Виктор Поротников

Кровавое Крещение «огнем и мечом»

Часть первая

Глава первая

Между лисой и волком

Был год 980-й.

Во граде Киеве царили радость и веселье по случаю победоносного возвращения русских полков из похода на ятвягов. В княжеском тереме шумело пиршество. Дружина и бояре пили хмельной мед за здоровье удачливого и смелого воеводы Добрыни, возглавлявшего русскую рать в этом походе. Доводясь родным дядей киевскому князю Владимиру, Добрыня неизменно главенствовал во всех ратных делах и на всех советах знати. Юный князь Владимир в государственные дела вникать не любил и к ратной славе не стремился. Непомерное сластолюбие и душевная леность владели князем Владимиром, который привык с малолетства чувствовать над собой отеческую опеку своего деятельного дяди. Будучи сыном наложницы, Владимир не имел права на киевский великокняжеский трон. Однако судьба-злодейка столкнула лбами его старших сводных братьев Ярополка и Олега, обнаживших мечи друг на друга. В результате этой распри Олег был убит.

Какое-то время Владимир, по настоянию своего дяди, скрывался в Скандинавии из страха перед Ярополком. Там же благодаря стараниям Добрыни Владимир обзавелся войском из наемных варягов. Вернувшись в Новгород, Владимир и Добрыня открыто бросили вызов Ярополку. На стороне Владимира выступили также новгородцы, кривичи и чудские племена. В битве на реке Друч рать Ярополка была разбита. Владимир нежданно-негаданно утвердился на княжеском столе в Киеве. Осажденный в крепости Родне Ярополк сдался на милость победителей и был заколот варягами по приказу Добрыни.

Вот уже полтора года Владимир княжит в Киеве, не ведая забот и печалей, поскольку все заботы и невзгоды взял на себя его неутомимый дядя. Сначала Добрыня привел к покорности древлян и случан, которые отказались платить дань Киеву. Затем Добрыня сходил с войском в Чернигов, дабы отбить желание у тамошней знати последовать примеру древлян. Ныне вот Добрыня усмирил дерзких ятвягов, вожди которых слишком осмелели, совершая набеги на северо-западные окраины Руси.

В просторной гриднице за четырьмя длинными столами расположились пирующие, которых набралось около трехсот человек. Высокие дубовые своды, подпертые мощными деревянными колоннами, сотрясались от громового хохота опьяневших гостей, коих потешали своими фокусами и забавными пантомимами приглашенные на это торжество скоморохи. Через распахнутые оконные створки в сырую октябрьскую ночь летели громкие скоморошьи припевки, сопровождаемые резкими трелями дудок и сопелок, грохотом трещеток и ударами в бубны.

Дружина пировала, веселились варяжские ярлы и чудские вожди. Мало кто из пирующих успел заметить в дымном жарком свете факелов, как из гридницы удалился Добрыня, едва зазвучали непристойные песни бродячих скоморохов.

Поднявшись по темным скрипучим ступеням на второй ярус терема, Добрыня прошел в небольшую светлицу, озаренную пламенем масляных светильников, где его ожидали юный князь Владимир и воевода Блуд.

Затворив за собой тяжелую низкую дверь, Добрыня рывком сорвал с плеч пурпурный плащ и швырнул его на скамью. Оставшись в длинной белой свитке, ниспадавшей почти до пола, расшитой красными витыми узорами по вороту и на рукавах, Добрыня вышел на середину комнаты. На его мужественном лице, обрамленном небольшой темно-русой бородкой, застыло выражение мрачного недовольства. Нахмуренный взгляд Добрыни сначала задержался на Владимире, восседающем на стуле с высокой спинкой, потом метнулся к креслу с резными подлокотниками, в котором сидел полуразвалясь грузный воевода Блуд.

— Что же вы творите, соколы мои? — с досадливым раздражением проговорил Добрыня, уперев руки в бока. — Покуда я в дальних далях ратоборствую, головой рискуя, вы тут пьянствуете напропалую! Весь Киев слухами полнится о твоих бесстыдных оргиях, племяш. Мало тебе рабынь, так ты осмелился у киевлян отнимать жен и дочерей. Ах ты, любострастный прыщ! — Добрыня стремительно шагнул к Владимиру и схватил его за волосы. — Не шибко ли много ты о себе возомнил, сосунок! Думаешь, надел шапку княжескую, так тебе любая пакость с рук сойдет. Ах ты, срамник! Я тебя отучу подолы у непорочных дев и боярских жен задирать, негодяй!

В следующий миг Добрыня наградил племянника сильным подзатыльником.

С Владимира мигом слетела маска надменности. Объятый испугом, он вжался в спинку стула, заслоняясь руками.

— Недостойно ты себя ведешь, Добрыня, — заговорил воевода Блуд. — Племянник твой теперь князь киевский, а посему с ним нельзя так обращаться! Ты, конечно, родня Владимиру, но не забывай, что отныне твой племянник является господином для тебя.

— А с тобой, воевода, у меня будет разговор особый. — Добрыня повернулся к Блуду. — Мне ведь ведомо, что это ты склоняешь Владимира на непристойные дела. С твоего ведома Владимир то во хмелю с утра до вечера, то в окружении нагих дев досуг свой проводит. По твоей милости Владимир забросил учение книжное и грамоту славянскую. Все наставники в один голос молвят, мол, Блудово влияние дурно сказывается на Владимире.

— Эти грамотеи дальше своего носа не видят, — презрительно фыркнул Блуд. — Зачем князю грамота и писание букв, а писари для чего тогда? Неужто князю пристало самому читать грамоты послов иноземных? Тем паче своею княжеской рукой писать ответные послания соседним государям. Да виданное ли это дело!

Блуд небрежно усмехнулся, переглянувшись с Владимиром.

Ощутив поддержку Блуда, Владимир негромко вставил:

— Вот именно!

Добрыня тяжело вздохнул, смерив мрачным взглядом Блуда и своего племянника. Оба были одеты в длинные греческие рубахи фиолетового цвета, у обоих на ногах красовались короткие шнурованные греческие полусапожки.

— Я вижу, вы неплохо спелись, соколики, — угрюмо промолвил Добрыня. — Это даже по одежке вашей видно. Ну да это дело поправимое! Племяш, ступай-ка отсель. — Добрыня строго взглянул на Владимира. — Нам с воеводой Блудом нужно потолковать с глазу на глаз. А ты иди-ка почивать, дружок. Время уже позднее.

— Еще и филин не кричал, — проворчал себе под нос Владимир. — Не хочу я спать.

— Ступай в ложницу, племяш! — повысил голос Добрыня. — Сам ведь знаешь, со мной лучше не спорить.

Обиженно поджав губы, Владимир вышел из светлицы, так хлопнув дверью, что в масляных лампах заколыхались язычки пламени.

Добрыня с хозяйским видом уселся на стул, где только что сидел его племянник, и, взирая на Блуда, резко вымолвил:

— С твоего дозволения княгиня Предслава и ее сестра бежали из Киева в Тмутаракань?

— Не бежали, а уехали вместе с купеческим караваном, — мягко поправил Добрыню Блуд, слегка заерзав в кресле. — Хлопот с ними было много, вот я и решил спровадить Предславу и Бориславу куда-нибудь подальше отсель.

— Стало быть, ты так решил и сделал, воевода, — по губам Добрыни промелькнула недобрая усмешка. — И это вопреки моему приказу держать дочерей Гробоя под неусыпным надзором. Не много ли ты себе власти взял, воевода?

— Осмелюсь напомнить тебе, Добрыня, что Предслава была замужем за Святославом Игоревичем, гибель которого у Днепровских порогов по сей день оплакивает весь киевский люд, — со значением произнес Блуд, выгнув дугой густую темно-русую бровь. — А боярин Каницар, муж Бориславы, далеко не последний человек среди бояр киевских. Любое притеснение дочерей Гробоя бросало тень на князя Владимира. Предслава и так сильно пострадала, потеряв власть и своего любимого сына Ярополка. Поэтому, посовещавшись с князем Владимиром, я отпустил Предславу и ее сестру в Тмутаракань, как они того и хотели.

Добрыня раздраженно хлопнул себя ладонью по колену, воскликнув:

— Ладно племяш мой дурень набитый по молодости лет, но ты-то, воевода, соображать должен! Твое милосердие нам всем может боком выйти, ведь Предслава и Борислава неспроста именно в Тмутаракань отправились. Там же княжит их родной брат Владислав, который в прошлом уже покушался на стол киевский.

— У Владислава нет сильного войска, Киев ему не по зубам. — Блуд небрежно махнул рукой. — Зря ты беспокоишься об этом, Добрыня.

— Не забывай, воевода, что Владислав женат на дочери печенежского хана Кури, — хмуро сказал Добрыня. — Печенеги всегда будут рады помочь Владиславу утвердиться в Киеве.

— Чего же тогда Владислав до сих пор медлит? Отчего он не исполчает печенегов в набег на Киев? — промолвил Блуд. — Ведь грозного Святослава Игоревича уже восемь лет как нет в живых.

— Видимо, у Владислава были на то причины, — задумчиво заметил Добрыня. — Может, Владислав не желал зла своему племяннику Ярополку. Может, он не хотел своим набегом навлечь гнев киевлян на своих сестер. Кто знает… — Добрыня помолчал и добавил с тягостным вздохом: — Теперь-то у Владислава руки развязаны. Ярополк мертв, а Предслава и Борислава уехали из Киева к нему в Тмутаракань.

* * *

«Хитрит Блуд! — размышлял Добрыня, расставшись с воеводой и уединившись в своих покоях. — С каким-то тайным умыслом он спровадил Предславу и Бориславу в Тмутаракань, не иначе. Выгадал время хитрец, когда меня в Киеве не было, и выпустил Гробоевых дочерей на волю. Похоже, сомневается Блуд, что Владимир усидит на киевском столе. Ему ведь ведомо, что далеко не все киевляне хотят иметь князем сына рабыни. А может, тем самым Блуд желает получить прощение от Предславы за то, что при его участии Ярополк сдался на мою милость и лишился жизни. Может, Блуд подбивает клинья к Владиславу, чтобы в случае чего бежать к нему в Тмутаракань».

Размышления Добрыни были прерваны появлением дружинника Сигвальда, который сообщил ему о приходе Торы, жены свейского конунга Стюрбьерна Старки. Тора желала говорить с Добрыней по какому-то важному делу, не терпящему отлагательств.

«Вот нетерпеливая упрямица! И чего ей не спится в ночь-полночь! — мысленно посетовал Добрыня. — И ведь никак не откажешь! За спиной у Торы стоит вся варяжская дружина ее мужа. С этим приходится считаться!»

Добрыня велел Сигвальду пропустить Тору к нему в светлицу.

Войдя в комнату, на бревенчатых стенах которой висели роскошные восточные ковры, Тора поприветствовала Добрыню на ломаном русском языке. Это была статная женщина тридцати трех лет, приятной внешности, светловолосая и белокожая, как все женщины варяжского племени. На ней было длинное белое платье с голубыми и синими узорами в виде завитков и листьев. Голова Торы была покрыта белым платком, который она сбросила на плечи, едва представ перед Добрыней. На лбу Торы блестели в свете масляных светильников мелкие капли дождя. На шее у нее переливалось ожерелье из винно-желтых топазов.

Ответив на приветствие гостьи, Добрыня гостеприимно указал ей на стул, покрытый шкурой рыси.

— Скоро же ты позабыл, Добрыня, кому обязан твой племянник Владимир своим нынешним высоким положением, — сердито промолвила Тора, усевшись на стул и расправляя складки своего широкого подола. — Кабы не мой супруг и не его дружина, то не видать бы Владимиру стола киевского как своих ушей. Разве не так?

— Так, — кивнул Добрыня, — не стану спорить. Я же отблагодарил Стюрбьерна златом-серебром, а его дочь стала женой Владимира.

— О своей дочери я и хочу поговорить с тобой, Добрыня, — продолжила Тора тем же холодным тоном. — Алова стала законной женой Владимира, едва он вернулся в Новгород со свейской дружиной. Вся новгородская знать пировала на этой свадьбе. Сначала я радовалась за свою дочь, но ныне меня снедает тревога за нее. При твоем попустительстве, Добрыня, Владимир взял в жены полоцкую княжну Рогнеду и дочь чудского князя Пуркеша. Эти две побочные жены уже родили от Владимира по ребенку. Мало того, от Владимира родила сына и гречанка Юлия, вдова Ярополка. И лишь моя дочь по-прежнему бездетна, ибо Владимир совсем не обращает на нее внимания.

— Я этого так не оставлю, Тора, — сказал Добрыня, сочувственно кивая. — Я согласен, что Алова должна первенствовать среди всех прочих жен и наложниц моего племянника. Я завтра же побеседую об этом с Владимиром, надо будет, отругаю его как следует. Верь мне, Тора, душой и сердцем я полностью на твоей стороне.

— Я рада, что ты не забываешь благодеяний, друг мой, — промолвила Тора, глядя прямо в глаза Добрыне. — Я надеюсь, что, сколько бы новых жен еще ни появилось у любвеобильного Владимира, киевской княгиней будет токмо моя дочь. И лишь сыновья, рожденные Аловой, будут иметь право наследовать киевский трон.

— И об этом я тоже потолкую с Владимиром, — заверил Тору Добрыня. — Обскажу ему, недоумку, что к чему, коль он сам докумекать не может.

Тора ушла из покоев Добрыни с повеселевшим лицом. Прощаясь с Торой, Добрыня выразил восхищение ее цветущей внешностью, дивным блеском ее светло-серых глаз, красотой ее длинных кос, уложенных в замысловатую прическу. Добрыня дорожил дружбой с Торой, которая имела немалое влияние на своего вспыльчивого и падкого на вино супруга. Благодаря вмешательству Торы Стюрбьерн Старки порой шел на уступки Добрыне при дележе военной добычи и в спорах на советах.

* * *

Утром следующего дня Добрыня первым делом отправился в покои своего племянника. Там он столкнулся с книжником Силуяном, на котором лежала обязанность обучать Владимира чтению и письму. Силуян прибыл на Русь в числе пленных болгар после первого похода Святослава Игоревича на Дунай. Помимо славянской грамоты — кириллицы Силуян владел греческой грамотой и латынью. Силуян носил на шее маленький серебряный крестик, являясь христианином с самого рождения. Святослав Игоревич сразу обратил внимание на Силуяна, поразившись его учености при сравнительно молодых летах.

Поначалу Силуян обучал славянской грамоте старших сыновей Святослава Игоревича, а когда Владимир по воле отца отправился княжить в Новгород, то Силуян поехал вместе с ним, поддавшись на уговоры Добрыни.

Силуян сидел на табурете у окна и заострял маленьким ножиком гусиные перья, коими его ученики писали на бумаге буквы и слова. Чернила для письма Силуян тоже замешивал сам, используя для этого сажу, черничный сок и льняное масло. Кроме Владимира в обучении у Силуяна находились Буи, сын Торы, Судиша, сын Блуда, и еще несколько знатных отпрысков.

— Здрав будь, друже! — обратился к болгарину Добрыня, появившись в дверях небольшой светелки, служившей комнатой для занятий. — Где же твои ученики? Уже и петухи откричали, пора бы им за перья браться.

— Вчера кое-кто из моих учеников на пиру слишком долго засиделся, так они теперь дрыхнут в обнимку с подушкой, — проговорил Силуян, ответив на приветствие Добрыни.

— Племяш мой на пиру не был, я не велел его туда пускать, — сказал Добрыня. — Он-то почто так долго подушку обнимает?

— Владимир не подушку сжимает в объятиях по ночам, а красавицу Юлию, — с усмешкой обронил Силуян. — Тяга к Юлии пересиливает во Владимире тягу к учению книжному. Тут я бессилен, друже.

Силуян оказывал глубокое почтение Добрыне лишь при посторонних людях. Оставаясь наедине, эти двое вели себя по-приятельски. Их сближало возрастное равенство, общность интересов и сходство характеров.

— Что ж, придется мне потревожить сладкий сон Владимира, — произнес Добрыня с решительными нотками в голосе.

— Остерегись, друже, — с той же усмешкой бросил Добрыне Силуян, — а то испытаешь на себе гнев княжеский. В гневе-то Владимир дюже страшен!

— На княжеский гнев у меня управа найдется, клянусь Перуном, — промолвил Добрыня и скрылся за дверью.

Сказанное Силуяном подтвердилось в полной мере. Переступив порог княжеской опочивальни, Добрыня узрел на широком ложе с высокими резными спинками спящего крепким сном Владимира, рядом с которым спала гречанка Юлия, разметав по подушке свои темные вьющиеся волосы. Возле ложа стояла бронзовая чаша на высокой подставке, над которой вился ароматный дымок тончайших благовоний. Благовонный аромат висел в опочивальне, перебивая запах сушеной полыни, пучки которой были развешаны по углам и у дверей в качестве оберега от злых духов.

Восточные благовония доставляли на Русь греческие и арабские купцы. Если в Новгороде мода на эти изысканные ароматы еще не прижилась среди тамошней знати, то киевские бояре и их жены уже давно пользовались в быту различными благовониями.

Вдове Ярополка было двадцать восемь лет. Это была женщина неотразимой, невиданной среди славян красоты. Святослав Игоревич привез Юлию в Киев после первого похода на Балканы. Воины Святослава разграбили женский монастырь близ города Плиски, угнав в неволю всех молодых монахинь. Гречанка Юлия, как самая красивая из пленниц, досталась Святославу Игоревичу, который подарил ее своему старшему сыну Ярополку. В ту пору Ярополку еще не было и тринадцати лет. Влюбившись по уши в прекрасную гречанку, которая была старше его на шесть лет, Ярополк женился на Юлии, едва его воинственный отец ушел во второй поход к Дунаю. За девять лет супружеской жизни с Ярополком Юлия родила двоих дочерей, которые умерли еще во младенчестве. Смерть Ярополка Юлия перенесла на удивление спокойно. Несмотря на южную кровь, гречанка Юлия не обладала ни взрывным темпераментом, ни склонностью к истерикам.

Прежде чем прикрыть обнаженную грудь спящей Юлии краем одеяла, Добрыня невольно задержал на ней свой взгляд. Эта совершенная по форме упругая белая грудь с розовыми круглыми сосками восхитила его, наполнив жарким волнением потаенные глубины его души. «До чего же прелестна эта гречаночка! До чего соблазнительна! — промелькнуло в голове у Добрыни. — Не зря Владимир присох к ней, как заколдованный. Такая красавица кого угодно с ума сведет!»

Осторожно растолкав Владимира, Добрыня молчаливым жестом повелел ему встать с ложа так, чтобы не разбудить спящую Юлию. Уведя племянника в соседнюю комнату, Добрыня заставил его умыться над ушатом с колодезной водой. Затем Добрыня велел Владимиру облачиться в багряную княжескую свитку с длинными рукавами и круглым воротом. Облегая крепкий стан Владимира, длинная неприталенная свитка доходила ему почти до пят.

Усадив Владимира на стул, Добрыня принялся заботливо причесывать костяным гребнем его спутанные после сна густые вихры.

— Ну вот, племяш, теперь ты с виду истый князь, а не рохля заспанный, — молвил при этом Добрыня. — Я давно хотел тебе сказать, дружок, что внешне ты шибко стал на отца своего походить. В детские-то годы свои ты больше на мать смахивал, племяш, но с возмужанием отцовская стать стала проступать в тебе все более явственно. Гляжу я на тебя, племяш, и вижу перед собой молодого Святослава Игоревича. — Добрыня отступил от Владимира на два шага, взирая на него с неким восхищением во взоре. — И не токмо я, но все старые дружинники твоего отца так говорят.

Владимир глядел на дядю с легким недоумением, старательно борясь с зевотой. Эта заботливая приветливость Добрыни слегка настораживала Владимира, который еще дулся на дядю за вчерашнюю оплеуху и словесную взбучку.

— Отец твой к красе женской был равнодушен, зато в рати он был неодолим и неудержим, — с неким назиданием в голосе продолжил Добрыня, опустившись на скамью. — Все недруги Руси твоим отцом были биты. Хазарский каганат был разорен дотла полками Святослава Игоревича. Вот так-то, племяш.

— Почто же тогда печенеги смогли убить моего отца, когда он возвращался с добычей из Болгарии? — сказал Владимир. — Выходит, хан Куря превзошел в доблести моего отца, так?

— Хан Куря — это подлое отродье рода человеческого! — резко вымолвил Добрыня, а его синие глаза сверкнули стальным блеском. — Куря держал Киев в осаде, когда Святослав Игоревич воевал в Болгарии. Внезапно нагрянувшее войско Святослава разбило вдрызг печенежскую орду у Микулина брода. Куря в той битве лишился глаза и остался жив токмо по милости Святослава. Понимая, что в открытом сражении ему не одолеть Святославову дружину, Куря выждал, когда поредевшие русские полки возвращались домой речным путем после трудной войны с ромеями. У Днепровских порогов печенеги напали на русскую рать. Воинов у Святослава было мало, к тому же ратники растянулись на волоке длинной вереницей, перетаскивая по суше тяжелые ладьи. Несмотря на численный перевес и внезапное нападение, печенеги не смогли уничтожить русское войско. Русичи мечами и копьями проложили себе дорогу к спасительной воде, столкнули ладьи в Днепр и продолжили путь к Киеву. Князь Святослав сложил голову в той злополучной сече, ибо он не прятался за спины своих дружинников, а был впереди, как всегда. — Добрыня помолчал и добавил, сурово взирая на Владимира: — Тебе, племяш, предстоит отомстить Куре за смерть своего отца. В семнадцать-то лет твой отец уже был воином хоть куда, а ты о ратной славе и не помышляешь совсем, все за женскими юбками гоняешься. Не дело это, племяш. Ты же князь киевский, а не повеса какой-нибудь, который живет лишь в свое удовольствие.

Затем Добрыня принялся незлобливо укорять Владимира за то, что тот полагается лишь на советы воеводы Блуда, а всех прочих советников отстранил от себя.

— Ты сам оставил Блуда в Киеве, велев ему быть моей правой рукой, — недовольно заметил дяде Владимир. — Блуд всех имовитых киевлян знает как облупленных, любые козни местных бояр распутать может, у Блуда повсюду глаза и уши, поэтому Блуд и пользуется моим особым расположением. Все прочие советники токмо меж собой грызутся, всяк сам себя хвалит, а других хулит. Не доверяю я им, дядя.

Добрыня подсел поближе к Владимиру и заговорил с ним о делах насущных, чуть понизив голос.

— Поговорим, племяш, начистоту, — молвил Добрыня, глядя в глаза Владимиру. — Хоть ты и сидишь в Киеве на троне отца своего, но надежной опоры здесь у тебя нет. Бояре киевские кланяются тебе, покуда новгородцы и варяги трон твой стерегут. Варяги в тягость киевлянам, а ты, племяш, для местной знати — сын рабыни, отнявший трон у Ярополка, переступив через его кровь.

— Ярополк был убит по твоему приказу, дядя, — сердито воскликнул Владимир, вскочив со стула. — Я не желал смерти Ярополку. Я послал своих людей, чтобы они встретили Ярополка на пути из Родни и доставили его ко мне целого и невредимого. Однако подлые варяги, повинуясь тебе, дядя, закололи Ярополка мечами, едва он ступил под своды этого терема.

— Признаю, племяш, на мне кровь Ярополка, — покивал Добрыня. — Но это дела не меняет. Не люб ты киевлянам, Владимир. Вот что плохо. Покуда за тобой сила, ты можешь разговаривать с киевлянами властно и свысока. Однако трон зашатается под тобой, как только новгородцы и чудские князья вернутся к себе домой, как это уже сделали отряды кривичей.

Нахмурив брови, Владимир медленно подошел к узкому окну и глянул через голубые, желтые и зеленые стеклянные квадратные ячейки на широкий теремной двор, мощенный камнем.

— Как же быть, дядюшка? — проговорил Владимир, не глядя на Добрыню. — Блуд мне о том же втихомолку толкует.

— Как уйдут новгородцы в свой северный край, у нас с тобой, племяш, останется одна надежная опора — варяжская дружина, — ответил Добрыня. — Не считая моих гридней и людей воеводы Блуда.

— Не доверяю я варягам, — негромко обронил Владимир. — Польстившись на злато, варяги убили Ярополка, они и меня могут зарезать ради злата-серебра. У киевских бояр сокровищ много, а неприязни ко мне еще больше…

— Не робей, племяш, — ободряюще сказал Добрыня. — Ты женат на дочери Стюрбьерна Старки, никто из варягов не посмеет поднять на тебя руку.

— В самом деле? — Владимир повернулся к дяде лицом. По нему было видно, что он и впрямь обеспокоен своим будущим.

— Верь мне, племяш, — продолжил Добрыня. — Алова для тебя — самый надежный оберег. Тебе бы не разлучаться с Аловой ни днем, ни ночью, так нет же! У тебя либо Юлия на уме, либо Рогнеда, либо дочь чудского князя Пуркеша. Про Алову ты, дурень, и не вспоминаешь. Ты хоть одну ночь провел с Аловой, поселившись в Киеве?

Владимир опустил глаза и отрицательно помотал головой.

— Алова же слишком юна, — оправдываясь, пробормотал он, — ей всего-то четырнадцать лет. Тора наказывала мне сразу после свадьбы, чтобы я не трогал Алову хотя бы год-два. Мне даже мыться в бане вместе с Аловой было запрещено.

— Полно, племяш, — улыбнулся Добрыня. — Все эти запреты остались в прошлом. Ныне Тора сама спрашивает у меня, когда же наконец ее дочь родит дитя от князя Владимира. Смекаешь?

Владимир молча кивнул, встретившись глазами с Добрыней.

— Запомни, племяш, — промолвил Добрыня, усадив Владимира рядом с собой на скамью. — Ты сидишь на златокованом столе киевском между лисой и волком. Лиса — это воевода Блуд, который дарит тебе подарки, толкает тебя в объятия наложниц, обволакивает тебя лестью, а сам потихоньку забирает власть в свои руки. Говорит Блуд складно, улыбается льстиво, а что у него в помыслах, неведомо. Волк — это конунг Стюрбьерн Старки. С этим шутки плохи, племяш. Волка приручить невозможно. Стюрбьерн служит тебе ради счастья своей дочери. Стоит Стюрбьерну заподозрить, что ты брезгуешь его дочерью, как этот головорез превратится в твоего злейшего недруга. Стюрбьерн Старки и его жена хотят видеть свою дочь княгиней киевской, а ее сыновей — твоими законными наследниками. Помни об этом, племяш. — Добрыня слегка похлопал Владимира по широкому плечу. — И впредь оказывай Алове больше нежности и внимания, дабы у всех вокруг сложилось впечатление, что именно она царит в твоем сердце. Уразумел?

— Уразумел, дядя, — ответил Владимир без особой радости в голосе.

Глава вторая

Мать и дочь

— Похоже, слух о том, что гречанка Юлия родила сына не от Владимира, не ложный, госпожа, — негромко промолвила Бера, переступив порог светлицы. — Повитуха прямо заявила мне об этом, и теремные челядинки о том же шепчутся.

— Дверь плотнее притвори, — бросила Тора своей преданной служанке.

Сидя за столом, Тора перебирала украшения из янтаря, доставая их одно за другим из небольшой кипарисовой шкатулки. Она тут же прекратила это занятие, едва пред ней предстала Бера.

Закрыв поплотнее буковую дверь с медным кольцом вместо ручки, Бера приблизилась к столу и опустилась на стул, повинуясь молчаливому жесту своей властной госпожи.

— Повитуха поведала мне, что Юлия сошлась с Владимиром на ложе, уже будучи беременной от Ярополка, — заговорила Бера таинственным полушепотом. — Юлия всем говорит, что отец ее ребенка — князь Владимир. Юлия хочет опутать своими чарами юного Владимира, дабы он сделал ее законной женой. А сына своего Юлия желает видеть наследником князя Владимира. Повитухе Юлия обещала щедрую награду за молчание, но мне удалось-таки разговорить эту женщину, подпоив ее вином.

— Далеко метит эта смазливая гречанка, очень далеко! — обронила Тора с каким-то зловещим оттенком в голосе. — Одного Юлия уже добилась — ей удалось вскружить голову Владимиру.

— Может, подсыпать Юлии яду? — Бера выразительно глянула в глаза Торе. — У меня имеется неплохое смертоносное зелье.

— Нет. — Тора отрицательно покачала головой в роскошном уборе из уложенных венцом длинных кос. — Юлия трапезничает с Владимиром, который зачастую пьет с гречанкой из одной чаши. Я сама это видела. Убрать Юлию нужно каким-нибудь другим способом. Подумай над этим. — Тора многозначительно взглянула на верную служанку. — И ни с кем не советуйся об этом!

Бера понимающе закивала головой, повязанной белым платком.

Киевский терем, где поселились Добрыня и Владимир вместе с челядью и дружиной, был выстроен еще Игорем Старым, дедом Владимира. Это было огромное двухъярусное здание, возведенное на каменном фундаменте. Нижний этаж терема был выстроен из дубовых бревен, верхний этаж был сложен из бревен сосновых. На стропила и тесовую крышу были использованы березовые брусья и доски. Терем изначально возводился как княжеская цитадель, поэтому в нижнем ярусе оконных проемов не было вовсе, а узкие окна верхнего яруса более напоминали бойницы. Под потемневшими от времени сводами этого терема когда-то звучал голос княгини Ольги, здесь же некогда пировали дружинники Святослава Игоревича после победоносных походов на Волгу, Кавказ и Дон. Какое-то время в этих хоромах хозяйничал Ярополк Святославич, не совершивший ничего примечательного, кроме убийства своего родного брата Олега. В этом же тереме Ярополк встретил и свою внезапную смерть от мечей наемных варягов, пришедших в Киев вместе с Добрыней и Владимиром Святославичем.

Княжеский терем был обнесен высоким частоколом, в котором имелись ворота, выходившие на широкую Теремную улицу, ведущую к Княжеским крепостным воротам. Почти вплотную к княжеским хоромам примыкали терема бояр Гробоя и Каницара. Первого уже не было в живых, а его сын Владислав княжил в далекой Тмутаракани. Родные сестры Владислава поспешили уехать к нему в Тмутаракань благодаря попустительству воеводы Блуда. Подался в Тмутаракань и боярин Каницар, женатый на Бориславе, старшей из дочерей Гробоя. Опустевшие боярские терема Добрыня забрал себе, разместив в доме Каницара варяжскую дружину, а в доме Гробоя — своего тестя Туровида и всех имовитых новгородских дружинников.

В соседнем переулке стоял терем Улеба, сводного брата Святослава Игоревича, погибшего в Болгарии. Поскольку законный владелец этого дома Регнвальд, сын Улеба, ныне пребывал на острове Готланд, унаследовав землю своих предков по материнской линии, поэтому Улебов терем тоже перешел во владение Добрыни и князя Владимира. В этом тереме Владимир поселил гречанку Юлию, дабы она не попадалась на глаза ревнивой Рогнеде и мстительной Торе. От повседневных хлопот и государственных забот Владимир обычно укрывался в Улебовом тереме, проводя время с милой его сердцу красавицей Юлией. Владимир и ночевал чаще всего здесь, обуянный ненасытной страстью к опытной в интимных ласках Юлии.

Алова и ее мать Тора проживали в тереме боярина Ивора, которого уже не было в живых. Предки Ивора были родом из Скандинавии. Гуннар, сын Ивора, оказался в числе тех дружинников покойного Ярополка Святославича, которые ушли из Киева на чужбину, не желая служить Владимиру Святославичу. Иворов терем оборотистый Добрыня всенародно объявил собственностью князя Владимира, как и прочие дома, некогда принадлежавшие Ярополковым боярам, бежавшим из Киева.

Однажды утром в Иворовом тереме появился чашник Рацлав, объявивший Торе, что князь Владимир с сего дня желает постоянно делить с ее дочерью постель и стол. Обрадованная Тора мигом сообразила, что к такому решению князя Владимира, скорее всего, подтолкнул Добрыня, поговоривший с племянником по-родственному с глазу на глаз. Рацлав был не боярского рода, отец его был из смердов, а мать холопкой. Добрыня приблизил Рацлава к себе, обратив внимание на его добросовестность, сообразительность и равнодушие к хмельному питью. Рацлав состоял виночерпием при князе Владимире, но всем вокруг было понятно, что в первую очередь сноровистый Рацлав является глазами и ушами Добрыни, который часто отлучается из Киева по разным неотложным делам. Зачастую просители из числа киевлян обращались со своими просьбами не к Владимиру, а к Рацлаву, зная, что тот пользуется доверием всесильного Добрыни.

* * *

К этой встрече с князем Владимиром Алову готовили с особой тщательностью. Алова сидела на стуле в тонкой исподней сорочице, а ее длинные белокурые волосы расчесывали костяными гребнями две молодые служанки. Тора вынимала из большого открытого сундука платья, плащи и покрывала одно за другим, придирчиво рассматривая каждое из одеяний. При этом Тора поглядывала на дочь, сидящую на стуле с равнодушным видом, мысленно представляя ее то в одном наряде, то в другом.

— Нет, это не годится, — бормотала Тора себе под нос. — И это тоже. Все это как-то мрачновато смотрится, нужно что-то посветлее и понаряднее.

— Сколько хлопот и суеты, о боги! — негромко ворчала Бера, принимая из рук своей госпожи не приглянувшиеся той наряды и небрежно бросая их на кровать. — Как будто князь Владимир станет любоваться одеянием Аловы, ее прической и подстриженными ногтями. Этот похотливый юнец прежде всего потащит Алову в постель, чтобы наконец-то лишить ее девственности. Ни на что иное этот мальчишка не способен, видят боги.

— Придержи-ка язык, голубушка! — Тора взглянула на Беру, строго сдвинув брови. Неприметным кивком Тора указала Бере на свою дочь, погруженную в отрешенную задумчивость.

— Не пойму я тебя, госпожа, — смело возразила Бера. — То ты велишь мне обучать Алову умению завлекать мужчину кокетливыми взглядами и игривыми улыбками, даже тому, как быстрее подготовить к соитию мужской детородный отросток. То вдруг запрещаешь мне вслух говорить о том, о чем твоя дочь и так уже все знает.

— Мы собираемся трапезничать с князем Владимиром, поэтому все намеки на постель сейчас неуместны, — сказала Тора, продолжая перебирать платья и накидки. — Раздвигать ноги перед супругом Алове придется ночью. Днем же ей надлежит произвести благоприятное впечатление на Владимира своим остроумием и разумными замечаниями по любому поводу. Ежели Владимир пожелает послушать пение Аловы, то и в этом случае она не должна стушеваться. Алова непременно должна очаровать Владимира своим пением и игрой на лютне.

Бера в душе сильно недолюбливала князя Владимира именно из-за его чрезмерной похотливости. Она не стала и дальше возражать своей госпоже, подавив раздраженный вздох.

Наконец Тора выбрала для дочери длинное льняное платье белого цвета с узорами в виде голубых васильков на рукавах, у ворота и по нижнему краю. Это платье подарила Алове Мечислава, жена Добрыни. Это было еще в Новгороде два года тому назад. Алова до сего случая не наряжалась в это платье, поскольку оно было ей немного великовато. Теперь же подаренный Мечиславой наряд оказался Алове как раз по росту. Алова за прошедшие два года заметно вытянулась вверх и стала чуть шире в бедрах.

— Вот и подарок Мечиславы пригодился, — промолвила Тора, с довольной улыбкой оглядывая дочь с головы до ног, заставляя ее покружиться на месте. — Это платье тебе к лицу, моя девочка. Ты в нем как белая лебедушка. И длинные косы тебя очень красят!

Тора на мгновение прижала Алову к себе, запечатлев поцелуй на ее нежной румяной щеке.

— Почто служанки собирают все мои вещи? Разве я уже не вернусь сюда? — Алова с беспокойством посмотрела на мать.

— Да, милая, сюда ты не вернешься. — Тора мягко обняла дочь за плечи. — Отныне ты будешь жить в княжеском тереме вместе с князем Владимиром, ведь он является твоим мужем.

— Почто ты отдаешь меня Владимиру лишь сейчас, ведь я стала его женой еще два года тому назад? — Алова недовольно передернула плечами. — Скажи прямо, что я тебе надоела. Ты любишь Буи сильнее, чем меня. — Алова вскинула на мать свои голубые глаза, полные обиды.

— Ты уже выросла, моя милая, — с грустью в голосе произнесла Тора, ласково погладив дочь по голове. — И как бы сильно я ни любила тебя, наше расставание неизбежно. Отныне о тебе будет заботиться твой муж.

Печальные глаза Аловы наполнились слезами, ей так не хотелось расставаться с матерью! Алова крепко-крепко обняла мать, с которой она была уже почти одного роста.

— Пора, голубицы! — безрадостным тоном напомнила о себе Бера. — Солнце уже высоко. Князь Владимир небось уже заждался нас.

Узнав, что мать и Бера будут с ней на этой утренней трапезе в княжеском тереме, Алова немного повеселела. За прошедший год Алова виделась с Владимиром всего раза три, эти встречи были так мимолетны, что не пробудили в Алове никаких приятных впечатлений. Теперь же Алове предстояло видеть Владимира ежедневно и даже делить с ним ложе. От этих мыслей Алову охватывал сильный трепет, словно ей предстояло трудное испытание, которое заведомо ей не по плечу.

Сотрапезниками князя Владимира в это осеннее дождливое утро стали его дядя Добрыня, воевода Блуд, Тора с дочерью Аловой и варяжский конунг Стюрбьерн Старки, супруг Торы.

За два года, проведенные на Руси, Алова научилась говорить по-русски без малейшего акцента, в отличие от своих родителей, которым язык восточных славян давался с большим трудом. Владимира и Алову намеренно посадили за столом рядышком, как супругов. По левую руку от Аловы сидела ее мать, по правую руку от Владимира отец Аловы. Напротив Владимира и Аловы сидели Добрыня и Блуд.

Добрыня, поддерживая разговор за столом, намеренно старался втянуть в него и Владимира с Аловой. В этом Добрыне помогала Тора, которая всячески ободряла смущавшуюся дочь, то слегка приобнимая ее сзади за талию, то незаметно поглаживая под столом ее колено. Владимир тоже чувствовал себя поначалу неловко, поскольку Добрыня настоял на том, чтобы он при всех поцеловал Алову в уста, как любящий муж. Владимир повиновался дяде, но от смущения так неловко поцеловал Алову в ее несмелые розовые уста, что этим вызвал смех у Стюрбьерна Старки. Развязный конунг стал сразу налегать на пиво и хмельной мед, хмель развязал ему язык. Из уст опьяневшего Стюрбьерна Старки так и сыпались скабрезные шутки и грубые словечки, вгонявшие в краску Владимира и еще больше Алову.

По недовольному лицу Торы было видно, как ее гложат досада и сожаление, что Стюрбьерн Старки в очередной раз выказал Владимиру и Добрыне свою грубую неотесанную натуру.

Алова произвела на Владимира приятное впечатление не только своей внешней прелестью, но и тем, как она свободно изъясняется по-русски, как находчиво и умно отвечает на вопросы Блуда и Добрыни. Владимир поразился довольно широким познаниям Аловы в географии и в знании различных легенд не только варяжских, но и славянских. В глазах этой четырнадцатилетней дочери свейского конунга Владимир узрел недетскую серьезность и задумчивость.

