Иван Апраксин

Царский пират

© Апраксин И., 2013

© Оформление. ООО «Издательство “Эксмо”», 2013

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Капитан, обветренный, как скалы,

Вышел в море, не дождавшись нас.

На прощанье подымай бокалы

Золотого терпкого вина.

П. Коган «Бригантина»

Глава 1

Земля богов

Сначала остров казался крошечной точкой на бескрайней шири Варяжского моря. Затем он становился все больше и больше, вырастая из линии горизонта. Море было покрыто белыми барашками волн, и остров постепенно как бы вырастал из пенящегося водного простора…

Когда бриг «Святая Дева» подошел совсем близко, стало видно, насколько он велик. Обрывистые скалистые берега нависли над морем, и об их камни с шумом разбивались набегающие волны. В глубине острова за опоясавшей его каменной грядой видны были низкие, пригнутые постоянными ветрами деревья, составлявшие редколесье.

Неприветливый и суровый вид берега не смутил Степана, стоявшего на капитанском мостике возле штурвала. За годы плавания по северным ледовитым морям он привык и не к таким пейзажам. Острова, на которые в поисках охотничьей добычи высаживались поморы, выглядели зачастую куда суровее. Здесь же, в Варяжском море, хотя бы можно не опасаться сплошных льдов.

Но где можно причалить? Отвесные скалы, выраставшие прямо из воды, выглядели негостеприимно.

Корабль медленно двигался вдоль берега, и Степан зорким глазом выискивал пригодное место для стоянки.

– Люди здесь не живут, – пояснил Каск, стоявший у штурвала. – На острове жить нельзя, он принадлежит богам. Там, в глубине, есть священная роща и огромные камни – это место силы.

– Откуда же ты знаешь про это? – спросил Степан, не отрывая взгляд от тянущихся по берегу скал. – Если тут люди не живут?

– На острове нельзя ночевать, – ответил эстонский рыбак. – Но те, кто хочет посоветоваться с богами или попросить у них что-то, приплывают сюда и идут в священную рощу. А потом возвращаются на свои шхуны.

– Теперь гораздо меньше, чем раньше, – вставил подошедший Лембит. – Это ведь – древняя вера, а мы стали христианами. Священники в один голос говорят, что поклоняться идолам – смертный грех.

– Все равно кое-кто приплывает сюда, – упрямо заметил Каск. – Я даже видел одного такого – он арендатор на соседнем хуторе. Хвастался, что доплыл, поговорил с богами, принес жертвы и благополучно вернулся домой.

– Правильно делает, что хвастается, – сказал Степан. – Скалы здесь такие опасные, что мог и не вернуться домой. Разбиться тут ничего не стоит.

– Это место не для людей, – пожал плечами рыбак. – Оно так и называется – Готланд, земля богов.

Место для стоянки пришлось искать почти весь световой день. Проще всего было бы бросить якорь поблизости от неприступного острова, а затем подойти к берегу на шлюпке. Но имелся огромный риск, что шлюпку просто разобьет о прибрежные скалы: остров стоял посреди бурного моря, и волна у берегов была высокая. Да и сам бриг возле этих берегов не мог оставаться в безопасности – стоит ветру усилиться, и, не ровен час, корабль сорвется с якорей и полетит на камни…

За день команда вымоталась до предела: чтобы удержать корабль вблизи острова, нужно было постоянно держать паруса в определенном положении и по команде капитана менять их наклон и разворот. Управлялось это десятками канатов, а работоспособных людей на бриге было всего двенадцать.

Стало уже темнеть, когда с подветренной стороны острова Степан увидел небольшую бухту, в которой бриг мог спрятаться от слишком высокой волны. Зайти в нее оказалось тоже делом нелегким. За две недели плавания людей удалось приучить к командам и кое-как сделать из них моряков, но в условиях быстро наступающей темноты зайти в бухту при неспокойном море – трудная задача даже для хорошо обученной команды.

Об острове Готланд Степану рассказали Каск и Лембит, они неплохо знали эту часть Варяжского моря и могли послужить проводниками. Безлюдный остров, стоящий в стороне от морских путей, – самое пригодное место для убежища.

«Святая Дева» вышла из порта Сан-Мало в начале ноября и за две недели прошла мимо датских островов, германских и польских берегов, а теперь настала пора остановиться. До Нарвы – конечной цели плавания, оставалось два-три дня пути.

План действий разработали Степан, как капитан корабля, и сотник Василий, сын Прончищев, особенно рвавшийся поскорее вернуться на службу московскому царю Ивану. Война продолжалась, и Василий буквально сходил с ума от нетерпения – ему хотелось поскорее вновь принять участие в боях. Тем более что теперь он был охвачен великолепной идеей – послужить государю не на суше, как все остальные боярские дети, а на море – в чужой и незнакомой стихии.

– Мы – первый русский военный корабль! – говорил он Степану и всем остальным членам команды. – Не было еще своего флота у Русской державы! Но будет, а мы – первые!

Василий был убежден в том, что русская армия вновь подступила к Нарве и сейчас стоит лагерем под ней, готовясь к решительному штурму. Согласно разработанному плану, Степан с Василием явятся к царским воеводам и объявят себя. Объяснят, что, оказавшись в плену, сумели захватить вражеский корабль и теперь сами стали управлять им. А дальше уж – дело воевод решить, как лучше использовать в войне вооруженный корабль.

Крепость Нарва не стоит на море, но снабжаться с моря она может: корабли поднимаются из устья реки Наровы и под защитой крепостных пушек разгружаются. А русской армии остается лишь скрипеть зубами от бессильной ярости, потому что воспрепятствовать этому она никак не может – нет своего флота.

А если нет своих кораблей, то и война на море, считай, что заранее проиграна. Что толку осаждать крепость, если она имеет отличное снабжение всем необходимым? На что надеяться? На чудо? На героизм воинов, которые будут раз за разом погибать на приступах к крепости?

– Но теперь все изменится, – с воодушевлением говорил Василий. – Мы станем перехватывать суда, идущие к врагу, и Нарва обессилеет. Тогда и взять ее будет куда проще!

Каково же будет изумление врагов, когда под стенами Нарвы вдруг появится корабль с иконой Богородицы на парусе и с русской надписью по правому борту – «Святая Дева»! Может быть, одного ошеломления от неожиданности окажется достаточно для успешного штурма.

Но, перед тем как приступить к исполнению плана, Степан настоял на остановке у острова Готланд. Это решение было связано с несчастным греческим юношей. Неудавшийся купец Димитрий Кордиос умер от раны, полученной им от французских пиратов. Испускал дух он долго, мучаясь от нестерпимых болей в загнившей и воспалившейся ране. Перед смертью он смотрел стекленеющими глазами на склонившихся к нему Степана и Марко Фоскарино, умоляя в последний раз выполнить его волю.

Просьб у Димитрия было две: не бросать его тело в море, а похоронить в земле, как положено христианину. И вторая – отвезти его сундук с золотом на Родос, чтобы сестра не стала ответчицей по его долгам.

Если первая просьба была более или менее исполнима, то насчет второй у Степана имелись сильные сомнения. Он обещал умирающему исполнить его волю, но внутренне находился в смятении. Родос – это остров, как ему уже объяснили. Но где он расположен? В Средиземном море… Учивший Степана старец Алипий из холмогорского монастыря ничего не говорил про Средиземное море.

– Наверное, можно добраться и туда, – размышлял про себя поморский капитан. – Есть морские карты, и астролябия не подведет. Ингрид умеет с ней обращаться, да и мне стоит научиться. Но дальний путь! По незнакомым морям!

Где родная Кемь и Белое море и где неведомый остров Родос?

– Родос найти – это тебе не на Грумант ходить, – говорил с досадой Степан Лаврентию – единственному человеку, с которым мог быть до конца откровенен и перед которым не боялся показаться слабым и неуверенным в себе…

Лаврентий в ответ молчал и загадочно улыбался. Видно было, что карельскому колдуну нечего сказать о Родосе, пока он не посоветовался с духами предков и не поворожил.

Правда, к чувству досады у Степана примешивалось и другое чувство. Он хотел этого плавания! Хотел испытать себя, пройти по всем морям и увидеть весь огромный загадочный мир! Разве он не сумеет, не справится? Английские, испанские и другие капитаны ходят по всем морям-океанам, а разве русский помор хуже?

Пройти в морозном тумане на обледенелом поморском коче из Кеми на Грумант он, Степан, может. А раз это может, то и до Родоса доплывет, благо там, говорят, льдов совсем нету…

Но сначала – война! Василий прав: если давали присягу царю Ивану, прозываемому в народе Грозным, то надо исполнить воинский долг до конца. Тем более что их воинская помощь с моря может оказаться бесценной.

Однако сундук с золотом, который нужно доставить на Родос… Не идти же на войну с таким богатством. Можно ли подвергать это золото опасности? Добро бы, оно принадлежало Степану или всей команде – тогда можно рисковать. Но от него ведь зависит судьба, если не сама жизнь далекой незнакомой девушки. И не просто девушки, а сироты, к тому же лишившейся даже единственного брата, о чем ей еще предстоит узнать…

С чувством тревоги Степан Кольцо подумал вдруг о том, что ему волей-неволей вручена судьба этой девушки, которую он даже не знает и никогда не видел. Димитрию Кордиосу угодно было назначить его, Степана, своим душеприказчиком. Точнее, у несчастного Димитрия просто не было иного выхода, кроме как довериться Степану – практически незнакомому человеку.

А разве такое доверие можно обмануть?

Когда наступил поздний рассвет и стало видно все вокруг, с корабля спустили шлюпку. Бриг покачивался на двух якорях в маленькой бухте, окруженной поросшими кустарником скалами. В шлюпку спустили завернутое в плащ тело Димитрия, а затем его сундук, обитый железными скобами. Лаврентий сел на весла, следом спустились Степан и мрачный венецианец Марко Фоскарино. В последний момент в шлюпку стала спускаться Ингрид, но Лаврентий вдруг строго остановил ее.

– Нет, – сказал он. – Хоронить – это не женское дело.

– Но я хочу, – упрямо произнесла Ингрид, уже занесшая ногу, чтобы перелезть через борт корабля. – Я все это время ухаживала за ним. Теперь я хочу положить его в могилу.

Ее глаза потемнели: Ингрид не любила, чтобы ей противоречили. Степан уже думал согласиться, тем более что девушка и вправду ходила за умирающим греком, как сестра. Почему бы ей и не похоронить его?

Но Лаврентий проявил неожиданную твердость.

– Здесь место силы, – сказал он изменившимся голосом. – Рыбаки говорили правду, я это чувствую. В месте силы женщинам не место. Ингрид, останься на корабле.

Степан был уверен, что девушка в ответ возмутится, но, как ни странно, она послушалась Лаврентия. Сверкнула глазами и осталась на палубе корабля. С борта на отплывающую шлюпку смотрела вся команда во главе с сотником Василием. Рядом стояли одноглазый Ипат со своим вечным другом Агафоном и новым воспитанником – Чертом, как упорно называли чернокожего гиганта М-Твали…

Подняться на берег тоже оказалось проблемой: среди скал нужно было найти узкую расселину. Наконец, по узкой тропинке, ведущей круто вверх, все трое поднялись на землю острова. Тащить мертвое тело на плечах вызвался Марко Фоскарино. Он был уже немолод, и делать это было ему трудно, однако он угрюмо буркнул:

– Я был дружен с его отцом. Теперь это – единственное, что я могу сделать для сына.

Степан же тащил тяжелый сундук, обхватив его обеими руками и прижав к животу. Это было страшно неудобно, но ручек у сундука не имелось.

Положив тело на землю, они отправились осмотреть остров. С моря он казался больше, чем был на самом деле, но все же на то, чтобы обойти Готланд, понадобилось несколько часов.

Ничего удивительного в том, что люди тут не живут. Каменистая почва вряд ли может дать урожай, а для рыболовецкого промысла берега уж слишком неудобные, поднимаясь на берег и спускаясь к морю, каждый раз рискуешь сломать себе шею.

Сильно задувавший до этого ледяной ветер немного стих, и пошел мокрый снег – крупные влажные хлопья покрывали землю, камни, деревья с облетевшими листьями. Снег быстро таял, и влага чавкала под ногами.

– Вот она, – вдруг сказал Лаврентий, вытягивая вперед руку. – Священная роща.

В отличие от остального редколесья, здесь были дубы. Расположенная в самом центре острова в низине, дубовая роща состояла из невысоких, но кряжистых деревьев с толстыми стволами и ветками, далеко тянущимися над землей. Сейчас, поздней осенью, листва с них давно облетела, но в другое время года под сенью этих деревьев наверняка можно было ходить, не опасаясь дождя или солнца. Длинные ветви широко раскинулись и переплелись между собой.

В середине рощи стоял огромный камень-валун. Высотой он был в полтора человеческих роста и примерно такой же в ширину. По бокам от него располагались еще шесть камней поменьше размером: три с одной стороны, и три – с другой.

– Семь камней, – прошептал Лаврентий. – Я же говорил, это – место силы.

Никто из них не удивился тому, что Лаврентий вдруг заговорил шепотом. Ветер стих, в древнем святилище стояла тишина. В присутствии этих тысячелетних дубов и гигантских молчаливых камней, стоящих в определенном порядке, казалось кощунственным разговаривать громко.

Все вокруг казалось немного страшным и таинственным.

– Mater Misericordia, oro pro nobis, – сдавленным голосом произнес венецианец.

– Пресвятая Богородица, моли Бога о нас, – отозвался Степан.

Они оба перекрестились.

– Этого здесь не нужно, – прошептал Лаврентий. – Здесь, в священной роще, мы и так находимся под защитой богов.

Двигаясь как зачарованный, колдун пошел по кругу, обходя валуны один за другим. Останавливаясь возле каждого, он осматривал его со всех сторон и шептал что-то при этом.

Затем остановился и забрался рукой себе под рубашку. Вытащив оттуда мешочек, колдун достал осколочек камня-Алатыря. Постояв немного, Лаврентий сделал шаг к самому большому валуну, стоявшему посередине. Вытянул руку с зажатым камешком перед собой и сделал еще один шаг. Теперь до валуна оставалось лишь совсем небольшое расстояние.

Наблюдавший за действиями друга Степан почувствовал, как он напряжен. Лаврентий как бы вытянулся в струнку, спина и затылок чуть вибрировали – вероятно, колдуна била дрожь.

В последний момент он обернулся к Степану, и стало видно, какие у него округлившиеся застывшие глаза. В них стоял страх – колдун боялся.

В следующее мгновение Лаврентий шагнул вперед и прижал Алатырь к мокрой от падающего снега поверхности валуна.

И тут произошло невероятное! Никаких звуков не было. В полной тишине словно молния ослепительно сверкнула в том месте, где камень-Алатырь прикоснулся к валуну. Сначала мелькнула вспышка, и тотчас же сноп белых искр рассыпался вокруг.

Неведомая сила резко отбросила колдуна назад, и он упал на спину. Шапка свалилась на землю, но отброшенная в сторону рука продолжала сжимать Алатырь.

Венецианский купец от неожиданности шарахнулся в сторону, а Степан бросился к Лаврентию, лежавшему неподвижно с закрытыми глазами. Чуть оттащив друга подальше от валуна, Степан склонился к нему.

Неужели мертв? Этот проклятый валун убил его?

Лаврентий открыл глаза и бессмысленным взглядом уставился на Степана. Затем пошевелил губами, будто пробуя, слушается ли его язык.

– Так я и знал, – прошептал он. – Так и знал. Это другое колдовство.

– А если знал, то зачем же полез? – поинтересовался Степан, успокаиваясь: если друг разговаривает, значит, его жизнь вне опасности.

– Нужно было проверить, – пробормотал колдун. – Теперь все ясно: в этой священной роще живут другие боги. Они не приняли камень-Алатырь, он им чужой.

Он сел, а затем попробовал встать. Руки и ноги не слушались Лаврентия, и он снова опустился на землю.

– Ну, вот и хорошо, – заметил Степан, подавая другу руку, чтобы тот еще раз попытался встать. – Теперь ты убедился и, слава богу, остался жив. Пойдем отсюда.

– Нет, это место силы, – упорно проговорил Лаврентий. – Теперь-то уж я полностью убедился. Отсюда нельзя уходить до тех пор, пока здешние боги не захотят со мной говорить. Оставь меня здесь, я побуду с ними наедине.

Поймав встревоженный взгляд Степана, он слабо улыбнулся.

– Не бойся, – сказал он. – Я больше не буду доставать Алатырь. Я должен был попытаться, но это оказалось ошибкой. Иди, я догоню вас.

Находиться в этом странном месте Степану было неуютно с самого начала, а после увиденного вообще стало страшно, так что он не стал спорить. Что же касается Марко Фоскарино, тот он был в восторге от идеи убежать отсюда и никогда не возвращаться.

– Надеюсь, мы не будем хоронить Димитрия поблизости от этой рощи? – спросил он утвердительно. – Димитрий был добрым христианином, и ему было бы неприятно лежать тут.

Двумя заступами они вырыли могилу между двух небольших деревцев и положили туда завернутое в плащ с ног до головы тело несчастного грека. Туда же положили все четыре иконы, бывшие с ним: Иисуса-Пантократора, Богородицы, Димитрия Солунского и архиепископа Николая, Мирликийского Чудотворца. Вероятно, этой последней иконой молодой человек запасся специально перед путешествием по морям…

Засыпав могилу, сверху выложили из мелких камешков крест, а затем встали в изголовье.

– Кто будет молиться? – спросил Степан, обращаясь к венецианцу. – Он был твоим другом и сыном твоих друзей.

– Лучше это сделать тебе, – ответил Марко, вытирая запачканные землей руки о рукоятку заступа. – Все-таки вы с ним принадлежите к одной церкви. Будет правильно, если над могилой схизматика будет молиться схизматик. Ты умеешь это делать?

Степан хотел было ответить, что годы, проведенные за учением в холмогорском монастыре, не прошли даром. Молиться и служить Богу – это второе, что он умеет делать хорошо после вождения кораблей по студеному морю…

Прочитав молитву Господню, канон Пресвятой Богородице и тропарь всем святым, Степан приступил к погребальному обряду.

– Еще молимся об упокоении раба божьего Димитрия, и о проститеся ему вся согрешения его вольныя и невольныя, словом-делом, ведением и неведением…

Сбоку приблизился Лаврентий. Он встал в ногах могилы и, осенив себя крестным знамением, присоединился к молитве. Марко опустился на колени.

– И упокой его, Господи, в селениях праведных, иде же несть ни скорби, ни печали, ни воздыхания, но жизнь бесконечная…

Место было возвышенное, и, когда ветер с моря усилился, слова стали еле слышны. Ледяные порывы Балтики посвистывали вокруг, унося обрывки молитв в сторону. Когда Степан запел «Со святыми упокой», Лаврентий присоединился к нему. Их громкие голоса, силившиеся перекричать морской ветер, зазвучали в унисон, сильнее.

Они молились не только о Димитрии, но обо всех своих товарищах, погибших в последнее время. Стоя посреди пустынного острова, обдуваемого всеми ветрами, оба почувствовали, что время для такой молитвы настало, и место – самое подходящее.

– Со святыми упокой, Господи, – силясь преодолеть вой ветра, выводили Степан с Лаврентием, – души усопших раб Твоих…

– Теперь сундук, – охрипшим от пения на ветру голосом сказал Степан. – Надо поискать место, чтобы потом сразу найти.

– Лучше всего – в священной роще, – предложил Лаврентий. – Там легко запомнить место по расположению камней.

Заметив смущение на лицах Степана и Марко, колдун пояснил:

– В священной роще нельзя хоронить людей. А предметы как раз хорошо прятать там, под защитой богов.

Пока по очереди тащили тяжелый сундук, венецианец, наконец, не выдержал и задал Лаврентию вопрос, который мучал его давно.

– Слушай, – сказал он. – Объясни все-таки мне, ты христианин или язычник?

Но отвечать на этот вопрос Лаврентий научился еще в детстве, когда под руководством дедушки-колдуна только начинал заниматься своим главным делом.

– Я чту всех богов, – миролюбиво сказал он. – Раньше были древние боги, а теперь пришли новые. Я знаю, что наступит время – и старые боги уйдут от нас. Но пока что они еще сильны и могут помочь людям так же, как новые. Да и вообще, зачем делать различия? Старые и новые боги – это одно и то же в жизни человека.

Этот уклончивый ответ, конечно, не удовлетворил Марко, но делать было нечего – венецианец озадаченно вздохнул и умолк. Честно говоря, Степан и сам не знал, как следует относиться к сверхъестественным силам и способностям своего друга. Поморский Север издревле богат колдунами, но пришедшее в эти края христианство выработало какие-то формы мирного сосуществования со старинной магией и волшебством. По крайней мере – в сердцах людей-поморов.

Наметив место в священной роще, они закопали сундук в землю на глубину в три локтя – вполне достаточно для того, чтобы даже сильный ливень не смог размыть грунт и обнажить сокровище. Перед тем, как закопать сундук, Степан взглянул на него и подумал о том, какая странная судьба у этого предмета. Ему нужно было проделать долгий путь от Родоса в Венецию, чтобы затем быть зарытому на пустынном острове посреди холодного северного моря.

– А потом он, так и не будучи открыт, вернется на Родос, – закончил свою мысль Степан. – Но это уж будет моя забота.

Неожиданность поджидала чуть после, когда Лаврентий вдруг отказался возвращаться на корабль.

– Нельзя уезжать, пока я не помирюсь со здешними богами, – заявил он. – По всему видно, что в этих краях, в этом море они очень сильны. Без их помощи нам всем будет трудно. А, кроме того, мне нужно поворожить, и место для этого подходящее.

Он собирался провести в священной роще весь остаток дня и ночь.

– Но как же ты останешься один? – с недоумением поинтересовался Степан. – У тебя нет еды и негде укрыться от ветра со снегом.

Но колдун только улыбнулся в ответ.

– Боюсь, мне будет жарко, – ответил он. – Может быть, даже слишком жарко. А еды здесь предостаточно. – Он обвел глазами валуны святилища. – Отсюда исходит огромная сила. Разве ты сам не чувствуешь?

На корабле царило безмятежное спокойствие – все были заняты делом. Большая часть команды занималась починкой парусов и приводных канатов, которые часто рвались. Агафон использовал время для того, чтобы обучить пищальному бою и обращению с холодным оружием новичков – Федора и Кузьму. Оба они совсем не владели этим искусством, и теперь Агафон в роли строгого учителя наслаждался выпавшей ему ролью.

Что же касается одноглазого Ипата, то он с самого начала сходил с ума от корабельных пушек. Он осматривал их, чистил, любовался ими. Видя, как Ипат поглаживает чугунные и бронзовые стволы и приговаривает что-то при этом, Степан даже с невольной усмешкой догадывался, что новоиспеченный канонир дал каждому из орудий какое-то имя и теперь общается с ними.

С сотником Василием Ипат не разговаривал никогда. Более того, оба старались не встречаться взглядами, будто не существовали друг для друга. После конфликта, случившегося в рабском кубрике, когда Василий вернулся от капитана Хагена, а Ипат злобно издевался над ним, между канониром и боярским сыном не могло быть никаких отношений. Степан краем глаза лишь замечал, как напрягается лицо Ипата, когда он проходит мимо Василия Прончищева, а временами перехватывал устремленный на канонира взгляд сотника – тяжелый и задумчивый, словно налитый свинцом.

– Что-то еще будет, – с тревогой понимал капитан Кольцо. – Не сейчас, так потом. Но так просто эта ситуация не разрешится.

Надо думать, Ипат уже сто раз успел пожалеть о том, как вел себя по отношению к боярскому сыну. Поспешил тогда, поторопился с издевательствами. Теперь все развернулось по-другому, и сотник Василий вновь стал тем, кем и должен был. Пусть не капитаном корабля, но все же явным воинским начальником: всяко уж не чета Ипату…

Зато у канонира имелось свое удовольствие. Однажды он заметил, с какой ловкостью его чернокожий «воспитанник» кидает в деревянную переборку короткий ножик. Взмах рукой, и сверкающее лезвие, перекувырнувшись в воздухе несколько раз, точно вонзается в стенку. Такому глазомеру мог позавидовать каждый, и Ипат решил сделать из М-Твали артиллериста, себе в подмогу.

Чернокожий гигант был в восторге от своего нового положения. Он научился заряжать орудия в считаные секунды, а в том, чтобы перекатывать их по палубе, ему вообще не было равных – физической силой И-Твали превосходил всех остальных. Однажды с разрешения Степана Ипат устроил «учебные стрельбы», использовав для этого десять ядер из запаса, значительно пополнившегося после стоянки в Сан-Мало.

Из досок разломанного снарядного ящика был сооружен маленький плот, который, привязав длинной веревкой, бросили за борт. Когда расстояние между бригом и плотиком значительно увеличилось, Ипат начал стрельбу по нему.

Это было настоящей боевой практикой: корабль качало волной, цель была маленькая, и попасть в нее было крайне сложно. Вся команда, столпившись у борта, наблюдала за стрельбами. Пушки поочередно грохотали, Ипат матерился, сизый пороховой дым ел глаза всем присутствовавшим.

Четвертым выстрелом Ипат опрокинул плотик так, что он перевернулся. Шестым – разнес его в щепки. Это был очень хороший результат – ведь маленький плот куда меньше, чем вражеский корабль.

Последний, десятый выстрел гордый собой канонир позволил сделать своему новому помощнику.

– Давай, Черт, – снисходительно сказал Ипат. – Покажи себя. Чему я тебя научил…

Сверкая белозубой улыбкой, М-Твали ловко откатил тяжелый пушечный лафет и зарядил орудие. Закатив в жерло ядро, он несколько раз мягко, но сильно сунул банником, забивая заряд поглубже. Затем, перескочив к казенной части, навел пушку на оставшуюся плавать среди волн доску. Выстрел – и доска взмыла кверху, ядро угодило ей в край.

Вообще чернокожий убийца с пиратской галеры на деле оказался добродушнейшим парнем. Он поминутно улыбался, стараясь угодить всем, а в Ипате вообще души не чаял. Только при виде Степана он как-то собирался и отводил глаза в сторону: неловко было, ведь в бою он чуть не убил поморского капитана.

Кроме прочего, М-Твали оказался очень восприимчив к языку. На пиратской галере с ним никто не разговаривал: его держали в клетке, как дикого зверя, и выпускали только в бою, когда нужно было убивать неизвестно кого за миску похлебки. А оказавшись на борту русского корабля, африканец погрузился в языковую стихию, вскоре ставшую для него понятной. Никто специально не учил его, но М-Твали слушал речь, обращенную к себе и звучащую вокруг себя, так что результаты не замедлили сказаться.

Конечно, тут постарался и Ипат, ревниво следивший не только за артиллерийскими успехами, но и за общим развитием своего помощника. Однажды он даже устроил аттракцион для всей команды, когда перед всеми вдруг задал вопрос:

– Скажи нам, Черт, кто ты таков?

Видно, с Чертом уже репетировали этот номер, потому что тот с готовностью улыбнулся и с ужасным акцентом, но четко отрапортовал:

– Стрелец московского царя!

– А с кем ты должен сражаться, Черт? – задал следующий вопрос одноглазый педагог.

– С немцами, шведами и бусурманами, – последовал немедленный ответ.

– Вот вернемся в Россию, – обращаясь ко всем, сказал Ипат. – Зачислим Черта в стрелецкий полк пушкарем и на войну пойдем. От одного его вида басурмане разбегаться будут.

Сейчас, вернувшись с острова на корабль и увидев знакомые лица в знакомой обстановке, Степан испытал облегчение. Только сейчас он понял, что имел в виду Лаврентий, говоря о «месте силы». Действительно, на острове он ощущал угнетенность, словно в присутствии какой-то незримой, но грозной силы. Будто десятки глаз наблюдали за тобой, раздумывая, оставить тебя в живых или уничтожить одним могучим ударом.

Во второй половине дня настало время обеда. Готовить еду для команды Ингрид решительно отказалась с самого начала.

– Никогда не любила этого, – заявила она Степану. – Только для мужа стану готовить. А поварихой на собственном бриге не буду. Давай, лучше я тебя научу обращаться с астролябией – это куда интереснее.

Поваром пришлось сделаться Лембиту, которого это вполне устроило. На корабле он оказался самым старшим по возрасту – ему было под сорок лет, и голова с бородой давно сделались седыми. Лембит в юности надорвался и заработал себе грыжу, так что участвовать в полевых работах не мог. Ходить в море на шхуне – другое дело, а надсаживаться в поле с бороной он не мог. Но ведь не сидеть же сложа руки. Вот хозяин хутора и приноровился помогать своей жене готовить обед для большой семьи и работников. Кстати, как доверительно пояснил Лембит Степану, так выходило даже экономнее: жена вечно жалела людей и старалась положить в котел побольше продуктов, а он, будучи хорошим хозяином, положил конец такому расточительному безобразию…

Правда, кулинарные способности хозяина хутора Хявисте были незатейливы. Точнее, они полностью соответствовали тому, чем и привыкли питаться на эстонских хуторах: это была жидкая овсяная или ржаная каша с плавающими в ней кусками сала. Привыкшие к русским калачам и кулебякам стрельцы негодовали и давились, но Ингрид была хозяйкой корабля и обучала капитана морским наукам, а больше никто на борту готовить не умел.

Но обед на острове Готланд оказался праздничным. Воспользовавшись стоянкой в бухте, с борта корабля забросили сеть и в несколько приемов выловили довольно большое количество трески. На каждого члена команды пришлось по три рыбины. Лембит сварил рыбу с солью в огромном котле, где привык варить кашу. К рыбинам он выдал по две галеты из партии, которую закупили в Сан-Мало. Перед тем, как есть, этими галетами, согласно старинной морской традиции, следовало долго изо всех сил стучать по столу или по лавке. Заслышав на корабле мерный и сильный стук, каждый мог безошибочно догадаться – наступило время обеда и матросы стучат галетами, выбивая из них черных мучных червей…

Обрадованные рыбой на обед, стрельцы потребовали принести бочонок с крепким пивом или вином, также закупленными в изобилии, но тут Степан воспротивился.

– Завтра с утра выходим опять в море, – объявил он. – Нечего напиваться. Скоро начнем войну, тогда и будем пировать хоть каждый день. Счет будет такой: один потопленный вражеский корабль – один бочонок пива или вина, на ваш выбор. Как ты – согласен, боярский сын?

Василий солидно кивнул и довольно усмехнулся. Степан и сам понимал: раз уж они возвращаются на войну и будут взаимодействовать с русским войском, боярский сын снова станет важной фигурой. Раз так – с ним нужно держаться почтительно. Хотя отношения у них между собой были хорошие, все же двум независимым людям трудно сохранять паритет…

Степан сидел в трюме за столом вместе со всеми, шутил и смеялся, а затем поднялся в капитанскую каюту вместе с Василием и Марко Фоскарино, где уже сидела Ингрид с книгой в руках. Находясь в Сан-Мало, она вдруг в одной лавке присмотрела и купила себе книгу в кожаном телячьем переплете – ужасно толстую и дорогую. Книга была печатная, что делало ее гораздо дешевле прежних – рукописных, но все равно стоила одну золотую монету. Это были деньги, за которые можно было купить корову. Называлась книга «Рассуждения о небесной сфере».

В книге было много рисунков – схемы движения небесных светил, таблицы, с помощью которых исчислялись расстояния до них от Земли, а также рассказывалось о параболах, эллипсах и магнитных силах морей.

– Ты сможешь это понять? – поинтересовался Степан у девушки, пораженный тем, что она купила себе вот эту книгу, а не новое платье или золотые украшения, столь обильно продающиеся в лавках пиратского Сан-Мало…

– Сначала не пойму, – засмеялась Ингрид. – Потом прочту еще раз и пойму мало. Затем прочту снова и снова и наконец пойму.

Внимательно посмотрела на молчащего Степана. И вдруг выпалила:

– И ты поймешь. Тебе тоже придется прочитать эту книгу и понять ее. Потому что другого выхода нет. Это называется наука, а без нее ты недолго проплаваешь по морям и океанам.

Потом засмеялась и закончила миролюбиво, хотя и чуть насмешливо:

– Ничего, я прочту ее первой. Если тебе потом не все будет понятно, я стану тебе объяснять.

Все время, пока он находился на корабле, Степана не оставляло чувство тревоги. Мысль постоянно возвращалась к острову и к неведомому святилищу, где остался Лаврентий.

Что там сейчас происходит? Как отнесутся боги здешних мест к чужаку? Примут ли они нового человека из дальних мест и станут ли с ним разговаривать? Не грозит ли Лаврентию что-нибудь страшное?

Всякий знает, что занятия колдовством – это опасная вещь. Опасная прежде всего для самого колдуна. По незнанию или по ошибке можно вдруг вызвать такие силы, которые набросятся на тебя и с которыми ты не совладаешь.

Конечно, Степан уже имел возможность убедиться в том, что его друг – сильный колдун. Но ведь они с Лаврентием прибыли сюда из совсем других, далеких мест. Будет ли действенным колдовство Лаврентия на этом затерянном среди морей острове?

Отделаться от этих мыслей Степан не мог, как ни старался. Единственным человеком на борту, который разделял его тревогу, была Ингрид. Она постоянно озиралась, глядела на берег и, наконец, не выдержала.

– Как ты думаешь, – сказала она, – с Лаврентием там ничего плохого не случится? Все-таки он остался там один…

– Хочешь присоединиться к нему?

– Нет, – помотала головой девушка. – Лаврентий сказал, что мне туда нельзя, и я знаю, что он прав. Но я все равно боюсь за него.

Этот короткий разговор еще больше добавил Степану нервозности.

Когда стемнело, он объявил команде, что отправляется на берег.

– Ты же не найдешь ничего в темноте, – неуверенно заметила Ингрид, но по глазам девушки Степан понял, что она обрадовалась.

– Боишься за Лаврентия? – усмехнулся капитан. – Ничего с ним не станет. Я так просто – пойду, погляжу. А в темноте не страшно – возьму фонарь.

В душе Степан внезапно ощутил некий укол. Ингрид явно была неравнодушна к Лаврентию и не собиралась это скрывать. Вот и сейчас она обрадовалась, что колдун будет ночью на острове не один.

Была ли это ревность? Нет, Степан это точно понял. Ингрид была ему симпатична, но он не был в нее влюблен. Это был укол не ревности, но зависти: о Лаврентии беспокоятся, за него тревожатся. Можно сказать, что у Лаврентия в мире есть один человек, который к нему не равнодушен.

А можно ли сказать такое о Степане? Нет, нельзя. Кому он нужен, кто его любит, кто за него боится?

В жизни почти каждый человек проходит через три этапа. В детстве он нуждается в близких людях: он ищет у них любви, участия, помощи. Затем он начинает этим тяготиться – его раздражает опека, давление чужих авторитетов. В эти годы он хочет независимости, самостоятельности. Он силен, и ему никто не нужен. А потом все возвращается назад, хоть и на другом этапе: близкие люди становятся снова нужны. Пусть даже для того, чтобы о них заботиться. А в противном случае в жизни наступает пустота. Ты побеждаешь и добиваешься успеха, но кто порадуется вместе с тобой? С кем разделишь ты свое торжество?

Если бы не Лаврентий, а Степан остался на ночь на острове, вряд ли Ингрид так же волновалась бы. Точнее, волновалась бы, потому что кто поведет корабль и удержит в повиновении команду, если с ним что-то случится? Но это было бы все же другое волнение.

Об этом Степан думал с невольной завистью к другу, пока греб на лодке, правя к недалекому берегу бухты.

Когда он причалил и вытащил лодку на камни, стало уже совсем темно. Масляный фонарь кое-как освещал дорогу на шаг вперед, но все равно найти верную тропу и подняться наверх среди камней и кустарников было нелегко.

Зато стоило Степану это сделать, как он сразу убедился – дальнейший путь для него ясен.

Недалеко от берега, в том месте, где располагалось святилище, капитан увидел яркое свечение. Столб света поднимался кверху, рассеивая ночной мрак. Чем выше, тем слабее он становился, но внизу, возле земли, был очень силен. Это было совсем не похоже на костер, потому что пламя костра красное, и, кроме того, оно пылает неровно, всполохами. Здесь же было холодное ровное свечение, какое Степан видел только в морях северных широт, когда над горизонтом небо становится вдруг таким же – палево-сияющим.

– Что там происходит? – спрашивал себя поморский капитан, продираясь сквозь густой кустарник в сторону священной рощи. На фоне свечения черные ветви оголившихся ветвей, сплетенные между собой, казались руками зловещих чудовищ, делающих таинственные знаки…

Оказавшись в священной роще и увидев святилище, Степан сразу понял: Лаврентий не ошибся, и эстонские рыбаки не врут – здесь действительно место силы. Перед ним была картина, поражавшая своей необычностью.

Все семь камней, расположенных на опушке, светились. Они оставались камнями, но откуда-то изнутри исходил ровный и очень сильный свет. Он освещал опушку, кроны деревьев и все вокруг, устремляясь вверх, к черному ночному небу.

Ярче других светился самый большой валун, и в свете его Степан различил шевелящиеся силуэты. Вглядеться в них было невозможно, как Степан ни старался: силуэты стремительно видоизменялись, колебались и с огромной быстротой сменяли друг друга.

Лаврентий сидел на земле рядом с валуном, обхватив руками согнутые колени и закрыв глаза. Он не двигался и выглядел спящим.

Жив ли он? Что делает он здесь, рядом с этими удивительными камнями, в чужестранном святилище?

Больше всего в ту минуту Степану хотелось убежать. Перед ним была картина явного волшебства, в которой он ничего не смыслил и даже не мог решить, грозит ли она какой-нибудь опасностью.

Но вид сидящего неподвижно Лаврентия взволновал его. Стараясь не глядеть на светящиеся камни и не думать о плохом, капитан приблизился к другу и осторожно потряс его за плечо.

– Лаврентий, ты жив?

Колдун не откликнулся и даже не пошевелился.

Степан тряхнул его сильнее, а затем приложил руку к шее, чтобы проверить, есть ли в жилах биение жизни. Так всегда делали, желая удостовериться, на этом ли свете человек или уже переступил роковую черту.

Лаврентий открыл глаза, но не повернул головы и не взглянул на склонившегося над ним Степана. Взгляд колдуна, устремленный в одну точку перед собой, был совершенно бессмысленным и ничего не выражал. Затем губы разомкнулись, и послышался голос:

– Не трогай его, Степан Кольцо.

От этого совершенно чужого голоса капитан вздрогнул. С ним говорил другой человек!

У Лаврентия голос молодой и довольно тонкий, а сейчас из его уст слышался дребезжащий голос старика.

– Кто ты? – затаив дыхание, спросил Степан.

– Нас много, – сказали губы Лаврентия, но на этот раз голос был женским, даже девичьим. – Ты нас не знаешь, а мы не знаем тебя. Отойди, не мешай своему другу. Он сейчас не с тобой, а с нами.

Это был настоящий ужас! Оцепеневший Степан застыл возле валуна, не в силах оторвать взгляд от каменного лица Лаврентия и от его губ, с которых слетали слова других голосов. Кто поселился в его теле? Что за сонмище чудовищ говорит сейчас, пользуясь его губами?

Голос стал детским и засмеялся – шепеляво, захлебываясь, как иногда смеются совсем маленькие дети.

– Иди, иди, – сказал он. – Служи своему Богу и оставь нас в покое. А не то…

В следующее мгновение силы оставили Степана. Ноги его сделались ватными, тошнота подступила к груди, а от нахлынувшей слабости в глазах сделалось темно. Он отступил на шаг и опустился на землю, не в силах больше стоять. Сделав над собой последнее усилие, капитан попытался отползти в сторону – подальше от страшного места, но это ему уже не удалось: мгла окутала сознание, и он провалился в пустоту.

Очнулся он уже утром, когда неяркий солнечный свет, пробивающийся через облака, освещал поляну. Над головой, в сплетенных ветвях гортанно покрикивали чайки. Рядом сидел Лаврентий – на вид живой и здоровый. Только бледность заливала его лицо, а белки глаз выглядели желтоватыми, как у сильно уставшего человека.

– Как ты? – выдавил из себя Степан, с ужасом ожидая услышать из уст своего друга голос чужого. Вдруг эти голоса поселились в нем навсегда?

– Голова сильно болит, – ответил колдун равнодушно. Потом взглянул на Степана. – А как ты здесь оказался? Я ведь был тут один, а вы должны были ждать меня на корабле. Что ты здесь делаешь?

– Решил проведать тебя, – вымолвил Степан. – Испугался, что ты здесь один. Вот и приплыл – решил проведать, как ты тут.

– Ну и как, проведал?

Степан принялся рассказывать другу о том, что видел и что произошло здесь ночью, на что Лаврентий лишь качал головой и хмурился.

– Это святилище древних богов, – серьезно сказал он, выслушав рассказ. – Тебе не следовало приходить сюда в одиночку. Это могло быть опасно.

– Но я же не в одиночку, – заметил Степан. – Я шел сюда, зная, что ты находишься здесь.

– Меня здесь не было, – покачал головой колдун. – Ты сам это видел, и это тебя испугало. Мое тело было здесь, и через него с тобой разговаривали боги здешних мест. А я находился совсем в другом месте.

Как тотчас же выяснилось, Лаврентий не помнил ничего о том, что было ночью. Днем накануне, оставшись на острове один, он ходил по святилищу. Гладил стволы деревьев священной рощи, беседовал с ними, настраивался на их лад. Потом точно так же сделал с камнями на опушке и под конец почувствовал, что святилище готово впустить его и беседовать с ним. Только тогда колдун надел снова свою шапку с бубенчиками и принялся колдовать. Он выполнил привычные ритуалы и проговорил все необходимые заклинания для перехода в потусторонний мир.

Он добился своего: святилище впустило его, и он потерял сознание. В потусторонний мир он попал, но на все это время перестал существовать в этом мире. Оттого и не видел, как светились в ночи гигантские валуны, как пришел Степан и какие тени мелькали в световом столбе.

– Наверное, это были картины будущего, – предположил он. – В свете, о котором ты говоришь, отражались картины нашего будущего, которые я видел в своем сне. Ведь я спрашивал богов именно об этом.

– И что они сказали тебе? – спросил Степан, садясь на земле. – И что это были за боги?

Лаврентий усмехнулся снова.

– Я не могу сказать тебе всего, – ответил он. – Тем более, сейчас. Многого ты не поймешь, а многое из того, что я видел, скорее всего, не случится. Ведь мы получили предупреждения о многом, и я буду стараться направлять тебя. Конечно, если ты будешь слушать моих советов.

Он посерьезнел.

– Но четыре вещи могу сказать тебе уже сейчас. Хорошо, что ты пришел сюда, и мы с тобой наедине, потому что команде об этом знать необязательно.

У Степана не было сомнений в том, что друг скажет ему правду. Прошедшей ночью он воочию убедился в том, что колдун имеет власть над силами потустороннего мира, и сказанное им действительно передано от богов. Ну, пусть не богов, но могущественных существ, которым многое подвластно.

– Мы не сможем вернуться домой, – сказал Лаврентий. – Путь на родину для нас заказан. Заклятие капитана Хагена все еще действует. Он не шутил и не лгал: по его заклятию мы обречены скитаться по свету, не в силах вернуться домой.

– Это первое, – заметил Степан. – В общем-то, ничего нового. Мы с тобой и не думали, что Хаген шутит. Давай дальше.

– Дальше, – сказал Лаврентий. – Опять же о нашем возвращении. Хаген наложил на нас заклятие, и оно действенно, потому что он владеет осколком камня Алатырь большего размера, чем тот, который есть у меня. И чтобы снять заклятие, мы должны найти настоящий камень-Алатырь.

– Ну, это мы с тобой тоже знали, – нетерпеливо перебил Степан. – А есть что-нибудь новое?

– Да, – кивнул колдун. – Я был на острове. На том острове, где ты уже побывал. Там стоит бел-горюч камень-Алатырь, там растет дерево с листьями для исцеления народов. И там сидит красная девица, которая ждет тебя. Мне был показан этот остров.

– Ну, и что же ты скажешь?

– Скажу лишь, что, судя по виду, этот остров – не Грумант, – засмеялся Лаврентий. – И не Готланд. Этот остров находится очень далеко отсюда. Там земля, растрескавшаяся от солнца, а кругом море. Не такое море, как здесь, а синее-синее и очень яркое. Наверное, это далеко на юге. Впрочем, ты учил географию в монастыре, а я даже не перешагивал порога монастырской школы, так что тебе лучше знать.

Степан встал, чтобы размять ноги. Теперь, при свете дня, обстановка вокруг была совершенно прозаической. Серое небо, начал накрапывать ледяной дождик с мокрым снегом. Он сыпал на деревья священной рощи, на магические камни, расставленные в святилище, и ничто не говорило о том, что ночью могло быть здесь…

– То, что ты говоришь – не новость, – сказал Степан другу. – Мы найдем этот остров в южном море, найдем камень-Алатырь и вернемся затем домой.

– Есть только две трудности, – сообщил невозмутимо Лаврентий, также поднимаясь на ноги. – Во-первых, это – капитан Хаген. Мы забыли о нем, но он отнюдь не забыл о нас. Он следит за нами и готовится сделать нечто, что наверняка способно погубить нас.

– А что именно, тебе не сообщили?

– Здешние боги против него, – сказал Лаврентий. – Они дали мне это понять. Но у него в руках камень-Алатырь, и поэтому ему никто не может помешать. Нам постоянно нужно быть настороже, он готовится нанести удар.

– А второе? – спросил капитан. – Вторая трудность?

– Вторая трудность звучит не так страшно, как первая, – озадаченно улыбнулся Лаврентий. – Но она не менее огорчительна. Дело в том, что к тому моменту, когда мы найдем тот самый остров с камнем, деревом и девицей, мы с тобой оба должны оставаться девственниками. В противном случае, если мы не сохраним девство, камень не сможет нам помочь.

Степан недоуменно промолчал. Это была неожиданная новость…

– Вообще-то… – нерешительно сказал он. – Камень, как мы знаем, помогает и капитану Хагену. А уж он-то точно не похож на девственника. Достаточно спросить об этом Василия.

При этих словах друзья, не удержавшись, одновременно прыснули. Нехорошо смеяться, да уж больно смешно прозвучало.

– Хаген – не девственник, это точно, – подтвердил Лаврентий. – Но мы с тобой непременно должны ими быть – таково условие. А ведь мы не знаем, когда удастся найти этот остров с камнем-Алатырем. Может быть, через десять лет. Или через двадцать. Так что придется запастись терпением.

– Слушай, – с раздражением спросил Степан, – а откуда эти твои боги вообще знают, что я до сих пор девственник? Ну, с тобой понятнее – ты совсем молодой парень. Но я-то в свои двадцать пять уже мог бы и не быть девственником. Что, если так?

– Ты до сих пор не веришь в колдовство, – грустно покачал головой Лаврентий. – Казалось бы, столько видел, столько знаешь. А все-таки до конца не веришь. Конечно же, древним богам все про тебя известно. Стоило тебе появиться на этой опушке, и они все уже про тебя знали. Признайся, ведь они правы – ты девственник?

– Да, – мрачно кивнул Степан. – Хотя, надо признаться, это меня уже стало беспокоить. В ближайшем порту я как раз собирался избавиться от этого своего недостатка.

– Придется потерпеть, – кротко вздохнул колдун. – Что поделаешь? Воля богов…

– Я-то потерплю, если надо, – язвительно заметил Степан. – До двадцати пяти лет дожил, можно и еще двадцать потерпеть. А вот тебе придется несладко: Ингрид на тебя явно глаз положила. Ты это заметил?

– Заметил, – нехотя признался Лаврентий. – По правде сказать, только вчера заметил. А сегодня ночью – вот и на тебе! Нельзя!

– Ингрид ведь – не то что наши поморские девушки, – ехидно посочувствовал капитан. – Она не станет на тебя долго засматриваться да стыдиться. И лицо платком прикрывать не будет. А подойдет, да и потребует своего, желанного. Как выкручиваться будешь?

Лаврентий пристально взглянул на друга и ответил негромко:

– Знаешь, Степан, если будешь издеваться, то я маленько поворожу, и Ингрид влюбится в тебя. И у тебя сразу появятся лишние проблемы. Хочешь?

Они оба засмеялись, после чего колдун сказал:

– Поедем скорее на корабль. После вчерашнего дня и этой ночи у меня зверский аппетит.

И только уже сидя в лодке, направлявшейся к бригу, Лаврентий вдруг сказал:

– Да, кстати. То место, которое раньше было показано тебе, а сегодня ночью – мне. Остров, дерево, камень, девица… Это ведь не остров, я увидел. Это как бы полуостров. Он соединен с землей очень узким перешейком. Такая песчаная тропка между двух морей.

Глава 2

Морская удача

Пользуясь сильным попутным ветром, «Святая Дева» с развернутыми парусами шла в сторону Нарвы. Обогнув западный берег Сааремаа, бриг уже приближался к острову Муху, и Лембит с Каском оживились: они размахивали руками и показывали друг другу хорошие места для ловли салаки…

До Нарвы оставалось два дня пути, а если ветер не ослабеет, то даже полтора.

– Корабль! Корабль! – закричал сидевший на перекладине грот-мачты Демид. – Прямо впереди!

Очень скоро стало видно, что это – галера. Крупный и тяжелый корабль двигался медленно, несмотря на то что кроме парусов ходу способствовали весла: по двадцать с каждого борта. Кроме всего прочего, галера была мощно вооружена – бронзовые стволы пушек торчали над фальшбортом.

– Восемь, – сказал Степан, отнимая от глаз подзорную трубу, купленную в Сан-Мало. – Восемь с одного борта и, значит, восемь с другого. Шестнадцать пушек, немало.

– Откуда ты знаешь? – отозвался стоявший рядом Василий.

– Мы уже достаточно насмотрелись здешних кораблей. Может быть, пушек всего восемь, и они просто перекатываются по палубе, в какую сторону нужно.

После того, как «Святая Дева» покинула бухту на Готланде, боярский сын почти неотступно стоял на капитанском мостике, всматриваясь в морскую даль. Степан понимал, отчего это происходит – сотнику не терпелось поскорее найти вражеское судно и вступить в бой. По мере приближения к берегам Ливонии такая возможность становилась все больше осуществимой. Строго говоря, в этой части Варяжского моря почти каждый встреченный корабль мог быть вражеским.

Больше всего Степан не хотел идти на конфликт со своими товарищами. В бой рвался не только Василий Прончищев – все члены команды хотели иметь цель плавания, а такой целью могла быть только война с врагами. Врагами же России в Ливонской войне были почти все страны, расположенные по берегам Балтики.

– Мы ведь не будем нападать на шведские корабли? – с утвердительной интонацией в голосе спросила Ингрид несколько дней назад, едва бриг миновал датские острова и вошел в Варяжское море.

Ее лицо при этом было тревожным и выжидательным.

– Не будем? – переспросил Степан. – Но почему? Ведь Швеция воюет с нами.

– Но не со мной, – ответила Ингрид твердо. – Знаешь, этот корабль, на котором мы сейчас плывем, это ведь был корабль моего отца, а он был шведом. И я наполовину шведка, не забывай об этом. Пусть я лишилась этого корабля, и мы все вместе потом захватили его у Хагена, но все же…

Она покраснела от досады, что Степан делает вид, будто не понимает ее, и приходится словами объяснять очевидные вещи.

– Моему отцу не понравилось бы, что его дочь на его корабле воюет со Швецией. Подумай сам, если мы нападем на шведский корабль и завяжется бой, то я все время буду думать о том, что там находятся товарищи моего отца. Может быть, его старые друзья.

Что же делать? Степан оказался в сложном положении. Он понимал девушку и ее чувства, но попробуй объясни это Василию, который только и мечтал сразиться с врагами России. Он не делал разницы между этими врагами, как и вся команда брига. Разве что только Лембиту и Каску было безразлично, с кем воевать: они просто хотели вернуться домой.

Оставалось лишь надеяться на то, что первый встречный вражеский корабль окажется не шведским. И второй – тоже. И третий…

Сейчас корабли шли на сближение. На «Святой Деве» царило молчание – все столпились на носу судна, всматриваясь в галеру. Бриг шел наперерез под всеми парусами, и только высокая боковая волна мешала ему двигаться быстрее.

Ингрид нервно перехватила у Степана подзорную трубу и стала разглядывать судно. Вдруг лицо ее просветлело.

– Я вижу штандарт на корме, – сказала она, отнимая трубу от глаза. – Там зеленый крест на красном поле. Это штандарт Ливонской конфедерации.

