Санин Владимир Маркович

Старые друзья

Владимир Санин

СТАРЫЕ ДРУЗЬЯ

I. ТРОЕ В КУПЕ

Рассказ

Верная привычке не устраивать гонку со временем, Ольга Николаевна приехала на вокзал за полчаса до отправления поезда. В купе никого не было, можно без помех привести себя «в боевую готовность», как шутил когда-то Евгений. Сняла платье, облачилась в спортивный костюм и посмотрела в зеркало: сделала «несколько гримас», чуть выпятила нижнюю губу (когда-то очень шло), слабо, как-то загадочно улыбнулась и пришла к выводу, что для своей полсотни она еще ничего. А если перевязать волосы газовой косынкой (перевязала), чтобы скрыть гнусные морщинки под ушами, и задраить до отказа молнию куртки (горло, шея — никакие, зарядки не спасают), то перед вами, уважаемые попутчики, моложавая, спортивная черноглазая женщина лет сорока пяти. «Больше не дадут, — решила, вглядываясь в зеркало, — а дадут — не возьму».

Она постелила себе на нижней полке, вытащила из сумки журнал и улеглась. До отправления еще минут пятнадцать, в коридоре гремят чемоданами, вот-вот ввалятся, заполнят суетой крохотное пространство, начнут скучные и ненужные разговоры… Попутчики — это лотерея, и как в лотерее чаще всего выпадают пустышки или рубли, так и попутчики — люди обычно малоинтересные и приземленные, и поэтому лучше всего к первому стуку колес прикрыть глаза и односложно отвечать на вопросы — авось оставят в покое. Ольга Николаевна преподавала в институте историю, говорить приходилось много, даже утомительно много, и после нескончаемого рабочего дня она предпочитала уединение. Конечно, как и в лотерее, иной раз выпадали удачные номера: с полгода назад в таком же купе экспресса «Москва — Ленинград» она до утра не сомкнула глаз, слушая лишь в дороге возможную исповедь молодого, брошенного женой мужчины, для которого вся жизнь сосредоточилась в шестилетней дочери, очень серьезном голубоглазом существе. «Меня можно бросить, я некрасив, но как она могла оставить Светочку!» Трогательная исповедь на годы травмированного, слабого и очень симпатичного человека, дай бог им удачи. В другой раз (а в Ленинград, к старшей сестре Ольга Николаевна ездила по нескольку раз в году — очищаться, как она говорила, в неповторимой атмосфере неповторимого города) попутчиками были трое бывалых полярников, рассказы под коньяк до утра; пикантная, но безгрешная ночь один на один с умным престарелым актером («Огни рампы» — будто про него), еще что-то. Но чаще с попутчиками не везло, чаще были приземленные. А сегодня, после шести часов лекций и заседания кафедры с ее вечными дрязгами, лучше бы никого не было вовсе — такое раза два случалось, до утра спокойно спала. Шанс невелик, но ведь две минуты осталось, провожающие уже уходят, чем черт не шутит.

Она привстала, сдвинула шторку. По перрону люди не шли, а бежали, задыхаясь, некрасивые в своей спешке, кто мешал им вовремя прийти к уходящему в полночь поезду? Ворвутся потные, с полубезумными от стресса глазами, отдышатся и обязательно начнут докладывать, по какой причине чуть не опоздали…

Вагон дернулся (слава богу!), Ольга Николаевна хотела было задернуть шторку, и — вот черт бы их побрал! — подбегают двое… И тут сердце стукнуло, в голову рванулась кровь — Он и Она! Прислушалась — вошли, нет, влетели, — поезд двинулся… Укрыться с головой и притвориться мертвой? А почему она должна прятаться? Дудки! Сбросила ноги на пол, сунула их в туфли, уселась поудобнее и уткнулась в журнал.

Вежливо постучали, открыли дверь купе. Что же, приятно встретиться, поговорить с ней о погоде, а с ним о боксе — ни одного чемпионата не пропускали, знаменитостей лично знали. И — ему, окаменевшему в дверном проеме:

— Добрый вечер, располагайтесь, пожалуйста.

На мгновение, но окаменел — это при его-то умении держать удар!

— Ольга Николаевна, — представилась она.

— Евгений Иванович. — Нашел в себе силы раздвинуть губы в улыбке, все-таки в прошлом неплохой боксер. Падал, но успел сгруппироваться.

— А я Наташа!

Знаю, что ты Наташа, улыбнулась Ольга Николаевна. Сто раз по телефону с тобой говорила, да и видела два-три раза, мельком, правда. Ничего не скажешь, красивая зверюшка, породистая. Такой ты и должна быть, Евгений Иваныч большой ценитель зверюшек — это его словечко. Лет тридцать назад он так ее и прозвал — «зверюшка моя таежная». А таежная потому, что он из сибиряков, и не городских, а с глубинки, все предки охотники, до самого Ермака Тимофеича. Я была зверюшкой номер один, а ты, Наташенька, номер два, хотя, признаться, имелись у нашего Евгения Иваныча и промежуточные зверюшки, тайные, одной ему всегда не хватало — особенно по молодости. Теперь, наверное, хватает, усмехнулась про себя Ольга Николаевна, теперь и одна — это много, сибиряки тоже не живой водой утоляют жажду.

— Чудом не опоздали! — доверчиво сообщила Наташа, сбрасывая шубку на руки Евгению Ивановичу. — Но все-таки успели! — Она счастливо засмеялась, села на полку напротив. — Мы каких-нибудь два часа назад решили ехать, примчались на вокзал, схватили билеты, какие были… Ольга Николаевна, хотите чаю с бутербродами? У нас с собой термос, Евгений Иваныч крепкий любит, у проводников такого не получишь, я ему ложку с верхом на стакан завариваю.

Без тебя знаю, какой он любит, улыбнулась Ольга Николаевна. Он даже после крепкого кофе спит без задних ног, если, конечно, зверюшка в хорошем настроении. А у тебя, наверное, всегда хорошее настроение, правда, номер два? Мечтать боялась о такой удаче, верно? Тебе двадцать шесть или двадцать семь, кажется? Номер один, к твоему сведению, в твои годы к ночи не капризничал, «снотворного» — это тоже его словечко — Евгений Иваныч получал по потребностям. Вот только сегодня ночью будет ему великий пост! Ты уж его прости, Наташенька, ситуация такая. Много лет назад, когда ты только из колыбельки выползла, он ухитрялся и в купе любить свою зверюшку номер один, под храп попутчиков.

— Не откажусь, Ольга Николаевна достала из сумки и положила на стол сверток. — Пирожки с зеленым луком и яйцами, для ленинградской сестры напекла, их много, не стесняйтесь. Любите такие, Евгений Иванович?

Усмехнулся, кивнул. Ему-то их не любить! «У-угоди-ла, зверюшка!» — ревел, когда домой приходил и аромат из кухни улавливал. Бесцеремонно развернул сверток, сунул в рот пирожок…

— Вкусноти-ища! Перепиши рецепт, Наташа.

Я тебе много разных рецептов могу продиктовать, улыбкой сообщила Ольга Николаевна. И кулинарных, и других, поважнее. Хотя поважнее ты небось лучше меня знаешь, каждый мускул тела играет, изгибы… Ты, девочка, вряд ли читала Достоевского, это у него про изгибы, которые мужчину с ума сводят, и у тебя они есть. Если уж я это тебе говорю, значит, точно есть.

— Чай разливайте, — предложила Наташа, вынимая из сумки шелковый халат и запросто, как в предбаннике, сбрасывая юбку. И со смехом: — Мужчинам отвернуться!

Да, хороша, констатировала Ольга Николаевна, сегодняшний стандарт: ноги длинные, тренированные аэробикой, конечно, увлекается; грудь высокая, личико отбеленное, глаза огромные, с поволокой — нет, безусловно и очень хороша, за таких когда-то дрались на дуэлях, вышибали мозги и ломали судьбы. Честно скажу, я тебя в свое время недооценила, сочла, что быть тебе зверюшкой промежуточной — при всей своей неистребимой тяге к нашей сестре Евгений Иваныч очень ценил, как теперь говорят, и интеллектуальную близость. А о чем он может беседовать с тобой — пока не пойму. Но он нас наверняка познакомит, уж чего в нем никогда не замечала, так это трусости. Он сейчас все в мозгу просчитывает, ищет слова — как наипростейшим и непринужденнейшим образом познакомить близких родственниц. Ну а пока не познакомил, мне и так с тобой интересно, настолько, что и сна ни в одном глазу. А ты считай, друг мой, считай и ищи слова. Ведь чего ты больше всего не выносишь, так это если не ты хозяин положения. А ведь пока что не ты, явно не ты! И я тебе помогать не стану, выкручивайся сам.

Ерунда, ответил он ей глазами, не в таких передрягах бывали. В таких не бывали, возразила она, тебе будет непросто. Да, согласился он, но зато теперь ты видишь, почему проиграла.

Обычная история, подумала она. Уходил он утром на работу и целыми днями видел ее, юную, свежую, грациозную, и ею любовался и очень ее хотел, а если она поощряла, если, стенографируя, красиво садилась напротив — ох, как умеет женщина сесть красиво, когда ей это нужно! — так чему удивляться? А домой приходил усталый, выжатый и видел ее усталой и выжатой, и сравнивал, сравнивал… Обычная история. Не выдержала сравнения — и проиграла, сама виновата, не надо было стариться.

— А нам повезло, радостно продолжала Наташа, — четвертого-то нет! Представляете, ворчал бы здесь какой-нибудь старикашка или толстая баба с узлами! Знаете, как Евгений Иваныч говорит? «Попутчики — это лотерея». Угощайтесь, пожалуйста, я схватила из холодильника, что попалось под руку. Женя, а если по рюмочке — для-ради знакомства? Вы не против, Ольга Николаевна? Извините, но вы мне очень нравитесь, будто я с вами давно знакома. Бывает так, правда? Как старшая подруга. И на кого-то очень похожи, я как вас увидела, сразу подумала, что очень похожи.

— Ты не ошиблась, милая, — Евгений Иванович достал из чемоданчика бутылку и серебряные рюмочки, наполнил их коньяком. — Я тоже подумал, как вошел, что очень похожа. И знаешь, на кого? Помнишь фотокарточку на столе в моем кабинете? Правда, на ней Леля моложе лет на пятнадцать, но она и сейчас в отличной форме. Ваше здоровье, друзья мои.

Ты, никогда не был трусом, залпом выпив коньяк, подумала Ольга Николаевна. Не хлюпик, никогда и нигде не терялся — настоящий мужчина. В юности за то и полюбила — сильный, надежный (был), верный (был, да сплыл).

— Простите, — пролепетала Наташа. Поставила на стол рюмку, вытащила пачку сигарет.

Простите — это если наступила на ногу, усмехнулась Ольга Николаевна. Не стану я тебя прощать, девочка, хотя тебе это и не надо, легко переживешь. Неприятные минуты преходящи, особенно когда жизнь — сплошной праздник.

— Курить будем в коридоре, — решил Евгений Иванович. — В этих вагонах отвратительная вентиляция… К черту теорию вероятности, — продолжал он, когда Наташа выскользнула из купе. — Три года не виделись — и нашли удивительно подходящее время и место.

— Эффектная зверюшка, — сказала Ольга Николаевна.

— А ты превосходно выглядишь, на сорок пять, не больше.

— Беру. Ты тоже не сдаешься, не начальник главка, а тренер по боксу. Не боксер, а тренер.

— Зверюшкой была только ты, — припомнил Евгений Иванович.

— Это меняет дело.

— Нет, не меняет. Но ты была отличной зверюшкой.

— Ты так говорил о своем любимом «паркере». Помнишь, сломалось перо, пришлось выбросить.

— Эх, ты, историк, ностальгия по прошлому расслабляет.

— В перерывах между раундами ты всегда расслаблялся.

— Это тоже в прошлом. Да и боксером я был посредственным, на мастера так и не вытянул. А Наташа и неподозревала, что ты еще вполне боеспособна. Это повышает мой кредит.

— А она знает, что я была отличной зверюшкой?

— Она много не знает. Но цену себе она знает хорошо. Пожалуй, даже слишком хорошо.

— А ты становишься сухарем. Кредит, цена, рентабельность…

— Сегодня это важнейшие вещи, старое и привычное приходится вырывать с корнем.

—Теперь я лучше понимаю, почему ты ушел.

— Брось демагогию, дорогая, историки тоже должны перестраиваться.

— Впрочем, ты всегда и во всеуслышание шутил, что я дорога тебе как память о молодости.

— Я вовсе не шутил, могу и сейчас повторить.

— Ну, если не шутил, тогда не повторяй. А ты помолодел — джинсы, куртка, кроссовки… В «Молодежном» одеваешься? По утрам «бой с тенью», а вечером дискотека?

— А зверюшка кусается — запрещенный прием.

— В нокдаун укусами не пошлешь, только кулаком… А вот и Наташа. — Ольга Николаевна встала, взяла сигареты и зажигалку, вышла.

— Не спится? — поинтересовался в тамбуре седоватый моряк с погонами капитана первого ранга.

— Спасибо, у меня есть зажигалка.

Моряк внимательно взглянул на нее, коротко склонил голову, ушел.

Я, кажется, сказала ему не то, подумала Ольга Николаевна. А, все равно, хорошо, что он ушел. Со мной что-то творится, странно, мне казалось, что я тоже умею держать удары… Она назвала его Женей — смешно, это при мне. При мне! Пусть бы договорились и перешли в другое купе… А номер два даже не стандарт, бери ступенькой выше… Нет, вряд ли перейдут, Женя никогда не был трусом. Если, конечно, продолжает играть первую скрипку. Когда мужчине пятьдесят четыре… через три недели пятьдесят пять — на пятерках покатится! — а зверюшка в два раза моложе, первую скрипку играть все труднее. Скоро тебе, друг мой, куда легче будет отчитываться перед министром, ох, каким строгим экзаменатором станет номер два! Впрочем, зверюшкой была только я, она, наверное, козочка или лапочка… Помолодел! Ему важнее карьеры помолодеть, чтобы экзамены сдавать. Ну, сегодня сдаст, завтра сведет на ничью, а послезавтра… Хотя это его заботы. Но — помолодел! На пользу козочка пошла, вдохновляет! Джинсы, прическа, выправка курсанта…

— Извините великодушно, — входя в тамбур, сказал моряк. — В поездке нравы упрощаются. Мне показалось, что вам нехорошо, не могу ли быть чем полезным? — С чего вы взяли?

— Слезы появляются либо от счастья, либо от печали.

— От лука тоже.

— На море привыкаешь идти на помощь, если даже не слышен SOS.

— Вам не спится и скучно?

— И то, и другое, и третье — грустновато. И вам, кажется, тоже.

— Я не готова продолжать разговор.

— Сейчас или вообще?

— Кто знает.

Оставшись одна, Ольга Николаевна вошла в туалет, взглянула в зеркало и вынула из кармана платочек. Да, за какой-то час сорокапятилетняя женщина здорово постарела, слезы украшают козочек, но совсем не к лицу зверюшке в отставке. Жаль, что ты, капитан, не Мастер, а я не Маргарита, а еще лучше, если б ты был Азазелло и принес золотую коробочку с кремом, пахнущим болотной тиной. Сейчас, сию минуту, я за такую коробочку весело и бездумно отдала бы все, чем владею, вместе с дипломом доктора наук в придачу. Завтра — не знаю, а сейчас, сию минуту, — весело и бездумно.

Ольга Николаевна сполоснула лицо, пожалела, что не взяла с собой сумочки с «боезапасом» (тушь, крем, помада, расческа) и пошла в купе. Евгений Иванович поднялся, размял сигарету.

— Раз уж так получилось, почему бы вам не познакомиться поближе.

— Мы давно знакомы, по телефону.

— Я сказал — поближе.

— Ты уверен, что Наташа в этом нуждается?

— Да, — проникновенно сказала Наташа, когда Евгений Иванович вышел. — Мне хотелось бы, чтобы вы знали: я привыкла относиться к вам с большим уважением, я слышала о вас только хорошее.

— Евгений Иванович всегда был джентльменом.

— О да, — подхватила Наташа. — Он самый тактичный, он и на работе если кого-нибудь обижает, то только за дело.

— Холстомера тоже обидели за дело — он одряхлел, и за этот проступок с него содрали шкуру.

— Я не совсем понимаю…

Ума среднего, заметила Ольга Николаевна, но красота всегда ценилась выше ума, всегда и во все времена. Ум и красота — это случается редко, чаще бог дарует женщине либо одно, либо другое. И глупо укорять мужчину за то, что молодость и красота вдохновляют его больше, чем ум и старость. Природу не обманешь, все мы рабы страстей, и стареющие мужчины, и женщины. Но больше шансов природа дала мужчине, В пятьдесят пять ему своего ума хватает, и женщина ему нужна не та, которая экспромтом прочитает лекцию о «птенцах гнезда Петрова» или о Лже-Дмитриях, а та, которая умеет красиво полулежать на тахте, извиваться в аэробике и выходить из одежды, как Афродита из морской пены. И все попытки поспорить с природой ни к чему хорошему не приводили, ибо ее законы писаны не людьми и редактированию не подлежат. Клеопатра потому и проиграла, что если для зрелого мужа Марка Антония она была совершенством, то для юного Октавиана Августа — стареющей кокеткой. Младое племя — оно всегда незнакомое, у него другое естество.

— Давайте выпьем, Наташа, за вашу удачу.

— Нет, спасибо, за вашу.

— Спасибо.

Чокнулись, выпили, две закадычные подружки. Чистые, правдивые, лживые глаза торжествующей победу козочки. Не заберись ты в мою постель — бог с тобой, опьяняйся взглядами, молодостью и надеждами. Странная вещь, унеси она мое пальто или сапожки, это считалось бы воровством. А украсть мужа освящается законом. Ну, не очень этично, даже в чьих-то глазах предосудительно, никто за это вслух не хвалит, но никто и не наказывает. Как шаловливого ребенка, который унес из гостей оловянного солдатика.

— Вы занимаетесь аэробикой?

— Да, — оживилась Наташа (не какой-то никому не известный Холстомер, предмет знакомый). — У нас есть видеокассеты, мы с Женей… с Евгением Иванычем вместе. И вы, конечно, тоже, у вас просто замечательная фигура, вы совсем молодая! Это не я, то есть я тоже, но это Евгений Иванович так считает, перепиши, мол, у Ольги Николаевны не только про пирожки, но и рецепт молодости!

Льстит козочка, завоевывает признательность, улыбнулась Ольга Николаевна. Совсем как студентка, которой смертельно не хочется схватить в зачетку пару. Да, ведь тебя тоже отдали в институт — изучать язык, негоже супруге начальника главка, а может, будущего министра оставаться стенографисткой, не престижно. Ты даже не догадываешься, девочка, как много я о тебе знаю, старые друзья заботливо докладывают, это доставляет им большое удовольствие — информировать брошенную. Странно, но я не чувствую к тебе ненависти, я просто пытаюсь понять, что, кроме физической близости, объединяет тебя с моим бывшим мужем. О чем он с тобой разговаривает, о модах на юбки? Об инструментальных ансамблях к Алле Пугачевой? Прошлого у вас нет, а будущее — оно не такое уж радужное, об этом позаботится природа, ты в этом убедишься, девочка. Ты преувеличиваешь, милая, — сказала Ольга Николаевна. — У нас, женщин, этот секрет прост и жесток: мы молоды, пока нас любят. А дальше — тишина, как сказано в очень хорошей пьесе, все позади.

— Только не у вас, — великодушно возразила Наташа. — Вы такая интересная женщина, профессор! Я была бы счастлива иметь такую старшую сестру, чтобы посоветоваться, излить душу.

А козочка хотя и немного примитивно, но умеет играть. Только, девочка, не надо в таких случаях делать слишком честные глаза, такого старого воробья, как я, на мякине не проведешь. Тебе, конечно, было бы приятно чуточку сблизиться с униженной и оскорбленной, оказывать ей мелкое покровительство («туфли по случаю продаются, как раз ваш размер, не хотите примерить?»), точно зная, что такое сближение и покровительство ничем тебе не повредят, наоборот, поднимут в глазах мужа. И обструкция со стороны старых знакомых мужа тогда бы кончилась, и в гости бы они приходили, солидные люди, а не твои сверстники, с которыми у Евгения Иваныча общего столько же, сколько у генерала с новобранцами. А если обласканная бывшая еще признает и закономерность своего поражения, поймет свое место, то твой муж вообще будет в восторге от твоего такта и доброты.

— Ты заблуждаешься, девочка, — почти ласково сказала Ольга Николаевна. — Я скорее гожусь тебе в мамы. Сколько лет твоей маме?

— Понимаю, — Наташа подобралась, напряглась, большие голубые глаза сузились до щелочек. — Вы, конечно, намекаете на то, что Евгений Иваныч мне в отцы годится. Я все время ожидала, когда вы это скажете, меня сто раз этим кололи, и Женю тоже, а он меня любит, любит, любит! Я виновата, что он меня любит? Я виновата, что молодая и красивая? Я…

— Ни в чем ты не виноват, котенок, — появляясь в дверях, сказал Евгений Иванович. — Разве что в том, что говоришь слишком громко. Поди остынь.

— А почему она намекает? — не унималась Наташа. — Пойдем вместе, не оставайся с ней, она меня ненавидит! Я не хочу, чтобы ты с ней оставался!

— Я тебе сказал — остынь. — Евгений Иванович протянул Наташе сигареты и зажигалку. — Ну? Иди… Итак, Леля, ваше знакомство не переросло в нежную дружбу, что и следовало доказать.

— Ты надеялся на иное?

— Самую малость. Не на дружбу, конечно, а на элементарную терпимость, взрыва страстей я не предвидел. Зверюшка, ты умна, как бес, в наших спорах ты всегда ставила логику выше страстей. Когда мы расстались, ты не сказала ни одного недоброго слова, ты была прекрасна в своей гордости — настолько, что я, поверь, до конца дней не избавлюсь от комплекса вины. Но от реальности никуда не уйдешь. Случай запер нас в одной клетке для того, чтобы мы, пусть с горечью от воспоминаний, но это осознали. Я был бы глуп, как курица, если бы надеялся, что ты желаешь нам счастья, но все эти три года дня не проходило, чтобы я не пожелал счастья тебе.

— Ты становишься сентиментальным.

— Я серьезен, сух и зол. Я не в восторге от этой встречи, она ненужная и достаточно тяжелая, а после многих месяцев без выходных, с рабочими днями по четырнадцать-шестнадцать часов в сутки я впервые вырвался перевести дух.

— Мне нужно тебе посочувствовать?

— На это я не имею права. Я хочу от тебя другого: прими реальность со свойственной тебе логикой, подави в себе враждебные чувства…

А ведь когда-то его монологи сильно на меня действовали, припомнила Ольга Николаевна. Этот — не подействовал, чего-то в нем не хватает, благородства, что ли. Да ты и сам это понимаешь, в твоих глазах принуждение и боль. Тебе ли не понимать, что ты меня предал, дорогой, оставил свою зверюшку, как только мех на ней пообтерся. Помнишь, как ты бушевал, когда сосед по даче вывез за полсотни километров и бросил в лесу старого ослепшего пса? Ты шутил, что «левак укрепляет брак», а я знала, что это не просто шутка, на многое закрывала глаза, но предательства простить не могу. Извини, дорогой, не могу. Так что индульгенции я тебе не дам, мучайся своими комплексами, хотя я не очень в эти мучения верю. А если даже они есть, котенок поможет забыться — и как это я ошиблась, конечно, не козочка, а котенок, пушистый, ласковый, трогательно глупенький…

— Женя, а ведь индульгенции я тебе не дам. Развод — дала, а вот индульгенцию… Не проси, друг мой, не дам.

Ольга Николаевна испытала острую жалость: он вдруг как-то обмяк, постарел. Она вспомнила картинку с натуры, когда несколько лет назад они вместе отдыхали в санатории. Красивая дружная пара — известный художник с женой, ему лет под сорок, она много старше, лет на двенадцать, хотя с виду этого никак не скажешь: отличная теннисистка и пловчиха, отчаянная танцорша, она казалась ровесницей ему. Однажды Ольга Николаевна увидела ее в темной пустынной аллее и не подошла, замерла, терзаемая глубоким сочувствием. Жену художника трудно было узнать. Бессильно раскинув натруженные руки и ноги, на скамье сидела пожилая женщина, выжатая, как лимон, непосильным, ею самою взятым темпом. Весь день, она блестяще играла свою роль, срывала аплодисменты — и теперь расплачивалась, мучилась от боли в суставах, от безмерной усталости, от сознания того, что завтра и послезавтра нужно снова резвиться и прыгать, ходить быстрой пружинистой походкой и вызывать восхищение тогда, когда она больше всего нуждается в отдыхе и сочувствии. Так и ты, друг мой, захотел обмануть природу, продлить молодость, ну, совсем так, как люди едут в сентябре — октябре на юг, чтобы продлить лето. Что ж, это бывает приятно, но когда возвращаешься домой, в сырую холодную осень, за кратковременные радости с лихвой расплачиваешься долгими насморками и мучительными бронхитами…

— Ты права, зверюшка, не заслужил. Но все-таки пожили мы с тобой неплохо, вот только концовка не получилась.

— Ты и мастером не стал потому, что на третий раунд тебя часто не хватало.

— Ольга Николаевна, — входя, сказала Наташа, — вы можете думать обо мне все, что угодно, но я люблю Евгения Ивановича всем сердцем.

— Ты не оригинальна, девочка, его любили многие.

— Изобразила Казанову… — проворчал Евгений Иванович. — Наташа, чай еще остался?

— Лучше бы ты лег отдохнуть, — поднимаясь, сказала Ольга Николаевна.

— В самом деле, Женя, — задвигая дверь, услышала она горячий шепот. — Ну обними своего котенка, поцелуй вот здесь и здесь…

Ольга Николаевна прижалась пылающим лицом к холодному окну в коридоре. Ноги ее не держали, на глаза набегали слезы. Просидеть здесь до утра? Жаль, Надя будет встречать в Ленинграде, а то можно было бы сойти в Бологом. Или — перебраться в другой вагон? Смешно и глупо, беспорядочное бегство под аплодисменты торжествующего котенка, придется испить чашу до дна. Не взяла сигареты! Вот и пригодился капитан.

— Беспокойные у вас соседи, — поднося зажигалку, сказал он. — Не дают спать?

— Спасибо. Вам тоже?

— Терпеть не могу храпа, — признался моряк. — Привык к отдельной каюте. Впрочем, я вообще мало сплю.

— В наши годы, — подчеркнула Ольга Николаевна, — это вполне естественно. В молодости я спала, как сурок.

И подумала: если начнет сыпать комплименты — уйду.

— В молодости, — эхом повторил моряк. — Хорошее было время.

Они долго и молча курили. Чувствуя на себе его взгляд, Ольга Николаевна думала о том, что он, кажется, неплохой и очень одинокий человек, и если она пойдет навстречу, могут возникнуть отношения. Он интересен и умен, в его черной с золотом форме есть что-то траурное, возможно, он свободен, и отношения, если они возникнут, могут стать перспективными. Она мрачно усмехнулась: свободен или не свободен — обстоятельство, которое не удерживало еще ни одну женщину, какой бы мыслящей и благовоспитанной она ни была. Законы природы жестоки, выживает сильнейший, и женщина, поставившая перед собой цель завоевать мужчину, меньше всего на свете станет терзаться угрызениями совести. Сначала завоюет, а потом позволит себе чуть-чуть изобразить жалость и сострадание к проигравшей — сквозь сытое и плохо скрытое торжество победительницы. И вновь усмехнулась: чем не мысли старшей сестры котенка?

— Спасибо, — сказала Ольга Николаевна. — Все-таки — спокойной ночи.

Наташа, отвернувшись, лежала на верхней полке и читала книгу или делала вид, что читает. Евгений Иванович медленно и задумчиво пил чай, невидящими глазами уставившись в одну точку. В купе было душно, он снял куртку и расстегнул сорочку, и Ольга Николаевна заметила, что черные когда-то волосы на его груди поседели. И ее вновь окатила волна жалости к этому столь долгие годы самому родному ей человеку, изнуренному работой и поздней любовью, человеку, с которым ей суждено было стариться вместе и который выбрал другую долю. О чем он думает? Сама опустошенная, Ольга Николаевна стала уверять себя, что ей это безразлично, но очень быстро поняла, что пытается обмануть себя и что этот человек был и остается единственным, кто ей по-настоящему дорог, каждым прошлым днем своим и годом, каждой клеточкой тела.

Ложечка, которую он держал в руке, упала и звякнула, он вздрогнул и взглянул на Ольгу Николаевну, совсем по-другому, почти так, как когда-то, будто хотел сказать: «Мы оба проиграли, зверюшка, мы оба, и ты, и я». А может, он хотел сказать ей что-то другое, и сказал бы, если бы на верхней полке не лежала юная красавица, которая обрела над ним огромную и страшную власть.

Ты любишь и пока еще, возможно, немного любим, думала Ольга Николаевна, но рукоятка реостата уже неумолимо двинулась вниз, и лампочка будет светить все тусклее. А лет через пять, это по статистике, начнутся радикулиты и спазмы сосудов, потом еще что-то, и ты будешь лежать, седой и небритый, слушая, как в соседней комнате она хохочет с подружками, поет и танцует под видеокассету. Потом, такой день не может не наступить, ей станет тягостно смотреть на жалкое подобие того, кого когда-то покорила, и она разменяет квартиру и уйдет. И прошлое навалится на тебя с неудержимой силой, как сейчас оно навалилось на меня, так, что трудно дышать, и ты, наверное, очень захочешь, чтобы все это было тягостным сном и чтобы, проснувшись, ты увидел рядом с собой свою верную зверюшку. Но я тебе этого не обещаю, прости, родной, не обещаю.

— Нужно немного поспать, — сказала она. — Спокойной ночи.

СТАРЫЕ ДРУЗЬЯ

Повесть

Дорогим братьям — Роберту и Эдуарду

II. РАЗРЕШИТЕ ПРЕДСТАВИТЬСЯ

Сегодня, 9 Мая, надел старую гимнастерку, нацепил медали, выпятил дугой грудь, отправился на Крымскую набережную и никого из полка не нашел. Вася и Птичка в заграничных командировках (вообще-то она Рая, но сызмальства для нас — Птичка), Костя-капитан на праздничной вахте — охраняет порядок и наш с вами покой, Володька-Бармалей приехать не смог — дела не отпустили, Серега Грачев куда-то исчез, а у шашлычной, где в Победу обычно собираются братья-славяне, не было ни транспаранта с полком и дивизией, ни славян. Вспомнилось «перебиты-поломаны крылья», убираемся понемножку из этого мира «в шар земной», как замечательно сочинил поэт-танкист Сергей Орлов. Скоро наши внуки будут здесь встречаться, если другого и более интересного дела не найдут, чем предков вспоминать. Но пока что довольно значительная масса ветеранов еще топает по Крымской набережной, сплошной звон от наград и особенно значков (в детство впадаем — значки до пупа!), все вокруг обнимаются, целуются, из одних песок сыплется, другие орлов-гвардейцев изображают, старушки — боевые подружки с глазами на мокром месте… Хуже нет, чем в такой праздник остаться без своих, шастал одинокий и никому особенно не нужный, кроме как двум мальцам, торжественно вручившим мне цветы… Накаркал! Лыкова Захара увидел, черт бы его побрал! Нужно ведь такое, в Победу — и одного-единственного Лыкова встретить… Словом, пошастал, пообнимался с кем-то, пожал чьи-то руки, вернулся домой и Минуту Молчания просидел перед телевизором один. Соседи стучались, но видеть никого не хотелось, выпил малость, когда зазвучали колокола рахманинского Второго концерта (вот уж действительно нечеловеческая музыка!), и, как всегда, стал вспоминать Андрюшку, не внука, а его деда, родного моего братишку. Моим же внук Андрейка стал по праву наследования, поскольку…

Чтобы вас не путать, позвольте представиться. Я, Григорий Антоныч Аникин, появился на свет в 1927-м. После фронта и госпиталя проучился три года на литфаке, откуда был справедливо изгнан за допущенные на семинаре политическую незрелость и недомыслие, так как на вопрос: «Ваш любимый писатель» — ответил, что таковым является Михаил Зощенко, а когда преподаватель тихо спросил, читал ли я товарища Жданова и известнейшее постановление, тупо заявил, что читал, но больше люблю читать Зощенко, Разоблаченный и разбитый наголову, пошел делать карьеру в народное хозяйство, где последовательно, а также по совместительству занимал ряд должностей: служил ночным сторожем, вахтером, почтальоном, прогульщиком (нанимался прогуливать детей — работа не пыльная и денежная) и завершил трудовую деятельность не где-нибудь, а лифтером в министерстве. Словом, как говорят, ответственный работник, перебрасывался из одной обоймы в другую. Теперь на пенсии, но когда страна просит: «Помоги, Антоныч, без тебя никакая перестройка не получается», разношу телеграммы.

Материальное положение: как инвалид войны получаю колоссальную пенсию плюс льготы плюс телеграммы, живу в сказочной однокомнатной квартире с видом на канал Москвы, одет, обут, сыт и нос в табаке, по праздникам выпиваю, с песнями, но без инцидентов.

Семейное положение: хотя после войны невест был широкий выбор, только одна Машенька, лапушка моя черноглазая, отдала мне свою ручонку, да через год попала под самосвал. Так что живу почти что один. Почти — потому, что брат Андрюшка в сорок восьмом женился, породил дочку Тоню, в пятьдесят втором отправился в места отдаленные и не вернулся, Катя от тоски сошла на нет и умерла от язвы, и Тоня досталась мне. Выучил я ее, выдал замуж (так она меня и спрашивала!) и заполучил в награду внука Андрейку, которого по пятницам забираю из детсада. Живем мы в одном микрорайоне, но врозь, поэтому зятя Степана, слава богу, вижу редко.

Внешность: мужчина я видный, рост метр девяносто, костляв, здоров как бык, лицо в шрамах и вытянутое, как лошадиная морда, вместо правой скулы вмятина, левой руки до локтя не имею, ступня на правой ноге отсутствует (протез). Зато со спины смотрюсь на диво: хотя слегка хромаю, но походка резвая, спина прямая, лысина в солнечный день сверкает, как генеральский сапог. Особые приметы: при волнении заикаюсь, но теперь уже не очень сильно; если смешно — ржу, опять же как лошадь, громко, долго и безудержно, что вызывает у одних веселье, у других возмущение.

Внутренний мир: музыку переношу без ущерба для здоровья (Минута Молчания не в счет), к живописи, особенно к не сегодняшней, отношусь с уважением, но предпочитаю книги, которых за жизнь проглотил тысяч пять штук. Я вообще на редкость везуч (наступил на противопехотную мину, которая должна была оставить от меня одно воспоминание, а отделался, можно сказать, сущими пустяками), но особой зависти достоин благодаря тому, что четырех-пяти часов сна мне хватает по горло. Так что половину ночи, пока весь мир храпит, я в тишине и спокойствии читаю книги и пополняю кладовку, о чем ниже. Только юмор по ночам не читаю, потому что ржу на всю пятиэтажку и нервный сосед Волков стучит в стенку и грозится вызвать милицию. Книги же мы с братом читали запоем с детства, как-нибудь расскажу как за начитанность получили благодарность от самого комполка.

Характер: человек я, в общем, покладистый, в склоках участия не принимаю, за редким исключением, не дерусь, люблю общение с друзьями и серьезный разговор, отсутствующими конечностями не козыряю, но, когда требует дело, бываю настырным и даже нахальным. Недостатки: люблю совать нос в чужие дела, к удовлетворению одних, к ущербу для других; прохвоста могу при случае оскорбить словом; от долгого разговора с дураком зверею. Словом, как писал Зощенко, из тех стариканов, каких по десять штук в каждом трамвае ездит.

Времяпрепровождение. Считается, что пенсионер свободен как воробей, но это относится к бездельникам, которые с утра до вечера гоняют в шахматы и забивают козла, да к бабулям, что круглый день торчат на скамейках и перемывают косточки жильцам. Эх, бабули, говорю им я, сестрички мои языкастые, лучше бы вы детей пасли или территорию от мусора расчищали, а вечером бы приоделись и на дискотеку, рок и брейк крутить. А то кто же к вам свататься будет, толстухи мои ненаглядные? Так им добра желаешь, а они тебя же облают за это. Лично я занят сверх головы, неделя вперед по часам расписана, как у старого кореша, сержанта Васи Трофимова, нынешнего заместителя министра. К слову, раза два в году он ко мне приезжает, он ко мне, а не я к нему, так как его Галина терпеть меня не может. Почему? А вы поставьте себя на ее место: муж — государственный человек, черная «Волга», гости — чуть не о каждом в газетах пишут, и вдруг среди них появляется хромое однорукое пугало в задрипанном костюмчике, с бандитскими отметинами на портрете, да еще могущее в самый неподходящий момент заржать, безо всякого удержу и до икоты. Столбняк! Шокинг, как говорили наши бывшие союзники-англичане.

Вы, конечно, вправе усомниться, чем же этот старый хрен так занят, что время у него по часам расписано? Как уже было сказано, в пятницу вечером я забираю Андрейку к себе, в субботу шкет целиком мой. А бывает, и. в воскресенье, когда Степан и Тонечка шастают по гостям или у себя шабаш устраивают. За два дня отчитался? Ну и в остальные дни дел хватает, вот что, к вашему сведению, записано на завтра-послезавтра: 1. Елизавета Львовна. 2. Генерал. 3. Телефон Мишки-пушкиниста, и еще много всего, не считая телеграмм. Ну а книги и графоманство не в счет, это по ночам.

Вот мы и подошли к кладовке. Первым из нас стал баловаться пером Андрюшка, один его рассказ даже в газете напечатали, а потом, особенно с уходом на пенсию, и я чуть не каждый день час-другой мараю бумагу. Понимаю, что нелепо, но за жизнь столько всего вместилось… Финскую бумагу поставляет мне Вася, шариковая ручка — тридцать пять копеек, время — оно вообще бесплатно, мозгов не жалко, вот и пишу. Иной раз перечитываю — ну, чистая графомания, а в другой раз — вроде ничего, полти как у людей. Умом, конечно, сознаю, что никто этого печатать не будет, но в душе этакий червячок: а вдруг? К тому же ни слава, ни деньги мне не нужны, выбросят в корзину — плакать не стану.

Прошла Минута Молчания, разнюнился и полез в кладовку, где в канцелярских папках полпуда рукописей, большей частью про нас с Андрюшкой, кое-что о других. Тридцать пять лет прошло, как его нет… Братишка мой младшенький, на полчаса позже родился. Внук — вылитый дед, за что я этого шкета и люблю. Эх, красиво мы пожили! Только уж очень мало, шрам на сердце из-за Андрюшки, боль куда сильнее, чем в госпитале болели челюсть, левая рука и правая ступня. Нет, что ни говори, красиво пожили! Чего мы только не вытворяли! Особенно в войну — когда, во-первых, выживали и, во-вторых, обманным путем прорвались на фронт. Вот сижу, листаю странички… Скажете, в сентиментальность впадает старый хрен, бьет на жалость? Ну, впадаю, ну, бью, я ведь пока что не в урне, а живой, с нервами и сердцем. Пока живой — значит, с недостатками, их только у покойников не бывает. Рассказать, как мы с Андрюшкой в войну выживали? Не интересно — можете пропустить, ваше дело, только я все равно не раз и не два об Андрюшке вспоминать буду.

III. НА ТОЛКУЧКЕ

(Взято из кладовки)

— «Беломор» три — пара, «Казбек» два рубля штука!

Толкучка бурлит, кричит и клокочет, разливается людским морем, вздувается пузырями — это когда народ сбегается на скандал.

— Оголец, давай десяток! — Ремесленник в замызганной гимнастерке и ботинках на босу ногу достает деньги.

— Пятнадцать целковых, — напоминаю.

— Держи.

Андрюшка и я — приметные на толкучке люди. Мы здесь с утра до ночи: торгуем папиросами, едим, ругаемся с милиционерами, деремся с конкурентами. Летом мы живем на толкучке, а домой ходим, как в ночлежку. Мы шныряем по толкучке, продираемся сквозь толпу — голодную, взволнованную ожиданием удачи, орущую толпу. Здесь все может быть: вдруг уходящий в армию работяга задешево продаст фуфайку или загулявший фронтовик, приехавший на побывку, отдаст за бутылку разливной водки трофейные сапоги, да еще банку свиной тушенки в придачу. Смотри в оба, не прозевай!

— Гришка, сюда! — кричит Андрюшка. Бегу к нему. У Андрюшки собачий нюх, снова угадал оптового продавца: пять больших пачек «Беломора» по сто штук в каждой. Торопимся рассчитаться, пока не набежали конкуренты, и прикидываем выручку. Это рублей двести пятьдесят чистого дохода — буханка пеклеванного хлеба, или полкило сахара, или две пары крепких чулок для мамы, мы давно ей обещали. Удача!

— «Беломор» три — пара, «Казбек» два рубля штука!

Торговля идет, деньги дешевые, весна сорок третьего!

Нечесаный детина с опухшей рожей продает хлебную карточку.

— Как же три недели без хлеба жить будешь? — жалеет его белая старушка, божий одуванчик. Мы слушаем — на толкучке редко жалеют.

— Не твоя печаль, мамаша, — хрипит детина, — похмелиться надыть.

— А кушать-то что будешь, глупая твоя голова? — скорбит старушка. — Постой, сынок, карточка-то иждивенческая… Неужто сынов хлеб продаешь?

Детина грязно ругается и уходит подальше. — Зверь, дикий зверь, — шепчет ему вслед божий одуванчик. — А я-то, дура, пожалела…

— Всех не пережалеешь, мамаша! — весело говорит молодой вихрастый инвалид на костылях. У него ослепительно белые зубы и бешеные глаза. — Война, мамаша, понимать надо. Пусть пьет, гадюка.

— Людям ногу свою простить не можешь? — сердится старушка.

— Фрицам, мамаша, а не людям, — беззлобно поправляет вихрастый. — Кому зажигалки?! Налетай, братва, наборные, с трофейными камнями!

— А-а-а!

Бьют вора. Бежим на зрелище, но поздно. Раньше подоспел милиционер, выхватил из толпы скрюченного огольца с разбитой мордой и поволок в дежурку. Это Витька Чекан, базарный вор и сволочь, у ребенка из рук лепешку может выхватить. Рядом бегут свидетели — не ускользнуть Чекану. Мы довольны: с ним у нас чуть не каждый день драки, он нас невзлюбил, но вдвоем с Андрюшкой мы — сила.

— Квас на сахаре — рупь стакан! Студеный квас, рупь стакан!

Солнце жарит разгоряченную толкучку. Доходная штука — квас.

— Врешь недорого берешь, тетка, сахаром и не пахнет!

— Какой там сахар, на сахарине, сынок! — признается тетка.

— «Беломор» три — пара!

— Давай пяток, — говорит старикан с пиджачишкой в руках, утирая пот. Пиджачишка дрянной, заплата на заплате, долго торговать будет.

— Семь пятьдесят, папаша.

— Скинешь целковый?

— Прокурор скинет.

— На, считай.

— Еще двугривенный, — уточняю.

— Дошлый, — ворчит старик, добавляя монету. С наслаждением закуривает. Косится на покупателя.

— Почем фрак, папаша?

— Три сотни.

— С царского плеча?

— А как угадал?

— Я, папаша, сызмальства смекалистый. Берешь любую половину?

— Давай две и таскай, сносу не будет.

— Держи, папаша, свою вещь поосторожней, заплаты потеряешь.

— Лады, гони полторы, — безнадежно кивает папаша.

— Гришка, Андрюшка!

Нас подзывает Петрович, безногий инвалид, одна из достопримечательностей толкучки. Он занял уютный уголок у забора, где никто не отдавит его культи. На мешковине перед ним лежат примусные иголки, ключи без замков и замки без ключей, шпингалеты и всякая прочая мура, на которую, однако, всегда находятся покупатели и которая кормит Петровича.

— Во-он баба с леденцами, купите одну штуку.

Я приношу Петровичу заказанного петуха на палочке.

— Сю-юрприз! — подмигивает он, сдвигая в улыбке сизый и страшный шрам на щеке.

Петровича любят, он — базарный философ. Возле него вечно кто-то торчит, чешет язык.

— Значит, хороша жисть? — допытывается очередной собеседник.

— Хор-роша! — улыбается Петрович.

— Неужто и тебе хорошо? Ног нет, жену разбомбили…

— Дубина ты стоеросовая, — ласково разъясняет Петрович, — думает-то мозг, а не ноги. И расходов на ботинки нет — чистая экономия. Жену, конечно, жаль, но Костик-то у меня остался. Костик-то — мой!

Рядом с Петровичем свернулся во сне полуголый человек лет трех-четырех, Костик, баловень толкучки, единственное на свете существо, которое привязывает Петровича к жизни.

— Ноги-то где потерял, Петрович? — в сотый раз спрашивают из желания угодить.

— Под Ельней фрицам оставил на закуску, — в сотый раз отвечает Петрович.

— А заплатили?

— Фрицы — народ аккуратный, за каждую ногу по полтанка отдали.

— Закури, Петрович, — Андрюшка протягивает папиросу.

— Спасибо, я потом, — Петрович прячет папиросу за пазуху. — На сон грядущий, чего ее тут переводить. Ну, кто там из вас Андрюшка, кто Гришка, когда, герои, за орденами поедете?

— Военком уже обещал, — врет Андрюшка. — Может, летом.

Ничего нам военком не обещал, гоняет как собак. Но Петрович считает, что шансы у нас есть. У него нарубашке «Отечественная война» I степени, за такой орден мы бы отдали по десять лет жизни.

— Кому баян? Э-эх!

По толкучке разливается залихватская мелодия.

— За сколько отдашь?

— Тебе — бесплатно, полтора куска. Бери, морская душа, сам играет.

Чубатый парень в тельняшке раздвигает мехи, зажмурясь, проходит по клавишам умелыми пальцами. Трех пальцев не хватает, да и рука у чубатого в локте чуть сгибается, но действует он ловко.

— Хорош струмент, да денег нет, — честно признается он. — Может, часы возьмешь?

— Анкер, цилиндр?

— Цилиндр.

— Таскай сам. Кому баян, даром отдаю! Э-эх!

Чубатый, не сводя с баяна глаз, решается.

— А сапоги баш на баш?

— Подметки целые? Какой размер?

— Сорок третий. Две недели как из госпиталя, новые получил.

— А сам босиком уйдешь?

— Чувяки куплю. Не идет?

— Бери, твой баян. Погоди, дай напоследок… Эх! Не для меня-я весна-а-а придет, не для меня Дон разольется, и сердце радостно забье-ется восто-оргом чувств не для ме-еня!

— На фронт, братишка?

— Завтра на пересыльный. А сапоги бате будут. Сыграй, морская душа, чтоб знал, в какие руки отдаю.

— Прощай, прощай, моя Оде-есса, тебя я грудью защищал, и за тебя, мо-оя Оде-есса, жисть молодую я отдал! Спасибо, браток, воюй, я свое отвоевал… По полю танки грохота-али, танкисты шли в последний бой, а молодо-ого лейтенанта несут с разбитой головой, а молодого…

— Пивка по кружке?

— На чувяки осталось, братишка.

— Я ставлю.

Мы с завистью смотрим вослед этим, с баяном. Нам до зарезу нужно на фронт, а мы тут торгуем.

— «Беломор» три — пара, «Казбек» два рубля штука!

Молча стоит женщина, ее губы сжаты, на каменном лице — неподвижные сухие глаза. В руках она, как похоронную, держит новый мужской костюм. Совсем новый, со свадьбы, наверное, ненадеванный. — Дай две штуки.

— Пожалуйста, тетя, курите на здоровье. У нас тоже отец был на фронте.

— Был?

— Да, тетя, под Сталинградом…

— Самовар даром продаю, налетай, граждане! Тульский!

— Семечки каленые, на масле жарены, два рубля стакан!

Мы с Андрюшкой закусываем: два больших помидора по десятке за штуку и по куску хлеба с тыквяным повидлом, двадцать пять пара.

— Жареной бы картошки с печенкой, — мечтаю я, глотая последний кусок.

— А помнишь в «Салават Юлаеве» целиком барашка жарили на углях, — облизывается Андрюшка. — Вот бы чего слопать!

Аббата Сийеса[1] как-то спросили, что он делал при якобинцах, в период кровавого террора. Он ответил: «Я оставался жив». Мы, пацаны, тоже хотим выжить. Мы худющие и длинные, нам по пятнадцать с половиной и брюхо у нас вечно пустое.

Война!

Отец погиб на фронте, и месяца с похоронки не прошло, мать вкалывает по четырнадцать часов на заводе, ей не до нас. Не тянет нас домой.

Осталось продать штук десять папирос.

— Сами выкурим, — предлагает Андрюшка. — Давай просто так пошляемся.

Подсчитываем дневную выручку: как раз на полбуханки хлеба и на пару чулок. Оборотный капитал — в карман подальше, на завтра.

Темнеет, толпа распадается на куски, расползается. Вечером на толкучке опасно. Уходим и мы, в военкомат — мыть полы. Мы уже давно подлизываемся к Ивану Михалычу, военкому.

У меня еще много всего в кладовке…

Вот и прошел День Победы… «Никто не забыт, ничто не забыто», как сказала ленинградская блокадница Ольга Берггольц, святая мученица. Пройдет салют, угомонятся вокруг, буду ее читать.

КОЕ-ЧТО ИЗ ПРОШЛОГО, МОНТЕНЬ И СОВЕТ ВЕТЕРАНОВ

Прежде чем перейти к дальнейшему повествованию — об одном важном обстоятельстве.

На том самом месте, где нынче раскинулся наш микрорайон, еще лет тридцать назад утопали в садах деревни. Точно знаю, что на месте моей пятиэтажки вилась кривая, с выбоинами и ухабами улочка. Старожилы по сей день спорят, что где было: одни доказывают, что там, где Васильевых коровка мычала, нынче «Волга» стоит, а на месте курятника — агитпункт, а другие — наоборот:

агитпункт там, где коровка мычала, а писательская «Волга» (у нас и настоящий писатель живет в кооперативной девятиэтажке!) на месте курятника. Спорят и вздыхают — ностальгия! Но сие к делу отношения не имеет, важно другое: когда в конце двадцатых индустриализации потребовались крепкие мужики, для них на этой далекой московской окраине соорудили не то чтобы роскошное, но по тогдашним временам почти что сказочное жилье — длиннющие бараки. Удобства — как в песне Высоцкого: «На тридцать восемь комнаток всего одна уборная», и та во дворе. Жили трудно, но весело, особенно наш брат — мальчишки: дружили и дрались с деревенскими, воровали яблоки и груши, до синевы купались и ловили шпионов — тогда мода была такая, угадывать в незнакомом прохожем шпиона. А лет тридцать назад Никита Сергеич Хрущев (спасибо ему, волюнтаристу!) приказал кончать с бараками и подвалами, и, как грибы после дождя, начали расти пятиэтажки со всеми удобствами. Это сегодня ругаются, надо было, мол, кирпичные строить, забывая, что жили бы в бараках и подвалах еще лет десять. А тут всех нас — из шалаша да в рай! Готова пятиэтажка — прощай, бараки-клоповники, на их месте еще пятиэтажка — прощай, деревня! Жалко, конечно, коровок и садов, а куда еще Москве деться?

Поясню, почему это обстоятельство важное. А потому, что мы, старожилы, в своем микрорайоне знаем друг друга с детсадовских горшков, со школьных парт. Подружки, которых мы за косички дергали, нынче бабушки, да и мы сами тоже давно козлами не скачем. Лишь чудом уцелевший от градостроительства дуб стоит, как стоял, могучий и навсегда. «Здесь мой причал, здесь все мои друзья», — как поется в знаменитой песне «Течет Волга». Потом, конечно, появились и фронтовые друзья, но причал мой здесь.