После завтрака, оставшись с Аловой наедине, Владимир спросил у нее, откуда ей известно про земли, лежащие к югу и западу от Руси, про обычаи ромеев и болгар, о древних сказаниях русов…

Алова призналась Владимиру, что все это она узнала от своего брата Буи, который прилежно посещает занятия книжника Силуяна. Буи же обучил Алову читать и писать не только по-славянски, но и по-гречески.

— Хотя, если честно, греческий язык дается мне труднее, чем русский, — со смущенной улыбкой сказала Алова, не смея отнять у Владимира свою белую тонкую ручку.

— Греческий язык мне тоже никак не лезет в голову, будь он неладен! — невольно вырвалось у Владимира. — Дядя же упрямо настаивает, чтобы я выучил язык ромеев назубок, мол, это мне в жизни пригодится. Зачем мне это? — Владимир сердито пожал плечами. — Воевать с ромеями, как это делал мой отец, я не собираюсь.

Алова сочувственно покачала головой, подняв глаза на Владимира.

Задумчивая чистота этих светло-голубых глаз вдруг внушила Владимиру чувство, что он должен стать опорой и защитой для Аловы, такой юной и непорочной.

От волнения у Владимира вспотели ладони, и он выпустил тонкую кисть Аловы из своих рук. Они стояли под деревянной крышей на теремной террасе второго этажа, отсюда вели двери в трапезную и лестничный спуск во двор.

— Хочешь посмотреть моих лошадей? — спросил Владимир. И горделиво добавил: — У меня их целая дюжина! Все как на подбор!

Алова молча кивнула.

Взяв Алову за руку, Владимир помог ей спуститься по крутым ступеням деревянной лестницы на каменное покрытие двора. Другой рукой Алова приподнимала спереди край своего длинного платья, чтобы не наступить на него. При этом Алове приходилось наклонять голову вперед, от чего ее длинные белокурые косы, свесившись вниз, ударялись своими пушистыми концами о перила лестницы. Холодный ветер, налетавший порывами, трепал плащ на плечах у Владимира.

Под струями пронизывающего ветра льняная ткань платья плотно облегала стройную фигурку Аловы с гибкой талией и уже явственно обозначившейся небольшой грудью. Владимир, незаметно разглядывая Алову, не мог не восхититься ее белой нежной шеей, соблазнительными линиями ее бедер, проступавшими сквозь длинные складки платья. Алова показалась Владимиру воздушной и пленительной, словно фея-диса, выпорхнувшая из какого-нибудь варяжского сказания.

На полуденную трапезу в княжеский терем неизменно приглашались только воеводы и старшие дружинники, женщин там не было, поскольку обеденное застолье у князя Владимира более походило на совещание по разным важным делам. Такой порядок завел Добрыня, желавший таким способом приобщить Владимира к обсуждению и решению государственных дел. Добрыне не нравилось то, что его возмужавший племянник постоянно отлынивает от насущных забот, перекладывая все это на плечи советников вроде Блуда.

Однако в этот день советники князя Владимира сели обедать в гриднице без него. Князь Владимир пожелал разделить полуденную трапезу лишь с одной Аловой. Добрыня был доволен тем, что юная Алова сумела завлечь его племянника в сети своего очарования. Торжествовала и Тора, которая самым тщательным образом надоумила свою смышленую дочь, как ей вести себя при Владимире, оставаясь с ним наедине, как понравиться ему.

Владимир очень нравился Алове. Он был статен и довольно высок ростом, в чертах его лица явственно проступала мужественная красота, которая подчеркивалась высоким лбом, прямым носом, большими синими глазами, густыми, чуть вьющимися волосами и легким светлым пушком над верхней губой и на подбородке. Алова очень страдала в душе, будучи женой Владимира и пребывая в разлуке с ним. Алове было известно от матери и служанок, что Владимир еще до вокняжения в Киеве женился на полоцкой княжне Рогнеде и на Альве, дочери чудского князя Пуркеша. Обе новые жены Владимира были гораздо старше Аловы, их созревшая девичья красота встала непреодолимым заслоном между Аловой и Владимиром. Затем Владимир увлекся вдовой убитого Ярополка гречанкой Юлией, красота которой заслонила от него всех прочих женщин.

И вот наконец-то Алова достигла того цветущего возраста, когда ее лицо и фигура обретают притягательность для мужских глаз. Понимая, что ей все равно не сравниться красотой с гречанкой Юлией, а телесной статью с Рогнедой, Алова пустила в ход те чары и уловки в общении с Владимиром, которым надоумили ее мать и служанка Бера. Общаясь с Владимиром целый день, Алова не осыпала его лестью, не заигрывала с ним, в отличие от Юлии и Альвы. О чем бы ни заводил речь Владимир в беседе с Аловой, она была сведуща во всем. Алова не просто поддерживала разговор, но сама могла сообщить Владимиру немало интересного и о лечении лошадей, и о заморском оружии, и о водяных духах, и об охоте на перелетных птиц… Владимир и вовсе пришел в восторг, когда Алова взяла в руки лук и трижды попала в цель с дальнего расстояния. Самому же Владимиру ни разу не удалось попасть стрелой в голову соломенного чучела.

К концу дня Владимир уже смотрел на Алову без зазнайства и снисходительности. Он и представить не мог, что эта хрупкая на вид четырнадцатилетняя девочка так ловко скачет верхом, так метко бьет из лука и так здраво умеет рассуждать.

Вечером после ужина Тора, расставаясь с Аловой у дверей княжеской опочивальни, негромко промолвила:

— Ты — княгиня киевская. Ты должна родить Владимиру наследника.

Погладив дочь по длинным распущенным волосам, Тора удалилась, освещая себе путь масляной лампой в темных переходах древнего терема.

* * *

Алова лежала на кровати, укрытая одеялом из заячьих шкурок, опираясь спиной на высоко уложенные подушки. В ложнице было сумрачно и прохладно, непротопленная печь-каменка была холодна. Единственный масляный светильник на полке в углу озарял желтоватым светом лишь половину спальни. За дубовыми колоннами, поддерживающими потолочные балки, и у входной двери скопился густой мрак.

Владимир, вошедший в спальню с горящей лампой в руке, невольно замер на месте при виде Аловы, ожидающей его на постели. Прекрасные глаза Аловы таинственно блестели, в ее взгляде было что-то зовущее и завораживающее. Распущенные по плечам светлые волосы придавали Алове облик юной русалки.

— Ты еще не спишь? — проговорил Владимир, поставив лампу на подставку возле одной из колонн и приблизившись к кровати. Он пожирал Алову восхищенными глазами.

— Без тебя мне не спится, милый, — чуть слышно промолвила Алова, глядя прямо в глаза Владимиру.

В следующий миг Алова откинула с себя одеяло, явив изумленному взору Владимира свою наготу. От неожиданности Владимир слегка растерялся. Он был уверен, что ему самому придется раздевать застенчивую Алову, и, возможно, в полной темноте. Днем Алова всякий раз краснела от смущения, если рука Владимира ненароком или намеренно касалась ее руки. И вдруг такое с ее стороны!

На фоне светло-бежевой простыни нагое тело Аловы показалось Владимиру ослепительно белым, отливающим какой-то необыкновенной чистотой. Алова лежала, чуть повернувшись на бок и опираясь на согнутую в локте правую руку, а ее левая рука покоилась на изгибе бедра. Взгляд Аловы, казалось, говорил: «Я твоя жена, князь. Ты волен взять меня прямо сейчас. Я готова отдаться тебе».

Владимир, переполняемый вожделением, принялся лихорадочно стаскивать с себя сапоги, порты и длинную льняную рубаху. К своим семнадцати годам Владимир уже познал в постели немало женщин, свободных и рабынь, в интимных делах он был сноровист и неутомим, как молодой жеребец. Здесь, в Киеве, в отсутствие Добрыни и благодаря сводничеству воеводы Блуда Владимиру доводилось затаскивать к себе на ложе и замужних боярынь, и незамужних девиц. За полтора года княжения в Киеве Владимир успел перевидать не один десяток обнаженных женщин, многие из которых сами охотно шли к нему в объятия. Но ни одна из этих случайных любовниц не могла сравниться с Аловой телесной свежестью и белизной, шелковистостью волос и волнительной глубиной взгляда.

Избавившись от одежд, Владимир резво запрыгнул в постель и вдавил Алову в мягкие подушки, впившись своими жадными губами в ее розовые нежные уста. Чувствуя, что Владимир устраивается на ней сверху, Алова развела бедра широко в стороны, приняв в свое девственное лоно затвердевший мужской жезл. Боль, пронзившая Алову, заставила ее закусить губу, чтобы не проронить ни звука. Следуя советам Беры, Алова постаралась слиться с сильными ритмичными телодвижениями Владимира, дабы его детородный орган проникал как можно глубже в ее чрево, источающее на простынь капли теплой девственной крови.

Наконец Владимир с блаженным стоном уронил голову на подушку, по которой разметались белокурые волосы его юной варяжской жены. Вот Владимир приподнялся и поцеловал Алову в губы. Его румяное лицо, полное умиротворения и неги, показалось Алове самым прекрасным на свете. Алове захотелось плакать, но не от боли или стыда, а от счастья. Теперь она будет неразлучна с Владимиром, и у них вскорости родится сын-наследник.

Внезапно из уст Владимира вырвался удивленный возглас. Вытянув руку, он снял со спинки кровати небольшую куклу размером чуть больше ладони. Кукла была связана из белой шерсти очень искусно, на ней было клетчатое платьице, какие носят скандинавские женщины. На продолговатом лице куклы блестели глаза из синих стеклянных бусин, ее волосы из конопляных волокон были заплетены в две короткие косички. У куклы был маленький нос и огромный красный рот.

— Откуда это здесь? — Сидя на смятом одеяле, Владимир показал игрушку Алове.

— Это моя кукла, — сказала Алова, усаживаясь напротив Владимира и прислонясь обнаженным плечом к спинке кровати. — Эта кукла всегда со мной. Она моя подруга и хранительница. Ее зовут Фледа. Она все видит и слышит, все понимает.

— А, — усмехнулся Владимир, посмотрев на Алову как на ребенка. — Главное достоинство этой подружки то, что она всегда молчит и не просит пищи. Не так ли?

— Не так, — ответила Алова, взглянув на Владимира серьезными глазами. — Фледа умеет разговаривать, но беседует она только со мной и больше ни с кем. Эту куклу мне подарила бабушка как оберег. Фледа хранит меня от болезней и несчастий. Всякий, кто меня обидит, будет жестоко наказан Фледой.

— Даже так? — Владимир рассмеялся, удивленно вскинув брови. — Что же может сделать такая маленькая куколка против, скажем, здоровенного мужчины?

— Все, что угодно, — с тем же серьезным видом промолвила Алова, взяв куклу из рук Владимира. — Зря ты смеешься, милый. Фледу смастерила черная колдунья, наделив ее волшебной силой. Черная колдунья подарила эту куклу моей бабушке, когда той было девять лет. Не один раз Фледа помогла моей бабушке избежать несчастья, а однажды даже спасла ее от смерти. Незадолго до своей кончины бабушка подарила Фледу мне.

— У меня тоже был деревянный конь, на котором я любил ездить верхом, когда мне было лет пять или шесть, — зевая, сказал Владимир. — Я оставил того деревянного коня в Вышгороде, как и все прочие игрушки, выехав на княжение в Новгород. В восемь лет я стал князем, с той поры мне не до игрушек. Вот так-то, лада моя. — Владимир легонько погладил Алову по щеке с видом эдакого превосходства, так взрослые люди ласкают маленьких детей. — А для тебя, как видно, детство еще не кончилось, милая. Спрячь эту куклу куда-нибудь в сундук. Отныне я буду твоим защитником от любых напастей. — Владимир горделиво ударил себя в грудь кулаком.

Глава третья

Бужане

Едва землю укрыло белым покрывалом из пушистого первого снега, в Киеве объявились послы из племени бужан. Это большое славянское племя издавна проживало в верховьях Южного Буга, соседствуя на западе с волынянами, а на востоке с древлянами. Когда-то бужане входили в союз польских племен, созданный легендарным вождем Кракусем, основавшим город Краков. После смерти Кракуся единство польских племен распалось под ударами воинственных пруссов и ятвягов. Особенно много тяжких испытаний выпало на долю бужан, которые изначально обитали по берегам Западного Буга, соседствуя непосредственно с ятвягами. Спасаясь от поголовного истребления, бужане ушли на юг, осев в верховьях Южного Буга и вытеснив отсюда племя уличей. Киевские князья много раз воевали с бужанами, начиная с Олега Вещего, но покорить бужан удалось только Святославу, сыну княгини Ольги.

После смерти Святослава бужане признавали власть его сына Ярополка, но при этом доставляли дань в Киев в гораздо меньших размерах. С вокняжением в Киеве юного Владимира Святославича бужане и вовсе отказались платить дань, последовав примеру волынян, древлян, вятичей и радимичей. Добрыня, укрепляя власть своего племянника, в первую очередь привел к покорности древлян и Чернигов как ближайших соседей Киева. Затем Добрыня помог дреговичам разбить досаждающих им ятвягов. Собирался Добрыня по весне и в поход на бужан, но неожиданно бужане сами пожаловали в Киев.

Посольство бужан состояло из девяти человек, степенных и длиннобородых. Возглавлял послов боярин Смилг, который выделялся еще и тем, что имел черную бороду и темные волосы. Все прочие послы были русоволосые и светлобородые.

Владимиру уже доводилось встречать, сидя на троне, послов от тех славянских племен, которые признавали власть Киева и исправно платили дань. Для Владимира это было самым приятным и необременительным занятием — принимать подарки и изъявления покорности от посланцев дальних и ближних племен.

Вот и на этот раз Владимир восседал на отцовском и дедовском троне из мореного дуба, украшенном грубой резьбой, с любопытством разглядывая бужан, их длинные одеяния из шерстяных тканей, мохнатые плащи, высокие легкие сапоги из оленьих шкур, сшитые мехом внутрь и обтянутые узкими кожаными ремнями крест-накрест.

Желая сделать приятное Алове, Владимир усадил ее рядом с собой на другой трон чуть меньших размеров и с более низкой спинкой. Для такого случая Владимир облачился в длинную греческую тунику-далматику из плотного узорчатого шелка и пурпурную мантию-палудаментум, расшитую узорами из золотых ниток в виде лавровых листьев. На его тщательно причесанной голове красовалась золотая корона с рубинами и изумрудами, доставленная в Киев из Болгарии дружинниками его отца.

Алова тоже была наряжена в роскошные греческие одежды. На ней были надеты две шелковые столы, нижняя покороче, верхняя подлиннее. У верхней столы, декорированной богатым разноцветным шитьем, подол спереди имел диагональный срез, дабы была видна нижняя туника, также расшитая узорами. На ногах у Аловы были узконосые кожаные шлепанцы-пантофли. Голова Аловы была покрыта тончайшим воздушным покрывалом-мафорием, придавленным сверху тяжелой золотой диадемой с подвесками из драгоценных камней. Длинные светлые косы Аловы свешивались ей на грудь, в них были вплетены ожерелья из речного жемчуга.

Алова была очень мила и нарядна. Владимиру было приятно сидеть рядом с ней под взорами своей многочисленной свиты. Единственное, что внутренне раздражало Владимира, — это кукла-оберег, которую Алова незаметно пронесла в тронный зал и теперь держала в руке. Владимир заметил улыбки на лицах киевских бояр и воевод, заметил он и то, как переглядываются между собой послы, стараясь не улыбаться при виде куклы в руках у киевской княгини.

«Служанки так старались, наряжая Алову, желая сделать ее хоть чуточку постарше своих лет, а эта глупышка разом все испортила, прихватив с собой куклу! — мысленно негодовал Владимир. — Бужане могут подумать, что я играю в куклы со своей юной женой».

Из приближенных Владимира лишь двое не утратили своей серьезности, увидев куклу на коленях у Аловы. Это были Добрыня и Стюрбьерн Старки.

Отвесив низкий поклон князю Владимиру и его супруге, послы разложили на ковре перед троном свои дары: связки мехов, кинжалы в медных ножнах с рукоятями из оленьего рога, бронзовый поднос с серебряными украшениями, большую серебряную круговую чашу с тонким чеканным узором.

Боярин Смилг, обращаясь к Владимиру, стал жаловаться на польского князя Мешко, который пообещал защищать земли бужан от вторжений литовцев и ятвягов за определенную ежегодную мзду. Три года бужане выплачивали Мешко по белке с дыма, но когда ятвяги опять вторглись к ним и угнали в неволю около трех сотен человек, то от поляков не пришло никакой подмоги. Однако более всего бужан возмутили двоедушие князя Мешко и его алчность. Почти всех пленников, захваченных на Южном Буге, ятвяги угнали в Польшу и продали там. За молодых женщин и юных отроков поляки щедро заплатили ятвягам. При этой сделке присутствовал и князь Мешко, который ради этого пришел со своей дружиной в город Плоцк, куда ятвяги пригнали славянский полон. Одному из пленников удалось сбежать и добраться до своих сородичей, от него-то старейшины бужан и прознали о двуличии князя Мешко.

— Нынешней зимой от поляков опять прибыли сборщики дани, но они вернулись к князю Мешко с пустыми руками, — сказал в заключение боярин Смилг. — Народное собрание бужан постановило разорвать договор с польским князем и признать над собой главенство Киева, как было при Святославе Игоревиче. Узнавший об этом Мешко вновь прислал к нам своих людей во главе со своим воеводой Вифилем, который рассыпал угрозы перед нами и просил одуматься. Но наши старейшины велели Вифилю убираться прочь, взяв в качестве дани побольше снега с наших полей. — При этих словах боярин Смилг усмехнулся, сверкнув белыми крепкими зубами.

На лицо Владимира набежала тень какого-то смутного волнения.

— Как, ты говоришь, звали воеводу, который приезжал к вам от князя Мешко? — обратился он к старшему послу, слегка заерзав на троне.

— Вифиль, сын Глена, княже, — ответил Смилг. — Он и в прошлом году к нам приезжал как доверенное лицо князя Мешко. Вифиль не польских кровей, он есть варяг по отцу и по матери. Говорят, этот Вифиль недавно поступил на службу к князю Мешко.

Взгляд Владимира отыскал среди киевских бояр Добрыню. Тот встал со скамьи и приблизился к трону, на котором сидел Владимир. В отличие от племянника, Добрыня был одет по-славянски. На нем была длинная шерстяная свитка с малиновым оплечьем и круглым воротом, с узкими рукавами и поясом. На шее у Добрыни висела золотая гривна, на ногах у него были красные яловые сапоги без каблуков.

— Друг мой, твои соплеменники приняли самое верное решение, постановив опять вернуться под руку киевского князя, — сказал Добрыня, обращаясь к главе посольства. — Как известно, старый друг лучше новых двух. Князь киевский не помнит зла и вновь готов принять бужан в свою державу на прежних условиях. Не так ли, княже? — Добрыня обернулся к племяннику.

— Истинно молвишь, боярин, — властно произнес Владимир, приподняв подбородок. — Отныне беды бужан станут моими бедами. Я смогу защитить их и от ятвягов, и от польского князя.

Обрадованные послы принялись низко кланяться Владимиру и благодарить его нестройными голосами.

Чернобородый Смилг радостно выкрикнул:

— Слава князю Владимиру! Долгие лета ему!

Киевские бояре повскакивали со своих мест, хором вторя бужанам:

— Слава князю Владимиру! Слава! Слава!..

* * *

— Так вот где нашел прибежище мерзавец Вифиль! — расхаживая по светлице, молвил Добрыня. — Пригрелся злыдень под крылом у польского князя. А я-то решил было, что он к печенегам подался вместе с Гуннаром, сыном Ивора.

— Я вижу, ты хочешь с поляками свару затеять, приятель, — недовольно обронил воевода Блуд, поглядывая на Добрыню из-под нахмуренных бровей. — Не ко времени это. Поляки — не ятвяги, их с наскока не разбить. У Мешко войско сильное, да и сам он далеко не промах. Мы же на вятичей собирались полки вести, забыл, что ли?

— Доберемся и до вятичей, ничего я не забыл, — раздраженно отмахнулся Добрыня. — Мне с Вифилем рассчитаться надо, воевода. Я два года его разыскиваю. На этом мерзавце кровь моей сестры Малуши.

— Отправь послов к Мешко, потребуй у него выдачи Вифиля, — промолвил Блуд, рассматривая в бронзовое зеркало свою коротко подстриженную бороду. — Хочешь, я сам съезжу к Мешко, потолкую с ним. Зачем из-за одного злодея нам влезать в свару с поляками? Дурость это!

Блуд небрежно бросил зеркало на стол и откинулся на спинку стула.

— Ладно, завтра поедешь в Польшу, — сказал Добрыня, остановившись напротив Блуда. — От имени князя Владимира потребуешь у Мешко выдачи Вифиля. Причем живого Вифиля, а не его голову. Уразумел? — Добрыня погрозил Блуду пальцем.

Блуд молча кивнул с видом самонадеянного спокойствия.

По инициативе Добрыни в честь возобновления союзнических отношений между Киевом и бужанами в княжеском тереме было организовано пышное застолье. Князь Владимир, не желавший отставать в возлияниях хмельным медом от своих бояр, явно не рассчитал своих сил и был уведен челядинцами с пира на заплетающихся ногах. Слуги раздели Владимира и уложили на кровать, оставив его наедине с Аловой.

В хмельном угаре Владимир сквернословил и грозил местью Вифилю-собаке и всей его родне. Лежа на постели, Владимир звал слуг и гридней, веля им наточить его меч, которым он собирался убить Вифиля.

Алова всячески старалась успокоить Владимира, обнимая и целуя его, но Владимир вырывался из ее объятий, порывался встать и вернуться обратно к пирующим гостям. Тогда Алова взяла в руки лютню и запела грустную скандинавскую балладу, перебирая струны своими тонкими изящными пальчиками.

Владимир затих, лежа на боку и взирая на поющую Алову мутными от хмеля глазами. Алова не успела допеть балладу до конца, как веки Владимира сомкнулись, и он захрапел, объятый крепким сном.

Положив лютню на сундук у стены, Алова, неслышно ступая, удалилась из ложницы. Она знала, что ее мать сегодня будет ночевать в княжеских хоромах, поэтому пришла к ней.

Тора удивилась не столько приходу дочери, сколько вопросам, прозвучавшим из ее уст. Алове хотелось знать, кто такой Вифиль и почему Владимир так страстно желает его смерти?

Тора усадила дочь на свое ложе и, неторопливо снимая с себя длинные одежды, поведала ей о том, что после поражения воинства Ярополка на реке Друч от полков Владимира и Добрыни варяг Вифиль прибыл в село Будутино близ Вышгорода и убил жившую там мать Владимира.

— Это село было подарено Малуше княгиней Ольгой, — молвила Тора, присев на краешек стула и привычными движениями расплетая свою длинную пепельно-русую косу. — Малуша безвыездно жила там, покуда в Киеве княжил Ярополк. Неизвестно, сам ли Вифиль решился на убийство Малуши или выполнял приказ Ярополка. Я думаю, Вифиль убил Малушу по собственному почину. Если бы Ярополк был замешан в этом убийстве, то он не сдался бы добровольно на милость Владимира. Ярополк скорее покончил бы с собой или прорвался бы в степь вместе с Вифилем и прочими своими гриднями, настроенными непримиримо к Владимиру.

— Выходит, Владимир убил Ярополка, мстя ему за смерть матери, так? — Алова посмотрела на мать серьезными глазами.

— Ярополк был убит по приказу Добрыни, Владимир тут ни при чем, — ответила Тора, погружая в свои густые волосы вырезанную из липы расческу на длинной ручке. — Эта жестокость вполне объяснима, моя девочка. Двум медведям не ужиться в одной берлоге. К тому же Добрыней двигала месть за смерть своей сестры.

— Это хорошо, что Владимир не повинен в смерти брата, — с задумчивой серьезностью проговорила Алова. — Значит, Владимир не лгал мне, говоря, что он не желал гибели Ярополку. — Алова глубоко вздохнула. — Владимир по своей натуре мягок и незлоблив, а Добрыня хочет привить ему хитрость и жестокость. Мне это не нравится.

— Князю без жестокости никак не обойтись, дочь моя, — сказала Тора, встряхивая волосами, как гривой. — Вожак в волчьей стае добивается превосходства в кровавой грызне. У князей все точно так же. Кабы Ярополк победил в сече, то сейчас не было бы в живых ни Владимира, ни Добрыни.

Глава четвертая

Князь Мешко

Проводив Блуда в Польшу, Добрыня без промедления приступил к подготовке войска к походу, ни от кого не скрывая, что собирается воевать с польским князем. Это не понравилось киевским боярам, которые не замедлили высказать Добрыне свое недовольство. Придя в княжеский терем на военный совет, киевские бояре осыпали Добрыню множеством упреков.

Первым взял слово боярин Сфирн, человек прямой и резкий в суждениях.

— Братья, разве ж это дело? — молвил Сфирн, обращаясь ко всем вельможам, пришедшим на совет. — Прознав, что убийца его сестры скрывается у князя Мешко, обуянный жаждой мести Добрыня готов столкнуть лбами нас и поляков. Причем Добрыня готов начать войну с поляками, не дожидаясь возвращения Блуда, уехавшего к князю Мешко с требованием выдать убийцу Малуши. К чему эта спешка? К чему эти военные сборы? — Сфирн раздраженно пожал плечами. — Ведь вполне возможно, что Мешко сам выдаст нам злодея Вифиля.

— Не будет этого! — сердито вставил Добрыня. — Не выдаст Мешко Вифиля мне на расправу, я наперед это знаю.

— Что ж, Мешко волен поступать по своему разумению, ибо он — князь, — подал голос боярин Слуда, доводившийся дальней родней Сфирну. — Ежели этот Вифиль весьма полезен Мешко, то он может и не выдать его. Я полагаю, что затевать распрю с поляками из-за одного злодея вельми глупо и недопустимо.

— И я о том же толкую, братья! — с жаром воскликнул Сфирн, вскочив со своего места и вглядываясь в лица присутствующих. — Нельзя вступать в войну с ляхами из-за такого пустяка! Конечно, у Добрыни есть священное право кровной мести. Однако я считаю, что нельзя идти по множеству трупов, преследуя одного-единственного злодея. Эдак мы перессоримся со всеми соседями!

Несколько одобрительных голосов поддержали Сфирна, который с довольным видом уселся на скамью рядом со Слудой.

Добрыня встал и вышел на середину гридницы.

— Бояре, — сказал он, — все вы знаете, что ныне покойный князь Святослав Игоревич расширил на западе Киевскую державу до Угорских гор и Западного Буга. Со смертью Святослава поляки осмелели, прибрав к рукам земли волынян и бужан. А ведь Мешко заключил договор со Святославом, в котором обговаривались рубежи Польши и Руси. Выходит, что Мешко нарушил договор, преступил свои клятвы. Это ли не повод к войне, бояре? К тому же бужане намерены потребовать у Мешко возвращения своих людей, угнанных в рабство ятвягами и проданных на невольничьем рынке в Плоцке. Бужане вновь наши союзники, поэтому нам придется поддержать их в распре с поляками.

Вожди варягов и новгородские воеводы были согласны с мнением Добрыни, что с поляками лучше не церемониться и напасть на них первыми.

— Нужно принудить Мешко соблюдать ранее заключенные договоры, — промолвил новгородский боярин Туровид, тесть Добрыни. — Нужно вернуть Волынь в состав Руси. Ляхи слишком возгордились, пора их урезонить!

Тогда опять заговорил боярин Сфирн, указавший всем собравшимся на совете, что Добрыня занимается самоуправством.

— Воевать нам с ляхами или не воевать, это должен решить князь Владимир, — сказал Сфирн. — Кстати, где же князь? Почто его нет на совете?

— Верно! — выкрикнул Слуда. — Такие дела нельзя решать без князя.

— Владимир занят сейчас не менее важным делом, он обучается стрельбе из лука, — произнес Добрыня, подняв руку, чтобы утихомирить расшумевшихся бояр. — Я могу немедленно послать за ним. Эй, Сигвальд, беги к Владимиру, скажи ему, что мужи лучшие и нарочитые ждут его в гриднице, хотят слово его услышать! — Добрыня хлопнул по плечу молодого гридня в красном плаще, стоящего у двери с коротким копьем в руке.

Гридень мигом скрылся за дверью, его сапоги торопливо застучали вниз по деревянным ступеням, ведущим к выходу на теремной двор.

Вскоре Сигвальд прибежал обратно, сообщив Добрыне, что Владимир и Алова сели на коней и поехали кататься по вышгородской дороге.

— Надеюсь, не одни поехали? — нахмурился Добрыня.

— Их сопровождают пятеро воинов из варяжской дружины, — ответил Сигвальд.

Боярин Сфирн насмешливо обронил, мол, князю Владимиру нет дела до злодея Вифиля и ляхов, у него на уме прелести юной Аловы. Слуда негромко засмеялся, переглянувшись со Сфирном.

— Молод князь, молоды и думы его, — промолвил Добрыня, вставая с кресла. — Завтра поутру, бояре, соберемся опять. А теперь прощайте покуда.

У Добрыни было время, чтобы надоумить Владимира, как ему держаться перед боярами, что говорить по тому или иному поводу. На следующем военном совете Владимир заявил, что князю Мешко придется ответить за нарушенный им договор, что западная граница Руси будет возвращена к пределу, установленному его отцом.

«Ежели для этого придется взяться за оружие, — сказал Владимир, — то я без колебаний пойду на это. И я не оставлю без подмоги бужан, коль у них дойдет до распри с поляками».

Оспаривать решение князя Владимира сторонники Сфирна и Слуды не стали, лишь уговорили его не выступать в поход, не дождавшись возвращения Блуда из Польши.

* * *

Добрыня неспроста отправил в Польшу именно воеводу Блуда. Князя Мешко и Блуда связывали давние дружеские отношения. Еще при жизни Святослава Игоревича Блуд не единожды ездил к польскому князю на переговоры. Блуд ни разу не подвел Святослава, завершив все переговоры с поляками с выгодой для Руси. То ли благодаря своему личному обаянию, то ли из-за умения льстиво говорить Блуд на переговорах с Мешко всегда ухитрялся настоять на своем. За это качество Святослав Игоревич ценил Блуда. В походах на Дунай Блуд не участвовал, так как по воле Святослава он сидел на воеводстве в Берестье, что на Западном Буге.

Пребывая в Берестье, Блуд не раз наведывался в гости к Мешко, благо оттуда было недалеко до Гнёзно и Кракова. После гибели Святослава Игоревича в сече с печенегами Блуд живо перебрался в Киев, проникнув в ближайшее окружение Ярополка Святославича. Варяг Свенельд и прочие соратники покойного Святослава частенько корили Блуда за то, что он оставил западный рубеж Руси без присмотра, втираясь в доверие к Ярополку. Едва у Ярополка дошло до вооруженной распри с братом Олегом, этим воспользовался Мешко, вторгнувшийся на Волынь. Свенельд попытался было выбить поляков с Волыни, но не ко времени вдруг расхворался и прекратил поход. После смерти Свенельда Ярополк даже не порывался воевать с поляками из-за Волыни, собирая силы против брата Владимира, который шел на него из Новгорода.

Ныне уже Владимиру Святославичу предстояло решать эту закавыку: изгонять ли ляхов с Волыни или уступить Мешко земли у Западного Буга.

Мешко был рад приезду Блуда, они уже не виделись без малого пять лет. На зиму Мешко, как обычно, перебрался в свой Гнёзненский замок, затерянный среди лесов и болот в самом центре его владений. Сюда и приехал Блуд с небольшой свитой.

Как оказалось, у Мешко произошли перемены в личной жизни. Три года назад скончалась от болезни вторая жена Мешко, дочь чешского князя. Дубравка была красива, но не отличалась крепким здоровьем. Третьей женой Мешко стала Ода, дочь маркграфа Дитриха фон Хельдеслебен. Свадьба состоялась в Гнёзно два месяца тому назад. Мешко ныне исполнилось пятьдесят восемь лет, Оде было всего восемнадцать.

Рядом с грузным и растолстевшим Мешко хрупкая и стройная Ода смотрелась как распустившийся цветок на фоне горы. У Оды были светло-голубые глаза, тонкие правильные черты лица, белокурые волосы. Ода была белолица и темноброва, с красиво очерченными розовыми устами. Ода совершенно не говорила на славянском наречии, поэтому Мешко сразу же спровадил ее на женскую половину терема, едва закончился торжественный прием в тронном зале.

В тронном зале слуги живо накрыли столы для Блуда и его свиты.

Охочий до вина Мешко выпил с Блудом заздравную чашу в знак дружбы.

Когда-то Мешко был красив и статен, но обжорство и пьянство с годами сделали свое дело. Ныне от статной и мускулистой фигуры Мешко не осталось и следа, он растолстел и обрюзг, как его отец Земомысл в такие же годы. Впрочем, на лице у Мешко все так же играла задорная улыбка, а в его голубых с прищуром глазах, в каждой его морщинке по-прежнему сквозило приветливое добродушие.

Длинные светло-русые волосы Мешко заметно поседели, поседела и его жидкая бородка, и густые усы. Лишь в лохматых темных бровях Мешко не было ни единого седого волоска. У Мешко появилась заметная одышка, в нем стало заметно меньше ловкости и проворства в движениях.

Мешко был хорошо осведомлен о случившихся в Киеве событиях двухлетней давности, ему было ведомо, что в кровавой распре между сыновьями покойного Святослава Игоревича верх взял Владимир, рожденный рабыней. Ярополк поплатился жизнью, а все его сторонники бежали из Киева кто куда.

Об этом и зашел разговор за столом между Мешко и Блудом.

— У тебя нашел пристанище Вифиль, бывший дружинник Ярополка, — молвил Блуд, стараясь не смотреть Мешко в глаза. — Этот Вифиль очень сильно досадил князю Владимиру. У него на руках кровь Малуши, матери Владимира. Вот Владимир и прислал меня сюда с требованием к тебе, княже…

Блуд невольно запнулся, встретившись взглядом с Мешко.

— С каким требованием? — спросил Мешко, жуя разваренный свиной хрящ.

— Владимир требует выдачи Вифиля, княже, — ответил Блуд. — Он хочет свести счеты с Вифилем по праву кровной мести.

Мешко перестал жевать и нахмурился, в его глазах промелькнули удивление и тень недовольства. Взяв со стола тряпку, Мешко принялся вытирать ею свои толстые жирные пальцы.

Блуд напряженно ждал дальнейшей реакции Мешко. Он вертел в руке чашу с недопитым вином, не поднося ее к губам.

— Сколько лет князю Владимиру? — поинтересовался Мешко, взглянув на Блуда.

— Семнадцать, княже, — сказал Блуд.

— Стало быть, юнец Владимир смеет выставлять мне требование, — с хмурым выражением на лице обронил Мешко. — Владимиру нужна голова Вифиля, на котором кровь его матери. При этом Владимир ссылается на право кровной мести. — Мешко швырнул тряпку обратно на стол. — Токмо Владимир не учел того, что я ему далеко не ровня. Я — христианин, а не язычник, как Владимир. Языческое право кровной мести меня более не касается. Я живу по христианским обычаям, которые запрещают кровную месть.

Блуд с пониманием закивал, всем своим видом показывая польскому князю, мол, он всего лишь посол и выполняет волю Владимира.

— Вифиль отменный воин, он уже доказал мне это, — продолжил Мешко. — Вифиль преданно мне служит, с какой стати я должен пожертвовать им? К тому же Вифиль пришел ко мне не один, а с двадцатью другими варягами. Ежели я выдам Вифиля Владимиру, то и эти воины меня покинут. А я не хочу их потерять! Врагов у меня хватает, поэтому опытные и смелые ратники мне всегда нужны.

— Вобщем-то, меня прислал сюда Добрыня, Владимиров дядя, — проговорил Блуд, доверительно понизив голос и глядя в глаза Мешко. — Владимир лишь сидит на княжеском троне, а всеми делами заправляет Добрыня. Без Добрыни Владимир и не добился бы высокого стола киевского. Если откровенно, княже, Добрыня мне самому как кость в горле. Добрыня всюду сует свой нос, помыкает Владимиром и его ближними боярами, ни с чьим мнением не считается. Не было бы Добрыни, и не стал бы Владимир требовать у тебя, княже, выдачи Вифиля.

— Вот оно что… — протянул Мешко, потирая свой мясистый нос. — Выходит, князь Владимир не своим умом живет, а ходит на поводу у своего дяди. Что за человек этот Добрыня?

— Роду-племени он не знатного, — заговорил Блуд, счищая ножом кожуру с яблока. — Святослав Игоревич приблизил Добрыню к себе, когда сделал его сестру Малушу своей наложницей. Добрыня опекает Владимира с самого его рождения. Когда Владимир поехал в Новгород на княжение, то и Добрыня отправился вместе с ним, на то была воля Святослава Игоревича. После убийства Ярополком брата Олега Добрыня и Владимир бежали из Новгорода к варягам за море. Собрав войско из варягов, Добрыня с племянником вернулись в Новгород и объявили войну Ярополку. Дальнейшее ты знаешь, князь.

— Каков воитель из Добрыни? — поинтересовался Мешко. — Я слышал, он примучил древлян, разбил ятвягов.

— Да, воевать Добрыня умеет, — кивнул Блуд, — но до Святослава Игоревича ему далеко.

— Ну, такие-то воители, как Святослав, и рождаются раз в сто лет! — усмехнулся Мешко. — А есть ли склонность к ратным подвигам у князя Владимира?

— Нет и в помине, княже! — отозвался Блуд с презрительной миной на лице. — Владимиром владеет одна-единственная склонность — это непомерное сластолюбие. У него уже три жены, не считая наложниц. Владимир и вдову Ярополка тоже затащил к себе в постель.

— Тогда этот мальчишка мне не опасен, — ухмыльнулся Мешко, ласково потрепав по плечу сидящего рядом с ним четырнадцатилетнего сына Болеслава. — Гляди, Блуд, как вымахал мой наследник!

Лицом Болеслав был очень похож на отца, у него был такой же крупный орлиный нос, такие же широкие скулы, такой же высокий лоб и массивный подбородок. Волосы у Болеслава были гораздо темнее, зато густые брови заметно светлее, чем у отца. Ростом Болеслав уже сравнялся с отцом, а его могучий торс и мускулистые руки говорили о недюжинной физической силе.

— Я всегда говорил тебе, князь, что твой сын вырастет богатырем, — сказал Блуд. — Я помню, как Болеслав в девять лет сгибал и закручивал в кольцо толстые гвозди. В нем видна твоя порода, княже.

— Да, в роду у Пястов силачей всегда хватало, — горделиво заметил Мешко. Он взъерошил волосы на голове у сына и спросил у него: — Какой же ответ мы дадим князю Владимиру, сынок? Отдадим ли ему Вифиля, а?

Болеслав взглянул на отца своими небесно-голубыми глазами и без колебаний ответил:

— Ни в коем случае, отец. А ежели князь Владимир пойдет на тебя войной, то я вызову его на поединок и убью. Проткну Владимира копьем, как кабана!

Болеслав схватил со стола узкий кинжал и с силой вонзил его в зажаренную тушку молочного поросенка, лежавшую на узком серебряном блюде. Польские вельможи, сидящие на другом конце стола, дружно засмеялись, увидев пылкий жест Болеслава.

— Он у меня удалец хоть куда! — Мешко с довольным видом кивнул Блуду на сына. — На кабана выходит один на один и не боится. Любым оружием владеет не хуже моих дружинников, а удар кулака у него знаешь какой! Ого-го! Как думаешь, выстоит князь Владимир в поединке против моего сына? — Мешко посмотрел на Блуда с хитринкой в своих прищуренных глазах.

