Александр Талал

Влюбиться в эльфа и остаться в живых

© Талал А., 2013

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2013

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Пролог

Шерше ле Гоблин!

– Ну что же ты никак не заснешь?

– Мам, а расскажи мне сказку!

– Какую?

– Про Гоблина!

– Опять?

– Опять.

– Ну хорошо. Давным-давно, восемьсот лет назад…

Средний человек об этом не догадывается, но статистически сказка о Гоблине является самой популярной в мире. Скорее всего, по той причине, что в определенных кругах является единственной сказкой, не позаимствованной из других культур, знакомой с детства каждому, и за эти – довольно обширные, надо сказать, – круги никогда не выходит. Знают там и другие, чужие сказки – и о Золушке, и о Красной Шапочке, и о том, что плохие всегда получают по заслугам. Ведь они (те, кто с детства так любит слушать сказку о Гоблине) живут среди нас. Но средний человек никогда не услышит от них именно эту сказку, не потому что он средний, а потому что человек.

Давным-давно, восемьсот лет тому назад, жил да был лесной Гоблин. Было в нем росту всего двенадцать вершков, и на вид он был весьма неприглядным. Но свои внешние данные маленький Гоблин компенсировал сполна умом и проницательностью, благодаря чему сумел достичь довольно высокого положения: он служил придворным советником сразу у двух принцев – Принца Оркского и Принца Эльфийского. В те времена орки и эльфы жили в мире, весело и беспечно – история эта произошла очень давно. Так давно, что неотесанные орки тогда еще ездили на волках, хотя эльфы уже несколько веков как катались на колесницах. Иными словами, восемьсот лет назад.

Несмотря на то, что оба народа мирно сосуществовали и претензий друг к другу не имели, за двойную службу Гоблина прозвали двуликим. Положа руку на сердце, никто не имел претензий и к Гоблину тоже, по крайней мере, к его работе на два двора, с которой, к слову, советник справлялся превосходно. Но какой же уважающий себя эльф провозгласит публично, что сторонится маленького Гоблина из-за его невзрачности? Какой орк не постесняется обнародовать свое презрение к облику несчастного и тем самым узаконить неравноправие, возвести его в ранг дозволенного, в век, когда оба народа так гордились своей открытостью, миролюбием, справедливостью? И когда Гоблин направлялся со службы в лес через рыночную площадь, торговцы и покупатели, прохожие и зеваки отворачивались, стесняясь его маленького роста и отталкивающей, по их меркам, наружности, шептались подозрительно, а чаще всего старались просто не замечать его. Так удобнее.

Каждый вечер, возвращаясь в свое мрачное жилище в лесной глуши, Гоблин подкрадывался к старому, потемневшему зеркалу, надеясь на что-то новое и приятное, страшась увидеть то же, что и всегда, и подолгу вглядывался в свое отражение, не находя ответов и решений. В нем кипело негодование… Он никак не мог понять, почему он не такой, как все; он ненавидел зеркало и себя в нем. Однажды, после особенно подавляющего дня, снова и снова рассматривая в мутном стекле при тусклом мерцании свечи все те же нелюбимые черты – торчащий хохолок редких волос, зеленоватая кожа, глазки как у лемура, уши как у летучей мыши, перепончатые лапки – Гоблин сорвался. Злобно оскалившись, он замахнулся что было сил и ударил кулачком по зеркалу. Звякнуло стекло; кривая трещина разделила зеркало надвое. Какова ирония: он хотел раз и навсегда избавиться от своего отражения, отражения неприглядного и никем не любимого карлика – но теперь на него смотрели сразу два Гоблина! Несчастный всхлипнул от отчаяния – и вдруг хрипло захохотал, переводя взгляд от одной фигуры к другой. «Двуликий Гоблин! – кричал он, показывая пальцем. – Двуликий Гоблин!..»

Говорят, что на следующий же день Гоблин уволился, решив начать новую жизнь, и оба двора – Эльфийский и Оркский – остались без советника.

Говорят, что вскоре после этого началась война между орками и эльфами, и вражда этих двух народов продолжается и по сей день. Смутное было время… Известно только, что оба Принца погибли при загадочных обстоятельствах – с этого все и началось. А Гоблин винил себя; в надежде исправить свою репутацию и понравиться всем, он лишил правителей мудрого наставника. Испугавшись, Гоблин скрылся. С тех пор его никто не видел.

Говорят, что он до сих пор бродит среди нас, боясь показаться на глаза.

И еще говорят, что только он знает, из-за чего началась война восемьсот лет тому назад.

– И еще говорят, что только он знает, из-за чего началась война восемьсот лет тому назад…

Как и все ее соплеменники, Катерина Бурмистрова знала историю Гоблина наизусть и к тому же давно уже вышла из того нежного возраста, когда сказка завораживает, пробуждает первобытные страхи в детском воображении, вызывает искреннее, эпическое восхищение. Тем не менее отца она слушала терпеливо и даже старалась уловить в сотни раз слышанном рассказе то же баюкающее очарование, что звучало в нем когда-то из уст матери. Александр растил ее заботливо, но неумело, и, как ноют у солдат отрезанные конечности, свербела в его сердце та часть, которая любила теперь уже безответно; он цеплялся за потерянный рай прошлого, когда на Катиных корявых детсадовских рисунках держались за руки три человечка, и цеплялся, в том числе, за сказку про Гоблина, словно пытался вернуть время назад. И, возможно, именно потому, что настойчиво повторял сказку изо дня в день до сих пор, на годы и годы дольше, чем другие родители, – возможно, именно поэтому Александр задумался не так давно о положении вещей в его ведомстве, постепенно сумел увидеть установленный и не вызывавший вопросов порядок в новом свете и ужаснулся. Два года назад он начал что-то вроде расследования, о котором его дочери не было ничего известно, для ее же блага.

– Папа, мне уже девятнадцать лет, – сонно пробормотала Катя из-под одеяла, не открывая глаз и стараясь не придать своим словам нечаянной резкости. – И никаких гоблинов не бывает.

– Но ведь на то она и сказка, чтобы про то, чего не бывает, – его-то волновала именно эта история, особенно сегодня, по причинам опасным и влекущим за собой далеко идущие последствия. Александр Бурмистров посмотрел на темный город в огнях за окном; холодную мартовскую ночь тут и там кутали отрезы снежной бязи. Чего ему ждать от сегодняшней таинственной встречи? Катя заворочалась и повернулась на другой бок; ее золотистые волосы рассыпались по подушке – тот же оттенок, что и у короткой стрижки отца.

– Рассказал бы что-нибудь взрослое… Типа, про Золушку. Чтобы в конце свадьба.

Отец улыбнулся. Глядя на дочь, он успокаивался, чувствовал в себе уверенность, уверенность в затеянном. Но сегодня ему необходимо оставить ее. Возможно, насовсем. Потому что есть дела, масштаб которых требует личных жертв от сильных людей.

– Хорошо, – кивнул Александр, – завтра. Сейчас мне нужно уйти.

– Ты скоро вернешься?

Он ответил, не задумываясь:

– Конечно, скоро.

В полудреме Катя сладко потянулась, губы расплылись в улыбке. Стараясь не скрипеть стулом, Александр поднялся, достал из кармана кожаной куртки конверт и опустил его на тумбочку рядом с Катиной кроватью. «Милая моя Катенька! Если я сегодня не вернусь домой, у меня к тебе будет важное поручение…» – так начиналось это письмо.

Прикрыв дверь спальни так, чтобы полоска света из прихожей падала поперек кровати, разрезая темноту комнаты надвое, Александр обулся и по привычке прихватил свой бейджик – «Начальник службы безопасности». Он замер на секунду, заметив на бейдже крохотную наклейку в виде выпуклой ромашки. Его глаза снова потеплели. «Может, ей и девятнадцать, но она все еще такой ребенок! Как ей жить дальше, если со мной что-нибудь случится?»

Погладив ромашку пальцем, он прикрепил бейджик на куртку, вышел из квартиры и тихо защелкнул входную дверь.

Александр шел на встречу с Гоблином.

* М * И * С * Т * Е * С * Е * Б * Р * Е *

Торговый центр Александр нашел без труда: он часто проезжал его по дороге на службу. Магазины и кафе уже были закрыты, но подземная парковка все еще работала для посетителей ночного сеанса кинотеатра на последнем этаже. Служебный «Лексус» он предусмотрительно поставил между выездом на улицу и ближайшей дверью на лестницу, оставляя пути отступления; свободных мест было хоть отбавляй – редкие автомобили мерцали в бледном неярком свете люминесцентных ламп.

Александр захлопнул дверь «Лексуса»; звук гулко прокатился по бетонному подземелью парковки и умер в тишине. Он облокотился на дверь и приготовился ждать; возможно, напрасно. Гоблин не появлялся никому на глаза восемьсот лет. С чего вдруг он поддастся на уговоры Бурмистрова?

Прошло два года с тех пор, как он начал поиск Гоблина, благоразумно выбрав Интернет себе в помощники. Зарегистрировавшись под псевдонимом во всевозможных социальных сетях, «аське», на сайтах знакомств, в «ЖЖ» и даже на форумах ролевиков, реконструкторов и толкиенистов, он оставлял везде криптические послания, вроде: «Дорогой Г.! Восемьсот лет тебя не видел! Где ты? Очень нужно поговорить. Ничего не бойся, кто старое помянет… Свяжись со мной». Или: «Ты винишь себя в конфликте. Напрасно, ты ни в чем не виноват. Несмотря на твой маленький рост, ты слишком высокого мнения о последствиях своих поступков;) Шучу, не обижайся. Ты не знаешь меня, но мне очень нужна твоя помощь. Есть шанс все исправить, и только ты можешь это сделать».

Что именно нужно исправлять и как – в этом Александр пока что не отдавал себе отчета. Сначала сказка о Гоблине была для него просто элементом фольклора, байкой, традицией. Потом превратилась в автоматическое, невдумчивое повторение набора фраз по накатанному. И только проговаривая слова сказки в лохматый пятитысячный раз, он вдруг споткнулся на середине предложения, увидев в ней потаенное многогранное пространство. Сказка ожила для него, задышала, как коллекция марок в родительском доме, забытое наивное увлечение школьника, не более чем кратковременное хобби, на годы запертое в шкафчике ничего не выбрасывающей бабушки или мамы, в очередной редкий визит неожиданно оказавшееся пластом истории, летописью юности, свидетелем эпохи, мнемоническим оборотом, запускающим нахлын воспоминаний, откровений. «Говорят, что Гоблин до сих пор бродит среди нас, боясь показаться на глаза! – твердила сказка. – Говорят, что только он знает, из-за чего началась война восемьсот лет тому назад!»

В ту ночь он плохо спал, а всю последующую неделю существовал, как зомби в тумане, глядя на каждую деталь привычной рабочей рутины будто впервые и начиная ощущать нутром, что в ведомстве его начальника и правителя Макара Филипыча многое в корне не правильно.

После месяцев молчания Александру осторожно написали, и он долго убеждался, что это не розыгрыш и не провокация. В результате долгой переписки Гоблин согласился на встречу и сам выбрал точку. Но Александру было неспокойно.

Его опасения оправдались.

На другом конце парковки послышался рев мотора мчащегося автомобиля и визг тормозов на поворотах. Бурмистрову была знакома манера вождения; точно так же и он сам гонял свой «Лексус», когда совершал арест. Видимо, Корней за рулем, Корней, которого он сам всему учил. «Спугнули… Они спугнули Гоблина… – крутилась мысль в голове, – все потеряно, его больше не выманить…» Летевший к нему между бетонными колоннами автомобиль был личным белым лимузином Макара Филипыча с мигалкой на крыше. В груди похолодело: «Сам пожаловал… Орать будет…» Почему-то именно ярости Макара Филипыча Александр боялся в этот момент больше, чем расправы. С какого перепуга он решил, что справится в одиночку? Слишком велик масштаб происходящего, а он замечтался, как мальчишка, решил спасти мир единолично. Готовился к этому два года – и все надежды рухнули в один миг. Александр дернул было ручку «Лексуса», но от накатившей слабости и отчаяния так и остался на месте, безвольный, апатичный. Тренированное сознание начальника службы безопасности включило анализ и переоценку сложившегося положения и вывело, что так, возможно, даже лучше. Авось пронесет. Никто не знает, зачем он здесь. Факт измены существовал лишь в его помыслах и намерениях, а потому был недоказуем. Факт же попытки бегства выглядел бы, мягко говоря, подозрительно.

Лимузин «Роллс-Ройс Фантом» – Макар Филипыч уважал все английское, в частности, автомобили и Шекспира – резко вильнул вправо, влево и затормозил, наискосок перегородив проход своей массивной тушей и слепя Александра ксеноновыми фарами. Коротко, словно с издевкой, квакнула и затихла сирена; мигалка продолжала крутиться, по стенам плясал хоровод голубых бликов. Александр не ошибся – за рулем сидел Корней и щурился на него не без удовольствия.

Четыре двери распахнулись одновременно; вслед за Корнеем из машины показались еще трое телохранителей в костюмах, все с одинаковыми белокурыми стрижками полубокс, и каждого Александр прекрасно знал. Только, похоже, на этот раз никто не собирался исполнять его приказы.

Пока Петя – тридцатилетний широколобый охранник с мощной шеей и глубоко запрятанными признаками интеллекта – придерживал правую заднюю дверь для самого, сдвинув в сторону полу пиджака и с незанятой рукой наготове у кобуры, оружие Корнея и двоих других уже было нацелено на Бурмистрова. Александр спокойно – будь что будет – рассматривал пистолеты. Корней всегда любил выпендриться – его любимицей была красочная тарахтелка в стиле Звездных Войн – при нажатии курка автомат издавал различные космические звуки и мигал лучиком света. Александр сам помогал Корнею подобрать личное оружие, и тот практически отнял последний экземпляр у девятилетнего мальчика в «Детском мире». Суровый Матвей с сединой на висках предпочитал металлический «Глок» с пистонами. Охранник помоложе, Серый, давно облюбовал себе ярко-синий водный бластер, который был доступен лишь по Интернету, да и то не всегда. Правда, для перезарядки следовало бы таскать с собой запасный контейнер с водой, одними батарейками здесь было не обойтись, но Серого это не смущало. За ненадобностью оружие пускалось в ход нечасто, и одного заряда, как правило, оказывалось достаточно.

Охране Макара Филипыча нужно было держать марку, и телохранители предпочитали вооружение, внешне имитирующее настоящие пистолеты и автоматы. Но в отличие от реальных, заводских «калашей» и «ТТ», пусть и с лицензией на ношение, поливалка Серого не давала милиции поводов держать Филипыча и его команду на своем радаре. Именно Александру пришла в голову эта идея в 1991-м, спустя время обеспечив ему пост начальника охраны. На фоне бандитских разборок и уличных войн служба безопасности Макара Филипыча выглядела невинно, а если правдоподобно выполненный Матвеев «Глок» и привлек бы внимание патруля, то, разумеется, оказался бы подарком для сына. Непосвященные понятия не имели, что амулеты, имевшиеся у каждого из телохранителей, как вот Петины наручные часы «Омега» или запонка у Корнея на рукаве, превращают пластиковые игрушки в грозное оружие.

Зная поэтому, что в силу привычки ищейки Филипыча в первую очередь будут искать его «беретту» с шестимиллиметровыми пульками и лазерным прицелом на батарейках (магазин – 30 патронов, темп стрельбы – 650 выстрелов в минуту, отличный ствол китайского производства), Александр сам, не дожидаясь приглашения, аккуратно достал автомат из-под куртки двумя пальцами за ручку. Отобрав «беретту», Корней небрежно похлопал его по спине и поясу и повернулся к лимузину:

– Чистый, Макар Филипыч!

Принц неспешно нащупал асфальт ногой в лакированном туфле, затем показалась пола английского пальто из верблюжьей шерсти и, наконец, белокурая, почти платиновая шевелюра, убранная в шикарный хвост до лопаток. На вид Филипычу было около пятидесяти, на деле намного больше, и он молодился, как умел. Принц выпрямился, посмотрел Александру в глаза и с театральным разочарованием произнес:

– И ты, Брут? – Сделав несколько вальяжных шагов в сторону Бурмистрова, он выдержал паузу и добавил, качая мудрой, налакированной головой: – Начальник моей личной охраны! Собирает на меня компромат! Куда катится мир? – последний вопрос был адресован телохранителям. – Никто не знает?

Охрана добросовестно подумала, но теорий выдвигать не стала. Протянув холеную руку, Макар Филипыч сорвал бейджик «Начальник службы безопасности» с куртки Александра и, не оглядываясь, метнул его через плечо.

– Корней, поздравляю. Теперь это твоя должность.

Когда после особенно жестокой стычки с противником погиб молодой сотрудник охраны Принца, заявление Корнея на поступление на службу к Макару Филипычу в числе других попало на стол к Бурмистрову. Александр отмел его кандидатуру, но Филипыч настоял. Ему понравилось, как Корней рифмуется с Матвеем, ветераном команды. Он вообще хотел теперь набирать телохранителей только по этому принципу и даже собирался уволить Александра или, на крайний случай, переименовать его в Александрея, но когда народ прослышал, самые рьяные, чтобы попасть на престижную службу к самому Филипычу, стали в срочном порядке повально превращаться в Вахромеев, Дорофеев и даже Сельдереев. Принц задумался, приписал эту внезапно дурацкую идею кому-то другому, уволил незадачливого и таким образом в очередной раз героически спас положение.

Корней в итоге оказался смышленым и способным парнишкой, но скоро Александр понял, что за его старанием стоят лишь карьерные соображения, желание быть замеченным, выслужиться, прибиться к сильнейшим. Теперь он получил такую возможность, подумал Александр, глядя не без горечи, как Корней с довольной ухмылкой прикрепляет бейджик на пиджак. Он узнавал в Корнее самого себя двухлетней давности. Нет, карьеристом он никогда не был, и заискивающим, безоговорочно преданным псом тоже. Он был слеп, как и Корней сейчас, он занимал себя ерундой вроде оптимизации тактик предотвращения вражеских диверсий, его светлую светловолосую голову никогда не посещала тревожная мысль о том, что «запахло жареным в Датском королевстве», как сказал бы сам Филипыч. И пусть его ерунда уступала в ерундовости и мелочности корнеевским интрижкам, по большому счету они были как два лакея – один полирует хозяйское серебро, другой крадет его, и все это в горящем поместье, потому что хозяин страдает от пиромании.

– У тебя есть последняя возможность избежать наказания, – продолжал Принц, понизив голос. – Тебе удалось найти десятый октагон? Я все прощу за десятый октагон.

Ответить Александр не успел. Парковка наполнилась рыком еще одного мощного мотора. Отливая лоснящимся масляно-сизым поверх черного, автомобиль ворвался на этаж. «Вот это да! – поразился Бурмистров, узнавая и эту машину. – Оба Принца на одной парковке! Заклятые враги встретились… Но как? Почему?» Он прокручивал варианты, наиболее соблазнительным из которых было предположение, что разведка вражеского Принца, Федора Афанасьевича, донесла тому о готовящейся расправе над начальником безопасности Макара Филипыча, и Федор Афанасьевич дал приказ вызволить Бурмистрова, действуя по принципу «враг моего врага – мой друг».

При виде вороного «Кадиллака ДеВилль» – личного лимузина Федора Афанасьевича – белокурая охрана снова повыдергивала оружие, загораживая собой Макара Филипыча и криками приказывая водителю остановиться. Лица у всех выглядели озабоченными и перепуганными: не каждый день глава враждебного народа врывается в помещение, где находится их Принц. «ДеВилль» затормозил, чуть не въехав в столб; черноволосые сотрудники службы безопасности Федора Афанасьевича повыскакивали из машины, заняв позиции за открытыми дверями лимузина… Замелькали бластеры, «кольты» и шерифская винтовка «винчестер» из детского набора «Дикий Запад». Еще тогда, в девяносто первом, охрана оппозиции неожиданно быстро просекла и переняла остроумную тактику игрушечного арсенала. «Сейчас начнется», – подумал Александр, подыскивая укрытие.

– Отставить! Успокоиться всем! – властный глас Макара Филипыча заглушил разнобой угроз и ругательств. Словно вторя ему, из недр новоприбывшего «ДеВилля» раздалось усталое и капризное:

– Ну не надо трагизма! Спрячьте оружие немедленно.

Охрана по обе стороны баррикад умолкла; все замерли с пистолетами наперевес в напряженном ожидании. Федор Афанасьевич носил свои черные с проседью волосы плоским ежиком и отдавал предпочтение всему американскому, за исключением литературы, в этой сфере облюбовав японские хокку. На ногах чужого Принца красовались ковбойские сапоги из змеиной кожи; черный плащ был скроен наподобие сюртука; виски украшали короткие баки. Александра ждал еще один сюрприз: в руке Федор Афанасьевич сжимал бронзовую ручку, закрепленную на крышке обитого красным бархатом потертого сундука. Этот самый сундук Бурмистров знал как свои пять пальцев и несчетное количество раз видел у Макара Филипыча – в кабинете, в машине, в резиденции; порой Макар Филипыч ни на минуту не расставался с сундуком, а затем сундук куда-то пропадал без следа на несколько дней. Что связывает Принцев двух ненавидящих друг друга народов? Что они затеяли?

Охрана расслабилась; белобрысые угрюмо дырявили взглядами брюнетов, с оружием на всякий случай наголо, но опасная ситуация миновала, хотя никто толком и не понимал почему. Не говоря ни слова, Федор Афанасьевич подошел, щелкая каблучками, к Макару Филипычу и встал рядом, за его плечом, а Макар Филипыч даже не обернулся на него. Теперь взгляды обоих Принцев пристально изучали Александра. От близости двух могущественных правителей под рубашкой пробежал холодок. Идентичные властные глаза, не терпящие возражений, под разного цвета бровями; сурово сжатые в тонкую полоску губы. Александру подумалось, что власть имущие приобретают схожие черты, выражения лица, мимику. Его недавний начальник Макар Филипыч первым нарушил тишину:

– Итак, Саша. Вернемся к нашим баранам. Я поручил тебе найти десятый октагон.

Терять Александру было нечего. Оставалось лишь разузнать побольше и надеяться на лучшее.

– Вам все равно не скрыть правды, – Бурмистров решить блефовать. Он и сам не знал всей правды. – Даже если вы от меня избавитесь…

– …Гоблин всем все расскажет! – перебил Макар Филипыч и хохотнул, приглашая охрану присоединиться к шутке. Корней засмеялся первым, вслед загоготали остальные. Принц шагнул вперед и оказался почти вплотную к Александру.

– Ну что ты как маленький? Пора уже знать, что Гоблина не существует. Это я тебе писал, Саша. Я.

Пока Александр переваривал нанесенный ему удар, Филипыч обернулся к Корнею:

– Когда мы, наконец, возьмемся за этот невыносимый народный фольклор? Ты у меня начальник безопасности или где?

Корней опешил. В начальниках безопасности он состоял всего пять минут, но Принца это, по-видимому, никак не беспокоило.

– Это ж сказки детские, Макар Филипыч. Болтают себе, и пусть болтают. Что нам Гоблин?

Принц ничего не ответил. Александр не видел его реакции, зато лицо Корнея в ответ на эту реакцию побледнело и слегка перекосилось. Уголок рта задергался нервным тиком.

– Извините, – пробормотал Корней. – Займемся немедленно.

– Вот именно, что немедленно, – одобрил Филипыч. – А если медленно, то лучше вообще не надо. А то – «что нам снег, что нам зной»…

Он снова повернулся к Александру, и снова лица обоих Принцев грозно повисли перед ним. За это время Бурмистров успел собраться с мыслями:

– Бессмысленные войны! Невинные жертвы с обеих сторон!

– Какая-то белиберда, – бесцеремонно отмахнулся Филипыч, – «бессмысленные войны» – это тавтология. В войне непременно есть смысл. Историю надо учить, Саша. И невинных жертв тоже не бывает. Помнишь Крылова? «Ты виноват уж в том, что хочется мне кушать». Скажи мне, где десятый октагон, будь умницей, а то во мне проснется аппетит.

Александр продолжал:

– Вы заразили нас ненавистью и страхом. Ради чего? Никогда не мог понять, что такое эта ваша «абсолютная власть над миром» и зачем она нужна!

– Он ничего не скажет, – задумчиво вставил вдруг Федор Афанасьевич.

– Не скажет, – покачал головой Макар Филипыч.

– Но есть еще у добра оружие, которое сильнее ненависти, сильнее страха! – выкрикнул Александр в отчаянии.

Макар Филипыч заметно насторожился:

– Какое?

– Любовь. Ненависть и вражда ослепляют. Только любовь заставит наши народы увидеть истинное лицо Принцев.

Осознавая, что от бессилия говорит вещи, которые лишь заставят Макара Филипыча и Корнея от души расхохотаться, Александр сильно удивился, когда от его слов в глазах Принцев возник нескрываемый испуг. И не только испуг. Перед ним происходило нечто фантастическое. По лицам Принцев пробежала мутная рябь, как будто у слова «помрачнеть» появилось буквальное проявление. Поволока исказила их черты, прямо по коже поплыло марево; так жар над огнем искажает кафельную стену кухни. Казалось, вот-вот из этого теста возникнет что-то другое, что-то новое. Корней тоже не смеялся над сказанным, но вряд ли из-за странного явления, лиц Принцев он не видел, просто команды смеяться никто не давал: Макар Филипыч и Федор Афанасьевич были заняты, справляясь с неожиданной метаморфозой.

Федор Афанасьевич шагнул назад и тряхнул головой. Макар Филипыч стиснул зубы и зажмурился. Наваждение прошло. А может, привиделось?

– Тьфу-тьфу-тьфу, – произнес Федор Афанасьевич грустно и словно в укор Александру. – «Любовь». Типун тебе на язык.

– Дай по дереву постучу! – позвал Макар Филипыч охранника Петю. Петя покорно и привычно подставил лоб, Принц пару раз стукнул костяшками кулачка в лобную кость и добавил как бы между прочим:

– Избавьтесь от него!

На этом Принцы, не говоря друг другу ни слова, разошлись, каждый по направлению к своему лимузину.

«Пора, – решил Бурмистров. – Принцы меня уже похоронили, охрана еще не включилась. Пора». Быстро нагнувшись, он засучил брючину и выхватил спрятанный под резинкой носка бутылек. Пару секунд, пока он спешно откручивал крышку, охрана – и блондины Филипыча, и брюнеты вражеского двора – соображали, что происходит. Последними обернулись Принцы и тупо уставились на изображение улыбающегося Губки Боба на ярлычке под веселой надписью «Мыльные пузыри «Радуга». В глаза собравшихся стремительно накатила паника. В тишине послышалось свирепое шипение Макара Филипыча:

– Кто так обыскивает?!

– Амулет! Амулет не отобрали! – заорал Корней и дернулся.

– Стоять! – крикнул Александр. Он уже поднес пластиковое колечко к губам. Натянутая на нем мыльная пленка заколыхалась, и это незначительное движение заставило всех вздрогнуть; кто-то инстинктивно пригнулся и заслонил лицо рукой. – Всем стоять, – на этот раз сказал спокойно и уверенно.

Все пришло в движение. Принцев подхватили и потащили в укрытие. «Ложи-и-ись!» – раздался чей-то запоздалый крик. Пригнувшись, охрана рассыпалась кто куда, заняв позиции за бетонными колоннами, присев на корточки за припаркованными автомобилями.

Александр вынул из кармана зажим для галстука, который стратегически снял и спрятал при въезде на парковку, чтобы не мозолил глаза при обыске, и водворил его на место. Глубоко вдохнув, он дунул на кольцо. Из него посыпались пузыри, и одновременно зажим на галстуке вспыхнул, излучая свет. Стайка пузырей разлетелась по парковке, неспешно паря по неопределенным маршрутам. Александра уже и след простыл, только хлопнула дверь, ведущая на лестницу.

Затаив дыхание и обливаясь потом, черноволосый телохранитель Федора Афанасьевича, начальник безопасности Гриша Матерый, наблюдал, как крупный пузырь залетает под соседнюю машину. Когда опасность миновала, он перетащил перепуганного Принца подальше, в безопасный угол.

Три пузыря продрейфовали перед самым носом распрощавшегося с жизнью Корнея, чуть не задели угол колонны и разбежались в разные стороны.

Петя зажмурился, когда мыльная сфера с радужным отливом замерла у бокового зеркала чьей-то «Тойоты», лениво поворачиваясь вокруг своей оси, словно хотела полюбоваться на собственное отражение.

Никто не проронил ни слова.

Петя осторожно приоткрыл левый глаз.

Не захлопнутая Александром дверь снова распахнулась, впуская легкое дуновение ветра.

Пузырь у «Тойоты» качнулся прочь от зеркала, крутанулся в воздухе и со всего маху въехал в заднее боковое стекло. Оглушительный взрыв, не уступающий разорвавшейся гранате, оторвал крышу автомобиля и разнес салон вдребезги. Петя едва успел распластаться, вжавшись в асфальт.

Импульс всколыхнул воздух, и в следующую же секунду еще один пузырь задел потолок и с грохотом вынес кусище бетона. Штукатурка полетела во все стороны.

Пузыри начали взрываться один за другим, ни дать ни взять артиллерийская канонада. Одну из машин перевернуло на крышу; вывороченное днище зияло рваной раной. Лопались стекла автомобилей. Обломки бетона летели шрапнелью, колотя по стенам и колоннам.

Затем все стихло, только белая пыль стояла мутной завесой. Кто-то закашлялся. Запоздало завыла сигнализация изувеченной машины, но сбилась с ритма и пьяно затягивала ноты.

Принцы подняли припорошенные штукатуркой головы. Их лица не выражали радости и восторга.

* С * С * Т * Е * И * Б * Е * М * Р * Е *

Сорвав опущенный шлагбаум, покореженный черный «Кадиллак» промчался мимо будки парковочного охранника, давно покинувшего свой пост, заслышав взрывы; вырвался на пустую улицу, метнулся от бордюра к бордюру, неловко вписавшись в поворот, и помчался туда, где, в конце квартала, виднелась бегущая фигурка Александра.

Вслед за ним, круша останки шлагбаума под колесами, выскочил белый «Ройс» с выбитыми стеклами – но тут же остановился. Дверь распахнулась, Макар Филипыч выскочил из машины, сделал несколько решительных шагов, прищурился на силуэт вдалеке, который вот-вот скроется за поворотом, и процедил: «Уйдет». Недолго думая, он наклонился к обочине дороги, зачерпнул горсть снега и быстрым движением слепил его в комок. Ни к кому не обращаясь, Принц пробормотал себе под нос:

– Сундук.

Бронзовая ручка потертого бархатного сундука материализовалась в его свободной руке, сундук качнулся, ручка скрипнула. В этот самый миг в ста метрах от Макара Филипыча, на заднем сиденье мчащегося «ДеВилля», рука Федора Афанасьевича упала на кожаное сиденье, потому что сундук, на котором она покоилась, исчез. Федор Афанасьевич не удивился.

Макар Филипыч размахнулся и запустил снежок. Хвост его светлых волос взлетел вверх от рывка и упал на плечо. Охрана столпилась сзади, поглазеть на мастерство правителя. Сундук засветился изнутри; свет бил сквозь щели, и даже бархатная обивка из темно-бордового потеплела до янтарного оттенка тлеющих углей, просвечиваясь насквозь.

Снежок просвистел в воздухе, не замедляясь, а, наоборот, стремительно набирая скорость, по крутой дуге, поднялся до уровня третьего этажа соседнего дома, достиг высшей точки своей траектории и спикировал вниз. Он настиг Александра мощным ударом в спину, оставил на куртке снежное пятно. Бурмистров с бега перешел на шаг, а потом и вовсе застыл на месте с поднятой ногой.

Когда через несколько мгновений «ДеВилль» остановился у бордюра, а охранники Федора Афанасьевича мчались к неподвижной фигуре, лицо Александра было покрыто изморозью, светлые брови и ресницы побелели от инея, синие губы выделялись пятном на бледной коже, неживые глаза подернулись пленкой. Замороженный истукан нелепо пошатнулся на одной ноге, накренился вперед и завалился. Охрана вовремя подхватила его и потащила в багажник черного лимузина. Вытянутая нога мешала Бурмистрову поместиться, и охранникам пришлось согнуть ее с ледяным хрустом в колене.

– Погодите! – скомандовал Федор Афанасьевич охраннику, собиравшемуся было захлопнуть багажник, и аккуратно снял с Александра зажим для галстука. Блестящий металлический зажим теперь потемнел, потускнел и на глазах покрывался бурой ржавчиной. – Минутку внимания! – обратился Принц уже ко всем четверым телохранителям. – То, что вы видели сегодня, – исключение. Вынужденное перемирие с Эльфийским руководством…

На расстоянии, у белого лимузина рядом с парковкой торгового центра, Макар Филипыч произносил похожую речь:

– …перемирие с Оркским руководством…

– …закончено, – сказал Принц Оркский Федор Афанасьевич. – Состояние боевой готовности возобновляется с этого момента.

– …возобновляется с этого момента. Всем ясно? – спросил Принц Эльфийский Макар Филипыч.

Всем было ясно.

– Да, и возьмитесь, наконец, за пресечение распространения вредительской сказки про Гоблина, – добавил Оркский Принц. – Она меня расстраивает. Я опасаюсь за свое душевное равновесие. Кто там у нас отвечает за цензуру и пропаганду?

Лимузины разъехались в противоположных направлениях.

* Т * Р * И * С * Е * С * Е * М * Б * Е *

Через некоторое время черный «ДеВилль» свернул с Садового кольца на Баррикадную улицу и остановился у сталинской башни-высотки. Охрана пожелала Принцу спокойной ночи и пообещала, что к завтрашнему дню лимузин будет как новенький.

Массивная деревянная дверь подъезда закрылась за спиной Федора Афанасьевича; оркский лимузин тронулся с места. В этот же момент со стороны Большой Грузинской, минуя зоопарк, показался «Роллс-Ройс» Макара Филипыча и остановился, по обыкновению, у противоположного угла высотки. С сундуком в руке Эльфийский Принц покинул автомобиль и направился внутрь. Охрана пожелала ему спокойной ночи. «Колесницу вашу починим к обеду!» – заверил Корней.

Через пять минут в роскошной резиденции на верхнем этаже включили компьютер. В темноте монитор кидал блики бледного света по просторной зале, пока загружалась Windows.

Курсор щелкнул дважды по иконке в форме красного сундучка на рабочем столе, открывая красочную таблицу из трех колонок. Первая содержала изображения предметов – старинных и современных, от средневекового кинжала до MP3 плеера, от часов-луковицы на цепочке до турбозажигалки, от царского рубля с дыркой до брелка «Золотое кольцо»; строк с предметами в таблице насчитывалось сотни. Вторая колонка, озаглавленная «световая мощность», оценивала силу амулетов в свечах. Цифры здесь в основном варьировались между 50 и 1000 свечей. Наконец, справа, под словом «Обладание», было оставлено место для галочки. Когда таблицу стали листать в поисках нужного предмета, в третьей колонке замелькали, зарябили галочки; лишь изредка попадался пустой квадратик.

Вот он: рисунок зажима для галстука, который этой ночью конфисковали у Александра Бурмистрова. Курсор пометил амулет: есть «Обладание»!

Макар Филипыч откинул крышку сундука, ласково погладил его содержимое: тускло мерцающие старинные и современные предметы – от наконечника стрелы до наручных часов «Дизель», от портсигара до простенькой серебряной цепочки, от средневекового кинжала до MP3 плеера – повторяли содержимое таблицы.

Федор Афанасьевич поместил зажим для галстука среди остальных амулетов. В почерневшем металле снова появился блеск; он переливался слабым светом. Перед тем, как запереть сундук на замок, Оркский Принц помедлил, рассматривая девять плоских восьмиугольных бронзовых бляшек на самом верху груды амулетов; коснулся каждой, очерчивая пальцем отлитые на них буквы в древнерусском стиле: «Т», «Е», «Б», «С», «Е»…

Макар Филипыч пролистал таблицу до отдельного блока в конце, озаглавленного «Октагоны». Десять картинок изображали все те же бляшки с буквами. В графе «Мощность» против октагонов стоял знак вопроса и в скобках: «переменная величина». В колонке «Обладание» девять из десяти были помечены. Макар Филипыч вздохнул.

Принцы вышли на балкон один за другим и, бок о бок, еще долго задумчиво обозревали принадлежавший им город с высоты птичьего полета. Где ты, десятый октагон? Уже занималась заря, и длинная тень двух правителей косо вычертилась на кирпичной стене высотки, поползла прочь от восходящего солнца. Вскоре хлопнула дверь, и тень скрылась вовсе. Плотные шторы задвинулись за стеклами пустого балкона.

* Т * Е * Б * С * Е * М * Е * И * С * Р *

Глава 1

Художник от слова «Степанов»

В общем и целом художники могут подразделяться на две основные категории – те, кого хочется прибить, и все остальные. Художники, которых хочется прибить, в свою очередь, тоже могут гордиться разнообразием своих классов, видов и подвидов. Справедливости ради, стоит отметить, что Женя Степанов не относился ни к одному из них и представлял собой отдельную, независимую категорию из одной особи. Потому что его непосредственный начальник, пожилой усатый следователь Николай Петрович Чепурко, периодически желал прибить Женю Степанова по совершенно конкретным и ни на что не похожим причинам.

В то утро Николай Петрович брал показания у тетки с вокзала, наблюдавшей потасовку на платформе прибывшего электропоезда Калуга – Москва, в которой были сильно пострадавшие. Следовательская работа Николая уже давно сводилась к опознаниям, опросам свидетелей, составлению протоколов и прочим бумажным делам. В отделении полиции ходили слухи о Николае и его психической неуравновешенности, из-за которой его и отстранили от серьезных дел и посадили за письменный стол. Слухи подтверждались для Жени вспыльчивостью Николая и резкими переменами настроения, во время которых он и порывался Женю прибить. В результате Женя Николая в меру побаивался, хотя прибитым пока ни разу не был замечен.

Взгромоздившись на стул, под который она предварительно запихнула клетчатую сумку и придерживала ее с двух сторон пятками, тетка излагала суть увиденного:

– …а потом брюнетик поднял урну и в белобрысого запустил. Там еще окурки непогашенные лежали, дымили, посыпались на лету. А белобрысый обозвал его как-то… «Дорк проклятый», сказал. То ли «дорк»… то ли «шморк»… Разберешь эту молодежь сегодняшнюю с ихними словечками, – тетка покосилась на Женю. – А потом тот, с урной, меня увидел, глазами так зырк! И убежал.

– Какие глаза-то, к примеру? – Николай уцепился за важную деталь.

– Как? – переспросила тетка. – Большие глаза, серьезные. Суровые такие глаза. С бровями. Зырк на меня.

– Ты рисуй, рисуй, – важно посоветовал Жене Николай.

– Я рисую. – Женя ответил тоже деловито, склонившись над альбомом и понимая, что замечание Николая предназначалось для того, чтобы тетка осознавала собственную значимость и сосредоточилась на главном.

– Вспоминайте – нос там, губы…

– Ага, все при нем, – закивала тетка с готовностью. – И нос, и губы. Даже лоб был. Высокий такой лоб.

Николай снял фуражку и вытер рукавом вспотевший лоб. На тетку снизошло некоторое просветление:

– А, и в подбородке дырочка!

– Ямочка? – поправил Николай. Женя старательно орудовал карандашом по альбомному листу.

– Ну да, такая дырочка, как ямочка, – довольная собой, тетка попыталась подсмотреть Женино творение. – Ну что там, уже похоже?

– Это вы нам скажете, – устало вздохнул Николай и протянул руку. – Показывай, Айвазовский.

Эти слова почему-то вывели Женю из равновесия; он выпрямил скукоженный позвоночник и, срочно о чем-то задумавшись, принялся неспешно изучать грубую мозолистую ладонь Чепурко. В какой-то момент его блуждающий взгляд проделал обратный путь к альбомному листу и остановился на нем довольно растерянно, словно впервые видел, да и знать не хотел, что там нарисовано. В его глазах – зеркале его души, как заявил бы некто умный, но не настолько умный, чтобы своевременно позаботиться об авторских правах на афоризм – заметно что-то екнуло. Женя Степанов направил зеркало души вновь на нетерпеливо шевелящую пальцами Николаеву ладонь и на этот раз казался загипнотизированным ею. Создавалось впечатление, что Женя парализован выбором: кого ему больше бояться – заскорузлой ладони или собственного рисунка. Зеркало души Николая Петровича налилось кровью, его ноздри затрепетали нервно и яростно.

– Что, опять? – хрипло пробормотал следователь. Тетка глупо захлопала глазами. Рука следователя выхватила альбом из Жениных рук и была при этом недружелюбна. С белого листа на него взирало лицо, скорее походившее на персонажа из комикса – нечто среднее между синим человечком из «Аватара», американским индейцем и Невероятным Халком – чем на фоторобот или милицейский скетч. Смугловатая кожа; нереалистично высокие скулы; большие черные горящие глаза. Темные волосы до плеч сплетены в сотни косичек. Не без волнения теребя карандаш в руке, Женя наблюдал, как Николай медленно поднимается со стула.

– Ну, Степанов… – прохрипел Николай. После сомнений, длившихся около десятой доли секунды, Женя вскочил со своего места и отпрыгнул прочь. Возможно, если бы не этот отчаянный маневр, Николай наконец прибил бы своего художника, но на этот раз прибитым оказался только стул (надо сказать, не впервые), склеенный, перевязанный бечевкой и замотанный скотчем во множестве мест. Тетка на своем стуле села по стойке смирно и крепче сжала пятками баул. Рассвирепев еще больше, если такое можно себе представить, Николай вперил испепеляющий взгляд в Женю, предусмотрительно отбежавшего за письменный стол.

– Это что такое, ты, Васнецов?! – он потряс альбомом так, что из нарисованной головы чуть не посыпались зубы. – Я тебя спрашиваю! – И альбом полетел в Степанова.

– Да успокойтесь, Николай Петрович! Не нравится – сейчас переделаю!

– Я тебя сейчас переделаю! Здесь тебе, Степанов, полиция, а не «В гостях у сказки»!

Пока Николай наматывал круги вокруг письменного стола и тетки, пытаясь-таки излить свой гнев на вызвавшего его, свидетельница с баулом, не обращая внимания на крики и топот носившихся вокруг нее художника и следователя, неспешно наклонилась и извлекла альбом с отпечатком кед из-под ног бегущих.

– А что, похож, – произнесла она и затосковала. – Но как-то поинтереснее.

У открытой двери кабинета нарастал доносившийся из коридора гогот. Это два молодых опера, Шура и Гарик, два сапога пара и неразлейвода, заглянули поглазеть на катавасию.

– Ты, Жень, поаккуратней с нашим Петровичем! Он у нас по психической статье списанный! – веселился Гарик.

Шура вторил:

– Самого Кащея лично видел! И его гномов! Да, Петрович?

Шура хотел добавить что-то еще, но ощутил потребность внезапно изменить положение своего туловища в пространстве, чтобы уступить дорогу массивной стеклянной пепельнице Николая, как раз-таки совершавшей свой первый и последний полет не без помощи ее владельца.

* И * С * Е * Е * Р * Б * С * Т * Е * М *

Женя Степанов возвращался домой понуро. Он понятия не имел, почему, порой увлекаясь и забывая обо всем, он изображал на казенном ватмане фантастических дикарей с косичками, бледнокожих златовласых красавиц с голубыми прожилками вен на высоком лбу – вместо того, что описывали свидетели. «Я так вижу», – объяснял он своему другу Дюше, широко популярному в узких кругах диджею. «Может, тебе к окулисту?» – заботливо предлагал DJ Dyusha. Женя расстраивался: «Да нет, ну не буквально же… Мне так представляется». Он не хотел огорчать Николая Петровича, который, хоть и был ворчлив и агрессивен, тем не менее взял Женю под свое крыло, устроил на должность, в которой у отделения милиции не было большой нужды, и иногда покупал ему сосиску в булке. Этой мелочи Женя радовался, несмотря на дижонскую горчицу. Хотя Пес все равно съест, но от горчицы будет фыркать и мотать головой.

Женя оглядел двор в поисках Пса. Недовольно отметил, что на своем посту перед подъездом восседала на синенькой скамеечке Раиса Леонидовна, бывшая школьная учительница, а ныне пенсионерка и управдом. По каждому флангу ее обрамляли верные соратницы, поддерживавшие ее безоговорочно во всех начинаниях и заканчиваниях. Как только Раиса Леонидовна начинала строго высказывать свое чаще всего критическое мнение о том или ином соседе или событии двора, бабушки по бокам усердно кивали и причитали невнятным, но дружным хором, в котором выделялись лишь отдельные понятные слова, да и то только потому, что эти же слова были произнесены ранее самой Раисой. Женя не знал точно, как их зовут, и поэтому про себя величал «левой старушкой» и «правой старушкой».

Замедлив шаг и впоследствии остановившись перед тополем, скрываясь таким манером от неумолимого дворового комитета, Женя снова поискал Пса взглядом и негромко посвистел. Раиса была в его жизни легким кошмаром и тихим ужасом. Оказавшись на пенсии и в результате лишившись привилегии безграничного контроля над стадами нового поколения, права ваять их нормы поведения и линию одежды, а также радости запихивания в их глотки разумного, доброго и вечного, часто до рвотных позывов, – неугомонная педагог старой гвардии избрала себе в жертвы соседа Степанова и изливала на него количество внимания, предназначенное для двухсот двадцати учеников средней и старшей школ. Раиса подстерегала Женю в подъезде и во дворе, в продуктовом магазине и в подземном переходе. Она желала знать, когда Женя решит поступать на медицинский, потому что Тинторетто из него вряд ли выйдет. Она пыталась перекрыть ему дорогу собственным сухощавым телом в тех редких случаях, когда Женя собирался куда-нибудь на ночь глядя, и добивалась обещания, что он будет держаться людных мест и освещенных улиц. Она придирчиво рассматривала содержимое пакета, с которым Женя приходил из магазина, и сетовала на отсутствие там необходимого букета витаминов для растущего организма, норовя потихонечку впихнуть между консервами и шматом «докторской» баночку с морской капустой. И с особой настойчивостью Раиса требовала, чтобы Женя прекратил всякое общение с «блохастой псиной».

Пес не заставил себя ждать. Косматая морда возникла из подворотни, встрепенула ушами и покосилась на Раису Леонидовну. Решив, видимо, что между привлекательностью сосиски и неприятностью управдома сосиска все же перевешивает по выработанной веками собачьей шкале измерения, Пес показался на свет во всей своей красе, по пояс взрослому человеку в холке (в холке Пса, а не взрослого человека). Бочком, бочком засеменил он вдоль стены крадущимся аллюром с поступью иноходца и за каких-нибудь двадцать метров от обожаемого Жени и заветной сосиски припустился наконец во весь опор.

Когда Пес в три скачка оказался у цели и заполучил обед, предварительно поздоровавшись с благодетелем тычком передних лап в грудь, дружбу человека и животного нарушил строгий голос:

– Ну вот, опять он своего зверя приманивает! Нет, вы посмотрите!

Женя и Пес присели от неожиданности и с довольно одинаковыми выражениями лица и морды обернулись на звук. Левая и правая старушки, как два дополнительных динамика Раисы Леонидовны, подтвердили – «приманивает, ой, приманивает, ага, опять, вот ведь опять». Женя покосился на Пса, а тот, не сводя глаз с Раисы, привел челюсти в движение, потому что главное в сосиске – успеть ее уничтожить.

– Как будто я не с ним разговариваю! – продолжала Раиса, и на верхушке ее горделивой осанки мелко подрагивал от возмущения тугой шиньон. – Евгений, не хочешь домашнему комитету отвечать – докатишься до суда присяжных. («Комитету, комитету!» – неслось из стереостарушек.) Я диких животных в нашем доме не потерплю! Здесь люди кошек выгуливают… и детей… домашних. Я с полицией свяжусь, помяни мое слово!

Женя похлопал Пса по боку, отсылая его отсидеться где-нибудь с проглоченной сосиской, и не нашел ничего лучшего, чем ослепительно улыбнуться во весь рот. Пес послушно отбежал за пределы двора, где начинались ряды гаражей-ракушек и теоретически заканчивались владения Раисы Леонидовны и ее скамеечных фрейлин. «Детей… милицию… кошки, кошки…» – причитали на флангах.

Поддаваться на провокацию не было смысла – противник превосходил Женю численно и обладал напором и бесконечностью аргументов, которые ничего не доказывали, но этим самым качеством отрицали возможность их оспорить. Прошагав к подъезду как ни в чем не бывало, Женя с умиленной улыбкой обвел взглядом притихших в ожидании пенсионерок и восторженно прокомментировал картину:

– Три девицы под окном пряли поздно вечерком! – таким образом надеясь убить сразу двух зайцев: неожиданно сменить тему и впечатлить знанием цитат из школьной программы. При слове «девицы» управдом задумчиво приосанилась и поправила прическу. – Я, Раиса Леонидовна, и сам полиция! – весело добавил Женя и прошмыгнул в подъезд.

– Молодежь пошла… рас-пу-щен-ная-я… – пробормотала Раиса и вздохнула. Ее мысли устремились против течения времени, в пионерский лагерь на берегу Черного моря, где сосны дышали свежестью и горн пел отбой в синих сумерках.

Женя повернул ключ в замке почтового ящика, и дверца неожиданно распахнулась под натиском толстого тяжелого конверта размера А4. Желтый пакет звонко шлепнулся на пол плашмя. Стены подъезда прошептали об этом гулким эхом до самого верхнего этажа. Привычная Женина жизнь разбилась вдребезги, пока еще ничего ему не сообщив.

Глава 2

Женя ничего не понимает. Вообще ничего

Кто мог обратиться к неизвестному художнику с крупным заказом? Самым серьезным Жениным достижением был дизайн рекламного плаката к сказочному фильму, который в результате так и не вышел на экраны кинотеатров, а незаметно прошел по телевизору и затем оказался на уцененных DVD в магазинах Евросети. Прочие Женины халтуры включали в себя роспись стен игровой комнаты соседнего детского сада, несколько уроков рисования с мальчиком на Рублевке, который через месяц решил, что предпочитает играть на бас-гитаре, и рисунок для листовок магазина электроники, превращенный нещадным ксероксом в невнятное черно-белое месиво. На секунду Женя заподозрил, что это розыгрыш веселых оперов из отделения, но тут же отмел версию по нелепости: если Шура и Гарик написали манускрипт на двести с лишним страниц только для того, чтобы подшутить над Женей, то еще неизвестно, кто над кем подшутил.