У меня есть верная примета: если день начинается со встречи с хорошим человеком, то кончается бранью, с угрозами и выражениями. Я уже собрался было к Елизавете Львовне, как позвонил Ваня Медведев (полвека назад был Ваня!), председатель нашего совета ветеранов: «Антоныч, есть дело, жду тебя в девять тридцать». — «Какое дело, Иван Кузьмич?» — «Службу забыл, солдат! Ладно по секрету: несмотря на твои незрелые высказывания, совет тебя отметил».

Человек слаб, ему куда приятнее, когда его хвалят, а не топчут ногами. Отправился в соседний дом, где на первом этаже обосновался совет ветеранов. Вообще я там нечастый гость: бесконечные воспоминания, кто где воевал и какие подвиги за ним числятся, порядком надоели, тем более что, кроме самого Медведева, никто из нас на фронте особенно не отличился. К тому же несколько лет назад я, как напомнил Медведев, незрело высказался, чем вызвал гневное возмущение и общественное ветеранское порицание. Виной тому оказалась моя начитанность. От Мишки-пушкиниста, нашего с Андрюшкой старого кореша, я узнал, что Александр Сергеевич любил философа Монтеня и частенько его почитывал. А нужно сказать, что к Александру Сергеевичу я отношусь с исключительным уважением и вкусу его всецело доверяю. Охоту на Монтеня я начал с букинистических магазинов, где подвергся унизительному и обидному осмеянию со стороны продавцов, с постукиванием пальцем по лбу и ядовитым: «А Плутарха не желаете? Овидия Назона и Апулея завернуть не прикажете?» Один сердобольный букинист, книжный червь старой школы, проникся ко мне сочувствием, посоветовал не тратить время зря и отдаться на съедение толкучкам, что я и сделал: шастал по ним с плакатом на груди, вроде тех, что носят бездомные американские негры, с надписью: «Нужен Монтень». Плохо зная чернокнижную конъюнктуру, я и здесь прослыл человеком несерьезным, наивняком и даже мошенником, ибо предлагал за Монтеня не воистину ценный товар, вроде «Пером и шпагой» и «Брильянты для диктатуры пролетариата», а бог знает что — всякого рода классику. Шастал по толкучкам я недели две, заслужил от книжных жучков малопочетное прозвище «старый лопух», но зато познал подлинную стоимость художественной и почти художественной литературы, что и привело меня в конце концов к заслуженному небывалому триумфу. Испросив на коленях прощения у скончавшегося четыре века назад великого философа, я нагло начертал на плакате: «Меняю дореволюционный «Половой вопрос» с иллюстрациями на двухтомник Монтеня», с высоко поднятой головой отправился на толкучку, где сразу же из наивняка, старого лопуха и мошенника превратился в исключительно уважаемого жучками коллегу. Через каких-нибудь полчаса один из них, почти что интеллигентный и авторитетнейший на толкучке пройдоха, организовал мне обмен баш на баш плюс десятка, которую я уплатил в качестве отступного за членовредительство, ибо с таким искренним чувством благодарности обнял пройдоху, что вывихнул ему плечо. Самое интересное, что «Половой вопрос» я обнаружил у бабки Глаши, которой приносил пенсию, подготовленным к сдаче в макулатуру, так что бесценный Монтень достался мне практически бесплатно. Эту неслыханную великолепную чернокнижную операцию я полагаю одной из удач своей жизни. Читаю я двухтомник, как верующий Библию, истово и с преклонением, и многое себе выписываю, дабы чужой мудростью обогатить свои мозги. Из-за Монтеня я и пострадал. Когда к сорокалетию Победы ветеранов поголовно наградили орденами Отечественной войны, состоялось общее собрание с бурным торжеством и ликованием — шутка ли, все вдруг стали орденоносцами. И тут я взял слово.

— Боевые товарищи и друзья, — сказал я, — кто из вас читал. Мишеля Монтеня, великого французского философа периода средневековья, поднимите руки… Но хоть слышали? (Неодобрительные реплики из зала.) Так вот, дорогие мои, относительно орденов Мишель Монтень говорил, цитирую дословно: «Так как вся ценность и весь почет этих знаков отличия покоятся на том, что они присваиваются лишь небольшому числу людей, то широкая раздача их равносильна сведению их на нет». Том первый, страница 335 (снова неодобрительные реплики в адрес Монтеня и мой). Итак, чего обрадовались? Давайте нашей коллективной памятью припомним, за что солдат такой орден на фронте получал. Вот ты, Калугин, за подбитый танк, а ты, Величко, за пять или шесть «языков» и так далее. Это я понимаю, кровью своей «Отечественную» заработали! А тут на тебе — всем без разбора, даже мне, который с натяжкой «За отвагу» получил. Знаете, за какие заслуги нам ордена дают? За то, что мы до сих пор живы. Поэтому вношу предложение: обратиться к правительству с призывом сэкономить драгоценные металлы и вместо орденов отчеканить в честь сорокалетия бронзовые медали.

На этом я закончил и сошел с трибуны, сопровождаемый на сей раз словесными оскорблениями моей личности: «Червь книжный!.. Против кого хвост подымаешь, такой-сякой-пересякой?.. Сколько нас осталось, в музеях скоро будут показывать, так тебя перетак!»

На это я с места проревел, что осталось, конечно, не так уж много, но всех бы я в музеях не показывал, особенно тех, кто зеленой книжечкой потрясает и повсюду без очереди прется. Ладно, ликуйте и носите на здоровье, пусть вам всегда светит солнце.

С той поры в совете на меня косились, а Захар Лыков, заместитель Медведева, вообще окрестил «идеологически чуждым и вредным элементом» (он из своего фронтового военного суда передовую и в бинокль не видел, а тут на тебе — боевой орден!). И вот элементу такой звонок. Явился, Медведев взял меня под руку, и мы оба прохромали к стенду, на котором среди десятка фотокарточек красовалась и моя. Под каждой краткое описание наших подвигов и общая подпись: «Воины Великой Отечественной, простые советские солдаты, из тех, на которых земля держится».

— Не скрою, на стенд ты прошел с трудом, — сообщил Медведев. — Заслуги заслугами, а многих разозлил. Ну, доволен?

— Никак нет, товарищ полковник, — говорю, — недоволен.

— Неужели подвиги слабо отражены?

— Наоборот, преувеличены, не я дзот обезвредил, а в основном Андрюшка.

— Так чем же ты недоволен?

Медведев ко мне относится дружелюбно, я тоже испытываю к нему давнюю симпатию — парень был из нашего барака, только лет на пять постарше.

— А порассуждать можно?

— Можно, только оставь Монтеня в покое. Кстати, когда дашь почитать?

— Вот тебе ключ, иди ко мне и читай, а из дому не дам. Бери любую, а эту не дам. Значит, чем я недоволен? Я решительно возражаю против того, что я человек простой. Вот ты, Иван Кузьмич, простой человек или нет? Если бы про тебя написали: «Простой советский полковник, простой Герой Советского Союза» — как бы ты реагировал? Раз ухмыляешься — значит, реагировал бы с некоторым недоумением.

— Это ты зря, Гриша, все мы простые люди.

— Даже Сталин был простой?

— Ну, этого я бы не сказал.

— Ты это не говорил, ты это пел! «И смотрит с улыбкою Сталин, советский простой человек». Пел?

— Ну и демагог же ты, Аникин!

— Погоди, разрешил рассуждать — поехали дальше. Тот, кто ввел в обиход это словечко, был очень себе на уме, выгодным оно ему показалось. Раз ты простой — крути баранку, бей кувалдой, аплодируй, когда прикажут, а думать за тебя будут другие. Простыми, Кузьмич, бывают только бараны, а человек, если он не полный кретин и губошлеп, существо исключительно сложное. Представляешь, с какой улыбкой слушал товарищ Сталин ту песню? Простой великий кормчий, простой отец всех народов — звучит!

— Так что же ты предлагаешь? — ухмыльнулся Медведев.

— Официально или между нами?

— Лучше между нами, а то, чует моя душа, полетишь со стенда…

— А можно ссылаться не на Монтеня, а на Петра Великого?

— Черт с тобой, ссылайся.

— Тогда так. Насчет простых людей я предлагаю ввести табель о рангах, как было сделано Петром. Лучше всего в зависимости от оклада: получаешь до сотни рублей в месяц — простой, как веник; от сотни до двух — простак, от двух до трех — полупростак, свыше трех, но без персональной машины — скажем, сложноподчиненный, а если…

— Ладно, кончай треп, — предложил Медведев. — Как праздник провел? Я тебе три раза звонил, уходил, что ли?

— Отключился, Кузьмич, чокался с Андрюшкой рюмкой.

— Поня-ятно… Помощь совета нужна, Антоныч? Имею в виду твою бурную деятельность.

— Спасибо, будет нужда — обязательно обращусь.

— Мне звони, Лыков может послать тебя подальше.

Захар Лыков у нас самый активный общественник, проныра, какого свет не видывал. Юрист, все законы знает, а ведь лет пятьдесят назад мы с Андрюшкой лупили его за ябедничество. Но сам Кузьмич на своем протезе до бедра не очень-то побегает по инстанциям, вот и держит Лыкова выбивать для ветеранов автомашины и холодильники, улучшать жилищные условия и прочее. Здесь Лыков и в самом деле бесценный человек, ветераны за версту шапки снимают.

— Нужен мне твой любимый Лыков, как расческа.

— Ну, насчет любимого ты заблуждаешься… А мне с тобой, Гриша, тоже нужно кое о чем посоветоваться, через пару дней позвоню.

Хорошо знаю, что беспокоит полковника, но не подаю вида, киваю.

На сем мы расстались, и я отправился к Елизавете Львовне Волоховой.

IV. КАК Я СТАЛ КВАЗИМОРДОЙ

Весна сорок первого. Входит в наш класс директор, а за ним — мы так и приросли к своим партам — красавица девчонка, стройная, синеглазая, с пышными русыми волосами. Приросли, а дисциплина дисциплиной. Василия Матвеича побаивались не только мы, но и наши родители.

— Ишь, уставились, — усмехнулся директор, — что, хороша? (Новенькая зарделась.) Обалдели? Неужто влюбились? (Новенькая вспыхнула.) И правильно сделали, в ваши годы я бы обязательно влюбился. Через два года, когда вы, шпаргальщики, куряки и стеклобои, будете вылетать из гнезда, на выпускном вечере расскажу, как с первого взгляда влюбился в киноартистку Веру Холодную. Разрешаю напомнить. А теперь жестоко вас разочарую: перед вами Елизавета Львовна, которая будет вас, сорвиголов, учить русскому языку и литературе. Что, снова обалдели? Да я и сам, признаюсь, думал, что это ваша ровесница пришла поступать, а посмотрел документы — глаза на лоб: двадцать два года Елизавете Львовне, и она — слышите, усатики? — замужем и мать двух пацанят!

— Василий Матвеич… — с упреком сказала учительница.

— Теперь так, — весело продолжал директор. — Аникины воздвигнитесь! Как видите, Елизавета Львовна, эти братья-разбойники похожи друг на друга, как телеграфные столбы, и не раз были пойманы с поличным, когда выползали к доске один вместо другого. Но как минимум на неделю они обезоружены: у Андрея со вчерашнего дня фонарь на лбу, заработанный в драке… Подожди, подожди, а ты не Гришка? Черт, у кого из вас фонарь? (Общий смех.) Ладно, разберемся… Видели у меня дома саблю?

— Видели, — несколько голосов.

— С ней я воевал у Пархоменко, — удовлетворенно припомнил директор. — А что висит рядом с саблей?

— Нагайка, — несколько голосов.

— Точно. Так запишите, если кто-нибудь обидит Елизавету Львовну, всыплю этой самой нагайкой по… догадались?

Общий смех.

— Значит, догадались. Всыплю и папу попрошу, чтобы ремнем добавил, — директор подмигнул.

Общий смех.

— Приступайте, Елизавета Львовна, — директор пожал ей руку и торжественно вышел — высокий, крупноголовый, седой, с орденом Красного Знамени на стареньком френче.

Елизавета Львовна села за стол, взяла журнал, устроила перекличку и сказала:

— Я хочу вам рассказать, почему полюбила книги…

Всегда, когда иду к Елизавете Львовне, вижу перед собой эту сцену. Нам было тогда по четырнадцать-пятнадцать, влюбляться мы уже научились, но раскрытая директором тайна (двадцать два, почти что старуха!) остудила горячие головы. К тому же за учительницей после уроков частенько захаживал ее муж, богатырского роста военный со свирепым лицом; через несколько месяцев он погиб под Вязьмой…

Ладно, все это в прошлом, а нынче Елизавета Львовна — стройная сухонькая женщина под семьдесят, все еще красивая — для нас, на чьих глазах она старилась. И сегодня я шел не для воспоминаний и закатыванья глаз («ах, как давно это было, не правда ли?), а с весьма конкретным делом, я бы даже сказал — кляузным, с перспективой мордобоя. Помните двух пацанчиков, о которых говорил Василий Матвеич? В войну мы их всем классом помогали выращивать, особенно Птичка, которая дневала и ночевала у овдовевшей учительницы. Забавные были мальчишки, шустрые и прожорливые, как воробышки. Старшему, Юрику, уже скоро пятьдесят, младшенькому, Игоречку, сорок восемь — выросли ребятки, мало я их ремнем воспитывал, балбесов!

Мало, преступно мало и плохо воспитывал, не получился из меня Макаренко — милейшая Елизавета Львовна и сердобольная Птичка мешали на каждом шагу. Созрев, балбесы окончили институты, обзавелись семьями, квартирами и машинами, сделали примитивную карьеру — и оставили мамулю в покое? Черта с два! Время от времени я вдруг обнаруживал зияющие дыры на книжных полках, исчезновение старинного комода и прочее. А с неделю назад, зайдя, ахнул: на кухне — больничная тумбочка без дверки и два табурета, в комнате — опять же больничная коечка, покосившийся шкафчик, полка с книгами (это из тысячи томов всю жизнь собираемой библиотеки!), столик и два стула — все из того ассортимента, по которому свалка плачет.

— Привет, мама Горио! — от души сказал я. — Наконец-то вы избавились от мещанского уюта и, догадываюсь, от сберкнижки.

— Детям нужнее, — строго указала Елизавета Львовна, — я уже с ярмарки.

— Прошу прощения, свои фотографии они со стен не содрали… У-у, цыпочки! Юрик на велосипедике, Игоречек на горшочке… Монтеня-то хоть себе оставили? — Я порылся в полке, вытащил второй том. — Так, так, так … о родительской любви… нужно ли родителям: раз деваться в пользу любимых детишек… страница 431… читать?

— Я помню, — покорно сказала Елизавета Львовна. — Не надо, Гриша.

— Ну, мебель — бог с ней, американский посол все равно к вам в гости не придет. Но почему отдали библиотеку? — заорал я. — Полвека собирали по крохам! Ведь они ее толкнут букинистам!

— Внукам нужна дача.

— Ага, понятно. А ну-ка покажите сберкнижку!

Молчание.

— Тоже понятно. Выцыганили до копейки?

— Гриша, забудьте этот жуткий жаргон, вы же интеллигентный и начитанный человек.

— Я хам и осел, Елизавета Львовна! У меня рука чешется кое-кому врезать!

— Не клевещите на себя, Гриша, и не драматизируйте: у меня небольшие потребности и хорошая пенсия.

— И пустая квартира… — пробормотал я, и вдруг, озаренный внезапной догадкой, с доверчивостью деревенского простака спросил: — Как на сегодня с обменом?

— Пока еще не знаю, — столь же доверчиво ответила Елизавета Львовна. — Дети все заботы взяли на себя, ищут варианты.

— Добряки они у вас, — с умилением сказал я.

— Да, они хорошие дети.

— А где вы будете жить? — тихо зверея поинтересовался я.

— Думаю, что с Юриком. Хотя Игорь настаивает, чтобы его семье я тоже уделяла внимание.

Я хотел проорать, что жить она будет в приюте для престарелых, но вовремя сдержался, поскольку у меня созрел план будущих действий.

И вот я топал к Елизавете Львовне, так как получил разведданные, что дети нашли вариант и будут вместе с маклером у мамули в десять утра. Я топал на хорошем взводе, прикидывая, с чего начать: выбросить в окно маклера, а потом отлупить балбесов, или начать с балбесов, а уже потом кончать маклера? Решил действовать по обстановке. Притопал как раз вовремя, обе машины стояли у подъезда.

— Привет честной компании! — рявкнул я с порога, усаживаясь на табурет, с которого при моем появлении обеспокоенно вскочил Юрик. — Излагайте с самого начала.

И подмигнул маклеру, трухлявому мужичонке с такими честными глазами, что я под любое обеспечение не одолжил бы ему и гривенника.

— Кто это? — шепотом спросил трухлявый.

— Аникин! — Я вскочил с табурета, прохромал к маклеру и с чувством пожал ему руку, да так, что он взвыл — это я умею. — Елизавета Львовна, подтвердите, как говорил товарищ Бендер, мои полномочия.

— Григорий Антонович старый друг семьи, — сообщила Елизавета Львовна. — Он нам поможет, у него связи в исполкоме и большой житейский опыт.

Сыночки озадаченно посмотрели друг на друга и на маклера, глаза которого стали еще честнее. Такие я видел как-то в поезде у карточного шулера, за пять минут до того, как его начали бить. Проведя безмолвный обмен мнениями, эта троица пришла к выводу, что я здесь пятый и нужен им не больше, чем такая же по счету нога собаке.

— Но у нас строго конфиденциальный разговор, — возразил старшенький. — Дядя Гриша, при всем своем уважении…

— Вы же знаете, дядя Гриша, как мы вас любим, — сюсюкнул младшенький. Но у нас дело семейное, и мы…

— А в институты вас пробивать и стипендии вам вышибать — было не семейное дело? — рыкнул я. — А ваших щенков в детсады устраивать? А права на машины в милиции выручать? Не теряйте времени, мои золотые, у меня его мало, всего три часа. Пусть излагает этот гражданин, к которому я с первого взгляда начал испытывать полное доверие.

Трухлявый приосанился и взглядом подтвердил, что интуиция меня не подводит и он именно тот человек, к которому следует испытывать полное доверие. После чего изложил суть дела. Она заключалась в том, что ему удалось создать обменную цепочку из четырех звеньев, и если эту цепочку реализовать, то каждый из сыновей вместо двухкомнатной получит трехкомнатную квартиру — к всеобщей радости и ликованию. А раз все стороны на цепочку согласны, то остается лишь хором проскандировать «гип-гип-ура!».

— А квартиры-то хорошие? — поинтересовался я.

— Более чем! — заверил трухлявый. — Более чем! Дома кирпичные, кухни по восемь метров, комнаты изолированные, лифт, телефон — я лично такой удачи не припомню. — Он изобразил работу памяти и уверенно повторил: — Нет, не припомню.

— Ну тогда, — весело предложил я, — гип-гип…

— Ура! — подхватила троица.

— А вы, Елизавета Львовна, почему «ура» не кричите? — жизнерадостно спросил я.

— Мамуля согласна, — заторопился старшенький. — Ты ведь согласна, мамуля?

— Конечно, родной, раз так нужно… Тем более такой хороший вариант, — с живостью добавила она, — наконец-то у внуков будут отдельные комнаты. Да, это очень хорошо, очень…

Елизавета Львовна волновалась, на ее глазах выступили слезы, и черт бы меня разорвал, если это были слезы радости!

— Ну, раз хозяйка согласна, то дело в шляпе! — возвестил я. — Сварганили! Извините, гражданин, вы мне не представились, можно я буду по-дружески называть вас прохвостом?

Маклер негодующе подскочил на стуле.

— Дядя Гриша! — хором воскликнули сыночки.

— Гриша… — с упреком произнесла Елизавета Львовна. — Простите, Александр Александрович, Григорий Антонович бывает несколько эксцентричен.

— Это после контузии, Сан Саныч, — я примирительно хихикнул. — Скверная штука — контузия, кровь вдруг начинает бунтовать, и происходит смешение понятий, вот иногда и обидишь очень хорошего и бескорыстного прохво… извините великодушно! — человека вроде вас. Ведь вы бескорыстны, правда? Юрик! Игорь! Вам чертовски повезло, что вы встретили такого человека! Вы это понимаете? Однако вернемся к нашим баранам. Итак, Елизавета Львовна остается без квартиры. Так?

— Никоим образом! — воскликнул Юрик, протестующе поведя пальцем, будто призывая на помощь взирающие со стен свои и братика многочисленные фотографии.

— Как вы могли подумать, дядя Гриша, — укоризненно вымолвил Игорек.

— Мама будет жить у меня, — сказал Юрик.

— У меня, — возразил Игорек.

— Словом, у нас, — подытожил старшенький.

— Славные вы мои, — я вытащил платок и приложил его к глазам. — Елизавета Львовна, у вас верные и преданные дети!

Дети склонили головы в знак согласия с этим выводом.

— Славные мои, — проникновенно повторил я, — в вас я всегда был уверен, вы — олицетворение сыновнего долга. Но вот что меня беспокоит: а если ваши супруги поднимут визг?

Славные и преданные дружно запротестовали.

— Гриша, — Елизавета Львовна гордо вскинула голову — вы забыли, что у меня в Свердловске живет сестра.

— Забыл! — Я хлопнул себя рукой по лбу. — А ведь это решает дело! Когда они вас выгонят на улицу… прошу прощения, это не я, это контузия! — словом, все в порядке! Сан Саныч, где заявление Елизаветы Львовны, я должен посмотреть, правильно ли оно написано.

— Вот оно, но я сам посмотрел и не понимаю…

— И не поймешь, прохвост! — рявкнул я, вырывая у него из рук бумагу. — Ой, ой, ой, что я делаю! — на пол полетели обрывки. — Батюшки, что я натворил! А теперь — брысь!

— Квазиморда… — пробормотал прохвост. — Ах ты Квазиморда! Мили-ция!

Последний вопль он изверг, будучи в воздухе. Я ухватил его за шиворот, подтащил к двери и, с удовлетворением прислушиваясь к треску лопающейся ткани, вышвырнул на лестницу.

— Прощай, друг, не поминай лихом!.. Елизавета Львовна, проследите, пожалуйста, не ушибся ли он.

— Гриша! — Елизавета Львовна топнула ногой. — Это уже слишком!

— А вдруг он сломал ножки? — Я с некоторым усилием выдворил ее на лестницу, захлопнул дверь и зубами засучил рукав на правой руке.

После того как балбесы убедились в моем физическом превосходстве — а за сорок лет дружбы они убеждались в этом не раз, — мы пришли к нижеследующему соглашению: а) на мамину квартиру они отныне не посягают; б) привозят маме мебель и книги по утвержденному мною списку; в) возвращают минимум тысячу рублей из двух, которые у нее выцыганили. Точка. В свою очередь, я обязуюсь: а) отныне без серьезного повода их не бить; б) не позорить на работе; в) не попадаться им на глаза с тем, однако, чтобы и они мне не попадались. Точка. Вместо печати — легкие подзатыльники обоим. Елизавета Львовна устала звонить и стучать в дверь.

— Что вы так долго там делали? — открывая, удивился я.

— Гриша, что вы натворили? — вбегая, воскликнула она. — Александр Александрович побежал жаловаться, вы оторвали ворот его пиджака!

— А нужно было голову, — с сожалением сказал я. —

Ладно, пусть таскает, главное — что Юрик и Игорь вовремя его раскусили. Молодцы! Я рад, что у вас такие преданные дети.

— Я это всегда знала, — Елизавета Львовна пожала плечами. — Вы куда, Гриша?

— Извините, но очень спешу. Я действительно спешил.

V. АЛЕКСЕЙ ФОМИЧ

А спешил я потому, что увидел из окна малопривлекательную картину: в сопровождении нашего участкового Лещенко к подъезду направлялся прохвост. На ходу он что-то декламировал, размахивая, как вымпелом, оторванным воротом, а Лещенко сурово и радостно кивал: сурово — это понятно, а радостно — потому, что давно мечтал меня за что-нибудь привлечь. Почему? А потому, что я не раз уличал его в плохом зрении: при виде воинственно настроенных пьянчуг он, слабо щуря глаза, проходил стороной, зато с превеликим рвением отчитывал старушек, торгующих укропом и грибами на ниточках. Вообще-то мне было на Лещенко плевать, поскольку блат, как говорили в довоенное время, сильнее Совнаркома, а начальником нашего отделения милиции был майор Варюшкин («Костя-капитан», старый школьный кореш), но как минимум час-полтора участковый тянул бы из меня жилы, провоцируя оскорбление личности при исполнении. Я поступил, как опытный конспиратор из кино: нащупал в кармане Птичкины ключи, спустился на этаж ниже и проскользнул в ее квартиру в тот момент, когда дверь в подъезде хлопнула и послышался скулеж прохвоста прерываемый лязгающим голосом Лещенко: «Расскажете при свидетелях, будем составлять протокол».

Весьма довольный собой, я покормил рыбок и канарейку, напился чаю, уселся в кресло, достал из кармана свежую газету и спокойно ее прочитал. Перестройка, гласность, критика, ракеты — все как обычно, никаких сенсаций. Ха, как обычно! А попалась бы в руки такая газета года три-четыре назад! Глазам бы своим не поверил. Что ни говори, а молодцы ребята наверху, встряхнули страну, прочищают забитые склерозом сосуды. Как кому, а лично мне это очень по душе, приятно читать, как с десятилетиями неприкасаемых набобов летит пух.

На металлический стук снизу я отогнул угол занавески: прохвост, сквернословя, усаживался в машину Юрика, а Лещенко журавлиными шагами направлялся к булочной, откуда уже разбегались старушки. Все в порядке, жизнь на свободе продолжается. Я позвонил Алексею Фомичу, уточнил, что надо купить, и через полчаса поднимался на четырнадцатый этаж башни в квартиру своего подопечного. Подопечного! Сорок лет назад я бы ржал, как табун жеребцов, скажи мне такое.

Сразу должен заметить: никакого трепета перед чинами и званиями я не испытываю. Даже наоборот, чем выше чин, тем пристальней я присматриваюсь к его обладателю: если надут и спесив — чхать мне на его погоны, от таких держусь подальше, никогда братья Аникины не были подхалимами и прилипалами. Совсем другое отношение к Алексею Фомичу Якушину, нашему бывшему комполка и комдиву, а ныне отставному генерал-майору, я ему помог и квартиру в этой башне выменять, чтобы быть поближе и полезнее. Отличнейший старикан, это о таких, как он, было сказано — «слуга царю, отец солдатам». А главное — любил и отличал Андрюшку. Нет, главное, конечное, другое, о чем чуточку ниже. Не стану его слишком идеализировать: командовал полком, а потом дивизией он без особого блеска, в приказах и наградами отмечался реже многих других, и не потому, что был в опале, а потому, что воевал он осторожно. В каком смысле? А в том, что с душевной болью переживал гибель своих солдат. Очень важная деталь! Я что, я для вас не авторитет, а вы почитайте, к примеру, книги Симонова, Быкова, Бакланова, которые либо прямо, либо между строк пишут, что чаще всего солдат у нас не считали. Да и вообще в России редко какой полководец считал, потому что нас всегда было много. Даже великий Георгий Константинович, к которому у народа особое отношение, — и тот не очень-то нашего брата-солдата считал. То есть, конечно, считал и уважал, но не единицы, а массу — тысячи. А я вообще, в принципе, полагаю, что кто любит массы, все человечество, тот обычно хладнокровно относится к отдельно взятому человеку — не попадает живая единица в поле его зрения. Извиняюсь, если кого из великих обидел.

Кстати, упаси вас бог при Алексее Фомиче отозваться о Жукове недостаточно почтительно! Встанет и сурово укажет пальцем на дверь. Впрочем, не отзоветесь, увидите, что вся квартира в портретах и фотографиях Жукова, вырезанных из газет и журналов. Культ Георгия Константиновича! Тому есть две причины. Первая — что Жуков есть воистину «спаситель России», с каждым годом мы все более отчетливо это понимаем. Ну а вторая причина — чисто личная. Знаете, чем Алексей Фомич гордится больше, чем своими генеральскими погонами? А погонами, учтите, он очень гордится, поскольку заслужил их не в штабе, а на поле боя — за войну шесть раз ранен. Так больше — тем, что Георгий Константинович в сорок первом под Москвой лично избил его палкой. Избил за дело: капитан Якушин потерял связь со своим батальоном, за что по законам того времени запросто мог загреметь под трибунал, тративший на рассмотрение такого пустякового дела одну минуту. Конечно, получить палкой по хребту от самого Жукова — невелика заслуга, и если уточнить, то Алексей Фомич гордится не столько этим фактом, сколько тем, что произошло потом. А так получилось, что через несколько часов капитан Якушин на глазах у Жукова отличился, и Георгий Константинович честно признал: «Хорошо, что я тебя отдубасил, а не расстрелял!» Эта историческая фраза стала знаменитой, в нашей дивизии ее знал каждый.

Вернусь, однако, к своему размышлению. Нынче, когда в газетах и журналах появляются замечательные по своей правдивости публикации о войне, я с горечью читаю, как иные командиры гнали живых солдат на дзоты и на минные поля без всякой подготовки — чтобы выполнить приказ любой ценой. Вы только вдумайтесь, какое это страшное слово — любой ценой. Ведь ценой-то были мы, наши жизни. Мы с Андрюшкой начали с сорок третьего, с Курской дуги, когда Красная Армия была уже посильнее немецкой. А за оставшиеся до конца войны почти два года солдат мы потеряли намного больше! Почему? А потому, что любой ценой… Помните, у тонкого и благородного поэта, Булата Окуджавы: «Мы за ценой не постоим»…

А Алексей Фомич — стоял! Он не только полк и не только дивизию, а каждого из нас любил. Ему приказывали немедленно атаковать населенный пункт или взять высоту, и он атаковал и брал, но не немедленно, а лишь после разведки боем либо подтянув и введя в бой артиллерию, чтобы нас после атаки в живых осталось больше. Потому и прослыл осторожным, даже перестраховщиком. А другие — не все, конечно, а многие — бросали солдат в атаку с ходу, чтобы побыстрее доложить начальству о своем успехе. И не раз бывало, что получали похвалу, а потом срочно требовали пополнения, так как дальше воевать было не с к е м.

Если я вас не убедил, что были и такие командиры, и другие, то спорить не буду и предлагаю подождать нового Льва Толстого, который расскажет всю правду о минувшей войне. Тем более что архивы, куда даже Симонова не очень-то охотно пускали, нынче открываются, и всякое тайное становился явным. Будущий же Лев Толстой, который сегодня, может, ходит в соседний с вашим домом детский садик, перевернет архивы и с высоты своего гения охватит все. Живущие ныне писатели на это не способны: не только потому, что среди них, очевидцев, никого похожего на Толстого не имеется, но и потому, что они, хотят того или нет, люди до крайности субъективные, да и видели они не всю картину войны, а лишь крохотный ее лоскуток. Заладили у нас: «окопная правда», «лейтенантская правда», «генеральская правда»… Ерунда все это: только ложь многолика, а правда бывает одна. Поладим на этом?

И еще напоследок, в порядке размышления: а когда у нас в России стояли за ценой? Когда Петр Петербург строил? Когда Беломорканал прокладывали и Магнитку сооружали? Или когда в гидростанции, в БАМ, как в топку, бесчисленные миллиарды швыряли?

Ладно, точка.

— Опаздываешь, Аникин!

— Уважительная причина, Алексей Фомич.

Я рассказываю о сыночках и прохвосте. В целом генерал мои действия одобряет, но за рукоприкладство приказывает мысленно отсидеть на губе трое суток. «Можешь с книгой», — великодушно разрешает он.

Алексею Фомичу хорошо за восемьдесят, телом он слаб высох и как-то съежился, но глаза пока что живые и голова думает. Живет он с семьей сына, присмотрен ухожен, а иногда, заручившись моим или Птичкиным согласием отпускает на несколько дней семью на дачу. Потребности у него скромные, по квартире с грехом пополам но передвигается, так что обязанности мои сводятся к доставке газет и простейших продуктов питания, разогреву обеда и дежурным звонкам по телефону.

Днем я провожу у него часа полтора. Во время и после обеда обсуждаем свежие новости и, как положено у старых одров, ударяемся в воспоминания. Память на детали у Алексея Фомича поразительная. Например, он точно помнит, как мы пришли в его полк.

— Худые и высоченные дылды, — вспоминает он, — а морды щенячьи. Не забыл, как я приказал кашевару давать вам двойную порцию?

— Забыл, — вру я, хотя отлично все помню. Мы с Андрюшкой после месяца запасного полка и маршевой роты так исхудали, что… А после того, что мы узнали о ленинградцах в блокаду, о нашей полуголодной юности и вспоминать как-то неудобно. Но изголодались, все-таки

молодые и бурно растущие организмы. И вот прибываем на передовую, подполковник Якушин произносит речь, а мы его и не слушаем — в сотне метров дымит кухня, пьянит аромат давно забытого тушеного мяса! И я отчетливо помню лучшую команду, которую когда-либо слышал в своей жизни: «Вольно! К кухне — бегом марш!» А пополнение пришло мелкое, мы с Андрюшкой возвышались как столбы над плетнем, вот комполка нас и приметил…

— А как Аникины первую благодарность получили — напоминает генерал.

— Забыл, — вру я, чтобы в десятый раз выслушать историю, которая давно мною записана и лежит в кладовке.

— Врешь, — сердится генерал, — я тебе об этом рассказывал.

— Вру, — признаюсь я. — Просто люблю вас слушать.

— Аникины всегда были недисциплинированные, — неодобрительно, с ворчанием. — Анархисты. Из-за этого и без орденов остались. Не помню, говорил, что в первый раз я сам вас из списка вычеркнул? Своей рукой.

— А разве нас представляли? — искренно удивляюсь я.

— Два раза. Дело прошлое, назад не вернешь… Деревушка под Борисовом, одни печи торчали… — Генерал пощелкал пальцами, — название забыл… Вася Трофимов, Андрей и ты вызвались с ничейной полосы раненых вынести. Вынесли. За это вас представили к «Славам», я уже готов был подписать, и надо же! Аникиных утром под конвоем в штаб приводят! Лейтенанта в кровь избили!

— Пьяного, — уточняю я. — К девушкам из медсанбата ломился, с пистолетом.

— Не оправдываться! На офицера руку подняли! — повысил голос генерал. — Без вас бы не усмирили? Дело я, конечно, замял, но из списка вычеркнул. А в другой раз…

Так мы и беседуем, постепенно проходя боевой путь нашей «лесисто-болотистой» дивизии от Брянщины до Берлина. Вспоминаем погибших, ушедших после войны, а потом переходим к сегодняшнему дню.

— Трофимов давно не звонит, — с обидой говорит генерал.

— В командировке, — оправдываю я Васю. — Валюту из капстран выколачивает для перестройки.

— Не могу понять, — сердится генерал, — что мы, сырьевой придаток — газ продавать? Войну выиграли без валюты.

— А ленд-лиз? — напоминаю я. — А «виллис», на котором вы ездили? А «студебекеры» и свиная тушенка?

— Капля в море!

— Как теперь пишут, не такая уж и капля, — возражаю я. — Это до гласности считалось, что капля.

— Гласность… Совсем на критике помешались, на министров замахиваются, даже на армию! Товарища Сталина в покое не оставляют. Верховного! К хорошему это не приведет, Аникин, попомни мои слова: на Верховного!

Алексей Фомич садится на любимого конька, а я молчу. О гласности и, значит, о Сталине спорить с ним бесполезно, зациклился на всю жизнь. А что? Живет генерал воспоминаниями о войне, а кто привел страну к Победе? Кто сплотил железной рукой, кто гениальным озарением нашел и возвысил Жукова? Кто?.. Кто?.. Кто?.. Люблю Алексея Фомича, чистого, скромного, человечного, а смотрю на него с жалостью. Ох, как трудно вытравить из себя раба! Благодарности от Верховного, палка и знаменитая фраза Жукова, штандарты к ногам вдохновителя и организатора… Очень хочу сказать: «Дорогой мой Алексей Фомич, не он, а мы с вами войну выиграли, да еще миллионы тех, кто на полях остался, да еще женщины и дети, что у станков стояли и вместо тракторов бороны на себе таскали» — но молчу.

— Недавно был у меня генерал-полковник… — Алексей Фомич называет уважаемую фамилию. — Так представляешь, ему замечание сделали, что у него дома — портрет Верховного!

Я молчу. Отставные генералы скучают по Сталину. При нем все было просто: думать не надо, выполняй, аплодируй и восхищайся несравненной мудростью гения всемирного масштаба. А не восхищаешься — голубоглазый лейтенант сорвет погоны (с маршальских плеч срывали!), вырвет с мясом ордена — и теперь знаем, что дальше было.

— Алексей Фомич, дорогой, — не выдерживаю я, — бог с ним, он свое при жизни получил сполна. А вот Тухачевский, Блюхер…

— Оклеветали Ежов и его подручные! — твердо возражает генерал.

— А миллионы военнопленных, которых он превратил в предателей? Даже майора Гаврилова, героя Бреста! Что с ними было после войны?

— Не принимай все на веру, Аникин…

— А Андрюшка, за что его? Эх, Алексей Фомич, дорогой, зачем он вам, боевому генералу, израненному, солдатами любимому?

Генерал тяжело вздыхает, что-то в его концепции не сходится, бреши в ней незаполнимые.

— Андрея жаль… Хотел было узнать… Может, снова попробовать, а, Гриша? — По имени он назвал меня чуть ли не впервые.

Генерал устал, белая голова клонится вниз, глаза полузакрыты.

— Отдыхайте, Алексей Фомич. Вечером зайду.

— Кефир и булочку, в девятнадцать часов.

Я помогаю ему улечься на диван, укрываю пледом и тихонько ухожу.

Разбередил… Что снова попробовать? Что он имел в виду?.. И я снова спешу — в кладовку.

VI. ИЗ КЛАДОВКИ

Помните, как я с некоторым высокомерием заявил, что никогда Аникины не были подхалимами? Только что, войдя в кладовку, я поймал себя на мошенничестве: были! И не просто рядовыми подхалимами, каких пруд пруди, а изощренными, отпетыми.

Я уже упоминал, что всю весну сорок третьего мы подлизывались к военкому. Это было не оригинально, в войну многие мальчишки подлизывались, так как нам требовалось попасть на фронт, причем срочно, желательно немедленно. Мы были не такие ослы, чтобы думать, что войну без нас не выиграют, но мысль о том, что ее выиграют без нашего непосредственного участия, повергала нас в глубочайшее уныние. Кроме того, мы, как положено, влюбились, а наши девчонки с восторгом рассказывали о фронтовиках, за которыми ухаживали в госпитале. Почти о наших ровесниках! Это было выше сил, и мы подлизывались. Каждый вечер мы разносили повестки, драили в военкомате полы и умирали от зависти, глядя на ребят, приходивших туда с вещами. Однажды нам неслыханно повезло: мы первыми узнали, что военкому Ивану Михалычу привезли домой дрова, и добились разрешения их распилить и наколоть. Иван Михалыч угостил нас чаем, рассказал об уличных боях в Сталинграде, где в октябре прошлого года потерял руку, приказал нам хорошо учиться и пореже показываться ему на глаза. Он гнал нас в дверь — мы влезали в окно. Скоро нам должно было стукнуть по шестнадцать, но все равно не хватало одного года. Наконец военком не выдержал и дал нам бесценный совет. Не так давно я в одной книге прочитал, что в подобной ситуации такие же ровесники «потеряли» документы и врачебная комиссия, которая в войну разоблачала симулянтов, по наружному виду дала им на год больше. Прочитал — и поразился: ведь это же наша история!

Значит, таких, как мы, было много. То есть мы были не единицы, а явление. Только из нашей компании шестнадцатилетними на фронт ушли четверо: Вася Трофимов, Костя-капитан и мы с Андрюшкой. Вспоминаю об этом, потому что обнаружил в кладовке давным-давно написанные несколько страниц. Сегодня кое-кому они могут показаться чуточку сентиментальными, но

землю могу есть, что это не так: сентиментальность не по моей части, хотя и цинизм тоже. Эти странички, которые я вам сейчас преподнесу, хорошо продуманы, взвешены и полностью отражают мои убеждения.

МАЛЬЧИШКИ ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

Даже сегодня, когда я перечитал уйму отличных книг и облагородил мозги Монтенем, мне бывает трудно разобраться в самом себе. Так могу ли я правильно судить мальчишку, из которого вырос?

Нас, облысевших ископаемых, нынешние третируют как дохлых собак.

— В наше время… — вспоминаем мы.

— В ваше время, — перебивают нынешние, — вы в норы забились и рта не раскрывали!

Молодости свойственна жестокая категоричность, но не станем петушиться и попробуем взглянуть на себя из прошлого.

А ведь все, ребята, было далеко не так просто.

Да, на наших глазах были шоры, и мы многого не знали. И в школе, и по радио, и в газетах нам каждый день, каждый час доказывали, что «Сталин — это Ленин сегодня» и что «нет другой такой страны на свете, где так вольно дышит человек». Нам внушали, что следует возмущаться «врагами народа» и, наоборот, восхищаться Павликом Морозовым.

Но поймите, было время, когда не знали, что Земля круглая, а тех, кто это утверждал, бросали в застенки. Ньютона с его познаниями сегодня не приняли бы на первый курс физмата, а Кулибин не смог бы без специальной подготовки работать простым конструктором.

Мы очень многого не знали, мы — верили.

С детского сада мы верили, что энергия Днепрогэса и уголь Кузбасса приближают победу мирового коммунизма.

Мы верили в то, что «Красная Армия всех сильней» и что врагам не пить из Волги воды. И продолжали в это верить даже в трагическом сорок первом.

Со всех сторон нас окружали враги, и мы гордились своей исключительностью. Тем, что мы — первые.

Для нас, подростков, воздух над страной был густо насыщен верой, энтузиазмом, подвигом. Человек, совершивший подвиг, на следующий день становился всенародным героем. Его имя повторяла вся страна. Уважение, которым пользовались орденоносцы, граничило с благоговением — тогда еще не было всеобщей раздачи орденов и Звезд по поводам и без повода. Академик Шмидт и Папанин, Чкалов и Громов, Гризодубова и Осипенко, Стаханов и пограничник Карацупа — это были люди исключительной судьбы, которым так хотелось подражать.

Да, кое-что нас смущало, даже потрясало и пробуждало пока еще малоосознанные чувства. То один, то другой школьный товарищ приходил на уроки заплаканный, робко стирал с парты написанное мелом «сын врага народа!», а потом иной раз и сам куда-то исчезал. Когда посадили отца Мишки-пушкиниста, разоблаченного славными органами НКВД инженера-вредителя, мы впервые не поверили, потому что добрее человека в жизни не видели. Но об этой истории я расскажу потом; тогда же, в конце тридцатых, она казалась нам нелепой ошибкой, которую обязательно исправят.

И на школьных переменах мы продолжали играть в Чапаева, а после уроков толпами шли за красноармейцами, которые маршировали по улицам с песней «Если завтра война»…

Мы знали, что будем воевать с фашистами и что это будет война не на жизнь, а на смерть. Но не было ни одного мальчишки, который хотя бы на секунду усомнился, что мы победим.

С лета сорок первого мы жили войной днем и ночью. Днем мы о ней думали, а ночью она нам снилась. Мы метались на постелях, скрываясь от танков, бросали гранаты и с криком просыпались от кошмаров рукопашной.

Война заполнила все наше существование. Она лишила нас детства с его беззаботными радостями. Каждый стал старше самого себя в годы войны. А это неизбежно породило такие скрытые силы, о которых мы даже не подозревали. Мы перешли в новое качество в своем понимании жизни и ответственности за нее.

Ранее за нас отвечали родители, теперь мы возложили это бремя на свои, плечи. Нас словно схватили за загривок и швырнули в водоворот: одни утонули, а другие выбрались, сознавая, что отныне могут все. В упоении своей самостоятельностью мы часто ошибались и преувеличивали свои возможности, наш опыт, проглоченный слишком большим куском, развил не столько ум, сколько энергию. И самоуверенность наша шла от незнания.

Вывод был закономерен: мы можем и должны уйти на фронт.

Мы опирались на железные факты.

Аркадий Гайдар в шестнадцать лет командовал полком.

Саша Чекалин, наш сверстник, стал Героем.

Юные партизаны — в каждой газете.

Значит, в пятнадцать-шестнадцать лет каждый патриот, способный носить оружие, имеет право убивать и быть убитым. Тем более что — Когда страна быть прикажет героем, У нас героем становится любой.

— Взрослый! — уточняли взрослые.

— Где, где это сказано? — горячились мы.

Мы горячились и возмущались, потому что чувствовали всем своим существом: мальчишке нужен подвиг, чтобы самоутвердиться в этом мире. В то время, когда Родина истекает кровью, нельзя жить только для того, чтобы жить.

Таков был вывод, к которому мы пришли тогда.

Всего этого забыть нельзя. Вот почему мы так часто говорим: «В наше время…»

Статистика доказала, что наши сыновья выше ростом, крепче и более развиты, чем были их отцы. Наши сыновья лучше одеты, у них вдоволь хлеба, который нам доставался по крохам, у них часто отдельные комнаты и даже квартиры. И все это как раз то, за что мы боролись.

Но статистика бессильна доказать другое: что в воздухе, которым мы дышали, было больше романтики. И разве мог быть скептиком самый неисправимый на свете романтик — мальчишка тридцатых годов?

И не осуждайте его: он очень многого не знал, но многое сделал.

* * *

Перечитал я эти страницы и подумал, что и сегодня написал бы их так же. Честно, уважаемые сограждане, так оно все и было на самом деле. А если бы было не так, а иначе запросто могли бы войну проиграть. Но это уже из области гаданий, ибо ни опровергнуть, ни доказать сие невозможно.

Ладно, к делу. Ведь полез я в кладовку потому, что Алексей Фомич разбередил старое — напомнил, как мы с Андрюшкой месяца полтора купались в лучах славы. Так что придется вам прочитать или пролистать еще несколько страниц из кладовки, тем более что название я придумал интригующее:

VII. КОРОЛЕВСКИЕ МУШКЕТЕРЫ НА БРЯНСКОМ ФРОНТЕ

Каждый фронтовик знает, как это здорово: попасть на передовую так, чтобы не с ходу в бой, а в период затишья. Пусть перед бурей, как это и произошло на самом деле, но все-таки в период затишья. Длилось оно недель шесть-семь — перестрелка, вылазки разведчиков, снайперская охота и прочее, так что новички успели и свист пули услышать, и разрывы снарядов увидеть, и в то же время пообвыкнуть и подкормиться. Словом, стали почти что бывалыми солдатами, хотя за эти недели не настоящую войну увидели, а довольно слабое ее отражение.

А настоящая же война шла буквально рядом с нами, на Курской дуге, но нам было суждено стоять напротив брянского города Севска и ждать, пока до нас дойдет очередь. Слушали сводки о кровопролитнейших боях, радовались, что сотнями горят «тигры» и «фердинанды» и, солдатское дело, ждали.

Все бы хорошо, если бы не приказ: днем — спать, ночью — бодрствовать. Дело в том, что в ближайшую ночь, как нам намекали, немцы на участке нашей дивизии могут перейти в наступление, и посему мы обязаны быть при полной боевой готовности, чтобы через минуту-другую занять траншеи. Ну а почему эта «ближайшая ночь» не состоялась и в наступление перешли мы сами — не знаю, и у Алексея Фомича спросить забыл.

Но это не самое главное, потому что боевые действия и подвиги я все равно описывать не умею и не буду, а если вам охота про них послушать, приходите к нам на совет ветеранов, каждый четверг от 18 до 20 часов. Но это уже ваше дело, а я приглашаю вас в огромный блиндаж, куда нашу роту каждый вечер загоняли, как стадо коров, с приказом носа не высовывать и ни минуты не спать. Вот это и было самое трудное — не спать. Ну, час, два пили чай, курили, трепались, а потом то в одном, то в другом углу раздавался храп, и под общий одобрительный смех на голову храпящего выливалась кружка холодной воды. Смеяться-то смеялись, но с каждым разом все менее жизнерадостно, потому что к полуночи спать хотелось невыносимо, и командиры отделений и взводов охрипли от криков.

Так продолжалось несколько ночей, пока Андрюшке не пришла в голову не просто умная, а потрясающе гениальная мысль.

Скажу без излишнего хвастовства: ребята мы были начитанные. Уточняю: для своего времени, потому что о Достоевском, к примеру, в учебнике было несколько слов, о Бунине и Булгакове ни звука, а Есенина переписывали от руки. Елизавета Львовна, у которой после войны я перечитал всю ее библиотеку, открыть глаза на классику нам не успела. Но зато мы отличались феноменальными познаниями в области приключенческой литературы, здесь мы могли дать ладью вперед любому учителю: Жюль Верн и Джек Лондон, Майн Рид, Конан Дойл из старых выпусков и, конечно, вершина из вершин, Эверест мировой литературы — Александр Дюма. «Трех мушкетеров» мы знали наизусть и могли шпарить от любой фразы дальше и сколько угодно, особенно Андрюшка, который так лихо вызубрил великую книгу, что был единодушно утвержден д'Артаньяном. Рассудительный Вася Трофимов стал Атосом, Костя-капитан — Арамисом, а я за сильный удар правой получил честь именоваться Портосом, Птичка после долгих уговоров согласилась стать госпожой Бонасье, но избегала поцелуев влюбленного д'Артаньяна с такой же изобретательностью, как прелестная камеристка Анны Австрийской.

Ладно, все это было детской игрой, возвращаюсь в блиндаж. Не помню, на третью или на четвертую ночь Андрюшку озарило: а почему бы не заполнить унылые часы похождениями мушкетеров? Мы сочинили афишу: «Сегодня ночью и только в нашем блиндаже! Неслыханные приключения в эпоху Людовика XIII! Мушкетеры против кардинала Ришелье! Коварная миледи! Спешите приобрести билеты, всю ночь работает буфет — ведро воды в одни руки!» Ну, что-то в этом роде, афиша не сохранилась.

И вот часов в десять вечера Андрюшка начал: «В первый понедельник апреля 1625 года… Молодой человек… Постараемся набросать его портрет…»

Как сейчас вижу: сначала подшучивали, перебивали, подначивали, а потом блиндаж притих. Это сегодня в армии все сплошь грамотные, с восьмилеткой, а то и десятилеткой, а в сорок третьем таких по пальцам можно было перечесть. Наше хлипкое пополнение влилось хотя и в потрепанную, но сибирскую дивизию, и на три четверти рота состояла из кряжистых бородачей — охотников, которые в своей таежной глуши и слыхом не слыхивали о королях, придворных интригах, мушкетерских дуэлях и рыцарской любви к прекрасным дамам. И бородачи были совершенно ошеломлены. Как они нас слушали! Разинув рты слушали, очередной ночи дождаться не могли! За «Тремя мушкетерами» последовали «Двадцать лет спустя» («Десять лет спустя» до войны мы так и не прочитали, не удалось достать), потом «Граф Монте-Кристо», «Сердца трех» Лондона и так далее. Я бы еще точнее сказал: слушали нас самозабвенно, ошалело и даже остервенело, стоило кому-нибудь закашляться, как его немедленно выбрасывали из блиндажа. Если рассказчик останавливался, чтобы покурить, к его услугам были десятки кисетов, если хотелось пить — как по волшебству появлялась кружка с кипятком и со всех сторон протягивались кусочки сахара. На нас, шестнадцатилетних желторотых птенцов, смотрели с таким благоговением, с таким чудовищным уважением, как, по сегодняшней лексике, смотрели бы на инопланетян. А что? Мы открывали людям другой, незнакомый им мир — мир великих литературных героев!

А какие драматические сцены разыгрывались, когда каждые два часа проходила смена на посты и к пулеметам! Шум, гам, уговоры, африканская торговля: пайка сахару на десять дней вперед, пачки табаку — лишь бы остаться и послушать. А тут еще стали приходить из других подразделений, начались претензии, даже скандалы и комбат навел порядок: каждую ночь нас передавали в другие роты, а потом и в другие батальоны, и везде повторялось одно и то же.