Для Степана это было удачей! На сей раз конфликта удалось избежать. Ливонская конфедерация была главным врагом России в войне. Швеция и Дания тоже воевали, но наступление русских войск велось именно на ливонских землях, и конфедерация являлась главным потерпевшим от агрессии Московского царства.

– Вы собираетесь напасть на этот корабль? – с независимым видом поинтересовался Марко Фоскарино, вылезший из каюты и присоединившийся к стоящим на мостике. – Вас не смущает, что на борту столько пушек? Это явно военное судно.

– Смущает, – ответил Степан. – Но это ведь наши враги. Галера идет в Ригу или Ревель. А то, что она сильно вооружена, как раз говорит о том, что на борту – ценный груз.

– Вы надеетесь справиться? – вежливо поинтересовался венецианец. – Со всем уважением скажу вам, что орех этот может оказаться вам не по зубам. Напав на крупный вооруженный корабль, вы скорее рискуете сами оказаться в роли побежденных.

Степан вздохнул. Он и сам видел, что купец совершенно прав. Но…

– Видите ли, – ответил он. – Вся наша команда хочет принять участие в войне и сражаться с врагами московского царя. Они знают, что мы идем на войну, и это их воодушевляет. Если мы струсим перед первым же вражеским судном, это сломит и озлобит людей.

– Они готовы умереть в бою? – недоверчиво спросил Марко и тотчас же, вспомнив недавние события, махнул рукой. – Ах да. Я совсем забыл, что имел счастье убедиться в том, что это действительно так. Пожалуй, вы правы, капитан.

Обсуждать тут было больше нечего: общее настроение команды передалось и на капитанский мостик.

– К бою! – зычно закричал боярский сын, входя в привычную для себя роль военачальника. – Пушки, пищали заряжай! Фитили пали!

Правда, команд и не требовалось – люди сами поняли, куда клонится дело, и уже вооружились. Мелькали заряжаемые мушкеты и холодное оружие. В руках у сотника была длинная сабля, с которой он не расставался. Сейчас она была высоко поднята над головой.

– За царя Ивана! – крикнул Василий, воодушевляя бойцов. – За землю русскую! За веру христианскую!

Видимо, и на галере уже поняли, что боя не избежать – над бортом вражеского судна взвились характерные дымки зажженных фитилей.

– Ребята! – снова крикнул Василий, размахивая саблей. – С галерой мы уже справлялись, знаем это дело! Главное – не бойся, стреляй метко, руби твердо! Постоим за русскую державу! Варяжское море будет Русским!

Но теперь уже пора стало вступить в свою роль капитану – бриг следовало развернуть бортом. Не таранить же тяжелую галеру!

Начинать разворот нужно было немедленно. Вот тут и приходилось горько пожалеть о малочисленности команды. Всем людям на борту брига пришлось отложить уже взятое в руки оружие и схватиться за канаты парусов. Хорошо еще, что каждый теперь знал свое место и люди знали, что и куда тянуть по команде капитана.

– К пушкам, к пушкам! – закричал Степан, увидев, что Ипат с М-Твали присоединились к остальным товарищам и взялись за управление парусами.

– Пушки не бросать, готовиться!

Еще не хватало, чтобы разворот был выполнен, и бриг развернулся бортом к врагу, а пушкари при этом оказались не готовы! Такое означало бы заранее проигранный бой.

– Все пушки на правый борт! – скомандовал Степан, и чернокожий гигант принялся перекатывать через палубу тяжелые лафеты с чугунными пушками. Рядом суетился коренастый Ипат с банником в руках.

Бриг начал разворот, и его стремительное движение наперерез галере остановилось. Видя это, замедлила ход и галера. Весла на ее бортах взметнулись кверху и замерли. В преддверии боя над морем царила тишина, разрезаемая лишь хриплыми криками чаек – морских хищников, почуявших скорую добычу.

Совсем рядом со Степаном, возле борта судна, стоял Лаврентий с концами двух канатов в руках. На мгновения их взгляды встретились, и колдун ободряюще улыбнулся.

– Мы победим? – на всякий случай спросил Степан друга.

– Этого я не знаю, – мотнул головой Лаврентий. – Но мы с тобой останемся живы.

– Точно знаешь?

– Я это видел, – сквозь зубы, не отрывая глаз от управляемого канатами паруса, ответил колдун: – Там, на острове богов. Мне явились сцены из нашей с тобой жизни, которые будут после этого боя. Значит, нам предстоит пережить его.

Что ж, хорошая новость. Вот только знать бы, в каком виде они переживут сражение. Ведь остаться в живых можно по-разному. Впрочем, судя по всему, Лаврентий не собирался откровенничать о подробностях своих видений…

С капитанского мостика брига более высокого, чем галера, была хорошо видна палуба вражеского судна. Через стекла подзорной трубы Степан крупно и отчетливо видел, как рыжебородый человек в сверкающей кирасе распоряжается расстановкой солдат по левому борту галеры. Было их довольно много – в железных шлемах, с длинными копьями в руках. Видел поморский капитан и наставленные на его корабль жерла пушек, и сосредоточенные лица канониров, ожидающих приказа стрелять. Ясно было, что на галере только терпеливо ждут, когда «Святая Дева» завершит разворот и подставится правым бортом.

Именно так все и произошло: стоило бригу встать параллельно галере, как с ее борта немедленно раздался дружный артиллерийский залп. Облако плотного порохового дыма окутало судно. Заряды прошли над головами, поверху, нанося ущерб лишь парусному вооружению «Святой Девы». Треснула и накренилась бизань-мачта, во все стороны полетели щепки. На грот-мачте были сбиты обе поперечные реи, и средний парус упал, накрыв собой нос корабля.

Крупная щепка из разбитой мачты ударила Ингрид в спину, и та закричала. Поняв, что ничего страшного не произошло, девушка осталась на мостике рядом со Степаном. Ему хотелось прогнать ее в трюм, но он твердо знал – она не согласится. Да, в общем-то, правильно сделает, потому что он ведь прекрасно помнил, как она в бою спасла ему жизнь.

Сейчас в руках у Ингрид был длинный кинжал, а в глазах уже появился знакомый Степану безумный блеск – торжества и наслаждения смертельным боем. Как раз то выражение, которое восхищало его в этой девушке и с такой же силой отталкивало…

Краем глаза Степан успел заметить и то, что Марко Фоскарино нет на палубе. Предусмотрительный венецианец предпочел не рисковать жизнью и спустился в трюм. Он решил, что это не его война, и он ни на чьей стороне. Кто бы ни победил в этом бою, его дело – сторона.

«Мудрый человек, – с уважением подумал Степан. – Хотя легко быть мудрым в его положении. Что ему здешняя война? Даже если очень скоро мы проиграем бой и все будем мертвы, а судно захватят вот эти ливонцы, венецианскому купцу они, скорее всего, ничего дурного не сделают».

Зачем же ему сражаться?

Впрочем, все эти мысли пронеслись в голове капитана за одно мгновение, потому что в следующее грянул ответный залп со «Святой Девы». Это был даже не вполне залп, а два залпа – по четыре за один раз. У человека ведь только две руки, а канониров на бриге имелось только двое – Ипат и М-Твали. Каждый поднес запальные фитили к двух пушкам, а затем повторил…

Бриг дважды сотрясся от орудийных выстрелов. Теперь весь его правый борт был в пороховом дыму, и столпившиеся там люди ничего не могли видеть. Зато с капитанского мостика Степан отлично разглядел результаты стрельбы.

То ли Ипат во время своей работы на Пушечном дворе в Москве усиленно тренировался в стрельбе, то ли от рождения имел сноровку и меткость, но только единственный глаз и рука на сей раз не подвели его. Удары снарядов, заряженные любимой Ипатом картечью, прошлись прямо по палубе вражеского корабля, внеся опустошения в ряды ливонских солдат. Отчетливо послышались громкие крики раненых.

– Ура! – закричал боярский сын Василий и, сочтя, что теперь его место рядом с бойцами, спрыгнул с капитанского мостика. Он бросился к борту и, схватив из рук Кузьмы заряженный мушкет, выстрелил из него в сторону галеры. Этот выстрел, конечно, ушел в воздух, но, следуя примеру сотника, остальные бойцы принялись стрелять. Делали они это куда профессиональнее своего командира. Из мушкета, как и из пищали, бессмысленно стрелять «с рук»: торопливость тут ни к чему не приведет. Ствол мушкета слишком длинный, да и сам он слишком тяжелый, чтобы можно было прицелиться из него. Без упора стрелять бесполезно, сначала нужно приладить ствол и тогда уже целиться.

В обычном бою стрельцы всегда использовали в качестве упора бердыш, а сейчас, на корабле, прилаживали стволы к краю фальшборта и так только вели огонь.

В ответ тотчас же затрещали выстрелы с борта галеры. Однако куда опаснее были бронзовые пушки. Надеяться на качку и на то, что благодаря ей следующие снаряды опять пройдут мимо, было нелепо. Степан, понимавший все это, давно уже бросился к штурвалу и лихорадочно выкручивал его так, чтобы судно приблизилось к вражеской галере как можно плотнее. В морском бою, да еще когда у противника превосходство в огневой мощи, рассчитывать можно было только на абордажный бой.

Штурвал крутился, руль корабля медленно двигался, приближая борт «Святой Девы» к галере, но происходило это слишком медленно. Слишком медленно для того, чтобы избежать следующего залпа.

Пушки загрохотали снова – на этот раз с обоих кораблей одновременно. Следующие минуты боя проходили в условиях полного отсутствия видимости. Белесые клубы порохового дыма оказались такими густыми, что не видно было собственной протянутой руки. Когда же налетевший порыв ветра стал разгонять дым, корабли ударились друг о друга бортами. Ударившись, тотчас же дрогнули и отскочили, но Степан своими манипуляциями со штурвалом добился своего. Теперь дело было за Василием Прончищевым – любителем рукопашных схваток.

Стоявшие наготове с баграми в руках Агафон и Фрол-балалаечник стремительно выбросили вперед деревянные древки с крючьями и зацепились за борт галеры. Путь для абордажного боя был открыт.

«Нас слишком мало, – с тоской подумал Степан. – Мы все погибнем!»

И надо же было им налететь сразу на такой серьезный корабль! Выбрать бы что-нибудь помельче для начала…

Самому Степану больше нечего было делать на капитанском мостике – он выполнил свою задачу. С саблей в руке поморский капитан спрыгнул с мостика и кинулся к своим людям. Многие из них уже лезли через борт ливонской галеры. Совсем близко, в двух шагах, мелькали оскалившиеся лица вражеских воинов и моряков. Сверкали шлемы, слышались крики на незнакомых языках.

Бросив орудия, Ипат со своим чернокожим «воспитанником» присоединились к атакующим. Выстрелов больше не было слышно, дым постепенно рассеивался, относился ветром в сторону. Оглянувшись вокруг, Степан увидел, что на палубе «Святой Девы» никого не осталось – все члены его команды уже яростно рубились на борту вражеского судна.

«Что ж, – мелькнула мысль. – Очень хорошо, пусть будет так. Теперь все пути отрезаны. Мы либо погибнем все до одного, либо победим».

Он прыгнул через фальшборт и оказался на палубе чужого корабля. Ударил саблей тотчас налетевшего на него солдата, но сабельный клинок прошел вкось, лишь оттолкнув нападавшего. Ливонец оказался невысокого роста, с бледным одутловатым лицом, заросшим редкой бороденкой. Оловянные глаза его были выпучены то ли от страха, то ли от боевой ярости. Это лицо Степан запомнил на всю жизнь, потому что в следующее мгновение он ударил снова, и сабельный удар пришелся прямо в незащищенную шею врага. Казалось, оба противника были сильно удивлены, и на мгновение замерли, не веря в саму возможность происходящего.

Для Степана это был первый убитый им человек. До этого он воевал и дрался в рукопашных схватках, но убивать ему не приходилось. Если только выпущенная им из стрелецкой пищали пуля и убила кого-то, но это ведь – совсем другое дело. Когда убиваешь пулей на расстоянии, это как бы и не совсем ты: убивает ведь пуля…

Сейчас сабельный клинок рубанул по шее ливонца и глубоко вошел в человеческую плоть. Рука Степана, державшая саблю, ощутила этот момент – сталь клинка резала тело человека. Сабля убивала, и капитан ощущал это, словно на мгновение слившись с убиваемым в один организм.

А для ливонца этот момент был немыслимым, потому что даже если ты на войне и часто видишь смерть вокруг себя, сам ты реально представить собственную гибель все равно не можешь. Человек не может поверить в свою смерть, пока она не приходит.

Со стороны все произошло за несколько коротких мгновений. Да так оно и было на самом деле, но только не для двух участников схватки: убившего и убиваемого.

Впрочем, понял все это Степан только потом, когда воскрешал в своей памяти события этого боя, но тем не менее осознание совершенного им непоправимого и бесповоротного вошло в душу…

Обливаясь кровью, ливонский солдат повалился на палубу спиной назад, а Степан уже развернулся к следующему врагу. Он рубился еще с одним, а затем с другим противником, краем глаза выхватывая куски из происходящего вокруг.

Заметил, что оставленная экипажем «Святая Дева» отошла от галеры и теперь качается на волне уже на некотором расстоянии.

«Это к лучшему, – решил он. – Значит, отступать некуда. Ни для меня, ни для кого из людей нет соблазна сбежать».

Между тем бой продолжался: сотник Василий, отчаянно крутя в воздухе саблей, гнал нескольких ливонских канониров по палубе до тех пор, пока не зарубил одного за другим. Одноглазый Ипат, рыча, как медведь, и сквернословя, бросался на обступивших его врагов, тыча саблей в разные стороны, и всякий раз кто-то из ливонцев отскакивал с болезненным криком либо падал на палубу.

Гигант М-Твали избрал для себя достойную жертву – рыжебородого командира в сверкающей кирасе. Видимо, он был обучен нападать на самого главного врага: не случайно в прошлый раз он кинулся на Степана. Бородач был вооружен длинной и тяжелой саблей, которой размахивал так, словно эта тяжесть была ему нипочем. Видно было, что это опытный воин, прошедший много сражений на суше и на море. Он не испугался чернокожего гиганта, бросившегося на него с двумя кинжалами в обеих руках.

М-Твали полез на абордаж без одежды, он скинул с себя все и остался в одной набедренной повязке, отчего его огромное черное тело казалось устрашающим. Рыжебородый командир рубил нападавшего саблей, и искры сыпались с кинжалов, которыми М-Твали прикрывался. В физической силе он превосходил своего противника-ливонца, и руки его были способны выдерживать удары саблей. Но могли не выдержать и сломаться кинжалы!

Сражение шло с переменным успехом. Сначала команда «Святой Девы» воспользовалась моментом и оттеснила защищавшихся от борта к центру палубы, а затем строй был потерян, и схватка неизбежно рассыпалась на кучки сражающихся. Вся палуба галеры превратилась в поле боя. Несомненно, люди Степана хоть краем глаза, но заметили, что их корабль отошел от галеры и что им остается лишь победить либо погибнуть здесь и сейчас. Проиграть бой они не могли – в этом случае никакой надежды на пощаду не имелось. Никто не оставил бы их в живых, ведь на сей раз они выступали в роли нападавших.

Удар тяжелого копья был нацелен прямо в голову Каска. Тот уклонился, но, поскользнувшись на мокрой от крови палубе, упал прямо под ноги ливонцам. Один из них бросился вперед и вонзил кинжал в плечо эстонскому рыбаку. Тот еще пытался подняться на ноги, но второй удар кинжала чиркнул по виску. Обливающийся кровью Каск снова встал, пошатываясь и обводя помутневшим взглядом поле битвы, и тут его настигла смерть – еще один ливонец, подскочив вовремя, достал-таки его саблей…

Вспоминая потом этот бой, все как один говорили о том, что враги защищались как-то вяло и неуверенно. На самом деле силы были слишком неравны, и нападение на галеру являлось с военной точки зрения чистейшим безумием. Как выяснилось впоследствии, галеру защищали пятьдесят человек солдат и матросов, а нападавших было всего двенадцать.

Но два фактора определили исход сражения. Ливонская галера вообще не предвидела никакого нападения, и оно явилось полной изумляющей неожиданностью. В этой части Балтийского моря у Ливонской конфедерации попросту не имелось врагов! Кто мог предположить появление откуда ни возьмись корабля с изображением православной иконы на парусе и с русским экипажем? Ведь Россия не имеет флота…

Второй удачей, определившей успех «Святой Девы», был весьма удачный артиллерийский залп, данный Ипатом, и с самого начала нанесший большой урон защитникам галеры: шестнадцать человек, пораженные картечью, разом вышли из строя. Само по себе это произвело ужасное впечатление на остальных – первый выстрел часто бывает решающим.

Последним ударом оказалась гибель командира – рыжебородого красавца, всегда вселявшего уверенность в своих солдат. Улучив подходящий момент, М-Твали отскочил в сторону и, уклонившись от очередного удара саблей, вдруг вскинул руку с кинжалом и метнул его.

Метание ножей никогда не было частью европейского военного искусства. Зато оно было основным в племени на западном берегу Африки, и даже там, на родине, среди своих соплеменников, М-Твали в этом искусстве не знал себе равных.

Лезвие кинжала вошло в открытый рот ливонского командира и, пробив шейные позвонки, пригвоздило его голову к основанию фок-мачты. Глаза убитого вылезли из орбит, словно уставившись в лицо нежданному победителю.

Как ни странно, в пылу битвы, среди криков и мелькания сабель, случившееся увидели все. Одновременно все увидели также, как Ингрид, пробившаяся на корму вражеского корабля, сорвала штандарт Ливонской конфедерации и швырнула его в студеное Балтийское море.

С удвоенной силой русские пираты бросились на смутившихся врагов. В эту минуту многих покинуло чувство опасности. Теперь только одно чувство – ярость – владело нападавшими. Как львы, они бросались на отступавших по палубе ливонцев, тесня их к корме. Уже в третий раз люди Степана Кольцо захватывали судно таким образом!

Оставшиеся без командира и подавленные отчаянной храбростью нападавших, ливонцы вскоре побросали оружие. Они надеялись на милость победителей и не ошиблись. Еще в Сан-Мало Степан узнал о том, что пираты делятся на две основные категории: на тех, кто захватывает пленников, и на тех, кто в плен никого не берет, убивает всех подряд. Эта вторая категория пиратов имеет на своем флаге специальный знак – предупреждение. Это изображение песочных часов как символа быстротекущего времени и конечности земного бытия. Если мореплаватели видят на пиратском флаге рисунок песочных часов, они твердо знают – им следует либо проявить чудеса мужества и победить пиратов, либо готовиться к неминуемой смерти.

Еще тогда, узнав об этом обычае, Степан Кольцо возмутился. Его поразила сама постановка вопроса: как можно убивать людей не в бою, а просто так? Разве мыслимо так поступать доброму христианину?

– Значит, ты никогда не станешь настоящим пиратом, – заметила Ингрид, рассказавшая о символике флагов. – Ну, честно говоря, мне именно это в тебе и нравится. Да и в твоих людях тоже – вы не убийцы.

– Все – не убийцы? – удивился Степан, оценивавший своих спутников несколько иначе.

– Все, – твердо ответила девушка. – Даже одноглазый. Он дикий зверь, но не убийца.

Сдавшихся ливонцев поспешили загнать в трюм галеры и накрепко заперли. Демид с Лембитом остались возле двери, чтобы стеречь пленников. Такая предусмотрительность была совсем не лишней: пленных ливонцев было почти двадцать пять человек, включая раненых – все еще гораздо больше, чем победителей.

Сразу после окончания боя стало известно о том, что маленькая команда «Святой Девы» понесла существенные в ее положении потери. Кроме убитого Каска, тяжело раненным оказался Фрол-балалаечник. Он получил свое ранение в самом начале, когда вместе с Агафоном притягивал багром галеру к борту. Когда это уже удалось, ливонский солдат ударил саблей Фрола по правой руке и почти отсек ее. Стрелец понял, что ранен, но, не обратив на это внимания, перехватил саблю в левую руку и вместе со всеми перепрыгнул на палубу галеры. Он сражался плечом к плечу со своими товарищами до тех пор, пока не ослабел от потери крови.

Сейчас Фрол с помутившимся взором лежал на палубе, привалившись плечом к мачте, а из разрубленной руки его хлестала и не останавливалась кровь. В роли лекаря на сей раз выступил Лаврентий. Он не стал применять свои колдовские приемы – на это не было времени.

Как поступать с тяжело раненной конечностью, знал каждый помор, да и вообще каждый охотник. Потерять руку или ногу – обычное дело на охоте. Нападающим может быть медведь, или тюлень, или даже морж, если будешь недостаточно осторожен во время промысла.

Лаврентий тяжелым ножом отсек висящую на лоскуте кожи кисть Фрола, а затем изо всех сил туго забинтовал обрубок разорванной на длинные клочья рубахой. О системе кровообращения, открытой доктором Гарвеем, никто в те времена не догадывался, но на практике каждый лекарь знал: чтобы остановить потерю крови, бинтовать нужно как можно туже.

После этой несложной операции оставалось только молиться и надеяться на то, что рана не загноится, как это случилось с несчастным Димитрием Кордиосом…

Из-под палубы слышался глухой невнятный гул – это переговаривались между собой взволнованные галерные гребцы. Как это было принято повсеместно, гребцы здесь не могли покинуть своих мест в любом случае – каждый был прикован за ногу цепью к своей скамейке. Все это время они были пассивными свидетелями происходившего, но теперь волновались – ведь решалась и их судьба.

Степан собрался уже было спуститься к гребцам и разобраться с ними, но тут же прибежала Ингрид и сообщила, что в кормовой каюте обнаружены спрятавшиеся там люди, не принимавшие участия в сражении.

– Там даже девушка есть, – сказала она. – Очень красивая, только напугана до смерти. Вы ведь не собираетесь ее убивать?

– Мы же с тобой уже решили эту проблему, – ответил Степан. – Ты сама сказала, что я не убийца, и мои люди тоже не убийцы.

Тут же он вспомнил, что совсем недавно убил человека – ливонского воина, и в душе что-то неприятно перевернулось. Но ведь это – не убийство, а честный бой. Разве не так?

Поручив своим людям спустить шлюпку и притянуть веревкой поближе «Святую Деву», чтобы брошенный бриг не уплыл далеко, капитан отправился взглянуть на важных незнакомцев.

Главная каюта галеры была очень богато украшена. За свою жизнь Степан Кольцо, не считая поморских кочей, видел три корабля – «Святую Деву», на которой плавал сам, пиратскую галеру, захваченную вблизи нормандских берегов, и английский военный корабль, на котором побывал в гостях. Пиратская галера была грязной и запущенной: пираты не заботились ни о чем, кроме пьянства, убийств и грабежа. На английском корабле все было надраено и царила чистота, но обстановка выглядела бедно даже в адмиральской каюте.

Здесь же Степан столкнулся с великолепием, которого никогда не видал.

Каюта была большая, с узкими стрельчатыми окнами, выходящими на три стороны. На них даже имелись шелковые занавески, чего Степану на кораблях видеть не приходилось. Дощатый пол каюты был застлан большим ковром с изображением затейливого орнамента, а на стенах висели ковры размером поменьше с вытканными на них рисунками. Никогда прежде поморскому капитану не доводилось видеть такой искусной работы. На одном ковре был выткан олень с ветвистыми рогами, стоящий на фоне поросшей лесом горы. На другом – несколько красиво одетых женщин, идущих по дороге с букетами цветов в руках.

Все это выглядело так естественно и изображено столь натурально, что оставалось лишь удивляться искусству неведомых мастеров, создавших такие чудесные украшения.

Но все это Степан ухватил одним взглядом, потому что гораздо большее внимание его привлекали люди, находившиеся в этой роскошной каюте. Все трое явно заслуживали того, чтобы ими заинтересоваться.

В любом ином случае первым, на кого бы Степан обратил внимание, была бы девушка, стоящая в углу каюты, будто забившаяся туда в поисках спасения. Ингрид не ошиблась – незнакомка действительно была очень красива, а кроме того, великолепно и дорого одета. Ослепительная красота незнакомки сразу бросилась в глаза Степану, но он мгновенно отвел взгляд. Здесь было кое-что поинтереснее…

В центре каюты находилось резное кресло, в котором сидел крупный мужчина лет сорока с резкими чертами лица и волевым, выступающим вперед подбородком. Из-под кустистых бровей смотрели серо-стальные глаза, и взгляд их был бесстрашен. Этот прямой взгляд приковал к себе внимание Степана: безоружный человек в кресле не боялся его!

На незнакомце была шерстяная сутана лилового цвета, а на седеющих волосах – плоская шапочка такого же цвета. На могучую широкую грудь свешивалась золотая цепочка с золотым же крестом.

Это был священнослужитель, как сразу догадался Степан, причем очень высокого ранга. На улицах Сан-Мало поморскому капитану приходилось видеть католических священников. Их одеяния и вообще внешний вид сильно отличались от того, как выглядели священники греческого обряда, к которым он привык с детства. Отсутствие бороды и непривычный покрой сутан не позволял ошибиться. Но тамошние священники выглядели иначе, чем тот, который сидел сейчас в кресле. Властный вид, ямочка на подбородке, да и ткань дорогой одежды свидетельствовали о том, что это – не простой священник.

Третьим в каюте был юноша – невысокого роста, скромно одетый, дрожащий от страха.

Сзади на Степана напирал Василий, стоявший в дверях, так что пришлось войти в каюту и закрыть за собой дверь. Теперь они остались трое на трое. С одной стороны – красивая незнакомка, священнослужитель и юноша, а с другой – Степан с Василием и зашедшая вместе с ними Ингрид.

– Кто вы такие? – резким голосом спросил сидящий в кресле человек, окидывая суровым взглядом вошедших. – Что вам надо? Почему вы напали на наше судно?

Говорил он по-немецки, так что присутствие Ингрид оказалось очень кстати, – она в который уже раз взяла на себя роль переводчицы. За время плавания с русской командой общительная Ингрид даже успела заговорить по-русски, так что нужда в двойном переводе отпала. Лишь в сложных случаях она использовала родной язык, с которого Степан уже переводил Василию.

Василий собрался было отвечать на заданные вопросы, но Степан толкнул его в бок, и сотник осекся.

Поморскому капитану не понравился властный взгляд и резкий голос. Задававший вопросы человек в кресле явно ощущал себя выше его, а деление людей на низших и высших выводило Степана из себя еще на Московской Руси. Один человек не выше другого, люди равны. А если кто-то хочет быть выше других, ему еще нужно доказать свое право на это. Пока что Степан, Василий и люди со «Святой Девы» доказали совсем обратное, они вышли победителями в бою.

– Задавать вопросы буду я, – твердо заявил помор. – Ты будешь отвечать на них, когда я велю тебе. А если станешь дерзить, то пойдешь кормить рыб в море.

Наступила пауза. Священнослужитель не выглядел испуганным, он задумчиво крутил пальцами дорогой перстень на руке, и в лице его ничто не изменилось. Впрочем, Степан и не рассчитывал напугать этого человека: видно было, что он не из пугливых. Нужно было лишь обозначить, кто в данную минуту является хозяином положения.

Человек в лиловой сутане принял решение.

– Я – епископ Хуго фон Штернберг, – сказал он, вскинув голову. – И в настоящее время направляюсь в Ригу в качестве легата Его Святейшества Папы. У меня особое поручение от Святого Престола. А теперь пора и тебе назвать себя и заодно объяснить, кто ты сам и почему напал на нас.

Степан услышал, как стоящий рядом с ним Василий поцокал языком. Ну да, как тут не удивиться! Что такое легат? У Ингрид спрашивать неудобно, но можно догадаться, что это важная персона. От самого Папы Римского!

Теперь уж Василий не смог промолчать. Такая удача свалилась им на голову в самом начале! Папский легат!

Сглотнув от волнения слюну, Василий сказал:

– Сейчас в Ливонии идет война. Что делать легату от Папы в Риге? Что за поручение у тебя? И еще: что это за люди с тобой? Кто эта девица?

Хуго фон Штернберг усмехнулся и чуть склонил голову.

– На последний вопрос я ответить могу, – сказал он. – Моя племянница Эвелин и мой секретарь Георг Браушвиц.

Он небрежно взмахнул рукой, как бы представляя своих спутников, а затем добавил:

– Ну вот, это все, что вы вправе были спросить у меня. Теперь назовитесь сами. Или вам нечего сказать и вы обыкновенные морские разбойники?

Он взглянул насмешливо, и Степан в который раз удивился самообладанию этого властного и смелого человека. Перед ним стояли два разъяренных битвой человека с обнаженными саблями, на лезвиях которых запеклась недавно пролитая кровь, а он разговаривал с ними без тени страха.

Степану вдруг вспомнились слова старца Алипия из холмогорского монастыря.

– У всякого человека можно чему-то поучиться, – назидательно говорил иеромонах, по-старчески прикрыв веками выцветшие глаза и слегка покачивая седой головой в такт собственным словам. – Всякий человек – творение Божье и поэтому обязательно имеет нечто Божественное. Хотя бы капельку. Если ее распознать, то именно этой капельке можно у него научиться.

Вспомнив тот разговор в монастырской библиотеке, Степан подумал о том, что у немецкого епископа вполне можно поучиться многому.

– Мы не разбойники, – вскинулся Василий. – Я же сказал тебе – в Ливонии идет война, и мы воины.

– Воины? – вскинул кустистые брови епископ. – Очень интересно! И какой же страны вы воины, раз напали на легата Его Святейшества?

Он снова сурово усмехнулся и сжал тонкие волевые губы.

– А кроме того, – заметил он. – Что-то вы не похожи на шведов и датчан. Так чьи же вы воины?

Снова настал черед Василия. Он выставил вперед свою и без того крутую грудь и гордо сказал:

– Мы – воинский корабль Ивана, царя Московского и всея Руси. Вы плыли под флагом Ливонской конфедерации. А значит, корабль ваш – вражеский, и захватили мы его в честном бою.

Слова Василия, казалось, не произвели на Хуго фон Штернберга никакого впечатления. Он хрустнул костяшками пальцев и, презрительно усмехнувшись, промолвил:

– Вы лжете. У русских нет никаких военных кораблей. А царь Иван сидит где-то далеко в лесах и никогда не видел моря.

Он попросту не поверил! Совсем не поверил! Степан с Василием переглянулись.

Увидев, как его слова ошарашили незнакомцев, епископ решил, что пришла пора переломить ситуацию.

Он встал во весь рост, оказавшись мужчиной громадного роста и могучего телосложения. Взявшись правой рукой за крест, висящий на груди, Хуго сказал:

– Судя по вашему языку, я думаю, что вы поляки. Раньше я служил в Торне, где много поляков, и привык к вашему языку. Вижу сейчас, что бес вас попутал. Вы – добрые католики, которые попросту совершили ошибку.

Голос епископа сделался гораздо мягче, чем прежде, а на лице появилось строгое, но увещательное выражение.

Удивленные Степан с Василием молчали, и епископ, приняв их изумление за смущение, продолжил, все больше уверяясь в успехе.

– Все совершают ошибки, – говорил он. – Вы совершили грех, не подумав. Напали на судно, убили много людей – своих братьев во Христе. Не знаю, что толкнуло вас на это, но, если вы сейчас встанете на колени и искренне покаетесь, я подам вам отпущение греха. Бог вас не накажет, и вы останетесь по-прежнему сынами святой Католической церкви и будете пребывать в молитвенном общении с самим предстоятелем Святого Престола.

Он окинул отеческим взглядом стоявших перед ним и еще мягче проговорил:

– Ну, что же вы? Не смущайтесь! Нет греха, который Бог бы не простил при покаянии. Вставайте на колени и покайтесь.

Теперь Хуго фон Штернберг улыбался – мягко, любовно, отечески. Он стоял прямо, властный и величественный, и от имени Бога обещал прощение этим заблудшим овцам.

Первой хихикнула Ингрид. Она не удержалась и, переводя последние слова, откровенно развеселилась. За ней засмеялся Степан, и даже ошеломленный Василий нерешительно улыбнулся.

– Милый человек, – задушевно сказал Степан. – Ты, чем болтать попусту, лучше в окно посмотри. Видишь наш корабль? Вот его как раз подтащили к вашему борту. Посмотри, посмотри, мы не торопимся.

Епископ подошел к высокому узкому окну и некоторое время разглядывал «Святую Деву». Выглядела она очень неважно: безнадежно сломанная мачта и сильно поврежденная другая. Это уж не говоря о пробитых во многих местах парусах, которые точно теперь нужно полностью менять – такие прорехи не починишь.

Но парус с изображением Пресвятой Богородицы, нарисованной Федором по всем правилам греческого иконописного мастерства, остался неповрежденным, и епископ увидел его. Увидел и славянские буквы, тянущиеся по борту брига.

Потрясенный епископ обернулся, и выражение его лица теперь вовсе не походило на прежнее. На этот раз он поверил сказанному, точнее – собственным глазам. Но смириться с этим не мог, как не мог до конца осознать случившееся. Хуго фон Штернберг с детства твердо знал, что Балтийское море принадлежит немцам, шведам и датчанам. Ну, еще немножко полякам, но самую малость. А русские – кто они? Дикие люди, которые где-то далеко в звериных шкурах бродят по непроходимым лесам. Правда, сейчас они напали на несчастную Ливонию и пытаются выйти к морю. Но им это никогда не удастся, потому что быть такого не может! Дикие скифы в своих меховых шапках уберутся в леса надолго, если не навсегда.

И что же это? В центре Балтийского моря, вблизи ливонских берегов его захватили в плен эти самые дикие скифы!

– Как вы оказались здесь? – спросил он. – Кто вы и как проникли в наше море?

– Мы? – переспросил Степан. – Я капитан корабля «Святая Дева». Имя мое Степан Кольцо.

Василий вновь приосанился и выступил вперед.

– А я, – сказал он, – сотник московского стрелецкого войска боярин Василий Прончищев. А вы находитесь у нас в плену и будете доставлены в ставку русских войск. А море это – не ваше, и мы в него не проникли. Мы пришли сюда силой своего оружия и по воле Божьей останемся здесь, на этих берегах, до скончания века. И море станет нашим. Теперь все ясно?

Отвечать на дальнейшие вопросы епископ наотрез отказался. Он был потрясен и подавлен, но твердость духа осталась при нем. Более того, он даже стал еще более высокомерным с этими дикарями. Он – Хуго фон Штернберг, не должен был уронить высокое звание европейца и христианского епископа перед захватчиками.

С какой целью плывет он в Ригу? Какое задание имеет от Папы Римского? Что должен передать?

Все эти вопросы были заданы, но ни одного ответа получено не было. Епископ молчал, лишь задумчиво крутя перстень на пальце, его племянница сидела, оцепенев от ужаса, а юный секретарь был бледен, как полотно, и, казалось, вовсе лишился дара речи.

– Потом поговорим, – решил Степан, которому не терпелось пойти к своим людям, считавшим полученные трофеи. Он обратился к Ингрид и сказал: – Вели Лембиту встать тут у дверей и никого из каюты не выпускать. Мало ли что этот епископ может придумать.

– Будем пытать? – спросил Василий, когда они вдвоем покинули каюту. – Под пыткой во всем сознаются…

Степан не ждал этих слов, но когда они прозвучали, его словно подбросило. Он резко обернулся к боярскому сыну и, глянув в лицо, отрывисто спросил:

– А кто пытать будет? Ты?

– Нет, конечно, – попятился от неожиданного отпора Василий. – Почему я? Я не умею и не стану…

– И я не умею, – так же резко бросил Степан.

– Но Ипат, – нерешительно предположил боярский сын. – Он все может.

– О да, – кивнул Степан. – Ипат и вправду все может, это ты правду сказал. Жаль, что мы с Лаврентием спасли тебя однажды от Ипата. Ты имел возможность лично убедиться в том, что он может все.

Василий понял намек, и лицо его побагровело. Воспоминание о своем позоре, о страхе и смятении, а также гнев на Степана, напомнившего ему об этом, – все вместе возмутило юного сотника. А возмутившись, он перестал контролировать себя, как делал все последнее время.

– Ты как смеешь, холоп? – вскричал он, но тотчас же оборвал себя, увидев, как изменилось лицо капитана. В глазах у Степана потемнело от нахлынувшего гнева. Вся затаившаяся глубоко в душе ненависть и презрение к московским обычаям требовали выхода, но он сдержался. Не время, не место, да и вообще – не стоит.

Он прерывисто вздохнул, набирая воздух и выпуская его через ноздри, чтобы успокоиться.

– Здесь нет бояр и холопов, – сказал он. – Мы воюем за православного царя и за славу Руси, это так. Погибнем за это, если придется. Но порядков ваших здесь не заводи. И еще запомни, боярский сын: пытать здесь никого не будут. Боевой корабль – не московский застенок, а мы с тобой – командиры над свободными людьми, а не палачи.

Сказал это и сразу же похвалил себя. Правильно сделал, что сдержался, сказал веско, но спокойно. Потому что и Василию Бог дал ума – тот понял его. Если и обиделся, то вида больше не показал. Улыбнулся в ответ Степану и хлопнул его по спине.

– Поговорили и ладно, капитан, – сказал он. – Что ругаться попусту? Да еще после такого боя и такой удачи! Какая птица-то к нам залетела, а? Пойдем, на трофеи посмотрим – богата ли добыча.

Они спустились в трюм, где члены команды как раз заканчивали осматривать то, что казалось им ценным на ливонской галере. Никакого груза тут не было – кроме личных вещей солдат и матросов, галера перевозила только оружейные припасы. Главным грузом был епископ с сопровождавшими его людьми.

Правда, захваченные пушки очень понравились Ипату. Они были небольшие, но зато бронзовые, то есть более современные и надежные, чем чугунные. Теперь все думали о том, каким образом перетащить их к себе на бриг. Перегрузить такие тяжести с корабля на корабль в условиях неспокойного моря и сильной качки – задача нелегкая. Зато теперь «Святая Дева» будет вооружена так, что сможет сражаться с любым противником: такого мощного артиллерийского залпа не может дать почти никто.

Одно печалило и оставалось проблемой – нехватка людей. Их не хватало даже для полноценного управления кораблем, а уж в бою малочисленность экипажа могла сделаться роковой. Не всегда же будет так везти, как повезло сегодня.

Что делать дальше и как поступить с галерой и ее экипажем, решали все вместе, поднявшись на палубу. Степан, как капитан корабля, наотрез отказывался принимать важные решения единолично. Кое-кто не понимал этого и хотел получать приказы, но помор настоял на своем.

– Если мы вместе плывем и вместе сражаемся, – сказал он, – то и судьбу свою должны решать сами, тоже все вместе.

– Что будем делать с ливонцами? – задал вопрос Степан, встав посредине круга из столпившихся людей.

– Отпустить, – ответили все. Только Ипат с Агафоном открыли было рты, чтобы потребовать убийства, но и они, увидев всеобщее единодушие, хмуро кивнули – отпустить. Это же не пираты, которые напали на них в Северном море, а обычные солдаты и матросы. Зачем их убивать, раз сдались?

– Если отпустим, – мрачно заметил кровожадный Ипат, – они попадут к своим и станут сражаться против наших войск. Своих же врагов отпускаем.

– Высадим на ближайшем острове, – сказал Степан. – Найдем островок подальше от берега, да там и высадим. Оттуда они долго к своим не попадут. К тому времени уже война закончится.

– А с гребцами как быть? – задал капитан следующий вопрос. – Освободить? Они – люди подневольные, на цепи сидят.

– Освободить! – заговорили снова все разом.

– А если кто из них захочет с нами идти, то принять, – предложил Василий. – А то мало нас. Некому сражаться, сами видели. Сколько нас осталось-то?

Все переглянулись и приуныли. Действительно, сейчас, после того как погиб Каск и неизвестно, выживет ли Фрол, боеспособных людей оставалось лишь десять человек. С таким количеством бойцов в море не повоюешь.

– Если захотят из гребцов к нам присоединиться – возьмем, – повторил сотник, но тут вмешались Федор с Кузьмой. Еще недавно они сами были гребцами на галере и теперь обеспокоились.

– Осторожнее надо, – сказал Кузьма. – Среди гребцов ведь не одни пленные. Туда преступников сажают – убийц, воров, грабителей. Мы пока с Федором в гребцах были, всякого насмотрелись. Там народ такой бывает, что прямо беда. Куда ж их брать к себе?

В этот момент с кормы раздался истошный крик Лембита, звавшего на помощь.

– Пожар! – кричал он, что было силы. – Сюда! Пожар!

Главная каюта была охвачена пламенем. Огненные языки лезли по занавескам на окнах, лизали поразившие Степана гобелены с изящными сценками, трещало горящее дерево.

Лембит стоял на страже возле дверей каюты, где находились пленники, и ничего подозрительного не замечал. А затем вдруг почуял запах дыма. Потянул носом, потом еще раз принюхался и понял – дым идет из каюты. Когда он распахнул дверь, то увидел, что епископ лежит на полу, а девушка и секретарь, онемевшие от ужаса, жмутся по углам, отступая от огня, разведенного прямо на ковре в центре помещения.

Пожар на корабле – огромное бедствие. Воды кругом полно – море, но как ее достать? На галере нашлось две бадьи, которые пришлось опускать на веревке, а затем поднимать наверх. Тушить пытались вдесятером, но что могут сделать десять человек, у которых есть только две бадьи?

К тому же весть о пожаре услышали все находившиеся на борту, и корабль буквально дрожал от криков. Кричали и бились в дверь запертые пленники, вопили о помощи прикованные цепями галерные гребцы. Кому охота сгореть заживо в трюме пылающего корабля?

Вместе со своими товарищами Степан таскал воду из-за борта, плескал ее в огонь и постоянно чувствовал ужас. Пленных ливонцев, допустим, еще можно выпустить из помещения и предоставить своей судьбе. Но расковать сорок гребцов никто просто не успеет – на это нужно часа два, а пожар ждать не станет.

Пламя удалось сбить и потушить лишь в самую последнюю минуту, когда горящие доски пола уже готовы были упасть в трюм, после чего пожар было бы не остановить.

Из сгоревшей каюты спасли всех. Девушка от страха потеряла сознание, а секретарь надышался дыма и с трудом приходил в себя. Только епископ, которого вытащили из огня первым, лежал неподвижно, без признаков жизни.

– Сдох, латинская собака, – сказал Василий и пнул носком сапога мертвого епископа. – От страха сдох.

Но Степану было ясно, что это совсем не так. Покойный Хуго фон Штернберг, похоже, не знал страха и уж, по крайней мере, был не менее храбр, чем сотник Василий. Отчего же он умер?

Кто устроил пожар? И для чего?

Поняв, что они не сгорят в огне, пленники и гребцы постепенно успокоились. Приказав людям перегружать на бриг захваченное оружие и боеприпасы, Степан решил вплотную заняться оставшимся в живых секретарем епископа. Может быть, он будет более сговорчивым, чем его покойный господин?

Первое впечатление не обмануло Степана: юный Георг Браушвиц был именно таким человеком, каким казался – патологическим трусом. От охватившего его страха он был готов рассказать все, и даже больше того, но трясся так, что не мог говорить.

С большим трудом, и только пригрозив смертью, секретаря удалось разговорить.

– Я не разводил огонь, – трясущимися губами поведал Георг. – Его преосвященство приказал мне, но я не смог. Он сделал все сам. Нужно было сжечь бумаги.

– Какие бумаги?

– Важные бумаги, – закивал Браушвиц. – Очень важные бумаги. Письмо от Его Святейшества Папы к архиепископу Риги и еще другие.

Внезапно он спохватился:

– Но я читал все эти документы, – умоляюще заглядывая в глаза Степану, сказал он. – И могу дословно пересказать вам их содержание.

Но бумаги не интересовали поморского капитана. Что толку в сожженных бумагах, когда так много важных дел вокруг?

Осознав это и желая во что бы то ни стало спасти свою жизнь, секретарь Браушвиц рассказал самое главное – архиепископ вез деньги для сражающейся Ливонии.

– Вот тут, – прошептал он, встав на колени и указывая дрожащей рукой на сундук, стоявший у стенки каюты. – Вот здесь огромные драгоценности, которые Его Святейшество послал в Ригу. Мой господин – архиепископ фон Штернберг должен был передать их. Это деньги от святой Католической церкви для поддержки ливонцев против русского нашествия. Это – главное, что вез господин архиепископ.

– Здорово, – прохрипел сдавленным голосом сотник Василий из-за плеча Степана. – Эти сокровища – как раз то, что нам нужно. С этим сундуком мы и явимся в Москву. Все увидят, как мы служим великому государю.

С этим Степан спорить не стал. Действительно, забавно будет, если деньги, предназначенные для войны с Россией, попадут как раз в руки русскому царю. Что ж, на это он согласен. Главное теперь, чтобы команда не узнала об этих громадных богатствах – такое известие может помутить разум у многих.

Открыв сундук, Степан с Василием ахнули – он был наполнен золотом до краев. Можно было себе представить, как терзался несчастный Хуго фон Штернберг, осознавая, что теперь все это богатство попадет в руки тех, против кого оно предназначено. Но уничтожить сундук с золотом он не имел возможности. В окно не выкинешь, а сжечь невозможно – золото не горит. Теперь понятно стало, отчего он покончил с собой – от отчаяния и бессилия. Сделал все, что смог: уничтожил важные бумаги и ушел из жизни.

Вероятно, эта мысль пришла в голову Степану и Василию одновременно. Они взглянули друг на друга и помолчали несколько мгновений.

– Надо будет похоронить архиепископа по-человечески, – сказал Василий после паузы. – Серьезный мужик был. Не всякий бы в его положении так себя повел.

– А денег здесь, – ответил Степан, кинув оценивающий взгляд на сверкающую груду золота. – Царю Ивану еще на год войны хватит.

* * *

Взятых на галере пленников оказалось почти тридцать человек, не считая гребцов. Оставалось только поражаться, какой силой и каким волшебством команде «Святой Девы» удалось одержать победу над таким большим и хорошо вооруженным кораблем.

Глядя на захваченных пленников, крепких моряков и солдат, на их оружие, теперь собранное в кучу на палубе, Степан да и его товарищи лишь диву давались: как удалось им одолеть столь сильного врага.

– В следующий раз не станем рисковать, – сказал капитан. – Однажды случилось чудо, и мы победили, а в следующий раз нужно поостеречься – нечего Бога искушать.

Пленникам объявили, что зла им сделано не будет, а просто высадят их на пустынном острове да бросят на произвол судьбы и морской стихии. Хоть известие было и невеселым, пленники обрадовались. Для попавших в руки пиратов высадка на острове считалась самой большой из возможных удач – чаще всего пленников попросту убивали и сбрасывали за борт.

Остров подсказал Лембит – знаток Балтийского моря, исходивший его на шхуне вдоль и поперек. Хозяин Хявисте знал Балтику так же хорошо, как Степан знал родные поморские края – Белое море.

– Есть небольшой остров, – сказал он. – Люди там не живут, и корабли туда не заходят. Но имеется родник с пресной водой, деревья, чтобы построить шалаши, а рыбу можно ловить в море самодельными сетями.

– А вдруг наши пленники не умеют ловить рыбу? – спросил Василий, тоже принимавший участие в выборе места. – Или не умеют сплести сети?

– Научатся, – усмехнулся Лембит. – Человек многому может научиться, когда есть сильно захочет. От голода на Балтике еще никто не умирал. От чумы умирают, от войны умирают, а от голода – нет. Море всегда прокормит.

– Но наши пленники ведь не морские люди, – заметил Василий, в котором вдруг проснулось сострадание к людям. – Они могут просто не уметь кормиться морем.

Но Лембит не сдавался.

– Ничего, – упрямо сказал он. – Всему можно научиться. Я же научился быть пиратом, хотя никогда в жизни не мог представить себе, что стану им. Что делать, пришлось.

Когда указанный Лембитом остров показался на виду, всех захваченных на галере опросили, не желает ли кто присоединиться к экипажу «Святой Девы». Из моряков и солдат не вызвался никто, лишь несколько гребцов изъявили желание стать пиратами. Их было шестнадцать человек, из которых троих пришлось забраковать – они выглядели настоящими преступниками и держались соответственно. Видно было, что эти трое попали в галерные рабы не потому, что их захватили в плен, а по приговору суда – за разбой и убийства.

– А сами вы что – не разбойники? – обиженно сказал один из преступников, получив отказ. – Вы разбойники, и мы разбойники, какая разница? А резать мы умеем не хуже вашего.

Но Степан был тверд: хоть он формально и мог считаться пиратом, и корабль «Святая Дева» мог быть признан пиратским, все же задачи перед ним стояли совсем другие – не личное обогащение на чужой крови, но участие в Ливонской войне и служба Русской державе.

Бриг удалось подвести совсем близко к острову. Погода стояла тихая, и море было гладким, спокойным.

– Перевозить будем на лодках, – решил капитан. – Вода в море студеная, а пока еще они там на острове костры разведут.

Когда шлюпка стала наполняться пленниками, которым позволили взять с собой даже личные вещи, к Степану подошла Ингрид. Лицо у нее было озабоченным, и видно было, что девушка волнуется.

– Нельзя Эвелин ссаживать с остальными на остров, – сказала она. – Я этого не могу допустить.

– Кого? – не понял сразу Степан и лишь потом сообразил, что речь идет о племяннице покойного архиепископа. Он обратил на нее внимание в самом начале, потому что девушка поразила его своей красотой, но потом в хлопотах забыл о ней. Степан лишь несколько раз машинально отмечал про себя, что видит Эвелин в обществе Ингрид. Это было естественно, что хозяйка корабля взяла под свое покровительство прекрасную пленницу.

– Что Эвелин станет делать на острове в окружении всех этих мужчин? – возмущенно пояснила Ингрид. – Бог знает, что может случиться с такой красавицей в лапах этих солдат и матросов.

Степан поежился. Он и без Бога отлично знал, на что способны моряки и солдаты, оказавшиеся без присмотра начальства…

– Да, – сказал он. – Никто не собирается причинять этой девушке неприятности. Но ведь не можем же мы таскать ее с собой повсюду. Куда ее девать? Разве она нужна тебе на корабле?

– Совсем нет, – засмеялась Ингрид. – Этой неженке и белоручке совсем не место на пиратском корабле. И меня она только раздражает, так что я буду рада избавиться от нее. Но это совсем не означает, что ее можно высадить на остров вместе с матросами. Ничего такого Эвелин не заслужила. Она просит отвезти ее к тетушке, так она мне объяснила.

– К тетушке? – удивился Степан. – Ну и фантазии у этой архиепископской племянницы! Словно нам больше нечем заняться, кроме того, что развозить избалованных барышень по тетушкам!

В этот момент красавица Эвелин сама приблизилась к ним и остановилась, глядя на Степана своими огромными голубыми глазами.

– Капитан, – сказала она умоляюще. – Я прошу вас проявить милосердие! Вы не можете обречь меня на мучения!

Степан нахмурился – ему не нравился шантаж. Да и вообще изнеженные девушки были ему не по нраву.

– Я вовсе не собираюсь подвергать вас мучениям, – ответил он сухо. – Просто вы хотите невероятного. Какая еще тетушка? У нас нет времени доставлять вас куда-то.

– У меня нет родителей, – сказала Эвелин. – И дядя Хуго был моим единственным защитником и покровителем. Теперь он мертв, и я осталась совсем одна. Но тетушка ждет меня и приютит. Вам нужно только доставить меня к ней.

Девушка держалась скромно, но в голосе ее была такая настойчивость, а бездонные глаза смотрели так умоляюще, что Степан дрогнул. Эвелин совсем не нравилась ему – было в ней что-то непонятное, однако…

– Мне очень жаль, что ваш единственный покровитель умер, – ответил он сдержанно. – Но вы ведь не думаете, что я стану покровителем взамен его.

– Но тетушка, – начала было снова Эвелин, однако Степан прервал ее.

– Где живет ваша тетушка? – спросил он.

– На острове.

– На каком острове?

Но в этот момент Степана отвлекли. Подошел Марко Фоскарино и сказал, что два пленника хотят поговорить с капитаном. Их уже заталкивали в шлюпку, но они окликнули венецианца, и один из пленников обратился к нему по латыни.

– Эти юноши – не простые солдаты, – объяснил Марко. – Простые солдаты не говорят по латыни. Они очень просят, чтобы капитан уделил им внимание.

Степан увидел двух молодых людей в порванной одежде, неумытых и растрепанных. Впрочем, так выглядели все пленники после тяжелого боя, а затем долгих суток, проведенных взаперти под палубой. Вид у юношей был измученный, но оба старались держаться с достоинством.