Помимо пачки листов с текстом, в пакете был небольшой запечатанный конверт, в котором от имени начинающего издательства «Энигма» Жене предлагалось превратить роман в комикс на выгодных условиях. Если условия Женю устраивали, он должен был передать эскизы на Чистопрудном бульваре 7-го апреля, подписать договор и получить аванс. Условия Женю более чем устраивали, но до седьмого числа оставалось лишь несколько дней. Название издательства в Интернете не фигурировало. В ответ на мейл приходил автоматический ответ о том, что главный редактор в отпуске и что контора официально начнет свою деятельность с седьмого апреля. Примерно такого же содержания сообщение произносил мужской голос на автоответчике «Энигмы». Указанный в шапке послания юридический адрес находился где-то в Солнцево, и ехать туда у Жени не было никакого желания. Чтобы принять решение, Женя устроился в кресле у окна, где любил читать отец, и открыл первую страницу манускрипта.

Кресло, где любил читать отец… Память о родителях состояла теперь из вот таких обрывков воспоминаний. Набор пастельных мелков, которые подарила мама на Новый год в первом классе; первое января, проведенное с ней на ковре за первым уроком рисования и пролетевшее как миг… Поход в зоопарк, где лама заплевала отцу брюки, и Женя смеялся до слез, и в то же время жалел растерянного папу, и снова смеялся, когда тот тоже начал хохотать… День, когда Женя потерялся в парке Горького и оказался окружен несколькими ребятами постарше, которые не требовали денег, а начали знакомство с болезненного тычка в плечо, словно Женя и сам должен был знать, чем заслужил расправу; своевременное появление родителей тогда было спасительным и запомнилось надолго, круче мамы и папы не было никого на свете, и с ними можно было ничего не бояться…

Если бы не фотография на письменном столе, Женя, возможно, совсем забыл бы их лица за последние пять лет. Где-то в недрах тяжелого захламленного дубового комода пылился фотоальбом, и Женя все собирался откопать и перелистать его, но что-то всегда останавливало его и заставляло откладывать на потом. Он вообще не затевал в квартире никаких перестановок и редко убирал; здесь все осталось как в тот день, когда в дверь позвонил следователь милиции Николай Петрович Чепурко и рассказал Жене, неловко теребя коричневый пакет из вощеной бумаги с личными вещами Владимира и Ольги Степановых, что его родители больше не придут домой. Женя тупо смотрел на пакет, где чужой рукой были выведены неживые уже имена, пока Николай, смущаясь, откашливаясь и часто почесывая покрасневшие веки, бубнил вопросы про возможных недоброжелателей.

Альбом продолжал пылиться в комоде, а в представлении Жени мама и папа оставались такими, как на этой фотокарточке в рамке, такими, какими он не знал их при жизни: восемьдесят девятый год, фотоателье совкового образца с фоном из большой чопорной красной занавески, им столько лет, сколько Жене сейчас, на отце потертый кожаный плащ, доставшийся от дедушки-летчика, и яркий узкий галстук, мама в рваных, невероятно модных тогда «варенках» и с цветными лентами в черной косе, и лица у обоих светятся счастьем и восторгом. Мама рассказывала, что этот кадр старенький фотограф счел неудачным; он был слегка смазан, потому что влюбленные никак не могли угомониться и позировать как полагается, чинно замерев и убрав с лица глупые улыбки. Но папа вставил в рамку именно забракованное фото.

Никто уже не помнит, что когда-то орки и эльфы жили в мире. В тот забытый век все умели пользоваться магией, и волшебство было на службе у любви, дружбы, созидания…

…Но однажды при загадочных обстоятельствах погибли оба Принца – Оркский и Эльфийский. Случилось это восемьсот лет назад, в те незапамятные времена, когда Орки ездили верхом на волках и еще не научились пользоваться колесницами…

Что-то в тексте сказки захватило Женино внимание с первого момента. Он переворачивал листы один за другим, повествование несло его все дальше, как большая река, плавно, но бесповоротно. Оторваться было невозможно.

…Говорят, что Гоблин до сих пор бродит среди нас, боясь показаться на глаза. И еще говорят, что только он может открыть миру секрет – с чего же все-таки началась эта затяжная многовековая война…

Не отрываясь от рукописи, Женя поднялся с кресла, нащупал в выдвижном ящике стопку бумаги и вывалил ее на стол. Цветные карандаши осторожно сделали первые штрихи. Его руки работали все быстрее и быстрее, и скоро уже почти лихорадочно. На бумаге картины возникали словно сами по себе, за какую-то минуту… Женя жадно поглощал еще абзац и снова принимался за работу. Он рассеянно скинул с себя рубашку, смял в комок и бросил в угол. Готовые эскизы заполнили весь стол, лежали на полу, ворохом на кресле… Гоблин перед разбитым зеркалом… Рыночная площадь средневекового города… Бездыханные Принцы на полу залы… Орк верхом на волке отбивается копьем от трех эльфов с мечами на фоне горящего города… За окном смеркалось.

…Завязалась лютая вражда. Златовласые эльфы невзлюбили темноволосых орков, да и орки эльфов возненавидели… И новоизбранные Принцы двух народов строго-настрого запретили им дружить и влюбляться друг в друга. Ведь сами Боги освятили эту праведную войну и наложили заклятие на обе нации. Акт милосердия или проявление любовных чувств, дружеское рукопожатие или братание по отношению к противнику наказуемы всемирной катастрофой. Реки повернут вспять… Солнце столкнется с Луной… Горы обратятся в песок… Таков был самый главный закон, и никому не приходило в голову его оспаривать. Все были заняты враждой и ненавистью…

Но вот однажды случилось так, что молодой орк полюбил девушку-эльфа.

– Молодой орк… – Женя на мгновение замер, подыскивая типаж. Ухмыльнувшись сам себе, он повернулся к старому зеркалу в потрескавшейся деревянной раме. Зеркало не выдерживали никакие гвозди, и пришлось просто поставить его на пол, прислонив к стене. В зеркале Женя отражался в полный рост, раскрасневшийся, с горящими глазами, голым торсом, охапкой карандашей в потной ладони. Он кивнул и снова склонился над ватманом.

Гасли окна в домах, но не в этой квартире; зажигались фонари и фары автомобилей, мельтешили неоновые вывески и гигантские рекламные экраны на главных улицах. Ночь проносилась стремительно в городе, который никогда не спит. Но совершенно неподвижно, как будто на фотографии, сидел посреди пустого двора огромный Пес, задрав голову к Жениному окну, пока измотанный художник не уснул в кресле.

Так прошли три дня. Николай не вызывал его на работу; видимо, обиделся, а может, переживал, что сорвался на парня. Женя спал полдня, выходил в магазин за продуктами, когда по телевизору шли подряд повторение «Малахов Плюс» и двести тридцать какая-то серия «Обручального кольца», чтобы спокойно покормить Пса и не попадаться на глаза Раисе Леонидовне, потом рисовал весь вечер и бо́льшую часть ночи, и засыпал где придется, когда начинала бледнеть краюха темного неба.

Утром седьмого числа Женя пробудился ото сна совершенно стремительно, побеспокоенный оглушительным пульсом синкопированного трип-хопа, атаковавшего его барабанные перепонки, и вывалился из кресла на серию своих последних работ. В комнате ревел шум, который в любой другой момент, кроме этого, можно было попробовать назвать музыкой. Люстра нервозно позвякивала висюльками из чешского стекла. Посреди какофонии из металлического скрежета, экспериментального воя электрогитары и мастерски сумасшедшего бита в Жениной квартире находилось существо.

Существо было красное и блестящее от пояса до горла, с огромными глазами на пол-лица, как у гигантской стрекозы, большими черными блямбами вместо ушей и ржавой копной шерсти на голове.

– Че, не нравится? – спросило нечто. – Мои под это всю ночь колбасились.

Несмотря на то что существо всегда выглядело в таком фасоне, спросонья и ошарашенный зашкаленной громкостью, Женя не сразу признал в нем своего лучшего друга диджея Дюшу. Дюша расстегнул модный дутый пуховичок из крикливо-пурпурного нейлона, сдвинул желтые глазища модных очков от солнца на вязанку рыжих дредов, опустил наушники, с которыми никогда не расставался, на шею, и только потом уменьшил громкость на Женином музыкальном центре. Зеркало Дюшиной души было воспаленным и выпученным. Он не спал со вчерашнего дня.

– Нравится, нравится… – недовольно отмахнулся раскоряченный на полу Женя и попытался принять менее неловкую позу, которая свидетельствовала бы о том, что оказался на паркете он очень даже намеренно и чувствует себя вполне комфортно. – Ты как сюда попал?

– Я вошел через дверь, переставляя ноги. Ноги, которыми я вошел, переставляя их, были вытерты о половик. Дверь, через которую я вошел, переставляя ноги, ты снова забыл запереть. Мы существуем в опасном мире, Евгений. Мы существуем в мире, в котором двери должны быть заперты. Адронный коллайдер запустят с минуты на день, и пьяницы мочатся в чужих подъездах. Я вообще-то беспокоился, от тебя уже три дня ни слуха ни голоса. – Дюша показал Жене его собственный мобильный телефон с потухшим экраном. – Мы существуем в мире, где телефоны нужно заряжать. Ты чего такой недобрый чел нынче утром?

– Окуляры в расфокусе, – буркнул Женя, протирая глаза. – Я не оставляю дверь открытой. Что я, склеротик престарелый?

– Значит, меня здесь нет, – вывел Дюша. – Значит, это не я хочу кушать.

– Кажется, все съедено. – Женя встал и поплелся на кухню. Протопав за ним в своих рэперовских кроссовках с оттопыренными язычками, Дюша заглянул в холодильник через Женино плечо. На полочке оказался небольшой ломоть сыра, который Женя вчера, должно быть, проглядел в пылу творчества. В консервной банке еще плавали несколько шпротин, хотя Женя был уверен, что накануне выкинул пустую банку в мусор. Пока Женя рассматривал мусорное ведро в поисках событий прошлой ночи, Дюша приоткрыл хлебницу и обнаружил там довольно свежую половинку батона, в которую незамедлительно воткнул зубы. Потупив на эту картину хмурым взором, Женя поддался раздражению:

– Мы существуем в мире, где кухонные ножи доступны каждому!

– Мы существуем в мире, где друзей необходимо ценить и лелеять, – парировал Дюша хладнокровно и воткнул зубы в кусок сыра. – Да что с тобой сегодня? – произнес он сквозь пятьдесят граммов пошехонского, следуя за Женей по обратному маршруту в гостиную, заваленную бумагами.

– Да у меня это… Девушка не выходит… – признался Женя.

– Опа! Девушка? Не выходит? – Дюша обладал свойством воспринимать события в, мягко говоря, неожиданном ракурсе. – Была бы девушка, а остальное будет джага-джага! Сейчас сделаем.

Исполненный решимости, он проскрипел кроссовками к совмещенному санузлу и заколотил в дверь:

– Девушка! Давайте, выходите уже! Нельзя столько мыться. У меня товарищ расстроился. Как ее зовут?

С неподдельным удивлением Дюша обнаружил, что незапертая дверь приоткрылась от его напора и что в ванной никого нет. Женя покачал головой и продемонстрировал веер неудачных эскизов. С одного из них из-под длинных ресниц с томностью, которую так часто мужчины принимают за глубину, неведомые познания и хорошее личное отношение, глядела пышногрудая и пышногубая блондинка, искушенная жизнью не один раз и напоминавшая Памелу Андерсон. На другом красовалась хищного вида девушка-гот. Еще одна явно была перерисована из журнала про культуристок; Женин карандаш нахлобучил на нее рогатый шлем викингов, чтобы придать сказочности ее протеиновой мускулатуре; шлем казался ей мал.

– Она на бумаге не выходит.

Дюшино критическое око оценивающе прицелилось.

– Мда-а… На вкус и цвет… сто лет в обед. В детсаду заказали? Слушай, а какая она должна быть, твоя девушка?

– Она такая… сказочная… – Женя бросил рисунки на пол и мечтательно затосковал. У друга взгляд на вещи был более прозаичным:

– Баба-яга тоже вся сказочная. Личные вводные, внешние данные?

Женя подыскивал слова, но так и не подыскал.

– Евгений, ты меня знаешь, я – человек неумный, говорю, что в голову приходит. Оно приходит откуда-то и зачем-то, я его озвучиваю и сильно не думаю, не успеваю. Если долго думать, то так ничего и не скажешь. В общем, пришло следующее. Я вот, когда музыку пишу, все семь нот знаю. Но она из души появляется. (Жене подумалось, что, судя по сегодняшней композиции, он не хотел бы заглядывать Дюше в душу.) Понимаешь?

– Нет.

– Ну у меня семь нот, у тебя семь карандашей.

– У меня целая пачка карандашей.

– Не важно. Дело не в карандашах. И не в нотах. Это так, кирпичи.

– Какие еще кирпичи?!

Дюша вздохнул.

– Из которых можно девушку построить. Только у тебя чертежей нету.

– И что я должен делать?

– Подругу тебе надо, Евгений Степанов. Тогда ты точно будешь знать, что рисовать.

Диджеи в чем-то сродни художникам. Они тоже подразделяются на две общие категории: те, кого хочется прибить, и все остальные. Пристально глядя на Дюшу и тихо вскипая где-то внутри, Женя определял, к какой категории его причислить. Но в этот день его ожидали важные люди на Чистопрудном бульваре, и он принялся собирать лучшие из разбросанных по всей комнате рисунков.

Тем не менее Дюшины слова разбередили его и не выходили из головы. Снег совсем уже сошел на бульваре, земля успела подсохнуть. Накрапывал слепой дождик, и Женя, никогда не любивший носить с собой зонт, натянул черный капюшон пуловера, но в каплях уже не было промозглой колючести раннего марта; облака, исходившие весенней влагой, были такими белыми и легкими, что через них просвечивало солнце, то появляясь во всей своей яркой красе, то надевая кружево очередного облачка и золотя его насквозь. Аромат мокрой сирени был особенно сладок. «Подругу тебе надо, Евгений Степанов». Весна впрыснула эту фразу в Женину кровь на гормональном уровне. Навстречу, по направлению к памятнику Грибоедова, промчался мальчишка-старшеклассник, размахивая тремя измученными гвоздиками.

Не то чтобы Степанов чрезмерно стеснялся женского пола. Но за последние пять лет он почти не имел с ним точек пересечения, как, в общем-то, и с мужской частью человечества. Когда погибли родители, Женя почти не ходил в школу остаток года и сильно отстал. Дирекция сочувствовала его обстоятельствам, но из соображений полноценного среднего образования приняла решение оставить Женю на второй год. В новом классе Женя никого не знал и рвения влиться в сплотившуюся тусовку не испытывал. Его собственный класс, теперь одиннадцатый «В», успел его подзабыть, и хотя на переменах с ним радушно здоровались, приглашать на внешкольные мероприятия и вечеринки как-то забывали, а к сентябрю следующего года в школе из старых друзей уже никого не осталось. За полтора года Женя успел несколько прийти в себя и привыкнуть к самостоятельной жизни, но уже приобрел репутацию одиночки, разрушить которую затруднялся. Тайно наблюдая за одноклассницами, которые повзрослели, писали записки, красили губы и поправляли лифчики, Женя сублимировал юношеское либидо в подготовку к экзаменам и кружок рисования.

Уже после окончания школы Женя встретил бывшего одноклассника Андрея Парамонова, который в начальной школе был его закадычным другом, но к восьмому классу, когда началось деление на компании по интересам, оказался в другой клике. Узнав, что Парамонов, уже преобразовавшийся на тот момент в диджея Дюшу, тоже не спешит поступать в вуз, Женя ощутил какую-то почти что родственную близость к нему. На смену легкомысленному детскому приятельству на базе мимолетных общих увлечений видеоиграми и коллекцией трансформеров пришла крепкая, осознанная, мужская дружба. Время от времени Дюша вытаскивал товарища на свои вечеринки и знакомил с поклонницами. Иногда Женя даже с ними целовался. Целоваться было приятно на ощупь, но на следующий день набирать номер, написанный ручкой на ладони или помадой на футболке, не тянуло. Как-то, сочувственно похлопав его по лопатке, Дюша поставил диагноз: «Они – твои Псы». Дюшиного афоризма Женя не понял, но и не удивился, ибо Дюша, будучи человеком неумным, часто нес непонятное. Тогда диджей продолжил мысль: «Ты почему ему имя не даешь? А потому что дай ему имя, так его же этим именем звать потом надо. А вдруг когда-нибудь не придет? Вот и останется одно имя без собаки. А так – Пес себе и Пес».

Уже перед прудом аллея расширялась и образовывала площадку с фонтаном и скамейками по периметру, где Женя, соответственно инструкциям, присел по соседству с бронзовым поэтом Абаем Кунанбаевым. То, что казахский поэт уселся на московском бульваре, многими осуждалось под двумя основными предлогами – Абай был «не наш», и мы «его произведений не знаем». В 2006-м, после открытия памятника, Женя увлекся всеобщим негодованием, и оба аргумента казались ему железобетонными. Спустя некоторое время, когда страсти подулеглись, Жене пришло в голову, что Сервантес в парке Дружбы на «Речном вокзале» – тоже совсем не наш, как и Шарль де Голль на площади Шарля де Голля, и даже Тарас Шевченко на набережной Тараса Шевченко. Не зная, как с этим жить, Женя обратил все свое внимание на второй довод, к своему стыду осознав, что вряд ли сможет вкратце пересказать хотя бы одно из произведений «нашего писателя» Грибоедова и скорее предпочтет пересмотреть в седьмой раз самую неудачную серию «Гарри Поттера», чем пролистать томик «нашего поэта» Лермонтова. Он испытал чувство вины перед Кунанбаевым и, дабы помочь ему оправдать свое присутствие на Чистых, решил ознакомиться с его творчеством. Ему до сих пор запомнились такие строки из стихотворения поэта:

Добро проходит быстротечно,

А зло в любое время вечно.

Надежды конь, как в дни былые,

Не рвется в выси бесконечно…

И потом еще:

Когда невежество безмерно,

Оно вас всюду обнимает.

Глупцов бахвальство беспримерно,

Душа моя средь них страдает.

Он полюбил вирши Абая интуитивно, хотя пока еще не знал, что отдельные фразы великих оттого и попадают в яблочко, оттого и резонируют в сердце читателя, что говорят о правде вечной, повторяющейся снова и снова от витка истории к витку. Он также не знал еще, что мысли о добре и зле, невежестве и бахвальстве имеют, между прочим, непосредственное отношение и к заварухе, в которую ему предстояло ввязаться.

Пребывая в таком литературном настроении, он вдруг подумал, что не знает, как должен выглядеть человек из издательства, который тоже, скорее всего, не знает, как выглядит Женя. Озадачившись этим вопросом, Женя встрепенулся и стал искать решения в мозгу. Перебрав несколько вариантов, он остановился на приобретении журнала «Огонек». Довольно часто персонажи анекдотов, а также романтических и шпионских советских фильмов обещали держать в руке журнал «Огонек» на месте условленной встречи, чтобы их было легко узнать. Оставалось надеяться, что редактор из издательства тоже знаком с этой негласной традицией. Женя огляделся в поисках газетного ларька.

И в этот момент напрочь забыл о печатной продукции, потому что ему внезапно стало ясно, что рисовать.

Пока его глаза неотрывно следили за девушкой напротив, как будто упущенное на мгновение могло потеряться навсегда, руки развязали шнурок на папке, нащупали отдельную стопку чистых листов. Если бы Женин креативный механизм был автомобилем, то в этот момент он сорвался с места, вдавив педаль газа в самый пол, и легко набрал скорость 160 км/ч за 6,6 секунды.

Она заправляет светлый локон за аккуратное маленькое ухо, взглянув на часы… Большие, как небо, голубые глаза… Кисть руки обнимает такой неподходящий для этой легкой и воздушной девушки кожаный браслет с шипами.

Сидит на скамейке, задумчивая, стройная и хрупкая; руки со спокойной уверенностью сложены на коленях; не откинувшись вольготно на спинку, а прямая как струна, и без намека на усилие…

Солнечные зайчики выпрыгивают из фонтана и резвятся на ее лице, блестят в ее глазах, зажигают металлические шипы на браслете… По-детски светлая улыбка появляется на ее лице, но в синеве глаз, на самом дне, затаилась грусть; веселым зайчикам дозволено играть только на поверхности…

В светловолосой незнакомке Женю почему-то не смущало сочетание нежного изгиба шеи («тургеневская девушка!») и лакированных, чуть надменных ботиков с пряжками, черно-блестящих легинсов из-под короткого, не вычурного, но и недешевого, со вкусом, платья. Она могла быть любой, эта девочка с простой и понятной красотой – сорванцом в кедах, не уступающим соседским мальчишкам в велосипедных гонках по переулкам и проходным дворам; певицей летнего джаз-фестиваля сада Эрмитаж в длинном вечернем платье до пят; бойкой деловой женщиной в брючном костюме и с высоким хвостом волос…

Смущало его другое. Женя застыл над пятым уже рисунком, глядя, как одна, затем другая капля, воспользовавшись паузой, шмякнулись на лист и расплылись в кляксы, морща бумагу. Он поймал себя на том, что, как это бывало порой в кабинете Николая Петровича, вот-вот начнет выводить бледно-голубые прожилки вен на лице, заострять кверху уши, сгущать голубизну глаз в пронзительно-фиолетовый, преобразуя реалистичный эскиз в девочку-аниме.

Пребывая в ступоре, Женя снова поднял взгляд на противоположную скамейку и похолодел. Девушки нигде не было. Ниточка связи оборвалась; слишком надолго он выпустил ее из поля зрения. Женя вертел головой от скамейки к скамейке; существовала ли девушка в Москве 2011 года или воображение сыграло с ним злую шутку?

– Это ты мне рисунки должен передать?

Еще не повернувшись на голос, Женя понял, что совсем рядом, в метре справа, к нему обращается Она, «сказочная». Не дыша, он уцепился краем глаза за ботики с пряжками, поднялся на дрожащих ногах и откашлялся.

– Да, – сказал Женя ботикам. – Меня зовут Женя Степанов. Интересная книжка, – он стянул с головы капюшон и наконец посмотрел ей в глаза. Он все еще боялся, что девушка снова растает, улетучится от неосторожного слова или резкого движения.

К своему ужасу, в следующую секунду Женя понял, что происходит нечто подобное и еще менее объяснимое.

Дружелюбная, вежливая улыбка сошла с ее лица разом. С нескрываемым испугом девушка отступила на шаг и осмотрелась по сторонам, словно в поисках поддержки. Женя на всякий случай оглянулся. Сзади, на безопасном расстоянии, безобидная старушка выгуливала безвредную болонку.

– Ты чего? – Женя тоже почему-то испугался.

– Не подходи ко мне! – девушка отступила еще дальше и выставила вперед ладонь, другую руку запустив в сумку. В ее лице читалось смятение, словно это она озадачена происходящим, а не Женя. «Такая красивая – и такая сумасшедшая, – пожалел Женя. – Еще прыснет в глаза какой-нибудь гадостью». Он решил говорить медленно и нежно, как с дурочкой:

– Я тебе ничего не сделаю. Я – художник. Ты – из издательства. Я пришел с эскизами. Вот, – он показал и осторожно протянул ей папку, словно мясо тигру, который может отхватить всю руку по локоть.

– Издательства? – пробормотала девушка. Ее рука показалась из сумки пустой, к Жениному облегчению, и бессильно повисла. Оранжевые ногти украшали крохотные, то ли нарисованные, то ли наклеенные ромашки. Порыв ветра разлохматил ее волосы, небо потемнело. Перемена в погодных условиях вызвала в Жене тревогу; «Ромашки спрятались, поникли лютики», – подумал он уныло, предчувствуя, что ничего хорошего дальше не будет. Девушка смотрела на него так, словно у него было пять ушей и восемь рук, и он только что предложил ей слетать в звездную систему Альфа Центавра. Она хотела что-то сказать и не находила слов. Наконец, она произнесла несвязно:

– Почему…? Откуда он тебя знает? Ты же… не наш. Ты с ним знаком? Откуда? Что с ним? Он жив? – девушка закусила губу и, решительно взяв папку с эскизами, сделала еще шаг назад. По ресницам скатилась черная слеза, смешалась на щеке со слезами небесными, превратившими дорожку из туши в серый размытый узор. Девушка стиснула зубы и добавила с жестким прищуром:

– Я ничего не нарушаю. Я не знала. Это ты виноват. Ты – не наш!

Когда Женя мчался вслед за ней по бульвару, почти теряя ее из виду, дождь уже хлестал вовсю.

– Девушка! Подождите!

Взрывая лужи подошвами ботинок, Женя заметил вскользь, что отдельные прохожие останавливаются и удивленно смотрят на него из-под зонтиков. Да, он несется по улице сломя голову по щиколотку в воде, да, он кричит кому-то остановиться… Но в реакциях людей было что-то другое, что-то еще. И снова это странное выражение лица – как у нее, которая вдруг бросилась бежать.

Красный свет сменился желтым, а она была уже на другой стороне дороги и спешила к сержанту полиции в упакованной в целлофан фуражке. Затормозив на мгновение у перехода-зебры, Женя снова ринулся вперед, в гущу сорвавшихся с места автомобилей, окруженный рычанием моторов и истеричных гудков. Девушка показывала на него пальцем. Жене показалось сквозь ливень, что страж порядка козырнул ей в ответ.

Слева потрепанный «Жигуль» больно толкнул в бедро. Водитель вытянулся и сидел за рулем побелевший. Девушка уже бежала к троллейбусу на остановке, и Женя, достигнув тротуара, ринулся было за ней, но был крепко схвачен за локоть.

– Ваши документы.

– Я ничего не нарушаю, – Женя засуетился в поисках паспорта. У передней двери троллейбуса столпилась небольшая кучка пассажиров, он мог еще успеть.

– Как же не нарушаете… Евгений Степанов? – полицейский снял фуражку, прикрывая ею паспорт от дождя, и мотнул головой, стряхивая капли с соломенного цвета шевелюры. – С девушкой пытались идти на контакт? Законы вам не писаны? Пройдемте.

И Жене пришлось пройти. Сержант снова держал его за пуловер над локтем, и, спотыкаясь и не сводя глаз с троллейбуса, Женя следовал за ним к машине. Он пытался рассмотреть девушку сквозь запотевшее стекло троллейбуса, который тронулся с места.

Он не просто изобразил ее похоже. На бумаге был более чем ее карандашный портрет. Катя Бурмистрова смотрела в зеркало своих чувств, своих потаенных мыслей, страхов и надежд. Заклятый враг, внезапно и неуклюже появившийся в ее жизни, за считаные минуты изобразил ее внутренний мир и облек его в человеческую форму, ее форму. Если бы Женя Степанов нарисовал ее совершенно голой, каким-то образом угадав шрам на ключице, золотистый пушок на животе, очертания груди, ямочку под коленкой, – Катя не была бы так поражена.

Сквозь запотевшее стекло еще была видна полицейская машина у обочины за остановкой и две мутные фигуры рядом. Катя взялась рукой за верхний поручень троллейбусного салона и, пока не успела передумать, крепко сжала его…

Уже залезая на заднее сиденье «Фольксвагена» УВД, Женя увидел, как сорок пятый номер, чиркнув штангой по проводу, зашипел и выпустил сноп искр. Троллейбус почти скрылся за изгибом Покровки, а устроенный им звездопад еще парил в мокром воздухе затухающими светлячками. У Жени возникло странное чувство, что ему только что подмигнули.

Сержант развернул автомобиль через сплошную. Дворники полоскали лобовое стекло в струях воды. Женя водил глазами налево-направо, следя за дворниками, и от бессилия начал засыпать. Он ничего не понимал. Вообще ничего.

«Я – не наш, – возникла мысль под слипающимися веками и продолжила сама себя: – Я – Абай Кунанбаев».

Глава 3

Все серьезно

Макар Филипыч любил себя баловать. Поэтому зачастую принимал ванну и отчет от начальника безопасности одновременно. Хвойный экстракт для ванны, который приятно пенился в теплой воде, он заказывал исключительно из Англии, хотя Англия этот самый экстракт заказывала из Литвы. Корней стоял рядом, с досье из крокодиловой кожи, и несколько жалел, что переходный период из замов в начальники охраны произошел так стремительно, без брифинга. К примеру, тогда Корней знал бы, что для ежемесячного доклада стоит надевать не дорогой костюм, а шорты и шлепанцы. Его лакированные туфли уже жалобно хлюпали на мраморном полу, а кайма накрахмаленных брючин обмякла и потеряла форму. Макар Филипыч вытащил изо рта персиковую косточку, приставил ее к резинке, намотанной на пальцы наподобие рогатки, и, прицелившись, пальнул по крейсеру, который бороздил пенные сугробы просторной ванны. Размером офисная ванна не уступала королевской кровати Макара Филипыча дома, в резиденции на Баррикадной, и была выдолблена из цельной глыбы орбикулярного гранита. Крейсер булькнул и скрылся из вида, обдав брызгами манжет Корнея. Принц взялся за новый персик, коварно посматривая на желтую резиновую уточку.

– Прекрасно, – одобрил Принц предыдущие данные и пошевелил пальцами ног по гранитному дну. Чтобы не промочить волосы, он замотал хвост в специальную сеточку. – На улицах дерутся?

– Еще как, Макар Филипыч, – Корней перелистнул страницу. – Только за последнюю неделю восемнадцать уличных драк, три автомобильных инцидента. Пострадали шесть орков.

– Прекрасно. А с нашей стороны?

– Тоже шестеро.

– Прекрасно, – Принц досасывал последние кусочки мякоти с косточки и запустил было пальцы в рот за готовым снарядом, когда вдруг поймал на себе недоуменный взгляд Корнея и понял, что сказал что-то не то. – В смысле, плохо. Но в меру.

Корнея объяснение устроило. Да и кто он такой, чтобы ставить под сомнение Принца? Кто он такой, чтобы даже иметь право на такое сомнение? Оговорился, с кем не бывает. Ничего удивительного: он работает в десять раз больше нас всех вместе взятых, приносит себя в жертву ради благополучия эльфийского народа.

– Ты чего такой зажатый? – Макар Филипыч сосредоточенно следовал прицелом за уточкой, плавно дрейфовавшей по течению. – Полезай в ванну, места много. Можешь не раздеваться, вода подостыла. Только ноги вытри.

Спасение Корнеева костюма пришло из неожиданного источника. Система экстренной связи использовалась редко – при Корнее вообще ни разу, а при Александре единожды, так рассказывали. Поэтому, когда динамик над ванной щелкнул и загудел Петиным голосом: «Макар Филипыч! У нас ситуация!» – правитель вздрогнул, косточка мазнула по уточке вскользь, срикошетила от края ванны, щелкнула по стене, потом по хрустальной вазе с фруктами и тюкнула Принца по лбу. Корней в ужасе спрятался за крокодиловым досье, делая вид, что ничего не заметил.

– Уровень угрозы? – Макар Филипыч расстроился и чесал лоб.

– Оцениваем как желтый, – пробубнил динамик.

– Всех ко мне! – приказал Принц стальным голосом.

Через две остановки Катя добралась до Садового кольца и там пересела на другой троллейбус, «бэшку», на котором и каталась кругами, пока не распогодилось. На втором витке в салон зашла контролерша; она оказалась эльфом и Катю не потревожила. Женщина, судя по всему, знала, кто такая Катя, хотя Кате ее лицо было незнакомо. Ничего удивительного.

Катя сложила рисунки в папку и завязала шнурок. Открыть ее заново она почему-то не решалась, и папка покоилась на коленях. Макар Филипыч уверил ее, что предпринимаются все возможные попытки разыскать ее отца. Разумеется, так и было и не могло быть иначе. Принц подтвердил Катино предположение: Александр, занимавший высокую позицию при дворе, мог стать жертвой оркских террористов. Других версий просто не существовало. «Мы надеемся, что он жив. Мы найдем его. Виновные будут наказаны», – обещал Принц. С тех пор прошло две недели, и сегодняшняя встреча на бульваре выбила ее из колеи. Грозит ли ей опасность? Почему к ней не приставили охрану? Как случилось, что посмертная просьба отца (в глубине души Катя не верила в его возвращение; если его похитили, то группировка уже выдвинула бы условия его освобождения) привела ее на рандеву с врагом? И почему враг оказался таким нелепым и, на первый взгляд, безобидным? Странная тактика.

Когда солнце заиграло на мокром асфальте и капли на стекле начали подсыхать молочными разводами, Катя сошла на остановке и направилась туда, куда ноги несли ее против ее безвольной сегодня воли.

В коридоре Николай Петрович Чепурко воевал с архивным шкафом, гремя ящиком, который отказывался отдавать ему нужный документ, и негромко чертыхался. Следователь не узнал Катю в первое мгновение, и это позволило ей сразу и без слов вручить ему новогоднюю фотографию, где она и Александр держали по бенгальскому огню в каждой руке. Когда Катя пришла к Николаю в первый раз, он отказался взять фото. Теперь они стояли молча, и Николай недоуменно переводил взгляд с ее лица на фотографию и с фотографии на отвлекавший его ящик картотеки, к которому у него чесались руки приложиться топором. Когда на него наконец снизошло понимание, чего от него хотят, Николай раздраженно рыкнул и попытался вернуть карточку.

– Я уже объяснил. Оперативной работой больше не занимаюсь.

Катя инстинктивно спрятала руки за спину, чтобы фото не оказалось снова у нее.

– Я вас очень прошу. Вы же расследовали… такие дела.

Николай стал пурпурным и, убедившись, что в коридоре, кроме них, никого нет, схватил ее за плечо и затащил в ближайший пустой кабинет.

– «Такие»? «Такие»? Какие – «такие»? Даже не отвечай мне. Даже не отвечай, понятно? Почему у этого Макара Филипыча вечно люди пропадают? Ты знаешь? Вот и я не знаю. И знать не хочу! И не отвечай мне! «Расследовал»… А теперь сижу за письменным столом, все за идиота держат.

– Петрович! – раздался глас опера Шуры из коридора.

– Вот, особенно этот, – прошипел Николай. Шура прошел мимо, вернулся, заглянул и сначала даже опешил, застав Николая с юной блондинкой. Он собирался схохмить, но не собрался, уж слишком поникшей выглядела Катя.

– Петрович, там твой подопечный вляпался.

Шура кашлянул и исчез. Катя направилась к выходу, так и не взяв протянутую ей фотографию.

– Мне пора, – сказала она, не оборачиваясь. – У меня пары в четыре.

Николая особенно разозлило ее разочарование и тихий укор. Редкий человек признает, что в действительности злится сам на себя.

– Ни во что я больше не лезу, ясно? И ты не лезь! – прокричал он ей в спину. – У тебя лекция? Вот и иди на лекцию. Мои соболезнования.

Катя не остановилась.

Минутой позже Николай Петрович уже отпирал «обезьянник» в соседнем помещении, отобрав ключи у белобрысого сержанта. За решеткой Женя успел нарисовать портрет Катерины Бурмистровой на оборотной стороне неоплаченного счета за коммунальные услуги, чеке из «Макдональдса», трех салфетках «Клинекс», визитной карточке Дюши, флаере локального интернет-провайдера и подумывал снять из-под пуловера белую футболку, чтобы растянуть ее на железках наподобие холста. Он как будто тренировал руки выучить наизусть ее образ и уметь запечатлеть его в любой момент машинально, если вдруг когда-нибудь он сотрется из памяти. Подсевшая к нему рыжая проститутка средних лет плакала о своей загубленной любви в Саранске, которую она променяла на огни большого города двадцать лет назад, потому что дурой была, дурой и осталась, а он теперь бар открыл в Болгарии, – и предлагала початый рулон туалетной бумаги.

– Что вы делаете? – возмущался сержант.

– Выношу нарушителю строгое предупреждение, – сухо процедил Николай. – Пошли, художник!

– Да по какому праву…?!

Николай резко развернулся к растерянному сержанту.

– На погоны посмотри, если на мои седины тебе наплевать! Вы все можете за моей спиной о чем угодно шептаться, но капитанского звания у меня никто не отнимал! Переход дороги на красный свет?! Постыдись, мальчишка!

Распахнув дверь из ванной в свой штаб, Макар Филипыч протащил через комнату шлейф пара и прервал состязание троих охранников по метанию дротиков в ламинированный портрет Оркского Принца Федора Афанасьевича. Запахнув поплотнее велюровый халат, Макар Филипыч прошагал к массивному столу из красного дерева – он любил все массивное – и уселся в кожаное кресло; за ним проследовал Корней, оставляя мокрые следы на ковровом покрытии.

– Личное дело! – потребовал Принц. Серый передал досье Пете, Петя – Корнею, а Корней положил перед Макаром Филипычем, который раскрыл первую страницу и прочитал вслух:

– Степанов, Евгений Владимирович. Родился…

Он помычал, потом помолчал, терзая серьезным взглядом одного телохранителя за другим.

– А что наша принцесса?

– Действовала правильно, контакта избегала, – докладывал Корней, поглядывая в отчет, присланный факсом двадцать минут назад. – Но, по словам свидетелей, в итоге дала слабину, подмигнув троллейбусом.

– Так-так-так, – Принц начал заводиться и для успокоения нервов отправил в рот горсть орешков из настольной вазочки, – так-так. Распоясались… Он что, законов не знает?

– Он вообще еще ничего не знает. У него глаз не открылся.

– Как – не открылся? Родители куда смотрели?

– Родители, это… – Корней замялся. – Нет у него родителей. Там написано. Диссиденты Степановы его родители. Их же пять лет назад того… Помните?

– Яблоко от яблони… – Принц оттолкнулся от стола, вылез из кресла и возбужденно ходил по кабинету. – Вы хоть понимаете серьезность всего происходящего? Он же как джокер в карточной колоде, этот… орк необразованный! Он же что хочет, то и делает!

Лекция могла продолжаться долго, если бы Петя не совершил страшный грех, начав шептаться о чем-то с Серым, за что незамедлительно и получил орешком по носу: Макар Филипыч все еще не снял резинку-рогатку с указательного пальца. Корней и Матвей смотрели осуждающе, а Макар Филипыч готов был взорваться. Петя вскочил и покраснел.

– Петенька, то, что я говорю, тебе неинтересно? Поделись тогда тут с нами со всеми, о чем беседа?

Уткнув полный раскаяния взор в ковровое покрытие, Петя молчал, наивно надеясь, что гроза минует его. Принц выжидал. Молчание было невыносимым, как затишье после молнии, когда не знаешь, в какой момент грянет гром, как громко и как близко.

Серый был моложе всех, у него первого не выдержали нервы. Он не хотел стучать на товарища, и поэтому был убежден, что оказывает ему услугу.

– Петя дискутировал про серьезность происходящего. Типа, мальчик девочке улыбнулся, а мы желтую тревогу забили.

Тишина вдруг стала еще более угрожающей. Принц почти заметно позеленел. Корней обреченно закрыл глаза, и если бы умел, то, наверное, начал бы молиться. Именно поэтому он не увидел, как на испуганном лице Макара Филипыча снова пробежали мутные всполохи. Его лицо на секунду превратилось в невнятное марево, в котором стерлись его черты и начали проступать другие. Принц покачнулся и заспешил в угол кабинета, развернувшись к охране спиной. Матвей и Серый вскочили, обеспокоенные. Корней, почувствовав неладное, открыл глаза, нашел взглядом правителя, шагнул к нему. Но Принц уже пришел в себя. Медленно развернувшись к Пете, он приказал тоном, не терпящим возражений:

– Петя. Сделай «монтану».

Испытание «монтаной» пришло из джинсовых 80-х и популярного тогда анекдота про ворону, которая, расправив крылья, воображала сходство с орлом – эмблемой фирмы «Монтана». Петя послушно поднял одну ногу и распахнул руки в стороны, растопырил пальцы как перья. Макар Филипыч подошел к нему вплотную, затянул на нем галстук до упора и ласково поинтересовался:

– А теперь скажи нам: «коржики» у нас кто?

Нарицание «коржик» приклеилось к оркам полтора века тому назад за их смугловатый оттенок кожи. Еще их называли волкодавами, папуасами (традиционно среди эльфов было принято считать, что орки малообразованны и ведут дикарский и примитивный образ жизни), а также, после проката фильма «Белое солнце пустыни», – гюльчатаями, с намеком на их многочисленные косички, как у среднеазиатских женщин.

– Враг номер один.

– И давно?

– Восемьсот лет.

– С врагом дружить можно?

– Нельзя.

– А дружба начинается с чего?

– Дружба, – заученно отвечал Петя, – начинается с улыбки.

Засунув руки в карманы халата, Макар Филипыч сделал многозначительную паузу, перед тем как задать самый главный и устрашающий вопрос.

– А почему нельзя дружить с врагом?

Петя набрал воздуха в легкие и начал перечислять, что помнил:

– Потому что… реки повернут вспять… и полюса поменяются местами… и погаснет солнце… и погаснет луна… И, это… Все помрут.

Молча и несколько успокоившись, Принц проследовал обратно к креслу и уселся, давая возможность этому грозному прогнозу – заклятию, наложенному на два народа восемьсот лет назад – осесть в сознаниях присутствующих, освежиться в памяти.

– Будешь глупые вопросы задавать, – Принц подвел итог, – простоишь «монтаной» до зарплаты. Поскольку я решаю, когда тебе получать зарплату – это может быть бесконечно долго. А если что – можно и туда загреметь, – он кивнул в сторону внушительной двери из нержавейки в дальнем конце кабинета. Четыре пары глаз неохотно проследовали за кивком правителя. Кто-то поежился, кто-то сглотнул. В воцарившейся тишине был слышен утробный рокот мотора внутри промышленной холодильной камеры в два человеческих роста высотой.

– «Счастливый, мирно спи, простолюдин! – Принц покачал головой. – Не знает сна лишь государь один». С вами же нельзя иначе. Вы же иначе не понимаете, – он закинул ноги в тапочках на стол и объявил: – Резолюция. Орка держать под наблюдением. Мобилизуйте дружину из Бутово, пусть его пасут. Приоденьте их там. Пусть бутовские, но эльфы все же. А Федора Афанасьевича я сам поставлю в курс дела, чтобы приструнил своих. – Макар Филипыч запустил дротиком в портрет Оркского Принца, поставив точку. – Это – вопрос национальной безопасности.

Глава 4

«Мы пойдем другим путем»

Хотя он до сих пор не мог понять, что сделал не так на этот раз, Женя был убежден, что является причиной дурного расположения Николая Петровича. Тот факт, что Николай не кричал и не кидался предметами интерьера, а только, уйдя глубоко в себя, вел тягостный внутренний монолог, тревожил Женю экстраординарно. Единственное объяснение такому поведению, приходившее на ум, заключалось в том, что Николай готовится кричать и кидаться предметами так, как еще никогда не кричал и не кидался. Вот-вот, с секунды на секунду, мир познает кричание и кидание, неведомые доселе ни одному землянину, включая неандертальцев, и Женя не только станет первым свидетелем прецедента, но и окажется в его эпицентре. Несмотря на это, он почему-то шел по пятам за начальником до самого его кабинета. Проигнорировав попытку Николая захлопнуть дверь перед его носом, Женя прошмыгнул в кабинет вслед за ним, и пока Николай создавал видимость занятости, прохаживаясь из одного угла в другой, шаря в ящиках, перевешивая пальто и проверяя ножницы на заточенность, Женя услужливо семенил следом, как придворный паж, готовый поддержать Николая в его бессмысленных офисных перестановках, и все время мешался под ногами.

В очередной раз наступив Жене на ногу, следователь поднял на него близорукие глаза, как будто заметил впервые.

– Степанов, ты зачем за мной ходишь?

– Хороший вопрос, – ответил Женя и попробовал понять ответ, который выразил в форме еще одного вопроса: – С вами все в порядке?

Николай посмотрел под потолок, где в подвальном окошке прохожие топтали ногами солнечный свет и голуби очень долго затевали драку.

– Сплю плохо, – буркнул он обреченно. – Марина Михайловна снится. Радикулит дает о себе знать. У подстаканника ручка отлетела. Тебе чего надо?

Почувствовав новый прилив паники, Женя решил, что обязательно вызовет гнев Николая, если не подтвердит, что ему и вправду что-то от него надо. В следующий момент он с радостью понял, что такая вещь существует.

– Николай Петрович… Мне бы одну девушку найти. Возможно?

Следователь тяжело вздохнул, но не разозлился.

– Имя, фамилия?

Прищурившись на протянутый ему листок бумаги, Николай нацепил очки на зеленом шнурочке и прочитал:

– «Степанов, Евгений Владимирович… Эксплуатационные расходы – двести тридцать рублей…» – его глаза на жердочке верхней кромки очков-половинок изучали Женю из-под выгнутых мохнатых бровей. – Однофамилица?

Женя никогда не понимал, шутит Николай Петрович или не умеет.

– На обратной стороне посмотрите.

Николай недоверчиво покачал головой. Перевернув дэзовский счет за коммунальные услуги, он долго не мог сообразить, что перед ним находится, глядя на рисунок вверх ногами. Когда он начал перебирать пальцами по краю бумаги, чтобы восстановить оригинальное видение художника в положение правильной вертикальности, Женя почувствовал, с трепетом в поджелудочной железе и ее окрестностях, что сейчас многое встанет на свои места, и не только его рисунок. Николай зашамкал зубами – примета надвигающейся ярости (в некоторые приметы Женя верил и поспешил переложить дырокол со стола на шкаф) – и медленно снял очки.

– Ты – клоун?!! Или фокусник?!!

За закоптелым стеклом вздрогнули голуби; один из них внезапно развил хроническое недержание желудка. В кабинете дальше по коридору молоденькая курсантка уронила кофейник и приняла решение пойти учиться на косметолога.

– Что ты мне тут намалевал?!! Я что, всю Москву в лицо знаю?!! Иди, иди с глаз моих!!!

Прежде, чем тирада была закончена, Женя успел покинуть здание, в несколько шагов одолев коридор и два лестничных пролета. В бессильной ярости Николай ухнул кулаком по столу. Пустой кабинет глухо ухнул в ответ. Как это часто случается в отношениях, Чепурко не имел ничего против стола конкретно, но адресовал ему приступы сильных эмоций, предназначенных для других.

Поковыряв некоторое время столешницу ногтем, Николай ощутил, как его рука инстинктивно лезет в карман.

– Чтоб меня, – пробормотал он, разгладив сморщенный лист бумаги с перечнем воды, газа и света на обратной стороне и поместив его бок о бок с фотографией Кати Бурмистровой. – Чтоб меня через так.

По соседству с милицейским отделением находился детский сад имени Розы Люксембург, не так давно переименованный в «Чебурашку». Николай считал, что это правильно. Малолетних преступников нужно отслеживать с пеленок.

На игровой площадке детского сада и расположились на качелях не по росту Женя и Дюша, который для поддержания друга принес энергетик в банках, пончиков и блокнот, но был вынужден поглощать все сам, кроме блокнота, где Женя снова увлеченно орудовал карандашами. Шептались клены.

– Ты хоть спал сегодня?

– Как ребенок, – кивнул Дюша. – Тихий час. Один. На второй ты позвонил.

– Извини.

Царапая метлой асфальт, мимо неспешно проскользила дворничиха, остановившись ненадолго у качелей, чтобы поворчать на «переростков» и «кто давал разрешение?».

– Разрешение у нас, тетенька, тысяча двадцать на семьсот восемьдесят, – уверил ее Дюша. – Если отфотошопить – то мы вообще четкие ребята. Хай дефинишен, как говорят в Молдавии.

Тетенька ничего не поняла, но за словом в карман не лезла:

– Ишь ты! Смотри-ка на него! Деловая колбаса!

– Деловая – лучше, чем любительская, – парировал Дюша.

Тетенька почему-то бросила метлу и удалилась в подсобку. Женя рассуждал вслух. После того как Николай накричал на него, он испытал некоторое облегчение, смешанное с комфортной апатией, словно ему вкололи анестетик и притупили нервные окончания. Все вернулось на круги своя, начальник вновь обрел луженую глотку и вспыльчивость, жалкая попытка разыскать прекрасную незнакомку наткнулась на цементную стену здравого смысла и колючую проволоку реальности. Все нормально. Жизнь продолжается. Значит, туда не надо было. Значит, это не мое.

Пока он объяснял Дюше одно и то же разными словами, из-за главного здания детского сада вынырнули три светловолосые фигуры в одинаковых пальто. Парням было около двадцати пяти, и, судя по всему, главным был долговязый в картузе в мелкий рубчик. Долговязый кивнул коллеге справа, со щеголевато повязанным шарфиком, у которого отсутствовали два малых коренных зуба. Беззубый с шарфиком посмотрел на часы, частично оголив татуировку на предплечье «Одетого, обутого пустила мама в Бутово», и набрал номер на мобильном телефоне. Третий – коренастый, коротконогий, с розовым шрамом возле уха – равнодушно закурил. Его красивые почти по-женски глаза с длинными ресницами не сочетались с грубо вылепленным шматом лица; лица, способного не дрогнуть и не поморщиться при виде жестокости. «Корней, нашли, пасем!» – сказал беззубый в трубку. Фигуры исчезли из вида.

– Глупо, конечно, – в очередной раз повторял Женя. – «Любовь с первого взгляда»…

– Разумеется, глупо! – весело вторил Дюша. – Шекспир вообще был полный идиот. Джага-джага.

– Быстро влюбишься – быстро забудешь, – Женя пропустил скепсис мимо ушей. – Правильно? Правильно. Завтра я ее даже не вспомню. Правильно?

– Правильно. И сейчас ты ее даже не рисуешь.

– Раз все так складывается… Ни имени, ни адреса… В обезьянник забрали… – Женя на мгновение оторвался от блокнота. – А при чем тут Шекспир?

На что Дюша с хитрым прищуром ответил таинственной фразой из разряда «не смешно – зато про революцию»:

– А при чем тут капитан милиции?

– Это загадка?

– Не знаю, Евгений. Я – человек неумный. Но думаю, что разгадка.

От служебного входа подвального этажа, распугивая воробьев и хлеща по мокрой пыли развязанным шнурком, к ним спешил Николай Петрович. Анестезия начала выветриваться. Сердце затрепыхалось. Жене пришло в голову погадать на ромашке – «прибьет, не прибьет», – но ромашек вокруг не было, как и времени на размышления. Женя вскочил, но бежать не было ни сил, ни желания, сила воли и инстинкт выживания все еще были ватными и затуманенными. «Если что – до метлы добреду как-нибудь, отобьюсь», – уныло подумал Женя, глядя, как Николай чудом не наступает на шнурок, который, вялой плетью волочась по асфальту, на каждом его шагу как нарочно ложился под второй ботинок.