Никогда в жизни, ни до, ни после, мы с Андрюшкой не были такими дефицитными. Мы охрипли, отощали, нас освободили от всех нарядов и стали откармливать американской колбасой и вкуснейшими консервированными сосисками, которые в обороне получало только начальство. Днем, когда мы спали, от нас разве что мух не отгоняли, оберегали наш сон, будто мы были знатные персоны, а если кто невзначай повышал на нас голос, то вынужден был ретироваться под свист и улюлюканье.

Тогда-то мы и получили благодарности комполка «за поддержание высокого морального состояния личного состава».

А потом нас бросили в наступление, мы пошли на запад, и с каждым боем бывших слушателей становилось все меньше. Бои были жестокие, оставшимся в живых было не до мушкетеров, и слава наша понемногу померкла, тем более что ничем другим мы с Андрюшкой особенно не выделялись — растворились в солдатской массе…

Зато мы впервые и навсегда поняли, как много весит живое и не казенное слово и как важно бывает отвлечь человека от тяжелых мыслей то ли бесхитростным пересказом чужих приключений, то ли чем-нибудь другим, веселым и не слишком глупым. Отвлечь, потому что неотвязная мысль о возможной, через час или неделю, гибели лишает солдата половины его боеспособности. Ну, половины — это на глазок, может, меньше, а может, и больше. А разве в наше мирное время по-иному? Отвлечь, приободрить, дать перспективу — в этом вся штука, нынешние товарищи понимают, как это важно — выпустить пар. Но об этом куда лучше написано у Монтеня, читайте его — не пожалеете, и мне спасибо скажете.

VIII. ПТИЧКА И МЫ

(Сбивчивые воспоминания и размышления)

«Был я ранен, лежал в лазарете, поправлялся, готовился в бой, вдруг приносят мне в белом пакете замечательный шарф голубой»… — Это я по памяти, точно слов не помню. — «Ты меня никогда не любила, если видела — только во сне, голубой ты мне шарф подарила, хоть не знала, что именно мне…»

Когда у меня хорошее настроение, я хожу по квартире и проникновенно реву старые песни. Со вчерашнего дня снова разношу телеграммы, и эту сам себе доставил — от Птички! Хорошо бы, конечно, машину, но Вася торгуется с империалистами, а у Кости-капитана разве что «воронок» выпросишь…

На ловца и зверь бежит! В полночь звонок, на проводе — Вася Трофимов.

— Возвратился со щитом, — бодро доложил он. — Жив? Раз хрюкнул, значит, жив. При встрече получишь блок сигарет с угольным фильтром и шариковый «паркер» с тремя запасками. Вопросы?

— Устал небось?

— Как собака. Ох, и отосплюсь сегодня!.. Чего ржешь?

— Отоспимся мы, Вася, в своих могилах. Завтра.

— Что завтра?

— Отоспишься. В шесть утра Птичка в Шереметьево приземляется.

— Перестань ржать, старое пугало! Не понял, когда?

— В шесть утра, в шесть, га-га-га!

— Инквизитор! Садист!

— Со вчерашнего дня я еще и Квазиморда.

— Чтоб тебя разорвало!.. Когда за тобой заехать?

— Не боишься, что «Московская правда» высечет за злоупотребление служебным…

— Рядовой Аникин! В половине шестого — как штык у подземного перехода! Ясно?

— Ясно, товарищ гвардии сержант.

Птичка-невеличка, радость моя прилетает! Раз и навсегда, чтобы не было гнусных подмигиваний и ухмылок: Птичка — мой друг, понятно? Любимый, сердечный друг — и только. Один, который подмигивал и ухмылялся, три месяца к зубному за мой счет ходил. Договорились?

Не заснуть, голова от впечатлений распухла, расскажу-ка вам про Птичку и всех нас.

Из щебечущей стаи девчонок-старшеклассниц настоящих красавиц у нас имелось две: Птичка и Катя. И тогда не брался, и сейчас тем более не берусь судить, кто из них был красивее, редко в чем другом наш брат бывает субъективнее, чем в таком деликатном предмете, как девичья краса. К тому же наши примы были уж слишком разные: Птичка — маленькая, хрупкая и черноволосая, с точеным и очень серьезным лицом первой ученицы, а Катя высокая, не по годам созревшая, круглолицая и русая; Птичка — гордая и неприступная, Катя — смешливая, донельзя счастливая (студенты под окнами мерзли!).

И обе влюбились, или, по-тогдашнему, «втрескались», в Андрюшку. Почему в него, а не в меня? А черт их знает! Это только учителя нас не различали, а Птичка и Катя запросто. Тогда я этим возмущался, и теперь понимаю, что от Андрюшки исходило нечто такое, что ихнюю сестру волновало; у меня же, как заявила Катя, когда я подкатился шутки ради в качестве Андрюшки, «ток из рук не идет», не обладаю я этим важным источником энергии. Впрочем, я ни в кого особенно и не влюблялся, так, слегка волочился то за одной, то за другой, не огорчался, когда меня выбраковывали, и довольно весело наблюдал за происходящим.

Сначала действие развивалось по Дюма, Андрюшка — д'Артаньян приударял за госпожой Бонасье, то есть за Птичкой, а Вася — Атос за миледи, то есть за Катей. Казалось бы, у Андрюшки никаких проблем, взаимность, но Птичка, человек строгих правил, руки распускать не позволяла, и Андрюшка, организм которого требовал по меньшей мере поцелуев, следуя указаниям уже не Дюма, а природы, переключился на более покладистую Катю: сначала для того, чтобы утереть нос Птичке, а потом вполне всерьез. Птичка гордо приняла вызов и разрешила Атосу, который только о том и мечтал, таскать свой портфель. Словом, Дюма оставалось только развести руками.

Так и завязался этот узелок: Андрюшка — Катя, Птичка — Вася… Вы скажете, детская игра — мушкетеры, любовь, — посмеетесь и во многом будете правы. Но не во всем! Имела та игра продолжение, и не один год. Наша дружба, к примеру, и началась с мушкетеров, и бывает, когда распиваем бутылочку, кто-то вдруг да напомнит д'артаньяновское изречение: «Один за всех, все за одного». И это не пустой звук, могу заверить. Да и с любовью все оказалось далеко не так просто.

Смешно! Сколько десятков лет, вся жизнь почти что прошла, а я, как курица, выклевываю зернышки из вороха никому не нужных воспоминаний. Люблю, грешник, вспоминать, это — единственное право, которое никто и никаким декретом отнять у человека не может. Даже величайший и гениальнейший — и тот не смог, хотя очень того хотел. Ну кто я такой без прошлого? Старое пугало, как правильно указывает замминистра тов. Трофимов. А с прошлым я — ого, меня голыми руками не возьмешь! Вся кладовка полным-полна моим прошлым, и если бы вдруг взять эту кладовку и распечатать… Нет, в самом деле смешно, если кто и нуждается в ней, то наш местный очаг культуры — макулатурная палатка, у которой всегда беснуется очередь ополоумевших от «Проклятых королей» собирателей культурных ценностей.

А было нам тогда по четырнадцать, потом пятнадцать. Война, трагедия сорок первого, молодые вдовы и сироты, надежда и ужас при виде и стуке в дверь почтальона, фронт подполз к Москве и после жуковского чуда откатился на запад, мы возвратились в свои бараки, с грехом пополам учились и становились асами толкучки. Мрачнейший сорок второй, фашисты у Сталинграда и на Кавказе, мама по четырнадцать часов надрывается на заводе, а естество, война ему не война, пробивается в наши отощавшие тела, как травинки сквозь камни, Андрюшка и Катя ходят с распухшими губами, Вася упрямо носит за непреклонной Птичкой портфель… Неужели это все было? «Когда мы были молодые и чушь прекрасную несли…» Все несли, кроме меня и Птички. Она гордо молчала — до тех пор, пока не назначила меня поверенным. Так я вам и расскажу, о чем мы говорили, держите карман шире!

У меня штук двадцать ее фотокарточек, вот она в пятнадцать, тростиночка худенькая, глаза огромные. А вот в семнадцать, в гимнастерке, юбке и сапожках тридцать третьего размера, уж не знаю, где интендант такие откопал. А вот недавняя, я ее со спины сфотографировал: ну, подросток-школьница, в коротенькой дубленочке, вязаной шапочке и полусапожках. Со спины к ней и сейчас подкатываются, очень смешно смотреть, как с удальца улыбка сползает, когда вдруг видит, за кем увязался. Лично я ржу до упаду, и Птичка тоже.

Расскажу-ка про этапы, как мы с чувством пели — большого пути.

В сорок втором Птичка осиротела (отец погиб под Харьковом, мать — медсестра — в поезде под бомбежкой) и переселилась к Елизавете Львовне. Помогала вести вдовье хозяйство и растить балбесов, презирала нас за торговлю, но милостиво принимала скромные дары толкучки. Когда мы с Андрюшкой и Васей, который в последний момент к нам присоединился, ушли на фронт, Птичка поступила на курсы медсестер и уже через полгода оказалась в медсанбате. Помните, как мы отлупили подвыпившего лейтенанта, который ломился к девчатам в блиндаж? Так озверели мы потому, что рвался тот фрукт к Птичке. Вот как тесен мир! Случайное совпадение? Как бы не так! Это только с виду Птичка трогательно-беспомощная, а в реальной суровой действительности ее энергии и силы духа хватит на дюжину железных мужиков: всеми правдами и неправдами прорывалась и прорвалась в наш дивизионный медсанбат. Ну согласно песне, которую мы опять же с чувством пели: «Если ранили друга, перевяжет подруга…» и так далее. Мы в соляные столбы превратились, когда в нашу хату в глухой белорусской деревушке вошла Птичка и, потирая замерзшие ручки, сказала: «Здравствуйте, ребята, чаю бы горячего, сахар у меня есть». Детский визг на лужайке, рев, обезьяньи прыжки, Вася колесом прошелся!.. Рассказал бы вам, как снова началось у нее с Андрюшкой, как я цепным псом торчал у двери, за которой были они; и как срывал на своем отделении ярость сержант Трофимов, — но рука не поднимается, пусть та история так и остается в кладовке.

Полтора года мы провоевали вместе, удачно, мелкими царапинами отделывались; и нам было хорошо, и к Птичке никто не приставал, поскольку мы с Андрюшкой прослыли отпетыми и связываться с нами никто не хотел. А Вася — я ему сто раз в глаза говорил, уже тогда был осторожным, в сомнительные драки не лез, будто предчувствуя, что предстоит ему путь наверх. Ирония судьбы! Не видать бы ему карьеры как своих ушей, не вступись за него Птичка.

Потом были Берлин и мина, и я, пока меня не оглушили наркозом, смотрел с операционного стола на ее залитое слезами лицо. А еще через месяца полтора она в поезде-госпитале сопровождала меня в Москву, и Андрюшка тоже. Находился я, прямо говоря, не в самом лучшем расположении духа, поскольку Андрюшка и Вася меня обманули и не пристрелили («Так договор был, если две ноги, или две руки, или оба глаза!») — нагло оправдывались. Сегодня я за тот обман сердечно благодарен, но тогда, прошу учесть смягчающее обстоятельство, стукнуло мне восемнадцать, был я укорочен и глуп, до Монтеня оставалось еще четверть века, и вся моя примитивная философия сводилась к тому, что дальнейшее существование бесперспективно. Так я довольно тупо думал, скорчившись на нижней полке, пока поезд не подошел к Москве, причем к Казанскому вокзалу, откуда должен был доставить нас в подмосковный госпиталь для тяжелых. Точно помню, что произошло это 25 июня — благословенный день, когда из моей луженой глотки вырвалось первое за два месяца и безудержное ржанье. Впрочем, ржал не я один, а весь поезд, да так, что у раненых осколки повылазили.

Дело было так. Нам вот-вот должны были дать отправление, а Андрюшка спохватился, что забыл отовариться — получить по аттестату хлеб и консервы. Продпункт находился в экзотической башне, до сего дня украшающей площадь у Казанского вокзала. Андрюшка помчался туда — какое там, двухчасовая очередь, столпотворение! Тогда мой побратим Володька-Бармалей (нас одной миной ранило) придумал хитроумный план, который Андрюшка, несмотря на протесты Птички, принял восторженно, без всяких колебаний и сомнений. Он подхватил мои костыли и, перекосив морду от страдания, заковылял в продпункт. Володька был ходячий, пошел следом и видел, как братья-славяне пропустили Андрюшку вне очереди и, сердобольный народ, сочувствовали: «Щенок щенком, а на костылях домой приползает…» Пустив слезу от жалости к самому себе, Андрюшка набил сидор продуктами, поклонился обществу и пошел… забыв у окошка костыли. «Сначала братья-славяне рты разинули, — захлебывался Володька, — опомнились, общий лай, мать-перемать, Андрюшка за костылями рванулся, а ему по шее, по шее!» Дальнейшее мы сами видели: гигантскими цирковыми прыжками на костылях несется к поезду Андрюшка, а за ним, улюлюкая, целая толпа. Праздник святого Йоргена!

С того дня я и начал оживать — от смеху. «Оставьте ненужные споры, я себе уже все доказал»: я навсегда поверил в великую исцеляющую силу смеха. Что там в организме произошло — не знаю, но будто пустой мяч воздухом надули! Поверил, и много лет читал, главным образом, юмор, в кино ходил на комедии, любил веселых людей и, как от вирусного гриппа, бежал от нытиков. Словом, воскрес. Да и сейчас, когда на душе дерьмо, беру томик Зощенко, через минуту-другую хрюкаю, потом ржу — и жизнь становится прекрасной и удивительной. Я и в сорок шестом товарищу Жданову не поверил, собирал, где мог, Зощенко и даже вслух читал в институте, за что был подвергнут разгрому на комсомольском собрании. И шкета своего, Андрейку, воспитываю на юморе. А ведь послезавтра шкет мой, собственный. Жизнь продолжается, уважаемые граждане и гражданки, плюньте на мелкие случаи из частной жизни и хохочите во все горло!

Знай я точно, что сочинение мое никто не напечатает, все изложил бы, как на исповеди: но какой графоман не тешит себя надеждой, что его глупости отольют в металлический шрифт? А вместе с такой надеждой где-то в недрах мозга пробуждаются позорные клеточки внутреннего редактора, который приказывает: это не пиши, а об этом намеком, о том можешь орать во все горло, а о сем молчи в тряпочку. Внутренний редактор вообще бич русской литературы (не я, Чехов сказал), он и сегодня даже в настоящих писателях сидит и перстом указует, чего можно, а чего нельзя. Оправдание, конечно, слабое, но с другой стороны, перед кем мне оправдываться? Разве моя вина, что знаю слишком много рассказанного мне доверительно и чего я не разболтаю, хоть режь меня на куски? Посему я и предлагаю вам довольствоваться куцыми фактами, скудными мыслями и поверхностными наблюдениями.

В одно прекрасное утро, когда уже были присобачены оба протеза и маячила выписка, Птичка пришла на дежурство в том виде, о каком говорят, что на человеке лица нет. Сопоставив факты, я еще до разговора с ней выстроил такую цепочку: а) неделю назад возвратилась из эвакуации Катя; б) за эту неделю Андрюшка ни разу у меня не был; в) зато, наоборот, трижды приходил Вася, который вдруг повеселел и снова стал смотреть на Птичку, как кот на сметану.

К сожалению, вычислил все я правильно. Андрюшка встретил Катю, обалдел — и карусель завертелась сызнова. Никуда не делась та полудетская любовь, а лишь запряталась, как угли под ветками, и чуть «святители дунули да плюнули», как пламя снова вспыхнуло. Пришел Андрюшка, светясь, повинился, а счастливого за его счастье ругать — бесполезнейшее занятие. Повинился он перед Птичкой, легко получил индульгенцию — и веселый, длинный, красивый пошел расписываться с Катюшей. Закон природы: хорошего на всех не хватает, одному выгода — другому убыток, одному хорошо — другому плохо. Иначе не бывает, можешь роптать сколько угодно, но мир не изменишь.

А была тогда Птичка, поверьте, очень хороша собой, попробую описать ее по тогдашней фотокарточке… Нет, не получится, не передаст фотокарточка ни грациозности ее, ни походки, той особой женственности, от которой шалели раненые; темные глаза, умные и чистые, и маленький, чуть вздернутый носик, придававший ей какое-то лукавство, когда она смеялась, и рассыпанные по плечам блестящие черные волосы… Нет, не умею изображать портреты: ну как описать волнами исходившее от нее обаяние, гордую чистоту, без малейших признаков кокетства улыбку?

Был ли я в нее влюблен? Да, был, но не всегда, а лишь в госпитале, и не сразу, а лишь тогда, когда от нее ушел Андрюшка. А может, и раньше был, да не признавался себе в этом? Не знаю, да имеет ли это значение для поверенного? Больше того, для Квазиморды, которого она столько лет знала копией Андрюшки? А это, ребята, фактор суровый, далеко не всякая на мою физиономию могла смотреть без содрогания. Поверенный — другое дело, через несколько лет полвека, как я у нее поверенный, а она у меня. Она за меня в огонь и в воду, и я за нее вторую ногу дам оторвать. Хотя вряд ли, с ногой я нужнее. И хватит об этом.

Ничего не получилось с Птичкой и у Васи. А любил он ее по-настоящему, до тоски и воя, но достойно любил, без унижения. Вот кто, собака, всегда хорош собой был, девчонки сами на шею вешались. Как мужик он был поинтереснее моего братишки, и не такая долговязая дылда, и скроен получше, и глаза синие-синие — а не получилось, потому что Птичке нужен был Андрюшка, и никто другой, а почему, нам понять не дано, тайна сия велика есть. И об этом тоже хватит, все мы, кроме Андрюшки, пока что живы.

Расскажу лучше для смеху обещанное: как Птичка Васю выручила. Дело было осенью сорок пятого, по Москве гуляли «Черная кошка» и другие джентльмены удачи, и Вася носил под пиджаком на немецкой шомпольной цепочке трофейный эсэсовский кинжал в коричневых ножнах, дорогую для нашего друга реликвию, поскольку именно его этим самым кинжалом намеревался проткнуть первый его владелец. Цепочку Вася отрегулировал таким образом, чтобы кинжал из-под пиджака не высовывался, но по закону падающего бутерброда это все-таки случилось и в самый неподходящий момент. Как-то Вася напросился к Птичке на студенческий вечер, лихо отплясывал «линду», и во время одного лихого пируэта цепочка сдала и кинжал сполз вниз. А в зале для порядка сидел милиционер, который зафиксировал это явление и пальчиком пригласил Васю приблизиться. После короткого объяснения, в ходе которого Птичка с подругами доказывали милиционеру, что Вася не «черная кошка», а совсем наоборот, Вася был препровожден в отделение, где сонный дежурный, зевая, настрочил протокол о незаконном ношении холодного оружия. Тщетно Вася звенел фронтовыми наградами и взывал к милосердию — дежурный, к несчастью, по болезни на фронт не попал, испытывал в связи с этим комплексы и к преступникам типа Васи относился без всякой жалости. А такой протокол в то суровое время означал три года лишения свободы — это еще без отягчающих обстоятельств! И вот пока студент Института международных отношений Василий Трофимов расписывался на протоколе и осмысливал чудовищную перспективу, в дежурку влетела Птичка, ведя за руку капитана, начальника отделения. «Вася! — радостно и подхалимски сообщила Птичка. — Капитан тоже был под Берлином, только в 3-й армии, но все равно почти что рядом!» Капитан искоса взглянул на Васины награды, погладил свои, дав понять, что своих у него больше, просмотрел и сунул в корзину протокол и милостиво разрешил преступнику убираться ко всем чертям.

— А кинжал?.. — ободренный таким поворотом событий, пискнул Вася.

В нескольких энергичных выражениях капитан дал необходимые разъяснения, и, увлекаемый Птичкой, Вася вышел на свободу. Так благодаря Птичке страна вместо зэка с его жалкой последующей участью получила энергичного и весьма толкового заместителя министра.

А время было удивительное — первые послевоенные годы! Гимнастерки, ордена и костыли победителей, мир распахнут — поступай в любой институт, фронтовиков еще любили и уважали — снизу это шло, а не насаждалось сверху, как сейчас, льгота за льготой. То было время надежд и полуголодного энтузиазма, веры в обещанный коммунизм (такую войну выиграли, неужто не построим?), продовольственные карточки через два года отменили, москвичи отъедались и веселели, а о том, что в глубинке творится, в газетах не писали, а кто распускал враждебные провокационные слухи, тот вдруг исчезал, будто его никогда не было.

Жили мы эти первые годы весело и бездумно. То есть не то чтобы совсем бездумно, между собой разговоры были, но — молодость, кровь бурлит, в живых остались! После такой мясорубки — и живые, теплые! Что ни день, то новые радости: ночью рукопашная, руками, ногами отбиваешься, с криком очнулся — радость! Поцелуй сорвал — счастлив, с друзьями пообщался — опять хорошо, отменили карточки — ликование. Революция, почти что коммунизм! Заходи в магазин и покупай что хочешь (в Москве, конечно). Помню, едем мы с Андрюшкой в метро, с хрустом грызем сахар и хохочем, пассажиры возмущаются: «Дорвались, кретины жизнерадостные!», а мы с хрустом грызем и хохочем. А я только пенсию получил, новых обменных денег полный карман, вышли из метро — ив магазин, шесть пачек сибирских пельменей в портфель, не таких, как сейчас, когда не поймешь, из чего начинка, а настоящих мясных, да еще любительской колбасы кило, тоже настоящей — пир, вакханалия! А каждый год цены снижаются, восторг и энтузиазм (у москвичей, ну, может, еще у ленинградцев и киевлян).

К месту — размышление. Двух поэтов-бардов я люблю больше других, Окуджаву и Высоцкого. Первого уже покритиковал, берусь за второго. В потрясающей автобиографической песне о коридорах имеется, на мой взгляд, серьезная накладка—в том месте, где Высоцкий с ностальгией и упреком поет: «Было время, и цены снижались…» Зря упрекнул! Забыл Владимир Высоцкий или просто не знал по молодости лет, что в середине декабря 47-го, когда отменили карточки, цены на продовольствие с ходу взлетели раза в три! Расчет у Хозяина, великого режиссера народных эпопей и ликований, был простой: народ так возрадуется, что буханку хлеба можно купить не за сотню на рынке, а за рубль в магазине, что и внимания особого на новые цены не обратит. Так оно и случилось, не обратил, все-таки деньги стали деньгами, а не пустыми бумажками. А потом каждый год эти вздутые цены чуточку снижались: ликуй, труженик, получай подарок от великого вождя! Вот и получилось; то, что сразу в три раза, — легко забыли, а то, что каждый год снижались, — запомнили. Куцая у нас память, обрубленная…

Итак, жили весело и бездумно, народу было дано либо ликовать, либо безмолвствовать, даже шепот считался предосудительным. Мы лишь догадывались, нам еще предстояло узнать, что время было не только удивительное, но и страшное: Берия и Абакумов, Воркута и Колыма с миллионами будущих реабилитированных, Зощенко и Ахматову — долой с нашего светлого пути, а Шостакович и Прокофьев — формалисты — ату их! Генетика — лженаука, а Лысенко — гений, из ленинского Политбюро только один Сталин шагает в ногу, а остальные шпионы, Россия — родина всех изобретений, а кто не верит, тот безыдейный низкопоклонник и безродный космополит. Много было всего, и очень хорошего, и очень плохого, в чем мы до сих пор не разобрались или не хотим разобраться; а вернее, одни хотят, а другие мешают, те, которые никогда из себя раба не вытравят и до смерти будут мечтать о порядке, который был при Хозяине. А разве иначе у нас бывало? Разве тайные канцелярии на Руси открывали когда-нибудь свои двери? Да мы и сегодня о сталинском архиве знаем не больше, чем о деле царевича Алексея, которое до сих пор закрыто. Мозги набекрень, не жизнь, а сплошной раздрай, чувство вины и горькая обида на упрек, что каждый народ заслуживает своего правителя… Задним умом мы крепки…

И все-таки особенно первые три года — весело и почти что бездумно! Утром разъезжались по институтам, вечера проводили вместе за бутылкой доступного тогда и любимого нами «Цинандали». Я, Андрюшка и Катя учились на литфаке, Птичка в медицинском, Вася — на дипломата. Потом, как вы знаете, меня за безыдейную любовь к антипатриоту Зощенко выставили из института (к великому счастью, Андрюшка в те дни валялся с температурой под сорок, о бурных собраниях, где меня клеймили и исключали, в известность поставлен не был, ринуться в бой за брата не мог и посему уцелел), и я стал зашибать на двух-трех работах, чтобы подкармливать Андрюшку. Катю и Птичку. Зашибал много, на еду хватало, Кате и Птичке даже на чулки и туфли, а мы с Андрюшкой с превеликим спокойствием донашивали гимнастерки, галифе, сапоги и шинели, заплата на заплате. Получив четвертый или пятый отказ, Вася женился на Гале, и я остался у Птички один. Времени с ней проводил много. Поздним вечером запросто могли раздеть догола, да еще вместо компенсации кастетом по голове трахнуть, и к концу занятий я заходил за Птичкой. Из-за шрамов на лице, еще довольно свежих, казался я тогда страшен, отрастил бороду и стал еще страшнее, от меня шарахались, и был я Птичке надежным телохранителем. Мы ехали, шли домой и разговаривали, двое неприкаянных, изливали друг другу все, что было на душе. Маленькая, беззащитная, гордая, она ни о чем не жалела, и я ее очень любил. К черту недомолвки — любил! И по-мальчишески мечтал: пусть нападут, а я жизнь за нее отдам, не даром, конечно, а двоих-троих прихвачу с собой в преисподнюю.

Эх, юность моя, веселая и смутная! Года два назад мы чаевничали, вернее, Птичка пила чай, я — вино, и вот под легким градусом я расчувствовался и — нашел время, старый хрыч! — впервые признался, что любил. И вдруг Птичка серьезно кивнула и сказала: «Знаю, Гриша, не слепая была. Сделай ты тогда мне предложение, приняла бы, после Андрюшки ты был единственным, за кого бы пошла».

Каково услышать такое через сорок лет?!

У Андрюшки с Катей Тонечка родилась, у Васи с Галей — Ниночка. У Кости-капитана мужики-двойняшки, даже Мишка-пушкинист, самый тихий из нашего класса, и тот потомство произвел, и постепенно в моей душе созревала мысль о женщине в доме и нашем детеныше. Тогда и появилась Машенька, светлая ей память, радость моя недолгая, на шесть месяцев и восемь дней…

И осталась в жизни одна забота: помогать Андрюшкиной семье, которая перебивалась с хлеба на квас, подкармливать и одевать Птичку. Научился лезть во всякие щели, где только можно было забить деньгу, благо и сил, и времени было с избытком, а потом Андрюшка закончил литфак и стал делать карьеру, Птичка поступила в ординатуру, и жить стало проще, до осени 52-го, когда Катя осталась без Андрюшки, а еще полгода спустя Тонечка без Кати. И заполучил я годовалого детеныша, которого и выращивал с помощью Птички. Ну а дальше про Антонину, Степана и шкета Андрейку вы знаете. И про мою карьеру тоже, и про Васину, который пришелся по душе высокому начальству и запрыгал козлом по служебной внешнеторговой лестнице.

Ну а Птичка? Доктор медицинских наук моя Птичка! Усвоили? Всем кругом нужна, даже Африке, по которой несколько месяцев разъезжала и из которой прилетает в Шереметьево. Приготовил я ей завтрак и обед, ворох новостей и человек пятьдесят бесплатной клиентуры — чтобы не скучала. Пусть лечит, ее домашним хозяйством я занимаюсь.

Вот и ночь прошла, пора пить чай и идти к подземному переходу.

IX. ПТИЧКА НА СВОБОДЕ, МИШКА-ПУШКИНИСТ И ОПЕРАЦИЯ «БЛУДНЫЙ МУЖ»

Птичку спасло чудо. Вообще-то ее должны были выдворить в Африку или арестовать, потому что в паспорте отсутствовал какой-то штамп, что делало Птичку нарушителем границы, то есть государственным преступником. Птичка не возражала слетать обратно в Африку за штампом, и пока бдительный лейтенант ломал голову, как с преступником поступить, Вася провел беседу с вышестоящим майором, который, проявив мудрость и великодушие, амнистировал Птичку и разрешил ей следовать домой.

Но не тут-то было! При таможенном досмотре обнаружилось, что Птичка не указала в декларации крупную сумму валюты, о которой — абсолютно нетипичный случай для советского человека — и думать забыла. Бдительный лейтенант склонялся к тому, что эту крайне подозрительную личность все-таки следует изолировать от нашего здорового общества, но майор, на которого Васино удостоверение произвело впечатление, снова пошел по свойственному периоду перестройки и гласности либеральному пути: разрешил контрабандистке обменять слабые доллары на полноценные советские рубли, и под звуки торжественного марша, который я мысленно проревел, мы подхватили Птичкин багаж и погрузились в персональную «Волгу».

Так нежданно-негаданно Вася возвратил свой старый долг, а Птичка осталась на свободе.

Всю дорогу и потом за завтраком Птичка рассказывала про Уганду, Кению, Судан и прочую Африку, где прослыла великим детским врачом, фактически колдуном, ибо исцелила от какой-то заразы старшего сына главы государства, который в знак вечной признательности подарил ей льва. Проявив исключительное хитроумие, Птичка с ведома главы переподарила льва нашему послу, за что тот по сей день ее проклинает, ибо царь зверей оказался неимоверно прожорливой скотиной, а в посольской смете статья о кормлении дареных львов отсутствует, и мясо посол покупает за свой счет. Конечно, легче всего было бы вывезти косматого обжору в саванну и дать ему хорошего пинка, но глава государства, как на грех, то и дело интересуется, как поживает его подарок, и посол находится на грани полного разорения и развода с разъяренной супругой. Рассказав еще массу интересного, Птичка наделила нас африканскими сувенирами и улеглась спать.

Вася уехал руководить внешней торговлей, а я потопал на телеграф. Старшая, человек суровый и склонный к ругани, мягко упрекнула за опоздание, мягко потому, что кадр я безотказный и отчасти бесценный, так как разносить телеграммы охотников мало — работа не престижная и скудно оплачиваемая. Лично я на престижность поплевываю, а добавка к пенсии мне необходима, чтобы через два месяца широко, почти что всенародно отметить день рождения Андрюшки, да и свой собственный. Пожалуй, телеграфных денег не хватит, за водкой полдня стоять, а коньяк дорогой, возьмусь со следующей недели разносить пенсии и переводы.

Телеграммы я обычно просматриваю, чтобы случайно не сделать веселую рожу, вручая адресату приглашение на похороны. Ого! Нашей местной знаменитости, писателю из высококлассной девятиэтажки, в которой не каждому желающему давали квартиру, сегодня шестьдесят, штук восемь телеграмм ему, в том числе одна длиннющая, за подписями литературного начальства: «Талантливый… широко известный… многоуважаемый» и так далее. Вот дают, собаки, не юбилей, а праздник советской литературы! Небось отплевывались и чертыхались, когда подписывали. Но книг у него действительно целый шкаф, все толстые, с добротными переплетами и до невозможности скучные, влезаешь в них, как в болото, лично я однажды пробовал осилить и на пятой странице дал такого храпака, что сам себя перепугал. Как говорил незабвенный Зощенко — «маловысокохудожественные произведения». Но — литературный генерал, черная «Волга», как за Васей, приезжает, книгу выпускает — критики от радости с ума сходят и поздравляют читателя с новым шедевром. Хотя нет, так было до гласности, теперь не сходят, а так, слегка поскуливают, недаром писатель выходит прогуливать таксу какой-то озабоченный — как бы не огрели по затылку критической дубиной, ведь некоторых литературных генералов уже разжаловали чуть ли не до ефрейторов. Придумал! Мысленно подарю ему на юбилей лопату, чтобы зарыл свой талант в землю! Ладно, черт с ним, мое дело — вручить телеграммы. Вручил, он расписался, изучил подписи начальства и остался доволен, погладил козлиную бородку, благосклонно поинтересовался моим здоровьем, выслушал мой ответ невнимательно, долго рылся в кошельке и торжественно, как средневековый царь со своего плеча шубу, преподнес мне двугривенный. Иной раз я принимаю, но в данном случае вежливо отказался: «Спасибо, я, знаете ли, человек состоятельный, лучше вы эти деньги перечислите в Фонд культуры».

А вообще, может, вы со мной и не согласны, но я не уважаю тех, кто поднимает шум и даже визг вокруг чаевых. Таксисты, к примеру, без чаевых просто не смогут работать: ими весь парк кормится, начиная от слесаря, который без рубля гайку не подтянет, и кончая вахтером, который без двугривенного машину на линию не выпустит; умалчиваю о промежуточных звеньях, тоже не на одну зарплату живущих. А старушки гардеробщицы, которые ваши тяжелые шубы развешивают, надрываются? А пенсионерки, вам телеграммы доставляющие? Рублик-другой в день подколотят — курочку внуку отнесут и себя булочкой-рыбкой побалуют. Другое дело — официанты, народ наглый, крупными чаевыми избалованный, особая каста, к ним я отношусь без сердечного сочувствия; впрочем, в рестораны не хожу.

Покидая Птичку, я отключил ее телефон, чтобы без помех отдохнула. Позвонил — не отвечает, значит, спит. Пусть спит, успею еще одно святое дело сделать. «К друзьям спеши проворнее в несчастье, чем в счастье!» — рекомендует древний грек Солон. А моего сигнала, может, со слезами надежды на глазах ждет Мишка-пушкинист, друг детства, который мечтал стать и фронтовым другом, но даже в суровом сорок третьем, когда всех мобилизовывали под метелку, был намертво забракован по близорукости. Кстати, анекдот военного времени. На улице встречаются знакомые, один уже остриженный и с торбой, другой в штатском: «Ты на фронт?» — «Да, а ты?» — «Медкомиссия не пропустила». — «Почему?» — «Сейчас поясню: ты видишь этот маленький гвоздик?» — «Да». — «А я его не вижу!» У Мишки, однако, было минус восемь, разобьет, потеряет очки — его воробышек склюет. Но о Мишке потом, сначала о его беде. Ну беда — сильно сказано, скорее — счастье, но от этого счастья Мишка взвыл нечеловеческим голосом. Короче: семь лет стоял на очереди и дождался, месяц назад поставили телефон. Счастье? Безусловно. А диалектика, которую мы, правда, изучали не по Гегелю, а по «Краткому курсу»? Но и в «Кратком» величайший на свете философ товарищ Сталин нам доказал, что всякое явление имеет две стороны. Так и Мишкин телефон. С одной стороны — звонит, а с другой — звонки сплошь идут не Мишке, а в справочную универмага, номер которого отличается от Мишкиного на одну паршивую единицу. А народ у нас стал разбалованный, импортный дефицит ему нужен, и раз тридцать-сорок на день Мишка нервно отвечал, что ни сапогами, ни колготками не торгует. Через неделю похудевший, донельзя жалкий на коленях приполз на телефонный узел с наглой просьбой сменить номер, но натолкнулся на непонимание и даже хамство. Очкарик, Пушкина наизусть знает, никому не нужный интеллигент — посмеялись и прогнали взашей.

Пришлось за дело взяться мне. План, скромно говоря, я придумал гениальный, не имеющий аналога в мировой практике шантажистов. Сначала действовал по интуиции. Позвонил вчера начальнику телефонного узла, то есть не самому начальнику, прямой номер которого лишь бы какой хмырь никогда не получит, а секретарше, властным басом пролаял: «Мне Петра Степановича!», и секретарша, поняв, что звонит значительная персона, любезно сообщила, что начальник страдает язвой у себя на дому. Тут-то мне и явилась вышеуказанная гениальная идея. И вот, придя домой после телеграмм, набил здоровенный тюк всяким ненужным хламом, позвонил Мишке, велел подготовить мне такси и поехал на узел. Поднялся в приемную, исключительно сердечно протявкал секретарше, что привез Петру Степановичу посылку от родных, узнал о язве и с таким потрясающим искусством сыграл провинциального простака, что секретарша допустила вопиющий служебный промах: дала домашний телефон начальника, договаривайтесь, мол, и доставляйте. На это и был весь расчет. Я вышел, ликуя, вышвырнул тюк в помойку и вручил Мишке драгоценнейшую бумажку с номером.

Чтобы в дальнейшем не отвлекать ваше внимание, забегаю вперед на несколько дней. События развивались так. Не теряя времени, я дал десяток объявлений в «Мосгорсправку» следующего содержания: «Срочно и дешево продается «Волга» в исправном состоянии. Звонить по такому-то телефону Петру Степановичу». Полдела было сделано, остальное завершил Мишка. Когда ему звонили насчет австрийских сапог и японских бюстгальтеров, он сообщал, что телефон справочной изменился и с наслаждением диктовал номер Петра Степановича. У того, конечно, домашний телефон мигом вскипел, от тысячи предложений купить «Волгу» и бюстгальтеры язвенник взбесился, приказал телефонистам раскрутить интригу, те мигом раскрутили, обозвали Мишку предпоследними и последними словами и сменили оба номера, ему и начальнику, что и требовалось доказать.

О Мишке, которому предназначена немаловажная роль в завершении моего повествования, речь еще впереди, а пока что возвращаюсь к Птичке. Позвонил — занято, значит, проснулась. Бегом к ней — двумя словами обмолвиться не могу: сплошной трезвон. Звонят из мединститута, где Птичка получает зарплату, из детской больницы, где профессор Казанцева консультирует, рвутся знакомые, завербованные мною бесплатные пациенты… Птичка — необходимый людям человек, потому что у каждого имеются либо дети собственные, либо внуки, которые чихают, кашляют, покрываются сыпью, страдают ушками, животиками и прочими недугами, по излечению которых Птичка первейший специалист. Я отбивался, врал, как булгаковский Варенуха в телефонную трубку, потом выдернул к черту штепсель из розетки, накормил Птичку обедом, и мы наконец почти что всласть наговорились. Про все самое важное друг другу поведали, в общих чертах обсудили перспективные планы и, главное, обсудили неотложную сегодняшнюю операцию под кодовым названием «Блудный муж». Конечно, лучше было бы дать Птичке еще малость отдохнуть, но без нее операция могла бы закончиться провалом, и посему я позвонил Наташе, что мы выезжаем.

Сначала, как это делается в больших докладах, некоторые вопросы теории. Речь поведу о женском контингенте, причем речь правдивую и почти на сто процентов откровенную. Честно: моему глазу приятны эти существа, которые возбуждают воображение, вызывают сочувствие, восхищение, улыбку, ухмылку, смех — словом, самые различные чувства, в зависимости от объекта наблюдения. Будучи по природе своей человеком недостаточно целомудренным, я, следуя строкам Евангелия, взятым Львом Толстым в качестве эпиграфа к «Крейцеровой сонате», взираю на упомянутый контингент с грешными мыслями, не делающими мне чести. С кем я только не заводил сногсшибательного романа в своем воображении! (Да загляните в душу любого мужика — ужаснетесь!) Однако, ежедневно брея свою физиономию и глядя на нее в зеркало (плюс протезы, тоже не сахар!), я трезво оцениваю свои жалкие шансы, и в повседневной жизни уделяю флирту времени не больше, чем нужно для того, чтобы чихнуть. Другими словами, в жизни я типичный святоша, вроде католического священника, и, зная это, женское население округи испытывает ко мне полное и даже безграничное доверие. Правда, как мы любим говорить, и не только мы, но даже крупнейший знаток русского языка и литературы бывший президент Рейган: «Доверяй, но проверяй!», однако повода для инспекций на месте я не даю и мне пока что верят. Лыков даже съязвил, что «Аникина можно пускать в женскую баню». Ох, и натворил бы я там делов!

На полном серьезе: в общем и целом к женщинам я отношусь положительнее, чем к мужикам, не только в силу сказанного выше, но и потому, что в нашем далеко не лучшем из миров они являют собой наиболее страдающую сторону. Если в своей мотыльковой юности они богини и королевы, то в зрелом и пожилом возрасте бывают беззащитны; если для мужиков продолжение рода — минутное и бездумное наслаждение, то для женщины долгие муки и тяжкий труд; войны, перевороты, Варфоломеевские ночи, пытки, культ личности, пьяный разгул — дело рук мужиков; среди женщин больше добрых и праведных, в их сердцах больше места для жалости и участия; словом, они в массе своей чище и лучше нас. А извечная правота страдающей стороны? Сразу же отмечу для объективности, что не имею в виду любовь и вызываемые ею взрывы чувств: в этой щепетильной области грешники и грешницы достойны друг друга.

Итак, подведя теоретическую базу, продолжаю свое повествование. Ехали мы к Наташе Грачевой, боевой Птичкиной подруге по медсанбату, а ныне пенсионерке и брошенной жене. А какая любовь была! Ну, Шекспира мне не затмить, у него каждая любовь необыкновенная, но такой даже он, маг и волшебник, не смог придумать. А жизнь придумала! Здесь имелось несколько интересных моментов: во-первых, вспыхнула эта любовь благодаря шальному снаряду, сорвавшему крышу с деревенской бани; во-вторых, вусмерть влюбился в Наташку не какой-нибудь кривоногий шибздик с глазами воблы, а капитан Сергей Грачев, первый в дивизии красавец и великий дока по женской части; и, в-третьих, особенно удивительно здесь, что Наташа даже при остром фронтовом дефиците на черемуху успехом у нашего брата не пользовалась. На фоне подружек, умело подгонявших форму и лихо ее носивших, Наташка выглядела замухрышкой: и гимнастерка на ней — как на корове седло, и длинная, чуть не до щиколоток юбка сидела криво, и волосы не так причесаны — ну типичная рохля и неумейка, не знающая как, да и нисколько не желающая показать свою женскую стать. А если добавить, что она испытывала редкостное равнодушие к одиноким изголодавшимся ухажерам, то станет ясным, почему покушения на ее добродетель были раз и навсегда сочтены делом абсолютно бесперспективным.

И вдруг тот самый снаряд, крышу как рукой сдернуло, стены покосились — и из баньки с воплями и визгом стали выскакивать девчата, все — в чем мать родила. Картина для богов! Сбежались даже из штабной охраны. Как положено в подобных случаях, было много благопристойных и пошлых шуток, нервного от прилива крови и просто веселого смеха, но, как единодушно отметили обалдевшие от сказочного зрелища свидетели, лучше всех, ну, просто необыкновенно хороша в естественном виде оказалась младший сержант медицинской службы Наталья Михайлова. Вот тебе и дурнушка, неумейка, замухрышка, Золушка! Ввиду того, что в нашей соцреалистической литературе женскую наготу описывать не принято, а кто описывал, бывал бит, как у Зощенко студент водолазом, по разным важным местам, предлагаю читателю осуществить полет собственной фантазии и продолжаю разворачивать сюжет. Капитан Грачев, который в свободное от боевых действий время с большим успехом пасся вокруг медсанбата, орлиным оком узрел Наталью, бросился набрасывать на нее шинель, получил за излишние движения по морде, и не один раз, поскольку движений допустил несколько, обозлился и послал недотрогу подальше, ночь не спал, наутро пришел объясняться и снова получил по морде за движения, окончательно спятил и начал долговременную осаду по всем правилам саперного искусства, в каковом почитался асом. И что же? Через несколько месяцев Наталья поверила, с Птичкиной помощью подогнала форму, расцвела и вышла за Грачева замуж, ворожбой и молитвами уберегла его от пуль и осколков, в Берлине отпраздновала с Серегой Победу и наградила его за храбрость и мужество тремя сыновьями-погодками.

И вот спустя сорок с лишним лет подполковник запаса Сергей Сергеич Грачев взбрыкнул копытом, а я получил даже не сигнал, а вопль о помощи: «Гришенька, родной, — причитала Наталья, — увела гадюка Сережу! Зачастил в парикмахерскую, «Шипром» брызгался, уж лучше бы его пил! Из этой проклятой парикмахерской третьего мужика уводят, бандитки, что ни день стригла его брила, привора-аживала! Второй месяц на улицу не выйти, соседки, змеи, сочувствуют, пальцами показывают, детям-внукам вру, сказать стыдно, а ему звоню, а он, стервец, под градусом: «Который день тебе толкую, любил тебя, теперь другую!» Издева-ается! И все из-за «Спортлото», будь оно проклято, десять тысяч угадал, сгори они огнем, а Надьке тридцати нет, на одни колготки ползарплаты…»

Вот тебе и Шекспир! Увели Серегу средь бела дня, как когда-то цыгане уводили лошадь. Приехали, Наталья неприбранная и зареванная, жизнь кончилась, позор на старости лет и прочее. Змеи-соседки советами одолевают, но от традиционно принятых у нас способов борьбы за прочную советскую семью — заявлений в партком, писем в газету или на худой конец мордобоя Наташа решительно отказалась: «Или придет по-хорошему, или пусть лопает клубничку до инфаркта! А у него радикулит, мучается, за ним ухаживать надо… ыы… ыы…»

Мы с Птичкой переглянулись. Нам вообще довольно часто одновременно приходят в голову похожие мысли, привыкли работать на одной радиоволне. «Радикулит — это хорошо», — глазами сообщила мне Птичка, и я, опять же глазами, подтвердил, что Серегин радикулит придает нашему плану изящество и преотличную зацепку.

— Перестань скулить и дай-ка нам его телефон, — сказала Птичка, вытирая платком мокрое Натальино лицо. — Выше нос, подружка, мы его вылечим! Гриша, записывай.

Прокрутив в голове разговор, я набрал номер.

— Але! Ты, Сергей Сергеич? Григорий Аникин беспокоит, товарищ подполковник! Чего в Победу не пришел? Да ну? И здорово скрутило? — Я подмигнул Птичке. — А резиновым клеем не пробовал? А утюгом? Га-га, раз матюкаешься, значит, пока что жив. Ну, считай, повезло тебе, как в сказке, Птичка прилетела. Да привезу, привезу, не ори, оглохну! Что неудобно? Надя, что ли, дома?.. Не заикайся, все знаю, мне каждое утро на стол разведданные кладут. И хорошо, что дома, я и телефон ее раздобыл, чтоб поглазеть и отбить, га-га, я для ихней сестры человек неотразимый! Ладно, диктуй адрес… Лифт работает? Ну, до скорой. — Я повесил трубку. — Теперь, Наталья, слушай и вникай. На сто процентов не гарантируем, но, вполне вероятно, часочка через два мы твоего Серегу притащим домой и поставим перед тобой на колени. И кого же он тогда увидит? Курицу, которую макали в бочку с водой! Беги-ка, сестричка, принимай душ, наводи марафет, то самое бархатное платье надень, в котором на Новый год у Птички была, ну и вообще, понятно? Чтоб у Сереги косточки хрустнули и в башке зазвенело, вникла?

Наташа бросилась к зеркалу, заохала, а мы с Птичкой отправились по записанному адресу, уточняя по дороге план действий. Вошли в подъезд, поднялись, позвонили. Дверь открыла… чуть было не написал — гадюка из парикмахерской, но рука не поднялась: смазливейшая бесовочка в соблазнительно обтянутом свитере и с голубыми глазами невинной школьницы.

— Вы Надя, — догадался я, доброжелательнейшим образом осклабясь. — Хороша-а, собака! За собаку извиняюсь, это у меня самое ласковое слово. Будем знакомы, Раиса Павловна, Григорий Антоныч, а для вас просто Гриша или Гришутка. Разрешите ручку поцеловать?

Бесовочка хихикнула, что-то мяукнула и протянула пухлую белую ручку, каковую я с искренним удовольствием чмокнул. Эх, где мои хотя бы пятьдесят лет! Пусть гадюка и бандитка, но я уже влюбился, не будь рядом Птички — предложил бы руку, сердце и недвижимое имущество. Испросив разрешение, еще разок чмокнул, и бесовочка, весьма довольная произведенным впечатлением, повела нас в комнату, где на ложе скорби возлежал украденный фронтовой кореш. Морда у него была, с одной стороны, приветливая, а с другой — как у нашкодившего пса.

— Птичка! Гриша! Ой! Ух! — Это он попытался приподняться. — Глазам не верю, Птичка, моя нержавеющая любовь!

— Врешь, — строго сказала Птичка. — И шинель на другую накинул, и ни разу не объяснился.

— Боялся этого охламона и Андрюшку, — оправдался Грачев. — А может, еще не поздно?

Бесовочка снова хихикнула, давая понять, что уже поздно.

— Вылечите их, Раиса Павловна, — попросила она, — а то они с виду веселые, а толку… а на самом деле очень страдают. Они на войне саперами командовали, в ледяной воде мосты наводили, застудили радикулит.

— Топай на кухню, Надюша, — проворчал побагровевший Грачев, — чай-кофе дорогим гостям… Загорела! Как там в Африке, Птичка? Как будет по-африканскому: «Здравствуйте, товарищи негры»? Ой!

— Не гневи господа пустой болтовней, — доставая фонендоскоп, сказала Птичка. — Гриша, помоги Наде, вы будете острить, а мне нужна тишина.

Я послушно потопал на кухню, где Надя гремела чашками.

— Молю о величайшем снисхождении, — проворковал я, — еще раз приложиться к несравненной ручке!

— Прикладывайтесь, коли охота, — разрешила бесовочка. — А Сережа мне про вас рассказывал, вы такой сильный, заслуженный и были очень даже привлекательным мужчиной.

— Это для вас Сережа, а для меня товарищ подполковник, — с уважением сказал я. — Хотя вы, — я оторвался от ручки и пошло подмигнул, — будете чином повыше, а?

Бесовочка снова хихикнула, подтверждая мою догадку. Кажется, хихиканье было у этого существа основным способом выражения мыслей. Я с удовольствием любовался ее свитером и тем, что он обтягивал, ощущая нарастающий прилив грешных мыслей, но тут вспомнил зареванное лицо Наташи и подумал, что неплохо было бы снять ремень и хорошенько отстегать бесовочку пониже спины.

— Как минимум полковник! — Я галантно заржал. — А вы, Надюшенька-душенька, извините за рифму, везучая, очень хорошего человека покорили, добряка. Вообще считается, что пенсионеры жмоты, а Сергей Сергеич в свои шестьдесят с гаком добряк: шутка ли, сыну машину дарит! «Москвича»!

— «Москвича»?! — Бесовочка так сильно изменилась в лице, что я решил повременить с предложением недвижимого имущества.

— А может, «Жигули», точно не знаю. Как только в «Спортлото» выиграл, тут же записался на машину для старшего, для Ванечки. Добряк из добряков! Детей любит — последнее отдаст!.

Тут бесовочка порывисто задышала, глаза засверкали. Я испуганно разинул пасть и ударил себя кулаком в грудь.

— Пра-ашу великодушно извинить! Болтун — находка для шпиона, как говорили в период культа личности. Мне просто Ванька вчера звонил и просил помочь записаться на курсы, батя, мол, машину дарит. А я как увидел вас… Надя! Надежда! У меня тоже три карточки «Спортлото», сегодня тираж. Клянусь: выиграю десять тысяч — вам норковую шубу! Только дайте еще разок руч…

— Пошли вы… — Бесовочка далее беззвучно шевельнула губами и отвернулась.

Подбросив динамитную шашку огромной разрушительной силы, я, чтобы не переборщить, виновато притих, с наслаждением глядя, как бесовочка в ярости хрустит пальцами, пытаясь своим куриным мозгом осмыслить неслыханное вероломство мерзавца-добряка. Погоди, еще не то будет, опять вспоминая зареванную Наташу, злорадно подумал я, зря, что ли, мы с Птичкой на такси разорялись.

Легка на помине! Вошла, озабоченная, очень серьезная — актриса! Моя Птичка, если захочет, так сыграет… Врач — он и должен уметь играть, лицедействовать, как говорили в старину. Ну давай, Птичка, приводи бесовочку в чувство.

Разговор я подслушивал из коридора.

— Хочу быть с вами откровенной. Радикулит — пустяк, хуже, что у него сосудистый криз, сердечная недостаточность. Между нами, женщинами… близость с вами ему противопоказана, месяца на два-три. Его следовало бы госпитализировать, но если вы имеете возможность взять отпуск…

Послышалось что-то вроде сдавленного рычания — не понял.