— Думаю, князю Владимиру не по силам тягаться с Болеславом, — не покривив душой, ответил Блуд.

— Стало быть, мой ответ князю Владимиру и его дяде будет таков, — сказал Мешко, отхлебнув из кубка душистого ячменного пива. — Передо мной Вифиль чист, а его прошлые грехи меня не касаются. Языческих обычаев я не придерживаюсь, ибо верую в Христа и Деву Марию. Пусть Владимир и Добрыня знают, что Вифиль находится под моей защитой, а посему они не получат его ни живого ни мертвого.

Глава пятая

Вифиль, сын Глена

Пока Блуд собирался в обратный путь до Киева, в Гнёзно тем временем приехали послы из племени бужан. Они потребовали у Мешко вернуть домой их соплеменников, плененных ятвягами и проданных в рабство полякам. Рассердившийся Мешко заявил бужанам, что подступать к нему с какими-либо требованиями могут чешский князь или германский император, взимающие дань с подвластных племен. А у бужан такого права нет, ибо они сами всегда были данниками. Мешко велел послам бужан убираться прочь, пока он их самих не обратил в рабство.

Боярин Смилг, возглавлявший посольство, на прощание сказал Мешко:

— Княже, высоко ты вознесся в своей гордыне, словно орел в поднебесье. Ты взираешь на нас, бужан, как на жалких червей. Однако смею тебе заметить, что и орлы падают с высоты вниз и становятся добычей ничтожных червей. Мы больше не твои данники, князь. Наши старейшины и вече присягнули на верность Владимиру Святославичу. Ты не захотел договариваться миром, так пусть тяжбу нашу разрешит сеча.

Бужане гурьбой вышли из княжеского терема на широкий двор и стали садиться на коней.

Мешко, пребывающий во хмелю, выбежал на крытую теремную террасу и с высоты второго яруса стал кричать послам:

— Проваливайте отсель, пустобрехи сивоусые! Плевать я хотел на вас! Угроз ваших я не страшусь ни капли! Вы поклонились киевскому князю, этому мальчишке, который и в седле-то держаться не может. У князя Владимира душа изнеженной девицы, а его руки не привычны ни к мечу, ни к копью. Все, что умеет князь Владимир, — это обнимать голых наложниц и лобызать их пухлые задницы. Ха-ха!

Сидя верхом на конях, бужане тронулись к воротам замка, которые со скрипом распахнули перед ними польские стражи в длинных кольчугах с копьями в руках.

Разошедшийся не на шутку Мешко продолжал осыпать бужан бранью и угрозами, даже когда послы уже скрылись из глаз, миновав высокий гулкий коридор в мощной воротной башне и деревянный подъемный мост через ров.

До Киева Блуд добирался по занесенным снегом дорогам; зима в этот год выдалась снежная и вьюжная.

Добрыня нисколько не удивился ответу, привезенному Блудом от польского князя.

Блуд встал на сторону тех киевских бояр, которые настаивали дождаться весны и лишь тогда затевать войну с поляками. Добрыня же призывал идти в поход именно в зимнее время, когда реки покрыты льдом и не являются препятствием для рати. Да и Мешко не готов воевать зимой, все его ратные люди в эту пору заняты сбором дани с подвластных сел и городов.

Блуд и его сторонники стали уговаривать Владимира, чтобы он сказал свое княжеское слово и запретил своему дяде даже и думать о походе на поляков в зимнюю стужу. Владимиру было ведомо, что Добрыня собирается и его взять на войну с ляхами, поэтому он охотно поддался на уговоры сторонников Блуда. Добрыня особо не церемонился с Владимиром, оставаясь с ним наедине или в присутствии самых близких людей. Он всегда мог навязать племяннику свою волю. Однако прилюдно где-нибудь на вече или на совете бояр Добрыня, как и все вокруг, выказывал почтение Владимиру и подчинялся всем его повелениям. Все население Киева должно было видеть, что князь Владимир есть властитель на троне, а Добрыня лишь один из его советников.

Чувствуя за собой поддержку многих имовитых киевлян, Владимир все смелее стал вступать в пререкания с Добрыней, выражая недовольство всеми его распоряжениями, касающимися зимнего похода на поляков. Добрыня ходил мрачнее тучи, видя, что его противники с Блудом во главе сумели перетянуть Владимира на свою сторону. И хотя полки и обоз были готовы к выступлению, одно слово Владимира на совете воевод могло перечеркнуть все старания Добрыни.

Тем временем в Киев вновь прибыли послы бужан, сообщившие Владимиру и его воеводам, что их рать готова выступить против ляхов. Был немедленно созван военный совет. Хитрый Добрыня уговорил Владимира, чтобы тот взял на совет и Алову, мол, пусть киевская знать увидит ее беременность. Присутствие Аловы на совете будет в угоду и военачальникам варягов, которые являются главной опорой Владимира здесь, в Киеве.

Перед советом Добрыня встречался с глазу на глаз с боярином Смилгом, главой посольства бужан. От него он узнал подробности поездки бужан к князю Мешко. Добрыня надоумил Смилга, как ему вести себя в разговоре с Владимиром, дабы сподвигнуть его на войну с ляхами.

Смилг выполнил все наставления Добрыни. Едва Смилгу дали слово на совете, как он отвесил низкий поклон Владимиру и Алове, восседающим на небольшом возвышении. После чего Смилг заговорил о причинах, подтолкнувших бужан к войне с поляками. Красочно и эмоционально Смилг живописал свою встречу с польским князем в Гнёзно, упомянув и том, каким грубым отказом ответил Мешко на требования бужан, и о том, сколько словесного презрения он вылил на князя Владимира. Смилг не просто повторил все сказанное подвыпившим Мешко, но, по совету Добрыни, многое добавил от себя, чтобы вогнать в краску чувствительного Владимира.

Выслушав Смилга, Владимир пришел в бешенство. Вскочив с трона, он объявил боярам и воеводам, что полки завтра же выступят в поход, что он сам возглавит рать.

— Я покажу Мешко, этому гнусному борову, умеет ли моя рука держать меч! — гневно выкрикивал Владимир, размахивая руками и отталкивая от себя вельмож, которые пытались его успокоить. — Свинорылый мерзавец! Гнусное отродье! Не трогай меня, Блуд. Ты небось заодно с негодяем Мешко. Ты долго гостил у этого пузатого ублюдка, жрал его яства, пил его вино. Мешко небось и при тебе оскорблял меня по-всякому, а ты помалкивал или поддакивал, лисья душа. Пошел вон отсюда! И ты, Слуда, отойди от меня. Я не хочу тебя слушать! А тебя, Сфирн, и подавно. В ваших наставлениях я не нуждаюсь, у меня своя голова на плечах. Я хочу отрубить Мешко башку и насадить ее на кол! А сыночка Мешко я велю насадить на кол голой задницей! О чем вы мне талдычите, бояре? Какие снега, какой холод?.. Не удержат меня ни снега, ни морозы! Сидите дома, трусы, а я иду в поход на ляхов! Завтра же!

Добрыня подскочил к Владимиру с сияющим лицом, стал трясти его за руку, приговаривая:

— Вот это по-княжески, племяш. Это по-молодецки! Утер ты носы всем этим лизоблюдам, показал им свою железную волю! — Добрыня небрежно кивнул на кучку бояр в длинных парчовых одеяниях. — Пусть знают они, что воля твоя — закон. Скоро и Мешко узнает силу твоего гнева, племяш. Верно молвишь, пусть трусы дома остаются, с тобой в поход храбрецы и удальцы пойдут, благо таких у нас в войске хватает.

Отыскав взглядом в толпе бояр чернобородого Смилга, Добрыня подмигнул ему с видом заговорщика, мол, дело сделано, и теперь можно смело заступать ногой в стремя.

* * *

Прошло полмесяца с тех пор, как Мешко грубо выпроводил из своего замка послов бужан. Однажды Мешко насмешливо заметил своим приближенным, мол, бужане пригрозили ему войной, а сами не смеют носа высунуть из своих лесов и оврагов. Не иначе бужане понадеялись на киевского князя, на его дружину, но, видимо, князь Владимир почел за лучшее для себя не ходить войной на Польшу.

«Как растают снега, я припомню бужанам их дерзость, пройду по их земле с огнем и мечом!» — зловеще добавил Мешко.

Польский князь был злопамятен и мстителен, он не чурался подлости и коварства, если это сулило ему выгоду. Воевать Мешко любил, в последние несколько лет удача сопутствовала ему во всех походах. С тех пор как Мешко принял христианство в его латинской форме, у него наладились отношения с германским императором Оттоном и австрийским герцогом Леопольдом, происходившим из боковой ветви баварских герцогов Виттельсбахов. Этому же способствовала женитьба Мешко на знатной немке, дочери вассала германского императора. Папа римский прислал Мешко благодарственную грамоту-буллу, в которой ему воздавалась похвала за искоренение язычества на польских землях и за неустанную борьбу с язычеством на землях поморян, мазовшан и пруссов.

От воинственных мазовшан и поморян немало претерпел отец Мешко, князь Земомысл, так и не оправившийся от раны, полученной им в одном из походов в болотистую Мазовию. Мешко с большим трудом удалось покорить часть Мазовии, перессорив мазовецких вождей между собой. С поморянами и пруссами Мешко вел борьбу с переменным успехом, часто вторгаясь на их земли и постоянно отражая ответные набеги язычников. Самым опасным и непримиримым врагом Мешко были чехи, которые в правление князя Болеслава Грозного отняли у поляков немало земель, захватив даже их древний стольный град Краков.

С Болеславом Грозным Мешко тягаться не мог, поскольку польские удельные можновладцы промышляли каждый за себя. Всякий раз в самый решающий момент удельные князья предавали Мешко, оставляя его на произвол судьбы. Потерпев несколько поражений в сражениях с чехами, Мешко тем не менее не склонил головы перед чешским князем. Он даже породнился с Болеславом Грозным, взяв в жены его дочь Дубравку. Беря пример со своего тестя, Мешко где ядом, где кинжалом стал расправляться с удельными польскими князьями, прибирая к рукам их владения. Входя в силу, Мешко становился все более жесток и неразборчив в средствах, истребляя непокорных можновладцев.

Когда умер Болеслав Грозный, Мешко уже имел сильное войско, объединив земли Куявии, Познани, Серадзы и Ленчицы в единое княжество. Вокняжившийся в Чехии Болеслав Благочестивый был вынужден считаться с Мешко, который после упорной борьбы отбил у чехов исконно польские города Вислицу и Краков.

Закрепившись в верховьях Вислы, Мешко без промедления устремился к Западному Бугу, захватив Волынь, которая давно его привлекала своими плодородными нивами. Нарушая договор с русами, Мешко нисколько не беспокоился о последствиях, ибо непобедимого Святослава Игоревича уже не было в живых, а сыновей Святослава Мешко не опасался.

В середине зимы в Гнёзно примчался гонец с известием, что бужане и полки киевского князя с ходу взяли город Берестье. Стоявший там польский отряд вырезан русами почти поголовно.

Мешко на мгновение лишился дара речи. Затем он спросил у гонца, кто стоит во главе русского войска.

— Князь Владимир и воевода Добрыня, — был ответ.

«Выпорхнул-таки птенчик из отцовского гнезда, — подумал Мешко, хмуря свои густые брови. — Что ж, проучу я тебя, дерзкий юнец! И дяде твоему урок преподам. Я вас, злыдней, отучу соваться в мои владения! Слава Христу, времена Святослава закончились!»

Мешко разослал гонцов во все концы своего княжества с повелением ко всем зависимым от него комитам и можновладцам вооружать своих людей и двигаться к городу Ленчица, где был назначен общий сбор польской рати. Сам Мешко со своей дружиной выступил туда же. Но недаром говорят, что беда не приходит одна. Недавно покоренные поляками мазовецкие князья отказались подчиниться приказу Мешко, мало того, мазовшане перебили польских торговцев и сборщиков дани в городе Плоцке, а возведенную там церковь сожгли дотла. Мазовшане и в прошлом цепко держались веры в языческих богов, не желая пускать на свою землю христианских священников. Мешко хоть и удалось окрестить несколько тысяч мазовшан, однако ему было ведомо, что почти все из них не носят крестик на шее и тайно посещают языческие капища. Все христиане, приезжавшие в Мазовию на жительство или по торговым делам, постоянно жили в страхе, видя вокруг себя множество язычников. В Мазовии нередко случались убийства христиан.

Мешко оказался в крайне затруднительном положении. Вести войну одновременно с русичами и мазовшанами Мешко не мог: у него было недостаточно войск для этого. Из-за снегопадов и бездорожья отряды польских князей стягивались к Ленчице крайне медленно. Познаньский князь Собеслав и вовсе не привел свою дружину к месту сбора. Такое поведение Собеслава было вполне понятно Мешко. Познаньские князья некогда претендовали на то, чтобы объединить все польские племена под своей властью, ведь и они тоже происходят из рода Пястов. Собеслав и его родня хоть и признали верховенство Мешко, но в душе они тяготятся его властью. Собеслав готов при первой же возможности отнять у Мешко трон и власть, нанеся ему удар в спину.

Глядя на Собеслава, не пришли на зов Мешко и силезские князья из Глогова и Вроцлава. Тамошние удельные владыки тоже неохотно кланяются Мешко, постоянно держа нож за пазухой. Любая неудача, постигшая Мешко, им в радость. Если Мешко сумеет выпутаться из свалившихся на него напастей, то Собеслав и силезские князья придут к нему с извинениями, мол, снега и плохие дороги задержали их в пути. Но в случае поражения Мешко от русичей или мазовшан Собеслав сразу же обнажит на него меч. Не замедлят объявить о своей независимости от Мешко и силезские князья.

«Нужно убить двух кабанов одним ударом: разделаться с мазовшанами и русов выбить из Берестья. А как это сделать? — ломал голову Мешко. — В Мазовию легко войти с войском, но трудно оттуда выйти, ибо там леса и болота непролазные. В одной решающей битве мне мазовшан не одолеть, никак не одолеть. Язычники в грады свои попрячутся, придется моей рати все их крепости приступом брать. Так было в прошлом, так и ныне будет. Увязну я в войне с мазовшанами, а русы в это время все Побужье захватят. Надо первым делом киевского князя разбить, а уж потом с мазовшанами воевать».

Мешко объявил своим воеводам, что польская рать выступает к Западному Бугу.

Перейдя Вислу, Мешко узнал, что русское войско, продвинувшись на юг, захватило городок Володаву и продолжает двигаться к городу Червену. Живущие в этих местах волыняне не оказывают полкам киевского князя никакого сопротивления. У волынян еще остались в памяти походы Святослава Игоревича и Свенельда, которые мечом и копьем утвердили здесь власть Киева.

Мешко спешно свернул с дороги, ведущей к Берестью, двинув свою рать прямиком на Червен. Это был самый крупный из волынских городов. Мешко был полон решимости не допустить русов в Червен: этот город, расположенный на пересечении торговых путей, был очень нужен ему. Неподалеку от Червена было много соляных варниц, волынские бояре и купцы ведут бойкую торговлю солью с Европой и Византией. Дорога из Червена к перевалу в Угорских горах так и называется — Соляная. Мешко обложил податями волынских торговцев солью, заодно обязав их поставлять соль в Польшу по заниженной цене. Ради соляных барышей Мешко был готов сразиться хоть с Сатаной, не то что с киевским князем.

Как ни гнал Мешко свое войско, тем не менее перехватить полки киевского князя на подходе к Червену он не смог. Русичи подошли к Червену на два дня раньше поляков и заняли город. Оглядывая русский стан, раскинутый у земляных валов Червена, Мешко мрачно хмурил брови. Он видел, что у князя Владимира конницы ничуть не меньше, чем у него, а пешей рати даже вдвое больше. И все же об отступлении не могло быть и речи! Мешко нужна была только победа над русами, иначе половина удельных польских князей выйдет из-под его власти по примеру мазовшан.

Мешко дал своему воинству три дня на отдых после трудного броска по заснеженным дорогам. В душе Мешко лелеял слабую надежду на то, что Собеслав и силезские князья все же приведут к нему свои дружины. Однако ожидания Мешко оказались напрасными. На четвертый день Мешко построил свою рать в боевой порядок посреди широкого поля, укрытого белым снежным саваном.

Киевский князь не заставил себя ждать, его полки вышли из стана и выстроились в две линии напротив польского войска.

Мешко, понимая, что в открытом сражении численный перевес русичей, скорее всего, будет иметь решающее значение, пустился на хитрость. Через глашатая Мешко предложил князю Владимиру поберечь конные и пешие полки, решив дело поединком между двумя богатырями. Условие Мешко было таково: если победителем выйдет воин с его стороны, то киевский князь уходит с войском в свои пределы, вернув полякам все захваченные в этом походе прибужские города. Если же в поединке победит русский витязь, тогда Мешко добровольно уступит Владимиру град Волынь вдобавок к ранее захваченным прибужским городам.

Посовещавшись со своими воеводами, Владимир принял предложение польского князя. Понимая, что если начнется битва, то ему никак не отсидеться в стороне и тоже придется рисковать головой, Владимир сильно оробел и поэтому принял сторону тех бояр, которые настаивали на схватке между двумя витязями. К тому же этот зимний поход порядком утомил Владимира, не привычного к воинским трудам. Ему хотелось поскорее вернуться в Киев, в свой теплый роскошный терем к привычным вкусным яствам, к мягкой постели, к нежным объятиям своих жен и наложниц.

Добрыня хоть и был против предложения Мешко, но оспаривать решение, принятое Владимиром, он не стал, видя, что большинство воевод тоже не горят желанием сражаться с поляками.

Стюрбьерн Старки был недоволен тем, что Добрыня на военном совете не настоял на своем.

— В случае победы в поединке польского воина Мешко без боя и потерь вернет все утраченные побужские города, — возмущался варяг. — А коль победителем выйдет русич, то Владимир приобретет всего один град Волынь. Неужели Владимир не заметил подвоха в условиях, на каких должен состояться поединок двух бойцов? Уж лучше сразиться с поляками и, победив их, взять всю Волынскую землю, чем рисковать уже захваченными землями на Буге в схватке двух богатырей.

— Владимир устал от тягот похода и хочет домой, — проворчал на это Добрыня. — Вот в чем все дело.

Из рядов конной польской дружины, блистающей на солнце железом шлемов, щитов и доспехов, выехал всадник на широкогрудом саврасом жеребце с белой гривой. Подъехав рысью к плотным шеренгам русского войска, укрытым длинными красными щитами, польский дружинник поднял над головой свое тяжелое копье.

— Эй, Добрыня, выходи на поединок! — прокричал он зычным голосом. — Я — Вифиль, сын Глена. От моей руки испустила дух твоя сестра Малуша. Выходи, Добрыня! Убей меня, ежели сможешь! Ну, где же ты, храбрец?

В глубине боевого русского строя произошло какое-то движение, там, где колыхался на ветру багрово-красный стяг князя Владимира, была заметна суета среди бояр и воевод. Приближенные князя Владимира, окружив кольцом витязя на вороном коне, что-то наперебой говорили ему, пытались его удержать, хватая за уздцы вороного жеребца.

А Вифиль тем временем продолжал громко выкрикивать, привстав на стременах:

— Добрыня, говорят, ты ищешь меня повсюду, хочешь рассчитаться со мной за смерть сестры. Ну, так вот он — я! Иди сюда, Добрыня, сразись со мной! Я тоже хочу отомстить тебе, негодяй, за смерть Ярополка!

В шеренгах пешей русской рати образовался узкий проход, по которому проехал всадник на вороном коне в блестящем островерхом шлеме, с поднятым кверху копьем.

Вифиль умолк, увидев, что витязь на вороном скакуне направляется к нему. Лицо витязя было закрыто металлической личиной с прорезями для глаз.

— Кто ты? — спросил Вифиль, когда русич остановил своего вороного коня в нескольких шагах от него.

Русич воткнул копье в снег и рукой в кожаной перчатке молча снял шлем со своей головы. Перед Вифилем был Добрыня.

— Вот мы и встретились наконец, — с хищной усмешкой проговорил Вифиль. — Вали, сын Одина, услышал-таки мои молитвы!

По верованиям варягов, Вали считался богом мести. Всякий, кто хотел отомстить кому-либо, непременно молился Вали.

— Прощайся с жизнью, мерзавец, — промолвил Добрыня, холодно взирая на Вифиля. — Сейчас я отправлю тебя в подземное царство Нави, там тебя уже заждался князь Ярополк!

— Это ты после смерти будешь мыкаться в подземном царстве теней, сын смерда, — презрительно бросил Добрыне Вифиль. — Я же после гибели в сече вознесусь в прекрасный небесный чертог Валгаллу в окружении валькирий, дивных дев-воительниц.

Князь Мешко с волнением в сердце взирал на двух всадников, которые ненадолго съехались, обменявшись краткими репликами, после чего они пришпорили коней и выехали на середину белой равнины, застыв на месте напротив друг друга, под взорами многих тысяч глаз. Два войска замерли в ожидании.

Видя, что варяг Вифиль сам горит желанием сразиться с Добрыней, Мешко позволил ему выйти на этот поединок. Мешко всей душой желал Вифилю одолеть Добрыню в этой схватке, ибо он знал, что тем самым русское войско будет обезглавлено. Зная со слов Блуда, каков на деле воитель из князя Владимира, Мешко был уверен в том, что этот поход русичей к Западному Бугу затеял именно Добрыня.

Добрыня и Вифиль устремились друг на друга с такой яростью, что при столкновении у обоих сломались копья. Обнажив мечи, эти двое принялись обмениваться лязгающими ударами, закрываясь щитами и кружа один подле другого. Вифиль, получив рану в бедро, вскоре стал заметно уступать Добрыне. По рядам польского войска прокатился тревожный вздох, когда Вифиль упал на снег вместе со смертельно раненным конем. С трудом поднявшись на ноги, Вифиль был готов продолжать схватку, несмотря на то что рана в бедре причиняла ему сильную боль. Спешившись, Добрыня ринулся на варяга с поднятым над головой мечом. Вифиль еле держался на ногах, отбивая град ударов, которые обрушил на него Добрыня. Силы варяга таяли на глазах, у Добрыни было полное превосходство над ним.

Варяги, друзья Вифиля, стали требовать у Мешко, чтобы он остановил поединок, не позволил Добрыне умертвить Вифиля. Видя, что Мешко медлит, объятый мучительными колебаниями, пятеро варягов вылетели верхом на конях из рядов польского войска и устремились на выручку к Вифилю, который уже отбивался от Добрыни, стоя на одном колене и выронив щит.

Увидев перед собой пятерых конных варягов с обнаженными мечами, Добрыня нисколько не оробел и не растерялся. Он первым бросился на них, действуя с такой быстротой и ловкостью, что в мгновение ока заколол одного из варягов насмерть и ранил еще двоих. Варяг по имени Грани тем временем втянул раненого Вифиля к себе в седло и погнал коня стремительным аллюром обратно к шеренгам польской рати.

Глава шестая

Немецкая невеста

Благодаря вмешательству Блуда между польским войском и полками киевского князя не дошло до открытого сражения. Русичи были возмущены тем, что польская сторона нарушила условия поединка, выслав на выручку к раненому Вифилю пятерых конников. Поляки были недовольны кровожадностью Добрыни, желавшего непременно убить Вифиля, не довольствуясь победой в поединке.

После того как Блуд сначала встретился с польским князем, а потом побеседовал с Владимиром один на один, был заключен мир между Польшей и Русью.

Мешко пригласил Владимира в свой лагерь, где за чашей вина между ними состоялся разговор. Воздействуя лестью на юного киевского князя, Мешко не просто расположил его к себе, но даже уговорил помочь ему наказать непокорных мазовшан и нерадивых силезских князей. За военную помощь Мешко пообещал вернуть Владимиру все Червенские города, отторгнутые им у Руси сразу после гибели Святослава Игоревича.

От уступок Мешко у Владимира закружилась голова. Владимиру казалось, что, действуя вопреки советам своего дяди, он добился больших результатов. Поход киевской рати на Волынь завершился полнейшим успехом без кровопролитных битв и долгих осад. Владимир согласился помочь Мешко одолеть его недругов внутри Польши. Вернувшись после переговоров с Мешко в свой стан, Владимир объявил о своем решении киевским воеводам.

Когда Добрыня напомнил Владимиру о своем требовании к польскому князю, то тем самым вызвал вспышку гнева у своего племянника.

— Дядя, тебе разве мало того, что израненный тобой Вифиль умирает в мучениях? — сердито промолвил Владимир. — Тебе хочется непременно добить несчастного Вифиля своей рукой. Ты вышел победителем в схватке, это главное. К поверженному врагу нужно проявлять хоть чуточку милосердия.

— Хочу напомнить тебе, племяш, что этот «несчастный» убил твою мать, — сдерживая себя, сказал Добрыня. — О милосердии не может быть и речи, там где дело касается кровной мести. Ты проявил непростительную слабину в переговорах с Мешко, племяш, не вынудив его выдать тебе Вифиля живого или мертвого.

— Зачем мне этот полудохлый варяг? — усмехнулся Владимир, переглянувшись с Блудом. — Мешко готов уступить мне ни много ни мало всю Волынскую землю. Забудь о Вифиле, дядя. Ты знаешь, что этот негодяй при смерти, твоя месть свершилась. — Владимир подбоченился и горделиво добавил: — Завтра я поведу полки в Гнёзно. Мешко отныне мой друг и союзник.

Добрыня склонил голову, прижав ладонь к груди и отступая к выходу из шатра.

— Воля твоя, князь, — негромко обронил он.

* * *

Прежде чем начать войну с мазовшанами, Мешко решил сначала расквитаться с познаньским князем Собеславом, который уже не первый раз позволяет себе не явиться с дружиной на его зов. Собеслав держится слишком независимо, он водит дружбу с маркграфом мейсенским, сватает его дочь для своего старшего сына. Если Собеслав намеревается в противостоянии с Мешко опереться на немцев, то его тем более следует приструнить и дать ему понять, что познаньские Пясты совсем не ровня гнёзненским Пястам.

Оставив большую часть войска в Гнёзно, Мешко и Владимир с конными дружинами выступили к граду Познань.

Стольный град князя Собеслава был расположен на холмах, с двух сторон омываемых полноводной рекой Вартой. По занимаемой площади Познань была ничуть не меньше Гнёзно, а укреплен этот город был даже лучше, чем столица Мешко. Крепостные валы Познани были выше и мощнее валов, окружавших Гнёзно. В основание познаньских валов были уложены большие камни, что придавало им необыкновенную прочность. Если в Гнёзно все дома, стены и башни были сложены из бревен, то в Познани было довольно много построек из камня. В Гнёзно улицы были вымощены деревянным тесом, а в Познани две главные улицы и торговая площадь были покрыты мостовой из плоских камней.

Терем князя Собеслава был деревянный, но к нему примыкала высокая сторожевая башня из огромных речных валунов.

По берегам Варты издревле обитают славяне из племени полян, из родовой знати которых сто лет тому назад выдвинулась княжеская династия Пястов. По пути в Познань Мешко поведал Владимиру кое-что об основателе династии Пясте, сыне Котышко. Оказывается, Пяст и его отец были бедными землепашцами. Котышко слыл среди односельчан человеком честным и добрым, к нему шли за советом люди даже из дальних селений. Такой же доброй славой с младых лет был окружен и Пяст. В пору смут, когда поляне страдали от распрей собственных князей и от набегов воинственных соседей, народное вече постановило выдвинуть в верховные князья Пяста, сына Котышко.

Набрав себе дружину из простонародья, Пяст довольно долго воевал с полянским князем Попелем и его родней, которые не желали подчиниться «мужицкому» князю. Сторонников у Попеля с каждым годом становилось все меньше и меньше, он терпел поражение за поражением. Дошло до того, что после очередной битвы возле Попеля осталось всего трое слуг. Не желая терпеть лишения в скитаниях по лесам, слуги связали сонного Попеля и выдали его Пясту.

Пяст не стал убивать Попеля в надежде, что тот когда-нибудь смирится с потерей власти и станет рядовым общинником наравне со всеми. Попель притворился смиренным и покорным, хотя в душе он сильно ненавидел Пяста. Улучив момент, Попель попытался убить Пяста, но ему это не удалось. После этого случая Пяст посадил Попеля в темницу и уже не выпускал его оттуда до самой его смерти. Впрочем, сидя в темнице, Попель пережил Пяста на несколько лет. Попель умер в неволе уже при князе Земовите, сыне Пяста.

О Попеле в Польше помнят до сих пор, ведь им был построен город Гнёзно, что по-славянски означает «гнездо». Пяст, отнявший власть у Попеля, основал город Гдеч близ своего родного села, где он укрывался в пору своих неудач. Одолев всех своих недругов и обретя опору среди полян, Пяст перебрался в Гнёзно. Этот город стал столицей Пяста и его потомков.

Земовит, сын Пяста, приложил немало усилий, защищая свое княжество от мазовшан и серадзян, также образовавших племенные объединения к юго-востоку от полян. Земовиту удалось подчинить племена куявян и ленчан, создав сильный союз. При Лешке, сыне Земовита, к этому союзу примкнули слензане, живущие на реке Одре.

Наследником Лешка стал Земомысл, мудрость и благородство которого принесли ему больше славы, чем его военные победы.

Земомысл долго ждал детей от своей жены, которую сильно любил. Наконец супруга Земомысла родила мальчика, который, на беду, оказался слепым. Земомысл назвал своего первенца Мешко, что означает «медвежонок». Родившийся младенец был необычайно крупный и крепкий. Слепотой Мешко страдал до семи лет, а потом он чудесным образом вдруг обрел зрение.

Владимир стал испытывать к Мешко какое-то внутреннее расположение, узнав, что у того предок Пяст был выходцем из народа. Владимиру не раз доводилось ловить на себе косые взгляды киевских бояр, которые недовольно перешептывались между собой, сетуя на то, что всем им приходится кланяться сидящему на троне сыну рабыни. Грубоватое добродушие Мешко было по душе Владимиру, как и его намеки на то, что им двоим нужно держаться друг за друга.

«В моем крае хватает удельных князьков, которые точат нож на меня, не говоря уже про мазовшан, у которых одно на уме — не ходить в воле князей Пястовичей, — в пылу откровенности говорил Мешко Владимиру. — У тебя, брат мой, тоже не все ладно в отношениях с киевской знатью. По матери ты — робочич, это коробит кое-кого из бояр твоих. Опасайся не чужаков, княже Владимир, но тех, кто стоит возле твоего трона. Чужеземцы будут нападать на тебя открыто, а недруги среди своих всегда будут стараться бить в спину и наповал! Ты пришел мне на выручку ныне, я тебе за это благодарен, брат мой. Коль тебя беда постигнет, смело обращайся ко мне за помощью».

Мешко не стал скрывать от Владимира того, что и он истребил всех своих сводных братьев, рожденных его отцу от побочных жен. Князь Земомысл очень горевал, что его старший сын родился слепым. По этой причине Земомысл помимо матери Мешко, у которой больше не было детей, имел еще две жены. От этих двух женщин у Земомысла было два сына и две дочери.

Одна из сводных сестер Мешко, по имени Малгоржата, являлась супругой познаньского князя Собеслава.

Князь Собеслав был примерно одних лет с Мешко, но в отличие от него он не выглядел обрюзгшим и растолстевшим. Хотя в темно-русой короткой бороде Собеслава уже серебрилась седина, физически он был еще статен и крепок. Собеслав на целую голову был выше Мешко, который отнюдь не выглядел малорослым.

Малгоржате было чуть больше сорока лет, это была невысокая красивая женщина, светловолосая и белокожая, фигуру которой нисколько не портила приятная для мужского глаза полнота.

Владимир сразу обратил внимание, что приезду Мешко явно не обрадовались ни Малгоржата, ни ее супруг. Хотя оба радушно приветствовали Мешко, однако натянутые улыбки выдавали их внутреннее напряжение.

Мешко с самодовольным видом похлопывал по плечу Владимира, всячески выказывая Малгоржате и ее мужу, что у него с киевским князем мир и дружба. По лицу Собеслава было видно, что он несказанно удивлен тем, что распря между Мешко и русами завершилась столь непредсказуемым образом.

— Собирая полки у города Ленчица, я так и не дождался прихода твоей дружины, брат, — молвил Мешко, обращаясь к Собеславу. — Я все ломал голову, что с тобой стряслось, здоров ли ты, жив ли? Теперь вижу, брат, что ты в полном здравии, и у меня отлегло от сердца. Почто же ты не пришел на мой зов?

Разговор происходил за пиршественным столом, накрытым Собеславом и его супругой для Мешко и Владимира. На этом застолье присутствовали и приближенные Собеслава, а также старшие дружинники польского и киевского князей.

Отвечая на вопросы Мешко, Собеслав старался не смотреть ему в глаза.

— Я ожидаю приезда послов из Мейсена, которые должны привезти на смотрины дочь маркграфа Эккарда, — сказал Собеслав, глядя то в свою чашу, то на сидящую напротив жену, словно ожидая от нее поддержки. — Потому-то, брат, я не выступил в поход, ведь помолвка — дело весьма важное и щекотливое. Маркграф Эккард человек заносчивый, не приведи Господи прогневить его хоть в чем-нибудь.

— Ты прав, брат, немецкие бароны и графы заносчивы дальше некуда, — закивал Мешко, потянувшись к блюду с тонко порезанным салом. — А помолвка твоего сына с дочерью маркграфа Эккарда, конечно, дело наиважнейшее. По сравнению с этим предприятием все прочие дела сущая ерунда! Можно отмахнуться от любых приказов, идущих из Гнёзно. Можно наплевать на восставших мазовшан, тем более что непосредственно Познани они не угрожают. — Мешко с усмешкой переглянулся со своими длинноусыми воеводами. — Даже если мазовшане захватили бы меня в плен и грозили мне смертью, это тоже для моего брата Собеслава стало бы малозначащим событием по сравнению с помолвкой его сына. Получается, что намечающееся родство с маркграфом мейсенским для моего брата Собеслава важнее, чем ленная присяга, данная мне.

По лицам жующих дружинников Мешко промелькнули кривые ухмылки. Им было ведомо о давних натянутых отношениях между их князем и Собеславом.

— Незачем перегибать палку, брат, — заговорила Малгоржата, вступаясь за мужа. — К нам действительно со дня на день должны приехать послы из Мейсена с невестой для нашего старшего сына. Неужели отсутствие познаньской дружины под твоими стягами так сильно ослабило твое войско? Не могу поверить в это. После свершения помолвки мой муж непременно прибыл бы к тебе со своими воинами.

— Коль я ныне в гостях у вас, милая сестра, то не могу уехать отсюда, не повидав невесту вашего сына Збышека, — промолвил Мешко, холодно взглянув на Малгоржату. — Я ведь тоже недавно женился на немке, хочу сравнить прелесть моей юной жены с красотой дочери маркграфа Эккарда.

— Поступай как хочешь, брат, — сухо обронила Малгоржата. — Ты над нами господин и повелитель. Для нас большая честь принимать тебя в своем доме.

Добрыня, сопровождавший Владимира в этой поездке в Познань, чувствовал, что коварный Мешко что-то затевает, желая отплатить сполна Собеславу и его жене. Вскоре подозрения Добрыни подтвердились в полной мере.

Несколько дней спустя в Познань прибыл маркграф Эккард с женой, дочерью и пышной свитой. Судя по тому, с какой благожелательностью встретились Собеслав и Эккард, с какой нежностью обнялись и поцеловались их жены, можно было понять, что между этими знатными семьями уже все решено относительно помолвки графской дочери и княжеского сына.

Пятнадцатилетняя Адель, дочь Эккарда, была точной копией своего властного отца. У нее было круглое лицо с чуть вздернутым носом и слегка заостренным подбородком. Взгляд ее голубых глаз был немного пристальный, а ее тонкие брови пшеничного цвета обладали удивительной подвижностью. Когда Адель улыбалась, то меж краями ее свежих розовых губ сверкали ослепительной белизной два ряда ровных зубов. У Адели были длинные изогнутые ресницы и густые светло-желтые волосы. У нее были широкие бедра, небольшая грудь и довольно тонкая талия. По понятиям людей той эпохи, дочь Эккарда не имела ни малейших изъянов во внешности и фигуре, она была мила и вполне могла без затруднений рожать здоровых детей.

Адель, как и ее родители, впервые увидела на этих смотринах своего нареченного жениха Збышека, который произвел на нее весьма благоприятное впечатление. Двадцатилетний Збышек был необычайно красив, лицом уродившись в мать. Он был высок и крепок, унаследовав от отца его физическую мощь. Хотя при встрече Адель и Збышек не обменялись ни словом, слушая разглагольствования своей родни, они тем не менее остались довольны друг другом.

И вот тут-то Добрыне стало ясно, как именно вознамерился Мешко отомстить Собеславу за его излишнюю независимость.

Расточая похвалы дочери Эккарда, Мешко при всех вдруг завел речь о том, что такая красавица достойна более знатного жениха. Остолбеневший Собеслав был поражен и ошарашен. Малгоржата, решив, что Мешко желает отнять у них Адель для своего сына Болеслава, сердито заявила, что тому еще рано жениться. «Болеславу всего-то четырнадцать лет!» — сказала она.

На что Мешко спокойно заявил, мол, Болеславу и впрямь всего четырнадцать, зато князю Владимиру уже семнадцать.

Присутствующий при этом Владимир поначалу растерялся и слегка покраснел. Такое поведение Мешко и его поставило в очень неловкое положение, поскольку ранее у него не было ни полслова об этом в беседах с польским князем.

Выглядел довольно обескураженным и маркграф Эккард, услышав такое из уст Мешко. Однако благодаря стараниям Мешко, который осыпал Эккарда лестью и заманчивой перспективой видеть свою дочь киевской княгиней, в честолюбивом мозгу маркграфа зароились совсем иные мысли.

«Что такое Познань по сравнению с Киевом? Глушь, болото! — витийствовал Мешко перед Эккардом. — Все владения Собеслава можно за день верхом на коне объехать, а Русь протянулась на тысячу верст от Западного Буга до Новгорода. На Руси полсотни городов, десятки племен, тысячи деревень! Все подати стекаются к князю Владимиру, во дворце у которого сокровищница ломится от богатств. Купцы со всего света каждое лето съезжаются в Киев, а многие иноземные торговцы живут там круглый год. Князь Владимир мог бы безбедно жить на одних торговых пошлинах. А сколько злата-серебра досталось Владимиру от его отца Святослава Игоревича, победившего хазар, булгар, печенегов и ромеев, — не перечесть!..»

Добрыня негодовал, видя, как Мешко унижает князя Собеслава и его жену, но его еще больше злило то, что Владимир охотно участвует во всем этом. Владимир всерьез вознамерился взять в жены дочь Эккарда, которая ему явно приглянулась. Наслушавшись от Мешко россказней о могуществе германского императора Оттона, Владимир загорелся желанием свести с ним дружбу через маркграфа Эккарда. Все попытки Добрыни образумить Владимира ни к чему не привели. Владимир всячески старался отдалить дядю от себя, внимая советам лишь тех бояр, кто открыто потакал всем его капризам.