Один из пленников был старше другого на несколько лет, зато он выглядел подавленным и апатичным, но глаза младшего буквально горели огнем. В его взгляде была отчаянная решимость.

– Капитан, – обратился он к Степану. – Мы ваши пленники, и вы вольны поступать с нами так, как пожелаете.

– Это верно, – улыбнулся поморский капитан. – Тут ты совершенно прав. И вы должны благодарить Бога за то, что мы всего лишь высадим вас на необитаемый остров. Не правда ли?

– Но мы вам не враги, – произнес юноша со всей силой убеждения. – А если окажемся на необитаемом острове, то кто знает, когда мы с него выберемся.

– Не враги? – переспросил стоявший рядом Василий. – Все ливонцы – наши враги.

– Но мы не ливонцы, – приложил обе руки к груди молодой пленник. – Мы – баварские дворяне. Мой брат и я отправились из родного дома, куда глаза глядят в поисках славы и доблести. Нам сказали, что везут воевать с мусульманами и дикарями, а сейчас мы видим, что были обмануты. За что же нам страдать на этом проклятом острове?

Выслушав эту сбивчивую речь юноши, Степан с Василием надолго замолчали. Им многое было непонятно в сказанном.

– Бавария – это королевство на юге германских земель, – вмешался Марко Фоскарино, поняв, что без его помощи не обойтись. – Это место гораздо ближе к моей родной Венеции, чем к здешним местам. На самом деле даже непонятно, зачем и каким образом баварские юноши забрались так далеко.

Глава 3

Баварские рыцари

Они подошли к городским воротам на закате, когда уже стало темнеть. В город стража их впустила, но ведь нужно было еще найти себе пристанище на предстоящую ночь. Или на две ночи, или на три…

Братья были в пути уже месяц и миновали за это время много городов. Они хорошо усвоили, что свой путь нужно строить так, чтобы прийти в очередной город, где придется ночевать, в середине дня. Тогда еще есть возможность пройтись по улицам и присмотреться к постоялым дворам. А присмотреться – значит выбрать. А выбрать – значит сторговаться в цене за постой и за еду.

Прийти же в город вечером означало с самого начала поставить себя в крайне невыгодное положение. Когда стемнеет и улицы станут непроходимыми из-за кромешной тьмы, придется зайти в первый попавшийся постоялый двор. А там уж уповать только на совесть хозяина, который увидит перед собой двух путешественников и будет иметь возможность диктовать им любую цену…

А ночевать на улице нельзя, пусть даже ночи случались теплыми: городская стража так и рыскала, отлавливая бездомных путников. Найдя ночующих на улице, сначала тащила в тюрьму, а утром – в Ратхаус, где после долгого ожидания подозрительным личностям предстоял допрос с пристрастием.

Такое с ними однажды уже случилось, и братья не хотели повторения. В середине пути, в Лейпциге, их схватили на улице в ночное время. Ну и натерпелись же они сначала холода в тамошней городской тюрьме с каменными сырыми стенами, а затем во время допроса в огромном зале Ратхауса, облицованном камнем, с высокими стрельчатыми окнами, выходящими на базарную площадь.

– Кто вы? – строго спросил ратман, осмотрев приведенных к нему задержанных.

– Братья фон Хузен, – ответил Франц. – Из Нижней Баварии.

Он всегда отвечал первым и первым же заговаривал, когда нужно было о чем-то спросить или обратиться с просьбой. Альфред старше на два года, но зато Франц считался бойчее…

Вот и тогда он говорил с ратманом смело, без запинки. В конце концов, чего им бояться? Никаких законов Священной Римской империи они не нарушили.

– А сколько вам лет? – поинтересовался ратман – высокий и худой мужчина с пергаментно-желтым лицом, одетый в роскошный костюм из синего сукна, с золотой цепью на груди. – И куда вы направляетесь?

– Моему брату двадцать лет, – ответил Франц, взглянув на стоявшего рядом Альфреда. – А мне восемнадцать. Мы идем на север, в город Любек. Точнее, – добавил он, – нам нужен порт Любек.

Братья стояли перед ратманом, развалившимся на стуле с высокой деревянной спинкой. Сзади переминались с ноги на ногу два стражника, которые утром привели их из тюрьмы.

Ратман перевел взгляд на Альфреда.

– Скажи, – сказал он, – твой брат умеет говорить? Судя по твоим словам, он старше тебя. Так что же он молчит? Эй, юноша, как тебя зовут?

Альберт чуть качнулся вперед и, словно выходя из задумчивости, негромко назвал свое имя.

Ратман усмехнулся.

– Знаешь, мой друг, – сказал он. – На твоем месте я был бы немного разговорчивее. У твоего младшего брата имеется с собой бумага, – ратман кивнул на лежащую перед ним на столе грамоту, – в которой сказано, кто он такой и куда идет. Остается только выяснить, действительно ли этот молодец, – ратман перевел испытующий взгляд на Франца, – действительно ли этот молодец дворянский сын Франц фон Хузен. Но это мы как-нибудь установим. А вот про тебя нам ничего не известно.

Это был самый опасный момент путешествия, которого братья боялись сильнее всего. От разбойников на лесной дороге можно отбиться, если владеешь мечом, а перед государственными властями человек без документов бессилен…

Ратман встал из-за стола, и его тяжелая цепь зазвенела.

– В грамоте твоего брата сказано, что родители отпустили его из дома для того, чтобы он нашел себе место военной службы, – сказал он Альфреду. – Тут имеется подпись бургомистра и печать баварского нотариуса, заверившего документ. – Ты ведь младший сын в семье, да?

Ратман снова обратился к Францу, и тот кивнул, слегка покраснев от досады. Младшим сыном быть почетно, но не престижно. Есть вековые традиции, которые с детства определяют жизненный путь каждого человека. Изменить свой жизненный путь очень трудно, чаще всего невозможно. Если ты старший сын в семье, то ты наследуешь землю и дом, словом, все недвижимое имущество, и становишься бароном. Если ты второй сын, то получаешь изрядную сумму денег для передачи в монастырь и становишься монахом. Учитывая эту сумму, отданную Церкви, а также то, что ты, будучи баронским сыном, получил изрядное образование, можешь твердо рассчитывать на то, что в скором времени станешь аббатом монастыря, а затем даже епископом.

Но вот если ты третий сын или четвертый и так далее, то дело обстоит куда хуже. Наследства ты не получаешь вовсе – ни в каком виде. Получаешь лишь образование, наряду с другими братьями, военную тренировку, оружие и коня. И вот с этим капиталом можешь отправляться на все четыре стороны. Это можно называть по-разному: искать счастья, удачи. Или можно сказать – служить Церкви и королю. Суть от этих слов не меняется.

В целом это мудрое жизненное устройство называлось Законом Крови и Земли. Главная его цель – не допустить дробления баронских хозяйств, чтобы не было дележа между сыновьями.

Франц был как раз третьим сыном в семье, так что он с детства знал о том, что ему предстоит стать рыцарем – безземельным воином, который будет служить за плату, и если повезет и он останется в живых, то заслужит почет и высокие воинские должности при дворе сюзерена.

О подвигах рыцарей, о рыцарской доблести и чести сложены поэмы и песни, о них повествуют рыцарские романы, известные каждому юноше. Их можно слушать с упоением, их можно читать, витая грезами в заоблачных высотах.

Франц так и делал, но ведь мир вокруг него изменился, стал другим. Канули в прошлое славные Крестовые походы, потерпели военные поражения и отступили на задний план рыцарские ордена, овеянные славой прошлых столетий.

Никого не посвящали больше в рыцари ударом меча по плечу. Никто не скакал на рыцарских турнирах с шарфом Прекрасной Дамы, повязанным на левой руке. Артиллерийский огонь сметал в бою отважных рыцарей целыми рядами…

Однако Закон Крови и Земли оставался неизменным, и третьему сыну предстояло уходить из отчего дома и с оружием в руках добывать себе если не честь, то средства для пропитания.

– Куда ты двинешься? – спросил Альберт у младшего брата накануне дня, когда Францу предстояло отправиться в дорогу и все было готово к отъезду.

– На север, – сказал Франц. – Хочу добраться до Любека.

– До Любека? – удивился Альберт, нахмурившись. – А зачем тебе в Любек? Это далеко, да и что там вообще делать – на севере?

И Франц рассказал брату о своему замысле, созревшем у него уже полгода назад, когда через деревню проходили бродячие монахи и остановились переночевать в их бедном замке. Один из монахов рассказывал о Новом Свете – о далекой земле, расположенной за морями и океанами. Туда можно доплыть на большом корабле, и это – земля невиданная, полная чудес. Там золото лежит прямо на поверхности земли и можно собирать его горстями и охапками. Местные красавицы искусны в любви и пленительны.

Но Новый Свет – место для настоящих рыцарей, потому что жизнь там полна опасностей. Орды злобных дикарей-язычников нуждаются в усмирении и приведении к Кресту Господнему…

Монах рассказывал обо всем этом в людской, где собралось к вечеру много народу. Горел огонь в очаге, разгоняя подступающую из каменных углов зимнюю сырость. Трое монахов на правах гостей расположились ближе всех к огню, а вокруг расселись на деревянных лавках домовые слуги: всем было охота промозглым вечером послушать путников – пусть расскажут свои небылицы. В деревне скучно, и новостей никаких не доходит, так что визит бродячих монахов тоже сделался событием.

Франц слушал рассказ монаха, как сказку, не очень-то веря в нее. И действительно, разве мало приходилось слушать поэм и песен, сложенных о диковинных землях, покоренных крестоносцами в прошлые века? Время от времени доводилось слушать миннезингеров – бродячих певцов, которые исполняли огромный репертуар песен на самые разные темы – от любовных до военных. Большое место в репертуаре занимали песни о том, как отважные рыцари в поисках Святой земли заблудились и оказались в неведомой земле, населенной удивительными существами.

– Эх, хорошая жизнь в этом Новом Свете, – заметил конюх Ганс, выслушав рассказ монаха, а затем философски заметил: – Да ведь только как туда добраться? До неба не дойти, и за море-океан не перешагнешь…

Ясно было, что Ганс, как и все присутствующие, не верит в реальное существование какого-то Нового Света и относится к рассказам о нем как к части привычной поэзии о рыцарских приключениях.

Однако ответ монаха, произнесенный негромким голосом, поразил Франца.

– Добраться туда можно на испанском корабле, – сказал он. – Только испанцы плавают в Новый Свет. Они знают туда дорогу.

Услышавшие эти слова слуги не придали им значения. Незнакомое слово «испанцы» показалось им смешным, они заулыбались. Испанцы – это, наверное, тоже сказочное изобретение, вроде людей с собачьими головами, обитающими в чудесных краях…

Но Франц-то учился в монастырской школе и отлично знал, что испанцы – это реальные люди, жители богатого и обширного королевства Испания. Слышал он и о том, что Испания – великая морская держава, повелительница морей-океанов.

После слов об Испании рассказ монаха о Новом Свете вдруг перестал быть для Франца очередным вариантом сказки.

Когда огонь в очаге стал гаснуть и перед сном все потянулись на задний двор справить нужду под моросящим дождиком, Франц задержал монаха и, отведя его в темный угол комнаты, расспросил подробно.

– Там был мой старший брат, – сказал монах. – Он беспутный человек, служащий греху. Он нанялся на испанский корабль и плавал в Новый Свет. Эти края еще называют Западная Индия, хотя местные жители на индийцев совсем не похожи и у них нет пряностей. А что это за индийцы без пряностей?

С того дня Франц решил для себя – он хочет пробраться в Новый Свет, в Западную Индию, где его ждут опасности и приключения, где он добудет золото и разбогатеет. И где, конечно же, он непременно женится на красавице – дочери индийского короля.

Дело было теперь за немногим – оставалось лишь добраться до Испании.

Отец ничем не мог помочь Францу – он никогда не покидал пределов Баварии и не интересовался географией. А после смерти жены, произошедшей десять лет назад, вообще перестал интересоваться чем-либо, кроме крепкого пива и настойки из горьких трав.

Эвелин фон Хузен родила мужу трех сыновей: Михаэля, Альберта и Франца, после чего ее организм как бы почувствовал себя исчерпанным. Словно песок в часах вытекла тонкой струйкой ее жизнь. После смерти жены Хорст фон Хузен не женился, а сказал, что останется вдовцом и посвятит себя хозяйству и воспитанию сыновей, чтобы Эвелин на небесах радовалась тому, что видит.

Сначала так оно и было, но с годами отец все меньше обращал внимание на сыновей, а хозяйство постепенно начало приходить в упадок. Все чаще Хорстом овладевало тягостное безразличие, апатия, он терял интерес ко всему на свете.

Хотя, чего еще можно ждать от мужчины в возрасте сорока восьми лет? В таком преклонном возрасте человеку остается лишь надеяться на помощь сыновей, на милость Божью да отдавать последние распоряжения об имуществе.

Старший брат Михаэль уже давно присматривался к хозяйству, к крестьянам-арендаторам и явно строил планы по усовершенствованию дел, запущенных вечно больным и плохо соображающим отцом.

У Михаэля был глобус, который он привез с собой из Ингольштадтского университета, где проучился целый год. Этот глобус символизировал образованность будущего хозяина поместья Хузен, что близ деревни Райхенхаль. Это в старые времена бароны гордились тем, что не умеют читать и писать, доверяя это дело монахам. Теперь времена изменились, и в каждой семье считалось приличным посылать сыновей учиться в университет. Заканчивать университет необязательно, и необязательно получать ученую степень бакалавра или магистра. Это удел простолюдинов – детей купцов, лавочников, лекарей. Но иметь в своей комнате глобус и несколько ученых книг почти обязательно для дворянина, претендующего на уважение соседей.

К старшему брату Франц и обратился за разъяснениями по поводу Испании и Нового Света.

Михаэль некоторое время задумчиво крутил глобус, укрепленный на медном стержне и скрипевший от редкого употребления. Нового Света на глобусе, конечно же, не оказалось, как ни разглядывали братья поверхность испещренного надписями шара.

– Вот Испания, – ткнул пальцем Михаэль. – Добраться до нее можно по суше и по морю. По суше, как видим, дорога идет через земли франков. Это страна Франция. А дальше идут горы – Пиренеи, вот они изображены. Наверное, даже выше, чем наши Альпы. А уже потом начинается Испанское королевство.

Братья завороженно смотрели на глобус, прикидывая примерное расстояние от Баварии до Испании, а также трудности, которые могут ожидать путешественника на таком длинном и сложном пути.

Про горы они знали много – вершины Альп хорошо видны из Райхенхаля, да и с любой точки Южной Баварии. Строго говоря, эти края – уже предгорья Альп. Если неведомые Пиренеи хотя бы вполовину такие высокие, пересечь их будет большой проблемой.

– А кроме того, Франция – недружественная страна, – сказал Михаэль. – Нечего и думать о том, чтобы в одиночку пересечь это огромное пространство. И мы не знаем, есть ли там вообще дороги…

Единственным реальным путем в Испанию было море. Корабль плывет по морю – естественной дороге, где нет разбойников, пограничной стражи, ухабов, гор и рек, которые вплавь не пересечешь.

– На севере есть порт Любек, – сказал Михаэль. – Мой друг, с которым я познакомился в университете, уехал туда жить и прислал мне письмо. Это город Ганзейского торгового союза, и мой друг Адольф помогает там дяде-нотариусу. Со временем он станет нотариусом, а в портовом городе это выгодное дело.

Михаэль не спросил младшего брата, зачем тому ехать в Испанию или еще дальше – в какой-то Новый Свет. Этот вопрос он обошел полным молчанием и не проявил никакого интереса.

Причина была понятна, хоть и обидна. Отец мог умереть в любое время, и Михаэль готовился принять наследство и стать полноправным хозяином поместья. Он станет владетельным бароном и будет всем здесь распоряжаться. И незачем двум другим братьям болтаться тут под ногами.

Средний брат Альберт уедет в монастырь Святого Якоба и со временем станет там приором. Сумма денег за него уже послана в монастырь и давно оприходована, так что монашеская келья ждет Альберта, как только старый Хорст умрет, и его сын явится в монастырь. А из монастыря обратно ходу нет: кто принял постриг, домой уже никогда не вернется – на сей счет имеются древние и строгие законы. Человек, ставший монахом, умирает для мира.

А Франц должен будет уехать из дома, это решено. Но пусть уедет подальше, чтоб уж не было соблазна вернуться. И если он хочет уехать в Испанию, то для Михаэля это большая удача, он и мечтать не мог о том, чтобы младший брат уехал в такую даль. Что ж, скатертью дорога. Михаэль даже готов помочь и дать письмо к своему товарищу в Любек.

* * *

Старый Хорст фон Хузен отнесся к просьбе младшего сына отпустить его на все четыре стороны, как и ожидалось, вполне равнодушно. Когда Франц предстал перед родителем и объявил, что хотел бы уехать из родового гнезда и поступить на воинскую службу, отец некоторое время молчал, переводя взгляд слезящихся глаз с глиняной кружки на выскобленную поверхность соснового стола. Потом внимательно, словно давно не видел, осмотрел стоящего перед ним Франца.

– Да, ты уже вырос, – наконец произнес он задумчиво и даже как бы удивленно. – Видела бы бедняжка Эвелина, каким молодцом стал наш маленький Франц…

Потом, чуть поразмыслив, тряхнул остатками светлых волос:

– Что ж, мой милый, если хочешь отправиться искать счастье сейчас, не дожидаясь моей смерти, – так тому и быть. Я буду скучать по тебе, мне будет не хватить тебя… Но решил ты, наверное, правильно. Куда ты поедешь?

Франц смотрел на своего престарелого отца, и ему было жалко его. Он не верил в то, что отец будет по-настоящему скучать по нему: это были одни слова. Хорошие, правильные слова, которые отец в подобных случаях должен говорить своим сыновьям, и Хорст вовремя вспомнил о них и произнес к месту. Но ясно было, что на самом деле он уже долгие годы отчаянно борется с пустотой в душе и с нарастающим безразличием к жизни. И в борьбе этой безразличие побеждает…

Вот в то, что по нему будет тосковать Фридегунд – юная дочь хозяина замка Тиглиц, что стоит на возвышенности за рекой Залах, – в этом Франц не сомневался. Они были знакомы с детства, когда отец Франца еще не впал в окончательное оцепенение и ездил с детьми в гости к соседям. Потом встречались во время ярмарок, устраивавшихся в городе, и на последних рыцарских турнирах, куда съезжалось все окрестное дворянство. Старики говорили, что турниры стали совсем не те, что бывали прежде. Сетовали на то, что постепенно ушли в прошлое понятия рыцарской доблести, что распадаются рыцарские ордена, а вместе с ними старинные обычаи турниров.

Наверное, старики были правы, потому что вскоре турниры совсем прекратились. Рыцари не собирались больше для того, чтобы продемонстрировать свое боевое искусство и чтобы блеснуть перед прекрасными дамами.

Но Франц еще помнил эти турниры, на которых присутствовал ребенком. Он смотрел на конных рыцарей в полном боевом облачении. Глотал пыль, клубами несшуюся с боевой арены, и мечтал о том, как в будущем прогарцует вот так же в блестящем шлеме на голове, украшенном плюмажем перед публикой, а в особенности перед Фридегунд. Эта белокурая девочка с самого детства волновала его воображение.

Они были знакомы, но, кажется, никогда ни о чем не разговаривали, так что влюбленность Франца была его личным делом. Он не знал, нравится ли Фридегунд, и не смел об этом спросить.

Впрочем, довольно быстро он понял, что нечего и спрашивать. Прелестная Фридегунд была дочерью богатого владельца замка Тиглиц и предназначалась для замужества с таким же бароном, как ее отец. А Францу – младшему сыну в небогатом доме, предстояла совсем другая судьба – воина и скитальца по чужим землям и чужим замкам. Осознание этого было слишком сильно, чтобы предаваться пустым фантазиям. Часто во время встреч Франц как будто бы ловил на себе заинтересованные взгляды прекрасной девушки, но всегда стремительно отводил взгляд. Зачем растравлять себя несбыточными мечтаниями? И что толку будет, если они начнут перемигиваться? У него и у Фридегунд не может быть общего будущего…

Вот если он разбогатеет в чужих краях! Вот если он вернется домой со славой, с золотом или вернется королевским военачальником – тогда другое дело. Но когда это будет, если даже случится, и не станут же Фридегунд и ее суровый отец ждать так долго.

Неприятнее всего было то, что Михаэль частенько засматривался на Фридегунд. Франц не раз видел, как пристально глядит старший брат на тайную избранницу его сердца. Михаэль буквально глаз с нее не сводил, а несколько раз даже заводил с отцом разговор о состоянии старого барона Тиглица и о том, сколько у него дочерей.

Дочерей было три, но младшая была хромой, потому что упала в детстве с высокого крыльца, а средняя переболела оспой, и все лицо ее теперь было покрыто рябинками. А всем известно, что лучше юной девушке умереть от оспы, чем выжить и остаться рябой на всю жизнь.

Юная Фридегунд была единственной надеждой отца: уж эту красавицу ему удастся хорошо выдать замуж. В этом случае барон Тиглиц не поскупится на приданое для невесты. Франц хорошо понимал, что Михаэля больше всего интересует именно приданое, которое можно получить за Фридегунд. Правда, оставался еще большой вопрос: сочтет ли барон Тиглиц Михаэля достойной партией для своей дочери? Пусть Михаэль – старший сын в семье и наследник замка Хузен, но ведь сам замок весьма небогат, а земли вокруг плохие. Да и мало этих земель. Так что весьма может статься, что Михаэль – наследник обедневшего и не слишком знатного рода вовсе не подойдет в зятья старому барону.

Впрочем, размышлял Франц, может оно и к лучшему, иначе было бы совсем обидно. Ревность задушила бы его. Куда проще думать о том, что девушка, которой ты восхищаешься и которую желаешь всей душой и всем молодым горячим телом, станет принадлежать некоему абстрактному другому мужчине, чем твоему собственному брату. В этом случае открывается простор для фантазий – сколь возбуждающих, столь и горестных, а это не приводит к добру.

Представлять себе любимую девушку в постели с собственным старшим братом – что может быть мучительнее?

Так что Франц принял решение: он будет любить прекрасную Фридегунд втайне от всех. Никто не догадается о его страсти. Это закалит его сердце и сделает его чувства похожими на те, о которых так много поется в старинных рыцарских балладах и песнях миннезингеров. Почти вся рыцарская любовная поэзия посвящена этой теме – безмолвному и безнадежному служению своей избраннице. И если твоя избранница в реальной жизни принадлежит другому, а тебе позволено лишь восхищаться и преклоняться перед нею со стороны – тем выше твое страдание, а значит, и доблесть.

Рыцарь не может быть счастлив в любви. Он – одинокий воин, чье величие как раз и заключается в служении избранному образу Прекрасной Дамы без всякой надежды на взаимность. Разве не об этом поют миннезингеры по всем замкам, услаждая слух почтенной публики?

Пел об этом и Франц. Отец хоть и мало интересовался своими сыновьями, но, согласно обычаю, нанял бродячего миннезингера для того, чтобы все три сына научились играть на лютне и петь. Наряду с грамотой и начатками образования это входило в перечень дворянских умений.

Михаэль и Альберт выучились этому навыку и даже продемонстрировали отцу умение играть на лютне. Хорст фон Хузен послушал это, кивнул головой и отпустил учителя, заплатив ему оговоренную сумму. С тех пор ни старший, ни средний брат не прикасались к лютне, и отец никогда не вспоминал об этом. Сделано – и с плеч долой. Может быть, Михаэлю когда-нибудь взбредет на ум позабавить молодую жену игрой на музыкальном инструменте…

Что же касается Франца, то он пристрастился к изящному искусству. Перебирая пальцами струны лютни, он наслаждался стройностью и мелодичностью извлекаемых звуков. Их слаженное звучание ласкало его сердце, и слова выученных песен так и рвались с губ. В слушателях недостатка не было: хотя отец и не интересовался музыкой и пением, стоило Францу летним вечером выйти во двор замка с лютней, как тотчас же вокруг собирались все, свободные от работы – конюхи, служанки и даже пришедшие в господский дом по разным надобностям крестьяне из деревни. Известно было, что младший сын барона под настроение поет такие интересные и чувствительные песни.

Начинал свое пение Франц всегда песней о Крестовом походе в Иерусалим, сочиненной когда-то давным-давно членом их семьи, отдаленным предком – славным рыцарем и музыкантом Фридрихом фон Хузеном. Он сам участвовал в Крестовом походе и пел о том, что видел в боях с сарацинами. Это были песни о храбрости Христовых рыцарей, об их стойкости, о дружбе и о героизме в боях с врагами имени Божьего.

Но когда Франц запевал баллады о любви, на глазах окружавших его женщин появлялись слезы – так сладостны были строфы поэзии, так распевно выпевал их Франц под звуки своей лютни…

Я приветствую милую песней своей,

Я не в силах уж больше страдать;

Закатились те дни, когда мог перед ней

Свои песни я сам распевать!

Как уныло кругом, как печалюся я!

Если встретится вам дорогая моя,

Передайте привет от меня.

Когда с нею я был, я властителем был

Необъятных сокровищ и стран,

А теперь нет ее, след прекрасный простыл —

Все рассеялось, словно туман.

Лютню Франц взял с собой и приторочил кожаный чехол к седлу сзади. Как бы не растрясти долгой дорогой деревянный корпус инструмента! Как бы не повредить усладу своей души!

Кроме оружия, лютня была единственной крупной вещью, которую Франц забрал с собой из родительского дома. Да и не навьючишь на лошадь слишком много…

Хотя с лошадью как раз повезло. Хорст фон Хузен на короткое время очнулся из своей апатии и, осознав отцовский долг, спустился в конюшню, где сам выбрал для сына коня. Это была самая лучшая в замке – без всяких сомнений. Выносливая кобыла палевой масти, с длинными ногами и крепкой шеей. Звали ее Альфа. Одной из причуд Хорста было называть лошадей буквами алфавита.

– Это – конь для настоящего рыцаря, – заискивающе сказал конюх Ганс, удивляясь в душе выбору хозяина. – У нас в хозяйстве нет лошади лучше. Если ваша милость захочет куда поехать, придется запрягать ледащую Йоту. Остальные еще хуже…

Старый Хорст горделиво усмехнулся.

– Да ведь я выбираю коня для своего сына, – ответил он, похлопывая Альфу по загривку. – Для рыцаря конь всего дороже. А мой Франц едет, чтобы стать славным рыцарем. Разве могу я дать ему плохую кобылу? Бог меня накажет.

Точно так же отец не обидел сына с оружием и прочей воинской амуницией. Если суждено Францу уехать из родного дома искать воинской славы, то пусть уж не лежит на старом бароне вина за то, что напоследок перед расставанием, может быть навсегда, он плохо снарядил его…

На вопросы, куда именно он направляется, Франц отвечал уклончиво. Поедет в Регентсбург ко двору императора Максимилиана.

– Думаешь, наняться на службу к императору? – спросил отец и покачал головой. – Боюсь, там слишком много юношей и познатнее тебя. Хотя у императора теперь обширные владения. Венгрия, Хорватия, Богемия. Везде должны пригодиться отважные рыцари.

– Это уж не говоря об Османской империи, – заметил присутствовавший при разговоре Михаэль. – Наш император хоть заключил мир с турками, но мира ждать не приходится. Мусульмане – это не те люди, с которыми можно мирно сосуществовать. Они не понимают отношений равенства. Для них ты либо сильнее, и тогда они тебя боятся. Либо ты слабее, и тогда тебя нужно топтать ногами.

– Этому учит их религия, – вздохнул Альберт, также присутствовавший на семейном совете, посвященном отправке Франца прочь от родного порога. – Исламская вера не признает равенства. Один выше другого или ниже другого. Как можно с ними договариваться? Мусульман можно только держать в страхе, а иначе они не понимают.

– А если при дворе императора не удастся устроиться? – поинтересовался отец у Франца. – Тогда куда?

– Говорят, что в Пизе герцог Козимо Медичи основал недавно рыцарский орден Святого Стефана и принимает туда всех католиков, – сообщил Михаэль. – Медичи готовится к войне с французами, и ему нужны воины.

– Но ведь до Пизы еще нужно добраться, – сказал отец, наливая себе в кружку крепкое пиво из большого жбана, стоявшего на полу. – Пересечь Альпы по незнакомой местности да в одиночку – не простая штука.

– А разве наш Франц не молодец? – ободряюще возразил Михаэль. – Да и не станет он пересекать горы в одиночку. Наверняка сумеет прибиться к каким-нибудь благородным людям, идущим караваном. А дорога через горы не должна быть слишком уж плохой – между Баварией и итальянскими землями ездит много людей.

– Франц станет рыцарем ордена Святого Стефана, – засмеялся Альберт, потирая руки, озябшие в сырой комнате замка. Он сидел вдалеке от огня, горевшего в очаге, и все время зябко поеживался.

– Подойди ко мне, мой милый, – внезапно сказал отец, протягивая руку к Францу. – В детстве я не так уж часто ласкал тебя. Давай приголублю хоть напоследок. Кто знает, когда ты вернешься к нам, если вообще вернешься.

В порыве чувств он обнял младшего сына: накануне разлуки в старом Хорсте внезапно проснулись дотоле дремавшие отцовские чувства.

– Главное, помни, сынок, – сказал он. – Главное, помни: неважно, куда ты поедешь и к кому поступишь на службу. Пусть это будет император или Козимо Медичи, или еще кто… Главное, чтобы ты храбро сражался с врагом. С нашим извечным и исконным врагом. Ты обещаешь?

Франц и оба брата прекрасно понимали, какого врага имеет в виду старый Хорст фон Хузен. Все мужчины в их роду были рыцарями и воевали с одним врагом – с мусульманами. Огромная Османская империя, как зловещая черная туча, из века в век нависала над южной Европой. Разбойничьи набеги, во время которых сжигались деревни и целые города, когда уводились в рабство тысячи людей, – все это сопровождало жизнь из столетия в столетие. Итальянские государства, Австрия, Венгрия – весь европейский юг на протяжении жизни многих поколений страшился угрозы с Востока, откуда, как черная саранча, шли и шли несметные полчища под зелеными знаменами ислама.

Дедушка Франца погиб, сражаясь при осаде турками Вены в 1526 году, а совсем дальний предок – знаменитый музыкант и поэт был участником Крестового похода и, забросив нежную лютню за спину, храбро бился за освобождение от неверных Гроба Господня.

Конечно, теперь отец ждал, что младший сын станет защитником родины от мусульман.

– Я обещаю, отец, – сказал Франц, потупившись.

Ему было неловко. Оба брата прекрасно знали, куда он собирается направиться. Вовсе не к императору Максимилиану и совсем уж не к Козимо Медичи. Оказавшись возле этих великих людей, непременно рискуешь затеряться в толпе таких же, как ты. Много бродит вокруг безденежных рыцарей, многие ищут себе службы и пристанища как минимум, а как максимум – славы и воинских почестей. Слишком много таких, как Франц. Слишком много обедневших дворян, слишком много младших сыновей, слишком мало для них земли. Слишком тесно стало в старой Европе…

Идти проторенной дорогой легко, но ведь в этом случае и шансов на успех почти нет. Успех ждет того, кто отважится идти в сторону от проверенных надежных путей.

Оба брата прекрасно знали об этом решении Франца, и получалось, что теперь они все вместе дурачат отца. От этого ощущения Францу было неловко: отец совершенно не заслуживал такого отношения. Пусть он старый, апатичный и равнодушный. Но он их отец, и незачем над ним потешаться. Конечно, правду ему говорить нельзя – иначе он попросту не отпустит Франца из дома и лишит родительского благословения. Хорста наверняка возмутит безумная идея младшего сына уехать в Новый Свет сражаться там с индийцами на другом краю Великого Океана. С его точки зрения, это – чистое мальчишество.

Перед самым отъездом Франца отец был вынужден исполнить старый обычай: вместе с тремя сыновьями он объехал с визитами окрестных соседей. Старый Хорст уже давно не имел желания покидать свой дом и вообще не желал встречаться с соседями, но нарушить обычай считалось нехорошо. Если в твоей семье происходят важные события, то ты должен оповестить об этом соседей, а не то в округе подумают, что ты живешь слишком закрыто, а значит, скрываешь что-то неблаговидное.

Отъезд младшего сына – это важное событие, и таить его нельзя. Пусть все знают о том, что Франц, согласно древнему обычаю, покинул отчий дом.

Поначалу Хорст собирался ехать верхом, но стоило ему сесть на оседланную лошадь, как он переменил свое решение.

– Давненько я не ездил верхом, – пробурчал он. – Здоровье уже не то. Спину ломит, и глаза плохо видят…

Хорст поехал в повозке, а все трое сыновей – вокруг него верхами.

Во всех домах, куда они заезжали, хозяева встречали гостей вином из своих виноградников и не жалели выпивки. В конце концов, отъезд младшего сына фон Хузен из родного замка – это событие, которое в качестве основного будет обсуждаться весь следующий месяц, если не два.

Поэтому, когда ближе к вечеру добрались до замка Тиглиц, старый Хорст, да и все его сыновья были уже навеселе. Барон Тиглиц вышел навстречу и исполнил все обязанности по гостеприимству. На лице его была кислая мина, он вообще, казалось, был не слишком доволен доставленным беспокойством от нежданных гостей, но старался виду не подать.

Как и все в окрестностях, он знал о том, что старший сын фон Хузена Михаэль собирается посвататься к его дочери, но отца это не радовало, а скорее смущало. Красавица Фридегунд должна была составить куда более интересную партию, чем какой-то захудалый Михаэль. Пусть Михаэль и станет со временем полновластным хозяином поместья, но ведь само поместье было не очень-то богато. Нет, старому Тиглицу хотелось заполучить жениха гораздо богаче и влиятельнее. С другой стороны, и ближайшему соседу отказывать неприятно…

Находясь в смятенных чувствах, барон приказал принести вина и усадил гостей за длинный деревянный стол в саду под свисающими ветками яблонь.

– Хорошего вина в этом году немного, – посетовал он в ожидании угощения, за которым послал слуг. – Июль выдался прохладным…

– Это в итальянских землях все лето стоит жаркое, – заметил, чтобы поддержать разговор, старый Хорст. – Вот виноград там и вызревает, как следует. А у нас, известное дело, – лето на лето не приходится. Казалось бы, совсем недалеко итальянские земли – только через Альпы перейти, и все, а климат куда лучше. Страна лета!

– Да уж, с жарой нам не слишком повезло, – засмеялся Тиглиц. – Бавария – страна вечной осени.

Франц все время смотрел на вышедшую к ним Фридегунд и старался поймать ее взгляд, но ему это не удавалось. Даже когда отец принялся рассказывать о том, что его младший сын на днях уедет в дальние края, взгляд девушки оставался равнодушным. Речь шла о Франце, и поэтому она приветливо смотрела на него, но ни единой искорки не уловил молодой человек в этих прекрасных карих глазах – ни единой.

А ведь было время, Франц готов был поклясться в этом, когда красавица Фридегунд глядела на него ласково, заинтересованно. Ему в те минуты даже казалось, что чувство его к ней взаимно. Ну, хоть по крайней мере девушка им интересуется…

Но сейчас – нет, Фридегунд оставалась мила, но неприступна. И намека не было на ее интерес к Францу.

Уже в самом конце, при прощании, Франц не выдержал и, целуя руку девушки, поднял на нее глаза и сказал:

– Прекрасная Фридегунд, я уезжаю далеко и, может быть, навсегда. Я хотел бы иметь память о тебе. Подари мне что-нибудь от себя, и первую же битву, в которой буду участвовать, я посвящу тебе.

Произнести все это без смущения было тяжело, и язык у Франца заплетался от волнения, но что еще оставалось ему делать? Он уезжал, может быть, навсегда, и времени на то, чтобы объясниться с девушкой, у него не было. Да и не оставит никто их вдвоем – это вообще не принято.

Но, против ожидания, никто не поднял его на смех. Фридегунд опустила глаза, ресницы ее затрепетали, она ничего не ответила и лишь зарделась. А старый барон Тиглиц по-отечески покачал головой и добродушно сказал:

– Фридегунд еще слишком молода, чтобы ее избирали в дамы сердца. Мы уверены, что ты вернешься домой со славой и тогда… Тогда она ответит тебе. Если муж разрешит.

Все засмеялись столь удачному ответу, и лишь глаза Михаэля тускло сверкнули недовольством. Он уже представлял себя мужем прекрасной Фридегунд. И он, уж можно не сомневаться, не позволит жене сделаться дамой сердца Франца…

Десятого сентября 1571 года в поместье Хузен, что близ деревни Райхенхаль, закончился сбор урожая. Пшеницу и овес ссыпали на хранение в сараи, виноград отправили на давильню. И одиннадцатого сентября ранним утром при слабо моросящем дождике Франц фон Хузен на кобыле Альфе покинул родной дом.

В первый день пути Франц сумел отъехать от родного дома совсем недалеко. Сначала у лошади искривилась подкова, и она захромала, так что пришлось сворачивать к кузнице и ждать там два часа, пока мастер все исправит. А затем хлынул дождь, и дорогу развезло.

Франц знал, что ночевать под открытым небом – обычное дело для рыцаря. Но дождь лил как из ведра и негде было притулиться. Проехав кое-как до окраины ближайшего городка и узнав его название – Траунштайн, Франц попросился на ночлег в небогатом доме. Ехать до трактира, расположенного в центре городка, было уже невозможно: лошадь устала, и ее ноги разъезжались в глубокой грязи.

Хозяева ничего не взяли с юного воина за ночлег, что было весьма кстати – денег у Франца было очень мало. Не поскупившись на коня, на одежду и оружие, отец с деньгами замялся и вручил сыну весьма небольшую сумму.

А бесплатный ночлег не предполагает особенных удобств. Ночевал Франц в конюшне на сене в компании двух хозяйских лошадей и своей Альфы. Сначала развернул притороченный к седлу сверток с домашними припасами, взятыми в дорогу: козьим сыром, колбасой и мягким еще, недавно испеченным хлебом. Запахи еды сразу напомнили родной дом, оставленный если не навсегда, то очень надолго.

Альфа косила на хозяина своим большим карим глазом, как бы удостоверяясь в том, что она не одна здесь, в чужом месте. Хозяйские кони, возбужденные присутствием чужаков, нервно перетаптывались и хрипели, задирая головы кверху.

Франц лежал на своей соломе, закинув руки за голову, и долго не мог уснуть. Впервые он оказался один в мире, без поддержки и опоры. Конечно, это нормально и пора стать мужчиной – рыцарем. Но как долог путь до неведомого Любека, так же долга может оказаться и дорога к мужественности. Не с кем посоветоваться, не с кем разделить свои мысли и надежды. А до Любека, как говорят знающие люди, еще десять дней пути…

Ранним утром, сразу после рассвета за домом закричали петухи, и хозяин загрохотал инструментами, начиная новый трудовой день. Как во всех крестьянских хозяйствах, вставали здесь вместе со световым днем и ложились спать сразу после его окончания – экономили масло для ламп.

Увидев в дверях конюшни заспанного Франца, дородная хозяйка в большом коричневом чепце, из-под которого выбивались начавшие седеть белокурые волосы, приветливо махнула рукой, приглашая гостя в дом. Ступив в кухню, стены которой были отделаны изразцами синего тона, Франц увидел на столе уже приготовленный для него завтрак. В свинцовой миске дымилась каша из полбы, а на деревянной дощечке лежали нарезанные крупными кусками вареные овощи с хозяйского огорода – турнепс и брюква.

– Молодому господину предстоит долгая дорога сегодня, – улыбаясь, сказала хозяйка. – До Траунройта целый день пути, а до этого нет жилья, где передохнуть. Дороги вчера развезло, так что вы доберетесь до ночлега уже затемно.

Окинув взглядом кухню, Франц на короткое мгновение ощутил в сердце укол тоски по недавно оставленному дому. В их замке точно так же уютно было на кухне, где мерцали угольки в высокой изразцовой печи, и так же сверкала расставленная по длинным полкам начищенная до блеска медная и оловянная посуда. Когда теперь суждено Францу вернуться в родной дом?

Пока юноша насыщался, хозяйка сидела перед ним и, подперев рукой подбородок, без умолку говорила о том, что ее двоюродная сестра как раз живет в Траунройте, куда Франц доберется лишь к ночи. Говорила о том, какие отличные вышивки по полотну делают в этом городе и как хорошо было бы навестить сестру и купить такое разукрашенное полотно…

Говорила она вроде бы много и не прерываясь, но мысль ее топталась на одном месте – все вокруг мастерства траунройтских рукодельниц, так что Франц скоро перестал слушать – ему было, о чем подумать. Предстоял тяжелый путь до Траунройта, и к ночи он совершенно измотается, так что оставалось лишь сосредоточиться на приятном. Франц думал о том, как все тяготы длинного пути по германским землям будут позади, и он поплывет на испанском корабле по морю-океану в далекий Новый Свет. Корабли он видел на картинках и слышал, что они бывают разных размеров. Наверное, те, что пересекают море-океан, совсем большие…

Вдоволь наслушавшись хозяйкиной болтовни, Франц встал и поблагодарил за приют и угощение.

– Благослови вас Господь и Пресвятая Дева, – сказал вошедший на кухню хозяин. – И все святые пусть хранят вас, молодой господин, в вашем пути. В каком бы войске вы ни служили, самое главное – защитите нас от мусульманского нашествия.

– Для чего даны нам такие славные рыцари, – улыбаясь, добавила хозяйка, с умилением глядя на расправившего плечи Франца, – как не для того, чтобы сохранить родину от этой черной саранчи? Разве не так, молодой господин?

Оседлав Альфу, Франц двинулся через город на север. Окраины Траунштайна напоминали деревню, но в центре имелась круглая площадь, окруженная каменными домами, с храмом и колокольней. Площадь была замощена булыжником, и Альфа гордо процокала по камням копытами, явно наслаждаясь ровной поверхностью после размокшей от дождя дороги.

Звон подков о камень привлек внимание нескольких прохожих, которые взглянули на Франца с интересом, и он тотчас приосанился. Еще бы, молодой рыцарь едет через город! Жаль, что среди людей на площади нет хорошеньких горожанок…

– Эй! Эй, молодой господин! Эй! Остановитесь!

Услышав этот крик, Франц оглянулся и с изумлением понял, что обращаются к нему. В дверях расположенного на другой стороне площади трактира стоял человек в длинном белом фартуке и махал ему рукой.

Кто бы это мог быть? Вглядевшись в незнакомца, Франц не признал его. Дернув поводьями, он подъехал поближе.

Розовощекий малый, оказавшийся слугой в трактире, был очень оживлен.

– У вас палевая кобыла, молодой господин, – радостно сообщил он.

– Да, – не зная, что ответить, пожал плечами Франц. – Она палевой масти. И что из этого?

– А еще у вас синий плащ, – еще радостнее сказал слуга. – И вы очень молодой, вот.

– Ты позвал меня, чтобы сказать это? – Франц не знал, что и думать. Может быть, этот человек – сумасшедший? Но вряд ли: никто не держит сумасшедших слуг…

Слуга смотрел на него во все глаза и улыбался еще радостнее.

– Чему ты так радуешься? – не выдержал Франц, ерзая в седле от замешательства.

– Вы дадите мне геллер, молодой господин, – с восторгом поведал малый в фартуке. – И ваш друг тоже даст мне геллер. Это несомненно, раз я вас опознал. И у меня будет целый пфенниг, а для утра буднего дня это очень хорошее начало.

– Что ты несешь? – окончательно возмутился Франц. – Какой еще друг? И с чего это я дам тебе геллер?

– Ваш друг приехал ночью, – затараторил слуга. – Он сразу стал спрашивать о вас. Так и описал: юноша в синем плаще и на палевой кобыле. Все очень точно, я вас сразу узнал. Ваш друг очень расстроился, что не нашел вас. Теперь он спит на втором этаже… Вы дадите мне геллер сейчас или когда увидите его?

Какой еще друг? Конечно, Франц отъехал от родных мест не слишком далеко, и еще имелась вероятность встретить кого-то из знакомых, из соседей по округе. Но кто же мог специально расспрашивать о нем?

Франц слез с лошади, и слуга тотчас принял поводок.

– Заходите, молодой господин, – продолжал он, не останавливаясь. – Выпейте пива, а я пока что разбужу вашего друга. Он очень утомился с дороги и наверняка еще спит.

Но с лестницы, которая вела на второй этаж, уже спускался Альберт. Бледное лицо его было помято, а в волосах запуталось несколько соломинок – видно, гостиничная подушка была набита сеном.

Удивлению Франца не было предела: ведь еще вчера они с братом расстались у порога родного дома и Альберт не собирался никуда ехать. Уж не случилось ли чего с отцом?

Смятение столь явно отразилось на лице Франца, что старший брат поспешил успокоить его.

– Все в порядке, – сказал он, хлопнув младшего брата по спине. – Здорово, что ты нашелся. Я думал, ты успел ускакать вперед, и тогда трудновато было бы догнать тебя. У меня ведь нет лошади. Но теперь все в порядке.

– Что в порядке? – ошеломленно протянул Франц. – Что ты тут делаешь? Я думал, ты остался дома…

– Давай сядем и выпьем пива, – предложил Альберт. – Тогда ты все поймешь. Эй, принеси пива, только легкого, а то нам предстоит долгая дорога сегодня.

Усевшись на деревянную лавку, Альберт объяснил все произошедшее. Францу оставалось только дивиться тому, насколько мало он знает своего брата, и тому, как ловко тот умеет притворяться.

Не успел Франц накануне отъехать от замка, как Альберт пустился ему вдогонку. Как оказалось, он заранее договорился с сыном мельника о том, что тот поедет по делам в Траунштайн и возьмет с собой Альберта. Не годится дворянину ездить в крестьянской телеге, но другого выхода у Альберта все равно не было.

– Пешком я бы за тобой не угнался, – пояснил он. – А я очень хотел тебя догнать.

Поскольку у мельниковой телеги в пути ничего не сломалось, а лошадь была запряжена молодая и быстрая, то к вечеру Альберт уже стоял у порога траунштайнского трактира, где надеялся застать брата.

– Вот тут я испугался, – сообщил он. – Подумал, что ты ускакал дальше. А у меня ведь нет лошади… Но теперь все хорошо. Кстати, надо бы дать геллер этому парню-слуге. Если бы он тебя не узнал по моим описаниям, ты бы проехал мимо.

– Он хочет два геллера, – заметил Франц. – Один геллер – от тебя, и один от меня.

– Но у меня нет денег, – пожал плечами Альберт. – Откуда бы взяться у меня деньгам? Меня же отец не снабдил на дорогу.

Это было верно. Франц прекрасно понимал, что отец вообще не знает о том, где его средний сын…

– Зачем ты меня догонял? – наконец спросил он. – В чем дело? Что-нибудь случилось дома?

Хотя, что такого могло случиться за один день его отсутствия?

Франца смущал тот факт, что прошло уже несколько минут после их встречи, а брат все еще не сказал, в чем же причина их встречи. Зачем Альберт догонял его?

– Видишь ли, – начал Альберт и закашлялся, не зная, как ответить на прямой вопрос младшего брата. – Видишь ли…

Он снова замолчал, как бы запнувшись, а потом вдруг выпалил:

– Я совсем не хочу становиться монахом. Совсем не хочу провести свою жизнь в монастыре. Это не для меня.

Ну и ну! Этого Франц совсем не мог ожидать. Оставалось лишь удивиться скрытности Альберта – за все время он ни разу не обмолвился о том, что его тяготит избранная для него судьба. Судьба, обычная для второго сына в семье и даже завидная для многих. Ведь Альберту предстояло сделаться совсем не простым монахом – это было ясно всякому с самого начала. Если человек дворянин, если он учился в университете и вдобавок ко всему, что самое главное, за него внесена значительная сумма в монастырь, то его судьба скорее всего будет совсем не такой, как у простого бедного парня, который пошел в монахи. Не слишком уж рады видеть такого в монастыре. Простой бедный парень, едва умеющий читать и писать, вероятнее всего, на всю жизнь так и останется рядовым монахом – обитателем крошечной кельи без окна, который будет до конца дней своих гнуть спину в какой-нибудь монастырской мастерской или в саду.

Альберта же ожидала благополучная судьба – со временем сделаться игуменом или даже епископом. Далеко не всякий человек может надеяться на такую завидную участь.

– Нет, – помотал головой Альберт. – Я много думал об этом. Мне совсем не хочется становиться епископом.

Выпалив главное, он теперь чуть успокоился и разговорился.

– Бог дал мне всего одну земную жизнь, – сказал он. – Разве кто-нибудь спросил меня, как я хочу ею распорядиться? Нет, меня никто не спрашивал. Все говорят: так принято, так нужно. Так было всегда. Второй сын становится монахом и избирает духовное поприще. Но это все и всегда. А не я. Я – это не все, и я – не всегда. Я – Альберт фон Хузен, не хочу становиться священником. Знаешь, – он резко понизил голос, чтобы никто, кроме Франца, не услышал его слов: – Я вообще не хочу быть католиком. Мне не нравятся Папа, его курия и все остальное.

Вот это да! Чего только не узнаешь о собственном родном брате однажды сентябрьским утром!

Самому Францу никогда не приходилось задумываться о таких вещах. Конечно, он считал себя католиком, да и был таковым по сути вещей. Католиками были все его предки, и сам он твердо знал, что в воскресенье должен вместе со всей семьей быть в церкви и получить из рук священника Святое Причастие – частицу тела Господня. Но дальше этого мысль Франца не шла.

А теперь вдруг выясняется – Альберт не хочет быть католиком! Самому Францу подобная идея не могла и в голову прийти! Хотя, с другой стороны, что тут удивительного? За годы учебы в университете, проводя часы за чтением книг и часто бывая в монастыре, Альберт, конечно же, имел куда больше возможностей, чем младший брат, для того, чтобы размышлять на темы религии…

– Я хочу стать протестантом, – доверительно сообщил Альберт. – Мне нравится учение доктора Мартина Лютера.

– Что ты знаешь о Мартине Лютере? – пожал плечами Франц. Сам он не знал почти ничего, кроме того, что протестантизм – это еретическое учение, осужденное святой Католической церковью.

– Я много знаю, – негромко ответил Альберт. – Я читал его книги. И я читал изданную доктором Лютером Библию на немецком языке. На самом деле в Библии почти все противоречит тому, чему нас всех учат в Католической церкви. Просто никто не умеет прочитать по латыни и не понимает, что нас вводят в заблуждение. А я теперь понимаю – протестанты правы.

Он понизил голос еще сильнее и добавил в заключение:

– Да ведь и сам император. Ты слышал?

Франц кивнул. Да, об этом все слышали, хотя говорить об этом, мягко выражаясь, не принято. Его величество Максимилиан, император Священной Римской империи, – скорее всего тайный протестант. Во всяком случае, своих симпатий к учению доктора Лютера и неприязни к Папе он отнюдь не скрывает.

Эти упорные слухи бесили духовенство, да и многих приверженцев Католической церкви, да что поделаешь? Глубоко проникла «Лютерова ересь»! Даже император оказался подвержен вздорным и бунтовщическим идеям!

Впрочем, услышанные от брата странные рассуждения заинтересовали Франца лишь косвенно и ненадолго: все равно он не слишком разбирался в религиозных вопросах.

– Так ты сбежал из дома? – уточнил он свою догадку. – Но зачем? Ты хочешь поступить в протестантский монастырь?

– У протестантов нет монастырей, – засмеялся Альберт. – В том-то и дело. Никаких монастырей, никаких икон, статуй и прочего, что затмевает людям глаза и не позволяет видеть Бога.

– И что же?

Теперь уж Франц точно ничего не понимал.

– Любить Бога, – пояснил Альберт, – значит действовать в Его интересах. Если ты любишь Бога – мало сидеть за монастырскими стенами и петь «Аве, Мария». За дело Бога нужно сражаться!

Ну, это Франц как раз хорошо понимал. Всякий рыцарь сражается за дело Бога. Разве не за дело Бога сражались крестоносцы в Святой земле? Разве не за дело Бога сражаются рыцари по сей день с неверными? В этом утверждении Франц сразу понял брата.

– И как ты собираешься сражаться? – недоверчиво спросил он брата. Франц все еще не мог отделаться от привычного представления об Альберте как о человеке, предназначенном для духовных дел…

– Я отправляюсь вместе с тобой, – торжественно сообщил Альберт. – Вот зачем я тебя догонял. У тебя есть деньги, есть лошадь, а у меня ничего этого нет, ведь мне пришлось бежать из дома без всего необходимого. Один я не доберусь.