— …это ваше дело, — продолжала злодействовать Птичка, — а мое…

— Гриша! — заорал сердечно-сосудистый. — Где ты?

— …пусть жена сидит! — Фрагмент из вопля бесовочки.

— Гри-ша!

— …за ним горшки таскает! — Еще фрагмент. Музыка!

— Аникин!

Черт бы тебя побрал! Пришлось покинуть пункт прослушивания. Ладно, Птичка потом расскажет.

— Ну, как моя? — Грачев подмигнул.

— Нет слов, — я развел руками. — Справляешься?

Грачев потряс большим пальцем, но — как-то не слишком уверенно. Лично мне показалось, что он смело мог бы большим пальцем не трясти, ибо энтузиазма на его лице я не прочитал. Лучше бы он отвернул морду и просто кивнул.

— А угрызения? Сердце не жмет?

— Каждое утро по десять километров бегаю, — похвастал Грачев, — до радикулита… Угрызения, честно, имеют место… но ты ж мужик, сам ее видел… А, лучше об этом… Хор-роша!

— Любит? — с завистью спросил я.

— Пылинки сдувает! Слышишь? Какая-то посуда зазвенела, примета есть такая — к счастью!

— А мне советы не нужны, у меня своя голова на плечах!

С этими словами, обращенными к Птичке, в комнату влетела уже фурия. Мне почему-то сразу показалось, что она влетела не для того, чтобы сдувать пылинки, а с иной целью, имеющей со сдуванием пылинок чрезвычайно мало общего. За собой она волочила чемодан, каковой даже не поставила, а швырнула к тахте, на которой возлежал мой старший по званию друг.

— Собирайся, — коротко приказала она. — Давай-давай, не задерживай людей. Ты что, оглох?

— Куда собираться? — Грачев остолбенел.

— В больницу, на кудыкину гору, твоя забота. Ну, быстро!

— Надюша… — сорванным голосом пролепетал Грачев.

— Была Надюша, да вся вышла! Па-адъем!

— Ой! У меня же радикулит…

— А мне плевать на твой радикулит, на «Жигули» для Ваньки и на самого тебя! Освобождай жилплощадь!

— Какие «Жигули»? — ошалело прохрипел Грачев. — Ты что?

— Знаешь какие! И друзьям спасибо скажи, что забирают, я бы тебя в больницу метлой вымела!

Так печально закончилась эта, можно сказать, хрустально-чистая любовь, достойная пера писателя-классика. Выбросили Серегу из дому, как отслужившую свое швабру. Обидно, горько, но что поделаешь, старый друг, если тебя разлюбили, принимай, как говорят, реальности такими, каковы они есть. И Серега принял реальность с достоинством, вызвавшим лично у меня величайшее уважение. По дороге скрипел зубами, матерился сквозь эти самые зубы, но домой был внесен присмиревший, спокойный исполненный какого-то внутреннего благородства. Чуточку всплакнул, поцеловал Наталью в сжатые губы и с оханьем, аханьем и стонами был уложен в супружескую постель. Наталья, как было условлено, выглядела на пятерку, не бесовочка, конечно, годы не те, но вполне ухоженная и по-своему красивая стареющая ведьма. Ворча, она прогладила мужа повыше копчика утюгом, напоила чаем с малиной, всплакнула, но — без эксцессов. Посидели, съели гору пирогов с капустой, мясом и грибами, напились чаю, поговорили о том о сем. Наташа включила телевизор — и на тебе! Барабан крутят, билетики вытаскивают — «Спортлото»!

Грачев крякнул.

— Наташа… Слышишь, Наталья! Все десять тысяч на книжке, как одна копеечка.

— А, чтоб они сгорели!

— Думай, что говоришь! — прикрикнул Грачев. — Ишь, много позволять себе стала ваша сестра… Идея имеется.

— Какая такая идея?

— А что если мы… Птичка, Гриша, как думаете?.. А что, если мы Ваньке «Жигули» купим, а?

Ладно, дело сделано, пора домой, у Птички глаза закрываются, а завтра уже на работу. Сколько лет ее воспитываю, учу, а слегка схалтурить, отмахнуться от службы на денек не выучил. Сутки ведь почти что не спала, сменным рыбацким экипажем из Дакара летела, с веселыми ребятами, весь полет плясали — чуть самолет не опрокинули.

И мы поехали домой.

X. ВЕЧЕР С МЕДВЕДЕВЫМ

Проводил Птичку, велел ей отключить телефон и отдыхать, потопал в детсад и — чур меня, изыди, сатана! — встретил Лыкова. Обычно стараюсь его не замечать, а тут врезались друг в друга, как «Адмирал Нахимов» с сухогрузом. Такая же абсолютно ненужная встреча, ни мне, ни ему — острая и взаимная неприязнь. Вася рассказывал, что Радек, прославившийся своим остроумием и тогда еще не враг народа, позволил себе пошутить о Сталине: «У нас с ним разногласия по аграрному вопросу: он хочет, чтобы в земле лежал я, а я хочу, чтобы в земле лежал он». Вот и у нас с Лыковым такие же разногласия. Не люблю я его; за что — сказал бы так: главные его качества — наглость, подозрительность и ностальгия по старому порядку. И внешность соответствующая: приземистый, глаза настороженные, смотрит на тебя исподлобья — будто твои документы проверяет.

Я тоже хорош гусь, нет чтобы кивнуть и пройти мимо.

— Мрачен ты, Захар Борисыч. Не знаю, то ли с тобой случилось плохое, то ли с другим хорошее.

— Сам придумал или у Монтеня вычитал? — съязвил Лыков.

— Бион.

— Чего?

— Философ Бион придумал. Но у вас в юридическом древних греков не проходили.

— Ты у меня еще попляшешь! — уходя, пригрозил Лыков.

— Плагиат! — прокричал я вослед. — Это подпоручик Дуб Швейку обещал!

Тьфу! Начался вечер плохо, а продолжился еще хуже: Антонина перехватила Андрейку. Опоздал на пять минут, старый дурень, нашел на кого время тратить! Ладно, заберу шкета завтра в восемь утра, когда Тоня со Степаном уедут на работу.

Злой на Лыкова, Антонину и самого себя, поплелся помой. Читаю я, как вы знаете, ночью, телевизор не люблю за отсутствие выбора (бери, что дают, — как в нашем универсаме), чем заняться? Медведев! Вот бы кого заполучить на вечерок. Что-то нехорошо ковыляет, через шаг отдыхает…

— Кузьмич, мне Птичка банку настоящего цейлонского чаю привезла. Соблазнил?

— Лифта у тебя нет, что-то я сегодня не в форме.

— А я не лифт? Холодильники соседям втаскиваю.

— Ну, раз поможешь, пошли, соблазнил.

Поднялись. Пока я хлопотал над чаем, Кузьмич молча сидел, понурясь, с протезом до бедра так и не примирился. Люблю я его и сердечно уважаю, это не для красного словца: таких, которых люблю и сердечно уважаю, у меня раз, два и обчелся. Герой он был из героев, сегодня я его на второй этаж тащил, а он на себе — двадцать восемь «языков» из вражеского тыла. Но дело не только в этом. Вот Лыков, например, прикрепил юбилейную «Отечественную войну» II степени к пиджаку и всем под нос сует, а Кузьмич свою Звезду надевает дважды в году, на двадцать третье февраля и Девятое мая. Я, между нами, не слишком почтительно отношусь к тем, кто даже в прачечную шастает с колодками на пиджаке; у меня своя примета: такие скорее всего были на фронте вояками заурядными, и боевых заслуг у них — кот наплакал. В праздник, конечно, дело другое, можно позволить и себе, и другим напомнить.

За чаем рассказал про встречу с Лыковым. Медведев покачал головой.

— Не одобряю. Зря лезешь на рожон, человек он опасный.

— Был, зубы у него теперь вырваны, не те времена.

— Опасными люди бывают во все времена, — возразил Медведев. — Помочь человеку трудно, а свинью подложить — запросто. Одному шепнул, другому, слушок пустил, анонимку…

— Неужели, Кузьмич, и ты его боишься? Ты, Герой…

— Не боюсь — опасаюсь. Ты знаешь, что после войны он лет десять служил в органах? Гласность, конечно, хорошо, но органы были, есть и будут.

— А он говорил — юристом.

— В органах, точно. Перед ним сам Алексей Фомич навытяжку стоял.

— За какие грехи?

— Был бы человек, а грех найдется, — уклончиво ответил Медведев. — Хорош чаек! Вернемся к Лыкову — опасный. Могу сослаться на себя: помнишь историю с Девятаевым?

Эту историю я помнил хорошо. Как-то мы беседовали о войне, и Медведев сказал, что в перечень героев из героев он наряду с майором Гавриловым из Брестской крепости, разведчиком Кузнецовым из отряда своего однофамильца — Медведева и двумя-тремя другими обязательно включил бы пленного летчика Девятаева. который под огнем угнал с фашистского аэродрома самолет. За этот исключительный подвиг Девятаев был удостоен десяти, кажется, лет лесоповала, как предатель и изменник Родины. Случайно узнав об этом, Медведев из госпиталя написал письмо Сталину; ответа, конечно, не получил, что не удивительно, а удивительно другое — какая-то шестеренка в бериевском механизме не сработала и вступившийся за изменника полковник в отставке остался безнаказанным.

— Помню.

— Тогда слушай дальше. Когда выписался из госпиталя и еще на костылях ходил, встретил Лыкова, привет, как здоровье и прочее. А потом глаза сощурил, пенсне

снял и протер — он тогда, если помнишь, пенсне носил, подражал шефу — и по-дружески так, с улыбочкой: «Политически вредные, незрелые письма пишете, Иван Кузьмич, оч-чень не советую, оч-чень!» Я хотел его послать подальше, но сдержался, и, наверное, правильно сделал, кое-что до нас и тогда доходило… Ладно, пес с ним, сейчас он мне в совете полезен, и очень существенно. Но то, что сказал тебе, — запомни, на рожон не лезь, не подкидывай Лыкову материала.

— О чем?

— Ты, я слышал от участкового, врезал кому-то — вот Лыкову и материальчик; не на одном, так на другом подловит, кто из нас без греха… Уверен, уже на ближайшем собрании облает, готовься.

— А его только первая группа поддержит.

— Какая первая? — не понял Медведев.

— А я наших ветеранов делю на три основные группы. Первая — твердолобые мастодонты, благополучные, они о генералиссимусе или хорошо, или ничего. Вторая — люди мыслящие плюс те, кого он послал лес валить да каналы рыть; а третьи — в идейном, как говорят, вакууме, толкуют в основном о пенсиях, льготах и безобразиях в торговле водкой.

— Похоже, — подумав, согласился Медведев. — Хотя и там, и здесь имеются люди вполне порядочные.

— Иван Кузьмич, дорогой, — сказал я, — а кто в наше время порядочный? Никому подлости не сделал, ни кого на службе не подсидел, упавшего не добивал, жену друга не соблазнял — порядочный! Смешно! А ведь и таких немного найдется, слишком долго жили-были во лжи и фальши, научились врать, воровать и, не стыдясь, друг другу в глаза смотреть… Знаем, что вор, жулик, дачу и машину неизвестно за какие деньги купил — а руку подаем… В Древнем Риме жил и мыслил философ Сенека, ТОТ самый, который на свою голову воспитал кровавого Нерона. А вокруг каждого диктатора — это закон, Кузьмич! — как грибы вырастают подонки, доносчики, предатели и просто сволочи, без совести и чести. И Сенека написал о своем времени: «Что были пороки, то стали нравы». Точно и умно! Можешь себе представить, чтобы Пушкин или Чехов за царя-батюшку стихи-рассказы писали и требовали дать ему литературную премию, как это было при почти что великом Брежневе? Или чтобы Толстой и Достоевский, не прочитав книгу собрата-писателя, требовали за эту книгу изгнать его из своих рядов? Главное — не прочитав, а только из стремления угодить властям, Показать свою преданность. А наши — дружно изгнали, а сегодня не моргнув глазом столь же дружно восторгаются и самим Пастернаком, и «Доктором Живаго». Да мы смысл слова «порядочность» забыли! Величайший и гениальный не только миллионы людей погубил, он и живым души растлил-испохабил, для него честь и совесть были крамолой, с корнем их, с корнем!

— Ну ты даешь, — Медведев покачал головой, — меня, надеюсь, ты в мастодонты не записал, но и при Сталине было немало хорошего. Не все доносили, не все добивали и предавали. Вспомни фронтовых товарищей и не оскорбляй их своим обобщением, не посягай на святое, Антоныч.

— Извини, Кузьмич, может и переборщил, — согласился я. — На святое не посягаю, фронтовых товарищей чту и Пелагей Федора Абрамова, что вместо трактора в плуг впрягались, и всех тех, кто страну спасал. Было и при Сталине хорошее, не всех он растлил, не всех рабами сделал, не все сапоги ему лизали.

— В том-то и дело, если б все — то хоть пулю в лоб… Ладно, хватит о нем, и так сердце щемит. И, рядовой Аникин, считай, что приказ: с Алексеем Фомичом на сию щепетильную тему помалкивай, его не переубедишь. А уж кто порядочней! Нет, Гриша, все-таки порядочные люди были и остались. Хотя согласен, в те времена гражданское мужество было явлением куда более редким, чем военное…

— Тоже закон, товарищ полковник! Делать доброе дело, когда это безопасно, может всякий, а вот когда это опасно… Читал, как Петр Леонидович Капица пытался посаженных физиков спасать? Или, к примеру, твое письмо…

Медведев поморщился.

— Ладно, вот тебе более свежий пример, Мишка-пушкинист рассказывал, только не ручался, быль или легенда… Я собирался тебе пересказать, когда мы деньги на памятник Василию Теркину переводили, но обстановка была не та. История такая. У Твардовского созревал

юбилей, друзья шутили, что пора сверлить дырочку для Золотой Звезды, а как раз в это время Александр Трифоныч воевал с властями за одного несправедливо осужденного, фамилию забыл: письма писал, пробивался к большому начальству и прочее. А ведь членом ЦК был.

Конечно, за такое поведение вообще можно было юбилей зажать, но все-таки великий народный поэт, не очень удобно зажимать — дали орден. И вот, вручая Твардовскому этот орден, вручавший, не помню кто, сказал: «Сам виноват, что только орден, не ввязался бы в историю с

этим, получил бы Героя». И Твардовский с ходу ответил: «Первый раз в жизни слышу, чтобы Героя давали за трусость». Быль, небыль, а как сказано, а?

— Хорошо сказано, — кивнул Медведев, — так бы и Василий Теркин ответил… Гриша, а твой приятель Василий Трофимов давно не объявлялся?

— А мы с ним сегодня Птичку встречали.

— Хорошо бы его послушать, во многом не могу разобраться.

— Думаешь, он сам разобрался? Информации, фактов у него много, но знать больше вовсе не значит знать глубже. Все хором подхватили: «Перестройка! Ускорение!», а никто толком не понимает, как перестраиваться и что ускорять. Вася, к примеру, но это между нами, считает, что не ускорять, а замедлять следует, не надрываться для мифического будущего, а на сегодняшний народ качественно работать, спокойно и без надрыва. Но честно признался, что наверху свое мнение не высказывает, не то в два счета вылетит на заслуженную персональную пенсию.

— Так не собирается Трофимов объявиться?

— Со временем у него паршиво, не обещает. Да у тебя самого нынешние генералы армии на фронте приятелями были.

— И даже один маршал. Не встречаемся, открытками на праздники обмениваемся.

— Иван Кузьмич, за Победу ведь мы с тобой не выпили, а у меня в заначке четвертинка.

— Что же, доставай, если не жалко.

Мы выпили за Победу, потом, не чокаясь, за Андрюшкину светлую память. Вообще-то мне пить вредно, разнюнюсь и становлюсь слезливым, так что спасибо партии и правительству, что с водкой трудности и четвертинка была одна-единственная. Поделился я этой мыслью с Медведевым, обнаружил, что мы единомышленники, и вспомнил, что в кладовке лежит история о том, как Андрюшка поставил неслыханный рекорд. Медведев согласился послушать, и я достал папку.

XI. ИЗ КЛАДОВКИ

(Как мой братишка оконфузился)

Лично я свидетелем этой истории не был, поскольку лежал в госпитале, но сведения имею достоверные: Птичка рассказала, а Вася и Андрюшка подтвердили слово в слово.

После трех или четырех, не помню, операций я вырубился полностью, несколько дней в сознание не приходил, и Андрюшка с Птичкой не ели, не пили и от койки, на которой я валялся, не отходили. Говорю об этом обстоятельстве лишь потому, что оно в дальнейшем сыграло свою важную роль. Настал, однако, день, когда я очухался и что-то такое промяукал, давая понять, что помирать нам рановато, как пел Бернес в знаменитой песне про фронтового шофера. Весть о том, что Аникин-старший не просто ожил, а потребовал притащить ему еду, быстро распространилась среди широких масс, и Вася где-то раздобыл спирта, чтобы отметить это заурядное для человечества, но приятное для друзей событие. Победу уже отпраздновали, дисциплинка в армии только налаживалась, и начальство на подобные мероприятия пока что смотрело сквозь пальцы — что ни говори, а братья-славяне заслужили право на разрядку. Банкет в честь воскресшего друга состоялся в пустовавшем домике на окраине города Форста, и стол был сервирован отменно: тот самый спирт и на закуску несколько килограммовых банок американской свиной тушенки, на солдатском жаргоне называвшихся «второй фронт». И пока Птичка мыла стаканы, а Вася разливал по ним зелье, изголодавшийся за дни моего небытия Андрюшка набросился на тушенку и в считанные минуты схрямкал целую банку. Прошу запомнить и это обстоятельство, а также то, что пить мы с Андрюшкой на фронте не приучились, сивушного запаха не выносили и меняли водку на табак.

И вот пошли тосты, началось пиршество, и Андрюшка залпом один за другим выкушал два стакана разбавленного спирта. Это вызвало законный интерес собравшихся друзей (были еще Грачев с Натальей), поскольку, как известно, у нас на Руси умение пить стаканами почитается добродетелью, недаром сам Шолохов в «Судьбе человека» с уважением констатировал подобный факт. «Понимаешь, Гриша, смотрю в его глаза — совершенно трезв! Ну, будто два стакана газированной воды выпил», — рассказывала обеспокоенная Птичка. И когда Андрюшка, не моргнув глазом, выпил третий, а за ним четвертый стакан, начался ажиотаж. На этом спиртное кончилось, Андрюшка — как стеклышко, чудо природы!

Молва об этом потрясающем подвиге облетела дивизию, и Андрюшка, как опять же принято на Руси, подвигом этим очень гордился и скромно кивал, когда восхищенные солдаты спрашивали, верно ли, что он за какой-то час принял литр. Подвиг обсуждали всенародно, и общественное мнение сочло, что совершен он был в состоянии сильнейшего душевного подъема, нейтрализовавшего воздействие алкоголя на организм.

Потом я снова помирал, и Андрюшка от меня не отходил, потом они с Птичкой повезли меня в Москву, и когда я наконец выписался, Андрюшка кликнул друзей, чтобы отпраздновать этот факт и заодно показать, как умеют пить орлы-гвардейцы.

Это уже я видел собственными глазами: Андрюшка продекламировал тост, лихо проглотил стакан водки, закусил дымом — стал тихо оседать, норовя сползти под стол, что ему и удалось без особых усилий. Дальше ему было очень плохо, настолько, что с того дня братишка не принимал ни капли.

А теперь припомните обстоятельства, на которые вам было рекомендовано обратить внимание. Первое: несколько дней Андрюшка не ел, не пил — не буквально, конечно, но очень мало. Второе: будучи изголодавшимся, он набросился на тушенку — сало пополам с мясом, — и слопал ее до выпивки. В этом, констатировала Птичка, и вся разгадка: братишкино нутро было настолько густо смазано, что водка проскакивала через него, не успевая впитаться в кровь.

Так что к полному Андрюшкиному конфузу легенда о рекорде всеми, кроме свидетелей, была сочтена бессовестным враньем и предана забвению. Как, впрочем, она того и заслуживала…

Мы еще долго сидели, потому что я припомнил, как несколько дней назад Медведев намекнул про какое-то ко мне дело. Дело оказалось не слишком простое, и о том, как я им занялся, расскажу чуть потом.

День кончался. Улегся я на свою длиннющую, по спецзаказу сработанную тахту, взял том Булгакова и стал тихо ржать над «Театральным романом». Гений! Ну, до завтра, пора отдыхать.

XII. ДЕНЬ С АНДРЕЙКОЙ

Когда лет пять назад Антошке стали уступать место в транспорте (Антошкой называла Тонечку Катя, и я тоже иногда — когда Степана нет рядом), я обратился к наивысшей небесной инстанции с горячим молением: 1) господь, если ты есть, сделай так, чтобы Антошка подарила мне внука; 2) раз уж ты всемогущий, запиши в своей книге, чтобы от Степана внуку достался только пол; 3) сотворишь — поверю, разорюсь на дюжину свечей и крещу внука по христианскому обычаю.

Знающие старушки говорили, что всевышний в переговоры не вступает, предпочитая слепую веру и послушание, однако мое моление он услышал. Когда достаю свои детские с Андрюшкой фотокарточки, то першит в горле и глаза на мокром месте: внук — вылитый дед! Такой же тощий, белобрысый, рот щербатый, уши лопухами — ну, один к одному! Степан и его родня бесятся, тоже суют старые фотокарточки, я, как искушенный дипломат, киваю и соглашаюсь, а про себя ржу во все горло: от Степана у Андрейки — только мужской признак и, к великому моему унынию, фамилия Кудряев, тем более нелепая, что в свои тридцать девять Степан растерял на чужих подушках все волосы, за что был не единожды и болезненно бит рогоносцами.

Эх, не уберег я Антошку, растил, холил ее, ягодку мою, русые, как у Катюши, косы расчесывал, на танцы провожал и собственноручно мордовал хамов; дедом, отцом и дуэньей был в одном лице, а не уберег: познакомилась в метро и в один преотвратный вечер привела на смотрины смазливого хмыря, которого я, вместо того чтобы, не мешкая, утопить в ванне, угощал чаем с бубликами и сердечно благодарил за подарок: по хитроумному наущению Антошки Степан преподнес два тома переписки Сталина с Черчиллем и Рузвельтом. Доченьку мою бесценную за книги променял! А ведь годами суженого ей готовил, Юрку, сына Мишки-пушкиниста, чуть до венца не довел, и вдруг — на тебе, любовь с первого взгляда, и Юра, вдвое похудевший от горя, приглашается в загс свидетелем…

Не стану гадать, как бы все сложилось, выйди Антошка замуж за Юру, тем более что в глубине души согласен с язвительным афоризмом Эразма Роттердамского: «Удачные браки бывают между слепой женой и глухим мужем». Но семейная жизнь Тонечки со скотиной восторга у меня не вызывает: сытно, относительно спокойно (потеряв последний клок волос, Степан перестал шалеть перед каждой встречной юбкой), но до противности скучно. Скотина — это мое самое сдержанное, я бы сказал, изысканно-вежливое мысленное наименование Степана, надменного, атлетически сложенного, поразительно уверенного в своей мужской неотразимости и высочайшем культурном уровне верблюда. Когда я наслаждаюсь великим артистом Эрастом Гариным в «Музыкальной истории» и «Свадьбе» по Чехову, то всегда вспоминаю Степана: такое же чрезвычайное чувство собственного достоинства и ослиная вера в собственную же непогрешимость. Между тем вся его образованность сводится к энциклопедическим познаниям в области футбола, а также, объективности ради, к практической электронике: телевизионный и магнитофонный мастер — золотые руки, от левой клиентуры нет отбоя. Бабник, обдирала, тупица, наглец, но — не жмот. Антошку по-своему любит и денег на нее не жалеет, а в Андрейке души не чает — причины, по которым я эту скотину терплю. И не только терплю, а всячески подлаживаюсь, подлизываюсь и угождаю, потому что ему ничего не стоит посадить Андрейку в машину и отвезти на выходные к мамуле (к великому моему счастью, она в свои шестьдесят пять разневестилась, поселила у себя какую-то развалину со здоровенной сберкнижкой и не слишком на внука посягает). Однако бывает, что скотина меня наказывает — если, забывшись, я ляпну что-то неуважительное. Так что стараюсь угождать. А что делать? Кто из вас не конформист — пусть кинет в меня камень.

Но главная удача — по субботам оба работают, а почти каждое воскресенье то у них гости, то сами уходят, так что день-полтора в неделю Андрейка мой, собственный! В эти дни мне хоть кол на голове теши — никаких мероприятий, даже если это будут собственные похороны. А помирать я не собираюсь, твердо решил топать по земле еще лет пятнадцать, чтобы по мере сил своих воспитать из Андрейки личность. И проживу, черт бы меня побрал, потому что в шестьдесят с гаком я, Аникин-старший, вполне справный конь. Почему конь? А потому, что у Бабеля имеется такой рассказ «Начальник конзапаса», сюжет пересказывать не стану, если не читали — бросайте все дела, бегите искать «Конармию», и ликвидируйте свою литературную безграмотность. Всего лишь две странички, но какие — шедевр! Там краснорожий, седоусый Дьяков, начальник конзапаса, внушает мужику: «Ежели конь упал и подымается, то это — конь; ежели он, обратно сказать, не подымается, тогда это не конь». А я не только с песней по утрам подымаюсь, но и двухпудовой гирей в зарядку балуюсь.

К семи часам я уже был как штык: зарядился, принял душ, растерся докрасна, присобачил запасные части, позавтракал — и тут звонок: на проводе Костя-капитан, начальник милиции, я ему нужен, и он выезжает ко мне с важным документом. Я предупредил, что к восьми должен быть у Андрейки, и Костя заверил, что подвезет. И я сорок минут ждал, лопух! Про меня и от меня вы можете услышать всякое, но одно скажу не рисуясь: я — человек обязательный, и со временем, и со словом своим всегда в ладах. Сказал, что сделаю, обещал позвонить, прийти к назначенному часу — из кожи вон вылезу, на карачках приползу, но не подведу. Короче, считаю себя человеком надежным, очень высоко ценю это качество в других и терпеть не могу людей необязательных, которые забывают про свое обещание в тот миг, когда оно слетает с языка. Обычно я стараюсь с подобными прохвостами дела не иметь, а если обстоятельствами бываю к этому вынужден — скрежещу зубами и, облегчаю душу неприемлемыми для слуха словечками.

Начиная от семи до без двадцати восемь я нервно вышагивал по квартире, с каждой минутой раскаляясь до немыслимой температуры, а потом запустил в атмосферу длиннющее и не делающее чести интеллигентному пенсионеру выражение и потопал к Андрейке, это километр с четвертью. Пусть теперь Костя объявляет на меня розыск, у него милиционеров — как яблок на дереве в урожайный год. Упаси бог опоздать! Степан в половине девятого отвозит Антошку в аптеку, а сам отправляется по заявкам и калымить. Жуткое воспоминание: однажды почти всю ночь читал, утром не расслышал будильника — и проспал до половины девятого! Позвонил, что жив и выхожу, на ходу оделся, к девяти прискакал — а Андрейка высунулся из окна (с шестого этажа!) и кричит: «Лю-ди! Поговорите со мной хоть кто-нибудь!» У меня чуть сердце не лопнуло.

Притопал к восьми, Андрейка еще спит, Степан, развалясь в кресле, вдумчиво изучает «Советский спорт», а Антошка полуодетая и непричесанная, мечется по кухне, готовя мужу завтрак. Помочь не может, скотина! Потому и прихожу к восьми, чтобы освободить дочку от кухни. Погнал ее одеваться, поджарил яичницу с колбасой, заварил кофе — ешь, пей, не подавись! А прислуживаю с улыбкой, ржу, когда он острит, внимательно слушаю идиотские футбольные рассуждения, кто с левой ноги лучше бьет, а кто с правой, поддакиваю, когда он матерится по адресу судьи, назначившего чудовищно несправедливое пенальти в ворота его «Торпедо», горестно по этому поводу вздыхаю и тихо ликую, что «Торпедо» проиграло. Потом с удовольствием и душой поджариваю Антошке ее любимые тостики с сыром, чищу ее туфельки и целую мою голубку на прощанье. В аптеке у нее работа вредная, всякой гадостью за день надышится, а вечером готовь Степану ужин, гладь его штаны, слушай про футбол… А Юра, хотя уже и доктор наук, сам картошку жарит, квартиру пылесосит, бережет женские ручки и красоту…

Не помню, где вычитал, поэтому цитирую по памяти: «Я делал в жизни много глупостей, но одну не сделаю никогда: не женюсь по любви». Примерно так выразился Дизраэли, английский премьер-министр прошлого века и, безусловно, умный человек. Обливайте меня дегтем и лупите дубинами, но с Дизраэли я совершенно согласен. Девчонки, не выходите замуж по любви с первого взгляда! Вы ведь самые красивые сапожки, платья не купите, не примерив, хотя здесь в наихудшем случае теряете только деньги. Зарубите себе на носу: влюбившись, вы способны разобраться в любимом примерно так же, как слепые котята в живописи, и посему чрезвычайно велика вероятность, что примете рядового петуха за горного орла. В фильме «Вестсайдская история», который я смотрел у Птички по видеомагнитофону, имеется сногсшибательной силы кадр: ОН и ОНА, впервые увидев друг друга на танцах, мгновенно остаются на экране одни — нет, не на экране, а во всем мире. Никто для них больше не существует — ни танцующие пары, ни музыканты, никто. На мой взгляд, никогда еще не было в искусстве столь убедительно показано, какие шоры на глазах влюбленных.

За парней я меньше беспокоюсь, как-нибудь выкрутятся, а вот вы, девчонки, встряхните свои мозги и вдумайтесь в совет старого пугала: не спешите в загс! Сначала затейте такую игру: представьте себе, что вы получили задание проникнуть во вражеский тыл и собрать разведданные об одном человеке: о его семье и друзьях, пристрастиях, отношении к деньгам, учебе или работе, не глупый ли он и порядочный, где ночует — дома или в вытрезвителе, и тому подобное. И только собрав такое досье, решайте, стоит ли доверить такому человеку будущих детей и собственную жизнь. Если я для вас не авторитет — сошлюсь на Монтеня, который доказал, что ничего важнее брака в жизни человека нет, и посему относиться к этому делу следует исключительно продуманно.

Ладно, к этой теме мы еще будем возвращаться, хотя толку от этого мало, все равно от меня отмахнетесь, как это сделала когда-то Антошка. Бог с вами, влюбляйтесь и галопом скачите в загс, только потом не говорите, что я вас не предупреждал.

Супругов выпроводил, посуду вымыл, сварил манную кашу с изюмом и укутал кастрюльку полотенцем, а шкет еще спит. Время есть, достал из своей хозяйственной сумки конторскую книгу, куда вношу Андрейкины словечки, с первого сознательного лепета по минувшую субботу включительно. Тут много всего такого, за что Корней Чуковский с чувством бы меня поблагодарил и включил в «От двух до пяти». Хорошая книжка, не зря ее педагогические держиморды терпеть не могут.

Скоро шкету пять лет, теперь он бьет на логику, выискивает противоречия и ставит ловушки. Например, в прошлую субботу:

— Антоныч, всех старших нужно уважать или не всех?

Явная, но далеко не примитивная ловушка. Отвечаю осторожно:

— Нужно уважать хороших людей.

— А какой взрослый хороший?

— Тот, кто честно себя ведет, никого не подводит, говорит правду.

— Понятно. Значит, тебя я больше не уважаю.

— Это почему?!

— Ты сказал, что в следующий раз принесешь мне эскимо. Ты пришел, а эскимо не принес. Значит, ты меня обманул, а уважать человека, который обманывает ребенка…

— Черт побери, киоск был закрыт!

— Ага! — торжествует шкет. — Ты говорил, что перебивать нельзя, а сам меня перебил. Значит, ты…

Демагог, софист, но умен, юный гунт! (Взято у Ильфа и Петрова из фельетона «Их бин с головы до ног».) Кстати, гунт — по-немецки собака, это словечко любил Чехов, которого я безмерно уважаю. Вот так целыми днями Андрейка и ловит меня, как муху, а я, в свою очередь, ловлю его, так что квиты. Вот одна из последних записей. Едем в метро, средних лет очкарик сидит, уткнувшись в газету, а рядом стоит женщина. Я же, хотя и с переменным успехом, внушаю шкету уважение к женскому полу, сам уступаю место и его поднимаю, пусть привыкает. Шкет вопросительно смотрит на очкарика, потом на меня и звонко, на весь вагон, спрашивает: «Антоныч, а почему этот дядя не уступает тете место? Он хам, да?» Очкарик вскакивает как ошпаренный, за ним на всякий случай приподнимаются другие мужики. В вагоне хохот, очкарик сматывается на первой же станции, Андрейку наперебой хвалят: «Так нас, в хвост и гриву! — смеются мужики. — Рыцарь!»

Из спальни доносится слабое кряхтенье, это Андрейка дает знать, что проснулся и пора начинать игру. Я вхожу, он лежит неподвижно, ноги вытянуты, руки сложены на груди, глаза закрыты.

— Доброе утро, братец Лис! — приветствую я.

Шкет не шевелится.

— Странно, — говорю я, — сам пригласил братца Кролика в гости, а не здоровается. Так порядочные люди не поступают… Постой, а вдруг помер?

Шкет недвижим.

— Очень, очень странно… Что-то здесь не так. Всем известно, что когда с покойником здороваются, он всегда вскидывает вверх четыре лапы и орет: «Ого-го!»

Шкет чуть слышно сопит.

— А может, братец Лис все-таки помер? — вопросительно говорю я. — Но тогда как же быть с лапами и «ого-го»? Нет, такого человека, как братец Кролик, на мякине не проведешь, что-то мне кажется, что братец Лис не такой уж и покойник, скорее всего он живой и задумал какое-то мошенничество… Ладно, пойду к братцу Черепахе, куплю ему «Пепси-колу», может, он чего посоветует.

— Ого-го! — вопит Андрейка, складываясь по-лягушачьи и прыгая мне на грудь. — Вот ты и попался, братец Кролик! Уж теперь-то я тебя не брошу в терновый куст, поджарю и съем!

Мне этот ритуал особенно дорог еще и потому, что «Сказки дядюшки Римуса» у нас и с Андрюшкой были любимыми. «Не такой человек братец Кролик…» — с осмысления этой фразы созревало чувство юмора и у нас, и у моего шкета. Этому чувству я придаю колоссальное значение, ибо считаю, что без него жизнь теряет одну из самых ярких своих красок. А Птичка даже выступила с докладом на конференции медиков, доказывая, что смехотерапия исключительно перспективна для излечения разных недугов, против которых патентованные лекарства бессильны. Лично я, когда начинаю подозревать, что сегодня не совсем справный конь, либо иду к Птичке и прокручиваю на видео кассету Чарли Чаплина, либо читаю Зощенко, и через час-другой от души радуюсь жизни и своему несокрушимому здоровью.

Моя мечта — чтобы Андрейка вырос веселым человеком, каким был его настоящий дед. Андрюшка и чувство юмора имел замечательное, и, по нашему общему мнению, литературное дарование имел; не погибни он в расцвете лет, вполне могло бы статься, что получился бы

из него неплохой писатель. Со студенческих времен сохранилось у меня несколько его рассказов, будет случай — вытащу из кладовки… Антошку я тоже воспитывал на юморе, и до Степана она тоже сочиняла, только не рассказы, а стишки и частушки, и смешные!

Ладно, возвращаюсь к Андрейке. Главный и он же единственный недостаток «Сказок дядюшки Римуса» тот, что писатель Гаррис сочинил их слишком мало, чуть больше десятка. Шкет давно вызубрил их наизусть, он ведь у меня уже по складам читает — и непрестанно требует новых. А где я их возьму? Приходится изо всех сил ворочать извилинами и сочинять самому. Вот и сейчас он сидит за столом, крепко сжав губы и не глядя на манную кашу. Это означает, что откроет он рот и позволит сунуть туда чайную ложку каши только тогда, когда я елейным голосом произнесу: «Однажды братец Кролик… — Каша немедленно заглатывается, но губы снова сжимаются — а вдруг Антоныч схитрит? Продолжаю: — …сидел дома, читал «Айболита» и с наслаждением лопал манную кашу… — Вторая ложка заглатывается с некоторым недоверием, так как пока что нет приключений. — …И вдруг неожиданно без стука в дверь — вот невоспитанность! — входит братец Лис… «Кажется, влип, — думает братец Кролик, — нужно же быть таким растяпой — не закрыть на крючок дверь! — Третья, четвертая ложки, Андрейка начинает верить. — Ха-ха, — говорит братец Лис, — очень мне любопытно знать, как ты выкрутишься на этот раз, мой дорогой, упитанный и дьявольски вкусный братец Кролик! Ну до чего я умный и предусмотрительный — не позавтракал!» — Пятая ложка. — Но не такой был человек братец Кролик, чтобы падать духом. Помнишь, что говорил ему братец Черепаха? «Лучше, приятель, падай носом, чем духом!» — Шестая ложка. — «Эх, дорогой братец Лис, — говорит братец Кролик, — с виду ты человек умный, а не знаешь, что по-настоящему вкусным я стану только тогда, когда доем манную кашу. А ты пока садись на стул, облизывайся и нагуливай аппетит». — Еще ложка. — Братец Лис усмехнулся, облизнулся и сел на стул, на который братец Кролик незаметно подложил горчичник. — Радостный смех. — А братец Кролик ест не спеша и краешком глаза видит, что братец Лис начинает ерзать на стуле, не понимая, почему жжет его задницу…» — Последняя ложка, восторженный смех и радостный вопль: «И братец Лис как подпрыгнет, как выскочит на улицу!..»

И на обед, и на ужин будет то же самое; только на братца Кролика мозгов у меня уже не хватает, и я придумываю приключения братца Верблюда, который больше всего на свете любит щи из цветной капусты и блинчики с мясом, если они у нас на обед, или картошку с котлетой, если таков у нас ужин. Ну а когда братец Верблюд иссякает, у меня в запасе всегда новые приключения доктора Айболита, Бармалея, ослика Мафина и Винни-Пуха. И, конечно, ответы на вопросы, чаще всего заковыристые.

Андрейка — человек неглупый и хитрый. Он давно усвоил, что если капризно или тем более с визгом и слезами что-либо от меня требовать, то дед становится сухим, колючим и начинает говорить противным голосом. Поэтому лучше всего брать деда юмором, для чего под рукой всегда имеется много добротно проверенных вариантов.

После завтрака мы едем в зоопарк, к «братьям нашим меньшим». Особенно потрясла Андрейкино воображение площадка молодняка, на которой все звери, как он точно выразился, «гуляют в обнимку». Всю обратную дорогу он требовал от меня купить пони, тигренка, щенка и лисенка (сошлись на сливочном пломбире).

Потом Андрейка лег спать, а я размечтался. Конечно будь я человеком не просто состоятельным, а богатым, купил бы ему пони. Мне, как инвалиду, положен гараж для бесплатного «Запорожца», и пони вполне законно можно поселить там… Ладно, спустимся на землю. Может, собаку? Вообще я убежден, что каждому ребенку собака необходима, рано или поздно нужно ее заводить, но не сейчас, а когда Андрейка пойдет в школу.

Эти мечтания прервал телефонный звонок, до меня добрался Костя. Пока я набирал в легкие воздух, чтобы его обругать, он одним махом выпалил, что в семь ноль пять по экстренному вызову выехал с группой захвата на место происшествия, арестовал четверых квартирных грабителей, трех парней лет за двадцать и пятнадцатилетнюю девчонку, передал их ребятам из МУРа и лишь только что вернулся к себе после визита к зубному врачу, так как один из рецидивистов, а именно девчонка лет пятнадцати, оскорбила его действием, ловким каратистским ударом ладони выбив вставной зуб, тот самый, который — ирония судьбы! — я полвека назад выбил ему в школьной драке. Оправдавшись и не дав мне раскрыть рта, Костя доложил, что хотел ко мне заехать для того, чтобы посадить на десять-пятнадцать суток за мелкое хулиганство, выразившееся (тут он стал торжественно зачитывать бумагу) «в насильственном выбросе из квартиры и нанесении материального ущерба в виде оторвания ворота от импортного кожаного пиджака гр. Глушкина А. А., каковые факты подтверждают гр. Волохова Е. Л., Волохов И. А. и Волохов Ю. А.». Ознакомив меня с протоколом, составленным моим другом участковым Лещенко, Костя поинтересовался, что я предпочитаю: отсидку в общей камере или одиночной; возмещение материального ущерба в виде оплаты пришивания воротника к импортному кожаному пиджаку и морального в виде извинения перед гр. Глушкиным? Весь этот монолог сопровождался короткими взвизгиваниями, сызмальства заменявшими у Кости нормальный человеческий смех. Мы обсудили ситуацию, и Костя под мою диктовку записал: «Будучи контуженным и временами лишенным наличия памяти и тормозных функций (медицинская справка прилагается), я, гр. Аникин Г. А., факта выброса гр. Глушкина А. А. из квартиры и оторвания ворота от импортного кожаного пиджака припомнить не могу, а посему возмещать материальный и моральный ущерб отказываюсь». На этом наша веселая беседа закончилась, и если я ее привел, то лишь потому, что она имела быстрое, неожиданное и весьма позорное для меня продолжение, о чем вам вскоре будет доложено.

Андрейка спал уже часа полтора, и за это время я продумал план мероприятий на вторую половину дня: чтение, шахматы, физические игры на свежем воздухе и стихийно возникающие в ходе общения разговоры на морально-этические темы. Одновременно я переделал кучу работы: провернул мясо, почистил картошку, пришил пуговицы к Антошкиному плащу, вымыл плиту и прочее.

Тихонько заглянул в спальню — сопит в две дырочки, губами причмокивает, что-то вкусное снится шкету. Наиболее проницательные из вас уже догадались, что люблю я его, как сорок тысяч дедушек любить не могут. В этой связи вспомнил один поучительный эпизод. В моем коротком студенчестве был у меня приятель, ныне известный серьезными статьями профессор-социолог Володя Шубаев; когда его полуторагодовалая дочь пролепетала первую связную фразу, Володя, в жизни человек ироничный и отнюдь не склонный к телячьим восторгам, воскликнул, сияя: «Гриша, ты же знаешь, я человек объективный, но умнее Анечки ребенка не видел!» Чтобы не обидеть родителя, я утвердительно кивнул, хотя мог бы и заржать, поскольку достоверно знал, что смышленнее моей Антошки ребенка нет и в природе быть не может.

Из этого эпизода яснее ясного, что кого-то любить и быть к нему объективным невозможно, ибо чувства и разум вещи несовместимые, и то, что человеку диктуют страсти, редко подтверждается холодным рассудком. Именно поэтому, на мой взгляд, разного рода социальные теории, густо замешенные на страстях, так часто опровергаются жизнью, в отличие от законов математических и физических, сформулированных бесстрастной и железной логикой человеческого ума. Почему я об этом? А потому, что к шкету, конечно, я тоже не объективен и наверняка вижу его не таким, каков он есть на самом деле, а таким, каким хочу его видеть. Со внешностью все в порядке — маленькая копия деда, которого он в глаза не видел; а во всем остальном — пока что не знаю, хотя и надеюсь, что мечта моя осуществится и шкет повторит Андрюшку духовно, в таких качествах, как честность, мужество, бескорыстие, преданность друзьям. В достижении этого мне сильно мешает детский сад, где на измученную и крикливую воспитательницу навешено штук двадцать пять детей, а также Степан с Антошкой, которые проявляют любовь к Андрейке неумеренными восторгами вслух, при нем, что меньше всего на свете способствует воспитанию такого важного качества, как самокритичность. Поэтому я с нетерпением жду, когда шкет пойдет в школу, расположенную рядом с моим домом; после уроков и до вечера внук будет у меня, все свои дела буду вершить с утра.

Высосав после сна полбутылки пепси-колы, Андрейка выбирает для чтения «Приключения Буратино». Я поставил своей целью, чтобы к пяти годам (остается три месяца) он читал бегло, и утвердил такое правило: одну страницу читаю я, следующую он. Шкет этим правилом не слишком доволен, однако спорить с Антонычем — занятие бесперспективное, напрягает извилины и читает. Но вскоре со двора доносится призыв: «Андрейка! Андрейка!» — и мы отправляемся гулять.

Во дворе своего предводителя ждут три крохотульки девчоночки, его же возраста. Андрейка выстраивает их, вытаскивает из-за пояса деревянный кинжал и начинает обсуждение, кого сегодня грабить. Решено ограбить меня. Андрейка ставит деда к стене, приказывает задрать кверху руки и дрожать от испуга и, корча самые свирепые рожи, начинает исполнять песню разбойников, сочиненную Антошкой специально для этой игры:

Мы разбой-ни-ки лесные!

У нас но-жи-ки большие!

Мы зарежем вас сейчас, Если вы нам в тот же час Не дадите кы-шы-лек!

Мы проткнем вам пу-зо!

И, как из арбуза, Из вас брызнет сок!

Отдавайте кышылек!

Отдавайте кышылек!

Кышылек! Кышылек! Кышылек!

Девчонки подпевают, прыгают и смотрят на Андрейку с обожанием, примерно так, как более взрослые особи на популярного артиста Боярского. В детском саду шкет тоже атаманствует и принимает поклонение, как должное. Подходят мамы, явно расположенные к Андрейке, и начинается сюсюканье.

— Ишь, вытянулся, — щебечет одна, гладя Андрейку по вихрастой голове, — жених у вас растет, Григорий Антоныч! Вот тебе, атаман, три невесты — выбирай!

Опасность я чувствую нюхом — фронтовая привычка. Память у шкета отменная, наслышался он всякого, и это всякое в разговорах со взрослыми может выплеснуться самым неожиданным образом. Сейчас бы увести его подальше, но и мамы, и девочки вытянули шеи, как богини у Гомера в сцене искушения Париса.

— Глаза разбегаются, — шепотом подсказываю я, — все хороши…

Андрейка пренебрежительно сплевывает.

— Вот еще, они некрасивые.

Весь женский контингент обиженно поджимает губы. Я делаю страшные глаза, но Андрейка не обращает внимания.

— Знаток! — говорит одна. — От горшка два вершка, а разбирается, кто красивый, а кто некрасивый.

— Королева ему нужна, — иронизирует другая, — смотри, вообще без невесты останешься!

— Не останусь, — Андрейка кивает на меня. — Антоныч говорил, что этого добра у нас навалом.

Смутно вспоминая, что я действительно когда-то такое брякнул, хватаю шкета за руку и трусливо ретируюсь, теряя на ходу амуницию. Вослед летят неодобрительные реплики, сразу кучу врагов нажил. Начинаю душеспасительную беседу.

— Ну и подвел ты деда, приятель! — сердито упрекаю. — Сколько раз было сказано: настоящий мужчина никогда не должен обижать женщин и девочек. Даже если тебе показалось, что они некрасивые, — либо просто смолчи, либо похвали.

— Значит, мне нужно врать? — торжествует Андрейка. — А сам меня учил, что я должен говорить правду! Значит, ты меня обманул!

К этой примитивной демагогии я привык, он меня ловит на ней три-четыре раза ежесубботно. И я терпеливо рассказываю ему о рыцарском отношении к женщине, ссылаясь на самые высокие авторитеты — братца Кролика, братца Верблюда, Буратино и комарика, защитившего Муху-Цокотуху. Женщины, внушаю я, так устроены, что им обязательно нужно говорить приятное, тогда они будут в хорошем настроении, а это исключительно важно, потому что тогда в хорошем настроении будут и мужчины, то есть всем будет хорошо, как в раю.

— Теперь я понял, — искренне говорит Андрейка. — Мне нужно пойти и извиниться, да?

— Именно так, — радуюсь я своему педагогическому успеху.

— Но когда папа извиняется перед мамой, — хитрит Андрейка, — он покупает ей конфеты или цветы. Значит, ты должен купить мне эскимо, а я дам им полизать.

— Скупердяй! — возмущаюсь я. — Ты каждой девочке в знак извинения должен преподнести эскимо.

На том ударили по рукам. Восстановление дипломатических отношений обходится в целковый, но рыцарская честь Андрейки восстановлена. Он рассказывает девочкам про братца Кролика, играет с ними в Буратино и Мальвину, подхалимски говорит мамам, что он плохо рассмотрел, а на самом деле их дочки очень красивые. Словом, мамы снова в восторге, наперебой его хвалят, и Андрейка пыжится от гордости. Тут бы мне вновь проявить бдительность, да у самого от гордости в горле сперло, поздно спохватился.

— Я всегда буду говорить вам приятное, — обещает мамам Андрейка, — даже если это неправда, как сейчас. Тогда у вас будет хорошее настроение, и все взрослые дяди будут вами довольны!

Не дожидаясь реакции онемевших от оскорбления мам, я снова увожу шкета, упрекаю его за глупость, он, в свою очередь, уличает меня в обмане, мы ругаемся, миримся и идем играть в шахматы.

Конечно, что говорить, я был бы доволен, если б Андрейка в свои почти что пять лет проявил фантастические способности и разносил бы меня вдребезги, но шахматного вундеркинда из него не получилось: ходы знает, но сколько-нибудь осмысленно двигать вперед свою армию не умеет и зевает немилосердно. По зрелом размышлении, я этим обстоятельством даже доволен, и радуюсь, когда во время партии он вдруг начинает следить за полетом мухи, восхищается ее стремительными зигзагами и допытывается, почему человек не может летать. Я уже установил, что интерес к живым существам, начиная от жучков и паучков и кончая слонами и китами, у него выше, чем к абстрактным играм, и это, на мой взгляд, хорошо: на жизнь, по моему глубочайшему убеждению, следует зарабатывать работой, а не игрой в деревяшки. Помню, года два с лишним назад, когда я зимой выгнал муху через форточку на улицу, он жутко расстроился: а вдруг она там замерзнет? Еле его успокоил: у мухи на улице есть теплый домик, там она живет и кормит детишек всякими лакомствами. Может, будет зоологом-биологом?

Мы полдничаем и долго беседуем, главным образом о животных, о жизни вообще. Я рассказываю разные истории, не просто развлекательные, но и со смыслом: что хорошо, а что плохо, какой поступок следует считать благородным, а какой отвратительным. Например, жадность — это отвратительно; если папа в понедельник дает тебе в детсад горсть конфет, не жри сам, а раздай; слабого не бей, сильному обиды не спускай, взрослым не дерзи — и тому подобное. Все это я излагаю на живых примерах, чтобы внук лучше понял и запомнил, потому что дети природным умом отлично чувствуют, где пустое назидание и фальшь, а где искренность и правда. Самое важное — мы беседуем на равных, и за то, что я не сюсюкаю, серьезно отвечаю на вопросы, не угождаю прихотям и не целуюсь (разве что когда он спит), Андрейка — это без хвастовства — предпочитает общение со мной любому другому.

По-настоящему сильное потрясение он испытал в жизни одно: когда узнал, что дед я ему не родной, что мама его тоже мне дочь не родная, но произошло это с год назад и понемногу сгладилось. Большую роль в том, что сгладилось, сыграли старые фотокарточки, на которых не различить, где я, а где Андрюшка, а также то, что Антошка любит меня как отца и называет «папуля». Но период, скажу честно, был тяжелый, хорошо, что он позади.

О войне я стараюсь ему не рассказывать, особенно о боях, в которых мы с Андрюшкой принимали участие. Война травмировала и наши тела, и наши души, и если моим фронтовым товарищам и мне до конца дней суждено дергаться и стонать во сне, схватываясь в рукопашной и увертываясь от наползающих на тебя гусениц, то тем, кто нам наследует, не обязательно настойчиво и энергично напоминать про эти ужасы, как это до сих пор делает телевидение. Вопрос, конечно, спорный, на своей правоте не настаиваю, но детская душа легко ранима, зрелища с кровопролитиями и убийствами действуют на нее крайне возбуждающе. Героическим прошлым, конечно, гордиться можно и даже необходимо, но делать это надо тактично. Пусть Андрейкино поколение растет веселым и раскованным, пусть каждый увлекается не тем, что ему навязывают озлобленные мастодонты, а тем, что нравится — одному хор Пятницкого, другому рок-ансамбли, пусть наслаждаются долгожданной сегодняшней свободой выражать мысли вслух, а не под одеялом, и, что чрезвычайно важно, думают не о будущих войнах, в каковые я не верю, а о будущей прекрасной и удивительной жизни, полной радости и смысла. Я горячо мечтаю, что к тому времени, когда шкету стукнет восемнадцать, всеобщей воинской обязанности у нас, как и во всем мире, больше не будет, и Андрейка осуществит то, к чему весело и успешно шел его погибший дед: станет высокоинтеллигентным и порядочным человеком. И лишь тогда, когда я в этом буду убежден, только тогда, ни на один день раньше! — разрешу себе откинуть копыта и честно признаться, что уже больше не конь.