В конце концов маркграф Эккард объявил о разрыве помолвки своей дочери с сыном князя Собеслава. Новым женихом юной графини Адели был провозглашен князь Владимир, посаженным отцом которого стал Мешко. Было решено немедленно сыграть свадьбу, но тут вмешались христианские священники во главе с познаньским епископом Зигмундом. Святые отцы в один голос заявили о невозможности брачного союза между князем-язычником и девушкой-христианкой. Выход из этого затруднения был один: князь Владимир обязан принять христианскую веру, чтобы жениться на дочери маркграфа Эккарда. Причем епископ Зигмунд настаивал на том, чтобы Владимир принял крещение по латинскому обряду.

Владимир оказался в затруднении, поскольку его бояре и дружина не собирались принимать веру Христову, а креститься ему одному не имело смысла. К тому же это было чревато тем, что Владимир мог потерять княжеский трон, ведь среди киевлян подавляющее большинство тоже были язычники.

В Познани Владимир впервые увидел католическую церковь и смог поприсутствовать на богослужении, совершаемом епископом Зигмундом на латинском языке. Владимир впервые услышал и был заворожен стройным пением хора мальчиков, исполняющих священные псалмы под гулкими сводами каменного храма в сопровождении тягучих и торжественных звуков органа.

В Киеве на Подоле еще со времен княгини Ольги стоит деревянная Ильинская церковь, где священники-греки проводят службу на греческом языке по православному обряду, принятому в Болгарии и Византии. Владимиру довелось как-то побывать в этой небольшой церквушке, еще будучи ребенком. Он пришел туда однажды вместе с матерью, которая приняла христианство по воле княгини Ольги. Никаких ярких впечатлений от посещения православного храма в памяти Владимира не сохранилось, кроме толпящихся людей, горящих свечей и душного полумрака, пропитанного сладковатым запахом ладана.

Епископ Зигмунд и Мешко, показывая Владимиру настенные фрески внутри познаньской церкви, кратко поведали ему историю жизни Иисуса Христа, сына Божия. Дотошный Зигмунд рассказал Владимиру и о непорочной Деве Марии, матери Христа, и о двенадцати апостолах, учениках Иисуса, проповедовавших истинную веру по всей земле после вознесения Христа на небеса.

Находясь под впечатлением от всего услышанного, Владимир призвал к себе самых ближних бояр, в числе которых были Блуд и Добрыня. Ссылаясь на пример княгини Ольги, Владимир повел речь о том, что ему, как правителю, было бы выгоднее принять веру в Христа, чтобы встать вровень со всеми европейскими государями.

«Даже дикие угры и те приняли христианство, не говоря уже про немцев, чехов, моравов и поляков, — молвил Владимир. — Все западные страны от Польши до великого океана поклоняются единому христианскому Богу. Все христианские короли и князья взирают на полабских славян, варягов, пруссов и литовцев как на диких зверей, ибо среди этих племен распространено язычество. Без должного уважения относятся на Западе и к русским князьям по той же причине. Недаром мудрая княгиня Ольга ездила в Царьград, чтобы принять крещение из рук самого патриарха. После этого ромеи выказывали княгине Ольге не показное уважение, а василевс Константин Багрянородный даже предлагал Ольге стать его женой».

Владимир хотел знать, как отнесутся его ближайшие советники к тому, если он все-таки примет крещение здесь в Познани, и выступят ли они в его поддержку перед лицом дружины, которая может возмутиться, узнав об этом. К разочарованию Владимира, все его советники в один голос принялись отговаривать его от столь опрометчивого шага. Даже Блуд и тот рьяно ругал христиан вместе со всеми. Общее мнение бояр выразил Добрыня, который сказал своему племяннику, что его похотливое желание овладеть дочерью маркграфа Эккарда не является поводом и оправданием для отречения от языческих богов.

«Не следует забывать, племянник, что все христианские короли платят церковную десятину и являются слугами двух первосвященников, один из которых сидит в Риме, другой — в Царьграде, — молвил Добрыня. — Причем папа римский и патриарх царьградский издавна враждуют друг с другом, внося раскол в среду христиан. Трудно понять причины этой вражды, ведь и латиняне, и православные веруют в Христа, в Богоматерь, святых угодников, а их священной книгой считается Библия. Обряд крещения одинаков и у тех, и у других. Разница лишь в языке: у католиков церковные службы идут на латыни, у православных — на греческом.

Русь покуда избавлена от вражды, раздирающей христиан, и от уплаты церковной десятины. А что касается уважения, то Святослав, сын Ольги, будучи язычником, прошел многие земли с мечом в руке, не зная поражений, и перед ним склонялись как бохмиты, так и христиане. При желании Святослав мог жениться на любой христианке, даже на родственнице василевса ромеев. Однако Святослав не стремился к этому, он не собирался отступаться от дедовских богов ради единого христианского Бога».

Непреклонность старших дружинников, не желающих видеть своего князя слугой папы римского, сильно расстроила Владимира. Ему пришлось, смущаясь и краснея, объяснять маркграфу Эккарду в присутствии Мешко, что против воли дружины он пойти не может, иначе останется без власти. Тогда Мешко и Эккард, посовещавшись друг с другом наедине, решили пойти наперекор всем церковным правилам. Так сильно одному хотелось насолить князю Собеславу, а другому так сильно не терпелось породниться с богатым киевским князем.

К изумлению и негодованию епископа Зигмунда, маркграф Эккард объявил Владимиру, что он может взять его дочь в жены без церковного обряда и благословения. Владимир просто должен был дать слово в будущем все же пройти обряд крещения в его латинской форме. Мешко, оправдывая поступок маркграфа Эккарда в глазах епископа, заявил, что только так удастся втянуть Русь в лоно римской Церкви, ведь если нельзя действовать силой, значит, нужно применить хитрость. Узы любви не в силах порвать никто, а посему рано или поздно князь Владимир примет веру во Христа, побуждаемый к этому любимой женой.

«А то, что у Владимира уже есть три жены в Киеве, — это не беда, — добавил Мешко. — Ведь и у меня было семь жен, когда я был язычником. Но женившись на христианке и уверовав во Христа, я отказался от всех прочих жен. Ныне я ревностный христианин, живу с одной супругой и свято чту христианские заповеди».

Глава седьмая

Сеча при Влоцлавеке

Упоминая про христианские заповеди, Мешко лицемерил. Всю свою жизнь он только и делал, что грешил, не страшась ни Божьего гнева, ни осуждения священников, ни людской молвы.

В свите Мешко имелся человек, который следил за тем, чтобы все польские вельможи кланялись ему одинаково низко. Всякий вельможа, не дотянувшийся при поклоне до полу рукой, немедленно наказывался плетьми. Мешко обожал, когда его приближенные или просители раболепствуют и пресмыкаются перед ним. Мешко доставляло удовольствие взирать на то, как знатные люди строят козни друг другу, доносят и наушничают ради того, чтобы оказаться поближе к княжескому трону. Мешко без зазрения совести давал высокие должности тем можновладцам, которые соглашались исполнять его самые грязные поручения или приводили к нему на ложе своих жен, сестер и дочерей.

Приехав из Познани в Гнёзно вместе со своей немецкой невестой, Владимир поразился тому образу жизни, какой вел Мешко в своих неприступных чертогах.

Мешко практически не встречался со своей юной супругой, которая почти не выходила из женских теремных покоев. Туда же Мешко спровадил и дочь маркграфа Эккарда, сказав при этом Владимиру, мол, пусть две смазливые немочки осваивают славянский язык и не мешают им наслаждаться жизнью. Владимир очень скоро понял, что подразумевает Мешко под этими словами.

Еще на пути из Познани в Гнёзно Владимир обратил внимание, что Мешко проявляет немалый интерес к юным крестьянкам во всех встречных селениях. Всех приглянувшихся ему девушек Мешко забирал с собой в свою столицу, освобождая их родителей от всяческих налогов.

В гнёзненском замке у Мешко имелся настоящий гарем из двух сотен красивых молодых наложниц.

Наставляя Владимира на путь истинного правителя, Мешко откровенно делился с ним своими взглядами на жизнь, совершенно не заботясь о моральной стороне этих нравоучений. Мешко полагал, что княжеская власть лишь тогда имеет истинную ценность, когда вседозволенность и безнаказанность властителя не оспариваются никем.

«Если от моих щедрот кормятся семь сотен слуг и дружинников, а под моим крылом живут и трудятся в безопасности жители Гнёзно и других городов и сел, то почему я не могу позволить себе кое-какие прихоти в благодарность за свои благодеяния», — рассуждал Мешко.

Эти «прихоти» Мешко Владимир увидел воочию в первый же день своего пребывания в Гнёзно.

В бане, где Мешко и Владимир мылись после трудной дороги, вокруг них вились шесть прекрасных обнаженных дев с длинными распущенными волосами. От прикосновений ласковых девичьих рук, от соблазнительно-возбуждающих женских округлостей, таких близких и доступных, мужское естество Владимира мигом встало колом, вогнав его в краску. Мешко посоветовал Владимиру не смущаться и следовать его примеру. Распластавшись на широком возвышении, сколоченном из гладких березовых досок, голый Мешко жестом велел одной из девиц пристроиться на нем сверху, приняв в себя его затвердевший стержень. Белокурая юная рабыня повиновалась Мешко без всякой заминки и без малейшего смущения. Мешко издавал блаженные вздохи и стоны, в то время как ловкая невольница умело двигала своим гибким телом вверх-вниз, скользя своим влагалищем по его мощному детородному жезлу.

Нагота Мешко производила отталкивающее впечатление, поскольку он был волосат и нескладен, с большим животом и кривыми ногами. Мешко гордился своим интимным органом, который был огромен, как у быка. В совокуплении Мешко был так же неутомим, как и в распитии хмельного меда. В бане Мешко совокупился со всеми шестью рабынями, только после этого он приступил к омовению.

Чтобы не ударить в грязь лицом перед Мешко, Владимир тоже опробовал всех шестерых невольниц, то стоя, то сидя на скамье, то лежа на полоке. Отдаваясь Владимиру, рабыни выказывали ему свою гибкость и опытность в интимных утехах, меняя позы одну за другой, возбуждая его смелыми прикосновениями нежных пальцев и страстными поцелуями.

— Ты — жеребец хоть куда, друг мой, — молвил раскрасневшийся Мешко, глядя на Владимира, который лежал на скамье, а две склонившиеся над ним невольницы плавными движениями рук массировали его спину и бедра. — С твоим стенобитным тараном не стыдно показаться даже перед самой крупной женщиной. Князь должен быть силен в постели, как бык. Вот как я, например. Когда у меня было семь жен, то я ублажал их на ложе каждую ночь. Правда, тогда я был молод и силен, не то что сейчас. Мой сын Болеслав пошел весь в меня, слава богу. У него между ног висит такая палица, что при виде нее иные из женщин визжат от восторга, иные едва не падают в обморок от страха. — Мешко хрипло рассмеялся. — Я тебя познакомлю с моим сыном, брат Владимир. Сегодня же познакомлю.

Давясь от смеха, Мешко поведал Владимиру о том, что ему удалось высмотреть размеры сокровенных органов у князя Собеслава и глоговского князя Сбигнева. Мешко довелось и с ними попариться в бане. Теперь Мешко относился к этим князьям с откровенным пренебрежением, ибо, по его мнению, они были лишены истинной мужской силы.

— У меня мизинец толще детородной колбаски князя Сбигнева, — смеялся Мешко. — Князю Собеславу в этом смысле тоже нечем похвастаться, его жалкий стручок еле виден среди волос в паху. И этому жалкому князишке мой отец отдал в жены мою сестру Малгоржату!

Выходя из бани освеженный и распаренный, Владимир с изумлением увидел, как шесть нагих невольниц опустились на колени по три с каждой стороны. Склонившись до самой земли, рабыни расстелили свои пышные длинные волосы на короткой дощатой дорожке, ведущей из бани к крытому навесу, под которым находился боковой вход в княжеский терем. Мешко и Владимир прошагали босыми ногами по мягкому теплому ковру из девичьих волос.

— Коль я захочу, то и знатные женщины вот так же согнутся предо мной, — самодовольно усмехнулся Мешко, глянув на Владимира. — Вот так-то, младень! Моя воля — закон!

На вечернем застолье, где присутствовали польские и русские бояре, Владимир сидел за столом рядом с Мешко.

Просторный зал с каменным полом, бревенчатыми стенами и высоким шатрообразным потолком был наполнен гулом пирующих вельмож, звоном серебряных чаш и тарелок, шарканьем ног прислуги, которая расторопно уносила объедки и вносила большие подносы со свежеиспеченными яствами. Зал был освещен пламенем большого очага и факелами, прикрепленными к столбам-опорам, идущим в два ряда через всю трапезную.

Пожилой священник со строгим лицом, облаченный в темную рясу, напомнил было Мешко, что ныне пятница, то есть постный день.

— А у тебя, княже, столы ломятся от мясных блюд, не дело это, — сказал священник. — Я буду вынужден наложить на тебя епитимию. Грех твой вдвойне тяжелее от того, что ты вовлекаешь в него своих же дружинников.

— Проваливай, отец мой! Убирайся отсюда! — Мешко сердито замахал руками на священника. — Езжай в Познань к епископу Зигмунду, пожалуйся ему на меня, токмо не зуди у меня над ухом. Не видишь, я угощаю киевского князя и его бояр. Не могу же я для таких гостей выставлять на стол рыбу и квашеную капусту.

Отвесив поклон Мешко, священник удалился из пиршественного зала.

— Это мой духовник, — наклонившись к плечу Владимира, негромко проговорил Мешко. — Иными словами, святой человек, отвечающий за мою нравственность перед Богом. Он же выпрашивает у Бога милость для меня. Он же исповедует меня, отпуская мне грехи.

Владимир изумленно вскинул брови, напомнив Мешко его же слова, мол, польский князь сам себе закон.

— Ты же говорил мне, что ни от кого не зависишь, ни перед кем не отчитываешься, — промолвил Владимир, — но выходит, это не так. За тобой постоянно наблюдает этот муж в черных одеждах. — Владимир сделал кивок на дверь, за которой скрылся священник. — У него даже есть право подвергать тебя наказанию. Как сие понимать, брат?

— Я независим перед земными правителями, но, как и все христиане, пребываю в воле Господа, сотворившего этот мир, — пустился в разъяснения Мешко. — Общаться напрямую с Господом я не могу из-за грехов своих, поэтому при мне находится духовник, безгрешный человек, молитвы которого неизменно доходят до ушей Господних. Ведь и у вас, язычников, с богами разговаривают жрецы, а не князья.

Неожиданно в трапезной появился отрок могучего телосложения, с высоким лбом и орлиным носом, с густыми светлыми бровями и копной темно-русых вьющихся волос. На мощной шее отрока висело золотое ожерелье. На нем было красное парчовое платно почти до колен с широким круглым воротом и длинными рукавами, подпоясанное широким ремнем. На ногах у отрока были высокие сапоги из мягкой кожи с узкими носками.

— А вот и мой наследник пожаловал! — радостно воскликнул Мешко, хлопнув в ладоши. — Иди сюда, Болек. Сядь рядом со мной. Как прошла охота? Удалось ли тебе добыть кабана или оленя?

Владимир с любопытством и с невольным восхищением разглядывал сына Мешко, который в свои четырнадцать лет выглядел на все семнадцать благодаря своему огромному росту и необычайной ширине в плечах. Болеслав тоже не спускал глаз с Владимира, менее всего ожидая, что киевский князь станет столь желанным гостем его отца. Болеслав прервал охоту, узнав, что его отец и князь Владимир вернулись из Познани. Будучи страстным и удачливым охотником, Болеслав на этот раз пришел из леса с пустыми руками, поэтому он был хмур и неразговорчив.

Мешко пожелал выпить хмельного меду в честь военного союза между поляками и русичами, направленного против восставших мазовшан. Дружинники обоих князей охотно подняли свои кубки. Поднял свою чашу и Владимир, осушив ее до дна. Болеславу хоть и дозволялось отцом пить хмельной мед, однако он лишь чуть-чуть пригубил из своего кубка. По замкнутому лицу Болеслава было видно, что он не одобряет в душе поступок отца, который так умасливает киевского князя, хотя тот лишил его волынских земель.

Придет время, и возмужавший Болеслав, став польским князем, разобьет поморян, немцев, венгров и чехов, вступит победителем в Киев, обратив в бегство князя Ярослава, сына Владимира, а его сестру Предславу сделав своей наложницей. За свои военные подвиги Болеслав, сын Мешко, получит прозвище Храбрый.

* * *

Пребывая в Гнёзно, Добрыня почти не виделся с Владимиром, поскольку тот делал все, чтобы встречаться со своим строгим дядей как можно реже. Владимир намеренно загружал Добрыню разными поручениями, отсылая его то в Прешкув, то в Жатец, где были размещены на постой русские полки. До этих градов от Гнёзно было три-четыре часа езды верхом. Подле Владимира постоянно находились воевода Блуд и его сын Судиша. Эти двое не только не порицали Владимира, погрязшего в пьянстве и распутстве, но и сами участвовали во всех развратных оргиях, которые происходили почти ежедневно в тереме польского князя.

Добрыня слышал обеспокоенные разговоры бояр, которые понимали, что Владимир угодил в сети безудержного сладострастия и повинен в этом Мешко, но не знали, как вызволить своего юного князя из этой беды.

К счастью, мазовшане взяли город Влоцлавек, от которого было рукой подать до Крушвицы, где хранились большие запасы зерна на случай голода или долгой войны. Это вынудило Мешко спешно выступить в поход, не дожидаясь весенней оттепели. Мазовецким князьям было ведомо, что амбары в Крушвице полны пшеницы, овса и проса, поэтому можно было не сомневаться, что мазовшане непременно попытаются добраться до этих богатых запасов.

Пришлось и Владимиру волей-неволей облачаться в воинский наряд и садиться на боевого коня.

Отряды Мешко и русская рать подошли к Крушвице раньше мазовшан, которые замешкались, разоряя селения на реке Нешаве всего в двух переходах от Крушвицы. Мешко был взбешен дерзостью мазовшан, которым было мало того, что они изгнали из Влоцлавека и Плоцка его наместников и сборщиков податей, перебили священников. После всего этого мазовшане принялись грабить исконные владения Мешко, доставшиеся ему от отца и деда.

По лесным извилистым дорогам среди непролазных сугробов и засыпанных снегом елей польско-русское воинство стремительно нагрянуло в привисленский болотистый край. Мазовшане, не ожидавшие такой прыти от Мешко, были застигнуты врасплох. Их рассыпавшиеся по округе отряды и ватаги устремились к Влоцлавеку, бросая пленных и награбленное добро. Воинам Мешко удалось настичь и порубить несколько сотен мазовшан, отставших от их главных сил. Мазовшане прекрасно умели прятаться и уходить от погони в лесных дебрях, поэтому они довольно быстро сумели собрать воедино свои разрозненные дружины.

Мешко был полон решимости отбить у мазовшан Влоцлавек, чтобы из этого укрепленного города по весне двинуться вдоль Вислы на Плоцк. Мазовецкие князья решили биться с Мешко не на жизнь, а на смерть, но не сдавать ему Влоцлавек, изначально основанный мазовшанами.

…Конная дружина стояла среди притихших заснеженных сосен, похожая на затаившегося в засаде хищного зверя. Между деревьями пролетал теплый ветерок, напоенный терпким запахом хвои. Бледный свет февральского солнца струился сквозь вечнозеленые сосновые кроны, укрытые снежными шапками. Тонкие солнечные лучи вспыхивали блестящими бликами на островерхих металлических шлемах гридней, на железных бронях и кольчугах, на обитых медью щитах. Дружинники хранили молчание, замерев в ожидании сигнала к атаке. Лишь время от времени где-то похрустывал снег под копытами нетерпеливо топтавшихся на месте коней или негромко звякала уздечка от резкого взмаха лошадиной головы.

Устав глядеть прямо перед собой в узкие просветы между соснами, Владимир задрал голову и стал смотреть на бледно-голубое небо, затянутое тонкой дымкой из перистых облаков. Сквозь эту дымку проступало багрово-алое сияние утренней зари, разлившейся, подобно морю, над верхушками сосен. Цвет утреннего неба, окрашенный солнечным пурпуром, напомнил Владимиру густое красное вино, которым его угощал князь Мешко на застольях в гнёзненском тереме. От этого сладко-пряного вина у Владимира приятно кружилась голова, а по всему телу разливалась какая-то сладостная истома.

Закрыв глаза, Владимир мысленно перенесся в тот волшебный сон, окружавший его наяву все дни, проведенные им в чертогах гостеприимного польского князя. Ему вспомнилась чудесная игра в прятки, когда он с повязкой на глазах пытался ловить, метаясь из стороны в сторону, обнаженных смеющихся рабынь. Для наложниц польского князя такая забава была в порядке вещей. Перед мысленным взором Владимира проплывали юные улыбающиеся лица дев, которые исполняли все его прихоти днем и ночью, в бане и на застолье. Владимир не мог запомнить их имен, но ему запомнились сладкие уста этих рабынь-искусительниц, их неутомимость в постельных ласках, дивная прелесть их белокожих нагих тел…

Хриплое протяжное гудение боевого рога пробудило Владимира от сладких грез, возвратив его в постылую действительность.

— Пора, княже! — гаркнул над самым ухом у Владимира воевода Блуд. — Примчался гонец от Мешко. Полякам срочно требуется подмога!

— Вперед, братья! — обернувшись к своим дружинникам, воскликнул Владимир. — Не посрамим земли русской!

Понукая застоявшегося коня ударами пяток в бока, Владимир выдернул из ножен длинный узкий меч. С шумом и треском сминая кусты шиповника и тонкие стволы молодых осин, киевская дружина промчалась по сосновому бору и вылетела на заснеженную равнину, на которой кипело яростное сражение перемешавшихся конных и пеших полков.

Владимир невольно придержал разгорячившегося коня, окинув взглядом широко раскинувшиеся луга и пажити, занесенные снегом, с трех сторон окруженные темным хвойным лесом. Все это пространство от края и до края было заполнено многими тысячами сражающихся ратников, звон оружия и крики бойцов рождали грозное эхо вдалеке, там, где на холмистом косогоре вздымались бревенчатые стены и башни града Влоцлавека.

Мазовшан было очень много, их легко можно было узнать по узким овальным щитам, обитым кожей, с круглым железным умбоном посередине. Мазовецкие конники имели попоны из медвежьих и волчьих шкур, на их конусообразных шлемах из склепанных металлических пластин красовались, развеваясь на ветру, пучки черных и белых конских волос. Среди пеших мазовшан лишь немногие имели шлемы, большинство же шли в сражение в высоких колпаках и мохнатых шапках. Конные мазовшане имели длинные копья, которыми они наносили таранные удары. У пеших мазовшан копья были короткие, которые они обычно метали в неприятеля издали. На красных стягах мазовшан был изображен черный силуэт бегущего волка или волчья голова с оскаленной пастью.

Мазовшанам удалось вклиниться между пешей русской ратью и пешим польским полком, также мазовшане сильно потеснили конную дружину Мешко, оказавшуюся почти в полном окружении. Бужане, пытавшиеся прорваться на выручку к Мешко, были остановлены мазовшанами и оттеснены к лесу. Мазовшане, как и Мешко, изначально укрыли в лесной чаще свои отборные отряды, которые теперь, наступая с разных сторон, вступали в битву один за другим.

Киевская дружина стала пробиваться туда, где колыхался на ветру среди хаоса из сверкающих на солнце щитов и копий белый стяг польского князя с красным орлом, расправившим крылья.

Владимир вдруг преисполнился желанием вызволить Мешко из вражеского окружения, совершить ратные подвиги у него на глазах и тем самым отблагодарить его за гостеприимство, за уступчивость в переговорах о выдаче бужанам их соплеменников, оказавшихся в рабстве. Грохочущий железом клинков смертоносный вихрь закружился вокруг Владимира, едва его дружина врубилась в плотные ряды мазовшан. Увидев совсем близко от себя смерть и кровь, Владимир мгновенно растерялся, оказалось, что в душе он готов сражаться с врагами, но совсем не готов убивать неприятелей своей рукой. Владимир наносил удары мечом, но эти удары были слабы и неточны. Те из мазовшан, которые оказывались перед Владимиром, без труда отражали его натиск. И только расторопность киевских дружинников всякий раз спасала Владимира от беспощадно разящих вражеских мечей и топоров.

В какой-то миг воевода Блуд даже прикрикнул на Владимира, который слишком вяло действовал щитом, совершенно не заботясь о своей защите. Какой-то мазовшанин в кожаном панцире и горшкообразном медном шлеме, налетев на Владимира, рубанул его мечом сверху вниз. Владимир отпрянул назад. Вражеский меч, лязгнув по краю его щита, своим острием рассек ему щеку до крови. Ловкий мазовшанин занес было меч для нового удара, и в этот миг воевода Блуд разрубил ему голову надвое. От ужасного зрелища разлетевшейся на куски человеческой головы, из которой брызнули по сторонам клочья окровавленных мозгов, у Владимира закружилась голова. Он сполз с седла на истоптанный снег, чувствуя сильнейшие рвотные позывы. Его руки и ноги стали будто ватными. Упав на колени, Владимир исторг из себя приторно-горький поток рвоты. Ему было так худо, что он не замечал, как рядом падают наземь сраженные воины, мазовшане и русичи, как бьются в сугробах раненые лошади.

Немного придя в себя, Владимир сплюнул горечь, заполнившую его рот. Подняв глаза, он увидел рядом с собой Судишу, Блудова сына, который прикрывал его своим щитом. Панцирь на Судише был забрызган кровью.

— Такое бывает с непривычки, княже, — ободряюще произнес Судиша. — Все бывалые ратники прошли через это. Ну как, полегчало?

Владимир молча кивнул и встал, опершись на свой меч. Ему было стыдно перед Судишей за то, что он так расклеился при виде свежей крови. Владимир перевел дух. Что ж, сейчас он докажет Судише, что не лыком шит! Вскочив на коня, Владимир хотел было опять ринуться в гущу сражения, однако Судиша решительно удержал его.

— Остынь, княже! — промолвил Судиша. — Не пристало тебе головой рисковать впереди всех. Тебе подобает быть подле своего знамени.

— Где Добрыня? — спросил Владимир, убрав меч в ножны и не споря с Судишей. У него пропало всякое желание биться с врагами лицом к лицу.

— Вон там твой дядя! — Судиша указал рукой туда, где виднелись знамена новгородской дружины, вставшей неколебимой стеной на пути у мазовшан. — Гляди-ка, княже, новгородцы не гнутся перед мазовшанами!

Не имея возможности прорваться к левому флангу польского войска, киевская дружина предприняла попытку соединиться с новгородцами, до которых было гораздо ближе. Находясь в плотном кольце своих гридней, Владимир мысленно твердил себе: «Придет время, и я буду стоять в сече впереди своих воинов, как мой отец. Покуда это время еще не пришло! Судиша прав, я должен поберечь себя, иначе Киев останется без князя!»

Владимир чувствовал, что вся храбрость из него улетучилась, что все его существо переполнено самым обычным страхом перед смертью, которая была повсюду на этой заснеженной равнине, забитой войсками, увязнувшими в кровавой бойне. Где-то полякам и русичам удалось потеснить мазовшан, где-то мазовшанам удалось окружить и рассеять часть воинства Мешко. Решающего перелома в этой битве никак не наступало, хотя время уже перевалило за полдень.

Страх то и дело сжимал Владимиру сердце будто клещами. У него на глазах пали от вражеских мечей и копий многие его дружинники. Мазовшане сражались с поразительной храбростью, а все их отступления на деле оборачивались обычной уловкой, призванной расстроить плотную линию русской рати. Полки то перемешывались в кровавой сумятице, то расходились в стороны, подобно изнемогающим от ярости псам, чтобы опять и опять сойтись стенка на стенку, топча окровавленный снег, усеянный порубленными мертвецами.

Неожиданно в суматохе битвы киевская дружина оказалась бок о бок с дружиной познаньского князя Собеслава. И вот, когда русичи и поляки сдерживали очередной натиск мазовшан, какой-то познаньский дружинник, направив своего коня на Владимира, ударил его копьем с такой силой, что пробил ему щит. Падая из седла, Владимир узнал того, кто нанес ему этот предательский удар, — это был Збышек, сын Собеслава.

На Збышека бросился Судиша, выбив копье у него из руки. Однако Збышек не растерялся и, выхватив меч, поразил Судишу прямо в горло. Обливаясь кровью, Судиша свалился наземь рядом с Владимиром.

Среди киевских дружинников раздались крики: «Измена! Измена!.. Ляхи закололи князя Владимира!»

Увидев умирающего сына, воевода Блуд вне себя от бешенства зарубил первого попавшегося под руку польского воина. Киевляне последовали его примеру, круша мечами познаньских ратников. Блуд хотел убить и князя Собеслава, но тот повернул коня и ударился в бегство. Умчался прочь и Збышек, увернувшись от русских дротиков, пущенных ему вслед.

Одержимый местью, Блуд повел киевскую дружину в погоню за познаньской конницей, не обращая внимания на мазовшан и на трубные сигналы со стороны конного полка Мешко, взывающего о помощи.

Слух о том, что в сече пал князь Владимир, быстро распространился среди русских полков. Добрыня дал приказ к отступлению. Лишившись поддержки русской рати, покинуло поле битвы и воинство Мешко. Победа осталась за мазовшанами.

Глава восьмая

Малгоржата

Поражение под Влоцлавеком больно ударило по самолюбию Мешко, которому пришлось волей-неволей вступить в переговоры с мазовецкими князьями — этими грязными язычниками! — чтобы договориться с ними о мире на их условиях. Для Мешко это был вынужденный и унизительный шаг, так как он хотел развязать себе руки для войны с познаньским князем. К этой войне Мешко исподволь готовился давно, ибо его раздражало то, что князь Собеслав желает поставить Познань вровень с Гнёзно. Более того, Собеслав позволяет себе о чем-то договариваться с поморянами и лужицкими сербами за спиной у Мешко.

К нападению на Познань подталкивал Мешко и воевода Блуд, горевавший о своем погибшем сыне. Многие киевские и новгородские бояре тоже стремились отомстить Собеславу за подлый поступок его сына. И только Добрыня твердил, что Збышека можно понять, ведь у него отняли невесту самым гнусным образом. Добрыня предлагал Владимиру не вмешиваться в эту польскую распрю, оставить дочь маркграфа Эккарда в Гнёзно и вернуться с войском на Русь.

Владимиру было жаль Судишу, который, не щадя себя, оберегал его в сече, поэтому он считал своим долгом помочь Блуду отомстить познаньскому князю за смерть любимого сына. Владимир заверил Мешко в своей готовности поддержать его в распре с князем Собеславом.

Февраль в этом году выдался необычайно теплым. По раскисшему талому снегу рать Мешко и русские полки подошли к Познани и взяли город в осаду. Мешко через своего посла предложил Собеславу выдать ему старшего сына на расправу, тогда вражда между ними прекратится. При этом Мешко ссылался на то, что его якобы подталкивает к непримиримым действиям князь Владимир, жаждущий отсечь голову Збышеку. Собеслав выпросил у Мешко три дня на раздумье.

«Пусть покумекает князь Собеслав, пусть почешет голову, деваться ему некуда! — с усмешкой молвил Мешко своим приближенным. — Ни поморяне, ни лужицкие сербы уже не успеют к нему на помощь! Собеславу придется принять мои условия».

* * *

В эту ночь Добрыне не спалось. Он вставал с ложа, выходил из шатра на обрывистый берег Варты, кутаясь в шерстяной плащ на пронизывающем ветру. До спящего русского стана доносился смутный шум, это могучий юго-западный ветер бушевал в лесу за рекой, сгибая стволы сосен и елей, с треском ломая ветви. Сквозь плотную завесу из туч на ночном небе не было видно ни луны, ни звезд.

«Не на шутку разошелся Стрибог, — подумал Добрыня. — Не к добру это. Ох не к добру! Пригнал Стрибог теплый воздух до срока, значит, снега таять начнут, лед на реках станет проседать и ломаться. Земля пока еще мерзлая, поэтому талая вода до самого марта будет стоять под снегом. В такую ростепель лучше дома сидеть, а не ратоборствовать».

Все это было сказано Добрыней еще вчера на военном совете, но не прислушался к его словам князь Владимир, обуянный желанием мстить познаньскому князю за смерть Блудова сына.

Неожиданно Добрыню разыскал Сигвальд, сообщивший ему, что под покровом ночи к русским шатрам пробралась женщина из осажденной Познани.

— Эта знатная полька желает говорить с тобой, воевода, — сказал Сигвальд. — Именно с тобой, а не с Владимиром.

Заинтригованный Добрыня поспешил к своему шатру. Торопливо шагая по утоптанному снегу мимо черных потухших кострищ, Добрыня никак не мог унять волнение своего сердца. Он вошел в шатер вместе с Сигвальдом и сразу увидел при свете масляного светильника одинокую женскую фигуру, закутанную в длинный черный плащ, с темным платком на голове. Женщина стояла спиной к входу, разглядывая чеканные узоры на греческом панцире, висящем на шесте. Этот панцирь подарил Добрыне Святослав Игоревич после первого похода на Дунай.

Услышав шаги и шум отодвигаемого дверного полога, женщина медленно повернулась и встала так, чтобы свет от масляной лампы озарил ее лицо.

Добрыня с трудом сдержал изумленный возглас: перед ним стояла княгиня Малгоржата, жена Собеслава. Грудь ее под длинным платьем и теплым плащом слегка вздымалась, но все же она была почти спокойна в отличие от Добрыни — в ней таилась какая-то чудесная невозмутимость, а ее большие темно-синие глаза таинственно блестели.

Сделав два шага, Добрыня замер на месте, глядя на Малгоржату в каком-то ошеломленном молчании. Малгоржата тоже молча взирала на него, сцепив на груди руки под плащом. Наконец Добрыня прочел во взгляде Малгоржаты ее молчаливую просьбу, чтобы он остался с нею наедине. Мол, ей нужно сказать ему нечто очень важное!

Добрыня велел Сигвальду удалиться. Варяг нехотя повиновался, бросив на Малгоржату недоверчивый взгляд.

— Здрав будь, воевода, — промолвила Малгоржата, порывисто шагнув к Добрыне. — Умоляю, выслушай меня без недоверия. На твое здравомыслие я уповаю, как на милость Господню.

— Присядь, княгиня, — сказал Добрыня, сняв шапку с головы. — Я готов выслушать тебя.

Малгоржата опустилась на табурет возле стола. Вынув руки из-под плаща, она положила на край стола небольшой нож, который все это время был у нее в руках.

Добрыня сел на скамью, глядя на красивую польку с любопытством и с нескрываемым восхищением.

— Мой сын Збышек не по своей воле ударил копьем князя Владимира, к этому его подтолкнул Мешко, — волнуясь, заговорила Малгоржата, теребя пальцами край своего плаща. — Мешко пообещал Збышеку восстановить его помолвку с Аделью, если он сумеет убить князя Владимира. Мешко посоветовал Збышеку поразить Владимира копьем или мечом в разгар битвы с мазовшанами, видимо, надеясь, что в сумятице боя никто из русичей не заметит, кто именно нанес этот подлый удар. На деле все получилось иначе. — Малгоржата тяжело вздохнула. — Збышек не хочет потерять Адель, только поэтому он осмелился на этот предательский поступок. Причем ни мне, ни отцу Збышек не сказал, на какое злое дело его толкает Мешко. Збышек поведал нам обо всем, когда Мешко двинул свою рать на Познань. — На глазах у Малгоржаты заблестели слезы. — Мешко-негодяй всегда был горазд на разные гнусности. Пусть ему не удалось убить князя Владимира руками моего сына, этот мерзавец все равно не остался внакладе. Теперь с помощью русских полков Мешко разорит Познань, вырезав под корень род здешних князей. Мешко давно искал повода для нападения на Познань. Он давно точит зуб на моего мужа.

По лицу Добрыни было видно, что он поражен услышанным от Малгоржаты.

— Конечно, ты можешь мне не поверить, воевода, — продолжила Малгоржата, скорбно сдвинув свои красивые брови. — Только я пришла сюда не столько ради своего сына, сколько ради твоего племянника. Поверь мне, разделавшись с Познанью, Мешко изыщет новый коварный способ, чтобы убить Владимира. Все улыбки и уступки Мешко рассчитаны на то, чтобы усыпить бдительность Владимира. Пребывая в гостях у Мешко, Владимир, сам того не ведая, рискует жизнью.

— Ежели русское войско уйдет домой, сможет ли Мешко взять Познань лишь своими силами? — после краткой паузы спросил Добрыня.

— Не думаю, что Мешко справится с дружиной моего мужа до наступления лета, — ответила Малгоржата. — А когда растает снег, то забот у Мешко прибавится. В его владения опять вторгнутся поморяне и пруссы, как уже бывало не раз. Мазовшане тоже не удержатся от набега на земли Куявии и Ленчицы.

Добрыня с пониманием покачал головой.

— Я и сам не рад тому, что мой племянник водит дружбу с Мешко, — признался он, глядя в глаза Малгоржате. — Сказанное тобой, княгиня, я не предам огласке и не оставлю без внимания. Обещаю тебе сделать все, чтобы вынудить Владимира как можно скорее вернуться в Киев.

Роняя из глаз слезы благодарности, Малгоржата упала на колени перед Добрыней, прижав к губам его сильную руку.

Этой же ночью Малгоржата вернулась обратно в Познань.

Видя, что Владимир больше прислушивается к советам Блуда, Добрыня принялся старательно обдумывать, как ему настроить племянника против Мешко и заставить его не следовать Блудовым советам. Тем временем истекло время, данное Мешко князю Собеславу на раздумье. Познаньский князь отказался выдать Мешко своего старшего сына, решив оборонять свой град до последней возможности. Погода благоприятствовала защитникам Познани. Неожиданно прошел снег с дождем, и после ночных заморозков валы и стены Познани так обледенели, что первая же попытка штурма завершилась для полков Мешко и Владимира полнейшей неудачей. Тогда упрямый Мешко решил сломить познаньского князя длительной осадой.

Прошло две недели после ночной встречи Добрыни с Малгоржатой. Все это время Добрыня при всяком удобном случае говорил Мешко, что князь Владимир уже устал от этой осады и собирается домой, но никак не решается сказать об этом польскому князю. Мешко прислал к Владимиру своего лучшего повара, чтобы тот разнообразил стол киевского князя самыми изысканными яствами. Подле Владимира постоянно крутились массажистки, фокусники и музыканты, которых подсылал к нему Мешко. Однажды Мешко подарил Владимиру коня вместе с конюхом, который знал толк в лошадях.

Сигвальд сдружился с этим конюхом, которого звали Помелом.

Как-то раз Помел за чашей хмельного меда признался Сигвальду, что он подослан Мешко к князю Владимиру с тайным недобрым умыслом. Помелу было велено сделать так, чтобы князь Владимир, упав с коня, подаренного ему польским князем, расшибся до смерти. В прошлом Мешко удалось таким образом избавиться от одного из своих братьев. У Помела была жена-красавица, которую Мешко насильно сделал своей наложницей. Если Помел выполнит возложенное на него поручение, тогда Мешко вернет ему жену и вдобавок щедро отсыплет серебра.

Помел не доверял обещаниям Мешко, которому нарушить данное слово было раз плюнуть. Поэтому Помел решил во всем сознаться в надежде, что киевский князь в благодарность за это не выдаст его Мешко и поможет ему вернуть жену.

Сигвальд заставил Помела рассказать Добрыне о коварном замысле Мешко.

