружия и техники, государства, имеющего рычаги влияния на ситуацию в любой точке земли. Конечно, жаль, что республиканцы проиграли, – но, если уж быть откровенным, нам ни от их поражения, ни от их победы не было ни холодно ни жарко. То есть морально мы, конечно, им сопереживали – но не более того. Из этой войны Советский Союз, единственный из неиспанских фигурантов событий, вышел с дивидендами – остальные государства, ринувшиеся на помощь своим единомышленникам, зазря выбросили свои деньги и угробили кучу своей техники, потеряли десятки тысяч своих солдат и офицеров.

В Испании мы опробовали все виды своего оружия, находящегося на вооружении у Красной Армии; бомбардировщики СБ были направлены в Испанию, кстати, даже раньше, чем были приняты на вооружение большинством полков наших ВВС! Когда товарищ Сталин 26 сентября 1936 года позвонил из Сочи Клименту Ворошилову и «предложил обсудить вопросы: 1) Продажу 80 – 100 танков «Виккерс» с посылкой необходимого количества обслуживающего персонала. На танках не должно быть никаких признаков сов.(етских] заводов. 2) Продать через Мексику 50 – 60 [бомбардировщиков] СБ, вооружив их иностранными пулеметами. Вопросы обсудить срочно» – бомбардировщиков СБ в строю советских военно-воздушных сил было едва сто штук! То есть это было новейшее вооружение – и его отправили в Испанию вовсе не для того, чтобы Республика с его помощью одержала верх над Фалангой. Бомбардировщики СБ отправили именно для обкатки в боевых условиях, чтобы уже точно знать, насколько этот самолет хорош в реальном бою. Не зря ВСЕХ пилотов СБ, вернувшихся на Родину, заставляли писать тщательный отчет о проделанной «работе».

Еще больших успехов советская внешняя политика добилась в Китае. Там мы, правда, вынуждены были поставлять свое оружие в кредит (в отличие от Испании, не обеспеченный золотыми слитками) – но зато в Поднебесной мы добились других, не менее важных, результатов. Там нашим оружием (и частично нашими военными специалистами) был устранен крайне опасный очаг напряженности у наших границ – мы создали боеспособный Китайский фронт, который принял на себя неистовый порыв японских самураев, поглотил почти все силы Императорской армии, заставил японцев вместо трехмесячной военной прогулки (как они обещали премьер-министру принцу Коноэ) затеять изматывающую войну по всем правилам военного искусства. Японская армия, до июля 1937 года не оставлявшая идеи японизировать советский Дальний Восток, к октябрю 1939-го поставила на этой затее большой жирный крест. Правда, немаловажную роль сыграл при этом и конфликт на Халхин-Голе, показавший японцам истинную картину их военной второсортности и ущербности; но, тем не менее, именно Китайский фронт по-настоящему обескровил японскую армию.
Сторонники конспирологических версий истории настаивают на том, что японцы отказались от планов вторжения в СССР лишь к октябрю 1941 года (о чем товарища Сталина предупредил легендарный Рихард Зорге) и одновременно с этим начали планировать войну с США и Великобританией (о чем, опять же, по версии разного рода историков, Зорге предупредил Сталина – и тот начал переброску войск под Москву). Ну что ж, людям, не служившим в армии, не знающим, что это такое – переброска хотя бы одной дивизии из Твери в Воронеж, и посейчас кажется, что такие решения принимаются (а главное, исполняются) в одночасье. Люди же знающие понимают, что войны планируются задолго до их фактического начала – Вторую мировую войну мировая закулиса, например, начала готовить задолго до первых выстрелов в польско-немецком приграничье, прозвучавших туманным сентябрьским утром 1939 года…

Глава 7 На Западе сгущаются тучи…

Довольно долго, с момента прихода к власти в Германии 31 января 1933 года и до апреля 1939-го, Национал-социалистическая немецкая рабочая партия числилась нашим самым заклятым врагом. Советская пропаганда не жалела черной краски в изображении немецкой действительности, все действия нацистов априори считались кошмарным ужасом и ужасным кошмаром. Тогда такая была в нашей пропаганде основополагающая идея, или, как выражается современная молодежь, «фишка». Фашисты были нашими злейшими противниками – за отсутствием официальной религии они прочно заняли место чертей в аду.

Впрочем, немцы нас тоже не жаловали. В их пропаганде мы, в свою очередь, также были исчадиями ада, в угоду захватившим власть в России евреям забывшими свои национальные корни, свои исконные нравы и обычаи – став «марксистами» (что в глазах Гитлера и его окружения было еще даже хуже, чем стать дьяволопоклонниками).

В общем, развлекались мы, как умели, клеймили друг друга яростно и бескомпромиссно – что, впрочем, вовсе не мешало нам вести довольно интенсивную коммерческую деятельность. Мало того, что мы с нацистской Германией торговали, – мы еще в 1935 году получили от нее товарный кредит на 200 миллионов марок, каковой обязались погашать начиная с 1940 года – немцам тогда крайне нужны были рынки сбыта для своей машиностроительной промышленности, ибо торговый бойкот со стороны международного еврейского капитала сказывался на них тогда очень сильно.

Но это бизнес – товарищ Сталин никогда не путал бизнес и политику.

В политике же все было наоборот.

С первых лет существования нацистской Германии мы пытались (и нас в этом деле всячески поддерживали наши западноевропейские «друзья») окружить Германию кольцом враждебных ей стран, связанных общей системой договоров. Не знаю, правда, кому принадлежит сия блистательная идея – эксперты говорят, что министру иностранных дел Франции Барту, – но реально она была абсолютно мертворожденной.

Нет, бумажек мы подписали очень много. Сначала вышеуказанным господином Барту весь 1934 год (вплоть до его убийства вместе с югославским королем Александром) разрабатывался проект «восточного пакта» с участием СССР; мсье Барту пытается создать систему коллективной безопасности в Центральной и Восточной Европе, которую дополнил бы франко-советский договор о взаимопомощи.

В рамках выстраиваемой Францией стратегии единой системы европейской безопасности мы тоже старательно, высунув язык, подписываем уйму разных договоров и пактов – долженствующих создать нерушимый мир на нашем континенте лет на сто вперед.

4 апреля 1934 года возобновляются на десять лет Пакты о ненападении (увы, дорогой читатель, даже так!) с Литвой, Латвией и Эстонией, а 7 апреля на такой же срок возобновляется Пакт о ненападении с Финляндией.

5 мая возобновлен на 10 лет Пакт о ненападении с Польшей (ей-богу, стыдно писать такие вещи, но из песни-то слова не выкинешь…).

18 сентября 1934 года Советский Союз принимают в Лигу Наций при 39 голосах «за», 3 «против» (Голландия, Швейцария, Португалия) и 7 воздержавшихся. СССР сразу же становится членом Совета.

2 мая 1935 года подписывается советско-французский Договор о взаимопомощи сроком на 5 лет (который, однако, не дополнен военным соглашением из-за нежелания премьер-министра Франции П. Лаваля идти на это), а 16 мая, в свою очередь, советско-чехословацкий Договор о взаимной помощи (который должен был вступить в силу лишь в случае соблюдения Францией своих обязательств по оказанию помощи стороне, подвергшейся нападению).
1 октября 1936 года СССР присоединяется к подписанному 25 марта лондонскому Договору о морских вооружениях.
Странно, не правда ли? До 1933 года Советский Союз для всех без исключения европейских (да и не только) государств был каноническим злодеем. От нас ждали всего – Мировой Революции, переворотов, мятежей, бунтов черни и прочих страхов и ужасов. Нас боялись и нами пугали детей, общим местом европейской прессы считалось, что за всеми классовыми конфликтами (не говоря уж – вооруженными выступлениями с революционными лозунгами) стоит страшная Советская Россия, в которой творятся дикие вещи (типа обобществления жен, что особенно нравилось французским порнографическим листкам) и которая спит и видит, как бы устроить резню буржуев по всей Европе.

И вдруг – СТОП!

Мы стали желанным партнером. С нами подписывают не просто Пакты о ненападении (что есть вещь, в общем-то, обычная) – с нами оформляют СОЮЗНЫЕ ВОЕННЫЕ ДОГОВОРЫ! И не какие-нибудь «пролетарские» Монголия и Тува – а самые что ни на есть буржуазные Франция и Чехословакия!

И ладно бы против какого-нибудь действительно страшного и коварного врага. А то против Германии!

Может быть, кто-то сочтет мою иронию неуместной – позволю же себе в этом случае напомнить, что вермахт, созданный Адольфом Алоизовичем в дни подписания всех этих многочисленных международных бумажек, был не более чем ничтожной величиной.

На 1 января 1936 года вермахт имел в строю 219 пулеметных танкеток Pz-I – ужасающая танковая мощь! Куда там французам с их жалкими тремя тысячами Рено FT-17, «Гочкиссов» и Рено-35, не говоря уже о Чехословакии, которая со смехотворными 279 танками ЛТ-35 вообще выглядит жалкой нищенкой! Не важно, что у немецких танкеток всего два пулемета МГ-34, а у французов и чехословаков в танках установлена 37-мм пушка – это не имеет никакого значения. Главное – что немцы измышляют агрессию, посему надо срочно строить антигерманский союз свободных наций.

И мы послушно принялись его строить. А как же! Нас приняли в европейскую семью народов! С нами считаются! На нас рассчитывают солидные европейские государства как на гаранта сохранения мира в Европе!
Это было бы смешно – если бы не было так грустно. Наш наркоминдел товарищ Литвинов либо не знал, либо старательно забыл хорошую восточную пословицу – «Осла ведут на пир не за дастарханом сидеть, а воду таскать».
Нам говорят, что фашисты начали подготовку к войне – посему мы, дескать, активно включились в построение системы общеевропейской безопасности.

Ну-ну. Сначала мы, разбрызгивая чернила, подписываем тучу антинемецких, по своей сути, международных бумаг – и лишь после всего этого, 25 ноября 1936 года Германия и Япония заключают Антикоминтерновский пакт, направленный против Советского Союза. Через год к нему присоединится Италия. Странно, не правда ли?

Правда, испанская война, в которой мы оказались по разные стороны баррикад, вроде как утвердила правоту нашей предыдущей внешней политики – действительно, Германия есть очаг агрессии в Европе, и мы правильно поступили, что связались с Францией и Чехословакией, создав единый антигерманский фронт – ишь, что эти нацисты выделывают на многострадальной испанской земле!

И до самого конца испанской эпопеи мы убеждали сами себя в том, что угроза миру исходит из Берлина. Именно там засели самые ярые ненавистники тишины и покоя, именно оттуда предстоит ждать ужасов войны.
Момент истины наступил в ночь с 29 на 30 сентября 1938 года.
В этот день в городе Мюнхене прошла Конференция Великобритании, Франции, Италии и Германии, получившая в советской прессе название Мюнхенский сговор. Британский премьер-министр Невилл Чемберлен, французский премьер-министр Эдуард Даладье, Адольф Гитлер и Бенито Муссолини приходят к согласию по вопросу о немецкой военной оккупации Судетской области при условии предоставления гарантий неприкосновенности границ Чехословакии. Германия превращается в господствующую державу в Европе, в результате чего теряют смысл и существование Малой Антанты, и французская система сотрудничества в Восточной Европе. По прибытии в Лондон Чемберлен заявляет, что он привез «почетный мир»; он говорит о своей вере в то, что это будет действительно мир для всех. Это был не мир. Это было предательство Чехословакии, которое произошло настолько быстро, что вызвало оторопь даже у нацистских вождей. Геринг на Нюрнбергском процессе, вспоминая о Мюнхене, говорил: «Практически все уже было заранее согласовано. Ни Чемберлен, ни Даладье ни капельки не были заинтересованы в том, чтобы рисковать чем-либо ради спасения Чехословакии. Судьба Чехословакии была в основном решена в течение трех часов».

Англичане сдали Германии Чехословакию вовсе не потому, что так уж боялись Гитлера. Осенью 1938 года численность населения Германии с присоединенной Австрией была около 80 млн человек, численность населения Британской империи с доминионами и колониями около 530 млн человек. К осени 1938 года Германия довела численность армии всего до 2,2 млн человек, при 720 танках и 2500 самолетах. Численность армии Чехословакии была около двух миллионов человек, при 469 танках, 5700 артиллерийских орудиях и 1582 самолетах. На каждый немецкий танк у чехов было запасено по три противотанковых пушки, и Чехословацкая армия базировалась на мощных оборонительных сооружениях.

Чехословакия была вполне в состоянии начать активно защищаться от гитлеровской агрессии, втянув в это дело своих западных союзников (о чем в свое время были подписаны договоры, пакты и конвенции) – но тогда эта война началась и закончилась бы в пределах Центральной и Западной Европы! Немцы победили бы чехов, отняли бы у них Судеты, понесли бы существенные потери в живой силе и технике, выдохлись бы – и на этом все бы завершилось; плюс к этому на Западном фронте немного постреляли бы друг в друга немецкие и французские патрули. Какой тогда в этой войне смысл?

Поскольку сама Англия (или даже в союзе с Францией) всерьез воевать с Германией категорически не собиралась, война за Судеты Антанте была и на дух не нужна, потому что ни на какую Большую Восточную войну в этом случае немцев было бы не погнать и к границам СССР они бы так и не вышли (Чехословакия в то время с СССР нигде не граничила). Вместо столь желанной войны Германии с СССР началась бы война западных союзников с Германией за свободу Чехословакии. Оно им было надо? Отнюдь! Точнее, отнюдь нет!

Предательство Чехословакии произошло по причине отсутствия у стран – гарантов чехословацкой независимости прямой заинтересованности в том, чтобы эта страна существовала, более того – сражалась. Потому что тогда сражаться пришлось бы и Франции, и Англии – а СССР остался бы в стороне!
«Мюнхенцы» сдали Гитлеру Чехословакию в надежде, что у фюрера германской нации от успехов закружится голова, он начнет делать ошибки – в частности, тотчас начнет осуществлять свой план, ясным и доступным языком изложенный в «Майн кампф» – то есть ломанется отбивать у русских Украину и на этом деле свернет себе шею. И можно будет обойтись малой кровью – то есть крови немцев и русских будет много, но какая с того разница хозяевам Запада! Пусть себе потешатся, пусть перережут друг другу глотки!
Зачем же англичанам и иже с ними так жаждалось погубить родину Гете и Шиллера?

Потому что Гитлер строил СВОЮ Германию.

И с точки зрения мировой вненациональной финансовой олигархии его следовало незамедлительно остановить – пока он не поломал все игрушки.

Остановить его надо во что бы то ни стало – иначе через очень небольшое количество лет превосходство германской экономической модели над либеральной стало бы очевидно всякому незашоренному наблюдателю.

Читатель может в этом убедиться на нижеследующих примерах.

С 1936 по 1939 год объем общего промышленного производства Третьего рейха вырос на 37% – более чем на 12% каждый год! За один 1939 год Германия, как уже указано выше, произвела 24 миллиона тонн чугуна (что составило 22% общемирового производства), 22,3 миллиона тонн стали (24%), 333 миллиона тонн каменного угля (17%), а по производству искусственного каучука и металлообрабатывающих станков заняла устойчивое первое место. Экспорт черных металлов Германией превысил подобный американский показатель вчетверо!
И если бы немцы добились такого роста благосостояния при помощи иностранного «инвестора», этому самому инвестору выделяя львиную долю барышей – то в этом для вненациональной финансовой олигархии не было бы ничего страшного. Так ведь нет! Иностранный (главным образом еврейский) капитал был самым обидным образом отодвинут от раздела германского пирога!
Эти наглые немцы даже собрались осуществить всеобщую автомобилизацию своего Фатерланда – опять же, выбросив из дележа прибылей международные концерны!

Автомобиль, созданный Фердинандом Порше по эскизу самого фюрера (позже известный как «Фольксваген Жук»), по прайс-листу завода должен был стоить немецкому гражданину в 1939 году (если бы началось его массовое производство) 990 марок. Немыслимо, оскорбительно дешево! Понятно, что такая цена будущего «жука» была возможна благодаря исключению из процесса производства доли прибылей, получаемой обычно гешефтмахерами «интернациональной» национальности – но для этих самых гешефтмахеров это было ну просто запредельно обидно.

26 мая 1938 года Адольф Гитлер заложил первый камень в фундамент завода «Фольксваген». Немецкий Трудовой фронт вложил в его строительство 300 миллионов марок, полученных от своих членов как первые взносы за автомобиль, – и к июлю 1939 года завод уже дал первую продукцию! Всего до 1 сентября было построено 630 «жуков»; затем в результате известных событий завод «Фольксваген» перешел на производство военной техники.

Если бы не война – «жуки» продавались бы в кредит, и каждый желающий (по плану немецкого руководства) получал бы в свое полное владение отличную легковую машину и еженедельно в течение неполных 4 лет платил бы за нее 5 марок. При ежемесячной средней зарплате в 400 марок платить из них 20 марок за автомобиль – совсем не обременительно!

С легковыми автомобилями немцам пришлось чуток повременить, а вот к 1940 году обеспечить ВСЮ ГЕРМАНИЮ радиоприемниками (программа массового производства дешевых радиовещательных приемников «Гемайншафтс-Эрцойгнис») – они обеспечили! Радиопромышленность Германии в начале 1930-х выпускала достаточно много моделей бытовых вещательных радиоприемников, однако эти приемники были по карману далеко не каждому. При зарплате квалифицированного рабочего в 1929 году в 120 – 150 марок покупка высококачественного радиоприемника «Телефункен» или «Менде» за 200 – 400 марок представляла проблему. «Народные приемники» VE 301, появившиеся в продаже в 1933 году, были гораздо дешевле. Так, модели VE 301 W с питанием от сети переменного тока и VE 301 G с питанием от сети постоянного тока стоили всего 76 марок, а батарейный вариант VE 301 B стоил 65 марок. Как писал советский журнал «Радиофронт» (№ 10, 1933 г.), основными достоинствами «Народных приемников» были»… простота устройства, прочность, изящное оформление». VE 301 W выпускался в бакелитовом корпусе, а приемники VE 301 G и VE 301 B, как писал тот же советский журнал, «…в деревянных ящиках, изготовляемых из особой породы дуба, который, «по желанию самого Гитлера, привозится из Тюрингии и Эрцгебирге». Уже к 1937 году в Германии было более восьми миллионов зарегистрированных приемников.
Да что там радиоприемники! К 1943 году нацисты планировали «оснастить» все германские домохозяйства народным телевизором FE-III – ибо телевидение в Третьем рейхе начало успешно функционировать с 15 января 1936 года (до этого 22 марта 1935 года его уже запускали, но в августе сгорел передатчик звука и изображения), и сто пятьдесят тысяч берлинцев могли следить за соревнованиями Олимпиады по экранам телевизоров. На открытии Берлинской радиовыставки 28 июля 1939 года был официально представлен аппарат E1 – «Единый германский телевизор», размером с обычное настольное радио того времени. Заявленная цена – 650 рейхсмарок, «единый телевизор» должен был поступить в продажу 1 сентября 1939 года. Помешала война – но даже в ходе ее разработки в области телевидения продолжались, и приемник Е1 уступил свое место на сборочных стапелях гораздо более совершенному FE-III. Немецкое телевидение работало до 23 ноября 1943 года, до момента его уничтожения союзной авиацией.
Германия изжила безработицу без остатка – и с 1937 года испытывала столь острую нужду в рабочих руках, что каждый год принимала все новые и новые программы для стимуляции трудовой миграции в рейх немцев из-за границы – и для всех для них находилась работа! Для пораженного тяжелыми кризисами западного мира это казалось немыслимым – хотя на самом деле ничего удивительного в этом не было. В Германии бурно росло не только производство вооружений – немецкие экономисты нашли способ, как совместить этот рост расходов на танки, пушки и самолеты с резким возрастанием национального дохода и, как следствие, с ростом покупательской активности населения – так же динамично рос объем невоенных отраслей промышленности. Самым характерным признаком доверия населения к власти стал бурный рост рождаемости – сравните это с сегодняшней катастрофической демографической ситуацией в России.

Как удалось нацистам совершить подобное экономическое чудо?

Путем введения экономической автаркии.