– Но куда ты направляешься? – все еще не понимал Франц, хотя главное уже понял: всем, что он взял в дорогу, теперь придется делиться с братом. А хватит ли на двоих?

– Какая разница? – усмехнулся Альберт, откинувшись на высокую спинку деревянного стула и отхлебывая темное пиво, только что услужливо принесенное слугой:

– Ты ведь едешь в Любек? Ну, вот и хорошо. Любек – большой порт и ничем не хуже любого другого места. А неверных на наш век хватит, так что найдем, куда наняться воевать с ними.

Франц хотел было сказать, что война с неверными не слишком его привлекает. Нет, не то чтобы он не хотел сразиться с мусульманами, раз уж так повелось из века в век по всей Европе – затачивать острые мечи об исламские шеи. Почему нет? Но куда больше Франца привлекала перспектива оказаться в Новой Индии за океаном и там разбогатеть. Лишь бы застать в порту Любек испанский корабль, на котором можно добраться в заманчивый Новый Свет…

Поскольку отделаться от Альберта не удалось, братья дальше двинулись вместе. Правда, уже в Траунройте пришлось продать на базаре Альфу. Без денег нечего было и думать о том, чтобы добраться вдвоем до Любека – дорога обещала быть долгой.

Продавать такую отличную и красивую лошадь было безумно жалко – до слез. Когда братья вышли в утренний час на базарную площадь Траунройта, Франц так судорожно цеплялся рукой за поводок Альфы, что Альберт поднял его на смех.

– Решил стать рыцарем, – сказал он. – А сам чуть не плачешь при расставании с кобылой. Такие ли испытания предстоит тебе перенести стойко и мужественно? Не-ет, мой друг, ты еще вспомнишь, как плакал при расставании с какой-то лошадью.

Продавать Альфу не хотелось еще и по той причине, что дворянину положено наниматься на службу с собственным конем: в этом его отличие от простолюдина. Пусть ты молодой, пусть небогатый, пусть ты нанимаешься на простую службу, но если ты на своем коне, то ты баронский сын и претендуешь на звание рыцаря. А если ты пришел пешком, то и смотреть на тебя будут, как на сына ремесленника или крестьянина, будь у тебя хоть ворох дворянских грамот за пазухой.

Утешало лишь то, что в Любеке все равно предстояло продать лошадь: не грузить же Альфу на корабль, идущий в Индию…

Целый час братья торговались с евреем, покупавшим их лошадь. Еврей все время снижал цену, находя у бедной красавицы Альфы все новые и новые недостатки. Он привередничал, кривлялся, по временам вообще начиная нести всякий вздор.

– Откуда я знаю, где вы взяли эту лошадь, молодые господа, – говорил он. – Может быть, она не ваша? Или нет? А откуда она у вас?

В низко надвинутой на лоб меховой ермолке он ходил вокруг Альфы, поминутно сплевывая сквозь редкие зубы, и косился желтыми глазами на братьев.

– А вот копыто плохо подковано, – говорил он, тыча заскорузлым пальцем в отличную новенькую подкову. – А вот, смотрите, подпалина на брюхе. Да она больная у вас, ваша кобылка-то…

Напрасно Альберт пытался покрикивать на еврея – тот ничего не боялся. Он клялся, божился, что дает единственно возможную, самую высокую цену за такую плохую лошадь, а лицо его при этом оставалось высокомерно-глумливым. Он словно ни на миг не сомневался в своем превосходстве над этими двумя баронскими сыновьями.

В общем-то, еврей был совершенно прав: он знал, что сможет обдурить этих дворянских недорослей, и у него это получилось. Торгуя всю жизнь и всю жизнь ведя себя нечестно, Хацкель готов был торговаться хоть до утра. Оскорбления на него не действовали, ругань по своему адресу он просто не слушал – просто стоял на своем и рассчитывал, как всегда, взять измором. Так у него и вышло: когда солнце уже стояло в зените и становилось жарко, а крики и фиглярство еврея окончательно надоели, братья согласились на предложенную им цену.

Пряча деньги в мешочек на поясе, Франц с тоской смотрел вслед Альфе, которую уводил с рынка проклятый торговец. Деньги как бы невзначай хотел взять себе Альберт. Видимо, так он представлял себе роль старшего брата, но Франц вовремя спохватился – лошадь-то ведь была подарена отцом ему…

Спустя несколько дней братья чуть было не лишились всех денег, которые у них были. Случись это – и была бы настоящая катастрофа.

После Траунройта они вышли на оживленную дорогу, по которой ехало много повозок, всадников, и шли люди – такие же путники, как они сами. Эта артерия связывала юг и север германских земель, так что братья поначалу даже оробели, увидев, сколь оживленна будет их дорога. Повозки и кареты, едущие в обе стороны, встречались едва ли не каждый час, а всадники и пешие путешественники – и того чаще. Эта дорога сохранилась еще с римских времен и до сих пор называлась Via Regia – Королевская дорога.

Баварский лес сменился полями, поля – рощами, а дорога все вилась и вилась от городка к городку – на север, через княжества, герцогства и маркграфства. Не обремененные большой поклажей, братья проходили за световой день большие расстояния, останавливаясь на ночлег с наступлением темноты. Гостиницы и постоялые дворы в городках они почти не использовали из-за дороговизны, так что чаще всего приходилось проситься на ночлег в крестьянских домиках или даже в лесу, соорудив наскоро шалаш. Поначалу и это было возможно из-за теплой погоды, которая еще упорно держалась в сентябре и октябре.

Однако двигались братья хоть медленно, но все же на север, и осень все больше вступала в свои права. Однажды, проснувшись утром в шалаше, путешественники обнаружили, что листья веток осины, использованной ими для ночного укрытия, покрылись инеем и сделались ломкими, хрустящими. Приближались серьезные заморозки, следовало двигаться быстрее.

Деньги, вырученные от продажи Альфы, стали уходить – теперь уже нужно было ночевать в трактирах и на постоялых дворах. А эти злополучные ночевки сделались для Франца настоящим испытанием. Стоило братьям войти в трактир, облюбованный на ночь, как Альберт, едва утолив голод и отдохнув с дороги, начинал присматриваться к девицам легкого поведения. В каждом трактире или постоялом дворе девиц этих было навалом – на любой вкус и кошелек. Именно так: на любой кошелек, кроме тощего, конечно.

А у Альберта не было вовсе никакого кошелька. Зато кошелек имелся у Франца, и поэтому Альберт изводил младшего брата просьбами о деньгах. Он не отставал, рассказывая Францу о том, какие терпит муки без женского общества.

– Ты моложе меня, еще совсем сосунок, – говорил он раздраженно. – У тебя никогда не было женщин, и поэтому ты просто не понимаешь – для настоящего взрослого мужчины невыносимо половое воздержание. Понимаешь, что я тебе говорю? У кого хочешь спроси, тебе всякий скажет, что если ты уже попробовал женщину, то теперь на всю жизнь для тебя немыслимо не удовлетворять свою страсть с женщиной регулярно.

После уговоров Альберт распалялся еще больше и становился невыносим. Для Франца это были самые тяжелые минуты в их совместном путешествии. Неудобно было отказывать брату. Неудобно было оставаться глухим к его мольбам. Но и давать деньги на девок Франц не мог – он твердо знал, что их бюджет этого не выдержит. Если тратить деньги на разврат, им попросту не хватит средств до конца путешествия.

Францу казалось странным, что Альберт этого не понимал. Казалось бы, это так просто – элементарная арифметика. Нельзя же становиться настолько животным, чтобы забыть о здравом смысле.

А один раз братья сильно поссорились. Это произошло ночью, когда они уже улеглись спать в предоставленной им комнатушке под крышей постоялого двора в Магдебурге. Спали братья в одной кровати, как было принято, и вдруг, проснувшись, Франц обнаружил, что Альберта нет рядом.

Может быть, спустился во двор по нужде?

Поворочавшись несколько минут, Франц забеспокоился. Со двора доносились крики подвыпивших гостей, смех и визгливые голоса гулящих девок. Что там происходит? Где Альберт?

Первым делом Франц проверил кошелек с деньгами и удостоверился в том, что он на месте – под подушкой.

Встал, надел сапоги на натруженные днями ходьбы ноги. Вышел, спустился по скрипучей лестнице вниз и принялся искать брата.

В большом зале еще продолжалась пьянка, хотя за длинными столами осталось лишь несколько наиболее крепких выпивох. Внезапно откуда-то сбоку от застывшего и прислушивавшегося Франца раздались некие звуки. Насторожившись, он понял, что звуки доносятся из чулана, куда вела расположенная под лестницей дверь.

Крадучись, шаг за шагом, чтобы не заскрипели половицы, юноша приблизился к чулану и распахнул дверь. О, он не сомневался в том, что сейчас предстанет перед его взором! Видеть такое ему приходилось не раз – в родном замке слуги тоже не были слишком строгих нравов. Лишняя кружка пива или вина, и с прислуги слетали вся набожность и внешнее благочестие: опьяневшие служанки стреляли глазами в конюхов, сторож и истопник хватали за крепкие задницы поварих и судомоек, и под вечер в каждом темном углу можно было обнаружить стонущие от утоляемой страсти пары. Старый барон ругался и бил за это прислугу чем попадется под руку, но человеческую природу не переделаешь. Ее можно лишь умерять строгостью и дисциплиной.

Но то ведь глупые слуги! А сейчас Франц, открыв дверь, увидел в колеблющемся свете свечного огарка голую белокожую задницу дворянина! Эта задница ритмично поднималась и опускалась между двух широко раскинутых женских ног…

Как Франц и ожидал, белокожая задница, поросшая редкими рыжеватыми волосками, была ему очень хорошо знакома.

Спустив штаны до колен, Альберт вовсю пользовал трактирную служанку, обслуживавшую их вечером – здоровенную волоокую девицу с крутой грудью и необъятных размеров ягодицами.

Девушка носила по залу глиняные кружки с пивом, и при каждом шаге ее ягодицы призывно колыхались под чуточку тесным для ее фигуры полосатым платьем. Длинные светлые волосы ее были собраны кверху в большой пучок на макушке.

Сейчас волосы девушки были распущены и рассыпались по мешкам с углем, на которых парочка устроилась. По всему заметно было, что оба получают удовольствие от своего занятия. Альберт деловито сопел и двигался ритмично, а лежавшая под ним трактирная служанка столь же ритмично ахала от наслаждения и пыталась обхватить спину мужчины ногами, вжать его в себя посильнее.

Услышав звук открываемой двери, Альберт резко обернулся, и его помутневший взгляд встретился с возмущенным взглядом брата.

– Вот ты где! – только и сумел выдавить из себя Франц.

– Должен же я был попробовать эту девку, – осклабившись, сказал Альберт, с неохотой выходя из лона служанки. Все равно он уже понял, что продолжить столь удачно начатое младший брат не позволит. – Вечно ты являешься не вовремя, – добавил Альберт, завязывая тесемку штанов. – Только начал, а ты тут как тут…

Девица села на мешках с углем и оправила длинную юбку, прикрыв голые ноги. Она выглядела недовольной. Ее распаренное лицо с красными пятнами возбуждения было хмурым.

– А где же подарок? – мрачно поинтересовалась она, небрежно скручивая волосы в пучок. – Ты обещал подарок. Я не виновата, что твой брат не позволяет тебе развлекаться с женщинами.

Она противно хихикнула, хотя ее раздражение можно было понять.

Уже успевший подняться на ноги и приведший себя в относительный порядок, Альберт хмуро огрызнулся:

– Нет у меня никакого подарка для тебя.

– Как нет? – опешила девица, явно не ожидавшая такой наглости. – Да он же у тебя в кармане! Ты мне сам показывал краешек, когда уговаривал.

– Это я тебя уговаривал? – возмутился баварский дворянин. – Да ты рехнулась, ей-богу! Зачем мне тебя уговаривать, когда ты мне весь вечер глазки строила? А насчет подарка я тебя обманул, нет у меня ничего.

Девица уже готова была вскочить и вцепиться в волосы обидчику, но в ситуацию вмешался Франц. Ему вдруг стало любопытно, что за подарок на самом деле посулил брат этой девушке.

– Что там у тебя? – запальчиво сказал он. – Ну-ка, покажи! А говорил, что с собой ничего не взял из дома!

В одно мгновение он выхватил из кармана Альберта не слишком глубоко запрятанный туда синий шелковый нашейный платок. Что это? Откуда?

А, вот и вышитая на платке монограмма. Наверняка ее вышивали тонкие руки какой-нибудь благородной барышни. Но что это?

– Да это ведь герб баронов Тиглиц! – изумленно воскликнул Франц, окончательно развернув богато украшенный вышивкой платок. – Откуда он у тебя?

А в сердце внезапно закралась ужасная мысль: неужели этот платок, вышитый прекрасной Фридегунд, она сама и подарила брату? Неужели Фридегунд тайно влюблена в Альберта? В этого похотливого мерзавца?

Она сидела у окна в своем замке на горе и старательно, с любовью и нежным чувством вышивала этот платок и подарила его Альберту. А что же он? Эта бесчувственная скотина готова была подарить такое сокровище первой попавшейся трактирной девке за минутное удовольствие в чулане на мешках с углем!

Сердце Франца готово было разорваться от разочарования в жизни. Молча, не глядя друг на друга, братья поднялись на второй этаж в свою комнату. Впрочем, Альберт оказался не совсем уж конченым человеком, потому что стоило им запереть дверь и остаться наедине, как он, потупив голову и сопя, сказал:

– Слушай, брат! Конечно, я негодяй, но ведь только вожделение движет моими поступками, и ты должен простить меня. А платок этот Фридегунд попросила меня передать тебе. Она как-то догадалась о том, что я скоро увижусь с тобой и…

Альберт рассчитал все правильно. Конечно, услышав такое, младший брат обиделся на него еще сильнее, но, с другой стороны, известие о том, что прекрасная Фридегунд послала ему платок и, таким образом, сделала ему благородный намек на свое расположение, потрясло юношу. Теперь он, как настоящий герой рыцарских романов и старинных песен, может идти сражаться на войну, имея на руке повязанный шарф от дамы своего сердца!

* * *

Чем ближе к северу, тем становилось неспокойнее на большой дороге. Совсем не случайно братьев задержали в Лейпциге и доставили на допрос к ратману – в землях севернее города частенько шалили банды разбойников.

Ратман тогда отпустил их: Альберт и Франц показались ему неопасными. Ратман поверил их рассказу о том, куда и зачем они направляются из родных мест.

К Францу вообще не могло быть никаких претензий: он предъявил выправленные бумаги о том, что он – дворянский сын, идущий наниматься на военную службу. Что же касается Альберта, то по закону ратман должен был задержать его и отправить домой. Но больно уж ратмана позабавила история о том, как Альберт не захотел стать монахом и бежал из дома.

Религиозные войны к этому времени уже закончились, и все германские государства так или иначе присоединились к общему соглашению о взаимном непреследовании католиков и протестантов. Ушли в прошлое времена, когда в Лейпциге могли спокойно убить забредшего сюда католика, а в Баварии – отправить на костер еретика-протестанта. Народы германских государств уже успели устать от взаимного озлобления на религиозной почве. И все же старинные предрассудки продолжали владеть умами.

Альберт – бежавший из дома кандидат в монахи, вызывал в протестантском Лейпциге покровительственный смех и даже симпатию.

– Ага, не захотел стать папистом, сынок? – засмеялся ратман, услышав правдивую историю Альберта. – У тебя открылись глаза, и ты увидел истину?

Альберт на всякий случай кивнул и отвел глаза. Франц, стоявший рядом, прекрасно понимал, что причина смелого поступка брата кроется совсем не в религиозных догматах. Вовсе не из-за поклонения Деве Марии, не из-за догмата о предопределении Альберт решил круто изменить свою жизнь.

– А ты, – ратман обратился к Францу. – Ты тоже хочешь перейти в евангельскую веру? Знать, вам обоим сильно опротивели римские уловки…

– Я еще не решил твердо, – сказал Франц, переминаясь с ноги на ногу. – Но монахом тоже быть не хочу.

– Ну, насколько я понимаю, тебя-то в монахи никто постригать не собирался, – заметил добродушно ратман. – У тебя впереди воинские подвиги, так ведь? И у тебя, наверное, тоже. – Он взглянул на Альберта. – Раз ты решил стать воином и предпочел меч и ружье католическим побрякушкам, которыми они заманивают глупых женщин и легковерных мужчин. А куда вы направляетесь? Где хотите наняться на службу?

Это было начало уже куда более доброжелательного разговора, и братья окончательно успокоились. Хорошо, что их задержали в протестантском государстве. В католическом поступок Альберта мог вызвать возмущение.

Ратман даже предложил братьям подумать о том, чтобы вступить в армию герцога Саксонского, но Альберт с Францем торопливо отказались. Не для того они двинулись в столь дальний путь, чтобы осесть сравнительно неподалеку от родного дома. Да и какую воинскую славу можно приобрести на службе в Саксонии? Тут и врагов-то серьезных почитай что нет…

Впрочем, в этом вопросе ратман, вспомнив собственную юность, был готов их понять.

– Конечно, – вздохнул он, почесав под роскошным камзолом впалую грудь. – Что и говорить, у нас тут особенно нечем отличиться. Вы ведь хотите воевать с мусульманами, верно? Отсюда до них, правду сказать, далековато…

Насчет расстояния братья и сами все прекрасно понимали. Выйдя из Лейпцига, они ускорили шаг. Впереди оставалось еще много дней пути.

В душе Франц несколько раз с раздражением думал о брате. Вот ведь навязался к нему на шею этот Альберт! Велено ему было готовиться к духовной карьере – вот и готовился бы. Зачем тогда в университете просиживал штаны? Шел бы себе в монахи, стал бы епископом, вот и хорошо. А Франца бы оставил в покое.

Ведь из-за Альберта пришлось в самом начале пути продать лошадь, да еще какую отличную – Альфу, которую даже скуповатый отец не пожалел.

Будь Франц на лошади, он бы уже давно достиг Любека.

А так что? Обувь от долгой дороги почти сносилась. Никакие сапоги не выдержат сотни миль[1] пешего пути. Можно было бы за небольшие деньги ехать с попутными телегами на большой дороге, какой была Via Regia – Королевская дорога, по которой шли братья, всегда найдется попутный транспорт. Но этого никак нельзя: дворянин не может ехать в крестьянской телеге. Пусть даже никто этого не увидит и никому не расскажет – ты сам будешь всю жизнь помнить о том, что однажды проехался в крестьянской телеге и поэтому, конечно же, не имеешь права на рыцарское достоинство…

– Лучше бы мы с самого начала пошли на юг, – как-то в сердцах сказал Франц брату. – Все-таки там дорога хоть через горы, но зато короче. А теперь мы до зимы не доберемся до Любека – уж больно далеко.

– Я знал, что ты пойдешь на север, – усмехнулся Альберт. – Потому и присоединился к тебе. А на юге мне делать нечего.

Это было верно: беглый монах не вызвал бы в южных странах среди католиков такой симпатии, как вызвал у протестанта-ратмана в Лейпциге. Уже в итальянских землях, узнав о том, кто такой Альберт, его, скорее всего, приняли бы за еретика-протестанта, и последствия могли стать неожиданными и неприятными.

«Ну и что? – с раздражением хотел сказать в ответ Франц брату. – Это твои проблемы. Не бегал бы от духовной карьеры, тебе предназначенной, и не знал бы проблем. И мне бы не пришлось возиться с тобой…»

К счастью, он сдержался, хоть и из последних сил. А спустя несколько дней ему стало безумно стыдно за свои злые мысли.

* * *

Едва миновали шумный и величественный Магдебург, украшенный готическими шпилями, как братья угодили в разбойничью засаду.

Такие вещи всегда происходят внезапно и неожиданно. На всех постоялых дворах к северу от Лейпцига Франца и Альберта предупреждали о том, что на Via Regia неспокойно. Отряды стражников с нашитыми на одежду гербами саксонского герцога то и дело попадались навстречу. Взгляды солдат были подозрительными, а их командиры придирчиво расспрашивали обоих путников о том, кто они такие. Но братьев спасала грамотная речь и дворянские манеры – разбойники были из крестьян, их и искали. К тому же сильный баварский акцент выдавал, что путники явно не местные, идут издалека.

– Куда идете?

– Сражаться с турками.

– Но турки же на юге. Вам в другую сторону.

– На юге высокие горы, нам не пройти. Идем в Любек, чтобы сесть на корабль.

Обычно этого объяснения бывало достаточно.

Несколько раз в городках по пути братья видели повешенных на площадях разбойников. Были это действительно разбойники или просто бродяги, пойманные стражей, неизвестно. Окоченевшие полураздетые трупы качались на осеннем ветру.

Висели такие же трупы и в Магдебурге на рыночной площади, что в стороне от торговых рядов. Но, видимо, не все разбойники попались в руки правосудия.

Едва братья вышли из Магдебурга через северные ворота, как обратили внимание на то, что за ними следует крытая повозка с одиноко сидящим на козлах кучером. Как ни быстро шли братья, все же конному экипажу следовало бы их обогнать, но повозка упорно следовала за ними шагов на сто позади.

Несколько раз Франц с Альбертом оглядывались и рассматривали экипаж, но, кроме морщинистого лица возницы, закутанного в плащ и надвинувшего на лоб шляпу, ничего не видели.

Солнце встало в зените, затем медленно поползло к западу. Широкие поля, окружавшие Магдебург, постепенно стали перемежаться перелесками, пока дорогу с обеих сторон не обступил густой лес.

– Может быть, остановим эту телегу и спросим у возницы, какого хрена он едет прямо за нами и не обгоняет? – предложил Альберт, который нервничал, казалось, еще сильнее, чем Франц. – Меня раздражает, что эта колымага тащится сзади, будто преследует.

– Не стоит, – ответил младший брат, снова нервно озираясь. – Мужик может подумать, будто мы его боимся. А мы ведь не боимся его.

– Конечно, мы не боимся мужика в колымаге, – согласился Альберт. – А вот как насчет разбойников? Тех самых разбойников, о которых все вокруг говорят?

– Разбойников мы тоже не боимся, – заверил его и себя Франц, машинально проверяя, на месте ли заброшенная за спину сабля. – К тому же вряд ли разбойники нападают среди дня. Наверное, они нападают ночью.

– А ты что, собираешься проверить это? – с тревогой возразил Альберт.

Но закончить этот разговор они не успели. Внезапно сзади раздался пронзительный свист. Это возница экипажа, привстав на козлах и засунув пальцы в рот, подал сигнал.

От неожиданного свиста вспорхнула с ветки стая птичек, а из-за поворота дороги, из-за деревьев вышли три человека. В руках у двоих были топоры с длинными рукоятками, а один держал крестьянские вилы. Все трое были одеты просто – в длинные рубахи из некрашеной холстины и меховые безрукавки, сшитые из овчины. На головах у них были черные шляпы, из-под полей которых недобрым блеском сверкали глаза, угрожающе устремленные на путников.

В том, что это были разбойники, сомнений не оставалось. Они встали плечом к плечу, широко расставив ноги в крестьянских сапогах из яловичины и перегородив дорогу.

В этот момент возница сзади, прекратив свистеть, хлестнул лошадей, и экипаж, скрипя и грохоча колесами, рванулся вперед. Стало совершенно ясно, что братья попали в заранее приготовленную засаду, в которой было учтено все, вплоть до психологического фактора. События стали развиваться стремительно и непредсказуемо.

Если сзади сейчас на братьев налетит экипаж, сомнет лошадьми, бросит на землю, то дальше с ними будет справиться совсем легко.

«Вот оно как, – мелькнуло в голове у Франца. – Вот, оказывается, как это бывает!»

Сколько раз приходилось ему слышать о нападениях разбойников на большой дороге! Сколько раз, слыша о том, как убивают и грабят путников, Франц думал о том, что с настоящими рыцарями такого случиться не может. Что, попади он в такую ситуацию – и уж он-то задаст жару какому-то мужичью…

Ну, вот это и случилось с ним. Пустынная дорога, кругом лес, трое разбойников с простым, но грозным оружием, да еще сзади на тебя несется экипаж, в котором могут оказаться еще трое таких же. Что ж, юный Франц фон Хузен – сейчас самое время показать себя!

Братья успели отпрыгнуть в сторону, на обочину дороги, и разогнавшаяся повозка резко остановилась рядом с ними. Возница остался на месте, лошади, встревоженные внезапным рывком, хрипели.

Дверца экипажа открылась, и перед путниками оказались еще двое молодых мужчин, вооруженных саблями. Выпрыгнув на дорогу, они, уже не таясь, бросились на юношей.

Братья одновременно оценили обстановку и поняли, что главное – прикрыть спину. Сражаться лицом к лицу с противником – это не страшно, но если зайдут в спину, дело кончится плохо.

Скрестились сабли, зазвенела сталь. Франц и Альберт сражались, стоя спиной к лесу, больше напоминавшему бурелом, и противников перед ними было двое. Крепкие мужчины яростно размахивали оружием и наступали, но видно было – владеют саблями они не слишком хорошо. Теперь оставалось тянуть время, прощупывать в бою их слабые места и следить боковым зрением за троицей с топором и вилами…

Но не тут-то было: спокойного боя не получилось. Видимо, разбойники понимали, что в честной схватке им не победить, и поэтому решили взять числом. Пока Франц с Альбертом скрещивали сабли со своими противниками, выскочившими из кареты, трое других стали заходить сзади. Продираясь через бурелом вблизи дороги, один из них, вооруженный вилами, наконец выбрался из леса, и острие вил ткнулось Францу прямо под лопатку.

Видимо, нападавший поспешил нанести удар, и ему не хватило размаха, так что Франц лишь ощутил, как острия прокололи одежду и коснулись спины. Он рванулся вперед, чуть было при этом не налетев на выставленную саблю своего противника.

Одновременно топор другого разбойника угрожающе взлетел над головой стоящего к нему спиной Альберта…

Братьям пришлось изменить тактику: они встали спиной к спине. При этом Альберт сражался с вооруженными саблями мужчинами, а Францу достались трое с вилами и топором.

Здесь уже не могло быть правильного боя – слишком разным оружием были вооружены стороны. Для начала Франц решил вывести из строя того, что с вилами – они казались ему наиболее опасными. Насаженный на длинную деревянную ручку трезубец вот-вот готов был вонзиться ему в живот. Нападающий тыкал вилами прямо во Франца, стараясь попасть ниже груди. А в живот ведь бывают самые болезненные и опасные раны…

Деревянная ручка вил подвела разбойника: изловчившись, Франц изо всей силы рубанул саблей по вилам, и ручка треснула. Трезубец отлетел в сторону, и оставшийся безоружным разбойник бросился бежать.

Издав победный крик, Франц обратился к оставшимся парням с топорами. Здесь действовать было уже проще. Топор хоть и на длинной рукоятке, но все равно сабля длиннее, а, кроме того, тяжелым топором действовать несподручно.

Куда опаснее было положение Альберта – перед ним как-никак оказалось двое действительно вооруженных людей. Альберт дрался лихо, хотя солнце нещадно било в глаза и смотреть было трудно.

Братья стояли, прижавшись спинами друг к другу, и у каждого крутилась в мозгу одна и та же отчаянная мысль: а что, если брата сейчас ранят и он упадет? Тогда сразу же конец и мне – спина останется открытой, чем сразу и воспользуются. Драться в одиночку с четырьмя людьми физически невозможно…

Но недаром баронских сыновей с детства учили обращаться с холодным оружием. Недаром жестокий учитель бил палкой по рукам, выбивая детские шпажки из их слабых ручонок, а бессердечный отец смеялся, глядя на это.

– Дворянин должен владеть саблей! – Эти слова были не пустым звуком, и они оказались спасительными и в этом случае.

Братья уже успели устать. Солнце палило нещадно и било в глаза, четверо разбойников наседали, подбадривая себя зловещими криками, и силы уходили. Но наступил миг, и почти одновременно Франц достал саблей голову одного из мужланов, и он выронил топор, а Альберт выбил саблю из рук противника и нанес ему тяжелый рубящий удар по бедру.

Это решило дело. Оставшиеся невредимыми двое нападавших развернулись и бросились наутек. Сражаться двое на двое они были не согласны. Догонять бегущих братья не стали – они утомились, были напуганы и поэтому остались на месте. Перед ними было двое поверженных бандитов: один с раной бедра, а второй с залитым кровью лицом – сабля Франца сильно ободрала ему кожу с головы, как будто сняла скальп…

По всей видимости, оба не могли ходить.

– Что станем делать? – тяжело дыша, спросил Альберт. – Бросим их тут? Или добьем?

– Разве можно добивать врага? – удивился Франц. Мысль брата даже показалась ему дикой, но Альберт тут же пояснил:

– Они же не враги, а разбойники с большой дороги. Если мы их добьем, двумя разбойниками на свете станет меньше, и кто-то сохранит свою жизнь.

Слова брата показались Францу справедливыми. В конце концов, какого черта? Если бы они с Альбертом оказались не такими ловкими и хорошо обученными владеть саблей, то эти бандиты, не задумываясь, убили бы их. Разве это воины? Разве был бой?

Нет, все было иначе: пятеро негодяев напали на двух путников. И то, что между ними произошло на этой дороге, – не сражение. Просто два баварских дворянина как следует проучили группу мерзавцев. Добить этих двоих сейчас – будет благодеянием для человечества.

– Ну-у, – пробормотал Франц. – А кто будет добивать? Мне что-то неохота…

– Если просто оставить их тут, они могут спастись, – задумчиво сказал Альберт. – Тогда они снова будут разбойничать. Не забывай, что, если бы ты оказался здесь один, тебе бы от них плохо пришлось.

Эти слова показались Францу уколом со стороны старшего брата.

– Если бы я оказался здесь один, – ответил он, – то ехал бы на лошади. А на конных редко нападают.

Альберт надулся, но Франц хлопнул его по спине и сказал:

– Да ладно тебе. Не обижайся. На самом деле я доволен, что мы теперь вместе. Хоть ты эгоист и вдобавок похотлив, как мартовский кот, все же с тобой не так скучно пускаться в путешествие.

Дискуссия о том, что делать с ранеными преступниками, закончилась ничем. Послышался топот копыт, и вскоре из-за поворота показалась группа всадников на заморенных лошадях. Это были городские стражники, патрулировавшие дорогу по приказу князя. Командовал ими грузный мужчина лет сорока с решительными манерами и острым взглядом. Он сразу оценил обстановку, едва увидел всю картину.

– Кто такие? – грозно спросил он у братьев, когда его люди окружили место происшествия.

Братья принялись рассказывать о произошедшем, но и без всяких слов картина была ясна опытному взгляду командира стражников.

– Знаю я их, – кивнул он в сторону лежащих на земле окровавленных разбойников. – Давно по ним виселица плачет. Опасные негодяи, между прочим. Даже странно, что два молодых господина сумели отбиться вдвоем от пятерых. Не у всех это получается…

Командир повнимательнее посмотрел на Франца с Альбертом и вдруг сказал:

– Зря вы так далеко идете. Что вам искать за морями? Могли бы поступить в княжескую стражу. Вы – дворяне, я бы представил вас князю, и дело с концом. А платит наш князь стражникам очень хорошо.

Видимо, на командира произвело впечатление то, как ловко отбились они от пяти преступников.

Но нет, от хорошего предложения пришлось с благодарностью отказаться. Молодые дворяне должны сражаться на войне, а не ловить разбойников по лесам и большим дорогам. На такой службе рыцарского титула не заслужишь.

Да и лошади у стражников выглядели какими-то худыми и ободранными, что наводило на мысль о том, что не так уж щедр здешний князь, как об этом только что говорилось…

– Зря, – посетовал командир, сразу поскучнев. – Мне храбрые люди очень бы пригодились.

Потом он вздохнул и, указав своим солдатам на двух раненых разбойников, решительно приказал:

– Повесить.

Разбой в княжестве достиг небывалого размаха. Обедневшие крестьяне и просто те, кто не желал ничего делать, брали в руки вилы, топоры и колья и выходили на большую дорогу. Проезжающие и местные жители, доведенные всем этим до отчаяния, не раз жаловались князю на происходящее, так что правителю это в конце концов надоело. Он разослал по всем дорогам группы своих стражников с простым и ясным приказом: ловить бандитов и отнюдь не тратить время на то, чтобы доставлять их к судье, а казнить немедленно, на месте преступления.

Глядеть на казнь братья не стали – не их это дело. Пусть городские стражники исполняют свой долг, а будущие рыцари пойдут своей дорогой.

Франц подумал о том, что, как ни крути, а именно присутствие брата спасло ему жизнь. Если бы он ехал в одиночку, пусть даже на лошади, встреча с разбойниками могла закончиться трагически для него.

К тому же гнев на Альберта уже давно прошел. Пусть брат слишком похотлив и слишком любит выпить пива в придорожных харчевнях, но ведь он все-таки передал Францу платок от прекрасной Фридегунд. Правда, чуть было не подарил его девке в трактире за пять минут любви в угольной кладовой. Но, может быть, Альберт не обманывает, когда уверяет, что просто показал девке платок и обманул ее таким образом, а на самом деле вовсе не собирался вручать ей платок? Что ж, все может быть…

Франц воспользовался этим воспоминанием, чтобы увлечь себя мыслями о своей возлюбленной. Да-да, именно этим словом он сам с собой называл прелестную дочь фон Тиглица. А теперь, получив переданный ею платок, он почувствовал, что и впрямь имеет на это некоторое право…

Когда братья пересекли границу Гольштейн-Готторпского герцогства и дорога потянулась вдоль живописных берегов реки Траве, стало понятно – Любек уже близко.

Теперь цель долгого путешествия была уже совсем рядом, и казалось, что все приключения и трудности позади. Оставалось лишь найти испанский корабль и сесть на него, чтобы отправиться в Новый Свет за золотом и славой.

Миновав деревни на берегу Траве, Франц с Альбертом поднялись на холм, и перед ними открылся вид на город и порт Любек. Сомнений в том, что это именно Любек, не было никаких – город, окруженный крепостными стенами с башнями, с многочисленными шпилями соборов внутри, выглядел большим и значительным. Как-никак это был вольный город, крупнейший порт, уважаемый член торгового Ганзейского союза.

Миновав массивные Гольштейнские ворота, братья двинулись по узкой и длинной улице в сторону Ратушной площади. Людей здесь было много – пеших, на лошадях и в экипажах. А еще больше было тяжелых груженных товаром повозок, тянувшихся из порта и направлявшихся во все концы германских земель.

– Нужно найти постоялый двор, – сказал Альберт. – Переночуем, а с утра отправимся в порт. Кстати, нужно отметить наше прибытие. Долго же мы сюда добирались. Надеюсь, уж сегодня-то ты не будешь жадничать, братец, и мы погуляем на славу.

Но теперь для Франца настала минута торжества. Он заранее предполагал, что неугомонный Альберт по прибытии в Любек сразу заведет разговоры о развлечениях, о пиве и портовых девках. На этот случай у Франца был приготовлен для брата сюрприз.

– Нам не нужно останавливаться на постоялом дворе и тратить деньги, – спокойно заметил он. – Денег у нас очень мало, и мы будем вести себя скромно.

– Ха, а где же ты собираешься ночевать? – воскликнул Альберт, уже чувствуя подвох.

И тут Франц достал из своего мешка с поклажей аккуратно свернутое трубочкой письмо, которое дал ему Михаэль перед самым отъездом.

– Я обещал помочь тебе, – торжественно заявил старший брат. – И вот, держу свое слово. Передай письмо моему товарищу в Любеке. Можешь обратиться к нему за помощью, он меня хорошо помнит. Запомни, его зовут Адольф Арценгрубер. Ну, и здорово же мы проводили с ним время в университете…

Глаза Михаэля при сладких и озорных воспоминаниях даже подернулись пеленой сентиментальности. Ах, юность, юность… Теперь-то Михаэлю уже двадцать четыре, молодость прошла, и пора готовиться стать хозяином поместья.

Остановиться на ночлег в частном доме – это совсем не то, что в трактире, так что Альберт был сильно раздосадован. Там вряд ли удастся крепко выпить, а уж о шлюхах нечего и мечтать. Когда же выяснилось, что дом нотариуса Арценгрубера расположен на самой окраине города, в дальнем от порта конце, Альберт совсем загрустил. Он раздраженно тащился позади Франца и пыхтел.

В построенном из красного кирпича двухэтажном доме нотариуса Арценгрубера братьев приняли хорошо. Адольф оказался симпатичным человеком и с разрешения своего дяди – хозяина дома, выделил им маленькую комнатку на втором этаже, под самой крышей.

– Отдыхайте пока что, – сказал он, указывая на массивную кровать, занимавшую почти все пространство комнатки. – А к ужину вас позовет прислуга.

После долгого дня пешего пути братья повалились на кровать прямо в одежде, не раздеваясь. Правда, вскоре раздеться все же пришлось, потому что появилась золотушная девица в простеньком платье служанки и принесла медный таз с водой, а к нему – в коробочке золу из печки.

По очереди братья натерлись золой, а затем, брызгая на себя ладонями, обмыли тела по частям. Чище всего можно вымыться в речке или в озере – там, где много воды. Но сейчас почти зима, и здесь, на севере, это чувствуется – в воду не сунешься. Правда, и в Баварии декабрь – совсем не время для купаний…

А в одном тазу особенно не вымоешься, да еще вдвоем. В конце концов, после уговоров девица согласилась принести еще один тазик, но и он, конечно, дела не решил. А в мытье чувствовалась острая необходимость. За время пути братья успели подцепить на себя всех возможных мелких животных: от ползающих – вшей, до прыгающих – блох. А чему тут было удивляться? Этой живностью были полны все трактиры и постоялые дворы, да и ночевки в лесу в этом смысле ничуть не лучше…

Ужинали вчетвером: спустившись вниз, братья обнаружили в столовой старого нотариуса и его племянника, уже знакомого им Адольфа.

– Завтра будет мороз, – заметил старый нотариус, кивнув на мужика, возившегося у растопленной печки с огромной корзиной угля. – Кости так и крутит – это к непогоде и морозу. Наверное, будет и пурга.

Несмотря на пылающий в печи огонь, тепло в комнате не было. Хозяин и его племянник поверх камзолов надели меховые безрукавки, и Франц с Альбертом пожалели о том, что не сделали того же, а оделись к ужину в специально вытащенную из мешков нарядную одежду. В столовой зуб на зуб не попадал…

Посередине стола стояло блюдо с вареным мясом, что выдавало нешуточный достаток хозяина. Мясо в будний день – явный признак богатства. Были еще вареные овощи – брюква и свекла с морковью, неискусно украшенные выращенной дома зеленью.

Прислуживала за столом рябая служанка лет под пятьдесят, увидев которую Альберт совсем заскучал, рухнула его последняя надежда. Девица, таскавшая гостям воду для помывки, смотрела волком и на заигрывания Альберта не реагировала, так что на нее не было надежды с самого начала.

– В такую ледяную погоду следовало бы предложить вам чего-нибудь покрепче, – усмехнулся старый нотариус, показывая почти полное отсутствие зубов во рту. – Но я не привык держать в доме крепкие напитки. Мне пить крепкое уже поздно, а Адольфу – рано, он еще ничего не добился в жизни.

Беседа текла вяло, собеседники тянули слова как бы нехотя, под ровное гудение пламени в печке. Мясо на блюде было предварительно нарезано кусками, так что разрывать его руками не было необходимости. Франц невольно отметил это – в его родных краях кусок мяса резали или разрывали на части прямо на столе.

«Наверное, заморский обычай, – подумал он. – Ведь здесь порт и много иноземных судов со всего света».

– Куда вы направляетесь, молодые люди? – поинтересовался нотариус. – Каковы ваши планы?

Здесь уже можно было говорить правду, и Франц рассказал о своем замысле про Новый Свет. Может быть, нотариус даже даст совет, куда следует обратиться двум путешественникам.

Но старый господин Арценгрубер только покачал седой головой.

– Нет, – сказал он. – Нет ни единого шанса…

Жевал он медленно, осторожно двигая беззубыми челюстями. Видимо, он перетирал пищу деснами, что, конечно же, – не скорый процесс.

Прожевав, наконец, господин Арценгрубер снова покачал головой.

– О чем вы только думали, когда отправлялись в путь? – добавил он. – Вы действительно надеялись вот так запросто найти испанское судно и на нем переправиться в Новый Свет?

Нотариус оторвал взгляд своих тусклых глаз от блюда с остатками мяса и овощей и посмотрел сначала на Альберта, потом и на Франца. В его глазах засветился огонек иронии.

– Вам казалось, – продолжал нотариус, – что можно сидеть с своем замке в Баварии, а потом, когда вдруг придет охота, просто приехать в Любек и поплыть в Новый Свет? Да, так?

Он скрипуче засмеялся и посмотрел на своего племянника, как бы приглашая и его разделить свое веселое недоумение. Адольф, впрочем, промолчал, отводя взгляд в сторону. Ему было неловко смеяться над своими гостями, ведь с их братом Михаэлем они были друзьями…

Но дядя-нотариус не был ничьим другом и мог на старости лет позволить себе смеяться над всем тем, что казалось ему нелепым.

– А, я догадался, – воскликнул он, скорчив уморительную гримасу. – Ну конечно же, как я сразу не сообразил! Вы, наверное, собрались в Новый Свет не просто так, а собирались там храбро сражаться с неверными и страшно разбогатеть на этом? Да? Вы собирались вернуться из Нового Света с мешками золота и драгоценных камней?

Альберт метнул в сторону брата мрачный взгляд. Конечно, он считал, что из-за бредней Франца они попали теперь в нелепое положение. Над ними смеются!

– Мне все равно, куда плыть, – заметил Альберт хозяину. – Просто брату захотелось в Новый Свет, а я был готов за компанию.

– А что, собственно, такого смешного в нашем желании? – Франц уже давно вспыхнул от обиды и был готов наговорить дерзостей бесцеремонному нотариусу. Мало ли, что он хозяин дома, и мало ли, что он старше по возрасту. Все равно: какое право он имеет потешаться над двумя баронскими сыновьями? – Почему бы нам не отправиться за славой в Новый Свет? – повторил Франц. – А если мы там разбогатеем в борьбе с неверными, то что в этом будет плохого? Даже крестоносные рыцари обогащались в Палестине, а уж они точно были героями…

Старый нотариус расхохотался так, что у него из беззубого рта полетели крошки. Он даже хлопнул себя по животу, а затем по ляжкам.

– Нет, Адольф, – сквозь смех сказал он, обращаясь к племяннику. – Они наверняка даже не слышали про битву у Лепанто. Молодые господа, вы ведь и вправду не слышали про Лепанто?

Франц с Альбертом мрачно переглянулись. Тут явно крылся какой-то подвох, но делать было нечего – пришлось кивнуть. Да, они даже не знают, что означает слово «Лепанто».

– Ну да, – примирительно сказал господин Арценгрубер. – Откуда вам знать? Вы же в это время были в пути. Месили грязь на немецких дорогах. Адольф, расскажи своим друзьям о Лепанто. Пусть они будут в курсе дела, чтобы лучше планировать свою жизнь.

Францу с Альбертом предстояло узнать о том, что 7 октября, пока они шли сюда, в Средиземном море возле греческих берегов у города Лепанто состоялась морская битва. По масштабам такой битвы еще не видел свет. С одной стороны был громадный флот Османской империи, а с другой – объединенный флот европейских держав – Испании, итальянских королевств, Венецианской Республики и много кого еще. Битва была долгой и кровавой, а в результате ее европейский христианский флот под командованием Хуана Австрийского и Джанандреа Дориа одержал блистательную и полную победу.

Братья еще не могли знать об этом и до конца своих дней не узнали, но после битвы при Лепанто военно-морское могущество Османской империи было навсегда сломлено, и мусульманская угроза уже никогда больше не нависала над южной Европой так грозно, как бывало прежде.

– Все испанские корабли там, – пояснил Адольф, чтобы братья до конца поняли его дядю. – Здесь, в порту Любек, нет сейчас ни одного испанского судна. И долго еще не будет. Некому везти вас в Новый Свет.

– Вся Европа сейчас там, у Лепанто, – вздохнул старый нотариус. – Вот там теперь действительно можно неплохо поживиться. Ну, тем, кто уцелел, разумеется. Говорят, битва была устрашающая.

Он помолчал и снова усмехнулся.

– Так что, молодые господа, – заключил он, вставая из-за стола, – даже уж и не знаю, где вам теперь применить ваши храбрость и отвагу. До Нового Света вы в ближайшие год-другой не доберетесь, и не надейтесь. А неверных мусульман только что разгромили так, что вам придется их долго искать.

Он закашлялся и недовольно посмотрел на племянника.

– Заговорились мы, а время уже позднее. Дай гостям огарочек свечи, да пусть они идут спать. А у нас с тобой с утра регистрация сделки на верфях. Ты приготовил бумаги для голландских моряков?

Потом обернулся к братьям.

– Завтра погуляйте по городу, – сказал он. – Загляните в порт. Полюбуетесь морем, а заодно убедитесь в том, что я был прав насчет испанских кораблей. Вечером приходите ужинать.

Он вдруг неожиданно подмигнул и заговорщицки добавил:

– Может быть, к завтрашнему вечеру у меня будет для вас какая-нибудь полезная информация. Есть тут у меня одна мысль…

Старый нотариус сдержал свое слово: через два дня братья, успев вдоволь набродиться по портовому Любеку, получили, наконец, адрес, по которому их ждали.

– Найдете таверну, называемую «У веселого рыбака», – объяснил Адольф. – А там после захода солнца появляется Давид Розенштейн. Поговорите с ним, будет интересно. Может быть, это как раз то, чего вы ищете.

– Еврей? – удивленно вскинули брови оба брата. Имя Давид еще кое-как могло принадлежать христианину, потому что оно имеется в Библии, но цветистая фамилия звучала, как явно искусственно составленная.

– С каких это пор евреи стали определять на службу дворянских сыновей? – спросил Альберт. – Может быть, в вашем Любеке они уже и рыцарские титулы раздают?

– Нет, – засмеялся Адольф. – Титулы Давид не раздает, но времена действительно меняются. Но весьма влиятельные люди часто прибегают к услугам евреев, в особенности когда дело касается чего-то не слишком законного.

Час от часу не легче! Последние слова прозвучали совсем уж подозрительно.

– Это что-то незаконное? – спросил Франц и помотал головой. – Тогда мы лучше вовсе не пойдем в ту таверну.

– Да нет же, – уверил Адольф. – Для вас в этом не будет ничего незаконного. Закон касается только граждан Любека и княжества Голштинского, а вы – баварцы. О баварцах в здешних законах ничего не сказано.

С опаской Франц и Альберт вечером следующего дня отправились на розыски окраинной таверны и загадочного Давида. Что-то приготовила им судьба? Но ведь, с другой стороны, другого выхода у них не было: мечта уплыть на корабле в далекий Новый Свет рушилась на глазах…

Таверна «У веселого рыбака» находилась в бедном районе на узкой извилистой улочке, тянувшейся от портовых кварталов к городским воротам. Ходить после захода солнца по этим местам не рекомендовалось, но братья были вооружены, а проверив свои силы в схватке с разбойниками на лесной дороге, уверовали в свои силы.

Фонарей тут не имелось, и единственным светом служили лишь тонкие полоски между закрытыми ставнями окон. Осторожно ступая по булыжной мостовой, чтобы не вляпаться сапогом в кучу навоза или лужу вылитых помоев, братья медленно продвигались в указанном им направлении, пока не услышали доносящиеся из открытой двери таверны голоса и не увидели тусклый свет масляных ламп.

В общей комнате народу было довольно много – гуляли моряки из пришедших накануне в порт кораблей, и некоторое время Франц с Альбертом озирались в низком и душном помещении.

– Давид? – переспросил прислужник в длинном фартуке, залитом пивом и вином. – Есть такой… Он сидит вон в той комнате, откуда вход через кухню. Выйдите на улицу и обойдите дом – там увидите.

В этом не было ничего удивительного: евреям в германских землях запрещалось посещать общие залы таверн, да они и сами обычно к этому не стремились.

Сидевший в отдельной комнате за дубовым столом Давид Розенштейн, казалось, ждал братьев.

– Какие красавцы! – восхищенно сказал он, вставая и отвешивая вошедшим легкий полупоклон. – Настоящие рыцари, дай бог вам здоровья и успеха в битвах! Достопочтенный господин Арценгрубер говорил мне о вас, но я и представить себе не мог таких бравых воинов. Будете ли вы пить пиво или вино?

Он указал на стоявшие на столе глиняные кувшины.

– Нет, еврей, – с достоинством ответил Франц. – Спасибо. Нам сказали, что у тебя есть нечто, чтобы предложить нам. Ты знаешь уже, что мы ищем достойную службу. Говори, мы ждем.

Но Давид выглядел, да и держался совсем не так, как евреи на рынках, которых братья видели во множестве за время своего долгого путешествия. Это был крупный мужчина средних лет с умным лицом и немигающим взглядом голубых глаз. Соломенного цвета пейсы свисали из-под глубоко надвинутой на голову меховой ермолки, достигая подбородка.

– Молодым рыцарям нужно сначала присесть, – сказал он спокойно. – Стоя на ногах, они будут невнимательно меня слушать. А если слушать невнимательно, можно неправильно понять.

Он произнес это, и в голосе его прозвучали властные нотки уверенного в себе человека. Он был готов держаться любезно и говорить комплименты, но чувствовалось – этот человек не собирается лебезить и плясать под чужую дудку. Дудка у него одна, и это его дудка.

– Нам сказали, – заявил Альберт, едва они уселись на лавку, – ты хочешь предложить нам что-то незаконное. Если так, то ты даром теряешь время.

– Боже упаси! – притворно ужаснулся Давид. – Разве можно нарушать законы? Да и что незаконного в том, чтобы помочь двум молодым рыцарям отправиться на войну с проклятыми мусульманами?

Он прищурил один глаз и метнул испытующий взгляд в сторону сидевших перед ним баварцев.

– Вы ведь именно этого хотите, не правда ли?

– Ты не так догадлив, как хочешь казаться, – стараясь говорить надменно, ответил Франц. – О нашем желании тебе сказал господин Арценгрубер. И в нем нет ничего смешного или неумного. Все христианские воины хотят сражаться с мусульманами. Ты называешь нас рыцарями, но лукавишь: ты видишь, что мы еще не рыцари. Мы хотим ими стать и для этого готовы пролить свою христианскую кровь. Впрочем, тебе, еврей, этого не понять.

Вот так он ответил – с достоинством, отчеканил каждое слово. Покосившись на брата, Франц приосанился.

Давид чуть заметно усмехнулся. Затем его глаза сделались серьезными, а на подбородке появилась ямочка – признак волевого характера.

– Прекрасно сказано, – заметил он. – Вот я и предлагаю вам пролить вашу благородную христианскую кровь в битвах с мусульманами. Подпишите договор и поступите на службу к рижскому архиепископу. Ваша кровь прольется гарантированно.

Братья оцепенели от неожиданности.

– К кому поступить на службу? – после короткой паузы спросил Альберт: – К архиепископу Риги? Это же где-то далеко на Востоке?

Теперь Давид уже усмехнулся открыто.

– Благородный дворянин изучал географию, – сказал он. – Наверное, даже учился в университете. Высокое образование сразу видно… Рига действительно находится на востоке, но не так уж далеко отсюда. На корабле всего неделя или две, а там уже и Рига. Кстати, платит архиепископ очень хорошо. Заметьте это себе на всякий случай.

– Но откуда там взялись мусульмане? – все еще не желал понимать Альберт. – С мусульманами ведь сражаются по берегам Средиземного моря.

– О, мусульмане теперь повсюду, – улыбнулся Давид. – С ними сражается весь христианский мир. А на земли у Балтики напали дикие русские из Московии. Московский царь привел громадное войско. Оно разоряет земли, сжигает замки и дома, убивает людей. Войскам Тевтонского ордена и рижскому архиепископу пришли на помощь шведы, но и этих объединенных сил не хватает для того, чтобы отразить нападение диких орд. Вот я и вербую людей для отправки на эту войну.

– Но русские же не мусульмане, – вдруг произнес Альберт, покопавшись в памяти. – С чего ты взял, еврей, что московиты мусульмане? Они христиане, только греческого обряда, то есть схизматики. Я точно помню, ведь я учился в университете.

Давид скривил лицо и выпятил вперед нижнюю губу.