Добрыня без промедления стал действовать. Сначала он поведал Владимиру о ночном визите Малгоржаты, затем привел к племяннику Помела. Слушая признание Помела, Владимир мрачно кусал губы. Ему не хотелось верить болтовне этого конюха, как и предостережениям Малгоржаты. Мешко так приветлив с ним, так щедр и услужлив! Нет, Мешко неспособен на такую подлость! Но вместе с тем что-то подсказывало Владимиру, что в манере Мешко говорить и улыбаться часто проскальзывает нечто неискреннее и притворное. Навязчивая опека Мешко становилась уже в тягость Владимиру, а его льстивые речи так похожи на лесть тех киевских бояр, которые за глаза называют Владимира «робочичем» и «сыном блудницы».

Владимир стал сам расспрашивать Помела. Ему хотелось знать, каким образом Мешко с помощью конюхов избавился от одного из своих братьев.

— Мешко подарил брату очень горячего скакуна, одновременно подослав и конюха для ухода за ним, — молвил Помел. — Однажды, когда брат Мешко в очередной раз надумал прокатиться верхом, конюх незаметно сунул острую колючку под попону. Колючка вонзилась коню в бок, это привело его в неистовство. Жеребец стал дыбиться и брыкаться так, что сбросил брата Мешко с седла на землю. Падая, брат Мешко сильно повредил спину и в кровь разбил голову, от этих ушибов он и умер.

— Почему Мешко надумал применить и ко мне такую же подлость? — сдвинул брови Владимир.

— Мешко узнал от воеводы Блуда, что ты, княже, не крепко сидишь в седле, — запинаясь, ответил Помел. — Вот Мешко и решил использовать уже проверенный способ.

Владимир невольно вздрогнул и помрачнел еще сильнее, когда Помел упомянул имя Блуда.

По совету Добрыни Владимир сказал Мешко, что языческие жрецы хотят принести в жертву богам красивую молодую женщину по имени Треля — так звали жену Помела. Владимир наплел Мешко, что от этого жертвоприношения будет зависеть, согласится ли его языческое воинство и дальше осаждать Познань или повернет к дому. Мешко стал предлагать вместо Трели другую девушку, более юную и красивую. Однако Владимир стоял на своем, заявляя, что боги сами выбрали именно Трелю. Мешко был в растерянности, потом им овладело раздражение, вызванное упрямством киевского князя, который годился ему в сыновья. Наконец Мешко уступил Владимиру, не желая потерять столь сильного союзника в разгар распри с познаньским князем. Слуги Мешко привезли из Гнёзно жену Помела и передали ее в руки языческих жрецов, находившихся в русском войске.

В тот же день Мешко обратился к Владимиру, прося его прислать к нему конюха Помела якобы принять роды у породистой кобылы. Владимир, не моргнув глазом, сказал Мешко, что Помел сбежал от него и теперь непонятно, где его искать. На самом деле Владимир, следуя наставлениям Добрыни, снабдил Помела и его жену деньгами, дал им хороших лошадей и отправил в Чехию подальше от мстительного Мешко.

Еще через день Владимир объявил Мешко, что боги повелевают ему вернуться домой. Ослушаться богов Владимир не может, однако оставить Мешко без своей подмоги ему тоже не хочется, поэтому под Познанью останется воевода Блуд со своими слугами и тридцатью дружинниками. Мешко и Блуд были ошарашены таким решением Владимира, подспудно чувствуя, что все это случилось неспроста. Блуд попытался было убедить Владимира продолжить осаду Познани, но все его красноречие разбилось о неприступную холодность молодого князя.

Коня, подаренного ему Мешко, Владимир передал Блуду со словами: «Я не достоин такого подарка, боярин. Ведь я же еле-еле держусь в седле в отличие от тебя, лихого наездника».

По пути на Русь Владимир заехал в Гнёзно, чтобы забрать с собой дочь маркграфа Эккарда вместе с ее приданым и служанками.

Глава девятая

Ромейский посол

В это майское утро Владимир проснулся с ощущением счастья в душе, поскольку ему приснился чудесный сон, а рядом с ним на широкой мягкой постели спала, разметав по подушке свои густые золотистые волосы, юная Адель, румяная и прелестная, как сказочная фея. Вернувшись из Польши, Владимир сочетался браком с Аделью по славянскому обычаю, введя ее в свой терем законной женой. На этом настояли барон Унгерн, двоюродный дядя Адели, и католический священник Бернард. Оба приехали в Киев вместе с Аделью, являясь преданными слугами маркграфа Эккарда.

С самого первого дня пребывания Адели в Киеве Владимир проводил с ней почти все дни и ночи, лишь изредка навещая беременную Алову, Рогнеду и Юлию. Владимиру доставляло удовольствие обучать Адель русскому языку и самому учиться у нее говорить по-немецки. Однако сильнее всего Адель привлекала Владимира своей наивностью, скромностью и покорностью. Адель без малейших возражений исполняла на ложе любые прихоти Владимира, постигая под его руководством самые сокровенные тайны интимной гимнастики. Адель была прелестна и непосредственна, она была нежна и совершенно некапризна, стремясь прежде всего доставить удовольствие Владимиру. Адель даже танцевала обнаженной перед Владимиром, чего не позволяли себе все прочие его жены, покорность которых имела все-таки определенный предел.

Владимир обычно просыпался раньше Адели, так случилось и на этот раз.

Поднявшись с постели и осторожно коснувшись губами обнаженного плеча Адели, Владимир быстро оделся, натянул на ноги красные сапоги, причесал волосы и, мягко ступая, удалился из ложницы. С утра он взял себе за привычку окунаться в бочку с речной водой, подражая в этом Добрыне. Гридни из молодшей дружины каждое утро привозили воду с Почайны-реки, наполняя ею большую дубовую бочку, установленную в предбаннике.

Спустившись по темной скрипучей лестнице с верхнего яруса на первый этаж терема, Владимир, как обычно, направился мимо поварни к боковому выходу, ведущему к бане. Из поварни доносился смех челядинок, там звенели медные крышки о края бронзовых котлов, слышались шлепки раскатываемого на столе теста. Через неплотно притворенную дверь в полутемный коридор просачивался густой запах мясного бульона и аромат пряно-острых приправ.

Собираясь распахнуть рукой двойные дверные створы, ведущие на крытую галерею, по которой можно было пройти в гридницу, а также дойти до бани, если повернуть в другую сторону, Владимир невольно замер. До его слуха долетели голоса младших гридней, расположившихся в тени на галерее в ожидании утренней трапезы.

Владимир сразу узнал голоса варягов Ульфира и Остена. Они смеялись над ним, над Владимиром! Оба говорили на варяжском наречии, которым Владимир неплохо владел после своей поездки в Скандинавию.

— Князь наш не только не смог зарубить никого из мазовшан, но, стыдно вымолвить, сам едва не лишился сознания при виде убитых и льющейся крови, — с нескрываемым презрением молвил Ульфир.

Ему вторил Остен, давясь от смеха:

— Выпав из седла, как соломенное чучело, князь наш залил рвотой свой меч и одежду. Он ползал в снегу на четвереньках, как упившийся в дым пьяница! Ха-ха.

— Клянусь Одином, братцы, все так и было, — воскликнул Ульфир. — Нам пришлось остановить коней и закрывать щитами ползающего по снегу Владимира от вражеских стрел и дротиков.

— Вполне может быть, что Владимир не только ублевался, но и обмочил портки от страха, — смеялся Остен. — Вид у него был очень жалкий! Как у молодки, у которой вдруг случился выкидыш.

После этих слов на галерее раздался громкий дружный хохот. Судя по всему, Ульфир и Остен делились воспоминаниями о битве с мазовшанами с теми из младших гридней, кому не довелось участвовать в этом походе.

У Владимира лицо вспыхнуло огнем, он с такой силой закусил губу, что у него слезы брызнули из глаз. Варяги-дружинники смеются над ним, почти не таясь! Среди бела дня эти наглецы перемывают ему косточки, сидя у входа в княжеский терем!

Владимир повернулся и зашагал прочь, у него враз пропало желание окунаться в бочку с водой. Удалившись в тронный зал, Владимир опустился на корточки, прислонившись спиной к одной из массивных дубовых колонн, поддерживавших своды просторного помещения.

Стыд жег его нестерпимо! Уж лучше бы мазовшане убили его в той злополучной сече, чем ему теперь выносить весь этот позор. Молодшая дружина считает Владимира жалким трусом, это яснее ясного. Эти молодые варяги всего-то на два-три года старше Владимира, но тем не менее все они бесстрашны в сражении, умелы во владении оружием и совершенно не теряются при виде крови и изрубленных тел. Даже Буи, брат Аловы, и тот сумел отличиться в битве с мазовшанами, а ведь он на год моложе Владимира.

За утренней трапезой Владимир был хмур и неразговорчив. На вопрос Добрыни, в чем причина его столь мрачного настроения, Владимир раздраженно промолвил:

— Надоели мне варяги, дядя. В молодшей дружине их больше половины, так не годится. Боярских сыновей надо привлекать в дружину, они не столь развязны и грубы.

Отложив ложку, которой он управлялся с гороховым супом, Добрыня внимательно посмотрел на племянника. От его проницательного взгляда не укрылось, что Владимир явно чего-то не договаривает.

— Неужто кто-то из гридней осмелился тебе дерзить, племяш? — спросил Добрыня. — Кто сей наглец? Назови его имя.

— Дело не в этом, дядя, — помедлив, проговорил Владимир, нервно катая в пальцах хлебный мякиш. — Мне не по душе, что кое-кто из варягов чересчур похваляется своей отвагой. В этой похвальбе явно просматривается намек на то, что без варяжских мечей не быть бы мне киевским князем.

Добрыня понимающе закивал, отодвигая тарелку с недоеденным супом. Эта похвальба слетает с уст варягов-дружинников постоянно, с той поры, как они утвердились в Киеве. Для Добрыни это не было новостью.

— Что ж, племяш, немалая доля истины есть в похвальбе варягов, — заметил Добрыня. — Нам с тобой придется терпеть их докучливость и хвастовство, ведь после отплытия новгородцев к родным очагам варяги являются нашей главной опорой в Киеве.

Владимир подавил тяжелый вздох, сознавая правоту дяди. Новгородцы и чудь отплыли на ладьях вверх по Днепру две недели тому назад. Лишь полторы сотни новгородцев пожелали остаться в Киеве, вступив в дружину Добрыни.

— Ты же собирался звать под свой стяг удальцов из Чернигова и из Древлянской земли? — Владимир взглянул на Добрыню. — Ведь и бужане дали тебе своих людей. Это разве не опора для нас?

— Бужане прислали всего-то сорок человек, — вздохнул Добрыня. — К тому же эти молодцы военной сноровкой с варягами сравниться не могут. Черниговцы обещали прислать полсотни боярских сыновей. А что толку? Уверен, и черниговские бояричи в военном-то деле тоже неучи. Из древлян неплохие воины, но, опять же, не идут древляне в нашу дружину, племяш. Не любят они киевлян. — Добрыня вновь вздохнул. — Со времен княгини Ольги не любят.

— Дядя, это правда, что моего брата Ярополка закололи мечами Ульфир и Остен? — вдруг спросил Владимир чуть дрогнувшим голосом. — Правда, что это ты приказал им убить Ярополка?

У Добрыни не дрогнул на лице ни один мускул, когда он встретился взглядом с племянником. Он спокойно ответил:

— Да, Ярополка закололи Ульфир и Остен, но приказывал им не я, а Стюрбьерн Старки. Он же выбрал этих двоих воинов, когда я повелел ему прикончить Ярополка. Почему ты спрашиваешь об этом, племяш?

— Ульфир и Остен недавно при мне хвастались, как они с двух сторон подняли Ярополка на мечи, — хмуро промолвил Владимир, откинувшись на спинку стула. — Мне показалось, дядя, что эти двое не просто похвалялись тогда. Они намекали мне, что и со мной может случиться то же самое, если я буду недостаточно щедр с ними.

За столом повисла тяжелая пауза.

Добрыня почувствовал, что Владимир не просто недолюбливает варягов, он не доверяет им. Добрыня и себя часто ловил на мысли, что и в нем самом нет полного доверия к варягам. В голове у Добрыни вдруг шевельнулась беспокойная мысль, что варяжская дружина, приведенная ими из Скандинавии, — это, по сути дела, прирученный хищный зверь, свирепый и безжалостный, если его разозлить. Покуда варяги во всем повинуются Добрыне и Владимиру, но надолго ли это?

Варяги стоят на страже у теремных ворот и дверей, при желании они могут запросто убить Добрыню и Владимира. В конце концов, у варягов есть свой собственный конунг Стюрбьерн Старки, который, как и легендарный Рюрик, происходит из княжеского рода. Что, если Стюрбьерну Старки захочется самому вокняжиться в Киеве?

* * *

В этом же солнечном мае в Киев прибыл посол из Царьграда. Собираясь встретить посла в тронном зале, Владимир заметно волновался. Два года из Царьграда не было никаких известий, хотя там знают о смерти Ярополка и о вокняжении в Киеве Владимира, сына рабыни. Обо всем происходящем на Руси византийские власти узнают от своих купцов, которые каждое лето приезжают в Киев с товарами. Византию и Русь связывают давние торговые отношения, а также союзный договор, заключенный Святославом Игоревичем с ромейским василевсом Иоанном Цимисхием. После смерти Цимисхия этот договор о взаимопомощи был подтвержден Ярополком, который ради этого встречался с ромейскими послами, приезжавшими в Киев, как раз накануне его распри с Владимиром.

Столь долгое молчание византийских властей очень беспокоило Владимира, который воспринимал это как явное нежелание гордых ромеев иметь дело с побочным сыном Святослава Игоревича. И вот наконец-то из Царьграда приехал посол!

Ромейского посла звали Калокиром, на вид ему было лет пятьдесят. Это был статный и высокий муж с румяным жизнерадостным лицом, на котором ярко блестели голубовато-серые большие глаза, в которых сквозил недюжинный ум. Волосы у посла были густые и светлые, небольшая кудрявая бородка придавала ему мужественность. Одет посол был в длинную тунику-далматику из плотного узорчатого шелка, поверх которой был наброшен фиолетовый плащ. На ногах у него были короткие красные сапоги. У далматика рукава были значительно шире, чем у нижней туники из белого льна, поэтому из-под рукавов далматика виднелся край рукавов нижней туники. На груди у посла переливалось ожерелье из драгоценных камней в золотой оправе.

Посол прекрасно говорил по-русски, он был изысканно вежлив и улыбчив, чем сразу расположил к себе Добрыню и Владимира.

Владимир восседал на троне из мореного дуба с резными подлокотниками и высокой спинкой, на которой были вырезаны молнии Перуна. Рядом с ним на другом троне чуть меньших размеров сидела юная Адель, наряженная в длинное приталенное платье из золотистой парчи, расшитое узорами в виде темных цветов и листьев. Тонкая талия хрупкой Адели была стянута узорным поясом, на ее груди лежало жемчужное ожерелье. Золотисто-русые волосы Адели были заплетены в две косы, ее изящная головка, укрытая тончайшим белым покрывалом и возложенной поверх него золотой диадемой, напоминала прекрасный бутон нераспустившегося цветка. Скрывая волнение, Адель слегка поджимала свои красиво очерченные розовые уста.

Плечистый Владимир смотрелся величаво и мужественно в длинной пурпурной свитке из аксамита с узорами из золотых ниток, с серебряной витой гривной на крепкой шее, с золотой короной на густых кудрях. Эту корону когда-то носили болгарские цари в пору своего могущества. Разбитые грозным Святославом, болгары лишились многих своих богатств, в том числе и этой золотой короны.

Слуги Калокира разложили на ковре перед княжеским троном дары: меч с серебряной рукоятью в ножнах, украшенных пластинами из слоновой кости, кинжал, посеребренные ножны которого были украшены тончайшей резьбой, позолоченный панцирь, две золотые чаши с чеканными узорами, скатки дорогих шелковых тканей. Но самым ценным и удивительным подарком был павлин, сделанный из тонких золотых пластин, спаянных между собой. Размером золотой павлин был с петуха.

Вставив маленький ключ в специальное отверстие на спине у этой диковинной игрушки, Калокир повернул его несколько раз. Раздался металлический звук натягиваемой пружины. После чего золотой павлин со звоном расправил крылья в стороны, поднял головку и, открыв клюв, издал негромкую протяжную трель, чем-то напоминавшую пение зяблика.

Среди бояр и их жен, набившихся в тронный зал по случаю приезда ромейского посла, раздались изумленные и восхищенные возгласы, смех и громкие перешептывания. Золотой павлин пропел три раза и умолк, головка его опустилась и крылья вновь прижались к бокам. Однако восторг княжеской свиты не утихал еще несколько минут, было весьма непривычно видеть детское любопытство в глазах седоусых бояр, их враз повеселевшие лица. Боярские жены старались протолкаться поближе к Калокиру, чтобы рассмотреть получше золотого павлина у него в руках.

Юная Адель при виде поющего золотого павлина невольно издала возглас удивления, чуть подавшись вперед. Владимир не удержался от смеха, глядя на эту диковинную золотую птицу. Улыбнулся и Добрыня, стоявший ближе всех к княжескому трону.

— Пресветлый князь, порфирородные василевсы Василий и Константин приветствуют тебя и вручают тебе эти дары в знак дружбы, — с поклоном произнес Калокир, осторожно поставив золотого павлина на среднюю из трех ступенек, ведущих на возвышение, где восседали Владимир и Адель. — Солнцеподобные государи мои желают тебе здравствовать, светлый князь. Пусть любые невзгоды минуют твою семью, княже. Да найдут погибель все недруги твои ныне и в будущем!

Владимир был рад тому, что ромейский посол хорошо говорит по-русски, это избавляло его от необходимости звать толмача. Не хотелось Владимиру и самому краснеть перед Добрыней за плохое знание греческого языка. После возвращения из польского похода Владимир так ни разу и не удосужился позаниматься с книжником Силуяном греческой грамотой.

После приветственных слов Калокир поведал Владимиру главную цель своего прибытия в Киев.

— Василевсы Василий и Константин желают знать, будет ли подтвержден тобой, княже, союзный договор между нашими державами, — сказал Калокир. — Твой грозный отец заключил этот договор, а твой старший брат Ярополк свято его соблюдал. Теперь пришел твой черед, княже, выразить свое отношение к этому союзному договору.

Калокир сделал паузу в ожидании ответа от князя Владимира.

Взгляд Владимира невольно метнулся к Добрыне. Тот молча повел бровью, мол, возьми время на раздумье, племяш.

Кашлянув для пущей важности, Владимир поблагодарил Калокира за подарки, добавив при этом, что все важные дела он готов обсудить с ним за чашей хмельного меда.

— Приходи ко мне в терем после полудня, посол, — промолвил Владимир с приветливой улыбкой. — Посидим на пиру рядком, потолкуем ладком.

— Непременно приду, светлый князь, — сказал Калокир, вновь отвесив поклон.

Сопровождаемый пятью слугами, Калокир уверенным шагом двинулся к выходу из тронного зала, его сапоги глухо топали по деревянному полу. Высокая фигура Калокира то попадала в поток солнечных лучей, льющихся сверху из узких окон, то оказывалась в тени мощных дубовых колонн. Всякий раз, когда солнечный свет озарял Калокира, граненые рубины, изумруды и топазы в его ожерелье начинали сверкать и искриться. Киевские бояре и их жены, расступаясь перед Калокиром, пожирали глазами сверкающие драгоценные камни у него на груди.

Неожиданно из толпы бояр выступила знатная стройная женщина лет тридцати в длинном белом платье славянского покроя, со славянским покрывалом на голове. Однако пояс с прикрепленным к нему кожаным кошельком и ожерелье с круглой серебряной пластинкой у нее на груди были явно скандинавские. Длинные косы женщины, переброшенные на грудь, были льняного цвета.

— Калокир, ты не узнаешь меня? — спросила белокурая боярыня, ее голос слегка дрогнул от волнения.

Замерев на месте, Калокир вгляделся в устремленные на него светлые женские глаза под низкими бровями. Память мигом перенесла Калокира в прошлое, когда судьба свела его здесь же, в Киеве, с прекрасной княгиней Сфандрой и ее племянницей.

— Очам не верю! Тюра, ты ли это?! — воскликнул Калокир. — Бог свидетель, я не забыл ни тебя, ни Сфандру. Я помню и то, что обязан тебе жизнью.

Первым порывом Калокира было желание обнять Тюру, но он сдержал себя, понимая, что это будет выглядеть предосудительно в глазах свиты киевского князя. Взволнованная Тюра с трудом сдерживала слезы. Ей тоже хотелось обнять Калокира после стольких лет разлуки, но вместо этого она лишь протянула ему свои руки. Когда их пальцы сцепились, они закидали друг друга вопросами.

Калокир двинулся дальше, Тюра пошла за ним, не выпуская его ладонь из своей руки. Так, рука об руку, они вышли на высокое теремное крыльцо и спустились по ступеням на широкий двор, залитый солнцем. Калокир сказал Тюре, что он сейчас отправится на подворье греческих купцов, пригласив ее к себе в гости.

— Там мы сможем спокойно побеседовать, — промолвил Калокир, глядя во влажные от слез глаза Тюры. — Нам ведь есть о чем рассказать друг другу.

— Я не могу пойти с тобой, Калокир, — сказала Тюра. — Моему мужу это не понравится.

— Кто твой муж? — поинтересовался Калокир.

— Добровук, ты знаешь его, — ответила Тюра. — У нас двое детей, сын и дочь.

— А где твой брат Харальд? — опять спросил Калокир. — Я не видел его в тронном зале.

— Харальда нет в Киеве, — промолвила Тюра с грустью в голосе. — Он и Регнвальд теперь являются ярлами Вестерготланда. Наши матери ведь родом оттуда. Владимир, поссорившись с Ярополком, бежал на остров Готланд. Со временем Владимир вернулся на Русь и победил Ярополка, но Регнвальд и Харальд остались на Готланде.

— Я вижу, у вас тут очень большие перемены, моя девочка, — проговорил Калокир, ласково погладив Тюру по щеке.

— Ты можешь прийти ко мне в гости, Калокир, в любое время, — торопливо промолвила Тюра, отступая шаг за шагом обратно к терему. — Мой дом стоит на соседней улице. Ты узнаешь его по лосиным рогам, прибитым к воротам.

— Пустит ли меня твой муж? — усмехнулся Калокир.

— Об этом не тревожься, — улыбнулась Тюра, пятясь к крыльцу. — Добровук может запретить мне что-либо на людях, а дома он надо мной не властен.

— Хорошо, Тюра, — кивнул Калокир. — Я непременно навещу тебя. Меня обязывает к этому все то, что мы с тобой вместе пережили.

* * *

Прежде чем вновь встретиться с Калокиром, Владимир и Добрыня собрали на совет своих ближних бояр. Владимир был несмышленым ребенком в пору, когда его воинственный отец Святослав Игоревич воевал с ромеями на Дунае, поэтому теперь ему хотелось разобраться во всех хитросплетениях русско-византийской политики. Добрыня не участвовал в походах русского войска на Дунай, так как по воле Святослава Игоревича он состоял опекуном при своей сестре Малуше и ее сыне. Поэтому и Добрыня не мог с определенностью сказать Владимиру, что вынудило Святослава заключить союзный договор с Византией и в чем же выгода этого договора для Руси.

Самым рьяным противником любых соглашений с ромеями выступал боярин Перегуд. Этот шестидесятилетний муж в свое время прошел вместе со Святославом через все битвы и походы. Участвовал Перегуд и в последнем походе Святослава на Балканы, поэтому ему были ведомы все обстоятельства, подтолкнувшие Святослава к заключению союзного договора с ромеями.

— Тот злополучный поход к Балканским горам потому и завершился для нашей рати поражением, поскольку ромеи, запросив мира, первыми нарушили мирное соглашение, внезапным нападением выбив наши отряды из болгарских городов, — молвил Перегуд с нотками негодования в голосе. — Как выяснилось позднее, Иоанн Цимисхий, ведя мирные переговоры со Святославом, одновременно стягивал в Царьград войска из Азии. Заключая перемирие, Цимисхий просто хотел выиграть время, чтобы собраться с силами. Собрав огромное войско, Цимисхий запер наши полки в Доростоле на берегу Дуная. Четыре месяца наша рать отбивалась от ромеев на стенах Доростола, а также выходя в поле на вылазки. Когда съестные припасы закончились, а разбить ромеев в решительной битве не удалось, тогда-то Святослав и решился на переговоры с Цимисхием. — Перегуд повернулся к тем из бояр, которые, как и он сам, участвовали в обороне Доростола. — Вы же не дадите мне солгать, други мои. Голод вынудил Святослава пойти на мир с ромеями. При заключении мирного договора Цимисхий навязал Святославу условие, дабы в будущем русское воинство оказывало помощь ромеям по первому их зову.

— Да, все так и было, — сказал боярин Ставр. — Я присутствовал при встрече Святослава с Цимисхием, это было на берегу Дуная. Святослав находился в челне вместе с двенадцатью дружинниками, а Цимисхий, сидя верхом на коне, был на береговом откосе. Крутизна берега не позволила Святославу выйти из челна, поэтому он разговаривал с василевсом, сидя на гребной скамейке. В отличие от нас, ромеи прибыли на эти переговоры в панцирях и шлемах, во всеоружии. Мы же, находившиеся в лодке, все были без кольчуг и без оружия.

— Заключив мир со Святославом и выпустив наше войско из Доростола, Цимисхий, подлая душа, тогда же договорился с печенегами, чтобы те напали на флотилию Святослава у Днепровских порогов, — сердитым голосом продолжил Перегуд. — Орда хана Кури долго поджидала нашу рать у днепровских перекатов и дождалась. В той неравной сече с печенегами нашел свою гибель князь Святослав. Много наших ратников полегло в той битве на волоке, очень много. Я в той сече руки лишился. — Перегуд коснулся здоровой левой рукой своей отсеченной по локоть правой руки. — Но горше всего для нас то, что тело Святослава осталось у степняков. По слухам, Куря велел сделать чашу из черепа Святослава и теперь пьет вино из этой чаши на пирах. — Перегуд злобно выругался.

Затем он продолжил, обращаясь к Владимиру:

— Вот и рассуди, княже, можно ли верить ромеям и чего стоят все их клятвы? Ромеи мечами печенегов уничтожили твоего отца, не сумев одолеть его в сече. Я полагаю, нам не следует соблюдать договор, навязанный Цимисхием Святославу. Тем более что Цимисхия уже нет в живых.

С Перегудом согласился боярин Ставр, тоже взявший слово.

— Не могу не упомянуть и о Калокире, княже, — сказал он. — В княжение Святослава Игоревича этот ромей частенько наведывался в Киев. Это он подбил Святослава на поход против болгар, выступая от лица тогдашнего василевса Никифора Фоки. В ту пору болгары вышли из повиновения ромеям, вот Никифор Фока и попросил Святослава о помощи, заплатив ему за это золотом. Святослав разбил болгар, но не пожелал уходить с Дуная, тогда ромеи объявили ему войну. В результате заговора Никифор Фока был убит, а василевсом стал Иоанн Цимисхий.

Живописуя тогдашние события, Ставр поведал Владимиру и Добрыне о том, что Калокир, как сторонник Никифора Фоки, бежал из Царьграда к Святославу и убедил его вести войско прямиком на столицу ромеев. Калокир подговаривал Святослава не просто разбить Цимисхия, но помочь ему занять царский трон в Царьграде.

— Да, да, это истинная правда! — не удержавшись, выкрикнул Перегуд. — Калокир сам метил в василевсы. Он опутал Святослава своей лестью, и тот двинулся на Царьград.

Продолжая свой рассказ, Ставр обвинял Калокира в том, что тот во время войны Святослава с Цимисхием постоянно всюду совал свой нос.

— При всяком удобном случае Калокир давал понять Святославу, что именно его советы самые верные, — молвил Ставр. — Святослав полностью доверял Калокиру, делясь с ним всеми своими замыслами. Свенельд не раз предупреждал Святослава в двуличности Калокира, однако князь лишь отмахивался от него. И вот, когда наше положение в Доростоле стало совсем отчаянным, Калокир-собака вступил в тайные переговоры с Цимисхием, собираясь перебежать на его сторону.

— Ставр верно молвит, княже. Все так и было, клянусь Перуном! — опять не удержался Перегуд. — В Доростоле имелся подземный ход, который мы долго не могли обнаружить. Через эту лазейку слуга Калокира по ночам пробирался в стан Цимисхия и обратно.

Из дальнейшего рассказа Ставра Владимиру и Добрыне стало известно, что дружинники Святослава выследили-таки заговорщиков и схватили их. Все они были приговорены к смерти. Четверых знатных болгар, участвовавших в заговоре, казнили в Доростоле на площади. Калокира Святослав приказал казнить за городом в поле, чтобы воины Цимисхия смогли похоронить его тело.

— Это дело было поручено Регнвальду, сыну Улеба, — сказал Ставр. — Я сам видел, как Регнвальд и Калокир верхом на конях выехали из Доростола. У Калокира на голове был холщовый мешок, а его руки были связаны. Спустя какое-то время Регнвальд вернулся в Доростол один, ведя лошадь Калокира на поводу. Не понимаю, почему Регнвальд пощадил Калокира? — Ставр недоумевающе пожал плечами. — Почему он ослушался повеления Святослава?

— Вот мы и узнаем об этом из уст самого Калокира, — промолвил Добрыня, переглянувшись с Владимиром. — Это и впрямь весьма любопытно, бояре.

* * *

На застолье Владимир намеренно посадил Калокира напротив себя, чтобы получше видеть его лицо при словесных нападках, которые неизбежно должны были посыпаться на него из уст бояр, сумевших вернуться живыми из последнего Балканского похода Святослава. Все так и случилось, как предполагал Владимир.

Едва все гости расселись за длинным столом, а слуги внесли в трапезную вино и яства, как нетерпеливый Перегуд обратился к Калокиру, потрясая обрубком своей правой руки.

— Гляди, посол, чего стоил мне мирный договор Цимисхия с князем Святославом, — раздраженно проговорил Перегуд, привстав со своего места. — Цимисхий, одаривая Святослава золотом в качестве отступного за город Доростол, знал, что эти дары достанутся печенегам. Цимисхий предупредил хана Курю, что поредевшее русское войско скоро двинется из Болгарии домой. Не ты ли ездил договариваться с Курей от имени Цимисхия, посол?

— Нет, не я, боярин, — нимало не смутившись, ответил Калокир. — Я искренне сочувствую тебе.

— Ну что ты, приятель, — криво усмехнулся Перегуд, — мне еще повезло. Я вернулся живым домой, в отличие от князя Святослава, поверившего в обещания Цимисхия.

— Ты знаешь, боярин, что я не служил Цимисхию, — спокойно проговорил Калокир. — Я ушел к Святославу, едва Цимисхий захватил власть в Царьграде. Я был со Святославом до конца.

— Лжешь, собака! — Перегуд ударил кулаком по столу. — Ты был со Святославом, пока голод не взял нашу рать за горло в Доростоле. Не желая дожидаться худшего исхода, ты вступил в тайные переговоры с Цимисхием. Скажешь, этого не было?

За столом прозвучали гневные голоса еще нескольких бояр, соратников Святослава, которые вопрошали Калокира о том же.

Отпив медовой сыты из чаши, Калокир подождал, пока среди гостей восстановится тишина. После чего он заговорил тем же спокойным тоном:

— Я не отрицаю того, что слуги Святослава перехватили письмо Цимисхия, которое он адресовал мне. Однако смею напомнить, что заговор в Доростоле организовал не я, а кучка имовитых болгар, уставших от войны. Они без моего ведома связались с Цимисхием, сообщив ему, что выбрали меня посредником на переговорах с ним. Никто из этих болгар-заговорщиков не осмеливался прийти в стан Цимисхия, опасаясь за свою жизнь. Поэтому заговорщики уговаривали меня встретиться с Цимисхием. Но ведь я так и не перебежал к Цимисхию…

— Ты просто не успел это сделать, негодяй, — громко сказал Ставр под одобрительные возгласы других бояр. — Тебя схватили вместе с прочими заговорщиками. Когда твоим сообщникам прижгли пятки огнем, то они сознались, что твой слуга-хазарин не единожды ходил по ночам в стан Цимисхия с посланиями от тебя. Что ты скажешь на это?

— Под пытками те несчастные могли сказать что угодно, — невозмутимо сказал Калокир, взглянув на Ставра. — Мой слуга действительно несколько раз тайком выходил из осажденного Доростола через подземный ход, но он делал это по своей воле. На допросе в присутствии Святослава я не мог доказать правдивость своих слов, ибо этот хазарин сумел сбежать из крепости. Потому-то Святослав приговорил меня к смерти. К тому же в руках у Святослава оказалось и письмо Цимисхия ко мне.

— Почему же Регнвальд оставил тебя в живых? — спросил Ставр.

В трапезной повисла тишина, взоры всех пирующих были устремлены на Калокира, который опять поднес к губам чашу с медовой сытой.

— Регнвальд просто был уверен, что на мне нет вины за измену, поэтому он отпустил меня, — после краткой паузы ответил Калокир. Он обвел взглядом Перегуда, Ставра и прочих бояр, волками взирающих на него, и чуть громче добавил: — Регнвальд не столь кровожаден в отличие от всех вас, бояре.

— Да ты просто подкупил Регнвальда золотом, мерзавец! — рявкнул Перегуд. — Вот и вся разгадка!

— Мне смешно тебя слушать, боярин, — рассмеялся Калокир. — Меня повели на казнь прямо из темницы. При мне не было ни одной монетки, ни одного золотого перстня, как я мог подкупить Регнвальда? Да и не купился бы Регнвальд на злато, не такой он человек!

— Значит, ты околдовал Регнвальда, негодяй, — воскликнул Ставр. — Не мог Регнвальд нарушить приказ Святослава из одного благородства.

За столом опять поднялся шум. Теперь бояре уже спорили между собой: кто-то утверждал, что Калокир наверняка чего-то недоговаривает, может, Регнвальд изначально был с ним в сговоре; кто-то стоял на том, что Регнвальд — честнейший человек, что он помиловал Калокира просто из жалости.

Тишину в трапезной восстановил Добрыня, встав со стула с чашей в руке.

— Довольно ворошить прошлое, бояре, — сказал он. — Здесь пир, а не судилище. Все едино докопаться до истины без Регнвальда мы не сможем, а он теперь далече. Давайте же пить и веселиться!

Глава десятая

Откровенный разговор

После пиршества Владимир уединился с Калокиром для беседы с глазу на глаз. Владимиру понравилось то, как уверенно и смело держался Калокир, отвечая на обвинения Ставра и Перегуда. Чувствовалось, что Калокир человек бывалый, далеко не глупый, много повидавший за свою жизнь. И еще было заметно, что Калокир до сих пор хранит в своем сердце горечь утраты после гибели Святослава Игоревича.

— Таких людей, как твой отец, княже, можно пересчитать по пальцам за всю историю рода человеческого, — молвил Калокир, сидя в кресле напротив Владимира. — Твой отец, подобно Александру Македонскому, мог сокрушить в битве любого врага, мог преодолеть любое препятствие, будь то горы, море или бурные реки. Столь отважного человека, как твой отец, княже, мне не доводилось видеть нигде и никогда. По своим ратным подвигам твой отец был сродни болгарскому царю Симеону, жившему за полсотни лет до него и тоже едва не захватившему Царьград. Ромеи и по сей день с ужасом вспоминают времена Симеона, как не забудут они теперь и твоего ратолюбивого отца, княже.

Калокир признался Владимиру, что он рассчитывал с помощью Святослава занять трон в Царьграде, что это было вполне осуществимо, если бы не алчность и не душевная слабость Святославовых воевод.

— Кабы стал я василевсом, то сейчас бы мы беседовали с тобой, княже, не здесь, а во дворце Вуколеон, — продолжал Калокир. — И твой отец был бы жив-здоров, сидя на троне в Болгарии, как он того и хотел. Эх, кабы стал я василевсом, а твой отец твердой ногой утвердился в Болгарии, то нам двоим были бы по плечу самые великие дела! Твой отец расширял бы пределы Руси на запад, а я раздвинул бы границы Византийской империи далеко на юг! Русь и Византия рука об руку смогли бы завоевать полмира!

Владимир взирал на Калокира изумленными глазами. А у этого ромея, оказывается, непомерное честолюбие!

— Но беда в том, княже, что всякого великого полководца неизменно окружают люди завистливые и нерешительные, — тяжело вздохнул Калокир. — Войско отказалось идти за Александром Македонским, который был уже на пороге Индии, завоевав почти всю Азию. И великий Александр был вынужден повернуть назад. То же самое случилось и с твоим отцом, княже, когда его рать стояла всего в одном переходе от Царьграда, — у Калокира вырвался раздраженный жест. — Воеводы, обступив Святослава, настаивали на том, чтобы он прекратил войну и взял золото, которое ему предлагал Цимисхий в обмен на мир. Громче всех требовали этого Перегуд, Ставр и Акун Белобородый. Из-за этих малодушных горе-воителей Святослав в конце концов потерял плоды всех своих прошлых побед, вступив в переговоры с Цимисхием. И эти люди еще смеют обвинять меня в том, что именно мои советы погубили Святослава. — Калокир горько усмехнулся, скорбно качая головой. — Я сразу заявил на военном совете под Аркадиополем, что Цимисхий первым нарушит перемирие, как только он соберет силы. Но никто из воевод тогда ко мне не прислушался, их всех слепил блеск золота, груды которого были доставлены слугами Цимисхия в стан Святослава.

Делясь с Владимиром своими утраченными надеждами и сожалениями по поводу того, что Святослав не смог разбить Цимисхия под Доростолом, Калокир выплескивал свое негодование на Перегуда и прочих бояр, которые предпочли золото Цимисхия ратной славе.

— Теперь эти люди проливают слезы по погибшему Святославу, не сознавая, что если бы не их алчность и нерешительность, то поход Святослава завершился бы взятием Царьграда, а не горестным поражением у Днепровских порогов от печенежской орды, — молвил Калокир.

Владимир пожелал узнать, какой смертью умер Иоанн Цимисхий.

И почему теперь во главе Ромейской державы стоят два василевса.

— Цимисхий был отравлен, — сказал Калокир с нотками торжествующего злорадства в голосе. — Причем яд подсыпала в питье Цимисхию женщина, которая в свое время помогла ему взять власть посредством убийства василевса Никифора Фоки. Эту женщину зовут Феофано. Она является матерью нынешних василевсов Василия и Константина.

Раскрывая смысл заговора Феофано и ее сыновей против Цимисхия, Калокир кратко поведал Владимиру о предыдущих событиях, когда Цимисхий и Феофано действовали заодно против Никифора Фоки. Вся эта история была совершенно в духе царящих в Византии нравов, которые уже давно были притчей во языцех.

При появлении на свет Феофано была наречена Анастасией. Ее отцом был содержатель харчевни, живущий в бедном квартале Царьграда. Совершенно случайно юная Анастасия попалась на глаза императору Константину Багрянородному, который, поразившись ее внешней прелести, сочетал ее браком со своим сыном Романом. Тогда-то красивая дочь трактирщика получила новое имя — Феофано, то есть «явленная Богом».

Будучи женой сына василевса, Феофано родила двоих сыновей и дочь. Огонь властолюбия сжигал Феофано, ей были в тягость опека и нравоучения Константина Багрянородного. Полностью довлея над своим безвольным мужем, Феофано убедила Романа в том, что его отец явно не собирается делиться с ними властью, поэтому его нужно отравить. Сведущая в ядах Феофано сама приготовила и подсунула своему свекру смертельное зелье. Константин Багрянородный скончался быстро и без мучений.