Немцы решили исключить из своей экономики иностранный капитал – как внутри страны (изгнав из экономической жизни евреев, капитал которых был связан миллионами нитей с международным капиталом), так и во внешней торговле – перейдя со своими партнерами к клиринговым расчетам, исключив во внешнеторговых операциях хождение иностранной валюты.

А стимулировать возрастание промышленного производства нацисты решили путем массированных заказов вооружения и боевой техники.

С 1934 по 1 сентября 1939 года военные расходы Германии составили 60 миллиардов марок, иными словами – 59,1% расходов бюджета. Вроде ужасно много?
На самом деле – не очень. Ибо если принять во внимание, что в 1932 году расходы военного бюджета Германии были раз в десять (из расчета на одного гражданина) ниже, чем расходы той же Польши или Франции, – то рост его в последующие годы вполне объясним. Когда у тебя в строю один танк, а у вероятного противника их более трех тысяч – то закупка ста танков есть рост военных расходов (по пункту «закупки бронетанковой техники») в сто раз; впору соседям бить во все колокола. Тот же факт, что твои сто танков все равно в тридцать (!) раз уступают по численности танкам вероятного противника, стыдливо замалчивается.

За три года управления Германией Национал-социалистической рабочей партией количество танков у вермахта увеличилось в 219 (!) раз – с одного до 219. Рост сумасшедший – абсолютные цифры ничтожны.

И так по всем статьям расходов немецкого военного бюджета – желающие могут полистать воспоминания Шпеера.

Производительность труда и потенциал германской промышленности в это время были одними из самых высоких в мире. То есть теоретически германская экономика могла в очень короткий срок обеспечить бурно растущие вермахт и люфтваффе новейшим вооружением. Но для того чтобы осуществить такой рост производства, было одно серьезное ограничение – финансовые возможности государства (заказчика вооружений). Да и население (покупателя швейных машинок, велосипедов и штанов с юбками) нельзя было лишать возможности приобретать промышленные товары гражданского назначения.

Надо было выбирать – или покупать танки, или штаны. Третьего, казалось, было не дано.

Как сделать так, чтобы, начав массированное строительство танков, пушек и самолетов, не оставить это самое население без этих самых последних штанов, в то же время не подняв колоссальную инфляционную волну?

Немецкие нацисты (не сами, конечно; для этого у них были высокопрофессиональные экономисты) смогли решить эту проблему. Более того – они посмели обойтись без привлечения иностранного капитала!
Они создали кредитные деньги, имеющие свой закрытый цикл обращения, не связанный с рынком обычных товаров и услуг . Это были инвестиционные деньги, предназначенные исключительно для финансирования производства вооружений, не имеющие свободного обращения на финансовом рынке вне Германии. Говоря простым языком, нацисты создали дублирующую кровеносную систему немецкого хозяйственного механизма (как известно, деньги – кровь экономики).
Сначала, в 1934 – 1935 годах, такими деньгами были векселя Металлургического научно-исследовательского общества (Mefo). Их эмитировали для оплаты вооружений фирмам-поставщикам, они гарантировались государством и были нормальным финансовым инструментом – с одной оговоркой. Они могли использоваться лишь промышленными предприятиями, работающими на войну.

Из 101,5 миллиарда марок расходов немецкого бюджета в 1934 – 1939 годах не менее 20 миллиардов марок представляли собой векселя Mefo, то есть инвестиционные деньги, не имеющие хождения на рынке, а посему – не создающие инфляционного давления на экономику.

Но это было только начало.

С 1938 года вместо денег имперское кредитное управление фирмам-производителям начало выплачивать «денежные переводы за поставку» со сроком погашения в шесть месяцев. За год таких переводов было выплачено более чем на шесть с половиной миллиардов марок – ни одна из них не пошла на закупку новеньких «Мерседесов» для топ-менеджеров военных концернов или на приобретение шикарных особняков и яхт на Бодензее. Все были целевым образом потрачены на оружие для вермахта.
С 1939 года 40% военных заказов начало оплачиваться так называемыми «налоговыми квитанциями», которыми подрядчики (создатели вооружений) имели право рассчитываться с поставщиками. Всего до начала войны таких квитанций было выплачено 4,8 миллиарда марок.
Чтобы полностью перекрыть какое бы то ни было «бегство капиталов» за границу, в 1937 году было издано «положение о немецких банках», по которому ликвидировалась независимость государственного банка, прекращался свободный обмен марки на иные валюты. А Закон о государственном банке 1939 года вообще снял все ограничения по предоставлению государственного кредита – надобность в параллельных деньгах отпала, отныне марка обеспечивалась втрое возросшим достоянием Третьего рейха!

С 1934 года по так называемому «Новому плану» внешняя торговля перешла под полный государственный контроль, а все предприятия вошли в состав семи «имперских групп промышленности».
Денежное обращение Германии, таким образом, оставалось сбалансированным, финансирование же военных заказов руководство Германии смогло произвести путем создания инвестиционных денег, стимулируя рост производства без ущерба для благосостояния нации.
Столь успешная экономическая модель развития базировалась на идеологии национал-социализма. Причем в данном случае идеология – это не совокупность неких абстрактных принципов, а именно комплекс практических мер в экономике, политике, социальной сфере. Мировоззрение, переведенное на язык практической политики, как говаривал сам Адольф Алоизович.

Национализм Гитлера строился на отрицании права ненемцев «иметь голос» в государстве немецкой нации.

Социализм Гитлера полностью отрицает главные догмы Маркса: о классовой борьбе и интернационализме. Геббельс пояснял рабочим Германии, что советский большевизм – это коммунизм для всех наций, а германский национал-социализм – это коммунизм исключительно для немцев.

Отказавшись от классовой борьбы, Гитлер поэтому не стал национализировать имеющиеся частные предприятия, он не отбирал их у капиталистов. Но он поставил капиталистов в жесткие рамки единого государственного хозяйственного плана и под жесткий контроль за их прибылью. При нем капиталисты не могли перевести и спрятать деньги за границей, чрезмерно расходовать прибыль на создание себе излишней роскоши – они обязаны были свою прибыль вкладывать в развитие производства на благо Германии.

«Хрестоматия немецкой молодежи» в 1938 году учила:

«Социализм означает: общее благо выше личных интересов.

Социализм означает: думать не о себе, а о целом, о нации, о государстве.
Социализм означает: каждому свое, а не каждому одно и то же».
Было и еще одно отличие национал-социализма от марксизма. Марксизм утверждает, что победа социализма в одной стране невозможна, и поэтому требует от коммунистов распространять коммунистические идеи по всему миру. А Гитлер совершенно определенно указывал, что национал-социализм для экспорта не предназначен – он исключительно для внутреннего использования немцами. НЕМЦАМИ! Больше никаких народов в свой национал-социалистический рай Гитлер не приглашал. Все остальные нации были ему безразличны, а самая «ненемецкая» нация, евреи, однозначно должна была из Германии исчезнуть – ни им, ни их деньгам, ни их идеям в Третьем рейхе места не было.

А самое главное в построенной нацистами экономике – было:

Экономический подъем Третьего рейха произошел без иностранных инвестиций , без привлечения иностранных кредитов, без закабаления национальной экономики мировой вненациональной финансовой олигархией! Вот где главное преступление национал-социализма!
Такая экономическая самостоятельность и такое откровенное пренебрежение правом мировой вненациональной олигархии иметь долю прибыли со всей хозяйственной деятельности человечества должны были быть наказаны, а в идеале – пресечены на корню. Для чего вненациональная финансовая олигархия решила использовать инструменты внешней политики.
Все обычные методы противодействия национал-социалистической Германии вненациональной финансовой олигархией были испробованы сполна. Был и бойкот немецких товаров, были и прямые запреты на импорт из Германии – но проклятые нацисты на каждую выходку мирового капитала находили свой адекватный ответ. На что уж Польша была готова сражаться с Германией не на жизнь, а на смерть – и то в своей торговле с потенциальным противником «дала слабину» – в 1939 году увеличила свой экспорт в рейх на 14,4%, немцы же увеличили экспорт своих товаров в Польшу в этом же году на 27%.

В экономическую орбиту Германии все плотнее входили Венгрия, Румыния, Болгария, Югославия, прибалтийские страны. В торговле с ними немцы вовсю использовали безвалютный принцип торговли, клиринг – что для этих бедных золотом, фунтами или долларами стран было сущей панацеей во внешней торговле.

Опять же – Германия в своей внешней торговле широко и щедро использовала такой привлекательный инструмент, как низкая ставка кредита. Для «дружественных» государств эта ставка могла быть вообще 4,5% годовых, причем отдавать этот кредит никто не требовал деньгами. Немцы с удовольствием шли на создание Клиринговых палат, поставляли слаборазвитым аграрным государствам Восточной Европы в кредит свою технику и оборудование, взамен довольствуясь польским зерном, болгарским табаком, венгерским мясом или югославским вином.

Немцы старательно переводили на безвалютную основу всю свою внешнюю торговлю, справедливо полагая, что валюта (швейцарские франки, английские фунты или американские доллары), которая участвует в международной торговле, приносит подлинный доход лишь своему эмитенту, государству, запустившему ее в мировой оборот. А посему, дабы не передавать в чужие руки доход от внешней торговли, немцы и заводят всю эту канитель с клирингом. Долго – зато надежно! Опять же, отсекая от этого жирного куска мировой торговли интернациональный капитал.

Посему пора было англичанам браться за иные, неэкономические, методы борьбы с германским национал-социализмом, который, в отличие от большевизма в России, не был простым пугалом, а реально претендовал на выведение из-под власти мирового капитала серьезной части его империи – европейского континента.
И предательство Чехословакии было первым шагом по пути этой борьбы.
События 29 – 30 сентября 1938 года наглядно продемонстрировали товарищу Сталину, как к вверенной ему стране относятся европейские государства, мнящие себя вершителями судеб мира, – как к пустому месту – несмотря на ворох подписанных договоров и пактов. И товарищ Сталин решил сделать из этого соответствующие выводы.

С 10 по 21 марта 1939 года в Москве проходит XVIII съезд ВКП (б). Официально было объявлено, что страной взят курс на завершение социалистического строительства и постепенный переход от социализма к коммунизму в СССР, – но это было так, для публики. Самое главное содержалось в докладе товарища Сталина – в нем он, в частности, сообщил товарищам по партии, что надо «соблюдать осторожность и не давать втянуть в конфликты нашу страну провокаторам войны, привыкшим загребать жар чужими руками».

Под «провокаторами войны» товарищ Сталин имел в виду совсем не нацистскую Германию – она-то как раз никаких провокаций и не замышляла, ее фюрер, Адольф Гитлер, вообще был самым принципиальным политиком ХХ века – что думал, то и говорил. А что говорил – то и делал. И с этого боку все было кристально ясно – Германия жаждала уничтожить последствия Версальского мира, собрать всех немцев под одной крышей и строить свой немецкий национал-социализм.

«Провокаторами войны, привыкшими загребать жар чужими руками», товарищ Сталин, безусловно, назначил Англию и Францию – которые, когда это им было выгодно, подписывали с Советской Россией союзные договоры и пакты; когда же более выгодным представилось эту самую Советскую Россию обойти на кривой – она тут же была обойдена.

Мало того, что нас не позвали в Мюнхен (как, кстати, и тех, чья судьба там решалась – президента ЧСР Бенеша или просто хоть каких-нибудь представителей расчленяемой страны), – так нас даже не поставили в известность о ходе переговоров! Потом, когда все утряслось – известили нотой, как Афганистан или Сиам.

Мы, правда, 18 марта предлагаем Великобритании и Франции заключить договор о тройственном союзе, а 19 марта в последний раз высказываем Германии свое фи – не признав присоединения остатков Чехии к рейху в форме Протектората Богемии и Моравии – но это был последний вздох «политики Литвинова».

Эта политика обанкротилась – как и идейная основа, ее питающая.
Посему мы решили больше не строить свой дом на базе марксизма, да и интересы «мирового сообщества» во внимание более не принимать – теперь идеологией Советского Союза становился НАЦИОНАЛ-КОММУНИЗМ, а ключевым моментом его внешней политики – НАЦИОНАЛЬНЫЕ ИНТЕРЕСЫ СОВЕТСКОГО СОЮЗА.
3 мая 1939 года народным комиссаром иностранных дел назначается Вячеслав Михайлович Молотов.

Это была не просто кадровая перестановка – это было ключевое решение товарища Сталина по кардинальному изменению вектора внешней политики Советского Союза. Это был фактический отказ руководства Советского Союза (Сталина и его окружения) от пропагандируемого до этого два десятилетия подряд пролетарского интернационализма (одного из краеугольных камней в большевистской идеологии). По большому счету – отказ от концепции «мировой революции любой ценой». Впервые за время существования Советского Союза у него появились пока еще невнятно озвученные, но уже достаточно определенные «национальные интересы» .

Товарищ Сталин решил отказаться также и от пять лет до этого культивируемой политики сотрудничества с антинемецкими силами в Европе. И сам факт отказа Сталина от союза с Англией и Францией означал лишь одно – окончательную победу во внешней (и частично во внутренней) политике СССР иной, кардинально отличной от прежней интернационал-большевистской, доктрины. А именно – отныне примат превосходства русских национальных интересов над интересами «мирового коммунизма» (а заодно и над интересами мировой вненациональной олигархии) становился определяющим фактором во всех действиях советского руководства.

Вместо «западника» Литвинова пришел откровенный националист Молотов, и вместе с его приходом кардинально изменилась вся политика СССР в Европе и в мире. Разумеется, не по воле Молотова – таково было решение Сталина.

А разве не так?

Максим Литвинов, он же – Меир Валах (известно, кто по национальности), вел свою внешнюю политику – целью которой было вхождение (пусть и на правах enfant terrible) Советского Союза в «мировое сообщество», как он это понимал. Его линия была линией интернационал-большевистского руководства СССР, космополитов без флага и родины, для которых Советский Союз был лишь разменной монетой в их политических играх. На судьбу русского народа им было плевать с высокой колокольни. Они с легкостью пошли на создание антигерманской лиги – сочтя достаточной причиной, что германский национал-социализм поставил под сомнение главенство в Европе международного еврейского капитала; и тогдашние руководители Советской России готовы были для устранения этой угрозы поставить на кон дальнейшее существование собственного государства.

Целями же политики Молотова (сиречь – Сталина) постепенно становились: установление господства СССР над теми территориями, которые когда-то контролировала царская Россия (Монголия, Афганистан, Иран, балканские государства, Польша, Прибалтика и Финляндия), восстановление Российской империи в ее прежних границах.

Советская внешняя политика из интернационалистской, подчиненной интересам мировой финансовой олигархии (декорированной, правда, лозунгами о Мировой Революции) – постепенно становилась ИМПЕРСКОЙ, иными словами – созидательной.
А для нарождающейся Империи не было нужды исполнять роли второго плана на режиссируемом вненациональной финансовой олигархией концерте – Советский Союз (и его вождь, Иосиф Сталин) начал подготовку к исполнению сольной партии в хоре мировых держав…
То, что международная финансовая олигархия поставила своей целью задушить Германию во что бы то ни стало, было понятно товарищу Сталину без переводчиков, – равно как и то, что эти славные парни, которых в речи на Восемнадцатом съезде ВКП (б) он обозвал «провокаторами войны, привыкшими загребать жар чужими руками», вылезут из кожи вон для того, чтобы в эту войну против Германии втянуть и Советский Союз.

Эта война была нам категорически не нужна. Мы к ней не были готовы (хотя наша пропаганда трубила ежечасно о том, что «если завтра война, если завтра в поход», – товарищу Сталину было прекрасно известно, что грядущая война, случись она в ближайшее время, переломает хребет Советскому Союзу быстро и решительно) – по очень многим причинам…

Но война была у ворот – и совсем НЕ ТА война, к которой все предшествующие годы готовилась Красная Армия. До самого конца августа тридцать девятого года мы готовились (на Западном стратегическом направлении) к войне с Румынией и Польшей – и именно против армий этих государств была направлена наша военная доктрина. Наши бронетанковые силы, наша авиация, тяжелое оружие нашей пехоты – все, все предназначалось для ТАКОЙ войны! Плюс к этому – предполагаемая война с Польшей и Румынией предполагалась как ВОЙНА КЛАССОВАЯ, с 17 же сентября 1939 года любая война на западе становилась ВОЙНОЙ НАЦИОНАЛЬНОЙ – ибо с ТОЙ стороны нам противостояла Национал-Социалистическая Германия. И именно это было подлинной трагедией РККА и Советского государства – ибо невозможно перестроить в одночасье все здание, если фундамент под ним оказался с трещиной. А все «здание» Советского Союза все годы его существования строилось на фундаменте марксистской идеологии – как оказалось, безнадежно далекой от реальной жизни. Марксизм в 1939 году оказался идейным банкротом – увы, это стало ясно слишком поздно, когда война подошла к самым рубежам СССР!

Главной проблемой РККА стало вопиющее несоответствие двадцать лет подряд пропагандируемой военной доктрины реалиям разразившейся на континенте войны.

Военная доктрина государства является производной ее социально-политического строя, государственной идеологии и национального менталитета. Двадцать лет подряд военная доктрина Советского Союза исходила из примата необходимости раздувания пожара Мировой Революции во всех странах на всех континентах любой ценой, вплоть до гибели в ходе этой революции Советского государства. Такого понятия, как «национальные интересы СССР», в военной доктрине «первого в мире пролетарского государства» не было в принципе – были лишь «интересы всемирного пролетарского дела».
Военная доктрина РККА вплоть до 1939 года исходила из того, что война будущего будет сугубо классовой – на нас нападут наймиты империалистов (либо мы, если будем достаточно сильны, нападем на наймитов империалистов), а рабочий класс этих вражеских государств (Польши, Румынии и прибалтийских лимитрофов) нам неизбежно будет братом и другом. Рабочие и крестьяне этих буржуазных государств, насильно мобилизованные и одетые в военную форму, лишь увидев на горизонте алый стяг армий первого в мире пролетарского государства, тут же побросают винтовки, а еще лучше – немедленно учинят у себя социалистические революции. Дело же Красной Армии – этим революциям в меру своих сил помочь. И победа – в кармане! Соответствующее художественное оформление этой доктрины деятельно разрабатывалось советскими художниками, композиторами и писателями. Например, в книжонке Ник. Шпанова «Первый удар» немецкие рабочие под советскими бомбами истово поют «Интернационал», ожидая долгожданного освобождения с Востока. И подобный бред являлся становым хребтом советской идеологии!
Но товарищ Шпанов (и его коллеги по идеологическому цеху) вовсе не из пальца высосал идеи о классовом характере будущей войны. Об этом писал сам Владимир Ильич – так что любой из глашатаев «революционной войны» мог не глядя привести пару-тройку соответствующих цитат классика: «Прежде всего, несколько замечаний о патриотизме. Что «пролетарии не имеют отечества», это действительно сказано в «Коммунистическом манифесте»; …Но отсюда еще не следует правильность утверждения… что пролетариату безразлично, в каком отечестве он живет: живет ли он в монархической Германии, или в республиканской Франции, или в деспотической Турции. Отечество, т. е. данная политическая, культурная и социальная среда, является самым могущественным фактором в классовой борьбе пролетариата; …Пролетариат не может относиться безразлично и равнодушно к политическим, социальным и культурным условиям своей борьбы, следовательно, ему не могут быть безразличны и судьбы его страны. Но судьбы страны его интересуют лишь постольку, поскольку это касается его классовой борьбы , а не какого-то буржуазного, совершенного неприличного в устах социал-демократа «патриотизма». Очевидно, что в этом вопросе (как и во взгляде на «патриотизм») не оборонительный или наступательный характер войны, а интересы классовой борьбы пролетариата или, лучше сказать, интересы международного движения пролетариата представляют собой ту единственно возможную точку зрения, с которой может быть рассматриваем и решаем вопрос об отношении с.-д. к тому или иному явлению в международных отношениях».