Капитан успел запыхаться; рубашка выбилась из-под ремня и оголила полоску внушительного пуза, приобретенного за годы сидячего образа жизни за письменным столом. Он постоял, уперев руку в бок, пока под ребрами не перестало покалывать, и несколько раз глубоко вдохнул с хрипотцой в бронхах. Правый ус оттопырился кверху, потянув за собою рот и скривив его в лукавый оскал, от которого отдавало чем-то пиратским.

– Катерина. Ее зовут Катерина Бурмистрова.

Мир закачался и косо поплыл перед глазами, словно Женя все же схлопотал наотмашь по челюсти. В мире были чудеса. Это только что стало ему понятно. И пути этого мира были неисповедимы. Кто мог подумать, что, единожды прикоснувшись к прекрасному и потеряв его снова навеки, простой и незаметный парень с простой и незаметной фамилией Степанов мог неожиданно получить второй шанс от пожилого, угрюмого мизантропа с расшатанной психикой, капитана Чепурко? Озарение сродни религиозному, оказывается, не так уж отличается по ощущениям от легкого болевого шока с мимолетным сотрясением мозга. Как несколько месяцев назад, когда Женю непонятно за что отдубасила незнакомая, но прилично одетая компания средь бела дня – утра, точнее. Женя шел на работу, а компания, видимо, нет, весело прогуляв «ночь с пятницы на понедельник». Он еще легко отделался; случилось так, что мимо проезжала ватага байкеров во главе с тридцатилетним внуком Раисы Леонидовны, Пашей, все еще жившим с бабушкой, бородатым, татуированным, бритоголовым крепышом, едва влезавшим в свои кожаные штаны, который непонятно как узрел и узнал Женю посреди мельтешивших рук и ног…

Женя ухватился рукой за качели, чтобы остановить вращение игровой площадки, отделения милиции, развязанного шнурка, дворничихи, вернувшейся за метлой. Осмыслив и переварив предыдущий диалог, дворничиха пожелала возобновить дискуссию, но передумала. Возможно, она решила, что справедливость восторжествовала и ее борьбу продолжат за нее правоохранительные органы. А может быть, почувствовала, что здесь происходит нечто необыкновенное, и боги в этой сцене не на ее стороне. Чудеса были! Были чудеса!

Как элемент пейзажа дворничиха сыграла свою роль. Ясность восприятия восстанавливалась.

– Катерина… – Женя произнес благоговейно, словно пробуя имя на вкус и форму, игнорируя гримасу начальника, в которой смешались пытливая подозрительность и опасение за благополучие подчиненного.

– Гражданин влюбился, товарищ капитан! – поспешил объяснить Дюша.

– Она танцует в балете, – Николай внимательно отслеживал Женину реакцию, словно проводил опыт с лакмусовой бумажкой. – Сегодня в четыре у нее лекция в МГУ. По искусствоведению.

– Откуда вы ее знаете? – услышал Женя собственный голос, звучавший будто бы издалека или под водой, а ноги уже порывались увлечь его в метро, на станцию «Университет».

– Поступило заявление пару недель назад. Ее отец пропал без вести. Один человек из охраны влиятельного бизнесмена, Макара Филипыча… – тут Николай произнес фамилию, часто мелькавшую в новостях. – До сих пор не нашли.

Несмотря на эту душещипательную новость, в Жениной груди засвербило теплое чувство – нас объединяют схожие проблемы; в том, чужом, мире модно одевающихся красивых девушек все так же, как у нас, там тоже случаются трагедии, там тоже бывает больно, страшно, печально, да он и сам видел это в ее глазах цвета майского неба, которое умеет и сиять, и плакать с одинаковой пронзительностью, и сейчас ей нужна его поддержка. Кажется, Дюша считывал его мысли как с бегущей строки, потому что произнес одно-единственное слово:

– Беги.

И Женя побежал.

– Степанов! – раздалось ему в спину. – Да подожди ты! Ты что-нибудь про нее знаешь?!

– Знаю! Ее зовут Катерина Бурмистрова! Она танцует в балете! У нее лекция в четыре!!!

Следующую фразу Николая Петровича Женя уже не расслышал в шуме автомобилей:

– Осторожнее с ней! Она с опасными людьми связана!

Потеряв аудиторию, Николай сурово повернулся к Дюше, критически оглядел его с ног до головы и пожаловался:

– Черт-те что происходит.

– Вообще или сегодня? – поинтересовался диджей, притопывая ногой и покачивая головой в такт музыке, тихо мурлыкавшей из наушников на шее. Покряхтев, Николай втиснулся в сиденье детских качелей по соседству с Дюшей.

– Что-то здесь не так. Совпадений не бывает.

– А мне по фейдеру. Я в судьбу верю.

Николай покосился на Дюшу почему-то с уважением. В большинстве своем Дюша милицию не очень любил и под пристальным взглядом капитана заерзал.

– Андрей. Диджей, – представился он.

– Николай. Капитан милиции.

После неловкой паузы Дюша поднял в воздухе ладонь, рассчитывая, что Николай хлопнет по ней своей ладонью в нерусском приветствии «хай-файв», и приободрил его:

– Джага-джага.

В ответ Николай Петрович тоже приподнял ладонь, имитируя Дюшин жест, но хлопать ею ничего не стал, не зная нынешних обычаев. В результате новые знакомые замерли с руками кверху, как будто клялись на Библии в голливудском фильме про судебный процесс, или как два индейца в почтительном «хау». Подумав, Николай добавил самое хиповое словечко, какое мог сочинить:

– Шизгара.

Руки опустились. Издалека дворничиха наблюдала за ними ошалело, чиркая метлой по собственным ботинкам.

– Постригся бы, что ли, – посетовал Николай. – Мужик же. Позор.

Дюша деловито кивнул, как бы уважая идиотское мнение старшего.

– Мы существуем в мире, где длина прически вызывает наименьшее количество позора по сравнению с другими проблемами. Но вы меня не слушайте. Я – человек неумный. Я, может, сейчас что-то не то говорю и сам не знаю.

Николай призадумался над другими проблемами. Диджей и следователь долго и молча скрипели качелями.

Женя и не подозревал, что Московский государственный университет занимал такую обширную территорию. Сначала над ним подшутили, отправив в цирк на проспекте Вернадского. «Физиков расплодилось, факультет искусств преподает, где может», – пояснил самодовольный студент юридического, но в цирке Женю обругал нетрезвый клоун и послал обратно. Он едва не опоздал к окончанию лекции, и, когда вбежал в нужное здание на последнем издыхании, навстречу ему уже вывалилась из аудитории бойкая толпа искусствоведов, в основном девочек, с Катей Бурмистровой в серединке. Необыкновенная девушка с Чистых прудов, у которой теперь было имя, шутила с подругами как ни в чем не бывало и была в центре внимания. Она шла прямо на него, пока еще не замечая. Сомнения накинулись на Женю сворой и принялись его терзать. Он снова почувствовал, что лезет не в свой мир и делает это так же нелепо, как если забраться в грязных сапогах в мраморное джакузи с шампанским. Юркнув в сторону, Женя принялся изучать стенгазету с программой на день физика.

Ты – не наш… Ее отец в охране влиятельного бизнесмена… Она танцует балет… Не наш. А чей я? – рассуждал Женя. Легко и просто определить, кто ты НЕ. Особенно со стороны. Особенно когда определение выведено по неизвестным меркам, по надуманным внутренним правилам эксклюзивной группы, сочиненным кем-то когда-то ради утверждения этой самой эксклюзивности и радостно и безоговорочно принятым последующими поколениями. Много лет назад полузнакомый мальчик во дворе спросил Женю, есть ли у его папы машина. Уже подозревая, что за это его как-нибудь обзовут, Женя ответил, как есть на самом деле. «Значит, ты – несостоятельный», – задрал нос полузнакомый мальчик и отправился поведать об этом остальной общине в песочницу. Не зная точно, что означает такое заявление и какие последствия оно будет иметь в его жизни, Женя ходил под впечатлением еще несколько дней, пока все не разъехались в лагеря или с родителями в Сочи. Похожее послевкусие возникло снова много позже, у входа в ночной клуб «Че Гевара», куда его отказались впустить. Женя поинтересовался почему, на что охранник самодовольно провозгласил: «Без объяснения причин», – явно упиваясь этой коронной фразой и сопутствующим ей безграничным полномочием. Каждый отхватывает власть, где может и как умеет.

Неужели я так плохо одет, что от меня только бегом? Женя оглядел штаны и ботинки. Неважно одет, конечно. Не «хот кутюр», как говорят в Молдавии. Но жить без объяснения причин он был уже не готов. Пускай ничего не светит, ладно, это он может принять. Но пусть мне скажут в лицо! Иначе нечестно выходит. Надо называть вещи своими именами. Если ты отбросила кого-то в кузов, будь добра, озвучь, что считаешь его груздем!

На этой волне азарта Женя припустил вслед за Бурмистровой, которая уже попрощалась с подругами, отвадила пару-тройку ухажеров, набивавшихся в провожатые, и направлялась одна в сторону проспекта. Осталось подобрать слова. Он долго шел за ней, соблюдая конспиративную дистанцию; слова не подбирались. Их в русском языке вдруг оказалось ничтожно мало, и все неподходящие, неточные. Как она поведет себя, снова увидев Женю? Непредсказуемо. Она поведет себя непредсказуемо – вот тут слова находились вполне себе конкретные – об этом свидетельствовала их первая, сегодняшняя встреча. И потом – девушка совсем недавно потеряла отца. Есть ли у нее кто-то еще? Мать? Братья, сестры, бабушки? «Я же про нее ничего не знаю…»

Женя не заметил, как начало смеркаться, как он оказался в парке на Воробьевых горах и как Катя замедлила шаг, оказавшись в трех метрах перед ним. Женя обмер, вспотел и присел на корточки, притворяясь, что возится со шнурками, чтобы снова отстать. Но было поздно. С ним заговорили тихим, холодным, низким голосом.

– Что тебе от меня надо? Тебе что, закон не писан?

Подняв лицо в свет фонаря, Женя нарисовал на нем удивление. Катя остановилась, но стояла к нему спиной, руки в карманах плаща. Диалог пошел, теперь проще.

– Я вообще-то обычно на красный не перехожу, – Женя выпрямился и хотел подойти поближе, но Катин голос стал еще жестче:

– Стой там.

Женя замер.

– Я просто познакомиться хотел.

– Что хотел?! – эта фраза вызвала у Кати такое неподдельное изумление, что она сама нарушила созданные ею же правила и развернулась к нему. – Зачем?!

– Ну… Зачем знакомятся?

– Ты откуда такой взялся? С Луны свалился? Тебя убьют, а меня накажут, вот и все знакомство!

– Кто накажет?

Словно в подтверждение Катиных слов, между ними втиснулись трое, возникшие неожиданно из сумерек. Долговязый в картузе угрожающе насвистывал. В Женином сознании всплыла сцена десятилетней давности в ЦПКиО; только теперь родители не придут на помощь. Возможно ли, что это – одни и те же люди? Ни шрама на щеке, ни выбитых зубов тогда не было, и, кажется, их было четверо.

– Привет, Кать, – сказал долговязый, пока беззубый крепко взял Женю за капюшон и держал как на поводке. – Ты иди. Мы от Макара Филипыча. Все будет нормально.

– Отойдем, поговорим? – беззубый потянул Женин пуловер.

Катя помялась и впервые, как показалось Жене, посмотрела ему в глаза без – чего? Страха, ненависти, презрения? Без той странной эмоции, для которой он тоже затруднялся подобрать слово.

– Ребят… Вы не трогайте его, ладно? Он, по-моему… Он просто не знает.

Бутовские переглянулись и загоготали на тему какой-то своей междусобойной сатиры, а парень со шрамом, не выпуская изо рта зажатую зубами сигарету, процедил:

– Не переживайте, ваше высочество, – чем вызвал вторую волну хихикания и похрюкивания, на этот раз с дружелюбными оттенками. Помявшись, Катя снова посмотрела Жене в глаза, очень серьезно, захотела что-то сказать, но при троице не решилась и повернулась, зашагала прочь, не оглядываясь. Притихнув, парни дождались из уважения, пока Катина фигурка покинет озерцо света под ближайшим фонарем и растворится в сгущающемся вечере. В следующий момент Женю уже волокли подальше от дорожки; кто-то подхватил его за ремень и почти нес; беззубый поддерживал за капюшон, чтобы Женя не волочился головой по земле раньше времени. Из своего диагонального положения Женя пытался разглядеть, что происходит вокруг – может, кто-нибудь вмешается; неподалеку со скамейки вскочила парочка и спешно удалилась в сторону набережной. Бутовские молча пыхтели.

Оттащив его в гущу деревьев – Женя видел теперь, что его ремень держал коренастый со шрамом и все еще с сигаретой в зубах, которая бойко вспыхивала и гасла в ритм его частого дыхания, а долговязый прогулочным шагом следует рядом – его не очень нежно положили на землю, а затем, встряхнув, поставили на ноги. Долговязый угрюмо глядел из-под козырька картуза и позвякивал цепью. Женя понимал, что это – какое-то шоу по устрашению, но актеры играли убедительно, и к тому же в программу устрашения могло входить запугивание физическое.

– А что это вас много так? – он решил, что попытается надавить на «слабо» и вызвать кого-нибудь на справедливый поединок, а там как получится, но тут же получил в живот от беззубого сбоку. Дыхание перекрыло на пару секунд; Женя постарался не очень-то показать боль и силой воли преодолел рефлекс согнуться пополам.

– Наши девчонки – они наши, понял? Тебе своих не хватает? – долговязый перекинул цепь из одной руки в другую, потом бросил ее кому-то за Жениной спиной. Только теперь Женя заметил, что беззубый не спеша заходит с тыла. Нужна была новая тактика, и быстро.

– Слушай, а ты когда-нибудь влюблялся? – спросил Женя у долговязого, взывая к его глубоко запрятанной тонкой натуре или хотя бы инстинкту продолжения рода. Ему даже показалось, что долговязый задумался о прекрасном. Цепь вдруг оказалась у него на шее, его дернуло назад. Он ухватился за холодный металл обеими руками и что было сил потянул цепь вниз, но оказался в неудобном положении, в котором был совершенно беспомощен – полусогнутые ноги, тело выгнуто назад, чтобы удерживать равновесие и не рухнуть навзничь, пришлось напрячь спину до боли в мышцах и балансировать на каблуках. Встав зачем-то в боксерскую стойку, коренастый со шрамом подскочил к нему, продемонстрировал пару выпадов в воздухе, от которых Женя не смог бы защититься при всем своем желании, затем пару ловких уклонов, словно сам себя старался убедить, что борьба идет равная и справедливая, с достойным соперником, и, вломив Жене правой в подбородок, деловитой трусцой отбежал прочь с таким видом, как будто только что прозвучал гонг, раунд закончился в его пользу, но теперь ему пора было в свой угол. Сзади колено беззубого ткнуло Женю между лопаток и спасло от падения.

– Разговаривать здесь буду я, – сквозь искры, посыпавшиеся из глаз и, несмотря на идиоматическое выражение, похожие больше на голубые молнии, Женя разглядел, что долговязый достает из кармана кастет. – Разговор пойдет о том, Степанов, как я вашего брата люблю.

Во рту стало кисло, затем солено; первоначальный шок от удара угас, и щека изнутри горела там, где ее рассекло о нижние зубы. Женя попытался сплюнуть кровь, но цепь на шее сковывала движения, и кровавая слюна потекла по подбородку. Теперь он понимал, что дело серьезно, что неизвестно, сколько актов в этой пьесе, будет ли антракт и досидит ли он в зрительном зале до ее окончания, – но все еще храбрился.

– У меня нет брата.

Ему казалось, что эти слова он произносит дерзко и с вызовом, даже с фаталистичной иронией несгибаемых, но в собственном голосе ему послышалась дрожь, и тон звучал на пол-октавы выше обычного. Долговязый уже продевал пальцы в отверстия кастета. Стальной кулак крепко сел на костяшки. Бутовский со шрамом азартно сплюнул. Женя почувствовал, как цепь затягивается еще туже, словно фиксируя на креплениях боксерскую грушу. Если все же бывают чудеса, почему бы одному из них не случиться сейчас, в этот как нельзя более подходящий момент? Или же в этом и заключается коварство зла и несправедливости? В ложной надежде, сокрушив которую утраиваешь причиненную боль? Он зажмурился.

И вздрогнул, как от ожидаемого удара, когда в напряженной тишине прозвучали слова:

– Кать, ну тебе же сказали?

Женя прислушался. Действительно, к ним приближались тихие, уверенные шаги – ее шаги. На темном экране закрытых глаз возник яркий всполох, будто ему в лицо посветили фонарем. Женя осторожно приподнял веки. То, что произошло дальше, произошло за считаные секунды.

Свечение исходило от Катиного запястья; Женя решил, что это ее металлический браслет с шипами поймал на себе свет фонаря под каким-то особо удачным углом. Во второй руке, вытянув ее перед собой, Катя держала флакончик, похожий на обычный крохотный бутылек с духами или лаком, и шагала прямо на долговязого. Пока что сцена была хоть и странноватой, но не сверхъестественной. Чудеса не заставили долго себя ждать.

Из флакончика, если такое возможно, с шипением выстрелила мощная струя жидкости толщиной с пожарный брандспойт. Долговязый, не успев даже охнуть, вдруг исчез из вида, как будто его снесло стадо невидимых буйволов, только картуз подпрыгнул в воздухе. Его запоздалый стон и невнятные причитания, вместе с хрустом кустарника, донеслись чуть позже и почему-то с расстояния не менее двадцати метров. В ноздри едко впился аромат, который можно было бы назвать приятным и стимулирующим, если бы его количество и концентрация не грозили удушьем. Катя остановилась и сказала негромко, почти шепотом:

– Я просила его не трогать.

Угасший было свет на ее кисти снова вспыхнул. Флакончик плюнул еще одним фонтаном. На этот раз Женя четко услышал, как напор звонко шмякнул в свою цель за его спиной; его обдало брызгами. Казалось, кто-то наотмашь ударил молотом по разделанной туше. В этот же момент он потерял равновесие, никем не поддерживаемый, и рухнул на траву, с удивлением почувствовав, что железная хватка цепи на его шее ослабла.

Женя лежал на сырой земле, травинка щекотала ухо. Ему было хорошо и комфортно. Он подумал, что, пожалуй, останется здесь и поваляется, глядя на звезды сквозь косматые лапы деревьев. Максимум, на что его хватало – это пошевелить пальцами ног, чем он и занялся с удовольствием. Наверное, так же ощущала себя Алиса в первые моменты пребывания в Зазеркалье.

В его поле зрения проникла рука. «Ромашки», вспомнил Женя, хотя рука была повернута к нему ладонью, не показывая ногтей. Шипы на браслете мерцали обычным металлическим мерцанием.

– Бежим, – сказала Катя. Он послушно вложил свою ладонь в ее теплую. «Весь день бегаю. То за кем-то, то от кого-то. Жуть как удивительно. На удивление жутко».

– Что это было? – спросил он. Их топот по асфальтовой дорожке далеко разносился по пустому парку. Деревья и фонари мчались мимо в обратном направлении. Катя дышала ритмично, как дышат спортсмены или солдаты особых частей, коротко вбирая воздух ртом, коротко выбрасывая носом.

– Москино, – вдох-выдох.

– А?

– Москино. Новинка для экстравагантных и темпераментных женщин, – вдох-выдох.

Погони не было. Коренастый боксер со шрамом пустился наутек, уже не дефилируя, и позабыл о товарищах. Его темная фигура перемахнула через живую изгородь и исчезла. Еще один вытянутый силуэт, покачиваясь, ходил кругами, как пьяный.

– Аромат восхищает пьянящей свежестью солнечного мандарина и пармской фиалки. Источает поистине удивительную харизматическую силу реальности ощущений. Ноты сердца: виноград, флердоранж, глициния. Завершают букет яркие цветочно-пряные оттенки мускуса, чайной розы, кедра и фисташки. Парфюм сбивает с ног самых стойких и суровых мужчин.

– Понятно… А что это было?

За пределами парка они перешли на шаг; Катя высвободила руку и сунула ее в карман, но Женя еще долго ощущал ее тепло в своей ладони. Уже совсем стемнело, они свернули с Университетского проспекта на улицу, где почти не было машин и прохожих, но Жене казалось, что на них смотрит сам город, не спеша открывая одно квадратное желтое око за другим на своем многоглазом лице. Город засыпал и просыпался одновременно. Катя смотрела прямо перед собой, кутаясь в воротник плаща, а когда наконец заговорила, даже отвернулась в другую сторону:

– Откуда ты знаешь моего отца?

– Я не знаю никого по фамилии Бурмистров, – прикинул Женя, – кроме тебя. Я не знаю никого, кто пропал без вести две недели назад.

– Очень ты осведомлен для такого… невинного. Не прикидываешься?

В отчаянии Женя глубоко вздохнул и сгорбился:

– Ты сейчас с кем разговариваешь? Вы вообще все почему думаете, что я понимаю этот ваш язык? Вроде все слова по-русски, а смысла никакого. Может, я дурак? Может, я сейчас в психиатрической лечебнице где-нибудь, в буйной палате?

Они поравнялись с троллейбусной остановкой, и Катя остановилась, развернулась к нему лицом.

– Я, честно говоря, тоже мало что понимаю. В ту ночь, когда папа не пришел домой, он оставил мне письмо с просьбой. Отправить бандероль и встретиться в определенный день с человеком. Человеком, понимаешь? Забрать у него какие-то рисунки. Я даже не подозревала…

– Бандероль я получал. Сказки там всякие. А чего ты не подозревала?

– Что в итоге нарушу закон. Ради чего – даже непонятно, – она оглядела его с ног до головы, и снова Женя заподозрил, что дело в его негламурной обуви и маргинальной одежде с Измайловского рынка. Подозрение подозрением, но ему хотелось ясности, и эту ясность он никак не мог получить, все вокруг да около и как бы не об этом, а о каких-то теориях заговоров. Что-то заскрежетало, и Женя понял, что это – его собственные зубы. Точка кипения была не за горами. Сверстники всегда считали его спокойным и уравновешенным, но раз в год даже палка стреляет. Бурлящие в нем злость и обида искали выход, и в предвкушении он даже ощутил облегчение. Ярость – тоже способ борьбы с раздражителем, и эта всепоглощающая стихия помогла Жене с легкостью принять решение, что он-то все-таки нормальный, а вот за остальных не ручается.

Катя скрестила руки на груди и прищурилась.

– Я такого чокнутого орка никогда не встречала. Все орки как орки, нас терпеть не могут, а ты знакомиться полез.

Вот она, та самая последняя капля.

– Сама ты орк! Че ты обзываешься?! Не хочешь дружить – так и скажи! И не очень-то хотелось!

– Я не орк, я эльф, – объяснила Катя спокойно, но на всякий случай подалась назад. Опять. Планка Жениной сдержанности рухнула окончательно.

– Какие-то ярлычки придумали! Модное течение такое? Папиной книжкой зачиталась?!

– Успокойся! Кто тебе в парке помог?

Но Женю уже несло.

– Я – взрослый мужчина, не надо мне сказки рассказывать! Все вы такие… «принцессы»… Нет чтобы правду сказать, лучше красивую лапшу на уши навешать… Фетучини со стразиками… «У нас так не принято…» «Мои друзья не поймут…» «Дело не в тебе, дело во мне…»

– Дело не в тебе и не во мне. Идет война.

– Идет мой троллейбус. Чао.

Общественный транспорт с рожками и правда грузно кряхтел на углу, изнемогая от усилия вписывания своей пузатой разболтанной тушки в поворот. Катин взгляд почему-то встретил его с волнением; он словно прикидывал расстояние между троллейбусом и остановкой и сколько времени еще осталось. Девушка торопливо заговорила, как начинают трагически спешить мамы в последние моменты визита в летнем лагере, чтобы успеть сказать все самое важное, неосмотрительно оставленное напоследок: «Кушай хорошо, меняй белье регулярно, я попросила вожатую – она за тобой присмотрит, в этом пакете теплые носки, а в пирожках ножовка, в полночь я жду тебя за оградой на черном авто с заведенным мотором, а часовых снимет папа», ну или что они там говорят…

– Нам нельзя дружить. Ты даже не представляешь себе, насколько нельзя…

Со стариковским вздохом временного облегчения троллейбус замедлял ход. «Нельзя…» Весь сегодняшний день оказался загадочным и судьбоносным переходом на красный свет. Кому нельзя? Почему? Судя по Катиным словам, Женя еще не переступил через некую роковую точку невозврата, не совершил поступок, бросающий серьезный вызов этому «нельзя». Еще не поздно захлопнуть приоткрытую дверь, и чем громче, тем лучше, а в идеале ногой, чтобы с потолка посыпалась штукатурка, и все вздрогнули с замиранием сердца, и гордо уйти победителем, пока звон в ушах отвлекает от мысли о том, что победители не уходят. Он взялся за поручень.

– Подожди. Ты должен знать. Тебе обязательно нужно открыть третий глаз. Ты сейчас как слепой котенок, ты не знаешь, где у тебя друзья, где враги. И чем раньше ты его откроешь, тем лучше для всех. Ты поймешь, что я была права, и станешь, как все, и все будет, как всегда. О’кей? Орки против эльфов и наоборот. Так привычнее, – абсурдно, последняя фраза прозвучала с неожиданной грустью. Эта грусть хлестнула Женю как пощечина – «Мне же тебя еще и пожалеть?!» – его злоба достигла апогея, ему захотелось – осознавал он с изумлением даже в этот момент – ударить ее.

– Кащенко по тебе плачет, – произнес он ядовито. – Ой, нет, не плачет. Умер.

Он стоял на подножке троллейбуса, когда Катин ответ будто окатил его ледяной водой:

– Вот теперь ты больше похож на орка.

Гармошка двери развернулась с немузыкальным скрипом, и перед ним, немного выше неясных теперь очертаний Катиного лица по ту сторону им самим яростно прочерченной границы между ними возникло в стекле лицо, искаженное злобой, которое он в этот миг затруднился узнать. Троллейбус тронулся. Туманный Катин образ уплыл против хода движения, а его собственный, как навязчивый и неприятный гость, остался с ним. Люди приходят и уходят, а тебе оставаться с последствиями, и никуда от них не деться, даже если разбить вдребезги все зеркала в мире.

– Платить будем? – раздалось из водительской кабины.

За все приходится платить. Он ощутил боль в мышцах предплечий, и только теперь заметил, что его побелевшие кулаки сжаты как в судороге. В левом что-то покалывало ладонь. Женя разогнул дрожащие пальцы. Вдавленная в линию сердца, на руке блестела крохотная пластиковая ромашка. Ему захотелось крикнуть водителю: «Как там у вас искры вышибают штангой?! Сделайте, очень надо!» Но он не нашел в себе духа даже попросить его остановить троллейбус.

Разумеется, это был не «его» маршрут, и он выскочил на следующей остановке и помчался назад, чтобы попросить прощения за то, чего не сделал, но хотел. Только Кати уже нигде не было.

* Р * Б * Е * М * И * Е * С * Е * С * Т *

Малоизвестный факт: именно орки способствовали превращению слова «блондинка» в ругательно-презрительное клеймо по сложной этимологической цепочке, начавшейся с обычного наезда на прекрасный пол эльфийской нации.

Из уничижительных прозвищ особой популярностью среди орков пользуются такие, как «лилейная печень» (это выражение шекспировских времен, означающее «печень белого цвета», каковая имелась, как тогда считалось, в туловище трусливых, убивало трех зайцев сразу – намек на светлые эльфийские волосы, обвинение оппонента в малодушии и тонкое высмеивание пристрастия Эльфийского Принца к творчеству Барда); а еще «одуванчики» и «моцарты». Последнее имело отношение не только к белому напудренному парику композитора-вундеркинда, но и к нахальной оккупации эльфами сфер высокого искусства – по меньшей мере, на словах. Среди них и правда насчитывалось множество эпатажных художников, эстрадных певиц, режиссеров мудреного кино и дизайнеров модной одежды, но еще больше – ценителей и коллекционеров их творчества.

Когда-то орки действительно занимались в подавляющем большинстве охотой, скотоводством и сельским хозяйством. Сейчас эти рамки уже сильно размыты, но в крупных городах орков до сих пор считают «приезжими». И символом своего ведомства сентиментальный Федор Афанасьевич избрал Ярославский вокзал, где и располагался штаб оркского руководства.

В этот вечерний час, склонившись под торшером из лос-анджелесского филиала Икеи, Оркский Принц рассматривал личное дело диссидентов Степановых, разложенное на письменном столе вишневого дерева колониального периода тогда еще разъединенных Штатов Америки. Вентилятор на длинной ножке неспешно крутил головой, обозревая офис, и теребил попеременно то разбросанные по столу листки и фотографии, то седоватый ежик Федора Афанасьевича над его необычно суровым и сосредоточенным лицом, то выбившийся из-под рубашки галстук перепуганного начальника оркской охраны, Гриши Матерого. Под столом туфля Принца нервно отбивала по обитому красным бархатом сундуку такт отходящего где-то с одного из трех вокзалов поезда дальнего следования. Поезд набирал ход, и нервное постукивание туфли ускорялось вместе с ним. Взмокший Матерый на всякий случай подвинулся поближе к раскрытой настежь двери кабинета. Ему казалось, что он седеет на глазах, но проверить догадку он не мог, поскольку Принц не любил зеркала. «Такое ощущение, что ты не один», – объяснил он как-то Грише.

Еще час назад все было в порядке. Принц даже не слишком расстроился, узнав о происшествии на Чистых прудах: «Мальчишка – ренегат по незнанию, ерунда, ситуация под контролем». Он несколько помрачнел, когда ему сообщили об эскалации конфликта на Воробьевых горах, но все еще пребывал в бодром расположении духа, не отчаивался, шутил с Гришей: «Ничего удивительного! «Бутовские эльфы», ха… Недотепы. Гопницкий спецназ!» – и процитировал одно из своих любимых хокку от Басе. Как раз во время декламации вошел охранник Гурджиев с давно забытым досье на Владимира и Ольгу Степановых и увеличительным стеклом и шепотом осведомился у Гриши:

– Слушай, как это, а? «Трепещут цветы», да? «Но не гнется ветвь вишни под гнетом ветра». Что это такое?

– Як кажуть у нас в Японии – то сакура цветэ, – подмигнул Гриша. Они похихикали, а Федор Афанасьевич подслушал, но не обиделся и тоже похихикал. Страшный перепад в настроении Принца наступил позже, когда Гурджиев покинул комнату, а правитель склонился над документами с лупой в перламутровой оправе. Гриша руководил службой безопасности уже восемь лет и почуял неладное, когда первая хмурая складка пометила лоб Принца над переносицей глубокой «галочкой». Такая птичка, знал Гриша, ничего доброго не предвещала.

«Второе предзнаменование», отметил для себя Гриша, глядя, как Федор Афанасьевич рассеянно достает из ящика стола стопку тарелок с отпечатанным на каждой шаржем на Макара Филипыча. Не отрываясь от какой-то из фотографий, Принц махнул рукой, подзывая Матерого, и не говоря ни слова, вручил ему лупу. Забыв, как дышать, Гриша склонился над фотографией Владимира Степанова, сделанной им самим году в девяносто девятом. Он долго не понимал, что имеется в виду, и не решался уточнить, пока Принц не спросил капризным тоном:

– Почему это не у меня?

«Капец», – подумал Гриша. Его накрыло.

На шее Владимира болтался шнурочек. На шнурочке висел медальон. Бронзовый, восьмиугольный и с буквой «С». Федор Афанасьевич начал бить тарелки, методично, размеренно и не без драмы. С каждой тарелкой Гриша незаметно отступал к двери, но тарелок было не так много.

Наконец, Принц поднял на него исполненный скорби взгляд, призывая к ответу.

– М-мне надо проверить, – сипло заикался Гриша. – Там, кажется, полиция раньше нас подоспела. Конфискации не случилось. Мы же не знали, что она у него есть.

На глазах Федора Афанасьевича навернулись слезы обиды на начальника безопасности. Он потянулся к вентилятору и щелкнул кнопкой, отключив вращение. Вентилятор уставился прямо на Гришу. Галстук резвился в потоке воздуха, а Гриша – нет. Принц крепко взялся за ножку вентилятора, и в это же время его нога легла поудобнее на сундук под столом.

– «Как свищет ветер осенний! – сказал Принц. – Тогда лишь поймете мои стихи, когда заночуете в поле».

Сундук засветился. На мгновение вентилятор взревел турбиной. Кабинет задрожал. Гришу выдуло в дверь.

Отпустив вентилятор, Принц взял со стола последнюю тарелку, посмотрел в глаза нарисованному Макару Филипычу, покачал головой:

– Гопницкий спецназ… – и добавил, громко, чтобы слышал сдержанно завывавший на ступеньках Гриша, ощупывая побитые конечности: – Мы пойдем другим путем!

Тарелка звякнула об угол стола. Зубастая голливудская улыбка Эльфийского Принца раскололась на две половины.

Глава 5

Чужой среди своих

Порой возникает мистическое ощущение, что ты не один в своей собственной квартире. Порой оно оправдывается самым неожиданным образом. Ты убеждаешься, что входная дверь заперта на ключ и завешена цепочкой, но осторожно, с первобытным страхом перед неизведанным и необъяснимым крадешься в соседнюю комнату, где выясняется, что ветер приоткрыл форточку. Невинная стихия не входит в разряд нарушителей и квартирных воров – и все же что-то изменилось в комнате, пока тебя не было, произошла перестановка, форточка распахнута, занавеска развевается, покатился и упал на пол карандаш, аккуратно сложенные в стопку бумаги развернулись веером по столу, словно кто-то провел рукой, в помещение ворвался шум проезжающих четырьмя этажами ниже автомобилей… Без свидетелей. Ветер ли? Что происходит в комнате, когда тебя там нет? Или, как поставил бы вопрос Федор Афанасьевич, издает ли падающее в лесу дерево звук, если его некому слышать?

А иногда чувствуешь из другой комнаты, что включен телевизор, даже если уже поздняя ночь, все передачи закончились и динамики не издают не единого звука. Но если в квартире очень тихо, телевизор наполняет воздух каким-то бесшумным белым шумом, статическим электричеством, воспринимаемым не ушами, а нутром. Что на самом деле происходит и в каком измерении?

Или, когда, протягивая палец к кнопке вызова лифта, точно знаешь, что кабина находится здесь, перед тобой, а не на каком-нибудь другом этаже, и при нажатии кнопки двери раскроются сразу, хотя лифт не оснащен индикатором с нумерацией этажей, и в шахте слишком темно, чтобы разглядеть провода на крыше кабины – это как? Шестое чувство? Может, предметы имеют свойство коммуницировать с нами способами, которым мы найдем объяснение, лишь одолев, наконец, эйнштейновскую теорию струн?

Или, к примеру, мелькнет отражение в зеркале. Твое собственное отражение, несомненно – хотя за этот короткий миг, уловив краем глаза показавшуюся в зеркальной копии твоей квартиры фигуру, ты не успеваешь в этом убедиться. И возвращаешься обратно по тому же пути, сравнивая ощущения – точно ли так все произошло секунду назад? Ты не уверен. И еще некоторое время оглядываешься через плечо на тени предметов, и неуютно чувствуешь себя, повернувшись спиной к пустому пространству, и нет-нет да бросишь неожиданный взгляд на зеркало из расчета застать отражение врасплох.

Чудесами такие явления вряд ли назовешь. Но если вдуматься – не является ли немое бормотание телевизора приподнятым уголком большой кулисы, фрагментом целого неведомого мира за арьерсценой?

Вечером седьмого апреля Женино ощущение, что он не один в своей собственной квартире, не имело никакого отношения к мистике.

Дверь в квартиру была открыта. Прихожая была завалена обувью, зонтиками и старыми газетами, которые кто-то спешно разбросал по полу, рыская в тумбочке. В гостиной тоже были видны признаки вторжения, а неяркий свет торшера, приглушенный колпаком красного плафона, отбрасывал на стену чью-то неподвижную тень.

Женя инстинктивно поискал тяжелый предмет и, не найдя ничего тяжелее неудобной телефонной книги, расшнуровал правый ботинок, стянул его с ноги и, подняв его высоко над головой каблуком вперед, сделал глубокий вдох. Еще сутки назад Жене даже и не пришло бы в голову ничего другого, чем покинуть квартиру как можно тише и уже на улице набрать «ноль-два» или прямой номер Николая Петровича. Но не сегодня. Прихрамывая на необутую ногу, он крался на красный свет, прокладывая тропу между раскиданными кроссовками, журналами, щетками для обуви и батарейками на полтора вольта. По мере его продвижения по пересеченной местности тень незваного гостя все больше показывалась из-за наличника. Еще три шага, и он окажется лицом к лицу со взломщиком. Два…

Фигура в гостиной пошевелилась, раздалось шуршание бумаги, и снова тишина. Женя не выдержал. Громко бухая левым ботинком по линолеуму и размахивая правым, он внесся в комнату на всех парах, возможно, крича нечленораздельно, но в последнем уверен не был.

– Ни с места, милиция! – объявил он возбужденно, как только пересек порог. Посреди учиненного здесь раскардаша в глаза первым бросился предмет, ему не принадлежавший. На тахте в неуклюжей позе развалилась авоська с продуктами – кусочек любимого им пошехонского сыра, примерно треть батона «Нарезного», початый пакет кефира и почему-то вскрытая, но аккуратно завернутая в пищевую пленку банка шпрот. Можно было бы предположить, что грабитель, помимо квартиры, решил обчистить еще и Женин холодильник, если бы Женя не знал наверняка, что с утра Дюша уже справился с этой задачей. Грабитель заорал женским голосом, разворачиваясь к нему лицом.

– Женечка! Как же ты меня напугал! – воскликнула Раиса Леонидовна.

И спрятала что-то за спину.

На стене Женина лохматая тень, сделанная еще больше, чем исходник, расстоянием между ним и торшером, замахнулась предметом, который вполне мог бы сойти за топор, на сухонькую управдомшу. В помещении запахло достоевщиной. «Хорошо, что милицию не вызвал, – подумал Женя, – меня бы и повязали». Раиса попыталась бочком протиснуться между ним и тахтой в прихожую.

– Инспекция, Женечка, инспекция. Муравьи, насекомые… Сна не знаю, о жильцах пекусь. Все у тебя в порядке, завтра документ повешу на гвоздике.

Женя подвинулся, услужливо, но с опаской, и все еще держа забытый ботинок в вытянутой руке, как рабочий с молотом, нежели как колхозница с серпом, в известной композиции. Сознание законопослушного гражданина запрограммировано на механическое уважение к авторитетам, то бишь старшим, людям в форме и персонам, представляющим интересы той или иной крупной структуры, как то контролер, охранник ночного клуба или председатель домашнего комитета. Нелогичность Раисиного объяснения не сразу выкристаллизовалась в Женином воспаленном и спутанном сознании. Отмороженный событиями сегодняшнего дня, он не подумал о том, что Раисе не следовало бы проводить инспекцию без его на то согласия и присутствия, даже если, как выяснилось, у нее есть ключ от его квартиры. Он не задался вопросом, законно ли ее обладание копией ключа. У него не возникло подозрений, что Раиса Леонидовна не располагает нужными знаниями и умениями профессионального дезинсектора и что поиск тараканов вряд ли осуществляется в ящиках стола и на книжных полках, чье содержимое теперь переместилось на паркет. Лишь загадочная авоська с продуктами не давала ему покоя в этот момент неясными всполохами из прошлого, связью с какими-то незначительными происшествиями, чье существование Женя ранее отрицал, не желая признавать мистическое присутствие кого-то, кроме него, в его квартире. Например, возникновения хлеба в пустой хлебнице, когда Женя был почти уверен, что его там быть не должно. Или на две трети наполненный пакет с кефиром на дверце холодильника, тогда как Женя не надеялся нацедить более чем полстакана. Раиса виновато улыбалась, отступая от него задом наперед, пряча руку за спиной, второй рукой заправляя за ухо растрепанные пряди седых волос. Уйдет старушка. Уйдет.

– Таракан! – крикнул Женя, показывая пальцем, и для убедительности запустил ботинком в пуфик.

– Ааа! – ответила Раиса Леонидовна, неожиданно бойко для пенсионерки подскочила в воздух, крутанувшись волчком, запрыгнула на спинку тахты и нахохлилась там, как курица на жердочке.

– Отдай! Отпусти! – завозмущалась она, с замедленной реакцией осознавая обман, и с недюжинной силой вцепилась в рукопись. – Это опасная литература! Ты мне еще спасибо скажешь!

– Как вам не стыдно?! – Женя пыхтел и тянул рукопись на себя, смазывая буквы на страницах влажными пальцами. – Вы же управдом!

– Куда ты влез, неугомонный? Зачем ты с ней связался? Нельзя тебе с ней, нельзя! Враги они нам! Беда будет!

Нам нельзя дружить. Ты даже не представляешь себе, насколько нельзя…

Женя почувствовал, как внезапная усталость оплела его тело и волю липкой, тягучей паутиной.

– Раиса Леонидовна… – сказал он, выпуская из рук манускрипт. – Вы тоже?

Если долго и подряд повторять вслух одно и то же довольно простое слово – например, «миска» или «кулек», – то постепенно оно начинает терять смысл и превращается в странный набор звуков. Только что оно безукоризненно обозначало конкретную вещь, а теперь нет уверенности, что такое слово вообще существует. Ты вертишь его на языке, как какой-то непонятный и дурацкий предмет в руках, словно сама, собственно, миска из посудины определенной формы для хранения салата или маринования мяса преобразовалась в штуковину, которую даже непонятно толком, как в руки-то взять. Не рекомендуется проводить эксперимент в присутствии людей, перед которыми тебе важно сохранять репутацию несумасшедшего. Или вообще в присутствии людей.

Примерно так же, сидя на тахте и уставившись в произвольно выбранную точку на обоях, Женя крутил в голове окружающую его среду и не мог найти в коридорах сознания подходящую полочку, куда все это можно было положить так, чтобы не вывалилось. Мало того, что справиться с такой миссией ему не удавалось; вдобавок, неуклюже тыкаясь со своей новой ношей в различные шкафчики, тумбочки и этажерки, он валил на пол уже нашедшие свое место понятия. Некоторые разбивались вдребезги. От этого в сознании стоял шум, перерастающий в грохот. Затылок ныл тупой болью.

Раиса Леонидовна тоже потеряла боевой кураж и, поникнув, присела рядом на стеганое покрывало, но рукопись положила сбоку, чтобы Женя не достал. Грустно разложив на романе не менее дюжины заколок-невидимок, она принялась заново упаковывать волосы в шиньон, и время от времени очередная заколка бесследно ныряла в прическу.

От размышлений Женю отвлек какой-то звук. Это шпротное масло протекло-таки через пленку и капало на картонку с кефиром. «Кефир, – подумал Женя. – Кефир. Кефир. Кефир». Он вздохнул.

– Ну хорошо. Хорошо. Я пойду вам навстречу. Мы поговорим, используя вашу терминологию. Почему… – он сделал паузу, прежде чем переступить порог безумия, – почему мы эльфов не любим?

– Потому что они нас не любят, – прогнусавила Раиса, клацая зажатой в зубах шпилькой.

– А они нас почему?

– Завидуют, – Раиса говорила уверенно, но создавала впечатление, что придумывает ответы на ходу.

– Ну и чему тут завидовать?

Пришла очередь Раисы тяжело вздохнуть.

– Да нечему.

– То есть, по-вашему, вот здесь, у нас, в Москве, столице Российской Федерации, живут орки и эльфы и уже восемьсот лет воюют.

– Почему же в Москве? – обиделась Раиса. – Везде живут. И в Москве тоже. По районам. Замоскворечье и Арбат – преимущественно эльфийские районы. Басманный и Таганский – больше оркские. Наш вот тоже. В Хамовниках – так, вперемешку уже. У меня подруга в Отрадном жалуется – раньше хоть в спальных районах от них можно было отдохнуть, так ведь нет, и там заполонили, не пройти.

– Ага, – сказал Женя. – Ага. И воюют.

– Воюют, – подтвердила Раиса пылко. – Воюем.

– Из-за чего, кстати?

Раиса снова расстроилась.

– А Гоблин его знает… Говорят, тогда они нашего Принца убили. Да и в целом довольно гнусный народ, скажу я тебе.

– Принца убили. Ага. Нашего. А мы оскорбились и их Принца замочили.

– Смутное было время, – угрожающе напомнила Раиса Леонидовна. – Они, например, до сих пор утверждают, что это мы первые их Принца того.

– Сейчас-сейчас. Соображу. Значит, никто не знает, кто какого Принца грохнул и зачем, хотя до этого все жили в мире. И с тех пор мы их не любим, потому что они нас, и наоборот. Вы понимаете, что это – как курица и яйцо? Вы понимаете, что здесь что-то не срастается, в вашей истории сумасшедшей?!

Женя вскочил с тахты, озаренный догадкой.

– Где камера? А? – он раздвинул занавески и забрался на стул, чтобы изучить верхнюю полку книжного шкафа. – Пускай все выходят и хлопают, с меня хватит! – потребовал он со стула. – Пошутили, и ладно!

Взирая на Раису с высоты, Женя исполнился уверенности в своей разгадке и чувства превосходства. Раиса прекратила процедуру с укладкой и глядела на Женю с обреченной скорбью, словно заранее оплакивала.

– «Не срастается» ему… Весь в родителей. Я Оленьке говорила – зря вы его не посвящаете, он у вас неподготовленный вырастет. А они в один голос, и Володя тоже: мы оберегаем своего сына от реалий этого сумасшедшего мира – сумасшедшего, так и сказали, и ты туда же. Вы что, говорю, за эльфов? Нет, говорят, мы за любовь. За любовь к кому? К эльфам? За любовь вообще, в принципе. Никакой логики. Мы, мол, не хотим своими руками окунуть его в атмосферу антагонизма. Не хотим, мол, чтобы рос с ненавистью в сердце. Пусть будет у ребенка нормальное детство. А годы-то идут. Я им снова – доиграетесь, мальчик уже в седьмом классе, какое детство? Не вы – кто-то другой скажет, и не смотрите, что у него в классе одни люди. Или даже говорить не будут, а он и не поймет, за что побили. Предупрежден – вооружен. Нет! Кремень! И что? И все. Были, и не стало. А я что? Я же не мама, не папа, мне кто поверит в сознательном возрасте? Присматривала за тобой как могла… Пашку, внука, заставляла тоже… «Не видел Женьку Степанова? Куда пошел? Поезжай, проследи, чтобы чего не вышло!» Он ворчит, но понимает, что так надо. Он у меня хоть и раздолбай, и дружки его такие же, но за своих горой. Так сложилось, общий у нас враг.

Раиса говорила с таким неподдельным сожалением, что Женю пробрало. Ему стало жутко, и не только от упоминания семейной трагедии. Что бы это все ни значило, но гипотеза телевизионного розыгрыша померкла. Он чувствовал себя абсурдно на стуле, как актер, который не учил слова и все же набрался наглости выйти на сцену. Не вовремя дала о себе знать разболтанная ножка стула, и паркетный пол, испещренный забракованными утром эскизами и разбросанным Раисой скарбом, покачнулся. Гоблины, эльфы и орки поплыли в издевательском хороводе. Ухватившись за полку – Женя не дружил с высотой, – он медленно опустился на сиденье, поджав ноги, и слушал. На стеганом покрывале растекалось масляное пятно.

– Известные были, родители твои. Все мутили воду, все искали какой-то правды, бунтовали… Добунтовались. Многих разбередили, нашлось, кому поддержать их. На любые лозунги всегда есть энтузиасты. Еще пять лет назад имя Степановых не сходило с газетных страниц. А теперь… Нет их, и идеи нет. Не то чтобы я эту идею поддерживала… Идея абсурдная, ненужная… Но сам факт. Если веришь во что-то – так верь. Разбежались, попрятались, стали как раньше, как все. Дали своей верой им надежду, Оленьке и Володе, за эту надежду они и погибли. Ложная вера, ложная надежда. Потому что вся их идеология ложной была.

– Подождите, – в Жене заворочалось подозрение. – Какие газетные страницы?

– Да хоть какие. «Комсомольская правда», «Аргументы и факты», «Известия». В «ТВ-Парке» большое интервью было на развороте. Федор Афанасьевич быстро пресек. Редактора вышвырнули с таким треском, он теперь даже в типографии наборщиком устроиться не может. После этого ни одно издание больше с ними не связывалось. Но несколько месяцев славы они получили, Степановы. Дурной славы, извини.

– Я ни одной статьи никогда не видел! – он прищурился, как следователь, узревший несоответствие, и, мол, что вы на это скажете?

Раиса Леонидовна знающим жестом запрокинула голову назад.

– Не тем глазом смотрел. Ты же еще как котенок слепой. Друга от врага отличить не умеешь. Говорила я им… Родительская задача – ввести ребенка в курс дела, постепенно.

Но Женя уже уцепился за ложную надежду – весь в родителей – и, вскочив, ходил по комнате между торшером и зеркалом, словно надежда оторвется от преследования и скроется из вида, если остановиться.

– Раиса Леонидовна! Вы же преподаватель!

– Физика и история КПСС, – кивнула Раиса, не понимая связи.

– И что же вы детям рассказывали? Про оркских парторгов?

– Парторгов! Ты откуда слово-то такое знаешь? – удивилась Раиса.

– Может, про эльфийских ядерщиков?

На последнее Раиса ответила очень серьезно:

– Зря смеешься. Ты что-нибудь знаешь о квантовой физике?

Глава 5а

Парадигма зеркала. Отступление

– Упрощенная версия. Для чайников, как выражается ваше поколение. Наверное, тебе известно, что еще лет сто назад наука признала: не всегда и не везде действуют привычные для нас законы классической механики…

– Откуда это должно быть мне известно? – с вызовом ответил Женя, настроенный оспаривать каждый довод.

– Из у-ро-ков фи-зи-ки, – Раиса многозначительно дробила слоги, но тут же сдалась. – Отовсюду, Женечка! Об этом везде кричат и пишут. Даже по телевизору передавали.

– Не знаю, – упрямствовал Женя. – Мне ничего не передавали.