Воцарившийся Роман правил недолго, так как Феофано отравила и его. Ей хотелось самой управлять Ромейской державой. Поскольку в ту пору Византию теснили арабы и норманны, поэтому Феофано стала любовницей успешного полководца Никифора Фоки, дабы его меч отвратил от Царьграда всех врагов. Однако Никифор Фока возжелал возложить на себя корону василевса, и знать столицы поддержала его в этом намерении. Пришлось и Феофано согласиться на это в ущерб своим сыновьям. Никифор Фока знал, от чего умерли Константин Багрянородный и его сын Роман, поэтому он не доверял Феофано. Со временем Никифор поселил Феофано отдельно от своих покоев, совершенно отстранив ее от всех государственных дел.

Феофано не смирилась с этим, составив заговор против Никифора. Она привлекла к этому заговору военачальника Иоанна Цимисхия, у которого тоже имелся зуб на Никифора. Холодной зимней ночью Цимисхий и его слуги пробрались в спальню Никифора и отрубили ему голову. По уговору с Цимисхием Феофано должна была стать его женой после убийства Никифора. Трон должны были занять сыновья Феофано при регентстве Цимисхия.

Однако хитрый Цимисхий сделал все по-своему. Он сам короновался в императоры, взяв в жены Феодору, дочь Константина Багрянородного. Феофано была сослана в далекую Армению, в один из тамошних женских монастырей. Выиграв войну со Святославом и попутно покорив восточную часть Болгарии, Цимисхий решил, что теперь его власть непоколебима. Своим эдиктом Цимисхий разрешил всем сторонникам Никифора Фоки вернуться в Царьград и поступить к нему на службу. Заодно Цимисхий позволил и Феофано приехать в столицу. Сделав Феофано своей любовницей, Цимисхий сам подписал себе смертный приговор. При первой же возможности Феофано подсыпала яду Цимисхию. Умерший Цимисхий освободил трон для возмужавших сыновей Феофано.

— По сути дела, у кормила власти стоит Василий, старший сын Феофано, более склонный к здравомыслию и волевым поступкам, — сказал Калокир, протянув Владимиру золотой византийский солид, на одной стороне которого были отчеканены профили обоих сыновей Феофано, а на другой стороне был выбит двуглавый орел, герб Византии. — Младший сын Феофано, Константин, — натура безвольная, ленивая, падкая на развлечения. На монете Константин изображен без диадемы. К счастью, между братьями нет вражды из-за дележа власти. Константин даже рад тому, что Василий избавил его от государственных забот.

— Сколько же лет сыновьям Феофано? — поинтересовался Владимир, разглядывая изображения молодых василевсов на монете.

— Василию чуть больше двадцати, — ответил Калокир, — Константин на два года его моложе.

«Выходит, я одного возраста с Константином», — подумал Владимир, возвращая золотой солид Калокиру.

Затем Владимир спросил:

— Ответь, Калокир, почто Регнвальд пощадил тебя? Если хочешь, это останется между нами. Я и сам не хочу бросить тень на Регнвальда.

— Что ж, княже, — начал Калокир, сделав над собой усилие, — от тебя я ничего утаивать не стану. Своим спасением я обязан не Регнвальду, а его двоюродной сестре Тюре. Регнвальд уже занес меч над моей головой, но примчавшаяся на коне Тюра остановила его. Получив жизнь и свободу, я не пошел в стан Цимисхия. Добравшись до Малого Преслава, я сел на торговый корабль, направлявшийся в Тавриду. В Херсоне у меня живет родня. Там-то я и обретался до самой смерти Цимисхия. Потом я перебрался в Царьград, вступив в свиту молодых василевсов.

— А что подтолкнуло Тюру к такому поступку? — не удержавшись, опять спросил Владимир.

— Меня и Сфандру, жену князя Улеба, связывали тайные любовные отношения, — признался Калокир. — Однажды Сфандра уговорила меня взять с собой в Царьград Харальда и Тюру, ведь они доводились ей племянниками. Я пристроил Харальда в отряд дворцовых стражей, а Тюра долгое время жила в моем доме. Сфандра хотела, чтобы я подыскал Тюре жениха из знатных ромеев. Когда заговорщики убили Никифора Фоку, то мне пришлось спешно бежать из Царьграда на своем корабле. Харальда и Тюру я тоже забрал с собой. Мы вместе прибыли к твоему отцу, княже, рать которого зимовала в дунайских городах.

Калокир посмотрел на Владимира. Тот сидел на стуле, чуть склонив голову набок, и, казалось, был готов внимать Калокиру бесконечно. Солнечный свет, пробившись сквозь ромбовидные стеклянные ячейки окна, облил густые волосы молодого князя золотистой пудрой. Этот высокий лоб, волевой нос, синие внимательные глаза, властный рот — весь облик Владимира вдруг показался Калокиру поразительно похожим на черты Святослава Игоревича.

«Унаследовав внешнее сходство со Святославом, имеет ли Владимир такое же дерзновение в сердце, какое было у его отца?» — мелькнуло в голове у Калокира.

— Ты спас Тюру и Харальда в Царьграде, — задумчиво проговорил Владимир, взирая на посла. — За это Тюра избавила тебя от смерти в Доростоле. Как все просто и… сложно.

— Государства, как и люди, с кем-то из соседей враждуют, а с кем-то ищут дружбы, — многозначительно заметил Калокир. — Договор о взаимопомощи выгоден как Византии, так и Руси. Ведь предтечей этого договора стало торговое соглашение, заключенное Олегом Вещим в Царьграде, соблюдаемое и поныне нашими государствами. Цимисхий умер и вместе с ним умерло враждебное отношение ромеев к Руси.

— Я готов подтвердить союзный договор, Калокир, — промолвил Владимир, скрестив руки на груди. — Я хочу, чтобы ты передал василевсам Василию и Константину послание от меня. В нем я изложу, каких именно выгод ожидаю от этого договора.

Расставшись с Калокиром, Владимир мысленно перенесся в ту пору, когда он был еще совсем ребенком и изредка мог видеть в Вышгороде и здесь, в киевском тереме, князя Улеба и его прекрасную светловолосую жену Сфандру. Улеб доводился сводным братом Святославу Игоревичу, он и его супруга придерживались веры в Христа, как и княгиня Ольга, бабка Владимира.

Улеб участвовал во втором походе Святослава в Болгарию вместе со своей дружиной. Сопровождала Улеба на эту войну и Сфандра, которая ревностно следила за тем, чтобы ее сын Регнвальд не был обделен вниманием и милостями Святослава. Регнвальд был со Святославом до конца в отличие от своего отца. Улеб, не желая терпеть голодную осаду в Доростоле, погрузил свою дружину на ладьи и отправился на Русь. Близ устья Дуная на Улебовы суда напали корабли византийцев и сожгли их негасимым греческим огнем. Находившиеся на головной ладье Улеб и Сфандра сгорели заживо.

«Тюра до сих пор плачет, вспоминая о Сфандре, которая заменила ей мать, — подумал Владимир, медленно прохаживаясь по светлице от стены до стены. — Но ведомо ли Тюре о том, что ее горячо любимая тетка изменяла своему супругу с Калокиром?»

Глава одиннадцатая

Торд Хриповатый

В варяжской дружине имелось немало сорвиголов, которых мирная жизнь угнетала, часто толкая их на гнусные и безрассудные поступки. Пьянство среди варягов было повальным. В этом отношении варягам служил дурным примером Стюрбьерн Старки, который почти всегда пребывал под хмельком. По обычаю викингов, морской конунг был обязан превосходить своих воинов храбростью в битве и выпивать одним махом ковш, полный вина или пива. Стюрбьерн Старки мог выпить три ковша подряд с хмельным питьем и не свалиться под стол, чем он очень гордился.

Случилось так, что на застолье в тереме боярина Сфирна находившиеся среди гостей варяги спьяну затеяли драку, избив хозяина дома и многих его слуг. Распоясавшиеся варяги вошли в такой раж, что надругались над женой Сфирна и над его недавно овдовевшей сестрой. Сфирн незамедлительно устремился к князю Владимиру, прося его сурово наказать злодеев. Вместе со Сфирном на княжеский двор привалила толпа киевских вельмож, его друзей и родственников. Сфирн был в Киеве далеко не последним человеком.

Выслушав жалобы Сфирна и его сыновей, Владимир слегка растерялся. Оказалось, что главным виновником этого безобразия был ярл Торд Хриповатый, под началом у которого находилось две сотни викингов из племени гаутов. Все воины-гауты были отъявленными головорезами, полной власти над ними не было даже у Стюрбьерна Старки. За все время пребывания гаутов в Киеве ими было изнасиловано немало жен и дев в ремесленных околотках. Владимир и Добрыня закрывали на это глаза, поскольку простолюдины не осмеливались жаловаться на грозных викингов, страшась мести с их стороны.

Однако на этот раз Торд Хриповатый и его головорезы явно перегнули палку. Избиение Сфирна и тяжкое унижение его жены и сестры замолчать было никак нельзя. Насильников надлежало судить княжеским судом, следуя древнему славянскому обычаю. Владимир понимал, что ему не взять голыми руками Торда Хриповатого и его воинов-гаутов, придется применить силу. Но тогда без кровопролития не обойтись. А если за воинов-гаутов вступится вся варяжская дружина, то неизвестно, чем все это может закончиться.

Владимир обратился за советом к Добрыне.

— Рано или поздно такое зло должно было случиться, племяш, — сказал Добрыня. — Необузданность варягов давно стоит поперек горла у имовитых киевлян. Тебе придется осудить Торда и его людей на изгнание из Киева, да еще взять с них пеню за насилие над знатными женами.

От Калокира Добрыня узнал, что ромеи собираются воевать с болгарами, поэтому он предложил послу, чтобы тот убедил Торда и его дружину вступить в ромейское войско. Добрыня также встретился со Стюрбьерном Старки, уговорив его не вступаться за насильника Торда и его смутьянов. Стюрбьерн Старки не меньше Добрыни хотел избавиться от воинов-гаутов, которые при дележе добычи неизменно требовали себе лучшую часть. Он не произнес ни слова в защиту Торда.

Калокиру не составило труда сговорить Торда и его дружинников отправиться вместе с ним в Царьград. Добрыня предоставил Торду и его людям пять больших насадов для путешествия вниз по Днепру и дальше — по теплому Греческому морю.

Торд, негодуя на Стюрбьерна Старки за бездействие на суде, сманил с собой еще около пятидесяти человек из его дружины.

Глава двенадцатая

Вятичи

Едва князь Владимир распрощался с Калокиром, как в Киеве объявился воевода Блуд со своей дружиной и слугами. Вместе с Блудом в Киев приехали несколько семей торговцев-иудеев, спасаясь от разгневанного Мешко. Как выяснилось, войску Мешко удалось ворваться в Познань, понеся большие потери. Дружина князя Собеслава, проявив чудеса мужества, пробилась из Познани в близлежащие леса и ушла в Чехию. Таким образом, Собеславу удалось спастись самому и спасти свою семью.

Мешко в гневе разорил дворец Собеслава и обложил жителей Познани огромной данью. Особенно тяжело пришлось живущим в Познани иудеям, которых Мешко ограбил дочиста в отместку за то, что иудеи-ростовщики ссужали князя Собеслава деньгами на ведение войны с ним. Не выдержав такого гнета, иудеи спешно уходили из Познани кто в Чехию, кто в Германию, кто на Русь.

Киевские бояре и купцы встретили беженцев-иудеев с нескрываемым недовольством, ибо знали хваткость людей из этого племени в любом деле. Иудеи, как птенцы кукушки, начиная с малого, постепенно подминают под себя всех конкурентов хоть в торговле, хоть в ремесле.

— Отец твой в свое время изгнал из Киева иудеев вместе с хазарами, — молвили Владимиру бояре и купцы. — Вот и ты ступай по стопам своего отца, княже. Гони отсюда иудеев в шею! Ограбил их князь Мешко и правильно сделал!

Однако Владимир разрешил беженцам-иудеям поселиться в Киеве. Им двигало желание хоть в чем-то досадить Мешко, который за глаза отзывается о нем бранными словами и в душе желает ему смерти.

Блуд в присутствии Владимира поносил Мешко почем зря, но в кругу преданных друзей и слуг он не отзывался с неприязнью о польском князе. Наоборот, Блуд всячески подчеркивал, что Мешко является его другом.

* * *

Славянское племя вятичей издавна проживало в лесах по берегам Оки и ее притокам. В пору могущества Хазарского каганата вятичи платили дань хазарам. Сын княгини Ольги, Святослав, разгромивший державу хазар, принудил вятичей платить дань Киеву. После смерти Святослава вятичи наряду с другими славянскими племенами отказались признавать над собой власть Киева. Ярополк, увязший в распрях со своими братьями, и не помышлял о том, чтобы привести к покорности племена, вышедшие из-под его власти.

Утвердившийся на отцовском троне Владимир первым делом привел к покорности племена, живущие к северу и к западу от Киева, отнял у поляков Волынь. После этого Владимир двинулся с войском к верховьям Оки, дабы заставить вятичей опять приносить дань Киеву. Через земли вятичей пролегал речной торговый путь к Волге и Дону, эта торговая артерия связывала Киев и Чернигов с Волжской Булгарией, а также с богатыми государствами Кавказа и Прикаспия. У вятичей не было единства и центральной власти, у них постоянно происходили внутриплеменные склоки из-за земельных угодий. Это мешало торговле, поскольку вятичи частенько грабили караваны купеческих судов. В свое время Святослав Игоревич положил этому конец, теперь примеру своего отца решил последовать и князь Владимир.

Киевская рать насчитывала двадцать тысяч пешцев и две тысячи конников. Костяк этого войска составляли киевляне, варяги и северяне, живущие по Десне. Расселившихся в Подесенье славян северянами прозвали их соседи поляне, поскольку те пришли в эти привольные края из дремучих северных лесов. Главными городами северян были Чернигов и Новгород-Северский.

Если до Чернигова и Новгорода-Северского от Киева были проложены дороги, по которым пусть местами с трудом, но могли проехать повозки, то в лесах вятичей вместо дорог были только тропы. Войску Владимира пришлось прорубать просеки и выкорчевывать пни, прокладывая первую широкую дорогу от реки Десны в глубь владений вятичей. Сами вятичи в летнюю пору чаще передвигались в небольших лодьях по рекам и речушкам, которых было довольно много в их лесистом краю.

Из-за бездорожья войско Владимира двигалось очень медленно. Конница и пешая рать не могли уйти далеко вперед, бросив обоз с провизией и шатрами. В войске Святослава Игоревича обозов не было, так как сей князь был неприхотлив, спал на земле, подложив под голову седло, не имел в походе ни шатров, ни котлов, питался кониной, испеченной на костре. Владимир же, в отличие от своего воинственного отца, не мог обойтись на войне без шатра и мягкого ложа. Питаться полусырым мясом Владимир тоже не мог. В его свите имелись повара, лекари, брадобреи, конюхи, оруженосцы и много других слуг. Узнав от Калокира, что ромейские василевсы даже в походы берут с собой шутов, массажистов, музыкантов и танцовщиц, а их походная пища ничуть не отличается от яств, подаваемых во дворце, Владимир решил впредь следовать примеру византийских властителей. Ведь его держава ничуть не меньше Византийской империи.

В течение целого месяца Владимир не увидел ни одного вятича, хотя его войско не раз останавливалось на ночлег возле деревень этого племени, затерянных в густых лесах. Возле этих лесных сел, обнесенных частоколом, лежали отвоеванные у леса поля и огороды, возвышались копны сена, пахнущие медвяным запахом высохших луговых цветов. Иногда в домах вятичей, напоминавших полуземлянки с двускатной кровлей, воины Владимира обнаруживали еще горячие уголья в печах, глиняные горшки с недавно сваренной кашей, недостиранную одежду в длинных деревянных корытах, заполненных коровьей мочой. Более отсталые в материальном быту вятичи еще не знали мыла, которое привозили в Киев и Новгород арабские и греческие купцы, поэтому они при стирке одежды использовали по старинке коровью мочу.

В пустых селениях вятичей все говорило о том, что местные жители в спешке ушли отсюда, забрав семьи, скот и лошадей. Где-то вятичи, уходя в лесные дебри, успевали прихватить с собой и запасы зерна, и наиболее ценные меха.

— Что сие означает? — вопрошал Владимир у Добрыни. — Вятичи повсеместно бегут от моего воинства, прячутся в чаще лесной. Вятичи не хотят покориться мне, но они и не сражаются со мной. Долго ли будет продолжаться эта игра в прятки?

— Вятичи смогут вступить в сечу с нашим войском, ежели соберут в кулак все свои силы, — сказал Добрыня. — Дабы одолеть нашу рать, князьям вятичей сначала нужно забыть свои междоусобицы и объединиться в союз. Вятичи бегут от тебя, племяш, но, чует мое сердце, к хорошему это не приведет. Где-то в этих дебрях копится войско вятичей, которое обрушится на нас в самый неподходящий момент.

— Надо разыскать святилища и города вятичей, ведь местные князья наверняка станут защищать их, — промолвил Владимир, в раздумье поглаживая свой подбородок. — Токмо так можно вызвать вятичей на битву.

— Конечно, у вятичей есть капища, но они затеряны в лесах, — со вздохом обронил Добрыня, — мы можем искать эти святилища все лето и не найти. Городов у вятичей нет, есть токмо городища, обнесенные земляными валами. Эти городища тоже раскиданы по лесам и болотам, где их искать, бог ведает. Проводников у нас нет, а наше войско рыскает наугад по бесконечным лесным тропам от одной брошенной деревни до другой.

— А как же Рязань и Муром? — заметил Владимир. — Эти города стоят на Оке, на земле вятичей.

— Вятичи, во владениях которых мы ныне прокладываем дороги, неподвластны князьям, владеющим Муромом и Рязанью, — проговорил Добрыня. — Муром и Рязань покорить нетрудно, племяш, нужно просто добраться до них. Гораздо труднее принудить к покорности диких вятичей, не строящих городов. Их владения очень обширны, и лежат они на пути из Чернигова к Волге.

Понимая, что лето проходит впустую и поход на вятичей может завершиться бесславным блужданием киевской рати по лесам, Владимир приказывает воеводам спешно двигаться к Рязани и Мурому.

«Наложим дань сначала на муромо-рязанских князей, благо их города стоят на окском речном пути и добраться до них нетрудно, — сказал Владимир своим воеводам. — А уж потом и диких вятичей приручим с помощью муромчан и рязанцев. Им-то эти края ведомы».

Такое решение Владимира показалось воеводам весьма разумным, одобрил замысел племянника и Добрыня.

Дабы не идти вдоль петляющей Оки и сократить путь до Рязани, воеводы решили вести войско напрямик лесостепью мимо верховьев Дона. Для этого киевской рати предстояло переправиться на правобережье Оки. Едва полки Владимира отыскали броды на Оке и начали переправу, как случилось то, о чем Добрыня предостерегал своего племянника. Из леса вдруг выскочили тысячи вятичей, оглашая воздух боевым кличем, и с разных сторон набросились на воинство Владимира, сгрудившееся на топком речном берегу.

Оказалось, что лесные местные князьки не только собрали воедино свои отряды, они незаметно подкрались к беспечным ратникам киевского князя, словно стая волков к оленьему стаду.

* * *

Это была беспорядочная, суматошная, свирепая битва — две рати сошлись посреди леса, объятые стремлением убивать; конные и пешие ратники сбивались в звенящие железом клинков и топоров скопища, которые, подобно клубкам, широко раскатились по лесным полянам и топким низинам, сминая кусты и врезаясь в буреломы.

Вятичи выскочили из-за деревьев, облаченные в медвежьи и волчьи шкуры. Головы у многих лесных воинов были покрыты шапками в виде оскаленной медвежьей или волчьей морды. При этом вятичи рычали и ревели как настоящие медведи. Дружина Владимира мгновенно пришла в расстройство, поскольку лошади дыбились, испуганно ржали и сбрасывали седоков с седел, порываясь умчаться прочь. Гридням Владимира и его старшим дружинникам приходилось спешиваться, чтобы создать хоть какое-то подобие боевого строя и остановить натиск вятичей.

Владимир, как и многие его дружинники, тоже вылетел из седла, а его конь ускакал от него галопом, напуганный воем и рыком наседающих вятичей. При падении с коня Владимир расшиб колено и больно ударился о торчавшие из земли толстые корни столетнего дуба. Он потерял из виду Добрыню и всех своих воевод, которые вдруг все разом затерялись в сумятице битвы. Вскочив на ноги, Владимир в растерянности прижался спиной к мощному стволу дуба, забыв про меч и кинжал, висевшие у него на поясе. Вокруг него среди деревьев шла безжалостная резня: хрипели умирающие воины, стонали раненые, лязгали, сталкиваясь, мечи, с треском ломались копья… Вятичи были повсюду, от их боевого клича у Владимира звенело в ушах. Владимир видел, как его дружинники падают наземь один за другим, сраженные меткими стрелами вятичей, как гибнет цвет его воинства под ударами их топоров и рогатин.

Подле Владимира оказались два неразлучных варяга Ульфир и Остен и еще киевлянин по имени Рагдай. Эта троица встала заслоном вокруг Владимира, защищая его от вражеских мечей и дротиков. Владимир, в душе недолюбливавший Ульфира и Остена, теперь совершенно позабыл о своей неприязни к ним, восхищенный их ловкостью и отвагой. Мечи двух этих варягов окрасились кровью убитых ими вятичей. Не отставал от варягов и Рагдай. Его щит разлетелся на куски от сильнейшего удара секирой. Взяв меч и в левую руку, Рагдай умело действовал двумя мечами сразу, разя вятичей направо и налево.

Увлеченный потоком бегущих киевлян, Владимир очутился возле речного брода. Оступившись, он свалился в густую зловонную болотную жижу. Мимо него бежали ратники с обезумевшими лицами, бросая стяги и щиты, спеша поскорее уйти за реку от безжалостных вятичей. Никто не помог Владимиру подняться на ноги, никто не протянул ему руку. Владимир сам с трудом выбрался из топкого места, но едва он ступил на твердую землю, как на него налетел бегущий со всех ног боярин Сфирн с бледным от страха лицом. Дородный боярин грубо отпихнул Владимира, двинув его локтем в грудь.

— Кого толкаешь, собака! — со злостью крикнул Владимир, распластавшись на земле. — Я — князь твой!

Но Сфирн не обратил на окрик Владимира никакого внимания. Не замедляя бега, он смешался с толпой бегущих воинов.

Облепленный черной жирной грязью с головы до ног, Владимир скатился по невысокому песчаному откосу в неглубокий речной перекат, с журчанием струившийся по плоским валунам и по твердому ложу из разноцветной гальки. Сильное течение реки подхватило Владимира, как щепку, и понесло его на глубину среди пенных бурунов. На нем не было шлема и кольчуги, плащ и пояс с мечом он бросил во время бегства. Отплевываясь и щуря глаза от водяных брызг, Владимир греб обеими руками, стараясь уплыть подальше от грозного шума битвы. Благодаря Добрыне Владимир еще в детстве выучился хорошо плавать, поэтому уверенно держался на воде.

Отыскав укромное место на противоположном берегу, густо заросшем ивняком, Владимир выбрался из реки, шатаясь от усталости и дрожа всем телом от охватившего его озноба. Владимира мутило от мутной речной воды, которой он наглотался, его руки тряслись от пережитого потрясения. Смерть смотрела ему в глаза, как и в битве с мазовшанами, но Владимиру опять удалось ускользнуть от нее!

Наткнувшись в гуще ивняка на сухой ствол древней упавшей ветлы, Владимир сел на него и вылил воду из сапог. Пребывая в тревоге и изнеможении, Владимир сидел, облокотясь на свои колени, вслушиваясь в смутный гул затихающей битвы. Одна и та же мысль терзала его: как могло случиться такое? Почему его сильное войско уподобилось стаду испуганных овец при столкновении с наряженными в шкуры вятичами?

Когда начало темнеть, Владимир услышал невдалеке топот копыт и знакомые голоса своих гридней, которые, двигаясь вдоль реки, искали его. Припадая на больную ногу, Владимир торопливо выбрался из ивовых зарослей, отозвавшись на громкий зов младших дружинников. Обрадованные гридни посадили Владимира на коня и поспешно доставили его к Добрыне, который не находил себе места от снедавшего его беспокойства за племянника.

— Завтра мы дадим новое сражение вятичам, племяш, — сказал Добрыня, выпустив Владимира из своих крепких объятий. — Князья вятичей горды своей сегодняшней победой над нами. Что ж, пусть радуются, покуда не наступил день грядущий. Завтра мы встретим вятичей не в лесу, а на луговине, тогда и расквитаемся с ними сполна за наше сегодняшнее поражение.

Дабы заручиться поддержкой богов в грядущей битве, Добрыня повелел жрецам принести в жертву двоих пленных вятичей, захваченных дружиной Стюрбьерна Старки.

Ночью у Владимира начался жар, его томили мрачные сновидения. Наутро Владимир был так слаб, что с трудом держался в седле. Добрыня запретил ему становиться в боевой строй.

Наблюдая за сражением со стороны, Владимир поначалу пребывал в готовности немедленно удариться в бегство, как только вятичи начнут одолевать киевскую рать. Однако страхи Владимира оказались напрасными, на этот раз вятичи были разбиты наголову. На равнине превосходство киевских полков над вятичами было подавляющим. Нестройные толпы вятичей не смогли прорвать железный строй киевских дружин. К тому же в отличие от киевлян и варягов вятичи не имели железных шлемов и панцирей, их доспехи были из кожи.

Из восьми вятических князей, выступивших против Владимира, трое обязались выплачивать дань Киеву. Разбитое воинство вятичей рассеялось по лесам.

Из-за болезни Владимира киевское войско повернуло к дому, так и не дойдя до Рязани и Мурома.

Глава тринадцатая

Радогощь

Вернувшись в Киев, Владимир узнал, что Алова родила сына. С того дня, как в киевский терем Владимира вступила немка Адель, Алова и ее мать жили в селе Дорогожичи в трех верстах от Киева. Владимир подарил Алове это село вместе с живущими здесь смердами.

Несмотря на недомогание, Владимир сел на коня и отправился в Дорогожичи, взяв с собой четверых гридней. Ему очень хотелось повидать Алову и ее первенца.

Село Дорогожичи лежало в живописной местности на берегу речки Сетомль среди холмов и дубрав; здесь пролегала дорога на Вышгород. Стоял сентябрь, поэтому листва дубов и кленов местами уже побурела и пожелтела. Единственная улица села была пустынна, почти все население деревни с раннего утра пребывало в поле, убирая налитую золотом пшеницу и усатый ячмень.

Владимир остановил коня перед частоколом, за которым возвышался двухъярусный терем из свежеоструганных сосновых бревен с четырехскатной тесовой крышей, с деревянной маковкой наверху. Покуда гридни стучали в ворота рукоятками плеток, торопя здешнюю челядь впустить князя на теремной двор, Владимир, задрав голову, любовался добротно и ладно выстроенным теремком с головами деревянных коней по углам шатрообразной кровли, со сверкающими на солнце небольшими слюдяными оконцами. Когда Тора и ее дочь перебрались из Киева в Дорогожичи, то поначалу им пришлось разместиться в старом тесном доме, где обреталась семья княжеского сборщика налогов. Сколько негодования и обиды было в глазах Торы, уезжавшей из Киева вместе с беременной дочерью неизвестно куда, сколько сердитых слов было брошено ею тогда в лицо Владимиру.

Владимир повелел своему огнищанину, чтобы тот как можно скорее выстроил добротный терем в Дорогожичах, благо лесов в округе хватает. Огнищанин и его работники потрудились на славу, едва сошел снег, как хоромы для Торы и ее дочери были готовы. Владимир, обремененный заботами и походом на вятичей, до сего дня видел этот новый терем только издали, проезжая мимо Дорогожичей в Вышгород и обратно в Киев. В гости к Алове Владимир наведаться не решался, зная, что его ожидает неласковый прием ее властной матери.

Ныне случай особый, Алова родила сына, поэтому Владимир обязан взглянуть на младенца, ведь он как-никак отец этого ребенка.

Войдя в терем через главный вход, Владимир по-хозяйски оглядывал сумрачные, довольно тесные помещения с низкими дверными проемами, с тяжелыми балками перекрытий, с широкими ступенями лестниц, ведущими в покои второго этажа. Оконные отверстия в нижних комнатах более напоминали длинные щели, которые на ночь обычно затыкали мхом или лоскутами из овечьих шкур. При виде князя служанки в длинных льняных платьях склонялись в низком поклоне, челядинцы расступались перед ним, кланяясь и снимая шапки.

Владимир поднялся по чуть-чуть поскрипывающей лестнице в верхние покои; самая старшая из служанок следовала впереди него, указывая путь в светлицу Аловы. Владимиру очень хотелось, чтобы Торы сегодня не было дома, чтобы она не омрачала своим присутствием его свидание с Аловой после столь долгой разлуки.

Однако Тора была здесь, она встретила Владимира в очень чистой и светлой комнате, стены которой были увешаны коврами, а в распахнутые створки окон врывался птичий гомон и струи теплого ветерка, пропитанные запахом листвы. Неподалеку от терема стеной стоял густой лес.

Сидевшая у стола Тора поднялась и, сделав несколько шагов навстречу, протянула Владимиру обе руки. На ней было длинное платье из серебристой парчи с красивым орнаментом по нижнему краю и на рукавах. Ее волосы, заплетенные в косу, были уложены венцом и покрыты легким белым платком. Пальцы рук Торы были унизаны золотыми перстнями, на ее груди лежало ожерелье из серебряных монист с зернью.

— Здравствуй, сын мой! — с приветливой улыбкой проговорила Тора. — Я очень рада тебя видеть во здравии. Поздравляю тебя с победой над вятичами.

Владимир мягко пожал руки Торы, слегка удивленный ее приветливостью. Его сердце волнительно забилось, когда Тора поцеловала его в губы, а ее упругая грудь на миг прижалась к его груди. Светло-серые глаза Торы взирали на Владимира с радостью и с некоторым любопытством. Эта красивая тридцатичетырехлетняя женщина из рода датских конунгов была восхитительна в любом одеянии! А ее улыбка могла обезоружить кого угодно.

После краткого молчания, вызванного невольным замешательством, Владимир поприветствовал Тору на языке варягов и сказал, что желает взглянуть на рожденного Аловой сына.

— Алова давно ждет тебя, князь, — промолвила Тора и мягко подтолкнула Владимира к двери в соседнее помещение. Она тут же добавила: — Шапку и плащ ты можешь оставить здесь, сыне.

Владимир торопливо скинул с себя плащ и соболью шапку прямо в услужливые руки служанки. Затем он отворил дубовую дверь и скрылся в опочивальне.

Тора решительным жестом повелела служанке удалиться. Подойдя к распахнутому окну, она стала смотреть на видневшуюся за частоколом ухабистую дорогу, на вытянувшиеся вдоль дороги черные приземистые избы смердов, крытые пожухлой соломой. Эта дорога ведет в Киев, куда Торе и ее дочери теперь нет доступа, так как в тереме Владимира появилась юная немка, очаровавшая его. Может, сердце Владимира растает, когда он возьмет на руки сына, рожденного Аловой, размышляла Тора. Может, во Владимире проснутся былые чувства к Алове, и он разрешит ей вернуться в Киев.

Свидание Владимира с Аловой длилось недолго, не прошло и часа, как он уже собрался в обратный путь.

Проводив своего зятя, Тора вошла к дочери с намерением узнать, о чем она беседовала с Владимиром и почему князь уехал так спешно.

— Владимир недомогает, поэтому он не остался у нас на ночь, — поведала матери Алова. — Владимир обещал на днях приехать снова. — По бледному лицу Аловы промелькнула счастливая улыбка. — Владимир решил назвать нашего сына Вышеславом. Младенец ему очень приглянулся. Целуя меня, Владимир признался, что сильно соскучился по мне.

— Хорошо, коль слова Владимира искренни, — с грустью вздохнула Тора. — Теперь нам нужно очень постараться, дочь моя, чтобы оттеснить от Владимира эту проклятую немку!

* * *

Как повелось исстари, по случаю рождения сына в княжеском тереме был дан пир. На это застолье была приглашена вся киевская знать. Именитые гости рассаживались за столами каждый в соответствии со своей знатностью. Самые родовитые бояре имели право сидеть вблизи от княжеского стола, менее родовитые вельможи занимали места поодаль от князя. В самом конце гридницы, почти у дверей, имели право сидеть младшие дружинники, купцы, ростовщики и княжеская чадь.

Это пиршество запомнилось всем присутствующим не щедрыми дарами, преподнесенными князю старшими дружинниками, не цветистыми здравицами, произнесенными в честь князя, не веселыми проделками скоморохов, но тем, что Владимир вдруг лишил своей милости боярина Сфирна. На виду у всего киевского боярства Владимир отказался принять подарок Сфирна. Княжеские слуги грубо вытащили Сфирна из-за стола, вытолкав его в самый конец пиршественного зала. На место Сфирна Владимир повелел усадить незнатного гридня Рагдая. Казалось бы, Владимир нарушает древний обычай, оскорбляет старшую дружину в лице Сфирна, предки которого служили еще князю Аскольду. Об этом кричал возмущенный Сфирн, прося других имовитых мужей заступиться за него перед князем.

«Рагдай своей грудью защищал меня в сече с вятичами, поэтому он заслужил высокую честь сидеть на пиру рядом со мной, — сказал Владимир, заставив умолкнуть голоса недовольных бояр. — Сфирн показал себя трусом в битве с вятичами, тому я сам был свидетелем. Отныне будет так, бояре. Кто из моих дружинников отличится в сече с врагами, тому и почет от меня. Знатность рода отныне значения не имеет, пусть любой из вас уповает токмо на собственную храбрость».

Владимир тут же произвел Рагдая в боярское сословие, даровав ему большой земельный надел и три села в окрестностях Киева.

Сфирн ушел с пиршества, не дожидаясь его завершения. Он был буквально переполнен бешенством, ведь Владимир — этот гнусный мальчишка! — унизил его перед всей киевской знатью. Пострадал не только сам Сфирн, бесчестье пало и на всю его родню. Теперь киевляне станут показывать пальцем на Сфирна, начнут шарахаться от его сыновей, жены и сестры, от его брата и племянников. О, Сфирну ведомо, что такое злая молва! Тем более что такое княжеская опала!

Сфирну было до слез обидно, ведь в той злополучной битве с вятичами у переправы через Оку в постыдном бегстве от врага участвовали многие старшие дружинники, почему же гнев Владимира обрушился на него одного. Где же справедливость на свете?

Боярин Слуда, доводившийся Сфирну троюродным братом, тоже был в натянутых отношениях с Владимиром. Встретившись со Сфирном на другой же день, Слуда повел с ним такие речи.

— Владимир, сын ключницы, оттого-то в нем и сидит неприязнь к нам, боярам, — молвил Слуда, плотнее притворив дверь светлицы. — Владимир понимает, что далеко не всем киевским боярам нравится кланяться сыну рабыни. Поэтому Владимир и злобствует. Потому-то он и приближает к себе черных людишек вроде Рагдая. Сегодня Владимир прилюдно унизил тебя, брат, а завтра он может голову снять с любого из нас, бояр. — При этих словах Слуда перешел почти на шепот, глядя в глаза Сфирну и многозначительно выгнув бровь. — Смекай, брат. За спиной у Владимира варяги и дружина Добрыни, который тоже простолюдинов привечает. Боюсь, брат, дойдет до того, что сыновья смердов и холопов оттеснят нас, родовитых мужей, от княжеского трона.

— И я того же опасаюсь, брат, — покачал бородой Сфирн. — Что же нам делать?

— Убрать нужно Владимира со стола княжеского! — прошипел Слуда и сердито воткнул нож в скамью. — Зарезать, как жертвенную свинью! А на стол княжеский посадить сына Ярополка, рожденного гречанкой Юлией.

— Слова твои верные, брат, — промолвил Сфирн. — Беда в том, что к Владимиру никак не подобраться, подле него всегда находятся гридни из молодшей дружины.

— Кто терпелив, брат, тот своего часа всегда дождется, — с хищной ухмылкой обронил Слуда. — Владимир может умереть и от женской руки, благо он в сластолюбии меры не знает. Нам нужно лишь потакать Владимиру в его похотливых желаниях, толкать в его объятия жен и девиц. Можно настроить против Владимира какую-нибудь из его жен, ведь женщины, объятые ревностью, способны на необдуманные и жестокие поступки.

— Понимаю, брат. — Сфирн закивал, в его глазах запрыгали мстительные огоньки. — Это было бы замечательно, кабы Владимир получил ножом по горлу в постели с женщиной. Уверен, ему и невдомек, что такое может случиться.

Сфирн злорадно захихикал.

* * *

Однажды Владимир наведался с утра на Подол, в ремесленные кварталы Киева, желая поглядеть, как обжились на новом месте бежавшие из Познани иудеи, как идет у них торговля, нет ли у них в чем-то нужды. На деньги, полученные от князя, иудеи построили добротные дома из бревен, ими же была выстроена небольшая синагога из глиняных кирпичей, с куполом из медных листов.

Синагога очень понравилась Владимиру, это было здание с высокими стройными пропорциями, с узкими окнами и полукруглыми пилястрами, выступавшими из стен. Ступени у главного входа в синагогу были сложены из каменных плит, как и дорожка, ведущая от калитки в невысокой глинобитной ограде. Двустворчатые, закругленные наверху двери синагоги тоже были обиты медью, как и купол храма. На дверях были искусно выбиты сцены из Ветхого Завета. Внутри храма еще шли отделочные работы: там стояли строительные леса, висел запах извести, толченого мела, охристых красок, свежезамешанного раствора, используемого для штукатурки стен.

Оказалось, что беженцы-иудеи уже отправили своего гонца в Крым к тамошним иудейским общинам с просьбой прислать раввина для проведения священных обрядов в киевской синагоге.

Владимир обратил внимание, что русичи, живущие на Подоле, косо поглядывают на иудеев, которые хоть и никому не мешают, но уже ведут себя на новом месте как хозяева. Чужаки-иудеи владели многими секретами ювелирного, кузнечного и строительного мастерства. К ним постоянно шли с заказами люди с достатком. Русские ремесленники, теряя клиентов, злились на иудеев. К тому же большинство киевлян, живущих на Подоле, являлись язычниками и смотрели с недоверием как на христиан, так и на иудеев.

Выехав со своей конной свитой на берег реки Почайны, где далеко протянулись бревенчатые причалы для торговых судов, Владимир захотел рассмотреть вблизи чужеземные купеческие корабли. Несмотря на раннее утро, у пирсов было полно людей, здесь вовсю шла работа. С одних кораблей носильщики перетаскивали на берег тюки с товаром, рядом шла погрузка товара на суда, готовые выйти в путь. Неподалеку на верфи визжали пилы и стучали топоры, оттуда далеко разносился острый запах дегтя и сосновой смолы.

Неожиданно Владимир остановил коня. Он увидел, как из большой крутобокой лодьи с высоко загнутым носом на деревянную пристань поднялась молодая женщина изумительной красоты. Длинное шелковое платье, расцвеченное узорами, как перья павлина, струилось тонкими складками по ее прекрасной фигуре, ниспадая до пят. Голова красавицы была покрыта тонким покрывалом, скрепленным на лбу блестящей диадемой. Из-под покрывала ниспадали две толстые темные косы.