Товарищ Ленин успешно подавил в себе (и рекомендовал сие всем без исключения коммунистам) национальное чувство, а взрастил на его месте чувство классовое: «Очевидно, что в этом вопросе (как и во взгляде на «патриотизм») не оборонительный или наступательный характер войны, а интересы классовой борьбы пролетариата или, лучше сказать, интересы международного движения пролетариата представляют собой ту единственно возможную точку зрения, с которой может быть рассматриваем и решаем вопрос об отношении с.-д. к тому или иному явлению в международных отношениях».
Увы, суровые реалии второй половины тридцатых начисто опровергли этот ленинский взгляд на сущность событий и на то, как должен настоящий коммунист подходить к вопросу войны и мира.
Между тем несоответствие ленинско-троцкистской доктрины «классовой войны» реальной жизни стало ясно отнюдь не с первыми залпами германо-польской войны – на самом деле первый крах эта доктрина, только родившись, уже потерпела в Польше в 1920 году. Польские рабочие и крестьяне в военной форме никак не хотели бросать винтовки и братски приветствовать РККА – вместо этого они устроили ордам Тухачевского «чудо на Висле».

Кстати, в отличие от большинства «кремлевских мечтателей», Сталин уже в те годы, годы безудержного «пролетарского интернационализма», вполне трезво представлял значение национального фактора и не строил никаких иллюзий насчет «классовой солидарности польских трудящихся». Оценивая в конце мая перспективы Польской кампании, Сталин писал в «Правде»:

«…Тыл польских войск является однородным и национально спаянным. Отсюда его единство и стойкость. Его преобладающее настроение – «чувство отчизны» – передается по многочисленным нитям польскому фронту, создавая в частях национальную спайку и твердость. Отсюда стойкость польских войск. Конечно, тыл Польши не однороден… в классовом отношении, но классовые конфликты еще не достигли такой силы, чтобы прорвать чувство национального единства» ( Сталин И. В . Сочинения. Т. 4. С. 323 – 324).
Как в воду глядел – именно благодаря «польскому патриотизму» «пролетарская военная доктрина» и потерпела свое первое фиаско.
Хорошо, провал Тухачевского в Польской кампании, разгром его орд на Висле списали на слабость советской власти. Мол, поляки еще не понимали тех льгот и преференций, что несет «простому народу» народная власть, еще были в угаре установления своего Польского государства. И вообще, это были «белополяки», а до настоящих, пролетарских поляков Красная Армия так и не добралась – посему и военная катастрофа. А вот если бы дошли до пролетарского города Лодзь – то красноармейцы немедленно были бы встречены молочными реками с кисельными берегами. Так успокаивали себя проигравшие с треском эту войну Тухачевский со товарищи, наркомвоенмор Троцкий и все интернационал-большевистское руководство СССР. И, успокоив себя, продолжили совершенствовать планы классовой войны будущего.

Они все еще надеялись на «общий кризис капитализма», на «пролетарскую сознательность» европейских рабочих, на «классовое чувство», которое с неизбежностью (как это сказано у Ленина!) должно заменить чувство национальное.
Они на многое надеялись, как оказалось очень скоро, – весьма напрасно…
На протяжении почти двух десятков лет (с момента создания товарищем Троцким Красной Армии и до окончательного истребления товарищем Сталиным ее троцкистского духа) советская военная доктрина упорно вбивала в мозги своих офицеров и солдат: будущая война будет войной классов, будущая война будет войной пролетариата, вооруженного марксизмом, с буржуазно-империалистическими хищниками, с их прогнившими «демократическими» ценностями. Наше дело – донести знамя освобождения до народных масс, дальше народные массы сами свергнут своих кровопийц. «Военная тревога» 1927 года несколько отрезвила наиболее яростных апологетов «классовой войны» – но лишь в плане несоответствия их желаний возможностям тогдашней Советской России. И гражданская война, начатая Сталиным против крестьянства Советского Союза, воспринималась ими лишь как способ накопления сил для «революционного прорыва на Запад». Они все еще бредили Мировой Революцией – забыв (или сделав вид, что забыли) про крах Западного фронта в 1920 году, который шел на Варшаву с этими же лозунгами.

Второй (и уже гораздо более серьезный) провал доктрина установления всемирной пролетарской республики потерпела в Испании в конце тридцатых годов. Причем с изрядным грохотом. Националистическая идеология мятежников, опирающаяся на традиционные базовые этносоциальные и этноконфессиональные ценности, оказалась жизнеспособнее идеологии пролетарского дела и Мировой Революции и смогла принести им победу – впервые заставив советское руководство всерьез задуматься об опасной неустойчивости идеологического базиса «первого в мире пролетарского государства».

И хотя желающих оправдать поражение левых революционных сил в Испанской войне и тут нашлось с лихвой – от СССР далеко и помогать им трудно, испанские коммунисты недостаточно боевиты, массы темны и безнадежно погрязли в католицизме и еще много всего разного – но у Сталина уже зародилось естественное недоверие к военачальникам, продолжающим тупо держаться за уже безнадежно дискредитировавшую себя доктрину.

Но ведь на идее грядущего торжества Мировой Революции строилась вся советская идеологическая работа! И ладно бы только идеология – на ней базировалась наша военная доктрина! А раз базовая идея этой доктрины очевидно обанкротилась – стало быть, фальшивы и безнадежно оторваны от жизни и концепции, заложенные в соответствующие военные планы.
Иными словами – предстоящая война будет не такой , какой ее запланировали интернационал-большевистские теоретики из черты оседлости, волею злого рока вдруг в одночасье ставшие вождями России. Война будет другой – она будет не войной классов, а войной наций , которые станут сражаться за алтари и очаги, а не за классовые интересы. К такой войне Красная Армия в 1939 году оказалась катастрофически неготова …
Мы готовились воевать «малой кровью и на чужой земле» – почему? Потому что Красная Армия (по мысли Л. Д. Троцкого и его единомышленников, долгое время заправлявших советскими Вооруженными силами) должна была нести освобождение угнетенным классовым братьям в Европе и Азии, истребляя при этом классовых врагов, в кои чохом была зачислена буржуазная интеллигенция – священники, юристы, художники и писатели. Короче, все, кто не долбил кайлом уголь в шахтах или гранит в карьерах. При том, что сами интернационал-большевики (ленинское окружение, первые руководители Советской России) никогда в жизни не то что лопатой – ножницами не работали! Весь этот хоровод смертей Троцкий, Бухарин, Каменев, Зиновьев и прочие вожди помельче планировали учинить ради счастья наших зарубежных классовых братьев.

Классовые же братья получать освобождение из наших рук очевидно не торопились. Ни в Испании, ни, позже, в Финляндии. Вместо легкой прогулки под гул восторженной толпы Красная Армия в Суоми столкнулась с отчаянно-яростным сопротивлением простых финских ребят, одетых в военную форму.
Следовательно – сама идея «нести революцию на штыках Красной Армии» оказалась порочна и бесперспективна, и ее следовало незамедлительно задвинуть в самый дальний ящик самого дальнего шкафа, а на рабочие столы Генерального штаба положить какую-то другую доктрину, которая будет отражать изменившиеся коренным образом политические реалии, возникшие в это время в Европе.
Поэтому вместе с ненужными стране «пролетарскими» полководцами в расстрельные подвалы была загнана и идея «классовой войны» – ее место в фундаменте советской идеологии прочно занимает идея советского патриотизма, идея национал-коммунизма.

Идея советского патриотизма как базовая концепция государственной идеологии появляется в 1939 году. За несколько месяцев до этого она становится одним из моментов советской пропаганды, но тогда еще лишь в качестве второстепенной, вспомогательной. Сталин еще не решается выбросить на свалку истории ленинизм-троцкизм с его отрицанием «национального» в угоду «классовому». Сталин еще пытается совместить несовместимое, и в политбеседах, что идут по всей стране, главной все еще остается идея пролетарского интернационализма.

Очень скоро все поменяется. Идея «пролетарского интернационализма» под пулями немецких рабочих и крестьян благополучно сдохнет, а идея советского, даже русского патриотизма станет ведущей. Очень скоро дело дойдет до того, что во всех советских газетах лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» будет снят, а его место займет лозунг «За нашу Советскую Родину!». Очень скоро – с первыми залпами Отечественной войны.

Ибо лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», на котором строилась во многом советская военная доктрина в 1920 – 1937 годах, в ситуации вражеского вторжения в пределы Отечества стал не просто несостоятелен – он стал смертельно опасен для страны! Какие, к чертям собачьим, пролетарии, какое соединение! Эти пролетарии лупят по нам из всех видов оружия – и им глубоко плевать, что мы страстно жаждем с ними соединиться, чтобы вместе с ними бороться с их буржуазией!
Впрочем, несостоятельность и бесперспективность лозунгов «классовой войны» была замечена еще в ходе финской войны. Расчет на то, что, как только советские войска вступят на территорию Финляндии, финские трудящиеся подымут восстание против своих капиталистов, явно не оправдался. И подготовленное на случай такого развития событий советское финское правительство во главе с Куусиненом так и не приступило к исполнению своих обязанностей, оставшись сидеть на чемоданах в Ленинграде – ибо их «подданные» никак не желали признавать в нем «своих» руководителей. Потом это «правительство» вообще было втихую распущено за ненадобностью (как и «финская Красная армия» – наспех переодетые в трофейные польские шинели несколько батальонов регулярной Красной Армии). Потому что на место марксизма как теории мировой пролетарской революции становится национал-коммунизм как государственная идеология Советского Союза.
Война становилась очевидной неизбежностью – и нам требовалось определиться, где, в чьем лагере мы разобьем свои палатки; в то, что нам удастся уклониться от участия в грядущем кровопролитии, не верил ни товарищ Сталин, ни товарищ Молотов, ни последний з/к в колымской тайге. Слишком серьезно немцы взялись за разрушение Версальского мира – чтобы это сошло им с рук.

Предательство Чехословакии более чем наглядно продемонстрировало товарищу Сталину, насколько уважаема его страна, насколько с мнением руководства СССР считаются в Лондоне и Париже. Поэтому товарищ Литвинов и уступил свое кресло товарищу Молотову – ибо его линия внешней политики привела Советский Союз в тупик; впрочем, совсем рвать отношения с «империалистическими хищниками» товарищ Сталин не собирался. Ибо товарищ Сталин посчитал: раз такое дело – можно под сурдинку решить кое-какие наболевшие для СССР вопросы внешнеполитического плана (испанцы убивали итальянских и немецких военнослужащих с помощью советского оружия), а именно – немножко откорректировать линию западной границы (впрочем, не помешало бы – и южной), устранить нездоровые перекосы в отношениях с владельцами русских территорий, которые были ими у Советской России во времена оны украдены. И товарищ Сталин начал усиленный зондаж намерений западноевропейских «демократий» в плане возврата Советскому Союзу кое-каких местностей, над которыми в данный момент по роковому стечению обстоятельств колышутся совсем не советские флаги.

Англия и Франция (главным образом, конечно, Англия) страстно мечтали о начале Большой Русско-Немецкой войны – эти их вожделения красной нитью пронизывают все предвоенные источники. Посему товарищ Сталин, понимая, что от него ждут в лондонах, решается провентилировать вопрос о линии Керзона и Бессарабии в ходе предварительных англо-советских консультаций, что время от времени проходят в мае–июне 1939 года.

А в ответ – тишина…

Хитроумные британские лорды ждут от нас четкого и недвусмысленного решения о нашем участии в войне с Германией на стороне Польши. Те же хитроумные британские лорды делаются тупыми идиотами, когда мы ставим условия нашего участия в этой войне.

Англичане не желают понимать наших намеков – немцы же с апреля 1939 года резко снижают накал антисоветской истерии в своей прессе. И даже более того, первомайские праздники проходят подчеркнуто дружелюбно к Советской России (даже в районных многотиражках подчеркивалось, что Первое мая – это «общий праздник Германии и СССР»). Гитлер настойчиво демонстрирует Сталину свое расположение, чуть ли не братскую любовь.

Понятно, почему.

ГИТЛЕРУ БЫЛО ЧТО ПРЕДЛОЖИТЬ СТАЛИНУ взамен его неучастия в предстоящей германо-польской войне, кроме уверений в любви и преданности. И он очень хотел, чтобы Сталин понял это.

В мае, июне, июле 1939 года прошло несколько встреч советника германского посольства Хильчера с А. И. Микояном и германского посла фон Шуленбурга с В. М. Молотовым. Немцы старательно предлагали дружбу и кошелек – русские определяли условия, при которых эта дружба и этот кошелек могут быть приняты. И лишь тогда, когда Берлин скрепя сердце согласился на советские условия, В. М. Молотов в своей речи 28 июля вскользь оборонил: «Советский Союз стоял и стоит за улучшение отношений или, по крайней мере, за нормальные отношения со всеми странами мира, в том числе и с Германией».

Товарищ Сталин, увы, был отнюдь не свободен в выборе союзника в ближайшей войне. Он был вынужден выбирать из двух зол для себя наименьшее – либо Пакт с Германией, нейтралитет в будущей войне и в оплату за него – определенные экономические преференции и территориальные приобретения, либо военный союз с Польшей, Англией и Францией, априори более тяжелый, поскольку этот союз включал в себя участие в войне, военные риски, неизбежные потери, гибель людей и утрату значительного количества материальных ресурсов (военной техники, строений, кораблей) Союз, НЕ ВКЛЮЧАЮЩИЙ в себя (хотя бы в виде дополнительного протокола) поставок жизненно необходимых для СССР станков, оборудования, технологий, инструмента и материалов, заведомо не дающий Советскому Союзу возможности получить новейшие образцы военной техники. И уж однозначно – ни о каком территориальном расширении СССР в рамках восстановления страны в границах былой империи в этом случае не могло бы быть и речи. К тому же для Германии договор о ненападении с СССР был ЖИЗНЕННО НЕОБХОДИМ (у них и так практически не было шансов одержать верх в грядущей войне, даже без Советского Союза в числе противников – общее соотношение сил было крайне скверным для немцев), и немецкие вожди готовы были идти в деле его подписания так далеко, как этого хотел бы Сталин. Англо-французам же союз с Советами был ЖЕЛАТЕЛЕН – и не более того; они знали, какими силами располагает Германия, знали, во сколько раз они ее сильней, – и посему миссия Думенка и Дракса в Москве шибко не напрягалась в деле вовлечения в грядущую войну Советского Союза. Если Польша устоит в грядущем вселенском кровопролитии – нужды в помощи русских не будет вообще, если же крякнет – что ж, немцы, после разгрома Войска Польского, выйдут на бывшую польско-советскую границу, а там – дело техники! Случайная перестрелка, взорванный мост, сгоревший танк, убитые неизвестными снайперами солдаты – и пошла массовка! Когда друг напротив друга стоят две могучие армии, НЕДРУЖЕСТВЕННО друг к другу настроенные, – спровоцировать между ними конфликт плевое дело!

Сталин в этой обстановке терпеливо ждет от союзников предложений о компенсациях за вероятные военные риски. Никаких предложений он не ПОЛУЧАЕТ – ибо англо-французский альянс отлично знает, что та война, что начнется в ближайшие дни, начнется в наивыгоднейших для них условиях и помощь РККА Польше может вовсе и не понадобиться…

У Сталина есть что предъявить миссии генерала Думенка, есть что выставить на свою чашу весов. Военная мощь Красной Армии (во всяком случае, по списочным данным) громадна. Одних танков СССР готов выставить на линию огня девять тысяч штук – втрое больше, чем французы! Увы, он понимает, что в этой ситуации количество танков и пушек уже НИЧЕГО НЕ РЕШАЕТ…
Требуется неожиданное политическое решение. И такое решение товарищ Сталин находит!
За что вся демократическая пресса мира, тысячи «прогрессивных» историков и прочих лизоблюдов выливают мегатонны грязи на Сталина и Молотова за подписанный 23 августа 1939 года Пакт – так это за то, что весь хитроумный план мировой закулисы благодаря действиям русского руководства бездарно и с треском провалился!

Именно поэтому. И ни по чему другому.

Этические нормы в политике не действуют. Все утверждения об обратном – разговоры в пользу бедных и не более того. Главной целью Англии и Франции было развязать русско-германскую войну летом (или осенью) тридцать девятого года: столкнуть два социалистических государства, разрушить их экономики, привести население к нищете и максимально обескровить вооруженные силы. Именно это и было сокровенным смыслом предвоенного планирования «союзников». То, что война между Германией и СССР началась лишь через два года, – исключительно заслуга руководства Советского Союза, вырвавшего из зубов вненациональной финансовой олигархии два года мира, два года подготовки к войне…
«Санационная» Польша стала «детонатором» всеевропейского взрыва – но и все западные историки, и множество «россиянских» в один голос твердят, что причина гибели взлелеянного Пилсудским и Антантой Польского государства – в сговоре Сталина и Гитлера 23 августа 1939 года. Дескать, вызвал Сталин Риббентропа, поделил с ним Восточную Европу – и немцы, получив вожделенный карт-бланш, зажгли мировой пожар, в котором благополучно и сгорели.
Так вот. Это – абсолютная чушь. Причиной Второй мировой войны мы смело можем считать сговор англо-французских политических кругов, в своей деятельности руководствовавшихся интересами мирового капитала. Им была нужна война с Германией – а вовсе не Германии нужна была война с ними! Для разжигания контргерманского военного конфликта англо-французские союзники в качестве идеального «застрельщика» избрали Польшу. По двум ключевым причинам.

Во-первых, польское руководство было морально готово к войне с Германией и, не колеблясь, могло бросить в пламя этой войны свою страну и свой народ, а затем, бежав во Францию или Англию, создать «правительство в эмиграции» и продолжать виртуальную войну с Германией хоть до второго пришествия (вернее, до того момента, как ее «союзники» наберутся силенок для окончательного уничтожения Германии).

И, во-вторых, война Германии с Польшей приводила (при определенных обстоятельствах, кои «союзники» старательно создавали) к советско-германской войне, в каковой оба этих государства будут либо уничтожены, либо безнадежно ослаблены.
А относительно сговора Сталина с Гитлером… Да кто только в эти предгрозовые летние месяцы 1939 года с кем не сговаривался! Просто «сговор» Германии и СССР дал неожиданный для англо-французов результат, а все остальные «сговоры» – нет.
Если даже этот «сговор» и был – мы за него с Польшей рассчитались сполна, и даже с избытком. После Второй мировой войны только благодаря Сталину к Польше были присоединены восточные немецкие земли площадью более 100 000 квадратных километров. Это практически все Надвислянское Поморье с Гданьском, Западное Поморье со Щецином, «Великопольские земли» с Познанью, Нижняя Силезия с Вроцлавом и Верхняя Силезия с городом Катовице. При этом союзники приняли решение о депортации, проще говоря, об изгнании силезских и померанских немцев, чтобы обезопасить польское население на будущее. Прогон через ставшую польской территорию немецких женщин, детей и стариков (мужчины были в плену) сопровождался массовыми убийствами, грабежами, насилием, счет которым шел на десятки тысяч.

Частично английские планы стравливания Германии и СССР выдал (неумышленно) сам великий трибун Уинстон Черчилль. Выступая 1 октября 1939 года по радио, он заявил: « Россия проводит холодную политику собственных интересов. Мы бы предпочли, чтобы русские армии стояли на своих нынешних позициях как друзья и союзники Польши, а не как захватчики. Но для защиты России от нацистской угрозы явно необходимо было, чтобы русские армии стояли на этой линии. Во всяком случае, эта линия существует, и, следовательно, создан Восточный фронт, на который нацистская Германия не посмеет напасть… » ( Черчилль У . Вторая мировая война. Т. 1: Надвигающаяся буря. М., 1997. С. 218).

Конечно, они бы предпочли, чтобы мы «стояли на своих нынешних позициях как друзья и союзники Польши», как пушечное мясо для окопавшихся на английских островах хозяев мира; конечно, они бы хотели, чтобы мы начали войну с Германией еще осенью 1939 года!

Англия хотела уничтожения двух своих самых заклятых врагов – Германии, которая, воспрянув от экономического коллапса Веймарской республики, начала семимильными шагами наращивать свой промышленный и военный потенциал, параллельно выдавливая из экономики евреев (которые держали в руках экономику всего Британского Содружества), и России, со времен Крымской войны – эвентуального противника Великобритании на Ближнем и Среднем Востоке, на Балканах и в Восточной Европе. В идеале – чтобы это уничтожение началось бы одновременно, взаимной истребительной немецко-русской войной.