– Ты можешь просто послушать?!

Не удостоив ее возглас ответом, Женя возобновил хождение из угла в угол по диагонали.

– Суть эксперимента, на котором основывается квантовая физика, сводится вот к чему. При определенных условиях один и тот же электрон может оказываться в двух местах одновременно!

– Как это? – Женя даже остановился.

– Вот именно, что «как это»! Сколько лет назад впервые прозвучало вот это самое «как это?», и до сих пор такие, как ты, думают, что это небывальщина. Учиться лучше надо!

Довольная тем, что наконец его внимание в ее распоряжении, Раиса некоторое время продолжала без помех. Она говорила сбивчиво, перескакивала с темы на тему, но ее путаная лекция была наполнена живой, заразительной страстью, и Женя неохотно признался себе, что перебивать ее не хочется. В некотором смысле он преподнес ей маленький подарок, вернул ее ненадолго в классную комнату с ее запахом мела и энергией будущих достижений, пусть и направленной пока на косички девочек и каракули на обгрызенной последней странице общей тетради; разбудил в ней преданного своему делу, влюбленного в предмет преподавателя. Он немного пожалел, что учился не у Раисы.

Смысл монолога сводился к тому, что квантовая физика открывает нам глаза на окружающий мир в новом свете. Все, к чему мы привыкли – мячик падает с Пизанской башни, – это только часть реальности. И на этом довольно простом эксперименте сейчас основывают создание одноэлектронного транзистора… Возможность квантовой телепортации! Иными словами – чудеса существуют.

От чудес Раиса ловко перешла к параллельным измерениям, посетовав на то, что термин употребляется мирянами вольно и невдумчиво, безответственно, как и сам термин «квантовая физика». Произносят, мол, всуе. Хотя и профессионалы относятся к измерениям по-разному. Есть ученые, которые называют их тонкими мирами. Кто-то высмеивает их теории, кто-то, наоборот, находит прямую связь с открытиями квантовой физики. Одна из таких теорий объясняет возникновение пирамид. Мол, из параллельного мира возникли некие атланты – продвинутая и высокоинтуитивная цивилизация, – которых египтяне приняли за божества и которые построили целые города. Сколько здесь науки, а сколько эзотерики – Раиса не бралась судить. Но если отрицать все, можно уподобиться тем ученым, которые готовы были линчевать основоположников квантовой физики, линчевать авторов когда-то революционных идей о вращении Земли вокруг Солнца, а не наоборот. Имена обструкционистов сейчас мало кому известны. Критика – вообще занятие неблагодарное.

Другие исследователи нарекли соседние с нами, неосязаемые, миры, «зеркальными». Зеркальные миры состоят из зеркальных частиц с правым вращением – в отличие от обычных частиц нашего мира, с левым – то есть как бы возникших из зеркального отражения нашего мира, а зеркалам всегда приписывали мистические свойства. В них видят прошлое и будущее, сквозь них попадают в несуществующие страны, а древние верили, что в зеркале отражается душа человека. В восточном искусстве зеркало считалось художественным образом мира, в котором живет божество – ну чем не параллельное измерение?

Зеркальные частицы – это тип невидимой материи, которую считают составляющей темного вещества. Австралийский физик Роберт Фут доказал, что теория зеркальных миров совместима с теорией суперсимметрии. (Что такое теория суперсимметрии, Женя спрашивать не стал, но звучало внушительно.)

Высказываются предположения, продолжала Раиса, что Тунгусский метеорит, который разнес полтайги в 1908 году, состоял из зеркального вещества. На две тысячи квадратных километров вокруг повалены деревья, стекла разбились в сотнях километров от эпицентра, а осколков метеорита так и не нашли. Зримая нами материя вообще составляет всего четыре процента вселенной. И, возможно, именно в этом другом измерении, или в зеркальной части нашего мира, и происходят все необъяснимые явления. Говорят, что мысль материальна, например. Что сильно желая чего-то, можно помочь этому сбыться. Что, пожелав кому-то зла, ты причиняешь человеку реальный вред. Бабушки «вроде меня», посмеялась Раиса, называют это «сглазом». За это их высмеивают. Но если разобраться в зеркальной реальности, может быть, мы сможем научно проследить такие процессы? Может, если объяснить чудеса с точки зрения законов физики, мы наконец научимся в них верить?

– Почитай историю! Открой легенды и мифы! – разошлась Раиса. – Как испарились инки! Как настигли Гоголя его страхи! Что есть магия, как не реализация наших страхов и желаний, пороков и достоинств с помощью непреодолимой энергетики чувств? Про царицу Сююмбике почитай! И про…

Остановившись у зеркала, Женя слушал Раисино отражение. Он ждал неоспоримых выводов и не мог поверить, что лекция окончена. Растревоженная в нем здоровая любознательность поинтересовалась: если в целях научного эксперимента ударить кулаком по зеркальной Раисе, расколется ли вдребезги Раиса реальная?

Глава 5б

Чужой среди своих. Продолжение

– Вы мне сейчас тут много всякого околонаучного поведали. Вы мне этим что хотели доказать? Электрон бывает и здесь, и там, значит, я – орк?

Раиса помолчала, всматриваясь в свои войлочные тапочки.

– Я, Женечка, домой пойду. Устала. Оставь девчонку в покое, пока не поздно. Может, уже и поздно. К тебе теперь даже наши не знают, как относиться. Все от решения Федора Афанасьевича зависит.

– Да кто он мне, этот ваш Федор Афанасьевич?! Он мне никто, и звать его никак!

Скрипнув тахтой, Раиса поднялась и пошаркала к выходу с рукописью в руке.

– Он тебе Принц. А звать его – Федор Афанасьевич… – и Раиса произнесла фамилию еще одного известного предпринимателя, владельца заводов, газет, пароходов, знакомую Жене из сводок новостей. – Оставь девчонку. Себя не жалеешь – о других подумай. Решил, девочка понравилась? Это тебе не хиханьки. Это грозит глобальной катастрофой. Пойди, покайся, признай ошибки. Эльфа побей какого-нибудь. Девочек много. Вон, Пашка тебя познакомит. Приличная оркская девочка из хорошей семьи тебе нужна.

– Подождите. – Женя зигзагами вилял за Раисой, пытаясь обогнать ее в узком коридоре. – Какой катастрофой? – он вспоминал слова из романа, который под конец трехдневной работы читал урывками, на случайно открытых страницах, и не в хронологическом порядке. – «Реки повернут вспять, солнце взорвется, горы обратятся в песок, полюса поменяются местами…» Вы об этом? Как вы это объясните?!

– Как бабочку Рэя Брэдбери, – достигнув двери, Раиса повернулась к нему, и Женя обратил внимание, как внезапно и резко рассекла ее обычно моложавое лицо сетка морщин. – Про царицу Сююмбике почитай! И как потерял голову пират Черная Борода! Между прочим, некоторые ученые объясняют переполюсовку магнитных полюсов Солнца именно наличием огромных количеств зеркального вещества, – ее интонации заиграли было профессиональным азартом и увлеченностью, но при виде вытянутой Жениной физиономии она снова поникла.

– Мне нужны доказательства. Я не могу поверить на слово в этот бред. Покажите мне научный труд, в котором доказывается, что я орк. Можете вы это сделать?

– Нет. Но я знаю, что вижу, – Жене стало еще больше не по себе: маленькие и цепкие Раисины глазки неотрывно смотрели прямо на него; скользнув наверх, к макушке, они опустились по кромке лица, по линии невидимого каре, к плечу, словно проверяя, все ли на месте, и вернулись к его глазам. Фоном опять всплыло уже мелькавшее сегодня в мыслях выражение «зеркало души». Женя вспомнил, что два зеркала, расположенные одно против другого, отражают друг друга до бесконечности. – Тебе ведь не обязательно знать, как работает микроволновая печь, чтобы подогреть в ней бутерброд?

Каждый ответ на его вопросы увлекал его все дальше в закоулки новых вопросов, не давая никакого понимания. По собственной воле он забрел в лабиринт, где любой поворот был обманчив, потому что не выводил его к желанному прямому коридору, но он не мог остановиться, возлагая надежды на то, что ждет его за очередным углом, и рискуя не найти путь обратно. Он решил перечеркнуть лабиринт, разрубить гордиев узел, не ломать голову над эфемерными определениями в кроссворде, а сложить вчетверо газету, где напечатан этот кроссворд, и найти ей реальное применение, прихлопнув реальную, скажем, муху.

– Раиса Леонидовна. Что вы искали в моей квартире?

– Что? – старушка рассеянно подняла брови.

– Рукопись лежала на видном месте. Что вы искали в моей квартире?

Ее глаза заблестели, в них появился план. Жене показалось, что Раиса хочет попросить его о чем-то. Но вместо этого она опустила голову и повернулась в профиль, шаркнув тапочком по половику. Холодная лампа дневного освещения на лестничной клетке встретила и посеребрила ее волосы.

– Что искала, того не нашла. Ни на что не гожусь. Попалась при исполнении. И вдобавок наболтала тебе, чего не нужно. С опальными запрещено иметь дело. Друг нашего врага – наш враг.

В последней фразе появились стальные нотки; Раиса как будто рассказывала зазубренный текст на экзамене. Она взялась за перила и заковыляла к лестнице, а вместе с ней – Женин единственный шанс в чем-либо разобраться. Он шагнул за ней через порог квартиры и повторил:

– Мне нужны доказательства! Как мне открыть третий глаз? В Тибет поехать? Как мне увидеть? Я должен знать, что я не сумасшедший!

Не отпуская перил, словно из страха поддаться на Женины уговоры, Раиса безнадежно махнула рукой, заметила, что до сих пор держит в ней рукопись, и протянула ее Жене.

– Я тебе больше ничего не скажу, – она поискала ногой свалившуюся тапочку и, дабы оправдать заминку с достоинством, все же добавила: – Мячики всегда падали вниз с ускорением. Но не всегда мы знали, с каким и почему.

После ухода нарушительницы границ его частной территории Жене вдруг стало одиноко. Вряд ли был в истории человечества случай, чтобы хозяин так сильно затосковал без вора. В бессильном отчаянии он обозревал перевернутую вверх дном гостиную, лежащее в руинах государство, где государь и подданный – одно и то же лицо, а больше никого. С чего начать приводить в порядок жизнь, обращенную в хаос? С утюга? Банки со шпротами, давшей течь? Собрания сочинений Ильфа и Петрова? Смешно. Не к тому, что Ильф и Петров смешно писали, а в смысле, глупо.

Женя аккуратно откинул носком ботинка пару книг, коробку с нитками, керамическую таксу, как археолог, щеточкой отделяющий налипшее от ценного артефакта, пока из развалин не показался залапанный до лоска темно-зеленый вельветовый переплет. Можно начать с семейного фотоальбома, волей случая вырвавшегося из заточения.

Он раздвинул ворох рисунков-иллюстраций, освобождая место на паркете, и уселся прямо на пол, а рукопись положил рядом, на тахту. Прежде чем раскрыть альбом, он бросил взгляд на потрепанный уже корешок манускрипта сказки, но не понял, что именно его озадачило, и откинул вельветовую обложку.

Пожелтевшие черно-белые образы бабушек и дедушек на хрупкой бумаге, какие-то дети на велосипедах и в шапочках, похожих на тюбетейки, спортивные девушки с веслами – все это казалось доисторической эпохой, про которую он знал понаслышке и которая могла с тем же успехом существовать в картинках к книгам Толкиена. Контрастное «чебэ» сменилось сочными красками цветного фото, похожего на живопись, со слишком пронзительной голубизны небом, слишком залитыми солнцем улицами; затем более тусклыми оттенками, где красный мало отличался от коричневого, и в целом все выглядело пастельно. Рукопись упорно притягивала его глаз как магнит. Приняв ее от Раисы, он сразу почувствовал изменение – она стала тяжелее, что ли… Каким-то глубинным мозговым центром он понимал, что разгадка очень проста, но сейчас не был способен даже на простые решения.

Детские, затем юношеские фотографии родителей, больше мамы, по линии отца нашлось не так много фотолюбителей. Женя замедлил темп и разглядывал каждую подробно, надеясь обнаружить на заднем плане намеки на иной мир, от которого его берегли всю его сознательную жизнь. Что-то очевидное, вроде вездесущего интернетного Чумазика, любопытно заглядывающего в кадр.

Альбом заканчивался. Еще один тупик? Остались позади пионерские галстуки, вышли из моды брюки-бананы, прически «взрыв на макаронной фабрике», красные флаги на соседнем здании сменились рекламой банка «Империал». На четвертой от конца странице родился на свет маленький Женя. Папа с бутылочкой, пополневшая мама, но дальше стройнеющая на глазах, Женя ходит косолапыми ножками в ползунках…

– Ну что же ты никак не заснешь?

Когда он услышал женский голос, то встрепенулся было, ожидая появления очередного нежданного посетителя. Почти сразу возникла следующая мысль: галлюцинация. Но голос был абсолютно реальный. Только доносился он из прошлого. Он задавал вопросы, а второй голос отвечал ему.

– Ну что же ты никак не заснешь?

– Мам, а расскажи мне сказку!

– Какую?

– Про Гоблина!

– Опять?

– Опять.

– Ну хорошо. Давным-давно, восемьсот лет назад…

Как в тумане, Женя пошарил рукой вокруг, выбрав наугад один из эскизов, как выбирают карту из колоды по предложению фокусника. Ему повезло. С бумаги на него глядел маленький Гоблин из сцены на рыночной площади. Ракурс картинки был направлен снизу вверх, как бы помещая наблюдателя вместе с карликом на булыжной мостовой, а позади маячили глядящие свысока презрительные фигуры торговцев и покупателей, прохожих и зевак, неприветливые великаны. Здравствуй, Гоблин.

– Ну что же ты никак не заснешь?

«Я помню. Я это помню, блин». Сколько ему было? Три, четыре? «Пуо гобйина», он еще коверкал согласные, и однажды обозвал гобйином почтальона, а в детском саду попытался разбить зеркало горшком, предназначенным для другого. На мгновение Женя очутился в пятом «В», учитель обращается к классу: «Из-за чего началась Троянская война?» – а Женя машинально отвечает сам себе под нос: «Теперь уже только он знает», не помня и не понимая, кто такой он и из какой популярной песни на «Серебряном дожде» взялись в его устах эти странные слова. Когда именно Степановы приняли решение на семейном совете воспитывать сына по-другому, не как все? Это так на них похоже, не как все… Впервые за сегодня, начиная примерно с полудня, в его голове возникло некое подобие ясности. Он встал.

На лестничной клетке, забрав у Раисы рукопись, он по привычке согнул ее вдвое, и отметил где-то в уголке подсознания, что гнется она туго. Сейчас он четко видел тонкую щель вдоль корешка. Он распахнул злосчастную сказку. Между страниц спряталась женская шпилька для волос. Из старомодных, простенькая, но упругая, проволочная дужка.

Женя лихорадочно пробежал глазами по строкам. Нужный абзац нашелся быстро. Чтобы открыть третий глаз, поведала она, ты должен преодолеть самый большой свой страх…

– Ой-ей-ей, – сказал Женя. – Ой-ей-ей-ей-ей.

Его мозг все еще соображал, как быть, а палец уже нажимал кнопку автонабора.

– Дюха. Нужна дружеская поддержка. Очень нужна, – и, договорившись о встрече, он несмело попросил: – А можешь распечатать мне из Интернета что-нибудь про пирата Черная Борода? И про Григория Распутина. И про инков. И…

Отпирая дверь своей квартиры тремя этажами выше, Раиса Леонидовна размышляла о том, как поразительно все-таки исключения доказывают правила. Выросший в иной среде, мальчишка Степанов даже не понимал, какие глупости творит, и переубедить его невозможно. Точно так же у нее опускались руки, когда тринадцать лет назад ее Пашка, тогда еще с пушком на верхней губе вместо лохматой бороды, впервые сел на самодельный мопед. Как вбить в бестолковую голову юнца, что это – самоубийство? С чего он взял, что в своем плюгавом возрасте понимает больше, чем она, повидавшая жизнь? Как смеет осуждать многовековые традиции, о которых ничего не знал еще неделю назад? С мотоциклами Раиса уже смирилась. Здесь же все было намного серьезнее. Когда-то в администрации Федора Афанасьевича к ней прицепилось прозвище Гранитная Вдова. Сегодня невежественный выскочка, у которого еще молоко на слюнявчике не высохло, вынудил ее признать, что гранит ее пошел трещинами, посыпался песочком, дробился мелкой крошкой.

Из кухни задребезжал телефон, как будто сигнализация среагировала на ее приход. Еще с порога она увидела, как вспыхивает тускло-желтым дверца холодильника, отражая огонек прибора. Значит, звонили не на обычный городской номер, а на красного цвета аппарат формы допотопных роторных моделей, но без наборного диска, а с гладкой поверхностью и лампочкой на ней. Прямая линия Федора Афанасьевича. С замиранием сердца Раиса сняла трубку.

– Раиса Леонидовна? – на другом конце линии спросил баритон, который ни с кем не спутать. – Принц беспокоит. Как успехи? Чем порадуете?

Раиса присела. Темная кухня показалась ей похожей на склеп. Сбивчиво объясняя что-то Принцу, она старалась думать о том, что жизнь ее была насыщенной, полноценной и жалеть ей в общем-то не о чем.

– Как-как? – живо интересовался Федор Афанасьевич. – Не получилось? Очень жаль. Очень, очень жаль.

Раиса с ужасом услышала всхлип. Принц плакал. Попытки оправдать свое существование на этой земле развеялись прахом. Она разочаровала правителя. Она подвела наше все. Она отвечает за каждую слезу великого Принца. И ответит еще. Мало не покажется. Открыв духовку, она включила все пять газовых горелок на полную мощность. Плита успокаивающе зашипела.

– А я к вам питал наилучшие чувства. На вас всегда можно было положиться. Вы были замечательная женщина… и управдом. Нам всем будет вас не хватать. Кому нравится наказывать? Но долг, долг… Обязанности лидера. Раиса Леонидовна, вы еще там?

Раиса кивала, говорила «я понимаю», высчитывая в уме, за сколько минут заполнятся метаном пятьдесят пять кубических метров кухни, минус мебель и бытовая техника. Она хотела подняться с табуретки и проверить, закрыта ли дверь, когда в монотонной слезливой речи Принца маякнули слова «второй шанс». Раиса замерла.

– Я вам обещаю, Федор Афанасьевич. Все сделаем в лучшем виде.

– Ну вот и славно, – Принц высморкался. – Надеюсь на вас.

В ухе громко стукнуло, и одновременно ее собственный красный аппарат подпрыгнул, с такой силой Федор Афанасьевич, должно быть, бросил трубку в своем офисе на Ярославском вокзале.

Вот так. Пожалей врага народа. Тряпка. Родителей вспомнила, расклеилась. А они те еще подарочки, сироты. Раиса выключила духовку, ругая себя за минутную слабость, и потянулась к форточке, чтобы выветрить из помещения позорные следы ее малодушия. Через двор наискосок спешила знакомая фигурка Степанова. Раиса достала из кармана халата сотовый. Набирая номер, она знала, что у Паши в этот момент высвечивается на дисплее надпись «Бабуля», а из динамика льется полифоническая песенка «Это бабушка моя звонит, что-то мне сказать она спешит…» Бальзам на душу.

– Чего, ба? – пробасил Паша. В трубке раздавался рык моторов, кто-то газовал на месте, впечатляя кого-то числом оборотов; клацанье пивных банок, хохот. – Опять?

– Не опять, а срочно, чтоб тебя Гоблин побрал!

– Ба-а, мне уже тридцать лет, а ты меня все гоблином пугаешь… – рядом с Пашей захихикали, что-то загремело по асфальту, и смех оборвался.

– Не отвлекайся. Ты на байке?

– Ну не на волке же.

– Не до шуток…

Дав указания внуку, она долго стояла у окна и уверяла себя: «Сказала, сделаем, значит, сделаем, не будь я Гранитная Вдова!» И в этот момент в ней действительно было что-то гранитное.

Выходя со двора, Женя был напуган Псом, который по своему обыкновению выскочил непонятно откуда, оглашая окрестности радостным лаем, закинул лапы на Женины плечи, как будто хотел с ним сплясать, и облобызал лицо. Женя не раз задавался вопросом о безусловной собачьей любви, безоговорочной преданности. В один из редких дней, когда у Николая Петровича было приподнятое настроение, Женя обсудил эту тему с начальником. Николай придерживался мнения покойной супруги Марины Михайловны, которая всегда держала кошек, и уважала их за независимость: хочу – позволю погладить, хочу – уйду, а заискивать не собираюсь. Собаки же, считала Марина Михайловна, продадут хозяина за косточку, предложенную чужаком. Но Женя заподозрил, что Николай в душе не разделял этих взглядов, а только следовал догмату «о покойных либо хорошо, либо ничего», не желая порочить доброе имя любимой супруги. Во фразе «У нас в доме постоянно жили кошки, иногда по пять за раз», Жене послышалось, что «за раз» было произнесено слитно, и с чувством.

– Извини, у меня для тебя сейчас ничего нет, – Женя потрепал Пса за ухом. Тот забил хвостом по крупу так, что хвост рисковал оторваться, и разочарования не показывал. Женину попытку освободиться от его объятий и продолжить путь он воспринял как предложение присоединиться, но Женя наказал ему оставаться в пределах двора. Пес послушно замер на выходе из арки и еще долго смотрел ему вслед, ожидая какого-то сигнала. Потом он сел на задние лапы, но уши стояли торчком, а горящие глаза внимательно следили за Женей в надежде, что он передумает в любую секунду, и Пес боялся пропустить эту секунду.

У метро еще горел свет в цветочной палатке, небольшая компания пила коктейли в баночках, приличного вида мужчина с портфелем поднимал с пола и рассматривал выброшенные проездные абонементы. На другой стороне улицы процокали копытами две девушки-наездницы верхом на белой и гнедой лошадях. Они заговорили с прохожим, тот неохотно дал бумажку и заспешил дальше. Прокатиться не захотел, но на корм лошадкам выделил десяточку, предположил Женя. Он старался занять свои мысли чем угодно, только не предстоящим ему испытанием.

Заглушая шум редких автомобилей, со спины нарастал гул мотоциклетного хора. Рев «Харлеев», «Сузуки» и «Уралов» приобрел стереоэффект, когда впереди показалась еще одна команда байкеров, двигавшаяся ему навстречу прямо по тротуару. Женя заторопился к стеклянным дверям, но не успел сделать и нескольких шагов, как Паша собственной персоной перерезал ему путь. Его преданная ватага опоясала их двойным кольцом, наматывая дезориентирующие круги в разных направлениях, внешнее кольцо по часовой стрелке, внутреннее – против. Где-то в глубинах Московского метрополитена сложное сочетание проемов, щелей и прибывающих поездов создало сквозняк, и все четыре двери с воем приоткрылись; поток воздуха взъерошил разбойничью Пашину бороду, когда тот что-то прокричал. Женя показал пальцем на ухо и пожал плечами. По знаку предводителя мотоциклы остановились, моторы заглохли.

– Привет, говорю, Женек, – Паша мотнул головой в сторону капота своего рысака. – Садись, прокатимся.

Панорамный коллаж из брутальных небритых лиц угрюмо телеграфировал Жене, что дискутировать не получится. Он тянул время, разглядывая значок на могучей Пашиной груди: «Ночные Волки. Красносельское подразделение».

– Куда это мы прокатимся?

Вместо ответа Паша потянулся к нему мясистой лапой, ухватил за ворот пуловера сосисочными пальцами и потянул книзу вместе с футболкой. Женя решил, что сейчас его снова будут бить, однако Паша бить не торопился. Изучив зачем-то Женину шею, он отпустил пуловер, поправил его и даже похлопал Женю по груди почти по-дружески. Хотя они только что поздоровались, в его глазах Женя увидел прощание, словно он только что вытянул жребий идти через минное поле, а Паша его жалел, сурово, по-мужски, но вместо него идти не собирался. Пашины манипуляции с одеждой вызвали у него бредовое предположение, что ему будут рубить голову. Ассоциативный ряд свел вместе понятия «Принц – Средневековье», «шея – гильотина».

– Скажи лучше сразу, – попросил Паша, – где она. Лучше для всех будет. Меня повысят, тебя простят. Возможно.

– Кто – где? – не понял Женя.

– Штука.

– Какая штука?

– Понятно. Тогда поехали. Допрашивать – не мой конек. Мой конек у меня между ног, – Паша пару раз внушительно рыкнул мотоциклом. Байкеры сдержанно поржали. Компания с коктейлями не обращала на них никакого внимания. На расстоянии мужчина с проездными вытряхивал табак из трех трофейных бычков на дорогую визитную карточку, чтобы изготовить из нее самокрутку.

– Держись крепче, – Паша показал ему на ручки по бокам, когда Женя устроился поудобнее. Байкеры терпеливо ждали и почти не смеялись, пока он взбирался на высокое сиденье, взбирался нарочито долго и неуклюже. Он знал Пашины привычки и тоже терпеливо ждал.

Они проехали один светофор, затем другой. Паша держался в центре стаи, между двумя колоннами братьев по средству передвижения. На третьем светофоре произошло то, что Женя наблюдал не один раз и на что рассчитывал. Когда загорелся желтый свет, байкеры замедлили ход, и только Паша поддал газу, вырвался вперед и проскочил уже на красный. За перекрестком он небрежно притормозил, дожидаясь своих. Он не оборачивался назад; лидеру не нужно убеждаться, следуют ли за ним приверженцы, иначе какой же он лидер? Упершись ладонями в сиденье перед собой, Женя оттолкнулся и соскользнул с мотоцикла, перемахнув через заднее колесо.

«Харлей» подпрыгнул, и Паша сразу обнаружил пропажу. Но пока он метался между соблазном пуститься в погоню в одиночку и инстинктом не отбиваться от коллектива, этих считаных секунд Жене хватило, чтобы нырнуть в переулок и скрыться из вида.

Когда он выбежал в большой просторный двор, огороженный домами с четырех сторон, его уже нагоняли. Разнобой раскатистых завываний мотоциклетных глоток наполнил замкнутое пространство; звуки рикошетили от стен гулкого дворового колодца и беспорядочно метались. Казалось, что количество преследователей утроилось, и они повсюду.

Перескочив низенький веселого цвета заборчик, Женя рванул напрямик, через центр двора, испещренный детскими горками, качелями, турниками и брусьями и вкопанными в землю автомобильными шинами. Не сговариваясь, байкеры разделились на две группы и помчались в объезд. Двое отставших нашли проем в заборчике и взяли курс на Женю по его же траектории. Один не успел вырулить между шинами; мотоцикл подскочил в воздух, сбрасывая наездника банданой вперед, и боком проехался по газону. Вильнув в сторону от второго, на «Урале», в допотопном шлеме и летных очках, который почти схватил его за ворот, Женя вскочил на сиденье качелей. «Урал» по инерции промчался дальше, а качели, мотнувшись вперед, вернули Женю на то же место, и он припустил в обратном направлении, оставив всех позади. Сбитый с толку Жениным маневром, владелец «Урала» попытался развернуться, но въехал в детскую песочницу и увяз. С третьего этажа уже кричали про безобразие и про «людям на работу», а на шестом возмущенно кивали целой семьей, соглашаясь с соседями с третьего.

Не добежав до арки, через которую попал сюда, Женя резко свернул в сторону, вскарабкался на хлипкие дощатые ворота с приржавевшим к засову замком и оказался на крыше первого в ряду гаражей-ракушек соседнего двора. Он обернулся. Паша занял позицию внизу, отсекая дорогу назад; он явно не оценил Женину хитрость, и теперь при поимке Жене грозила хорошая взбучка вдобавок к тому, что грозило ему позже. Пашина команда шеренгой покидала двор; скоро его будут встречать по ту сторону. Их рокот цеплялся за дома и асфальт, отказываясь ретироваться, но вынужденно волочился за ними по улице, как вереница консервных банок за свадебным кортежем.

Стараясь не смотреть вниз, Женя побежал по крышам, подальше от края, поближе к кирпичной стене жилого дома, гремя листовым железом. Ему повезло: гаражи располагались вплотную друг к другу; даже небольшой зазор в полметра парализовал бы его. Когда Пашины «волки» нашли въезд во двор, Женя уже карабкался вниз по примостившемуся к последнему гаражу тополю, по-медвежьи вцепившись в ствол руками и ногами и обдирая ладони. Преследователи были еще далеко, а рядом, в проеме между домами, мелькали машины на центральной улице. Он устремился туда.

По центру проспект рассекал бетонный барьер в качестве разделительной полосы. Пересечь улицу преследователи не смогут, даже если вырвутся на проезжую часть поперек движения, для этого им придется проехать лишних двести метров до ближайшей развилки, где перегородка обрывалась. Не теряя времени, он поспешил в спасительный подземный переход. Возможно, он успеет скрыться в переходе еще до их появления и сбить их с толку.

Уже сбегая вниз по лестнице, он поставил себя на место Паши и сообразил, что, кроме перехода, на этом отрезке пустой улицы ему просто некуда больше было исчезнуть. В подтверждение тоннель за его спиной вскоре наполнился шумом. Пашина команда не искала легких путей. Мотоциклы съезжали вслед за ним прямо по ступенькам. Невыносимый вой, стоявший в ушах, как будто дюжина ржавых бензопил пели каждая свою песню, кто в лес, кто по дрова, начинал действовать на нервы.

Расстояние между ними стремительно сокращалось, но ему снова удалось вырваться вперед на ступеньках. Тормозя в конце тоннеля, все тот же недотепа на «Урале» развернулся боком и боком же долбанулся в «Пироги да слойки». Ларек взорвался битым стеклом. Пытаясь объехать позор байкерского клуба, следующий мотоцикл пропорол колесо острым осколком, успел выскочить на ступеньки, но потерял управление и скатился обратно поперек дороги. Создавалась пробка.

Оказавшись на улице, Женя увидел, что часть команды во главе с Пашей все же рванули в объезд и разворачивались на перекрестке; Паша, снова впереди всех, уже набирал скорость. Женя свернул за угол. В боковой улице, мигая тормозными фарами и с предупредительным писком, огромная фура для перевозки мебели пыталась въехать задом в узкий переулок. Задыхаясь и преодолевая боль в правом боку, он успел свернуть в переулок, пока фура не загородила проход, и снова выиграл время.

Он начал было входить во вкус. Пока ноги неслись вперед на автомате, мозг сам находил решения, лазейки, ловушки и препятствия для преследователей, как компьютер последнего слова на дозе метамфетамина, сканируя городской ландшафт, выхватывая объекты, выдавая маршруты. Мощная машина, легко развивавшая на шоссе скорость, превышающую в разы его максимальную, оказывалась в невыгодном положении в путаном городском лабиринте проходных и непроходимых дворов, заборов, тупиков, канав, пешеходных мостиков и гор строительного мусора. Он мог бы бесконечно водить за нос Пашу и его верных вассалов, если бы не одно «но». В отличие от Пашиного «Харлея», он не имел возможности заправить бензином колотящееся сердце, смазать маслом легкие, горевшие в груди, словно их терли крупным наждаком, или подкачать воздуха в одеревеневшие ноги, отказывавшиеся пружинить.

Несколько раз он пытался прорваться к станции метро, хотя подозревал, что за ним ринутся и туда, и он окажется в подземной западне; в любом случае, его все время отсекали. Забегать в круглосуточный магазин не имело смысла, его выволокли бы оттуда, а продавец и не подумал бы противостоять байкерам. Он удалялся все дальше от дома, но это было не важно: у Раисы был ключ, в собственной квартире не укрыться. Милиция на пути не попадалась, и после сегодняшнего двухчасового заключения в обезьяннике он сомневался, что на них стоит рассчитывать. Улучив момент, он ухитрился на бегу набрать номер Николая. Автоответчик сообщил ему раздраженным голосом начальника, что если звонок служебный, то капитан Чепурко будет в отделении с девяти утра.

Полтора десятка фар светили ему в лицо, выстроившись в ряд под урчание моторов, как расстрельная команда. И, как приговоренный к расстрелу, он прижался спиной к трехметровой бетонной ограде, крепостной стене какого-то частного учреждения. Сродни стае волков, окружившей дичь, они не спешили нападать. Женя читал в детской энциклопедии, что волки чаще всего не атакуют зверя, который не бежит, хотя могут продержать его в осаде много часов и даже дней, ожидая, когда животное не выдержит и сорвется с места. Он простоял бы здесь до утра, если бы не знал, что имеет дело с хищником опаснее волка. Ему не дадут отдышаться. А слепившие его желтые зрачки электрических глаз мешали рассмотреть окрестности. Он не мог больше бежать и не знал куда.

Его схватили за руку и потащили, быстро. Он споткнулся, но кто-то второй крепко потянул его за пуловер и поставил на ноги. Рывок, и он вдруг оказался над землей в сидячем положении; ботинки болтались в пустоте.

– Держись! – услышал он сквозь шум заново разозлившихся моторов; его запястья потянули вперед и заставили обнять талию светловолосой девушки в вязаной шапочке. – Пошла, пошла, хорошая!

На повороте подкова выбила искры из асфальта. Женя зажмурился и открыл один глаз только тогда, когда почувствовал, что земля под ним резко накренилась. Гнедая лошадь легко взбиралась по наклонной полосе цемента.

– С каких это пор орки орков гоняют? Никогда такого не видела, – сказала девушка в шапочке спокойно и непринужденно. Жене показалось, что эти слова она произнесла уже в полете, когда гнедая лошадь оттолкнулась и взмыла в воздух, описывая грациозную дугу над острыми пиками чугунного забора. Время плавно затормозилось, и вместе с ним, чуть правее, застыла над забором вторая наездница на белом скакуне, лихо и по-ведьмински закинув голову назад и полоща длинную косу в лунном свете. Магический миг длился вечность; Женя стиснул коленями бока лошади что было сил.

Когда две пары передних копыт одновременно ухнули по сырой земле Екатерининского парка, Женя был уверен, что оказался в заколдованном лесу, где-то по ту сторону всего.

Девушку в шапочке звали Инга. Она отвечала на Женины вопросы односложно и сдержанно, а чаще вообще не отвечала. Ее смешливая подруга Галя, несколькими годами моложе, оказалась дружелюбнее и даже поведала ему, что друзья из конного клуба величают их сплоченную парочку ИнГаляция, но Инга стрельнула в нее хмурым взглядом, и Галя утихомирилась, примолкла и теребила светлую косу.

– Слезай, приехали.

Женя сполз с крупа гнедой. Над ним возвышался недостроенный комплекс высотных офисных зданий, по задумке архитектора окружавших недоделанный торговый центр. В темноте одного из этажей рябили сварочные фейерверки. Стройка продолжалась круглосуточно. Женя открыл рот, но его перебили.

– Благодарностей не надо, – сказала Инга жестко. – Одна знакомая попросила за тобой присмотреть. Приказала даже… можно сказать. Вот и все. К чему – почему, не знаю и знать не хочу. И никому не смей рассказывать.

И снова, как на троллейбусной остановке с Катей, в нем закипела, вздымаясь, неведомо из каких глубин накатившая волна гнева и негодования. Инстинктивная ненависть к белокурым существам, за восемьсот лет вражды въевшаяся в его ДНК, вспыхнула, как сухой порох, давно не видавший искры.

– Эльфы, да? Василисы распрекрасные? Про третий глаз мне втирать будешь? Я тебе сейчас лишний нарисую!

Инга даже не повела бровью.

– Поехали. Что с него взять? Орк – он и в Африке орк.

Лошади зацокали копытами. Девушки удалялись, Инга – горделиво, с высоко поднятой головой, а Галя выглядела понурой и один раз обернулась на него с обидой.

– Папуас! – бросила она через плечо и пришпорила кобылу.

– Не хамите, да не хамимы будете! – как всегда вовремя пришел на подмогу и только потом уже стал разбираться, во что он влез, друг Дюша. – Евгений, а что имела в виду белокурая фемина?

– Я тебе потом расскажу, – ответил Женя. Какими словами мог он передать великий стыд, охвативший его в эту минуту?

Глава 6

С высоты птичьего полета

На двадцать седьмом этаже, последнем из построенных, где можно было находиться без страха угодить в провал, незагустевший цемент или не закрепленную еще конструкцию, свистел ветер, хотя внизу вроде бы еще несколько минут назад было безветренно. Ветер рвал и теребил его пуловер, словно пытался схватить его за одежду и стащить в лежащую перед ним пропасть, а под ногами с утробными стенаниями и скрежетом суставов покачивалось все здание – или ему внушал это, преувеличивая, давний страх, как и положено страху? «Хорошо, – думал Женя, – хорошо, планка высокая, если возьму, то уж возьму так возьму!» – и концентрировал мысли на красоте Москвы с высоты птичьего полета.

На расстоянии любой ландшафт выглядит привлекательнее, чем вблизи. Дистанция добавляет ему живописной загадочности. Из окна машины холмистая местность кажется плюшевой, ее хочется погладить большой рукой. Но потрудись дойти до этих гор – и склон даже цвет поменяет, превратившись в обыкновенную пожелтевшую траву, такую же, как у обочины – горькая полынь, чабрец, астрагал, колючий чертополох и затесавшийся меж ними луговой василек. Постоишь, вздохнешь – красота-то какая! – но едешь дальше задумчиво, устало и без остановок. Не надо разглядывать прекрасное под микроскопом.

Артерии ночных улиц пульсировали светом и перегоняли струйки автомобилей по сложному телу большого города, мерцающего и переливающегося разноцветными огоньками. Жене представилось, что, если перевернуть мир вверх дном, и грозди радужных огней, кремлевских рубинов лучи, семь сталинских высоток в голубоватой подсветке, оказались бы не под ногами, а над головой, великолепное таинство неспящей Москвы заставило бы померкнуть звездное небо. Кто бы мог подумать, что в недрах этого парадного, наряженного мегаполиса управдомы обыскивают чужие квартиры, стаи байкеров устраивают охоту на живых людей, непонятные и жестокие законы запрещают любить, а мама и папа однажды вечером не возвращаются домой?

Дюше пришлось кричать в самое его ухо. Вдобавок к гулу завывающего ветра по соседству гремел подъемный кран, визжало что-то вроде бензопилы, без остановки грохотали сгружаемые бетонные плиты.

– Евгений, а может, не надо?

«Может, и не надо», – подумал Женя. Живут же как-то люди. Живут и думают: я мог бы то и это, но обстоятельства, обстоятельства, жизнь так распорядилась, что я-то замечательный, а вот памятник Абаю Кунанбаеву поставили. А я мог бы. Но не захотел. Или захотел, но не очень. И так выводят из себя всякие выскочки, которые вообще из другого города приехали, из Саратова, или Уренгоя, или далекого Атырау, и захотели, и смогли. И хочется, как они, но уж слишком много усилий. Женя очень любил реплику Аль Пачино из фильма «Запах женщины»: «Я всегда знал, какой путь правильный. Без исключений знал, но никогда не шел по нему. Знаете почему? Чертовски тяжело». Только в свои двадцать лет Жене Степанову было известно, что следовать идеалистичным девизам из голливудского кино в реальной жизни – смерти подобно. В реальной жизни не придет слепой полковник, не покроет матом аудиторию в пятьсот человек, не наведет порядок. Поэтому люди и ходят в кино – чтобы хоть на экране посмотреть, как моральные принципы претворяются в жизнь и окупаются сполна, как добро побеждает зло, побеждает на честном слове и на одном крыле, только потому, что оно – добро. Они приходят подивиться на триумф человеческой воли и сделать себе искусственный праздник длиною в два часа, такой же дутый, как попкорн в картонном стаканчике. Передохнуть от безжалостной машины, именуемой действительностью, где все ровно наоборот.

И с этими мыслями он шагнул на мосток, чтобы преодолеть свой самый большой страх.

– Не смотри вниз! – просвистел ветер Дюшиным голосом.

Две доски, стянутые вместе пластиковыми хомутами, уходили вперед на пятнадцать метров, соединяя здание с соседней башней. Не решаясь оторвать ступню от планки и сделать шаг, он протащил выставленную вперед ногу по деревянной поверхности, затем заднюю. Грешным делом ему показалось, что Дюша трясет самодельный мосток, как в кошмарном сне, где близкие люди почему-то желают тебе зла и с нескрываемым злорадством наносят удары по больному месту самыми изощренными и коварными способами. Он хотел обернуться, но вовремя понял, что это дрожат его ноги, и от этого понимания даже успокоился. Неосторожное движение на шатком мостке могло быть последним. Страх не лишил его контроля над собой, не загнал в панику, не дал воли вспышкам иррационального в его воображении. Он продвинулся еще на полметра, не сводя глаз с черного хомутка на другом конце доски, чтобы не глянуть в пропасть. Еще.

Когда в твою беззаботную жизнь вторгается твое же подростковое бунтарство, тебя начинают поучать взрослые с высоты своего уникального и безоговорочного опыта. Они говорят: «А как ты хотел?! Чтобы все получалось? Чтобы легко и просто? Чтобы все сразу? Так не бывает!»

Женя долго верил на слово, пока не задумался – а правда, как я хотел? Как я хочу? Да так и хочу. Чтобы получалось. Чтобы легко. Или, может, не легко, но все равно получалось. И так бывает. Кому-то папа подарил завод. Ему легко. Пикассо и Дали еще при жизни стали известными и богатыми. Стивена Спилберга не приняли в университет, а он, несмотря ни на что, снял «Инопланетянина» и «Индиану Джонса». У него получилось. Ну хорошо, допустим, так не бывает. У меня не бывает. Но я имею право так хотеть. Чтобы получалось. И только захотев, можно сделать то, чего не бывает и быть не может. Мосток прогнулся под ним. Он приближался к середине. Пути назад не было.

Он сделал еще шаг. А вдруг доски разойдутся? Или, сложившись дугой под его весом, соскользнут с бетонной опоры? Стоит ли Дюша на краю самопального мостка, как договорились, удерживая его на месте? А если хомутки не выдержат? Не крепчает ли ветер? Его бросило в жар, и моментально взмокшие подмышки захлюпали и заскользили.

А еще говорят: так устроен мир. Хотя откуда им знать, как он устроен, если они никогда не бывали в Зимбабве и Тринидаде? Так устроен мир. Ты разве не знаешь, что в издательстве Икс художнику платят еще меньше, а в издательстве Зет задерживают гонорары месяцами? Это у всех, понимаешь? Мы еще добрые.

И в одном они правы. Парадоксально, но мир действительно так устроен. Потому что ВЫ его так устроили, издательства Икс, Игрек и Зет. Вы делаете так, как хочется вам, и с почти правдоподобной беспомощностью ссылаетесь на какие-то вселенские законы вне вашего контроля. Вор честнее, он знает, что его может настигнуть кара. А вы, хозяева мира, отбираете кошелек на виду у всех, причитая, что вашей рукой движет естественный отбор. Вы, корпорации А, Б и В, продаете людям мечты – новинка о самоотверженности и взаимопомощи! – и продаете дорого – хит продаж! – и продаете потому, что они не нужны вам, и чем вы циничнее и лицемернее, тем красивее мечты на ваших торговых лотках, мечты, не вами созданные и не для вас предназначенные. Вы, или такие, как вы, сжигаете ведьм на кострах, потому что на то воля божья. Вы развязываете войны, потому что нет выбора и виноват всегда другой. Вы отнимаете мою первую запоздалую любовь, потому что кто-то с кем-то чего-то не поделил. Так было всегда, так будет вечно. «Изменчивый мир» не прогнется под нас. Это становится особенно ясно в момент, когда под тобой прогибается опора – единственное, что отделяет тебя от стометровки головой вниз. Время падения – четыре с половиной секунды, конечная скорость – сорок четыре метра в секунду, сказала бы Раиса. Он совершил ошибку, глянув в пропасть. Он почувствовал себя как человек посреди замерзшего озера, повсюду кругом трескается лед, берегов не разглядеть, не то что добежать, и дело секунд, пока устойчивая твердь под ногами вмиг окажется бездной. Бешеный пульс грозил расколотить голову вдребезги, перед глазами поплыли узоры, он перестал чувствовать тело и не мог понять, стоит ли он еще на шатком мостке или уже падает вниз, жив он еще или уже не очень. Путь назад был, и был путем единственным. Он опустился на четвереньки, вцепившись в доску, и пополз обратно задом наперед, успокаивая себя, я хотя бы попытался.

Дрожащее тело, оказавшись в более стабильном положении, успокоилось и позволило накатить свинцовой усталости. Пятясь, как рак, он нащупывал коленом следующий участок, когда впереди, в недосягаемом пункте назначения, тремя этажами ниже, его внимание привлекла необычная сцена. Трое темноволосых подростков лет пятнадцати будто играли в странную игру – странную особенно для двадцать четвертого этажа недостроенной башни и посреди ночи – с белокурым мальчиком того же возраста. Встав кругом, или, вернее, треугольником, они мешали ему покинуть их веселую компанию. Как только мальчик порывался выскочить за пределы треугольника, его хватали и с силой швыряли обратно. Под дружный смех, которого Женя не слышал, мальчик споткнулся от очередного толчка и, упав, с гримасой схватился за колено. Он заплакал, а может, плакал уже давно. Женя замер. Трое на одного? У него заколотилось сердце, но уже не от ощущения опасности. Пульс разгонял его врожденный барометр несправедливости. Игра, похоже, подходила к концу.

Двое подхватили белокурого мальчишку за руки, а третий держал ноги, чтобы не упирался. Его опустили на пол у самого края, один кроссовок свалился и лежал, перевернутый, в стороне. Теперь уже не нужно было сдерживать белокурого втроем, потому что, беспомощно нависший над провалом, он боялся сделать лишнее движение. Один из тинейджеров-брюнетов ухватил его за ворот рубашки, соучастники ржали. Оставалось лишь разжать кулак. Женя не понял точно, как это произошло, но он вдруг оказался по ту сторону пропасти. Он знал только, что проделал этот путь не ползком, а в полный рост. И ветер оставил его в покое, потеряв интерес. Рискуя сломать ногу или шею, Женя летел вниз по бетонным лестничным пролетам, наугад тыча ногами в темноту и чудом попадая на ступеньки.

– Отпустите его!

На его крик повернулись три смуглых лица с высокими скулами. В них светился хищный, животный огонь, огонь древних варваров. Орк постарше, но пониже ростом, чем остальные, по-звериному тряхнул головой, и за его спиной взлетела веером копна бесчисленных черных косичек. Воспользовавшись передышкой, парнишка с бледной, почти прозрачной в свете строительных прожекторов кожей и длинными золотистыми волосами отполз от края и прибился к колонне, прижимая к груди потерянный кроссовок.

Москва взорвалась торжеством красок. Если с мостка она была похожа на новогоднюю елку, то теперь превратилась будто в сказочную версию этой елки, ее зазеркальный дубликат. Огни заиграли так, словно переговаривались, перемигивались, жили своей жизнью и как бы даже плавно парили на месте воздушными шарами, привязанными, но не приклеенными намертво, к уличным фонарям и наружной рекламе. Излучина Москвы-реки как бы источала свет, наполняясь им от частокола фонарных столбов по флангам и выдыхая его уже по-своему, дымкой другого цвета, приятно и томно поеживаясь в нем. Ночное небо наполнилось призрачными узорами, белесой люминесцентной паутиной, которая, туго поддаваясь ветряным потокам, закручивалась в спирали, разбивалась на фрагменты, набухала парусами, вытягивалась в струны, заворачивалась наподобие конфетных фантиков и, кажется, цеплялась за отдельные звезды. А по лицу большого города, по серому бетону неотделанного этажа, по его собственному лицу ползли кружевные фрактальные тени небесного лазерного шоу. Где-то на «Арбатской» в знакомом неоновом лого «Альфа-банка» заглавная и отдельно стоящая красная «А» с подчеркиванием сменилась на «Э».

Наверное, так ощущает себя пациент, которому после долгих лет расфокуса и плавающих пятен наконец удалили катаракту. Или автомобилист, неосторожным движением дернувший рычаг переключения передач, открыв шестую скорость. Или квартирант, привыкший к существованию при свете сорокаваттовой лампочки и, случайно сменив ее на сто ватт, к своему изумлению обнаруживший, что на стене есть обои, а на обоях есть узор, а в книжном шкафу – полное собрание библиотеки приключений, а серый цвет – на самом деле желтый, и под кроватью все это время все-таки жил монстр.

– Тебе чего? – выступил вперед, поравнявшись со старшим, второй орк, и в его ухе блеснула серьга. – На, вмажь ему, хочешь?

– Отпустите его, – тихо повторил Женя. Неокрепший еще третий глаз моргнул, ночная Москва поблекла, перед ним стоял прыщавый подросток с ломающимся голосом и плохой стрижкой из дешевой парикмахерской. Нащупав в голове коробку передач, Женя вернул рычаг на место. Когда знаешь, что рычаг есть, переключить его не так сложно.

– Это что еще за тема? Ты че, брат? – не понимал старший орк. – Это ж «одуванчик»!

– Да хоть «анютины глазки».

Орки переглянулись.

– Нездоровится тебе, что ли? – поинтересовался старший. Он говорил уверенно, но явно чувствовал себя не в своей тарелке, как сам Женя еще сегодня утром. – С головой не дружишь?

– Это ты с головой не дружишь, – краем глаза Женя видел, что эльф отползает поближе к лестнице, не сводя с него фиолетовых зрачков и молящего взгляда. Женя старался ничем не выдать парнишку, и произнес слова, которые наверняка повергнут орков в смятение:

– Что он тебе сделал?

– Вопрос не понял, – промычал старший задумчиво и подозрительно. Элемент неожиданности был на Жениной стороне, и он даже немного наслаждался этим. Пришел черед других пытаться сообразить, что происходит.

Эльф вскочил и ринулся к ступенькам; его занесло, обутая нога шаркнула вхолостую по цементу, он чуть не упал, восстановил равновесие, но потерял критические секунды. Троица бросилась наперерез. Женя опередил их, схватил за ворот одного, загородил путь другому… Эльф исчез в темноте лестничного пролета. Орки угрожающе повернулись к Жене. Пусть им и по пятнадцать, но трижды пятнадцать – сорок пять, и Женя разозлил их не на шутку. В следующий момент его прижали к стене, и здесь третий глаз ничем не мог помочь ему.

– Ты откуда такой взялся, а? – орк с серьгой сжал кулак и был готов пустить его в ход по малейшему поводу. Женя попытался прибегнуть к аргументам.

– Из-за таких, как вы, их не любят!