Владимир сразу узнал гречанку Юлию. Его брови сдвинулись на переносье, а сердце вдруг ревниво заныло в груди при виде того, что гречанке помогает выйти из лодьи статный юноша лет двадцати в белом византийском плаще. Длинные вьющиеся волосы юноши разметал свежий ветер, поэтому Владимир не смог разглядеть черты его лица.

Судя по тому, как охотно Юлия опирается на сильную руку этого юноши, как она улыбается ему, можно было понять, что между ними существует не просто дружеская связь. Ловко вскочив на пирс, юноша накинул гречанке на плечи шерстяную мантию голубого цвета с желтыми волнистыми узорами. Тут же на пристани Юлию и ее молодого спутника поджидали трое слуг из свиты гречанки. Этих людей приставил к Юлии Владимир в пору, когда он был очень близок с нею. Владимир оберегал Юлию, страшась ревности Рогнеды или Торы. Эти телохранители остались при Юлии и после вынужденного расставания с ней Владимира.

«С кем это Юлия катается по утрам на лодке?» — подумал Владимир, провожая гречанку взглядом, пока она не затерялась в толпе.

В этот же день Владимир пришел в гости к Юлии. Он сказал ей, что желает осведомиться об ее самочувствии и о здоровье маленького Святополка.

— Мой сын здоров, и я тоже, — рассмеялась Юлия, сверкнув своими ослепительно белыми зубами. — Благодарю за заботу, княже.

Их беседа никак не клеилась, поскольку Юлия намеренно дерзила Владимиру, мстя ему таким образом за то, что он позабыл о ней так надолго. Глядя на Юлию, на совершенные черты ее лица, на ее большие с поволокой глаза, на тонкие темные вьющиеся пряди у нее на лбу, Владимир чувствовал, как сильно его тянет к этой женщине, ласки которой он не мог позабыть ни в объятиях Аловы, ни на ложе с Аделью.

Не обращая внимания на язвительные насмешки Юлии, Владимир заявил ей, что намерен возобновить их отношения.

— Пусть Адель по-прежнему живет в моих хоромах, — сказал Владимир, — а я нынче же переберусь в твой терем, моя богиня.

— Нет уж, князь, — решительно возразила Юлия, — пусть все остается как есть. Милуйся и дальше со своей немкой! Мои чувства к тебе умерли, чтобы их возродить, потребуется время. И еще, княже, потребуются дары от тебя.

— Будь по-твоему, лада моя, — покорно произнес Владимир, понимая, что с капризной Юлией иначе нельзя. — Я вымолю твое прощение, чего бы мне это ни стоило!

Красивое лицо Юлии вспыхнуло радостью, но она сдержала свой бурный внутренний порыв, прикрыв свои колдовские очи длинными изогнутыми ресницами и слегка прикусив нижнюю губу. Юлия была рада тому, что у нее теперь будет возможность помучить Владимира, к которому она относилась в душе как к избалованному ребенку благодаря возрастной разнице между ними. Юлия была старше Владимира на целых одиннадцать лет.

Владимир очень скоро выяснил, что красивый юноша, с которым Юлия встречается чуть ли не каждый день, является сыном греческого купца Ерофея, который вот уже несколько лет безвыездно проживает в Киеве. Сына Ерофея звали Эрастом. Он помогал отцу в торговых делах. Ерофей был очень богатым купцом, поэтому его дом стоял не на Подоле, а на Горе рядом с теремами имовитых киевских бояр.

Ерофей торговал различными украшениями, благовониями и шелковыми тканями, поэтому падкая на роскошь Юлия частенько наведывалась в лавку Ерофея на рыночной площади. Частым гостем в тереме Юлии был и Эраст, который приносил ей на показ образцы новых тканей и золотые украшения, доставленные его отцу из Царьграда или перекупленные им у арабских купцов.

Владимир чувствовал, что Юлия неспроста флиртует с Эрастом, она явно вознамерилась сделать его своим любовником, если уже не сделала. Во всяком случае, соглядатаи доносили Владимиру, что Юлия, не таясь, целуется с Эрастом при встречах и прощаниях с ним. Правда, те же соглядатаи сообщали Владимиру, что Эраст покуда ни разу не оставался на ночь в тереме Юлии.

«Значит, эти голубки милуются где-то днем, — терзался ревностью Владимир, — они ведь не зря гуляют за городом, катаются в лодке на Почайне-реке. Нет, не зря!»

Владимир прекрасно понимал, что Юлия хитра и ему не удастся застигнуть ее в постели с Эрастом. А поцелуи, которыми Юлия обменивается с Эрастом, ничего не доказывают, поскольку на Руси целуются между собой не только родственники, но буквально все подряд. У славян не считаются предосудительными лобзания между мужчинами на застолье, при заключении сделки, при священных клятвах, при встречах после долгой разлуки и при прощании на долгий срок. Свободные женщины у славян также вольны в выражении своей симпатии или в подтверждение дружбы награждать поцелуями других женщин и мужчин, не связанных с ними родством.

Тогда Владимир, измученный приступами ревности, задумал уничтожить саму причину своих сердечных терзаний, а именно — купеческого сына Эраста.

Каждый год в конце сентября, с наступлением осеннего равноденствия, восточные славяне празднуют великий праздник — Радогощь. По поверьям славян, в эту пору года Солнце-муж Даждьбог становится мудрым Солнцем-стариком Световитом. Уже не так высок в небе Дед-Световит, не греют его лучи землю, но многое он повидал на белом свете, поэтому славяне и оказывают особый почет «небесному старику». Пройдет еще немного времени, и уйдет Световит навсегда за тридевять земель, чтобы возродиться вновь.

В эту пору года урожай уже собран, деревья сбрасывают с себя листву, готовясь к зимнему сну. К этому дню в каждом городе и в каждом селе выпекается огромный медовый пирог в рост человека. Люди выносят пирог на требище, священное место, и выстраиваются полумесяцем в один или несколько рядов, обратив лица к капищу. Главный жрец после зачина, торжественной молитвы в честь предков, прячется за медовый пирог и спрашивает у людей: «Видите ли вы меня?» Если собравшиеся отвечают утвердительно, то жрец произносит пожелания на следующий год собрать обильный урожай и испечь большой пирог.

Затем происходят обязательные гадания на грядущий год у священного огня. Дождавшись, когда догорит большой костер на капище, жрецы ходят босыми ногами по раскаленным углям, ударяя в бубны и выкрикивая заклинания. Если во время этого действа жрецов посещают различные видения, то они сходят с горячего пепелища без малейшего вреда для ног. Если же видений нет, тогда кто-нибудь из жрецов непременно получит сильные ожоги на ступнях. В таком случае, дабы умилостивить Старика-Световита, надлежало принести ему в жертву прекрасного юношу или девушку.

На торжествах в Киеве в честь Деда-Световита случилось так, что главный жрец сжег свои босые ступни на раскаленных углях. Немедленно было объявлено всем знатным киевлянам, что будет брошен жребий на их сыновей и дочерей, не состоящих в браке. На кого из юношей и девушек падет жребий, тому и идти под жертвенный нож.

Неожиданно Владимир предложил жрецам принести в жертву купеческого сына Эраста, благо он не женат и имеет красивую наружность. Жрецы воспротивились этому, заявляя, что купец Ерофей и его сын веруют во Христа. Мол, Световит может не принять такую жертву.

Однако киевские бояре дружно поддержали предложение Владимира, ибо каждый из них беспокоился за своих детей. Христиан же киевляне-язычники всегда недолюбливали, не упуская любой возможности досадить им хоть в чем-то.

Видя упорство жрецов, Владимир сурово напомнил им о временах, когда в Киеве княжил Ярополк, который перенес капище за городскую стену, ибо этого добивалась его жена Юлия, ревностная христианка.

«Когда я вокняжился в Киеве, то первым делом вернул идолы наших богов на площадь перед княжескими хоромами, — молвил Владимир. — Полагаю, в благодарность за это жрецы обязаны пойти мне навстречу и принять жертву, предложенную мною. Дед-Световит не слеп, он не может не восхититься красотой Эраста!»

Жрецы уступили Владимиру.

Посланные от бояр слуги пришли к купцу Ерофею и сказали ему, что богам угодно взять его сына себе. Мол, жрецы сейчас придут за Эрастом, чтобы принести его в жертву.

Ерофей был не робкого десятка, поэтому он вытолкал боярских слуг из своего дома, заявив им в гневе: «У вас не боги, а дерево: нынче есть, а завтра сгниет. Ваши идолы не едят, не пьют, не говорят, ибо сделаны руками человеческими из древесины. Истинный Бог един, это Христос, коему поклоняются многие народы, который сотворил небо и землю, звезды и луну, солнце и людей. А что сотворили ваши боги, сами людьми сделанные? Не дам сына в жертву бесам!»

Посланцы бояр донесли сказанное Ерофеем до жрецов и народа. Толпа, собравшаяся на праздник, мигом вооружилась, двинулась к дому Ерофея и разломала частокол вокруг него. Ерофей и его сын укрылись на втором ярусе терема, который опирался на столбы, возвышаясь над крыльцом. Из толпы неслись крики: «Ерофей, отдай своего сына богам! Лучше отдай его по-хорошему!»

Высунувшись в окошко, Ерофей отвечал киевлянам: «Ежели ваши боги не обычные деревяшки, то пусть пошлют какого-нибудь одного бога взять моего сына. Вы-то, недоумки, чего об этом хлопочете?»

Разъярившийся киевский люд подрубил топорами подпоры верхних сеней, которые обрушились вниз вместе с Ерофеем и его сыном. Смелый купец-христианин умер, раздавленный тяжелыми бревнами и стропилами кровли. Эраст был еще жив, когда киевляне вытащили его из-под обломков, у него были переломаны руки и ноги. Несчастного Эраста толпа отнесла на капище, где жрецы умертвили его на жертвенном камне. Свежей кровью юноши-христианина жрецы вымазали рот деревянного идола, грубо вырубленного топором и изображавшего Даждьбога.

Глава четырнадцатая

Дед-ведун

Теребила, жена боярина Сфирна, была женщиной вспыльчивой и скорой на расправу. Однажды она с такой силой ударила палкой своего челядинца Бокшу, что выбила ему левый глаз. Бокша, не долго думая, пришел на княжеское подворье с жалобой на свою жестокую госпожу.

Владимир, имевший зуб на Сфирна, проявил участие к Бокше, подробно расспросив его о случившейся с ним беде. Дабы Бокша чувствовал себя увереннее, Владимир беседовал с ним не во дворе, где он обычно разбирал тяжбы горожан, а в теремных покоях.

— Боярыня Теребила взъярилась на меня за то, что я ненароком узрел ее наготу и распущенные волосы, — молвил князю Бокша, поправляя повязку на своем выбитом глазу. — Я принес вязанку дров в предбанник, а Теребила как раз там и находилась. Она стояла нагая, расплетая свои косы. Я глянул-то на нее всего разок и сразу очи долу опустил, ибо разумею, что не пристало мне, смерду, глазеть на наготу своей госпожи.

— Так, — сказал Владимир, внимавший Бокше с серьезным видом, — и что было дальше?

— Теребила накинула на себя исподнюю сорочицу, схватила палку и давай меня дубасить, — шмыгая носом, продолжил Бокша. — Я сиганул из предбанника как ошпаренный. Так Теребила настигла меня во дворе у поленницы, продолжая палкой размахивать. Как я ни закрывался руками, княже, Теребила все-таки выхлестнула мне глаз. А я ведь не холоп, княже. Я — вольный смерд. По славянскому обычаю, бить меня можно, но калечить нельзя.

— Правда твоя, Бокша, — согласился Владимир. — Боярыня Теребила поступила с тобой слишком жестоко, нарушив древний обычай. Не сомневайся, друже, я этого так не оставлю. Теребила обязательно понесет суровое наказание. А ты сегодня же объяви Сфирну, что не будешь ему больше служить. Я возьму тебя в свою молодшую дружину.

У Бокши от изумления отвисла нижняя челюсть.

— Я ведь с оружием-то управляться не умею, княже, — растерянно пробормотал он.

— Научишься, дружок. — Владимир подмигнул Бокше. — Опыт — дело наживное.

Бокша бухнулся в ноги князю.

После того как Бокша удалился, Добрыня обратился к Владимиру:

— Не пойму я тебя, племяш. Почто ты мстишь Сфирну? Зачем тебе этот смерд?

— Я твоим наставлениям следую, дядя, — ответил Владимир, таинственно усмехаясь краем рта. — Не ты ли говорил мне, что князю выгоднее быть справедливым, чем жестоким и щедрым. Жестокого князя все будут бояться, щедрому князю все станут льстить и угождать. И лишь справедливый князь будет пользоваться всеобщей любовью народа, ибо справедливость соединяет в себе мудрость, милосердие и заботу обо всех людях.

Добрыня остался доволен тем, что Владимир помнит и ценит его советы. Однако в глубине души Добрыни засел червь сомнения в искренности Владимира.

«Похоже, темнишь ты, племяш, — подумал Добрыня. — Какую-то каверзу ты замышляешь, не иначе».

* * *

Смерть купца Ерофея и его сына Эраста всколыхнула христиан, живущих в Киеве, среди которых были не только иноземные купцы и их слуги, но и немало русичей. Со времен княгини Ольги, побывавшей в Царьграде, вере Христовой был открыт путь на Русь. При Ольге в Киеве на Подоле была выстроена деревянная Ильинская церковь и другая церковь в Вышгороде. Княгиня Ольга благоволила к христианам, поэтому в ее правление немало киевлян приняли веру во Христа. При Святославе Игоревиче христианам в Киеве приходилось туго, ибо воинственный сын Ольги с ними не церемонился. Иудеев и латинян Святослав просто изгнал из Киева, отняв у них все имущество. К христианам православного толка Святослав относился терпимо, поскольку его сводный брат Улеб, его жена Сфандра и Улебова дружина приняли крещение от греческих священников вместе с княгиней Ольгой.

При Ярополке киевские христиане воспрянули было духом, когда сын Святослава под давлением своей красивой жены-христианки перенес языческое капище за городскую стену. Ярополк и сам собирался креститься, но так и не успел это сделать, погибнув до срока.

Владимир принимал в свою дружину и язычников и христиан, нуждаясь в сильной опоре. Благодаря Владимиру иудеи получили разрешение вновь поселиться в Киеве. Вместе с тем Владимир благоволил и к языческим жрецам, понимая, что подавляющее число его подданных живут по дедовым заветам. Утвердившись в Киеве, Владимир первым делом вернул идолы языческих богов на старое место, на площадь перед княжескими хоромами. Занимаясь разбором жалоб от населения Киева, Владимир выносил беспристрастные решения, не выделяя язычников перед христианами.

Киевские христиане видели во Владимире справедливого заступника, однако случай с купцом Ерофеем и его сыном сильно напугал местных христиан. До сего случая в Киеве еще не приносили христиан в жертву языческим богам. Даже грозный Святослав Игоревич не позволял себе такого.

Однажды к Владимиру пришел священник-грек, настоятель Ильинской церкви. Этого старца звали Спиридон. Был он благообразен с виду благодаря длинным темным волосам и окладистой бороде и хорошо говорил по-русски. Спиридон стал рассказывать Владимиру о жизни Христа до его вознесения на небо, о сути христианской веры.

Увидев, с каким интересом Владимир слушает Спиридона, Добрыня поспешил выпроводить священника из княжеского терема, велев ему прийти сюда через три дня.

«Тогда и зерна проповеди твоей падут на более благодатную почву, отец мой, — сказал Добрыня. — Ибо не токмо князь и я будем внимать тебе, но и вся княжеская дружина придет тебя послушать».

Опять пожаловав в условленный день пред княжеские очи, Спиридон увидел в тронном зале много знатных мужей, сидящих на длинных скамьях вдоль стен. Кому не хватило места на лавках, те стояли по углам справа и слева от княжеского трона. У Спиридона зарябило в глазах от вида длинных роскошных одеяний знати, от блеска золотых украшений, сверкавших тут и там в свете масляных светильников. На дворе была зима, поэтому все окна тронного зала были наглухо закрыты ставнями во избежание сквозняков. Ни один лучик холодного зимнего солнца не проникал в это просторное помещение.

В зале было довольно прохладно, поэтому восседающий на троне Владимир кутался в красный плащ, подбитый беличьим мехом. На нем была длинная фиолетовая свитка из шерстяной ткани, синие порты, заправленные в красные сапоги. На голове у Владимира блестела золотая корона с рубинами. Рядом с Владимиром на другом троне сидела гречанка Юлия, прекрасная и надменная. Длинное белое платье с золотыми узорами плотно облегало ее ладную красивую фигуру. На голове у гречанки красовалась золотая диадема с височными подвесками.

Спиридон приблизился к возвышению, где сидели Владимир и Юлия. Его твердые шаги и стук длинного посоха гулко прозвучали в наступившей чуткой тишине. Произнеся слова приветствия, Спиридон поклонился Владимиру и Юлии. По его глазам было видно, что он никак не ожидал такого наплыва киевской знати для встречи с ним, что ему приятно видеть рядом с Владимиром не язычницу Рогнеду или Алову, а христианку Юлию.

Едва Спиридон распрямился после поклона, как к нему подошел Добрыня со словами:

— Отче, я пригласил сюда ведуна Стоймира. Вот он. — Жестом руки Добрыня указал священнику на длиннобородого старца в лаптях и в шубейке из собачьих шкур, пошитой мехом наружу. — Ты расскажешь всем нам о деяниях Христа и о сути учения христиан. После чего слово получит Стоймир, который тоже кое-что нам расскажет и покажет, ведь для него языческие боги — лучшие друзья.

Услышав такое из уст Добрыни, Спиридон недовольно пошевелил бровями, оглядев долгим взглядом невозмутимого Стоймира, сидящего на стуле особняком от княжеской свиты. На вид Стоймиру было лет семьдесят. Он был совершенно сед и морщинист, однако спина у него была прямая, а взгляд был открытый и ясный.

— Будь по-твоему, боярин, — промолвил Спиридон, снимая с рук шерстяные варежки.

От предложенного ему стула Спиридон отказался, предпочтя проповедовать стоя в столь высоком собрании. Наконец-то ему представилась возможность открыть светоч истинной веры всем этим знатным язычникам!

Возвышаясь посреди тронного зала в своем длинном черном одеянии, с черным клобуком на голове, Спиридон заговорил громко и торжественно, слегка растягивая слова. Ему хотелось как можно доходчивее растолковать киевскому князю и его боярам, в чем состоит божественная сущность Иисуса Христа. Потому-то Спиридон без долгих предисловий завел рассказ о чудесах, совершенных Иисусом, и об его последующем воскрешении и вознесении на небо. Спиридон разглагольствовал с такой уверенностью в голосе, с такой верой на лице, словно деяния Христа, вычитанные им в Новом Завете, произошли у него на глазах. Спиридон едва не прослезился, рассказывая о страданиях Иисуса на кресте. То сосредоточенное внимание, с каким внимали Спиридону князь и бояре, казалось, говорило о том, что все присутствующие в этом зале находятся под впечатлением от всего услышанного. Спиридон торжествовал в душе, полагая, что этой своей проповедью он заронил в души киевских бояр и в разум князя Владимира искру неверия в языческих богов.

Спиридон был раздражен невозмутимостью старца Стоймира, его немного ироничным выражением лица. Казалось, Стоймир слушает священника вполуха, размышляя о чем-то своем. И в немалом смятении чувств, приведшем его почти в озлобление, Спиридон услышал, как Стоймир промолвил:

— Это все сказочки для глупцов! Истиной тут и не пахнет.

Добрыня предложил Стоймиру вступить в спор со Спиридоном, ведь в споре рождается истина. «Как говорят греки», — добавил при этом Добрыня, взглянув на Спиридона с какой-то хитринкой.

Спиридону не понравились ни взгляд Добрыни, ни его насквозь фальшивая улыбка. Священник внутренне напружинился, ожидая подвоха.

— О чем тут спорить, люди добрые? — пожав плечами, произнес Стоймир. Он встал со стула с таким видом, словно захотел размять ноги. — Этот человек наговорил тут много чего интересного. — Стоймир кивнул на Спиридона. — Мелева много, да помолу нет. Ясно одно, братья, желает сей чернец нам чужого бога на шею посадить. Его послушать, так на Иисусе свет клином сошелся! Мол, Иисус по воде пешком ходил и семью хлебами десять тысяч человек смог накормить. А после смерти Иисус вознесся на небеса, ибо он есть божий сын.

Прохаживаясь взад-вперед, Стоймир всплеснул руками, хлопнув себя ладонями по бедрам. На его лице появилась и пропала саркастическая усмешка. Глядя на ведуна, кое-кто из бояр негромко рассмеялся. Вельможи понимали, что Добрыня неспроста пригласил сюда этого старца, коего никто прежде не видел. Этот ведун должен каким-то образом доказать Спиридону превосходство языческих богов над Христом.

Отступив от Спиридона на три шага и повернувшись к нему лицом, Стоймир сказал:

— Наши люди, чернец, привыкли верить увиденному, а не сказанному. Признаюсь, по воде ходить я не могу и семью хлебами десять тысяч человек накормить не сумею. Зато я могу сделать вот так! — Стоймир взмахнул руками, будто собирался подпрыгнуть на месте, и пропал из виду, буквально растворившись в воздухе.

Спиридон невольно попятился, вытаращив глаза и торопливо осеняя себя крестным знамением. Он едва не выронил посох из своей правой руки.

По залу прокатился вздох изумления, бояре вскакивали с мест, толкаясь и переглядываясь между собой. Никто не мог понять, куда исчез старец в собачьей шубе.

Владимир сначала вскочил с трона, потом снова сел, глядя на то место, где сначала был и вдруг исчез на глазах старец в лаптях. Юлия слегка побледнела, не в силах скрыть свое волнение. Эти языческие колдуны всегда вызывали у нее страх!

И только Добрыня без малейшего смятения взирал на происходящее, скрестив руки на груди и прислонившись плечом к дубовой колонне. Он взирал на Спиридона, растерявшего свою невозмутимость, с небрежной ухмылкой на губах, как бы спрашивая его взглядом: «Что ты на это скажешь, святой отец? Описано ли такое чудо в твоих священных книгах?»

Едва в зале поутихло шумное смятение, как снова прозвучал голос Стоймира прямо с того места, где он исчез из виду. Старец спокойным голосом обратился к Спиридону:

— Ты меня не видишь, чернец, а я тебя вижу. Ответь мне, мог ли Иисус сотворить такое же?

Спиридон вновь попятился, растерянно вращая глазами, поскольку он слышал невидимые шаги по полу, ведун-невидимка явно перемещался с места на место. Спиридон едва поднял руку, чтобы перекреститься, и в этот миг невидимая рука сдернула клобук у него с головы и швырнула на пол.

Бояре ахнули хором, образовав широкий круг вокруг испуганного Спиридона, вполголоса бормотавшего молитвы на греческом языке.

Сброшенный с головы священника клобук вдруг стал подниматься вверх, повиснув в воздухе на полсажени от пола. В следующий миг Стоймир возник из воздуха, как видение. При его появлении бояре шарахнулись в стороны, как дети, наяву увидевшие привидение. Стоймир протянул Спиридону клобук, предлагая взять его. Однако священник не тронулся с места, с опаской взирая на ведуна в лаптях.

— Ну что, чернец, гожусь я в сыны божьи? — насмешливо обратился к священнику Стоймир.

Вскочив с трона, Владимир подошел к Стоймиру, коснувшись его обеими руками, словно желая удостовериться, что перед ним живой человек, а не бесплотный дух.

— Откуда ты взялся, старче? — спросил Владимир. — И как тебе удается становиться невидимым? Я впервые в жизни узрел такое диво!

— Родом я из Чернигова, княже, — ответил Стоймир. — С юных лет я постигал мудрость волхвов, живя с ними вдали от людской суеты. Прошел я все очистительные обряды и научился напрямую общаться с богами и душами предков. От наших древних богов обрел я многие чудесные навыки, в том числе и умение быть невидимым. Еще могу будущее видеть и хвори разные лечить.

— Да ты, дедушка, просто чистый клад! — воскликнул Владимир, легонько приобняв Стоймира одной рукой. — Такой кудесник, как ты, мне давно надобен. Будешь мне служить?

— Буду, княже, — помедлив, промолвил Стоймир, — но при условии, что ты не станешь слугой христианского бога.

— Об этом не беспокойся, отец мой, — сказал Владимир. — Вера наших предков для меня дороже креста золоченого. — Владимир взял из руки Стоймира черный клобук и протянул Спиридону со словами: — Ступай, отче. Говорил ты красно, но не дошли до моего сердца слова твои. Ты счастлив, веруя во Христа, а моему народу и с дедовскими богами хорошо живется. И чужого счастья нам не надо.

Часть вторая

Глава первая

Мечислава

— Тебе говорено было, зять мой, бери ношу по себе, чтоб не падать при ходьбе, — скрипучим недовольным голосом молвил боярин Туровид, ведя разговор с Добрыней. — Помнишь, как кое-кто из мужей новгородских уговаривал тебя не затевать кровавую распрю с Ярополком? И я о том же тебя просил. Так ты тогда уперся, как бык. Готов был для племянника своего горы свернуть! Привел варягов из-за моря, новгородцев взбаламутил, чудь и кривичей в поход на Киев двинул. Добился ты своего, сын мой, посадил Владимира на стол киевский. И что с того? — Туровид криво усмехнулся, а его большие, темные, воловьи глаза сердито блеснули. — Пять лет Владимир княжит в Киеве, и все это время, зять мой, ты меч в ножны не вкладываешь, то с ятвягами воюешь, то радимичей к покорности приводишь, то на вятичей походом идешь. Ныне вот полочане непокорность проявили, опять на тебя сия забота свалилась, зятек. Владимир-то живет — не тужит в Киеве, сладко ест и мягко спит, с наложницами развлекается напропалую, а ты, сын мой, мечешься с войском по Руси из края в край, спасая от развала державу Рюриковичей.

Добрыня, сидя за столом, с мрачным видом уплетал просяную кашу с хлебом, постукивая деревянной ложкой о край глиняной тарелки. На его высоком лбу залегли суровые морщины, давно не стриженная борода придавала ему сходство с отшельником, вышедшим из леса.

— Полочан ты ныне примучил, но надолго ли? — тем же ворчливым тоном продолжил Туровид, сидя на скамье у печи. — Радимичи и вятичи тоже небось токмо и ждут случая, чтобы выйти из-под власти Киева. Поляки того и гляди опять Волынь к рукам приберут.

— Хватит каркать, отец мой! — огрызнулся Добрыня, отодвинув тарелку. — Чего ты душу мне терзаешь?

Туровид стремительно встал и подошел к столу, нависнув над Добрыней своей дородной широкоплечей фигурой. В его голосе прозвучали нотки раздражения:

— Любому глупцу понятно, что из Владимира воитель никудышный и правитель никакой. Хотя бы одно сражение Владимир выиграл без твоего участия, сын мой? Затеял ли Владимир хотя бы одно дело без твоего совета? Вот и получается, зять мой, что один все труды на себе тащит, а другой у него на горбу сидит и киевским князем величается! Разве это справедливо?

Добрыня отпил квасу из деревянного ковша и подозрительно глянул на тестя:

— Ты на что это намекаешь, отче? К чему ты клонишь?

— Коль от Владимира нет проку ни на войне, ни в управлении государством, значит, не годится он в князья киевские, — решительно произнес Туровид, ударив своей широкой ладонью по столу. — А вот тебе-то княжеская шапка была бы более к лицу, зять мой. Ты же на любое дело гож, в любой опасности не растеряешься, из всякого затруднения выход найдешь. Чего ты няньчишься с Владимиром? Гони его в шею со стола киевского, бери бразды власти в свои руки! Новгородцы тебя в этом поддержат.

Добрыня поначалу онемел от услышанного: не думал он, что в голове его тестя витают такие мысли!

— Не поднимется у меня рука на родного племянника, — с возмущением в голосе проговорил Добрыня, — оставим этот разговор, отец мой. Я опекаю Владимира с младых лет, он мне как сын. К тому же Владимир по отцу Рюрикович, стало быть, у него есть законное право на киевский стол. У меня такого права нет.

— У тебя есть преданное войско, Добрыня, — многозначительно промолвил Туровид. — С войском ты можешь попрать любой закон, можешь стать выше любого обычая. Я ведь не призываю тебя зарезать Владимира. Пусть он живет в Киеве в свое удовольствие, пусть токмо трон освободит и не путается под ногами. Думаю, и среди киевских бояр найдется немало таких, кто согласится со мной.

— Вот что, отец мой, забудь о том, что ты мне сейчас наговорил, — сказал Добрыня, поднявшись из-за стола. — И ни с кем об этом не толкуй, не мути воду! У Владимира уже сыновья родились от четырех жен, племяш мой крепкие корни пустил в Киеве. Согласен, мудрости и разума у него маловато, так ведь мудрость приходит с годами.

Добрыня направился к выходу из светлицы, обронив, что устал с дороги и хочет прилечь отдохнуть.

Разбив мятежных полочан, Добрыня привел свое войско в Новгород, собираясь перезимовать здесь, чтобы весной выступить в поход на мерян и вятичей. Дом Туровида должен был стать на какое-то время пристанищем для Добрыни. Княжеский терем в Новгороде после отъезда Владимира в Киев стоял в запустении, вещей там почти не осталось, печи были не протоплены, не было там ни слуг, ни съестных припасов.

Княжеский терем Добрыня уступил своим дружинникам, благо места там было много.

Едва Добрыня добрался до постели, как к нему в ложницу проскользнула Мечислава, его жена.

— На сына ты поглядел, свет мой, а со мной толком и не побеседовал, — с обидой в голосе промолвила дочь Туровида, присев на край ложа и положив голову Добрыне на грудь. — Иль не соскучился ты по мне за годы разлуки? Иль подурнела я в свои двадцать шесть годков? А может, зазноба у тебя в Киеве появилась? — Мечислава вскинула голову, заглянув мужу в глаза. — Молви все без утайки! По мне лучше горькая правда, чем сладкая ложь.

Добрыня откинул с себя одеяло, сел на кровати и обнял супругу. Изо всех сил борясь с зевотой, Добрыня ласковым голосом принялся убеждать Мечиславу в том, что он истомился по ней за столь долгую разлуку, что она в его глазах все так же прекрасна и ему постылы все прочие женщины на свете. А то, что Добрыня был так немногословен с Мечиславой, нагрянув в дом ее отца нежданно-негаданно, вполне объяснимо, ведь он не слезал с седла трое суток кряду.

— Осенние дожди зарядили, поэтому надо было спешно вести войско в Новгород, пока дороги совсем не развезло, — молвил Добрыня, покрывая нежными поцелуями белую шею и румяные щеки Мечиславы. — Вот отосплюсь я, тогда мы с тобой наговоримся и намилуемся всласть, лада моя.

Поцеловав Добрыню в губы, Мечислава с посветлевшим лицом направилась к дверям. И уже положив руку на железное дверное кольцо, она оглянулась на Добрыню и бросила с досадой:

— Отец мой прав, не достоин Владимир шапки княжеской. Неслух он и недотепа! Лучше бы тебе сесть князем в Киеве, милый. Это было бы по чести и по справедливости!

Добрыня бросил на Мечиславу осуждающий взгляд.

— Под дверью подслушивала? — хмуро спросил он.

— Ну, подслушивала, что с того? — дерзко подбоченилась Мечислава.

Длинное сиреневое платье из тафты красиво облегало ее стройную фигуру с тонкой талией, выпуклой грудью и довольно широкими бедрами. Пушистая русая коса свисала ей на грудь, вьющиеся тонкие локоны живописно обрамляли ее белый лоб и виски. Концы небрежно затянутого пояса свисали вдоль округлого бедра Мечиславы, явственно проступающего сквозь мягкую ткань платья.

Добрыне не хотелось ссориться с Мечиславой, такой красивой и обворожительной, долгая разлука с нею и впрямь измучила его. Поэтому Добрыня сказал примирительным тоном:

— Ступай, лада моя. После потолкуем об этом.

* * *

Добрыня полагал, что Мечислава настроена непримиримо к Владимиру, глядя на своего отца, наслушавшись его откровенных речей. Добрыня помнил, как Мечислава была дружна с Владимиром в пору его княжения в Новгороде, меж ними никогда не случалось размолвок, а ведь они жили тогда под одной крышей. Хотя Мечислава старше Владимира на четыре года, тем не менее она никогда не задавалась перед ним.

— Почто же ныне ты невзлюбила Владимира, краса моя? — допытывался Добрыня у Мечиславы на другой день, оставшись с ней наедине. — Тебе же был люб Владимир, когда он княжил в Новгороде. А ведь в ту пору Владимир был еще совсем отрок, лишь моим умом он и жил. Теперь Владимир возмужал и стол отцовский в Киеве занимает по праву. Чем Владимир стал плох для тебя, лада моя?

Добрыня сел на скамью рядом с Мечиславой, которая, проворно мелькая крючком, вязала какое-то кружево.

— Ты нянчился с Владимиром, когда он был отроком, и поныне продолжаешь с ним нянчиться, хотя племянник твой уже возмужал, — сердито промолвила Мечислава, не глядя на мужа. Ее красивые синие глаза были сосредоточены на вязанье. — Что изменилось? Просто Владимир занял княжеский стол повыше, а у тебя из-за этого прибавилось хлопот, сокол мой. Сыну твоему шесть лет исполнилось, а он тебя и отцом-то не кличет, поскольку в глаза не видел пять лет. Как ушел ты из Новгорода с ратью против Ярополка, так и сгинул в Киеве вместе со своим ненаглядным Владимиром. Новгородцы уже домой воротились к семьям своим, а тебя все нет и нет. — Мечислава всхлипнула. — Я тут по ночам не сплю, терзаюсь мыслями, жив ли ты там, помнишь ли обо мне и сыне? Наконец-то дождалась я тебя, милый мой, но, оказывается, вместе нам быть токмо до весны. Оказывается, ты в наших краях оказался по своим делам ратным. А я-то, глупая, полагала, что ты насовсем ко мне вернулся.

Мечислава быстро подняла на Добрыню внимательный взгляд и так же быстро опустила глаза на вязанье.

— Вот закончу распрю с вятичами и вернусь к тебе навсегда, милая моя, — вздохнул Добрыня, положив свою широкую ладонь на колено жене. — Все вятичи признали власть Киева, лишь князь Дробислав со своими братьями продолжает проявлять непокорность. Нельзя с этим мириться.

— Закончишь войну с вятичами, где-нибудь новая война начнется, опять Владимир пошлет тебя ратоборствовать, — ледяным голосом сказала Мечислава. — И войнам этим не будет конца, ибо соседние с Киевом князья не страшатся Владимира. Они знают, что Владимир мальчишка и недотепа! А вот если бы ты сидел на столе киевском…

— Довольно! — Добрыня резко прервал жену. — Опять ты за свое? Я запрещаю тебе говорить об этом! Не твоего ума это дело!

— «Не твоего ума дело!» — передразнила мужа Мечислава, отложив вязанье. Она вдруг вся вспыхнула и заговорила с гневным раздражением в голосе: — Я не рабыня, но боярская дочь. А посему могу говорить, что думаю. Кабы у тебя, Добрыня, было две жизни, то я бы еще смирилась с тем, что мне даровано судьбой. Однако ты смертен, как все люди. Ты можешь сложить голову в сече, тогда я останусь вдовой, а твой обожаемый Владимир все едино лишится стола киевского, ибо сам он ни на что не годен. — Мечислава схватила Добрыню за рукава рубахи, слегка встряхнув его. — Вспомни, свет мой, в прошлом Олег Вещий взял власть над Киевом для своего племянника Игоря. Однако Олег Вещий княжил в Киеве до самой своей смерти. Игорь вокняжился в Киеве лишь после кончины Олега, за что и получил прозвище Старый. Разве Олег Вещий был плохим воителем или недостойно правил?

— Нет, — пробормотал Добрыня, — об Олеге Вещем такого не скажешь.

— Вот и ты, сокол мой, ступай по стопам Олега Вещего, — с горящими глазами воскликнула Мечислава. — Стань киевским князем, это и для Руси будет благом. А я стану киевской княгиней. Надоело мне прозябать в безвестности и в одиночестве, устала я от насмешек здешних боярынь, которые за глаза называют меня безмужней женой. Взгляни на меня, Добрыня, погляди внимательно! Неужели я некрасива лицом и телом, неужели я недостойна быть княгиней?

Мечислава, поспешно отвернувшись, вдруг расплакалась злыми, самолюбивыми, гордыми слезами.

Добрыня слегка растерялся, поэтому не сразу обнял супругу, желая приласкать ее и успокоить. Однако Мечислава быстро взяла себя в руки и отняла ладони от лица. Слез больше не было у нее на щеках, хотя ее прекрасные глаза еще сверкали влажным, злобным блеском.

Добрыня знал, что Олега Вещего до сих пор поминают в Киеве добрым словом, несмотря на то что им был коварно убит князь Аскольд, также свершивший немало славных дел. Олег Вещий доводился родственником знаменитому князю Рюрику, ведь его сестра Ефанда была женой последнего. Ефанда родила от Рюрика сына Игоря. Рюрик пал в сражении с разбойными варягами, когда Игорю было десять лет. Из-за малолетства Игоря власть над Новгородом оказалась в руках Олега Вещего, который предпринял поход на Киев вскоре после гибели Рюрика. Взяв Киев, Олег Вещий номинально объявил киевским князем Игоря, но на деле во главе войска и государства стоял он сам.

Добрыня не застал княжение Игоря. Ему было всего два года, когда Игорь был убит древлянами. На памяти Добрыни осталось княжение Ольги, вдовы Игоря, и ее сына Святослава. Однако Добрыня слышал отзывы старых киевских бояр об Игоре, в дружине которого они состояли. Эти седоусые старики мало хорошего говорили об Игоре, который, по их словам, был алчен сверх меры, жесток и вероломен. Вдобавок Игорь не отличался ни храбростью, ни умением принимать быстрые решения на поле битвы. Если Игорь и побеждал на войне своих врагов, то благодаря Свенельду, лучшему из своих воевод.

Волей-неволей Добрыня стал задумываться над тем, о чем ему постоянно втихомолку говорили жена и тесть. Владимир по отцу истинный Рюрикович, а посему достоин стола киевского, но по плечу ли ему сия тяжкая ноша? Ведь и впрямь, не будь Добрыни рядом, не сесть бы Владимиру князем в Киеве. По сути дела, Владимир лишь занимает стол киевский, а спасает Киевскую Русь от развала опять же Добрыня, постоянно воюя то с ятвягами, то с радимичами, то с полочанами, то с вятичами… К ратному делу у Владимира нет ни стремления, ни способностей, это в полной мере показал поход в Польшу. Бояре киевские с большим уважением относятся к Добрыне, нежели к Владимиру, ибо им ведомо, что племянник без дяди и шагу ступить не может.

«Так, может, отстранить Владимира от власти на какое-то время, — размышлял Добрыня. — Самому заняться обустройством Руси, укреплением ее рубежей. От Владимира все равно проку никакого. Может, посадить Владимира в Новгороде, здешние бояре к нему благосклонны, не то что киевская знать!»