Именно для этого Великобритания сдала немцам Чехословакию. И именно для этого всеми силами подзуживала спесивых гонористых панов ни на дюйм не уступать немецким (в общем-то, достаточно разумным) территориальным требованиям. Поэтому внешне все выглядело именно так, как говорил Солженицын, начиная титаническую борьбу за правду о Второй мировой. Наш классик прежде всего объявил, что виновницей войны была Польша. В выступлении по английскому телевидению 26 февраля 1976 года так, без обиняков, назвал ее страной, «из-за которой и вся мировая война началась».

Британцы долго и тщательно готовили поляков на роль «детонатора» новой европейской войны, долженствующей, по словам депутата английского парламента Гринвуда, быть «быстрой и короткой, и пусть мир, который восторжествует, гордо установится навсегда на руинах дьявольского режима». Эти парни знали, чего они хотят! И очень тщательно к этому готовились.
По состоянию на 01.09.1939 года силы антигитлеровской коалиции (Франция, Великобритания и Польша) составляли 166 дивизий – против 98 дивизий у Германии; коалиция могла выставить на линию огня более 4800 танков, более 7600 самолетов, до 36 000 орудий и минометов. Германия располагала 2800 танками, 4000 самолетами и 26 000 орудий и минометов. По численности обученных солдат Польша и Франция обладали еще большим преимуществом перед Германией – у них срочная служба по призыву не прерывалась, как в Германии, с 1918 по 1935 год. Таким образом, общее военное превосходство было за англо-франко-польским блоком – и единственный шанс для немцев был – начать первыми и попытаться разгромить своих врагов по частям.
1 сентября 1939 года случилось то, что старательно подготавливалось английской политикой на протяжении 1938 – 1939 годов, – немецкие войска перешли польскую границу. Началась немецко-польская война.

Польша не была одинока в этой битве – во всяком случае, так думали польские политики и генералы. А как же, ведь Польша 31 марта 1939 года получила военные гарантии Великобритании, Польша 19 мая 1939 года подписала военную конвенцию с Францией! Западные союзники ее не бросят! В едином строю с западными демократиями Польша сокрушит нацистского зверя – против немцев вместе с поляками сражается весь свободный мир! Совокупные вооруженные силы этого антигерманского блока весьма внушительны и значительно превышают возможности вермахта. Конечно, польская армия архаична и плохо вооружена, но ведь она не одна!

3 сентября в 11.00 английское правительство предъявило Германии ультиматум: либо немцы восстанавливают статус-кво и выплачивают убытки и компенсации – либо Великобритания считает себя в состоянии войны с Третьим рейхом. Время – шесть часов.

И ведь Гитлер почти согласился! При условии, разумеется, что Польша удовлетворит требования Германии, декларировавшиеся как цели этого вторжения, – Данциг и экстерриториальная автострада. Понятно, что немецкие требования остались без ответа, и в 17.00 3 сентября 1939 года немецко-польская война де-юре стала общеевропейской.
Англичане добились своего. Глупый немецкий Михель попался в капкан, так долго и так любовно для него подготавливаемый. Аминь!
Активные боевые действия между немецкими и польскими войсками очень быстро превратились в преследование; польская армия начала повальное отступление от своих границ. Бежала, кстати, не только армия – правительство и президент Польши бежали из столицы в первые же дни войны! Правда, у высшей гражданской администрации был законный повод к такому безоглядному бегству – директива, которую дал польской армии сменивший на посту диктатора Польши Пилсудского маршал Рыдз-Смиглы, главнокомандующий польской армией.

3 сентября (на третий день войны, напомню) он приказал Главному штабу: «В связи со сложившейся обстановкой и комплексом проблем, которые поставил ход событий в порядок дня, следует ориентировать ось отхода наших вооруженных сил не просто на восток, в сторону России, связанной пактом с немцами, а на юго-восток, в сторону союзной Румынии и благоприятно относящейся к Польше Венгрии…»

Этот приказ – признак полного и абсолютного личного поражения маршала Рыдз-Смиглы; его войска еще сражаются, его солдаты умирают – он же уже списывает свою армию со счетов. Это, мягко говоря, измена – всего на третий день войны приказ главкома гласит не об уничтожении прорвавшихся немецких колонн и даже не об отводе войск на рубеж Нарев-Висла-Сан, а просто о бегстве. Дело в том, что закуток польской территории у «союзной Румынии» (она им была союзная против СССР, а не против Германии!) был шириной едва ли 120 км, с запада ограниченный землями Венгерской короны (бывшей чехословацкой Подкарпатской Русью), с востока – советской границей и не имел ни естественных, ни искусственных рубежей обороны. Отдать приказ о бегстве армии в это захолустье – значит, априори лишить ее каких бы то ни было намеков на организованное сопротивление. Бежать – и никаких гвоздей!

Приказ не говорил о том, чтобы сохранить в румынском приграничье остатки государственности; приказ ориентировал войска и гражданскую администрацию на безоглядное бегство. И с военной точки зрения этот приказ поражает. Для того чтобы с западных границ, от Познани, отвести польские дивизии на юго-восток, к восточным отрогам Карпатского хребта, им нужно было двигаться вдоль фронта наступающих немецких 10-й и 14-й армий, которые наступали на северо-восток, к Варшаве, почти семьсот километров! А польским дивизиям у Восточной Пруссии, в так называемом «польском коридоре», надо было отступать на юг, параллельно с наступающими немцами.

Впрочем, на отступление войск маршал Рыдз-Смиглы и не рассчитывал – смешно было! Главное в этом действе польских главарей было совсем не спасение армии (с вариантом интернирования ее в Румынии). Главное было совсем в другом.

Действующие руководители Польши бежали из страны (обрекая ее на исчезновение как суверенного государства) вовсе не потому, что так уж боялись немцев (как пишет Ю. Мухин) или надеялись организовать в занюханных Залещиках свой польский Сталинград – Варшава для этого подходила намного лучше. Они бежали именно для того, чтобы Польша, захваченная вермахтом, ПЕРЕСТАЛА СУЩЕСТВОВАТЬ КАК НАЦИОНАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВО ПОЛЬСКОГО НАРОДА, в то же время де-юре продолжая оставаться в состоянии войны с Германией!

Иными словами – если бы президент Мосцицкий и маршал Рыдз-Смиглы остались на польской территории (не важно, в Бресте, Каменце или Залещиках) – немецкое политическое руководство вынуждено было бы с ними подписывать условия капитуляции, а затем – ПЕРЕМИРИЯ. Любая война, сколь угодно долгая, всегда кончается миром – ибо войну ради войны ни один здравомыслящий политик не ведет. То есть немцы, имея перед собой полномочных польских представителей, руководителей государства, могли бы (по праву победителей), подвергнув Польшу разным гнусностям типа репараций, аннексий и контрибуций, навязать им подписание политического документа о прекращении германо-польской войны. И тогда война, объявленная Англией и Францией Германии в защиту Польши, «повисла бы в воздухе»: раз сама Польша в лице ее уполномоченных на то политических деятелей согласна с условиями, которые выдвигают немцы для заключения мира, то какого рожна в этом деле делать французам вкупе с просвещенными мореплавателями? Союзники получаются лишними, и им ничего не остается, как также свернуть свою шарманку на Западном фронте.

Бежав из страны, польские руководители передавали в руки своих западных «друзей» непобиваемый козырь – раз Польша уничтожена Германией как государство, раз польское правительство в изгнании продолжает вести с оной Германией войну (не важно, что это правительство располагает считаными единицами кораблей, сотней летчиков и десятком тысяч солдат и офицеров сухопутных войск) – союзники на абсолютно законном основании ПРОДОЛЖАЮТ вести войну с Германией «за освобождение Польши»!
Именно для того, чтобы западные союзники Польши имели на руках практически вечную причину войны против Германии, и бежало польское руководство из пределов любезной Отчизны. Политические цели дельцов лондонского Сити и Уолл-стрит были для «вождей» Второй Речи Посполитой намного важней судеб тридцати пяти миллионов человек, доверивших им управление страной, – увы, этот прискорбный факт мы можем констатировать с полной уверенностью.
К вечеру 16 сентября единственным хозяином Польши стал вермахт. Это – исторический факт. И даже не имеет значения, что польские части еще сражались, что еще держалась растерзанная люфтваффе Варшава, – истина состоит в том, что правительство Польши бежало из страны, бросив ее на произвол судьбы, но выполнив ту главную цель, ради которой и существовало, – спровоцировав Большую Европейскую Войну.

В горячке стремительного наступления немецкие генералы могли малость напутать, ухватить кусок польской территории пожирней – поди потом разберись, что да как, зачем да почему. Посему руководство СССР приняло решение занять свою часть польской территории – именно свою; хозяином Западной Белоруссии и Западной Украины в ситуации позорного бегства законного владельца по пакту 23 августа 1939 года являлся СССР. Есть пакт о ненападении с новым хозяином остальной Польши – Третьим рейхом, по нему между СССР и Германией проведена разграничительная линия – значит, время эту линию превратить в советско-германскую границу, дабы избежать ненужных случайностей типа захвата немцами Львова, Бреста или Гродно.

Чтобы этого не случилось, 17 сентября, в 5:40 утра, на территорию Западной Украины и Западной Белоруссии вступили части Красной Армии. Причины этого шага были подробно изложены в ноте Советского правительства, врученной в 3:15 того же утра польскому послу в Москве Вацлаву Гжибовскому:

« Польско-германская война выявила внутреннюю несостоятельность польского государства. В течение десяти дней военных операций Польша потеряла все свои промышленные районы и культурные центры. Варшава как столица Польши не существует больше. Польское правительство распалось и не проявляет признаков жизни. Это значит, что польское государство и его правительство фактически перестали существовать. Тем самым прекратили свое действие договора, заключенные между СССР и Польшей. Предоставленная самой себе и оставленная без руководства, Польша превратилась в удобное поле для всяких случайностей и неожиданностей, могущих создать угрозу для СССР. Поэтому, будучи доселе нейтральным, Советское правительство не может больше нейтрально относиться к этим фактам.

Советское правительство не может также безразлично относиться к тому, чтобы единокровные украинцы и белорусы, проживающие на территории Польши, брошенные на произвол судьбы, оставались беззащитными.

Ввиду такой обстановки Советское правительство отдало распоряжение Главному командованию Красной Армии дать приказ войскам перейти границу и взять под свою защиту жизнь и имущество населения Западной Украины и Западной Белоруссии.
Одновременно Советское правительство намерено принять все меры к тому, чтобы вызволить польский народ из злополучной войны, куда он был ввергнут его неразумными руководителями, и дать ему возможность зажить мирной жизнью » (Правда. № 259 (7944). 18 сентября 1939 г.).
Товарищ Сталин извлек из германо-польского военного конфликта максимум пользы для Советского Союза. Но товарищ Сталин также понимал, что, поскольку де-юре эта война так и не закончилась – в этом имелся какой-то второй, главный смысл. Западные союзники отнюдь не собирались заключить с Германией мир – это стало ясно тогда, когда германское и Советское правительства выступили с «мирными предложениями» Англии и Франции: предлагалось покончить с войной – Гитлер, возвратив в рейх германские земли Силезии и Померании, добился своих целей и теперь был готов дорого заплатить за мир. Товарищ Сталин в этом вопросе Германию также очень даже поддерживал. В передовой статье «Правды» от 30 сентября 1939-го утверждалось: «Если усилия правительств СССР и Германии останутся безуспешными, то установлен будет факт, что Англия и Франция, их правительства, их господствующие классы несут ответственность за продолжение войны». В речи на сессии Верховного Совета СССР 31 октября 1939 года Молотов защищал право национал-социализма на существование: «Идеологию гитлеризма, как и всякую другую идеологическую систему, можно признавать или отрицать, это дело политических взглядов. Но любой человек поймет, что идеологию нельзя уничтожить силой, нельзя покончить с нею войной. Поэтому не только бессмысленно, но и преступно вести такую войну, как война за «уничтожение гитлеризма», прикрываемую фальшивым флагом борьбы за «демократию»…»

Увы, очень скоро товарищ Сталин убедится в том, что стремление западных «демократий» к уничтожению «гитлеризма» настолько глубоко, что никакие мирные инициативы, никакие договоры и соглашения уже не будут актуальны – ОНИ будут сражаться с Германией безжалостно и бескомпромиссно, ОНИ используют против нее ресурсы почти всей Ойкумены. ОНИ смогут убедить почти весь мир, что ведут сражение за СВОБОДУ, РАВЕНСТВО И БРАТСТВО – и десятки народов пошлют своих сыновей сражаться с «чудовищным монстром нацизма». ОНИ развяжут против Германии тотальную войну и будут вести ее до безоговорочной капитуляции немецкого государства на земле, на море и воздухе – и не важно, что ради этого погибнет пятьдесят миллионов человек. Национал-социалистическая Германия должна будет исчезнуть, как Атлантида, – и для достижения этой цели ОНИ готовы будут воевать до последнего человека на Земле.

Войны прошлого заканчивались, когда «цена войны» для противоборствующих сторон начинала превышать «цену победы». В Русско-японской войне, например, ни русские, ни японцы не стремились добиться безоговорочной капитуляции врага и его полного физического уничтожения – вести тотальную войну из-за Маньчжурии было, по меньшей мере, глупо.

Война Германии с мировой финансовой олигархией будет не за территории, не за военную добычу, не за ресурсы. Даже не за влияние в мире.

Эта война будет войной ИДЕЙ.

И национал-социалистическая идея должна будет погибнуть – иначе пришлось бы исчезнуть с лица Земли ее врагам.
Tercium non datur.

Глава 8 За мгновение до набата

Не будем рассматривать ход военной кампании в Европе с осени 1939-го и по 22 июня 1940-го – на это есть подробные описания у сотен тысяч авторов и в миллионах книг; сейчас не об этом. Ограничимся констатацией того простого факта, что к концу июня 1940-го Большая Сухопутная война Германии против ее врагов завершилась. За отсутствием таковых – положение немецких войск к концу кампании было очень похоже на то, о котором писал Мюрат Наполеону в ноябре 1806 года, после Йены и Ауэрштадта: «Ваше Величество, сражение закончено, потому что не с кем больше сражаться».

Ситуация, сложившаяся к этому времени, была на первый взгляд исключительно успешна для Германии.

Военное положение рейха в начале июля 1940 года было немыслимо благоприятным. Немецкая сухопутная армия и люфтваффе одержали победы, столь же великолепные, сколь доселе и небывалые, превзошедшие успехи Наполеона, Густава-Адольфа и Аттилы, вместе взятых – причем над хорошо вооруженным и подготовленным врагом. За шесть недель активных боев в мае–июне сорокового были разгромлены и приведены к капитуляции войска Голландии, Бельгии и Франции; англичане бежали на свои Острова, бросая пушки и знамена. И нельзя сказать, что германское вторжение началось внезапно – война к моменту начала наступления немцев на Западе длилась уже семь месяцев, у врагов Германии было время тщательно подготовиться к отражению нападения.

Кригсмарине совершил вообще невозможное – в условиях абсолютного (!) господства врага на море ему удалось морскими десантами захватить Норвегию, заняв побережье, с которого можно будет в дальнейшем (в случае необходимости) наносить удары в самое сердце страны дерзкого противника. Столь успешной десантной операции в столь неблагоприятных условиях мир доселе еще не видел!

О политическом положении рейха в это время можно говорить вообще лишь в превосходных степенях – господство Германии в Европе к июлю 1940-го стало абсолютным и совершенно бесспорным. Некому потому что было его оспаривать – все прежние оппоненты Германии либо лежали у ее ног, либо зализывали раны у порогов своих домов, не думая (пока) о продолжении дискуссии.

Большая часть Центральной, Северной и Западной Европы (Польша, Чехословакия, Австрия, Бельгия, Голландия, Люксембург, Дания, Норвегия) была либо мирно присоединена, либо захвачена германскими вооруженными силами и превращена в немецкие провинции.

Франция была побеждена и низведена до состояния бесправного вассала.

Италия вступила, наконец, в войну на стороне Германии – пусть лишь тогда, когда военная катастрофа Франции стала очевидным фактом, но все же…

Румыния все больше склонялась к союзу с Третьим рейхом – ее былые профранцузские пристрастия, надежды на английские «гарантии» были тамошними вождями благополучно забыты.

Дружественны немецкому государству были и балканские монархии – Болгария и Югославия.

Венгрия, Финляндия и новорожденная Словакия де-факто были союзниками Германии.

Хитроумный испанский каудильо готовился встать под победоносные знамена рейха.

В общем, можно было сказать, что Германия победила везде; лишь где-то на самых дальних юго-восточных окраинах Европейского материка еще находились наглецы (типа греков), не уверовавшие в абсолютную власть Германии; да дрожали за свой нейтралитет Швеция и Швейцария.

Ах да. Еще где-то далеко на востоке русский медведь с утробным ворчаньем переваривал доставшиеся ему со стола Победителя куски Европы, устанавливая на бывших территориях Российской империи свою власть.

Жизнь удалась?
Так казалось солдатам, офицерам и многим генералам вермахта; их точку зрения разделял почти весь немецкий народ – а как же иначе? Немецкая нация покорила Европу – сбылись давние мечты Фихте, Гегеля, Ницше и кайзера Вильгельма II! Арийская раса стала у руля европейского развития – уж теперь-то жизнь на континенте пойдет по немецким правилам, без разных французских легкомысленных глупостей, извечной польской лени и голландской (как бы это помягче сказать?) мыслительной неторопливости!
Адольф Гитлер не был военным. Посему узкопрофессиональный (оптимистический) взгляд на сложившуюся европейскую и, в целом, международную ситуацию этого победоносного июня ему был абсолютно не свойственен.

Адольф Гитлер был политиком. И как политик он уже видел ту чудовищную пропасть, в сторону которой постепенно в этом блестяще победоносном июне сорокового начинал движение Третий рейх.

И имя этой пропасти было – тотальная война.

Англия не пошла на подписание перемирия с Германией. Более того – кабинет Чемберлена, с которым еще как-то можно было бы вести переговоры, пал. У руля Великобритании стал бывший Первый лорд Адмиралтейства Уинстон Черчилль, человек, не склонный к компромиссам, поставленный на должность премьер-министра именно для того, чтобы в случае необходимости сражаться с немцами до последнего англичанина.

Тотальная истребительная война против всего мира, бескомпромиссная, а посему безнадежная (для ограниченного в ресурсах немецкого государства), – эта перспектива, грозно замаячившая перед Гитлером в июле 1940-го, вынуждала его предпринимать любые шаги, способные, по его мнению, качнуть маятник в пользу рейха.
Перед Германией во всей своей грозной значительности представал призрак предстоящей катастрофы – и почти никто в рейхе, кроме рейхсканцлера, этого призрака в эти победные ласковые солнечные дни июля сорокового не видел. И видеть не хотел…
Впрочем, увидеть грядущий неизбежный крах национал-социалистической империи Гитлера в эти дни было весьма мудрено. Ибо очевидные факты сей мрачной перспективы никак не подтверждали. Враги рейха были посрамлены, бежали, бросив победителям колоссальные запасы оружия и снаряжения – казалось, эти потери они уже никогда не восстановят.

И действительно, в первом приближении, военное положение Великобритании на июль 1940 года было весьма шатко, если не сказать – плачевно.

После эвакуации из Дюнкерка английским войскам на Острове не хватало буквально всего – от гаубиц и противотанковых снарядов до штык-ножей и палаток. Оснащенность войск была настолько плачевной, что начальнику тыла впору было в петлю лезть – для доведения до штатной численности двадцати шести пехотных дивизий, дислоцированных на Острове, только полевой артиллерии срочно требовалось 1872 орудия. Это было почти в два раза больше, чем имелось в наличии (около тысячи стволов)!

Также для доведения до штатной численности противотанковых дивизионов английской армии на территории метрополии требовалось более семисот двухфунтовых противотанковых орудий (в наличии их было всего лишь 500).

Кроме двадцати шести пехотных дивизий, в распоряжении командования обороной метрополии имелось также 2 танковые дивизии, 6 отдельных пехотных бригад, 4 танковые бригады, 4 моторизованные пулеметные бригады. Всего эти силы могли противопоставить немцам 348 средних и 514 легких танков.