Один за другим три звонка. Сначала звонит Степан и портит настроение: завтра с утра я свободен — он, Тоня и Андрейка едут к маме на пироги, у нее именины. Шкет тоже расстраивается: на завтра у нас планировалось кино, кафе «Мороженое» и кормление уток в близлежащем пруду, а бабушка не знает ни одной сказки и умеет только целоваться. Второй звонок — возвращается домой дочка, очень голодная и мечтающая о жареной картошке. Третий — панический, от Птички: ее коллеги Невзоровы попали в беду, я срочно требуюсь для совета. Птичка и сама могла бы позвонить Косте, но лучше, если это сделаю я.

Я жарю картошку и котлеты, встречаю и кормлю Антошку, даю наставления по Андрейке, прощаюсь и топаю к Птичке.

XIII. КАК МЕНЯ НЕЗАСЛУЖЕННО ОБЛАЯЛИ

Уже по дороге я вычислил, что между Костиным и Птичкиным звонками имеется какая-то связь: он изловил грабителей, у Невзоровых большая беда, срочно требуется выходить на Костю. Напрашивался вывод: Невзоровых ограбили, а у них было что грабить, и прежде всего — великолепнейшая библиотека, в которой мне иногда дозволялось рыться, а также Елочкина импортная техника с доброй сотней кассет, среди которых штук десять с Окуджавой и Высоцким… А почему на Костю должен выходить я, если Птичка знает его как облупленного? Ладно, чего тратить серое вещество, сейчас все выясню.

Невзоровых я узнал не сразу: Василиса Ивановна была до невозможности заревана, а Юрий Сергеевич возлежал на диване с мокрым полотенцем на лбу, кривя рот и исторгая тяжкие вздохи. Не иначе, как библиотека! Все свои немалые доходы Невзоровы тратили в основном на книги, причем не на какие-нибудь сверхмодные, вроде «Зарубежных детективов» и Пикуля, а на старинные издания по истории, искусству и философии, не каждую такую книгу на всю мою пенсию купишь. А супруги были именитые: Юрий Сергеич — членкор, известнейший хирург по потрохам, а Василиса Ивановна пусть не известнейшая, но все-таки популярная специалистка по нервам и радикулитам. Пользуясь таким ценным знакомством, я, как и Птичку, обильно снабжал Невзоровых пациентами, от которых супруги имели гонорар в виде сердечного спасиба и рукопожатий, каковыми и удовлетворялись, в отличие от нашего водопроводчика Григорьева — тот в ответ на подобную благодарность скромничал: «Спасибо много, мне достаточно трояка». Словом, Невзоровых я уважал, бывал у них с Птичкой в гостях, всякий раз обмирал при виде книжных шкафов и любовался главным сокровищем семьи — девятиклассницей Елочкой.

— Библиотека? — шепотом спросил я Птичку.

И тут же получил сильнейший удар обухом по голове; какая там, к черту, библиотека — Елочку арестовали! Увидев мою разинутую пасть, Василиса Ивановна заревела с новой силой, Юрий Сергеевич стал дергаться, Птичка с валерьянкой заметалась между обоими… Елочку арестовали! Красу и гордость школы и всего микрорайона! Юное чудо природы, походка, красота, улыбка — ну, вылитая Оля Мещерская из бунинского «Легкого дыхания», подростки поголовно балдели, да и не только они: даже такой долгожитель, как я, при виде Елочки с хрустом распрямлял плечи и мысленно сбрасывал с них лет сорок. Пела, танцевала, играла в теннис, училась на пятерки, всеми любимая и обожаемая… Обухом по голове!

Прикрикнув на коллег и обязав их не раскрывать ртов, Птичка усадила меня в кресло и изложила суть дела.

В последнее время к Невзоровым зачастили в гости трое студентов, Елочкиных партнеров по теннису, скромных и воспитанных, из хороших семей. Невзоровым нравилось, что студенты вовлекают Елочку в интеллектуальные беседы о литературе и искусстве, с неподдельным уважением относятся к ее не по возрасту зрелым суждениям, водят ее на самые дефицитные спектакли. Словом, все было пристойно, чистая юношеская дружба, ну а если имела место и влюбленность, что в этом плохого? Оказалось: фальшь, обман, лицемерие, подлость! Эти трое мерзавцев, забив Елочкину голову комплиментами и лестью, вовлекли впечатлительного, романтичного полуребенка в преступную деятельность и сегодняшним ранним утром, воспользовавшись тем, что Невзоровы на ночном дежурстве, проникли в квартиру уехавших на дачу соседей по лестничной клетке. Сработала хорошо скрытая сигнализация, мерзавцев, распивавших чужое шампанское, арестовали, но весь ужас в том, что вместе с ними увезли и Елочку, и сейчас дитя сходит с ума где-то в милиции, и вся надежда на Костю, у которого большие связи.

Уже до начала Птичкиного монолога я сообразил, что Елочка и есть та пятнадцатилетняя девочка, которая выбила Косте злосчастный зуб — вывод, для которого большого ума не надо, равно как для другого неприятнейшего вывода: зуб сильно осложняет дело. Милицейские нравы известны — хватай и вяжи, наверняка ребенка оскорбили, вынудили к самозащите, но милиционеры — народ мстительный, такого в протокол понапишут…

Птичка пояснила, что звонить Косте не решилась, разговор не телефонный, а покинуть Невзоровых не могла, дважды из обморочного состояния выводила. Я обругал всех троих гнилыми интеллигентами — нашли время для страданий! — позвонил Косте, велел ему не выходить из кабинета, услышал в ответ какое-то невнятное бульканье, с трудом отлепил от себя воскресших от надежды супругов и попер в отделение. При мысли о том, что Елочка может сидеть в одной камере с воровками и проститутками, я перешел с рыси на галоп, и ворвался в Костин кабинет взмыленный.

Костя побулькал во рту, выплюнул какую-то жидкость и радостно провозгласил:

— Привет, Квазиморда!

— Откуда знаешь?

— Елизавета Львовна рассказала, можешь предъявить встречный иск за оскорбление своей светлой личности.

С этими словами Костя хлебнул из банки, побулькал, но тут зазвонил телефон, и жидкость пришлось выплюнуть.

— Завтра утром! — рявкнул он, швыряя трубку и снова поднося банку ко рту.

— Бормотуха? — поинтересовался я.

Костя прыснул, облил жидкостью стол и погрозил кулаком.

— Шалфей, чтоб ты лопнул! Мне полоскать велено, а здесь то звонки, то дурацкие вопросы. Можешь на пять минут захлопнуть пасть?

Я обещал, но едва он хлебнул, заржал, вызвав знаменитое Костино взвизгиванье, завершившееся дружеской бранью по моему адресу, которая перешла в брань грубую, когда беспризорная банка сползла со стола и разбилась. Зато теперь можно было приступить к делу. Слушая меня с откровенной скукой, Костя вдумчиво облизывал языком то место, где еще утром находился дважды выбитый зуб.

— Золотой, — пожаловался он, — обыскались и не нашли. Может, проглотил?

— Сходишь, отмоешь и вставишь.

— А если не проглотил?

— Невелика беда, у тебя зубов еще на десять драк хватит. Ладно, ты мне самому зубы не заговаривай, выручай Елочку!

— Птичка не обидится, если я сейчас ей позвоню и скажу, что она дура? — проворчал Костя, доставая из ящика папку, а из папки лист бумаги. — Сразу нужно сигнализировать! Протокол!

— Разорви и брось в корзину, — посоветовал я.

— Допустим, — согласился Костя. — А зуб? Ребята с Петровки вместе со мной его искали, как вещественное доказательство избиения майора милиции.

— Унтер-офицерскую вдову помнишь? Ты сам себе его выбил от злости на собственную глупость. И не тяни кота за хвост, снимай трубку и звони Потапову.

— Может, лучше министру? — язвительно спросил Костя. — Черт бы побрал эту девчонку! Знал бы, сразу бы отпустил, а тут, как на грех, ребята с Петровки, завертелось колесо… Да не писай кипятком, они сами отпустят, несовершеннолетняя, наверняка просто на шухере стояла.

— Снимай трубку и звони Потапову! — грозно напомнил я.

— Субординацию забыл, Квазиморда! Майор — генералу?

— Этот генерал в твоих помощниках ходил.

— Именно это и плохо, — возразил Костя. — То, что я в свое время придал ему ускорение, — прочно забыто, а вот то, что вызывал, и не раз, на ковер — всю жизнь помнить будет… Может, — с внезапным энтузиазмом, — Вася ему позвонит?

— Без тебя бы не догадались! Птичка телефон ему оборвала, заседает где-то.

— Помолчи и дай подумать, — Костя довольно мрачно пощелкал пальцами. — А-а, где наша не пропадала, поехали! Он раньше десяти с работы не уходит, пробьюсь как-нибудь. В худшем случае уволит на пенсию, буду с тобой телеграммы разносить.

Мы уселись в Костин «газик» и поехали на Петровку. Прав великий Вольтер: один друг лучше ста священников!

Теперь согласно литературным канонам воспользуюсь паузой и поведаю вам о Косте Варюшкине и его не совсем обычной судьбе.

Помните, я рассказывал про любовь королевских мушкетеров? Тогда я упустил одну важную деталь: Костя-капитан, он же Арамис, тоже втрескался в Катю, объяснился, был поднят на смех и в отместку нахамил, за что я в тайне от Андрюшки вызвал Арамиса на кулачный поединок и победоносно отколотил. Вася и Мишка-пушкинист, наши секунданты, подтвердили, что поединок прошел по правилам, и мы с Костей, как благородные мушкетеры его величества Людовика XIII, тут же на месте помирились и остались друзьями. Война разбросала нас по разным фронтам, мы потеряли друг друга из виду и встретились после Победы; затем пути снова разошлись: мы поступили в институты, а Костю с его редкими тремя орденами Славы внесли на руках в Высшую школу милиции, и за тридцать лет он прошел путь от лейтенанта до полковника, начальника милиции крупнейшего областного центра. О Варюшкине Константине Петровиче не раз писали в газетах, отмечая его бесстрашие в операциях по захвату всяких рецидивистов, и быть бы Косте сегодня генералом, обладай он, кроме личной храбрости, другими, куда более важными в тот период качествами. А этих важных качеств полковник Варюшкин был лишен начисто. Вызывает, к примеру, областное руководство, так, мол, и так, обкладываешь, как волка, драгоценного для области человека, директора овощной базы; полковник туповато моргает, напрягает скудный умишко и виновато соглашается, но в тот же день наведывается к директору с обыском и возвращает казне двести сорок тысяч рублей (случай был при мне, я тогда на недельку приехал к Косте рыбачить). Руководство снова вызывает, благодарит за бдительность и усердие, но в то же время дает понять, что эти, безусловно, похвальные бдительность и усердие, с другой стороны, позорят область и искажают правдивые показатели ее хозяйственного и морального расцвета. Полковник опять соглашается, что позорит и искажает, и в ближайшую же ночь надевает наручники на высокопоставленного прохвоста, из тайников которого извлекается набитый сторублевками чемодан и фунт камешков. А когда неуправляемый полковник посягнул на честь и достоинство еще более крупных личностей, имевших своим хобби продажу горожанам государственных квартир по цене кооперативных, в город прибыла инспекция, и не какая-нибудь дежурная, а возглавляемая лично бывшим товарищем Чурбановым, первым заместителем бывшего товарища министра Щелокова, зятем тоже бывшего, но самого Леонида Ильича Брежнева! В городе начался большой переполох, начальство спешно готовило банкеты и запасное белье, поскольку Чурбанов, с одной стороны, был не дурак выпить, а с другой — любил щелкать по лбу содрогавшихся от священного восторга подхалимов.

И тут Костя вновь допустил, одну за другой, две уже совершенно вопиющие, даже чудовищные политические ошибки. Во-первых, не устроил банкета в честь высокого гостя, что само по себе было актом вызывающим и оскорбительным; и, во-вторых, будучи приглашенным на ковер в августейшую резиденцию, обнаружил отсутствие не только священного восторга, но и чувства юмора, ибо на остроумную шутку Чурбанова: «Варю-юшкин… Не самая подходящая для работника милиции фамилия!», с ходу и бестактно ответил: «Конечно, не такая подходящая, как ваша, товарищ генерал!» И через полчаса получил на ознакомление приказ о разжаловании до младшего лейтенанта и увольнении из органов за аморальное поведение и развал работы.

Под нескрываемо радостные и бурные овации всякой швали Костя покинул город, поселился с семьей у престарелой мамы, дал о себе знать, и мы устроили военный совет. Вася, хорошо знакомый с положением в верхах, не без горести поведал, что оспаривать приказ всемогущего фаворита осмелится не всякий член тогдашнего высшего руководства, а посему следует избрать мудрую тактику выжидания, тихо уйти на дно и устроиться на не связанную с органами работу, каковую он готов немедленно Косте предоставить. Несколько лет Костя прослужил у Васи хозяйственником, а когда наступило новое время, с Васиной помощью стал добиваться правды в своем родном министерстве. Это оказалось далеко не простым делом, так как в досье бывшего полковника было понапихано такого, что члены специально созданной комиссии за несколько месяцев исхудали на нет и чуть не рехнулись, опровергая один нелепейший факт за другим. Но досье оставалось толстым, комиссия работала со скрипом, Вася не унимался, звонил, ходил в инстанции, подключил влиятельных людей и в конце концов добился компромисса: Варюшкина для начала повысили до майора, восстановили в органах и дали на кормление рядовое отделение милиции, где он сегодня и командует.

Непостижимая удача! По радиотелефону из Костиной машины я застукал Василия Александровича Трофимова в служебном кабинете, куда он минуту назад приполз после государственной важности совещания. Вася клялся, божился и прямо-таки рыдал в трубку, что ноги не держат, на совещании измордован и размазан по стенке, в голове колокольный звон, нервы в лохмотьях и прочее; наверное, если он и врал, то не чрезмерно, пришлось извиниться за беспокойство и честно сказать, что я арестован за якобы хулиганство, звоню по разрешению сердобольного конвоира, и если Вася не хочет, чтобы я подох в камере, пусть немедленно выезжает на Петровку, где его весь в слезах ждет Костя. Минут через пятнадцать Вася приехал, был введен в курс дела, с неподдельной искренностью и с помощью слов, которых, голову на отсечение, вы не найдете в Полном собрании сочинений Тургенева, высказал все, что о нас думает, вызубрил наизусть мои сведения о Елочке и вместе с Костей пошел к Потапову. Меня они с собой не взяли, так как мой внешний вид, по Васиному мнению, лишал любой рассказ достоверности, навевая мысли о бежавшем из-под стражи опасном бандите. Я же был так доволен собой, что не только не огрызнулся, но даже весело осклабился, делая вид, что высоко оцениваю сей низкопробный юмор. Затем, убивая время, я стал шастать вдоль ажурной металлической ограды известного всей Москве дома номер 38, мечтая об удачном завершении затеянного мероприятия, и очень скоро убедился, что Васина шутка оказалась не такой уж и дурацкой, ибо ко мне подошел какой-то сверхбдительный лейтенант, поинтересовался документом, тщательно его изучил, с превеликим подозрением сверил фотокарточку с моей физиономией и не без сожаления отпустил с миром. Легко представить, как возликовал бы Вася, увидев эту сцену! Но этот миролюбивый жест нисколько лейтенанта не удовлетворил, а наоборот, обострил его бдительность, и на сей раз он направил ко мне угрюмого прапорщика, который, слюнявя палец, добросовестно полистал документ, дружески похлопал меня по штанам и куртке в поисках базуки и отправился докладывать лейтенанту добытые сведения, очевидно, утешительные, поскольку отныне меня оставили в покое.

Порядком взбешенный, я похвалил себя за проявленные кротость и самообладание и стал, как обычно делаю в томительные минуты ожидания чего-то или кого-то, предаваться успокоительным философским размышлениям. Абсолютно довольными собою бывают только кретины, но я, познавая по совету древних самого себя, давно пришел к выводу, что являюсь человеком исключительно везучим (если не считать Степана, редких поломок запасных частей, абсолютно ненужных встреч с Лыковым и прочей ерунды), физически здоровым и морально почти что устойчивым. Столь же давно я установил, что наибольшую приподнятость духа и удовлетворение испытываю, совершая богоугодное дело, особенно тогда, когда выкладываюсь до отказа. В этом смысле я полностью солидарен с Монтенем, который полагал, что дающий получает больше того, кому он дает (нужно проверить, это Монтень, кажется, кого-то цитировал), а если вы стопроцентный прагматик и вам это кажется смешным, то думайте, что хотите, например, что я помогаю ближним из тщеславия, корысти или примитивной веры в книгу, на страницах которой господь ставит роду людскому плюсы и минусы. Кстати говоря, прагматиков и вообще эгоистов, с легкостью необыкновенной переносящих чужую боль, у нас стало слишком много; теперь часто спорят, что тому виной, насильственный ли атеизм или неизбежная при культе личности и дальнейшем заболачивании общества порча нравов; на мой взгляд, и религиозные фанатики, и безбожники-диктаторы с одинаковым усердием заливали и заливают мир кровью, а что касается порчи нравов, то о ней, как вы помните, еще почти две тысячи лет назад писал Сенека. А если взять на веру гипотезу древних, что количество добра и зла в мире одинаково, то во все периоды кошмарной истории человечества были люди хорошие и плохие, жертвы и палачи, святые и равнодушные. Лично я в эту гипотезу верю, и посему исключительно бурную газетно-журнальную полемику о вчерашних и сегодняшних нравах воспринимаю не то чтобы спокойно, но с полным осознанием субъективности обеих сторон. Единственное, что приводит меня в состояние ярости и даже бешенства, так это плач мастодонтов по Сталину, при котором был вполне устраивавший их порядок. И если такому святому человеку, как Алексей Фомич, я отчасти Сталина прощаю, то к Лыкову и ему подобным прохвостам испытываю презрение и гнев, никогда не забывая, что именно подобные загубили и Андрюшку, и миллионы других хороших и честных людей…

Так, убивая время размышлениями, я шастал взад-вперед, выкручивая шею, чтобы не прозевать выхода из главного подъезда Васи, Кости и Елочки, которую мечтал лично вручить родителям. Из частых бесед с Костей я усвоил, что милицейский аппарат, в целом решительный и энергичный в борьбе с бандитизмом, тяжел, неповоротлив, недоверчив и бумаголюбив, когда дело касается пустяковых проступков, и больше всего опасался того, что из-за не стоящей ломаного гроша формальности Елочку могут оставить ночевать в тюремной камере. Известно, что труднее всего выкинуть из головы именно неприятные мысли, и вскоре, несмотря на неимоверные усилия выкинуть, я только об этом и думал. Почти час прошел, что они там делают, черт бы их побрал?

Сердце глухо стукнуло и опустилось в желудок: из подъезда вышли Вася, Костя… и генерал Потапов! Он лично довел посетителей до проходной, пожал Васе руку, кивнул Косте, и весь этот ритуал мне до крайности не понравился. Если точнее, мне до крайности не понравилось выражение лиц его участников, не угадывалось в них приподнятости и энтузиазма. Вы, может, помните, с каким лицом Мимино, герой кинофильма «Мимино», вышел из телефонной будки после крайне оскорбительного для него разговора с мнимой Ларисой Ивановной? Примерно такое же выражение появилось на лицах Васи и Кости, когда они ко мне направились.

В этот вечер кто только меня не облаивал, но такого еще не было. Соревнуясь друг с другом в изощренности, они осыпали меня отборнейшей бранью, каковой позавидовали бы шоферюги, обозленные вечной километровой очередью за солью у нашего, рядом с Речным вокзалом, грузового порта; не позволяя себе секундной передышки и не давая мне вставить слово, они втащили меня в машину, где с новой силой облаяли и, облегчив душу, сообщили нижеследующее… А, плевать на подробности, достаточно одной Васиной фразы:

— Твоя Елочка, старое пугало, была у них атаманшей!

Не стану рисовать душераздирающую сцену на Птичкиной квартире, поскольку женских и мужских слез, а также истерик терпеть не могу, а описывать их тем более. Забегаю вперед на две недели: хозяева взломанной квартиры проявили исключительное благородство, ибо отделались они бутылкой шампанского, и, что важнее, хозяин, к превеликому счастью, страдал застарелой грыжей, а хозяйка мигренью, и расплевываться с именитыми врачами не входило в их планы. Так что претензии взломанные не предъявили, общественность тоже воззвала к милосердию, кое на какие пружины нажали Вася и Костя — короче, всех четырех отдали на поруки воспитавшим их коллективам.

Так что в конечном счете все закончилось благополучно, особенно для Кости. Во-первых: золотой зуб, как я и предполагал, обнаружился в Костином организме, и, во-вторых, уже тогда, когда мои друзья незаслуженно меня облаивали, я обратил внимание, что Костя делает это не с таким рвением, как Вася, и очень скоро выяснил, что в самом начале встречи генерал Потапов поздравил майора Варюшкина с присвоением очередного воинского звания. Так что в отличие от Васи, который еще долго на меня рычал, Костя остыл довольно быстро, тем более что вторую звездочку на погоне мы в нашей компании основательно обмыли.

XIV. БАБА ГЛАША И ПЕТЬКА БЫЧКОВ

Приятно сознавать себя человеком, без которого обществу жить затруднительно. Конечно, жить оно будет и в какую-то сторону развиваться, но со скрипом. Утром звонит мне Елена Сергеевна, начальница отделения связи, и не просто говорит, а стонет: «Антоныч, голубчик, выручай, мои чертовки будто договорились, одна за другой в декрет уходят, пенсии, переводы горой лежат!»

Не звонок, а чудо — попадание в самое яблочко! Вообще-то я планировал начать сию деятельность недели через две, но как раз вчера Костя доложил, что расследование закончено и я могу нанести Петьке Бычкову визит, для чего доставка пенсии на редкость удобный предлог. Так что не позвони мне Елена Сергеевна, позвонил бы я сам, но тогда уже не тот эффект, вроде бы не я необходим обществу, а наоборот. Итак, потопал оформляться, продумывая по дороге предстоящую дружескую беседу с Петькой и не без удовольствия прикидывая, что пенсии, переводы плюс телеграммы пополнят мой бюджет колоссальной суммой в полторы сотни в месяц, что позволит отметить день рождения Андрюшки с небывалым шиком. Птичка, конечно, снова будет ворчать, денег у нее много, и она обижается, что я ими не пользуюсь, в отличие от дальних родственников и просто знакомых, нахально залезающих в ее кошелек, как в собственный. Скорее всего она права, роднее меня у нее никого нет и не будет, но я привык с огромным уважением относиться к полной своей независимости, ибо, как вам известно, я пока что конь и себе на овес плюс подарки Андрейке зарабатываю предостаточно.

От избытка благодарных чувств Елена Сергеевна удостоила меня поцелуем (лучше бы она это сделала лет двадцать назад), мигом оформила и выпроводила на доставку. Так начался этот, казалось бы, ничем не примечательный майский день, который завершился двумя неслыханными триумфами. Но прежде, чем о них рассказать, я сообщу вам немало других сведений, наблюдений и мыслей, которые в конечном счете и привели к вышеуказанным триумфам.

Имея некоторую склонность совать свой нос в чужие дела, я почтовую деятельность люблю не только за весомую добавку в бюджет, но и за то, что почта дает возможность наблюдать за жизнью широких масс клиентов. Большей частью это контингент обыкновенный, без героического прошлого или выдающегося ума, но имеются и вполне любопытные экземпляры: писатель, о котором уже говорилось, несколько заслуженных ветеранов войны и труда, один изобретатель вечного двигателя, бурно перестраивающийся ученый-историк, три-четыре мозговитых старикана, одна мать-героиня, штуки три самогонщиков и баба Глаша, признанная предводительница старушечьего поголовья, создающего на скамейках общественное мнение. Если о ком забыл, то вспомню. С одним поговоришь, с другим перекинешься словами, с третьим посудачишь, с пятым, десятым — глядишь, и поумнел, расширил кругозор, приобрел кучу всяких полезных сведений.

Ближе всех к почте находится подъезд, в котором на первом этаже проживает баба Глаша, что позволяет ей через раздвинутую занавеску наблюдать за передвижением жильцов и событиями во дворе. Если помните, баба Глаша сыграла значительную роль в моем духовном развитии, поскольку именно она не моргнув глазом подарила мне «Половой вопрос» с иллюстрациями, на который я выменял Монтеня. Вношу поправку насчет «не моргнув глазом»: подарила, именно подмаргивая и сыпя прибаутками.

Не бабка — чистое золото: сухонькая, в чем душа держится, ветром бы не сдуло, а взвали на нее пуд макулатуры, подтолкни — засеменит шаг за шагом, да еще по дороге чесать языком будет безостановочно. Что же касается возраста, то баба Глаша не то чтобы слишком старая, но и не молодушка: девяносто два года девчоночке. А в магазин сама ходит, и не просто ходит, а любую очередь до визга и скандала всколыхнет, сама себе готовит, стирает, слух — как у летучей мыши, память — как у студентки, язык без привязи и хорошо отточенный, глаза как миноискатели — словом, уникальное творение нашей живой природы. В области морали и нравов познания у бабы Глаши феноменальные, точно знает, кто с кем живет, кто от кого ушел и кто, наоборот, явился с повинной, по ком тюрьма плачет, а кого хоть в святые записывай. Боятся ее как огня: стоит бабке со своим летучим отрядом оседлать скамейки, жильцы норовят исхитриться и протиснуться бочком, чтобы не попасть в простреливаемую зону, а кому не удается, проходит сквозь строй, отряхиваясь от прозвищ, сплетен и насмешек. Упаси вас бог заполучить бабу Глашу во враги — никаким душем не отмоетесь. Но я хожу у нее в фаворитах, поскольку «Трифон, твой дед, Гришуня, вечерами у меня под окном торчал и так наяривал на баяне, что все деревенские собаки от лая охрипли». А вообще баба Глаша, если отвлечься от ее неустанной борьбы за чистоту нравов, человек довольно добрый и справедливый, если может — делом поможет, а на дело сил не хватает — даст хороший совет. Для меня баба Глаша важный источник информации, поставщик иной раз неоценимых разведданных. Между прочим, именно она исхитрилась выведать и сообщить мне про день и час, когда к Елизавете Львовне приедут балбесы с маклером. Штирлиц!

Вот я и подошел к началу этой истории. Во время наших последних встреч: Медведев сначала намекнул, что имеет ко мне дело, а потом его изложил. Я тут же согласился и взялся за выполнение со всей душой. Как известно из печати, анонимки у нас признаны явлением для общества вредным и больше не рассматриваются, но это теоретически, а практически тщательнейшим образом рассматриваются, ибо каждому очень любопытно узнать про чужие грехи и нажить себе капитал, изоблачив их носителя. Лично я думаю, что с анонимками, как и с водкой, одними постановлениями не покончишь, во всяком случае, при жизни двух-трех ближайших поколений, поскольку народ у нас поголовно грамотный и каждому хочется чего-то такое написать: один пишет книгу, другой слово на заборе, третий письменно требует улучшения телепередач, четвертый жалуется на невыплату денег, а пятый, у которого при виде недостатков болит душа, вдохновенно сочиняет доносы. А может, просто так сочиняет, от избытка времени или внутренней потребности сигнализировать. Правда, если в период культа доносчик пользовался заслуженным уважением и даже награждался, как Лидия Тимашук, разоблачившая врачей-убийц, то в наше время он слабо надеется на официальное признание своих заслуг и обычно пользуется псевдонимом. Так вот, Медведева донимал анонимщик по имени Доброжелатель, живущий явно среди нас и хорошо осведомленный о наших ветеранских делах. Конечно, никаких таких дел против закона и совести Медведев совершить не мог, и лично за себя никогда ничего не просил, но за ветеранов хлопотал, бумаги с просьбами охотно подписывал, использовал для их пробивания настырного Лыкова и порою меня; Доброжелатель же сигнализировал, что за каждую оказанную услугу Медведев взимает с ветеранов дань, и немалую. Возник шепоток, к кому-то приезжали, по слухам, какие-то люди, чего-то допытывались, и на нервы Медведеву это сильно действовало, настолько, что он дважды порывался уйти с поста председателя совета, чего Доброжелатель, видимо, и добивался. Словом, от меня требовалось его найти и всенародно высечь на вечевой площади. Легко сказать — найти!

И вот тут-то на авансцену вышла баба Глаша.

— Тоже мне секрет, — прошамкала она, когда я рассказал про поставленную мне боевую задачу, — Петька Бычков! Настю до того довел, что она в другой район меняться хочет, объявление повесила.

И мне было поведано, что Петька, он же Петр Афанасьевич Бычков, будучи соседом матери-одиночки Насти Лужкиной по лестничной клетке, вломился к Насте с гнусным предложением, был облит горячим супом из кастрюли и в отместку завалил всякие учреждения подметными письмами за подписью Наблюдатель. И не какими-нибудь, от которых запросто отмахнешься, а исключительно изобретательными. Например, в письме указано, что Настя ежедневно и нагло варит самогон, реализуя его во вред здоровью советских людей и государственной казне. Два милиционера и одна собака приходят в гости — нет ни аппарата, ни самогона. Еще через месяц: у Насти скрывается опасный для народа рецидивист, портрет которого висит на доске около милиции. Попробуй не отреагируй! Ночной налет, проверка, просим прощения, ошибочка вышла. Еще через неделю-другую директорша фабрики, на которой Настя трудится в роли ткачихи, получает письмо: Анастасия Лужкина, которую вы в газете хвалили за выработку лишних процентов, на всех углах обзывает вас воровкой, дурой и сожительницей вашего же шофера. И так далее. Почему баба Глаша уверена, что Петька Бычков? А потому, что и дураку ясно, что Петька Бычков, никому другому Настя суп на голову не выливала.

Убежденный несокрушимой бабы Глашиной логикой, я начал расследование, которое предваряю воспоминаниями и размышлениями.

До революции, когда не всем в обязательном порядке вменялось забивать мозги алгеброй, быть бы Петьке дровосеком. Но в эпоху неограниченных возможностей, созданных народной властью, родители сунули Петьку в школу, в которой он и переваливался из класса в класс, как куль с мукой, изнемогая под бременем знаний и временами задерживаясь для лучшего их усвоения на второй год. Его биографию Андрюшка запечатлел в юношеской поэме, отрывок из которой сохранился в кладовке:

Петька шустрым рос мальчонкой, Со смекалкой и умом.

Слов не меньше, как с полсотни Знал он на году восьмом.

Кретин, дубина, осел, а приспособился, уловил свой шанс за хвост! «В те времена укромные, теперь почти былинные, когда срока огромные плелись в этапы длинные…», словом, в тот, с одной стороны, возвышенный, а с другой — смутный период наверх стала бурно всплывать накипь, всякого рода гнусь, усмотревшая в сотрясаемом беззакониями обществе удивительные для себя возможности. Это я сегодня пишу, обогащенный чужим и собственным опытом, но и тогда наших полудетских мозгов хватало, чтобы понять, что свою ослиную тупость Петька с успехом компенсирует непримиримостью к врагам народа вообще и к их детям в частности, особенно к тем, кто хорошо учился. Их-то он и третировал с высоты своего пролетарского происхождения и безмерной преданности, проходу не давал, мелом на партах писал, на спины бумажки приклеивал, на собраниях горлопанил и требовал исключения. Не скажу, что все мы вели себя по отношению к детям посаженных врагов слишком благородно: сказывались и репродукторы-громкоговорители, из которых гневный диктор по десять раз на день призывал покончить с бухаринскими (и прочими) бандами, и «Пионерская правда», учившая нас больше жизни любить лучшего друга всех детей, однако при всем том мы к своим несчастным школьным товарищам испытывали сочувствие, и тех, кто не исчезал вслед за родителями, а по какому-то недосмотру оставался в школе, стремились в обиду не давать. Когда Верочка Щукина, светлая головка, не вынесла Петькиных издевательств и уехала к бабушке в деревню, а Коля Ковалев, наш лучший математик, плача, ушел из школы учеником в хлебопекарню, мы устроили Петьке темную, и жестокую — недели три провалялся и на время притих; и Захарке Лыкову морду били, хотя он, как парень относительно не глупый, предпочитал не прямое издевательство, а патриотические заметки в стенгазете. Но обо всем этом, а также о том, как повел себя наш директор Василий Матвеич, я расскажу чуть после, а сейчас продолжу о дальнейшем жизненном пути Петьки Бычкова.

Когда возникли советы ветеранов и мы стали заполнять анкеты о фронтовом прошлом, обнаружилось, что Петька всю войну выполнял особо важные задания, но не на западе страны, где шли бои, а на востоке, где он в неимоверно трудных погодных условиях нес боевую службу по охране и перевоспитанию врагов народа, а в дальнейшем и предателей, вроде Девятаева и воскрешенных впоследствии благородным пером Сергея Сергеевича Смирнова защитников Брестской крепости, которых величайший на свете гуманист объявил изменниками Родины. После двадцатого съезда уцелевшие враги и изменники возвратились домой, а Петька остался без любимой работы, ну, не совсем остался, конечно, потому что такие ценные кадры на улице не валяются, но именно без любимой, и до выхода на заслуженную воинскую пенсию перебивался охраной каких-то складов от проникновения жуликов и несунов. Не то! Однажды, разнося пенсии и переводы, я застал Петьку в состоянии сильного подпития, и он, частично потеряв присущую его профессии бдительность, ознакомил меня с фрагментами из своего прекрасного прошлого. Полная и бесконтрольная власть над раздавленными людьми — вот почему та работа была любимая. Хотя вся кровь кипела и пальцы в сжатом кулаке хрустели, я сидел, слушал, поддакивал — уж очень хотелось понять, что там происходило, какие чувства испытывал этот примитивный недочеловек, который профессора-астронома и доходягу-писателя приспособил чистить нужники («а от них больше никакой пользы, мозгляки паршивые»), а бывших фронтовых офицеров, даже одного полковника из Бухенвальда отрядил бить кирками мерзлую землю, и прочее. И все же я не выдержал, встал, обложил его лютой бранью, ушел — и больше пенсии ему не носил.

Меня он с той поры ненавидит, но боится: во-первых, знает, что я дружу с властью — с Васей Трофимовым и Костей Варюшкиным, а перед властью Петька привык подобострастно пресмыкаться; во-вторых, опять же знает, что в случае чего я могу очень даже серьезно врезать, так что лучше со мной не связываться. Ветераны его сторонятся — брезгуют, но, как выразился по поводу Лыкова Медведев, опасаются — а не остались ли у старой кобры ядовитые зубы? Народ у нас ученый, сегодня гласность и перестройка, а завтра? Более или менее терпимо относится к Петьке разве что Лыков, да и тот не такой дурак, чтобы демонстрировать свою терпимость, пачкаться никому не охота. Живет Петька со старой женой, забитой и навсегда, видать, запуганной, детей у них нет — словом, доживает свою никчемную вредную жизнь.

Может, теперь вам понятно, почему я с ходу поверил бабе Глаше: да, Петька Бычков вполне мог оказаться искомым анонимщиком, всей своей поганой биографией он к этой деятельности был подготовлен преотлично.

Хотя Костя всячески отбрыкивался и взывал к моей совести, я без всякой жалости взвалил на него это малоприятное дело. Анонимщиков Костя не выносил, причем главным образом потому, что разоблачать их бывало до крайности хлопотно и противно. Не опомнившись еще от истории с Елочкой, поминутно меня ею попрекая, он вопил, что лучше бы я попросил его пойти с голыми руками на вооруженного до зубов бандита. Я обещал при случае обратиться к нему с подобной просьбой, но сейчас потребовал незамедлительно заняться нашим старым школьным приятелем Петькой.

В детективах принято приводить различные словечки из жаргона воровского мира, знание которых необходимо сыщикам для углубленного понимания сложной души преступника. В разговорах Костя тоже сыпал словечками, но я не стану засорять ими данное повествование, поскольку в них путаюсь, да и вообще не люблю. Но одно приведу, его он употреблял, когда в розыске случалась крупная неудача, ложное попадание. Это словечко, а именно: «Клиент протух» — Костя без особого уныния, даже с неким злорадством произнес, когда экспертиза показала, что хотя анонимки писаны мужской рукой, но принадлежат они не Петьке Бычкову, а гражданину по фамилии Икс, разыскивать которого милиция, озабоченная квартирными кражами, доставкой нетрезвых людей в вытрезвители, самогоноварением и прочим, в данное время возможностей не имеет, и если Икс мне так уж необходим, то я могу дать объявление в «Вечернюю Москву» с просьбой откликнуться.

Донельзя разочарованный, я поплелся к бабе Глаше… Бабуля моя бесценная, живи до ста лет и даже в два раза больше! Ну, вылитый Штирлиц! У Петьки, конечно, не семь пядей во лбу, но и не такой он набитый дурак, чтобы самому писать, ходит к нему этакий прыщ с Левобережной, морда кирпича просит, шея по веревке плачет, глаза крысиные, а в сумке завсегда бутылки звякают. Не иначе, как этот прыщ и пишет под Петькину диктовку, хочешь верь, хочешь проверь.

Чтоб не утомлять ваше внимание избыточными деталями, сообщу, что за прыщом я проследил, адрес аккуратно записал, и добытые сведения вручил исключительно тяжело вздохнувшему Косте, честно предупредив, что если и этот клиент протухнет, баба Глаша добудет десяток других. Не протух! На сей раз Костя сработал на славу: все доносы на Медведева и Настю написаны рукой Ивана Козодоева, пенсионера, боевого соратника Петра Бычкова по караульной службе, ранее не судимого, если не считать привода за квартирную драку и штрафа за самогоноварение. На радостях я приволок бабуле огромную, с письменный стол, коробку конфет, расцеловал в обе щеки, пообещал все газеты отдавать ей на макулатуру (бабуля подторговывает абонементами — прибавка к пенсии) — словом, так растрогал мою бесценную, что она заставила меня выдуть самовар чаю с клюквенным вареньем и в который раз пожалела, что не открыла окно моему деду, когда он наяривал на баяне.

В тот же вечер мы с Медведевым, Костей и Птичкой устроили военный совет, решая, всенародно ли выпороть Петьку Бычкова, или просто захлопнуть ему пасть, Медведев проголосовал за пасть, так как доносы касались его лично, Птичка из чувства жалости к забитой Петькиной жене тоже высказалась за, Костя активно их поддержал (на хрена ему лишняя работа, вызовы, допросы, мало у него других хлопот), и я, настаивавший на порке, с глубочайшим сожалением подчинился воле большинства.

А теперь возвращаюсь к началу этой главы. Оформившись и набив сумку деньгами, я лихо поднялся на третий этаж к Петьке, вручил ему пенсию и завел с ним задушевнейший разговор. Услышав, что он доносчик, клеветник, сукин сын и подлец, Петька почему-то занервничал и пытался выпереть меня из квартиры, так что пришлось применить физическую силу. Я ухватил его за грудки и так швырнул в кресло, что то ли в нем, то ли в Петьке что-то хрустнуло, потом выслушал, как музыку, вопль о привлечении за избиение, и душевно извинился за неумышленную, не свойственную мне грубость. Затем я заставил его позвонить Насте и заверить ее, что никакого беспокойства от него ей отныне не будет, и свое объявление об обмене она может снимать. Схваченный железной рукой за горло, Петька позвонил и заверил, поклялся мне, что отныне будет в первых рядах борцов за моральную перестройку, в порыве раскаяния выдал мне еще кое-какие ошеломляющие сведения, и на сем мы расстались.

XV. ЧЕЛОВЕК, КОТОРОМУ НАДОЕЛО ВРАТЬ

Я уже упоминал, что в числе моих клиентов имеется ученый-историк, он же философ и публицист, находящийся в процессе перестройки. Вот уже более сорока лет, будучи на своем боевом посту, я перетаскал ему сотни две переводов — гонорары за научные и псевдонаучные публикации, и поэтому каждое мое появление Юрий Николаевич встречает с неподдельным энтузиазмом, ибо, как выразился немецкий философ Лихтенберг, даже самый мудрый человек больше любит тех, кто приносит деньги, чем тех, кто их уносит. А у Юрия Николаича три дочки (старшей под сорок) и четверо внучат!

Хотя он знает, что лиц его профессии я не слишком уважаю за восторженный визг, которым они сопровождали каждое высказывание сменявших друг друга вождей, между нами установились не скажу чтобы дружеские, но доверительные отношения, и когда у обоих есть время, мы охотно беседуем. Много лет Юрий Николаич служил в каком-то сверхзакрытом архиве, и веря, что я его не продам, частенько рассказывает не предназначенные для печати истории о Сталине, Хрущеве, Брежневе и их соратниках. Человек он эрудированный, веселый и остроумный, хотя и циник, что в данном случае понятно, так как профессия обязывает его думать одно, а говорить другое.

Сегодня я притащил ему перевод на три сотни за журнальную публикацию о перебитых ленинских кадрах, получил трешку на чай (у него беру, клиент он широкий и щедрый) и был приглашен на беседу.

— Статью прочитали? — нетерпеливо спросил он.

— Даже два раза. Наконец-то вас прорвало! Много отзывов?

— Сплошной трезвон! Но чуть ли не половина звонивших обещала набить мне морду.

— Рад за вас.

— За то, что мне набьют морду?

— Получить по морде за правду почетнее, чем орден за ложь.

— Ваше или Монтеня?

— Мое. Жаль, раньше не написали эту статью, материал-то у вас был, года два назад рассказывали. Запоминают Колумбов, а не тех, кто повторял их плаванье.

— Какой из меня Колумб! Мне нужна не слава, а кооперативная квартира для младшей дочери, сколько можно жить в коммуналке. А что касается того, что раньше не написал… Эх, Григорий Антоныч, у меня отличнейшее настроение! По рюмашечке, а?

— Нахожусь при исполнении…

— Плевать на исполнение! Я чувствую себя, как крепостной, которому дали вольную! Стоит за это выпить?

Я согласился, что стоит, и мы выпили.

— Антоныч! — торжественно изрек профессор. — Признайтесь, что сегодня впервые за сто лет нашего знакомства вы слегка меня зауважали. Угадал?

— В общем, да. Хотя, если честно, заслуга ваша не так уж велика: во-первых, кое-что проскочило в печать до вас, во-вторых, как сказал один очень умный человек, с особым наслаждением топчут то, что некогда внушало ужас.

— Верно, — согласился Юрий Николаич. — Хрущев не мог простить Сталину того, что плясал у него на даче гопака, труднее всего забывается унижение… Нет, ваше вернее: то, что внушало ужас… Ужас и страх, с утра до ночи, и особенно ночью, я ведь тоже прошел через это… Не помните, за что принесли мне мой первый гонорар?

— Великолепнейшим образом помню. Вы с отчаянной смелостью взяли под защиту человека, очень в ней нуждавшегося: товарища Сталина. Доказали, что теперь, когда он открыл новые горизонты в смысле языкознания, страна может прямиком дуть к коммунизму.

— Ну и память, черт возьми! А следующий гонорар?

— Был большой перерыв, года три, кажется.

— А почему перерыв, не знаете? А потому, что Сталин прочитал статью и обронил: «Написано бойко, но подхалим. Подхалим!» Почему именно я попал в подхалимы, когда от желающих лизать его сапоги не было отбою, — до сих пор не пойму, но пришлось лечь на

грунт, притихнуть и вздрагивать по ночам, когда мерещились шаги на лестнице. Вот так! С этим ясно, а следующий гонорар?

— Минутку… Когда вождь скончался и слезы на ваших глазах высохли, вы едва ли не первым провозгласили, что настоящим, почти что гениальным теоретиком и практиком является не покойник, а его преемник Никита Хрущев. Кажется, в «Известиях»?

— Живая хронология! — воскликнул Юрий Николаич. — Я ожил, воскрес, как погибающий в пустыне путник, нашедший колодец! После двадцатого съезда я работал как одержимый, газеты и журналы засыпали меня заказами, я был августейше одобрен, награжден…

— Можно продолжить? — спросил я. — И тут Никита Сергеич почти что добровольно стал пенсионером. Но не успел он, кажется, еще получить свою первую пенсию, как вы опять чуть ли не первым догадались, что он был волюнтаристом.

— Далеко не первым,— Юрий Николаич чуточку покраснел, — в Колумбы я никогда не лез. Кстати, прошу в качестве смягчающего обстоятельства учесть, что от приглашения в консультанты фильма «Дорогой Никита Сергеич» я отказался.

— Предчувствие? — спросил я.

— Пожалуй. Никита зарвался, и аппарат его сожрал. Потом лично Михаил Андреич Суслов, так своевременно отправивший своего благодетеля на пенсию — впрочем, у него был перед глазами отличный пример, точно так же Хрущев расправился со своим спасителем Жуковым,— лично посоветовал мне заняться научными изысканиями в области освоения целины. Было немного стыдно, зато на целине я защитил докторскую и доставил вам массу работы.

— Вы еще забыли про землянку на Малой земле, — мстительно напомнил я.

— А кто про нее не писал? — огрызнулся Юрий Николаич. — Историческая реликвия! Если бы даже этой землянки не было (а ее, кажется, в самом деле не было), ее нужно было бы выдумать! Не шуточное дело — кузница, где ковалась Победа. Авторитет вождя!

— Но не все же брехали, — сказал я.

— Тот, кто не брехал, превратился сначала в лагерную, а потом в звездную пыль!

— То было при Сталине, потом за правду не сажали, просто не печатали.

— Иными словами, лишали куска хлеба, — согласился Юрий Николаевич. — А дочки? А первые внучата?

— Разрешите сослаться на Монтеня. Имея в виду ваш случай, он писал, что никакая личная выгода не оправдывает насилия, совершаемого над нашей совестью.

— У вашего Монтеня было богатое поместье и куча золота.

— А у Булгакова и Платонова что было? Куча долгов. На хлеб они с грехом пополам зарабатывали. Платонов, великий Платонов — дворником! — а без икры научились обходиться. Вам же очень хотелось кормить дочек икрой, а самому ходить с набитым халвой ртом.

— Какой, к дьяволу, халвой?!

— Неужели не читали Леонида Соловьева, автора несравненного Ходжи Насреддина? О, мудрый эмир, о, мудрейший из мудрых, великий владыка, подобный солнцу своим блеском! Не пойму, как Соловьев уцелел, ведь лучшей пародии на культ личности никто так и не написал. А Сталин был человеком очень даже неглупым и начитанным, уж Соловьева читал наверняка — и почему-то не посадил. Загадка, судьба-индейка! Так насчет халвы. Пресветлый эмир либо набивал своим мудрецам рты халвой, либо повелевал лупить их палками по пяткам. То же самое делал и Сталин со своими скоморохами, воспевавшими его военные, научные и гражданские подвиги, а за ним и его преемники. Мало, что ли, халвы вам досталось?

— И по пяткам тоже,

— Значит, заслужили. Из истории известно, что диктатор кормит своих мудрецов исключительно за громкий и преданный лай, а кто лает недостаточно усердно, тот изгоняется из стаи и кормится объедками.

— Если с него в воспитательных целях предварительно не сдирают шкуру, — усмехнулся Юрий Николаич. — Немало философов и историков Сталин перевоспитал именно таким образом… Сейчас нас принято упрекать, напоминать, что ложь — удел раба. Думаю, что подавляющее большинство моих коллег дорого бы дали, чтобы их писания были прочно забыты. Не выйдет! Молодые кадры, знающие о культе личности понаслышке, тщательно изучают старые подшивки и с ликованием вытаскивают нас за волосы. Будто мы, оставшиеся в живых, могли вести себя иначе… Неправда, как говорил Платон, достигает предела, когда несправедливое почитается справедливым. Мы все приложили к этому руки, я, скажем, писал, а вы читали и молчали. Мы все напрочь забыли, что философствовать — значит сомневаться; от сомнений нас отучали и палкой, и халвой. А ведь кто из нас не понимал, что общество начинает загнивать с того момента, когда исчезает правда! Это теперь мы торжественно провозглашаем, что склонять колени можно только перед истиной, а не перед человеком, заполучившим на нее монопольное право… За истину!

Мы чокнулись.

— А ведь было время, Юрий Николаич, — сказал я, — когда история и философия считались науками, а историки и философы — учеными.

— Было… А может, это нам приснилось?

— Вы в состоянии представить, чтобы Ключевский или Соловьев ждали указаний государя императора, как следует оценивать версию о приглашении варягов на Русь или правление Ивана Грозного? Или чтобы Пушкин консультировался с Бенкендорфом, когда писал Годунова и «Историю пугачевского бунта»? А вы даже сегодня ждете, когда высокопоставленная комиссия решит, кто был врагом народа, а кто не был.

— Между прочим, комиссия это решает с моей помощью, — не без гордости сказал Юрий Николаич. — Чуточку меняет дело, не так ли?

— Не очень, — возразил я. — Ходите вы вокруг да около, сплошные оговорки. Лучше бы, не дожидаясь указаний, взяли бы и написали всю правду. Не по кусочкам, как в вашей последней статье, а всю правду.

— Эх, Григорий Антоныч… — вздохнул Юрий Николаич, — не так все просто, как вы думаете. Помните библейскую притчу, как Моисей сорок лет водил евреев, бежавших из египетского плена, по Синайской пустыне? Моисей просто ждал, чтобы вымерло поколение, побывавшее в рабстве! Чтобы в обетованную землю пришли люди, родившиеся свободными! Неужели не видите, как историки, философы, социологи хватают друг друга за глотки? Да и писатели тоже — идейная борьба! И будут хватать, потому что тех, кто разрушает пьедесталы, не так уж намного больше, чем тех, кто скучает по старым порядкам. Ну, допустим, напишу я всю правду, какой ее вижу, а вы же первый поднимете крик, что я перевертыш и приспособленец, поскольку всю жизнь писал обратное. Единожды солгав, кто тебе поверит, а мы лгали десятилетиями! Подождем, пока наше поколение вымрет, будущие Ключевские и Соловьевы сегодня ходят в коротких штанишках, правду суждено сказать им… А я им помогу!

Юрий Николаич подошел к письменному столу и вытащил из ящика толстую папку.

— Обратите внимание на дату, — он протянул мне папку, — начато пятого апреля 1953 года, через месяц после похорон Сталина… Кстати, мы редко вспоминаем, что в один день с ним умер великий Сергей Прокофьев! Даст бог, пройдет время, и в этот день будут поминать именно Прокофьева… Я как-то вам рассказывал, что имел доступ к сверхважным и сверхзакрытым документам. Над этой рукописью я работал пятнадцать лет.

— «Сталин. Жизнь и смерть тирана», — прочитал я. — Дайте на денек, хотя бы на ночь.

— Не дам.

— Почему?

— Архив Сталина еще закрыт.

— Так напечатайте ее, черт возьми!

— Я же вам сказал, что архив еще закрыт.

— Хотя бы попробуйте!

— И не подумаю. И знаете, почему? — Юрий Николаич невесело усмехнулся. — А вдруг ее напечатают? Не делайте круглые глаза, именно того, что ее напечатают, я и боюсь. Да, боюсь: сталинистов хоть пруд пруди, а у меня дочки, внучата…

— Мне жаль вас, Юрий Николаич.

— А мне, думаете, самого себя не жаль? Пятнадцать лет работы, уникальные документы, с которыми знакомы единицы… А разве Пимен свою летопись напечатал? Но ею, вспомните, воспользовался Пушкин! А, к дьяволу! Хотите забавный эпизод?