– Не очень-то я разбираюсь в ваших религиозных делах, – ответил он. – Но только знаю, что мне велено вербовать наемниками всех христиан для того, чтобы сражаться с русскими дикарями. А уж христиане они или нет – выясните на месте. Бои там идут серьезные, так что, если вы хотите заслужить воинскую славу – это самое подходящее место.

Как выяснилось вскоре, город Любек и другие протестантские государства Германии запретили вербовать своих подданных на эту войну. Тевтонский орден и рижский епископ все еще оставались католиками, и не пристало протестантам приходить им на помощь даже в войне с дикарями.

– Но вы оба из Баварии, иностранцы, – заметил Давид. – И никто из нас не нарушит закон, если я завербую вас на службу к католикам. Ведь правда? Позвольте, я прочитаю вам условия воинского контракта.

Как могли, братья разузнали об идущей в Прибалтике войне, но информация не изобиловала разнообразием. Московский царь Иоанн послал огромное войско своих дикарей в меховых шапках, чтобы покорить города Дерпт, Ригу и выйти к Балтийскому морю. Боевые действия ведутся с переменным успехом, и нужда в умелых отважных воинах большая.

– Конечно, русские – никакие не мусульмане, – сказал Альберт младшему брату. – Они схизматики греческого обряда, отколовшиеся от Вселенской церкви. Но ведь и протестанты тоже откололись от нее… Впрочем, давай поедем, повоюем с этими русскими. Христиане они или нет, дикарями они остаются в любом случае. Ведь все равно ничего другого нам пока не остается. Когда еще мы попадем на войну с мусульманами или в Новый Свет!

В контракте, который братья подписали, был прописан пятилетний срок службы, а половинное жалованье за первый год Давид, стиснув зубы и прищурив один глаз, отсчитал прямо в порту, куда Альберт с Францем явились ранним утром.

– Вот ваши деньги, – сказал вербовщик. – А вот галера, на которую вам нужно сесть. Взойдя на ее борт, вы сразу становитесь воинами рижского архиепископа и попадаете под его юрисдикцию. Запомните это. Вот деньги, держите.

Засунув мешочки с серебряными монетами поглубже, братья ступили на борт галеры, выходившей из порта Любек и направлявшейся в Ригу.

На средней мачте развевался красочный штандарт, из-под палубы доносился гул человеческих голосов – это шумели гребцы, готовящиеся к своей тяжелой работе.

Наемников построили на палубе, и братья смогли взглянуть на своих будущих товарищей по оружию. Увиденное их не обрадовало. Давид Розенштейн говорил правду: война в Прибалтике шла напряженно, и дела с солдатами у рижского архиепископа были нехороши. Расположенные по северному краю Европы протестантские государства запретили своим подданным вербоваться в солдаты к католикам, так что набирать приходилось «с бору по сосенке».

Всего наемников было пятнадцать человек. Среди них были четверо ирландцев, два испанца, а остальные – немцы, при этом на вид это были скорее головорезы с большой дороги, чем воины.

«Что ж, чем хуже, тем лучше, – решили Франц с Альбертом. Если дело обстоит действительно так, то тем больше у них шансов выдвинуться в боях и заслужить себе деньги и рыцарские почести. Интересно, имеет ли право рижский архиепископ посвящать доблестных дворян в рыцари? Если нет, то, наверное, этим правом обладает Тевтонский орден…»

Глава 4

Ивангород

Что делать с двумя баварскими дворянами, решали довольно долго.

– Они – наши враги, – заявил сотник Василий. – Сами же признались, что завербовались наемниками в армию рижского епископа, то есть в войска Ливонской конфедерации. А для чего завербовались? Чтобы воевать как раз с нами – русскими.

– Но их же обманули, – возражал Степан. – Им сказали, что воевать придется с мусульманами.

– А они что, маленькие? – упорствовал сотник. – Они что, не знали, что Россия – христианская страна? Нет, они лукавят. Испугались теперь, что сгниют на этом острове, вот и решили переметнуться.

Но на сторону Степана встал Марко Фоскарино. Он слушал спорящих, а затем позволил себе вмешаться.

– Знаете, – сказал он. – Эти молодые люди прибыли издалека. Они ищут войны, чтобы заработать денег и стать рыцарями. У них просто нет другого выхода, а вам они не враги. Если бы вербовщик в Любеке сказал им, что надо наняться сражаться в армии московского царя Ивана, эти дворяне точно так же нанялись бы. Им все равно, служить рижскому епископу или русскому царю: для них война – это просто средство снискать славы и денег.

На этом и порешили. Франца и Альберта оставили на бриге с условием, что они становятся членами команды и будут сражаться наряду со всеми остальными. И так будет продолжаться до тех пор, пока ситуация не изменится.

– Если захотите уйти в каком-нибудь порту – уйдете, – милостиво разрешил Степан. – Но до той поры, пока вы находитесь на борту – служите московскому царю, как все остальные. Согласны?

В известном смысле эти двое баварских дворян были ценным приобретением. В отличие от гребцов с галеры, пожелавших стать членами команды «Святой Девы», Франц и Альберт имели настоящую воинскую выучку. Морских навыков у них не было – Бавария сухопутная страна, но владели оружием братья хорошо. Годы обучения этому делу в замке не прошли даром.

К тому же Степану просто понравились эти баварцы, и Лаврентий, окинув их колдовским взглядом, одобрил решение товарища.

– Видно, что парни без затей, – сказал он. – Храбрые и честные, глаза в сторону не отводят. Могут пригодиться.

Сложнее обстояло дело с красоткой Эвелин. Хоть и не хотелось Степану возиться с этой девушкой и таскать ее по морю за собой, но ведь, с другой стороны, сердце – не камень. Не бросать же теперь круглую сироту в беспомощном положении.

– Хорошо, – сказал он в конце концов. – Доставим ее к этой тетушке под крыло.

Он внушительно посмотрел на глядящую на него во все глаза Эвелин и добавил:

– Мы боимся Бога и поэтому не оставляем в беде сирот и слабых. Но отвезем тебя к тетке твоей не сразу. Сначала дойдем до Нарвы, она тут рукой подать, и найдем своих – русское войско. А потом уж и тебя завезем, куда скажешь.

Он повернулся к Ингрид:

– А пока что держи ее при себе и присматривай, раз ты такая добрая.

Оставленные на острове пленники, столпившись на берегу, среди прибрежного камыша и валунов, с тоской смотрели на «Святую Деву». Им предстояло долгое время провести тут, питаясь выловленной рыбой и ожидая, когда какой-нибудь проходящий мимо корабль обратит на них внимание. Такое ожидание может длиться недели, а может и месяцы…

По случаю одержанной победы Степан решил устроить для команды развлечение. Это стоило сделать, ведь экипаж брига увеличился вдвое, пополнившись большим количеством новых людей. С командой из двадцати с лишним человек вполне уже можно действовать смело и решительно!

А для того, чтобы влившиеся в команду чужаки не ощущали себя чужаками и чтобы люди скорее познакомились, Степан приказал устроить праздник.

– Впереди у нас переход до Нарвы, – объяснил он команде, собранной на корме возле капитанской каюты. – А под Нарвой нужно еще отыскать наши войска. А ливонцы со шведами наверняка не станут спокойно на нас смотреть, так что придется и сразиться с ними снова. Одним словом, впереди война, а сейчас отпразднуем нашу победу над врагом.

Кроме пиршества задумана была и праздничная иллюминация. С захваченной галеры сняли все ценное: вооружение, запасы продовольствия и даже позолоченную отделку внутренних помещений капитанской каюты. Затем опустевшее судно отвели подальше от «Святой Девы» и зажгли.

Занимались этим Агафон с Демидом – им выпала честь поджечь вражеское судно. Запалив трюм, они сели в лодку и вернулись на бриг. За их спинами языки пламени постепенно выбивались из внутренних помещений галеры, охватывая весь корабль.

С борта брига люди наблюдали это захватывающее зрелище – плывущий по морской глади полыхающий корабль, еще недавно бывший грозным боевым судном Ливонской конфедерации.

– Жалко, что добро пропадает, – сказал Ипат, моргая единственным глазом, в котором отражалось пламя горящей галеры. – Если бы продать, много денег можно получить – галера-то хорошая.

Конечно, с одноглазым канониром можно было согласиться, но в морском воинском промысле такое неосуществимо. Когда еще продашь корабль в условиях войны, при враждебном окружении? А таскать за собой по морю пустое судно хлопотно. Да и кому продашь: до Сан-Мало с его перекупщиками далеко, а здесь, в северной части Варяжского моря, кругом одни только враждебные гавани. Стоит зайти туда «Святой Деве» – и боя не миновать.

Рассыпая снопы искр, с охваченными огнем мачтами галера медленно удалялась в наступившую вечернюю темноту, как плывущий по морю огромный факел.

Праздник удался на славу. Ингрид с Лембитом выкатили из трюма несколько бочонков с пивом, и еще один – с крепким напитком, захваченным на ливонской галере. Жидкость эта обжигала с непривычки гортань, была мутноватая и обладала совершенно отвратительным запахом. Привыкшие уже к запаху виски люди морщились и остерегались пить: к виски они привыкли, но эта жидкость была не менее крепкой, однако характер ее запаха невозможно было определить. К тому же виски – прозрачный напиток, а этот – мутный.

Хлебнув из кружки и поперхнувшись, Степан вопросительно посмотрел на Ингрид. Та отрицательно покачала головой: отец никогда не привозил такого из чужих стран, да и у Хагена подобного не водилось.

Усмехнувшись, помотал головой и Марко Фоскарино.

– Не знаю, что это, – заметил он. – В Венеции и во всем цивилизованном мире пьют вино или пиво на худой конец. Британцы делают виски, но такого я никогда не пробовал.

Ситуацию разрешил неожиданно баварский дворянин, увидевший возникшие затруднения. Выпив половину своей кружки одним махом, Альберт фон Хузен пояснил:

– Это называется шнапс. Крестьяне выкуривают его из фруктов – яблок или груш. А к запаху просто нужно привыкнуть. Конечно, это напиток не для благородных господ.

С этими словами Альберт долил себе еще шнапса и залпом выпил снова. Годы, проведенные за учебой в университете, закалили его основательно…

Но шнапс оказался не единственным продуктом, который русские моряки увидели впервые. Среди продуктов с захваченной галеры оказались некие круги, похожие на толстых свернувшихся змей. Правда, запах был хотя бы понятен – он напоминал копченое мясо.

– Это колбаса, – пояснила Ингрид. – В Швеции колбасу тоже делают. Берется мясо, перемалывается, а затем засовывается в перемолотом виде в кишку и в таком уже виде коптится.

– Диковинка, – промолвил Лаврентий, вертя в руках отрезанный кусок колбасы и разглядывая его с недоверием. – А зачем же мясо перемалывать? Для чего портить мясо?

Впрочем, когда шнапса оказалось выпито уже достаточно, моряки смогли есть и диковинную колбасу. Новые члены команды постепенно начали чувствовать себя свободнее, разговорились. Среди бывших галерных гребцов оказались поляки, с которыми русские могли разговаривать, да и остальные, даже не понимая языка друг друга, находили возможность объясняться между собой.

Только Франц с Альбертом держались отчужденно, стараясь быть поближе к Степану и сотнику Василию. Их пугала непонятная обстановка русского корабля, чужая речь, да и сам факт братания людей из разных социальных групп. Баварским дворянам было непонятно, как и почему капитан корабля сидит рядом и чокается кружкой с боярским сыном. А простой матрос чокается с капитаном…

Уже немного освоившись и поняв обстановку, Франц шепнул брату, что следует держаться поближе к Василию – он боярский сын, то есть граф. А если так, то, вероятно, он имеет право посвящать в рыцари, и посвящение будет действительным. Услышав это, Альберт важно кивнул, соглашаясь. Да, на всякий случай это следовало иметь в виду…

Веселье было в самом разгаре. На палубе медленно плывущего брига горели факелы, и люди сидели вокруг составленных бочек, на которых было разложено угощение. Дул свежий ветер, постепенно, с наступлением ночи становящийся ледяным, но тепло одетые моряки не обращали на это внимания. Да и шнапс разогрел их как следует.

В этот момент стоявший у штурвала Демид вдруг страшно закричал. Он всматривался в ночную темноту перед носом идущего корабля и внезапно увидел надвигающуюся громаду. Демид не умел управлять кораблем, и его поставили у штурвала лишь по одной причине: он страдал животом и воздерживался от питья спиртного, так что пировать ему было незачем. А Степан по карте точно знал, что никаких препятствий на пути брига не будет еще долго – ни островов, ни рифов, ни берегов. Задача у Демида была самая простая: держать штурвал прямо и глядеть во все глаза вперед, чтобы не налететь на другое судно, если оно вдруг ненароком встретится в ночной темноте.

Ночью в море страшны не другие корабли – их можно увидеть по зажженным фонарям на носу и на корме, а именно берег, рифы, острова. Там-то фонарей не горит.

И вдруг прямо перед носом «Святой Девы» возник остров!

Он возник ниоткуда, из морской тьмы, стоя прямо по курсу, и до него оставалось совсем немного – нужно было немедленно останавливать бриг. Кому охота налететь на прибрежные скалы и пропороть днище?

Все разом вскочили, заметались по палубе. Покатилась опрокинутая бочка, рассыпалась еда, и полетели в разные стороны кружки и кувшины. Все на корабле уже приобрели кое-какой опыт в морских делах, и каждый прекрасно понимал: если сейчас не сделать что-то быстро, через пять минут все могут оказаться по пояс в ледяной воде, да еще ночью.

Опустили оба тяжелых якоря, забанили ход крутым поворотом руля, но остановить бриг удалось лишь совсем поблизости от крутого обрывистого берега, черневшего прямо перед носом «Святой Девы». Еще повезло с прибрежными камнями – их тут не оказалось, а не то могло бы стать поздно…

Вечер был испорчен, все разбрелись по кубрикам в трюме, а Степан еще долго стоял на корме, вглядываясь в странный остров и пытаясь понять, как же он здесь оказался. Затем пошел в капитанскую каюту и, запалив свечку, принялся сверяться с картой. Нет, он не допустил ошибки: корабль шел в открытом море. Разве что каким-то образом вдруг поменялся курс? Но это невозможно: Демид крепко держал штурвал, как ему приказали. Так что же это?

Вошел Лаврентий, лицо его было загадочно.

– Ну что? – спросил он. – Нашел на карте этот остров? Нет? Ну, так я и думал.

Он засунул лицо в поднятый воротник и, усевшись на кровати, замолчал.

– Что ты имеешь в виду?

После некоторой паузы колдун сказал:

– Это непростой остров. Очень даже непростой. Я это чувствую, хотя не могу сказать, в чем тут дело.

Потом пояснил свои туманные слова:

– Здесь колдовство. От этого острова за версту несет темными силами. Он не случайно возник у нас на пути.

К словам Лаврентия стоило прислушаться, Степан это уже знал. Но казалось, что колдун и сам точно не осознает, что его встревожило.

– Капитан Хаген? – спросил Степан.

Но Лаврентий только покрутил головой и хмыкнул. Вытащил из-за пазухи заветный полотняный мешочек и показал другу.

– Мой Алатырь не нагревается, – сказал он. – Значит, Хагена нет поблизости. Пока что нет, по крайней мере. Не исключено, что Хаген тут появится. Больно уж темное место этот остров. И зачем-то ведь он появился на нашем пути?

Оставалось ждать утра, а до той поры нужно было попытаться заснуть, чтобы восстановить силы.

– Фрол умирает, – апатично произнес Лаврентий, уже засыпая. – Я сейчас был у него в трюме, осматривал. Жар сильный и не спадает никак. Горит Фрол весь, как в огне, а я ничего не могу поделать.

– Потеряем парня? – вздохнул Степан. – А как он на балалайке играл – заслушаешься!

До чего же невыносимая боль – терять товарищей. Людей, с которыми тебя сблизили совместные тяготы и победы, к которым привык. До этого казалось, что Фрол – не близкий человек, и никакой особенной дружбы с ним не было. А теперь ясно стало: каждый, с кем многое прошел вместе, стал тебе дорог, и возможность его утраты тяготит, сосет сердце…

– Может быть, мы все выпили слишком много этого шнапса? – спросил себя Степан, уже засыпая и слыша похрапывание Лаврентия рядом на широкой кровати:

– Вот нам после шнапса всем и привиделся этот остров? Хотя нет, так не бывает, чтобы пьяные видения возникали у всех сразу.

Впрочем, долго спать не пришлось. Уже на рассвете в дверь каюты забарабанила Ингрид.

– Эвелин просит лодку, – заявила она с порога. – Говорит, что это как раз тот самый остров, где живет ее тетя.

– Да? – удивился Степан, садясь и свешивая ноги с кровати. – Какое совпадение…

– Это не совпадение, – вдруг тихо сказал Лаврентий. – Я еще вчера почувствовал что-то неладное, но не хотел тебе говорить. Остров притянул нас к себе.

Степан с Ингрид вытаращили глаза на колдуна.

– Такого не бывает, – ошарашенно заметил поморский капитан. – Всякое колдовство мы видели, но о таком я даже не слышал. Разве такое возможно?

Лаврентий пожал плечами: откуда я знаю? Он пошарил в сундучке и, вытащив оттуда колдовскую шапку с бубенчиками, надел ее.

– Пойду на палубу, – сказал он задумчиво. – Посмотрим, что получится.

В дверях он столкнулся с Эвелин, ждавшей решения капитана. Она была закутана в теплый платок от ночного холода, и глаза ее по-прежнему были умоляющими. Лаврентия словно отбросило от нее. Будто некая сила развела этих двух людей в пространстве, не позволив им столкнуться друг с другом. Колдун пошатнулся, его лицо сделалось растерянным. Он внимательно взглянул на Эвелин, но девушка молчала. Несомненно, она тоже ощутила отталкивание.

Лаврентий озадаченно покачал головой и, выразительно взглянув на Степана, боком, обходя Эвелин, двинулся к выходу. Вторая попытка ему удалась.

– Зайди, – сказал Степан девушке. – Говоришь, это остров, на котором живет твоя тетя?

Она кивнула.

– Ты что, уже бывала здесь? Ты узнаешь его?

Эвелин отрицательно покачала головой.

– Нет, – ответила она: – На этом острове я никогда не бывала и даже тетю никогда не видела. Просто тетя – это единственный родной человек, который у меня остался после смерти родителей.

Семья Эвелин фон Хузен жила в Саксонии, и жила богато и благополучно. До тех пор, пока пришедшая с Востока чума не скосила треть жителей, в числе которых оказались и родители девушки. А умирая, они успели сказать дочери, что после их смерти ей остается только одно – ехать к родной тете, которая должна защитить ее и помочь ей. Тетя живет на острове Ихме в Балтийском море, и туда ее отвезет дядя Хуго. Конечно, если сам останется в живых после эпидемии. Моровое поветрие – чума не обходила никого, в том числе и архиепископов…

Но Хуго фон Штерберг выжил. Может быть, это случилось оттого, что все время, пока чума бушевала в германских городках и деревнях, архиепископ просидел в монастыре среди полей Тюрингии. Едва весть о чуме достигла тех краев, ворота монастыря закрылись плотно, и ни один человек не был впущен внутрь снаружи. Запасы продовольствия в монастыре имелись огромные, так что автономное существование в течение длительного времени было обеспечено. Кто-то из братии роптал и говорил о том, что во время бедствий монахи должны помогать страждущим. Но на эти рассуждения у монастырского приора и архиепископа фон Штернберга был заготовлен суровый ответ. Чума – это наказание Божие людям за их неисчислимые грехи. Поэтому раз Бог послал кару, Он сам же и поможет. А людям, тем более служителям Божиим, не следует вмешиваться в Божественный промысел…

Ворота монастыря святой Бригитты были заперты в течение трех месяцев, пока чума не отбушевала вокруг и не пожала свой обильный урожай. Вся братия и архиепископ Хуго остались живы.

Получив известие о том, что племянница осталась сиротой, архиепископ поспешил в Саксонию. Дядя был добр к Эвелин и сказал, что как раз собирается плыть в Ригу по заданию Папы и готов доставить племянницу на остров Ихме.

Но вот беда: Хуго фон Штернберг не знал, где остров расположен. Тетя была сестрой матери Эвелин, а Хуго – братом отца.

– Ну, это не беда, – заявил он ободряюще. – Мы прибудем в Ригу, а там уж знающие люди подскажут нам, где остров Ихме. Мы с тобой погостим в Риге, а на обратном пути я завезу тебя к тете.

– Так почему же ты думаешь, что этот остров – именно тот, который тебе нужен? – повторил свой вопрос Степан. – Ты же никогда здесь не была.

– Я испугалась, – объяснила девушка. – Испугалась, когда вы напали на нашу галеру, когда ушел из жизни дядя. Мне стало очень страшно, что вы не довезете меня до тети и что я никогда не попаду к ней. И я стала молиться. Вчера вечером, когда вы устроили ужин на палубе, я ушла в трюм и там молилась Богу.

– Доброе дело, – нетерпеливо заметил Степан. – И что же? Ты хочешь сказать, что сам Бог привел нас к этому острову? Ну и сильна же ты в молитвах!

– Я молилась, – повторила девушка. – Но ответил мне не Бог. Я вдруг услышала в своей голове тихий женский голос, который мягко, но настойчиво говорил мне, чтобы я успокоилась. Что она – эта женщина, обо всем позаботится и что утром я уже буду на месте без всяких хлопот.

– Женщина? – переспросил недоверчиво Степан. – Да уж, тогда это точно был не Бог.

– Бог может говорить и женским голосом, – вмешалась Ингрид. – И вообще, почему все думают, что Бог – это обязательно мужчина? Если он Бог, то разве не может представать и в образе женщины? И говорить женским голосом?

– Это – ересь, – покачал головой Степан. – Ты еретичка, Ингрид. Впрочем, сейчас не об этом речь. Не мое дело наставлять тебя в вере. Нужно подумать, что теперь делать.

– А что тут думать? – удивилась Ингрид. – Эвелин хочет сойти на берег и остаться на этом острове. Разве и мы не хотим поскорее доставить ее на место? Пускай сходит.

Степан встал и двинулся к выходу из каюты. Он не был готов совершать какие-либо действия до тех пор, пока не убедится в их разумности.

С палубы остров был отлично виден. Не весь, конечно, потому что корабль стоял почти вплотную к берегу – до него можно было добраться вплавь, если бы не ледяная вода.

Берег был скалистый и почти отвесный. Камни, среди которых рос низенький кустарник, поднимались кверху почти сразу от воды.

– Там есть тропинка среди камней, – раздался за спиной у Степана голос Эвелин. – По ней можно подняться наверх, а там уже будет легко идти.

– Идти куда? – все еще не понимал происходящего Степан.

– Да к тете же, – нетерпеливо сообщила девушка. – Тетя сказала мне, что нужно делать. Пожалуйста, дайте мне лодку, чтобы я доплыла до острова. Тетя ждет меня. Там, наверху, ее дом.

Глаза смотрели умоляюще, и капитан невольно заколебался.

Сзади приблизился Лаврентий в своей колдовской шапке, с полузакрытыми глазами. Вид у него был какой-то полусонный или сосредоточенный, какой был на острове Готланд, когда колдун общался с духами.

– Отпусти ее, – медленно произнес он. – Отпусти ее на берег. А нам надо поскорее убираться отсюда. Здесь – не наше место.

– Это действительно остров Ихме? – спросил Степан. – Здесь живет ее тетя? – Он кивнул в сторону Эвелин.

– Не знаю название этой земли, – все так же медленно ответил Лаврентий, поводя мутными сонными глазами. – Но земля эта возникла прямо из моря и притянула наш корабль к себе. А теперь она не отпустит нас до тех пор, пока мы не отдадим эту девушку.

– Тебе так сказали духи? – на всякий случай поинтересовался Степан. Колдун постоял несколько мгновений молча, а затем тряхнул головой так, что звякнули бубенчики. Пожалуй, это было ответом…

Инстинктивно Лаврентий старался держаться подальше от девушки. Сила, отбросившая его от Эвелин в каюте, все еще пугала его.

Степан еще раз оглядел загадочный остров, всмотрелся в нагромождение валунов, составлявших высокий берег, о который разбивалась невысокая волна. Затем посмотрел на палубу, где стояло несколько проснувшихся моряков.

Эвелин заговорила снова.

– У вас есть раненый товарищ, – сказала она. – Он очень страдает и может умереть. Сейчас у него сильный жар.

– Да, – удивленно проговорил Степан, вспомнив о раненом Фроле. – Откуда ты знаешь о нем?

С момента ранения несчастный балалаечник Фрол лежал в дальнем кубрике трюма, куда его отнесли после ампутации руки. Эвелин вряд ли могла его видеть и что-нибудь знать о его состоянии. Если только Ингрид сказала…

– Я о нем не знаю, – как зачарованная, ответила девушка. – Это говорит мне тетя. Она ждет меня у себя в доме наверху и говорит, что, если вы доставите меня на берег, она позаботится о вашем товарище. Он поправится и станет здоров.

Она испуганно посмотрела на Степана и робко добавила:

– Это и правда не я говорю. Это слова тети, которые звучат у меня в голове. Она сейчас обращается к вам, а я только повторяю.

Верить или не верить?

– Все, – сказал Лаврентий, закатывая глаза и словно впадая в какой-то удивительный транс. – Пора уходить отсюда. Духи волнуются за нас, нам тут не место.

– Спускайте лодку! – приняв решение, крикнул Степан сгрудившимся возле борта матросам. – Двое – на весла. Высадите девушку и сразу возвращайтесь обратно. – Он повернулся к Эвелин и добавил: – Если ты хочешь сойти на берег – твое дело. Передай поклон своей тете, а мы двинемся дальше.

Затем поколебался и сказал напоследок:

– А если она и вправду хочет помочь нашему товарищу, то передай ей, что мы будем благодарны.

Через короткое время лодка тяжело плюхнулась на воду, и двое моряков спустились в нее. Они приняли на руки Эвелин и, усадив ее, принялись грести к острову.

Степан с борта смотрел на удаляющуюся лодку и даже увидел, как девушка показала гребцам точное место, куда следует причалить. Лодка ткнулась носом в прибрежные камни, и девушка, выпрыгнув из нее, тотчас исчезла среди камней и кустарника: видимо, там действительно начиналась тропинка. Чуть погодя ее голова мелькнула среди камней уже гораздо выше – тропинка вела вверх…

– Чудны дела Твои, Господи, – произнес Степан и перекрестился.

– Это не Господь, – пробормотал Лаврентий, постепенно приходя в себя. – Нет, не Господь. Хорошо, что мы сейчас уберемся отсюда. Эта девушка не врала: уж не знаю, кто именно с ней говорил, чей голос она слышала, но здесь очень давит чужая магия.

Колдун сказал, что у него сильно разболелась голова от напряжения, и ушел в каюту, а Степан велел кликать всех наверх и разворачивать судно. Пора было двигаться дальше.

Разворот занял довольно много времени, потому что вблизи острова следовало действовать очень осторожно, чтобы не налететь на мель или на камни. Однако это оказалось удачно, потому что при выполнении сложных манипуляций с парусами Степану удалось хоть чему-то научить новых членов экипажа.

Когда разворот был завершен и бриг взял курс на северо-восток, команда смогла расслабиться. Ветер дунул в поднятые паруса. «Святая Дева», слегка покачиваясь, стала набирать скорость. Впереди расстилались морская гладь и широкий простор Варяжского моря. А там, за горизонтом, прямо по проложенному курсу стояла цель их плавания – Нарва, а за ней – родная русская земля.

Хорошо, что так или иначе отделались от этой красивой, но непонятной девушки Эвелин. Пусть племянница архиепископа, дай бог ей здоровья, будет счастлива, только пусть это будет подальше от «Святой Девы» и ее экипажа!

Подумав об этом, Степан оглянулся, чтобы в последний раз посмотреть на таинственный остров, и тут же ахнул в голос и даже чуть присел от неожиданности.

Никакого острова не было! Позади корабля, за кормой, так же как и впереди, расстилалось море без каких-либо признаков суши. Остров исчез за те несколько минут, что люди на бриге отвернулись и выпустили его из вида! Он будто бы провалился сквозь толщу воды и опустился на дно. На дно ли морское? Уж не в самую ли преисподнюю? В преисподнюю, где только и есть настоящее место для таких островов, которые притягивают к себе в море корабли, где слышатся женские голоса и где карельский колдун едва не лишается чувств…

Видимо, остров точно так же и возник прошлой ночью. Просто внезапно вырос черной громадиной прямо перед носом у плывущего корабля.

Стремительное исчезновение острова заметили все. Степан увидел, как онемевшие люди осеняют себя крестным знамением, спасаясь от нечистой силы.

– А что тут удивительного? – пожал плечами Лаврентий, когда очнулся от тяжелого забытья. – Я же с самого начала говорил: остров ненастоящий. Да о чем еще говорить? Ты же и сам понимаешь, о чем спрашиваешь: он ведь так и называется – Ихме.

Остров Чудо. Чудесный остров. Остров чудес.

– А Фролу-то стало лучше, – заметил Василий спустя некоторое время. – Я заходил его проведать, так он гораздо бодрее, чем вчера.

– И жар спал, – подтвердила Ингрид. – Я уж и не надеялась, а он на поправку пошел.

– Правда, на балалайке уж не играть нашему Фролу, – причмокнул губами сотник. – А как играл! Хоть и поправится, дай бог, а правая рука уж все равно не отрастет.

– Это фея его излечила, – вставила Ингрид. – Фея острова Ихме. Тетя нашей Эвелин.

– Нашей? – усмехнулся Лаврентий. – С каких это пор Эвелин стала нашей?

– А что, – возразила Ингрид. – Хорошая девушка. Сначала мне не понравилась, а потом я присмотрелась, и ничего. Она добрая, и у нее родители умерли, как у меня. Я ее жалела.

– По всему видать, тетка у нее – волшебница, – покачал головой Лаврентий. – Или, как ты говоришь, фея. Фея острова. А что, эта Эвелин – тоже волшебница?

– Нет, – засмеялась Ингрид. – Ничего она не волшебница! Эвелин сама страшно испугалась, когда мы к острову подошли, и она вдруг стала слышать женский голос у себя в голове. Даже ко мне прибежала за помощью. Думала, что сошла с ума!

– Это такой остров, – подвел итог Лаврентий. – Он появляется ниоткуда, когда хочет, и притягивает к себе то, что пожелает. Наш корабль, например. А затем так же исчезает. Вот отчего его нет на картах.

– Ну, так или иначе, – решил быть справедливым Степан. – А Фролу нашему эта фея помогла. И забрала девушку, с которой мы не знали, что делать. Так что и на том спасибо.

К середине дня, поколдовав на палубе с астролябией, Ингрид сказала, что теперь следует повернуть круто на восток – устье реки Наровы окажется прямо по курсу корабля.

Теперь следовало быть особенно осторожными: вблизи Нарвы, где находился театр военных действий, кишели ливонские и шведские корабли. На всякий случай Степан приказал Ипату и его помощникам зарядить пушки и быть готовыми к бою.

Море выглядело неспокойно. Поднялся сильный ледяной ветер, в воздухе закружила метель. Не такая метель, как была на Готланде, а уже самая настоящая.

«Скоро зима, – подумал Степан. – Интересно, море здесь замерзает, как наше – Белое?»

Лембит, которого он спросил об этом, пожал плечами.

– Когда как, – ответил он. – Год на год не приходится. Бывает, что лед только у берега, а случается, что весь залив лежит подо льдом. Во всяком случае, зима в наших краях – не время для плавания по морю.

– В наших – тоже, – вздохнул Степан, вспомнив о том, как приходится канатами таскать по льду Белого моря поморские кочи, не успевшие вовремя дойти до берега. Оставалось надеяться на то, что здешний климат все же не позволит Варяжскому морю замерзнуть столь же стремительно и основательно…

– Пора запасаться тулупами, – сказал Лембит, поглядывая на свинцово-серое небо, с которого летел и летел колючий снег. – Начинается зима. Когда дойдем до Нарвы, я вас покину – мой хутор совсем недалеко. Там есть все необходимое. Пора уж мне на старости лет посидеть возле горячей печки. Хватит с меня морских приключений. Ты ведь не возражаешь, капитан?

– Не возражаю, – усмехнулся Степан. Конечно, жаль было расставаться с таким надежным и бывалым человеком, как хозяин Хявисте, однако надо ведь и честь знать. Лембит уже немолодой человек. Вел он себя все время достойно, но теперь, когда они подошли к его родному хутору, имеет право вернуться домой.

Да что там говорить: как ни интересны были Степану приключения в незнакомых краях, плавание на иноземном большом корабле и сама новая для него должность капитана пиратского судна, а все равно, он бы с куда большим удовольствием сидел дома в родных краях, возле печки, со своей семьей. Так что Лембита он прекрасно понимал.

Просто уж так вышло, что ни дома, ни семьи у Степана теперь не было. Некуда спешить, некуда стремиться. Его семья теперь – это старый друг Лаврентий, но все же какая это семья? Да и Лаврентий ведь всегда рядом…

Увидев на палубе двух братьев-баварцев, Степан подозвал их к себе на капитанский мостик. Заодно позвал и Ингрид, чтобы она помогла в разговоре.

– Вижу, что вы с оружием, – сказал он, кивая на сабли, с которыми баварцы не расставались. – Это хорошо, потому что мы приближаемся к местам боев и кругом враги. Хорошо иметь оружие в такое время.

– Мы готовы сражаться, – заверил Франц. – Мы же обещали…

– Одно плохо, – задумчиво сказал поморский капитан. – Напасть на нас могут ливонцы, а они одной крови с вами. Плохо сражаться со своими соотечественниками – это неправильно.

Франц с Альбертом переглянулись между собой. По их лицам было ясно, что они ничего не поняли из сказанного.

– Ливонцы с нами совсем не одной крови, – заметил недоуменно Альберт. – Одной крови с нами только баварцы.

– Но они же говорят с вами на одном языке, – в свою очередь, удивился такой непонятливости Степан. – Ведь правда же, я не ошибся? Вы говорите по-немецки, и ливонцы тоже.

– Мало ли кто говорит по-немецки, – улыбнулись братья. – Какое это имеет значение?

В эту минуту Степан вспомнил о том, что ведь и на Руси новгородцы совсем не считают себя земляками с москвичами, а псковичи – с рязанцами. Только сейчас царь Иван Московский объявил себя единым государем всех этих разных народов, говорящих по-русски. Видимо, в германских землях похожего еще не случилось…

– Но вы же собирались сражаться как раз с нами – с русскими? – напомнил он. – Так вы говорили?

Братья кивнули.

– Ну да, – согласился Франц. – Нам сначала сказали, что вы – мусульмане. Но мы сразу поняли, что это ложь. И тогда нам сказали, что вы – дикари, и этому мы поверили.

– И сейчас верите? – усмехнулся поморский капитан.

– Нет, сейчас мы знаем, что это совсем не так, – твердо сказал Франц. – Мы увидели благородного капитана и графа. – Он кивнул в сторону Василия Прончищева, прохаживавшегося на палубе неподалеку. – И других славных воинов, с которыми приятно будет стоять в бою плечом к плечу. Поэтому мы сами и захотели остаться с вами.

Пока Франц говорил, Альберт метнул в его сторону вопросительный взгляд. Ему показалось, что брат говорит слишком выспренно, словно пересказывает какие-то фразы из рыцарских песен, которые распевают трубадуры. Но Степан ничего этого не заметил. Ингрид переводила только общий смысл сказанного: немецкий язык все же отличается от шведского…

– На самом деле мы хотели попасть в Новый Свет, – сказал Альберт, пользуясь случаем поговорить по душам с капитаном. – Там огромные просторы и множество действительно диких племен, которые нужно покорять. Там место для настоящих рыцарей.

Степан задумался. Его глаз уже успел выхватить вдали показавшееся устье реки Наровы, и в голове невольно проснулись мысли о родной земле, к которой он теперь уже был так близок.

– Новый Свет? – повторил он. – Я слышал о Новом Свете… Что ж, все может быть. Может быть, мы с вами еще и попадем туда. Посмотрим, что там за дикие племена.

Говоря это, он был совершенно искренен с самим собой. Ведь ждет же их с Лаврентием где-то островок с растущим там деревом. А под деревцем тем стоит бел-горюч камень-Алатырь. А на камне том ждет его, Степана, прекрасная девица с лицом Богородицы Небесной. Где это? Где тот заветный остров? Уж не в Новом ли Свете? Как знать…

* * *

Неподалеку от устья Наровы спустили паруса и бросили оба якоря – стоянка обещала быть долгой. Сначала нужно было послать лазутчиков. Где находится русская армия? Далеко ли от Нарвы? Идет ли вообще все еще война или уже подписано мирное соглашение?

На воду спустили шлюпку. Для Степана большой проблемой было отобрать надежных людей, чтобы послать их в разведку. Не на всякого можно было положиться. В душу никому не заглянешь. Пока у всех общая судьба, все и ведут себя одинаково. А в глубине души каждый имеет свою мысль, свой интерес. Стоит человеку оказаться одному, на свободе, и он может повести себя совсем не так, как про него кажется, пока он вместе со всеми.

А выбор был невелик. Посылать вновь примкнувших к команде корабля людей было нельзя – они не ориентируются ни на местности, ни в обстановке. Их, если поймают, скорее всего, запросто повесят на первом попавшемся суку. Да и не найдут они ничего, и не знают, у кого расспрашивать.

Оставались только те люди, которые были товарищами Степана еще по пленению. Но далеко не на всех он мог положиться.

Ипат с Агафоном? У-у-у-у… Это еще вопрос, как они поведут себя, оказавшись вдали от корабля, на берегу. У них есть сильные поводы обижаться на Степана за многое. Не враги ли они? Может быть, что и нет, но не стоит это проверять сейчас.

Демид? Он вроде бы не должен был затаить ничего дурного в душе, но ведь больно уж хочет он попасть домой. Не драпанет ли он вообще, едва окажется на берегу? Достанет крестьянский зипун, дырявую шапчонку, возьмет в руки выструганный посох, да и побежит лесами-оврагами к себе в деревню. Больно нужно ему служить тут разведчиком…

– Пойдут Лаврентий с Лембитом, – в конце концов решил капитан. – Все разузнают и вернутся. А мы пока будем их тут ждать.

Рисковать Лаврентием совсем не хотелось, да и боялся за него Степан, но никого лучше выбрать не смог. Надежный друг: никуда не сбежит, обязательно вернется. Кроме него, у Степана никого больше нет на свете, да ведь и у Лаврентия, кроме Степана, – тоже никого.

Ну, а про Лембита понятно, он – почти что местный житель, ему в первую очередь и идти в разведку. Лембиту тоже подводить не резон: он ведь уже договорился со Степаном о том, что уйдет домой. Да и вообще хозяин Хявисте вызывал у капитана уважение своей основательностью.

Разведчики уплыли на лодке, и на корабле воцарилась атмосфера ожидания. От устья Наровы до самой Нарвы почти полдня пути, если идти пешком. А ведь еще нужно провести собственно разведку. И идти обратно полдня, так что раньше чем через двое суток Лаврентия с Лембитом не ожидали.

Команда хотела по этому случаю расслабиться, и пошли разговоры о том, что в трюме еще много недопитого пива и вонючего шнапса, а путь по морю был долгим, так что… Но Степан пресек эти мысли, заявив, что враг может напасть каждую минуту, и поэтому экипажу приказывается оружие держать наготове и запалы – зажженными.

Это была чистая правда, потому что, хоть парус с изображением Богородицы был опущен и не бросался в глаза со всех сторон, внимание ливонцев и шведов могла привлечь русская надпись на борту или еще что – мало ли бывает случайностей. А все время уповать на удачу – не годится!

Больше всех нетерпение проявляли два человека – сотник Василий и Марко Фоскарино. Василию не терпелось явиться к русским воеводам и доложить о себе, вновь начать службу московскому царю, а венецианский купец желал как можно скорее продолжить свое путешествие в Россию.

Два дня прошли на бриге в тревожном ожидании, а утром третьего дня Степан в подзорную трубу увидел, как от берега отвалила знакомая лодочка с двумя людьми. Слава богу, оба разведчика благополучно возвратились!

Известия, привезенные Лаврентием и Лембитом, казались утешительными. Русские войска вернулись под Нарву и вновь заняли крепость Ивангород. Брали ее штурмом, так что теперь в стенах имеются проломы, которые русские активно заделывают.

– Одним словом, все вернулось в прежнее положение, – с удовлетворением заметил Василий. – Две вооруженные крепости стоят напротив друг друга. Нам есть, куда идти.

Крепость Ивангород была построена прямо напротив Нарвской крепости еще при отце нынешнего царя – при великом князе московском Иване Третьем, и в ходе Ливонской войны неоднократно переходила из рук в руки. Когда русская армия чувствовала в себе силы, она пересекала реку Нарову и штурмовала Нарву, выжигая палисады. Когда сила оказывалась на стороне противника, уже тевтонцы с ливонцами при поддержке шведов лезли через Нарову и пытались выбить русских из Ивангородской крепости.

Лаврентий с Лембитом, проводя разведку, высадились на пологий каменистый берег в устье Наровы и, спрятав лодку, долго шли пешком по левому берегу реки до самой крепости Ивангород. Заходили на хутора, расположенные по берегу Наровы, и, прикидываясь рыбаками, спасшимися с затонувшего суденышка, расспрашивали об обстановке. Никаких подозрений у местных жителей разведчики не вызывали. Лембит был практически здешним жителем, а у Лаврентия хоть выговор был и не похож на эстонский, но его принимали за ижорца – тоже почти соседа…

Все кляли последними словами ведущуюся войну, которая уже много лет приносила убытки крестьянам и рыбакам.

– Когда уже кто-то из них возьмет верх? – сказал один старый хозяин хутора. – Нам все равно, кто это будет. Но пусть уже, наконец, восстановятся законы и порядок, и конница не будет топтать мое поле!

По слухам, русскими войсками руководил воевода князь Иван Хованский, и будто бы он, вернув царю Ивангород, ныне готовился к решительному штурму Нарвы.

– Самое время нам сейчас туда явиться, – сказал Василий. – Перед штурмом как раз наша помощь может очень пригодиться. Мы встанем с нашим бригом в устье Наровы и в самый решительный момент прервем сообщение крепости с морем.

Особенно обрадовался Василий, услышав имя воеводы Ивана Хованского.

– Я его знаю с детства, – пояснил он. – Наши поместья под Москвой почти что в одном месте. Князь Хованский – друг моего отца, они вместе ездили на соколиную охоту.

А перед охотой и после нее князь Хованский частенько заезжал в поместье к своему другу боярину Прончищеву и, случалось, качал на колене маленького боярского сына – Василия.

Какая удача встретить такого близкого человека!

К тому же Василий был горд тем, что не просто явится перед старинным отцовским другом и прославленным воеводой в качестве бежавшего из плена, а придет с высоко поднятой головой: он привел целый захваченный корабль с вооружением, а также привез сундук с громадным количеством золота, предназначавшегося ливонцам, а теперь доставшегося царю всея Руси!

Едва закончилось обсуждение привезенных разведчиками известий, как тотчас же Лаврентий подошел к Степану и, выразительно поглядев на него, потянул за рукав в сторону.

– Поговорить надо, – сказал он угрюмо.

Степан сразу же по возвращении друга заметил, что тот явно не в себе – угнетен чем-то и сильно подавлен. Видно было, что колдун хочет чем-то важным поделиться с ним, Степаном, но не желает, чтобы об этом знали остальные.

– Не случайно было мне вещее видение в священной роще, – сказал колдун, когда друзья остались одни. – Так я и знал заранее, и тебя предупреждал, что опасность близка. И все равно неожиданно получилось.

Уже на обратном пути, возвращаясь из-под стен Ивангорода, Лембит с Лаврентием заглянули в харчевню, расположенную возле самого берега Наровы на пути к морскому побережью. Заведение это держал старый знакомый хозяина Хявисте – Рейн с хутора Анде. Когда-то Лембит и Рейн вместе ухаживали за одной девушкой из зажиточной семьи. Вместе поджидали ее у выхода из приходской церкви, вместе танцевали вокруг костра на сельском празднике в Иванов день. Было это уже давно – в дни юности. Закончилось дело тем, что девушка сделала свой выбор и вышла замуж за Лембита, отвергнув Рейна. Сильно обозлился тогда Рейн, и даже до драки между парнями дело дошло, но обошлось без особенного кровопролития. С тех пор если и не стали они друзьями, то все же с течением лет боль и обида отвергнутого жениха улеглись. Из года в год, если доводилось Лембиту оказываться в этих местах, он непременно заезжал в харчевню к Рейну Анде, где они с хозяином мирно выпивали по пять глиняных кружек кислого деревенского пива, беседуя об урожае овса и ячменя, а также о том, где лучше забрасывать сети в устье Наровы.

– Зайдем, хоть горло промочим, – предложил Лембит, и Лаврентий не выдержал – согласился.

Харчевня располагалась в низком бревенчатом помещении, где посередине стояли бочки с пивом, из которых хозяин разливал пиво гостям, а по стенам были устроены длинные столы с лавками для гостей.

Гостей тут было на сей раз много: война – хорошее время для содержателей питейных заведений. Солдаты воюющих армий вечно испытывают жажду. Им страшно, они либо боятся предстоящего боя, либо хотят забыться после только что состоявшейся битвы. Надо же где-то и каким-то образом снять накопившееся напряжение и выпить за упокой души погибших товарищей. Правда, эти же солдаты зачастую сильно перебирают пива, и тогда между ними вспыхивают ссоры и драки, отчего нередко кабак оказывается вконец разгромленным, а хозяину остается лишь подсчитывать убытки от разбитой посуды и разломанных столов. И тем не менее даже эти убытки с лихвой окупаются огромным наплывом посетителей.

В мирное время не так-то много желающих сидеть в харчевне у Рейна Анде и тратить свои кровные денежки, заработанные тяжелыми трудами в неспокойном море и за сохой среди каменистых полей. Кто же не знает: пьешь, веселишься и похваляешься перед товарищами своей молодецкой удалью, а потом ведь нужно идти домой. А дома сидит, ждет тебя, не дождется разъяренная жена, которая только и ждет повода устроить скандал на три дня. Только и ждет, когда ты придешь домой, чтобы тотчас же, стоит тебе ступить на порог, закричать:

– Вот ты куда деньги деваешь! Жизнь мою загубил, о детях бы подумал!

Кто же не знает таких вещей? О них вспомнишь – и веселье пивное не в радость.

Совсем не то – солдаты. Они – люди свободные, дом у них далеко, и чувствуют они себя в полном праве предаваться перед лицом опасности и смерти любому разгулу. Разве что начальник-командир потом будет ругаться, но ведь разве может воинский командир сравниться по злобности с разъяренной супругой? Нет, конечно, далеко ему до такого озверения…

Харчевня, в которую, опустив головы, чтобы не задеть притолоку, зашли Лембит с Лаврентием, была полна солдатами. Немецкие и шведские воины заняли все столы, шумели и кричали. Местные жители в такие дни не рисковали заходить сюда: не ровен час, нарвешься на скандал – пьяные солдаты всегда агрессивны.

Рейн, стоявший посреди зала и разливавший пиво, сразу заметил двух вошедших путников и хотел было уже сказать им, чтобы убирались подобру-поздорову, если не хотят оказаться побитыми, но когда новые гости откинули капюшоны, узнал Лембита Хявисте.

Оставив старшего сына за себя разливать пиво и получать монеты, Рейн вышел навстречу гостям и, опасливо озираясь, сказал:

– Привет, Лембит, давненько не виделись. Куда ты запропастился? Ходили слухи, что ты сгинул в море. Врали, как видно. Кто это с тобой? – он бесцеремонно уставился на Лаврентия.

– Ларри из Паламузе, – нашелся Лембит, случайно вспомнив название дальнего хутора, где никто из здешних жителей не бывал. – Он ижорец.

– А-а, – рассеянно протянул кабатчик, утратив к незнакомцу всякий интерес: – Да, плохие времена нынче пошли. Война, одно слово.

– Ну, для тебя-то, кажется, времена вполне хорошие, – заметил Лембит, обводя взглядом наполненный людьми зал харчевни. – Выручка, небось, большая?

Рейн уклончиво промолчал и деловито нахмурился: никто не любит, когда начинают считать деньги в его кармане.

– Вам пива? – спросил он, наконец, когда посчитал, что долг вежливости исполнен. – Только я посажу вас вон в том дальнем углу, ладно? Там темновато и дует из-за щели в стене, но все равно – вам там будет лучше. Если будете сидеть на виду, солдаты к вам наверняка привяжутся. А тогда вам несдобровать. Да и мне тоже – все мои кружки разобьют о ваши головы.

Он засмеялся и отвел гостей в тот самый дальний угол, где стоял стол, за которым пили пиво местные жители. Их было немного: двое рыбаков, которых Лембит знал, и пожилой бродяга, незнакомый ему.

Рыбаки, уставшие друг от друга, обрадовались возможности поговорить с Лембитом из Хявисте и с Ларри из Паламузе – свежими людьми. Разговор завязался быстро, тем более что по военному времени новостей было много.

Старый бродяга сидел над своей кружкой пива и никак не участвовал в разговоре. Казалось, он вообще безразличен к окружающему, настолько отрешенный был у него вид. Впрочем, никто особенно и не рвался завязать с ним беседу: о чем добрым хозяевам говорить с бродягой?

Оборванный старик только раз метнул взгляд в сторону вновь пришедших, а затем отвернулся и продолжал сидеть, свесив крючковатый нос в свою кружку. Бродяга производил отталкивающее впечатление: губы у него были мокрые, он их постоянно облизывал, далеко высовывая язык. Лицо, изборожденное морщинами, было вдобавок покрыто угрями, а гноящиеся серые глаза слезились.

Он пил пиво мелкими глотками, постоянно давясь и кашляя…

Внезапно Лаврентий ощутил знакомое и пугающее чувство в груди. Прислушавшись к себе, он осознал – это волшебный камень, подвешенный в мешочке. Камень-Алатырь нагревался!

Но почему?

Лаврентий повнимательнее глянул на сидевших рядом рыбаков и понял, что ни один из них не похож на владельца волшебного камня. Значит, вот этот неопрятный старик? Но он был похож еще меньше…

А камень нагрелся так сильно, что уже жег грудь колдуна. Просунув руку под рубаху, Лаврентий сжал раскалившийся камень, как бы спрашивая у него, откуда грозит опасность.

В этот миг старик поднял голову и пристально посмотрел колдуну в глаза.

– Чувствуешь? – спросил он негромко, шамкая беззубым ртом. – Я давненько тебя поджидаю! Но дождался, как видишь.

У Лаврентия похолодело все внутри от недоброго предчувствия.

– А зачем ты меня ждал? – осторожно спросил он, пытаясь заглянуть в слезящиеся мутные старческие глаза: – Дедушка, чего тебе от меня надо?

Он старался говорить спокойно, но зуб на зуб у него не попадал, потому что приближение зла карельский колдун умел чувствовать хорошо. И сидящий напротив старик это увидел. Он усмехнулся своими тонкими мокрыми губами и ответил:

– Не только от тебя, колдун, не только. От капитана твоего, и от сотника, и от девки-предательницы, которая вам помогла. Всех вас я дождался. Теперь уж не уйдете!

Лицо старика в мгновение ока преобразилось. Оно изменялось прямо на глазах у онемевшего Лаврентия. Это произошло в один миг: кожа на лице разгладилась, исчезли морщины, нос сократился в длине, а глаза престали слезиться. По другую сторону стола перед Лаврентием сидел капитан Хаген.

Это длилось всего одно мгновение, а в следующее старик-бродяга встал из-за стола и молча направился к выходу шаркающей и ковыляющей походкой. Это вновь был никчемный бродяга – грязный и запущенный.

Лаврентий вскочил, чтобы догнать Хагена, который уже снова не был Хагеном. Колдун был не готов к столь стремительным преображениям и растерялся. Он даже не знал, что станет делать, когда догонит. Задушит прямо здесь и сейчас? Ударит? Убьет?

Но ничего этого не случилось. Вскочив, Лаврентий поскользнулся, а затем долго выбирался из-за длинного стола. Когда он, наконец, выскочил наружу, никакого старика-Хагена и в помине не было, а на месте его удалявшейся фигуры сейчас шел ливонский солдат в кожаном колете и металлическом шлеме с пивной кружкой в руках…

Никто, кроме самого Лаврентия, ничего не заметил. Лембит был увлечен беседой со своими знакомыми, а всем остальным вообще не было дела до какого-то бродяги.