Только половина имевшихся в наличии дивизий была готова к маневренным действиям – остро не хватало автотранспорта, брошенного в Дюнкерке. Поэтому большая часть английской пехоты могла передвигаться со скоростью лишь 5 км/час – доставить, в случае вторжения, войска к месту вражеской высадки было элементарно не на чем…
Правда, вдобавок к регулярным частям существовали ополченцы (Домашняя Гвардия); но многие «гвардейцы» были вооружены только холодным оружием, так что из миллиона гипотетических «защитников Англии» только максимум двести тысяч человек могли оказать условно эффективное сопротивление немцам.
Но сухопутные войска на Острове – это, по большому счету, был лишь ПОСЛЕДНИЙ РУБЕЖ ОБОРОНЫ. С первыми двумя – Королевскими военно-воздушными силами и Королевским флотом – дела обстояли далеко не так плачевно.

RAF не понесли таких потерь, как сухопутная армия, и в июле 1940-го были отлично оснащены, великолепно обучены, щедро снабжены всем необходимым и готовы к битве.

Royal Navy, хоть и потерял за первый военный год какие-то корабли, по-прежнему был абсолютно непобедим (во всяком случае, немецким «флотом»). И мог в любую секунду доказать это любому врагу.

Но главное было – не численность пушек, самолетов и кораблей у противоборствующих сторон в данном конкретном промежутке времени. Главное в грядущем бескомпромиссном противостоянии Германии с ее врагами было другое. И вот в этом самом другом Третий рейх безнадежно проигрывал своему противнику…

Экономический и ресурсный потенциал Британской империи и ее союзников многократно превосходил потенциал Третьего рейха с его вассалами – Гитлер, хотя и не был экономистом, прекрасно это осознавал.

Военные возможности Третьего рейха были хоть и весьма значительны, но далеко не безграничны. Они обеспечивались трудом девяноста миллионов немцев и (частично) почти ста миллионов иных прочих европейцев. Рабочих рук у Германии, в принципе, было достаточно – но для успешного обеспечения тотальной войны со всем миром немцам катастрофически не хватало сырья и материалов. В особенности «крови войны» – нефти. Да и прочих ресурсов не хватало так остро, что впору Шпееру было взвыть от досады.

С той стороны было пятьсот двадцать миллионов жителей Британской империи (втрое больше!). Пусть и не шибко (в подавляющем большинстве) склонных к работе на заводах (ввиду отсутствия таковых), но исправно приносящих на алтарь войны свои жертвы в виде нефти, цветных металлов, каучука, продовольствия и еще многого всего разного и крайне полезного для войны.

В 1939 году добыча нефти, например, Румынией (единственным постоянным источником «крови войны» для Третьего рейха) составила чуть более восьми миллионов тонн, плюс четыре миллиона тонн синтетического горючего немцы произвели на своих заводах.

В этом же году через нефтяные терминалы Абадана прошло двенадцать миллионов тонн нефти – то есть только иранские месторождения (находящиеся под полным британским контролем) дали Англии столько же «черного золота», сколько всего сырья для топлива получила Германия, – а Иран был далеко не единственным источником нефти для Британии. Еще был Ирак с двумя с половиной миллионами тонн – месторождения Мосула также принадлежали английским компаниям; англичане могли черпать нефть и из Венесуэлы (30 миллионов тонн годовой добычи, 30% скважин принадлежали британским фирмам), и из Мексики (4 миллиона тонн), и из Голландской Ост-Индии (6 миллионов тонн, половина – «Ройал Датч Шелл»). Не говоря уже о добыче нефти в США, на которую тоже могли рассчитывать англичане. Американцы в том же тридцать девятом добыли 172 миллиона тонн нефти!
То есть превосходство врага в ключевом ресурсе войны было подавляющим. Впрочем, таким же оно было и во всех остальных отраслях.
Что должен делать ответственный государственный деятель, уверенный, что возглавляемому им государству грозит возможный военный и политический крах (пусть и отдаленный во времени)?

Искать выход из сложившейся ситуации.

Гитлер и принялся его искать.

Самым скверным в создавшемся положении было именно то, что наиболее радикальный и единственно успешный способ склонить Главного Врага, Великобританию, к миру – военным путем – был практически невозможен. То есть фронтов (сухопутных и морских) против Англии можно было понаоткрывать по всему миру; с этим проблем как раз таки не было вообще. Проблема была в другом – все эти фронты были бы второстепенными и малозначительными; они не вели к окончательной военной победе над врагом. И, более того, – с каждым открытым фронтом возможности нанести решительное поражение противнику будут только уменьшаться . Ведь какая, в самом деле, разница, сколько английских танков сожжет в следующем году Роммель в ливийской пустыне? Лондон ему все равно будет не взять, захватить в плен короля и Черчилля не удастся.

Посему «окончательное решение британского вопроса» не могло быть достигнуто без того, чтобы уничтожить (или довести до полного истощения) дислоцирующиеся на Острове КВВС и уничтожить (или загнать за Оркнейские острова) базирующийся на британских портах Королевский флот.

И лишь радикальное решение этих двух задач с последующей высадкой немецких танковых корпусов на Британские острова вело бы Германию к достижению хотя и ключевой, но, опять-таки, промежуточной (будь на то воля британского кабинета) цели – оккупации Англии силами вермахта.

Победа над Главным Врагом, ввиду всего вышеуказанного, становилась если не совсем уж несбыточной, то – во всяком случае – труднодостижимой. И опять: даже захватив Лондон и взяв в плен короля, немцы могут не достичь конечного результата – Черчилль вполне может перебраться в Канаду и оттуда продолжать вести войну. И уж тогда-то принудить его к капитуляции будет вообще в принципе невозможно!

Военный выход из этой ситуации мог быть, посему, возможен лишь весьма гипотетически. Гитлер его не отбрасывал в сторону, но особой ставки на него не делал – из-за отсутствия ясно видимой перспективы и реальных военных возможностей рейха, главным образом.

Политический выход для Германии из этого тупика мог быть лишь один. А именно – заключение мира с Великобританией, причем НА ЛЮБЫХ УСЛОВИЯХ, вплоть до признания английских сфер влияния в Европе – к тому времени уже почти полностью немецкой.

Но в том-то и была загвоздка, что Великобритания МИР ПОДПИСЫВАТЬ НЕ ЖЕЛАЛА – ни на каких условиях! Великобритания (в лице ее «военного вождя» Уинстона Черчилля) приняла решение сражаться с Германией до победного конца – вне зависимости от конечной цены победы.
Таким образом, политическое решение кризиса было невозможно.
Гут.

Станем на место ответственных руководителей рейха и подумаем, что же нам делать дальше с этой войной, которая была немецкому государству в роковом сентябре тридцать девятого навязана и которая, несмотря на полную победу Германии на Европейском континенте в июне сорокового, отнюдь не хочет заканчиваться. Отложим в сторону лишние фанфары и ненужный пафос, будем оперировать лишь известными величинами.

Враг (Великобритания и вместе с ней еще полмира) не сдается и, более того, собирается в этой войне добиться победы – опираясь на ту простую истину, что даже вся континентальная Европа (примем пока за истину, что она именно ВСЯ) воевать против ресурсов остального человечества будет не в состоянии. Во всяком случае, воевать долго. Гитлер знал, что для ведения войны необходимо было около двадцати основных продуктов. Уголь – для общего производства. Нефть – для транспорта. Хлопок – для производства взрывчатых веществ. Шерсть. Железо. Резина – для транспорта. Медь – для военного снаряжения и всех видов электрооборудования. Никель – для производства стали и боеприпасов (90% мировых поставок шло из Канады, а остальные 10% – из французской колонии Новая Каледония). Свинец – для боеприпасов. Глицерин – для динамита. Целлюлоза – для бездымного пороха. Ртуть – для детонаторов. Алюминий – для авиации. Платина – для химических приборов. Сурьма и марганец – для производства стали и металлургии вообще. Асбест. Слюда. Азотная кислота и сера – для производства взрывчатых веществ. Всем этим в изобилии владела Британская империя – и практически ничего этого не было у Германии. Германия не производила ни хлопок, ни резину, ни жесть, ни платину, ни бокситы, ни ртуть, ни слюду. Ее запасы железной руды, меди, сурьмы, марганца, никеля, серы, шерсти и нефти были также крайне мизерными. Поэтому длительная война была для немцев однозначно проигрышным вариантом!

Допустим, что вермахт переправится через Ла-Манш однозначно не сможет и поражение английской армии в единственном месте, где это имеет решающий смысл – у лондонских предместий, – не нанесет. Предположим.

Следовательно, вермахт (как инструмент внешней политики) нам пока придется отложить в сторону – по воде яко посуху ему в Англию не пройти. Как это ни прискорбно, но в войне с Англией место вермахта пока – в буфете.

Просто занять наличными германскими дивизиями позиции вдоль атлантического побережья и сидеть в них сиднем, дожидаясь вторжения врага с моря – для столь эффективной боевой машины, как вермахт, есть чистой воды энтропия и дикое разбазаривание ресурсов. Посему оный внешнеполитический инструмент немного позже должен будет найти свое применение в изменившейся ситуации.

Также примем во внимание, что экономическая мощь Великобритании и ее союзников в полной мере сможет быть задействована для нужд войны не сразу – для развертывания массового военного производства им потребуется год-полтора, а то и два.

Серьезную массовую армию, способную высадиться на Европейский континент и задавить лучшую армию мира количеством военной техники, враги Германии смогут создать и того позже – через два-три года. И то еще надо будет на эту армию посмотреть.

Ergo: Германии необходимо за это время создать из Европейского континента несокрушимый бастион, «крепость Европу» – в то же время непрерывно ослабляя врага изнурительной войной на его коммуникациях.

Какова будет цель (для Германии) этой самой изнурительной войны на английских коммуникациях?

«Битва за Атлантику», как позже назовут эти военные действия в морях и океанах историки (и сам Уинстон Черчилль), была глобальным военно-морским противостоянием Германии и Великобритании (с союзниками), в котором обороняющейся стороной был Третий рейх.
Может быть, для кого-то это утверждение покажется спорным (если не сказать хуже). Но, тем не менее, – это факт. Целью Германии в «битве за Атлантику» была именно ОБОРОНА – атакуя конвои с военными материалами, следующие в британские порты, немецкие подводники боролись с неизбежным грядущим английским вторжением на континент.
Что везут многочисленные конвои лета и осени 1940 года из США в Великобританию?

Продовольствие, нефть и бензин выносим за скобки – это необходимо Англии, чтобы просто существовать.

Истребители (в 1940 году это, например, 38 «Буффало» Мк I и 170 «Буффало» В-339 Е) тоже как бы не считаем – оружие обороны, грядет «Битва за Англию», то да се.

Но в июне 1940 года английские ВВС заказывают в США фирме «Валти» 700 самолетов V-72 «Венджинс», каковые, между прочим, являются пикирующими бомбардировщиками и самолетами поля боя, очень похожими на Су-2 или Накадзима «Кейт», которых герр Резун назвал «крылатыми шакалами», предназначенными для хладнокровного убийства на рассвете и которым в Англии делать просто нечего – ну не штурмовать же, в самом деле, Бристоль или Ливерпуль?

И, покопавшись в содержимом многочисленных конвоев, следующих летом и осенью 1940 года в британские порты, мы раз за разом будем натыкаться вот на такие вот «венджинсы», которые для целей обороны Британских островов априори не нужны , а нужны для действий по обеспечению высадки британских войск на континент и последующей борьбы с вермахтом на французских полях.
Это – осень 1940 года. Нет еще никакого ленд-лиза, и уж тем более – США еще не вступили в войну. Что ж говорить о содержании трюмов судов, идущих в британские порты в 1941 году! Американские средние танки М3 «Генерал Грант», легкие танки М3 и М5 «Генерал Стюарт», тактические бомбардировщики «Бостон» (452 самолета, заказанные еще французами, и 300 – уже собственно английский заказ), истребители-бомбардировщики Р-40 «Томагавк» и «Киттихоук». Это – только маленькая часть идущего в Англию вооружения, и все это вооружение – для наступления на Европейском континенте или в Африке. Для обороны собственно Британских островов это «железо» просто не нужно.
Таким образом, деятельность немецкого подводного (и, в меньшей степени, надводного) флота может быть (и будет) направлена на осуществление крейсерских операций на торговых путях врага – с целью снизить до возможного минимума рост его военного потенциала и тем максимально отсрочить его высадку на континент.

С этим все понятно. Флот победы достичь, безусловно, не сможет, но для рейха сделает все, что будет в его силах. Посему время вернуться к вермахту.

Вермахт в июле сорокового – лучшая армия мира. Великолепный, остро отточенный, безусловно сверхэффективный инструмент, в руках фюрера он был сродни скальпелю в опытных руках хирурга. И именно рейхсканцлеру надлежало решить, для чего он будет использовать этот инструмент – памятуя о том, что враг за Ла-Маншем (и его «лучшие друзья» за океаном) не сложил оружия и вынашивает планы возмездия.

Мировая вненациональная финансовая олигархия жаждет уничтожения Германии – уповая на свое безусловное экономическое превосходство.

А если Германия найдет способ это самое безусловное экономическое превосходство врага низвести до практического равенства с собственной экономикой? Если она сможет изыскать возможности добычи нефти, выплавки стали, производства цветных и редкоземельных металлов на том же уровне, что имеют «свободолюбивые демократии»? Если немецкая промышленность получит возможность без скрупулезного взвешивания на аптекарских весах использовать никель и кобальт, марганец и хром, алюминий и медь, нефть и лес, хлопок и пшеницу? Если ресурсная составляющая германской экономики, доселе бывшая ахиллесовой пятой Третьего рейха, вдруг многократно возрастет? Если общий ресурсный потенциал немецкого государства станет если не равен, то, во всяком случае, близок таковому потенциалу его врагов?

Станут ли англосаксы думать о высадке на Европейский континент и взятии Берлина? Или все же решат с Германией как-то договориться?

Может быть, и нет. Может быть, насущная необходимость для мировой вненациональной финансовой олигархии уничтожить национал-социализм (а вместе с ним – и всю Германию) перевесит доводы рассудка, и англосаксы высадятся на континенте. Может быть.
Но тогда ресурсная база, созданная к этому времени Германией, отлично послужит целям отражения этой агрессии. И тогда – почему бы и нет? – Третий рейх ПОБЕДИТ в этой безнадежной для него в данный момент войне!
Захваченная Германией к июлю сорокового года европейская территория была отвратительно бедна полезными ископаемыми. Хуже того – она была безнадежно бедна нефтью, кровью войны. Нефть, увы, находилась далеко за рубежами рейха, и почти все ее мировые запасы контролировались врагами Германии.

Ближний Восток с нефтяными терминалами Абадана контролировали англичане. Нефть Голландской Ост-Индии – после крушения метрополии – голландское правительство в изгнании (то бишь – опять-таки управление скважинами было в Лондоне). Нефтяные скважины Венесуэлы плотно осадили американцы. Да до них и не добраться – флота у Германии нет.

Все мировые запасы нефти находились там, куда германским танковым корпусам не добраться ни при каких условиях. И лишь одни нефтяные поля, дающие колоссальную добычу почти белой, высококачественной, отличной нефти, были достижимы немецким танковым катком.

Нефтяные месторождения Северного Кавказа и скважины Баку.

Добыча нефти в Советском Союзе в 1939 году составила 33 миллиона тонн, что позволило Советской России занять второе место в мире по объемам добычи этого ключевого (для ведения войны) полезного ископаемого.

Но и кроме нефти, на прилегающих к заветным нефтяным полям территориях – колоссальные запасы незаменимого марганца (без коего броневая сталь теряет половину своей прочности), угля и руды, целая таблица Менделеева, буквально валяющаяся под ногами!

Овладев нефтяными месторождениями Северного Кавказа, сталелитейными и угледобывающими мощностями юга Украины, отправив в рейх выращенные трудолюбивыми туземцами миллионы тонн пшеницы, тысячи кубометров леса, десятки тысяч тонн мяса и молока, миллиарды штук яиц, Германия настолько серьезно повысит свой ресурсный потенциал, что сможет без страха взирать на жалкие потуги англосаксов продолжать войну – без всяких надежд (для последних) на победу.

Может быть, британские военные лидеры и попытаются высадить десанты своих «томми» на Европейский континент – с них станется! Но вермахт, не испытывающий более (благодаря русской нефти) никаких трудностей с горючим, не жалеющий (благодаря русской латуни, стали и чугуну) снарядов, бестрепетно сбрасывающий на головы десантов миллионы бомб (спасибо русскому химическому сырью для взрывчатки), досыта накормленный (спасибо русскому мясу и пшенице), легко справится с этим вторжением.
И война будет закончена!
Вот где нужен будет вермахт!

В России!

И 22 июля 1940 года, через месяц после победы над Францией, Гитлер отдает приказ фон Браухичу начать подготовку плана войны с СССР. Германская военная машина должна будет через год вторгнуться в пределы Советского Союза, нанести поражение его армии, принудить политическое руководство к капитуляции – и захватить жизненно необходимые рейху ресурсы, включающие в себя в первую очередь нефть Северного Кавказа и угольные и железорудные месторождения юга Украины.

Очень может быть, что товарищ Сталин не знал наверное, какое задание своему Генеральному штабу дал Гитлер в июле 1940 года. Но товарищ Сталин не мог не видеть, что маятник немецкого движения, достигнув крайней западной точки европейского движения, с неизбежностью бездушной машины должен будет начать движение на Восток.

Тем более было очевидно, что Большая война, которую готовятся вести с Германией англичане вкупе со своими заокеанскими кузенами, потребует гигантских ресурсов, которых ни у Германии, ни у ее союзников не сыщется днем с огнем.

Ресурсы есть у нас. Колоссальные ресурсы, сопоставимые по объемам с теми, что могут использовать в своих интересах англосаксы, – но, чтобы ими воспользоваться, у Германии есть лишь две возможности.
Первая – это КУПИТЬ у нас жизненно необходимое ей сырье; вторая – ОТНЯТЬ его СИЛОЙ. Обойтись без наших материалов немцы НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ НЕ МОГУТ – посему в любом случае взгляд военного и политического руководства Германии с октября 1940 года с неизбежностью поворачивается на Восток.
Первый вариант – торговля – кажется наиболее разумным и взвешенным. Но это – лишь на первый взгляд.

Да, у нас с немцами в августе 1939 года был оформлен Хозяйственный договор – включавший в себя 200-миллионный кредит Германии Советскому Союзу, а также поставки германского промышленного оборудования и наши поставки сырья и сельскохозяйственных продуктов в обмен на это оборудование.

Вся эта музыка шла в трех закрытых списках. Список «А» – наши заказы под кредит. Список «Б» – наши заказы в течение 2 лет в обмен на наши поставки зерна и промышленного сырья. Список «В» – объем наших поставок Германии зерна и сырья в течение тех же 2 лет на сумму 180 млн марок.

Правда, надо отметить, что в счет кредита по товарному списку «А» машин и оборудования СССР заказал на 201 млн марок, но на 21 июня 1941 года Германия в счет кредита поставила Советскому Союзу только на 45 млн марок, что составляло 24% от германских обязательств – немцы не очень-то верили в наше честное слово.

Другое дело – поставки по бартеру. По списку «Б» Советскому Союзу давалось право в первый договорный год заказать промышленной продукции на 120 млн марок, а мы заказали на 129 млн марок. На 21 июня 1941 года Германия поставила нам промышленных изделий на 72,3 млн марок, что составляло 60% германских обязательств – здесь немцы вели себя не в пример обязательней. Опять же, ничего в этом удивительного нет – взамен их станков и оборудования они получали жизненно необходимое им сырье и сельхозпродукты. Контингент этих поставок Германии был зафиксирован в третьей части соглашения (список «В») в объеме 180 млн марок, а фактические заказы определялись в сумме 165,2 млн марок. Поставил же СССР Германии по Кредитному соглашению указанных товаров на 21 июня 1941 года на 137,3 млн марок, что составляло 83% запланированных поставок. Превышение наших товарных поставок над германскими определялось в 20,1 млн марок.