А чего мне его, с другой стороны, жалеть? Всю свою жизнь пускал мыльные пузыри, но прожил ее вполне благополучно, был не раз обласкан и награжден; ну а то, что не использовал единственного шанса что-то после себя оставить, я и вовсе не могу оправдать: даже трусость должна иметь разумные пределы.

Эпизод тем не менее я слушаю с вниманием.

— Итак, жили-были три академика, — начал Юрий Николаич, — из самых в свое время известных и авторитетных. Не философы — львы, Сократы! Пожалуй, Сократа беру назад, слишком для него много чести, он все-таки академиком не был и персональной машины не имел; лучше львы и мудрецы, какие бухарскому эмиру и не снились. Чуть вождь приоткрывал рот — не просто восторги вроде «о великий и несравненный!», а теоретические обоснования. Крупнейшие в мире специалисты по четвертой главе «Краткого курса истории партии»! Как известно, в этой главе вся философия подана, как таблица умножения, никакие тебе Спинозы и Гегели не нужны, все разжевано, ясно и до изумления вульгарно. Ну что-то вроде американского издания «Войны и мира» на двадцати страничках — было такое, для занятых людей, которым некогда было засорять мозги размышлениями. Знаменитая четвертая глава, азбука диалектического материализма, его вершина! Единственный недостаток — мала по размеру, автор при всей его гениальности разогнаться не сумел, философом он был довольно примитивным. И вот три академика разбавляют четвертую главу целым Байкалом пресной воды и создают на этой основе учебник марксистско-ленинско-сталинской философии, который заслуживает благожелательного кивка самого Хозяина и первую премию его имени. Каково?

— Пока ничего забавного, — проворчал я. — Обыкновенные прохвосты.

— Ошибаетесь, — возразил Юрий Николаич, — стать академиками по общественным наукам в то время могли лишь прохвосты незаурядные. Я же подчеркивал — львы! Однако согласен, начало этой истории достаточно банальное, зато концовка достойна пера Вольтера! Итак, получили они Сталинскую премию первой степени, тысяч, кажется, двести по старому счету, и что же с этой

огромной суммой делать? Разделить на три части, приобрести всякое барахло или положить на сберкнижки? Так бы поступили прохвосты, как вы говорите, обыкновенные, а наши же решили денежный капитал обратить в политический. Жили они на окраине академического поселка, на их дачах дорога кончалась, образуя, как кто-то удачно сострил, «философский тупик»; и вот новоиспеченные лауреаты задумали и осуществили политически грамотную и идеологически выдержанную идею: на полученную денежную премию заказали известному скульптору бронзовую фигуру вождя и водрузили ее на пьедестал у своих дач. Патриотизм, верность идеалам, любовь и преданность! Сталин, говорят, растрогался до слез; впрочем, думаю, что скорее усмехнулся и процедил про себя: «Подхалимы… Подхалимы, но полезные». Между тем академики насадили вокруг пьедестала цветы, сдували с бронзового идола пылинки… Казалось бы, благородный пример грядущим поколениям на века, но люди смертны, даже бессмертные, наступает март 1953-го, потом двадцатый съезд, постановление о культе личности, последующие события — и портреты, изваяния вождя настоятельно рекомендовано убрать к чертовой матери. Вот тут-то и потребовалось бы перо Вольтера! Владельцы идола, страшно обеспокоенные, бегут в сельсовет, возмущаются: обратите внимание, торчит у наших дач бронзовое пугало, пейзаж портит, требуем убрать. А сельсовет: извините, но политически вредное пугало — ваша личная собственность, убирайте за свой счет. Пришлось снова сбрасываться, нанимать тракториста, и при огромном стечении чрезвычайно довольного редкостным зрелищем народа предводитель львов дрожащей старческой рукой святотатственно набросил петлю на шею идолу, тракторист весело рванул за рычаги и поволок нужный стране цветной металл на пункт вторсырья. Погодите, еще один эпизод! Вы сто раз проходили мимо Дома правительства, ну, трифоновского «Дома на набережной» у кинотеатра «Ударник», откуда во второй половине тридцатых годов известных всей стране жильцов переселили в лагеря. В свое время дом, как невеста цветами, был напичкан изваяниями вождя, которые, как мы уже установили, Никита Сергеич велел убрать. Чтобы не слишком надрываться, дворники просто перетащили бюсты на балюстраду у крыши, откуда они с улицы не были видны, и на этом успокоились. И вот однажды киношники забрались на эту самую балюстраду, с которой открывался эффектный вид на Кремль, стали готовить съемку — и замерли, ошеломленные сказочно-неправдоподобным зрелищем. Бюсты вождя, вселявшего в души людей восторг, ликование, ужас и трепет, обнаглевшие от безнаказанности жильцы приспособили для совершенно уж низменных целей: навесили веревки и сушили трусы, рубашки, кальсоны… Попробуйте сказать, что не впечатляет! Воистину: от великого до смешного один шаг!

— Впечатляет, — согласился я, — но дайте почитать рукопись.

— Не раньше, чем через год-два.

— А если я за эти годы скончаюсь? Будете мучиться угрызениями совести.

— Ничего, вы мне сами доказали, что она у меня дубленая.

— Вам не так аккуратно будут приносить переводы.

— Это уже существенней… Ладно, я подумаю.

— Кто-нибудь знает про рукопись?

— Два-три человека.

— Лыков, ваш сосед, случайно не знает?

— Этого еще не хватало! С этим парнем я беседую только о погоде.

— Эх, растравили душу! А если не вынося — у вас дома?

— Я же сказал, что подумаю.

— Спешите, пока я жив!

На сем мы расстались, и я поспешил с доставкой к другим клиентам.

Накаркал, да еще как! Выйдя из лифта, я увидел двух парней, настроенных весьма решительно. В руках у одного сверкнул нож.

— Дыши спокойнее, дед, — сказал тот, кто с ножом. — Дай на память сумку.

Лезвие слегка коснулось живота — очень неприятное ощущение.

— Берите, ребята, на здоровье, — я дружелюбно осклабился. — Только денег здесь чепуха, сотни две осталось, раньше, что ли, не могли со мной познакомиться?

— Не расстраивайся, — тот, кто без ножа, снял сумку с моего плеча. — Часики имеешь? Да нет, таскай сам, только пять минут не выходи, сопи в обе дырочки и напевай про себя песни. Чава-какава, дед!

Лопухи! Выследили однорукого, легкую добычу… Знали бы они, что моя правая бьет, как молот! Все равно куда, лишь бы попасть. Одного я рубанул в челюсть, другому врезал под ребра — и оба прилегли, один совсем тихо, а другой, издавая булькающие звуки. Нож я подобрал, попросил выскочившего на шум Витьку Калугина, из совета ветеранов, чем-нибудь связать ребятишек и позвонить в милицию.

К приезду Кости они очухались.

— Считай, что твой портрет я нарисовал, — многообещающе сказал тот, кто получил по челюсти.

— Ну и зря, друг, и ты не Леонардо, и я не Джоконда.

— Сочтемся, дед! — пообещал другой.

— Вряд ли, — усомнился я. — Ну сколько я еще проживу? Лет пять-шесть. А ты выйдешь годков через десять. Костя, не те, кого искал?

— Может, и те, — Костя почесал в затылке. — Почерк похож. Если те, получишь ценный подарок — мою личную благодарность.

В общем, день прошел полезно: побеседовал с интересным человеком, помог родной милиции и добавил к зарплате трешку. О ней я вспомнил, когда пришел домой. Трешка! Подумаешь, деньги, а ведь было время, когда такого же достоинства купюра до крайности меня взволновала. Воспоминание детства!

Прерываю повествование и лезу в кладовку.

XVI. ТРЕШКА

(Из кладовки)

Мне было лет десять, когда я познал великую силу денег. До того памятного дня нам с Андрюшкой тоже доводилось ворочать немалыми суммами, но то были деньги абстрактные, без плоти и крови. А нам до зарезу нужны были наличные, так называемые не педагогические деньги. Дело в том, что двадцать копеек, выдаваемые на воскресное мороженое или кино, были нашим пределом. Но наши потребности были значительно шире. Мы чувствовали себя в силах есть мороженое каждый день, причем готовы были биться об заклад, что три, а то и пять порций не принесут нам вреда. Но с нами никто не собирался спорить, ибо взрослые с присущей им самоуверенностью считали, что лучше нас знают наши потребности. Видимо, они полагали, что, выдав мальчишке полтинник, они свернут его с пути добродетели, как будто он, получив такую гигантскую сумму, немедленно отправится прожигать жизнь в Монте-Карло.

Поэтому мы вынуждены были удовлетворять постоянный голод в наличных за счет сделок с совестью. Теперь я могу признаться в том, что ежедневно вместо двух килограммов хлеба мы покупали на двести граммов меньше, а на заработанные деньги приобретали пятьдесят граммов монпансье. Мы с хрустом грызли леденцы молодыми зубами, нимало не заботясь о чудовищности своего поступка. И лишь много лет спустя я раскаялся. Сидя на приеме у зубного врача, я понял, что нужно было покупать конфеты помягче.

Однако вернусь к началу. В один прекрасный зимний день в нескольких шагах от магазина я нашел скомканную и промерзшую до костей трешку. Это были большие деньги, и у меня остановилось дыхание: три рубля, между нами говоря, на улице не валяются. Пока трешка

таяла у меня за пазухой, я приводил в порядок свои мысли: Андрюшка лежал дома с вывихнутой ногой и ничем не мог мне помочь. Собственно говоря, я рассчитывал найти более крупную сумму денег. Ее размеры я точно не определил, но знал, что она значительно, во много раз превышает найденную трешку. Так что поначалу я был разочарован. Раз уж эта никому не нужная трешка все равно валялась в снегу, почему бы ей не быть хотя бы десяткой? Или… страшно сказать! Если бы я нашел «страшно сказать», то знал бы, как поступить. В витрине магазина «Динамо» стоял двухколесный никелированный велосипед, возбуждавший у нашего брата-мальчишки туманные мысли о пределах человеческого счастья. Разумеется, мы с Андрюшкой купили бы велосипед и немедленно прокатились по улице, хладнокровно считая, сколько встречных мальчишек упадет с разрывом сердца.

Я поймал себя на том, что начинаю ненавидеть найденную трешку. Я тогда еще не знал, что неудовлетворенность и стремление к большему — движущая сила, и что когда человек всем доволен, он останавливается в своем развитии. Но стихийно я это сознавал, и изо всех сил проклинал ни в чем не повинную трешку за то, что она не оказалась более крупной купюрой.

Я призвал себя к порядку и начал думать, как получше израсходовать свой капитал. Как я ни крутил, получалась нехитрая комбинация из монпансье, пряников и маковок. На долю секунды мелькнула мысль о том, чтобы прийти домой и жестом, исполненным неслыханного великодушия, протянуть трешку маме, но материальные издержки настолько превышали моральный выигрыш, что я с ходу от этой мысли отказался.

Васе и Косте, которые проходили мимо, показалось странным выражение моего лица. В то время я думал, что наша встреча — случайность и лишь теперь понимаю, что она была закономерна. Ибо друзья совершенно непостижимым, еще не изученным наукой собачьим нюхом всегда чувствуют, когда у приятеля имеются наличные деньги. Узнав о моих сомнениях, Вася и Костя великодушно и без всяких колебаний предложили свои услуги. Они были согласны разделить со мной бремя моего богатства на условиях, которые приводили их в восторг. Вася сказал, что хотел бы получить свою законную долю наличными, так как он копит деньги на авторучку, а Косте срочно нужны были два рубля на бамбуковую палку.

— А что нам с Андрюшкой останется? — с негодованием спросил я.

— Ты еще найдешь, — с уверенностью сказал Вася.

— Ты везучий, — льстиво добавил Костя.

Я показал им фигу — жест, который на всех языках означает несогласие с мнением предыдущего оратора. Вася обиделся и заявил, что ему плевать на мою трешку, а Костя, используя тактический промах соперника, тут же подсчитал, что теперь мне, Андрюшке и ему достанется по рублю, и если я свой рубль ему одолжу, он купит свою дурацкую палку.

После шумного спора было решено истратить всю трешку на конфеты и пачку папирос. Я вытащил оттаявшую купюру из-за пазухи и… раздалось горестное «ах!» — свидетельство полного крушения надежд. Как писал Лермонтов:

…дважды из груди одной Не вылетает крик такой.

То, что я принял за трешку, оказалось одной из ее половин. Соответственно упали и мои акции: из благодетеля человечества я сразу же опустился до уровня гнусного обманщика и проходимца. От моей популярности не осталось и следа. Вася и Костя, которые минуту назад обращались со мной бережно и почтительно, как с фарфоровым сервизом, осыпали меня грудой насмешек. Что ж, популярность — вообще штука довольно нестойкая: достигать ее можно всю жизнь, а потерять в одно мгновение.

Надеясь на чудо, мы перепахали весь снег, но нашли только почерневшую кость, которой Вася посоветовал мне подавиться. Поругиваясь на ходу, мы отправились в сберкассу, где, по словам Кости, меняют порванные деньги на новые. В сберкассе нас встретили не так, как встречают дорогих гостей. То, что кассир грубый мужчина в железных очках, посоветовал нам сделать с огрызком трешки, сильно противоречило использованию денег по их прямому назначению. Из магазина, куда мы сунулись с аналогичным предложением, нас вытолкали в шею. Дело кончилось тем, что Костя выменял кусок трешки на четыре папиросы «Беломор», причем киоскер имел нахальство заявить, что эта операция ставит его на грань банкротства. Физиономия у него, однако, была весьма довольная.

Андрюшкину беломорину я спрятал в карман, и мы с горя закурили, спрятавшись в подворотне. Я читал, что грех всегда сладок, но от первой в жизни папиросы нас с Васей едва не вывернуло наизнанку. Костя, который лихо пускал кольца, обозвал нас маменькиными сыночками и посоветовал положить снегу под дых. Я сунул комок снега за пазуху, и нащупал на животе какую-то бумажку. Еще не веря страшной догадке, вытащил бумажку на божий свет, и…

Лермонтов ошибался. Дважды из груди одной все-таки вылетает крик такой. Я убежден, что ни одной половине трешки на земле не доставалось столько справедливых проклятий. Мы бросились к киоскеру, но не тут-то было. Тертый калач, он сразу сообразил, в чем дело, и не соглашался выпустить добычу из своих цепких лап ни за какие сокровища. Зато из чувства искренней к нам симпатии, как заявил этот прохвост, он готов приобрести вторую половину трешки — на тех же кабальных условиях.

Схваченные за горло железной рукой эксплуататора, мы взяли еще четыре папиросы и пошли, солнцем палимы.

На этом можно было бы закончить историю о трешке, если бы на ней не висело проклятие.

Из нескольких тысяч курильщиков нашей окраины Костя, чтобы прикурить, выбрал самого достойного. Эта честь выпала Василию Матвеичу, директору нашей школы. Пока Костя прикладывался к огоньку, Василий Матвеич добрым отеческим взглядом смотрел на нас, впавших в столбняк преступников с лихо торчащими изо рта папиросами, потом погладил по голове впавшего в столбняк Костю и ласково попросил пригласить к нему для беседы наших родителей. Он так опасался, что в сутолоке будней мы можем запамятовать его просьбу, что на всякий случай переписал наши фамилии. Должен сказать, что беседа состоялась, и ее выводы мы ощущали на своих грешных шкурах недели две.

Кроме того, я сделал выводы и для себя лично. Разумеется, не сразу после истории с трешкой, а в процессе накопления жизненного опыта. Я понял, что деньги приносят больше разочарований, чем радости. В этом меня убедили Стивенсон и Лондон, Бальзак и Золя, которые показали, что гоняться за деньгами столь же бесперспективно, как за собственной тенью: все равно поймаешь одну иллюзию. Будь я верующим, то подумал бы, наверное, что бог дал людям деньги, чтобы смертные легче осознавали иллюзорность своего бытия, и что в деньгах нет ничего сверхъестественного, кроме быстроты, с которой они уплывают из наших рук, едва успев появиться.

Кроме того, проучившись два года в институте, я узнал, что когда-нибудь деньги исчезнут, а из золота будет построена показательная общественная уборная. Я был настолько поражен этой перспективой, что решил относиться к деньгам со снисходительной иронией. Так я и поступаю отныне — если позволяет состояние моих финансов. Какое-то количество денег все-таки человеку нужно, и если кто-то считает, что не в деньгах счастье, пусть по совету одного умного человека отдаст их своему соседу.

Несколько слов в заключение. Хотя с тех пор утекло много воды, я по-прежнему испытываю к трешке некоторое недоверие. Стоит ей попасть в мои руки, как я стараюсь быстрее от нее избавиться — чувство, хорошо знакомое молочницам, которые стремятся сбыть молоко, пока оно не прокисло.

XVII. МИШКА-ПУШКИНИСТ И ФЕНОМЕН ПАВЛИКА МОРОЗОВА

Вредный у меня язык, еще два раза накаркал! Цепочка связалась такая: а) прочитал, что в тот злосчастный день, когда я нашел трешку, Андрюшка лежал с вывихнутой ступней (остроумная школьная шутка: безобидный бумажный сверток, бац по нему валенком, а в свертке — кирпич); б) видимо, я не слишком аккуратно приложился к одному из двух приятелей у лифта, и к утру мой указательный палец стал похож на банан; в) к восьми утра пошел в магазин за творогом и сметаной, принес Птичке, а она, моя сестричка, не может подняться — поскользнулась в ванне, вывихнула лодыжку и кое-как допрыгала до постели.

В таких случаях я действую быстро. Позвонил Мишке-пушкинисту, чтоб подогнал такси, вынес Птичку и отвез ее в травмопункт, грозно рявкнул на длиннющую очередь, выражавшую возмущение, и втащил Птичку в кабинет главного костоправа. Тот сначала хотел меня выпереть, но, узнав, какую пациентку заполучил, заохал, заахал, открыл дверь и тоже грозно рявкнул на возмущенную очередь, созвал консилиум, сделал рентген: оказалось, не вывих, а трещина; лично и с сознанием величайшей ответственности наложил на Птичкину ножку гипс и тут же, не сходя с места, навязал многоуважаемой Раисе Павловне полдюжины пациентов. Она пообещала их принять, обратила внимание на мой распухший палец, и костоправ, небрежно скользнув взглядом, трахнул по пальцу ребром ладони; взревев от чудовищной боли, я хотел было ответить такой же любезностью, но, во-первых, на моих руках была Птичка, и, во-вторых, я почувствовал неожиданное и приятное облегчение, поэтому сдержал свой порыв, поблагодарил и понес Птичку в машину. Час с небольшим — и полный порядок, замечательная у нас медицина, не пойму, за что ее так ругают.

Ищи хорошее в плохом: наконец-то Птичка на законном основании может отдохнуть, отоспаться и поднять свой культурный уровень. Я поселился у нее, завалил газетами и журналами, готовлю, кормлю, телефон перетащил на кухню, важные звонки записываю в тетрадь, не очень важные саботирую и впускаю в квартиру только Елизавету Львовну с пирожками и витаминным питьем, Наташу Грачеву для приборки и стирки и Мишку, который меня подменяет, когда я ухожу на доставку. Для всех остальных я — цербер, несговорчивый сторожевой пес, злобно рычащий и неподкупный. Эта роль дается мне не без труда, потому что рвутся к Птичке не праздные посетители, а мамы с зареванными детишками; одних после выяснения обстоятельств я впускаю, другим назначаю прийти через неделю, третьих либо выпроваживаю, либо лечу сам. Вот буквально только что выручил одну мамулю, которая на вожжах втащила в прихожую чумазое, растрепанное, визжащее и брыкающее всеми конечностями четырехлетнее существо, кажется, мужского пола; у мамули полусумасшедшие глаза, сил никаких нет, существо ведет себя разнузданно, бьет посуду, царапается и никого не слушается, а утром пропустило через электромясорубку шесть тюбиков с дефицитным кремом. Я на минуту пошел якобы консультироваться с профессором, возвратился и продиктовал рецепт: три раза в день до или после еды пять добротных ударов ремнем по заднице, а если эффект достигается не сразу, то удвоить дозу.

А Птичка вторые сутки спит по десять часов, досыта читает и на час в день получает телефон, чтобы осведомиться насчет находящихся на излечении детишек и дать указания врачам. По вечерам мы собираемся в ее комнате, вчера с Васей, сегодня будем с Мишкой, и не даем ей скучать.

У меня из головы не выходит разговор с Медведевым: почему Алексей Фомич стоял навытяжку перед Лыковым? И еще слова генерала об Андрюшке… Проанализировав ситуацию, мы решили, что лучше всего взяться за дело Птичке, которую Алексей Фомич очень уважает, со мной он был как-то скован. Я позвонил ему, сообщил, что Птичка лежит с гипсом, и генерал обещал нанести визит дружбы. Маловероятно, а вдруг между «навытяжку» и «словами» имеется какая-то связь?

Сегодняшним вечером был Мишкин бенефис — разговорился, да еще как!

Пожалуй, пришло время рассказать вам об одном из самых старых наших друзей.

Если бы я составлял список известных мне и наименее приспособленных к защите своих интересов людей, Мишка непременно бы его возглавил. И не просто бы возглавил, а блистательно, без всякой конкуренции, ибо там, где нужно сражаться за себя, Мишка становится тупым, бестолковым, робким и беспомощным, как слепой щенок. Утверждаю это с тем большим основанием, что сам я из породы дворняг, битых, закалившихся под дождями и снежными бурями, но умеющих в поте лица добыть кость свою. Помните историю с телефоном? Не вмешайся я, Мишка до конца дней своих поминутно снимал бы трубку, со слезами на глазах умоляя повнимательнее набирать номер. А как Мишка женился? Анекдот! Два гoда водил Лизу в кино, покупал ей мороженое, бледнел, краснел и худел, как капитан из песни, стонал у меня на груди, пока я не взбесился, велел им взяться за руки и проревел: «Лиза, этот тип тебя любит и хочет немедленно, сию минуту жениться!»

А между тем Мишка, по авторитетнейшему свидетельству Елизаветы Львовны, был замечательным учителем русской литературы, абсолютно непримиримым и храбрым, как лев, когда приходилось отстаивать свои принципы. О них и пойдет речь. Каково общество, такова школа — в ней отражаются все его недостатки, как в зеркале. Общество бурлит — бурлит и школа, общество заболачивается — болото и в школе, общество возрождается — и вместе с ним школа, провозглашал Мишка на педсоветах. Крамола, но еще полбеды, куда больше неприятностей приносило Мишке его кредо: «Главное — научить детей сомневаться». «В чем сомневаться, товарищ Гурин, в общественном строе? — возмущались оппоненты. — В постановлениях партии и правительства?»

В прошлом у нас сложилось так: если на какую-либо книгу критика дружно набрасывалась, рвя автора на куски, читатели столь же дружно за ней охотились; официальное неодобрение было лучшей рекламой, достаточно вспомнить новомирские публикации шестидесятых годов.

Учитель, которого яростно ругали, приобрел широкую популярность и у учеников, и у родителей, которые всеми правдами и неправдами добивались перевода своих детей в Мишкины классы. Как известно, подобные вещи меньше всего на свете радуют коллег, а директриса тоже преподавала литературу.

— Вы растоптали программу! — гневно обличала она. — Расскажите во всеуслышание, чем вы заняли часы, предназначенные для «Евгения Онегина»!

— Читали и обсуждали «Мой Пушкин» Марины Цветаевой, — признавался Мишка.

— Почему вы это сделали?

— Никто увлекательнее и поэтичнее не доказал, что «Евгений Онегин» гениален, как и его создатель.

— Все слышали? А «Отцы и дети»? Не стесняйтесь, поведайте!

— Страсти, разгоревшиеся вокруг романа, невозможно понять без Писарева, — охотно признавался Мишка. — На уроках мы вели споры вокруг его статей, а роман ученики читали дома.

— Половина ваших учеников не знает наизусть стихотворений великих поэтов!

— Для того чтобы проникнуться красотой поэзии, не обязательно зубрить ее наизусть, лучшее запомнится само собой.

— Вы превратили класс в дискуссионный клуб!

С этим обвинением Мишка соглашался, да, в дискуссионный клуб. Ну и чем плохо, что ученики яростно спорят, не слыша звонка и надолго задерживаясь, если урок по расписанию последний? Да, он за споры, он даже подбрасывает хворосту в костер, обостряя их и под конец оставляя большой знак вопроса: думайте, сомневайтесь, отстаивайте свое, личное! Лишь собственное мнение придает прелесть мысли, как соль придает вкус пище, а какая другая литература в мире дает больше поводов для споров и мучительных раздумий, чем русская XIX века и начала XX? Роль учителя здесь сводится к роли русла горной реки, которое сдерживает и направляет бурный поток, свое мнение учитель высказывает, но никому не навязывает. И не надо навязывать, потому что даже самые великие умы человечества редко соглашались в чем-либо между собой, и требовать, чтобы каждый думал, как ты, не то же ли самое, что требовать, чтобы каждый одевался, ел и пил, как ты? Нас десятилетиями учили верить только в абсолютные истины, давайте же учиться сомневаться! Если все «за» — значит, это не истина, недаром в одном древнем государстве был обычай, по которому закон, принятый единогласно, автоматически считался недействительным. А кто без раздумий принимает чужое мнение, кто не ведает сомнений, тот может быть лишь слепым исполнителем чьей-то воли, далеко не всегда доброй…

Таково было Мишкино кредо; боролся за дело и свои убеждения — орел, лично за себя — мокрая курица: противоречие, которое не так уж часто наблюдается в нашем меркантильном мире. И Мишкина карьера, если таким словом можно назвать тридцать восемь лет учительствования, закончилась закономерным финалом: директриса едва дождалась его юбилея, который пышно отметила, вручила ценный подарок — сборник трудов Академии педагогических наук, и поздравила с выходом на пенсию, о которой Мишка и думать не думал. И вот уже два года он получает свои сто шесть рублей в месяц и по нескольку часов в день консультирует на дому учеников, получая за это по анонимным доносам гигантские деньги.

А начался наш вечер с воспоминаний.

Размышляя о всякой всячине, я как-то вцепился в одну мысль, обкатал ее со всех сторон и пришел к выводу, что решающую роль в судьбе человека, помимо случая, которому я тоже придаю колоссальное значение, имеет по крайней мере один свободный волевой поступок. Это как дорога: пойдешь налево — одна судьба, направо — другая; если обострить: пойдешь налево — опасно, но благородно, направо — безопасно, но бесчестно.

Давайте разберем один Мишкин поступок, и вы поймете, почему мы полсотни лет «неразлейвода» и будем горевать друг у друга на похоронах. В тридцать седьмом Мишкиного отца сажают и губят, чтобы через восемнадцать лет прислать справку с печатью и извинением. Но сыну «врага народа» пришлось плохо, кое-что я уже об этом рассказывал, и если бы не Василий Матвеич, Мишкина жизнь могла бы пойти вразнос. Дело в том что школьные горлопаны, не только Бычковы и Лыковы, а куда более авторитетные и власть имущие из педсовета, потребовали, чтобы Мишка отрекся от отца. Тогда это было в высшей степени патриотично — о таких достойных восхищения детях все газеты писали и цитировали: «Я, такой-то, заявляю, что врага народа Имярек отцом своим больше не считаю, отрекаюсь от него и горячо благодарю славные органы НКВД за раскрытие его злодейской деятельности, направленной на подрыв строительства социализма в нашей стране и лично против великого вождя народов товарища Сталина». Полистайте старые подшивки, найдете.

И вот десятилетнего Мишку, щуплого и тогда еще единственного очкарика в нашей компании, вызвали на педсовет. Василий Матвеич хмуро молчал, а вела заседание завуч Виктория Петровна, решительная, волевая и очень партийная женщина, из тех, кто всей душой проникся теорией вождя об усилении классовой борьбы по мере нашего движения к светлому завтра. Начала она многообещающе.

— Почему ты четыре дня не сообщал, что твой отец арестован как враг народа?

— Мой отец хороший и честный человек, — сказал Мишка.

— Значит, органы НКВД и товарищ Ежов ошибаются, а ученик четвертого класса Гурин их за это осуждает? — проникновенно спросила Виктория Павловна.

Мишка подавленно молчал.

— Припомни-ка, чье имя носит твоя пионерская дружина?

— Пионера Павлика Морозова.

— За что Павлика Морозова оплакивала вся страна?

— За то, что он донес на отца и был за это убит кулаками.

— Не донес, а честно сообщил! Может быть, ты считаешь, что Павлик Морозов поступил неправильно?

Мишка молчал.

— Повторить?

— Я могу сообщить про отца только то, что он хороший и честный человек.

— А если бы ты узнал, что он вредитель? — набросила удавку Виктория Павловна. — Ты поступил бы, как Павлик Морозов?

— Нет, — твердо ответил Мишка. — Мой отец не был вредителем, я всегда буду его любить и верить ему.

— Все ясно, товарищи? — подытожила Виктория Павловна. — Яблочко от яблони недалеко падает. Можешь Гурин больше в школу не являться.

В первый же вечер мы с Андрюшкой и Птичкой пришли к Мишке, молчаливому, удрученному и повзрослевшему. Он сказал, что мама устроилась уборщицей в контору и голодать они не будут, а он немного подрастет и пойдет на завод учеником. Мы предложили свой план: мы будем приносить ему домашние задания и контрольные, чтобы он пока учился самостоятельно. Тем более что речь шла об арифметике, остальные предметы, особенно историю, Мишка знал замечательно. Его отец, влюбленный в книги человек, научил сына читать в четыре года, и к своим десяти Мишка прочитал больше многих старшеклассников, а Пушкина не только стихи, но и прозу почти всю проглотил (отсюда и прозвище — пушкинист).

А на третий день к Мишке пришел Василий Матвеич.

— Ты, Мишка, вот что, — сказал он, — не вешай нос, посиди еще дома с недельку, заболел вроде, а потом начинай ходить в школу. На уроках русского не высовывайся, не будет замечать тебя Виктория Павловна — бог с ней, пусть не замечает, а если кто начнет приставать с Павликом Морозовым, молчи и пяль глаза, будто язык ко рту присох.

— А она меня с уроков не выгонит? — спросил Мишка.

— Теперь, наверное, не выгонит, — ответил Василий Матвеич. — У нее самой неприятности, позавчера брата посадили. Только об этом…

— Понимаю, Василий Матвеевич.

— И о том, что я у тебя был…

— Понимаю.

— Вот и хорошо, что понимаешь. Время, сынок, сложное…

— И ушел, святой человек, трижды раненный в гражданскую войну в борьбе за власть, которая перерождалась на его глазах. У Мишки висит его портрет, сделанный по фотокарточке, которую комбат Василий Матвеич прислал жене с фронта. Погиб он в сорок четвертом в Польше, и Мишка чтит его память. Так что всякие люди были в тридцатые годы, и очень плохие, и очень хорошие. Молчали или «ура» кричали? Да, в основном так. Но и молчать можно по-разному. Вот Василий Матвеич молчал или нет, если он спас от изгнания из школы, кроме Мишки, еще нескольких детей? А ведь рисковал, и сильно рисковал: покровитель детей врагов народа! Я бы такое молчанием не назвал.

Теперь сами судите, каков был Мишкин поступок: от отца не отрекся, путь Павлика Морозова, прямо сказал, считает для себя неприемлемым — словом, сознательно пошел налево, по крайне опасной дороге. И выиграл! Сохранил совесть чистой, любовь и уважение друзей, ненависть врагов. Ну а что уцелел — это случалось, в органах тоже не автоматы работали, да и не могли они объять необъятное: всю страну не пересажаешь, ни конвоиров, ни транспорта, ни колючей проволоки не хватит. И с Мишкой произошло нечто вроде чуда: о его «позорном происхождении» стали забывать; одни, как Петька Бычков, после жестокой темной, другие, как Виктория Павловна, тоже по понятной причине, а третьи просто потому, что безобидного умного Мишку любили и желали ему удачи. Только в комсомол не приняли; впрочем, Мишка и сам попыток не предпринимал, мотивируя тем, что «еще не готов к тому, чтобы быть в первых рядах».

И в дальнейшей своей жизни Мишка как был, так и остался «аполитичным» — ярлык, который с чьей-то легкой руки клеился тем, кто не рвался к общественной работе, на собраниях помалкивал, не терзал себя самокритикой и не бичевал других за недостатки. Если человек просто честно работал, не то чтобы вовсе не принималось во внимание, но считалось совершенно недостаточным: все горло дерут — и ты дери, не делом — это всякий может, а идущим от сердца словом доказывай, что ты — «наш человек». Ого, как много тогда это значило: «наш человек», «не совсем наш человек» и, как приговор, «не наш человек». Вася, знающий кучу историй из жизни знаменитых людей, рассказывал, что Юрий Олеша, который много лет почти ничего не писал, потому что не умел писать неправду, под закат сделал приятелям такое признание: «Наконец-то я понял, что я — не наш человек».

В тот период возникла, да и сейчас благополучно здравствует обширная категория людей, сделавших болтовню своей профессией. Мишка же молчал на собраниях в школе, потом в институте, потом опять в школе, куда вернулся учителем, а в ответ на обвинение в пассивности сделал довольно дерзкое заявление, которое, на мой взгляд, заслуживает наименования «Закона Гурина»: «Производительность и качество труда в обществе обратно пропорциональны количеству собраний».

До сих пор я наши воспоминания пересказывал, но вот концовку, особенно Мишкин монолог, приведу практически дословно. Несколько лет назад Птичка привезла из Японии портативный диктофон с очень сильным микрофоном, и мы иногда пользуемся им, когда хотим разыграть друзей — незаметно включаем, а потом под общий хохот слушаем то Костино взвизгиванье, то Птичкины медицинские анекдоты, то Васины остроты по нашему адресу. Диктофон я включил тогда, когда разговор перешел на крайне заинтересовавшую меня тему. Послушали бы Мишкины коллеги, как он, будто с утеса в море, бросился в столь долго игнорируемую им политику! «Великий немой» заговорил!

Началось с Птичкиных слов: «Гриша прав, Василий Матвеич был святой человек, воистину святой».

— В те годы канонизировали других, — сказал Мишка. — Я иногда задумываюсь над этим явлением: людям, как кораблям в море, всегда нужен был маяк. Или, как теперь говорится, великая сила примера. Отсюда и святые.

Я включил диктофон.

ПТИЧКА. Всегда?

МИШКА. Во всяком случае, с тех пор, как люди стали записывать свою историю. Кажется, самый ранний пример, если брать не мифических, а реально существовавших людей, это у древних греков царь Леонид в Фермопильском ущелье, благородный герой, отдавший жизнь за родину. Впрочем, греки поклонялись языческим богам, и святым в нашем понимании этого слова царь Леонид не стал.

ПТИЧКА. Древние римляне тоже были язычниками. Как звали того, что попал в плен и сжег свою руку, чтобы доказать, что не боится пыток?

МИШКА. Муций Сцевола. В историю вошло много великих римлян: братья Гракхи, Катон-старший и Катон-младший, Сципион Африканский, Брут… Но ореола святости вокруг них не было: одни современники ими восторгались, другие проклинали, а потом древнеримские герои надолго ушли в забвение, чтобы воскреснуть в период Возрождения. Подлинная канонизация возникла лишь в христианскую эпоху, с первыми мучениками.

Святой — это либо праведно проживший свою жизнь, либо принявший мученическую кончину за идею, за людей; начало всех начал — Иисус Христос. Праведников глубоко уважали, но по-настоящему фанатично почитали мучеников, вокруг которых и возникал культ. Если не брать в расчет полулегендарных героев раннего христианства, то я бы начал перечень всемирно почитаемых святых, скажем, с Жанны д'Арк. Культ, который держится полтысячи лет, — в этом имеется нечто основательное, глубоко запавшее в души многих десятков поколений.

Я. У нас — Александр Невский, Дмитрий Донской, Иван Сусанин… А если еще не официальный, а народный культ, то Степан Разин. Тоже достаточно основательное, запавшее.

МИШКА. Вот тут-то и начинается самое интересное! Народный культ, в отличие от официального, утвержденного, так сказать, инстанциями, имеет куда более глубокие корни. Навязанный сверху, чаще всего недолговечен, для одного-двух поколений, а то и просто нескольких лет, потом он окончательно засыхает. Шолохов в «Тихом Доне» привел исключительный по своей глубине, просто хрестоматийный пример возникновения в начале первой мировой войны культа казака Крючкова. Культ из ничего — пустышка! Мыльный пузырь! Случайная встреча двух кавалерийских разъездов, общий испуг, невольная стычка, в которой Крючкову повезло, — и гром патриотических воплей, из обыкновеннейшего казака идола сотворили! А прошло несколько лет — и осталась одна пыль… Народ можно обманывать год, десять, тридцать, сорок лет, но не бесконечно.

ПТИЧКА. Сталин?

МИШКА. Хотя бы… Я убежден, что лет через пятьдесят о нем будут вспоминать лишь историки и романисты, из народной памяти он уйдет… Нет, я, наверное, ошибаюсь — останется, как остался, скажем, Иван Грозный, олицетворение жестокости, вероломства и недоброго ума. Почему Иван Грозный, а не Петр Великий, который тоже пролил море крови, но «Россию поднял на дыбы»? А потому, что Петр при всем том был человеком: жестокость — и благородство, вспыльчивость — и справедливость, огромная жажда жизни — и высокое личное мужество; в отличие от Сталина, сотворившего из себя бога, Петр не терпел лести и мог честно признать свою ошибку; в отличие от Сталина, который никого не любил и у которого никогда не было друзей, Петр познал и дружбу, и любовь… Так что не Петр Великий — а Иван Грозный, в другом, еще более страшном обличье. Нет, культ, созданный пропагандой, не может быть долговечным.

ПТИЧКА. К примеру, о Павлике Морозове уже сегодня стараются не вспоминать. Тоже типичный пример: культ для одного поколения. Этот несчастный мальчик был канонизирован не церковью, не благодарной памятью народной, а идеологами тридцатых годов.

МИШКА. Повод! До сих пор не стихают споры о причине смерти царевича Дмитрия, зарезан ли он был по велению царя Бориса — версия, принятая Пушкиным, или, как полагают некоторые историки, случайно напоролся на нож. Повод важен, повод!

Я. Тот самый случай, когда, если бы Павлика Морозова не было, его следовало бы выдумать. Он стал необходимостью, его потребовало время.

МИШКА. Именно так! Как царевича Дмитрия, казака Крючкова! Повод! Найти его — и срочно, потому что Сталину необходимо было растоптать старые, вечные нравственные ценности, навязать молодежи новые идеалы. В этом смысле Павлик Морозов оказался сказочной находкой, настолько своевременной и ценной, что Сталин мог бы позволить себе не казнить, а втихомолку наградить убийц, как это сделал у Булгакова Понтий Пилат с убийцами Иуды из Кариафа. Я нисколько не удивлюсь, если откроется, что убийство Павлика Морозова было хорошо рассчитанной провокацией: если уж Киров… Лучшего повода к взрыву массового террора и не придумаешь…

XVIII. ПТИЧКА.

Не забуду, как прибежала домой и сообщила родителям, что нашей дружине присвоено имя пионера Павлика Морозова. Папа погладил меня по голове, как-то странно улыбнулся и очень тихо сказал: «Девочка моя, когда-нибудь ты поймешь…» И остановился. Я очень удивилась и спросила: «Что, папа?» Но он уже заговорил с мамой о работе.

МИШКА. У меня отношения с отцом были очень доверительные. Он знал, что я лишнего не говорю, и ничего от меня не скрывал, даже того, что после поломки на заводе крупного пресса ожидает ареста… Знаешь, Птичка, что хотел тебе сказать папа? Попытаюсь закончить его фразу: «…когда-нибудь ты поймешь, что вас, наших детей, призывают поголовно стать доносчиками!»

ПТИЧКА. Да, скорее всего так… Феномен Павлика Морозова… Но совсем еще ребенок! Мне по-человечески жаль его, как жаль всех несчастных детей.

XIX. МИШКА. А мне больше жаль детей, погибавших в спецприемниках и лагерях! Павлику Морозову было четырнадцать, не такой уж и ребенок, в те времена дети не были избалованы, как их сегодняшние сверстники, они успели увидеть ужасы коллективизации, познать голод и тяжкий труд, борьбу за выживание… А дети «врагов народа»… Ничего не понимающие, силой вырванные из разрушенной семьи, без вины виноватые крохи… о чем они думали, эти воистину несчастные существа, лишенные родителей и детства? За что? За то, что не доносили на отца и мать? Так ведь они ни в чем не виноваты! Феномен Павлика Морозова в том, что нам было приказано: доносите на родителей, на друзей, на соседей! В том, что из нас хотели сделать поколение доносчиков, и в значительной мере в этом преуспели. А Любовь Яровая? Любимая жена, предавшая любимого мужа? Женщины, перед вами великий пример, доносите на своих мужей! В вас ежедневно вбивали ложь, как сваи во все более податливый грунт, мы — не потерянное, мы — обманутое поколение. Нас заставляли верить, что путь к прекрасному будущему, к небу в алмазах, лежит через доносы и предательство. В наших душах, в наших домах поселился страх, мы научились говорить шепотом, мы боялись друг друга и собственной тени. Но если Любовь Яровая собрала не такой богатый урожай, на который рассчитывали, то Павлик Морозов — обещанную Лысенко ветвистую пшеницу! Феномен Павлика Морозова — это доносы, анонимные и подписанные, да, часто подписанные, потому что страна должна была знать своих героев. Неслыханно могучая сила примера злодейски убитого четырнадцатилетнего мальчика! Кстати говоря, столько же было тем, кто посадил…

Мишка поперхнулся, закашлялся.

ПТИЧКА. Ну?

МИШКА. Потерял нить… Ладно, если уж с самим Сталиным разбираются, разберутся и с другими… Знаете, я теперь даже рад, что на пенсии, полдня — журналы и газеты, книги…

Я выключил диктофон — зазвонил телефон. Мишкина жена Лиза взволнованно сообщила, что их сосед наконец получил ордер, собирается выезжать, долгожданная комната освобождается.

Странно Мишка оборвал свой монолог…

XIX В ИСПОЛКОМЕ

Будучи с детства неприхотливым и равнодушным к материальным благам, из тех, кто без игры на публику искренне полагает, что человеку нужна лишь прикрывающая срам одежда и наипростейшая пища, Мишка под влиянием семьи довольно-таки нагло размечтался о двух предметах далеко не первой необходимости. Эпопею с телефоном вы уже знаете, а что касается второго предмета, то с ним дело обстояло сложнее, поскольку Мишка, можно сказать, с жиру взбесился: не имея никаких персональных заслуг перед партией и государством, спал и видел дополнительные квадратные метры, хотя и своих у него было предостаточно, а именно: две комнаты в трехкомнатной квартире. И проживало в этих двух комнатах не так уж много народу: сам Мишка с женой Лизой, Юра, свежеиспеченный доктор наук, с женой Машей и сыном Димкой, и Машин престарелый родитель, которому почему-то надоело жить в одиночку то ли в Хабаровске, то ли в Чите, не помню. Словом, жили не то чтобы совершенно просторно, как в прериях, но и не слишком скученно; получалось, грубо говоря, пять с кусочком метров на рыло, в дохрущевские времена такая площадь считалась вполне роскошной. Конечно, молодые могли бы вступить в жилищный кооператив и отпочковаться, но кормилась семья Юркиной зарплатой. Машиной полставкой и тремя пенсиями, и пять-шесть тысяч вступительного взноса были таким же разгулом фантазии, как пять-шесть миллионов.

И вдруг — освобождается третья комната! Сказка! Но хотя мы и рождены, чтоб «сказку сделать былью», как хором пел народ в жизнерадостные тридцатые годы, каждый знает, какую титаническую борьбу приходится вести даже за полагающуюся по закону жилплощадь, не говоря уже об излишней. А в данном случае она и в самом деле была излишняя, поскольку на шесть прописанных жильцов у Мишки имелось тридцать два метра, то есть на два метра больше, чем положено по нашим щедрым нормам. Вся надежда была на не имеющие границ гуманность и отзывчивость исполкомовских работников.

— В прошлом месяце, когда сосед сказал, что будет выезжать, я собрал бумаги и пошел в исполком, — поведал Мишка. — Меня принял инспектор Худяков, доброжелательный и интеллигентный человек. Он буквально перерыл все инструкции, чтобы обосновать наше право на ту комнату, но…

— Доброжелательный? — переспросила Птичка.

— Безусловно. Однако…

— Он очень страдал, отказывая тебе? — проникновенно поинтересовалась Птичка.

— Напрасно иронизируешь. Он твердо обещал, что в будущем…

— …к двухтысячному году, — тихо продолжила Птичка.

— Он сказал, что много раньше, может быть, через три-четыре года.

— Проводил до двери, пожал руку? — не унималась Птичка.

— Да, — удивился Мишка.

— Картина ясна, — подытожила Птичка. — Гриша, этого человека к исполкому нельзя подпускать на пушечный выстрел. Звони Васе и Косте.

Вася принимал американских миллионеров, Костя выехал провести работу среди хулиганов, и военный совет мы проводили втроем, вернее, вдвоем — Мишку я предупредил, чтобы он сидел тихо, как мышь, и не раскрывал рта.

— Ключевая фигура — Вешняков, зампред по жилью, — припомнила Птичка. — С его женой я знакома, лечила их сына от аллергии.

— Лучше бы сына Курганова, нынешнего зама, — проворчал я, — Вешняков с полгода назад вылетел со строгачом.

— Курганов? — нарушив мой запрет, обрадовался Мишка. — Я четыре года учил его дочь, Нину Курганову! Но… Но… — Мишка замялся. — Шесть орфографических ошибок и восемь синтаксических… Я вывел ей в аттестате тройку.

-

— Да-а, твои шансы резко повышаются, — похвалила Птичка. — Можно сказать, благодетель, лучший друг Курганова.

— Заткнись, дружок, — ласково посоветовал я. — Свой бесценный вклад в это дело ты уже внес. А ну-ка, еще попробую.

Костю удалось отловить минут через двадцать. Мой доклад о Мишкином деле он перебивал постоянными своими взвизгиваниями, что весьма мне не понравилось, поскольку на сей раз он имел на них полное право. Конечно, он может снять трубку и позвонить Валерию Ивановичу хоть сейчас, но для Мишки последствия этого звонка могут быть плачевными, так как от фамилии Варюшкин товарищ Курганов звереет, а почему — разговор не телефонный. Он, Костя, может лишь намекнуть, что без всяких просьб со стороны упомянутого товарища дважды устраивал ему вызов в тот дом, куда мы ездили за Елочкой, и если я такой кретин, что буду настаивать на его, Костином, вмешательстве, то пусть Птичка раздобудет мне импортные лекарства от слабоумия. Еще парочку раз взвизгнув, Костя передал всей компании плампривет и до вечера распрощался.

Обсудив все возможные варианты, мы пришли к выводу, что времени терять нельзя и делом придется заняться мне. Пока я готовил к походу термос с чаем и бутерброды, снова позвонила Лиза: дом бурлит, на комнату уже десятка два претендентов, и лучше поберечь нервы, все равно ничего не выйдет.

— Выпей валерьянки и прогуляй внука на свежем воздухе, — посоветовала Птичка. — Гриша, освобождайся от почты и за меня не беспокойся, скоро придет Наташа. Благословляю!

Наш райисполком находится на окраине парка Дружбы, знаменитого тем, что Никита Сергеич Хрущев посадил там дерево. Ну не то, чтобы сам взял и посадил, но символически полил водичкой и, говорят, сыпанул две-три лопаты земли. Лично я этого факта не наблюдал, так как вокруг стояли здоровые ребята в почти одинаковых костюмах и никого из населения близко не подпускали, но зато своими ушами слышал, как наши химкинские девчата критикнули Никиту за придуманный им налог на холостяков мужского и женского пола. Частушка была такая:

Ой, подружка дорогая, До чего мы дожили! Которо место берегли — На то налог наложили!

Не знаю, услышал товарищ первый секретарь глас народа или за шумом оркестра и овациями по случаю посадки дерева не услышал, но тот изумительный по своей хитроумности налог с девчат отменили.

А вообще, честно признаюсь, Никита Сергеич — моя слабость. Ну, про пятиэтажки я уже говорил, про сельское хозяйство не говорил и не стану — не один он его разваливал, а вот нанести сокрушительный удар по культу личности мог только очень сильный и даже отважный человек: против всего старого Политбюро пошел, головой рисковал, как и в случае с арестом Берии. Не карьерой, а головой! После того, как выпустил из лагерей миллионы мучеников, опубликовал бы свой секретный доклад да ушел бы со сцены вовремя — цены бы ему не было. Так нет, не ушел, наломал дров и обогатил русский язык каким-то горбатым словом: волюнтарист.

А по натуре мужик был широкий, хотя и не шибко грамотный, но с цепким мужицким умом. Эх, не читал Никита Монтеня, не знал, как губительна лесть для правителя! Ладно, о Монтене он, должно быть, и не слыхивал, но хоть «Ворону и Лисицу» должен был знать… Лично я считаю, что в Никите Хрущеве, человеке не ленинской, а сталинской гвардии, было и много хорошего, и много плохого; и если в первые годы хорошее начало в нем возобладало, то потом, омываемый волнами лести, он сильно забурел и возомнил о себе бог знает что: какое бы решение единолично ни принял, умное или глупое, придворная камарилья, а за ней вся пресса выли от восторга и счастья. И когда глупых решений стало намного больше, чем умных, Никиту заменили, как облысевшее колесо у машины.

Про Никиту забавные истории рассказывал нам Костя, полгода прослуживший в его охране (выгнали за взвизгиванья, сочли неприличными). В отличие от Сталина, который, будучи богом, народу не показывался (разве что на демонстрациях), Никита Хрущев охотно общался с рядовым лицом и немало увидел своими глазами. Когда становилось известно, куда он направляется, местное начальство назначало передового труженика, у которого высокий гость сможет выпить чарку и похлебать щей. К дому труженика прокладывалась дорога, сам дом срочно ремонтировали, вместо разнокалиберной мебели и топором сколоченных табуреток втаскивался дорогой гарнитур, хрусталь и фарфор, а в хлев, куда Никита, как бывший пастух, обязательно заходил, загоняли пышущих здоровьем свиней — словом, как обычно у нас на Руси принято. А когда Хрущев, удовлетворенный высоким уровнем жизни рядовых сельских тружеников, отбывал восвояси, все это богатство изымалось. И вот один прехитрый мужичонка, на которого пал выбор, от пуза накормил Никиту Сергеича пельменями и напоил, а когда приехали машины за мебелью и свиньями, показал фигу. Уперся — и ни в какую, не отдам! А будете, говорит, изымать насильно, отпишу товарищу Хрущеву всю правду о местных руководящих подхалимах и очковтирателях. Пытались его припугнуть, орали и стыдили, а потом прикинули прибыли и убытки, плюнули и оставили ловкого мужика в покое. По Костиным сведениям, Никита об этом случае все-таки узнал и хохотал до упаду.

Валерий Иваныч вас не примет, — до чрезвычайности сухо сказала молоденькая, хорошенькая и очень строгая секретарша. — Можете записаться на прием… сию минутку… через две недели, в четверг, на три тридцать.

— А сейчас ему некогда? — простодушно спросил я.

— Я же вам сказала! Через час у него венгерская делегация.

— О-о! Тогда другое дело. Готовится, да?

— Да.

— Ну, не беда. — Я сел за столик с газетами, вытащил термос и бутерброды. — Я, знаете ли, пенсионер, времени вагон, подожду. Перекусим, красавица?

— Гражданин!

— Тысяча извинений, забыл представиться! Аникин Григорий Антоныч, или, для вас, запросто — Гриша. Вам с бужениной или с полукопченой? Ко Дню Победы икра в заказе была, так внук схрямкал, Андрейка. А вы какую икру больше любите, черную или красную?

— Григорий Антонович, вы мешаете мне работать. И время у себя зря отнимаете.

— Пустяки, — благодушно сказал я, — время не кошелек, его не жалко. Рассказать вам, как я однажды потерял кошелек? Шесть сорок коту под хвост! А может, украли, выпивши был. Так какой бутерброд хотите?