– Вот я и боюсь теперь, – закончил колдун свой рассказ. – Боюсь, что Хаген нападет неожиданно. Он может изменяться, может менять свой облик. Как быть к этому готовым?

– Никак, – пожал плечами Степан. – Ты хорошо сделал, что никому об этом не рассказал. Незачем пугать людей, тем более что мы и сами не знаем, как быть с таким Хагеном. Будем начеку, нам все равно больше ничего не остается. А наших планов это не должно изменить.

Больше друзья не говорили об этом, но, несмотря на внешнее спокойствие, рассказ Лаврентия произвел на капитана тяжелое впечатление.

Следовало решить, как двигаться к Ивангороду. Легче всего было войти в Нарову прямо на бриге и подняться по ней. Ливонские и шведские корабли так и делали, но Степан поостерегся. Причалить возле Ивангорода означало сначала пройти мимо Нарвы, а затем встать прямо на виду у врага. Достанут ли нарвские пушки до брига? Если достанут, то стоит «Святой Деве» приблизиться к Ивангороду, как в считаные минуты снаряды, пущенные из нарвской крепости, разнесут ее в щепы…

Нет, так делать было нельзя!

– Корабль оставим здесь, – твердо сказал Степан. – Только сначала замажем русское название, чтоб, не ровен час, нас не опознали. А сами пойдем в Ивангород на лодках. Пойдем ночью, в темноте, чтоб не попадаться на глаза врагу.

Оставалось лишь снова выбрать, кто отправится в составе «посольства», а кто останется стеречь бриг и ждать дальнейших указаний.

В двух имевшихся лодках было достаточно места, так что его хватило для Марко Фоскарино с его двумя объемистыми сундуками и для самого главного сундука – с сокровищами от Папы Римского, предназначавшимися рижскому епископу. Эти сокровища стали теперь как бы верительной грамотой для вернувшихся бывших пленников – их дарами царю Ивану, добычей, принесенной ими с войны в царскую казну.

В первую лодку сели Степан с Василием и венецианский купец. Во вторую – Лаврентий, Лембит и братья фон Хузен. Франца с Альбертом взяли, как самых знатных людей после боярского сына Василия – знатных иноземцев, вступивших на русскую службу.

Как в лодке оказался Лембит, потом никто вспомнить не смог: вероятно, хозяин Хявисте сел в лодку по собственному усмотрению, решив, что без него не обойдутся и на этот раз. Правда, Лаврентий потом утверждал, что Лембита отправили с ними вместе карельские духи, предвидевшие все, что с ними случится, и желавшие их спасения…

Старшим на корабле оставили одноглазого Ипата, и это было довольно безопасно. Ипат с его звериной яростью вполне способен был поддерживать порядок среди команды, но управлять кораблем он не умел, так что ожидать от него неожиданностей не приходилось.

Когда стемнело, лодки вошли устье Наровы, после чего пришлось приналечь на весла. Грести против течения на тяжелых лодках было нелегко, но все старались изо всех сил. Хоть и темно, но путь до Ивангорода следовало пройти как можно быстрее.

* * *

В едва забрезжившем свете раннего утра сначала показались мощные бастионы Нарвы, и уставшие за ночь гребли люди вздохнули с облегчением – конец долгого пути был виден. Теперь оставалось лишь проскользнуть незамеченными по реке. Нескольких снарядов, пущенных умелой рукой из крепости, вполне хватило бы, чтобы уничтожить лодки дерзких смельчаков.

– Приналяжем, – выдохнул обессиленный, как и все остальные, Степан. – Рук не жалеть, скоро будем на месте.

Вокруг себя он слышал тяжелое дыхание своих товарищей – подъем по Нарове на веслах оказался действительно изматывающим. Напряжение не покидало все время, пока лодки медленно плыли вдоль нарвских укреплений. Еще не совсем рассвело, так что караульные на башнях не заметили лодки.

На нешироком берегу между обрывом реки и стенами крепости видно было множество тяжелых и крепких плотов. Сколоченные из толстых бревен, они явно предназначались для того, чтобы поднять большую тяжесть и быть устойчивыми на воде.

«Зачем это ливонцам понадобилось столько плотов? – мелькнула мысль у Степана. – Похоже, они собираются штурмовать Ивангород. Надо им реку переплыть, вот они и приготовились. Надо будет воеводе непременно рассказать, чтоб знал. С ивангородских стен этих плотов не видно, а мы теперь знаем…»

Но вот и высокие каменные стены Ивангорода. Круглые башни, над главной из которых трепещет на ветру штандарт московского царя. Из-за стен поднимаются дымки – это стрельцы растапливают печи, варят кашу.

Втащив лодки на берег, Степан с товарищами подхватили все три сундука и двинулись в ту сторону, где находились крепостные ворота. Со стен их, несомненно, заметили, и сверху слышались возбужденные голоса стрельцов, но никто не стрелял. Видимо, за передвижениями странной группы людей внимательно следили.

Когда начали стучать в запертые дубовые ворота, изнутри сразу ответили – ждали.

– Стрелецкого войска сотник Василий, сын Прончищев, – прокричал боярский сын в ответ на вопрос, прозвучавший из-за ворот. – С командой ратных людей!

Видимо, сквозь щели в воротах незнакомцев внимательно рассматривали, а затем суровый голос спросил:

– А почему в иноземном платье?

– В каком же нам платье быть, раз мы от ливонцев да от шведов бежали? – рявкнул Василий. – Открывай, собака, боярскому сыну, да отведи нас к князю Хованскому!

Но все делалось не так быстро и просто. После продолжительного разглядывания ворота, наконец, открылись. В крепостном дворе два десятка стрельцов первым делом окружили пришедших и потребовали сложить оружие. Крики Василия о своем боярском достоинстве и чине сотника впечатления не произвели.

Когда снятое с себя оружие было сложено на землю, всем велели садиться и ждать.

– Что в сундуках? – строго спросил начальник стражи, заросший по самые глаза бородой человек из опричников.

– В этих двух – товары венецианские, – ответил Василий, указав на Марко Фоскарино, сидевшего рядом с перекошенным встревоженным лицом. – А в этом – сокровища великие для государя Ивана Васильевича.

– Сокровища? – заинтересовался опричник, и глаза его вспыхнули. – А откуда они у вас взялись?

Но сбить с толку Василия оказалось непросто.

– Что за сокровища и откуда взялись – не твоего ума дело, – отрезал он. – Это – царское достояние. Веди нас к князю Ивану, нечего тянуть. Я князю – близкий друг, так что еще посмотрим, как с тобой обойдутся за то, что нас тут держишь и вопросы дурацкие задаешь.

Опричник нахмурился и замолчал. Может быть, по опыту знал, что случай покуражиться у него еще будет…

Во дворе крепости начиналась утренняя жизнь. Менялась стража на стенах, варилась каша в медных котлах, растрепанные прачки шли на берег реки с грудами солдатского белья. Степан во все глаза глядел на окружающее. После долго плавания и всех выпавших на их долю приключений странно было вновь ощутить себя посреди русского войска. Диковато было видеть сплошь бородатых людей, нелепыми казались долгополые одежды.

– Что ж, – вздохнул Степан. – Придется заново привыкать. Это – наша родина.

На сидевших под охраной чужаков тоже смотрели. Конечно, было на что – ведь выглядели Степан и его товарищи странно. В чужеземном платье, с иностранным оружием. Особенно бросались в глаза смуглый старик – Марко Фоскарино, одетый в полосатые короткие штаны оранжевого цвета, и два брата-баварца, надевшие по торжественному случаю подобающие наряды. По ним сразу видно было – люди из чужих, далеких краев.

Спустя некоторое время на высокое крыльцо деревянного дома, стоявшего посредине обширного крепостного двора, вышел сам воевода. Князь Иван Хованский был дородным мужчиной лет пятидесяти, с лицом воина, изборожденным глубокими морщинами – следами трудных походов, жестоких боев и дворцовых интриг. Его седая борода лежала на груди, а одет он был в длинный синий кафтан с серебряными пуговицами и шубу на соболях, наброшенную сверху на плечи. Шуба, крытая синим же сукном, волочилась сзади по земле.

Осмотрев незнакомцев с крыльца, князь Хованский медленно, ступенька за ступенькой сошел вниз и направился в их сторону. Опричник пошел ему навстречу, о чем-то докладывая.

Василий со Степаном встали, за ними – все остальные. Подошедший воевода в молчании взглянул каждому в лицо. Потом вновь вернулся взглядом к Василию и промолвил удивленно:

– Тебя ли я вижу, сын Прончищев? А мне сказывали, что ты погиб уж давно в бою. В Москве по тебе отец с матерью панихиды служат, а ты вон где!

– Мы из плена бежали, дяденька Иван, – вымолвил сын Прончищев затрясшимися губами. Он не ожидал такого сурового приема от отцовского друга…

– Из плена? – вскинулся князь Хованский, и глаза его потемнели. – А как же вы из плена бежали? Да еще в иноземное платье вырядились! Вам что, ливонцы все это выдали?

– Лазутчики они, – вставил из-за плеча воеводы опричник. – Сказываю тебе, боярин, верное слово. Платье и оружие иноземное, и видно, что бороды брили. Только сейчас заново обросли, чтоб своими показаться.

Но Василий был еще далек от того, чтобы прийти в отчаяние от незаслуженных обвинений. Он с такими трудами добрался сюда, в ставку русского войска, он так стремился вернуться на службу! И ему повезло: князь Хованский его старый знакомый!

– Мы захватили корабль, – почти выкрикнул он. – На корабле мы сражались с врагами великого государя и теперь приплыли сюда. У нас есть боевой корабль, мы хотим служить!

– Так вас доставили сюда на корабле? – уточнил опричник, вылезая вперед. – Смотри, боярин, они сами признаются! На ливонском корабле сюда доставлены, чтобы шпионить и вредить!

Воевода многозначительно молчал. Василий же буквально затрясся всем телом от незаслуженных обвинений. Потом взял себя в руки.

– Дяденька Иван, – сказал он смиренно. – Ради отца моего, ради матери! Выслушайте меня наедине, я вам все толком объясню. Мы не изменники, не предатели, а славно сражались и вернулись из плена на службу великому государю. Позвольте мне все вам объяснить с глазу на глаз, вы поймете.

Воевода раздумывал несколько мгновений.

– Он говорил, что вот в этом сундуке сокровища для великого государя, – вставил опричник. – Надо бы посмотреть. Прикажи открыть, боярин.

– Нет, – решил, наконец, князь Хованский. – Не время сейчас и не место. Сундук отнести ко мне в дом, а ты, братец, – он обратился к Василию, – пойдем со мной. Хочешь наедине поговорить – хорошо, не откажу. Уважу ради старинной дружбы.

Стрелецкая охрана отступила на шаг, и Василий приблизился к воеводе. Затем поклонился и негромко сказал:

– Дозволь еще и капитана с собой взять, дяденька. Вот он – Степан Кольцо. Он тоже все тебе объяснит.

– Какого еще капитана? – взгляд воеводы Хованского устремился на Степана, одетого дороже других – в коричневом кафтане на медных пуговицах и с шейным шарфом желтого цвета. – Он что – тоже русский?

Степан поклонился в пояс, как, вспомнил он, полагается в московском войске.

– Капитан брига «Святая Дева» Степан Кольцо. Бывший стрелец русского войска.

– Ага, еще один изменник, – прошипел опричник, ухмыляясь. – Сами во всем признаются. Страха не имеют.

Чуть подумав, воевода согласился.

– Ладно, – сказал он. – Пусть и этот капитан пойдет. Сказал, что выслушаю внимательно, так и сделаю. Объясняйте, как сможете.

Двое стрельцов, подхватив тяжелый сундук, потащили его в дом к воеводе, а сзади двинулся сам князь и рядом с ним Василий со Степаном.

Оглянувшись, Степан поймал отчаянный взгляд Лаврентия, но сказать уже ничего не успел. Да и нечего было говорить.

«Ох, выйду ли я из дома воеводы, – пришла на сердце нехорошая мысль. – Увидимся ли с Лаврентием – верным товарищем? Увижу ли еще наш корабль? Что-то будет?»

Поднявшись на высокое крыльцо со скрипучими ступеньками, вошли в дом. В чисто убранной горнице стоял тесовый стол с разложенными на нем картами, а по лавкам лежали предметы воинского дела: стальной панцирь воеводы, шлем с блестящим шишаком, татарская кривая сабля. Это было жилище военачальника. Стрельцы, внесшие сундук, поставили его и сами удалились.

Князь сел на лавку возле стола, подобрав края длинной шубы, и обратил свой взор на стоявших перед ним Василия и Степана. Сесть им он не предложил, что было уже явно дурным знаком. За неплотно прикрытой дверью слышались осторожные шаги и перешептывания караульных стрельцов.

Рассказывать принялся Василий. Он сбивчиво, но толково пересказал воеводе злоключения свои и своих товарищей. Поведал и о том, какие победы они одержали. Рассказал о том, что стремились как можно скорее вернуться на службу к царю Ивану.

Князь Хованский слушал молча, изредка кивая головой и поглаживая свою седую бороду. Когда речь зашла о сундуке с золотом, он предложил открыть его. Увидев сверкание драгоценностей и оценив их количество, снова кивнул. Лицо его оставалось по-прежнему замкнутым и суровым, но в глазах зажегся огонек интереса к ситуации.

– А где ты научился водить суда по морю? – осведомился воевода, переводя взгляд на Степана. Услышав о том, что перед ним бывалый помор, крякнул.

– Подозрительный вы народ – поморы, – заметил князь Хованский. – Глаз да глаз за вами надо иметь. Не успел еще великий государь вами заняться – времени у него мало, за всем не доглядишь.

– Что же в нас подозрительного? – не выдержал Степан.

– По морю свободно плаваете – уже подозрительно, – как о чем-то само собой разумеющемся сказал князь. – С иноземцами общаетесь, разве нет? И все без государева догляда. Иметь общение с иноземцами – это же прямая измена российской державе! Нет, подозрительные вы люди. Вот дойдут до вас руки государя.

Потом нахмурился и спросил:

– А что за купца с собой привезли?

– Купец из Венеции, – пояснил Василий. – Едет в Москву предложить свои товары и договориться о выгодной торговле.

– Это – доброе дело, – согласился воевода. – Великий государь Иван Васильевич привечает заморских торговых людей. От торговли государство крепнет. А что еще за иноземцы с вами?

– Баварские дворяне Франц и Альберт хотят наняться на русскую службу. Взяты нами в плен на ливонской галере, но готовы служить великому государю верой и правдой.

– Верой они служить не могут, – поправил воевода. – Они немцы – не нашей веры. В наемники хотят, что ли? Это можно, и в солдатах иноземного строя нуждается великий государь Иван Васильевич.

Разговор явно подходил к концу. Василий со Степаном рассказали все, ответили на все вопросы князя и даже показали содержимое сундука. Лицо Ивана Хованского стало мягче, с него ушла тревога. Видно было, что воевода уже принял какое-то решение.

– Так что же, – спросил, наконец, Василий, – можно нам считаться вновь служилыми людьми московского войска? Мы верно служили, сражались за государя. И люди наши – верные, надежные.

– Корабль отличный, – вставил Степан с гордостью. – Мы назвали его «Святая Дева» в честь Пресвятой Богородицы – под ее небесным покровом пребывает русская земля. На этом корабле мы можем сражаться с врагом и принести много пользы царю Ивану.

Но князь Хованский уже все решил для себя. Последние вопросы он задавал уже так – без особого интереса. В главном решение было принято.

Воевода помолчал, постучал костяшками пальцев по столу. Потом вскинул взгляд выцветших глаз на поморского капитана и, сдерживая злость, медленно и раздельно ответил:

– Не тебе, холоп, чудь белоглазая, рассуждать о пользе великого государя! Кто тебе вообще разрешил называть себя капитаном?

Затем повернулся к Василию. Он смерил его взглядом и сказал безразличным тоном:

– Иди, Василий. Иди к своим людям. Сундук здесь останется, а ты иди. Я сейчас обо всем распоряжусь.

Все так же под охраной стрельцов они вернулись во двор. Василий был мрачен и подавлен. Хоть разговор с воеводой вроде бы закончился хорошо, настроение было испорчено. Что же касается Степана, то он с самого начала не слишком-то верил в хороший прием у воеводы…

– Садитесь, – приказал старший стрелец, указывая на землю. – Всем кучно сидеть, чтоб на виду были.

– Ну что? – спросил тихонько Лаврентий, когда Степан опустился рядом с ним на холодную землю. – Неласково принял нас воевода? Смотрю, и боярский сын с тобой обратно вернулся. Не признал его старый отцовский друг?

– Напрасно мы сюда так уж стремились, – ответил Степан. – Лучше было в море оставаться.

– Ну, мы с тобой не так уж и стремились, – заметил справедливости ради Лаврентий. – Мне других жалко. Василия в особенности – он так хотел послужить. Все надеялся повоевать за царя Ивана…

– Молчать! – закричал ближний стрелец, угрожающе тыча бердышом. – На своей тарабарщине не балакать! По-русски говорите, изменники!

Они замолчали, а вскоре из дома воеводы выскочил получивший ясные указания опричник. Уже по лицу его было понятно, что именно ему приказано сделать, оно светилось торжеством.

Приблизившись к группе сидящих на земле людей, он приказал встать венецианскому купцу и двум баварским дворянам.

– Тебя воевода велел звать в дом, – сказал он Марко Фоскарино. – Никакой опалы тебе чинить не велено. Забирай свои сундуки и следуй в дом князя, будешь его гостем. А вы, – он повернулся к Францу и Альберту, – идите к полковому командиру. Представьтесь и скажите, что князь велел вас на довольствие зачислить. А после в Москву вас пошлют – там формируются полки иноземного строя. Великий государь привечает добрых солдат!

Затем опричник отошел на пару шагов и громко сказал:

– Остальным встать! Преступникам и изменникам не будет пощады от государя! Ишь ты, обдурить нас хотели, ливонские засланцы! Вот уж будет вам теперь!

В мгновение ока окружавшие стрельцы бросились вязать пленникам руки за спину. Отошедшие в сторону Марко Фоскарино и двое баварских дворян ошеломленно глядели на то, как приведших их сюда людей, их недавних спутников и товарищей в мгновение ока превращают в арестованных преступников.

Руки вязали снятыми с себя кушаками – накрепко, выворачивая кисти. Затем повели под конвоем.

На Василия жалко было смотреть. Лицо боярского сына стало белым, как чистое полотно, а глаза метались из стороны в сторону. Лембит тоже казался потрясенным: он вообще не понимал, что происходит. Что же касается Степана с Лаврентием, то они были удивлены лишь наполовину. Степан и прежде не был уверен в том, что в русском военном лагере так уж обрадуются их появлению. Предвидел, что к побывавшим в плену отнесутся с подозрением: московские нравы он уже знал. Но ареста он, конечно же, не предвидел. В конце концов, они не сделали ничего, кроме хорошего. Отбили у врага корабль, привели его сюда и даже доставили сундук с громадными ценностями. Чего ж еще?

– Похоже, капитан Хаген сдержит свое слово, – проговорил сзади идущий Лаврентий. – Он ведь пообещал, что мы никогда не вернемся на родину. Когда нас казнят здесь, проклятие можно будет считать исполнившимся – на родину мы уже не вернемся.

Хорошо, что Василий не понял сказанного, – он и без того выглядел совершенно обезумевшим от отчаяния и ужаса. Зато понял Лембит, который резко обернулся к Лаврентию, и дрогнувшим голосом спросил:

– Казнят? А за что? У меня дома ждет семья, и это уже так близко… А с нами даже не поговорили…

Вели их недалеко: между крайней башней крепости и конюшней находилась глубокая яма, специально вырытая и укрепленная бревнами. Глубина в яме была в два человеческих роста, и если спрыгнуть в нее можно было самостоятельно, то выбраться наружу без веревки казалось невозможным.

Прыгая в яму, Лембит поскользнулся на мокрой земле и вывихнул ногу. Он сразу сел на дно и со стонами принялся ее массировать.

На дворе была уже поздняя осень, и на поверхности земли зябли руки и ноги, а в яме царил ледяной холод. Все четверо ощутили это, едва спрыгнули на земляной пол суровой крепостной тюрьмы. Сверху яму закрыли тяжелой деревянной решеткой – на всякий случай, если среди узников найдется прыгун или акробат, способный преодолеть такую высоту.

Яма оказалась хоть и не слишком тесная, но ходить по ней было невозможно. Пронизывающий холод сковывал все тело, изо рта шел пар.

– Что теперь будет? – посиневшими губами вдруг спросил Василий у Степана. – Что с нами сделают?

Ссориться в заключении, в общей беде не следует, нехорошо, но Степан не смог удержаться от сарказма.

– Что теперь будет? – язвительно переспросил он. – Это лучше у тебя спросить, боярский сын. Ты нас сюда привел. Ты говорил, что нас тут примут с распростертыми объятиями. «На службу к царю, воевать за царя Ивана»! – передразнил он. – Ну, и как тебе возвращение?

Василий чуть ли не бился головой о деревянную оплетку земляной ямы.

– Но ведь мы не просто вернулись из плена, – с тоской и недоумением говорил он. – Мы даже привезли огромные богатства, отбитые у врага! Целый сундук золота! Почему же мы сидим здесь?

Сотник Василий был человеком храбрым и с чувством чести, но ум не был его сильной стороной – это уже давно стало понятно.

– Да потому и сидим здесь, – раздраженно ответил Степан. – Что сундук золота привезли. Если бы не этот сундук проклятый, все могло бы совсем по другому повернуться. Сидели бы сейчас в теплом месте и ели кашу с салом. Я видел, как раз в котлы сало закладывали…

Боярский сын недоуменно посмотрел на Степана, не поняв его мысль. Ему попросту не приходило в голову, что знатный князь Хованский может оказаться настолько бесчестным человеком. Такую возможность он не допускал…

Извечная тема и большое искушение для ума: порядочный человек попадает впросак и становится жертвой просто потому, что не может представить себе, насколько подлым может оказаться другой человек. Если сам не способен на подлость, то кажется, что и другой не способен…

– Если бы мы просто так из плена явились, с голыми руками, – объяснил Степан. – То нас, может быть, по головке и не погладили бы, но обратно бы приняли, как миленьких. Отругали бы, но накормили потом, напоили, кафтан бы форменный выдали. И был бы ты опять сотником в стрелецком полку, а мы с Лаврентием, – он мрачно усмехнулся. – Мы снова стали бы холопами-стрельцами.

Он похлопал заледеневшими руками, потопал задубевшими в кожаных сапогах ногами и продолжил, глядя в лицо смотревшему на него во все глаза Василию:

– Уже то, что мы отбили вражеский корабль, научились плавать на нем и вернулись с боевым бригом – это уже подозрительно, вызывает неприязнь у начальства. Потому что действовали самостоятельно, без спросу, без указки сверху. А самостоятельных людей в Московском царстве не любят, боятся их. От жалкого и несчастного хоть пользы мало, да зато его можно плетьми сечь, холопом называть. А мы целый корабль с пушками привели, и все без спросу. А я еще посмел себя капитаном назвать…

– А сундук с золотом тут при чем? – озлобленно спросил Василий. Он интуитивно чувствовал, что Степан говорит правду и возразить нечего, но злоба от отчаянного положения охватывала боярского сына. – При чем тут сундук с золотом для царя?

– Да вот при чем, я тебе расскажу, – снисходительно сказал Степан. – Сундук тут – самое главное. Если бы не было сундука, то нас, наверное, арестовали, обвинили в измене и отправили в Москву в железной клетке, на правеж. А с сундуком, Вася, совсем другое дело получается. Кто знает об этих драгоценностях? Мы знаем, потому что мы их привезли. А кто еще? Князь Хованский. А еще кто? Никто, Вася. А что это означает? Это означает, что мы четверо должны исчезнуть. Умереть должны, понятно? И тогда весь сундук с золотом достанется воеводе князю Ивану Хованскому. И концы в воду, никто ничего не узнает.

Несколько мгновений Василий стоял молча, переваривая услышанное и пытаясь втиснуть это в свое сознание, примириться.

– Опричник знает, – выдавил он из себя, наконец.

– Да-а? – притворно удивился Степан. – А что он знает? Содержимое сундука он не видел. Слышал о том, что мы говорили, но ведь мало ли что изменники и преступники могут говорить? Так что нет, Вася, опричник князю Хованскому не страшен. Да и погибнет этот опричник, если станет опасен. Шальная стрела в крепость залетит, или пуля ненароком ливонская достанет. Или кашей подавится. Мало ли что случается со свидетелями…

– А еще вернее, – вставил Лаврентий. – Что опричнику этому никакого золота и не нужно. Он о нем и не думает, потому что нужно ему совсем другое. Я ему в глаза заглянул пару раз и увидел там, что ему слаще всего в жизни. Что ему дороже любого золота-серебра, любого богатства.

– И что же? – вскинулся сотник. – Что ему нужно?

– А людей терзать, – спокойно ответил Лаврентий. – Мучить да пытать, кости ломать. Насильничать, а потом казнить. Так что воевода велит нас казнить – так ему другого удовольствия и не нужно. Есть такая порода…

В середине дня появился опричник. Его лицо нависло сверху, через деревянную решетку.

– Ну, как вы там? – спросил он.

– А тебе какое дело? – злобно отозвался Василий. – Тебя, собачьего сына, сюда не звали.

Все это время сотник находился в подавленном состоянии. Разговор со Степаном и Лаврентием только взбесил его. Он был растерян и не знал, что делать. Впрочем, делать было совершенно нечего. Половина дня прошла в яме в полном молчании. Его изредка прерывал Лембит, который все порывался рассказать хоть кому-то о том, что его ждет семья. Что он почти добрался до дома, а теперь вот вдруг случился такой ужас…

– А дело мне до вас есть, – заявил опричник в ответ на окрик Василия. – Вы тут в яме сидите, а мы с воеводой важный вопрос решаем: сразу вас казнить или сначала допрос вам на дыбе учинить.

Он радостно засмеялся.

– Как надумаем, – добавил он. – Тогда я вам сразу расскажу. На дыбе-то вы, голубчики, сразу во всем признаетесь. Про то, как ливонцы вас сюда заслали и с каким заданием. Заодно и про корабль свой расскажете. Мы его тоже захватим. Там, наверное, еще много изменников прячется…

– Любишь дыбу, да? – спросил Лаврентий, с ненавистью глядя снизу вверх на расплывшееся лицо опричника. – Нравится тебе это дело?

Несколько мгновений опричник озадаченно молчал, не ожидая такого внезапного нападения, но потом пожал плечами и с достоинством ответил:

– Надо же в государстве измену искоренять. Нам великий государь велел строго за изменой следить. Так что мы свой долг исполняем. Вот и до вас, голубчиков, добрались!

– И рождаются ведь на свет Божий такие уроды! – в сердцах плюнул себе под ноги сотник Василий. – Весь народ кровь на войне проливает, за державу Русскую сражается, а эти упыри на нашу голову родились!

– Но-но! – закричал опричник сверху. – Вот когда повертишься у меня на дыбе, я тебе эти слова припомню! Куски мяса из тебя рвать буду!

– Уродами не рождаются, – спокойно, но громко заявил Лаврентий. – Уродами становятся. Ты, Михайла, часто детство свое вспоминаешь, да?

– Какое еще детство? – снова закричал взбешенный опричник. – Ты откуда имя мое знаешь?

– Имя твое знаю, потому что я колдун, – ответил Лаврентий. – Мне про тебя духи рассказали. Или ты сам, Михайла, хочешь нам рассказать, как тебе мамка детородный орган свечкой прижигала? И как заставляла себя лизать в непотребном месте? Не хочешь об этом рассказать? Ну, что ж, тогда я расскажу. Ты ведь от этого уродом и сделался! Вот я и спрашиваю тебя: детство свое поганое часто вспоминаешь?

Степан ожидал, что после этих слов опричник вытащит Лаврентия из ямы и задушит собственными руками. Но ничего этого не произошло. Наверху царило молчание. Лицо опричника отодвинулось от деревянной решетки, а затем и вовсе пропало. Теперь над головами пленников снова было свинцово-серое небо, с которого начал идти снег…

– Ты что же – все про всех знаешь? – ошарашенно спросил Василий. – И про меня тоже?

– Про тебя тоже, – хмуро подтвердил колдун. – Только про тебя мне неинтересно.

– А не боишься, что этот опричник тебя на дыбе запытает? Он ведь злой, собака!

Лаврентий чуть помолчал, а затем совсем тихо пробормотал:

– Нет уж, опричника Михайлу я совсем не боюсь. Сдается мне, что он не доживет до рассвета. Что-то такое у него в лице… Что-то не то, как у покойника.

– Да у всех опричников рожи, как у покойников, – вырвалось у сотника Василия. Видимо, впервые в жизни он от отчаяния и обреченности перестал бояться.

– Не у всех, – сосредоточенно ответил Лаврентий. – А тут что-то не то. Уж и не знаю…

Холод в яме становился нестерпимым. С неба валил снег, который тут же таял, но создавал дополнительную сырость. Мокрая земля под ногами узников начала чавкать.

– Не знаю, доживет ли до рассвета опричник Михайла, – раздраженно заметил Степан. – Но мы не доживем, это точно. Замерзнем и помрем.

– Нас сначала еще пытать будут, – проговорил синими от холода и страха губами Василий.

– Нет, – покачал головой Степан. – Вот этого я не думаю. Опричнику так бы хотелось, но воевода не разрешит, это точно. По крайней мере, на его месте я бы не разрешил. А он, похоже, умный человек.

– Сволочь, – выругался сотник. – С моим отцом чарку пил, на охоту ездил, меня на колене качал. А теперь что же? Не ждал я от дяди Ивана.

– Золото, – пожал плечами Степан. – Слишком много золота мы привезли в том проклятом сундуке. Вот и позарился твой дядя Иван. Но пытать он нас не позволит. И знаешь, почему? Потому что во время пыток будут лишние разговоры, их могут запомнить разные люди. А князю Ивану это ни к чему теперь.

– Так что же будет? – не выдержал Василий и чуть ли не закричал. Лицо его исказилось, он плохо владел собой. Впрочем, как было его не понять – человек пережил такой моральный удар.

– Что будет? – переспросил задумчиво Степан. – Казнят нас. Просто так, без всяких пыток и лишних разговоров. Как изменников и ливонских засланцев. А сундук с золотишком достанется князю Хованскому – целым и нетронутым. Вот так-то.

Ближе к вечеру опять появился Михайла. Его лицо снова свесилось сквозь деревянную решетку.

– Решили, – радостно сообщил он. – Воевода приказал завтра на рассвете вас всех на кол посадить. С утра пораньше! Целый день умирать будете! Сейчас колья уже вкапывают. Слышите, стучат? Вот завтра потеха-то будет.

– Хоть бы поесть дали, – пробормотал окончательно окоченевший Лембит. Не в силах стоять больше на ногах, он сел на корточки, обхватив себя за плечи руками.

– Зачем тебе еда? – рассмеялся опричник. – Голодному на кол легче садиться. Живот пустой, скорее провалишься и подохнешь.

– А скажи, Михайла, – поднял голову кверху Лаврентий. – Когда мамка тебе половой член лучиной жгла, ты сильно плакал? За что она тебя так? Мужиков сильно ненавидела? Обидели ее?

Опричник поднялся на ноги, и теперь лица его было больше не видно.

– Пытать вас воевода не дозволил, – послышался его приглушенный голос сверху. – Но для тебя, колдун, я специально велю кол потолще затесать. Чтоб проваливался ты подольше и побольнее. А я буду тебе в глаза смотреть.

Можно ли заснуть накануне собственной казни? Можно ли заснуть, находясь в глубокой ледяной яме, где под ногами чавкает мокрый снег?

Наступил вечер, стемнело, а затем наступила ночь. Из ямы были слышны звуки засыпающей крепости: перекличка часовых на стене, ржание лошадей в расположенной поблизости конюшне, перекрикивание отходящих ко сну стрельцов…

Ночью слегка подморозило. Степан стоял, прислонившись спиной к деревянному креплению ямы. Он закрыл глаза, потому что смотреть все равно было не на что – царила полная тьма. Говорить тоже было не с кем. Лаврентий совершенно углубился в себя и только шевелил губами. То ли молился Богу, то ли разговаривал с духами, а может быть, посиневшие губы просто дрожали от нестерпимого холода.

Василий замкнулся в себе и больше не отвечал на вопросы. Он сидел рядом с Лембитом в такой же позе, опустив голову. Вспоминал свое детство в родительском доме? Думал о том, узнает ли когда-нибудь отец о том, какой смертью погиб его единственный сын? Или будет по-прежнему дружить с князем Хованским, так и не догадываясь ни о чем?

О предстоящих муках на колу Степан не думал. Этого ему не хотелось. Что толку думать о том, чего все равно не избежать и на что ты никаким образом не можешь повлиять? Будет кол, будет боль, будут страдания. Но когда это случится, тогда и случится, а торопить это и ужасаться заранее не стоит.

Степан думал о том, что завтра они все четверо примут смерть и навсегда исчезнут с лица земли. Будто их и не было никогда. Воевода Хованский все верно рассчитал. Кто вспомнит об их появлении в крепости? Стрельцы? Да они забудут через три дня каких-то чужаков-лазутчиков, посаженных на колы по приказу воеводы. Опричник? Да, но сколько еще жить осталось этому опричнику?

Князь Хованский приберет себе этот самый сундук с золотом и станет еще богаче прежнего. И никто никогда об этом не узнает.

А что случится теперь с кораблем – с их «Святой Девой»?

От холода Степан даже уже не дрожал, он словно превратился в деревянный столб. В другое время это беспокоило бы его – можно насмерть простудиться, но в свете завтрашних событий это уже не имело никакого значения.

В крепости царила тишина, нарушаемая лишь изредка раздававшимися криками часовых: «Посматрива-а-а-ай!» – редким тявканьем приблудных собачонок и пофыркиванием мирно спящих лошадей.

Внезапно откуда-то издалека и сверху послышался странный гул. Этот гул нарастал, становясь все сильнее, как нарастающий шум морского прибоя. Так море шумит во время шторма! Валы катятся один за другим и, с грохотом разбиваясь о берег, накрывают один другой. Если случается встретиться у берега трем мощным валам подряд, то шум их все нарастает, нарастает, и кажется, что сейчас случится всемирный потоп…

Через несколько мгновений грохот перестал быть однородным, он переместился. Неподалеку от ямы, где сидели узники, что-то рухнуло. Затем в крепостном дворе полыхнуло огнем, и Степан увидел тускло освещенные лица своих товарищей. Ох, лучше бы он не смотрел на них в ту минуту: ему показалось, что он видит лица покойников.

Раздались крики. Караульные на стенах поднимали тревогу, звали к оружию. Во дворе, совсем рядом с тюремной ямой послышались встревоженные голоса, отрывистые воинские команды. Проснувшиеся лошади в конюшне тревожно заржали.

Грохот повторился. На этот раз с нескольких сторон послышались звуки чего-то бьющегося, разрушающегося. Сразу вслед за этим – человеческие вопли и новая вспышка пламени.

– Что это?

– Ливонцы пошли на штурм, – округлив глаза, сказал встрепенувшийся и вскочивший на ноги Василий. – Недаром мы плоты видели. Ночью пошли: видно, хорошо приготовились.

Крики вокруг усилились. Из ямы ничего не было видно, но зато ясно было, что во двор крепости упало несколько зажигательных бомб. Мечущиеся отсветы огня достигали и тюремной ямы.

Ситуация стала ясна. Ливонцы не случайно изготовили такие тяжелые и крупные плоты: на них были установлены пушки. Плоты вышли на середину реки, после чего с близкого расстояния неожиданно ударили по ивангородской крепости. Одновременно на других таких же плотах через Нарову переправлялись войска.

– Что же наши-то не стреляют? – сжимая кулаки, вскричал Василий. – Дают себя расстреливать, а сами не отвечают! Опять, что ли, забыли снаряды заранее приготовить? Ну же, ну!

Степан с интересом посмотрел на сотника: вправду ли он переживает? Да, похоже на то: сотник действительно волновался, удастся ли удержать крепость после такого внезапного нападения.

Странно, подумал Степан. Чего ему волноваться? Если удержат и не пустят сюда ливонцев, то наутро как раз нас всех и казнят. В честь победы… Колы-то уже вкопаны…

– А не пора ли нам уже выбраться отсюда? – вдруг осторожно сказал Лаврентий. – Охраны за нами вроде бы нет. Чего нам тут сидеть?

– Как? – ответил Степан, в сердце которого внезапно блеснул лучик надежды. – Высоко, а сверху решетка. Не долезем, не выйдем.

– Ну да, – апатично согласился колдун. – Наверное, надо еще подождать.

После чего снова сел на корточки и закрыл глаза. Что-то такое говорили ему духи в ту минуту? Наконец, стали отвечать пушки ивангородской крепости. Со стен послышались близкие выстрелы. Сначала одиночные, а затем после короткой паузы последовал дружный залп. Видно было, что после первой растерянности командиры сумели организовать людей.

Послышался зычный голос князя-воеводы Хованского:

– Снаряды! Снаряды подноси!

Пальба слышалась теперь отовсюду. Выстрелы пушек сотрясали воздух, слышался топот множества бегущих ног – это стрельцы парами таскали из порохового погреба снаряды на стены – поближе к ведущей огонь артиллерии.

– Отобьемся, – сказал Василий с посветлевшим лицом. – Сейчас как наши пушкари вдарят, так ливонцам мало не покажется!

Ему никто не ответил: все напряженно прислушивались к происходящему.

– Давай, я тебя подсажу, – вдруг предложил Лаврентий Степану. – Встанешь мне на плечи, авось и увидишь чего.

Он наклонился, и Степан, поставив ноги ему на плечи, попытался выглянуть наружу. Тяжелая деревянная решетка мешала смотреть, а сдвинуть ее не удавалось – была укреплена. Но краем, искоса Степан увидел, что весь двор освещен – мелькали многочисленные факелы, а в нескольких местах догорали зажигательные бомбы, перелетевшие через крепостную стену.

Большая часть защитников крепости находилась на стенах – готовились отражать штурмующих. Грохотали пушки, стоял треск пищальных выстрелов…

– Ну, что? – нетерпеливо спросил снизу Василий.

– Сражаются, – ответил Степан. – Храбро дерутся. Если отобьют, то наши колья на всякий случай уже врыты.

Бой продолжался. Орудийный обстрел затих, и, судя по усилившимся крикам, ливонская пехота полезла на стены. Не считая человеческих криков и выстрелов из пищалей, стало значительно тише.

И в этот момент все разом изменилось. Чуть в стороне от главной башни взметнулся в черное небо столб пламени. Затем, но уже через мгновение раздался ужасный грохот, и участок каменной стены вдруг затрясся и обвалился почти до основания. Густой и плотный дым клубами заволок все пространство.

– Подорвали стену, – прокомментировал поморский капитан, обращаясь к своим товарищам, жаждавшим получить хоть какие-то известия.

– Дым столбом, ничего не видно. Но стена рухнула в одном месте.

Снова послышался голос воеводы, он приказывал всем свободным от непосредственной защиты стен стрельцам бежать к пролому.

«Как это оказалось возможным? – подумал Степан. – Пушками такую стену не возьмешь. Подкопа со стороны реки сделать невозможно…»

Потом он вспомнил о том, как бывалые стрельцы рассказывали о таком способе: во время штурма специальная группа людей, которых всеми силами прикрывают, подкатывает пороховые бочки к крепостной стене и устраивает взрыв. Дело это очень опасное и ненадежное. Попробуй, подберись вплотную к обороняемой стене крепости! Сто раз успеют тебя расстрелять из луков и пищалей, а потом еще и кипящей смолой обольют, так что жив не останешься. Но даже если доберешься до стены и устроишь взрыв, то ведь взрыв должен быть очень мощным, чтобы достичь какого-то результата. Сразу несколько пушек с порохом – заряд немалый. А направить его невозможно. Так что взрываешь огромный заряд и при этом не знаешь, в какую сторону пойдет взрыв. А если в твою? Задание если не для смертников, то для чрезвычайно храбрых людей. Для тех, кому жизнь не дорога.

Пороховой дым стал рассеиваться, а следом за этим начала оседать каменная и кирпичная пыль, поднятая рухнувшим участком стены. Из пролома показались нападающие. Изнутри, в крепостном дворе, их уже ждали изготовившиеся к отражению атаки стрельцы. Горели запалы пищалей, сверкали обнаженные сабли и заостренная сталь бердышей – грозного стрелецкого оружия. В свете факелов метались люди.

Из пролома рванулись в бой нападающие. Они лезли по камням рухнувшей стены, перепрыгивая через завалы. И как они выглядели!

«Это не ливонцы, – успел подумать Степан. – И не шведы».

Никогда он не видел такого! Воины были в железных кирасах и панцирях, а поверх были надеты белые полотняные безрукавки с изображением прямого черного креста. В крепостной пролом рванулись рыцари-монахи Тевтонского ордена!

«Вот для кого жизнь не дорога, – ответил на свой собственный вопрос Степан. – Вот кто устроил взрыв, рискуя жизнью, и кто сейчас первым идет в бой! Это тевтонцы!»

Теперь стало понятно, что происходит. Тевтонцам и вправду было нечего терять. Эстляндская земля с городами Ревель и Дерпт была их единственной страной, из которой им некуда было отступать. Католический Тевтонский орден оказался зажатым между протестантской северной Германией и Россией, исповедующей восточное христианство по греческому обряду. Помощи тевтонцам ждать было неоткуда, отступать им было со ставшей родной земли некуда, а сдаться они не могли. Да царь Иоанн по прозванию Грозный и не стал бы принимать капитуляции у заклятых врагов Греческой церкви.

В Ливонской войне каждый бой для рыцарей-тевтонцев был как последний. Они шли в него сомкнутыми рядами, с черными крестами на груди – не на жизнь, а на смерть.

Началась сеча: стрельцы вступили в схватку с тевтонцами. Рассветало, первые проблески утренней зари прорвались сквозь затянутое тучами небо и осветили кровавый бой, кипевший вокруг ивангородской крепости. В холодном воздухе мелькали бердыши, лезвия сабель, и слышались хрипы умирающих…

– Держаться! – яростно кричал со стены воевода Хованский, размахивая тяжелым палашом. – Слышите? Держать пролом!

Сбоку от тюремной ямы послышался топот копыт – это выводили из конюшни и седлали лошадей.

Оседавший пороховой дым, которым был окутан двор крепости, проник и в яму, отчего воздух сделался удушливым. Ветер сюда не достигал, а пороховые газы заполнили пространство. Узники закашлялись.

– Эй, капитан! – послышался сверху голос, казавшийся поначалу незнакомым. – Капитан, вы здесь? Отзовитесь, мы ничего не видим.

Кричали по-немецки, так что, кроме слова «капитан», Степан ничего не понял. Понял только, что обращаются к нему, и лишь спустя миг догадался, что это был голос Франца фон Хузена – младшего из баварских братьев.

Впрочем, и без всяких слов было предельно понятно: настал последний и единственный момент, когда возможно спасение от неминуемой смерти. Этот миг пройдет стремительно, он промелькнет и больше не повторится. И пропустить его нельзя.

Они закричали все вчетвером! Орал Василий, вопил Степан, пронзительно визжал Лаврентий, и им вторил очнувшийся от ступора Лембит…

Наверху Франц рубил деревянную решетку попавшимся под руку топором. Альберт, склонившись, светил ему догорающим факелом. Вниз летели щепки, слышались хруст дерева и грубая баварская брань. Спустя минуту в образовавшуюся брешь просунулась всклокоченная голова Франца и его протянутая рука.

Оказавшись на свободе, бывшие пленники огляделись. Нелегко было в первые мгновения разглядеть, что происходит. Еще не совсем рассвело, и в рассветном сыром тумане повсюду виднелись лишь огни факелов, костры и мечущиеся по двору крепости люди.

Неподалеку седлали лошадей: по приказу воеводы стрельцы заранее готовились к отступлению в случае неудачи. Но бой на стенах еще продолжался, а в проломе стены кишели схватившиеся группами и поодиночке русские и тевтонцы. За стенами крепости ревели трубы, призывая наступающих приободриться.

– Скорее, – сказал Франц. – Скорее, мы знаем одно место…

Лембита пришлось вытаскивать из ямы всем вместе – его вывихнутая нога распухла, и он не мог наступать на нее.

Братья побежали в противоположную от места сражения сторону, а за ними кинулись Василий с Лаврентием и Степан с Лембитом, тяжело повисшим у него на плечах. По дороге Василий нагнулся и выхватил из ножен убитого снарядом стрельца длинную саблю.

Сзади слышался гвалт битвы, но теперь все внимание беглецов занимало другое – собственное спасение.

В низкую, окованную железом дверь первым нырнул Альберт, за ним Франц, а потом все остальные. Оказавшись в подвале со сводчатым потолком и кирпичными стенами, они пробежали узким подземным переходом, пока не уткнулись в еще одну дверь, надежно запертую висячим замком.

Возле двери копошилась человеческая фигура. Человек в длинном, до полу кафтане и в островерхой шапке с меховой опушкой пытался отпереть замок. Услышав сзади топот ног, он нервно оглянулся, и все тотчас узнали опричника Михайлу. Увидев освободившихся узников, он замер на месте, не в силах пошевелиться от ужаса.

– Что, брат, – зловеще сказал Василий, оттесняя плечом товарищей и выступая вперед. – Не любишь воевать?

Опричник ничего не ответил. Его глаза метались из стороны в сторону, он нервно сглатывал…

– Про великого государя любишь рассуждать, – продолжал Василий, стараясь говорить спокойно, но с нарастающей яростью в голосе. – Только сражаться за государя ты не любишь. Твои товарищи там на стенах погибают, а ты бежать вздумал?

– Он людей пытать на дыбе любит, – вмешался Степан. – И на кол сажать…

– На колени! – зверски оскалясь, закричал боярский сын. – Слышишь, кому говорю, крапивное семя? На колени!

Ноги опричника подкосились. Он повалился перед Василием, и в глазах его вдруг вспыхнула надежда: он решил, что, стоя на коленях, сумеет вымолить себе жизнь. Всякий палач в глубине души уверен, что сможет избежать расплаты. Стоит только поползать на коленях…

– Прости, – трясущимися губами вымолвил он. – Простите, бес попутал…

Но времени на разговоры больше не было, и сотник понимал это не хуже других.

– Бог простит, – отрезал он и, взмахнув саблей, аккуратно снес голову с плеч Михайлы. Сабельное лезвие перерубило шею, как тростинку. Из артерий брызнула несколькими фонтанчиками кровь, заливая нарядный кафтан, и обезглавленное тело повалилось на бок.

Голова, оставляя кровавый след, покатилась под ноги стоявшим.

– Вот это хорошо, – умиротворенно сказал Лаврентий, отодвигая голову носком сапога. – Вот это ты правильно сделал, боярский сын. И рука у тебя твердая, и сам ты не промах. Дай бог тебе здоровья.

С замком на двери пришлось повозиться. Франц пытался рубить его топором, но железо не поддавалось. Щеколда тоже была сделана из толстой железной ленты, так что топор ее не брал.

В конце концов, оказалось, что все куда проще: в руке зарубленного опричника был зажат ключ…

Франц с Альбертом еще днем заметили эту дверь. Определив на довольствие, их отправили помогать хозяйственной команде. Вот тут-то и вышел конфуз: нужно было выносить бочку с нечистотами. Воевода распорядился в крепости нужник не устраивать во избежание заразы. Вырытую уже было яму для этих целей он приказал закопать, а вместо этого поставить бочку. И каждый день эту бочку опорожнять в лесу. Вот для этих целей и служила дверь, запиравшаяся изнутри и отпиравшаяся лишь раз в сутки, чтобы вынести вонючую бочку.

Поскольку дело это грязное и неприятное, стрельцы старались от него отлынивать. А когда появились новички, да еще иноземцы, их первым делом нарядили к бочке.

Естественно, стоило братьям понять, о чем идет речь, они делать это наотрез отказались. Тогда сотник разъярился и пригрозил плетьми за ослушание. На это Франц и Альберт попытались объяснить, что они – дворяне и баронов нельзя сечь плетьми. Но сотник не понимал по-немецки, да и вообще не собирался вникать в дворянские тонкости, так что бочку тащить все-таки пришлось. Что ж, дверь эту потайную братья запомнили…

Теперь, оказавшись в лесу за воротами ивангородской крепости, беглецам оставалось лишь осмотреться и решить, в какую сторону двигаться. А двигаться нужно было быстро, потому что, судя по усилившейся стрельбе и крикам, бой подходил к своей наивысшей точке. Кто бы ни победил в нем, от всего этого следовало держаться подальше.

Проблема была с Лембитом – он не мог ходить. Степан и так запыхался, таща его из крепости. О том, чтобы вместе с одноногим человеком, стонущим от боли, пробираться тридцать верст к берегу моря, не могло быть и речи.

– Да и не надо мне на корабль, – морщась, проговорил Лембит. – Мы же договорились: я вас провожаю до крепости, а потом иду к себе домой. Меня же семья ждет! Они уж наверняка думают, что умер, а я…

– А ты только что чуть и вправду не умер, – весело подтвердил Лаврентий. – Вот посадили бы тебя завтра утром на кол – и точно, был бы мертвый. Не ошиблись бы твои домашние.

После целого дня и половины ночи, проведенных в ледяной и сырой яме, без сна и без хлеба, в ожидании мучительной казни, нечего было и думать о том, чтобы прямо сейчас пробираться обратно к кораблю. Лодки у беглецов не было, а идти пешком вдоль берега Наровы тридцать верст по враждебной территории ведущейся войны было безумием.

– Мы не дойдем, – сказал Степан, и Лаврентий согласился с ним. Василий чуть подумал и тоже кивнул. Есть предел человеческим силам.

– А далеко твой хутор? – поинтересовался Лаврентий у Лембита.

Тот сразу все понял и просиял. Это была первая улыбка за последние сутки…

– Ниже по реке живет Эвальд, – сказал он заговорщицки. – Если взять у Эвальда лошадь с подводой, то до моего хутора доедем за два часа. Ну, может, за три, если лошадь ледащая.

– А даст Эвальд лошадь? – с опаской поинтересовался Василий, который за истекшие сутки успел пересмотреть свои взгляды на мир и осознать, что не все так просто…

– Даст, – засмеялся Лембит, обрадованный, что скоро окажется дома: – Увидит боярского сына да капитана корабля. Скажет: «Лембит, в какой ты хорошей компании оказался». И даст лошадь. Он мой свояк, мы женаты на сестрах.

На хуторе свояка задержались совсем недолго. Хозяин, увидев живым и невредимым своего родственника, вернувшегося после столь долгого отсутствия, буквально оцепенел. На всякий случай даже потрогал Лембита рукой, чтобы убедиться окончательно в реальности происходящего. Незнакомцы его насторожили, но, узнав о том, что от него лишь требуется подвода, Эвальд обрадовался и велел работникам запрягать каурую кобылу…

– Хорошо, что ты вернулся, – доверительно сообщил он, по-родственному хлопая Лембита по спине: – Я уж сильно испугался, что твоя семья останется без кормильца. Мне ведь тогда пришлось бы помогать им, а откуда у меня средства? Своя семья большая, и время сейчас тяжелое…

На радостях, что не придется сажать себе на шею вдовую сестру с детьми, Эвальд даже выбрал не самую дурную лошадь, так что двадцать верст до дома Лембита беглецы преодолели за три часа.

Хутор Хявисте стоял на высоком взморье среди сосен и окнами смотрел на морскую ширь. Волны накатывали на песчаный берег совсем рядом с домом. На песке лежало несколько небольших лодок, перевернутых днищами кверху и просмоленных перед наступающей зимой. Видно было, что сыновья Лембита после пропажи отца не растерялись и продолжали вести хозяйство.

По случаю благополучного возвращения хозяина на хуторе закололи свинью – одну из пяти, самую маленькую.

Хутор представлял собой дом, окруженный хозяйственными постройками. Все постройки здесь были из дерева, крытые дерном, одноэтажные, кроме риги – высокой, как полагается. Сам дом представлял собой одну огромную комнату, в которой жило больше десяти человек – вся семья Лембита. По случаю чудесного возвращения хозяина было устроено пиршество. Хозяйка, уже успевшая за эти месяцы оплакать супруга и примириться со своей вдовьей судьбой, не знала, куда лучше усадить дорогих гостей. Сам Лембит заметно повеселел, и у Степана даже зародилось подозрение, уж не симулировал ли он травму ноги…

Но нет – нога и вправду была распухшая, так что хозяин Хявисте, расположившись на лавке, уложил вытянутую ногу рядом с собой. За длинный стол, к которому приставили еще один – поменьше, уселись все. Рядом с Лембитом и его женой – Василий и Степан, дальше Лаврентий, и оба немецких дворянина. По другую сторону – рослые сыновья хозяина со своими женами и вдовая сестра Лембита, жившая на попечении брата.