Советский Союз в счет оплаты за немецкую продукцию по списку «Б» отправил в Германию сельскохозяйственной продукции (продовольственного и кормового зерна, масличных культур, льна), нефтепродуктов, лесоматериалов, пушнины, промышленного сырья (марганцевая руда, фосфат, асбест и др.) и цветных металлов, как уже было сказано, на 137,3 миллиона марок. В количественном отношении: зерна – зерновых и бобовых 90,9 тыс. т (на 22 млн марок), жмыха – 43,5 тыс. т (на 7,6 млн марок), льняного масла – 475 т (вместо заказанных 1170 т), хлопка – 12,1 тыс. т (на 9,6 млн марок), хлопковых отходов и тряпья – 11,3 тыс. т, льна – 445 т, леса – на 49,5 млн марок (заказ составлял аж 69 млн марок); нефтепродуктов – 61,1 тыс. т, в том числе бензина 7,3 тыс. т, газойля – 16,5 тыс. т, смазочных масел – 34,0 тыс. т (заказ составлял 49,2 тыс. т), бензола – 2,0 тыс. т, парафина – 1,3 тыс. т; пероксида – 20,7 тыс. т, апатитового концентрата – 134,5 тыс. т (на 5 млн марок), апатитовой руды – 79,6 тыс. т (на 1,9 млн марок), асбеста – 2340 т, марганцевой руды – 69,6 тыс. т, платины – 292 кг, пушнины – на 10 млн марок.

По всем важнейшим позициям промышленной продукции списка «А» Советским Союзом было получено: металлорежущих и других видов станков 280 (вместо 1182), турбин 6 (вместо 7), прессов 27 (вместо 113), компрессоров 31 (вместо 124), экскаваторов 27 (вместо 80), локомобилей 24 (вместо 42) и т. д. Полностью были сорваны советские заказы на поставку плавучих судоремонтных мастерских, рыболовных траулеров, буксиров, прокатных станов, мостовых кранов. Относительно удовлетворительно были выполнены только заказы на поставку оптических и контрольно-измерительных приборов.

Из заказов по списку «Б» Кредитного соглашения к моменту вероломного нападения гитлеровцев на СССР наша страна успела получить из Германии: на 32,1 млн марок разного рода машин и оборудования, в том числе 2513 металлорежущих, карусельных, строгальных и других станков (вместо 3553 заказанных), молоты, прессы. Немало было получено остродефицитных металлоизделий, а именно: 4639 т канатной проволоки, 6147 т железной и стальной ленты, 4008 т тонкого листа, 708 т оцинкованной проволоки и др. На 2 млн марок было получено спецоборудования, среди которого числились оптические приборы для авиации, военно-морского флота, уникальное лабораторное оборудование для нашей военной промышленности. Это дало возможность оснастить новейшими станками десятки заводов оборонной промышленности. В числе поставленных Германией были уникальные станки для расточки орудийных стволов.
На 21 июня 1941 года по данному соглашению Советский Союз успел получить от немцев из области вооружения и военного снаряжения: один крейсер «Лютцов» (достраивался на Ленинградских судоверфях), бронь и другие материалы для военного судостроения, некоторые виды морской артиллерии, в том числе для подводных лодок, минно-торпедное вооружение, гидроакустические и гидрографические аппараты, несколько видов полевой артиллерии, в том числе зенитной, отдельные виды по 3 – 5 штук новейших марок военной авиации (в частности, «Хейнкель-100» – 5 штук, «Юнкерс-88» – 2 штуки, «Дорнье-215» – 2 штуки, «Брюккер В. И.-131» и «Брюккер В. И.-133» – 6 штук, «Фокке-Вульф» – 3 штуки, «Юнкерс-207» – 2 штуки, «Мессершмитт-109» – 5 штук, «Мессершмитт-110» – 5 штук); все типы самолетов поставлялись с запасными моторами и запчастями.

Все это понятно. Немцы готовы были за столь нужное им сырье поставлять нам станки, технологическую оснастку, даже новейшие пушки и самолеты; беда была в том, что у них не было такого количества нужного нам товара, чтобы покрыть тот объем наших поставок, который им был нужен. И это несоответствие становилось с каждым днем все острее.

Германия была НЕ В СОСТОЯНИИ обеспечить встречными поставками высокотехнологических изделий промышленности весь заказанный в рамках как Хозяйственного соглашения июля 1939-го, так и двух последующих Соглашений объем советского экспорта.

Многие авторитеты хронические недопоставки немецких станков и оборудования в зачет уже поставленных нами нефти и пшеницы склонны мотивировать злодейским умыслом Адольфа Алоизовича. Дескать, немцы замыслили с нами войну и решили, что с русских станется и того, что они получили, а раз война – то все коммерческие отношения побоку.

Это не так. Если поднять архивы нашего предвоенного сотрудничества, то очень легко выяснится, что немцы без проблем отгружали товар, имеющийся у них на складах, – того же, чего у них не было, они отгружать, естественно, не могли.

Простой пример. Мы получили в рамках Хозяйственного соглашения крейсер «Лютцов» (правда, на нем не была смонтирована артиллерия, но башенные установки 203-мм морских орудий немцы отправили вслед за своим крейсером, как только они были готовы) – а вот рыболовных траулеров, заказанных нами, мы так и не дождались. Нонсенс? Еще какой! Немцы поставляют нам БОЕВОЙ КОРАБЛЬ – причем новейший, только что спущенный на воду крейсер «Лютцов»; однотипный с ним «Принц Ойген» уйдет в рейд с «Бисмарком» и, в отличие от своего «старшего товарища», благополучно достигнет Бреста. И немцы НЕ ПОСТАВЛЯЮТ нам безобидные рыболовецкие траулеры! Где здесь злой умысел? Где коварство? Я лично его не вижу – а вижу лишь невозможность таких поставок ввиду того, что траулеры Германия строила крайне ограниченно, из-за необходимости использовать остродефицитную сталь на другие, более нужные рейху корабли.

Далее. Мы получили от Германии ее новейшие авиационные вооружения – бомбардировщики «Юнкерс-88», «Дорнье-215», истребители «Мессершмитт-109» и «Мессершмитт-110» – вместе с технической документацией, приборами и оборудованием, даже с боезапасом. По военной авиации наши заказы были выполнены почти полностью (заказано на 18,4 млн, получено на 16,8 млн); по морской и полевой артиллерии с полными боезапасами, минно-торпедному вооружению, аппаратам радиосвязи и гидрографии, инженерному вооружению – полностью. А вот мостовых кранов нам не отгрузили ни одного – то есть мостовые краны были для немцев военным оборудованием, которое ни в коем случае нельзя поставлять потенциальному противнику, а истребители и бомбардировщики, стоящие на вооружении люфтваффе, были безобидными колхозными сноповязалками?

Не сходится. Причем очень и очень не сходится у господ разоблачителей коварства нацистов и злых умыслов лично партайгеноссе Гитлера.

Немцы поставляют нам все заказанные оптические приборы для военной авиации и военно-морского флота, 88-мм и 37-мм зенитные орудия, 81-мм и 107-мм минометы – все с полным боезапасом и техдокументацией. Не поставляют же компрессоры, экскаваторы и локомобили (вернее, поставляют не в полном объеме). Немцы крайне опасались, что мы сможем использовать в грядущей войне с ними экскаваторы, и совсем не боялись того, что мы сможем использовать бомбовые прицелы фирмы «Цейс» и немецкие зенитки? Немцы идиоты?

Для невоенной промышленности по тому же Хозяйственному соглашению к 22 июня 1941 года в оплату советских поставок зерна, нефтепродуктов и промышленного сырья Германия поставила: на 37,2 млн марок оборудования для горного дела (буровые станки, экскаваторы, локомобили), нефтепромышленности (дизели, передвижные электроустановки, трубы), электростанций, химических и сталепроволочных заводов; на 11,5 млн марок торгово-пассажирских судов (танкер грузоподъемностью в 12 тыс. т, грузо-пассажирские суда «Мемель», «Пери», «Палация»), плавучий кран, судовое оборудование; на 73,0 млн марок металла и металлоизделий (137 тыс. т), в том числе нержавеющий лист, нержавеющую прутковую и быстрорежущую сталь, электролегированную инструментальную сталь (4,4 тыс. т), судостроительный лист, стальную ленту (9 тыс. т), канатную проволоку (6 тыс. т), стальной трос (10 тыс. т), стальные трубы (59 тыс. т), автоматную калибровую и шарикоподшипниковую сталь, 600 штук металлорежущих станков (на 5,6 млн марок). Кроме машин и оборудования, по указанному соглашению Германия поставила Советскому Союзу промышленное сырье на сумму в 75,8 млн марок.

По Второму Хозяйственному соглашению Советским Союзом с 1 сентября 1940 г. до 11 февраля 1941 г. было поставлено Германии советских товаров на 310,3 млн марок, в том числе сельскохозяйственной продукции на 198,7 млн марок, нефтепродуктов – на 67,8 млн марок, промышленного сырья – на 15,0 млн марок, других товаров – на 27,3 млн марок. Объем наших поставок по весу выглядел следующим образом: продовольственного и кормового зерна, бобовых и масличных культур – 934,5 тыс. т, хлопка – 69 тыс. т, льна – 4,3 тыс. т; нефтепродуктов – 721,8 тыс. т, в том числе авто– и авиабензина – 195,6 тыс. т; газойля – 197,8 тыс. т, смазочных масел – 74,7 тыс. т; хромовой руды – 22,7 тыс. т, марганцевой руды – 58,7 тыс. т; асбеста – 9 тыс. т, платины – 1513 кг, иридия – 31,3 кг.

С 11 февраля по 21 июня 1941 г. (по Третьему Хозяйственному соглашению) Советский Союз своему партнеру по экономическим сделкам поставил: зерновых – 577,5 тыс. т (на 104,2 млн марок), в том числе пшеницы – 232,5 тыс. т, ржи – 95,2 тыс. т, ячменя и кукурузы – 156,4 тыс. т; хлопка – 36,4 тыс. т (на 30,2 млн марок); нефтепродуктов – 220,5 тыс. т (на 15,8 млн марок), в том числе керосина – 72,1 тыс. т, газойля – 51,6 тыс. т, мазута – 69,1 тыс. т, смазочных масел – 25,3 тыс. т; промышленного сырья: марганцевой руды – 27,1 тыс. т, асбеста – 926 т (заказывалось 8 тыс. т), платины – 977 кг (заказывалось 2192 кг на 10,5 млн марок). Весь объем советских поставок в ценностном выражении определялся в 167,8 млн марок. Дополнительно вне рамок Хозяйственного соглашения за тот же период СССР поставил Германии металла (в основном железный лом) на 17,5 млн марок. Таким образом, объем советских товарных поставок Германии с февраля по 21 июня 1941 г. определялся в сумме 185,3 млн марок.

Следовательно, в ходе реализации экономических сделок с Германией за 22 предвоенных месяца Советский Союз понес убыток в сумме 234,2 млн марок. Но если учесть, что по 200-миллионному кредиту, предоставленному Германией Советскому Союзу в 1935 г. (сроком на 5 лет на весьма выгодных для СССР условиях), наша страна на июнь 1941 г. задолжала Германии около 150 млн марок (несмотря на настойчивые требования Берлина к СССР досрочно покрыть советскими товарами кредит 1935 г., Советское правительство отвергло эти требования) – то получается, что из не оплаченных немцами советских товарных поставок на 234,2 млн марок будет законным минусовать советский долг Германии в сумме 150 млн марок по кредиту 1935 г.

Итак, в результате вероломного нарушения договора о ненападении от 23 августа 1939 г. и неаккуратного исполнения целого ряда последующих хозяйственно-экономических соглашений Германия (даже без военных действий) нанесла Советскому Союзу ущерб в сумме 84,2 млн марок.

Но зато от потенциально смертельного врага, остро нуждавшегося в нашем продовольствии и промышленном сырье и находившегося в состоянии военной и экономической блокады со стороны Англии, наша страна получила в немалом количестве новейшую военную технику (крейсер, разных калибров морскую, полевую и зенитную артиллерию, минометы калибра в 50 – 240 мм с полными боезапасами, небольшими партиями новейшие виды боевых самолетов, оптические и измерительные приборы), металлорежущие, карусельные, сверлильные, строгальные и другие виды станков (в общей сложности 5271 станок), прокатные станы, машины и оборудование для военных заводов, разного рода армейскую аппаратуру по радиосвязи, машины и оборудование для тяжелой, химической, горнорудной и легкой промышленности, некоторые виды остродефицитного промышленного сырья (дюралюминий, вольфрам).

Самое интересное, что немецкие заказы на наше сырье и сельскохозяйственные продукты постоянно превышали заранее оговоренные суммы и объемы – и каждый раз немцы вынуждены были корректировать желаемые размеры советских поставок в соответствие со своими скудными возможностями. Мы им в 1941 году поставили 220 тысяч тонн нефтепродуктов – при нашей тогдашней добыче в 33 миллиона тонн нефти для нас это были семечки; немцы страстно жаждали получить хотя бы полмиллиона тонн нефтепродуктов (поскольку в предыдущий период они приняли 720 тысяч тонн нефтепродуктов – им казалось, что это счастье будет вечно) – но, подсчитав свои наличные возможности, тяжко вздохнули и согласились на половину желаемого объема. То есть мы могли поставить немцам ЛЮБОЕ количество сырья – немцам НЕЧЕМ было за него платить; следовательно, торговля не была той палочкой-выручалочкой, что спасет Германию от грядущего разгрома.

Немцы не располагали товарными ресурсами для полноценной торговли с нами – а посему вариант силового отъема нефти, угля, марганца, пшеницы и железной руды, становился для них единственным вариантом приобретения вожделенных ресурсов.
Война с СССР становилась единственным выходом из того положения, в котором Германия оказалась к концу 1940 года.
Внешнеполитическая ситуация для Германии начала ухудшаться с конца сентября 1940 года, когда высшему руководству рейха стало ясно, что «Битва за Англию» проиграна.

Затем последовали чудовищные поражения итальянцев в Африке и Греции – к началу декабря Гитлер уже отлично понимал, что чаша весов неудержимо начала склоняться в сторону Великобритании. Нужно было что-то срочно делать – и делать это решительно; всякие промедления будут лишь улучшать позиции англичан.

Вести войну с Великобританией на море немцам не по силам – даже считая итальянский флот, их возможности на океанских просторах мизерны по сравнению с возможностями владычицы морей. Еще раз попробовать атаковать Альбион с воздуха? Численное и техническое превосходство британских ВВС сделает эту попытку просто одним из способов самоубийства люфтваффе, и не более того.

Германии был нужен мир! Во что бы то ни стало!
А для этого Германии придется затеять еще одну Очень Большую войну…
18 декабря 1940 года Гитлер подписывает директиву «Барбаросса», план молниеносной войны против СССР – Германия пошла ва-банк.

А ничего иного ей и не оставалось!

Англичанам (не без «помощи» Муссолини) удалось взбаламутить сонную тихую заводь Балкан – впрочем, сонной и тихой она была лишь внешне. И теперь, зимой сорокового года, перед Германией вполне реально представал призрак Салоникского фронта, который, в отличие от своего тезки времен Первой мировой, уже нес смертельную опасность для рейха, ибо от аэродромов греческой Фракии до нефтяных полей Плоешти было всего четыреста пятьдесят километров – радиус действия СРЕДНЕГО бомбардировщика… И англичане, перебросив в Грецию свою ударную авиацию, могли быстро и легко лишить Германию элементарной возможности вести войну – попросту уничтожив все нефтедобывающие предприятия Румынии, ибо ПВО района Плоешти в это время обеспечивалось лишь жидким огнем малочисленной и слабой румынской зенитной артиллерии и от силы полутора сотнями разномастных румынских истребителей – то есть противовоздушной обороны у нефтяного сердца Германии в то время НЕ БЫЛО НИКАКОЙ!

Немцы отлично понимали, что для вермахта разгромить греческую армию не составит никаких трудностей – при выполнении некоторых ключевых условий. Угрозу нефтяным полям Румынии требовалось незамедлительно свести к нулю – но для этого требовалось добиться вхождения Югославии в состав друзей и союзников Третьего рейха. Да и Болгария в декабре сорокового года – еще отнюдь не стопроцентный союзник Германии: от подписания Тройственного пакта царь Борис все еще под разными предлогами уклоняется.

Одним словом, чтобы добиться безопасности своих (вернее, румынских) источников нефти, Германия вынуждена будет втянуть в войну – не важно, на чьей стороне – все балканские государства, получив совершенно ненужный ей Юго-Восточный фронт, – причем исход войны на этом фронте не имел ровным счетом никакого значения. Разобьет ли вермахт армии Греции и Югославии за неделю-другую или затеет с ними изнурительную окопную войну – результат будет одинаковым: на Балканах придется постоянно держать немаленькие силы, чтобы элементарно страховать Румынию от угрозы (и авиационной, и, в потенциале, сухопутной) с юга.
Посему крайняя необходимость получить дополнительные источники ресурсов и, самое главное, нефтяные скважины для Германии стала более чем насущной. Вопрос ресурсов становился вопросом жизни и смерти нацистского государства.
Да и поведение Советов все больше и больше тревожило Гитлера – и не только в плане усиления РККА. Гитлер понял, что отныне в СССР интернационал-марксизм более не есть главенствующая идеология. «Россия после окончательной победы Сталина, без сомнения, переживает отход от большевистских принципов в сторону русских национальных форм существования» (письмо Муссолини от 8 марта 1940 года).

У Гитлера к тому же было немало оснований с некоторым недоверием относиться к внешней политике Советского Союза. Во время войны с Францией русские предприняли дальнейшие шаги для расширения сферы своей власти. В июне 1940 года, под предлогом заключения прибалтийскими государствами тайных военных соглашений с Германией, которые могли быть направлены только против Советского Союза, русские ультимативно потребовали от Литвы, Латвии и Эстонии создания новых правительств, которые сумели бы честно выполнить условия пактов о взаимопомощи, заключенных с Советским Союзом.

Кроме того, СССР потребовал предоставления себе в Литве, Латвии и Эстонии новых стратегически важных опорных пунктов. В июле 1940-го новые народно-трудовые правительства этих республик решили подать заявления о принятии их стран в качестве советских республик в состав СССР. Схема была уже обкатанной – подобным же образом в состав СССР осенью тридцать девятого самокооптировались Западная Белоруссия и Западная Украина – а исполнителей на местах хватало везде.

Молотов в своей большой речи о внешней политике 2 августа заявил о том, что Советский Союз не может удовлетвориться достигнутыми до сих пор успехами – что, опять же, усилило подозрения Гитлера и укрепило его в решимости в ближайшее же время начать войну с «бесчувственными вымогателями» на Востоке. Использовав ударную силу германских вооруженных сил, рейхсканцлер решил в обозримом будущем избавиться от потенциальной угрозы с Востока, захватить русские нефтяные, угольные, железорудные и марганцевые месторождения и навязать русским свою волю.

Он считал, что для подготовки таких планов у него еще имеется достаточно много времени – еще как минимум два года Англия будет не в состоянии начать наступательные действия в Европе. А до того времени можно было свободно ликвидировать угрозу с тыла на востоке и обеспечить необходимыми запасами сырья и материалов создаваемую им «крепость Европу».

Гитлер нисколько не сомневался, что ему и в России придется вести только «молниеносную войну». Осуществление плана «Барбаросса», войны против Советского Союза – вот что стало лейтмотивом его политики с середины декабря сорокового года.
К тому же Гитлер видел, как беспомощна оказалась (несмотря на свою кажущуюся боевую мощь) Красная Армия в Финляндии. Три месяца огромное государство ломало через колено свою маленькую бывшую окраину – и, так до конца и не добившись реального результата, удовольствовалось лишь призраком победы.
Сведения о «Директиве № 21» начали просачиваться в Советский Союз уже с января 1941 года. Сначала это были невнятные слухи, затем – донесения наших разведчиков (группа Шульце – Бойзена); очень скоро поток сведений о грядущей опасности германского вторжения превратился в бурную реку. О переброске немецких дивизий сообщали польские репатрианты (тогда мы обменивались с Германией населением «наших» частей Польши), машинисты наших товарных поездов, перебежчики (за январь–июнь 1941 года на нашу сторону перешло 24 солдата и унтер-офицера вермахта). Впрочем, по-настоящему утаить столь массированную переброску войск было невозможно в принципе – попробуйте скрыть перемещение четырех миллионов человек, четырех тысяч танков, пятидесяти тысяч орудий и двухсот тысяч автомобилей!