— Я хочу, чтобы вы оставили меня в покое!

— Я-то, пожалуйста, оставлю, но молодые люди — не ручаюсь, уж очень вы хороши собой. Раньше говорили: писаная красавица. Жаль, что сидите, хотелось бы увидеть вашу походку. В женщине, скажу вам, походка — первое дело, недаром Тит — ну, помните, конечно, старший сыночек Веспасиана Флавия, влюбился в походку принцессы Береники. А есенинская возлюбленная,

которая «величавой походкой всколыхнула мне душу до дна»? Сделайте величайшее одолжение — пройдитесь.

Девица высокомерно хмыкнула, но с некоторым доброжелательством.

— Не слишком ли многого вы просите?

— Об остальном буду просить вас потом, когда увижу походку.

Девица насмешливо расхохоталась.

— Ваш возраст и внешность…

— При чем здесь возраст и внешность? — перебил я. — Когда мы узнаем друг друга поближе, а я надеюсь, что это не за горами… вы не заняты сегодня вечером?

— А вы, оказывается, нахал!

— Возражаю! Нельзя мужчину обзывать нахалом за то, что его с непреодолимой силой влечет к молодой прекрасной женщине. Это жестоко, несправедливо и эгоистично. Вы ошибаетесь, если думаете, что ваша красота принадлежит вам лично, она — общенародное достояние!

Пусть вашу руку получит — или уже получил — лишь один счастливчик, но любоваться вами имеет право каждый, как имеет право каждый любоваться Казбеком, морем и березовой рощей, ибо человек нуждается в красоте ничуть не меньше, чем в пище. — Я налил в крышку термоса чай, куснул бутерброд. — Извините великодушно, проголодался. Когда я смотрю на вас, у меня почему-то пробуждается…

— Чувство голода? — ухмыльнулась секретарша. — Вы старый демагог, рассказывайте свои байки кому-нибудь другому.

— Обижаете, — горестно сказал я. — Меня, знаете ли, обижать нельзя, я контуженный, если что, вызовите, пожалуйста, врача для укола. Продолжу о чувствах…

— Боже мой, — простонала девица, — ну что вам надо?

— Во-первых, — с придыханием поведал я, — разрешения досыта вами любоваться. Во-вторых, на десять минут к Валерию Ивановичу.

— Это невозможно!

— Ну, на пять.

— Я вам русским языком…

— Хорошо, юная богиня, так и быть, на четыре минуты, как войду — засеките время, и если ровно через четыре минуты…

— От вас можно сойти с ума!

— От вас я уже сошел, и если вечером вы свободны…

Секретарша порывисто встала и столь быстро прошмыгнула в кабинет, что я не успел оценить ее походку.

— Можете войти, но не больше чем на три минуты!

— Богиня, разрешите ручку!

— Перебьетесь!

Скорбно разведя руками и внутренне ликуя, я вошел в кабинет. Валерий Иваныч, как сейчас принято, с приветливой улыбкой поднялся, двинулся навстречу и вполне демократично пожал мне руку. Глаза его, однако, не улыбались, а пытливо всматривались, силясь разгадать, зачем явилось к нему это, как наверняка было доложено, назойливое пугало.

— Хорошая картина, — похвалил я, указывая на стену, — «Ходоки у Ленина». Помню, бывал у Вешнякова, у него на этом месте висели сначала Брежнев, а потом Андропов и Черненко. Владимир Ильич надежнее, он вечен! Приятно, что наш исполком идет в авангарде перестройки, правда, Валерий Иваныч?

— Садитесь, — предложил зампред. — С удовольствием бы с вами побеседовал, но — гости! Коллеги из Будапешта.

— Секретарша у вас симпатичная. Нимфа!

Зампред не моргнул глазом, но по едва уловимому движению мускулов лица я понял, что мое мнение он разделяет.

— Итак, что вас привело?

— Честно говоря, дело у меня пустяковое, просто хотелось поближе познакомиться, поговорить по душам.

— Что-нибудь с квартирой?

— Да нет, квартира у меня отличная.

— Пенсия?

— Такой и вам желаю, сплошные льготы!

— Тогда на что жалуетесь? Я задумчиво поскреб пальцем лоб.

— Да разве что на погоду, Валерий Иваныч, слишком резкий перепад температур, сосуды, раны… Космос, как по-вашему? Лично меня до крайности заботит озонная дыра в Антарктиде. Я по натуре человек любознательный, много читаю, и хотя мнения ученых по поводу озонной дыры расходятся…

— К делу, Григорий Антоныч, к делу!

— Эх, Валерий Иваныч, разве у нас дела? Суета сует, Валерий Иваныч. По сравнению с такими глобальными проблемами, как космос, разоружение, экология, перестройка…

Зампред подчеркнуто внимательно всмотрелся в часы — как сказано у одного хорошего писателя, «намекнул дубиной по голове».

— Но все-таки, по какому поводу…

— Да просто познакомиться!

— Что же, — натянуто улыбнулся, — считайте, что познакомились.

— Вот и хорошо, — я встал, протянул руку, и мы вновь обменялись рукопожатием. — Вопрос у меня пустяковый, минутное дело, нам и венгерские друзья не помешают. Даже наоборот! Пусть увидят, как заместитель председателя исполкома за считанные секунды решает вопросы! Обмен опытом, так сказать, все журналисты подхватят, даже программа «Время». А пока товарищи венгры еще не пришли, я коротко и сжато, за каких-нибудь полчаса…

Впервые зампред по-настоящему встревожился.

— Вы говорили о минутном деле!

— Вообще-то оно минутное, — подтвердил я, — но мне кажется, что и товарищам венграм интересно будет услы…

— Излагайте и сжато, — нервно предложил зампред.

— Излагать умею, а вот сжато не научился, — признался я. — Это наша всеобщая беда: болтливость, слишком много повторов, лишних слов. Иной раз слушаешь по телевизору доклад или читаешь газету и невольно думаешь: разучились мы коротко и сжато излагать мысли, не умеем экономить свое и чужое время! Ладно, раз уж вы торопитесь… Следующий раз поговорим досыта, я живу здесь недалеко, времени вагон, буду вас навещать, хоть каждый день. Как собеседник, вы мне понравились, широко мыслите. Вы Монтеня читали?

— Григорий Антоныч, — взмолился зампред, — излагайте и как можно короче!

— Про Монтеня? У него…

— К делу, к делу!

Кажется, разогрет он хорошо, можно приступать. И я действительно коротко и сжато изложил суть Мишкиного дела. Зампред по ходу моего рассказа что-то записывал, кивнул.

— А почему ко мне пришли вы, а не ваш друг?

— А вы бы его обворожили улыбками, обещаниями и выставили, как это сделал Худяков. Со мной же, как вы небось догадались, такие штуки не пройдут. Честно ответил?

— Честно. — Зампред нажал кнопку переговорного устройства. — Соедините с Худяковым… Две недели назад у вас был Гурин с Беломорской, по поводу освобождающейся третьей комнаты… Ну? Почему не приняли документы?.. А-а, тот самый учитель… Хотите быть роялистом больше, чем сам король?.. Нет, отвечайте прямо: почему не приняли? Право на дополнительную площадь у его семьи имеется?.. А сын, доктор наук?.. Старые замашки, товарищ Худяков, не в ту сторону перестраиваетесь!.. Да, вызывайте Гурина и готовьте документы на ближайшую депутатскую комиссию. И учтите, без волокиты!

Зампред положил трубку.

— Разговор слышали, Григорий Антоныч?

— Слышал и одобряю.

— Тогда и у меня просьба: вашу руку — и до свиданья, с коллегами я все-таки хочу поговорить без вас.

— Тогда до завтра, что ли?

— Как до завтра? — опешил зампред.

— Проверить надо, как выполняются указания.

— Позвоните, вот номер.

— А красавица соединит?

— Соединит, я скажу.

Из автомата я позвонил Мишке, велел ему, задрав штаны, бежать с документами к Худякову и держать себя нагло. После чего, по-молодому взбрыкивая и трубя про себя «помирать нам рановато», поспешил к Птичке.

В квартире было прибрано, Наташа мыла на кухне посуду, и я, присев у Птичкиной постели, начал рассказывать, как валял ваньку в исполкоме. Начал — и остановился: Птичка молча смотрела на меня, кивала, но явно не слушала; как говорят в таких случаях, мысли ее были далеко.

— Гриша, — с усилием сказала она, — об исполкоме потом. У меня был Алексей Фомич… То, что говорил Медведев… Словом, это правда: и навытяжку Алексей Фомич стоял, и погоны с него Лыков грозился сорвать за заступничество… и Андрюшку допрашивал Лыков. XX. ЗАХАР ЛЫКОВ

Когда господь бог сверкнет напоследок зелеными глазами и предъявит роду людскому свой счет, на Птичку он сделает здоровую скидку.

Теоретически Монтень подковал меня неплохо, и я усвоил, что во гневе никаких серьезных дел затевать нельзя. Но то теоретически, а вчера вечером, переполненный недобрыми чувствами, я рванулся было к Лыкову, и если бы не Птичка, которая допрыгала до двери и застыла на пороге, как распятая мадонна, вполне могло случиться, что нахулиганил бы я с непредсказуемыми последствиями. Задержала меня Птичка, утихомирила, а наутро, трезво обсудив со мной предстоящий разговор, благословила, и я потопал к Лыкову. Почему сразу к Лыкову, а не к Алексею Фомичу? А потому, что его Птичка велела не беспокоить: никаких новых подробностей он не добавит, поскольку вся тогдашняя беседа с Лыковым продолжалась не больше минуты, и от одного воспоминания об этой унизительной минуте старика трясло, нельзя больше подвергать его подобным испытаниям, может и не выдержать.

Прежде чем открыть дверь, Лыков долго разглядывал меня в глазок, прикидывая, наверное, с какими намерениями явился к нему этот не слишком доброжелательно настроенный человек. Удовлетворившись безмятежным выражением моего лица, Лыков загремел цепочками и затворами и, не приглашая пройти, спросил глазами: «Ну, какого дьявола?» Я же, наоборот, сердечнейше ухватил и пожал ему руку и, плевать на приглашение, прошествовал из коридора в гостиную, где уселся в удобнейшее кожаное кресло. До крайности недовольный моим вторжением, Лыков пошел следом и в упор спросил:

— Чего надо? Ишь, расселся!

— Хорошее кресло, — похвалил я, — будто утопаешь в роскоши. У Алексея Фомича такого нет, хотя мог бы, как некоторые, вывезти из Германии. Так ни хрена он и не вывез, кроме осколков… Не квартира у тебя, а музей, по полтиннику за вход брать можешь!

У Лыкова я, как почтальон, раза два-три бывал в прихожей и на кухне, дальше он меня не пускал, и меня поразило несоответствие между хозяином квартиры и ее обстановкой. Несмотря на высшее образование, Лыков в общем и целом был обыкновенный лапоть, ни ума, ни культуры институт ему не прибавил. И выглядел он на фоне своей квартиры не хозяином, а задрипанным полотером, который сейчас надраит паркет, получит червонец и, матерясь, пойдет пить водку. Лыков и настоящий антиквариат, это при его-то бывшей майорской зарплате! Знаете, бывают в жизни такие несоответствия, которые бросаются в глаза: мне, к примеру, всегда было смешно смотреть на Никиту Сергеича в шляпе — ему куда больше шло простое кепи; или обратный пример: элегантно одетая, в мехах, пожилая дама, а на пальце дешевенькое обручальное колечко — вызывает уважение, так и представляешь себе, что лет тридцать пять — сорок назад молодой муж ночами вагоны разгружал, собирая рубли вот на это колечко, и нелегкая поначалу семейная жизнь перешла в долголетнюю и счастливую. Будь то, скажем, квартира Васи Трофимова или Алексея Фомича, никакого несоответствия бы не было, поскольку и тот, и другой имели возможность приобрести и резную старинную мебель, и тончайший фарфор, и картины старых мастеров, и золоченую люстру — будто из княжеского особняка, и целый шкаф не нынешних книг в кожаных переплетах. Хотя нет, вряд ли замминистра и генерал имели бы такую возможность, никакой зарплаты на такую роскошь не хватит. А Лыкову, видать, хватило.

— Небось XVIII или XIX век, — с уважением сказал я, осматривая дам и кавалеров на стенах. — А это, случаем, не Айвазовский?

Низенький и мордатый Лыков впился в меня белесыми свиными глазками.

— Говори, чего надо, и мотай!

— Айвазовский, — заверил я самого себя. — Не по наследству получил от автора? Тьфу, что я говорю, твои родичи, кажись, по лаптям работали.

— Какого черта…

— В таком случае возникает вопрос, — продолжал я, — а каким образом у тебя оказались картины и все прочее?

Лыков распахнул двери.

— Топай отсюда, пока участкового не вызвал!

— Только не Лещенко, — испугался я, — лучше Костю Варюшкина!

— С чем пришел? — сдавленно спросил Лыков.

— Ладно, ответь на вопрос, и тогда, может, уйду: откуда у тебя, отставного майора юстиции, такие маршальские богатства? И зачем? В картинах ты ни хрена не понимаешь, книг не читаешь, разве что ночью под одеялом «Краткий курс».

— Уходи добром, — свинячьи глазки сузились до щелочек, — не о чем нам с тобой говорить.

— Ошибаешься, — сказал я, — мы с тобой полсотни с гаком лет не разговаривали, не о чем было. Это раньше не о чем было разговаривать, только сейчас и начнем. И такой интересный разговор будет, что захочу уйти — за мои протезы цепляться будешь, подвывая: «Не уходи, побудь со мной еще минутку!»

— Хватит ваньку валять, чего надо, мотай, у меня свои дела.

— Понял! — ахнул я, хлопая себя по лбу. — Как сразу не догадался? Хоть Германию тебе грабануть не довелось, но ты ж в органах работал, а ваш брат имел законное право приобретать в спецмагазинах конфискованное имущество. Чье это все, не помнишь, не врачей-убийц? Или Николая Ивановича Вавилова, которого вы голодом уморили? Чувствуется, что принадлежало интеллигентному…

Лыков снял трубку и набрал номер.

— Ты, Полина? Лыков. Где твой муж? Скажи, потом домоется, быстренько ко мне, одна нога здесь, другая там.

— Петька Бычков? — обрадовался я. — Тоже школьный кореш, заслуженный охранник республики. Вот удача, такой свидетель нам и нужен! — Я вытащил из кармана сложенный вчетверо лист бумаги. — Донос он любопытный накатал, на тебя, между прочим.

— Какой донос? — Лыков изменился в лице, и очень сильно.

Теперь-то я понимаю, что с этой минуты он так и не пришел в себя.

— Обыкновенный, мало, что ли, ты их читал, когда их мешками к тебе таскали? Но об этом успеем, подождем Петьку. Как это у вас в органах называется? Очная ставка?

Лыков присел, закурил, исподлобья меня побуравил и снова набрал номер.

— Полина, пусть Петька сидит дома и ждет сигнала, все… Выкладывай, без шарад.

— Раскалываться будем, гражданин Аникин, или в молчанку играть? — Я коротко заржал. — Из вашего лексикона, где-то читал. Ты бы валокордина или чего-то в этом роде выпил, морда у тебя кровью налилась. Как поет мой Андрейка: «…и, как из арбуза, из вас брызнет сок!» Ради свидания с тобой к внуку не пошел, внука на Лыкова променял! Хоть оценишь? От тебя дождешься… Жмот ты, Захар, сигаретой не угостил, придется курить свои, «Филип Моррис». — Я закурил. — Других не употребляем, пенсия не позволяет.

Лыков с натугой усмехнулся, уселся поудобнее и стал меня изучать. Морда у него в самом деле сильно побагровела, и дышал он нехорошо, с хрипом, но взгляд был тяжелый, скверный — профессиональный, отработанный на допросах взгляд садиста. Так он, наверное, смотрел на Андрюшку, молодого, могучего, красивого, беспомощного в жерновах этой жуткой мельницы. Не дай бог зависеть от человека с таким взглядом. Раньше я этого не замечал, да и личина у Лыкова была другая — борец за чистый моральный облик, интересы ветеранов.

— Сказать, о чем ты думаешь, Захар? Эх, думаешь ты, было время, когда я из этого обрубка Гришки Аникина мог сделать лагерную пыль… И почему это я одну ветвь отрубил, а вторую оставил?

Лыков молчал. Ну и хрен с тобой, молчи, впитывай информацию, ничего для себя полезного и приятного ты из нее не извлечешь.

— Хорошие были времена, да прошли, — продолжал я. — «Те времена укромные, теперь почти былинные, когда срока огромные брели в этапы длинные…» Брели или плелись? Точно не помню… И люди какие! Берия, Абакумов, Меркулов, Кабулов — рыцари без страха и упрека, у каждого в кабинете портрет Дзержинского и умывальник, чтоб руки всегда были чистые. Сказочные времена! А сегодня что? Какому богу молиться? Перед кем глаза закатывать, священный восторг испытывать? Тоска, Захар. Ценным имуществом полным-полна коробочка, а власти нет… Хотя кое-какая осталась, недаром один умный человек сказал, что тебя не то чтобы боятся, но опасаются. Не молодежь, конечно, молодежи на вашего брата начхать — опасаются те, кто помнит. Уж очень хорошую память вы о себе оставили — тот, кто помнит, до смерти не забудет. Поэтому и опасаются. А вдруг гласность и перестройку прихлопнут? Тогда ведь ты снова понадобишься, бесценный опыт, все фамилии записаны, досье на дому!

Лыков молчал.

— Не понадобишься, — с уверенностью сказал я, — назад ходу нет. Михал Сергеича народ в обиду не даст. Знаю, не любишь ты его, Захар, даже ненавидишь, а что толку? Клыков-то у тебя нету, вырваны, вздыхай себе по генералиссимусу хоть двадцать четыре часа в сутки. Ха, как ты в своих выступлениях соловьем разливался: «Мы шли в бой за Родину, за Сталина!» Может, ты в трибунале и приговаривал за Сталина к вышке или штрафбату, а я в атаке такого ни разу не слышал. На танках видел — и за Родину, и за Сталина, а в атаке, Захар, «а-а-а!» ревели, а не стихи декламировали. Хотя какой-нибудь офицер мог и продекламировать, если знал, что особист за спиной стоит. Возвращаюсь к началу: не понадобишься, это твердо. И жить тебе, Захар, одними воспоминаниями о «праведных» делах своих… Вот интересно, какие сны тебе снятся? Мне, честно признаюсь, чаще всего рукопашные и танки, что на нас с Андрюшкой ползут. А тебе? Доносы, допросы, расстрелы? Неожиданная мысль: а почему, черт возьми, это бывших палачей должны опасаться, а не наоборот? Ведь вашего брата нынче стали за ушки на божий свет вытаскивать, то одного, то другого. Гестаповцы, эсэсовцы тоже приказы выполняли, почему же их вытаскивать, а вас, невинных овечек, к праздникам икрой баловать? Несправедливо, недалеко вы от них ушли. Я к тому, что не тебя, а ты должен опасаться и с лютой тревогой думать, не пришла ли твоя очередь отвечать. Вот, например, явился к тебе я, Григорий Аникин, и спрашиваю, почти что как бог у Каина: что ты сделал с моим братом Андрюшкой? И тебе придется отвечать. Придется, потому что положение твое аховое. Ты же не дурак, понимаешь, что все козыри у меня. Будешь играть в открытую — только я буду твоим судьей, а не захочешь — встанешь навытяжку в зале суда, как стоял перед тобой когда-то честный советский генерал, с которого ты грозился погоны сорвать. Учти, спрос с тебя не только за Андрюшку, я тебе Алексея Фомича тоже не прощу… Теперь к делу. Калач ты тертый, на испуг не возьмешь, все законы вызубрил. Поэтому предлагаю не слишком чистую, но сделку, обмен баш на баш, как нас собачья жизнь приучила: ты мне, я тебе. Ты мне рассказываешь, за что посадил Андрюшку и все дальнейшее, до неизвестной могилы на Колыме, а я тебе дарю Петькин донос.

— Ничего я про Андрея не знаю, — угрюмо выдавил Лыков. — Не я его сажал.

— Вспомни, Захар, предупреждал: встану и уйду — будешь за мои протезы цепляться. Очень неприятный донос написал Петька.

— Дай почитать.

— А вдруг сунешь в рот и проглотишь? Шучу… Но лучше я сам прочитаю: «Настоящим свидетельствую, что анонимные письма с клеветой на Героя Советского Союза тов. Медведева И. К. писал в моей квартире Козодоев И. И. под диктовку Лыкова 3. Н.». Далее, — я сложил бумагу и сунул ее в карман, — подробности, чистосердечное раскаяние и подпись — Петр Бычков. Как видишь, продал тебя Петька с потрохами, своя шкура дороже. Представляешь, что будет, если дам ход этой бумаге?

— Клевета!

— Ну ты даешь, Захар, а ведь опытный волк, — я вытащил из кармана другую бумагу. — Заявление Козодоева: да, виноват, писал собственноручно под диктовку Лыкова… И этот дружок тебя продал не за понюх табаку. А дальше — сам соображай: товарищеский суд, и не только товарищеский, лишат тебя чести, а может, и пенсии военной, жене, детям придется в глаза смотреть… Думай, Захар, тебе жить.

Лыков курил одну сигарету за другой. Наконец решился.

— Бумаги у тебя — ксерокопии или оригиналы?

— Оригиналы.

— Копии снял?

— Не догадался.

— Давай обе.

Я почему-то поверил и отдал. Лыков надел очки и стал внимательно читать… Отвратительная штука — доносы. Тысячи лет спорят мудрецы, что есть человек и чем он отличался от других живых существ; мне пришло на ум такое: «Единственное на свете животное, способное доносить, клеветать и предавать». Украшение живой природы! Костя уже лет сорок вылавливает мелких и крупных жуликов, рецидивистов и бандитов, он после фронта несколько раз был ранен, один раз тяжело, ножом в спину. А по мне удар ножом в спину честнее, чем анонимка: бандит рискует свободой, а то и жизнью, а доносчик почти ничем, даже сегодня, не говоря уже о тех временах, когда доносы считались делом чести, славы, доблести и геройства. Плевать стукачам на укоризненные статьи в газетах и даже указы, они стучали и стучать будут, а попадутся — суд отнесется к ним куда снисходительнее, чем к мелкому карманному воришке, хотя для общества много опаснее не воришка, а растлевающий души доносчик и клеветник. Я не за то, чтобы лишать его свободы, он и в тюрьме будет стучать и отравлять все вокруг себя, я бы поступил по-иному: обложил огромным налогом доносы и клевету, такой чудовищно-огромной суммой, чтобы стукач всю оставшуюся жизнь проклинал день и час, когда излил на бумагу яд.

О чем думал Лыков, читая, должно быть, впервые в жизни доносы на себя? Может, взвешивал, как поступить: послать меня подальше и начать непредсказуемую борьбу за свое честное имя или все-таки не рисковать и бросить мне крохи информации? Или я ни хрена не разбираюсь в людях, или, наверное, это он и взвешивал, перечитывая доносы и время от времени исподлобья на меня поглядывая. Придя наконец к какому-то решению, он щелкнул зажигалкой, сжег бумаги над тарелкой и пепел спустил в унитаз. Затем, вернувшись, вновь уселся напротив и закурил, я тоже, и с минуту мы молча сидели, затягиваясь дымом и посматривая друг на друга. Я не жалел, что рискнул. Лыков должен понимать, что спустил в унитаз он лишь бумаги, а не свое прошлое, которое сегодня стало до чрезвычайности уязвимым. Я сидел и ждал, и сердце мое глухо ныло от воспоминаний о моей невозвратной потере, от сознания того, что человек, сидящий напротив, лишил меня любимого брата и сейчас должен будет рассказать, как и почему он это сделал. Должен, никуда не денется, не такой он дурак, чтобы не видеть, что я готов идти до конца. Сверх ожидания чтение доносов не перевозбудило его, как я поначалу предполагал, а, наоборот, будто раздавило; именно так, не расстроило, не обескуражило, а раздавило: он сник, как шар, из которого выпустили воздух. Многое сегодня для него было впервые: и доносы на себя, и положение подследственного, и удручающие мысли о том, что самая тайная сторона его жизни, когда-то заставлявшая людей трепетать от догадок и делавшая его фигурой грозной и неприкасаемой, вдруг станет предметом открытого и до крайности неприятного обсуждения. Все в прошлом, как у полного банкрота! До чего раньше все было просто. Пачка бланков-ордеров на арест, вписал нужную фамилию — и никаких гвоздей: был человек — нет человека. Вот это власть! Знать, что ты можешь одним лишь слабым шевелением пера изломать, истоптать, морально и физически уничтожить человека — да за такую власть черту душу продашь! И тут на старости лет такая неудача: остался и без власти, и без души. Обезоружен, унижен, предан, прижат к стене…

— Баш на баш, — напомнил я и незаметно включил диктофон.

Лыков раздавил окурок в пепельнице.

— И чего я тебя тогда пожалел…

— От доброты душевной, — предположил я. — Давай с самого начала.

— Самое начало ты лучше меня знаешь, — он усмехнулся. — Вы меня на день рождения не приглашали.

— Какой день рождения?

— На ваш общий, вы ж близнецы.

— В пятьдесят втором?

— Да.

— При чем день рождения?

— А при том. Антисоветчину Андрей читал? Читал.

— Он свой рассказ читал!

— Не ори. Вот я и говорю: антисоветчину.

— Он «Тощего Жака» читал! — Я вскочил, стянул рукой полы халата на его груди, встряхнул. — Ты его за «Тощего Жака» посадил?!

— Отпусти, — захрипел Лыков, — и так дышать нечем… Ударишь — тебе и Костя не поможет! И отойди, иначе больше слова не скажу… Ну?.. Не помню, что он там читал, но помню, что антисоветчину.

— Под окном подслушивал?!

— Не ори, соседи сбегутся… Не по чину мне было подслушивать, да и необходимости такой не было.

— Кто донес?!

Лыков оскалился.

— Грубый ты человек, Аникин, словечко-то какое… Не донес, а сигнализировал.

— Кто? Кто?!

— Кто был, тот и сигнализировал.

— Врешь! — Я вновь вскочил. — Были одни старые друзья!

Вот здесь-то оно и произошло.

— Старые друзья! — Лыков вдруг неестественно громко, истерически расхохотался. — Старые друзья! Ой…

Он всхлипнул, лицо стало уже не красным, а каким-то багровым. Отдышавшись, тяжело поднялся, достал из ящика серванта какие-то таблетки и стал глотать. Я с ненавистью смотрел на его согбенную спину, на клочья седины, окаймлявшие лысину, на дрожавшие пальцы рук. Я сам дрожал, боялся потерять над собой контроль…

— Воды…

Лыков хрипло втянул в себя воздух, согнулся и стал оседать. Я еле успел его подхватить.

— Кто сигнализировал? Кто?!

Лыков хрипел, в его глазах уже не было ничего осмысленного.

— Захар, не помирай! Скажи — кто?

Я вызвал «Скорую». Лыкова увезли в больницу с тяжелым инсультом.

КТО? ПОЧЕМУ? ЗА ЧТО?

Я сказался родственником, и меня взяли в машину. Хотя и в квартире, и по дороге врач сделал несколько сильнодействующих уколов, в сознание Лыков так и не пришел. А перед самой больницей он стал дергаться, вытянулся, и на лице его замерзла гримаса — будто на вечное прощанье показал мне шиш.

Я позвонил Петьке Бычкову, сообщил о кончине его кореша и посоветовал съездить на дачу за вдовой. Не могу сказать, чтобы это сообщение Петьку потрясло: он поохал, поахал, но горя в его голосе не чувствовалось, скорее наоборот, — видно, усопший крепко держал Петьку в руках и за измену мог наказать. Не любят палачи друг друга.

Совершенно удрученный, я поплелся к Птичке, ждавшей меня с понятным нетерпением. Впервые в жизни я сказал ей неправду, вернее, неполную правду, что одно и то же. В своем изложении я оборвал разговор с Лыковым на самом начале его признаний, умолчав о главном: предал Андрюшку один из тех, кто был на дне рождения. Умолчал, язык не повернулся бросить хоть тень подозрения на одного из старых друзей.

Видимо, Птичка уловила в моем рассказе принуждение и фальшь; да, наверняка уловила, слишком хорошо она меня знала, и я, не в силах выдержать ее пристального взгляда, сослался на сильную усталость, вызвал Наташу дежурить и ушел домой. Возможно, мне нужно было идти не домой, а к Андрейке, чтобы развеяться, но решил не показываться ему на глаза мрачным, как туча, зная, что шутить и смеяться не смогу. К тому же меня временами трясло, я опасался приступа, когда становился неразумен и опасен (сказывалась контузия), нужно было как-то снять перевозбуждение. Поэтому зашел по дороге к бабе Глаше и купил почти что по государственной цене бутылку водки, которой бабуля исподтишка снабжала лучших людей микрорайона. «Рублик за риск и муки, — извинилась она, — пока в очереди стояла, бока намяли, с мужиками переругалась, чуть живая авоську дотащила. Слыхал, Лыков вроде дал дуба?»

Дома отключил телефон, поставил на стол Андрюшкин портрет, налил обоим по чарке и стал пить по-черному. Хмель забирал слабо, тоска не проходила, разнюнился и долго смотрел на Андрюшку. Было ему на этом портрете, переснятом с любительского снимка, двадцать четыре года, любил он и был любим, и ни он сам, никто на свете не знал, что жить ему осталось меньше года. Его дела мне в руки не дали, полистали при мне и сказали, что обвинение снято, умер он и похоронен в колымском лагере в конце пятьдесят второго, сочувствуем, до свиданья. Какую силу, ум, красоту погубили! Все ему природа подарила за нас двоих, радость и гордость моя, вечное горе мое, распилили дерево пополам, не щадя, по живому…

Никогда ни единому слову Лыкова не верил, скажи он, что дважды два четыре, усомнился бы, раз исходит от него. А тут поверил, что все так и было на самом деле. Здорово он мне отомстил за свой последний хрип! Как Понтию Пилату у Булгакова, не будет мне больше покоя, ни опровергнуть, ни подтвердить того, что сказал Лыков, никакой возможности у меня нет.

Жалкий и разбитый наголову, совсем уже больше не конь, положил на стол лист чистой бумаги и стал вспоминать. Дни рождения мы всегда проводили в складчину — кто что мог приносил. Тогда у нас были:

Птичка, Вася Трофимов, Костя Варюшкин, Володя-Бармалей, Мишка-пушкинист, Наташа Грачева, Елизавета Львовна.

Ну и мы с Андрюшкой и Катей, конечно. И еще забрел, тогда на костылях, Иван Кузьмич Медведев, но не надолго, точно помню — даже не выпил, поздравил с порога, извинился и заковылял домой. Кажется, никого не забыл. Васина Галя и Костина Вера сидели дома с младенцами, Серега Грачев дослуживал в Германии, Мишка только женихался и Лизу из стеснения с собой не привел.

«Старые друзья!» — звенел в ушах истерический хохот.

Вот в эту истерику я и поверил, она была настоящая, без актерства.

Кто-то из семи — сигнализировал.

Никто из них не мог сигнализировать! Голову в петлю и табуретку из-под ног — никто!

Здорово отомстил мне Лыков, небось хохочет в аду…

Никого не хотелось видеть, впервые после воскрешения в госпитале я ощутил себя лишним на этом свете. Наверное, отныне я буду страшно одинок, потому что между мной и старыми друзьями, в которых была вся жизнь, ляжет пропасть недомолвок и неразгаданной тайны.

Никто из семи предать Андрюшку не мог.

Но кто-то же это сделал! Птичка… Вася… Костя… Во-лодька… Мишка… Наташа… Елизавета Львовна… Птичка… Вася… Костя…

Я поймал себя на том, что тупо повторяюсь, так и спятить недолго. Я встряхнулся, принял холодный душ, выпил крепкого чаю — и вспомнил: когда лет тридцать назад мне вернули папку с Андрюшкиными бумагами, я обратил внимание на то, что кое-где по «Тощему Жаку» прошлись карандашом. Тогда я значения этому не придал, но теперь те пометки приобрели особый, зловещий смысл.

И я стал перечитывать рассказ.

XXI. «ТОЩИЙ ЖАК»

(Из кладовки)

Разбирая в архиве средневековые рукописи, я натолкнулся на пергамент, показавшийся мне подозрительным. Пергамент — материал дорогой, а использован он был нерационально: большие буквы, редкие строки и какой-то странный текст:

«Когда тебе, человек, захочется смеяться, трижды подумай, ибо смех может принести в твой дом беду большую, чем злая чума. Помни, что в смехе твоем нет бога, ибо господь никогда не смеялся, и диавол насмехался непотребно над словом божьим. И как вспомнишь проклятого шута Жака, трижды сплюнь и осени себя крестным знамением, не то палач поступит с тобой, как наемник с курицей. Смейся, запершись, как монах в келье, пишущий сие наставление, и не забывай: прежде чем вкусить лук — очисти его…»

Не правда ли, странный текст? Я подумал, что его автор — далеко не простой монах-грамотей, и сказать он хотел совсем не то, что сказал. Проанализировав текст, особенно его концовку, я пришел к выводу, который меня взволновал: видимо, передо мной — палимпсест. На всякий случай сфотографировав оригинал, я начал осторожно снимать верхний слой пергамента, и представьте себе мою радость, когда догадка подтвердилась! После недельной кропотливой работы в моих руках оказалось прелюбопытное повествование, с которым я и хочу вас ознакомить.

Заранее извиняюсь, что не могу привести текст в первозданном виде: безвестный автор, видимо, был литературным предшественником великого Рабле и не очень стеснялся в выборе выражений. Кроме того, язык Цицерона, складкозвучную латынь, на которой написан текст, я знаю, увы, не в совершенстве, и посему даю не буквальный перевод, а несколько вольное его изложение. Ручаюсь, однако, что подлинные мысли автора при этом не пострадали.

«Жизнь свою герцог Альберт прожил, как подобает человеку его высокого сана. Он был щедр и весел. Проезжая по улицам города, он разбрасывал кошельки и шутки, чем вызывал восторг подданных, а потом запускал руки в их карманы и под одежды молодых простолюдинок, чем вызывал некоторую озабоченность пострадавших купцов и мужей. Когда война кончалась победой, герцог выставлял на дворцовой площади бочки с вином и повелевал три дня веселиться; когда же войско его бывало бито, он запирался во дворце и три дня дул вино в одиночку. На четвертый день он рассылал гонцов, и те пригоняли в столицу балаганных скоморохов и плясунов, дабы они своим искусством поднимали упавший дух подданных. Ибо герцог Альберт понимал, что, когда простолюдин смеется, он забывает про свое пустое брюхо, находя в смехе забвение, а мрачный простолюдин, отвыкший улыбаться, помышляет об измене. Поэтому герцог не любил вассалов, лица которых отражали несварение желудка, и, наоборот, жаловал землей и деньгами неунывающих весельчаков, понимающих толк в битве, вине, женщинах и шутке.

Любимцем герцога был Тощий Жак, молодой шут, сопровождавший его во всех походах. Язык шута был острым, как клинок дамасской стали, с которым герцог никогда не расставался, ибо этим клинком разрубил на две равные части его прадеда нечестивый мусульманин, проткнутый за сей поступок пикой и пожаренный на оном вертеле, как куропатка. Когда герцог пировал, Тощий Жак стоял за его спиной, и его шутки были лучшей приправой к блюдам, в обилии поглощаемым за столом. Герцог говорил шуту:

— Хочешь, сделаю тебя бароном?

Тощий Жак притворно пугался:

— Сохрани тебя бог! Потеряешь и меня, и баронов!

— Почему? — спрашивал герцог.

— А потому, что они лопнут от злости, а я — от смеха!

— Может, назначить тебя главным хранителем сокровищ? — смеялся герцог.

Тощий Жак приходил в ужас.

— Не губи, государь! После твоих казначеев в сокровищнице нечего делать и мышам!

— Но чем же тебя наградить, мой верный шут? — спрашивал герцог.

— Разреши смеяться всегда, везде и над всеми!

— Да будет так! — решил герцог.

И Тощий Жак смеялся.

Особенно доставалось от него чванливому барону Альфонсу, потомку вторгшихся во время оно из какого-то горного края[2], в одной славной битве раненному стрелой пониже спины и потерявшему половину мякоти, без которой сидеть было до крайности неудобно и даже мучительно. С той битвы на лице барона словно застыла простокваша, и Тощий Жак изводил его насмешками, кои принимались герцогом с большим одобрением, ибо барона Альфонса он не любил и не верил ему [3].

Если у барона не было аппетита, Тощий Жак уговаривал:

— Обглодай задний окорок, барон, авось и у тебя отрастет задняя!

Если барон ел и пил за двоих, Тощий Жак подкрадывался к нему с портновским метром в руках и делал вид, что измеряет злополучное место, корча при этом самые забавные рожи. Или, кивая на жену барона, предлагал:

— Давай меняться, я тебе свою половину, а ты мне — свою!

Барон вытаскивал меч и клялся изрубить шута на куски, а Тощий Жак прятался за широкую спину герцога и кричал:

— Спасите! Он покушается на мой кусок, которого ему не хватает!

И тут же спрашивал:

— Отгадайте загадку: один барон и девять баранов — сколько всего будет баранов?

Герцог хохотал до слез и повелел вышить на костюме шута предмет его насмешек над взбешенным бароном Альфонсом.

С тех пор Тощего Жака возненавидели все бароны.

Государева шута в народе любили. Сопровождаемый веселой толпой, он расхаживал по городу, вмешивался в споры, поднимал на смех купцов и не оставлял без поцелуя ни одну пригожую девицу. В суде он донимал старого рогоносца, который застал молодую жену в объятиях юного кузнеца, и теперь требовал от любовника возмещения убытков.

— Когда у тебя не хватает сил тащить сундук, берешь ли ты слугу? — спрашивал рогоносца Тощий Жак.

— Беру, — отвечал тот.

— И платишь ему за работу?

— Конечно. Какой же дурак будет даром работать?

— Вы слышали, сеньоры? — торжествовал Тощий Жак. — У него не хватило сил побаловать жену, и благодетель кузнец пришел ему на помощь. Кто же кому должен платить за вспаханную ниву?

И развеселившийся судья взыскал с рогоносца два дуката в пользу кузнеца.

С тех пор Тощего Жака возненавидели все рогоносцы. Однажды богатый ростовщик приволок к герцогу Альберту понурого должника.

— Государь, — сказал ростовщик, — этот человек отдал мне долг, но не выплатил проценты. По закону я хочу забрать его виноградник.

— Молю о милосердии, государь! — возопил должник, падая на колени. — Как только виноград созреет, я продам его и расплачусь!

— Что скажешь, Тощий Жак? — спросил герцог.

— Ответь на такой вопрос, — обратился шут к ростовщику. — Ты остриг овцу, но шерсти на камзол тебе не хватило. Убьешь ли ты ее за это?

— Зачем? — удивился ростовщик. — Подожду, пока не вырастет новая шерсть, и остригу еще раз.

— Он сам дал тебе ответ, государь! — воскликнул Тощий Жак.

— Правильно, — засмеялся герцог. — Жди, пока у твоего должника не отрастет новая шерсть!

С тех пор Тощего Жака возненавидели все ростовщики.

В другой раз богатые купцы пожаловались, что простолюдины поют про них неприличные песни, которые сочиняет государев шут.

— Мы не хотим больше слышать этих оскорбительных песен, — потребовали купцы. — Из-за них народ теряет к нам почтение.

— Отвечай, — нахмурясь, сказал герцог шуту.

— Можно запретить морю шуметь? — спросил купцов Тощий Жак.

— Конечно, нельзя, — согласились купцы.

— Но шум моря можно не слушать, — воскликнул Тощий Жак. — Для этого следует заткнуть уши воском!

Герцог засмеялся и захлопал в ладоши, а жалобщики удалились ни с чем.

С тех пор Тощего Жака возненавидели все купцы.

А народ смеялся, и притчи о проделках Тощего Жака передавались из уст в уста.

Но вот перед большим сражением бароны предали своего герцога и увели войска. Герцог храбро дрался и трижды менял коня, но погиб в неравной сече. А изменники-бароны заключили мир с врагом и начали свару: кому садиться на престол.

Как часто бывает в таких случаях, выбор пал не на самого достойного, а на самого хитроумного. Барон Альфонс одним соперникам льстил, других подкупал, про третьих распускал дурные слухи, четвертых пугал, натравливал одних на других, и в результате благополучно оседлал опустевший престол.

Но едва успели выбравшие нового герцога провозгласить в его честь здравицу, как полетели их головы[4].

— Есть заповедь — прощать врагам нашим, но нет заповеди прощать друзьям, — провозгласил Альфонс. — Все равно рано или поздно станут предателями[5]. А теперь найти шута, живого или мертвого!

Но Тощего Жака не могли найти ни среди живых, ни среди мертвых.

Тогда новый герцог созвал на совет всех баронов, купцов, рогоносцев и ростовщиков. И вот что они решили:

«Казнить всех, кто смеется и шутит. Среди них в конце концов обязательно попадется проклятый шут. А в благодарность государю за его мудрость именовать его отныне горным орлом, соорудить его изваяния на всех городских площадях и обязать народ трижды в день возносить молитвы за его здравие» [6].

И по приказу герцога Альфонса стражники стали хватать всех, кто смеялся и шутил. Им отрубали на площади головы, а герцог смотрел из дворца: не рубят ли голову шуту?

Но Тощий Жак исчез.

Лазутчики шныряли по городу, ставя крестики на дверях домов, из которых доносился смех. Потом по улицам шли стражники и волокли на площадь отмеченных. И палач рубил им головы.

В страхе люди забивались в подвалы и зажимали ладонями рты младенцам, чтобы те случайно не засмеялись.

Прекратились свадьбы, потому что без шуток они были бы подобны поминкам.

Влюбленные объяснялись только глазами, потому что боялись улыбнуться.

По улицам люди ходили с перевязанными ртами, чтобы невзначай не сказать слово, которое можно счесть смешным.

Балаганные скоморохи и плясуны, бросив свое имущество, бежали в глухие леса.

И вдруг в одно прекрасное утро на крепостной стене горожане увидели большую надпись, сделанную белой краской:

Казни хоть собственного сына — Тим-тим, там-там!

Не отрастет вторая половина!

Тим-тим, там-там!

«Он жив!» — возликовал народ. И люди, запершись в своих домах, радостно улыбались друг другу.

Надпись замазали, но через день появилась другая:

Альфонс, покажем спозаранку:

Я — себя, а ты — изнанку!

Перевязав шарфами рты, сотни людей столпились на площади, глядя, как стражники замазывают очередное послание Тощего Жака.

—Закрыть все городские ворота и обыскать каждый дом! — приказал взбешенный герцог Альфонс.

Но шут словно сквозь землю провалился.

Обыскали все деревни и леса — но и там его не было.

Тогда герцог Альфонс, уверившись, что врага нет в живых, выехал с отрядом всадников из дворца в город. Впереди скакали глашатаи, которые выкрикивали:

— Слава герцогу, шут мертв! Славьте герцога! Слава самому великому и могущественному, горному орлу, и отцу народа![7]

А народ плакал от горя.

— Теперь больше никто и никогда не посмеет смеяться! — кричали глашатаи. — Шут мертв! Слава герцогу Альфонсу!

И вдруг с крыши высокого дома послышалась песня:

Никто такой награды

Не приносил с войны!

Врагов сражал он задом.

Альфонс, сними штаны!

— Он жив! — снова возликовал народ. — Беги, прячься, Тощий Жак!

— Взять его! — заревел герцог, размахивая мечом. — Вырвать его преступный язык!

Но Тощий Жак легко запрыгал по крышам, и тяжелые стражники никак не могли его догнать.

— Арбалетчики, пронзить его стрелами! — орал герцог, глаза которого лезли из орбит от черного гнева.

— Только не попадите в зад! — смеялся Тощий Жак, увертываясь от стрел за трубами. — Не то перепутаете меня с герцогом Альфонсом!

И тут в народе начали смеяться, сначала поодиночке, а потом все вместе.

— Уничтожить этих негодяев! — приказал герцог арбалетчикам.

Но и те не выдержали и тоже засмеялись.

— Отрубить изменникам головы! — приказал герцог палачам.

Но палачи тоже смеялись.

А Тощий Жак прямо с крыши полил герцога непотребной влагой, и это вызвало такую бурю смеха, что Альфонс тут же скончался от злобы.

— Герцог Альфонс мертв! — закричали все. — Слава Тощему Жаку!

В тот же день вернулись из лесов балаганные скоморохи и плясуны, и были сразу сыграны все свадьбы и спеты все песни. Никто больше не зажимал рты младенцам и не боялся сказать веселое острое слово.

А на могиле герцога Альфонса положили плиту и на ней написали: «Он хотел убить Тощего Жака за то, что он смеялся, и погиб сам, потому что шутку и смех убить нельзя».

А Тощий Жак прожил до глубокой старости, всеми любимый и почитаемый, и лишь один раз на его глазах появились слезы. Это произошло за мгновение до смерти, когда бедняга понял, что у него уже нет сил произнести свою последнюю шутку».

Такова история, изложенная на пергаменте. Я датирую ее примерно двадцатыми годами XIV века и буду благодарен специалистам, которые укажут дополнительные источники, проливающие свет на жизнь и деяния Тощего Жака. Пергамент же, найденный мною, сейчас хранится в Библиотеке старинных рукописей под инвентарным номером ББ-12467. Впрочем, вам все равно не выдадут пергамент до реставрации, и поэтому прошу временно удовлетвориться переводом, не очень, может быть, совершенным, но добросовестным — в меру моих сил и познаний».

Я несколько раз перечитал отчеркнутые абзацы и фразы, в которых доносчик, а за ним Лыков усмотрели скрытый смысл, или, как еще недавно говорили, подтекст. Вообще-то в «те времена укромные» с легкостью необыкновенной сажали безо всякого повода, тут же повод имелся, а гулаговские лагеря нуждались в непрерывном пополнении, поскольку особый режим выкашивал несчастных зэков похлестче войны, и когда-нибудь еще подсчитают, где больше полегло народу — на полях сражений или на таежных лесоповалах и в рудниках. Сегодняшний молодой читатель прочитает и пожмет плечами, какой тут, к черту, подтекст, когда в газетах и журналах всю страшную правду запросто печатают; молодому читателю не понять, что во времена «теперь почти былинные» и не за такие невинные намеки на любимого вождя человека отправляли в лагеря по знаменитой 58-й статье за якобы антисоветчину.

Ненавижу это слово, которое, как топор, десятилетиями висело над народом, мужественно вынесшим невероятные лишения и кровью своей доказавшим преданность свою родной стране. Жуткий парадокс заключался в том, что подлинным антисоветчиком был человек, сделавший фикцией Советы и народную власть: именно его с ближайшими соратниками и палачами всех рангов и следовало судить по придуманной ими зловещей 58-й. Жуткий парадокс! Да то, что сочинили Замятин и Орвелл в антиутопиях «Мы» и «1984», — лакировка действительности по сравнению с тем, что сделали с народом чудовищные перевертыши, уничтожившие идеалы революции. Не могу смотреть по телевизору кинохронику тридцатых годов, стыдно и тошно становится при виде грубо обманутой, одурманенной ликующей толпы с лозунгами «Смерть врагам народа!» и «Да здравствует великий…». В этой толпе растворялся, как сахар в кипятке, разум отдельных людей, и она, превращенная волею вождя в однородную безликую массу, была послушна, как стадо баранов, и столь же безмолвно и обреченно шла на смерть в лагеря. Как, наверное, величайший и мудрейший смеялся над нами, какими жалкими неодухотворенными винтиками казались мы ему с высоты трибуны Мавзолея, стоя на которой, он попирал ногами не только тело Ильича, но и все его заветы.

Антисоветчиной считалось все, что пробуждало в читателе либо слушателе даже малейшее сомнение в лучезарном настоящем, гениальности вождя и создаваемом по его повелению сказочно прекрасном будущем. Колхозники едят оладьи из картофельной шелухи? Злостная антисоветчина! Завещание Ленина от партии скрывают? К стенке контру! На демонстрацию не пошел, ноги болели? В лагере вылечим! На заем не подписался, дети без штанов ходят? Протокол подпишешь, саботажник! Анекдотиками развлекаешься? Вот тебе кайло в руки, диверсант идеологический!

В эту ночь, худшую в своей жизни, я как никогда раньше отчетливо осознал, что тридцать лет над нами властвовал злостный антисоветчик, растоптавший всех, кто это видел или об этом догадывался. И по законам созданной им мафии братья Аникины были отмечены: сначала я, который заклейменного антисоветчика Зощенко уважал больше, чем товарища Жданова, а потом Андрюшка. Я уцелел случайно, «жульнически», как кот Бегемот, а с Андрюшкой чуда не произошло.

Будоражимый этими мыслями, я сидел в ночной тиши с очугуневшей головой, думал, вспоминал, как Андрюшка пел под баян на привалах, неутомимый, веселый, неунывающий, как поминали пропавшего без вести Васю, а он никуда не пропал, лежал, оглушенный и полузасыпанный землей в воронке, и как Андрюшка, раздувая мехи, рыдал: «Не для меня весна придет, не для меня Дон разольется, и сердце радостно забьется восторгом чувств не для меня… Не для меня ручьи текут, текут алмазными струями, и дева с черными бровями, она растет не для меня…» И Птичка плакала, верная Птичка… И Володька-Бармалей, Бармалей потому, что по бокам два трофейных кинжала и два пистолета, вальтер и парабеллум…

Птичка… Вася… Костя… Володька… Мишка…

Мысли возвращались к одному: кто? За что? Почему? Ведь для того, чтобы донести, предать, нужна какая-то причина, пусть смехотворно ничтожная, но причина! Нельзя же просто так, без всякого на то повода, обречь на смерть человека, который в мирной жизни никому не сделал ничего плохого, всеобщего любимца, щедрого, чистого…

А если причина была?!

Ошеломленный этой неожиданной мыслью, я разложил на столе семь листов бумаги и на каждом написал имя.

Рассветало, когда я понял, что ничего на этих листах написать не сумею — рука не поднималась, словно я собирался писать доносы на лучших своих друзей.

Никогда в жизни я не чувствовал себя таким беспомощным, жалким, ничтожным.

И постепенно созревала новая идея: ждать. Жить, будто ничего не случилось, и ждать своего часа.

XXII. ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

В последующие недели ничего существенного не произошло — так, бои местного значения. Птичке сняли гипс, и она не слишком уверенно, но затопала обеими ножками, Вася подписал фантастически выгодный протокол о намерениях с японцами, за что удостоился высочайшего рукопожатия, Костя тоже получил благодарность, но от меня — сблатовал продуктовый заказ с икрой и балыком, ошалевшему от счастья Мишке вручили ордер на квартиру, балбесы возвратили Елизавете Львовне часть выцыганенных денег и книг, Иван Кузьмич Медведев короткой и не слишком взволнованной речью напутствовал в крематорий Лыкова, Володька-Бармалей пожертвовал двумя днями санатория и выехал из Сочи — словом, завтра состоится «большой загул».

Одно плохо: целый месяц буду без Андрейки — Степан и Антошка увозят его в Евпаторию. На прощанье шкет отколол такую штуку: тайком от родителей подарил мне на день рождения золотые часы. Почему тайком? А потому, что на крышке было выгравировано: «Дорогому Степушке от любящих папы и мамы». Степан полдня бесился, разыскивая свое добро, пришлось вернуть.

Но главное — придут все. Конечно, тесновато и душно будет в Птичкиной квартирке, жара в Москве стоит несусветная, тридцать с гаком градусов в тени, лучше бы на Васиной даче, но Галя о таком сборище и слышать не хочет, все силы бросила на подготовку торжества по случаю не обнародованного еще, но уже подписанного награждения Васи высоким орденом. Но — исключительно и даже неслыханно повезло! Вчера Галя по горящей турпутевке улетела в Испанию, расширять свой кругозор, а на даче для проведения торжества заготовлена уйма всякой дефицитной снеди, не пропадать же добру. И Птичка тонко, деликатно, дипломатично намекнула Васе, что он будет последней скотиной, если в свете указанных обстоятельств не пригласит друзей к себе. За превосходный аппетит приглашенных она ручается, Костя профессионально проследит, чтобы гости не сперли серебряные ложки и вилки, так что никаких оснований для отказа у Васи быть не может.