– Кого? – кулак нервно замер, как бегун на старте.

– Нас… Вас… Неужели больше делать нечего, только эльфов вылавливать по темным переулкам? Занялись бы чем-нибудь полезным.

Обладатель занесенного кулака, как показалось Жене, моментально и буквально окосел. Один его красный глаз продолжал устрашать Женю, уже без особого энтузиазма, а второй задумчиво повернулся к небу, выискивая там ответы.

– Чем-чем? – вмешался старший. То, что слышали его уши, не просто было вне всякой наглости; сфера наглости осталась где-то далеко позади, а скорость звука уносила его в неведомые дали иных миров, не нанесенных на карту его познаний. Третий орк, придерживая Женю за локоть, переводил взгляд с одного товарища на другого, ища перевода и сигнала к дальнейшим действиям.

– Ну, не знаю… Дерево посадили бы. Старушку через дорогу перевели. Вот ты уроки сделал?

В сгущающемся напряжении Женя почувствовал, что перешел грань. За этой гранью сумеречная зона непонимания, в которую он завлек противников, становилась неважной. Понятно или непонятно, свой или нет – но бить уже пора. Не бить нельзя. Друг нашего врага – наш враг.

Он приготовился защищаться, хотя навыками рукопашного боя не владел и в драках участвовал крайне редко. Если, конечно, роль боксерской груши в тренировке можно назвать участием.

Позже он попытался вычислить, почему произошло то, что произошло дальше. Возможно, его все же сдала наездница Инга. Возможно, сбежавший эльф настучал, быстро забыв, что Женя спас его от смерти, и причесав всех четверых под одну гребенку, орк – он и в Африке орк. Женя давно уже заметил за собой склонность находить в жизненных ситуациях скрытые смыслы, интерпретации, позволявшие вывести ценный урок. Например, если со службой безопасности связалась Инга – мораль диктовала не обижать тех, кто тебе ничего не сделал, и с этим Женя был согласен. Если же «одуванчик» – то напрашивалось «от добра добра не ищут». В последнее Женя верить не хотел, и все-таки в глубине души надеялся, что не настолько он задел Ингу и Галю, не таким уж предстал перед ними заскорузлым среднестатистическим орком, чтобы вопреки Катиной просьбе – он был уверен, именно Катя была той «знакомой», которая «приказала» присмотреть за ним – спалить его руководству со всеми потрохами. Как бы то ни было, его опять не успели побить.

Из темноты вынырнули два светящихся глаза. Быстро просканировав лица присутствующих, оба луча остановились на Женином. Два эльфа в строгих, без флера, но дорогих костюмах шагнули из мрака в свет строительных прожекторов.

– Это же личная охрана Эльфийского Принца, – услышал Женя возбужденный шепот, прикрывая глаза ладонью.

– Иди сюда, Степанов, – сказал Корней и спрятал фонарь. Женя осмотрел говорящего. На кармане пиджака болтался бейджик «Начальник службы безопасности».

– Вот ты какой, северный олень, – восхищенно повернулся к нему косоглазый орк с серьгой. Красный зрачок, поколыхавшись доброжелательно, уплыл в сторону Корнея, ощерился и приобрел суровость.

– Респект, – вторил старший. – А еще скромничал.

Третий, который за все это время не проронил ни слова и которого Женя про себя так и начал называть, «третий орк», молча подобрал кусок арматуры. Весы их расположения качнулись навстречу Жене; военная аксиома подпольного мифологического мира Москвы враз сменилась своей зеркальной противоположностью: враг нашего врага – наш друг. Рука Корнея поползла под пиджак:

– Иди, повторять не буду. А вам очень советую не вмешиваться, – и рядом с ним напрягся Петя.

– Беги, брат. Мы их задержим, – сказал старший, и оба глаза орка с серьгой сомкнулись в общем направлении так решительно, что Жене даже послышался щелчок, как будто разболтанное глазное яблоко зафиксировалось в родном пазу. Корней осторожно шагнул вперед.

– Ребят, лучше не надо, – забеспокоился Женя. – Это мои проблемы.

– Своих на поле боя не бросают, – сказал старший вполголоса. – Раз за тобой Корнея послали, значит, ты важнее всех нас вместе взятых. У тебя, брат, миссия, понял?

Женя не успел ответить. Начальник эльфийской охраны дернул его на себя; он заметил, как Петя, прикрывая Корнея, выхватил из кобуры на поясе игрушечный пистолет с красной лампочкой вместо дульного среза, и подумал, что уже ничему не удивляется. Орки тащили его к себе; перед его лицом просвистела арматура, и хватка Корнея ослабла, его оружие с пластмассовым стуком покатилось по полу за пределы светового квадрата; раздался стон. Женя рванулся что было сил и оказался на свободе, не один, а даже с трофеем – зажатым в руке оторванным нагрудным карманом Корнеева пиджака, в котором шелестела бумажка.

Корней ударил, сильно и наугад, старший орк отлетел и на бетоне выгнул ушибленную спину дугой, безмолвно душа боль. Чуть сбоку Петя целился; на его запястье вспыхнул циферблат часов «Омега», а за ним и весь браслет. «Москино», подумал Женя, сбивает с ног самых стойких, Катины слова в парке на Воробьевых; он понял, что сейчас случится, и всем своим весом пошел на таран, плечом отбрасывая Петину вооруженную руку кверху. Что-то вспыхнуло; арматуру в руке «третьего» рассекло пополам, обломок искрил красным и оплавился, и «третий» с криком отбросил горячий металл, а Женя завалился на потерявшего равновесие Петю и покатился вместе с ним.

Вниз, в темноту, уходила дорожка ступенек.

– Беги, брат! У тебя миссия! – прокричал ему вслед старший, поднимаясь с пола. И на этот раз Женя поверил ему, хотя ни он, ни подавно новоявленный «брат» орк еще не знали, в чем заключается эта миссия, но сейчас он верил в нее, потому что Катя, потому что книга, потому что за один-единственный день он стал причиной событий, неслыханных в истории эльфийско-оркского противостояния, за ним гонялись свои, за него вступались чужие… И незнакомые ему подростки, не задумываясь, вступили в опасную схватку с самой высокопоставленной силовой структурой противника, личной охраной – кого там? Макара Филипыча? – чтобы дать ему уйти. И пусть в их представлении Жене было предначертано совершить, черт его знает, серию террористических актов против эльфийского руководства, или возглавить движение сопротивления, или еще какая-то муть, но… Но. Они рискнули ради него, и это что-то значит. Он знал, что не предаст их, если уйдет. Он знал, что предаст, если вернется и обессмыслит их подвиг.

Мелькавшие в красных вспышках косые тени остались позади.

Примерно на двенадцатом этаже он чуть не сбил с ног Дюшу, который присел – точнее, то ли прилег, то ли прислонился – передохнуть. Ползти на карачках по доске вслед за пропавшим другом диджей благоразумно не сумел, но, проделав путь в двадцать семь этажей вниз и еще двенадцать наверх, философически обнялся со стенкой, и вариант с доской представлялся ему не таким уж неразумным.

Когда, бездыханные, они выскочили на улицу и оторопели, не соображая, куда бежать, престарелый «жигуль», свирепо хрипя и кашляя мотором, подскочил на бордюр, содрогнулся всем своим древним каркасом и чуть не сбил их, но в последний момент лихо вывернулся и встал на месте, как лист перед травой. Дюша чуть ли не волоком втащил Женю на заднее сиденье. Машина измученно взревела, и выскочившие из неотделанного еще лобби здания Корней и Петя остались позади. Почти не сбрасывая скорости, «жигуль» вписался в поворот. Корней вскинул руку, что-то вспыхнуло, и он исчез за углом, который вдруг взорвался обломками кирпичей вслед автомобилю.

– Я же тебя предупреждал! – в тон мотору прохрипел Николай Петрович Чепурко с водительского сиденья.

Подустав от яркости небесных узоров, Женя отключил третий глаз, и обычные его два ока отдыхали на черном драпе привычного неба. Он боролся с желанием заснуть на изгрызенном молью леопардовом пледе, которым было застелено сиденье.

– Как вы нас нашли?

Николай не отвечал, угрюмо нависнув над рулем. Языком сложных жестов Дюша объяснил, что это он позвонил капитану.

– Ничего не понимаю. Я вам тоже звонил. Мне нужна была ваша помощь. Вы мне не ответили, а ему ответили?

– Ты, Евгений, сам виноват. – Жене показалось, что при этих Дюшиных словах Николай обиженно надулся за баранкой: да, мол, виноват. – Он – человек, хоть и в форме. С ним разговаривать надо. А ты с ним все время молчишь и боишься. А он общения хочет, а ты ему на нервы действуешь. Вот я Николаю Петровичу сегодня показал, как устанавливать персональные полифонические мелодии для входящих звонков. Я ему звоню – у него «Шизгара» играет. Он знает, что это я звоню, Дюша. А ты? Ты как звонишь? «Туу… Тууу…» Кто так звонит? Так звонит человек анонимный и неродной.

Николай ничего не подтверждал, но и не отрицал и следил за дорогой слишком сосредоточенно и отрешенно. «Жигуль» делал семьдесят в городской черте. «Но что я без руля? – сиплым баском рвал душу Трофим из динамиков. – Мне даже ночью снится, как я свою судьбу пытаюсь обогнать…» Женя не знал, что сказать. Выдержав паузу, Николай отразил свой возмущенный взгляд в зеркальце заднего обозрения и рикошетом отправил его Жене на заднее сиденье.

– Видишь? Он опять! – пожаловался капитан.

– Вижу. Что вы чувствуете по этому поводу?

На этот Дюшин вопрос Николай отвечать не стал, но резко затормозил прямо посреди улицы и побил «жигуль» несколько раз по приборной панели.

– Вон!

Ребята неохотно заерзали в сторону двери.

– Последнее мое слово, Степанов. Я никуда не лезу, и ты не лезь! Больше не приеду, хоть ты мне симфонией Шостаковича обзвонись. У них там люди исчезают, как зажигалки! Мамы с папой мало? Я тебя не видел, и ты меня не видел. Меня и сейчас здесь нет. С тобой сейчас глас божий разговаривает. Марш спать домой, оба!

Он сорвался с места, но снова остановился, нервно сдал назад, и, пригнув голову, внимательно посмотрел на Женю через окно. «Не жми на газ, не жги бензин напрасно! Сильней у «сто тридцатого» мотор!» – предупреждали с заезженной кассеты. Николай помял руль в мозолистых руках и внушительно произнес:

– Держитесь подальше от Большого театра.

Глава 7

Как не следует держаться подальше от Большого театра

Николай высадил их на Бульварном кольце, и, снова оказавшись в пространстве небезопасном – теперь любое пространство с незнакомыми – людьми? существами? – было небезопасным, – Женя спохватился и врубил третий глаз. Нужно быть начеку.

Они шли по бульвару, а вместе с ними ползло на асфальте кружево небесных теней, и Жене даже померещилось, что призрачные нити цепляются за его ботинки, тягучей волной катятся за ними пару шагов и остаются позади видоизмененным узором-завитушкой, но в темноте разглядеть наверняка было сложно.

Город не просто превратился в фантасмагорический парад огней. Теперь Женя видел глубже сам его ландшафт и видел то, что было важно для его выживания. Вот, сквозь череду деревьев, через дорогу от бульварной аллеи, охранник ночного кафе, пожилой суровый орк с прядями седины в косичках, дает от ворот поворот двум девочкам бурного студенческого возраста, одна из которых – эльф, наверняка без объяснения причин. Вот, метрах в двухстах от перекрестка со Знаменкой, гаишник тормозит автомобиль и направляется к нему вальяжной, предвкушающей походкой, и Женя точно знает, даже не разглядев еще, что гаишник – светловолосый, а проезжий – наоборот. А впереди, в чернильной гуще Никитского бульвара, навстречу прогуливается оркская парочка лет тридцати, с пивом; со скамейки бросает им вслед язвительные фразочки группа блондинов и блондинок, он напряжен, а она причитает потихоньку: «Леша, не надо, оставь!» – и гладит его руку. Поравнявшись с Женей, Леша и его спутница задержали на Жене взгляды, она – теплый и дружелюбный, он – свойский и предупреждающий: если что – я здесь. Женя натянул капюшон по самые брови. Он пока не осознавал, что ноги неспешно несут его все ближе и ближе к Большому театру.

– Я вот чего понять не могу, – анализировал Дюша. – Я же кино смотрел. Эльфы – они же вроде как хорошие, а орки, извини, уроды патологически агрессивные…

– В жизни все сложнее, чем в кино. Особенно в переводе Гоблина. А вот чего я не пойму. Ты сейчас надо мной прикалываешься? Мне сегодня человек десять пытались доказать, что бывают орки и эльфы, да я уже и сам все видел, и до сих пор поверить не могу. А ты так спокойно рассуждаешь!

Дюша оставался невозмутим и даже небрежно проводил взглядом симпатичную девушку во всем кожаном.

– Рассуждать можно только спокойно, Евгений. Если рассуждать неспокойно, то рассудительное заканчивается, и начинается истерическое. Это как «беситься нежно». Или «разбазаривать экономно». Я, брат, столько всякого повидал! Вот на прошлой неделе девушка в клуб пришла с томиком Достоевского. «Что, – говорю, – трудная жизнь?» – «Нет, – отвечает, – «Братья Карамазовы». А ты говоришь – эльфы. Тут разобраться надо. И вообще – когда это я тебе не верил?

Вопрос был риторическим, ответа Дюша не ожидал и, помолчав, добавил:

– За Николая Петровича отдельное извини. Я с ним хотел как по-научному, а он совсем беспокойный клиент оказался. Сопротивляется терапевтическому началу, душит в себе светлое. Ушел в регрессию. Особый подход нужен.

Они свернули на Тверскую, где их начали теребить таксисты на предмет куда-нибудь подвезти. Из любознательности Дюша поинтересовался, сколько до Кремля. Названная цифра его взволновала не на шутку, и в редком состоянии аффекта он начал пояснять таксистам, которые, видимо, не отсюда и что-то перепутали, что на эту сумму пигмей бонго может существовать неурожайный год. Тверская переливалась огнями, как ларец с драгоценностями под неровным пламенем свечи; в этом мерцании парень и девушка на гигантском плакате новой романтической комедии бесконечно тянулись друг к другу, находясь в постоянном и плавном движении, и все же оставались на месте. «Как мы с Катей», – подумал Женя. Он вдруг заметил, что перед ним не асфальтированная улица, а булыжная мостовая. Мимо, почти не отставая от микроавтобуса с логотипом провайдера цифрового телевидения, промчалась во весь опор вызолоченная карета с пружинящим на ремнях кузовом в лавровых листьях, амурах и русалках, с девятью скакунами в упряжке цугом, форейтором верхом на одном из них и кучером на козлах. «Эть! Эть, стройная!» – подгонял лошадей кучер, мужик с бородой, в овечьем тулупе и в залихватски скошенной набекрень высокой шапке, и его голос тонул в гудках и шуме. Колесница пронеслась на красный свет возле почтамта на углу Газетного переулка и, если можно доверять зрению, растворилась в красному боку сворачивавшего из переулка грузовика. С удивлением Женя понял, что ничуть не удивился. Выпуклые камни старинной мостовой вновь заросли щебнем и битумом.

«Такие цены», – тем временем разводили руками водилы. Дюша предположил, что цены устанавливает Господь Бог, предположительно, бог таксистов, который имеет личную и необоснованную неприязнь к пигмеям вообще и к племени бонго в частности. Дискуссия достигла этапа, на котором Дюша стал посылать таксистов в Тибет чистить карму пемзой, дустом и хозяйственным мылом, и в этот момент Женино внимание полностью захватил экран телевизора в круглосуточном интернет-кафе. Вернее, не сам экран, а доносившийся из телевизора звук. Ему и в голову не приходило, что третий глаз является еще и третьим ухом, в одном, так сказать, третьем лице. Как зомби, он завороженно шагнул к стеклянной двери, открытой только что какой-то ночной совой, покидающей наконец заведение.

Плазменный телевизор, установленный над барной стойкой с молочными коктейлями и апельсиновым фрешем, вещал о последних событиях в городе. На заднем плане виднелась побитая «Шкода» где-то на проспекте Мира, а у самого экрана в прямом эфире комментировал происшествие репортер. С копной черных косичек.

– …нападение прохожего эльфа, чья личность пока не установлена, на автомобиль пожилого оркского подданного господина Хабибуллина, с помощью 60-сантиметрового никелированного разводного ключа. Это – лишь одна из многочисленных атак на оркских граждан за текущую неделю…

И это по центральному каналу! Женя поискал за стойкой кого-нибудь из персонала, не нашел, но обнаружил дистанционное управление. Он щелкнул кнопкой и прибавил звук. Другая программа тоже транслировала сводку новостей, и тоже с проспекта Мира. Женя узнал все ту же синюю «Шкоду», только с нового ракурса, а у камеры с микрофоном стояла бойкая девушка-эльф.

– …господин Хабибуллин не только спровоцировал эльфийского подданного на конфликт, но и погнался за ним, вооружившись чугунным молотком для отбивания мяса, и преследовал на протяжении четырех кварталов. Спрашивается, зачем пенсионеру в машине кухонная утварь? Оркское руководство воздерживается от комментариев…

Эльфийка говорила с искренней пылкостью и глубоким возмущением и напомнила Жене героиню старого советского фильма «Девчата», когда та произносила что-нибудь нелепое и трогательное, вроде «Да как вы смеете?!». Люди у компьютеров уже посматривали на него. Откуда ни возьмись появился персонал в облике апатичного веснушчатого подростка в фартуке с нашивкой «Рудольф» и потребовал возвращения взятого в заложники пульта. Женя хмуро процедил, что, если Рудольф не будет смельчаком, пульт не пострадает. Он снова переключил канал. По MTV скандально известный стилист, раскинувшись в кресле и поглаживая заостренное ухо, жаловался ведущему передачи про моду:

– Ну что вы все – «блондинки, блондинки»… Знаете, как в школьной задачке нас спрашивали – если все эльфы блондины, значит ли это, что все блондины – эльфы?..

Ведущий схохмил, объявил рекламную паузу, и передача сменилась анонсом хит-парада, где уже девятую неделю на первом месте держался видеоклип «Орки, орки ехали на волке». Мотив композиции был знакомым, но текста Женя не узнавал. Окруженный дюжиной моделей в волчьих шкурах, модный рэпер исполнил припев: «Орки, орки ехали на волке, волк голодный оказался – где теперь те орки?» и принялся отстреливать моделей из обреза. Модели картинно хватались за грудь и щеки и аккуратно падали. Эксперимента ради Женя отключил третий глаз. Из эльфа рэпер стал обычным блондином, а слова песни приблизились к тому, что Женя краем уха слышал по радио в маршрутном такси – что-то про брутальную версию деда Мазая, и что проще перебить волков, чем спасти всех зайцев.

Следующим каналом была «Культура». Рудольф переминался с ноги на ногу и отошел подальше, когда к Жене присоединился Дюша. В кадре оператор запечатлел крупным планом картину Васнецова «Иван-царевич на сером волке», а голос диктора вальяжно разглагольствовал, картавя:

– …наши историки до сих пор пытаются выяснить, был ли Иван-царевич орком, как утверждает оппозиция. Среди эльфийских академиков бытует мнение, что легенда о волках как транспортном средстве орков – недостаточное подтверждение…

– Ты это видишь? – Женя толкнул друга локтем в бок, чтобы избавиться от вновь накатившего чувства нереальности.

– Вижу.

– А слышишь?

– Ага. Телевизор – это вообще гениально. Сколько смотрю – каждый раз восторгаюсь. Только используется не по назначению.

Передача подошла к концу. Последовавшая за ней монтажная нарезка рассказывала о культурной жизни города. Женя сдавил Дюшино плечо что было сил, увидев Катю в балетной пачке, в белых лучах двух прожекторов, легкую и воздушную, как пирожное безе.

– Сегодня в Большом театре, – говорили динамики хорошо поставленным женским голосом, – состоится закрытая премьера новой пятичасовой постановки балета «Золушка». На спектакль, который продолжается и сейчас, приглашены сливки эльфийского общества…

С замиранием сердца Женя достал и развернул оторванный Корнеев карман с бумажкой в нем. От избытка чувств он разобрал лишь отдельные слова, но ему хватило: «Большой театр… приглашение… «Золушка».

И словно этого потока новых впечатлений было недостаточно, впервые после открытия третьего глаза он вдруг увидел свое отражение в металлическом кубике салфетницы на барной стойке.

– Я сейчас в милицию позвоню, – решился наконец Рудольф, но в итоге вошел в положение и некоторое время помогал Дюше отпаивать друга холодным «Нарзаном».

* Е * Р * И * Т * Е * С * Б * С * Е * М *

– Входа нет.

До Большого театра они мчались без остановки, да и недалеко было. Подсвеченная махина архитектурной ценности возвышалась над ними красиво, но все же с мрачной монументальностью. В третьем глазу его желтое свечение прямо-таки струилось и плавало, и плавала в нем квадрига коней Аполлоновой колесницы под двуглавым орлом на фронтоне, несясь неподвижным галопом и соскакивая с крыши портика каждую секунду, срываясь в воздушные просторы всегда и не срываясь вовсе. Фонтан на площади бил бриллиантами в апрельскую ночь, и Женя был уверен, что видит каждый из них в отдельности, проделывая вместе с ними великолепное параболическое падение, а по периметру бассейна пузырились фонтанчики вспомогательные, надуваясь и лопаясь и все же не меняя формы. «Речка движется и не движется, – подумал Женя. – Кто написал?» Со стороны Петровки еще не убрали леса.

В тенях колонн у входа прохаживалась фигура.

– Там может быть опасно, – Женя всматривался в силуэт, ступавший профессиональной поступью постового. – Николай предупреждал.

– Я – человек неумный. Мне по фейдеру.

Прежде, чем Женя успел сообразить, что ответить, приглашение на двоих оказалось в Дюшиной руке, а Дюшины кроссовки уже взбегали по ступенькам театра, и вот диджей безапелляционно вручает бумажку атлетического сложения эльфу в костюме, с безымянным бейджиком «Охрана» и длинными ногами бегуна. Его брюки выпукло обтягивали мощные бедренные мышцы и морщились бессильными складками вокруг голени. Плечи квадратили фасон пиджака и сидели в нем деревянно, как в тесном гробу. «Ему-то по фейдеру. А меня разыскивают». Но Женя неохотно последовал за Дюшей и остановился на безопасном расстоянии от входа.

– Входа нет.

Эльфийский охранник с сомнением разглядывал странноватого человека с явно чужим приглашением и орка, который, видимо, узнал о премьере из новостей и рассказал странному человеку – но, хоть убей, не мог понять, зачем ему понадобилось лезть в самую гущу врагов, да еще и на балет. Дюша не сдавался.

– Не надо ля-ля. Вход есть. Я на него сейчас смотрю – вот, видите, смотрю, – и Дюша демонстративно повернул голову к двери. – Хотите, покажу, как я через него входить буду?

– Это не твой билет.

– Обратим внимание, – Дюша не спешил возражать на поставленный тезис, – что мы сейчас перешли к следующему аргументу. Таким образом, мы сошлись на том, что вход есть. Отметим это, – он повернулся к Жене, словно тот был присяжным на суде, и повторил: – Отметим это! Вход есть. Один-ноль в нашу пользу.

– Это не твой билет, – набычился охранник, нервничая и поигрывая мускулами. В его рации что-то зашуршало, и голоса среди статических шумов обменялись парой-тройкой фраз про грядущий антракт.

– А вы откуда знаете? Это ж не паспорт. Покажите мне, где тут имя-фамилия-отчество владельца?

Охранник сдерживался, но делал это несколько угрожающе.

– Театр закрыт на реконструкцию. Сегодня закрытый показ.

– Конечно, закрытый. А чего я, по-вашему, с приглашением? На открытый каждый дурак умеет, – Дюша расплылся в искренней и открытой улыбке, приглашая всех присоединиться к нему, оценить нелепость ситуации и дружно пропустить его на десятый ряд, восьмое сиденье. Женя злился. Злился на Дюшу, который еще не понимал, что его скорее побьют, чем пропустят на балет для эльфийского олимпа, но еще больше злился на охранника, отчего и рявкнул неожиданно для самого себя громко:

– Что, только для эльфов, да?!

Третье ухо выделило в его голосе новые ноты – раскатистые звериные низы с гортанным рыком, и высокий стальной звон на другом конце диапазона, не писклявый, как у подростка с ломающимся голосом, а уверенно оттеняющий дикарские баски напротив по шкале, которые охотно подхватили капители колонн, кидая друг другу через пустоту. Кажется, даже Дюша услышал что-то беспрецедентное в дерзком оклике друга. Охранник опешил. При человеке? Оказавшись лицом к лицу с вопросом из разряда «Давно ты перестал бить свою жену, да или нет?» – на который нельзя было ответить ни утвердительно, ни отрицательно, охранник покосился на Дюшу и не сразу сообразил, что естественной реакцией будет отшутиться. Ситуация была нестандартной, но он не связал ее с сегодняшним переполохом в штабе, тоже нестандартным. Красные глаза рассерженного орка пылали в тени толстой колонны.

– Сказки любишь? – криво усмехнулся охранник после замешательства. – Здесь тебе не теремок, всем места нету, – и на всякий случай полез под полу пиджака.

Женя потянул за собой разочарованного диджея от греха подальше. Если у Дюши и были сомнения в психической уравновешенности Степанова, они развеялись, когда за его спиной прокашлялась рация и охранник забормотал в нее:

– Да все в порядке… Орк какой-то приходил, с человеком. Приглашение где-то стащили. С человеком, говорю… Странным таким… Сам ты гоблин. Чего-чего? Отвадил.

Неглавная дверь в Большой – забытая, деревянная, с облупившейся краской и похожая на дверцу от фанерного шкафа – поддалась на уговоры ржавого рейсфедера, найденного здесь же, в приямке, среди мусора по голень, и, хрустнув, издевательски показала язык в виде выломанного замка, но пропустила тем не менее в подвальный этаж.

При тусклом свечении Дюшиного плеера они продвигались между списанных декораций, и в Женином видении слабенький голубой лучик выхватывал в темноте потертые и пыльные сцены из «Щелкунчика», «Лебединого озера» и «Волшебной флейты», совсем как рука, изгибаясь, преломляясь, нащупывая и пренебрегая законами физики. Сверху ватно квакали трубы и мычали контрабасы; подвал вибрировал.

Они уткнулись в еще одну дверь, покрепче, запертую на щеколду изнутри театра, и Дюша пожертвовал CD-болванку, просунув ее в щель. Они вжались в дверь и затаили дыхание, отслеживая прогресс операции по взлому Большого Академического Театра Оперы и Балета; щеколда откинулась легко, и Женя с Дюшей ввалились в ярко освещенное помещение, моментально ослепнув, покатились кубарем вместе с пластиковыми стаканчиками, протертыми до дыр пуантами и почему-то целой дюжиной спортивных свистков (видимо, кто-то зарубил на корню оригинальную идею поставить балет «Спартак» в красно-белой форме) из опрокинутого ими мусорного ведра. Они оказались на площадке под лестницей, половиной пролета выше шагали по коридору, весело болтая, танцовщики и танцовщицы, а за ними кто-то с барабаном, и им пришлось метнуться обратно и скорчиться в три погибели под лестницей, прижавшись к стене и втянув животы.

– Катя! – расслышал Женя знакомый мужской голос среди чирикающего многоголосья труппы и лирической темы балета. – Макар Филипыч хочет поговорить.

Пара стройных ножек, увенчанных балетной пачкой, остановилась, повернувшись к говорящему. Одна из них согнулась под углом к другой, образовав кокетливый треугольник.

– У меня скоро выход.

– Успеешь. Еще целый антракт впереди.

Женя осторожно подался вперед. Лицо Корнея украшали пластырь на рассеченной брови, синяк под глазом и упрямая мрачность. Новый облик Кати – сетка голубоватых вен на бледной коже, фиалкового цвета зрачки, игриво заостренные ушки – еще больше подчеркивал то, что заворожило Женю в ее человеческом обличии, но он успел полюбоваться на нее лишь какую-то секунду, прежде чем, с напускной жеманностью пожав одним плечиком, Катя последовала за Корнеем вверх по лестнице. Действовать нужно было быстро.

– Подожди меня, – шепнул он Дюше и натянул свой камуфляжный капюшон, но тут же вернулся назад. – У тебя жвачки нет? Свидание какое-никакое.

Немолодой эльф с роскошным хвостом волос поджидал Катю в пустом вестибюле второго этажа и, судя по всему, был Принцем Макаром Филипычем. В его эльфийских чертах узнавался образ влиятельного московского предпринимателя и мецената, и Женя вспомнил о его активном участии в жизни Большого театра; кажется, он чуть ли не спонсировал его реставрацию. Катя оказалась спиной к Жене, Корней – боком, а Принц – лицом, и он спрятался за угол, выглядывая одним глазом.

Начало разговора звучало невнятно, но Корней вдруг вспыхнул и повысил голос:

– Ты не забывай, с кем разговариваешь! Бутовская дружина действовала от имени Эльфийского Принца!

– Пф… «Дружина», – хмыкнула Катя.

– …До сих пор не можем поймать твоего… возлюбленного! Я не посмотрю, что ты – принцесса. – Корней временно замолк и поморщился, потрогав челюсть, в которой от его тирады заволновалась недавняя травма арматурой. Катя уперла руку в бедро, переходя в наступление.

– Я вообще не понимаю, как вы допустили, чтобы меня преследовал какой-то орк? – от этих слов у Жени все сжалось внутри. – И почему у него рукопись моего отца?!

– Какая рукопись? – Макар Филипыч вмешался в перепалку с неожиданным интересом. В угаре полемики Катя не обратила внимания на его вопрос или сделала вид.

– Вы – секьюрити или просто бейджик понравился?! – она сделала решительный шаг в направлении Корнея, и рослый мужчина почти попятился от стройной, миниатюрной балерины; его ноги остались на месте, а грудь и голова напряженно подались назад, как будто он был футболистом на пружинке в кикере, которого кто-то взял за голову и оттянул назад. Катины зрачки пыхнули фиолетовым, и Женя знал откуда-то, что это от прилива чувств. Испугавшись, что его глаза точно так же светятся сейчас красным, он вжался в стенку и прищурился, подглядывая сквозь зарешеченные ресницами щелочки.

– Твой отец связывался с орком? – Макар Филипыч протянул было наманикюренную руку, чтобы тронуть Катю за плечо, но не решился.

– Когда папа был начальником охраны!.. – гневно наседала Катя и вдруг осеклась, и в Жениной груди засвербело; перед глазами возникла фотография 89-го года, молодые родители в отживающем последние дни своей эпохи старомодном и напыщенном советском фотосалоне; в горле набух комок; такой же душащий комок, должно быть, помешал Кате закончить фразу…

А может, и нет. Катино лицо было опущено, она смотрела не в глаза Корнею, а куда-то в нагрудный карман. От избытка чувств или…? Позволила бы она себе показать сокровенное этому медведю? Нет. Только не Катя. Тогда…

– Что в этой рукописи? – настаивал Принц.

– Не знаю, – ответила Катя рассеянно.

Что там? Куда она смотрит? Что внезапно лишило ее дара речи, что такого могла она вдруг увидеть в обыкновенном бейджике «Начальник службы безопасности»?

Что бы это ни было, Корней и Принц озадаченно переглянулись, и Макар Филипыч сменил гнев на милость, а строгий тон на теплый и доверительный.

– Катенька, ты ведь знаешь, чем это чревато – дружить с нашими врагами. – Принц говорил размеренно и проникновенно, как гипнотизер, но все же как бы спешил переключить Катино внимание, отвлечь ее, и при этом с усилием сдерживал себя в своей спешке, чтобы не выдать волнение. – Конец света сейчас совсем некстати. Послушай, девочка моя. В тебе течет кровь древних эльфийских принцев, пусть и двоюродных. Нас осталось немного, кровных правителей. Теперь, когда твоего отца уже нет с нами… Возможно, когда-нибудь ты займешь мое место.

Незаметно для Кати рука Принца дотянулась до деревянной облицовки по периметру вестибюля и стукнула в нее несколько раз – тьфу-тьфу-тьфу, – а потом еще разок, для закрепления результата. И снова он встретился глазами с Корнеем и взглядом телеграфировал ему то же самое «тьфу-тьфу-тьфу», как бы подмигнув, не подмигивая.

Катя оторвалась, наконец, от бейджика Корнея, повернулась к Макару Филипычу и спросила задумчиво, совершенно пропустив мимо своих изящных ушей ублажительный спич о карьерных перспективах:

– Макар Филипыч, вы что-нибудь о моем отце узнали? Идут поиски?

– Конечно, – кивнул Принц, не задумываясь. – Мы все его любили. И сделаем все, чтобы найти и наказать оркских преступников.

Катя выдержала паузу, пристально изучая глаза Принца, неотрывно, не мигая. Чтобы расслышать следующую фразу, Женя застыл с искаженной вниманием физиономией, прекратил дышать и усилием воли, как ему показалось, сумел раздвинуть слуховые проходы наподобие рупора.

– А почему вы так уверены, что он убит?

Принц нахмурился. Он ответил на Катин взгляд своим внимательным из-под насупленных бровей, выражая одновременно разочарование, предупреждение и начало новых отношений между ними, непростых отношений, выросла девочка, недооценил неблагодарную.

– Твой выход скоро, – резко обрубил он разговор, и как по сигналу в зрительном зале раздались аплодисменты, захлопали откидные сиденья, народ повалил в вестибюль – толстая эльфица, с трудом упакованная во что-то нежно-сиреневое и увешанная бриллиантами, оттягивавшими мочки ушей; мужчина в бархатном пиджаке, разряженные дети, представитель золотой молодежи в модном «Кензо» и с модной подругой без лифчика… Женя дернулся было вниз, но вестибюль первого этажа уже заполнялся зрителями, некоторые из них поднимались к нему в поисках буфета или туалета… Оставалось бежать только выше.

Он юркнул вверх по лестнице, пригнулся и бросил последний взгляд на Катю между резными балясинами перил. Она сразу потерялась в толпе, к Макару Филипычу почтительно обращались самые смелые из светских персон, он отвечал со снисходительной благосклонностью, а Корней пробирался сквозь броуновское движение ценителей прекрасного туда, где только что стоял Женя, командуя что-то в рацию. Он направился вниз, а не вверх, за что ему спасибо, и прошел совсем близко, когда ламинат его бейджика отразил свет всей своей поверхностью, гладкой и равномерной, за исключением одного места, шершавого пятнышка, как от скотча или клея, в форме крохотной, не больше ногтя на детском мизинце, пятилепестковой ромашки.

Темный кабинет, в который попал Женя, спасаясь от разбухавшей толпы, содержал массивный письменный стол и две дополнительные двери, одна из которых вела в роскошный совмещенный санузел с невиданного размера гранитной ванной, но почему-то без единого зеркала. На стене рядом со второй дверью – из нержавеющей стали, раза в полтора выше и шире обычной, и совсем не вписывавшейся в интерьер – был пришпилен утыканный дротиками портрет с нарисованной поверх мишенью. «Федор Афанасьевич», – узнал Женя.

Он потянул за ручку, прорезиненная для герметичности дверь мягко поддалась, и на них с Федором Афанасьевичем дохнуло облачками холода. В такой камере можно было ожидать увидеть мясные туши или полки с консервами на черный день глобального катаклизма. Но никаких полок в холодильнике не было. Вместо них, двумя рядами вдоль стен, здесь складировали людей. Эльфов. Покрытые изморозью истуканы, застывшие в разных позах, кого прислонили к стене, кто-то завалился на соседа, а нескольких положили сверху, кое-как распределив их вес на плечах и головах. Женя не совсем понимал, похолодел ли он изнутри, как это описывают в книгах, или просто слишком уж морозно было в холодильной камере. Он захлопнул дверь, заглушая зловещее урчание. Зачем Макару Филипычу убивать своих?

Он опустился в кожаное кресло во главе стола и забарабанил пальцами. Всплывали произвольные фрагменты нового, но полная картина из них пока не получалась, и не хватало у Жени на это терпения, и некому просветить. Но в письменном столе были ящики, а в ящиках, как правило, находятся важные документы. Или хоть какие-нибудь.

Папки, папки, папки… Несколько факсов… Папка под названием «ООО. Особо опасные орки», и сразу под обложкой – одно-единственное досье: «Степанов Евгений Владимирович, родился…» Мда-а, сильно. Враг номер один с любой стороны списка. «Непосвящен», фотография в глупой шапочке с помпоном, пятилетней давности, видимо, как раз когда Степановы замутили свою небольшую революцию; снималось скрытой камерой в толпе, и Женя вроде бы даже помнил, что это был за день – скончался американский фантаст Роберт Шекли, температура резко упала до минус десяти, и Женя, поддавшись уговорам матери, намотал новый шарф на шею, впервые за ту зиму, и шарф кусался и кололся.

Немного про родителей, «диссиденты, интервью, последователи, см. досье», и дальше замазано чернилами цензора. Свежеотпечатанный отчет за сегодняшнее – уже вчерашнее – седьмое апреля – Чистопрудный бульвар – Воробьевы горы – Екатерина Бурмистрова – дописанное чернильной ручкой про «строительный объект»… И на форзаце картонного файлика – заметка: «Внимание! Находится под опекой капитана милиции Чепурко Николая Петровича, см. досье!»

Досье на Николая Женя разыскал в папке «Люди» на дне ящика, с плохо подклеенной фотокарточкой, как на паспорт, три с половиной на четыре с половиной. Года два назад Николай Петрович собирался в литовское посольство подавать на визу, хлопал ящиками и никак не мог найти свежие фотографии в конверте, сделанные как раз для этой цели за «баснословные деньги» – и зачем мне восемь штук?! Женя предположил тогда, что Николай ищет повод не ездить больше в Палангу без Марины Михайловны… Возможно, так оно и было. Только дала ему этот повод служба безопасности Эльфийского Принца.

«Человек», значилось в соответствующей строке, и дальше: «Слишком много знает. Держать под наблюдением. При необходимости ликвидировать».

Дюша скучал под лестницей. По коридору постоянно сновали туда-сюда, кто-то кричал про недостающий реквизит, и «хватит таскать фрукты из королевского дворца, буду штрафовать, придется заменять бутафорскими, а вдруг Золушка, не предупрежденная, однажды зубы обломает?!» Диджей занял себя построением крепости из пластиковых стаканчиков, но это занятие ему быстро надоело по причине архитектурной примитивности. Подмывало посвистеть в свистки и обнаружить разницу в тембре, но шуметь нельзя. Покопавшись в интересном театральном мусоре, Дюша нашел флакончик с мыльными пузырями, чем и скрасил ожидание вполне радужно.

К урчанию холодильной камеры вдруг добавился низкий гул, и Женя обратил внимание, что восточная стена кабинета наполовину завешена портьерой черного бархата. Зрители возвращались в зал.

Наспех сложив папки в ящики, он отодвинул край портьеры. Толстое стекло наверняка было прозрачным только в одном направлении и зеркальным со стороны зала, но, дабы не рисковать, он оставил лишь небольшую щель. Гигантская люстра мягко угасала – пышная бисерная гроздь под потолком, идеальная, но недосягаемая брошь для толстой эльфицы в бриллиантах, как золотой райский желудь для белки из «Ледникового периода», всем желудям желудь, и никак не дотянуться до него, потому что он – воплощение Мечты.

В угасающем свете занавес пополз в стороны, дирижер в оркестровой яме благоговейно замер, подвесив весь оркестр на кончике своей волшебной палочки… Королевский бал! Пары замерли в предвкушении танца, касаясь кончиками пальцев кончиков пальцев, корсеты, камзолы, кюлоты, панье, кружевные манжеты, шнуровки, и в середине Катя со сказочным принцем. Навалять бы этому принцу…

Дирижер вздрогнул в экстатической конвульсии, и сорвались с места смычки, надулись щеки духовиков, все пришло в движение, и на сцене вступил со своей партией разряженный квартет, часть представления, придворные музыканты короля с лютней, клавесином, виолой да гамба и гобоем, которые, похоже, одолжили за большие деньги из европейских музеев.

Танцоры закружились в ленивом менуэте, высокопарно прохаживаясь, обмениваясь реверансами, их жесты походили на танец механической балеринки из музыкальной шкатулки… О чем сейчас думает Катя? Какое открытие сделала она сегодня? Что означает ромашка на бейджике Корнея? Где-то глубоко Женя уже знал ответ на этот вопрос. Где-то глубоко он был уже на поверхности.

Что-то заело вдруг на сцене. Виолончель повторяла одну и ту же фразу, не решаясь переступить дальше и откатываясь на полтакта назад, и клавесин вторил ей, и гобой, и первая скрипка в оркестровой яме. Это Катю, Катю заело! Золушка, как сломанная кукла, пыталась выйти из реверанса с помощью цепочки из трех-четырех отмеренных движений, но каждый раз будто какая пружинка в ней соскакивала и рывком возвращала ее к началу. В бесконечном повторении тяготящие ухо устаревшие барочные ритмы и подавно действовали на нервы; зрители заерзали; создавался ноющий, нудящий эффект, когда нестерпимо хочется, чтобы что-нибудь, наконец, прорвало, чтобы Золушка вырвалась из заколдованного круга, из плена заржавевшей музыки, и даже в декорациях королевской залы гости озабоченно столпились вокруг Золушки, как бы сопереживая и позабыв про бал.

Катя вдруг распрямилась, уперла кулачок в бедро – как же вы меня тут все достали! – прекращая этот заводной балаган. Музыка затихла. Женя смотрел с восторгом – сейчас моя Золушка всем покажет кузькину мать. И правда: одним внезапным взмахом руки Катя срывает с себя платье! Зал ахнул. Золушка предстала перед публикой восемнадцатого века в черных кожаных шортиках, джазовках, и завязанной в узел над пупком рубахе. Откуда-то возникло в ее руке и переместилось на голову черно-белое твидовое кепи с узором «гусиная лапка» и козырьком вызывающе набок.

Что тут началось! Полетели в воздух камзолы и парики, вышвыривались за кулисы корсеты, панье и кюлоты стремительно сменялись рваными джинсами, лосинами и мини-юбками, а сверху напудренных лиц с мушками водружались банданы и бейсболки. Музыка бодро вступила снова, и вроде бы тот же самый менуэт, но хитро аранжированный под современные дискотечные биты, и раза в два быстрее, а среди четверки королевских музыкантов материализовался диджейский пульт, и лютнист, отложив инструмент и приплясывая, орудовал тумблерами, крутил ручки… Запрыгали по сцене цветные пятна светомузыки, замелькал стробоскоп, откуда-то сверху спустился дискобол на шнуре, и кордебалет во главе с Катей и принцем (навалять бы ему!) исполнял отрывной уличный джаз с элементами хип-хопа, то синхронной армией, то разбиваясь на отдельные хореографические сюжеты, где танцоры крутили напарниц, как хотели, спортивного телосложения парни выдавали мудреный нижний брейк и лихие акробатические трюки, и на фоне всего этого феерического безобразия две девушки в серебристом вращали огненные пои, вырисовывая в воздухе бешеные восьмерки, девятки, шестерки, целые телефонные номера и дифференциальные уравнения…

На лестнице послышались шаги. Женя отшатнулся от портьеры, засуетился, вернулся к стеклу, спешно задергивая портьеру, как было… Щелкнул язычок замка, дверь открывалась… И ему ничего не осталось иного, чем шагнуть навстречу, в спасительное «слепое пятно» у входа, чтобы распахнутая дверь отделила его от входящих…

Принц Эльфийский проследовал к своему кожаному трону за письменным столом, Корней остался с противоположного торца.

– Макар Филипыч. Мне кажется, вы с Катериной слишком мягко обошлись. Я знаю, вы ей симпатизируете. Но этот тон… Она что-то подозревает.

– Она – наша звезда. Я не могу так просто лишить театр примы.

В руке Корнея возник серебряный портсигар, и гладкая его крышка кинула бледное пятно на лицо Принца. Тот поморщился, заслонился ладонью. Недоумевая, Корней застыл с сигаретой в руке.

– Не курить? Петя вроде тут у вас дымил как-то… Пепельница стоит, опять же. Извините.

– Кури, – буркнул Принц. – Портсигар только спрячь. Не люблю отражений, говорил тебе уже. Запоминай с первого раза, и будет тебе счастье в этой жизни.

Корней немного потупил, вспоминая. Зато вместо того, чтобы просто убрать портсигар, он эффектно запустил его в мусорный ящик, и сиял гордостью – вот мы как умеем для правителя.

– Если кто-нибудь узнает, – продолжал Корней, – как Бурмистрова позволяет себе разговаривать с Принцем… Это же беспрецедентно. С Принцем так нельзя. Если с Принцем так можно – значит, и мне можно, и ему, и соседу дяде Пете.

Макар Филипыч осклабился.

– Не переживай. Не расслабился Филипыч, не раскис, – он поизвивался в кресле, вдавливая в него поудобнее крестец. – Мне доложили, что перед антрактом какой-то орк нахально заявился в театр. С приглашением.

Невольно Корней провел рукой по оторванному нагрудному карману.

– Видишь ли, – пробормотал Принц задумчиво, – мне нужен его амулет. Ну как – «нужен»? Не то чтобы «нужен». И даже не «необходим». Скажем так: если я его не заполучу – я всех порву, как тузик грелку. Ты первый в эту мясорубку попадешь. Не потому что у меня к тебе неприязнь, а потому что ближе всех стоишь. А я несдержанный, импульсивный. Потом жалеть буду – а поздно.

Принц встал во весь рост, мутными глазами хмуро разглядывая в воздухе эфемерную версию какого-то развития событий, не самого лучшего.

– Он придет к ней. И чует мое сердце – он уже где-то рядом. – Корней поежился под взглядом Принца, представляя себе, как Принц представляет себе Корнея в образе рвабельной грелки. – Дверь закрой. Дует.

Корней повернулся к двери, когда Женя на карачках уже сползал на лестницу. Один ботинок еще торчал на верхней ступеньке, но в эту секунду наблюдательность начальника службы безопасности хромала, подраненная волнениями и тревогами. Макар Филипыч оказался за его спиной, и, хотя их разделял длинный дубовый стол, Корней немного опасался, что Принц накинется на него сзади, и волоски на его шее стояли крохотными антеннами, панически ловившими всякое намерение правителя.

– Я тебя видеть больше не могу! Вся жизнь кувырком из-за какого-то орка! Ты – тупой, да? Ты как «ванька-встанька»? Тебя отвергают, прогоняют, угрожают, бьют, преследуют – а ты все равно приходишь как ни в чем не бывало со своей глупой улыбкой на лице?!

Женя и правда улыбался довольно глупо, схваченный Катей за грудки и прижатый к одной из декораций где-то в путанице задников арьерсцены, но на улыбку у него была причина. Катя ругала его на чем свет стоит, на ее лице горел неподдельный гнев, но она не кричала, а говорила возбужденным сдавленным шепотом. Она не хотела, чтобы его здесь нашли, в темной утробе театрального оборудования, в складках двух матерчатых задников, между которыми было почти уютно, как в гнездышке. Она не позвала на помощь Корнея и его подчиненных, когда Женя тихонько окликнул ее из-за кулис. По другую сторону тяжелого фонового занавеса двигались тени – труппа нащупывала дорогу за кулисы, пока на сцене оставшийся в одиночестве принц изображал танцем любовь к отлучившейся Золушке и нетерпеливое ожидание ее же.

– Преследуют, да, – мечтательно кивнул Женя. – Спасибо.

– За что спасибо?!

– За ИнГаляцию.

В полумраке Катино лицо было серым пятном, за исключением фосфоресцирующих от эмоции фиолетовых зрачков, но она все равно заметно покраснела и вдруг отпустила Женин пуловер, словно почувствовав в их физическом контакте излишний интим.

– Я не… Я просто тебя пожалела. Несправедливо, когда на тебя нападают, а ты еще слепой и ничего не знаешь. Это редкий случай… Я за справедливую войну, – она вдруг снова рассердилась. – А вы такие, между прочим! Теперь я знаю, что это правда. Вам палец дай, вы руку по локоть откусите. Тебе помогли – а ты решил, что тебя уже и в гости пригласили. Здесь штаб Макара Филипыча, на минуточку! Ты чем думал?

– Почему ты меня так ненавидишь? Что я тебе сделал? – ошпаренный ее словами, Женя, тем не менее, больше всего просто хотел понять. До сих пор весь этот эпический восьмисотлетний антагонизм оставался для него филькиной грамотой. В Катином голосе звенели упрямые нотки:

– Это не я. Это все. Так было всегда. И с этим ничего не поделать. Не нам об этом рассуждать. Нас там не было. Да что я тебе объясняю… Забей. Забей. Лучше конкретно мне скажи: ты вообще на что рассчитываешь?! Ты понимаешь, что – допустим, допустим! – ты мне нравишься, допустим на секунду – ты понимаешь, что это просто невозможно?

Женя подумал.

– «Солнце столкнется с Луной… Реки повернут вспять…» Опять двадцать пять. Ты об этом? Скажи, ты знаешь, из-за чего началась война?

– Вы убили нашего Принца!

– А мне сказали, что вы – нашего.

– Глаз открыл? Поздравляю. Быстро тебе мозги промыли.

– Дело не в этом… – Женя помолчал и собрался с мыслями, чтобы все взвесить и ненароком не дать Кате повода завестись еще больше. Он вступал на щекотливую территорию. – Думаешь, твой отец верил в конец света?

Под изуродованную аранжировкой музыку Прокофьева Катя долго молчала. Блик ее лица оставался неподвижным, сияние глаз растворилось. И правда – верил ли? Он сам рассказал ей страшную и поучительную историю о том, что бывает, если эльф подружится с орком. Бывает? Бывает? Ей стало смешно от такой формулировки. Когда бывает? Как часто случается конец света? Откуда это известно, если еще никто никогда не пробовал? А ведь в последние годы Александр избегал этой темы. Неловко усмехался, отшучивался, потом задумывался. Кате никогда не пришло бы в голову ставить под сомнение сказанное отцом, сказанное Принцем, если бы Александр сам не свел ее с орком Степановым – сыном Степановых! – с помощью идиотской бандероли. Как она хотела бы спросить у него сейчас – что все это значит? Что ты хотел сказать мне, папа, и не решился сделать это впрямую?

– Я видел ее. Ромашку. На бейдже, – тихо сказал Женя. – Я думаю… – он только что это понял, – я думаю… – и поразился простоте своего озарения, – я думаю, твой отец хотел, чтобы я нашел Гоблина.