Угощение было хоть и собрано на скорую руку, но обильное. К счастью, печка в доме топилась с самого утра, так что зажарить куски свинины удалось быстро. А еще на столе было много всякой всячины: копченая салака, соленые грибы и даже пареная репа целиком – огромным темно-желтым шаром.

Только с напитками оказалось нехорошо. Домашнее пиво гостям не понравилось – было мутное и жидковатое. Оставалось лишь вспоминать о том, что на борту «Святой Девы» остались бочонки с виски и вином, захваченным еще из Сан-Мало.

Степан внезапно ощутил чувство, которого никогда не испытывал прежде. Ему приходилось слышать о том, что люди тоскуют по дому, по родным местам. Слышал о том, что тоска эта порой становится невыносимой, и человек готов на все, чтобы вернуться в родные места.

Сам он никогда подобного не ощущал. Сначала потому, что никогда и не уезжал из родных мест особенно далеко. Учебу в Холмогорском монастыре все-таки нельзя было назвать слишком дальней поездкой – это было все то же родное Беломорье, с теми же обычаями, нравами, природой. А затем, когда судьба забросила Степана далеко от родной Кеми, он не скучал по родине. Слишком интересный мир раскрывался перед ним. Слишком много нового окружало его. Хотелось узнать так много, многому научиться. Нет, чувство ностальгии Степану было незнакомо.

А теперь вдруг оно накатило на него в полной мере. Он сидел в горнице большого крестьянского дома – почти такого же, каким был родительский дом в Кеми. Конечно, многие бытовые мелочи и обычаи были здесь другими, иначе выглядели, но ощущение большого дома, стоящего на берегу моря, показалось родным и близким.

В поморских домах женщины не садятся за стол вместе с мужчинами, иначе выглядит домашняя утварь, и угощение на столе совсем иное, непохожее. Чуть по-другому люди одеты… Но в остальном, в главном, Степан увидел родство и затосковал. По большой семье, живущей дарами моря и земли, по крепкому дому окнами на широкую водную гладь. По мирному труду на родине.

Скосив глаза на Лаврентия, Степан понял, что и друг испытывает те же самые чувства. Более того, друг знает о том, какие мысли пришли ему в голову. Мысли о том, что пора домой.

Но куда – домой? Домов-то у них с Лаврентием как раз нет: сожжены шведами. Их домом стал бриг «Святая Дева». И, кроме того, у них есть обязательства. Обязательства перед людьми, которые им доверились – перед командой. Перед Ипатом, Агафоном, негром М-Твали, Фролом, Демидом и полутора десятками других. Это уж не говоря об Ингрид. Какими бы ни были эти люди, но они вверили свою судьбу капитану – Степану Кольцо, и он не может бросить их.

А главное обязательство – перед мертвым греком. Как, бишь, его? Димитрий Кордиос. Он, Степан, обещал спасти его сестру. Может быть, на свою голову, но ведь это произошло! Обещал умирающему, а такие клятвы следует исполнять…

Вечером, когда все крепко выпили и наелись, стали укладываться спать. Лембит извинился за то, что в доме нет места для лишних пяти человек, и велел уложить гостей в риге на сеновале. Рига имела одну стену с конюшней, и печь, выстроенная посередине, отапливала оба помещения.

Спать на сене без подстилки нельзя – может случиться сенная лихорадка. Поэтому из дома принесли хранящиеся в запасе куски парусной ткани, чтобы расстелить их в риге. Занималась этим сестра хозяина по имени Сальме – тридцатипятилетняя вдова, чей муж несколько лет назад утонул в море во время шторма – обычная судьба рыбака.

Сноровисто лазая по сеновалу и расстилая материю, Сальме как бы тайком, искоса посматривала на пятерых мужчин, готовящихся ко сну. Степан заметил, что Василий и Альберт также не отводят глаз от этой крупкой женщины с широкими бедрами и красивым лицом. Выпитое сделало свое дело: у всех слегка мутилось сознание, и долгое вынужденное воздержание сказалось на состоянии молодых мужчин.

Сальме готовила постели долго, тщательно раскладывая материю. За это время она успела обменяться несколькими словами с каждым из мужчин. Взоры с обеих сторон становились все более распаленными: мужчины заводились от близости зрелой крутобедрой красотки, Сальме возбужденно хихикала…

Перед самым отходом ко сну Василий вызвал Степана во двор.

– Знаешь, – сказал он, – я завтра с вами на корабль не вернусь. Буду в Москву пробираться, искать справедливости у великого государя.

– А не боишься? – спросил Степан. – Здесь чуть было не казнили за измену, еле спаслись, да и то чудом. Не боишься, что в Москве то же самое повторится? Только ведь чуда дважды не случается – оттуда можно и не спастись.

– Боюсь, конечно, – честно ответил сотник. – Но теперь у меня просто нет другого выхода. Князь Хованский, едва окажется в Москве, первым делом доложит царю Ивану о том, что я изменник. И что тогда? Царя Ивана недаром Грозным называют. Несдобровать моему отцу: за измену сына отца на кол посадят. Я же не могу этого допустить. Заодно, кстати, и о самом Хованском царю расскажу: о том, как князь золото себе присвоил, утаил от государя.

– Думаешь, поверит тебе царь? – усомнился Степан. – Князя Хованского он хорошо знает, доверяет ему, раз воеводой под Нарву послал. А у тебя нет никаких доказательств.

– А царю Ивану доказательства не нужны, – засмеялся Василий. – Когда это великий государь интересовался какими-то доказательствами? Закричу «Слово и дело» – меня доставят к царю, потому что я боярский сын, а там я расскажу про сундук с золотом. Хованского сначала на дыбу и терзать до тех пор, пока он не признается и золото не отдаст, а затем голову отрубят – это еще в лучшем случае. Отольются кошке мышкины слезки! Тут главное – успеть в Москву первым, пока воевода туда не вернулся.

Василий помолчал и добавил уже менее уверенным тоном:

– Может ничего и не получиться. Может, напрасно я голову сложу в Москве. Но и не вернуться я не могу – родители тогда пострадают. За измену царь Иван карает беспощадно всю семью без разбора.

Степан задумался. Конечно, не ему осуждать Василия. Ведь парень действительно попал в ужасное положение. Ему нужно самому явиться в Москву, чтобы опровергнуть перед царем обвинение в измене. Страшно ему или нет, а идти нужно: ведь под угрозой жизнь его родителей.

– Как думаешь добраться? – только поинтересовался он. – Ведь если по дороге поймают – не пощадят. Теперь, после нашего побега, наверняка по всем дорогам заслоны поставлены. Уж воевода постарается…

– У Лембита одолжу армяк, который поплоше, – усмехнулся сотник. – Шапчонку дырявую, да и прибьюсь к какому-нибудь обозу. Авось дойду до Москвы.

– Ну, тогда последняя ночь у нас вместе, – заметил Степан. – Завтра расстанемся. Давай, полезай на сеновал, а то голова сама не своя, да и все тело гудит.

После всего, что случилось с ними за последние сутки, да еще после сытного ужина и выпивки, все заснули мгновенно. Пахло сеном, за стенами риги завывал ветер, приглушенно шумело море, но внутри было довольно тепло от печки.

Степан проснулся очень скоро, едва заснув. По телу шарили чьи-то руки, а на шее он чувствовал чужое жаркое дыхание. В первое мгновение он испугался, но тотчас же понял – рядом с ним лежала Сальме. Голая и горячая от желания, она забралась под Степанов кафтан и прижалась всем телом. Ее быстрые жадные поцелуи покрыли лицо и шею поморского капитана, обожгли его. В ту минуту он не думал ни о чем – жаркая волна животного желания овладела им. Сильная и пышущая неутоленной страстью голая женщина взгромоздились на Степана, расстегивая его одежду и дыша в лицо. Еще несколько мгновений, и он соединится с нею!

Рядом в темноте раздался шорох, и трезвый голос Лаврентия в тишине произнес:

– Не надо.

– Что – не надо? – как будто сонно пробормотал Степан, хотя прекрасно понял товарища. Но противиться охватившей его сладостной истоме желания он не мог – это было куда выше человеческих сил. Усталость, накопившаяся за несколько дней, словно ушла куда-то, отступила, и на место ее пришел прилив сил. Тех звериных сил, которыми сопровождается желание овладеть женщиной, взять ее, насытить свое мужское естество обнаженным и жаждущим ласк женским телом.

– Говорю – не надо, – монотонно повторил Лаврентий. – Ты сам знаешь, почему.

Теперь уж пришла очередь возмутиться Сальме. Не для того она прибежала сюда из дома голая, чтобы какой-то чудак мешал ей получить удовольствие, которое она заслуживала.

– Что – не надо? Что – не надо? Заладил одно и то же, – набросилась она на Лаврентия, не отрывая своих губ от шеи Степана. – Говоришь, а сам не знаешь, что говоришь. Тебе какое дело? Я к тебе пришла? Нет, ну вот и не лезь не в свое дело…

– Это мое дело, – не отступал колдун, твердо решив настоять на своем. – Степан, остановись. Если не остановишься, мне придется…

– Не смей, – пробормотал капитан, поняв угрозу друга. – Не смей это делать, не то…

Но Лаврентий, поняв, что уговоры в таком деле бессильны, уже совершил это. Внезапно Степан почувствовал, что ласки Сальме утратили свою власть над ним. Ему по-прежнему было приятно лежать с ней рядом. Ему были приятны ее поцелуи и ее горячее прерывистое дыхание, но тело его обмякло. Силы, вошедшие в него внезапно, столь же стремительно исчезли. Осталась сладкая истома, но желание близости пропало совсем.

Ощутила это и Сальме. Прямо под ее умелыми руками здоровый и горящий страстью мужчина вдруг превратился в вялое бесполое создание.

– Это ты сделал? – садясь рядом со Степаном, громким шепотом накинулась она на Лаврентия. – И тебе не стыдно, колдун проклятый? Что ты себе думаешь, а?

– Ему нельзя быть с тобой, – миролюбиво старался пояснить Лаврентий. – Понимаешь, он должен непременно сохранить девственность. Далеко, за морями-океанами, на дальнем острове его ждет девушка, владеющая волшебным камнем Алатырем. Знаешь такой, слышала?

– Ты мне зубы не заговаривай, – бросила Сальме, все еще тяжело дыша. – Какой волшебный камень?

– Бел-горюч камень-Алатырь, – повторил колдун: – Вот Степан и должен остаться до той поры девственником. А тут ты!

– А что я? – зашипела Сальме. – Откуда я знаю про ваши дела? У меня мужа нет, в семье все мужики при женах, а с работниками водиться нельзя – брат не разрешает.

– Слушайте, – раздался внезапно из темноты голос Василия. – Я не понимаю, о чем вы там говорите, но, по-моему, могу помочь. Надо женщине облегчение сделать, а вы что-то кобенитесь. Нас в доме хорошо приняли, гостеприимство проявили, а вы свару с хозяйкой устроили. Нехорошо.

И до того ясно было, что от возни и разговоров проснулись все, находившиеся в риге. Теперь мужчины лежали на сене и прислушивались к происходящему. Потому что сразу после Василия послышался голос Альберта. Он что-то сказал по-немецки…

– Ага, – быстро заговорил Лаврентий, обращаясь к раздраженной Сальме. – Вот, видишь, как удачно получается. Боярский сын тебя к себе зовет, он по женскому телу истосковался в походах наших. Ему девственником быть необязательно, да он давно уж и не девственник. Давай, красавица, не держи на меня сердце, да к нему ступай. Он мужчина видный, красивый, по нему все девки сохнут.

Ворча и возмущаясь, Сальме перелезла через Степана и поползла в темноту на голос сотника…

Расслабленный поморский капитан даже не нашел в себе силы, чтобы по-настоящему разозлиться на старого друга. Силы окончательно оставили его, и он провалился в сон. Среди ночи он несколько раз просыпался, ворочаясь под своим кафтаном, и слышал, как протяжно и сладко стонет Сальме, и сосредоточенно-деловито сопит трудящийся над нею Василий. Затем сознание вновь покидало Степана, и он забывался сном.

Наутро, когда петухи уже вовсю надсадили свои глотки и солнце взошло как следует, Лембит приковылял в ригу, чтобы разбудить спавших богатырским сном своих бывших товарищей по приключениям.

– Пора, – сказал он. – На лодке отсюда до корабля плыть часа четыре, так что к полудню успеете. Волна небольшая, дойдете спокойно.

Степан поднялся первым, стряхивая с себя остатки сна и прислушиваясь к своему телу – нормально ли отдохнул.

– Мои сыновья вас на лодке доставят, – объяснил Лембит. – Вдвоем на весла сядут, быстро доберетесь. Идите кашу есть, моя хозяйка сегодня с самых петухов хлопочет. Довольна, что муж домой вернулся!

Хозяин Хявисте радостно засмеялся, и Степан вновь позавидовал ему. Хоть и ждут их впереди еще приключения и дальние страны манят к себе, но хорошо все же человеку, оказавшемуся у себя дома среди близких.

Василий спал один и теперь, проснувшись и усевшись, озадаченно крутил головой. Увидев, что голова прекрасной Сальме покоится на сене рядом с головой Альберта, удивленно крякнул.

– Однако, – заметил он, не удержавшись. – Ну и ненасытные женщины живут на этом хуторе! Или настоящих мужиков тут давно не видели?

Тоже увидевший сестру рядом с Альбертом, Лембит только улыбнулся.

– Когда еще такое раздолье ей по женской части будет, – сказал он миролюбиво. – Годами мается без мужика, а тут сразу пятеро подвалили. Нельзя же было бабе упускать такую возможность. Я так и знал, что она здесь: вот, даже платье ее захватил.

Лембит подал наверх платье сестры, и Лаврентий, стараясь хотя бы галантностью исправить невыгодное впечатление о себе, подал его проснувшейся Сальме. Та встала и, натянув платье на голое тело, вызывающе-дерзко огляделась. Лицо ее при этом было довольным, и выглядела она привлекательно – розовощекая со сна, с сеном, застрявшим в длинных распущенных волосах.

Она ловко спрыгнула с сеновала и одернула платье.

– Беги в дом, – сказал Лембит сестре, легонько хлопнув ее по попе. – Набаловалась всласть? Давай скорее, надо помочь с завтраком. Там только что хлебы в печку поставили.

День выдался солнечным, и настроение у всех было хорошим. На дворе еще больше похолодало, а по поскрипывающей тронутой инеем траве было понятно, что ночью прошел первый осенний заморозок.

О ночном происшествии больше не вспоминали. Степан, еще ночью хотевший поругаться с другом, теперь не таил на него зла. Лаврентий был совершенно прав, и в свете наступившего дня Степан это понимал. Действительно, на него под влиянием горячей женщины и ее ласк нашло наваждение, и он забыл о том, что должен хранить девственность для Девы Острова – так он теперь называл ее в своих мыслях. Противно было лишь воспоминание о том, как Лаврентий наслал на него чары, и он утратил мужскую силу. Думать об этом было неприятно, но разве у колдуна был иной выход в той ситуации? Как еще мог он уберечь друга от соблазна?

Василий с Альбертом сначала посмотрели друг на друга волком, а затем расхохотались и хлопнули друг друга по спине. А сразу после завтрака начали прощаться.

– Бывай здоров, – сказал сотник, обнимая Степана. – Удачи тебе, поморский капитан. Спасибо тебе за все, что было, и прости, если что не так.

– И тебе спасибо, боярский сын, – целуя сотника, ответил Степан. – И ты меня прости, коли обидел тебя чем-нибудь. Уж не знаю, свидимся ли мы с тобой. Ты – в Москву, к царю Ивану, а нам – в дальние моря-океаны.

– Свидитесь, – неожиданно скрипучим голосом произнес Лаврентий. – Еще как свидитесь. Я точно видел.

Василий пристально посмотрел на колдуна, а потом улыбнулся.

– Это хорошо, если ты видел, – сказал он задумчиво и тряхнул головой. – Если еще свидимся, то, значит, я в живых останусь. Я ведь в Москву иду…

На прощание Сальме расцеловала всех мужчин, в особенности нежно – Василия и Альберта. Степану же сказала:

– Когда найдешь свою красавицу на далеком острове и свой волшебный камень – возвращайся. Ты, красавец, мне и без девственности подойдешь. А ты, – она повернулась к Лаврентию, – сюда больше не ходи. А то я на твои чары свои чары наведу. Никакого от тебя проку женщине нету, только портишь все.

Василий в одолженном у Лембита крестьянском одеянии взял в руку посох и, отвесив последний поклон всем, двинулся в путь по дороге, которая должна была далеко впереди вывести его на тракт, ведущий в сторону Пскова. Его спина в старом армяке еще долго мелькала среди деревьев.

– Храни тебя Бог, – вздохнул капитан, крестя воздух в сторону уходящего сотника.

Все остальные стали грузиться в лодку.

Уже отплыв от берега на приличное расстояние и сидя в раскачивающейся на волне лодке, Степан видел ставший за эту ночь почти родным хутор Хявисте с домом окнами на море и стоящими там фигурами Лембита и его семьи.

Глава 5

Фея острова

– Где вы были? Что случилось? Я чуть с ума не сошла! – кричала Ингрид, попеременно бросаясь на шею то к Степану, то к Лаврентию. На радостях она расцеловала даже баварских дворян, с которыми была вообще еще мало знакома.

Счастью девушки не было пределов. Все время, пока Степан с Лаврентием не возвращались, Ингрид держалась молодцом. Она старалась выглядеть веселой и строго обрывала Ипата, когда тот на третий день начал заводить разговоры о том, что начальники могут не вернуться и что же тогда делать?

– Они вернутся, – отвечала она твердо. – Просто задерживаются. Мало ли что могло случиться. Может быть, русский воевода захотел подольше с ними поговорить.

Но на самом деле страх и отчаяние закрадывались в ее сердце. Каждый час ожидания отзывался томительной болью от сознания того, что ее друзья могут оказаться в опасности или даже погибнуть. Действительно, что станет делать Ингрид, если друзья не возвратятся? Останется на корабле в компании Ипата и прочих?

Но теперь она бурно ликовала и была не в силах сдержать рвущиеся из нее эмоции. Слишком долго она сдерживалась, чтобы выглядеть строгой и непреклонной. Не хотела показать страха, терзавшего ее…

Когда Лаврентий, взяв на себя роль главного рассказчика, повествовал о том, что произошло, все слушали молча. Столпившись на корме, люди переживали каждую перипетию – кто бурно, а кто вяло. Ингрид прижимала ладони к пылающим от волнения щекам, а глаза ее блестели, словно она готова была вот-вот разрыдаться.

– Ведь, кроме вас, у меня больше никого нет, – пожаловалась она Степану и Лаврентию, в который раз уже обнимая обоих и чуть не плача от радости.

Известие о том, что не удастся послужить на море отечеству, была принята экипажем спокойно. Большая часть команды теперь уже не была русской, так что тоска по родине не беспокоила этих людей. А русские тоже довольно равнодушно отнеслись к тому, что придется уходить и в открытом море искать свою удачу и свою судьбу. Степан и раньше знал, что море обладает такой притягивающей силой: оно манит человека, зовет его все дальше и дальше в неведомые края.

– Куда же теперь? – за всех собравшихся спросил Ипат. – Коли Москве наша служба неугодна, то, стало быть, мы теперь – люди вольные?

– В Новый Свет, – ответил Степан решительно. – Там новый мир, там просторы.

– А доведешь? – неуверенно спросил Агафон. – До Нового Света, чай, далеко?

– За морями, за океанами, – добавил Демид. – Эх, не видать мне больше родного дома!

О родном доме Демид страдал с самого начала, но теперь всем вдруг в его голосе показалось, что говорит он о родном доме скорее по инерции. Его тоже постепенно затянула жажда морских странствий и приключений.

– Много ты дома не видел! – весело сказал почти совсем поправившийся Фрол, стоявший с завязанной рукой в сторонке. – Охота тебе всю жизнь за женину юбку держаться! А в Новом Свете мы тебя на принцессе женим!

Все засмеялись. Больше других радовались баварцы – Франц и Альберт. Само собой так все сложилось, что они теперь попадут туда, куда с самого начала стремились. Вот так удача!

– Но сначала – на греческий остров, – твердо заявил поморский капитан. – Я обещал умиравшему греку. Помните Димитрия Кордиоса? Так вот: сначала нужно исполнить обещанное и найти его сестру. Так что сперва – греческий остров, а сразу уж затем – в Новый Свет.

И, оглядев собравшихся, скомандовал:

– По мачтам! Поднять паруса!

Плавание началось весело. У команды было приподнятое настроение: закончились дни ожидания неизвестно чего, и впереди лежали новые дороги и новые возможности. Ветер дальних странствий дул в паруса.

Стоя на капитанском мостике, Степан полной грудью вдыхал свежий ветер Варяжского моря и глядел на то, как ловко члены его команды научились исполнять его команды. Да и сам он уже ощущал в себе силы стать настоящим капитаном. Раньше такого не было. Не случайно Агафон задал свой вопрос: а доведешь? Еще месяц назад Степан замешкался бы с ответом…

Скрипели канаты, гудели паруса, и бриг, чуть раскачиваясь на крутой осенней волне, шел по ветру.

Свободный от работы Фрол, выбравшись на палубу, пробовал научиться играть на своей любимой балалайке левой рукой…

Мрачен был только Лаврентий. Его что-то мучило с того момента, как он ступил на палубу «Святой Девы». Сначала Лаврентий ничего не сообщал, а лишь ходил по кораблю, словно принюхиваясь. По лицу его Степан видел, что нечто тревожит колдуна. Но не торопил его, потому что знал – не пришло еще время расспрашивать, пока Лаврентий сам не разобрался со своими предчувствиями.

– Не нравится мне, – наконец, сказал колдун. – Здесь что-то случилось. То, что случилось – нехорошее. И оно не прекратилось…

Пояснять свои слова колдун отказался. Лишь его лицо час от часу становилось все тревожнее. Он внимательно присматривался к членам команды, заглядывал в глаза, касался как бы невзначай рукой. Люди тоже заметили неладное в поведении Лаврентия, стали его испуганно сторониться. Кому охота стать объектом внимания колдуна?

– Ингрид, – изрек Лаврентий в конце концов, приблизившись к Степану так, чтобы никто больше не мог его слышать. – С Ингрид что-то не в порядке. Она боится нам рассказать.

– Что рассказать? – не понял Степан. – Уж от Ингрид-то мы с тобой ведь не ожидаем подвоха, так?

– Так, – согласился колдун – Но тем не менее от нее исходит волна страха и чувство вины. И здесь не обошлось без черных сил.

– Хаген? – одним словом выразил свою тревогу Степан.

Лаврентий кивнул, а потом пожал плечами.

– Не уверен, – ответил он. – Но если на нашем корабле побывали черные силы, то надо полагать, что без Хагена дело не обошлось.

Тень проклятого капитана Хагена с его заклятием, с его коварным волшебством снова нависла над Степаном. Что же случилось? Каким образом Хаген настиг их и что он сотворил? Конечно, они с Лаврентием никогда и не сомневались в том, что капитан Хаген будет им мстить, и в том, что его заклятие – не пустые слова. Но казалось, что не так-то просто будет зловещему Хагену исполнить обещанное. И вот…

Впрочем, допрашивать Ингрид не пришлось: девушка будто почувствовала, что развязка близка, и прибежала сама. Уединившись с Лаврентием и Степаном в капитанской каюте, она попросила выслушать ее.

На Ингрид теперь не было лица – она была бледна и очень сильно встревожена.

– Я виновата, – сказала она. – Я ужасно виновата, но ведь я ни о чем не догадывалась. Я не хотела вас предавать!

Она побледнела еще сильнее и зарыдала. Лаврентий подошел к ней и взял за руку, надеясь успокоить. Но от его прикосновения девушка затряслась еще сильнее, и одним порывистым движением вскочила и бросилась к нему на грудь. Спрятав голову на груди у колдуна, словно это была ее единственная защита, Ингрид призналась в том, что совершила ужасный проступок.

– Вечером вы уплыли на лодках в Ивангород, – рассказала она. – А уже утром к нашему бригу подошла рыбачья шхуна. Там было несколько рыбаков. Простые люди из Або. Это ведь мой родной город, и поэтому мне было приятно увидеть земляков.

Рыбаки со своей шхуны окликнули и предложили купить у них рыбы.

– Улов очень уж велик, – объяснили они. – Не дойдем до гавани. А рыба хорошая, и отдадим за гроши.

Ингрид знала, что с рыбаками такое случается. Шхуна может по нескольку дней впустую забрасывать сети и потом вернуться домой ни с чем. А бывает наоборот: сети полны рыбой, и с таким грузом не дойти до дома – приходится продавать встречным судам задешево.

«Отчего не купить? – подумала девушка. – Цена ничтожная, а надо же чем-то кормить команду. Тем более что людей на борту сильно прибавилось».

К тому же ее тронуло то, что шхуной командовала женщина – редкое явление. Ингрид сама уже давно была единственной женщиной на борту брига, так что для нее неожиданностью было увидеть даму в таком же положении. Хозяйка шхуны была боевая и очень общительная. Она забралась на борт «Святой Девы» и посочувствовала Ингрид.

– Трудно женщине одной в окружении мужиков, – говорила она. – Да еще если мужа нет. Бедная вы моя, тяжко вам приходится.

Осведомившись о фамилии Ингрид и о том, что они из одного города, рыбачка расчувствовалась.

– Я ведь была знакома с вашей матерью, – заявила она жалостливо. – До чего была замечательная и красивая женщина. Все на нее засматривались, особенно в молодости. Жаль, что так рано умерла, бедняжка. Как же вы так давно не бывали дома? – спросила она у Ингрид, чье сердце тронула эта встреча. – Не тоскуете по родной земле?

И напоследок, когда сделка совершилась – деньги уплачены и рыба перегружена со шхуны на бриг, вдруг предложила:

– Знаете, милая, у меня в каюте есть несколько цветков в ящиках. Я их сама вырастила, и они всегда рядом со мной. Как-то напоминают о земле, о суше, о родном доме. Глядишь, глядишь на морской простор, да и надоест. И тоска тебя берет, а как увидишь цветок – сразу легче становится. Я вам один сейчас подарю.

Хоть Ингрид для приличия и отказывалась от нежданного подарка, но на самом деле ей очень захотелось иметь цветок. Эта мысль прежде даже не приходила ей в голову, а ведь оказалось все так просто: действительно, цветок ведь будет вносить разнообразие в ее жизнь!

Ингрид всегда любила цветы, в родительском доме их было много. А сейчас девушка совсем забыла о них…

Цветок оказался очень красивым. Бледно-розовый, с широкими лепестками и нежно-зелеными листочками на стебле. Он выглядел таким веселым и привлекательным. А его запах? Уже много месяцев Ингрид не доводилось вдыхать аромат цветов!

Цветок рос в деревянном ящике с землей, так что был довольно тяжелым. Девушка поспешила к себе в каюту, расположенную в трюме под палубой, и поставила ящик на маленький стол, приделанный к борту. Затем, полюбовавшись несколько мгновений, снова поднялась на палубу.

Рыбачья шхуна уже отвалила от борта «Святой Девы» и медленно удалялась. Хозяйка ее – милая женщина, стояла и смотрела на бриг. Ингрид хотела помахать ей рукой на прощание, и вдруг произошло чудовищное! В один миг мир словно перевернулся в ее глазах…

На палубе шхуны стояла совсем не хозяйка. И вообще – не женщина, с которой Ингрид только что разговаривала. Там стоял капитан Хаген.

Сначала Ингрид не поверила своим глазам. Она решила, что зрение подводит ее или разыгралась фантазия.

Зажмурилась, снова открыла глаза. Хаген в старой капитанской шляпе с обвисшими полями, в сером плаще стоял, чуть сутулясь, и пристально глядел на нее с удаляющейся шхуны. Его лицо, изборожденное ранними морщинами, было искажено торжествующей улыбкой. Он усмехался!

Ингрид оцепенела, пытаясь совладать с подступившим ужасом. Сомнений не было: никакой подмены не произошло! К ней на корабль забирался капитан Хаген. С Хагеном она беседовала о своей семье и о цветах. Хагену она отдала деньги за рыбу, и он взял их. Это Хаген вручил ей ящик с цветком!

Но почему она принимала его за незнакомую женщину? И не только она: вся команда брига видела именно толстую женщину в коричневом платье и черном переднике – хозяйку рыбачьей шхуны. Какое наваждение наслал на них Хаген с его проклятыми колдовскими чарами?

О, это чудовище дождалось момента, когда Степан с Лаврентием уплыли на берег, и появилось только тогда! Хаген догадывался, что Лаврентий наверняка раскусит его. На карельского колдуна чары могли и не подействовать.

Но зачем Хаген проделал все это? Чего он хотел, чего добивался? Судя по его торжествующей ухмылке, он достиг своей цели. Но какой? Для чего явился он сюда под видом доброй тетушки?

– Рыбу немедленно за борт, – приказала Ингрид. – Немедленно! Ни одной рыбешки не должно остаться у нас.

Первой ее мыслью было, что рыба отравлена. Выбросить ее!

Моряки с изумлением глядели на ее самодурство: только что она у них на глазах купила эту рыбу, а теперь велит выкинуть ее.

– Скорее! – крикнула девушка. – Поторопитесь!

Бывший всему свидетелем, Ипат решил не вмешиваться. Он разумно подумал, что оставлен на корабле за старшего не для решения хозяйственных дел, а для обороны на всякий случай. Его ли дело спорить с Ингрид по поводу пустячных дел? Пусть дурит, сколько хочет.

Моряки были весьма недовольны. Они уже предвкушали, как будут вечером лакомиться жареной рыбой, и вдруг ее пришлось выбрасывать.

Но когда рыба оказалась за бортом, Ингрид сообразила, что дело, наверное, не в этом. Хаген не смог удержаться и в конце все же показался ей в своем истинном обличье. Он сделал это, потому что считал свою задачу выполненной и торжествовал. Он сбросил маску, потому что она, Ингрид, уже совершила нечто непоправимое!

Но что это могло быть?

Цветок! Девушка вспомнила о цветке в своей каюте и опрометью бросилась туда. Дело не в рыбе, дело в цветке!

Влетев в каюту, Ингрид снова обомлела. За то время, что она провела на палубе, цветок успел пустить множество длинных тонких корней, которые проросли через щели ящика и прочно углубились в деревянный борт судна.

Корни были телесного цвета и выглядели необычайно нежными. Как будто человеческая плоть, принявшая форму тонких цветочных корней, оплела доски ящика, а затем и борта корабля. Это зрелище показалось Ингрид отвратительным.

Она схватилась за эти корни, чтобы оторвать их. Разорвать, уничтожить! Растоптать этот проклятый цветок – плод ее наваждения, насланного Хагеном!

Но в тот же миг она подпрыгнула на месте и закричала от пронзившей ее боли. Она обожглась! Руки, которые девушка тотчас отдернула, горели, как в огне.

Цветок обжигался! К нему невозможно было притронуться!

Еще совсем недавно, когда Ингрид несла его в каюту, это был самый обычный цветок. А теперь перед нею был враг. Самый настоящий враг – яростный, атакующий. Будто бы вся черная сила и вся ненависть Хагена воплотились в этом подобии цветка. Цветка, который был цветком лишь по форме, по видимости. Как лишь по видимости на палубе брига только что была хозяйка шхуны – толстая суетливая и сердечная женщина. Это был фантом!

Женщина со шхуны обернулась Хагеном, а подаренный ею цветок – грозным оружием, призванным уничтожить корабль.

В отчаянии Ингрид пыталась резать корни цветка ножом, но они не поддавались – были как железные. Она принесла топор и пыталась рубить корни, но вместо этого разрубила в щепки столик и ящик, однако тонкие и цепкие корни остались невредимыми.

– Я боялась вам рассказать! – бормотала Ингрид, прижимаясь все теснее к Лаврентию. – Это так ужасно! И я во всем виновата!

– Да не виновата ты, – облегченно утешал ее колдун. – Этот Хаген сумел ведь всех обмануть, не только тебя. Разве могла ты догадаться о таком подвохе?

Слушая рассказ Ингрид, Степан несколько раз переглядывался с Лаврентием. Как же он казнил себя в эти минуты! Ведь это он похвалил друга за то, что тот только ему рассказал о своей встрече в харчевне с изменяющимся Хагеном. Если бы Ингрид тоже знала об этой истории, она была бы настороже и, может быть, не позволила бы так легко обвести себя вокруг пальца!

Получалось, что это он, Степан, глупо себя повел, когда решил скрыть от всех происшествие с Лаврентием. Значит, именно Степан, в конечном счете, виноват в том, что все так получилось.

Колдун поднял руку и погладил девушку по голове. Она затрепетала и перестала плакать. Потом улыбнулась, посмотрев в глаза Лаврентию.

Степан в ту минуту подумал, что перед ним зарождающаяся любовь, и девушка явно «положила глаз» на его друга, но у него теперь появились другие заботы – и весьма серьезные. Как бы этой любви не пришлось прерваться слишком рано…

Нужно было осмотреть этот проклятый цветок, оценить грозящую опасность.

Когда Степан с Лаврентием вошли в каюту, оказалось, что все обстоит гораздо хуже, чем они думали. Точнее, стало окончательно ясно, чем именно «цветок» угрожает их плаванию.

Корни вонзились между досками борта и оплели их. После этого они стали утолщаться, буквально разламывая корабль. Доски еще держались, но корни, словно стальные щупальца, охватили их и раздирали в разные стороны. Исход был совершенно очевиден: это был вопрос времени.

Кроме всего прочего, щупальца расползлись от прежнего места в разные стороны, увеличив площадь поражения.

– Еще день, и в нашем борту будет дыра, – заметил Степан. – А здесь ведь как раз при нашей посадке проходит линия воды. Как только эта дрянь раздерет нам борт, сюда хлынет вода.

– И что? – спросил Лаврентий. – Ты хочешь сказать, что мы затонем?

– Запросто, – ответил капитан. – Посмотри, каких размеров будет эта дыра. Столько воды нам не вычерпать, бриг погибнет.

Слышавшая его слова Ингрид снова зарыдала.

– Никому из команды не говорить, – приказал Степан на всякий случай. – Делаем вид, что все идет как надо. Только паники нам не хватало.

Они поднялись на палубу, но настроение было тяжелым. Оставалось от силы несколько часов до того момента, когда в борту образуются щели, и в них начнет течь вода. Некоторое время ее можно будет вычерпывать. Но очень скоро щели расширятся, и тогда кораблю придет конец.

– Два вопроса, – сказал Степан своему другу. – Можем ли мы каким-то образом выдрать эту гадость из корабля? Топор ее не берет. Может быть, возьмет огонь?

– Ага, и мы сожжем корабль, – меланхолично заметил Лаврентий. – Знаешь, давай с этим не спешить. Потерять корабль мы успеем и без огня. И вообще, – добавил он грустно. – Если бы этот «цветок» можно было выдрать, Хаген не стал бы его сюда присылать. Нет, если уж он не поленился прикинуться доброй старушкой из Або, то, значит, действовал наверняка. От этой штуки нам не избавиться.

– А как он сумел прикинуться женщиной? – спросил Степан. – Да так ловко, что в течение долгого времени не только Ингрид, но вся команда видели вместо него эту женщину-фантома?

– Магия, – односложно ответил колдун.

– А ты мог бы так? – не удержался капитан.

– Я не пробовал, – спокойно ответил Лаврентий. – Наверное, мог бы, если бы постарался. Но зачем? У Хагена была цель, а у меня пока такой цели нет. Для чего мне тратить силы и прикидываться собакой? Людей пугать?

– Когда-нибудь может пригодиться, – сказал Степан.

– Когда пригодится, – ответил колдун, – тогда и попробую. А сейчас мне есть о чем поразмыслить. Кстати, у тебя ведь, кажется, был второй вопрос?

Второй вопрос касался того, успеет ли бриг дойти до какого-нибудь тихого порта, прежде чем развалится на куски и затонет…

– Вы тут пока что с Ингрид посмотрите вместе карту, – сказал колдун. – А я пойду, еще раз взгляну, нельзя ли что-нибудь сделать с этим поганым «цветком».

Ближайшим портом был Ревель, а дальше – Рига.

– Ну, нам это вряд ли подходит, – заметил Степан, разглядывая карту. – Ревель и Рига – это ливонские порты, и там нас первым делом арестуют и посадят в казематы. А в каземате мы уже совсем недавно побывали.

Перспектива вырисовывалась ужасная. Они шли в открытом море на разваливающемся корабле. Точнее, на корабле, который вот-вот начнет разваливаться прямо под ними.

Обе лодки они потеряли в Ивангороде, так что когда бриг начнет тонуть, даже спасаться будет не на чем. А вода в море ледяная!

Что ж, замысел Хагена удался вполне! Их общая смерть в водах Варяжского моря будет поистине устрашающей…

Вернулся Лаврентий, кривясь от боли. Руки его были обожжены, на пальцах вздулись багровые волдыри.

– Ты что, хватал эти корни руками? – закричала Ингрид, испуганно вскакивая. – Зачем ты это делал? А если бы еще хуже было?

Она заметалась по каюте, ища, чем бы смазать ожоги. Конечно, ничего не нашла и собралась бежать в трюм за подсолнечным маслом.

– Не надо, – остановил ее Лаврентий. – Ничего я не хватал. Просто должен же был я попробовать что-то сделать. Я перевязал эти корни. Нарвал тряпочек и перевязал.

– Нашел, чем бороться, – сказал Степан и тотчас осекся. Он понял, что это были совсем не простые тряпочки…

– Ну да, – кивнул Лаврентий в ответ, хотя Степан ничего не сказал. – Ты правильно все понимаешь. Тряпочки, конечно, обычные, но я их заговорил. Одна ленточка – от духов леса. Одна – от духов моря. Одна – от духов предков и отдельно еще одна – от тотема Волка. Наша семья всегда принадлежала к семье Волка. Волки были нашими предками.

В глазах Лаврентия мерцала полная уверенность в правильности своих слов и действий. Каждый раз, когда он говорил такое, Степану хотелось спросить друга, когда он бывает искренен: молясь в православной церкви или колдуя от имени духов предков и тотема Волка.

Иногда спрашивал, но четкого ответа не получал никогда. Точнее, не получал такого ответа, который бы ему понравился.

– Там и там – жизнь, – обычно говорил колдун. – Одно дополняет другое, и одно без другого не действует.

Сейчас было не до споров и не до праздного любопытства. Тем более что, если уж на то пошло, такие «цветки», какой сейчас разламывал их корабль, тоже не предусмотрены христианской верой…

– Может быть, удастся остановить рост этих корней, – объяснил Лаврентий. – Эти лоскутки, которыми я перевязал, имеют большую силу. Я заговорил их и вдобавок освятил травой, которую нарвал на Готланде в древнем святилище.

– А если не получится остановить корни? – спросила Ингрид.

– Значит, магия Хагена сильнее моей, – ответил колдун и, пожав плечами, добавил как бы невзначай: – И тогда мы все погибнем. Исполнится его заклятие. Он же сказал, что мы никогда не вернемся домой. Так вот, утопленники действительно домой не возвращаются…

Весь день прошел в тревожном ожидании. То Ингрид, то сам Лаврентий бегали в каюту, чтобы посмотреть, оказывают ли действие повязанные лоскутки. Сначала им показалось, что корни даже стали расти и утолщаться быстрее прежнего. Потом рост вроде бы остановился, и все трое вздохнули с облегчением. А затем все началось снова…

К вечеру началась течь. Пол каюты покрылся водой, которая сначала мочила башмаки, а затем поднялась до щиколоток. Скрывать происходящее от команды уже не имело смысла и даже становилось опасным. Еще немного, и вода из каюты выльется в коридор трюма, станет заполнять другие кубрики.

Сидевший весь день в каюте над картой Степан был в отчаянии. Еще утром он радовался тому, как ловко он сам и команда научились управлять кораблем. И что толку в этом теперь?

Получив известие о том, что все ухищрения Лаврентия смогли лишь на короткое время оттянуть развязку и что вода уже заливает трюм, капитан вышел на палубу и приказал всем лезть на мачты – разворачивать паруса.

– Берем курс на Ревель, – объяснил он. – Делать нечего, и выбирать не приходится. До Риги мы уже не дойдем, не успеем.

– В Ревеле нас всех арестуют и отберут корабль, – возмутился Агафон, услышав приказ капитана. – Или, может быть, ты на службу к ливонцам собрался?

К Агафону тут же присоединился Ипат с его вечной подозрительностью и ворчливостью.

– Свои тебя не приняли, – сказал он. – Еле ноги унес, так теперь решил к ливонцам податься? А если мы все не хотим?

– Да-да, – подхватил Агафон. – Не желаем отечеству изменять. Тут ты нам не указ! Не пойдем служить ливонцам и тебе не позволим! Война идет, а ты к врагу переметнуться решил!

– Корабль тонет! – попытался образумить товарищей Степан. – У нас открылась течь, и она будет увеличиваться. Сбегай в трюм и сам посмотри, Агафон! И ты сбегай, Ипат, чтоб тебе ясно стало.

– Ага! – закричал Ипат, разгадав, как ему казалось, коварный замысел капитана. – Мы – в трюм, а ты нас запрешь и по-своему сделаешь. Ишь чего выдумал: корабль тонет. Лучше ничего придумать не смог?

– А вот мы тебя самого сейчас за борт кинем! – бешено вскричал Агафон, подступая к капитану с явным намерением схватить его. – Тебя, и девку твою, полюбовницу. – Он кинул злобный взгляд на задрожавшую Ингрид. – И друга твоего приближенного – чародея, Богом проклятого. Всех вас в воду, и станем себе хозяева. А, ребята?

Агафон обвел взглядом столпившихся матросов. Люди смотрели апатично, и было непонятно, станут они слушаться Агафона с Ипатом или же нет.

Рядом с Ипатом встал гигантский М-Твали. Он не понимал, что происходит, но хотел продемонстрировать верность своему старшему другу и учителю канонирного дела – одноглазому Ипату.

«Так, – подумал Степан. – Корабль тонет, но мы можем оказаться в морской воде даже раньше».

Как назло, у него не было с собой оружия. Ипат с Агафоном своей вздорностью и постоянной склонностью к бунту так надоели ему, что, случись у него сейчас под рукой сабля, он, может быть, попробовал бы раз и навсегда положить конец распрям с этими смутьянами…

Эх, жаль, что рядом нет сотника Василия. Вот как обернулось: еще суток не прошло с тех пор, как они расстались и боярский сын пошел своей дорогой, а он, Степан, уже сильно нуждается в нем. Был бы здесь Василий, он бы сразу утихомирил людей.

– Вяжи их, ребята! – крикнул Ипат, протягивая руку к Лаврентию. Тот было отшатнулся, но отступить не смог – сзади уже напирали несколько матросов из новеньких, почуявших бунт и желавших принять в нем участие.

– Не робей, их всего трое! – поддержал Агафон, устремляя ненавидящий взгляд на капитана. – Вяжи изменников, предателей. В море их!

В этот момент совсем рядом тускло блеснул взлетевший стальной клинок, и сабля плашмя ударила Агафона по голове. Он пошатнулся, но устоял на ногах, дико озираясь после неожиданного нападения. Однако долго стоять ему не удалось: следующим ударом Франц фон Хузен свалил стрельца на палубу.

Альберт не стал обнажать оружия вовсе – его кулак описал дугу, и от удара в правое ухо Ипат присел на полусогнутых ногах. Другой удар пришелся в левое ухо, после чего одноглазый канонир упал на колени, тряся головой и бессмысленно глядя в палубу. Его язык вывалился наружу…

– Был ты слепой, – сказал Альберт, возвышаясь над поверженным бунтовщиком, – а будешь еще и глухой, – и захохотал. Только потом вытащил из ножен саблю и, подняв ее кверху, обвел взглядом столпившихся матросов.

– Ну, – сказал он. – Кто тут еще желает противиться приказам капитана?

Агафон попытался сесть. По голове его текла кровь, заливала лицо. Хоть Франц бил не острием, а плашмя, но зато изо всей силы, так что лезвие сабли рассекло кожу на голове Агафона.

Сгрудившаяся было толпа отшатнулась. М-Твали посверкал белками своих огромных глаз, но сдержался: связываться с двумя вооруженными баварцами никому не хотелось.

– По местам! – грозно крикнул Степан. – На мачты, кому сказано!

Едва зародившийся бунт был подавлен в самом начале, и капитан понял – теперь и без Василия ему есть на кого опереться. Лишь бы корабль хоть как-то дошел до берега! Лишь бы выжить теперь и спасти всех этих людей!

Но как раз в этот момент судно вдруг дало крен. Сначала оно как будто просело, палуба поехала под ногами. Затем бриг вроде бы выровнялся, но в следующее мгновение снова качнулся вправо и сильно накренился.

– Вода! Вода заливает трюм! – послышались крики снизу, и на палубу выскочили несколько человек.

Степан с Лаврентием бросились вниз. Едва спустившись по лесенке в трюм, они поняли, что дело обстоит куда хуже, чем они ожидали. Дыра в борту, видимо, настолько расширилась, что вода хлестала беспрепятственно. Уровень ее поднялся в коридоре, разделявшем кубрики, почти до колена.

Оставаться внизу дальше было бессмысленно: заделать дыру все равно невозможно, тем более что она постоянно расширялась – ее продолжали раздирать корни злополучного «цветка», не прекращавшего свою разрушительную работу.

Из-за крена люди боялись лезть на мачты и теперь, испуганные, толпились на палубе. Они ожидали команд от капитана, но какие распоряжения мог отдать Степан в ту минуту. Он с ужасом подумал о том, что спустя недолгое время все они попросту окажутся в ледяной воде. А уж о том, что в ней долго не проживешь, помор знал куда лучше других…

– Ни до какого Ревеля мы не дойдем, – обернувшись к Лаврентию, сказал капитан. – Похоже, что Хаген победил.

Ингрид, уже не таясь, прижалась к Лаврентию и обхватила его обеими руками. Ее расширившиеся глаза выдавали охватившее девушку отчаяние. Впрочем, в своем отчаянии она была не одинока…

– Это все из-за меня, – шептала она, как заклинание. – Это все я виновата!

– При чем тут ты? – сказал колдун, обнимая Ингрид и второй рукой гладя ее по голове. – Это Хаген виноват, а не ты.

Наступил вечер, стало быстро темнеть. Уже не видно было море вокруг, на небе появились блеклые северные звезды. Ветер сделался тише, приближалась ночь. Ночь, которая могла стать последней в жизни экипажа погибающего корабля.

Трюм наполнялся водой, и по мере этого судно теряло ход, все сильнее кренясь вправо.

– Пушки – на левый борт, – скомандовал Степан.

Люди засуетились, бросились исполнять приказ. Наверное, большинство из них, как сам капитан, понимали бессмысленность этого действия. Чего они добьются, перетащив пушки на левый борт? Они на некоторое время выровняют посадку брига, но что толку? Еще некоторое время, и «Святая Дева» попросту пойдет ко дну…

Тем не менее лучше любое занятие, чем пассивное ожидание смерти. Пушки загрохотали по накренившейся палубе, и скоро бриг стал идти ровнее. Однако судно осело уже сильно и теперь стало «клевать», зарываясь носом в волны.

– Сколько мы еще продержимся на плаву? – спросил Франц, приблизившись вместе с братом к Степану.

– Ты хочешь спросить, скоро ли конец? – горько усмехнулся поморский капитан. – Задолго до рассвета корабль пойдет ко дну. Зато есть и хорошее известие: в ледяной воде смерть наступает быстро, без мучений. Не успеешь досчитать до ста, и все. Это проверено…

Внезапно все ощутили сильный толчок, как будто корабль натолкнулся носом на какое-то препятствие. Тотчас же послышался скрежет бортовой обшивки о камни, и «Святая Дева» наклонилась влево так сильно, что стащенные туда пушки стали съезжать с палубы, грозя обрушить левый фальшборт.

Кругом стояла кромешная тьма. Единственный масляный фонарь на палубе брига не мог осветить пространство вокруг, его едва хватало на то, чтобы выхватывать из темноты бледные, перекошенные страхом лица…

«Мы сели на мель? Близко ли берег? – пронеслось в голове у Степана. – Да и не должно тут быть никакого берега. Судя по карте, до берега еще далеко, нам не дойти…»

Зажгли факелы, и кинувшиеся вдоль бортов люди осветили окружающее. В темноте корабль сам собой, без всякого управления, зашел в тихую бухту, защищенную от ветра, и сейчас застрял возле самого берега в крупных камнях. Волны тут не было, лишь легкая рябь шла по воде.

О таком можно было только мечтать! Да что там – и мечтать не следовало, потому что в положении брига на такую удачу не следовало рассчитывать. Войти ночью в бухту – сложная задача для любого капитана, а чтобы корабль сам зашел туда по случайности – такое бывает в одном случае на миллион.

Все ощущали одно и то же чувство. Все понимали: только что чудесным образом они, ожидавшие скорой смерти, оказались спасены! Они как бы родились заново! Им была вновь подарена жизнь!

Степан упал на колени, и вслед за ним на мокрую палубу опустились все остальные.

– Слава в вышних Богу, и на земле мир, в человецех благоволение! – возгласил поморский капитан, осеняя себя крестным знамением.

– Gloria in excelsis Deo et in terra pax hominibus bonae voluntatis, – громко вторил ему Альберт, сложивший молитвенно руки и протянувший их к невидимым, но милосердным небесам.

– Пресвятую, Пречистую, Преблагословенную, – в колеблющемся свете факелов, разгонявших ночную мглу, взывал Степан. – Славную Владычицу нашу Богородицу и Приснодеву Марию, со всеми святыми помянувши, сами себя, и друг друга, и весь живот наш Христу Богу предадим!

После благодарственных молитв все встали на ноги, а затем Степан не дал людям ни минуты передышки до самого рассвета. Осмотреть окрестности в темноте не удавалось, но ясно было, что берег совсем близко и нужно его найти.

Когда берег обнаружили на ощупь, капитан распорядился немедленно снять с брига все, что только можно, и перетащить на берег. Корабль застрял на камнях в мелководье, и волны в бухте сильной не было, но рисковать он не желал. Ветер может усилиться, вода может прибывать, и корабль снова снесет на глубину, где он непременно затонет. Значит, все имущество с корабля должно быть вытащено.

Люди заволновались. Они устали от собственного страха, были измучены и валились с ног. Сейчас им больше всего хотелось сбежать с брига на берег, зажечь костры и повалиться спать. Но позволить им это означало бы рисковать всем имуществом корабля. Степан был тверд и даже раздал несколько затрещин тем членам команды, которые медлили с исполнением приказа. Правда, таких оказалось немного: недавний эпизод с Ипатом и Агафоном был убедителен.

А перетаскивать нужно было очень многое. Несколько человек встали редкой цепочкой по пояс в воде, освещая путь от брига до берега. Остальные принялись за тяжелый труд.

– Сначала – пушки, – распорядился Степан. – Затем пороховой запас, да будьте осторожны, чтоб не замочить по дороге.

Разгрузка закончилась лишь на рассвете, когда с востока на небе появилась тонкая светло-розовая линия. Только тогда все оказалось складированным на каменистом берегу.

Развели костры, наспех собрав из прибрежных кустов валежник и клочья сухой травы. Едва огонь разгорелся, мокрые и обледеневшие люди получили возможность уснуть тревожным сном. Степан намеревался выставить караул, но понял, что это бессмысленно – среди членов экипажа не было ни одного человека, который не заснул бы теперь. Капитан судил об этом по себе: глаза закрывались сами собой, а все тело было как ватное.

– Будь, что будет, – решил он, засыпая. – Если нам не было суждено погибнуть в море, то, авось, не погибнем и теперь.

Хворосту и валежника было собрано мало, так что разведенные костры довольно скоро погасли. Никто этого не заметил, но утром сразу же пришлось идти за топливом снова.

Солнце взошло уже высоко, его лучи били прямо в глаза, заставляя проснуться. Люди садились, жмурились, с ужасом вспоминая о прошедшей ночи и радуясь чудесному своему спасению.