К марту 1941 года картина переброски ударного ядра вермахта в Польшу и Восточную Пруссию стала товарищу Сталину в общих чертах известна – более того, генерал Голиков даже преувеличивал численность перебрасываемых немецких дивизий, и если фактически в Генерал-губернаторстве, например, 3 марта находилось всего 70 немецких дивизий – в разведсводках РУ ГШ РККА их там было 90!

Цель такой переброски также для товарища Сталина секретом не была. Смешно читать разные «разоблачения сталинизма», в которых автор на голубом глазу, нисколько не смущаясь, рисует товарища Сталина наивным дурачком, верящим утверждениям немцев о том, что вермахт перебрасывает свои контингенты в Польшу «ввиду угрозы английских авианалетов».

О том, что поздней весной (или, в крайнем случае, в июне) Германия нападет на СССР, я думаю, товарищ Сталин знал уже где-то к 15 марта 1941 года. Доклад генерала Голикова 20 марта, в котором он считал грядущую войну всего лишь «дезинформацией английской или, может быть, немецкой разведок», как и предупреждения Черчилля (самое известное – от 15 апреля), товарищ Сталин принимал, конечно, к сведению, но действовал исходя из своего видения ситуации.

А оно у него было безошибочным; на примере финской войны он видел, что его армии будут биты многоопытным вермахтом – следовательно, нужно будет предпринять такие шаги по военному планированию, которые позволят стране и народу устоять в первые шесть месяцев войны. В первые шесть самых трудных месяцев…
И именно тогда им и был, очевидно, принят тот способ действий РККА, который, несмотря на, увы, колоссальные потери, все же приведет нас к 9 мая 1945 года.
Финская война заставила товарища Сталина пристально взглянуть на Красную Армию, которую он доселе считал весьма серьезным инструментом своей внешней политики. Увы, картина открылась безрадостная – армия была неготова к той войне, которая начнется через год с небольшим; следовательно, надо срочно реформировать армию, немедленно заняться ее перевооружением – и, на всякий случай, подготовить несколько вариантов сопротивления. А затем выбрать из них тот, который будет способен адекватно противостоять первому натиску немецких полчищ.

Уровень сопротивления РККА грядущему нашествию мог быть повышен двумя путями: за счет вовлечения в битву максимально возможного количества живой силы вне зависимости от ее оснащенности техникой и вооружением, обученности или пригодности к боевым действиям, во-первых. Либо за счет повышения профессионального мастерства сражающихся войск, насыщения их необходимой техникой и вооружением, доведения оснащенности до уровня наступающего врага – во-вторых.

Второй вариант принят быть не мог по экономическим, организационным причинам, плюс – фактор нехватки времени. Следовательно, единственно возможным оставался вариант первый – он и был Сталиным признан наиболее пригодным для первых месяцев войны. Несмотря на очевидный минус – в случае принятия данного варианта за modus operandi уровень людских, материальных и территориальных потерь превысит все мыслимые и немыслимые величины. Но, поскольку Сталину не было нужды оглядываться на общественное мнение страны (за неимением такового) то этим фактором можно было пренебречь.

И примерно с марта 1941 года советские дивизии устремились к германской границе – чтобы, буде придет такая нужда, встретить врага на дальних рубежах, у крайних советских пределов. Именно с этой целью в новоприобретенных советских республиках размещались войска Первого стратегического эшелона – чтобы принять на себя первый удар врага и дать время армиям Второго эшелона завершить развертывание.

Войска Особых округов до предела насыщались оружием и боевой техникой – достаточно сказать, что в Первом стратегическом эшелоне находились ВСЕ боеспособные механизированные корпуса – для того, чтобы по максимуму обескровить наступающий вермахт, чтобы в ходе приграничного сражения остановить его в пределах Прибалтики, Западной Украины и Западной Белоруссии.
Ибо только такой план действий РККА в предвидении грядущих событий давал Советскому Союзу хоть какой-то шанс на победу…
Ну, с техникой для предстоящих событий все было более-менее ясно. Начиная с 1939, когда стало ясно, что война – это уже не просто абстрактная возможность, а дело ближайшего времени и что нам придется воевать с немцами, которые уже захватили пол-Европы, на подготовку к войне были брошены все ресурсы. С 1939 по 1941 год в строй РККА были поставлены более 7 тысяч танков, 29,6 тысячи орудий, 17,7 тысячи самолетов. Был построен современный флот. К началу Великой Отечественной войны корабельный состав ВМФ СССР насчитывал 3 линейных корабля, 7 крейсеров, 59 лидеров и эскадренных миноносцев, 218 подводных лодок, 269 торпедных катеров, 22 сторожевых корабля, 88 тральщиков, 77 охотников за подводными лодками и ряд других кораблей и катеров, а также вспомогательных судов. В постройке находилось 219 кораблей, в том числе 3 линейных корабля, 2 тяжелых и 7 легких крейсеров, 45 эсминцев и 91 подводная лодка.

В то же время руководство понимало, что на одних предвоенных запасах оружия и техники выиграть войну, тем более с таким сильным противником, как фашистская Германия, невозможно. Поэтому еще большее значение придавалось созданию производственной базы оборонной промышленности, особенно в восточных районах, велась интенсивная подготовка кадров рабочих, техников, инженеров, невоенные производства планировались так, чтобы в случае необходимости их можно было мгновенно перепрофилировать на производство вооружений и боеприпасов.

Вся советская промышленность принялась лихорадочно производить технику и вооружение уже для другой войны – гигантские количества амуниции были страховкой, позволявшей, как думали в Кремле, избежать военного поражения.

Переход страны на подготовку к войне начал сказываться довольно быстро – милитаризация Советского Союза пошла семимильными шагами.

Горы оружия стали расти незамедлительно – зря, что ли, весь советский народ из кожи вон лез, чтобы построить все эти Магнитки и Днепрогэсы?

Если в 1931 – 1938 годах советские артиллерийские заводы производили ежегодно в среднем по 1900 орудий всех калибров, то в 1939 году их выпуск (с учетом минометов) возрос более чем в 11 раз и составил 21 446; за этот же период количество выпущенных винтовок выросло в 9 раз и достигло полутора миллионов штук. Пулеметов (ручных и станковых) за два с половиной предвоенных года выпущено было 105 тысяч штук.

За все это страна расплачивалась резким падением производства гражданской продукции – в результате чего стало катастрофически не хватать продуктов питания. Поэтому в январе 1939 года выросли цены на ткани, готовое платье, белье, трикотаж, стеклянную посуду. С 24 января 1940 года были повышены цены на мясо, сахар и картофель, с апреля – на жиры, рыбу, овощи. В июне 1940 года резко выросли цены на обувь и металлические изделия. СНК, пытаясь ограничить покупательский спрос на муку, крупы и макароны, цены на которые остались без изменения, сократил «нормы продажи товаров в одни руки». В апреле 1940 года они были уменьшены в 2 – 4 раза и вновь сокращены в октябре. Снабжение больших городов продуктами стало крайне скверным – за весь 1939 год в розничную торговлю в расчете на одного человека поступило всего лишь немногим более полутора килограммов мяса, два килограмма колбасных изделий, около килограмма масла, пяти килограммов кондитерских изделий и крупы. Треть промышленного производства сахара шла на внерыночное потребление. Рыночный фонд муки был относительно большим – 108 килограммов на человека в год, но и это составляло всего лишь около 300 граммов в день.
Война была на пороге – и поэтому нации надо было по максимуму подтянуть пояса!
Как известно, до 1939 года подавляющее большинство сходящих с конвейеров танковых заводов боевых машин были легкими танками. Неудивительно – танки в то время нам были нужны лишь для того, чтобы парадным маршем пробежать по Польше, Прибалтике и Румынии, везде встречая цветы и шампанское. С 1931 по 1941 год завод «Большевик» в Ленинграде выпустил 11 218 танков Т-26 в двадцати трех базовых модификациях. К началу войны в строю их насчитывалось более девяти тысяч. В строю советских танковых войск также продолжали числиться более тысячи БТ-5 и почти 5400 БТ-7 (из них 715 – БТ-7 М с танковым дизелем В-2). С августа 1933-го по сентябрь 1940-го строился трехбашенный средний танк Т-28 (411 единиц в строю) и пятибашенный тяжелый танк Т-35 (56 этих жутковатых с виду, но уже безнадежно устаревших гигантов на 22 июня сорок первого еще оставались на вооружении РККА). Кроме того, советские танковые войска имели на вооружении более двух тысяч танкеток Т-27, 2225 пулеметных плавающих танков Т-37 и 1090 Т-38, к сороковому году утративших даже подобие какого бы то ни было боевого значения. К концу 1939 года весь этот бронетанковый «зоопарк» уже значительно устарел, требовал ремонта, а еще лучше – замены, поскольку новая военная доктрина и новый враг (не слабосильные режимы Польши и Румынии, а мощная военная машина Германии) требовала от танков не молодецких рейдов по тылам дезорганизованных армий капиталистических «хищников», а тяжелой боевой работы, для которой нужна противоснарядная броня (вермахт – рекордсмен среди европейских армий по количеству противотанковой артиллерии), пушка «взрослого» калибра, двигатель, обеспечивающий танку хорошую дальность хода и безопасность при попадании снаряда в моторный отсек.

И замена устаревшим машинам была создана.

С 1940 года началось перевооружение танковых частей – до весны 1941 года войска получили 639 тяжелых танков КВ и 1225 средних танков Т-34 (967 из них были переданы в войска пограничных округов), которые должны были сменить многобашенных монстров тридцатых годов, и 220 плавающих Т-40, которыми постепенно заменялись в разведбатах стрелковых дивизий Т-37 и Т-38 (у нового танка вместо одного 7,62-мм пулемета в башне стояла «спарка» из двух пулеметов – 12,7-мм ДШК и 7,62-мм ДТ, что утраивало его огневую мощь).

Кроме того, Красная Армия была в 1937 – 1939 годах переведена с территориального принципа комплектования на кадровый, части стали комплектоваться на основании Закона о всеобщей воинской обязанности. Наконец были упразднены все национальные воинские части и национальные военные училища.
Благодаря введению 1 сентября 1939 года всеобщей воинской обязанности (со сроком срочной службы в три года) РККА к июню 1941 года насчитывала 303 стрелковые, танковые, моторизованные и кавалерийские дивизии (правда, четверть из них все еще находилась в стадии формирования). По официальным данным, общие военные расходы в 1940 году достигли трети государственного бюджета, а доля средств производства в валовом объеме промышленной продукции к 1940 году достигла 60%. Как следствие этого, к лету 1940 года в связи с ухудшением международной обстановки и необходимости создания резервного продовольственного запаса, снабжение городов в стране серьезно ухудшилось, поэтому колхозный рынок продолжал оставаться основным источником приобретения продовольствия.
Но к грядущей войне товарищ Сталин готовил не только армию. К войне готовилась вся страна. Будущие сражения потребуют максимальных усилий и от солдат на фронте, и от рабочих в тылу – посему негоже пренебрегать вопросами поддержания боевого духа нации. Наилучшим же инструментом для этого Иосиф Виссарионович считал (и небезосновательно) искусство – поэтому при распределении Сталинских премий по разделам «Художественная литература» и «Драматургия» товарищ Сталин отдает предпочтение патриотическим произведениям. Комиссия по премиям (понятно, по чьим указаниям) присуждает шесть премий первой степени – А. Н. Толстому за роман «Петр I», С. Н. Сергееву-Ценскому за роман «Севастопольская страда», М. А. Шолохову за роман «Тихий Дон», К. А. Треневу за пьесу «Любовь Яровая» (между прочим, оный драматург был Абрамовичем тех дней – за год он получил 235 тысяч рублей гонораров! ) , А. Е. Корнейчуку за пьесы «Платон Кречет» и «Богдан Хмельницкий», Н. Ф. Погодину за пьесу «Человек с ружьем» (совокупные гонорары этого драматурга составили в 1939 году вообще немыслимую цифру – 732 тыс. рублей! ) . Восемь премий первой степени из десяти И. В. Сталин предоставил создателям историко-революционных и исторических фильмов – «Чапаев», «Щорс», трилогия о Максиме, «Ленин в Октябре» и «Ленин в 1918 году», «Петр I», «Минин и Пожарский» и «Суворов», «Арсен» и «Великое зарево», «Александр Невский». И только две премии первой степени отдали комедиям Г. В. Александрова и И. А. Пырьева – на фоне зарева, полыхающего на Западе, товарищу Сталину отнюдь не до смеха. Создать из воздуха полмиллиона офицеров в течение ближайшего времени товарищ Сталин не мог – в конце концов, он не был Господом Богом; таким образом, лавинообразное наращивание количества военной техники в парках РККА, ее усовершенствование в видах грядущей войны, изменение законов о призыве на военную службу (которые сделали ее обязательной для всего взрослого мужского населения СССР), позволившее увеличить численность Вооруженных сил, не компенсировали того прискорбного факта, что РККА не будет к часу Х представлять собой настоящую армию – именно из-за чудовищной нехватки опытных офицеров. Посему к подготовке к грядущей войне необходимо привлечь все, что возможно, – в первую очередь позаботиться о духе войска. Именно дух и станет той неприступной стеной, о которую в конце концов и разобьется в декабре 1941 года первый, самый страшный накат вермахта…

13 апреля подписан Пакт о нейтралитете с Японией – не удовольствовавшись фактическим отходом японского руководства от всяких планов «движения на Север», товарищ Сталин посчитал нужным закрепить тишину на наших дальневосточных границах еще и юридически. Можно было этого, конечно, и не делать – в это время японские адмиралы уже вовсю готовили вверенные им войска и силы флота к действиям в Индонезийском архипелаге, в Малайзии и на Филиппинах, а авианосное соединение адмирала Нагумо уже репетировало налет на Пёрл-Харбор – но товарищ Сталин все же настоял на подписании подобного Пакта. Дальневосточные войска были последним козырем в колоде Иосифа Виссарионовича, и он хотел уверенно держать его в рукаве, не опасаясь того, что он случайно выскользнет в самый неожиданный момент.

Через шесть месяцев восемнадцать дивизий Дальневосточного фронта начнут свой великий поход на Запад, чтобы 6 декабря 1941 года совершить чудо у стен Москвы…

6 мая Иосиф Виссарионович Сталин назначается Председателем Совета Народных Комиссаров СССР – главой правительства. Война уже на пороге, и время принимать на себя ответственность за грядущие события. Он понимает, что первый натиск немцев будет страшен – опытная, отлично обученная и подготовленная, закаленная в боях армия Гитлера разобьет его Первый стратегический эшелон в течение рекордно короткого времени; это будет катастрофа, доселе невиданная в истории войн! Мало того, он подозревает, что и войска Второго эшелона не смогут удержать натиск вермахта – то есть он заранее готовится к колоссальным жертвам народа и, соответственно, принимает решение САМОМУ нести ответственность за эти жертвы, за все то, что случится в ближайшие месяцы. Он не станет ни на кого перекладывать тяжесть этой ответственности – ибо доселе все и всегда решал сам; и теперь, когда к границам созданной им страны приближается вал войны, он обязан официально стать во главе Советского Союза, обязан подставить плечи под чудовищный груз ответственности за жизнь своего народа. Ничего другого ему не остается…

Есть, правда, у товарища Сталина очень маленькая, но все же надежда – на то, что Гитлер все же блефует; тем не менее товарищ Сталин продолжает лихорадочную работу по подготовке страны к предстоящим испытаниям – в том числе подготавливает план действий на тот случай, если войска и Первого, и Второго стратегических эшелонов не выполнят возлагаемых на них задач и вермахт пройдет сквозь них, как нож сквозь масло. Товарищ Сталин отнюдь не уверен в своих генералах – большинство из них настоящую войну видело (в лучшем случае) из солдатского окопа; зачастую же весь боевой опыт его командиров дивизий (впрочем, корпусов и армий тоже) – это балаган Гражданской войны. Такие генералы вряд ли смогут на равных противостоять многоопытным полководцам вермахта. О том, что Красная Армия, представляющая собой по состоянию на 21 июня 1941 года один гигантский учебный полк новобранцев, сможет побеждать немецкую армию – речи вообще не идет. Дай бог, если эти новонабранные пять миллионов «солдат» хотя бы на месяц задержат германца на «новых территориях».

Посему товарищ Сталин готовит к эвакуации те предприятия на Западе страны, которые в случае вражеского нашествия могут оказаться под угрозой захвата врагом. Вообще, слишком много вопросов государственной жизни теперь, накануне войны, требуют его деятельного вмешательства – поэтому он и занимает кабинет премьер-министра. Слишком многое поставлено на карту.

Правда, товарищ Сталин подписывает постановление ЦК ВКП (б) и Совнаркома СССР о создании Совета по эвакуации только 24 июня, уже в ходе начавшейся войны – но, судя по всему, такой вариант развития событий товарищ Сталин и предполагал. Формально возглавляет этот Совет его председатель – Н. М. Шверник и заместитель председателя – А. Н. Косыгин, фактически все вопросы по эвакуации людей и предприятий решал лично И. В. Сталин. За транспорт отвечал Л. М. Каганович. Был спланирован демонтаж, погрузка в поезда и эвакуация из угрожаемых районов на Урал, в Сибирь, Казахстан и Среднюю Азию 1523 предприятий, в том числе 1360 – тяжелой и оборонной промышленности, а также рабочих и инженеров с семьями, в том числе только из Украины – 3,5 млн человек, а также свыше 500 крупных предприятий УССР. Благодаря титаническому труду рабочего класса Страны Советов в течение трех месяцев в Поволжье и на Урале были созданы 8 танковых, 6 корпусных и 3 дизельных крупных завода, перепрофилированы на выпуск танков Челябинский, Сталинградский тракторные заводы и «Уралмаш», а на выпуск боеприпасов – заводы Москвы, Свердловска, Молотова (Перми), Челябинска, Горького.

В последние предвоенные месяцы назначенный Сталиным ответственным за материальную подготовку к войне Л. П. Берия стремительно создает запасы стратегического сырья – например, запасы ферросплавов (и ферромарганца в том числе) были созданы такие, что, когда с началом войны Запорожский завод эвакуировали в Новокузнецк, Зестафонский – в Актюбинск, а Никопольский марганец попал в руки немцев, производство стали в СССР не прекратилось. Всего государственные материальные резервы составляли по состоянию на 22 июня 1941 года: 5 900 000 т хлеба; 43 000 т мяса; 110 000 000 банок мясных и рыбных консервов; 310 тыс. т сахара; 3 тыс. т каучука натурального; 1600 тыс. т нефтепродуктов; 500 тыс. т нефтяного сырья; около 30 наименований металлов, в том числе цинк, олово, никель, медь, алюминий; 20 наименований кабельной продукции и других материалов стратегического назначения.

Но запасы запасами, а добыча ключевых сырьевых ресурсов должна быть независима от районов, в которые безусловно придет враг – следовательно, нужно срочно искать замену украинским шахтам и рудникам. И эта замена была найдена! В Казахстане, в Норильске, в Закавказье, на Алтае – на территориях, априори не подверженных опасности вражеского нашествия. Так, например, на Балхаше в 1940 году северо-восточнее Коунрадского месторождения были обнаружены богатые запасы молибденовой руды и вольфрама. В связи с этим немедленно было начато развитие Восточно-Коунрадского рудника. К осени 1941 года была заложена первая шахта, в следующем году уложена железнодорожная ветка от Коунрада до Восточно-Коунрадского рудника. В 1939 году было принято постановление о строительстве аффинажного завода в Красноярске – на основе норильского никеля; да и сами норильские месторождения начали разрабатываться перед самой войной.