– Но Гоблин – это сказка, – сказала Катя, не смеясь.

– До вчерашнего дня я думал, что орки и эльфы – это сказка.

Они помолчали.

– Мне нужно идти. В полночь мой «Порше» превратится в скейтборд. Спецэффекты последнего слова. Шарль Перро переворачивается в гробу.

– Глупо как-то, – пожалел Женя. – Нам бы в парке посидеть, поболтать. Чтобы все, как у людей… Познакомиться. Узнать, что ты любишь.

– Я мороженое люблю. Шоколадное. Вообще нельзя, но у меня хороший обмен веществ.

– Мне сейчас кажется, что хороший обмен веществ – это самая романтичная штука на свете!

Серый блик в полутьмах заколыхался и задышал, и Женя догадался, что девушка хихикает. На призрачном овале снова вспыхнули, но уже от другой эмоции, фиалковые зрачки, как электричество пробежало всполохами по капиллярам, выделило мазками сегменты роговицы и запалило, наконец, весь глаз мягким вельветовым светом… Так же мягко фосфоресцировали зеленым кончики пальцев, если оторвать и сжечь терку с боков спичечного коробка и, забравшись в темный шкаф, потереть образовавшийся коричневый шлам. Этот простой опыт когда-то завораживал Женю. Насколько же приятнее были результаты другой химической реакции – он потер своими словами ее настроение, и вот он, катализ, и вот он, реактив! И даже пыльный лабиринт матерчатых задников походил на захламленный платяной шкаф, его детскую лабораторию.

– Если твой папа хотел, чтобы я нашел Гоблина, значит, это возможно. Значит, я это сделаю. Я обещаю тебе. Только он сможет объяснить, что происходит. Только он знает, как началась война. И еще я обещаю тебе самое вкусное шоколадное мороженое.

Ответ последовал не сразу. Женя вдруг осознал, что их лица находятся очень близко друг к другу. Ее дыхание грело его подбородок, единственное связующее их касание, и это было круче, чем объятия. Она как будто приняла его защиту.

Катины руки зашевелились.

– Возьми. Он у меня давно, – в Женину ладонь ткнулись металлические шипы на полоске кожи, – в нем моя сила. Амулет питает хозяина своей силой и подпитывается от него тоже. Такой симбиоз и вечный двигатель. Возьми. Тебе понадобится.

Женя подержал браслет, погладил его в Катиной руке, закрыл ее пальцы, отодвинул.

– Спасибо. Но вот этого не нужно. Я не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось.

– А если с тобой…? – Катя оказалась еще ближе, теплое дыхание стало горячим и гладило его по губам. Он сглотнул слюну и чуть не проглотил Дюшину арбузную жвачку. Теперь он чувствовал теплоту еще и ее тела, шлейф фруктового аромата «Москино», пряно приправленный по́том… Она переживает за меня!

– Мне кажется, что вот теперь со мной ничего не случится. Просто не может.

Шевеления Жениных губ было достаточно, чтобы невзначай коснуться ее губ самую малость. Сердце пальнуло безумной канонадой в виски, ноги потеряли под собой пол, он парил в ватной невесомости, и ничего больше не было в мире…

Но ненадолго.

– Сглазил, – сказала вдруг Катя, и почти одновременно его обхватили сзади за горло шершавым предплечьем пиджака.

Он как-то неловко вывернулся и повис в воздухе, цепляясь за нападающего; на мгновение он увидел лицо и узнал лобастого Петю из многоэтажной недостройки. Его ухватили за штаны и дернули к себе от Пети, но хватка сразу же ослабла, и где-то за спиной Катя сдавленно крикнула в чью-то ладонь. Сплошные черные задники, и Петин костюм среди них, как очередная декорация; вокруг топотали и делали это негромко; они хотели взять его быстро и по-тихому, чтобы, упаси боже, не сорвать спектакль. Посмотрим. Где-то мы уже слышали такую военную стратегию: быстро войдем и быстро победим, а плана «Б» нету.

Получи, фашист, гранату! Определившись в пространстве, Женя вычислил, где у Пети расположена правая коленка, и поприветствовал подошвой ботинка вторичный остеоартроз. Петя отбросил его, как ядовитую змею, охнул и растворился в складках темного креп-сатина и дымчатой пелене болевого шока. Где-то неподалеку, за завесой, от троих отбрыкивалась Катя. Он ринулся к ней, но потерялся и, спотыкаясь, попытался откинуть задник, запутываясь еще больше. Теперь уже до него не могли добраться прибежавшие на подмогу Пете охранники. Они хватали его сквозь ткань, а он с легкостью выскальзывал, но охрана наседала, и Женя, отпихнув всех сразу, поскольку пихать через задник было проще, чем хватать, рванулся в противоположном направлении, яростно разбрасывая завесы на своем пути, и оказался на сцене.

Пока Женя, прикрыв рукой глаза от софитов, пытался понять, что произошло, дирижер повел рукой не туда, потом вовсе дернулся инстинктивно, оборонительным движением выставив палочку перед собой, и вслед за ним оркестр повелся не туда дружным расстроем и дернулся истерическим невпопадом. Скрипки еще усердствовали, стремясь ухватить, о чем, теперь уже личном и никем не понятом, поет рояль, а Золушкин принц замер в нелепой позе с поднятой в незавершенном батмане ногой. Может, наконец, навалять? Другого шанса не будет.

По залу прокатилось «ахххх», из ложи крикнули «Орк!», зрители колебались и не могли решить, происходит ли что-то скандальное и рискованное, или художественный руководитель задумал удивить их так, как не удивлял еще никогда. Оркестр затих. По проходу бежала маленькая девочка с цветами, пружиня завитыми в букли золотистыми локонами. На сцену выскочили Петя и еще двое, и замерли, не зная, как быть.

Девочка деловито вскарабкалась на сцену, вручила Жене цветы и чмокнула его в обе щеки; так, должно быть, учила ее мама перед первым походом в театр. Женя ошалело пригнулся к ней, когда девочка потянула его за пуловер для поцелуя, и тут же пожалел об этом. Бедный ребенок. Уже завтра ее задразнят в школе и приклеят клеймо, которое ей не отмыть всю жизнь. Зрительный зал надорвался запоздалым трагическим воплем мамаши. Премьера была загублена. Охрана вышла из оцепенения и бросилась к нему. Девочку сдернули со сцены, а она все улыбалась с чьего-то плеча, и за спешно закрывающимся занавесом Женя увидел, как торопятся к выходам суетливые разодетые эльфы.

Юркнув под локтем прихрамывающего Пети, который норовил захватить его в клинч, Женя саданул кому-то плечом в живот, успел и сам схлопотать в нос коленом, но пока еще оставался на свободе.

Он поспешил за кулисы. Из ноздрей сочилось тягучее с удушливым эффектом, а в глазах от удара рябило психоделическими узорами, и в этих узорах возник потный принц в обтяжном трико и с подведенными тенью веками. Балерун намеревался защитить храм искусства от безбожного вторжения.

– Принц? – спросил его Женя, часто дыша.

– Принц, – ответил тот настороженно.

– Вот тебе Золушка! – и Женя что было сил наотмашь огрел танцора по уху и в последний момент опять улизнул от нагонявшей охраны.

Все смешалось. На сцене, в зрительном зале, за кулисами царил хаос, но большинство сбежавшихся не понимали, что случилось, куда нужно мчаться и кого ловить. Возле системы управления колосниками Женя наткнулся на пожилого перепуганного эльфа в спецовке машиниста сцены, для защиты от орка сжимавшего в дрожащей руке свернутую трубочкой телевизионную программу на неделю, хотя на столике рядом с ним лежали отвертка, молоток и бутафорские, но увесистые шпаги.

Что-то горячее ухнуло над ухом, и Женя едва успел отшатнуться. На него наступали две девушки, все еще в серебристых костюмах, топик и юбочка, и рук их было практически не видно, так мастерски вращали они огненные пои наподобие нунчаков. Спасаясь от мельтешения пламени перед его лицом, Женя попятился и оступился, и старичок-эльф незамедлительно атаковал его газетой, чем, возможно, спас от прямого попадания пылающего кевларового фитиля по волосам. От столкновения с телегидом огненный шар изменил траекторию, завилял в воздухе, потерял вращательный момент, но девушка ловко вывернулась вслед за новым маршрутом, подхватила новый ритм, не дала фитилю упасть. На пару мгновений она оставила в покое осыпанного искрами Женю, ее соратница тоже отшатнулась от блуждающего огненного ядра, а старичок с горящей газетой метался в панике, хотя над приборной панелью на стене висел огнетушитель. Охрана с Петей во главе уже расшвыривала в стороны кулисы. И Женя, ухватившись за первый попавшийся свисавший сверху канат, вскочил на приборную панель, подтянулся повыше и оттолкнулся от кирпичной стены, задев ногой рычаг управления занавесом…

Изменения в дислокации зрительного зала Макар Филипыч почувствовал не сразу. К моменту, когда он настороженно приподнял черную портьеру над потайным Гизелловым стеклом, перед его взором разворачивался совсем иного характера спектакль, короткометражный и многоактовый.

Выражение лица Макара Филипыча стороннему наблюдателю описать было бы трудно, но он, сторонний наблюдатель, постаравшись, мог бы предположить следующую полуоформленную мысль в голове Принца. Какая жалость, что сойти с ума непросто! И вот оно, казалось бы, уже близко, а все никак. Но если поднапрячься, поддавшись происходящему безумию – а вдруг получится? И тогда – черт с ним, с десятым октагоном, и да случится же идиотическое хихикание, и да здравствует белая палата и макраме в игровой комнате!

Занавес распахнулся. Над сценой, как Тарзан, промчался ненавистный орк Степанов на канате, а вслед протопала по настилу толпа танцоров; среди них подпрыгивал, пытаясь дотянуться до орка, охранник Матвей. Солист балета сидел на полу и держался за голову. Правая кулиса пылала. Машинист сцены метался между своей прямой обязанностью и пожарной безопасностью и, не сумев затушить пламя взмахами горящей в его руке газеты, вернулся к рычагам. Степанов пролетел обратно. Занавес закрылся.

Зал был совершенно пуст. Макар Филипыч моргнул. На большее он не был способен.

Занавес распахнулся. Те же и огнетушитель. Степанов снова осуществил полет над сценой, на этот раз с красным баллоном. Девушка-пойстерша гналась за ним, вращая огонь, а ее коллега ухитрилась запрыгнуть на канат и почти доставала до беспредельщика горящими фитилями, крутя их одной рукой, как пращу. Струя пены окатила сначала одну пойстершу, потом другую с ног до головы. Достигнув противоположной стены, Степанов оттолкнулся ногой и начал обратный путь. Облепленная пеной пойстерша шмякнулась об стену, пока протирала глаза, и мягко сползла с каната. Матвей подпрыгивал.

Последовав примеру бунтаря, Серый ухватился за другой канат и устремился Степанову навстречу, но посреди сцены звонко познакомился с огнетушителем в прямом, непосредственном физическом контакте и выпустил канат из рук так внезапно, что тот продолжил поступательное движение, а Серый – нет. Макар Филипыч поморщился и поежился. Занавес закрылся.

В кабинет вбежал разволновавшийся Корней. Увидев, что Принц уже в курсе и наблюдает за ходом преследования, присоединился к нему в импровизированной трансформации из гонца с недоброй вестью в адъютанта, обозревающего на возвышении Бородинскую битву под боком у своего Наполеона.

Степанов вывалился на просцениум между половинок занавеса, его потащили обратно за ноги, но бунтарь уцепился за гриф брошенного контрабаса в оркестровой яме, проволок его за собой, и, уже снова исчезая за занавесом, обрушил инструмент на голову, принадлежавшую, кажется, Матвею.

Лебедки снова потащили занавес в разные стороны. Солист балета уползал со сцены. Огонь перекинулся с кулис на балки, где-то лопнул прожектор. Степанов очутился у пульта управления и дергал за рычаги.

– Быстро он… освоился… – хмыкнул Корней, холодея изнутри и мысленно разжаловав самого себя из адъютанта в услужливого денщика. – Думаете, амулет на нем?

На сцене рушились декорации. Запущенный Женей механизм сдвигал все колосники к авансцене; задники ползли к занавесу, складываясь в один, набирая скорость и круша все на своем пути. Петя замешкался на помосте, и его сбило с ног.

– Любит он ее, – сказал Принц мрачно, обращаясь как будто не к Корнею. – Так вот. Культивируешь магию веками, а потом кто-нибудь в кого-нибудь втюрится, и все насмарку.

Гипсовая колонна покатилась в зал, с треском вклинившись между креслами и своротив их в разные стороны; занавес слетел с крепежей от удара колосников и обмяк, накрывая оркестровую яму, как сложенное знамя, а за ним беспорядочной шрапнелью посыпались обломки тлеющих декораций, как из кузова мусоровозки. Среди них зигзагами вилял Петя, ковыляя, отскакивая, скатываясь по полотну занавеса в зрительный зал. В завесе дыма и пыли Степанов спрыгнул со сцены, высматривая пути отступлений.

– «Сила любви»? – Корней нервно хихикнул. – Вот вы, Макар Филипыч, такой большой, а все в сказки верите.

Корней тут же понял, что этого ему говорить не стоило. Принц повернулся к нему. Его ледяные фиолетовые глаза не выражали ничего, но сквозь них Корней вдруг увидел бездонное продолжение, как глыбу айсберга под водой за скромной льдиной на поверхности, и словно осознал вдруг, насколько холоднее был на самом деле холодный взгляд Принца, не бросающий в дрожь зимний сквозняк, скорее, цунами из жидкого водорода. Ему вспомнилась статья из журнала «Наука и техника», впечатлившая его лет в двенадцать: последнее, что впечатлило его до листовки «Вступи в охрану Принца. Элитная служба – высшая сознательность!». В статье была фраза: «Если айсберг синего цвета, то, скорее всего, ему больше тысячи лет…»

Корней поднес к губам рацию, облизнул пересохшие губы и произнес:

– Применить оружие. Повторяю, применить оружие!

Женя был окружен. Прямо по курсу, в проходе по центру партера, на него шел Петя с детским бластером, припадая на правую ногу. На флангах путь отсекали еще двое – молодой с водным ружьем и седоватый с пистолетом, похожим на настоящий – хмурые стражи у запертых дверей с надписью «Выход», широко расставленные по-ковбойски ноги.

Петя остановился в четвертом ряду – достаточно далеко, чтобы не стрелять в упор, но и в меру близко, чтобы случайно не лохануться.

Когда он занес руку для выстрела, Женя ощутил паническую потребность куда-нибудь ринуться и отчаяние, потому что ринуться было некуда, и эти две противоборствующие силы рвали ему мозг в шизофреническом неистовстве. Последнее, что ему подумалось – как глупо погибнуть с арбузной жвачкой во рту. В момент, когда на Петином запястье вспыхнули часы, Женя действовал уже исключительно на инстинктах. Его руки сделали за него то единственное, что скомандовала его голова туловищу. Он заслонился первым попавшимся среди сценического мусора предметом, и этим предметом оказалась медная тарсика.

Его отбросило к бортику оркестровой ямы. В глазах потемнело, но он успел еще увидеть, как луч Петиного бластера раздробился на сотню лучиков, целый сноп, пальнувший одновременной батареей по всей дуге зрительного зала в ответном направлении.

Петя не столько увернулся от взрывной волны, сколько был распластан ею, подкосившись на травмированной ноге. Его костюм был мгновенно изрешечен под углом в мелкую дырочку, как и ряды сидений, вспоротые лучами, словно пулями, и ковровое покрытие, и лепнина ярусных балконов, взорвалась алмазным фонтаном гигантская люстра, брызнули штукатуркой стены, и напоследок оглушительно лопнуло секретное окно кабинета Макара Филипыча, и черная портьера метнулась в глубь кабинета и мягко опустилась обратно, дымясь дробной россыпью свежих прожогов.

Усаженный на пол взрывом, Макар Филипыч задумчиво пробормотал сидящему рядом Корнею:

– Реконструкцию театра придется продлить. Иди, гаси своего курилку сам, гаси его скорее и наверняка, пока он нам полгорода не разворотил. Я не могу его больше видеть, понимаешь? Я чешусь от одной мысли, что он еще дышит. На меня такая мысль действует, как стригущий лишай. Иди!

Макар Филипыч поднялся на ноги и добавил:

– Амулет на нем или в квартире. Он только без году неделя как глаз открыл. Других вариантов нет. А макраме подождет.

– Какое макраме? – обходительно поинтересовался Корней, затормозив в дверном проеме. Только теперь Макар Филипыч наконец взбесился – то ли спровоцированный вопросом, то ли обнаружив, что его прическа инкрустирована крошками битого стекла.

– В игровой комнате!!! – заорал Принц. На третьем восклицательном знаке Корней уже пробегал амфитеатр.

Приподняв веки, Женя увидел перед собой четверых перемазанных сажей охранников и массивное рифленое дуло бластера на батарейках. Третий глаз включился, угас, забарахлил. Ему вдруг не вовремя показалось, что третий глаз работает на эффекте обычного бинокулярного зрения, только на ином уровне: сопоставляя картинки от левого и правого глаза и сливая их в единый образ, он показывает изображение мира, которое недоступно каждому глазу в отдельности. Корней шарил по его карманам, смотрел за пазухой. Женя вынул изо рта и предложил ему жвачку. В своем дезориентированном и оглоушенном состоянии ему представилось в этом благородном жесте предложение дружбы и мира. Когда Корней, ничего не обнаружив, повернулся к уже не потайному и даже больше не стеклу под куполом и покачал головой, Женя понял, что дружбы сегодня не намечается, и вернул жвачку на место. Он начал приходить в себя. И продолжил стремительно, когда Корней наставил бластер ему в лоб, резко выпрямившись из положения полулежа.

Как в абсурдном сне, над бластером пропарил маленький мыльный пузырь.

– Ложи-и-сь! – заорал Корней и кувыркнулся вперед головой в оркестровую яму.

Впоследствии Дюша рассказывал Жене, что это – карма и судьба и друг неумолимо обречен на помощь другу в безвыходной ситуации, намеренно или иначе. Когда прекратилась суета в коридорах и со стороны сцены затихли звуки, Дюша решил прогуляться, потому что никогда не видел изнанку театра. Он заглядывал в пустые гримерные, дивился на замысловатые закулисные механизмы и оставлял за собой дорожку из мыльных пузырей. Когда он вышел на изувеченную сцену, ослепленный несколькими выжившими софитами, и любовался на игру пузырей в золотистых лучах, раздался крик: «Ложи-и-сь!», затем топот и сумятица. Дюша послушно лег на неровные груды обрушенных задников, поэтому не видел и видеть не мог, а только слышал, как Матвей ловко перемахнул через три ряда кресел и плашмя брякнулся на пол; как Серый бросился бежать, чуть не налетел на мыльный пузырь, отшатнулся и пополз, по молодости не схватив инфаркт; и как сам Женя, воспользовавшись странной ситуацией, сиганул прямиком к ложе нижнего яруса.

Дюша приподнял голову и прищурился, привыкая к свету. В оркестровой яме, обнявшись с валторной, Корней не сводил глаз с пузыря, парящего перед самым его носом, на кончике которого дрожала капля пота. «Тоже ценит», – удовлетворенно подумал Дюша.

– Красиво? – спросил он у Корнея в порыве братства. Корней дернулся, как будто его шибануло током, задел барабан сразу несколькими конечностями и от грохота дернулся еще больше, как будто на второй раз ему прибавили вольт. Пузырь обдал Корнеево лицо мелким издевательским брызгом.

– Беги! – крикнул Женя из ложи, одной ногой уже в вестибюле. Дюша побежал.

– Ложная тревога, – выдохнул Корней, обретя дар речи. – Ложная тревога!

Намеренно создав себе слепое пятно там, откуда Принц пепелил его взглядом в безопасности обзорной площадки своего кабинета, Корней поспешил раствориться в азарте преследования, всерьез опасаясь, что в эту секунду взгляд правителя обратит его в камень или пастилу. Куда там Вию, и где там Медуза горгона! Всех сдуло в момент, зал опустел. А Дюша все бежал и бежал по проходам служебных помещений, пока не понял, что за ним никто не гонится.

Загнанный куда-то на чердак под самым коньком двускатной крыши, Женя метался в поисках пожарных лестниц и черных ходов, но, кроме окна в конце коридора, ничего не находил. В окно он побоялся даже выглянуть; здесь было в несколько раз выше его уже привычного четвертого этажа, но без балкона. В дверь уже колотили так, что пыль подпрыгивала на засаленной ковровой дорожке, которая когда-то была какого-то цвета. Женя ринулся вдоль коридора, дергая ручки запертых дверей, хотя помещения походили скорее на кладовки, чем на потайные лазы. Проделав весь путь, он оказался у глухой стены и ощутил, что он не один.

Светлое от наружных огней окошко загородил силуэт.

– Здравствуй, Женя, – сказал Эльфийский Принц, шагнув вперед, в неяркое пятно усталой лампочки без торшера. – Все надо делать самому.

Дверь хрустела под напором охраны, но не поддавалась. Беспорядочный стук сменился мерными ударами тяжелым предметом.

– Прощай, Женя, – сказал Принц и добавил: – Сундук.

– Какой сундук? – спросил Женя, тут же почувствовав себя глупо, потому что в руке Принца оказался обитый красным бархатом ларец с металлической ручкой. Он мог поклясться, как говорят в таких случаях, что еще секунду назад рука Макара Филипыча была пуста – но, по правде говоря, Женя уже не был готов клясться, божиться или ручаться решительно ни в чем. Он был готов поспать в любой момент, но из всех моментов данный казался для этого самым неподходящим.

Принц нагнулся, брезгливо ухватив двумя пальцами за край ковровую дорожку. Жене подумалось, что, может быть, он должен сейчас поднять свой край дорожки и помочь Принцу сложить ее вдвое, потом вчетверо, и все это время за ним гонялись лишь с этой целью, вот она, моя миссия, о, юный агрессивный орк с двадцать седьмого этажа новостройки! И все разойдутся по домам, и наступит новый день, и Катя будет есть с ним шоколадное мороженое в парке. Женя плохо соображал, но надо отдать ему должное: исторически те немногие, кто оказывался в его редком положении, сходили с ума в первые же несколько часов.

Из бордового сундук стал янтарным от наполнившего его изнутри сияния. Принц взмахнул рукой, подымая дорожку в воздух, и тут же дернул ее вниз. Женя беспомощно смотрел, как узкая полоса свалявшейся шерсти вздымается дугой и надвигается на него нарастающим девятым валом в облаке пыли. В дверь прекратили стучать. Наверное, ему не почудилось, что коридор наполнился угрожающим гулом и завибрировал, словно и вправду по половицам катилось цунами. Та доля секунды, в которую его отбросило назад, не сохранилась в его памяти.

Он помнил только страшный удар и грохот. Его вдруг окатил холодный ночной воздух. Он не знал, кричит он или нет. Перед глазами мелькнул зияющий пролом во фронтоне театра, императорская корона висела над рваной дырой примерно по форме двуглавого орла, а грифоны по бокам пораженно шипели на отсутствие царственной птички; затем, совсем близко, пронесся снизу вверх Аполлон на своей квадриге…

На другом конце города тоскливо взвыл огромный, по колено взрослому человеку в холке, пес, которого некому больше будет кормить сосисками и бескорыстной симпатией.

Последнее, что увидел Женя, лежа на асфальте у фонтана «Театральный» среди обломков кирпичей и гипсовых фрагментов двуглавого орла, были две головы, возникшие в дыре над Аполлоном, чтобы убедиться, что Степанов не выжил в очередной раз каким-то чудодейственным образом. Одна голова принадлежала Макару Филипычу. Другая… Федору Афанасьевичу. Их разные лица с одинаковыми выражениями, увенчанные выжившей гипсовой короной, смотрели сквозь проемы, которые недавно были головами орла.

Глава 8

Шерше ле Гоблин. Часть вторая

Чихание может быть вызвано аллергической реакцией, а также внешними раздражителями слизистой оболочки носа, как то пыль, пух или парфюм. Вдобавок чиханию способствует внезапный перепад температур и близость к водоемам. От фонтана «Театральный» веяло прохладой в изначально прохладном воздухе апрельской ночи, и, хотя фонтаны не входят в перечень водоемов, Женя Степанов совершенно точно чихнул.

Научно чихание считается защитным рефлексом человека. С этим трудно спорить, поскольку в данный момент чихание защитило Женю Степанова от застрявшей в его дыхательных путях арбузной жвачки, выбросив ее из глотки в ротовую полость.

Чихающий человек непременно зажмуривается. Иначе, как утверждают неподтвержденные, но и неопроверженные источники, у него выскочат глаза из орбит. К счастью, эту теорию в очередной раз не удалось проверить. В секунду мощного выброса воздушного потока из легких Женя моргнул, подскочил, схватился за горло и жадно вдохнул.

Пока его мозг впитывал поступающую информацию – зрительную, пространственно-временную и логическую – и тщетно пытался дать своему владельцу ответ на вопрос, почему после падения с тридцатипятиметровой высоты у него ничего не болит, Женя подскочил еще раз, потому что на одном участке тела все же болело. Перекатившись на бок, Женя потянулся в карман, расположенный на этом самом участке.

«Сила любви», с ужасом говорил Эльфийский Принц Макар Филипыч, и Корней дерзнул высмеять его страхи. Наверное, сейчас Корней восторжествовал бы, упиваясь своей правотой: вот почему орку так везло, из-за кожаного браслета с шипами в его заднем кармане. И в чем-то Корней был бы прав. Но если бы такой разговор имел место быть и если бы Макар Филипыч снизошел до возражения, то, возможно, возразил бы начальнику охраны следующим образом: а как Катин амулет, веками находившийся в ее семье по материнской линии и переплавленный для нее лично Александром в браслет из прадедовского перстня – как Катин амулет оказался в чужих и враждебных джинсах? И ужаснулся бы еще больше из-за напрашивающегося вывода, что звезда эльфийского балета, известная всему городу юная красавица, двоюродная принцесса, приближенная к самой верхушке эльфийского руководства, ответила взаимностью на чувства вражеского ренегата.

Покачиваясь, разглядывая Катин браслет безумными глазами и с нервозной свирепостью тиская челюстями обессиленную жвачку, Женя сделал несколько непроизвольных шагов, не потому что направлялся куда-то или прогуливался, а поскольку был взбудоражен, оглоушен, наэлектризован, перекошен, взведен до предела, и части его тела порывались дергаться, сокращаться, жевать и надувать пузыри. Большой театр свободно парил в поле его зрения, отказываясь закрепиться на фундаменте.

Жвачка вздулась пузырем между зубами, и в этот момент шипы браслета замерцали призрачным светом. Еще не зная, как он это делает, но уже понимая, что случайно и неумело, Женя почувствовал каким-то третьим нутром: он управляет амулетом. Интуиция подсказала ему, что сейчас произойдет, еще до того, как пузырь лопнул, и вместе с ним лопнула лампа на ближайшем фонарном столбе, посыпалась вниз моросью осколков, и листья кустарника тряхнуло резким порывом, и гулкий хлопок завибрировал эхом в портике театра.

Он вдруг ощутил могучесть в груди и силу в руках и даже потрогал бицепс. На ощупь размер мускула оставался прежним, умеренным, если не сказать меньше, но новая уверенность в себе переполняла его, растекалась по жилам горячей волной, он казался себе на три сантиметра выше и живучее лет на десять. Позвоночник распрямился струной впервые за долгое время и выгнул спину в горделивую осанку.

И с этой горделивой осанкой, расправив грудь с некоторым хрустом, Женя зашагал к ненавистному театру, чью стену он пробил собственной головой и чей интерьер превратил в руины собственными руками, но мало, он не успокоится, пока не отыщет в нем свою Катю, даже если в результате не оставит камня на камне, и ни один качок в костюме его не остановит. Окрыленный такими позитивными размышлениями, он распахнул двери ударом ноги.

Слегка прихрамывая на ушибленную ногу, Женя пересекал вестибюль, обескураженный гробовой тишиной и ощущением вакуума, когда навстречу ему откуда-то выкатился Дюша, пританцовывающий от радости.

Они обыскали здание театра от чердака до подвала, заглянули в каждое помещение, какое сумели найти. Нигде не было ни души, как будто еще час назад зрительный зал не был заполнен публикой, а коллапс на сцене и в ее окрестностях вызван катастрофой десятилетней давности и остался с тех пор нетронутым. Из промышленного холодильника Макара Филипыча исчезли заиндевевшие эльфы, и сам холодильник был отключен и разморожен. Женя присел на красный ковролин лестничного пролета.

– Я уверен: нам нужно разыскать Гоблина. Он знает секрет того безобразия, которое сейчас происходит. Он может решить все и сразу. Мне так кажется. И помочь нам найти его может только один человек.

– Джага-джага, – сказал Дюша.

Женя стянул на запястье ремешок Катиного браслета. На улице светало.

Николай Петрович являлся на службу ровно к девяти, хотя никто не упрекнул бы его в опоздании. Его застольная работа не включала важных задач, которые способствовали бы спасению человеческих жизней и имущества, а отчитывать капитана, пережившего в отделении всех своих бывших начальников, за перебои в дисциплине, никому бы даже не пришло в голову. По правде говоря, на него попросту не обращали внимания, за исключением нечастых дней, когда у оперов вроде Шуры и Гарика чесались языки в праздном ожидании следующей операции.

Навыки вроде пунктуальности за годы практики превращаются во внутренние органы и функционируют автоматически, покуда бьется сердце, источается слюна и молоточек терапевта заставляет ногу подпрыгнуть в коленном рефлексе. Держа в руках оружие, к примеру, Николай Петрович никогда не направил бы его случайно на человека, даже если это незаряженная пневматическая винтовка в тире на геленджикском променаде, где в 1986-м у Марины Михайловны глаза загорелись тайной надеждой при виде главного приза, набора болгарской косметики, а желание Марины Михайловны всегда было для Николая неписаным законом. А когда в метро или троллейбусе хулиганы мутили воду и назревала драка или акт вандализма, Николай Петрович непроизвольно тянул руку к нагрудному карману и крепко сжимал в кулаке пузатый корпус подарочной шариковой ручки.

Секрет пунктуальности Николая Петровича был прост. Он не тянул время. Причины большинства опозданий, за исключением непредвиденных препятствий и поломок, по мнению Николая Петровича, лежали в безответственном человеческом оптимизме, оптимизме безрассудном и откровенно глупом, потому что если ты не управился за полчаса вчера и в прошлом году, то с чего ты взял, что управишься сегодня? Зная, что на бритье уходит десять минут, а на завтрак пятнадцать, какого черта ты решил задержаться перед телевизором? Ведь в результате ты не побреешься или не позавтракаешь, а скорее всего, сытый и бритый, не придешь вовремя на работу, свидание, деловую встречу, самолет, киносеанс, вставить нужное.

Пессимистом себя Николай Петрович не считал, но вставал всегда по будильнику и никогда не пользовался кнопкой «дай поспать», ибо блажь. Он брился опасной бритвой, убирая щетину несколькими точными, отработанными движениями. Он съедал на завтрак помидор, хлеб с сыром, стакан кефира и пирензепин от диспепсии. Он заваривал литр крепкого чая в термосе и ровно в девять был на работе.

В девять ноль две Николай Петрович всегда получал свой «макаров» у дежурного, щелкал затвором на всякий случай, расписывался, запирал пистолет в ящике стола в своем кабинете, вынимал его снова во время обеденного перерыва, чтобы разобрать и смазать, и снова сдавал личное оружие в семнадцать ноль-ноль. Пистолет не покидал здания РОВД уже несколько лет.

Сегодня в девять ноль три Николай Петрович, передернув затвор и убедившись, что за ночь шальная пуля не забралась в патронник, вставил обойму и собирался было поставить закорючку, когда знакомый голос за его спиной спросил:

– Николай Петрович. За что вас отстранили от оперативной работы?

Дежурный застыл в неудобной позе, бегая глазами. Со стороны, где опер Гарик возился с вещдоками, прекратилась возня. Помещение незаметно поутихло, здоровая утренняя суматоха как-то сошла на нет, как будто кто-то сдвинул время к вечеру, и рабочий день промчался за мгновение, принося с собой апатию, инертность, сгорбленные спины и утомленно шаркающие ноги. Дюжина людей одновременно бросили дела, которыми занимались. Николай медленно и грузно потопал ногами, разворачиваясь на сто восемьдесят градусов.

– Что ты сказал?

В девять ноль четыре этим утром Женя Степанов вел себя неожиданным образом. Он не стремился скрыться с глаз капитана, не заикался, не горбился и не отводил взгляда. Это заметили все, кроме Николая Петровича, который был занят багровением и набычиванием, нарушая рекомендации участкового врача.

Истории известны многочисленные случаи, когда тихий, незаметный, замкнутый человек, соблюдающий четко расписанную повседневную рутину, в один прекрасный день взрывался безо всякого видимого повода и совершал поступок, ему не свойственный, с трагическими последствиями. В Соединенных Штатах Америки за последние тридцать лет имел место быть целый ряд таких инцидентов, нередко с участием почтовых работников, чем и объясняется неформальное американское выражение «напочтальонить», то есть чокнуться и открыть огонь по невинным жертвам – или просто чокнуться. В глазах своих коллег Николай Петрович был достаточно незаметным, довольно замкнутым и относительно тихим, за исключением моментов, когда он кричал и бросался пепельницами. Возможно, именно поэтому все присутствующие, негласно и не сговариваясь, были спонтанно и одновременно убеждены, что Николай Петрович способен на несвойственный ему поступок, что он может напочтальонить и собирается это сделать прямо сейчас. Впрочем, заслуживает права на существование и другая версия. Коллеги и раньше прекрасно знали, что если кому-либо в отделении и свойственно рано или поздно открыть стрельбу, так это Николаю Петровичу, и из-за этого-то и предпочитали его не замечать, а не потому, что капитан был незаметным по складу своего характера и скромности существования.

– Расскажите мне про эльфов, – попросил Женя.

С улицы вошел в отделение опер Шура, произнес короткое, но веское и непечатное слово и тут же вышел обратно. Дежурный не сводил глаз с табельного «макарова» и лихорадочно соображал, как лучше обернется для него неумолимо назревающий инцидент со стрельбой – с закорючкой в книге выдачи-приема или без. Желваки Николая Петровича вздулись и заходили, а кожа пошла малиновыми пятнами. Не отдавая себе отчета, он снял пистолет с предохранителя и передернул затвор. Присутствующие пригнулись и, не разгибаясь, начали эвакуироваться из помещения.

– Это ты мне сказал? Тебя кто надоумил, мальчишка?! – просипел Николай.

В неожиданном порыве искренней мольбы Женя стукнул себя кулаком в грудь:

– Петрович, очень надо!

Шуршали ноги, где-то стукнула скамейка, дежурный спрятался за стойкой.

– Тамбовский волк тебе Петрович!!! Я тебе сейчас покажу эльфов!

С безопасного расстояния Гарик, который за свою карьеру неоднократно и без раздумий лез под пули, прыгал с мостов и внедрялся в группировки матерых рецидивистов, деликатно предложил Николаю обойтись без оружия, не решаясь выйти из-за несгораемого шкафчика. Николай бросил тяжелый, невидящий взгляд в его направлении, и Гарик умолк. В дверь заглянул один Шурин глаз, на уровне замочной скважины, и заголосил громким шепотом:

– Женек, давай ко мне, до двери доберись, тут прикроем!

Николай наступал.

– Вздумал над стариком глумиться?! У меня медаль есть! «Двадцать лет безупречной службы»!

– Вы не волнуйтесь, – успокаивал его Женя. – Я ж не против, я бы вам хоть за сто лет службы… То есть я не к тому, что вам лет много…

Несомненно, Женя переживал. Но, несмотря на дрожь в ногах, оставался на месте, пока ствол «макарова» не уперся ему в грудь, а едкий одеколон начальника не защекотал ему ноздри. Иногда Женя подозревал, что Николай душился дихлофосом с корицей.

– Вы меня все достали! – негодовал Николай Петрович уже истерическим рыком. – Я не полоумный, я Родине служу! Я сейчас в состоянии аффекта, понял? Пристрелю и глазом не моргну!

Ствол пистолета, казалось, пульсировал, как живой, на Жениной груди, на которой наверняка останется синяк, если не кровоточащая рана. Женя сглотнул, косясь на крепко обнятый второй фалангой указательного пальца курок, и осторожно выбрал слова:

– На вас есть досье у Макара Филипыча, Принца Эльфийского. Я сам видел. Этой ночью меня пытались убить несколько раз. Я – орк, товарищ капитан. И мне нужна ваша помощь.

Вопреки своей угрозе, Николай Петрович моргнул глазом.

Для человека, которого следовало «держать под наблюдением» и «ликвидировать при необходимости», капитан Чепурко знал ничтожно мало, как выяснилось на детской площадке под кленами. Впервые капитан столкнулся с параллельным, мистическим миром в ревущие девяностые, когда расследовал убийство, отличавшееся от большинства преступлений, совершенных в это бурное время. Здесь не пахло дележкой территорий, здесь не было связи с рэкетом, борьбой за власть или большими деньгами, и тем не менее характер конфликта наводил на мысль об организованной преступности. Создавалось впечатление, что в городе действуют банды, которые не попали на радар закона и которые не имели никакого отношения к криминальной активности в обычном ее понимании. Тайные организации, подпольные секты, неизвестные группировки? И Николай начал обращать внимание.

– Думаешь, легко было поверить? – сетовал Николай. – Но я же опытный следователь со стажем! Факты – это факты! Улики – это улики! Совпадений не бывает…

С 1994-го по 1999-й годы он зарегистрировал в своем личном досье около пятидесяти происшествий подобного рода. Мало того, он поднял огромное количество архивных дел. Цепочка взаимосвязанных инцидентов тянулась далеко в прошлое. Николай сумел дойти только до шестидесятых. Все они были нераскрытыми. Немудрено: никто никогда не смог бы правильно выявить мотив преступления. В определенных случаях даже орудие убийства оставалось неизвестным. А самое главное – Чепурко отрыл где-то старые фотографии Принцев. Федор Афанасьевич был запечатлен на похоронах американского президента Уоррена Хардинга на кладбище Марион в Огайо в августе 1923 года. Самое старинное фото Макара Филипыча было сделано в Бухаре в 1896-м. Деятели выглядели так же, как и на сегодняшний день, и ничуть не изменились.

Гибель Жениных родителей явилась гибельной и для карьеры Николая, поскольку именно тогда, пять лет назад, он решился наконец доложить начальству, после чего прошел тест на психическую стабильность, но на всякий случай оказался в подвальном помещении. С тех пор Николай помалкивал, но различные дела почитывал и для себя отмечал. Возможно, отчасти из-за этого неблагополучного поворота в его судьбе Николай испытывал периодические вспышки ярости по отношению к Жене и одновременно жалел его, и себя вместе с ним. Хоть и по-разному, они оба стали жертвами одного и того же трагического события. Но об этом на детской площадке под кленами Николай ничего не говорил.

– Про Гоблина я вообще первый раз слышу, – бурчал Николай, стесняясь произносить слово «Гоблин» вслух за неимением практики. Он недоверчиво покосился на кожаный браслет с шипами на Женином запястье. – Как они работают, а? Ни разу не видел.

Женя откусил уголок макдональдовской салфетки, пожевал, вытянул соломинку из кока-колы. Метрах в тридцати на углу был установлен дорожный знак «кирпич». Сосредоточившись, Женя глубоко вдохнул, прицелился. Шипы вспыхнули и угасли, а «кирпич» зазвенел, как гонг, и чуть выше белого прямоугольника на красном поле образовалась вмятина. Знак слегка покачался на металлическом столбике. Николай Петрович вспомнил детство. Когда-то он мечтал заполучить волшебную палочку или научиться летать, чтобы наказывать обидчиков и взрослых. С годами он приобрел другие, магические поначалу, инструменты – удостоверение сотрудника МВД и самозарядную волшебную палочку с коробчатым магазином на восемь патронов. Но того детского удовлетворения, которое представлял себе в грезах, Николай так и не испытал. Может быть, в Жениной жизни все будет иначе? Пусть даже дело не в том, какие крутые игрушки доступны следующему поколению?

– А как я… выгляжу? Через третий глаз?

– Моложе, – соврал Женя. – И без усов.

– А… Марины Михайловны нигде нет?

Женя подумал, что вряд ли потянет сейчас убедительное представление с подробностями о том, во что одета Марина Михайловна и какие приветы и пожелания она передает мужу из мира иного. Он хотел сказать Николаю Петровичу, что третий глаз предназначен для другого и разглядеть души умерших не способен, но в его воображении промелькнула карета, увиденная ночью на Тверской, и он ни в чем уже не был уверен. Женя протяжно зевнул, вдруг осознав, что, пока он размышлял о функциях третьего глаза, то успел заснуть и проснуться. Он так и не понял, ответил он что-нибудь вслух Николаю или нет, и решил не уточнять.

– Я сейчас важную вещь подумал, – сказал Дюша, деликатно кашлянув. – Поделиться хочу.

Николай Петрович и Женя повернулись к нему, но без энтузиазма и упования, потому что Николай пребывал в апатии, и мысли его были о вечном и глубоком, а Женя не спал уже больше суток. Дюша помолчал многозначительно и произнес важную вещь:

– Гоблин – это гоблин.

Ветерок колыхал стопку салфеток на скамейке, и листья кленов шелестели скорее ласково, чем в преддверии непогоды. Терпеливо ожидая объяснений, Женя все же надеялся, что эпизод очередной Дюшиной мудрости пройдет побыстрее и можно будет перейти к продуктивным действиям, если они придумаются. Николай кривил лицо сосредоточенно.

– Вы, наверное, не поняли. Гоблин – это Гоблин, – повторил Дюша. Внезапно Николая осенило, о ком речь. Не потому, что он являлся фанатов пародийных «переводов» «Шматрица» и «Властелин колец: Две сорванные башни», а поскольку знал, что широко известный ныне Дмитрий Пучков некогда был его коллегой, и находил утешение своей маленькой, но едкой зависти в том, что превосходил старшего лейтенанта Пучкова по званию. Николай совершенно поразил Женю, когда восторженно заявил:

– А что? Интересная версия! «Спрятался у всех на виду», да? Вот он я, гоблин, все меня знают, и никто не подумает, что я – Гоблин.

Минут через десять они добрались до ближайшего интернет-кафе и разглядывали фотографию Дмитрия «Гоблина» Пучкова на странице Википедии. Интернет здесь был, но никаким кафе и не пахло; закуток, ютившийся между сомнительной юридической конторой и еще более сомнительной шавермозабегаловкой, содержал два компьютера из далекого прошлого, мух и поломанный принтер. Густо наштукатуренная женщина за стойкой не знала, что такое «трафик» и «эксплорер», и выглядела так, словно ее сослали в регион, где все возмутительно и дико и ничего не понятно.

Каждый из них пытался увидеть что-то новое в чертах Гоблина, щурясь на увеличенное, зернистое фото, хотя решающее слово было за обладателем третьего глаза. Женя откинулся на спинку пластикового дачного стула модели «Дуся».

– Человек как человек. Но!

Когда он повернулся к Дюше и Николаю, в его глазах повисла растерянность.

– Я никогда не видел гоблина. Я не знаю, какие они через третий глаз.

После короткого дебата было решено отправить Дюшу на поиски Дмитрия Пучкова. У Жени и Николая Петровича имелись альтернативные планы.

– Будь осторожен, – пожелал Женя, крепко сжимая руку друга. – Мало ли, что у него на уме. Я не знаю, что мы найдем здесь, в Москве. Если ты прав – все в твоих руках.

Через двадцать минут Дюша прибыл на Белорусский вокзал, успевая на аэроэкспресс в направлении Шереметьево, отходивший ровно в полдень. Еще через час он приобрел детский билет за три четверти стоимости взрослого и ожидал в комнате под жутким названием «накопитель» рейса на Санкт-Петербург, с отправлением в 13:45.

Из «накопителя» Дюша позвонил своему питерскому коллеге, диджею Bublik, который связался с барабанщиком группы «Два самолета», а тот, в свою очередь, набрал номер знакомого звукооператора с радиостанции «Серебряный дождь». Звуковик был в хороших отношениях с Леонидом Володарским, от которого и получил номер телефона Дмитрия Пучкова. Заветные цифры проделали обратный путь по той же цепочке, и, когда Дюша приземлился в Пулково, DJ Бублик выполнил свое обещание, расплатившись с Дюшей за одолженный когда-то и по сей день невозвращенный усилок.

Садясь в 39-е маршрутное такси, курсирующее между аэропортом Пулково и станцией питерского метро «Московская», Дюша набрал номер, который оказался городским. Дмитрий Пучков дома отсутствовал, но Дюше удалось узнать, что Гоблин находится на закрытом просмотре нового фильма Тимура Бекмамбетова в Москве. Диджей глубоко вздохнул, задумался о жизненных хитросплетениях и попросил водителя высадить его на ближайшей остановке. Он ни о чем не жалел, но порадовался тому, что 39-е маршрутное такси еще не успело выехать на Пулковское шоссе и что, возможно, он успеет вернуться в столицу на том же самолете, на котором и прилетел. Дюша добрался до здания аэропорта пешком.

На всякий случай Женя надавил на кнопку звонка. За дверью квартиры зазвенели, зажурчали трели, но с намеком безутешного минора, и, пометавшись по пустой квартире, тоскливо захлебнулись, так и не докричавшись до хозяев. Тогда Николай вышиб дверь ногой, не с первого раза, но с нескрываемым удовольствием.

Рулады звонка, запахи в квартире, не вполне розовый, но и не совсем коралловый вязаный шарфик на вешалке, с бахромой, завязанной в узелки беспокойными пальцами в какой-то ответственный день, или день огорчения, или предвкушения радости – все здесь дышало Катей Бурмистровой. Не то чтобы он так хорошо успел узнать Катю, и, разумеется, дверной звонок не был ее личным MP3-плеером с возможностью выбора любимой мелодии из тысяч. Но он чувствовал всеми фибрами, сердечками и желудочками своего колотящегося сердца ее связь с этим незамысловатым звоночком, какие в Москве у каждого десятого; но этот – ее личный, ставший родным за двадцать лет детства, отрочества и юности в одной и той же квартире. Вот зеркало, в три раза шире обычного, на полстены гостиной, где она, должно быть, маленькой девочкой тянула носочек и отрабатывала плие и пируэты. Вот книга «Унесенные ветром», зачитанная до дыр, и с загнутыми уголками страниц на тех местах, где Скарлет О’Хара произносит крылатую фразу «Я подумаю об этом завтра!». Вот ее компьютер, с наклейками в виде Джека Воробья и щенка-далматина…

Николай вошел в комнату, окинул ее взглядом:

– Единственный компьютер в квартире. Наверное, вдвоем пользовались. Давай.

Женя включил системный блок. Заурчал пропеллер вентиляционной системы, монитор засветился, приветствуя пользователя.

Поначалу не обнаружив ничего полезного, Женя отметил опцию «показывать скрытые файлы». Тогда в «Моих Документах» ему в глаза бросилась папка, озаглавленная «АБ». Александр Бурмистров? Папка была запаролена, при нажатии всплывало специальное окошко для введения кода из четырех знаков. Не задумываясь, Женя ввел имя «КАТЯ». Папка не открывалась. Николай почесал усы.

– Он прислал тебе книгу. Он хотел, чтобы ты продолжил его дело.

Дрожащими пальцами Женя вписал собственное имя. Возможно ли? Он щелкнул по клавише ввода.

Теперь не оставалось сомнений, что Александр возложил на него все свои надежды. Именно он отвечал за спасение Кати Бурмистровой, и не только ее. Узнав то, что он узнал за последние сутки, Женя чувствовал, что от него сейчас зависит не одна судьба.

* Т * Р * Е * М * И * С * Е * Е * Б * С *

– Как – жив? – вилка Макара Филипыча зависла над тарелкой ризотто с мидиями в чернильном соусе. – Кто – жив?

Чернила каракатицы мелко капали с зубчиков на рис, наводя на Корнея черную тоску. В гастрономических предпочтениях Принц Эльфийский игнорировал свою тягу ко всему британскому, поскольку считал холопской, незамысловатой едой эти их примитивные комбинации мяса и картошки, плюс капуста, если включать Ирландию; все эти пироги с почками, стейки, беконы, картофель жареный, картофель тушеный, пюре с луком, ростбиф и сосиски, уже не говоря о рыбе с картошкой фри. Тем не менее, от владельца ресторана, который Принц облюбовал в этом году, требовалось заказывать мидии и чернила каракатицы из Корнуолла. Владелец исправно сообщал, что так и делает, но Корней ему не верил. Мидии на вкус ничем не отличались от черноморских, а каракатицы вообще не водились в северных морях, он узнавал. Корней приберегал свои подозрения на черный день, когда нужно будет перенаправить обращенный гнев правителя на кого-нибудь другого.

Смутное предчувствие подавало ему отчаянные знаки, что этот момент настал, но, глядя стеклянными глазами в экран плазменного телевизора, куда-то сквозь сводку новостей, Корней никак не мог придумать, как органично и невзначай вставить каракатицу в разговор о национальной безопасности. Чтобы вернуть внимание Корнея к своей персоне, Макар Филипыч швырнул вилку на стол, оставляя на скатерти чернильные брызги.

– Степанов жив?!

– Это хорошо или плохо? – решил на всякий случай поинтересоваться Корней. Дело в том, что вместе с Петей и Серым он все утро разбирал квартиру орка Степанова чуть ли не по кирпичику, не зная, что то же самое до него уже проделала Раиса Леонидовна из вражеского лагеря. Поиск эльфийской охраны был более тщательным, чем попытки управдомши, и продолжался до сих пор. Тем не менее, десятый октагон обнаружен не был.

Макар Филипыч поднял холеную руку в знак молчания и прибавил звук на телевизоре. От того, что вещал эльфийский – эльфийский! – репортер, Корнею захотелось свернуться калачиком где-нибудь на мусорной свалке и тихо умереть.

– …их трогательная история уже разнеслась по всему городу. Несмотря на восьмисотлетнюю вражду между нашими народами, среди москвичей нашлось немало симпатизирующих влюбленной парочке. Возможно, потому, что проведенное нами эсэмэс-голосование было анонимным. Кто-то даже процитировал известного оркского писателя Ремарка: «Люди живут чувствами, а для чувств безразлично, кто прав». Применимо ли это к нечеловеческим расам?..