Теперь, в свете дня настала пора оглядеться. Бухта была небольшая, заросшая лесом по берегам. В некоторых местах сквозь зелень проступали скалы – берег выглядел довольно крутым. С трепещущим сердцем приблизился Степан к «Святой Деве»: страшно было убедиться в том, что корабль – их верный надежный бриг, их надежда – развалился на части, растерзанный поганым колдовским цветком – последним приветом от капитана Хагена.

Но нет: корабль стоял между прибрежными камнями, наполовину погрузившись в воду, однако оставался целым. Прыгая с камня на камень, Степан приблизился к пострадавшему борту брига, чтобы осмотреть зияющую дыру. Взглянул – и ахнул. Мерзкий цветок увядал буквально на глазах! Его длинные-предлинные корни, перевязанные лаврентьевскими колдовскими ленточками, съежились, почернели и бессильно обвисли.

– Ага, – сказал себе Степан с удовлетворением, если не с гордостью за своего друга. – Так, значит, колдовство нашло на колдовство, и сила моего Лаврентия тоже оказалась не совсем слабой. Кто знает, каковы были бы размеры дыры в борту, если бы не эти ленточки! Может быть, не повяжи их Лаврентий вовремя, мы пошли бы ко дну гораздо раньше, чем достигли этого спасительного острова.

– Подействовало? – послышался сзади голос карельского колдуна. – Так я и думал! Просто поздновато я их повязал. Знать бы раньше – вообще уморили бы эту гадость в самом начале. Лучше наших заговоров ничего нет, а уж если освятить травами из святилища, то куда там Хагену со своей магией…

Лаврентий стоял, подбоченясь, и явно гордился собой. Еще бы ему было не гордиться!

Солнце стало припекать сильнее. Воздух прогрелся, как в жаркий летний день, отчего захотелось скинуть с себя кафтан, и Степан невольно удивился: вчера еще были чуть ли не ночные заморозки на хуторе Хявисте, а сейчас они словно попали в середину июля…

Друзья стояли на камнях и разглядывали бриг, когда с берега раздались тревожные крики. Команда как раз собралась готовить еду и разжигала костры для этого, и вдруг все замерли.

По лесной тропинке, вьющейся сверху вниз по крутому скалистому берегу, сходили пять девушек. Они шли одна за другой и выглядели весьма необычно. На них были длинные, до пят, белые одеяния из настолько тонкой ткани, что в лучах солнца она выглядела почти прозрачной. Гибкие, стройные тела девушек просвечивали, и было видно, что под своими тонкими одеяниями они обнажены. На головах у них были искусно сплетенные венки из полевых цветов, и оставалось лишь удивляться, в каких теплицах можно вырастить эти цветы в начале зимы близ эстляндских берегов.

В руках каждая из девушек несла перед собой большой кувшин с широким горлышком, скорее напоминающий вазу.

Степан с Лаврентием опрометью бросились к берегу, едва не ломая себе ноги в прибрежных камнях. Люди на берегу застыли в немом оцепенении, глядя на движущуюся к ним процессию.

Мысль о том, что остров, к которому их принесло ночью, обитаем, уже приходила в голову Степану, и, наверное, не только ему. В этом случае следовало ожидать, что рано или поздно появятся местные жители: рыбаки с ближайшего хутора или пастушонок, пасущий коз на верховых лугах…

Но пять девушек в прозрачных одеждах и с венками на головах?

– Срам-то какой, – хмыкнул Лаврентий, когда процессия приблизилась и едва скрытые тканью гибкие тела стало можно увидеть совсем рядом. – И не стыдятся ведь…

– Ну и дела! – сипло сказал Демид, стоявший рядом с округлившимися глазами.

– Добро пожаловать, – произнесла одна из девушек, останавливаясь перед Степаном и глядя ему прямо в глаза. – Мы не хотели вас будить, потому что вы устали этой ночью.

Вторая девушка выступила вперед и так же, глядя капитану в глаза, протянула ему кувшин.

– Это поможет вам подкрепиться, – сказала она. – Выпейте, вам обязательно понравится.

Степан взял протянутый ему кувшин и заглянул в него. Затем опустил в широкое горлышко нос и принюхался. Ну да, сомнений не оставалось – это было вино. Самое настоящее вино! Красное, терпкое, с удивительным тонким ароматом.

После стоянки в Сан-Мало и многочисленных бочек вина, захваченных сначала на пиратском корабле, а затем на галере, Степан уже мог сказать, что отчасти знает толк в винах. Это было одно из самых лучших, высшего сорта!

Это же подтвердил и шагнувший вперед Альберт фон Хузен. Он также заглянул в кувшин и понюхал.

– Ну, вино не лучше баварского, – скептически заявил он. – Но, похоже, очень хорошее.

– Выпейте, – повторила девушка. – Это самое лучшее, что у нас есть. Мы приготовили его специально к вашему прибытию.

Пить или не пить? В горле у Степана пересохло как от охватившего его волнения, так и от наступившей неожиданной жары.

Но, во-первых, странно пить с утра – это непорядок. А во-вторых, не подмешано ли в вино что-либо? Например, сонное зелье? Они выпьют и заснут и не смогут оказать сопротивления. Так очень скоро можно вновь, уже в третий раз, оказаться узником…

А еще хуже – отрава! Что, если в вине смертельный яд?

Девушки протягивали свои кувшины всем морякам, и сложный вопрос о допустимости риска внезапно решился сам собой. Агафон шагнул вперед и, крепко ухватив протянутый ему кувшин, запрокинул голову и принялся жадно пить. С прошлой ночи он был сам не свой, и жизнь была ему не мила. С обвязанной тряпицей головой, бледный и напуганный, он готов был выпить теперь что угодно – хоть яд…

Следом за своим товарищем к кувшину припал Ипат. Оба они, попытавшись ночью бунтовать, оказались проигравшими. Не просто проигравшими, а избитыми и униженными. Сейчас они не знали, как себя вести, и потому были готовы на самые безрассудные поступки.

Степан глядел на то, как два его врага пьют неизвестный напиток, и в голове его зарождались нехристианские мысли.

«Вот отравятся, – злорадно думал он. – И будет очень хорошо. Двумя смутьянами на борту меньше, и то слава богу. И я буду тут совершенно ни при чем – сами решили рискнуть».

Но с обоими ничего не произошло. Они кончили пить, утерли губы рукавом и остались живыми.

– Вы боитесь? – внезапно спросила девушка у Степана. – Не надо бояться, капитан Кольцо! Это приветственный напиток. Вы – желанный гость на нашем острове.

И только сейчас, в эту минуту, до поморского капитана вдруг дошло то, что раньше не приходило ему в голову. Чего он не замечал. Девушка не говорила! Она стояла перед ним, полуоткрыв лепестки своих розовых губ, но слова не вылетали из ее рта. Все, что она «сказала», прозвучало лишь в голове у Степана и его товарищей.

Девушка просто доносила до них свои мысли, облеченные в слова. И эти слова напрямую звучали у него в голове.

Он резко обернулся и обратился к стоявшему рядом Альберту:

– Ты понимаешь, что она говорит?

Баварец кивнул, и в тот же миг его глаза сверкнули – он тоже внезапно понял.

– На каком языке она говорит? – спросил Степан, но это было уже лишнее: девушка обращалась мысленно и, таким образом, говорила на всех языках мира одновременно. Каждый человек понимал ее слова на своем собственном языке, без всякого перевода и абсолютно точно, потому что это были не слова, а облеченные в язык мысли.

– Это – волшебство, – прошептал сдавленным голосом Лаврентий. – Такого не умел делать даже мой дедушка, а он умел все!

Он схватил Степана за руку и сдавил ее.

– Нужно убираться отсюда, – шепнул он. – Здесь такая магия, против которой я бессилен. И любой человек бессилен.

– Нам что-нибудь угрожает? – спросил так же шепотом Степан, но в ответ колдун лишь неопределенно пожал плечами. Он ничего не знал и не понимал в этом странном месте…

– Вам ничего не угрожает, – раздался в голове голос девушки, и поморский капитан невольно покраснел. Как он не догадался, что глупо шептать в присутствии этих девушек: если они могут доносить до тебя свои мысли, то уж наверняка могут и услышать твой шепот…

Собственно, нужно было пить вино: ничего другого не оставалось. Не позориться же дальше со своими страхами. Если бы кто-то хотел их поубивать, он бы легко сделал это ночью, когда они были беспомощны и слабы.

Запрокинув голову, Степан пил вино, показавшееся ему райским напитком. Оно несло в себе ароматы заморских фруктов, в нем был воздух диковинных стран и вкус умиротворения. Выпив этого вина, хотелось умереть от блаженства, потому что такая минута может никогда не повториться.

– Как называется ваш остров? – спросил капитан, передавая кувшин стоявшему поблизости Альберту.

Услышав, что остров называется Ихме, он оживился.

– Так мы ведь уже были здесь, – сказал он. – Мы высаживали здесь Эвелин – племянницу архиепископа фон Штернберга. Она хотела, чтобы мы доставили ее к тете.

– Эвелин… Эвелин, – проговорил голос девушки в голове у Степана. – Она здесь, с нами. Вы непременно увидите ее. Если вы уже отдохнули и готовы идти, то мы приглашаем вас подняться наверх. Наш остров в вашем распоряжении.

– А что ждет нас наверху? – чуть осмелев, задал вопрос Лаврентий. Глаза его были безумны, он весь трясся. Степан вспомнил, как плохо чувствовал себя колдун в тот раз, когда бриг причалил к Ихме, высаживая Эвелин. Видимо, ему тут не климат…

– Вас ждут во дворце, – последовал ответ. Лицо девушки оставалось бесстрастным, но не холодным, не отстраненным, а исполненным глубокого покоя.

– А кто живет во дворце? – спросил Альберт, уже напившийся вина и вытиравший губы с весьма довольным и веселым видом. – Красавица, кто правитель вашего острова?

– Фея Эйоле, – сказала девушка. – Разве вы никогда не слышали о владычице Эстии? Владычица Эстии фея Эйоле, – как бы пропела она, декламируя…

– Но если она владычица Эстии, – возразил недоумевающий Степан, – то почему живет здесь? Отсюда до эстляндского берега несколько часов пути морем.

– Как вы не понимаете, – печально сказала собеседница. – Это же так просто и ясно! Прекрасная Эйоле может жить только на Ихме. Кажется, это должно быть понятно…

От выпитого вина слегка закружилась голова. Солнце шпарило вовсю, и люди стали один за другим снимать с себя теплые суконные кафтаны, меховые безрукавки, толстые кожаные колеты. Неужели на этом острове свой собственный климат? Судя по всему – да, потому что в любом другом случае на севере Балтики в конце ноября не случается такой теплой погоды.

Наверх двинулись по узкой тропинке гуськом. Впереди шли пять девушек, на гибкие, почти обнаженные тела которых Степан старался не смотреть, хотя это не удавалось. Следом шел он сам, за ним – Ингрид, державшая за руку Лаврентия, а дальше – все остальные члены экипажа «Святой Девы».

Утром, осмотрев дыру в борту брига, капитан решил, что сейчас первым же делом он организует работы по ремонту корабля. Это было самой насущной необходимостью. Сейчас же стало ясно, что ремонт судна придется отложить.

Пробираясь между скалами и кустарником, сплошь покрывавшим прибрежный обрыв, тропинка привела наверх. Здесь расстилался зеленый луг с сочной травой и едва распустившимися под лучами утреннего солнца полевыми цветами. Теперь стало понятно, из чего сплетены венки на головах у девушек. Но откуда такая зелень и распускающиеся цветы в конце осени?

– Куда мы попали? – негромко спросил Лаврентий, останавливаясь позади Степана. – Ты когда-нибудь слышал о странах, где царит вечное лето?

– Слышал, конечно, – ответил капитан, припомнив уроки по географии в холмогорском монастыре. – Такие страны есть, они расположены за морями и океанами. Туда плыть много дней пути. Если еще доплывешь, конечно. Доплыть туда – настоящее испытание для самого опытного моряка, так что немногие оказываются там.

– Но мы же не плыли много дней, – пожал плечами Лаврентий. А затем вдруг пожаловался: – Знаешь, я ничего не понимаю. Что это? Где мы? Что с нами происходит?

Вообще он выглядел растерянным с самого начала: глаза у него были несчастными, а выражение лица – смятенным и напуганным…

Глядя на старого друга, Степан даже удивился: все вопросы, заданные сейчас Лаврентием, он и сам задавал себе, как, впрочем, и все бывшие с ними рядом люди. Однако про себя Степан все же не мог бы сказать, что сильно напуган. В чувствах его скорее преобладали любопытство и желание разобраться в ситуации.

За зеленым лугом находилась большая роща, состоявшая из деревьев с пышными раскидистыми кронами, а под ними виднелось строение с множеством островерхих башенок.

– Вас ждут во дворце, – сказала старшая из девушек, указывая на рощу и здание в ней, стоящее среди деревьев. – Фея Эйоле приглашает вас и ваших спутников.

При этом Степану без слов дали понять, что «спутниками» являются Лаврентий, Ингрид, два брата-баварца и почему-то одноглазый Ипат.

– А как же остальные? – на всякий случай спросил он. – Куда пойдут они?

– Никуда, – прозвучал спокойный ответ девушки, не шевелившей губами. – Им не нужно больше никуда идти, они останутся здесь. Разве здесь плохо?

Нет, здесь было очень хорошо. Луг зеленел, цветы благоухали, а над всем этим великолепием светило теплое летнее солнце. Многие из спутников Степана уже сели на траву, а вокруг них кружили ласково улыбающиеся девушки в белых полупрозрачных одеяниях.

– Могли бы и прикрыться, – ворчливо заметила Ингрид, поджав губы. – Ничего нет в них особенного, чтобы так выставлять напоказ.

Она ревниво покосилась на Лаврентия, но тот явно был вне всяких подозрений: никакие девушки в тот момент его решительно не интересовали. Глаза колдуна блуждали из стороны в сторону, а на лице застыла беспомощная улыбка, словно человек прислушивался к себе.

– Пошли, друзья, – сказал Степан. – Удивляться тут можно долго, но ответы на наши вопросы находятся там. – Он кивком указал на виднеющееся между деревьев строение с башенками.

Вблизи здание выглядело не менее поразительно, чем все остальное на этом острове. Это был самый настоящий дворец, только очень маленький. Степан прежде не видел дворцов вообще. В Холмогорах, Великом Новгороде и в Сан-Мало – везде, где ему довелось побывать, никаких дворцов не имелось. Но о каменных зданиях он все же имел представление и сейчас, оказавшись здесь, сразу понял, что перед ним – именно дворец.

Другое дело, что в первую минуту поморский капитан опешил, не понимая, из какого материала дворец построен. Он был насыщенного желтого цвета, и стены его, сложенные из камня, выглядели полупрозрачными. Сделав вперед несколько шагов и коснувшись рукой стены, капитан не поверил себе – дворец был выложен из янтаря!

Янтарный дворец был одноэтажным, украшенным несколькими островерхими башенками, и очень маленьким. На родине Степана некоторые поморские избы были побольше размерами. Хотя, конечно, во дворце ведь нет необходимости держать скот в холодное время года. Да и бывает ли здесь вообще холодное время года?

– Войдите, – прозвучал голос, но он принадлежал не девушке, которая привела их сюда. Повеление войти прозвучало как-то иначе – тверже, с оттенком приказа и как-то капризно…

«Делать нечего, – решил про себя Степан. – Пока что все складывалось хорошо. Сейчас уже совершенно ясно, что наш бриг снова притянула к своему острову фея. В первый раз она это сделала для того, чтобы мы смогли высадить ее племянницу. А зачем притянула сейчас? Мы тонули и наверняка все погибли бы в морской бездне, а фея притянула нас в эту благословенную бухту. Для чего? Вряд ли для того, чтобы убить. А раз так – надо поблагодарить за спасение от смерти!»

С этими мыслями поморский капитан перешагнул порог и вошел в янтарный дворец. За ним последовали остальные.

Маленькая женщина с хрупкой точеной фигуркой и рассыпавшимися по плечам светло-золотистыми волосами полулежала на широком ложе под балдахином. Балдахин поддерживался четырьмя резными и позолоченными подставками, по которым вились гибкие стебли растений. Кисея балдахина была откинута, и ложе было видно целиком, как и его хозяйку – в уже знакомом одеянии из прозрачной белой ткани. Она нюхала цветок, зажатый в маленькой ручке…

– Ты – капитан Степан Кольцо? – спросила она, дерзко оглядев гостя, остановившегося в одном шаге от ложа.

– Сдается мне, хозяйка, что ты сама это знаешь, – не выдержал нервного напряжения Степан и низко поклонился.

– Знаю, знаю, – быстро сказала женщина. – Я разглядела тебя еще в первый раз, когда ты высаживал на берег мою племянницу. Тогда еще я подумала, что надо бы нам с тобой познакомиться.

– Спасибо тебе, что от смерти нас спасла, – проговорил Степан и снова поклонился. – Чуть было не погибли мы совсем.

– Как же не спасти такого красавца! – засмеялась женщина и, отбросив цветок в сторону, вскочила со своего ложа и встала на нем босыми ногами. Видно было, что ступня у нее совсем маленькая и узкая, как ладошка ребенка. Налетевший через дверной проем ветерок колыхнул белое полупрозрачное одеяние, и обнаженное под ним тело как бы выступило наружу. Ингрид покраснела и опустила глаза – видно было, что она менее всех присутствующих довольна происходящим…

Маленькая женщина была очень красива. Ее стройное тело казалось выточенным из благородного камня, настолько все формы его были совершенны.

Онемевший Степан смотрел на вставшую с ложа хозяйку янтарного дворца, и внутри него рождалось твердое непоколебимое убеждение в том, что перед ним на самом деле не живая женщина, не человек из плоти и крови, а создание высших сил.

– Я – фея Эйоле, – сказала хозяйка дворца своим тонким, почти детским голосом. – Владычица Эстии и повелительница Балтийского моря. А вы отныне будете моими гостями.

Вдруг она улыбнулась совсем светло и наивно, будто ребенок, и спросила:

– Ведь правда? Вы будете моими гостями?

За своей спиной капитан услышал глухой стук и обернулся: оба баварских дворянина опустились на колени. Их сабли звякнули об пол, а головы склонились. С детства они слышали песни менестрелей о том, как славные рыцари попадают к Прекрасной Даме, нуждающейся в их служении…

За ними последовал Лаврентий, хоть и не по собственной воле: после слов феи последние силы оставили его. Глаза колдуна закатились, и он, пошатнувшись, стал оседать. Ингрид подхватила его внезапно окончательно ослабевшее тело, и таким образом оба они оказались на коленях.

Увидев все это, фея улыбнулась, но в следующее мгновение ее лицо сделалось капризным и недовольным.

– А ты почему не встаешь на колени, красавец-капитан? – обратилась она к Степану, оставшемуся на ногах, а потом перевела взгляд на Ипата. – А ты, одноглазый канонир? А? Может быть, вы – гордецы?

Фея нахмурилась и требовательно глядела на двоих стоявших.

– Прости нас, добрая хозяйка, – снова, еще ниже прежнего поклонился Степан. – Мы чтим тебя и уважаем, а уж о благодарности за наше спасение и говорить нечего – требуй от нас любой службы. Но на колени становимся только перед Богом – Отцом Небесным, и перед Пресвятой Богородицей-Девой. Уж не гневайся и не суди нас строго.

– Да? – удивилась фея. – Это поразительно! Неужели так-таки больше ни перед кем не становитесь?

Внезапно лицо ее просветлело, и она засмеялась звонко и заливисто. А затем хлопнула в ладоши и сказала:

– Впрочем, как все это скучно! Пойдемте лучше на луг, там зацвели мои любимые медовые цветы.

Легким движением фея спрыгнула со своего ложа и, подлетев к поднявшейся с колен Ингрид, схватила ее за руку.

– Пойдем, милая, – сказала она весело. – И хватит уже дуться! Никто тут тебя не обидит!

Подхватив Ингрид, фея двинулась к открытому проему сводчатой двери, за которой расстилался луг. Все остальные последовали за ней.

– Вот эти цветы, – защебетала хозяйка, подбегая к кусту с распустившимися диковинными золотистыми бутонами. – Понюхайте их, это – мои любимые.

Ингрид была первой, а за ней и другие гости склонились к кусту. Степан ощутил необычайно сладостный аромат – это был запах трав и густого меда, смешанный еще с какими-то оттенками, придававшими запаху совершенно необычный характер.

Только подошедший последним Лаврентий не стал склоняться к цветам. Вид у него по-прежнему был ошеломленный и какой-то подавленный.

– Ты знаешь, – обратился он к Степану, увидев, что друг с тревогой наблюдает за ним. – Тут творится что-то необычайное. Я чувствую, что теряю силы.

– Оттого ты чуть не упал в обморок только что? – уточнил Степан. – Слабость? Ты утомился.

– Да нет, – покачал сокрушенно головой колун. – Слабость я ощущаю именно из-за того, что моя сила уходит от меня. Точнее, уже вся вышла. С той минуты, как мы оказались на этом острове, я начал чувствовать себя обычным человеком. Духи предков оставили меня, и я больше не могу общаться с силами иного мира. Для меня это так непривычно!

– То ли еще будет! – засмеялась фея, внезапно обернувшись к Лаврентию. – Но ты не расстраивайся, колдун. Зачем тебе колдовство на этом острове? И без него обойдешься, а то лишняя трата времени. На острове Ихме колдовство ни к чему.

– А как поживает Эвелин? – вдруг, набравшись храбрости, поинтересовалась Ингрид. – Она действительно ваша племянница? Она так нам сказала…

– Да, она моя племянница, – ответила фея, сделавшись чуть серьезнее. – Моя сестра захотела жить обычной жизнью. Ну, вы понимаете: она решила стать обычной женщиной и прожить обычную жизнь. Фи, я никогда не могла этого понять.

Она тряхнула головкой, и ее легкие, как пух, золотистые волосы разлетелись в стороны.

– Говорят, что родные сестры похожи друг на дружку, – продолжила она. – Какая ерунда, ничуть не бывало! Моя сестра покинула наш остров, хоть я и отговаривала ее. Я ее предупреждала. Более того, я даже показывала ей ее будущее. И что же? Она уперлась и не желала ничего слушать.

– И что же случилось дальше? – не удержавшись, спросила Ингрид. – Ваша сестра уехала?

– А что могло случиться дальше? – раздраженно пожала плечами фея. – Только то, что и должно было случиться при столь безрассудном поведении. Сестра стала обычной женщиной, вышла замуж, родила дочь – Эвелин. А потом, как водится, умерла. Ну да, именно умерла! Эта неприятность случается со всеми обычными людьми, я ее предупреждала. Да-да, предупреждала, так что моя совесть абсолютно чиста!

Она уселась на траву, поджав ноги, и жестом пригласила всех присоединиться к ней.

– Вы хотите сказать, что бессмертны? – хрипло спросил Степан. В горле у него снова пересохло. Вот уж не думал, что будет так волноваться…

– Здесь все бессмертны, – очаровательно улыбнувшись, ответила фея. – А ты как думал, красавец? Все, кто попадает сюда, становятся бессмертными.

– И Эвелин стала бессмертной? – спросила Ингрид.

– Ну, конечно, – ответила фея, снова беря девушку за руку. – И ты станешь, если захочешь остаться. Правда, одна ты мне не нужна: девушек тут и без тебя хватает, ты сама видела. Так что уж не обижайся, милочка.

– А мы можем остаться? – задал вопрос Альберт. Его глаза горели, и вид был решительный.

– Конечно, – кивнула фея. – Нет ничего проще. Но об этом можно поговорить и потом, а я сейчас устала от разговоров. Ненавижу длинные разговоры, это так скучно!

Она снова вскочила на ноги и предложила:

– Давайте танцевать. Какую музыку вы хотите услышать? Я позову моих девушек – они умеют исполнять любую. Итак?

Франц сделал нерешительный шаг вперед и слегка поклонился.

– Прекрасная госпожа, – начал он, робея от собственной смелости. – Может быть, вы позволите мне показать вам свое искусство? Моя лютня осталась среди вещей на берегу, но я могу быстро ее принести.

– Какая прелесть! – воскликнула хозяйка острова. – Лютня, да еще в руках такого замечательного музыканта!

Она топнула ножкой.

– И слышать не хочу никакой другой музыки! Только зачем бегать на берег? Сейчас мы все устроим.

В следующее мгновение на краю луга показалась одна из девушек с цветочным венком на голове, с лютней Франца в руках. Взяв свой инструмент, баварец тронул струны пальцами и, слегка поклонившись, сел на траву.

Франц запел одну из своих самых любимых баллад о Прекрасной Даме, которая стоит у окна своего замка и ждет возлюбленного рыцаря, уехавшего в дальние края. Законный супруг у дамы весьма строг и хмур, и она совсем не любит его. Сердце дамы принадлежит юному рыцарю, но он беден и поэтому вынужден был отправиться искать счастья и богатства по белому свету.

Эта баллада нравилась Францу потому, что в ней был открытый финал, то есть повествование ничем не заканчивалось. Оставалось неизвестным, вернется ли рыцарь к даме своего сердца, останется ли он жив, дождется ли она…

Большинство баллад на эту тему заканчивались рассказом о том, что дама так и не дождалась своего рыцаря, а однажды осенним вечером ей принесли известие о том, что бедный рыцарь погиб геройской смертью в бою с сарацинами.

Францу такие финалы не нравились, он не собирался погибать. Наоборот, больше всего на свете ему хотелось вернуться домой с деньгами и со славой, чтоб жениться на прекрасной Фридегунд. О том, что к тому времени она, скорее всего, уже будет женой его брата Михаэля, Франц старался не думать.

Сейчас он пел от всей души, и его звонкий красивый голос разливался по залитому солнцем лугу. Францу очень хотелось угодить фее – хозяйке острова. В его представлении она была настоящей владетельной дамой, перед которой следовало преклоняться.

Степан же плохо слушал балладу, да и не понимал он по-немецки, так что голова его была занята совершенно другими заботами. Среди них главным был вопрос с починкой корабля. Удастся ли его поправить? А если удастся, то как им выбираться с этого острова?

Пусть хозяйка острова Ихме спасла их в трудную минуту, избавила от смерти. Но захочет ли она теперь отпустить их и на каких условиях?

В том, что этот остров – волшебный, сомнений больше не оставалось. Здесь нет смерти, и фея предлагает всем желающим остаться тут. Да разве такое предлагают бескорыстно? Смерти нет только на небесах, но ведь здесь не небеса. Так что же здесь? Уж не преисподняя ли?

Франц закончил петь, и маленькая фея, вскочив, радостно захлопала в ладоши.

– Великолепно, – сказала она. – Ты прекрасно играешь, Франц, и голос у тебя очень нежный, мелодичный. Завтра я тоже буду играть для вас, только на арфе. Ах да, вы ведь никогда не слышали звуки арфы…

Она пустилась в пляс, прямо без всякой музыки. Фея, раскинув свои маленькие ручки, будто порхала по лугу, совершая круги. Белая одежда на ней развевалась, и все могли любоваться ее стройным телом. Впрочем, музыка тоже присутствовала, но незримая, она звучала нежной бархатистой мелодией в голове каждого из сидящих на траве.

Время здесь летело необычайно быстро, и, что самое главное, человек не ощущал своего тела, его потребностей. Например, завтрак так и не был сварен, и никто не ел со вчерашнего дня, однако ни Степан, ни кто-либо из его людей не чувствовал голода.

Стало смеркаться, жаркое солнце клонилось к закату.

Фея, усевшись после танца на лугу, казалось, слегка утомилась и теперь раздумывала, чем бы еще заняться. Ее голубые глаза бесцельно блуждали по сторонам, а лицо сохраняло выражение непоколебимого спокойствия и умиротворения.

– Почтенная хозяйка, – обратился к ней Степан, набравшись решимости. – Могу ли я просить тебя ответить на наши вопросы? Ты принимаешь нас, как дорогих гостей, и мы благодарим тебя от всего сердца. Но мы хотим спросить у тебя…

Он перевел дух, но тут фея Эйоле надула губки и недовольным голосом сказала:

– Вы хотите? Ты уверен, что именно вы? Что-то я не замечаю, чтобы кто-то здесь, кроме тебя, испытывал желание задавать вопросы.

Степан растерянно обвел глазами своих товарищей и, к изумлению своему, понял, что фея права. Все сидящие рядом с ним его товарищи были настроены совсем иначе. Их лица имели такое же выражение, как минутой прежде было у хозяйки острова – на них разливалось безмятежное спокойствие и сладостная истома. Может быть, они погрузились в спячку?

Лаврентий поймал взгляд Степана и улыбнулся. Ингрид приоткрыла сомкнутые до того глаза и тоже улыбнулась. Ипат клевал носом, а баварские рыцари сидели с выражением полного блаженства на лицах.

Да, похоже, что фея права: он единственный, кого что-то интересует…

Но это ничего не меняет. Если Степан остался единственным, кто хочет задавать вопросы, то он все равно будет их задавать.

– Меня интересует наш корабль, – сказал Степан, медленно и осторожно подбирая слова. Он уже убедился в очень неровном характере феи и старался ее не раздражать. – Наш корабль имеет огромную дыру в борту. Из-за нее мы чуть было не погибли, и если бы не твоя помощь…

– Ах, да хватит уже об этом, – досадливо заявила хозяйка острова, еще пуще надув губки. – Какой ты скучный и настырный человек, Степан Кольцо! Говори прямо и быстро, чего ты еще хочешь. Если тебе мало того, что я спасла тебя и твоих друзей, и того, что предлагаю остаться здесь навсегда у меня в гостях.

Поморский капитан вздохнул. Он еще не успел задать ни одного вопроса, а фея уже раздражается. И, что самое главное, вопросов становится все больше и больше!

«Хорошо, – решил он. – Пока что отложим про ремонт корабля».

– Что значит остаться здесь у тебя в гостях? – спросил он. – Что мы тут будем делать? Зачем мы нужны тебе?

– Зачем вы мне нужны? – несказанно удивилась фея. – А зачем вы можете быть мне нужны?

Она пожала плечами:

– Зачем мне нужны деревья, вот эта трава, кусты, полевые цветы? Правда, они такие прелестные, в особенности вечером, когда закрывают свои бутоны?

Она сорвала ближайший к себе цветок и поднесла его к носику:

– Какой тонкий аромат…

– Подожди, не отвлекайся, пожалуйста, – попросил Степан, боясь, что фея сейчас вновь унесется мыслями далеко. – Но мы же не деревья, не трава, не кусты, – сказал он. – От них тебе есть польза. А какая будет от нас? Зачем ты приглашаешь нас остаться? Кем мы тут будем у тебя на острове?

– Какой ты непонятливый, – вздохнула маленькая фея. – Не только настырный и скучный, но еще и непонятливый! А еще капитан… Заладил одно: кем мы тут будем… Я же ясно сказала – деревьями, травой, кустами. Может быть, муравьями или полевыми мышами. Знаешь, эти полевые мыши бывают такими очаровательными!

Ага, вот в чем дело! Степан с ужасом покосился на могучие деревья, составлявшие рощу вокруг янтарного дворца, на цветы, на кусты. Ему захотелось встать с травы, на которой он сидел…

– Ты хочешь сказать, – сглотнув слюну, спросил он, – что все эти растения и мелкие букашки, которые ползают под ногами, были когда-то людьми? Вот эта травинка, – он вырвал из земли стебель какой-то травы, – тоже была человеком?

– Они все сами этого захотели, – улыбнулась фея Эйоле. – Неужели ты думаешь, что я кого-то заставляю насильно? Вовсе нет, я только предлагаю, и люди охотно соглашаются.

Она окинула безмятежным взглядом деревья, луг вокруг себя и засмеялась, тряхнув волосами:

– Я уж и не помню сейчас, кто есть кто. Кажется, вот эти деревья были рыбаками, чья шхуна разбилась о скалы, и они попали сюда. А кем были эти травинки, я уже не помню: так много кораблей терпит бедствие кругом, так много людей попадает сюда, на остров. Кем были эти травинки? Матросами, купцами, прекрасными девушками? Раньше я старалась запоминать, а теперь уже нет. Какая разница? Тем более что они выбрали для себя самую лучшую участь. Теперь они счастливы.

Леденящий ужас охватил Степана. Пожалуй, никогда еще прежде ему не бывало так страшно. Даже когда коч однажды застрял во льдах, вокруг бушевала пурга и закончились продукты, такого страха он не испытывал. Даже в бою, где свистели ядра и сверкала обнаженная рубящая сталь, на душе было спокойнее. Потому что самое плохое, что могло случиться, – это смерть. Обычная человеческая смерть, в любом случае ожидающая каждого – рано это будет или поздно.

Но превратиться в дерево? Стать травинкой? Сделаться прекрасным цветком, распускающимся на заре, – одним из тех, которые так чудесно пахнут?

Нет, это несравненно страшнее. Да разве могут люди добровольно согласиться на такое?

– Ты совсем не знаешь людей, – засмеялась фея, прочитав его мысли. – Многих как раз очень даже привлекает такое. Сам посуди – никаких забот, никакой ответственности ни за себя, ни за других. Нет страха, нет смерти…

– И нет жизни, – пробормотал потрясенный капитан.

– Конечно, а как ты думал? – снова рассмеялась фея Эйоле. – Где нет смерти, там нет жизни. И наоборот. А когда нет ничего – это и есть счастье. Небытие. Ведь тебе не нужно объяснять, что мое имя как раз это и означает. Разве я несчастлива?

Внезапная догадка озарила Степана, да так ясно, что похолодел.

– А где теперь Эвелин? – спросил он. – Почему ее нет рядом с тобой?

– Как это нет? – с оттенком возмущения ответила фея. – Она же моя любимая племянница! Вы доставили ее ко мне на остров, и теперь она всегда со мной. Разве ты не видишь?

Эйоле обвела вокруг себя рукой, и ее изящный пальчик указал на куст с диковинными прекрасными цветами.

Ну да, Степан верно догадался…

Что же делать теперь? Бежать? Но как и куда? Отсюда не убежишь. Как убежать с острова Ихме от женщины, которая Эйоле?

Между тем фея вскочила и оправила свое одеяние. Она раздраженно посмотрела на Степана, как бы спрашивая, что ему еще нужно от нее. Она устала, играя целый день, и дурацкие вопросы ее утомили…

– Послушай, – торопливо сказал Степан, тоже поднимаясь на ноги. – Но я совсем не хочу оставаться здесь. Мне нравится быть человеком, и…

Он перевел дух и закончил решительно:

– И моим друзьям тоже не хочется становиться травой и цветами.

– Ой ли? – наморщила носик фея. – Ты так уверен? Я же говорила, что ты совсем не знаешь людей. Да ты и сам упрямишься только потому, что не знаешь своего будущего. Если бы знал, то принял бы мое предложение.

Безумная мысль пришла в голову поморскому капитану. Он и сам понимал, что мысль безумна, но раз уж все вокруг сошло с ума, то почему же ему оставаться в стороне от безумия?

– А ты? – спросил он. – Ты знаешь мое будущее?

– Я и прошлое твое знаю, – бросила через плечо фея. – Только оно скучное, как и твое будущее. Что вообще может быть скучнее человеческой жизни? Странно, что некоторые люди так дорожат ею…

Потом она обернулась и пристально посмотрела на Степана. На лице ее появилась шаловливая улыбка.

– Может быть, ты хочешь сам посмотреть на свое будущее? – спросила она. – Как мне раньше не пришло в голову? Это ведь может быть тоже очень весело! Показать?

Она засмеялась, очень довольная тем, что вдруг придумала себе новую забаву. Повернувшись к янтарному дворцу, фея взмахнула рукой, и на стене появилось движущееся светящееся изображение. Сначала Степану показалось, что на стене вспыхнул огонь, и он отшатнулся, но потом сообразил, что эта картинка из жизни, вызванная магической силой перед его взором.

Мутные фигуры, разноцветные пятна и спирали кружились клубком в этом ярком пятне. Они наползали друг на друга, переливались, меняли цвет, исчезали и затем трансформировались во что-то новое. Это клубящееся изображение на самом деле не изображало ничего.

Степан стоял в наступившей вечерней темноте. В черном небе над его головой зажигались звездочки, а перед ним, разгоняя земной мрак, светилась картинка, переливаясь под движущимися пальцами хозяйки острова.

– Ты родом из Кеми? – спросила фея. – Не знаю, что это за место такое, и знать не хочу. Кемь – это я просто выудила из твоей памяти…

Вот твое рождение!

Изображение на картинке стало гораздо четче, и внезапно стало можно разглядеть все конкретно. Степан увидел стены родной избы, в которой родился, вырос и жил. Тесаные бревна, печь-лежанка, лавки по стенам и лампадка под святыми иконами.

Что это за женщина лежит на лавке, укрытая лоскутным разноцветным одеялом? Одеяло Степан сразу узнал – он спал под ним в детстве. А женщину с утомленным лицом и капельками пота на лбу не узнал. Как и еще одну женщину – полную, в платке, повязанном по самые глаза, с крошечным голым младенцем на руках. И мужчину в углу – худого, с горящими глазами и торчащим треугольным кадыком, который все время двигался…

Вот только по этому кадыку Степан и узнал своего отца. Неудивительно, что сразу не узнал роженицу – свою мать. И тетку Христину, которая принимала роды. Конечно, как бы он сразу узнал? Ведь здесь они были совсем молодыми, он не помнил их такими.

Но даже ахнуть и изумиться Степан не успел, потому что картинка вдруг переменилась. Возникла комната с выбеленными стенами, низкое окошко, наполовину занесенное снегом, и свеча на столе. Что-то очень знакомое, даже родное не меньше, чем отчий дом, увиденный только что. А вот и сам Степан – совсем юный, усы и борода еще не растут. Он сидит, уткнувшись в толстую книгу, и водит пальцем по строчкам, шевеля при этом губами. А кто это рядом? С седой бородой до середины груди, в фиолетовой камилавке. А, это же старец Алипий – наставник Степана во время монастырской учебы.

Фея взглянула на капитана и даже подпрыгнула от восторга. Она взвизгнула радостно и сказала:

– Видел бы ты сейчас свое лицо! Это такая умора! Ну, ничего – сейчас будет еще смешнее: я покажу твое будущее. Вот уж тогда мы оба обхохочемся.

Картинка вспыхнула снова, но теперь оцепеневший Степан ничего не понял. Был пасмурный зимний день. На поверхности земли, покрытой снегом, стояли гигантские прямоугольники светло-серого цвета, покрытые ровными рядами окон. На первый взгляд это было похоже на пчелиные соты. Окна располагались рядами, одно за другим. В некоторых прямоугольниках таких рядов окон было три, а в некоторых – пять.

Может быть, это дома, в которых живут люди? Но вряд ли: домов такого размера Степан не только не видел никогда, но даже не слышал о подобном. А по дороге, проложенной между этими огромными сотами, двигались коробочки различной формы. Приглядевшись, можно было увидеть, что каждая коробочка имеет четыре колеса странного вида, но оставалось непонятным, каким образом они передвигаются – лошадей или других тягловых животных не было. Но, что показалось непонятнее всего, были лучи яркого света, исходящие спереди из двух точек, расположенных в каждой движущейся коробке. Таких лучей не может быть, только солнце светит так ярко!

– Узнаешь? – с улыбкой спросила фея, но, увидев потрясенное лицо Степана, отрицательно помотавшего головой, спохватилась.

– Ах, я все напутала, – досадливо сказала она. – Ошиблась, не рассчитала. Это точно твоя Кемь, но только, наверное, уже в будущем, когда ты умрешь. Вечно я все путаю. Я – такая невнимательная.

Она кокетливо хихикнула и снова взмахнула ручкой.

– Вот, теперь это точно твое будущее, – пояснила она, когда в светящемся окне появился пылающий корабль, плывущий огромным факелом по морю. Трещали ломающиеся мачты, искры снопами рассыпались и падали в черную морскую гладь. Горели паруса, горели борта: это выглядело, как погребальный костер!

Неужели это их бриг? Неужели Степан видит картину погибающей в пламени «Святой Девы»?

Он не успел подумать об этом, как изображение вновь сменилось. Теперь это был остров – тот самый, который снился ему в таинственных пророческих снах. Дерево, камень-Алатырь – сверкающая на солнце громадина, и девушка – та самая, с лицом Пресвятой Богородицы.

– Ну, это совсем скучно, – капризно сказала фея и тотчас сменила картинку. Степан увидел бескрайнюю степь, скачущих всадников вдали и залитое кровью лицо сотника Василия.

Неужели им с боярским сыном еще предстоит встретиться? Но где и когда? Почему Василий умирает? Неужели это будет делом рук Степана?

– Ну, как тебе? – поинтересовалась хозяйка острова Ихме своим тонким мелодичным голоском. – Ты все еще хочешь пережить это? Может быть, передумаешь? Может быть, все-таки стать травинкой куда лучше? Или тебе больше по сердцу муравей? Муравей вечно куда-то спешит, бежит, суетится – совсем как ты. Разве не так?

Потрясенный поморский капитан стоял, не шелохнувшись. Все тело его словно задеревенело. То, что показала ему фея, перевернуло многое у него в душе. Страшно увидеть свое будущее. Да и прошлое свое увидеть так, словно это и не с тобой, а со стороны, чужим взглядом постороннего наблюдателя – тоже страшно.

Всплыло воспоминание о пылающем корабле. Он будет там? Будет стоять на палубе этого плывущего среди морских волн костра? Так вот как суждено ему погибнуть!

Вдруг Степан вспомнил нечто, что не укладывалось в его голове. А почему вдруг появилась та картинка из совсем далекого, немыслимого будущего? Капитан допускал, что фея и впрямь перепутала. Для нее ведь не существует времени, она живет в пустом мире, где нет жизни и нет смерти. Но все же, отчего появилась та картинка Кеми в далекие, будущие времена? Ведь самого Степана там не было и быть не могло…

– А, это, – угадав вопрос, который Степан не успел задать, недовольно сказала фея, – то место появилось случайно, но оно тоже имеет отношение к тебе. Это место, где ты похоронен. Там будет лежать твое тело спустя много времени.

– Где? – не понял капитан. – В тех огромных сотах, которые я видел? Это кладбище? А я-то думал…

– Да нет, – поморщилась фея. – Ты еще и бестолковый в придачу. Твое тело будет лежать прямо под дорогой. Видел дорогу, по которой ездят? Ну вот, кладбище снесут, и прямо по нему проложат дорогу. Так что твои косточки будут все время сотрясаться и дрожать. И так будет вечность. – Она снова рассмеялась. – Подумай лучше о том, чтобы стать травинкой, Степан Кольцо. Это куда спокойнее.

«Так я все-таки буду похоронен на родине, в Кеми, – подумал Степан, уже не обращая внимания на последние слова феи. – Хоть Кемь, как видно, станет совсем другой, неузнаваемой. Правда, это будет уже спустя много времени после моей смерти, так что вряд ли стоит об этом думать. Значит, я не сгорю на том корабле, а вернусь на родину – это гораздо важнее».

Внезапно он обессилел. Слабость накатила внезапно, все тело сделалось ватным, а ноги отказывались держать его. Капитан с испугом посмотрел на фею, но она покачала головой.

– Нет, Степан, – сказала она. – Этого не стоит опасаться, я не стану превращать тебя в травинку против твоего желания. У меня нет такой необходимости: желающих и так предостаточно. Если ты так твердо намерен остаться человеком, страдать и мучиться всю жизнь до самой смерти, а потом умереть – твое дело.

Фея приблизилась и с сожалением погладила Степана по щеке своей маленькой нежной ручкой. Он ощутил это прикосновение, как своего рода ласку – ему стало тепло и уютно. Шутка ли сказать: в последний раз по щеке его гладила только родная мать, а это было давно…

Он опустился на колени, затем сел боком на траву, а после уже не мог себя контролировать: глаза слипались, и тело мягко повалилось. Звезды с ночного неба мягко сияли, освещая его лежащую на лугу фигуру, а вокруг благоухали цветы, и неподалеку слышалось щелканье кузнечика.

Вместе с накатившим сном Степана вдруг посетила странная мысль:

«Зачем же они кладбище-то снесли? Наверное, оно к тому времени уже старое станет, но все равно – нехорошо как-то. Неужто другого места для дороги не нашлось?»

Проснувшись, Степан некоторое время лежал, не открывая глаз. Он прислушивался в своему телу. События и разговоры вчерашнего дня настолько потрясли и напугали его, что страх так и не прошел. Что, если фея обманула его? Что, если его участь зависит вовсе не от его добровольного решения, а уже решена? Фея ведь могла просто играть с ним, как кошка с мышкой.

Сейчас он проснется окончательно, откроет глаза и обнаружит, что стал деревом. Или кустарником. Или ярким и благоуханным цветком вроде того, в который превратилась Эвелин…

Наконец, он открыл глаза и увидел над собой голубое небо без единого облачка. Затем встал с травы и размялся. Рядом на лугу сидели его товарищи. Вот одноглазый Ипат, а рядом с ним трет заспанное лицо Лаврентий, и два баварца ошалело глядят по сторонам. А вот и Ингрид, тревожно глядящая на Степана.

– Ты доволен? – послышался голосок феи, внезапно оказавшейся рядом. – Твои друзья оказались такими же безрассудными, как ты. Никто из них не захотел остаться и украсить собой мой остров. Теперь вы можете уходить.

Фея казалась недовольной, и Степан решил не искушать судьбу. Он поклонился как можно ниже, чуть ли не в пояс, и сказал:

– Мы все очень благодарны тебе, добрая хозяйка. Ты спасла нас от смерти в море, приютила, мы были твоими гостями. Спасибо тебе за ласку и приветливость. Как мы можем тебя отблагодарить?

Но она уже удалялась от них своей летящей шаловливой походкой.

– С твоего позволения, хозяйка, – крикнул вслед фее Степан. – Мы отремонтируем наш корабль и отчалим своим путем.

– Отремонтируете корабль? – обернувшись, засмеялась маленькая хозяйка острова. – Да ладно уж, я не такая злыдня, как ты подумал про меня, капитан. Плывите себе на здоровье, если охота и дальше мучиться: корабль ваш готов к отплытию. А у меня еще много дел – хочу полюбоваться новыми цветами. Они там, за лугом. Не хотите пойти со мной посмотреть? Они невероятно красивые: я сама придумала им форму и цвет.

Степан, а за ним все остальные отрицательно затрясли головами. Видимо, всем здесь уже было дано знание о том, что означает на самом деле предложение остаться на острове. Все знали уже о том, как появляются тут новые цветы, деревья и травинки…

Корабль стоял в бухте, как новенький. Еще спускаясь по тропинке вниз, Степан увидел, что бриг действительно отремонтирован. На самом деле, никакой дыры в борту больше не было, и даже следов ремонта не сохранилось.

А вот с командой все обстояло совсем иначе. Горстка людей, ждавшая на берегу, озадачила Степана. Накануне утром, уходя вслед за девушками наверх, во дворец феи, капитан оставил в лагере около двух десятков человек. Теперь же его встречали всего восемь…

Так вот откуда у феи появились новые цветы! Вот кому она придала причудливые формы и яркий цвет! Вот кем она предлагала полюбоваться с ней за компанию!

С волнением капитан смотрел в лица встречавших его товарищей. Вот бунтарь Агафон, с ним рядом Фрол со своей неизменной балалайкой. Чуть поодаль – два новгородских монаха-стригольника, освобожденных с пиратской галеры, и еще четыре человека. Чернокожий гигант М-Твали бросился к мрачному Ипату и от радости, что дождался своего наставника, исполнил какой-то импровизированный танец.

– А где же остальные? – растерянно спросил Альберт. – Куда все подевались?

– Они стали цветами, – ответила Ингрид. Она пожала плечами. – Наверное, им так захотелось.

– А где же Демид? – спросил капитан, но всеобщее молчание послужило ему красноречивым ответом. Уж больно тяготился московский стрелец Демид опасными приключениями. Очень уж тосковал он по покою и мирной тишине. Что ж, теперь он наслаждается желанным покоем: у цветов мало беспокойства…

– Грузите пушки и все имущество на борт, – приказал Степан. Он первым вошел в воду, за ним последовали Лаврентий и все остальные. Теперь людей снова было мало, и таскать с берега на корабль оружие, бочки и мешки оказалось долгим и трудным делом. У Степана даже мелькнула мысль, что нужно было не скромничать и попросить фею уж заодно перенести их вещи на борт брига. Что ей стоило, если она была в подходящем настроении?

«Ничего, – оборвал свои мечтания Степан. – На самом деле, слава богу, что ноги унесли. Цвели бы сейчас и колосились на лугу. Или покачивали ветвями. Нет уж! Мы не такие! Не на тех напала, добрая фея!»

Он был несказанно горд за своих товарищей. За тех, кто остался человеком, кто имел возможность выбора и предпочел жизнь, исполненную опасностей. За тех, кто теперь стоял с ним рядом, плечом к плечу. Ему хотелось обнять и расцеловать их всех, даже Ипата с Агафоном, потому что по большому счету все они прошли свое самое главное испытание – испытание на стойкость и волю к жизни. Даже точнее: волю к жизни и волю к смерти. Ведь, выбирая жизнь, они вместе с нею выбрали и смерть – одно без другого не бывает.

Уже оказавшись на борту своего корабля, они обменялись соображениями по поводу того, что с ними случилось. Только со Степаном фея Эйоле разговаривала лично. Остальные как бы постепенно уснули, то есть впали в некую дрему, во время которой каждый получил соответствующее предложение. Каждому представилась возможность сделать выбор.

– Расстаться со своей силой, с духами предков, с животными своего тотема? – сказал Лаврентий. – И все это ради того, чтобы превратиться в ничто? В траву или в дерево? Да ни за что на свете. Или я не карельский колдун?

– Я мог стать приором монастыря Святого Якоба, – заявил Альберт фон Хузен. – Это один из самых богатых монастырей в южной Баварии. И я отказался от этого, потому что хочу стать рыцарем и обогатиться. Обогатившись, я смогу делать все, чего пожелаю.

Он не сказал, что желает в жизни только одного – поиметь не меньше ста женщин, и в этом случае будет считать свою жизнь удавшейся. Впрочем, уже успев немного узнать Альберта, все и так догадывались о его сокровенном желании.

– Если бы я мечтал о покое, то уж лучше стал бы монахом, а не бессловесным деревом, – сказал Альберт напоследок.

Чернокожий М-Твали никак не комментировал свое решение остаться человеком, но так нежно поглаживал бронзовый ствол самой крупной пушки, что ни у кого не оставалось сомнений: он отклонит любое предложение, не связанное с возможностью стрелять…

Ингрид тоже молчала, но хищные и вместе с тем ласковые взгляды, которые она бросала на Лаврентия, ясно свидетельствовали о том, что ее интересы имеют сугубо человеческий характер.

За то время, пока команда в полном составе перетаскивала на борт корабля оружие и имущество, Ингрид успела приготовить обед. Едва люди ушли с острова и вновь ступили на палубу брига, голод вспыхнул в них со всей силой. Сейчас очень понадобился копченый окорок, захваченный с хутора Хявисте и круглые хлебы, испеченные в дорогу супругой Лембита и ненасытной Сальме.

– Поднять паруса! – скомандовал Степан. – Средний на грот-мачте и нижний – на фок. Будем делать разворот и выходить из бухты. Оденьтесь потеплее!

Ясно было, что стоит кораблю отойти от острова Ихме, как сам остров исчезнет – такое моряки уже видели однажды. А вместе с островом исчезнет и его собственный климат, вновь наступит суровая поздняя осень.

«Святая Дева» медленно поворачивалась, разгоняя мелкую рябь на воде и устремляясь к выходу в открытое море. Когда нос корабля миновал узкое горлышко бухты, солнце сразу закрылось тучами. Налетел ледяной ветер, и в лицо Степану, стоявшему у штурвала, ударили хлопья мокрого снега. Море слегка штормило, и корабль раскачивался на волне, но, послушный парусам, упрямо набирал ход.

– Куда мы теперь? – спросил Франц, рассматривая свои ладони, на которых после манипуляций с парусным канатом уже начали вздуваться волдыри. – В Новый Свет?

– Пока еще нет, – ответил поморский капитан, принимая из рук Ингрид астролябию, с которой уже научился управляться. – Сначала – на юг. Нам нужно попасть в Средиземное море, а там мы поищем остров Родос. Нас ждет там одна девушка – ей очень нужна помощь.

Примечания

1

Так называемая саксонская миля – принятая в средневековых германских землях мера длины, равная примерно 9 километрам.

Content

Иван Апраксин
Царский пират

Глава 1 Земля богов

Глава 2 Морская удача

Глава 3 Баварские рыцари

Глава 4 Ивангород

Глава 5 Фея острова

Примечания