Война становилась главной темой жизни страны – весной 1941 года в воздухе буквально пахло неизбежным кровопролитьем, и товарищ Сталин все силы страны направил на подготовку к будущим сражениям – понимая, что грядет Великая Битва, исходом которой будет или взлет, или падение Советского Союза. У него не было в достатке офицеров и генералов, конструкторов и техников, без которых грядущая война будет крайне тяжелой и кровопролитной – и эту нехватку ничем нельзя было заменить; но товарищ Сталин предполагал хотя бы отчасти компенсировать эту нехватку вовлечением в дело подготовки к войне ВСЕГО СОВЕТСКОГО НАРОДА.
В общем, можно сказать, что все возможное в тех условиях для подготовки страны и армии к войне было сделано; на рассвете 22 июня 1941 года нам, Советскому Союзу, пришлось сдавать главный экзамен ХХ века – экзамен на историческую состоятельность. И вместе со всей страной этот экзамен долгие 1418 дней и ночей будет сдавать ее вождь, Иосиф Виссарионович Сталин – человек, создавший эту страну своими руками…

Эпилог Живые шакалы сильнее мертвого льва

Там, у немой стены кремлевской,

По счастью, знать не знает он,

Какой лихой бедой отцовской

Покрыт его загробный сон…

Давно отцами стали дети,

Но за всеобщего отца

Мы оказались все в ответе,

И длится суд десятилетий,

И не видать ему конца…

А. Твардовский. «По праву памяти»

Может быть, кому-то покажется странным, что автор заканчивает свое повествование 22 июня 1941 года – когда все только начинается; но для этого у автора есть свои причины.

Вторая мировая война (в ее решающей стадии, с 22.06.1941 и до самого конца, до подписания Актов о безоговорочной капитуляции в Карлсхорсте и на борту линкора «Миссури») – это уже совсем другая эпоха – эпоха становления биполярного мира, эпоха возникновения сверхдержав, эпоха начала противостояния двух миров. И эта эпоха настолько отлична от картины мира, существовавшей до первых выстрелов Второй мировой, что сводить их воедино в одной книге кажется автору сугубой профанацией и исключительной глупостью.

Советский Союз как одна из двух мировых держав возник из огня Великой Отечественной войны – а именно 3 февраля 1943 года, когда последние немецкие солдаты с белыми флагами вышли из развалин завода «Октябрь» в городе Сталинграде. Конечно, война длилась еще долгих двадцать пять месяцев, мы положили на алтарь нашей Победы неисчислимо народу – но все же политически сверхдержавой, одним из двух хозяев послевоенного мира, мы стали именно после Сталинграда.

А история сверхдержавы требует отдельного тщательного изучения – мы же в своей книге попытались осветить те вехи становления Советской империи, что в «исторической» литературе, каковая обильно издается нынче на средства разных фондов сороса, тщательно покрываются мегатоннами лжи и обмана. Наша книга – о том, как происходило становление Советской империи; историю же ее расцвета и краха еще предстоит вдумчиво и не спеша исследовать. И как знать, может быть, автору настоящей книги еще удастся это сделать…

Я не буду писать здесь о войне вот еще и вот по какой причине. Мне кажется, что о роли Верховного Главнокомандующего Вооруженными Силами Советского Союза во время этого четырехлетнего эпического кровопролитья и без меня уже достаточно много сказано и написано. И сквозь нагромождения лжи и клеветы, тихой сапой кравшихся к нам с Запада все шестьдесят послевоенных лет, сквозь дурман хрущевских «разоблачений» и бредни перестроечной «публицистики» – образ нашего военного вождя, лидера нации, живого символа нашей Победы – не утратил своего величия. Для подавляющего большинства русских людей он сегодня так же очевиден, как и 9 мая 1945 года, в день подписания Германией безоговорочной капитуляции.

Роль товарища Сталина в войне кристально ясна – это роль создателя нашей Победы. И поэтому я не буду писать о войне.

Мы победили – но цена Победы оказалась чудовищно велика; население сократилось с 194,1 млн человек в 1941-м до 163 млн человек в 1946-м. В развалинах лежали города (разрушено и сожжено 1710 городов и поселков), деревни и села (разрушено свыше 70 тыс.), фабрики и заводы, шахты, электростанции, железные дороги, находившиеся в зоне военных действий. Стоимость прямого материального ущерба составила 679 млрд рублей, превышала потери всех остальных стран, вместе взятых. Да, наша промышленность – благодаря своевременной эвакуации и перестройке всего хозяйственного механизма для нужд войны – смогла обеспечить нашу Победу нужным «железом», и поставки по ленд-лизу были всего лишь приятным дополнением к основной массе наших вооружений – за годы войны советская промышленность дала 102,5 тысячи танков, а из США и Англии было получено 10,8 тысячи, соответственно самолетов – 136,8 тысячи и 18,7 тысяч, артиллерийских орудий – 489,9 тысячи и 9,6 тысячи. Но ущерб для нашей экономики от войны и утраты трудовых ресурсов все равно был колоссальным. Выплавка чугуна в 1945 году по сравнению с 1940 годом снизилась с 14,9 до 8,8 млн т, стали – с 18,3 до 12,3 млн т, производство хлопчатобумажных тканей сократилось более чем в 2 раза, кожаной обуви – в 3, сахара – почти в 5 раз, а производство предметов потребления в целом составило лишь 59% довоенного уровня. Сокращение сбора зерновых в 1942 – 1943 по сравнению с 1941 – втрое, в 1944 – 1945 – вдвое. Картофеля в 1945 по сравнению с 1940 потребляли меньше вчетверо. В СССР в 1941 было 54,8 млн голов крупного рогатого скота, а год спустя – 31,4 млн и даже в 1946 – все еще 47 млн.

Перед товарищем Сталиным стояло несколько задач, равноценных по важности. Нужно было восстановить разрушенные города и села, заводы и фабрики, мосты и электростанции – что само по себе являлось делом сверхтяжелым. Вдобавок к этому надо было любой ценой создать то оружие, что впервые обозначило зарю новой эры в истории человечества 6 августа 1945 года, – без обладания атомной бомбой Советский Союз незамедлительно переходил бы в разряд второсортных государств, не имеющих права голоса на международной арене. Сие же было никак невозможно – слишком дорого заплатили мы за право управлять послевоенным миром, за право быть (не считаться, как Франция, или числиться, как Китай – в силу их принадлежности к лагерю победителей во Второй мировой войне; а именно быть ) СВЕРХДЕРЖАВОЙ. И надо было выработать такие рычаги управления возникшей в результате нашей оккупации в ходе войны ряда стран Европы и Азии ЗОНОЙ ЖИЗНЕННЫХ ИНТЕРЕСОВ Советского Союза, которые позволили бы нам управлять этой зоной достаточно долго и максимально эффективно.
Да и задачу повышения жизненного уровня советских людей с повестки дня никто не снимал – ибо недовольство народа, зреющее подспудно, может свести к нулю любые имперские проекты; посему народ должен чувствовать, что жить, несмотря на гигантские проблемы в ликвидации последствий войны, становится все лучше, все веселее.
Все это будет выполнено – и к 5 марта 1953 года Советский Союз прочно займет место, отведенное ему волей его вождя, Великая Советская империя будет включать в себя треть населения Земли и почти четверть ее суши – под контролем товарища Сталина окажутся земли Восточной и Центральной Европы (Польша, Восточная Германия, Чехословакия, Венгрия, Румыния, Болгария) и половина Азии (Китай, Северная Корея и былые остатки французской колониальной империи – Вьетнам и Лаос); интересы Советского Союза будут в первую очередь учитываться в Иране, Афганистане, Финляндии – да мало ли где еще!

Но для удержания под контролем новоприобретенных территорий будет недостаточно лишь штыков советских войск – тем более, что из многих стран нам придется вывести свои воинские контингенты. Цементом, предназначенным для удержания в равновесии построенного здания Советского Мира, станет идеология.

Идеология марксизма.
Которая эту нашу Империю и похоронит – при деятельной помощи «наследников» Великого Вождя.
Национал-коммунизм, ставший идеологией Советского Союза в конце тридцатых годов, был великолепной идеологией для нашей страны. Сплав традиционных этноконфессиональных (товарищ Сталин перед самой войной решительно свернул антирелигиозную пропаганду, а в ходе сражений восстановил отношения с Русской православной церковью; после войны же церковь должна была – по замыслам вождя – вообще занять одно из главных мест в государственной идеологической программе), этносоциальных (общинный характер жизнеустройства, столь характерный для русских, в советских условиях получил вторую жизнь), этнополитических (монархия, каковой де-факто стала политическая система Советского Союза после 1938 года, была наиболее пригодной системой для управления Россией) ценностей с общественной собственностью на средства производства в промышленности и колхозной системой в сельском хозяйстве – позволили Вождю и ведомой им стране одержать победу в войне и в минимальные сроки восстановить народное хозяйство.

Увы, эта идеология совершенно не годилась для удержания в повиновении подвластных территорий – каковых к 1949 году у нас оказалось чуть ли не полмира.

Русофилия как идейное течение в некоторых восточноевропейских странах не могла быть серьезным подспорьем в этом деле – увы, здесь мы могли рассчитывать лишь на общественные организации Чехии и Словакии и, в меньшей степени, Болгарии и Югославии. В Польше же (не говоря о Китае) такого понятия вообще никто не знал (а если и знал – то скрывал это знание в опасении от соседей и родственников). А Польша, тем более – Китай для нас были весьма важными территориями, где устойчивость нашего влияния имела первостепенное значение.

И тут, как черт из табакерки, выскочил марксизм того, прежнего, розлива, надежно (как тогда казалось) похороненный 20 августа 1940 года вместе с его главным апологетом, товарищем Троцким. Последователей этого учения (несмотря на тщание аппарата товарища Ежова) в мире было сверхдостаточно, во многих восточноевропейских государствах (да даже и западноевропейских) их партии имели серьезное влияние на пассионарные круги населения.

Использовать в интересах Советского Союза коммунистические партии поднадзорных территорий было не только возможно, но и необходимо; никаких иных рычагов влияния на новоприобретенных имперских территориях у нас тогда не было – и быть, кстати, по определению, не могло.
Рычаги влияния на своих клиентов у Соединенных Штатов были крайне примитивными – но зато и крайне эффективными: это были доллары (и обеспеченные этими долларами товары), которые по «плану Маршалла» хлынули в послевоенную Европу и, вовсе уже без плана, – в Азию. У нас же таких рычагов и в помине не было – вся страна солдатские шинели донашивала и картошку с хлебом считала за приличный обед. Приходилось поэтому в качестве инструмента влияния брать на вооружение марксизм, идеологию, уже однажды обанкротившуюся – увы, ничего более приличного у нас под рукой не оказалось.
Люди смертны – увы, смертны и великие вожди: 5 марта 1953 года товарищ Сталин умирает. Смерть вождя мало того, что потрясение для всего советского народа, – это еще и Катастрофа для государства. Катастрофа с большой буквы, ибо самое страшное для дела Сталина – это отсутствие подлинного Наследника его дела. Ведь та шайка, что приходит к власти в стране после смерти Титана, – всего лишь жалкие посредственности, ничтожества, способные лишь исполнять (да и то не всегда адекватно) веления Вождя. Ничего удивительно нет в том, что эта свора бездарей (секретарей обкомов, случайных членов ЦК, прочих сомнительных «фигурантов») своим главарем выдвинула самую серую из всех возможных серых посредственностей – Никиту Хрущева. Воистину, если бог хочет кого-то наказать – он лишает его разума…

«Был культ – но была и Личность» – не нами сказано; естественно, что первым позывом пигмеев, захвативших трон Титана, было «развенчание культа личности». Как будто ничтожества могут развенчать пусть и былое, но все же Величие!

Жалкие пачкуны – они не смогли оценить идейное наследие великой эпохи, не поняли, какую жемчужину идеологического наследия оставил им почивший Вождь. Марксизм троцкистского толка, вынужденно прощенный Отцом Народов и, за неимением ничего лучшего, «исполняющий обязанности» идеологического базиса единства тех многих стран и народов, что вошли в состав Советской империи, вдруг стал Главной Идеологией хрущевского «коммунизма»!

Это было худшее, что могло случиться с нашей страной. Отныне вместо поступательного развития собственного государства все силы народа и страны будут брошены на «социализацию» разных африканских, азиатских и американских государств. Так жизненно необходимые советскому народу ресурсы будут бездарно растрачиваться на помощь очередным бен белам, «выбравшим путь социализма», – призрак Мировой Революции, однажды загнанный товарищем Сталиным в расстрельные подвалы, вновь замаячит на горизонте!

Мало того – в погоне за жар-птицей марксизма мы дважды поставим мир на грань ядерной войны, бездумно угрожая сжечь «капиталистов» (а заодно и себя) в пламени вселенского ядерного пожара!

Но все это будет позже. Великий Вождь не увидит, как бездарно и никчемно его «наследники» растратят тот гигантский потенциал, что оставил он советскому народу; как угробят русскую деревню, как испохабят западносибирские равнины, как разрушат отношения с Китаем, как едва не начнут ядерную войну с американцами, как расстреляют восставший Будапешт, как задавят «немарксистскую» Чехословакию, как «понесут огонь социализма» в Афганистан, как плотно сядут на нефтяную «иглу» и как легко и непринужденно промотают тот гигантский золотой запас, что по крупицам собрали бывшие революционеры в колымской тайге, – не увидит, к счастью для себя.
Но все это увидим мы. Увидим – и сделаем надлежащие выводы.
Сегодня Россия переживает сложный период своей истории – избавляясь от скверны либерализма, которого сполна и с верхом глотнула в девяностые годы прошлого века, она ищет свой путь в будущее, по-новому определяет свои национальные интересы – перестав, наконец, быть послушным учеником заокеанских и европейских «учителей демократии». Нам еще очень много предстоит сделать, чтобы окончательно выдавить из себя раба «европейской цивилизации», чтобы снова стать русскими, – но опыт сорока поколений наших предков убеждает нас в том, что, как бы ни было нам тяжело, какие бы беды и горести ни обрушивались на наш народ – Россия продолжает жить; ибо каждый из нас смертен, но Россия – вечна!

Завтра нам не станет легче – а может быть, будет еще трудней; нас слишком мало на нашу огромную страну, и нам с каждым днем все труднее будет сберечь то, что досталось нам от предков, – сберечь от алчных, наглых и беспринципных соседей; что ж, нам надо готовиться к этому. Не предаваться неге, не благодушествовать, не упиваться комфортом и радостями жизни – а ежедневно, ежечасно, ежеминутно готовиться к грядущим боям!

Мы обязаны быть готовыми всегда ответить на вызовы – кем бы они ни были брошены. Сильные сражаются – слабые склоняют головы и покоряются. Наши предки, создавшие современную Россию, оставили нам в наследство неизмеримые запасы полезных ископаемых, одну седьмую часть всей суши и половину всей пресной воды нашей планеты – потому что сражались даже тогда, когда не было никакой надежды на победу. И мы обязаны сохранить нашу Россию – для наших детей и внуков, и для этого мы должны быть сильными, сильными и телом и духом. А чтобы быть сильными духом – мы должны иметь на вооружении идею, намного более могучую, чем разлагающий сегодняшний западный мир либерализм.

И эта идея есть!
Сплав национального начала и социальной справедливости – вот квинтэссенция русской идеи, создавшей Великую Империю в середине прошлого века. И поэтому сегодня мы, отвергнув гибельный для любой нации либерализм (а то, что он гибелен, мы воочию наблюдаем на примере западноевропейских народов), вновь возвращаемся к сталинскому наследию, и на наших знаменах вновь начертаны святые для каждого русского слова:
РОССИЯ, СТАЛИН, СТАЛИНГРАД!

Список использованной литературы

Библия. Книги священного писания Ветхого и Нового завета канонические. – Russian Bible United Bible Societies, 1991.

Год кризиса, 1938 – 1939: Документы и материалы. Т. 1. 29 сентября 1938 г. – 31 мая 1939 г. – М., 1990.

Документы и материалы кануна Второй мировой войны. 1937 – 1939. В 2 т. – М.: Политиздат, 1981.

Документы по истории мюнхенского сговора. 1937 – 1939. – М.: Политиздат, 1979.

История внешней политики СССР 1917 – 1980 гг. – М.: Наука, 1980.

Командный и начальствующий состав Красной Армии в 1940 – 1941 гг. Структура и кадры центрального аппарата HКО СССР, военных округов и общевойсковых армий. Документы и материалы. – М.; СПб.: Летний сад, 2005.

Оглашению подлежит: СССР – Германия. 1939 – 1941: Документы и материалы. – М.: Московский рабочий, 1991.

Переписка Председателя Совета Министров СССР с президентами США и премьер-министрами Великобритании во время Великой Отечественной войны 1941 –1945 гг. 1-е изд. М., 1958. Т. 1 – 2; 2-е изд. М., 1976. Т. 1 – 2.

Тринадцатый съезд РКП (б). Май 1924 года. Стенографический отчет. – М.: Госполитиздат, 1963.

Фонд «Ковчег». Коллекция «Совершенно секретно». – М., 2003.

Батлер Д. Большая стратегия, сентябрь 1939 – июль 1941. – М.: Изд-во иностранной литературы, 1959.

Великанов Н. Т. Измена маршалов. – М.: Алгоритм, 2008.

Влейер В., Дрехслер К., Ферстер Г., Хасс Г. Германия во Второй мировой войне: Пер. с нем. – М., 1971.

Воротников М. Ф. Г. К. Жуков на Халхин-Голе. – Омск: книжное издательство, 1989.

Гальдер Ф. Военный дневник: Ежедневные записи начальника Генерального штаба сухопутных войск. 1939 – 1942 гг.: Пер. с нем. М., 1968. Т. 1; М., 1969. Т. 2; М., 1971. Т. 3.

Головко А. Г. Вместе с флотом. – М.: Финансы и статистика, 1984.

Данилов С. Ю. Гражданская война в Испании (1936 – 1939). – М.: Вече, 2004.

Дениц К. Десять лет и двадцать дней. Воспоминания главнокомандующего военно-морскими силами Германии. 1935 – 1945 гг. – М.: Центрполиграф, 2004.

Емельянов Ю. В. Сталин: Путь к власти. – М.: Вече, 2003.

Иордеп А. Так делаются войны. О закулисной стороне и технике агрессии: Пер. с нем. – М., 1972.

Захаров В., Кулишов В. В преддверии катастрофы. Германия 1933 – 1939 годы.

Захаров М. В. Генеральный штаб в предвоенные годы: [сб.]. – М.: ACT; ЛЮКС, 2005.

Какурин Н. Гражданская война в России: Война с белополяками. – M.: ACT; СПб.: Terra Fantastica, 2002.

Крал В. Дни, которые потрясли Чехословакию. – М.: Прогресс, 1980.

Кулаков Н. М. Доверено флоту. – М.: Воениздат, 1985.

Лесков В. А. Сталин и заговор Тухачевского. – М.: Вече, 2003.

Мартиросян А. Б. Заговор маршалов. Британская разведка против СССР. – М.: Вече, 2003.

Мелия А. A. Мобилизационная подготовка народного хозяйства СССР. – М.: Альпина Бизнес Букс, 2004.

Мосли Л. Утраченное время. Как начиналась Вторая мировая война: Сокр. пер. с англ. М., 1972.

Мухин М. Ю. Авиапромышленность СССР в 1921 – 1941 годах. – М.: Наука, 2006.

Путлиц В.-Г. По пути в Германию. – М.: Издательство иностранной литературы, 1957.

Свирин M. H. Броневой щит Сталина. История советского танка 1917 – 1943. – M.: Яуза; Эксмо, 2006.

Трухановский В. Г. Внешняя политика Англии в период Второй мировой войны (1939 – 1945). – М.: Наука, 1965.

Черепанов А. И. Записки военного советника в Китае. – М.: Наука, 1964.

Чугунов А. И. Борьба на границе, 1917 – 1928. – М.: Мысль, 1980.

Шингарев С. И. «Чатос» идут в атаку. – М.: Моск. рабочий, 1986.

Шпеер А. Воспоминания. – Смоленск: Русич; Москва: Прогресс, 1997.

Content

Усовский Александр Валерьевич Боже, Сталина храни! Царь СССР Иосиф Великий

Александр Усовский Боже, Сталина храни! Царь СССР Иосиф Великий

Несколько слов от автора

Пролог 1 15 декабря 1793 года, окрестности Тулона, Франция. Штаб осадной армии

Пролог 2 От Октябрьского переворота к созданию СССР: технологии захвата и удержания власти

Глава 1 Первый среди равных… Первый ли?

Глава 2 «Военная тревога» 27-го года: Момент истины

Глава 3 Великий перелом

Глава 4 Восемнадцатое брюмера Иосифа Сталина

Глава 5 Существовал ли в действительности «военный заговор»?

Глава 6 Испания и Китай

Глава 7 На Западе сгущаются тучи…

Глава 8 За мгновение до набата

Эпилог Живые шакалы сильнее мертвого льва

Список использованной литературы