Выключив телевизор и заметно помрачнев, Макар Филипыч отодвинул от себя тарелку, поскреб вилкой по скатерти и, наконец, ответил на вопрос Корнея:

– Это хорошо. Потому что мне нужен его октагон. И это плохо. Потому что так, глядишь, мы до перемирия докатимся.

Корней выдохнул. Вроде пока пронесло. Но вилка в руке Принца была согнута дугой.

Николай Петрович видел перед собой набор слов из разряда «с точки зрения банальной эрудиции» и «экспроприация экспроприаторов является автоматическим продуктом исторической действительности в ее материальных внешних условиях». Он не мог избавиться от мысли, что и раньше, более-менее всю свою сознательную жизнь, начиная класса с пятого, лелеял подозрение, что за такими строками кроется что-то совсем другое. Это подозрение только что подтвердилось, когда Женя сообщил ему, что видит на мониторе третьим глазом не то, что видит Николай своими двумя. Текст был написан шрифтом, о существовании которого в программе «Ворд» Женя не помнил. Фонт назывался «Ther Dye».

Выбрав «выделить все» и переведя фонт в более привычный Times New Roman, Женя предоставил Николаю возможность лицезреть то же. Страницы документа были испещрены картинками амулетов и заметками к каждому амулету – когда изъят, при каких обстоятельствах, кому принадлежал. Напротив многих стояли пробелы, а возле некоторых значилось неопределенное «1895–6???» или «XVI век». Время от времени попадался восьмиугольный бронзовый медальон с буквой в древнерусском стиле. Таких было с десяток, и, наткнувшись на четвертый по счету, Женя ощутил покалывание в груди, трепет узнавания чего-то родного, но чего именно, пока не понимал. Он остановил просмотр. На восьмиугольнике была вычеканена буква «Т»; это его и смущало отчего-то.

Напротив медальонов с буквами Бурмистров не написал ничего, кроме дат. Когда Женя вдумался в значение цифр рядом с картинкой, на которой остановился, то заволновался еще больше. В поисках поддержки своего предположения он повернулся к Николаю. Николай, в свою очередь, повернулся к нему, и Женя увидел в его глазах такое же выражение, которое наверняка Николай наблюдал сейчас в его собственных: настороженная полудогадка и примесь столбняка от возможных последствий правильности этой догадки.

Даты у бронзового восьмиугольника с буквой «Т» были такие: «1914–1918». Ни Женя, ни Николай не произнесли ничего вслух, но у обоих крутилось в голове одно и то же. Первая мировая. Женя крутанул колесико компьютерной мышки назад, лихорадочно выискивая предыдущий октагон, помеченный буквой «Е».

Здесь хронология гласила «1803–1814». Женя глянул в сторону Николая с сомнением.

– Наполеоновские войны, – хмуро произнес следователь, смущаясь своей осведомленности. – Еще продолжались отголоски, Наполеон бежал с Эльбы в пятнадцатом году, Марат пытался завладеть троном, но… Это послевкусие.

Следующая дата тоже была знакома Николаю, и смутно Жене. 1861–1865. Американская Гражданская война, война Севера и Юга.

Дальше пришлось воспользоваться услугами поисковика. 1337–1453. «Столетняя война», разгоревшаяся из конфликта между претендентами на французский престол, в который были вовлечены Англия, Португалия, Фландрия, Дания и не только. 1864–1870. Парагвайская война, или война «тройственного альянса», в которой население Парагвая, сражаясь против троих соседей, сократилось более чем вдвое. 1618–1648. Тридцатилетняя война в Европе. В одной Германии потери гражданского населения составили шесть миллионов. 1894–1895. Японо-китайская война…

Впервые в жизни Николай Петрович показался себе очень маленьким. Женю тошнило в ванной от усталости и чего-то еще, и в передышках между спазмами он поглядывал с чувством вины и стыда на веселое желтое полотенце с персонажами из «Южного парка». Полотенце было влажноватым. Еще вчера вечером, перед спектаклем, Катя принимала душ в пустой, одинокой квартире, в которой совсем недавно стало на одного жителя меньше.

Девять из самых кровопролитных войн за последние восемьсот лет были связаны с нахождением и экспроприацией восьмиугольников-октагонов.

Совершенно опустошенный, в буквальном и поэтическом смыслах, Женя добрел обратно, к компьютерному столику, выписал в ряд буквы с десяти амулетов, и некоторое время изучал их красными глазами. Только к одному из октагонов, предположительно еще не найденному, Бурмистров не добавил никаких дат; октагону с буквой «С», и теперь, глядя на эту букву, Женя знал, что показалось ему знакомым, но Николаю пока что ничего не говорил и занимался медитацией в форме разгадывания головоломки.

После дюжины попыток десять букв сложились наконец в слово.

* б * е * с * с * м * е * р * т * и * е *

Покатав по уже не белоснежной скатерти скрученную в крендель серебряную вилку и краем глаза посматривая на экран телевизора с выключенным звуком, Макар Филипыч тяжело вздохнул и тихо, словно приняв какое-то окончательное решение и смирившись с его правильностью, скомандовал:

– Всем вскрыть конверты.

– Какие конверты? – не сразу сообразил Корней.

– Конверты, – отвечал Макар Филипыч, – на которых написано «вскрыть в экстренном случае».

Корней отрешенно и безучастно окинул взглядом мир, которому суждено было измениться бесповоротно в ближайшем будущем. Забинтованный в нескольких местах Петя топтался на больной ноге у входа в ресторан. Хозяин заведения беспокойно поглядывал из кухни на Принца, для которого ресторан полностью освободили от клиентов. Их обоих, ничего не подозревающих, вдруг тоже стало жалко. Если бы хоть погода была мерзкой, если бы лил дождь как из ведра и промозглый город нагонял тоску и жажду перемен, еще куда ни шло, переход от плохого к еще худшему шатко-валко удобоварим, это Корней знал по себе. Но погода стояла отменная и даже безукоризненная для начала апреля; квадрат света, падавшего через окно, согревал его лицо и пронзительно радовал глаз. Робея, Корней решил уточнить:

– Макар Филипыч. Это же… военное положение.

В фиалковой бездне Принцевых глаз снова разбушевался ледяной шторм, тихо, но грозно, как будто Корней наблюдал конец света с орбитальной станции.

– Сомневаешься в решениях правителя?

Корней сомневался. Это читалось в его лице. И Макар Филипыч испугался и резко отвернулся, чтобы Корней не увидел мутной ряби, всколыхнувшей его черты. Он скрыл метаморфозу от Корнея, но самому ему пришлось лицом к лицу столкнуться с ней, с собственным отражением в отполированной вазе из черной керамики в перламутровой эмали. Теперь он даже не мог сосредоточиться на отвлеченных темах, чтобы прекратить наваждение, потому что наваждение смотрело ему в лицо – кожа пошла буровато-зелеными пятнами, проступили сквозь его фиолетовые эльфийские глаза слезящиеся звериные глазки… Принцу пришлось приложить нечеловеческое усилие воли, и, как это бывало уже не раз, он возобладал над собой. Принц контролировал ситуацию.

Макар Филипыч притянул Корнея к себе за полу пиджака, подхватил со стола десертную вилку и подцепил ею узел Корнеева галстука, легонько, одним зубчиком.

– Я давно живу, у меня терпения мало осталось, – процедил Принц. – Привези мне девчонку. У меня есть план. Вскрыть конверты. Назначить пресс-конференцию сегодня вечером в моей резиденции. Федор Афанасьевич тоже будет.

– Откуда вы знаете? – удивился Корней.

Прежде чем что-либо ответить, Принц Эльфийский приподнял двумя пальцами тарелку с остывшими мидиями и, выражая свою тихую ярость в подчеркнуто спокойном поступке, перевернул ризотто на рубашку Корнея, повозив тарелкой по белому х/б, чтобы чернила каракатицы впитались как следует в ткань, а этикет, права и обязанности новой должности Корнея – в его сознание. Порой Принцу недоставало толкового Бурмистрова. Но проблема толкового начальника охраны в том, что его толковость неразборчива и действует в обоих направлениях – как на чужих, так и на своих.

– Не надо глупых вопросов во время войны. Федор Афанасьевич будет, потому что он не может не быть, – объяснял Принц с завидным терпением. – Да, и еще. Закажи мне билет в один конец в какую-нибудь теплую страну. Ночью чтобы рейс.

– В какую страну? – пробормотал Корней, ощущая, как соус растекается на груди и щекотной струйкой бежит по ноге под брючиной. Макар Филипыч дернул веком и гаркнул:

– Глухой?! В теплую!!!

Дюша включил мобильный телефон еще на высоте километра, когда маленький «Боинг» шел на посадку в Шереметьево. Связь появилась сразу, и он набрал номер знакомого по малоизвестному неформальному фестивалю в Калужской области диджея-электронщика, который минутой позже позвонил подруге из рекламного агентства со связями в киномире. Таким образом, шагая к выходу и минуя отделение получения багажа, Дюша уже обладал информацией: закрытый просмотр премьерного фильма начинался через полчаса в одном из залов кинотеатра «Октябрь». Дюша не знал и знать не мог, что из-за срочных дел Гоблину пришлось посмотреть фильм с утра, на одном из мониторов студийной монтажной и что в эту минуту Дмитрий Пучков проходил досмотр перед посадкой на рейс Москва – Питер в соседнем терминале.

Помимо посильного жизнеописания известных существующих амулетов в личной, скрытой папке Александра Бурмистрова хранились два скриншота с чьего-то компьютера. Первый снимок экрана запечатлел рабочий стол, где курсор завис над иконкой в виде красного бархатного сундучка. Женя ткнул в нее пальцем:

– Я такой видел! У Макара Филипыча! В Большом театре!

– Я такой тоже видел, – нахмурился Николай. – В 2002-м, у Федора Афанасьевича. На церемонии открытия первой линии Павелецкий вокзал – аэропорт Внуково. И в прошлом году тоже видел. На фотографии в газете. Они тогда Рижский вокзал закрыли для празднования премьеры этого фильма, с Машковым… У Федора Афанасьевича что-то с поездами… Любовь к ним какая-то… Или бизнес.

Двуглавый орел – точнее, зияющий его трафарет – вновь предстал перед Жениным взором. Эльфийский Принц с сундуком в руке… Вздымающаяся ковровая дорожка… Удар… И Принц Оркский, бок о бок с заклятым врагом, Макаром Филипычем, правителем неприятельской нации.

Второй скриншот изображал «внутренность сундука», открытую таблицу, в которой снова перечислялись сотни и тысячи амулетов, уже без исторической справки, а только с галочками и техническими данными. Девять октагонов были помечены галочкой. Одна из двух букв «С» снова оказалась по соседству с пустым квадратом – то есть в сундуке отсутствовала. Женя размышлял вслух.

– Хорошо. Допустим, есть два сундука. Допустим, у каждого из них набралось много амулетов, и они хранят их в сундуках, почему-то одинаковых. Допустим, это объясняет, почему они так долго живут. Но бессмертие? Бессмертие нельзя поделить пополам! Что-то здесь не так.

Николай Петрович возразил. Ему как раз все было понятно. За эти амулеты и идет война между двумя народами, из-за них и стравливают Принцы своих подданных, вот она, власть, вот она, сила и вечная жизнь. За ненавистью и слепой, врожденной яростью к вражеской нации никто не видит истинного лица правителей. Но за восемьсот лет ни одному из них так и не удалось завладеть всем магическим арсеналом.

– Пока собака лает на кошку, кошка шипит на собаку, пришла крыса и утащила из-под носа корку хлеба.

– И кто из них крыса?

– Ну… Может, две крысы.

– Тогда почему они действуют заодно?

Николай не знал. Они помолчали. В этом молчании Жене показалось, что капитан чует Женино желание признаться и деликатно дает ему возможность это сделать. И Женя решил, что может доверять угрюмому начальнику, который раздражался на него с пол-оборота, постоянно ругал и периодически наводил ужас, но еще ни разу не подвел.

– Николай Петрович, – сказал он после попытки сглотнуть слюну сухим горлом. – Пять лет назад вы пришли ко мне в квартиру, чтобы сообщить, что моих родителей убили. В руке вы держали бумажный пакет с их личными вещами. Тогда я не смог взять их. Не смог даже ничего сказать.

Усы Николая топорщились, и Женя знал, что это от чувств, но от каких, уверен не был.

– Я не видел, что находилось в этом пакете, но могу предположить, что среди прочего там лежал медальон, который носил мой отец. Старинный, бронзовый и в форме восьмиугольника. На нем была высечена буква «С». Родители мне мало что запрещали, и не так уж многого мне хотелось, но восьмиугольный медальон папа никогда не давал мне в руки. Про этот бумажный пакет я незаметно забыл и больше не вспоминал. Такое бывает. Он был незваным гостем, который заявился в мою жизнь вместе с вами, чтобы сообщить новость, которую я не желал слышать. В тот день вы пообещали сохранить пакет в целости и сохранности до тех пор, пока я не буду готов забрать его у вас. Я очень надеюсь, что вы выполнили свое обещание. Потому что сегодня я готов.

Судьба наконец улыбнулась диджею Дюше. Гоблинский рейс был задержан. Но когда Дюша вернулся в Шереметьево, пассажиры уже прошли на посадку и ожидали отправления, и ему ничего не оставалось, как купить еще один билет, чтобы оказаться в одном самолете с Пучковым. Он поднялся по трапу и вошел в салон, выискивая знакомое лицо. Стюардесса попросила его поторопиться, сесть на свое место и пристегнуть ремень. Самолет был готов к взлету.

Лимузин Эльфийского Принца свернул с главной улицы в узкий переулок, проследовал по нему несколько минут и вырулил в еще более узкую тупиковую улочку. Здесь автомобиль притормозил возле приземистого, мрачноватого кирпичного здания, в подвале которого несколько лет назад располагался небольшой независимый театр, впоследствии переехавший в более заметное помещение. В водительском салоне Серый дважды коротко надавил на клаксон. Через некоторое время ржавая железная дверь со стороны двора заверещала, и Матвей вывел Катю Бурмистрову, крепко держа ее за локоть. Катя шла послушно, но суровое выражение ее лица говорило о том, что это до поры до времени. Корней вышел из машины, услужливо придерживая для нее дверь.

– Трогай! – скомандовал Макар Филипыч Серому и повернулся к Кате, само воплощение обаяния и доброжелательности. – Катенька, не сердись. Охрана, как всегда, перегнула палку. Они просто старательные, порадовать меня хотят. Рьяные, не побоюсь этого слова. Давай поговорим по душам. Тебя кормили?

Катя глядела на него исподлобья. Принц умел расположить к себе, Катя знала это и учитывала. Не могло быть и речи о том, чтобы снова полностью и всецело завоевать ее доверие, но она готова была выслушать правителя.

– Что вы сделали со Степановым?

– Жив Женечка, жив! – увлеченно сообщил Принц с неподдельной радостью. – Возьми, я тебе мороженого принес. Шоколадного, как ты любишь.

Катя покосилась на протянутый вафельный рожок, потом на сковывавшие ее запястья наручники. Принц нахмурился на металлические браслеты, словно видел этот предмет впервые в жизни и не понимал, для чего он. Холодные глаза сверкнули из-под насупленных бровей в направлении Корнея, тот спохватился, засуетился в поисках ключа, но найти его затруднялся и шарил по карманам с виноватым видом. Салон был освещен неярко, Катя не видела сейчас липкое пятнышко в форме цветка на бейджике Корнея, и, наверное, не увидела бы его и раньше, при свете люстр Большого театра, если бы не разбередил ее орк Женя Степанов, открыв ей что-то вроде третьего глаза. Лишь тот замечает подаваемые знаки, у кого есть вопросы и сомнения; лишь тот ищет огонек маяка на далеком берегу, кто заподозрил, что впереди острые скалы.

– Я знаю, – внушительно произнесла Катя, – что ваша охрана, как минимум на уровне начальника безопасности, замешана в исчезновении моего отца.

Принц, все еще с мороженым в протянутой руке, вздохнул и облокотился на покоившийся подле красный сундук, накрытый плащом.

– Я тоже знаю, – вдруг заявил он решительно и зыркнул на Корнея. Тот замер с рукой в кармане пиджака. – Все будут наказаны, мало не покажется. Ешь, не стесняйся. А ты не отвлекайся, ищи ключик, – бросил он Корнею холодно и не глядя в его сторону.

Внутри Катя торжествовала. Справедливость будет восстановлена. Возможно, ее отец еще жив. Мороженое выглядело аппетитно, а Катя и правда ничего не ела со вчерашнего дня. Девушка лизнула холодную сладкую массу, зачерпнув языком порцию с чайную ложечку.

Она почувствовала неладное, когда язык начал неметь под тающим мороженым. Онемение походило на анестезию у стоматолога. Только теперь Катя заметила, что сундук Принца светится все ярче из-под полы плаща. Корней прекратил поиск ключа. Начальник охраны и Макар Филипыч смотрели на нее выжидающе. Девушка не успела выплюнуть мороженое – ее схватили за челюсть, Корней заткнул ей нос, а Принц плотно прижал вафельный рожок к ее губам, насильно запихивая в рот…

Вскоре Катины движения затормозились, она обмякла и замерла в трансе, глядя в никуда расширенными и расфокусированными зрачками, время от времени непроизвольно вздрагивая. Ее ресницы покрывались инеем. Корней и Принц переглянулись.

– Долго она продержится?

– До пресс-конференции доживет, – уверенно кивнул Корней.

– У тебя почему рубашка грязная?

Корней удивленно выгнул бровь:

– Так вы же сами…

– Переоденься, – отчеканил Принц. – Нас сегодня по телевизору показывать будут.

На изменения в Катином амулете первым обратил внимание Николай Петрович. Блестящие шипы темнели на глазах, покрываясь черными щербинками и бурым налетом ржавчины. Женя попытался повторить фокус с соломинкой и жеваной салфеткой. Самодельная пулька шмякнулась об обои, сильно, но не проделав даже дырочки в бумаге. Металл амулета пульсировал жалобным свечением, как будто работал от генератора, в котором заканчивается бензин.

– Мне нужно найти Катю. С ней что-то не так…

Амулет подтвердил Женины слова, поддакнув неяркой вспышкой. Николай Петрович пообещал отправиться домой, найти октагон, принадлежавший Владимиру Степанову, и ждать Жениного звонка.

Им обоим было ясно, что сегодняшним вечером без оружия не обойтись.

Когда шасси самолета оторвались от гудрона, Дюша повернул голову влево и обомлел. Через сиденье от него, у окна, пил йогурт из бутылочки Дмитрий «Гоблин» Пучков. Решив, видимо, что странный парнишка с выпученными глазами принадлежит к числу фанатов, знающих его в лицо, Дмитрий Юрьевич вежливо улыбнулся, слегка кивнул и раскрыл книгу. «А вдруг он меня убьет, – подумал Дюша и возразил себе: – А вдруг нет?»

– Восемьсот лет… – уважительно произнес Дюша и замолк, вникая в весомость названной цифры и предлагая Гоблину сделать то же самое.

– Простите? – переспросил сосед, блеснув очками.

– Какие тогда были времена? – поинтересовался Дюша вполголоса и заговорщически подмигнул. Дмитрий поискал глазами стюардессу, затем ощупал глазами Дюшину сумку, оценивая ее вместимость, и инстинктивно прикинул, влезает ли туда бомба.

– Не пугайтесь, мы не причиним вам зла, – пообещал Дюша осторожно, чтобы успокоить Гоблина, и смутив его еще больше местоимением «мы». Диджей плавно снял с пояса CD-плеер и предложил его Пучкову, как предлагают нервной собаке сахарную косточку или свирепому туземцу цветные бусы. – Хотите музыку послушать? Барокко нету. У нас теперь такую слушают. Как вам у нас тут, нравится? В сравнении с тогда?

Когда самолет сел в Пулково, они были закадычными друзьями.

– А я предупреждала! Теперь, кроме себя, винить некого! – колючие глазки Раисы Леонидовны злорадно сверкали красным из полумрака прихожей над дверной цепочкой. На улице смеркалось, и Раиса, должно быть, завозилась на кухне, забыв включить свет, но даже теперь Жене были видны ее некогда седые, некогда смоляные косички, сменившие шиньон ее человеческого облика.

Впускать Женю в квартиру она не собиралась, и Жене вдруг показалось, что Раиса прикрывается своей неожиданно едкой озлобленностью, как панцирем. Старушка боялась его.

Раиса никак не ожидала увидеть за дверью соседа Степанова. Во дворе у подъезда байкеры во главе с Пашей установили мощный кордон. Постовые околачивались возле арки и с торцов дома, обозревая все подходы. Но байкеры – такой народ, который совершенно не умеет затаиться. Рыкание мотоциклов, раскатистые басы луженых глоток и клацание пивных банок раздавались за версту. Жене пришлось пробраться гаражами из соседнего двора и проникнуть в подъезд по водосточной трубе с задней стороны дома, вскарабкавшись до второго этажа. После вынужденного братания с высотой как минимум дважды, залезть на второй этаж было раз плюнуть.

– Поймите, девушка в опасности! – упрашивал Женя. – Я за нее в ответе! Подскажите, как мне ее найти? Мне от вас больше ничего не надо.

Раиса упрямо поджала губы.

– Я законопослушная. Куда не надо, не суюсь, и вот – пока цела. И ты не суйся. И так уже влез по самое горлышко в неприятности. Придешь с повинной – может, помилуют. Все-таки натворил дел во вражеском лагере, похвально, с одной стороны. Я сейчас должна позвонить куда следует, если по-хорошему. Дам тебе фору, десять минут.

– Вы бы, Раиса Леонидовна, хоть свет включили. Я вас почти не вижу.

Раиса недовольно крякнула и сделала шаг в сторону, потянувшись к выключателю. Незамедлительно сильный удар с площадки распахнул дверь настежь, вырывая крепление из стены. Звякая оторванной цепочкой, дверь глухо стукнула ручкой по обоям, оставила вмятину в штукатурке. Женя шагнул в квартиру и закрыл дверь на задвижку. Обалдевшая Раиса прижалась к стене, обняв свисавшее с вешалки пальто.

– Ты сам не понимаешь, что творишь! Ты посмотри на себя! Всегда такой тихий был, интеллигентный! А теперь? Что с тобой происходит? Женечка, ты не в себе! Поверь мне, со стороны виднее! Тебе помощь нужна, правовая и психологическая! Как тебе объяснить, что ты ставишь под угрозу… весь мир?!

Женя спокойно выслушал истерические причитания Раисы, словно заранее знал, какие аргументы приведет управдомша, и готов был ей ответить.

– Помните наш разговор про науку? Вы рассказывали про ученых, которые готовы были линчевать основоположников квантовой физики. Вы вспоминали Галилея, Джордано Бруно… Жертв зашоренности и ограниченности. И теперь вы сами отказываетесь предположить нечто новое.

– Но… Но… Мы жили с этим столько лет! А если это правда? Ведь будет поздно! Ведь эксперимент можно провести только единожды и бесповоротно! И – либо пан, либо пропал! И вообще – ну где это слыхано? Ну за что их любить? Подожди, проникнись характером системы, ты же только-только узнал обо всем…

– Я не верю, что мир рухнет от поцелуя орка и эльфа, – перебил Женя. – И если мы живем в таком мире, который противится любви, какой бы то ни было любви – я не хочу в нем жить. Этот мир не имеет права на существование.

Женины фразы наносили Раисе точные удары по слабым точкам ее мировоззрения, выбивая из-под нее опоры одну за другой, пока ее убеждениям ничего не оставалось, как парить в вакууме, чисто по привычке и только усилием воли. Безмолвно Раиса взирала на него с изумлением, как бы говоря своим взглядом: «ну вот, яйца курицу взялись учить, и вдобавок как же, подлец, красиво и убедительно… в суп курицу, в суп… ни на что больше не годна…»

На площадке за дверью послышался приближающийся стук нескольких пар мужских ботинок, стук целенаправленный, решительный и устремленный. Почему-то сомнения не возникало, что Раисину дверь делегация не минует.

Когда в дверь позвонили, колокольный перекат звонка заявил об этом с трагическим тембром. Раиса сочла его спасительным, поскольку избежала необходимости придумывать ответные аргументы, которых у нее не было. Картинка в дверном глазке явила ее взору Оркского Принца, обрамленного телохранителями.

– Федор Афанасьевич, – прошептала Раиса с придыханием и прищурила на Женю торжествующий глаз, в котором снова замельтешили огоньки злорадства. – Я умываю руки. С ними спорь, если сможешь.

Ее рука потянулась к щеколде.

– Раиса Леонидовна.

Рука замерла, нервно теребя пимпочку засова.

– Если у вас хоть когда-нибудь были хоть какие-нибудь сомнения, если порой вам казалось, пусть даже очень давно, что все происходящее несправедливо, если хоть раз в жизни сердце подсказывало вам, что здесь кроется какой-то подвох… Не сдавайте меня им.

В дверь заколотили несколько кулаков сразу:

– Откройте дверь! Именем закона!

Но прошло еще около минуты, прежде чем Раиса впустила в квартиру Федора Афанасьевича и его антураж, состоящий из Гриши Матерого и Гурджиева. Кто-то третий остался у входа.

– Федор Афанасьевич! Такая честь! – суетилась Раиса.

Оркский Принц вошел вальяжно, но чуть сутулясь, и с порога траурно процитировал:

– «О, не думай, что ты из тех, / Кто следа не оставил в мире! / Поминовения день…»

Он ушел в себя, проникшись процитированным хокку. Его слова повисли в воздухе. Гриша Матерый отвернулся, скрестив руки за спиной. Ему стало неловко.

– В каком смысле? – только Раиса, похоже, не понимала, к чему все идет. Принц пропустил ее вопрос мимо ушей.

– Вы с кем-то говорили? Я слышал голоса.

– Что вы, что вы… Одна я. Сама с собой. Старость – не радость.

Принц окинул тоскливым взглядом захламленную прихожую. Любая комната дома, в котором долго живет один и тот же человек, содержит полный набор предметов, охватывающий все периоды его жизни. И прихожая Раисы Леонидовны не являлась исключением. Она рассказывала историю последних сорока лет ее существования в этих стенах. Вязаная шаль, принадлежавшая еще ее матери; Раиса тщетно пыталась повязывать ее внуку Паше, который в шесть лет уже прекрасно разбирался, что девчачье, а что нет; а перед этим, с бо́льшим успехом, дочери Ларисе, которая никогда не понимала ее одержимости на службе Принца и в итоге уехала с мужем в Лондон… Обои, расцарапанные когтями кошки, уже пять лет как покойной… Пара ботинок, замызганных клеем и скипидаром, которые Паша не надевал, но и выкинуть не решался… Взгляд Принца вернулся к хозяйке.

– Собирайтесь, Раиса Леонидовна.

– Куда, простите? – поинтересовалась Раиса участливо.

– В глубокую заморозку, – Федор Афанасьевич вздохнул и пустил слезу. – И не смотрите на меня так. У меня самого сердце кровью обливается. А что делать? Задание не выполнили, симпатизируете симпатизирующим, преступника упустили. А он такого наворотил, ваш Степанов…

Раиса подумала, что Степанов был такой же «ваш», как и «наш». За свои ошибки и промахи власть имущим свойственно наказывать тех, кто рядом; наказывать еще суровее тех, кто указал им на их ошибки; часто – наказывать со всей жестокостью жертв этих ошибок. Еще Раиса подумала – если она расскажет Принцу, что беглый Степанов притаился сейчас в ее платяном шкафу в гостиной, то вместо нее в глубокую заморозку отправят Степанова, а ее наградят.

– Не нужно слез, прошу вас, пожалейте меня! – попросил Принц, утирая влагу с ресниц. – Я – лидер впечатлительный. Собирайтесь, и давайте поскорее с этим покончим. Мне еще выступать сегодня.

Тогда Раиса подумала, что Степанову всего двадцать лет, а наград у нее несколько дюжин – медалей, грамот и благодарностей, – и в эту минуту ей было от них ни горячо ни холодно. Ее горло сковало ужасом и горькой обидой, но даже в эту минуту Раиса не смела и подумать о том, чтобы выразить Принцу свое разочарование, возразить, повысить голос во имя справедливости или даже посмотреть ему в глаза, так сильна были привычка беспрекословного подчинения.

– Сейчас. Вещи соберу, – сказала она вместо гневной диатрибы.

– Как скажете, – кивнул Федор Афанасьевич. – Хотя ничего особенного вам не понадобится.

Только когда Раиса заковыляла в гостиную, Гриша Матерый смог, наконец, вернуть отведенный в сторону взгляд и посмотреть ей вслед. Ему хотелось чем-нибудь помочь ей, но в пору, когда головы падали с плеч налево и направо, головы таких ветеранов, как Гранитная Вдова, было бы своевременно позаботиться о самом себе. И Гриша молчал. Из окружения Федора Афанасьевича пока только он знал о грядущей войне.

Раиса догадывалась, что Женя наблюдает за ней через щелку, и старалась не смотреть в его направлении, чтобы не выдать случайно. Тогда не поздоровится обоим. Она поискала свою сумку, обнаружила, что уже успела взять ее в руку, повесила ее на спинку стула и взяла снова. Ее теребило инстинктивное желание какого-то последнего поступка, прежде чем кануть в небытие. Но как подать Степанову знак, когда вокруг столько ушей? Словно почувствовав что-то, Оркский Принц вошел в комнату:

– Поторопитесь, пожалуйста. Филипыч уже выступает. У меня тоже речь через двадцать минут.

Принц подал Раисе мысль.

– Посмотрим напоследок, что вещает, – и Раиса включила старенький «Горизонт». На экране возник оркский репортер с микрофоном, тот же самый, что освещал вчера ночью происшествие с господином Хабибуллиным и его «Шкодой». Фоном за его спиной служила сталинская высотка на Баррикадной; репортер занял позицию где-то на кромке Садового кольца.

– …А сейчас – прямая трансляция из резиденции Эльфийского Принца. Макар Филиппович выступит с важным заявлением… – репортер вдруг замер, секунду прислушивался к наушнику-транслятору в ухе, и продолжил извиняющимся тоном:

– Прошу прощения, меня поправляет коллега – прямая трансляция из резиденции Оркского Принца.

Репортаж прервался очередной паузой; репортер снова вдавил наушник поглубже, чтобы расслышать, и расстраивался на глазах. Он шмыгнул носом и провозгласил:

– На данный момент неизвестно, из чьей резиденции ведется трансляция. Пресс-конференция была объявлена в последнюю минуту. Наши корреспонденты впервые работают из этой точки. Мы приносим извинения…

– Пойдемте, – попросил Принц. – Не тяните время.

Следуя за Принцем, Раиса Леонидовна положила дистанционное управление на комод, не выключая телевизор, и, задержавшись на мгновение в дверном проеме, негромко бросила в сторону платяного шкафа:

– Удачи, и Бог тебе судья.

– Вы что-то сказали? – переспросил Федор Афанасьевич, пока Гриша Матерый открывал перед ним входную дверь.

– Сама с собой я. Старость не радость, – горько сообщила ему Раиса.

Уже переступая порог квартиры, Принц мудро кивнул ей в ответ:

– Ничего, скоро все закончится. Может, оно и к лучшему?

Когда в прихожей защелкнулся замок, Женя, запутавшись в чьих-то колготках, вывалился из шкафа в каскаде мешочков с нафталином, кофт, зимних курток в чехлах и деревянных вешалок. По телевизору показывали Катю.

Репортер передал слово своим коллегам внутри высотки. Резиденция располагалась в башне на последнем этаже. Основное ее помещение представляло собой гигантскую роскошную залу с балконом в половину ее длины, колоннами в римском стиле и просторным даже для нескольких взрослых людей аквариумом в нише, с кораллами, рыбками и рабочей, радиоуправляемой моделью испанской подводной лодки «Иктинео I» образца 1859 года в масштабе 1:28. Зала кишела представителями СМИ и высокопоставленными гостями из разряда тех, на чье благополучие война никак не влияет, а если и влияет, то в лучшую сторону; между огромными фуршетными столами туда-сюда сновали официанты с тарталетками и вином на подносах, и охранники обоих лагерей обменивались подозрительными взглядами, не вполне понимая суть мероприятия.

– Дорогие Эльфы!

Когда Макар Филипыч начал обращение к народу, гул в зале стих, защелкали затворы фотоаппаратов, освещая Принца вспышками с разных сторон.

– Сегодняшний день омрачен трагическим событием, которое, боюсь, изменит нашу жизнь навсегда. Впервые за долгие годы был нарушен закон. Катастрофу пока что удалось предотвратить, но…

В эфир пустили кадры из одной из спален резиденции; речь Принца продолжалась фоном. Здесь суетились три врача у закутанной в одеяло девушки на кровати.

– …но по вине оркского подданного мы потеряли нашу любимицу, красавицу, отличницу МГУ, талантливую танцовщицу… Принцессу, не побоюсь этого слова! Катерину Бурмистрову.

Микрофон уловил прокатившиеся по залу ахи и вздохи. Неподвижная, бледная, Катя уставилась в потолок застывшими глазами. Пряди ее волос смерзлись в сосульки. У ноздрей, откуда ее угасающий организм еще выдыхал слабенькие облачка пара, скапливался иней над посиневшими губами.

– Девушка находится в резиденции, в соседней комнате. Врачи делают все возможное, но прогнозы неутешительные…

Женя был слаб в медицине, и, чем именно пытались помочь Кате врачи, он не понимал. Один из эльфийских придворных докторов второй раз за эфир мерил ей температуру, что вряд ли возымело целебный эффект. Электрический термометр показывал, что Катина температура была десять ниже нуля.

– Держись, Кать! – прошептал Женя экрану, прикованный к заиндевевшему лицу белее подушки, на которой разметались обмерзшие проволочные волосы. Его напряженный взгляд словно стремился согреть девушку усилием воли, заставить остекленевшие зрачки вновь наполниться солнечными зайчиками, воззвать к той маленькой жизни, которая еще теплилась в ней, и, объединив ее силы со своими, растеребить в ней непреодолимое желание проснуться. Амулет осыпа́лся ржавой пылью, металл чернел, но в ответ на Женины слова браслет дохнул аурой света, как просигналил – жду, надеюсь, верю. – Держись! – повторил он уже криком и сорвался было с места…

То, что он услышал, заставило его вернуться к телевизору.

В эфир снова включилась камера, направленная на Эльфийского Принца. Макар Филипыч, постепенно и с тонким расчетом поддавая своей речи эмоционального жару, вещал следующее:

– Эльфы, сограждане и друзья! Сегодня безжалостный враг плюнул нам в лицо! Мы не можем больше молчать. Террорист и саботажник Степанов подал страшный пример, за ним пойдут другие, если их не остановить! Наступил день, когда ответственность каждого – выйти на улицы и дать отпор противнику. А самое главное – разыскать бунтаря и передать его нашему руководству. Его не выдадут просто так. Для них он теперь герой! Но преступник должен быть наказан! Я призываю вас подняться на защиту нашего народа от оркского беззакония!

Женя не мог оторвать ног от Раисиного ковра. На его неверящих глазах вершилась история, и он находился в самой середке событий. Девять из десяти самых кровопролитных войн за последние восемьсот лет связаны с нахождением октагонов. В 19:09, восьмого апреля две тысячи одиннадцатого года Принц Эльфийский Макар Филипыч провозгласил начало десятой.

Слова Принца смешались в однообразную бессмысленную белиберду; Женины мысли были заняты другим. Обрывки событий за последние сутки, образы, фразы вдруг вывалились в его сознание как из коробки с конструктором, и он лихорадочно пытался отбросить лишнее, вычленить нужное и сопоставить так, чтобы сложившаяся мозаика давала ясную картину. Разгадка словно вертелась на языке и бесконечно уворачивалась.

Минутой позже он уже стоял посреди своей квартиры, не обращая никакого внимания на выломанную входную дверь и учиненный раскардаш во всех комнатах. В местах, где, по-видимому, эльфийская охрана настукала пустоты в стенах, сотрудники безопасности ободрали обои и выломали штукатурку. Шкаф был разобран на полочки, отцовское кресло распилено на четыре части… Старинное зеркало стало битым стеклом на заново рассыпанных по полу эскизах со следами подошв поверх карандашного грифеля разных цветов… Женя листал рукопись Катиного отца. «Однажды, при загадочных обстоятельствах, погибли оба Принца – Оркский и Эльфийский… Новоизбранные Принцы двух народов строго-настрого запретили им дружить или влюбляться друг в друга… Говорят, что Гоблин до сих пор бродит среди нас, боясь показаться на глаза. И еще говорят, что только он может открыть миру секрет – с чего же все-таки началась эта затяжная многовековая война…» Говорят. Говорят, что… Кто говорит? Какой фрагмент мифа о Гоблине не донесла до сегодняшних детей народная молва? Чего не знали о нем сказители старины и чем заменили неизвестные куски? Где слабое звено былинного сюжета?

Телефон заверещал Дюшиной мелодией, странный, неземной, электронный саундтрек из странного психоделического фильма «Жидкое небо».

– Ты где?

Дюша звучал восторженно, и по ритму и тембру голоса было понятно, что диджей пританцовывал от распиравших его чувств.

– В «Аэроэкспрессе»! Прибываю на Белорусскую. Я сегодня два раза в Питере был! Но с другой стороны, в общем-то, не был… – динамик передал Жениному уху одну-две грустные нотки, но Дюша незамедлительно воспрянул духом. В нем было что-то от юного безбашенного кокер-спаниеля. Он не умел остановиться на чем-то одном, его внимание переключалось каждые две секунды. – Я с Гоблином сидел в самолете! Рядом! Вот, как я и ты сейчас, только без телефона… Отличный мужик! По-моему, он до сих пор думает, что я либо псих, либо, в крайнем случае, толкиенист.

У Жени все опустилось внутри. Надежд, что Гоблин окажется Гоблином, он лелеял немного, но для утопающего и соломинка – бревно.

– Это не он?

– Не он… Но все равно, очень приятный собеседник. Я, говорит, в твоей сказке ложный герой.

– Что?

Женино сердце вдруг забилось быстрее. Рассыпанные по коридорам сознания детали пазла зашевелились, словно что-то щелкнуло, и начали собираться в не то чтобы картину, но в какое-то смутное ее предощущение. Теперь, с третьим глазом широко нараспашку, в нем открылось и нечто наподобие «третьего сознания»; он хватал все на лету, все больше «шарил» в этом мире, «ха́кал» правила, по которым он работает, и имел добавочное преимущество свежего взгляда на вещи.

– Вот и я ему говорю – что? А он говорит: ну как же, эльфами увлекаешься, а морфологию сказки не знаешь. Не знаю, говорю, но слово красивое, морфология. Есть, мол, в сказках такой персонаж. Ложный герой, который настоящим героем притворяется. Ну там, приходит к королю и говорит – так и так, это я царевну спас и змея убил, теперь мне царевичем быть, как обещано – а это не он вовсе, а Иванушка-дурачок, к примеру…

Женин взгляд упал на осколок зеркала с его собственным отражением, искаженным трещиной, скользнул вбок и остановился на одном из забракованных эскизов. В голове повторили голосом Николая Петровича: «Никто не видит истинное лицо правителей».

Женя сложил эскиз вчетверо и сунул в карман. Еще не отдавая себе в этом отчета, он только что довел расследование Александра Бурмистрова до конца, нашел последнюю деталь, ускользнувшую от Катиного папы, бесстрашного эльфа, который заподозрил подвох, очнулся от восьмисотлетнего транса и пошел в одиночку против системы.

– Алло! Алло! Евгений, ты, что ли, обиделся? Ты не думай, я помню, что у тебя Катя пропала. Ну просто… Просто… Я просто знаю, что мы существуем в мире, где у тебя все будет хорошо.

Женя попросил его позвонить Николаю Петровичу и напомнить захватить с собой «штуку».

Они договорились встретиться у высотки на Баррикадной в кратчайшие сроки. Перед тем, как отключиться, Женя добавил:

– Я, кажется, знаю, где искать Гоблина.

Глава 9

Война без особых причин

Волнения не заставили себя ждать и спонтанно возникали по всему городу и за его пределами локальными завертями, которые, разрастаясь по спирали и набирая силу, набухали, превращаясь в смерчи. Когда Женя перешел дорогу, чтобы запастись арсеналом в супермаркете по соседству, волнения еще не успели перерасти в беспорядки.

В Бутово вчерашняя покоцанная троица без лишних сомнений запасалась молотками, затачивала отвертки, мастерила металлические набойки на носках ботинок; они и их товарищи ждали этого момента давно и были к нему готовы. Приготовления шли по всему району.

Наездницы Инга и Галя спорили о политике в стойле конного завода, и депрессивное, циничное представление Инги об устройстве жизни схлестнулось с Галиным радикально наивным идеализмом. Лошади ржали и просили есть.

Водители на дорогах всматривались в соседние машины, чтобы для начала на ходу поотрывать врагу боковые зеркала и сделать свой небольшой вклад в дело восстания.

В одной из московских квартир плакал ребенок, а муж тщетно пытался вырвать куртку из рук вцепившейся в нее жены, которая не собиралась отпускать его на войну. Дернуть сильно он не решился и отправился воевать в свитере.

В другой запасались тушенкой, крупами и питьевой водой.

Одинокий житель соседнего дома решил, что начнет борьбу против оси зла со своего соседа.

Небольшой супермаркет эконом-класса, неосмотрительно нареченный «Белочка», принадлежал к разряду магазинов, рассчитанных на девять-десять близлежащих домов и намеренных предоставить жильцам-завсегдатаям любую необходимую продукцию, чтобы случаем не подвигнуть их на разведывательную миссию в соседние дворы, где они, чего доброго, обнаружат ту самую лампочку-миньон или трехпроцентный кефир, которых не оказалось в «Белочке». Поэтому супермаркет был захламлен всякой всячиной, разложенной на полках по категориям или сваленной вперемешку в уцененных корзинах, йогурты и плоскогубцы, новогодние петарды и картофельные чипсы, шампуни и общие тетради, набор стаканов и постельное белье, и Женя шел по рядам этой сокровищницы, как Джеймс Бонд, попавший в лабораторию уникальных гаджетов квартирмейстера Кью в исследовательском центре Секретной Службы. Поверх пуловера на нем был надет отцовский жилет болотного цвета, наподобие тех, что носят иностранные корреспонденты в странах третьего мира. Выбранным Женей предметам боя предстояло расположиться в многочисленных внутренних и внешних карманах и ячейках жилета наподобие разгрузочного.

Пока Женя шагал между полками, время от времени замечая предмет, в котором видел высокую боеспособность, и на ходу прибирая его в корзинку, в высотке на Баррикадной подиум с микрофоном перешел в распоряжение Принца Оркского Федора Афанасьевича, пока Принц Эльфийский занял себя восхитительным крабовым салатом.

– …Заявление эльфийского руководства – не что иное, как дерзкий вызов и наглая провокация! – с трагизмом говорил в камеру Федор Афанасьевич. – Мы не потерпим ложных обвинений в наш адрес! Наш долг – пресечь нападки эльфийских подстрекателей! Я призываю вас выйти на улицы и дать отпор! С нас хватит! И самое главное – нам необходимо задержать выскочку Степанова, который незаконно взял на себя роль предводителя оркского сопротивления! Наступает нелегкое время, и мы не можем позволить себе разброд, сепаратизм и самозванство в наших рядах! Степанов должен быть схвачен и доставлен в штаб оркского руководства на Баррикадной во что бы то ни стало! – Женина фотография в шапочке с помпоном из личного досье крупным планом вышла в эфир второй раз за вечер.

Когда Женя с полной корзинкой подошел к кассам, вечно неприветливая и с переменным успехом крашеная блондинка Валентина, смерив его надменным взглядом, грохнула об конвейер табличкой «Касса не работает» и ядовито процедила, не сводя с него пристальных змеиных глазок:

– В соседнюю пройдите.

Валентина сложила руки на не столько пышной, сколько консистенции убежавшего теста груди, одновременно с удовлетворением и претензией. Она оказалась эльфицей, и это объясняло для Жени многое о прошлых его визитах в «Белочку». Валентина слышала сообщения по радио и знала, что грядет война, поэтому сегодня ненавидела парнишку орка особенно люто, но, к счастью, на рабочем месте не имела доступа к телевизору и понятия не имела, что это – тот самый Степанов, которого необходимо сдать властям. Зато сам Женя, расплачиваясь за арсенал, уловил обрывки обращения Оркского Принца в динамике транзистора возле кассового аппарата. Теперь его искали оба лагеря; новоприобретенные «свои» стали для него чужими по приказу Федора Афанасьевича. Он подумал, что добраться до Баррикадной ему будет непросто, но даже не предполагал, насколько.

На улице перед супермаркетом, только в Женином поле зрения, дрались в нескольких местах, дрались жестоко, с упоением, обломками труб и хоккейными клюшками. Две припаркованные машины полыхали огнем и выли сигнализацией. Ватага эльфов поливала бензином третью, прыгая по ее крыше и капоту для особого эффекта. Черный дым разливался по улице густой едкой пеленой. Где-то кидали камнями в окно.

Растерянно глядя по сторонам, Женя приметил на другой стороне улицы Пашу и его команду, грозно двигавшихся клином по тротуару и обочине дороги, намереваясь использовать боевую тактику «волчья стая» немецких и американских подводных лодок времен Второй мировой войны. Ключевым элементом тактики являлась эффективная система разведки, и, опережая основную формацию байкеров на несколько сотен метров, трое лазутчиков прочесывали территорию. Один из них не успел даже удивиться, когда из засады в арке Жениного двора выскочила белокурая женщина и сбила его с мотоцикла ударом предмета, который по назначению походил на кистень, но выглядел как авоська с дюжиной консервных банок. «Ночные Волки» устремились туда. Натянув спасительный капюшон на лоб, Женя шагнул к проезжей части и поднял руку.

На дороге творился хаос. За какие-то десять минут ползущий поток машин, характерный для часа пик, поредел до струйки. Единичные автомобили проносились по улице в панической спешке. На Жениных глазах «Фольксваген Пассат» пошел косым тараном на правый борт «Опеля Астра»; страшный удар отправил обе машины в занос, закрутил в бешеном парном танце бок о бок, танце наподобие танго, где не совсем понятно, хотят партнеры выразить друг другу свою страсть или сломать шею, позвоночник и пару конечностей. Стремительно вращаясь и визжа резиной об асфальт, покореженные машины проскользили наискосок через проезжую часть и грохнулись плашмя о массивный мраморный бордюр подземного перехода. Тут же, как по сигналу, взорвался бензобак одного из горящих автомобилей. Эльфы вздрогнули и пригнулись, как стайка гиен у тела загрызенной антилопы, лягнувшей воздух копытом в предсмертной агонии. Не сговариваясь, они вышли на проезжую часть, пытаясь заставить проезжающие автомобили замедлить ход и остановиться. Похоже, им было уже все равно, кто за рулем.

Ловить попутку было бесполезно. Бежать к метро? Это дольше, да и неизвестно, что там творится, застрять в тоннеле сейчас никак нельзя. Женя взглянул на амулет. Шипы еще тлели, тусклым, но ровным свечением. Катя звала его на помощь.

Кто-то ткнул его в спину. Женя дернулся, но с облегчением услышал над ухом знакомый лай Пса, лай тревожный, настойчивый. Встав на задние лапы, Пес теребил передними Женино плечо.

– Не до тебя сейчас, друг. Шел бы ты во двор. Спрятался где-нибудь… – сказал Женя, разворачиваясь. Пес перебрал лапами, не опускаясь на асфальт, и теперь упирался Жене в грудь.

В его лицо смотрели желтые зрачки волчьей морды. Пушистые серые «бакенбарды» обрамляли широколобую голову. Пес заворчал и беспокойно захныкал. Женя узнавал в нем своего дворового приятеля, поклонника сосисок и противника горчицы, и в то же время Пес был не псом, а крупным серым волком, волком обыкновенным, канис люпус из семейства псовых. Женя впервые смотрел на него третьим глазом.

Соскочив с Жениной груди, Пес встал перед ним боком, тявкнул, выражая готовность, и Женя, кажется, догадывался, к чему.

Его капюшон сполз на затылок. Он поймал на себе взгляды – его заприметили эльфы на дороге. Решаться нужно было немедленно. Белокурая шайка уже решительно шагала в его направлении.

– «Орки, орки ехали на волке…» – пробормотал Женя. Клыкастый четвероногий друг заурчал одобрительно и потоптался на месте.

Перекинув ногу через метровой высоты круп, Женя вцепился в грубую шерсть, и в тот же миг Серый Волк сорвался с места, взрыв когтями крошеный асфальт неважного качества и едва не скинув наездника.

В этот вечер улицы Москвы по большей части пустовали. Обычные граждане вида хомо сапиенс сидели по домам и лишь приблизительно знали, по слухам, толкам и интерпретациям малопонятных вечерних новостей, причину беспорядков. Два видных олигарха не поделили территории, говорили одни. Дерутся футбольные фанаты, утверждали другие. Третьи уверенно заявляли, что произошел дефолт. Меньшинства выдвигали теории о высадке враждебных инопланетян и аварии на адронном коллайдере. Склонные к активному участию в чем бы то ни было, особенно если под это дело можно влезть в магазин электроники или кого-нибудь побить, ринулись на улицы с личными целями. На следующее утро туман рассеется, и в прессе сформируются официальные версии, которые войдут в учебники по истории как причины и поводы войны. Все они будут неправдой, потому что лишь косвенно привяжут к теме близлежащие социальные явления и политические события, а то и представят в качестве корня конфликта его последствия, обтекая истинную причину, о которой обычные люди знать не могут.

Улицы пустовали. Но если бы кто-нибудь выглянул в окно на Садовой-Триумфальной в этот сумеречный час, то увидел бы, как в бликах горящего ресторана «Американский бар и гриль», облюбованного экспатами, по разделительной полосе скачет юный темноволосый парнишка на огромном псе. Завывали сирены милицейских машин. Где-то звучали выстрелы.

Проезжая Триумфальную площадь, Женя увидел на Тверской толпу из двух надвигающихся друг на друга лагерей, стенка на стенку, с палками и кирпичами. В сравнении с разъяренной толпой команда омоновцев в противоударных шлемах и штурмовых щитах выглядела довольно жалко.

– Я туда не полезу, – прошипел белобрысый омоновец соседу. – Ваши все замутили, вот вы своих и присмиряйте!

– Ты мне не указывай, понял? – возмутился темноволосый страж порядка. – Вы первые начали!