К чести нашего друга, он без колебаний согласился, но со вздохом сообщил, что на торжество был приглашен министр, сейчас он в загранкомандировке и приедет на дачу прямо из аэропорта, и он, Вася, вынужден предупредить, что в пору, когда советский народ объявил войну алкоголизму и мужественно борется с потреблением водки, коньяка, самогона и тройного одеколона, на столе должны быть только, и исключительно, прохладительные напитки, ибо министр с негодованием относится к разнузданным пьяным воплям и битью посуды, не говоря уже о сопутствующих пьянству сквернословии и прочих проявлениях хамства. Само собой разумеется, что гости обязаны быть при галстуках, за столом сидеть чинно и не чавкать, хвалить гласность, но не упоминать ни «Огонек», ни «Московские новости», на страницах которых министр был бит; с одобрительными улыбками, но без аникинского ржанья и Костиного взвизгиванья воспринимать его шутки и не задавать идиотских вопросов, вроде «почему тормозите перестройку?» или «когда собираетесь на пенсию?».

Не успела негодующая Птичка послать Васю ко всем чертям, как тот весело признался, что министр в курсе и не приедет, равно как и другие высокопоставленные коллеги. Так что завтра на Костином «воронке», приспособленном для групповой доставки алкоголиков в вытрезвитель, можно приезжать на дачу, с ночевкой. Программу Вася предлагает такую: чай с Наташкиными пирогами, хоровое пение, спортивные игры — жмурки, шашки, «подкидной дурак» и прыжки в мешках, ржать и взвизгивать можно до упаду.

На том ударили по рукам.

«Вперед, вперед, моя исторья, лицо нас новое зовет!» Ранним утром Костя отвез основной контингент на дачу, а я на Васиной машине поехал на вокзал встречать Володьку-Бармалея. До сих пор мое повествование вынужденно обходилось без него, так как Володька проживает в Куйбышеве и в Москве бывает наездами, когда нужно выколотить в Госплане или министерстве всякие фонды. Сразу скажу, что Володька не какой-нибудь задрипанный снабженец, а уже лет десять директор крупнейшего завода — пост, на котором лапоть-пустозвон и месяца не удержится, поскольку для того, чтобы такой гигант остался на плаву, директору надлежит быть изворотливым ловчилой и нарушителем тысячи инструкций, постановлений и даже законов, ибо наш общенароднохозяйственный механизм, как его ни перестраивай, все равно до сих пор подобен Гулливеру, который сам себя опутал по рукам и по ногам. Хотя нынче, признает Володька, опутаны только ноги, а руками разрешено размахивать свободно, да и горло надрывать разрешается, и министров нелицеприятно критиковать (а те: «Болтайте, выпускайте пар, бейте нас, бюрократов, в хвост и в гриву — сила-то у нас!»). Кстати, о руках: у Володьки имеется одна-единственная, и этой счастливо оставшейся от штурма Берлина рукой он на перроне Курского вокзала радостно хлопал меня по плечам и затылку, для чего ему, в отличие, скажем, от Мишки, не приходилось вставать на цыпочки, так как роста Володька примерно моего. Черт бы побрал этот штурм! Спустя сорок лет выяснилось, что зря мы его затеяли и столько парней в землю уложили, отличнейшим образом можно было бы Берлин не штурмовать, а просто окружить и без таких потерь дождаться неминуемой капитуляции. Ну отпраздновали бы Победу неделей позже, какая разница? Так политика вмешалась, да и вождю очень уж хотелось себя и народ побаловать салютом; вот и порадовал — всех, кроме тысяч вдов и сирот.

Ладно, ребят не воскресишь, вдов не утешишь, после драки кулаками не машут, расскажу вам лучше про Володьку. За свою отсутствующую почти что до плеча руку он должен по гроб жизни благодарить братьев Аникиных. Дело было под Берлином, у небольшого города Форста; когда подсчитали, что в ротах осталось по пятнадцать-двадцать человек и дивизия наша, в сущности, превратилась в батальон, нас вывели из боя и разрешили сутки спать до упора, к чему мы добросовестно и приступили. Но уже через несколько часов старшина безжалостно поднял Аникиных и велел сгонять за водой для кухни, за что был от всего сердца обруган Андрюшкой, сон которого оборвался на удивительно приятном месте; надеясь восстановить сновидение и продвинуться дальше, Андрюшка разбудил Володьку и проникновенно соврал, что тому приказано идти со мной за водой, а сам улегся на охапку сена и мгновенно захрапел. А дальнейшее известно: я наступил на мину и по-братски разделил ее осколки не с Андрюшкой, как было предопределено свыше, а с Володькой. Очнувшись в госпитале после ампутации и услышав честное Андрюшкино признание, Володька сначала люто матюкался, но потом примирился и с Андрюшкой, и с судьбой. Тем более что дивизия наша, получив пополнение, еще с неделю вела уличные бои и салютовала Победе в половинном составе. Так что, утешали мы Володьку, еще неизвестно, что хуже: потерять руку, или, что вполне могло случиться, голову. Нос, доказывали мы, можно утирать и одной рукой, а башка все-таки более ценная часть тела, особенно Володькина, в которой были упакованы высокого качества мозги.

Хотя по рангу Володьке положен номер в гостинице «Россия», останавливается он обычно у меня: не только потому, что когда-то во время крупнейшего пожара в «России» он чуть не сгорел, но, главным образом, затем, чтобы ночным трепом скрасить свою многотрудную жизнь. Почему многотрудную? Работа, ответственность — это понятно, но еще не все: Володька ухитрился со своей Любой настрогать семерых детей, которые в знак благодарности подарили ему то ли десять, то ли, не помню, двенадцать внуков и внучек, и хотя Володька получает зарплату с премиями побольше, чем министр, вся эта орава перебивается от одной его получки до другой. Это обстоятельство привело к происшествию, о котором, пока есть время, могу рассказать.

Та самая сволочная мина спустя лет двадцать еще раз взорвалась, причинив Володьке крупнейшую неприятность. Работал он тогда заместителем главного инженера, который собирался на пенсию, впереди маячила перспектива повышения, но Володьке сильно мешала беспартийность. Секретарь обкома вызвал его, прямо и недвусмысленно сказал, что для повышения в должности нужно подавать заявление о желании быть в первых рядах, крайне холодно отнесся к Володькиному лепету о том, что он вроде бы и так в первых рядах, и дал сутки на размышление. Дело осложнялось тем, что Люба привыкла считать каждую копейку и слышать не желала о трех процентах членских взносов. Пришлось с калькулятором доказывать, что грядущая прибавка к зарплате с лихвой перекрывает три процента, рублей, как минимум, на двадцать, и Люба не без вздохов и сомнений дала мужу санкцию оформляться в авангард. Собрание, конечно, единодушно проголосовало, партком тоже, и остаться бы этому факту заурядным и не выдающимся, не окажись на заседании парткома активный общественник, полковник в отставке, который, будучи человеком дотошным и любознательным, поинтересовался, почему такой заслуженный фронтовик и известный производственник до сих пор находился вне рядов. И вместо того, чтобы покаянно развести руками и что-нибудь индифферентное промычать, Володька брякнул, что перед штурмом Берлина подал заявление, партбюро полка наметило рассмотреть, но — ранение, госпиталь и прочее. Брякнул — и забыл, но отнюдь не забыл этих слов полковник! Через какое-то время приглашают Володьку для вручения билета, полковник бросается ему на шею, лобзает, а затем торжественно, как Левитан приказ Верховного, зачитывает добытую в архиве бумагу, из которой явствует, что двадцатого апреля 1945 года партбюро полка приняло рядового Кузьмичева Владимира Анатольевича в ряды ВКП(б)! И Володькин стаж — тут голос полковника зазвенел от волнения — исчисляется именно с того вышеуказанного дня! Аплодисменты, Володька сердечно поблагодарил полковника, с тем, чтобы через несколько дней от души пожелать ему провалиться сквозь землю, ибо инструктор подсчитал, что тов. Кузьмичев В. А. задолжал партийной кассе одну тысячу триста три рубля,

каковые обязан в кратчайший срок внести в оную. Когда супруга узнала… Ну, это я загибаю, ничего она не узнала, язык у Володьки не повернулся — Птичка всю сумму выложила…

Итак, с нашим приездом в сборе оказались все: Вася, Птичка, Костя, Володька, Мишка, Елизавета Львовна, Наташа, Серега и я.

Только они, кроме Сереги, были на нашем дне рождения в 1952-м. Сегодня отсутствовал лишь Андрюшка. И я зациклился на одном: не будет мне спокойной жизни, если не узнаю — почему.

К этому времени, после взорванной покойным Лыковым бомбы, я, считайте, пришел в себя, буду стараться излагать события, руководствуясь, как советовал Монтень, не столько эмоциями, сколько логикой, ну а если где-нибудь занесет — извините великодушно.

Любит страна заместителей министров! Дача казенная, за стеклом и гвоздями бегать не надобно, белье меняют, как в гостинице, а чтоб в жару Вася не потел в помещении, под кронами здоровенных сосен резными тумбами был врыт в землю монументальный стол из дубовых досок, за каким в былинную старину пировали князья с дружинами. На столе пыхтел настоящий медный самовар с брюхом, набитым шишками, и горой возвышались покрытые вышитым полотенцем пироги.

— Никита был прав, — возвестил Костя, всовывая в пасть очередной пирог. — Ба, с луком и яйцами!

— В чем прав? — спросила Птичка.

— А в том, что наше поколение будет жить при коммунизме, — догадался Мишка. — В лице отдельных его представителей.

— Плевать мне на дачу, лучше бы плохонькая, да своя, — отозвался Вася. — Выпрут на пенсию, одна надежда, что Костя будет пускать в свой курятник.

— Это мы читали, — ухмыльнулся Мишка. — Главная привилегия высокого начальства — работать по четырнадцать-шестнадцать часов в сутки.

— Хихикаешь, а так, и есть на самом деле, — сказал Вася. — Кажется, впервые на дачу в субботу вырвался, а так — в лучшем случае на полдня в воскресенье. Из прежних привилегий машина пока что осталась, а икра только в ветеранских заказах и по блату.

— Алексей Фомич считает, что чем меньше ты будешь работать, тем лучше для потомков, — поведал я. — А то всю нефть и газ разбазаришь на сторону.

— А из какой муки Наташка пироги печь будет? — огрызнулся Вася. — А колготки для Птички? Компьютеры для Бармалея?

— А Черниченко, Стреляного, Шмелева читал? — поинтересовался Мишка. — Всю Европу хлебом-маслом кормили, а теперь себя не можем.

— Американцы о бизнесе, французы о любви, англичане о теннисе, а русские о политике, — вздохнула Птичка. — Может, сменим пластинку?

— Таких, как Мишка, мы в коммунизм не возьмем, — промычал Костя, жуя пирог. — Ему бы только нажираться по потребностям.

— А меня возьмешь? — спросил Серега.

— С твоей аморалкой? — возмутилась Наташа. — До сих пор «Шипром» пахнешь.

— Осмелела ихняя сестра, — скорбно сказал Серега. — Вот возьму за воздухопровод, подержу минуту– другую…

— Это за горло? — ужаснулась Елизавета Львовна.

— Еще кто кого возьмет, — успокоила ее Наташа.

— А моя судорога в Испании, — радостно припомнил Вася. — Тот случай, когда по одной путевке отдыхает целый коллектив.

— Вася… — с упреком сказала Елизавета Львовна, — У вас чудесная жена, умная, красивая…

Я не выдержал, заржал, взвизгнул и Костя.

— Елизавета Львовна, вы уж на нас, грешных, не обижайтесь, — виновато сказал я, — но в рай Васе не попасть ни по какому блату. А я к месту могу припомнить эпизод из Плутарха, привожу по памяти. Одного римлянина, который развелся с женой, друзья упрекали: «Разве она не хороша собой и у нее не красивый стан?» — и тому подобное. Римлянин их выслушал, показал на свой башмак и изрек: «Разве этот башмак некрасив? Разве он плохо сшит? Но никто из вас не имеет ни малейшего представления о том, как ужасно он жмет мне ногу».

— От души надеюсь, что Вася относится к Гале по-иному, — сухо сказала Елизавета Львовна. — Хотя это жуткое словечко «моя судорога»…

— Разумеется, разумеется, — поспешил Вася, — все в полном порядке, Елизавета Львовна, обязуюсь поработать над лексиконом.

— Народ интересуется насчет поддачи, — пошептавшись с Серегой, вкрадчиво сказал Володька. — Раз уже суждено нарушать постановление, то лучше всего под пироги.

— Душой с народом, но до вечера воздержусь, — Вася развел руками. — Могут вызвать на ковер.

— Присоединяюсь к предыдущему оратору, — с сожалением сказал Костя и взвизгнул. — Вчера в парке

Дружбы, в полночь… Дамы могут заткнуть уши! Влюбленная парочка за неимением жилплощади пристроилась в кустах, и в самый, можно сказать, деликатный момент девчонка дико заорала. Как выяснилось при составлении протокола, какой-то мерзавец подкрался по-пластунски и содрал с ее ног импортные босоножки. — Костя снова взвизгнул. — Не поймали, только статистику протоколом испортили.

— Кошмарные нравы, — Елизавета Львовна поежилась. — А вы, Костя, еще веселитесь.

— Это он сейчас, — вступился я за друга. — А тогда, поверьте, Елизавета Львовна, у Кости слезы градом, он, как и все работники органов, человек сентиментальный и жалостливый.

— Именно градом! — подхватил Костя, взвизгивая. — До сих пор не могу успокоиться.

— Гриша, помнишь, как ты подарил мне туфли-лодочки? — ударилась в лирику Птичка. — На двадцатилетие, первые в жизни…

— А чей, между прочим, день рождения? — не унимался Володька. — Может, Васин или Костин? Пусть основной вопрос философии, пить или не пить, решает именинник.

— Волюнтаризм, — определил я, — решает, как сказано в документах, народ. А что такое испокон веков у нас в России народ? Это наивысшие по номенклатуре товарищи, в данном случае замминистра тов. Трофимов. А раз он демократическим путем решил, что вечером, значит, быть по сему.

— Демагог ты, Квазиморда, и подхалим, — упрекнул Серега.

— Типичный подхалим, — подхватил Володька. — Причем отпетый.

— От подхалима слышу! — огрызнулся я. — Кто товарищу лично Брежневу в любви объяснялся? Ты, Бармалеюшка, ты.

— Военная хитрость, — разъяснил Володька. — Я, в отличие от вас всех, перестроился еще в период брежневщины, сусловщины и кирилленковщины. В то время, как вы показывали фиги в кармане, я тщательно изучил слабые стороны монумента, возвестил на всю страну, что преданно и бескорыстно его обожаю — и в результате наголову разбил Госплан, Госснаб и родное министерство.

По требованию публики Володька рассказал эту поучительную историю. Став директором, он решил осуществить свою давнюю мечту — реконструировать завод. Но для этого необходимо было новое оборудование, которое три упомянутые организации смутно пообещали поставить к двухтысячному году. Прикинув, что к этой юбилейной дате и он сам, и завод морально и физически превратятся в труху, Володька с помощью своей мозговой шпаны придумал довольно-таки наглый и неслыханный по своей хитроумности план. В то время было модно и идеологически выдержано рапортовать о достигнутых под мудрым руководством неслыханных успехах, и Володька от имени трудового коллектива послал дорогому и глубочайшим образом уважаемому письмо, каковым дал заверение удвоить выпуск продукции на имеющихся производственных площадях путем установки нового оборудования. По обычаю того времени, письмо было опубликовано в центральной печати вместе с ответом лично товарища Брежнева, который благодарил коллектив за ценную инициативу и выражал уверенность, что установка нового оборудования приведет к намеченной цели.

Остальное было делом техники. Этот бесценный ответ Володька распечатал, как листовку, в сотне экземпляров, каковые злодейски разбросал по кабинетам Госплана, Госснаба и родного министерства. Тамошние бюрократы взвыли, грозились оторвать Кузьмичеву голову и оставшуюся руку, но Володька, будто оглохнув, вместо объяснений спокойно, по-партийному зачитывал бюрократам мудрый ответ, и тем ничего не оставалось делать, как приказать директору Ново-Краматорского завода вне всякой очереди изготовить для бандита Кузьмичева новое оборудование, что и требовалось доказать.

— А вы говорите — застой! — весело закончил Володька свой рассказ. — Кстати, мой коллега в Ново-Краматорске выдал такую сентенцию: «В Америке, в штате Пенсильвания имеется примерно такой же завод, как мой. И я подумал: что нужно сделать, чтобы разорить оба завода? Да поменять нас, директоров, местами! Я, как у нас принято, буду отбрыкиваться от заказов, а американец, как у них принято, загребать их своими лапами. И оба завода быстро пойдут ко дну!»

— Похоже, — Вася кивнул. — Однако бандюга ты первостатейный, ты ведь прекрасно понимал, что тебе досталось оборудование, которое должен был получить кто-то другой.

— Вот именно! — Володька приложил руку к сердцу. — Прямо-таки душа за него болела.

— А совесть? — негодующе спросила Птичка.

— Мучила, да еще как! — признался Володька. — Целых полчаса, именно такой отрезок времени меня крыл по междугородному телефону директор ограбленного предприятия. Что поделаешь, человек человеку волк, товарищ и брат.

— Действительно, разбойничья философия, — удивилась Елизавета Львовна. — Неужели все руководители нашей промышленности ее разделяют?

— Я первый не разделяю! — округлив глаза, поклялся Володька. — Меня попроси — последний станок отдам… если он никуда не годен. А если честно, Елизавета Львовна, то каждый завод ведет борьбу за выживание: боремся с планом, с поставщиками, потребителями, законностью. Мы как корова, попавшая в болото: одну ногу вытащим, другая увязает, другую вытащим… А когда тонешь, хватаешься за соломинку. Вот и пришлось воспользоваться добротой и полной некомпетентностью товарища Брежнева.

— Это точно, ему чихать было на то, что и какой завод получит, — благодушно сказал Вася, — лишь бы лишний раз свою фамилию в газете увидеть, а еще лучше — покрасоваться в телевизоре. Очень он это обожал. А вот Сталина при всех его недостатках, перехитрить было трудно. Гитлер — этот перехитрил, а другого случая даже не припомню.

— Он сам себя перехитрил, — сказал Мишка. — Стал рабом своего принципа: «Никогда никому и ни в чем не доверяй». Вот и прожил жизнь взаперти — без любви, без семьи, без друзей. Он, в сущности, был невероятно одинок, ведь это страшно: ни с кем не поговорить по-человечески. Разве можно расслабиться, излить душу людям, в глазах которых либо животный страх, либо собачья преданность? Одиночество — удел палача. Одного сына предал, другому позволил развратиться, дочери сломал жизнь…

— Будем объективны, — сказал Вася, — при всем том он проявил себя, особенно в войну, великолепным организатором и очень даже неглупым человеком.

— Чингисхан, Тамерлан, Аттила и Гитлер тоже были великолепными организаторами и очень неглупыми людьми, — возразил Мишка. — Только эти их незаурядные способности дорого обошлись человечеству. Самое большее, на что я могу согласиться, так это закончить Сталиным сей мрачный перечень. Впрочем, когда наше поколение вымрет, потомки это сделают сами. Они будут объективнее, среди нас слишком много, с одной стороны, пострадавших от деспота, а с другой — им взлелеянных, возвышенных, впитавших с пеленок слепую веру в его сатанинскую власть. Потомки раскроют всю правду, докажут, что от его деспотизма внутри страны погибло куда больше народу, чем в войну.

— Куда больше, — эхом повторила Птичка, глядя на Андрюшкин портрет. Я принес его с собой и повесил на сосну. Сделан был портрет с любительской карточки, снятой в тот самый последний день рождения. Андрюшка держал в руках листки с «Тощим Жаком», которого уже начал читать. Я специально захватил именно этот портрет, а почему — потому, что Андрюшка на нем зачитывал свой приговор. Именно приговор, сегодня, друзья мои, вы все об этом узнаете. Извините, но другого выхода я не нашел.

— Если разрешите, — робко сказала Елизавета Львовна, — я бы хотела внести предложение: может, хватит о Сталине? Газеты, журналы, телевидение, люди с трибун — все его разоблачают или защищают, у вас, когда мы видимся, тоже Сталин на языке. Наболело, понимаю и разделяю, но в жизни столько интересного. Уж лучше об этом, господи… о футболе. Все рассмеялись.

— Тоже массовый психоз, — ободренная, продолжила Елизавета Львовна. — Олимпиады, спартакиады, чемпионаты, неистовые страсти вокруг шахмат… Когда я беседую с нынешними школьниками, то поражаюсь, как мало они читают: некогда! Все хотят развлекаться.

— Превращаемся в общество потребителей, — поддержал Серега. — Сталина ругаем, а при нем этого не было.

Тут, к неудовольствию Елизаветы Львовны, вновь заспорили, что при Сталине было, а чего не было. Я в споре не участвовал, потому что предмет этот давно и детально для себя продумал. Моя точка зрения такова: нынче довольно часто с горечью и слезой пишут, что мы слишком стали потребителями, забыли идеалы и прочее. Лично я не понимаю, что в тяге к потреблению плохого; может, здесь имеется какая-то политэкономическая тонкость, в которой я не разбираюсь, а скорее — обыкновенный ученый треп, отрыжка старых времен, когда нам со всех трибун внушали, что главное — работать не за страх, а за совесть, чтобы потомки относились к нам с восторгом и восхищением: «Молотки они были, наши деды-отцы, прадеды, таскали одну-единственную пару штанов, жили в собачьих конурах, а вкалывали будь здоров, чтобы я потреблял по потребностям». Приятно, конечно, сознавать, что наши отдаленные потомки будут питаться исключительно ананасами и рябчиками, но почему бы и нам по-человечески не пожить? Так нет, как завели старую пластинку, так до сих пор не очень-то ее меняют: производи, а потребляй столько, чтобы хватило сил производить. Бывает, листаешь газеты, и очень автор статьи сокрушается: эх, какие золотые годы были, какой энтузиазм, когда личных коров и их хозяев в одно стадо сгоняли, бетон на носилках таскали, кирками каналы рыли, обогнали всю Европу по чугуну и благодаря этому войну выиграли. Черта с два — благодаря! Вопреки! Про коллективизацию и говорить неохота, и читать страшно, что с крестьянством сделали, да еще и подсчитать нужно, кто лучше страну кормил, единоличники в двадцатых или колхозники в тридцатых-сороковых, а что касается индустриализации, то стыдно вспоминать, что половина заводов немцам в руки попала да пропала, а отсюда следует, что второй половины да того, что на Урале и в Сибири в войну построили, вполне для Победы хватило. Так какой же вывод сделает не шибко ученый, но обладающий здравым смыслом старый хрыч вроде меня? А такой, что не надо было «Россию, кровью умытую», сталинским хлыстом погонять, надрываться, грыжи, язвы и сроки зарабатывая, а надо было спокойно, хотя и бдительно, жить, производить меньше, да лучше и народ досыта кормить, как, уходя, завещал Ленин. Словом, жить по-европейски, к чему Россия с Петра Великого стремилась, а не по-азиатски, к чему привел нас Лучший Друг детей и физкультурников… История вроде бы это прояснила, а вот мы продолжаем спорить, когда было лучше: тогда, когда одна пара штанов и бурные овации, или сейчас, когда штанов навалом и никаких оваций, в гласность они считаются неприличными. Что касается меня, то я по тому времени не скучаю и никак не склонен по-стариковски поругивать молодежь за видео, брейки и рок-ансамбли, пусть она живет лучше, интереснее и веселее, чем жили мы. Самое забавное, что среди тех, кто громче всех ругает молодежь за потребительство, заметной фигурой высится наш писатель из девятиэтажки, у которого имеется двухэтажная дача, красным деревом отделанная, и, судя по тому, что писали в «Известиях» об астрономических тиражах его книг, ему должны сниться кошмарные сны о денежной реформе…

Между тем спорщики подхватили другую тему.

— До Госкомспорта перестройка не дошла, — донесся до меня голос Птички. — Преступно тратить сотни миллионов на спортивную элиту, когда в детских домах нищета! Гриша, дай на минутку Лаэрция, я там подчеркнула одно место.

Зная мои пристрастия, Птичка подарила мне на день рождения книгу древнегреческого писателя Диогена Лаэрция «О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов». Найдя нужную страницу, Птичка прочитала:

— «Далее, Солон сократил награды за гимнастические состязания, положив 500 драхм за победу в Олимпии, 700 драхм — на Истме и соответственно в других местах; нехорошо, говорил он, излишествовать в таких наградах, когда столько есть граждан, павших в бою, чьих детей

надо кормить и воспитывать на народный счет». Впечатляет? — Птичка потрясла книгой. — Мой коллега, известный спортивный врач, говорит, что взрастить и содержать одну лишь спортивную звезду стоит столько же, сколько построить ясли… И до каких пор мы будем швырять деньги в этот бездонный колодец?.. А так называемая художественная самодеятельность? Одевать, обувать и кормить, возить из города в город, из республики в республику целую армию молодых бездельников! Володя, признайся, сколько ты тратишь на своих футболистов

и танцоров? А сколько выставок, административных дворцов, разного рода форумов и прочей показухи! Нет уж, сначала — детские, родильные дома и больницы!

Потом долго спорили о перестройке, правильным или неправильным путем мы пошли, потом Вася подверг критике разгул демократии и гласность, из-за которых министры и их замы стали нервными, Володька обозвал Васю тормозом, а Вася Володьку левым экстремистом, потом Серега, который от этих споров стал страшно зевать, припомнил о фронте, и все ударились в воспоминания, потом купались в реке, валялись на травке и дремали, а к вечеру стали жарить шашлыки. Накрыли стол, притащили из холодильника бутылки, наставили всякой снеди, дымящиеся шампуры…

Хорошо прошел день, жалко было его омрачать… Птичка предложила выпить за Андрюшкину светлую память. Молча, не чокаясь, подняли рюмки.

— Погодите, — я поставил рюмку на стол. — Успеем. Давайте сначала разберемся, почему мы пьем сегодня за Андрюшкину светлую память, а не за его здоровье.

Из-за сильного волнения я стал заикаться, и голос мой сел — сам его не узнавал, будто чужой. И выражение лица, наверное, стало чужим; во всяком случае, все замолчали и с недоумением на меня смотрели, а Птичка — та даже со страхом: видать, ждала чего-то, не слепая, уж она-то чувствовала, что со мною что-то происходило.

— Ты что, Гриша? — посерьезнел Вася.

— Ладно, давайте сначала за светлую память, — я залпом выпил водку. Налил еще, выпил один. Потянулся к бутылке, но Костя молча ее убрал.

— Что с вами, Гриша? — тревожно спросила Елизавета Львовна.

А я не мог сказать ни слова — спазм в горле. Птичка взяла мою руку, нащупала пульс.

— Наташа, возьми из моей сумки валокордин, — попросила она.

— Не надо, уже прошло, — сказал я. И тут же перехватил Мишкин взгляд: в нем было понимание!

— Мишка, ты у нас оракул, — пошутил я. — Может, за меня скажешь?

Мишка ничего не ответил.

— Гриша, — тихо проговорила Птичка, — ты нас пугаешь. Говори.

— Хорошо, — согласился я. — Хотя, ребята, ничего хорошего в этом нет. Андрюшку предал один из нас.

XXIII. ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

(Окончание)

Сказал — и обомлел. Не стану лукавить, месяц готовился к этой минуте, сто раз воссоздавал в уме возможную реакцию, но никак не ожидал, что она будет такой. Теперь, когда все позади, честно признаюсь, что поначалу здорово пожалел и даже струхнул. Я себя переоценил, никакой я, к черту, не психолог. И вообще нельзя играть в такие игры, когда имеешь дело не с прохвостом-маклером или Петькой Бычковым, а со старыми друзьями.

Я ожидал упреков, негодования, даже взрыва ругательств, а ничего подобного не произошло. Наступило молчание, нестерпимо долгое и угнетающее. Только что я говорил чужим голосом, а сейчас на меня смотрели чужие люди. Теперь-то я понимаю, что иначе на тебя не могли смотреть те, которым ты обдуманно и расчетливо плюнул в душу, но тогда это было невыносимо. Минуту назад веселые, жизнерадостные, свои в доску, они молча смотрели на меня, сникшие и постаревшие, будто отгороженные каким-то барьером. И с каждой секундой этого молчания я все больше проникался мыслью, что совершил непростительную глупость, вдребезги разбил все, что было дорого в жизни. Как Андрюшка «Тощим Жаком», я тоже вынес себе приговор: такого они мне не простят. И еще, помню, подумал, что если так и будут молчать или, хуже того, встанут и начнут расходиться — пойду к реке и утоплюсь.

Но меня все-таки пожалели.

— Ты сказал и слишком много, и слишком мало, — начал Вася. — Придется тебе, Гриша, доложить, почему ты решил, что кто-то из нас.

— Чушь собачья! — Это я смягчаю. Володька выругался грубее. — Не для того я сюда приехал, чтоб получить по морде!

— Не тебе одному, нам всем врезали, — сказал Костя. — Давай, Гриша.

Это другое дело, бойкота нет, мне дали слово и должны меня понять. Я подробно, в деталях рассказал обо всем, что предшествовало встрече с Лыковым и о самой встрече. Видя, какое впечатление это произвело, я вставил в диктофон пленку с записью разговора с Лыковым, и мы дважды ее прослушали. Тут очень важны были нюансы — мои вопросы, его ответы, истерический смех.

И снова наступило молчание, но оно уже было совсем иным. Пленка потрясла, в ней была какая-то жуткая достоверность, она обвиняла всех, вместе и каждого в отдельности. Теперь мне уже никак не хотелось топиться, тайна больше не давила, ее тяжесть была разделена на всех.

— Но это немыслимо! — вырвалось у Елизаветы Львовны. — Извините, Гриша, но я не верю ни единому слову этого очень скверного человека.

— Костя, — сказал Вася, — ты поднаторел в такого рода делах, тебе и карты в руки.

— Эмоциями, Елизавета Львовна, ничего не докажешь, — сказал Костя. — Бывает, что даже последний подонок, когда его припрут к стене, говорит правду. А Гриша Лыкова припер, грубым шантажом — но припер. Я тебе, Гриша, аплодирую, с таким джентльменом, как Захар, и я бы допрос поставил примерно так же. Ладно, — Костя с силой ударил ладонью по столу, — к делу. У меня есть два соображения. Первое: профессиональный подлец и провокатор, Захар снабдил Гришу этой версией, чтобы просто ему и всем нам отомстить. Классический пример — взял и подбросил яблоко раздора. Поди проверь! Он ведь не так давно из органов уволился, вполне мог кое-какие материалы из Андрюшкиного досье повыдергивать. Такие случаи бывали, можете поверить на слово — бывали, и не раз. Второе соображение: печенкой чувствую, а я этому органу придаю большое значение, что в лыковской версии имеется какой-то элемент достоверности, в этом меня, Гриша, убедил не столько твой рассказ, сколько пленка. Поэтому предлагаю пока что отбросить первое соображение и сосредоточиться на втором, к первому мы всегда успеем вернуться.

— Пусть будет так, — кивнул Вася. — Но разговор, как я понимаю, предстоит долгий и нешуточный, Гриша выпил, а теперь и я хочу. За Андрюшкину светлую память!

Не чокаясь, выпили, долго закусывали. Такой угрюмой наша компания была разве что тогда, когда взяли Андрюшку: все, как один, пришли, и мы здорово надрались. И разговор у нас был такой, что «Тощий Жак» мог показаться невинной шуткой, каковой он, в общем, и был на самом деле. Но — внимание! — о том разговоре никто не донес! А это значит, что единственной мишенью доносчика был Андрюшка.

Так я и сказал.

— Гриша, — Птичка потемнела лицом, — мне страшно. Ты будто заживо сдираешь с нас кожу.

— Боже мой, — прошептала Елизавета Львовна, — Андрюшка… У кого могла подняться рука…

Костя усмехнулся.

— У меня, у вас, у Птички… у всех нас. Пока что мы все подозреваемые, Елизавета Львовна. Кстати, и ты, Гриша, ты ведь тоже присутствовал.

— Да, — кивнул я. — На равных.

— Не все, Сережа еще в Германии служил, — напомнила Наташа. — Господи, позор какой, я еще утром свечку поставила…

— Не обижайся, Серега, бери удочку и топай на речку, — сказал я. — Ты здесь белая ворона.

— Не уйду! — Серега решительно отмахнулся. — Может, я и виноват перед Натальей, но в такой ситуации я ее не оставлю.

— Твое право, — решил Костя. — Что ж, начнем. Гриша, ты уверен, что Андрюшка читал «Тощего Жака» только нам?

— Уверен.

— И я тоже, — сказала Птичка. — Вечером, когда я пришла помогать Кате, Андрюшка рассказ еще не закончил, а Гриша перепечатывал готовые страницы на «ундервуде», медленно, одним пальцем. Утром, когда я снова пришла помогать — мы лепили пельмени, — Андрюшка сам допечатывал последние страницы. Вечером он нам читал, а на следующий день его взяли.

— С этим ясно, — сказал Костя. — Второй вопрос: не мог ли кто из соседей подслушать?

Вопрос был ожидаемый, я к нему готовился заранее. Вытащил из кармана схему барака, положил на стол.

— Вот здесь была наша комната, угловая. Соседи, дядя Коля с тетей Надей, уехали в деревню, в отпуск. Мы еще радовались, что можно пошуметь и патефон послушать, никто в стену стучать не будет.

— Да, помню, — кивнул Костя. — Вопрос третий: а окно? В июле было дело.

— Тоже отпадает, — сказал я. — Во-первых, перед самым нашим окном вырыли траншею для газа, и, во-вторых, в тот вечер и всю ночь лил дождь, даже ливень. Если помните, Володька прибежал мокрый до нитки, мы ржали, когда он штаны и рубашку на кухне сушил.

— Да, всю ночь, — подтвердила Птичка. — Когда я провожала под утро Елизавету Львовну, Андрюшка набросил на нас плащ-палатку, трофейную.

— Значит, только мы, — расстроился Володька. — Черт бы нас побрал, тошно, ребята, давайте выпьем… И на хрена ты мне позвонил? Еще бы два дня отдыхал от перестройки, отсыпался, загорал. Твое здоровье, Гришка, живи сто лет и радуй друзей.

— Только, чур, не так, как сегодня, — вымученно улыбнулась Наташа.

— Иван Кузьмич заходил, — припомнил Костя. — А, мог бы и не вспоминать, на минуту-другую.

— А если б на час-другой? — проворчал я. — Иван Кузьмич — как жена Цезаря, вне подозрений.

— Опять эмоции, — возразил Костя. — Все мы, выходит, второй свежести? Если б на час-другой, Гриша, я бы извинился перед Героем Советского Союза, но лично съездил бы и привез сюда.

— А где Лыков тогда жил? — спросил Серега.

— Через барак, — ответил Вася. — Сначала в одной комнатушке, а потом получил вторую, рядом со своей, соседу другую жилплощадь выхлопотал, бесплатную.

— Чтобы предупредить вопросы, — волнуясь, сказала Елизавета Львовна, — в этом же бараке жила я с детьми и Вася.

— Нам с вами удобнее всего было: возвратился домой — и в гости к Лыкову, — усмехнулся Вася. — Извините, Елизавета Львовна.

— Замминистра шутят, — без улыбки сказал Костя. — Пока что мы сошлись на одном: кроме нас, рассказа никто не слышал. Установку подслушивающего устройства я считаю слишком маловероятной, хотя бы потому, что и в тот день, и на следующий болтали мы многое, а взяли одного Андрюшку. Да и не такая собралась компания, чтобы техникой ее разоблачать… Словом,

придется разрабатывать версию покойного Захара, да будет земля ему утыкана гвоздями… Процедура, ребята, предстоит неприятная. Много я видывал в жизни всякой мрази, работа такая, но как-то не приходилось сталкиваться, чтоб доносили без всяких на то причин. Чаще всего — что? Ненависть, зависть, ревность, желание выслужиться, доказать свой патриотический настрой… Какая-нибудь причина, иногда совсем малозначительная, но была. Поэтому прямо, в лоб, вопрос: кто из нас питал столь недобрые чувства к Андрюшке, что погубил его доносом? Кто завидовал, кто ревновал, кто хотел выслужиться? Повторяю: процедура до крайности неприятная, но необходимая. Настаиваю на одном: друг друга не щадить, кто чего не вспомнит — припомним за него. И — никаких эмоций, только факты, без лермонтовского «холодного рассудка» мы ничего не выясним.

— Господи, — жалобно произнесла Елизавета Львовна, — как это жестоко…

— Все готовы? — спросил Костя. — Предлагаю начать с меня. В восьмом классе был с Андрюшкой на ножах, ревновал к Кате. Из-за этого дрался с Гришей, потом примирился с обоими, но червячок остался. Поэтому не пошел вместе с Гришей, Андрюшкой и Васей на фронт,

пробился самостоятельно. Сразу после войны удачно женился, дружба возобновилась, без всяких червячков. Судите сами, был ли у меня повод писать донос.

— Ты стал служить в органах, — напомнил Володька. — По вашим писаным или неписаным правилам ты был обязан доложить об идеологически вредной болтовне.

— Отчасти верно, — согласился Костя. — Отчасти — потому, что милиция и госбезопасность все-таки не одно и то же. Мы их не очень любим — и за то, что их куда лучше обеспечивают, и за чванливую самоуверенность, и за то, что мы занимаемся черной работой, а они обычно в перчатках… Я, конечно, имею в виду внутренние дела, а не Зорге, Абеля и подобных им уважаемых людей. Лично я по своей охоте на контакт с госбезопасностью никогда не выходил. Но вы имеете полное право не верить мне на слово.

— Ты уверен, что тогда, после войны, перестал любить Катю? — спросил Вася.

— Нет, — прямо ответил Костя, — я в этом уверен не был. Наверное, я и тогда ее любил, я и сейчас ее вспоминаю…

— Как видите, повод у Кости имелся, — сказал я. — Но донос написал не он.

— Эмоции или факты? — спросил Володька.

— Факты. Он здорово перепил, мы боялись его выпустить — он был в форме и при оружии. Под утро мы уложили его спать, а потом я проводил его в Химки, на электричку — его мать тогда жила в Фирсановке.

— Алиби, — согласился Вася. — Костя, у меня тоже был повод. Ребята, кто знает, не последний ли это наш разговор, давайте в открытую. Вы все знаете, я любил Птичку, Андрюшка дважды ее отбил, в школе и на фронте. Не скрою, я сильно переживал. А потом, после войны он ее оставил, когда вернулась Катя. Прости, Птичка, дело интимное, ты продолжала его любить и мне отказала. Вскоре я женился на Гале, и лишь тогда обида стала утихать… В отличие от Кости, алиби у меня нет — я ушел домой часа в три ночи, разболелась голова.

— Ты можешь доказать, что ушел сразу домой, а не к Лыкову? — спросил Костя.

— Нет, не могу, — подумав, ответил Вася. — Разве что… Катя спросила, нет ли у меня уксуса для пельменей, и пошла со мной. Я разбудил мать, она нашла уксус, и я проводил Катю обратно. Потом вернулся и улегся спать, но доказать этого не могу, мать давно умерла, других свидетелей нет.

— Вася, — волнуясь, сказала Птичка, — ты тоже меня извини… Ты сказал, что потом, после Гали, обида стала утихать… Ты не испытывал неприязни к Андрюшке?

— Нет, не испытывал, — сказал Вася. — Гришу я всегда любил больше, но и Андрюшку тоже, хотя порой завидовал его счастливому характеру, тому, что к нему все тянулись, да и его литературному дару — ведь мы все верили, что он станет писателем.

— Есть еще один факт, который против тебя, — сказал Костя. — Ты стал быстро делать карьеру, хотя мы знали, что никакой мохнатой руки у тебя не было. Госбезопасность частенько помогала полезным людям. Так что ты, Вася, остаешься подозреваемым… Твоя очередь, Птичка. Вы с Андрюшкой несколько лет любили друг друга. Он тебе изменил. Я знаю много случаев, когда

женщины мстили за измену, и очень жестоко, женщины, как правило, измен не прощают. Ты простила?

— Очень трудный вопрос, — ответила Птичка. — Не знаю…

— Ты продолжала любить его до конца?

— Да.

— Ты надеялась, что он вернется к тебе?

— Я бы его не приняла… Особенно после рождения Тонечки.

— Тогда скажи: что ты делала после того, как проводила домой Елизавету Львовну?

— Я ушла к себе.

— Со мной, — добавил я. — Птичка ушла с Елизаветой Львовной в плохом настроении, а когда у нее плохое настроение, то и у меня тоже. Я стоял у барака и ждал. Когда у Елизаветы Львовны погас свет, вышла Птичка. Она долго плакала, я утешал ее и проводил домой. Она легла, я дождался, пока она уснула, и ушел.

— Птичка, когда ты покинула Елизавету Львовну, ты на минуту, на полминуты не заходила к Лыкову? — спросил Костя.

Птичку передернуло.

— Я всегда испытывала к нему стойкое отвращение.

— Это не ответ, — сказал Костя. — Но я думаю, хотя это и эмоции, что ты не заходила, однако, возможно, к этому придется вернуться. Гриша, а ведь тебя долго не было. Мы еще не успели как следует надраться, ждали тебя. После того, как ты проводил Птичку, ты не заходил к Лыкову, Гриша? Или до того, как проводил?

— Нет, — ответил я. — Но доказательств у меня нет.

— У меня они есть, — сказала Елизавета Львовна. — Я видела, что Гриша ходит под дождем, хотела

его позвать, но Игорь и Юрик спали, Птичка плакала, я не позвала… не позвала… И потом в барак никто не заходил, никаких шагов… никаких…

Я неотрывно смотрел на Елизавету Львовну. Лицо ее исказилось, она провела рукой по лбу, будто что-то вспоминая… В ясновидцах я никогда не числился, но у меня вдруг возникло и стало бурно нарастать предчувствие того, что весь предыдущий разговор был абсолютно лишним и круг сузился до предела. Даже не предчувствие, а пока что ничем не обоснованная уверенность, что в этом кругу остаются два человека, Елизавета Львовна и Мишка. Наверно, в минуты высшего нервного напряжения в мозгу происходят какие-то явления, которые в обиходе и называются ясновидением; я уже был уверен, что между Елизаветой Львовной и Мишкой протянута какая-то ниточка. Какие-то слова Елизаветы Львовны… какие-то недавние разговоры с Мишкой… Почему он сидит, как воды в рот набравши, с мрачнейшим лицом и опущенными вниз глазами? Почему он вздрогнул, когда Елизавета Львовна стала про меня рассказывать?

И вдруг меня озарило — будто луч прожектора выхватил из темноты наш тогдашний праздничный стол, и я увидел всех, кто за ним сидел.

С этого мгновения я понял все. И весь дальнейший разговор воспринимал уже механически.

КОСТЯ. Володя, мы знаем, при каких обстоятельствах ты потерял руку. Скажи, ты действительно примирился с Андрюшкой?

ВОЛОДЬКА. Не до конца… Все-таки, ребята, где-то заноза сидела. Головой понимал и простил, а пустой рукав то и дело напоминал.

КОСТЯ. Когда ты ушел домой?

ВОЛОДЬКА. Можно ответить по-другому? Я и не знал тогда, кто такой Лыков, ребята мне о нем никогда не рассказывали.

КОСТЯ. Допустим, что не знал. Так когда же ты ушел домой?

ВОЛОДЬКА. Тьфу ты, дьявол, даже не помню, принял я хорошо… Может, кто меня провожал?

НАТАША (ворчливо). Не тебя, а ты меня провожал! Хорош гусь, в автобусе тебя развезло, со стыда готова была сгореть. И не бросать же на улице, домой привезла, змеи соседки потом Сереже накапали, что я с чужим мужиком связалась.

СЕРЕГА. Точно, накапали, брал за воздухопровод.

НАТАША (покорно). Брал… Господи!

Елизавете Львовне стало плохо. Над ней захлопотали Птичка и Наташа, с помощью Васи и Кости отнесли на веранду, уложили на тахту… Дальше — по памяти, пленка кончилась.

— Зря ты, Гришка, затеял эту бузу, — буркнул Володька, — попал пальцем в небо…

Он еще что-то говорил, потом вернулись Вася, Костя и Птичка, тоже что-то говорили, кажется, что ничего страшного, простой обморок, но я их не слушал.

— Костя, — сказал я, — дай слово.

— Валяй, — устало разрешил Костя.

— Память, ребята, у нас дырявая, стариковская… Вот Елизавета Львовна постарше нас, но вспомнила, а мы бродим вокруг до около… Мишка, ты ведь тоже вспомнил, а, друг?

Мишка стал очень бледен.

— Мишка, — продолжал я, — или я последний кретин, или ты сейчас же, сию минуту что-то нам расскажешь. Ты ведь не предавал Андрюшку?

— Нет.

— Знаю, что не ты. Но донос был?

— Был, — коротко ответил Мишка.

Все вскочили.

— Был, — повторил бледный Мишка.

— Ты в этом уверен? — не скрывая волнения, спросил Костя.

— Да, — ответил Мишка. — Я его видел.

Я-то уже знал, чей донос, но остальные еще не догадывались.

— Почему ты молчал? — заорал Володька. — Имя!

— Тише, — попросил Мишка.

— К черту! — Володька грубо выругался. — Хоть во всю глотку ори — кто? Ну, ткни пальцем — кто?!

— Ради бога, тише, — умоляюще проговорил Мишка. — Елизавете Львовне и так плохо.

— Не верю… — еле слышно пролепетала Птичка.

— И правильно делаешь, что не веришь, — сказал я. — Мишка не зря просит, тише, ребята. Рассказывай.

И вот что рассказал Мишка.

Через три дня после ареста Андрюшки Мишка шел домой с педсовета, его остановили двое, предложили сесть в машину и привезли на Лубянку, к Лыкову. В кабинете был еще один человек с внешностью громилы, который сидел сбоку. Лыков многое припомнил Мишке: и «врага народа» отца, от которого Мишка не пожелал отказаться, и дружбу с идеологическими диверсантами братьями Аникиными, один из которых публично клеветал на товарища Жданова, а другой сочинял антисоветские пасквили, и прочее. Поэтому, предупредил Лыков, перед Мишкой имеются два пути: первый — отправиться на лесоповал лет на десять, а второй — чистосердечно доложить, как проходил антисоветский шабаш на дне рождения у Аникиных, кто и что говорил. Мишка ответил, что быстро, с первой чарки захмелел и ничего не помнит, после чего Лыков мигнул сидевшему сбоку громиле и тот дважды ударил Мишку, под ребра и в живот. Мишка упал, его вырвало, громила взял его за шиворот и усадил на стул, а Лыков снова спросил, не выбрал ли Мишка себе свой путь. Мишка повторил, что ничего не помнит, Лыков стал угрожать, вытащил из ящика стола и показал пистолет, но тут зазвонил телефон, Лыков снял трубку. Наверное, услышал что-то для себя приятное, потому что неожиданно пришел в хорошее настроение, сделал знак громиле, и тот ушел, и завел с Мишкой задушевный разговор о том, что каждый честный советский человек должен помогать органам в их борьбе с врагами народа, и он, Лыков, верит, что Мишка все припомнит и позвонит по этому — он дал бумажку с номером — телефону. Ну а если не припомнит и не позвонит — пусть пеняет на себя. Затем дал подписать бумагу о неразглашении, добродушно поведал о том, что происходит с теми, кто разглашает, и отпустил.

— Я думаю, что его повысили, перевели в другое место и он просто обо мне забыл, — продолжил Мишка. — Но это не все. Пока он говорил по телефону, я успел взглянуть на лежавший на столе листок бумаги. И я узнал почерк…

— Чей? — сдавленно спросил Вася.

— Павлика Морозова, — сказал я. — Верно, Мишка?

— Да, — кивнул Мишка. — Я узнал почерк моего ученика, Игоря Волохова. Но думаю, что подписали двое, Игорь и Юрий, они крепко держались друг друга.

— Почему ты столько лет молчал? — сурово спросил Вася.

Мишка понуро опустил голову.

— Я… боялся…

— Я сама позвала их на пельмени! — хватаясь за голову, воскликнула Птичка. — Они сидели целый час, ели и слушали! Будь я проклята! Будь я проклята!

— Простите меня, — скорбно сказал Мишка, — я боялся…

— Будь я проклята! — в голос рыдала Птичка. — Любимого… погубила… своими руками!..

Я сел рядом и стал гладить ее по голове.

— Плачь, родная, — говорил я, и у самого глаза были на мокром месте, — выплачь наше горе… Давайте, ребята, напьемся, авось станет легче. Не вернуть нам Андрюшку, мир его праху…

Так и закончилась эта история. Не стал я мстить — и Елизавету Львовну пожалел, и ее ни в чем не повинных внуков. И вообще не по душе мне мстительность, что-то в ней есть низменное, никого и никогда она не сделала чище и благороднее. К тому же не так уж долго осталось топтать землю, и за то время, что осталось, мне очень нужно «посеять доброе, вечное» в Андрейкиной душе и любить старых друзей. Теперь уже ничто нас не разлучит — «проверено, мин нет».

Примечания

1

* Аббат Сийес — активный деятель французской буржуазной революции.

2

*, ** — Отчеркнуто синим карандашом.

3

*, ** — Отчеркнуто синим карандашом.

4

*, ** Оба этих абзаца отчеркнуты синим карандашом.

5

*, ** Оба этих абзаца отчеркнуты синим карандашом.

6

*** Против абзаца на полях поставлен восклицательный знак.

7

* Отчеркнуто красным карандашом и стоит восклицательный знак.

Content

Санин Владимир Маркович Старые друзья

Владимир Санин СТАРЫЕ ДРУЗЬЯ

I. ТРОЕ В КУПЕ Рассказ

СТАРЫЕ ДРУЗЬЯ Повесть

II. РАЗРЕШИТЕ ПРЕДСТАВИТЬСЯ

III. НА ТОЛКУЧКЕ (Взято из кладовки)

КОЕ-ЧТО ИЗ ПРОШЛОГО, МОНТЕНЬ И СОВЕТ ВЕТЕРАНОВ

IV. КАК Я СТАЛ КВАЗИМОРДОЙ

V. АЛЕКСЕЙ ФОМИЧ

VI. ИЗ КЛАДОВКИ

МАЛЬЧИШКИ ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

VII. КОРОЛЕВСКИЕ МУШКЕТЕРЫ НА БРЯНСКОМ ФРОНТЕ

VIII. ПТИЧКА И МЫ (Сбивчивые воспоминания и размышления)

IX. ПТИЧКА НА СВОБОДЕ, МИШКА-ПУШКИНИСТ И ОПЕРАЦИЯ «БЛУДНЫЙ МУЖ»

X. ВЕЧЕР С МЕДВЕДЕВЫМ

XI. ИЗ КЛАДОВКИ (Как мой братишка оконфузился)

XII. ДЕНЬ С АНДРЕЙКОЙ

XIII. КАК МЕНЯ НЕЗАСЛУЖЕННО ОБЛАЯЛИ

XIV. БАБА ГЛАША И ПЕТЬКА БЫЧКОВ

XV. ЧЕЛОВЕК, КОТОРОМУ НАДОЕЛО ВРАТЬ

XVI. ТРЕШКА (Из кладовки)

XVII. МИШКА-ПУШКИНИСТ И ФЕНОМЕН ПАВЛИКА МОРОЗОВА

XVIII. ПТИЧКА.

XIX В ИСПОЛКОМЕ

XXI. «ТОЩИЙ ЖАК» (Из кладовки)

XXII. ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

XXIII. ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ (Окончание)

Примечания