– А в табло? – блондин наседал на него, занеся резиновую дубинку.

– Мужики, да вы чего?! – третий полез разнимать их. Орк и эльф оттолкнули его с силой, и человек упал.

– А ты не лезь!

Женя не остановился.

У парадного высотки Женя ловко спрыгнул с Пса, и тот растянулся на автомобильной парковке, высунув язык. Дюша и Николай Петрович в форме уже ждали его у массивной двери подъезда. Капитан изобразил напряженную мысль на лице, стреляя глазами то на Женю, то на Пса с высунутым языком, но вопросов предпочел не задавать.

Когда Женя изложил свой план, Николай прищурился на него уважительно.

– Справитесь?

– Не лыком шиты, – рявкнул Николай деловито. – Да, диджей?

– Однозначно, – кивнул Дюша.

Женя протянул руку, и Николай вручил ему бронзовый восьмиугольник на шнурке, такой родной и такой незнакомый предмет, из-за которого могла начаться на этой неделе Третья мировая.

Как три нелепых богатыря, они шагнули внутрь сплоченной командой. Их встретил озабоченный швейцар в ливрее:

– Господа, вы к кому?

– К Макару Филипычу, – заявил Дюша. – И к Федору Афанасьевичу.

– Но… туда нельзя.

– Так всем и говори, – Николай хлопнул швейцара по плечу, поправил фуражку и зашагал к лифту. Дюша последовал за ним. Швейцар открыл рот, но ничего из него не сказал.

– У меня там… транспорт на стоянке, – Женя махнул на дверь большим пальцем. – Пить хочет.

Пока швейцар размышлял, что ему делать с зубастой псиной в разлинованном прямоугольнике платной стоянки, Женя, догнав соратников, надевал на шею отцовский амулет.

Навстречу им из лифта вывалилась кучка телевизионщиков, двое из них с камерами. Кивнув Жене на прощание, Николай шагнул к одному из репортеров и тронул за плечо:

– Капитан милиции. Есть разговор.

Перед тем как за Женей закрылись двери лифта, Дюша подмигнул ему, пообещав:

– Джага-джага.

В резиденции, в спальне, где совсем заиндевела Катерина Бурмистрова, Эльфийский Принц паковал чемодан. Растерянный Корней наблюдал за его действиями. Он не знал, что в соседней спальне Гриша Матерый помогает со сборами в полет без возврата своему Принцу, Федору Афанасьевичу.

– Макар Филипыч, на улицах настоящая война… – начал было Корней.

– То ли еще будет, – отрезал Принц, складывая последнюю рубашку. – Билет у тебя?

Корней вручил билет.

– А вы обратно скоро?

– Ох не знаю. Может, пора мне уже и на покой. И потом, когда все это закончится… останется ли кем руководить?

В комнату заковылял возбужденный Петя. Тревожная новость оторвала его от игры в «дурака» на лестничной площадке, где охрана разбила бивуак и скрашивала ожидание за складным столиком и колодой карт.

– Макар Филипыч! Тут швейцар снизу позвонил… – он сделал паузу, чтобы отдышаться. – Орк приехал.

– Как – приехал? – метнулся Корней.

– Это… На волке!

На лице склонившегося над чемоданом Эльфийского Принца появилась торжествующая улыбка.

В соседней спальне Макар Филипыч пристегивал к бархатному сундуку наплечные лямки.

Матвей, Серый и охранник из оркского службеза Гурджиев рубились в карты у входа в резиденцию, когда двери лифта распахнулись.

– «Бить или не бить, вот в чем вопрос!» – процитировал Серый, глядя в карты.

– Афоризм! – оценил Гурджиев. Вынужденно назначенный в совместный наряд, после дюжины партий в «дурака» он почему-то не чувствовал, что находится среди врагов. – Кто это сказал?

– Это Макар Филипыч сказал, – произнес Матвей не без благоговения.

Он оторвался от карт. По ковровой дорожке от лифта к ним шагал орк Степанов. Из-за его спины, как меч ниндзя, торчала загнутая ручка черного зонта. Охранники повскакивали, опрокинув столик.

– Э! Ты куда намылился?! – Серый потянулся к оружию.

Женя распахнул жилет. Внутренняя его сторона была увешана всякой всячиной, как пулеметными лентами. Из всякой всячины Женя выбрал новогоднюю хлопушку. У охранников округлились глаза, и теперь все трое лихорадочно задергали пистолеты, но было поздно.

– С Новым годом, – сказал Женя и дернул за веревочку. На его груди вспыхнул буквой «С» отцовский октагон. Хлопушка рванула, вихрем конфетти распахивая двустворные двери и выбрасывая в зал резиденции троих охранников взрывной волной. Серый сбил с ног спешившего к выходу Корнея и покатился кубарем.

Все как в сказке. Дерни за веревочку – дверца и откроется.

Пока Дюша объяснял задачу запуганному корреспонденту у микроавтобуса с логотипом одного из каналов, капитан Чепурко отлучился в сторону Конюшковской, где что-то строили и высился подъемный кран. Корреспондент названивал разным людям со своего и чужих телеканалов, договариваясь о помощи. Николай внушил ему, что мир в опасности, и корреспондент старался. Он уже заручился поддержкой четырех каналов и продолжал попытки, обещая сногсшибательный репортаж в обмен на прямой эфир в нарушение пары-тройки правил.

Один за другим Дюше названивали опера Шура и Гарик. Первый надавил на администрации социальных сетей и новостных порталов. Второй заявился в трансляционный центр компании, управляющей светодиодными рекламными экранами по всему городу, и рапортовал оттуда.

– Что Петрович себе думает? На улицах стреляют! Какие ролики? Совсем старик спятил? – жаловался Гарик.

Дюша терпеливо отвечал, что Николай в своем уме и знает, что делает. Если план сработает, на улицах перестанут стрелять. Дюша умалчивал о том, что, если план провалится, беспорядки перерастут в настоящую войну, возможно, гражданскую, а может, и мировую. Когда диджей сделал все, что мог, то отправился вслед за Николаем, прихватив с собой громоздкую телекамеру с трансляционной системой. Корреспондент смотрел ему вслед с тоской. Он отвечал головой за эту камеру.

Капитан уже проник на территорию стройки, пустовавшей сейчас. Привести подъемный кран в боевую готовность не составило труда. Вскоре Дюша был накрепко примотан проволокой и изолентой из ПВХ к мощному крюку.

– Космос, Космос, я – Ракета! Как слышите? – вещал Дюша в воки-токи.

– Держись, Ракета! – отвечал Николай во вторую рацию за стеклом кабины крана. Пробормотав «ну к черту», капитан налег на рычаги, и Дюшу потянуло вертикально вверх. Болтая ногами и вцепившись в камеру, Дюша глазел с восторгом на опускающийся под ним город. Показались соседние дома из-за ушедшего книзу высокого забора стройки; они уменьшались, послушно выстраиваясь в улицы. Когда крыши шестиэтажек, девятиэтажек оказались у Дюши под ногами, консоль крана пошла вбок. Город начал вращение. Высотка надвигалась на него.

Внизу Николай Петрович испытал прилив адреналина в дозах давно забытого размаха, когда самоходная конструкция проломила строительные заграждения и вырвалась на улицу.

К девяти часам вечера американское правительство выразило ноту протеста российскому, потому что запаниковавшие экспаты отправляли истерические сообщения родным и близким в США из разных точек России, включая горящий «Американский бар и гриль». Нота протеста осталась без ответа. Москва не знала причин беспредела. Было созвано чрезвычайное заседание, на котором в эту минуту решали, пускать ли танки по улицам гудящей столицы. Некоторые ставили под сомнение саму возможность отдать армии такой приказ, потому что час тому назад в штабе Южного военного округа в Ростове-на-Дону полковник Покровский – блондин, к слову – угнал танк и до сих пор преследовал на нем генерала Балаяна. У обоих офицеров нашлись последователи. Связь со штабом Центрального округа появлялась и исчезала. Поступали новости о волнениях в регионах, некоторые – в опасной близости к Балаковской атомной электростанции.

В Вашингтоне незамедлительно приняли меры, взяв посольство России под домашний арест. Отголоски беспорядков еще не успели докатиться так далеко от эпицентра, и эльфам и оркам Соединенных Штатов лишь предстояло присоединиться к всеобщей борьбе. Однако в Европе известные проповедники уже прилюдно обещали конец света за грехи человеческие. Отдельные организации стран арабского мира намеревались ускорить процесс и обсуждали, как сделать это эффективнее.

В резиденции царил хаос. Официанты, журналисты, врачи, приглашенные важные гости покидали помещение, прятались за столами и колоннами, перебегали к двери между выстрелами. Бесстрашно шагая по залу, Женя прицельно взрывал хлопушки одну за другой, сметая врагов на своем пути. Впервые после той ночи, когда был арестован и заморожен Александр Бурмистров, и всего лишь второй раз за очень долгое время эльфийские и оркские сотрудники безопасности действовали заодно, сражаясь бок о бок.

Макар Филипыч наблюдал из угла зала, невозмутимо обсасывая креветочный хвостик. Навстречу Степанову выскочил Гурджиев, и его тут же бросило в воздух и уронило на блюдо с заливной рыбой, напоследок украсив россыпью конфетти. Гурджиев попытался подняться из загустевшего соуса и, нелепо елозя спиной в холодце, занес оружие – но вторая хлопушка выбила пистолет из его руки. Проходя мимо, Степанов наступил на него, разломав на части.

Корней и Гриша Матерый открыли стрельбу из-за колонны, вспыхивая амулетами попеременно. Не останавливаясь, орк изменил траекторию и направился к ним. Снаряды просвистели над его головой, цепанули жилет на плече и грохнули в дальнем конце зала, обдав толстую стенку аквариума мрамором и штукатуркой, но Степанов продолжал шагать на колонну, даже не вздрогнув. Макару Филипычу стало немного не по себе. Магия есть не что иное, как обычные явления, гипертрофированные силой чувств в нечто за гранью. «Пули не берут» – поговаривают про смельчаков на войне. Степанов выудил из-за пазухи новое орудие и пальнул. Из баллончика с истерическим шипением вырвался на волю поток взбитых сливок, который облепил Корнея с ног до головы тягучим, липким пленом. В ужасе кинулся бежать Гриша Матерый, но брандспойтная струя настигла и его, и он барахтался на полу, скользя и увязая. К Эльфийскому Принцу присоединился Федор Афанасьевич. Правители молча обозревали поле боя, с мрачным, но все же спокойствием.

Бросив на Принцев суровый взгляд, предвещавший, что этот разговор еще не окончен, Женя прошагал прямиком в спальню. Побитые, ошарашенные, потерянные охранники, в батальном посттравматическом стрессе все как один, кряхтя и постанывая, поднимались на ноги тут и там в полном разброде. Они посматривали друг на друга и виновато на Принцев, совершенно не понимая, как им действовать дальше.

– Пшли вон, – сказал Макар Филипыч, дожевывая буженинку. – Вояки. Вам сказали охранять – идите, охраняйте.

– Повторить? – выгнул бровь Федор Афанасьевич. – И чтобы ни одна живая душа сюда не проникла.

Сотрудники безопасности двух лагерей, прихрамывая и ругаясь, заковыляли к выходу, напоминая Принцам 1812 год. Эта мысль не была озвучена ни одним из правителей. В озвучивании не было необходимости. К тому же оба Принца знали, что главная цель тогда была достигнута, и третий по счету октагон занял свое место в обитом красным бархатом сундуке в пока еще скудной коллекции прочих амулетов. Когда охрана прикрыла за собой двери, Федор Афанасьевич повернул ключ в замке до упора, а Макар Филипыч вложил засов размером с бейсбольную биту в кованые скобы.

– Кать… Катя… Тебе нельзя умирать. Я отвечаю за тебя. Катя!

Ее ввалившиеся глаза застыли, глядя в потолок мутным, невидящим взглядом, как запотевшие синие стекла. Он провел теплым пальцем по ее обескровленной щеке, и иней потек слезой по скуле. Волосы смерзлись в комья. Он чувствовал могильный холод, исходивший от нее даже через одеяло. В глазах кололо и щипало, и он никак не мог рассмотреть, теплится ли еще жизнь в амулете.

– Опоздал ты, Степанов, – сказал Оркский Принц с порога спальни и сочувственно высморкался в платочек. Из-за его спины выглядывал Макар Филипыч.

Женя потрогал Катин браслет. Металл рассыпался черной трухой в его ладони. Он схватил ее обжигающие холодом пальцы, растирая их, и часто, настойчиво дыша на них паром.

– Прекрати сопли, Евгений, – посоветовал Принц Эльфийский. – Прими смерть как мужчина.

Женя не сдавался. Осторожно приподняв ее хрупкую голову, он привлек девушку к себе, стараясь прижаться к ней всем телом, отдать все свое тепло, обхватить, обнять ее так, чтобы не оставить холоду ни сантиметра.

Принцы не двигались с места. Им некуда было спешить. План сработал. Нет ничего эффективнее войны для достижения любых целей. Так было девять раз, так случилось в десятый.

Он и сам уже начал замерзать и дрожал всем телом, но не обращал на это никакого внимания, прильнув своей щекой к ее, губами к ее неживым, посиневшим. И в этот момент Макар Филипыч заподозрил неладное. Потому что на груди Степанова полыхнул ярким сиянием недостающий октагон.

Вокруг влюбленной пары воздух пошел неожиданной зыбью, как над асфальтом в жаркий день. Густая тепловая волна растеклась по комнате мгновенно, дохнула жаром в изумленные лица Принцев, испарила крокодилову слезу под ресницами Федора Афанасьевича, оставив лишь соляное очертание на коже.

Тут же ударила вторая волна, прокатившись во все стороны, как от взрыва. Заиндевевшее Катино лицо вмиг стало влажным, словно покрылось испариной. От девушки валил пар. Макар Филипыч отобрал у застывшего Федора Афанасьевича носовой платок и промокнул вспотевший лоб.

– Этого не может быть, – прошептал Принц Эльфийский.

Потек разводами макияж вокруг глаз, дрогнула ресница, и Женя, раскрасневшийся от жара, прижался к ней еще крепче в живительном поцелуе, самом горячем поцелуе за историю человеческих и нечеловеческих рас. В комнате запотели окна. Пар мешал что-либо разглядеть.

От третьей волны потекла и наполнила комнату кофейным ароматом декоративная свеча на подоконнике. Отклеилась от стены полоса обоев и поползла книзу, закручиваясь стружкой. Забытый на тумбочке термометр замелькал цифрами и, достигнув ста градусов по Цельсию, лопнул от перепада температур, а вслед за ним в люстре с такой силой взорвалась лампочка, что пробила плафон.

Когда марь начала редеть и оседать, в этом облаке тумана возникла Катя Бурмистрова, мокрая насквозь, ошарашенно хлопая глазами и дыша взахлеб. Ее рассредоточенный взгляд упал на Женину глупую улыбку, и она подскочила на кровати:

– Ой, мамочка, орк!

Но тут же успокоилась, слабо улыбнулась сквозь слезы, подмигнула ему:

– Шутка, – и, серьезно посмотрев ему прямо в глаза с теплотой, которую не смогла бы выразить словами, добавила: – Целуешься ты… конец света!

– Так не бывает, – пробормотал Макар Филипыч. – Так не бывает! – закричал он, и запоздало кинулся к Жене, протянув руку к октагону. Выстрел хлопушки выбросил Эльфийского Принца за дверь и протащил через всю залу. Рефлекторно выкинув в стороны руки на лету, Макар Филипыч оттолкнул в сторону Принца Оркского и уронил его на пол.

– А мне по фейдеру, – сказал Женя сурово, вставая с кровати и отбрасывая использованное орудие. – «Бессмертие» пишется с двумя «С».

Он взял свою принцессу за руку и последовал за Принцами в залу, но остановился на полпути к выходу. Похоже, уходить он не собирался, а убегать и подавно. Его миссия еще не завершилась; только теперь он знал, в чем она заключается. Катя шла за ним послушно, доверяя всецело и не задавая вопросов.

– Счастливые, да? Радостные? За ручки держимся? В сказку попали? – Эльфийский Принц неспешно поднимался с пола и делал это с завидным достоинством, несмотря на следы холодца на его пиджаке и растрепанный хвост волос. – Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео и Джульетте. Ты мне амулет сам отдашь или трепыхаться будешь?

Федор Афанасьевич уже заходил сбоку:

– Что тебе не сиделось? Все прекрасно враждовали, был порядок. Учти, эта война на твоей совести. Надо же было влезть со своей юношеской влюбленностью!

– Влюбленностью называют любовь те, кто на нее не способен, – ответил Женя негромко, никому ничего не доказывая, и от этого неопровержимо. Принцы переглянулись. Пора было заканчивать главу истории, которой, вероятно, суждено было быть последней. Через несколько часов отправлялся на Андаманские острова самолет, на который у правителей был предварительно куплен билет – один на двоих. С бессмертием и бархатным сундуком можно неплохо жить где бы то ни было, даже в эпоху апокалипсиса. Этот сундук Федор Афанасьевич и закинул теперь за спину, продевая руки сквозь лямки.

– И эта война не на моей совести, – добавил Женя, – как минимум потому, что никакой войны не будет.

Катя повернулась к нему. Застыли Принцы. Степанов знал что-то, чего не знал никто; только что прозревший видел лучше сотен тысяч зрячих. Женя вздохнул, собираясь с мыслями, и заговорил с волнением:

– Жена праведника Лота ослушалась наказа ангелов и оглянулась посмотреть на уничтожение Содома и Гоморры огнем и серой. Она превратилась в соляной столп от ужаса увиденного. Буквально. Она по сей день стоит там, на горе Содом у Мертвого моря. В Интернете фотографии есть. Карибский пират Черная Борода потерял голову в гонке за богатством и властью, наводя ужас на Вест-Индию. Впоследствии его голова оказалась на бушприте лейтенанта Королевского флота Британии Роберта Мэйнарда, его победителя. Буквально. Казанская царица Сююмбике так желала вырваться от Ивана Грозного, которому была выдана казанцами, что бросилась с седьмого яруса построенной для нее башни и обратилась в птицу. В другой легенде девушка тосковала по любимому настолько, что стала рекой, чтобы воссоединиться с ним. Некоторые племена Полинезии внушали себе смерть, когда считали, что пришла их пора. Они хотели умереть, и смерть приходила к ним. Григорий Распутин, наоборот, обладал такой жаждой жизни, что пережил ряд покушений, отравление цианистым калием и одиннадцать выстрелов, пока его не утопили подо льдом Невы. Николая Гоголя преследовала фобия быть похороненным заживо, и в результате он оказался жертвой своих назойливых страхов. У темных старушек это называется «сглазить». Когда испанские конкистадоры высадились на земли инков и стали безжалостно уничтожать местный народ, сживать их со света, – население целого города исчезло и вправду. Словно сквозь землю провалилось. Как будто сказали конкистадорам: раз вы одержимы желанием искоренить нас, мы, пожалуй, исчезнем сами, чтобы никому не мешать. Я не знаю, правдивы ли эти истории, но люди продолжают верить в них веками.

– Давайте еще вспомним старый анекдот, – с насмешкой вмешался Макар Филипыч, и, не дослушав его, Федор Афанасьевич хмыкнул знающе, – в котором негр пожелал много воды, голых женщин и стать белым – и превратился в унитаз.

Женя вытащил из кармана сложенный вчетверо эскиз и продолжал, словно его и не перебивали:

– А восемьсот лет назад произошел еще один примечательный случай. Маленькому Гоблину долго внушали, что он Двуликий, и он поверил в это.

Он развернул рисунок, на котором трещина в зеркале рассекла Гоблина надвое.

– «Он замахнулся что было сил и ударил кулаком по зеркалу. Звякнуло стекло; кривая трещина разделила зеркало надвое. Какова ирония: он хотел раз и навсегда избавиться от своего отражения, отражения неприглядного и никем не любимого карлика – но теперь на него смотрели сразу два Гоблина! Несчастный всхлипнул от отчаяния – и вдруг хрипло захохотал, переводя взгляд от одной фигуры к другой. «Двуликий Гоблин! – кричал он, показывая пальцем. – Двуликий Гоблин!..» Инцидент с зеркалом нанес ему психологическую травму и поставил последнюю точку. Гоблин стал двуликим. Буквально.

Принцы давно перестали смеяться. Катя смотрела то на Макара Филипыча, то на Федора Афанасьевича. Девятому валу осознания масштаба открытия еще предстояло накрыть ее с головой, а пока что он только показался на горизонте. Она всматривалась в знакомые лица, цепляясь за привычные черты, черты лжедруга и псевдоврага, и не могла разглядеть их из-за странной, мутной ряби, которая ползла по лбам, глазам, щекам живыми серыми кляксами.

– И тогда Гоблин натравил два народа друг на друга в месть за свое одиночество, за свою невзрачность, за то, что на него смотрели свысока и сторонились. Ненависть и вражда ослепили их, и никто не увидел истинного лица самозваных правителей. Буквально. С тех пор шла война без особых причин, а маленький Гоблин, надев маски Оркского и Эльфийского Принцев, собирал амулеты с павших на поле боя, потому что решил стать большим во что бы то ни стало. Он так боялся, что при малейшем сомнении подданных его истинное лицо проступит сквозь камуфляж, что даже сочинил страшную историю про конец света – историю, которую не проверить, потому что эксперимент возможен только единожды. А больше всего он опасался зеркал. Потому что с зеркала все началось и зеркалом могло закончиться.

И, достав из ячейки жилета дешевую пудреницу, купленную в супермаркете «Белочка» со скидкой, Женя раскрыл ее створки и направил зеркало на Макара Филипыча.

– Что есть магия, как не реализация наших страхов и желаний, пороков и достоинств с помощью непреодолимой энергетики чувств?

Принц Эльфийский отвел глаза. Из мутных всполохов проступили слезящиеся глазки лемура, торчащие кверху воронковидные розовые ушки с кожистыми выростами и хрящевыми вилочками…

Шагнул к нему ближе Федор Афанасьевич, который все больше походил на Макара Филипыча – ушки с кожистыми выростами, хохолок редких волос на лбу, как запятая, серо-зеленоватая кожа с пролесками жидкого меха, – и Макар Филипыч подался к нему навстречу. Только теперь, когда две маски, искажаясь, нашли те общие черты, из которых были слеплены когда-то, заметила Катя, как похожи были Принцы и раньше друг на друга.

Левое плечо Федора Афанасьевича смешалось с правым плечом Макара Филипыча, левая рука с бурыми перепонками между пальцев утонула в правом боку. Их тела сливались воедино. Две лишние ноги стали одной, а затем и она убралась куда-то внутрь. Лямка сундука натянулась, встретив сопротивление шеи Макара Филипыча, но каким-то образом поддалась и встала на законное свое место. От Принцев не осталось ни следа, кроме их костюмов, смешавшихся теперь в одно пестрое одеяние из лоскутной мозаики. Перед Женей и Катей стоял Гоблин, и совсем не маленький, а в полный человеческий рост выше среднего. Сходство с Жениным эскизом было разительным.

– «Умен не по годам. Такие дети, слыхал я, долго не живут на свете», – процитировал Гоблин, пошамкав зубами, – правда, Федор Афанасьевич? – и тут же ответил сам себе: – Правда, Макар Филипыч. «Уж осени конец/ Но верит в будущие дни/ Зеленый мандарин». Красивая и грустная история, Степанов. Эпическая история, не побоюсь этого слова. Но я не собираюсь уходить отсюда без десятого октагона, и поэтому она не покинет этих стен.

Гоблин не представлял себе, насколько был не прав. За форточкой его резиденции, нависнув над балконом на краешке огромной железной лапы подъемного крана, болтался диджей Дюша с телевизионной камерой. На его глазах только что два человека соединились в одного.

– Офигеть… уважаемые телезрители… – сказал Дюша в микрофон и ничуть не преувеличивал.

Сигнал с телекамеры поступил на антенну микроавтобуса с логотипом одного из главных каналов у подножия высотки, полутора сотнями метров ниже. Там кадры подверглись обработке на скорую руку и были отправлены дальше, в несколько пунктов назначения сразу.

Через несколько минут битва на Тверской, которая распростерлась уже от Белорусского вокзала почти до Охотного Ряда, начала постепенно хиреть и чахнуть, задавленная всеобщей прострацией. Светодиодный экран по адресу Тверская, 18, размером семь метров на десять, показывал во всей красе превращение Гоблина. Момент метаморфозы повторялся снова и снова, закольцованный монтажом, чтобы развеять сомнения у зрителей, чья первая реакция, несомненно, выражалась в ошалелом «Че-е-го-о??!». Такой же экран на пересечении с Садовой-Триумфальной создал еще один очаг затухания.

Ролик транслировали по нескольким каналам одновременно. Число просмотров на ютубе росло в геометрической прогрессии. Пользователи человеческого происхождения тоже включились во всеобщий ажиотаж, не совсем понимая, что это такое они смотрят, и принимали кадры за тизер к новому кинофильму со сногсшибательными спецэффектами. Они кивали и говорили друг другу: «Научились наши делать, наконец. Что за фильм, не знаешь? Когда выйдет?» Людям свойственно находить быстрые и удобные объяснения явлениям, которые не подчиняются логике. Например, обозвать судьбу совпадением. Или вампира – белой горячкой.

Пик беспорядков миновал. Но исход еще одной, финальной, битвы пока не был определен.

Глава 10

Ценой собственной жизни?

– Мне интересно стало, – сказал Женя, – откуда-то ведь взялись все эти амулеты. Кто-то же их когда-то сделал. Как возникла магия, как она устроена? И я думаю, что давным-давно людям не нужны были амулеты, чтобы творить волшебство. Когда-то они умели совершать чудеса одной лишь силой собственных чувств. Те времена прошли. От них нам достались кусочки металла, в которые предки вложили свои души. Возможно, со временем и с их помощью мы снова научимся чувствовать сильно и глубоко. Хотя, глядя на тебя, Гоблин, мне кажется, что некоторые навсегда потеряли этот навык. Твоя холодная сила в твоем набитом сундуке. На моей стороне один-единственный октагон. Моя любовь к Кате. Моя память о родителях, погибших нелепой смертью в борьбе Гоблина с Гоблином. Моя идиотская врожденная жажда справедливости. Посмотрим, кто кого? – и Женя заслонил собой Катю.

– Не буду кривить душой, – сказал Гоблин, хрустя костяшками пальцев, – может, ты и прав. Но не будем недооценивать мою патологическую одержимость. В жажде власти тоже есть своя непреодолимая сила. К тому же радиус действия у тебя хромает. Будем брать дальнобойными орудиями, да, Макар Филипыч? Приступим.

Для своих лет Гоблин обладал неожиданной сноровкой. Не успел Женя выхватить из жилета новогоднюю хлопушку, как тот уже схватил с банкетного стола непочатую бутылку шампанского и дернул за проволочку, как чеку гранаты. За его спиной вспыхнул заревом сундук, и Женю швырнуло на пол. Дыхание перехватило – пробка шибанула где-то под солнечным сплетением. Катя кинулась к нему, помогая подняться. Едва оклемавшись, Женя тут же увлек ее за мраморную колонну: Гоблин целился для второго залпа. Куски мрамора плюнули во все стороны.

Не спеша, Гоблин обходил колонну с двумя бутылками «Боллинже» в перепончатых лапах; недешево для шампанского, смехотворные копейки для мощного снаряда, особенно когда вечная жизнь на кону.

Ребята, пригнувшись, сорвались с места, перебегая подальше под прикрытием банкетного стола. Совсем рядом грохнуло, взорвалась фарфоровым дребезгом стопка тарелок. И опять, почти настигнув цель, пробка разнесла поднос с фужерами. Женя пальнул в ответ, но промахнулся. Ребята снова оказались за колонной.

– Тебе нужно добраться до двери, – торопливо шептал Женя. – Я останусь здесь.

Катя замотала головой с твердой решимостью:

– Нет. Я тебя не оставлю.

На пол посыпались блюда, винные бутылки, шампуры с шашлыками… Это Гоблин, ухватившись за край скатерти, рванул ее к себе и, высвободив, прокрутил в воздухе ловким движением. Длинное полотно взвилось кверху, скрутилось тугим жгутом, щелкнуло по воздуху глухим хлопком, как плеть, и в следующую секунду обвило колонну в несколько оборотов.

Стиснув зубы и широко расставив ноги для упора, Гоблин потянул скатерть к себе. Колонна затрещала, загудела, сопротивляясь, и с хрустом поддалась. Женя отскочил, потянул Катю за собой, колонну вырвало с места, и гигантский столб покатился, гремя канонадой ударов, по полу резиденции, оставляя глубокие щербины в плитах углами капители. Здание содрогнулось.

– Беги! – крикнул Женя, когда белый жгут обхватил его поперек груди. – Беги! – повторил он отчаянно, когда самодельный кнут дернул его, притягивая к Гоблину. Катя бросила взгляд на двери, замерла в смятении. Перебирая руками, Гоблин без особых усилий тащил Женю по полу, пока тот пытался цепляться ногами за выбоины. Высвободиться из петли не получалось, и Женя выхватил из жилета первое попавшееся орудие, до которого смог дотянуться под хваткой скатерти – аэрозоль с взбитыми сливками – но выстрелить не успел. В руке Гоблина откуда-то взялся шампур с литой ручкой, с которого он проворно сбросил куски баранины, мазнув носком ботинка по всей длине. Молниеносный взмах шампура рассек баллончик в Жениной руке надвое и полоснул по ладони как бритвой. Половинки аэрозоли упали на пол в кляксах крови, шипя и вяло истекая пеной.

Каждый выпад шашлычной шпаги сопровождался вспышкой сундука. Точными ударами шампур вспарывал Женин жилет, секцию за секцией, уничтожая его боезапас. Из прорех сыпалось конфетти. Гоблин играл с ним, но, заигравшись, изрезал и жгут из скатерти, державший Женю, как поводок, и Женя чуть не рухнул, потеряв равновесие. Он пятился назад, отшатываясь от сверкающего перед ним шампура и наступавшего Гоблина, пока не уперся спиной в стеклянную стену аквариума. Жемчужные гурами, огненные барбусы, черный лабео с красным хвостом, пестрая стайка скалярий бросились врассыпную и тут же вернулись, с любопытством рассматривая Женю на безопасном расстоянии, пока тот судорожно шарил по карманам в поисках остатков амуниции. Острие больно уперлось ему в шею. Он замер. Ладонь нащупала в лохмотьях жилета предмет овальной формы и тоже затаилась. Капля крови прочертила дорожку до ключицы и исчезла за воротом.

– Николай Петрович, он сейчас убьет его! – кричал за окном Дюша. В его ушах свистел ветер, и ему казалось, что никто не слышит его. В кабине крана Николай не отвечал на треск рации, потому что ничем не мог помочь, и только напряженно ждал развязки. – Спустите меня отсюда как-нибудь! – он подергался в сковывавших его полосах скотча и снова прильнул к стеклу.

Пространство резиденции бумерангом рассек металлический диск увесистого блюда. Катя осталась без амулета, но девушка была в прекрасной спортивной форме. Гоблин заметил вовремя и отвлекся, непринужденно отбивая блюдо шпагой-шампуром, чем позволил Жене юркнуть в сторону и запустить наподобие гранаты предмет овальной формы прямо в аквариум. Оказавшись в воде, предмет зашипел, забурлил пузырьками, и перед Гоблином всплыл отклеившийся ярлычок с надписью «бомбочка для ванной». Он задумчиво перевел взгляд с набиравшего силу очага кипения в аквариуме на сияющий Женин октагон и отступил в нарастающем страхе. Аквариум мелко задрожал.

Когда Гоблин бросился бежать, вода вырвалась из аквариума с нарастающим гулом, нависла над залом океанской волной, обрушилась на него шквалом… Сотня кубометров воды казалась грядой с трехэтажный дом. Сметая столы на своем пути, вал на мгновение заполнил всю залу, накрывая и Гоблина, и Катю, и Женю… Вонзив шампур в пол, Гоблин держался за него что было сил, а Женя прижал Катю к колонне, обхватив столп руками.

Взрывая ряд стеклянных створчатых дверей и срывая шторы, свирепая водная масса вынеслась на балкон, выплескиваясь над городом и увлекая с собой выкорчеванную колонну. Неистово мечась в пучине, колонна искромсала парапет, прежде чем перевалить за него и рухнуть вниз вслед за водопадом. Уровень воды в комнате резко пошел на убыль. Рядом с Гоблином щелкнули в пене, теперь уже по колено, акульи челюсти, но когда вода спала совсем, на этом месте барахтался малютка карпозубый афаниус. Гоблин поднялся на ноги, срывая с лица пучки водорослей. Его нервная система успела изрядно поизноситься. Поэтому, когда первым, что он увидел, оказался подвешенный к крану мокрый Дюша с камерой в руках, Гоблин издал то ли отчаянный вопль, то ли яростный боевой клич. В Дюшу полетело покореженное блюдо, но ударило в лапу крана, заставило ее качнуться вбок, вынося кусок балконной стены. Дюшу и его причитания унесло прочь; консоль на бешеной скорости вращалась вокруг собственной оси, волоча диджея над городом. В кабине Николай давил на рычаги, пытаясь затормозить вышедшую из-под контроля лапу.

Гоблин едва успел увернуться от Жениного выпада. Теперь Степанов тоже крепко сжимал в руке литой эфес тяжелого шампура.

Паша и его байкеры добрались до высотки первыми. Вслед за ними уже неслись вскачь Инга и Галя, а затем целая толпа начала стекаться к Баррикадной, орки и эльфы вперемешку. Швейцар давно покинул свой пост. Тщетно пытались сдержать у подъезда возмущенные массы службы безопасности. Корней и Гриша Матерый слышали сообщения по радио, но действовали по привычке и в ступоре. На такой случай в их уставе не имелось соответствующих инструкций.

– Шли бы вы по домам… Я предупреждаю… Мы при исполнении… Надо разобраться… – лепетал Корней неубедительно.

– Ты гад и приспешник гоблиновский! – крикнул из толпы вожак бутовской бригады.

– Бабушку мою верните, изверги! – наседал Паша, хрипя и потрясая бородой.

Гоблин оттеснял Женю к балкону. Он вел бой как заправский фехтовальщик, с высокомерной непринужденностью приняв красивую и правильную стойку, нанося уколы и удары, делая финты и на ходу продумывая комбинации, в то время как Женя отбивал его удары неумело, кое-как, наотмашь, и в основном находился в отступлении, прикрывая Катю, но глаза его горели решимостью и бесстрашием.

– Полезный навык! – между методичными выпадами Гоблин снисходительно вставлял нравоучения. – Но ты, голубчик, не жил в Средние века, не так ли? Смутное было время…

Вспыхивал то гоблинский сундук, то Женин октагон, и тут же фейерверком сноп искр там, где схлестнулись две рапиры.

Откуда-то приближался, нарастая, Дюшин панический вопль. Описав полный круг, конец стрелы прошиб вторую стену балкона; Дюшины кроссовки пронеслись над пригнувшимися бойцами, загрохотали кирпичи, диджея снова унесло прочь, и, пролетев метров тридцать, лапа замерла где-то в полумраке. Консоль со скрежетом прекратила безумное вращение.

Гоблин вскочил первым, и Женя получил мощный удар в грудь каблуком туфли. Он потерял равновесие, его отбросило к зазубринам искореженного парапета, и он стукнулся обо что-то спиной, услышал Катин крик, оказался враскорячку на плитах балкона… Ему пришлось отбить несколько атак Гоблина, прежде чем он сумел встать на ноги и обернуться. Он похолодел – Кати нигде не было.

Потом он услышал ее крик и пропустил удар. Парализующая боль ужалила его в бок. Чуть не выронив оружие, он зашаркал прочь от Гоблина, волоча шампур за собой с металлическим клацаньем, но Гоблин снова опередил Женю, оказавшись между ним и стальным поручнем парапета, который изо всех сил сжимали два Катиных кулачка.

Придушив боль стиснутыми зубами, Женя кинулся на противника со свирепым ревом. Гоблин шагнул назад, отбил удар, другой, но оступился на кирпичах и опрокинулся, взмахивая руками. Женя метнулся к парапету, хватая Катю за скользящие руки. Ему не хватило какой-то доли секунды, чтобы закрепить хватку на ее запястьях. Десять крохотных ромашек ушли вниз, вслед за ее молящим лицом.

Мир остановился. Он готов был сложить свою жизнь за Катину, но никак не принести ее в жертву, продолжив существование. Смысл его поступков испарился. Боль в боку обожгла его заново и возобновила наступление. Ему было все равно. Он обмяк, нависнув над поручнем, все еще протягивая руки в пустоту. В его сознании прошла вечность. В реальности отстучали лишь несколько секунд.

И в эту реальность Женю вернуло внезапное тепло в его ладони. Катины руки, покинувшие его, чтобы ухнуть в бездну, каким-то образом снова оказались в его руках. Он инстинктивно сжал их, потянул к себе. Ее тело казалось пушинкой и с легкостью подалось навстречу.

Последние сутки выбили Гоблина из колеи своим обилием чудес – чудес, неподвластных ему, чудес непреодолимой магии любящих, чар во имя справедливости и добра, волшебства дружеской помощи. Его хохолок встал дыбом, когда из-за парапета, словно паря в воздухе, плавно появилась Катина фигура и шагнула на балкон. А вслед за ней перед его изумленным взором всплыла мощная железная лапа подъемного крана.

– Улыбнитесь. Вас показывают по телевизору, – сказал диджей Дюша.

Рев Гоблина потонул в треске дверей и гомоне голосов снаружи резиденции. Толпа ломилась в покои лжепринцев, требуя уплаты по счетам.

Шампур Гоблина полоснул Женю поперек груди, и взвился в воздух октагон на рассеченном шнурке.

В двери били десятки ног и кулаков. Глазки Гоблина забегали в панике. Его мохнатая перепончатая лапка тянулась за октагоном, но Женя перехватил амулет и нанес ответный удар. Сундук свесился на одно плечо, болтая перерезанной лямкой.

Забыв начисто об этикете шпажного боя, Гоблин махнул широко, без точности и всякой стратегии, но с силой, вышибая шампур оппонента, и Женя оказался без оружия.

Сундук соскальзывал. Гоблин стряхнул его с плеча, поймав рукой за бронзовую ручку, и потерял несколько мгновений – мгновений, за которые Женя успел вспомнить об еще одном, неиспользованном, боеприпасе во внутреннем кармане жилета. Когда Гоблин замахнулся для последнего, смертельного удара, то почувствовал, что шпага не слушается его.

Кулак Степанова сиял янтарно, амулет просвечивал оранжевым сквозь плоть и бил ярче между пальцев, а во второй руке орк сжимал обычный, в форме подковы, красно-синий магнит из школьного набора для физических опытов.

Гоблин попытался снова оттянуть клинок в сторону для замаха или хотя бы к себе для укола, но лезвие стремилось к магниту, и стало трудно даже удержать его, не то что вести бой. Он выпустил шампур, когда вслед за клинком потянулся, преодолевая силу притяжения и неуверенно колеблясь, бархатный сундук.

– Перестань, я все прощу! – причитал Гоблин. – Мы поделимся, хочешь? Я сделаю тебя оркским принцем!

Сундук завис горизонтально и рвался к Степанову так, что донышко трещало. Он гудел и вибрировал, как будто борьба за силу мира разбередила в нем химическую или атомную реакцию. Гоблин обхватил перила балкона, буквально повиснув на них, и не отпускал бронзовую ручку. Обивка сундука пылала изнутри с опасной нестойкостью вышедшего из-под контроля реактора. Его корпус хрустнул, трещина косым зигзагом рассекла бок, и горсть амулетов с силой рванулась наружу. Пара-тройка мгновенно прилепились к магниту, остальные стрельнули веером во все стороны. Наконечник средневековой стрелы вонзился в бетон. Катя охнула и присела. Дюша что-то кричал и командовал капитану Чепурко в рацию, что всем пора сваливать.

Вторая трещина стрельнула светом в углу сундука, сыпанула железками. Царский рубль ударил Женю вскользь по щеке, оставляя ссадину, срикошетил от скулы, звякнул о парапет, высекая искру, и унесся в темноту города. Жене показалось, что Гоблин сжимался, уменьшаясь на глазах. Сундук ревел самолетной турбиной.

Когда мешанина из оркских и эльфийских подданных ввалилась в резиденцию, топча поверженные двери, и бунтовщики рассеялись по залу в поисках правосудия, то увидели на балконе лишь ослепительное свечение, сопровождаемое рокотом, от которого дрожал пол под ногами.

– Ложись! – заорали из света. Незамедлительно рвануло, и толпа не столько залегла, внимая предостережению, сколько посыпалась на пол, кто где стоял, то ли упреждая взрывную волну в последнее мгновение, то ли поверженная ею же.

Выждав, пока гул в ушах зачахнет, байкер Паша поднялся и огляделся в поисках подтверждения, что он еще не отдал концы. Стены резиденции были изрешечены сквозными рваными отверстиями и дымились. Он задумчиво выковырял из бороды лоскут бархатной обивки.

Где-то на уровне двенадцатого этажа в это время парил в тишине черный зонт, плавно скользя в сторону зоопарка. Женя Степанов крепко держал его за изогнутую рукоятку, второй рукой обхватив за талию Катю. Дюша помахал ему рукой издалека. Женя не мог ответить тем же, но улыбнулся изможденно.

Развернув камеру к себе объективом, Дюша закончил трансляцию личным обращением:

– С вами был диджей Дюша. Я предоставляю музыкальное сопровождение на корпоративных вечеринках, свадьбах и семейных праздниках. Мои композиции вы можете бесплатно скачать на сайте джага-джага точка ру. Конец связи.

Гоблина нигде не было.

Эпилог

Как жить дальше?

Через неделю в город пришла настоящая весна. Воздух был пропитан тем безошибочно узнаваемым ароматом свежести, цветения и сладостного обещания чего-то желанного, и даже клубы выхлопных газов не могли совладать с ним. Улетучились с газонов остатки грязного снега, последние лохмотья поистрепавшейся зимы. Московские дома распахнули окна и слушали до позднего часа смех и гитарные аккорды на дворовых качелях. Сапожки и ботинки сменились на туфли и туфельки, столица запестрела преждевременными летними платьями и голыми коленками, а с наступлением сумерек москвички ежились, но героически отказывались от кофт во имя прекрасного. Помусолив странные события восьмого апреля в течение нескольких дней, человеческая пресса переключилась на грядущий чемпионат по хоккею, подготовку к запуску пакистанского спутника, Евровидение и четвертую часть «Пиратов Карибского моря». Почти война не в счет.

Волк по имени Пес радовался изобилию запахов в теплом ветерке, а когда дверь подъезда распахнулась и явила на свет Хозяина, то просто захлебнулся восторгом. Женя оглядел двор, прищурив глаза после прохладного подъездного полумрака. Шрамы на лице почти уже сошли на нет, но под футболкой он все еще носил повязки.

– Доброе утро, Раиса Леонидовна!

– Доброе, доброе, – заворчала управдомша со скамеечки. – Ты когда своего зверя на цепь посадишь? Сколько можно говорить?

«Сколько можно, сколько можно», – отозвались причитаниями боковые старушки, и «зверя на цепь, на цепь зверя». Пряча улыбку в складках морщинистого лица, Раиса незаметно подмигнула соседу, и Женя подмигнул ей в ответ.

Пес вырвался вперед, к арке, оповещая деловитым лаем всех, кто может встретиться на их пути – это мы тут идем с Женей, посторонись! Кто на нас с хозяином?

Выйдя на улицу, Женя застыл и помрачнел. Всю эту неделю он залечивал раны в лучшей клинике города, и Катя навещала его каждый день, а вечером они долго говорили по телефону, но в беседах он почему-то не решался затронуть тему, к примеру, их поцелуя в резиденции на Баррикадной или дальнейших планов на жизнь. Несколько раз Катя держала его за руку, но это можно было причислить к дружеским отношениям. Он надеялся, что Катя робеет, как и он, или бережет покой раненого бойца, и поэтому ни разу за неделю не поцеловала его. Теперь тревога охватила его заново. Катя пришла на встречу не одна, а в обнимку с эльфом. Рука мужчины ласково трепала ей волосы.

– Привет!

– Привет.

Хмурый Женя упрямо оставался на месте, поджидая, когда парочка сама подойдет к нему. Сейчас последуют объяснения о том, что, оказывается, у нее есть любимый человек, но что она бесконечно благодарна ему за поцелуй, вернувший ее к жизни, и очень хотела бы дружить.

– Познакомься, это мой папа.

Отлегло. Облегчение было таким внезапным и эйфорическим, что Женя сжал протянутую ему руку суетливо и почти судорожно, руку эльфа с простыми и мудрыми глазами.

– Так это вы написали книгу?! – спросил он, не находя других слов.

– Нет, Женя. Это ты ее написал, – улыбнулся Александр.

– Откуда… откуда вы знали? Что так все случится? Откуда… что я… – и Женя смущенно покосился на Катю.

– Ничего я не знал. Наверняка не знал. Кроме того, что знает каждый отец. Моя дочь – самая красивая и замечательная, и не влюбиться в нее невозможно. Пойдем. Многие хотят услышать тебя. Наши народы в смятении. Начинается новая жизнь, и никто не знает, как ее строить.

– А… мне откуда знать?

– Однажды ты уже положился на свои инстинкты и одержал победу. Ты сделал то, чего не смог никто до тебя. В тебя верят настолько, что ты не вправе не верить в себя самого. Буквально.

Солнце стояло в зените, и небесные узоры искрились, как паутинка в слепой дождь. Женя подумал, что назовет Пса Кнакерс, по имени любимой его сардельки.

Вечером того же дня, в нескольких кварталах от бывшей резиденции, где собралось столько желающих послушать Женю, сколько могла вместить зала, нечто потревожило покой пестрого кота с располосованной мордой и бандитским прищуром, который млел на согретой лучами солнца и еще не остывшей крышке мусорного бака. Кот насторожился, потому что такого существа он еще никогда не встречал, но подняться ленился и лишь покосился на незваного гостя, дернув ушами.

Он наблюдал щелочками глаз, как нечто покопалось в помойке в поисках чего-то, блеснувшего среди коробок и полиэтиленовых пакетов, выудило штуковину и начало полировать ее об свой облезлый мех. Существо походило на маленького человека, но было покрыто местами редкой шерстью и буровато-зеленой кожей рептилии. Оно могло сойти за крупного кота, но ходило на задних лапах. Его уши были словно позаимствованы у летучей мыши, но крупнее. В нем было что-то от лемура, но таких слов пестрый кот не проходил.

– Любовь… Морковь… Тоже мне, – ворчало нечто, всматриваясь в вещицу, которая оказалась пивной пробкой. – Ну ничего, мы еще посмотрим. «Как беден тот, кто небогат терпеньем!» Да, Федор Афанасьевич?

Гоблин откинул пробку безнадежным жестом и присел на крышку бака, свесив ноги.

– Да, Макар Филипыч. «Неподвижно висит/ Темная туча в полнеба…/ Видно, молнию ждет».

Он повернулся к пестрому коту, чей пренебрежительный взгляд показался ему дерзким и наказуемым.

– Чего смотришь? – нахмурился Гоблин. – Я тебя спрашиваю! – он сделал страшное лицо и замахнулся кулачком. Кот зашипел, оскалившись. Гоблина как ветром сдуло.

Женя говорил долго и сбивчиво перед затаившей дыхание аудиторией. И говорил он о том, как опасно безоговорочно принимать на веру чьи-либо слова. «Прав! Прав!» – твердили в зале возбужденно, безоговорочно принимая на веру. А еще он говорил о том, что в следующем выпуске журнала «Психология», в статье, напечатанной шрифтом «Ther Dye», назовут «синдромом Гоблина».

– «Когда-то Орки и Эльфы жили в мире, – цитировал Женя на память из рукописи Бурмистрова. – В тот забытый век все умели пользоваться магией, и волшебство было на службе у любви, дружбы, созидания…» Сказка многое приукрашивает. Не все было сладко в тот забытый век. Потому что в мире, где царила видимость любви и дружбы, все сторонились маленького Гоблина. И он восстал против лицемерия и страшно отомстил, заставив наши народы презирать друг друга так же, как когда-то презирали его. Его коварные происки не только послужили причиной девяти кровопролитных войн и неисчислимого множества актов насилия. На своем примере он негласно узаконил в мире ненависть к инородному и инакомыслящему. В Варфоломеевскую ночь католики вырезали тридцать тысяч гугенотов, а различия между этими двумя религиями можно на пальцах перечислить. Геноцид в Руанде 1994 года погубил сотни тысяч людей, хотя народности хуту и тутси почти не отличаются этнически. Колониальные и захватнические идеологии основывались на понятии низших рас. За этими ширмами крылись прагматичные причины – борьба за власть и капитал, а в случае Гоблина – за величие, обладание магией и вечную жизнь, но людям всегда было понятнее и ближе объяснение «они плохие, а мы хорошие»… Гоблин заслужил наказания, но… Мы породили его сами.

Наутро Женина речь, подредактированная и приукрашенная, была опубликована в газетах под заголовком «Не сотвори себе Гоблина!», а дату восьмого апреля репортер предлагал ознаменовать как День Новой Эры. В заключение двухчасовой речи, уже осипнув, Женя предлагал народам объединиться под единым правителем, который будет сменяться каждый год, орк и эльф, попеременно. Идею приняли восторженно. Тут же, не отходя от кассы, в толпе начали обсуждение кандидатур. Жене было незамедлительно предложено стать первым Принцем новой эры. Он замялся, засмущался и обещал подумать, да и то лишь из вежливости.

* * *

Но когда диджей Дюша вернулся из долгой поездки в Тибет, Принц Евгений Степанов находился на престоле уже третий срок.

Content

Александр Талал
Влюбиться в эльфа и остаться в живых

Пролог Шерше ле Гоблин!

Глава 1 Художник от слова «Степанов»

Глава 2 Женя ничего не понимает. Вообще ничего

Глава 3 Все серьезно

Глава 4 «Мы пойдем другим путем»

Глава 5 Чужой среди своих

Глава 5а Парадигма зеркала. Отступление

Глава 5б Чужой среди своих. Продолжение

Глава 6 С высоты птичьего полета

Глава 7 Как не следует держаться подальше от Большого театра

Глава 8 Шерше ле Гоблин. Часть вторая

Глава 9 Война без особых причин

Глава 10 Ценой собственной жизни?

Эпилог Как жить дальше?