Этими своими мыслями Добрыня ни с кем не делился, не хотел он, чтобы новгородцы принялись судачить об этом на каждом углу. Эти опасные разговоры и до Киева дойти могут, а это чревато тем, что бояре киевские осмелеть могут и подняться скопом на Владимира. При таких событиях Добрыне никак не спасти своего племянника, ибо он теперь далече от Киева.

Мечислава нашла единомышленниц в лице своих двоюродных сестер, которые были согласны с ней в том, что Добрыня более годится в князья киевские, чем Владимир. Слыша сетования Мечиславы по поводу того, что Добрыня никак не соглашается на отстранение Владимира от власти, двоюродные сестры посоветовали ей пойти на хитрость.

«Коль Владимир сидит, как кукла, на троне и главная его опора — это Добрыня, значит, надо лишить Владимира этой опоры, — молвила Верея, старшая из двоюродных сестер. — Нужно задержать Добрыню в Новгороде годика на два. За это время бояре киевские сами скинут Владимира с трона. По слухам, Владимир не очень-то ладит с мужами киевскими».

Двоюродные сестры настоятельно велели Мечиславе прибегнуть к волхованию, а именно приворожить к себе Добрыню так, чтобы его влекло к ней неудержимо. Любовные чары — самые сильные силы на свете, полагали советчицы Мечиславы. Они же подыскали для Мечиславы опытную волховицу, сведущую во многих таинствах и обрядах. Мечислава не долго колебалась. Уже наступил март, стало быть, не за горами тот день, когда Добрыня сядет в седло и покинет ее.

Готовясь к колдовскому обряду, Мечислава целую неделю постилась, гнала от себя дурные слова и мысли, не прикасалась ни к золоту, ни к меди, так как к этим металлам, по поверьям волхвов, льнут все злые силы. В условленный день Мечислава сказала отцу и мужу, что идет на торжище, а сама пришла домой к двоюродной сестре Верее, где ее уже ожидала волховица по имени Яробка. Мужа и старшего сына Вереи дома не было, а своих младших дочерей Верея заняла работой, усадив их за пряслица.

Ворожиху Яробку Мечислава доселе никогда не видала. Яробка жила за городом в лесу близ Сытина ручья. В Новгороде Яробка появлялась редко. Обычно девицы и замужние бабы сами приходили к ее одинокой избушке, затерянной в чащобе. Яробка умела ворожить на печной золе и по сучкам в стенах, знала много наговоров, могла пускать присуху и отворот. За приворотным зельем к Яробке захаживали многие женщины, знатные и простолюдинки. Яробка умела хранить чужие тайны, поэтому молодицы несли ей свои сердечные секреты с доверием.

По внешнему виду Яробка выглядела лет на сорок. У нее было белое овальное лицо почти без морщин, на котором ярко смотрелись алые уста и крупные дерзко любопытные темные очи. Волховица была высокого роста, плотного сложения, заячий шугай еле сходился на ее крутой груди. Темная коса на ее голове была уложена венцом.

— Здравствуй, боярыня-краса, — с полупоклоном поприветствовала Яробка Мечиславу. — Ведаю я про твою тугу-печаль, потому и пришла сюда, чтобы помочь тебе.

Мечислава удивленно приподняла брови, узнав от волховицы, что свой таинственный обряд она будет проводить в амбаре. Верея выразительно глянула на Мечиславу, мол, не спорь и не упрямся: ворожее лучше знать, в каком месте колдовать.

— Ты все ли приготовила, как я просила, кума? — обратилась Яробка к Верее.

Та с готовностью закивала головой, повязанной белым платком.

— Вот и славно, — улыбнулась Яробка. — Давай показывай, хозяйка, где у тебя амбар.

Верея накинула на себя лисий шушун почти до пят, повела знахарку и Мечиславу за собой. Выйдя из терема, три женщины пересекли двор и прошли под тесовый навес, где были устроены погреба и клети для различных припасов. Там же находился и амбар.

Хотя день был в разгаре, внутри амбара было довольно темно, поскольку здесь не было окон, свет проникал сюда лишь сквозь неплотно притворенную дверь. Тут пахло пылью, сухим голубиным пометом и зерном, которое было насыпано в мешки и в большие берестяные короба. Пол амбара был выложен камнем.

— Ну-ка, красавица, раздевайся донага и становись-ка вот сюда, — скомандовала Яробка, взяв смутившуюся Мечиславу за руку и подведя ее к расстеленной на полу рогоже. — Понимаю, что зябко сегодня, так ведь дело-то у тебя спешное. До лета ждать недосуг.

Хотя март был на исходе, однако ночи еще стояли морозные, а дневное солнце успело растопить лишь снег на крышах.

В холодном амбаре в воздухе висел пар от дыхания. Мечислава с видом обреченной решимости сбросила с плеч кунью шубейку, сняла с головы круглую парчовую шапочку с собольей опушкой. Верея услужливо протягивала свои руки, принимая от Мечиславы одну одежку за другой. Стянув через голову теплое шерстяное платье и тонкую исподнюю рубашку, Мечислава задрожала мелкой дрожью, ощутив своим голым телом промозглый холод амбара. Сняв с ног короткие сапожки и вязаные шерстяные чулки, Мечислава зябко переступала босыми ногами на грубой подстилке. Она машинально растирала свои плечи ладонями, ей казалось, что кровь застыла у нее в жилах. На порозовевших от мартовской прохлады округлых бедрах Мечиславы явственно проступили следы от тугих завязок, снятых ею вместе с чулками.

— Мед где? — нетерпеливо бросила волховица Верее, которая аккуратно складывала одежду Мечиславы на большую бочку, закрытую крышкой.

Верея суетливо метнулась в темный угол амбара, достав оттуда глиняный горшочек с широким горлом.

— Распаренный мед-то? — спросила Яробка, принимая горшок из рук Вереи. И сама же удовлетворенно добавила: — Вижу, что распаренный, теплом от него так и веет.

Подойдя вплотную к Мечиславе, Яробка принялась негромко бормотать заклинания. При этом ворожея окунала пальцы в жидкий мед и обмазывала этой липкой тягучей желто-прозрачной массой губы, шею, грудь и живот Мечиславы.

— Леля, богиня любви, к тебе я обращаюсь, — бормотала Яробка. — Твои чары да помогут мне в этом волховании. О Леля, милость твоя и благодать да снизойдут на заклинания мои! Пусть эти уста и эта шея, эти перси и это лоно будут так же сладостны для Добрыни, как сей мед. — Смазывая медом бедра и колени Мечиславы, Яробка продолжала тем же монотонным голосом: — Пусть эти белые дивные ноги будут желанны Добрыне, как хмельной мед. Пусть эти прекрасные чресла влекут Добрыню к себе днем и ночью. О Леля, напитай же силой мои заклинания!

Вымазав нагое тело Мечиславы сладким медом, пахнущим сотами, Яробка поставила горшок на пол и кивком указала Верее на короба с зерном.

— Давай-ка, голубушка, набирай пшеницу в пригоршни и обсыпай ею свою сестрицу с головы до ног, — повелительным голосом сказала волховица. — Ну же, живее!

Верея кинулась исполнять приказание ворожеи. Зачерпывая золотистые зерна горстями, Верея подбегала к обнаженной Мечиславе и подбрасывала пшеницу над ее головой. Закрыв глаза и опустив руки вдоль бедер, Мечислава чувствовала, как на нее обрушивается раз за разом пшеничный дождь, с дробным шумом осыпаясь к ее ногам. Часть зерен не осыпалась на пол, но прилипла к нагому телу Мечиславы, густо смазанному медом.

— Пусть Добрыня так же прилипнет к Мечиславе, как это зерно липнет к ней, — вновь забормотала Яробка, ходя вокруг Мечиславы с поднятыми руками. — Пусть сбудется мое заклинание, обретя невиданную силу. О Леля, к твоим ногам я припадаю и на твою милость уповаю! Где Любовь, там и жизнь. О Леля, без твоей милости не будет жизни на земле.

Закончив волхование, Яробка самым обычным голосом бросила Верее:

— Хватит зерно рассыпать, голубушка. Тащи-ка сестру свою поскорее в баню, а то она совсем закоченела. Пусть она помоется и отогреется. Завтра я вновь к тебе приду, принесу зелье приворотное. Как выпьет Добрыня это зелье, так на других женщин глядеть не сможет. Заодно и об оплате поговорим, — с хитрой улыбкой добавила волховица.

Глава вторая

Встреча в лесу

Лесное племя мерян и в былые годы неохотно платило дань Новгороду. Ныне же меряне и вовсе отказались впустить в свои городища новгородских даньщиков. Возможно, меряне брали пример с чуди заволочской, обитающей на реке Сухоне. Новгородцам покуда никак не удавалось покорить чудь заволочскую. А может, среди мерян появился отважный князь, который по примеру вятического князя Дробислава сподвиг своих соплеменников не склонять голову перед Новгородом.

В мае, когда закончился сев на полях, новгородцы собрали войско для похода на мерян. Участвовал в этом походе и Добрыня со своей киевской ратью. Добрыня договорился с боярами новгородскими о том, что после победы над мерянами новгородцы помогут Добрыне разбить непокорных вятичей.

Большого воинства меряне собрать не могли, это племя было немногочисленно. К тому же селения мерян были разбросаны далеко друг от друга в приволжских лесах. Разграбив самые крупные городища мерян, новгородцы и киевляне принудили здешних вождей признать над собой власть Новгорода. В этом походе в русском войске не было убитых. Раненые были от стрел и копий мерян, но погибших не было ни одного.

В начале июля Добрыня повел новгородско-киевскую рать с верховьев Волги к реке Клязьме, где лежали владения вятического князя Дробислава. По пути Добрыня задержался в Ростове, где после гибели варяжского конунга Хольмфаста княжил Бремислав, выходец из коренной местной знати. Ростовские кривичи, как и кривичи суздальские, добровольно признали власть Владимира. Жители Ростова и Суздаля тяготели к богатому Новгороду, к торговым речным путям, по которым мимо них ежегодно шли караваны купеческих судов. Суздальцы и ростовцы тоже ополчились на князя Дробислава, который со своей буйной дружиной доставлял им немало хлопот. Дробислав промышлял грабежом и разбоем, изловить его в дремучих лесах было очень трудно. Кривичи и новгородцы давно слышали о таинственном граде Клещине, затерянном где-то среди лесов и топей. В этом граде князь Дробислав хранил награбленное добро, там постоянно находилась его семья и семьи его дружинников. Многие люди слышали о граде Клещине, но никто не ведал, где его искать. Даже покорившиеся Киеву приокские вятичи не знали, где расположен Клещин. Никто из них ни разу не бывал в этом городе.

О Клещине могли рассказать только нерляне и дубняне, вятичи, подвластные роду князя Дробислава. Но эти вятичи не вели торговых дел ни с кривичами, ни с новгородцами, они выходили из своих лесов только для разбоя и набегов.

…Налетавший с юго-запада сильный ветер с треском и шумом колыхал ветви дубов и вязов; шелестела листва осин, дрожа частой дрожью, а их верхушки трепетали и раскачивались на ветру; шуршал тростник, пригибаясь к болотным кочкам.

На поляну, заваленную телами убитых и раненых ратников, ложился дневной свет, мрачновато-зеленоватый от скрадывавшей его густой листвы деревьев. Солнце садилось, меж ветвей и древесных стволов сквозило багровое небо.

Протяжные звуки боевого рога еще не отзвучали, еще не растворились в шуме волнуемой ветром листвы, а вятичи уже ударились в бегство такое стремительное, что никто из воинов Добрыни не мог за ними угнаться. Вятичи, убегая, ловко лавировали между деревьями, перескакивая через поваленные ветром древние стволы и коряги. Эти люди своими повадками напоминали диких зверей, для них лесная чаща была родным домом.

Добрыня вскинул лук и выпустил стрелу, целясь в спину убегающего вятича в плаще из волчьей шкуры. Огибая на бегу молодую березку, вятич в волчьей шкуре метнулся в сторону, поэтому стрела, пущенная Добрыней, пролетела у него над плечом и воткнулась в корявый изогнутый дуб. Добрыня выдернул из колчана другую стрелу и пустился вдогонку за убегающими врагами, полный нетерпеливого желания сразить хотя бы одного из них.

Вот уже две недели войско Добрыни рыскает по лесам и болотам в поисках града Клещина. За это время ратники Добрыни разорили около десятка деревень по берегам Нерли и Клязьмы, в этих селах живут вятичи, непокорные Киеву. Впрочем, воины Добрыни хозяйничали уже в пустых селениях, здешние жители загодя прячутся в чаще, нюхом чуя опасность.

Дружина князя Дробислава несколько раз нападала на войско Добрыни из засады, неизменно уходя с поля скоротечной битвы без потерь. Вот и на этот раз вятичи во главе с Дробиславом навалились скопом на растянувшееся на лесной дороге войско Добрыни, рассеяли головной полк киевлян и растаяли, словно призраки, в густом непролазном лесу. Всякий раз вятичи прекращали сражение по сигналу боевого рога.

Заметив еще раз впереди себя тень убегающего человека в конусообразной меховой шапке, Добрыня замер на месте и выпустил стрелу из лука. Стрела с коротким свистом улетела в дальний просвет между деревьями. Добрыне показалось, что он все-таки попал в цель, что один из вятичей пал от его стрелы. С треском ломая сухие ветки, Добрыня, как одержимый, рванулся вперед. Быть может, этот вятич не убит, а только ранен, тогда Добрыня должен его взять в плен. Ему позарез нужен человек из дружины неуловимого князя Дробислава! Ему нужен проводник, который знает дорогу к граду Клещину!

Однако поиски Добрыни были напрасны. Он не нашел ни мертвого тела, ни своей стрелы. Добрыня метался по лесу, спотыкаясь и падая, ругаясь от бессильной ярости и круша мечом молодые деревца. Он весь взмок от пота, тяжелая железная кольчуга и кожаная подкольчужная рубашка давили ему в подмышках, металлический шлем то и дело сползал на глаза. Добрыне казалось, что деревья сами цепляют его своими ветками, пни и коряги намеренно лезут ему под ноги. Продираясь сквозь кусты, Добрыня злым шепотом грозил этому древнему лесу, который надежно укрывает дружину князя Дробислава. Выискивая на бурой прошлогодней листве пятна крови, Добрыня вдруг остановился. Он увидел обломок своей стрелы с оперением из ястребиных перьев. Тяжело переводя дыхание после быстрого бега, Добрыня с хищной усмешкой вертел в пальцах обломок стрелы. Значит, он не промахнулся! Раненый вятич где-то неподалеку, он сломал стрелу, но не вытащил ее из раны, чтобы не ослабеть от кровопотери. А может, стрела засела у вятича в спине, и ему просто трудно до нее дотянуться.

«Теперь ты от меня не уйдешь, собака!» — с мстительным торжеством подумал Добрыня.

Совершенно не заботясь о том, что рядом с ним нет ни слуг, ни дружинников, никого из новгородцев, Добрыня ринулся в глубь леса, словно хищник, почуявший добычу. От деревьев ложились вечерние тени, а Добрыне тут и там мерещились вятичи, их меховые колпаки и овальные деревянные щиты, обитые кожей. Когда погасли последние отблески заката, измученный Добрыня воткнул меч в землю, бросил рядом лук и колчан со стрелами и лег на сухую листву под раскидистым буком. Едва смежив веки, Добрыня забылся тяжелым сном. Ночью он просыпался несколько раз, мучимый жаждой и потревоженный уханьем филина.

Наконец ночной мрак рассеялся; лес стоял окутанный у земли белесым туманом, а сверху пронизанный потоками солнечных лучей, которые искрились в кронах деревьев, обливая лужайки и поляны горячим радостным теплом.

Поднявшись на негнущиеся ноги, Добрыня долго соображал, в какую сторону ему идти, чтобы разыскать свое войско. Избрав, как ему казалось, верное направление, Добрыня упорно шел по лесу почти без остановок. Наступил полдень. Присев под деревом, Добрыня снял сапоги, чтобы дать отдых натруженным ногам. Теперь ему было ясно, что он заблудился. Вместе с тем Добрыней владело какое-то безразличие, словно эти блуждания по лесу происходили не наяву, а во сне. Стоит Добрыне проснуться, и он окажется среди своих ратников.

Борясь с усталостью, Добрыня опять двинулся в путь, теперь он шел все время на восток, поскольку знал, что где-то в той стороне протекает река Нерль.

Дубовый и буковый лес сменился березняком, потом стеной встал сосновый бор, наполненный звонкими птичьими трелями. Добрыне казалось, что этой чаще не будет конца, что он затерялся в ней, как иголка в стоге сена. И все его усилия отыскать жилье или какую-нибудь дорогу есть бесполезная трата сил. От зноя и жажды у Добрыни потрескались губы, сердце билось у него в груди неровно и учащенно.

Вдруг лес расступился, как по волшебству, и в глаза Добрыне хлынул ослепительный солнечный свет. Добрыня стоял на холме, песчаные склоны которого были изрезаны извилистыми бороздами, оставленными вешними водами. У подножия холма несла свои голубые воды неширокая река, низкие берега которой утопали в зарослях ольхи и черемухи. Добрыня устремился вниз к реке, его ноги вязли в зыбучем горячем песке. В спешке потеряв равновесие, Добрыня кубарем скатился прямо в воду, смяв сочные стебли камыша и подняв брызги. Зачерпывая ладонями прохладную живительную влагу, Добрыня принялся жадно пить, чувствуя, как силы возвращаются к нему. Юркие черные ласточки, потревоженные внезапным появлением человека, посвистывая, кружились над рекой.

Теперь Добрыня знал наверняка, в каком направлении ему следует двигаться. Он зашагал вдоль реки вверх по ее течению. Поскольку река по весне довольно широко разливалась, поэтому ее болотистые берега были покрыты множеством поваленных, полусгнивших деревьев. Добрыне то и дело приходилось углубляться в лес, чтобы миновать стороной очередной завал из упавших берез и осин или очередную непролазную топь. Едва стемнело, Добрыня без сил повалился на мягкий мох и заснул мертвым сном.

С рассветом Добрыня был уже на ногах, продолжая идти по берегу реки. Объятый сильным желанием поскорее отыскать свое войско, Добрыня почти не чувствовал голода, а жажду он теперь мог утолить без труда. Если на пути у Добрыни попадались лесные ягоды, то он машинально наклонялся и торопливо набирал в ладонь землянику или бруснику. Одолеть приступы голода одними ягодами было невозможно, но, чувствуя во рту кисловато-сладкий ягодный привкус, Добрыня отвлекался от мыслей о еде.

Если с раннего утра Добрыню донимали комары, то с полудня он начинал изнывать от жары. На открытых местах солнце палило немилосердно. Спасение от зноя было только под кронами деревьев. Добрыню одолевало желание искупаться в реке. Он решил сделать недолгий привал, увидев укромную неглубокую заводь, образованную речным изгибом. В этом месте посреди реки торчал узкий остров, густо поросший ивой и тальником. По одну сторону от острова река была неглубока, текла бесшумно, в ее ясных водах склонялись по воле течения высокие густые травы, выросшие на дне и напоминавшие распущенные волосы русалок. По другую сторону от острова течение реки было довольно стремительное, там было глубоко и крутились маленькие пенные водовороты. Пониже острова речное русло заметно сужалось, стиснутое высокими каменистыми берегами. Вода с шумом текла по камням меж известковых круч; солнечные лучи пронизывали мелкую водяную пыль от разбивающихся волн, высвечивая над речной стремниной маленькую семицветную радугу.

Раздевшись донага под склоненными ракитами, Добрыня направился вброд по тихой речной протоке, глядя на то, как у самого песчаного дна мечутся быстрые стайки мелких блестящих рыбешек. Вода сначала доходила Добрыне до колен, потом скрыла его почти по пояс. Добрыня брел через затон к острову, слегка наклоняясь и раздвигая руками темно-зеленые жесткие плети водорослей, колыхавшиеся на поверхности воды. Внезапно Добрыня застыл на месте, словно пораженный столбняком. Шагах в десяти от него на мелководье стояла обнаженная стройная девушка с поднятыми к голове гибкими руками. Незнакомка укладывала венцом свою длинную светло-русую косу, чтобы не замочить ее в реке. Добрыня не заметил девушку раньше, поскольку она стояла в тени растущих на островке древних ив. Солнечные лучи слепили Добрыню, поэтому он обнаружил незнакомку, лишь войдя в тень от ивовых зарослей. Добрыня так растерялся, что не сразу прикрыл ладонями свое мужское достоинство.

— Поздно выказывать стыдливость, молодец, — насмешливо проговорила незнакомка, по-прежнему занимаясь своими волосами. — Я уже высмотрела все, что имеется у тебя между ног. Скажу откровенно, этот орган у тебя на загляденье, как у быка.

Добрыня слегка покраснел, не спуская глаз с девушки, белокожая фигура которой была покрыта множеством мелких водяных капель. Было ясно, что она добралась до островка вплавь через стремнину. Девушка была совершенно спокойна, благо ее интимное место было под водой. Чуть прищуренные внимательные девичьи глаза, опушенные длинными ресницами, разглядывали Добрыню с пристальным любопытством.

— Кто ты, витязь? — спросила незнакомка после долгой паузы. Она наконец-то закрепила свою косу длинными заколками и плавным движением опустила руки вниз, даже не пытаясь прикрывать ими свою небольшую голую грудь с маленькими розовыми сосками.

Судя по телосложению, этой купальщице было не более восемнадцати лет.

Добрыня назвал свое имя, сказав, что сам он из Киева.

— Далеконько тебя занесло, витязь, — задумчиво промолвила незнакомка, не скрывая недоверия в своих глазах. — Что тебе понадобилось в нашей глуши? Сколь я себя помню, киевлян тут никогда не бывало. Новгородцы и те сюда не захаживают, хотя живут недалече от нас. — Девушка помолчала и с некой скрытой угрозой добавила: — Места здесь гиблые.

— Для кого гиблые? — поинтересовался Добрыня. — Для киевлян иль для новгородцев?

— Для всякого чужака, кто со здешними лешими и русалками не дружит, — ответила незнакомка с неким вызовом в голосе.

— Как тебя зовут, красавица? — спросил Добрыня, зайдя туда, где поглубже, теперь он мог спокойно упереть руки в бока.

— Ярославой родители нарекли, — сказала девушка, ничуть не испугавшись того, что Добрыня приблизился к ней на несколько шагов.

— Ярослава, заплутал я в ваших дебрях, как ежик во ржи, — промолвил Добрыня, стараясь улыбнуться. — Помоги мне выбраться к дороге, ведущей в Суздаль. Я в долгу не останусь.

— Хорошо, витязь, — после краткого раздумья произнесла Ярослава. — Жди меня там. — Она указала рукой на береговые ракитовые заросли, откуда Добрыня спустился в речную заводь. — Я заберу свою одежду с другого берега и приду к тебе. Вернее, приплыву, — с улыбкой добавила Ярослава.

Повернувшись спиной к Добрыне, Ярослава направилась прямиком в ивовые заросли, покрывавшие весь островок. Девушка неспешно выходила из воды, чуть раскинув руки в стороны, а ее ноги путались в речных водорослях. Белая нагая девичья фигура на фоне густой зелени смотрелась как-то по-особенному красиво, поэтому Добрыня не мог оторвать глаз от удаляющейся Ярославы. Эти стройные плечи, эта гибкая талия, эти маленькие ямочки на белой пояснице, эти округлые ягодицы, покачивающиеся при каждом шаге, словно заворожили Добрыню своей чистой девственной прелестью.

Видимо, чувствуя спиной взгляд Добрыни, Ярослава оглянулась на него перед тем, как скрыться в зарослях. В ее глазах можно было прочесть, что она довольна тем, что произвела впечатление на этого статного незнакомца своей прекрасной наготой.

Выбравшись из речной заводи, Добрыня торопливо оделся, натянул на плечи кольчугу, покрыл голову шлемом, опоясался мечом. Его донимала тревога: что, если Ярослава не вернется, зачем он ей сдался? Зачем ей помогать ему, чужаку?

У Добрыни отлегло от сердца, когда он увидел нагую Ярославу, переходившую вброд речную заводь со стороны острова. Она шла, рассекая крепкими белыми бедрами журчащие речные струи, одной рукой прижимая к груди сверток с одеждой. Пряди мокрых волос прилипли у нее ко лбу и щекам, вся ее нагая фигура, облитая горячими солнечными лучами, блестела и искрилась благодаря водяным каплям, осевшим на нее.

Когда Ярослава вышла на берег, то Добрыня отвернулся, чтобы не смотреть, как она одевается и приводит в порядок свою косу. В длинном льняном платье, с ожерельем на шее, в диадеме с серебряными подвесками Ярослава выглядела чуть постарше. Высокая и статная, она вся дышала молодой женской прелестью и силой. У Добрыни уши вдруг набухли предательским жаром, когда Ярослава предстала перед ним в этом новом обличье.

— С кем это ты воюешь в нашем лесу, витязь? — подозрительно прищурилась Ярослава, оглядев Добрыню с головы до ног. — С добром ли ты пожаловал в наши края?

— Отстал я от киевских даньщиков, которые прибыли ныне в Ростов и Суздаль, — солгал Добрыня, зардевшись румянцем. — Киевский князь держит под своей рукой и новгородцев, и здешних кривичей, и мерян, и вятичей, да будет тебе известно.

— Не все вятичи покорились Киеву, — решительно возразила Ярослава. — Это муромские и рязанские вятичи платят дань киевскому князю, а мои соплеменники признают токмо власть князя Дробислава.

— Об этом мне ведомо, красавица, — мягко промолвил Добрыня. — Я человек маленький и не могу оспаривать власть у князя Дробислава. В княжеские распри я не лезу. Мне бы до Суздаля добраться, милая. Ты обещала мне помочь в этом.

— Ладно, идем! — Ярослава кивком повелела Добрыне следовать за ней.

Добрыню удивило то, что Ярослава двинулась не вдоль реки, а повернула в лесную чащу, держа путь на заход солнца. Ярослава шла быстрым легким шагом, но при этом ступала так тихо, что под ее ступней не потрескивала ни опавшая сосновая шишка, ни сухая ветка. Было видно, что Ярослава чувствует себя в лесу как дома. Добрыня старался не отставать от своей юной попутчицы, но при этом он то и дело запинался за сухой валежник, цеплял плечами косматые еловые лапы, натыкался на тонкие осины. Вскоре Добрыня взмок от пота, а его спутница была все так же свежа и неутомима.

Наконец Добрыня взмолился о передышке. На что острая на язык Ярослава ответила ему:

— Сидел бы в своем Киеве, боярин, и не мучился бы теперь, по лесу плутая. Думаешь, мне шибко охота возиться с тобой.

Добрыня прикусил язык, более не заикаясь об отдыхе. Задели его слова Ярославы за живое! В конце концов, он взрослый муж, а не хлипкий отрок, неужто ему не хватит выносливости не отставать от этой гордой девицы и прошагать по чаще хоть десять верст, хоть двадцать.

Наткнувшись на лесное озеро, Ярослава пробралась через ольшаник к самой воде и, подняв подол платья повыше, опустилась голыми коленями на сырые опавшие листья. Зачерпнув в пригоршни чистой прозрачной воды, она сделала несколько глотков.

Добрыня тоже зачерпнул воду шлемом, собираясь напиться, но так и замер, не сделав ни глотка. В полусотне шагов от него на мелководье стоял белый конь с длинным хвостом и густой дымчатой гривой. Наклонив голову, жеребец пил воду. Добрыня смотрел и не верил своим глазам — широкий лоб этого диковинного коня был украшен длинным, слегка изогнутым рогом!

— Прах меня побери! Это же настоящий единорог! — пробормотал Добрыня, тронув Ярославу за плечо. — Гляди-ка, милая, какое диво! Пред нами живой единорог! А я-то думал, что единороги токмо в сказках бывают.

— Нашел чему дивиться! — усмехнулась Ярослава, утирая губы тыльной стороной ладони. — В наших краях единорогов полно, как лосей и оленей. Я уже насмотрелась их вдосталь. А ты, витязь, гляди, любуйся этим дивным зверем, но не вздумай оказаться у него на пути. Единорог запросто может пробить тебя насквозь своим рогом.

Стараясь не шуметь, Ярослава поднялась с колен и, мягко ступая, скрылась за вековыми дубами.

Утолив жажду, гривастый единорог фыркнул несколько раз и не спеша удалился в лес. Топот его копыт еще доносился до Добрыни какое-то время, затем все стихло. Лишь посвистывали лесные пичуги и далеко разносился дробный стук дятла.

«Вот тебе и сказочный зверь! — подумал Добрыня. — Небылица вдруг стала явью! Не пригрезился же мне сей диковинный конь? Нет, не пригрезился!»

Глава третья

Сеча у Ярилиной горы

Выведя Добрыню на дорогу, ведущую к Суздалю, Ярослава распрощалась с ним. Добрыне запомнились ее прощальные слова. Ярослава сказала ему, что сойдутся еще в будущем их пути-дороги. «Одной ниточкой мы отныне связаны с тобой, витязь», — с таинственной полуулыбкой добавила Ярослава.

В душе у Добрыни и впрямь образовалась пустота, когда он расстался с Ярославой и дальше пошел один.

До Суздаля Добрыня не добрался, поскольку в первой же встречной деревне он наткнулся на всадников из своего войска, которые рыскали по лесам и долам, разыскивая его. Во главе этого конного отряда стоял дружинник Сигвальд. От него Добрыня узнал, что новгородским следопытам удалось обнаружить становище князя Дробислава. Рать непокорных вятичей расположилась лагерем на берегу небольшой лесной речки Кухмарь при ее впадении в Плещеево озеро. Это озеро считалось священным у нерлян и дубнян, которые издавна живут в этих местах.

На восточном берегу Плещеева озера возвышается Ярилина гора, названная так, поскольку на ее плоской вершине расположено древнее капище языческого бога Ярилы. Из поколения в поколение обитающие в этих краях вятичи совершают обряды в честь Ярилы на горе, где возвышается деревянный идол этого бога, покровителя урожая и земледельцев.

По поверьям восточных славян, бог Велес, покровитель животного мира, влюбился в богиню Диву, жену бога Перуна. Велес обратился в цветок ландыша, который Дива сорвала во время прогулки на лугу. Вдохнув аромат цветка, Дива зачала от Велеса Ярилу. Возмужав, Ярила стал пахать землю и сеять зерно. Этому занятию Ярила обучил и людей, которые до того находили себе пропитание охотой и рыбной ловлей.

Противником Ярилы был Кащей, сторож подземного царства, внук Чернобога. От взгляда Кащея засыхали деревья и трава, погибали звери и умолкали птицы в лесах. Однажды Кащей неожиданно напал на Ярилу и обратил его в зайца. Спасаясь от преследования, Ярила в образе зайца умчался в царство Нави, где обитают души умерших людей. Кащей побоялся последовать туда вслед за Ярилой. Велес пришел на помощь своему сыну: он вызволил Ярилу из царства мертвых и вернул ему прежний облик, а Кащея заточил под землей.

В календаре древних славян 22 мая считалось днем Ярилы. По легенде, в этот день Ярила был превращен в зайца. С этого дня у славян начинался посев яровых. А с 20 сентября славяне начинали сеять озимые, так как в этот день Велес вернул Яриле человеческий облик. На праздниках в честь Ярилы было принято печь пироги с зайчатиной, девушки и юноши водили хороводы на полях, увенчанные венками из полевых цветов и ржаных колосьев. Самого красивого юношу сажали на белого коня, чтобы он изображал Ярилу.

В славянских песнях говорилось, куда Ярила наступает ногой, там поднимается жито копною, куда Ярила бросает взгляд, там колос зацветает. Путешествуя по свету, Ярила помогает полям хлеб родить, а людям детей плодить. У Ярилы глаза как у ясного сокола, брови соболиные, его кудри по плечам скатным жемчугом рассыпаются.

У волынян и бужан Ярилу на праздниках изображает самая красивая девушка, облаченная в длинное белое платье с венком на голове. Это объясняется тем, что Ярила по своей сути является вечно юным богом, у него нет ни усов, ни бороды. Покровительствуя плодоносящим силам Природы, Ярила стал и покровителем деторождения, поэтому для восточных славян ипостась Ярилы-бога могла быть как мужской, так и женской. Женщины, которые долго не могут зачать ребенка, приносят жертвы Яриле. По этой же причине жених и невеста совокупляются в первую брачную ночь на снопах из необмолоченной ржи.

— Долго же ты плутал по лесу, зять мой, — с беззлобной усмешкой подтрунивал над Добрыней боярин Туровид. — Ты случаем не у богини Деваны гостевал? Не с нею ли в речке плескался и на постели нежился, а? Говорят, кто приглянется Деване, того она воли лишает и удерживает подле себя силой своего очарования. Человек, узревший Девану воочию, говорят, всю жизнь сохнет по ней в любовном томлении.

Девана, дочь Перуна, была богиней лесов и охоты, по поверьям восточных славян. Девана имела прекрасную внешность, а удалью и силой она уродилась в отца. Девана могла метнуть копье в поднебесье, выпущенные ею стрелы поражали цель на расстоянии в десять верст. Девана умела оборачиваться любым зверем, плавать рыбой в реках, а в небесах летать в образе грозной птицы Магур. Бегает Девана по лесам быстро, как лань, а если она садится на своего Буря-коня, то летает над верхушками деревьев, словно вихрь.

«Что ж, Ярослава вполне схожа красотою с грозной дочерью Перуна, да и ловкостью своей тоже», — думал Добрыня, слушая подтрунивания тестя. А сердце его грызла печаль-кручина, вполне схожая с любовным томлением.

На берегу Плещеева озера близ Ярилиной горы встретились два войска. Конные и пешие полки Добрыни выстроились на широком лугу спиной к озеру, рать князя Дробислава встала напротив, обратившись тылом к Ярилиной горе, до которой было не более полуверсты.

Жрецы с обеих сторон принесли Перуну, богу воинов, в жертву красных петухов.

Затем завыли боевые трубы. Две враждебные рати сошлись в сече в душном мареве августовского утра.

Добрыня видел в лязгающей железом сумятице битвы мечущийся по полю красный стяг князя Дробислава с изображением медвежьей головы. Добрыня рвался к вождю вятичей, желая скрестить с ним меч. Накал сражения был такой, что убитые и раненые ратники валились наземь вперемежку с покалеченными лошадьми, чье жалобное ржание смешивалось со стонами умирающих воинов. Дважды Добрыне удавалось дотянуться до Дробислава копьем, но оба раза тот ловко отразил эти выпады своим щитом.

С хрипеньем и яростью вятичи орудовали копьями и топорами, размахивали дубинами, пускали стрелы, силясь остановить мощный натиск воинства Добрыни. Однако тяжелая поступь киевлян и новгородцев, закованных в латы и кольчуги, была неудержима. Стена из продолговатых красных щитов и частокол склоненных копий давили на боевую линию вятичей, которая вскоре была разорвана в нескольких местах. Но даже неся большие потери и теряя монолитную сплоченность ратного строя, вятичи продолжали биться с несгибаемым упорством.

Конная дружина князя Дробислава, опрокинув кривичей на одном из флангов, врубилась в пеший киевский полк и рассекла его надвое. Стяг киевлян упал на истоптанную траву, усеянную телами павших воинов. В образовавшуюся брешь с боевым кличем ворвалось несколько сотен пеших вятичей в звериных шкурах с мечами и секирами в руках. Добрыня повел свою дружину на выручку к ростовцам. Внезапно конь под ним захрипел, напоровшись на вражеское копье, поднялся на дыбы и повалился на землю. Вылетев из седла, Добрыня оказался под ногами у сражающихся ратников. Кругом была кровь, изрубленные тела, брошенное оружие… От лязга сталкивающихся мечей звенело в ушах. От хруста разрубаемых топорами человеческих черепов и костей стыла кровь в жилах. Кони, оставшиеся без седоков, топтали копытами раненых и мертвых, обезумев от запаха крови.

В миг, когда военное счастье склонилось наконец на сторону киевлян и новгородцев, а вятичи, заколебавшись, подались назад, в это самое время тяжелые облака, затянувшие небо, вдруг разразились сильнейшим ливнем. Целые потоки воды хлынули с небес на землю, мигом прекратив творившееся на берегу Плещеева озера кровопролитие. Из-за густых струй дождя в двух шагах было не разобрать, где свой, а где чужой. Ратники, опустив оружие, разошлись по сторонам. Вятичи отошли к Ярилиной горе, а войско Добрыни вернулось в свой стан у Плещеева озера.

Когда ливень стих, а небо озарилось горячим солнечным светом, Добрыня стал поторапливать воевод, чтобы те поднимали воинов и выстраивали полки для новой битвы. Уже знамена реяли посреди прибитых дождем сочных луговых трав, а под ними застыли, опираясь на щиты и копья, кривичи, киевляне и новгородцы. Уже боевые трубы дали сигнал к сражению. Однако в лагере вятичей не было заметно никакого движения, их трубы молчали. Среди шатров и шалашей не было видно ни одного всадника, никого из пешцев.

— Что они там все вымерли разом! — проворчал Добрыня, посылая на разведку Сигвальда с десятком конников.

Сигвальд вскоре вернулся с известием, что войско вятичей, бросив стан, укрылось в лесной чаще.

«Понял князь Дробислав, что зубы у него коротки, дабы тягаться с нашей ратью на равных, поэтому и ушмыгнул в лес под покровом дождя», — подумал Добрыня.

На поиски рати князя Дробислава были разосланы в разные стороны конные дозоры.

Киевляне, кривичи и новгородцы разбрелись по полю недавней битвы, собирая своих раненых и убитых, грабя павших врагов.

Тем временем Добрыня во главе полусотни дружинников стал подниматься по широкой тропе на вершину Ярилиной горы. Ему захотелось взглянуть на капище здешних вятичей.

Склоны Ярилиной горы были довольно обрывисты, удобный подъем имелся лишь с юго-восточной стороны. На склонах не росло ни единого дерева, лишь кусты шиповника и рябины цеплялись тут и там за каменистые расщелины. На плоской вершине горы раскинули вечнозеленые кроны несколько могучих сосен.

Окруженная соснами площадка была выложена плоскими камнями. Четыре больших валуна были уложены таким образом, чтобы обозначать стороны света. В центре каменной площадки возвышался вытесанный из дерева идол. Это был бог Ярила. У подножия идола стояли в ряд глиняные миски и кувшины с пищей и напитками — подношения божеству от людей.

Оглядывая истукан Ярилы, Добрыня с трудом сдержал удивленный возглас. Эта деревянная статуя представляла из себя обнаженного мужчину и нагую женщину, стоявших спиной друг к другу. Если смотреть на идола с запада, то перед глазами окажется Ярила-муж с крутыми мускулами на руках и бедрах, с большим торчащим фаллосом. Если подойти к истукану с востока, тогда взору предстанет Ярила-жена с пышными грудями, с широкими округлыми бедрами и нежным животом, с женской детородной щелью.

— Ай да Ярила! — рассмеялся варяг Сигвальд, не отстававший от Добрыни ни на шаг. — Сей бог может быть как мужчиной, так и женщиной. Пребывая в двойном обличье, Ярила способен познать все оттенки сладострастия!

Услышав изумленные возгласы гридней, столпившихся возле бревенчатой избушки с двускатной кровлей, Добрыня поспешил туда, схватившись за рукоять меча, висевшего на поясе.

Позади избушки была еще одна каменистая площадка, обрывавшаяся отвесным обрывом. На этой узкой площадке спиной к обрыву стояла юная девушка с длинными светло-русыми волосами, распущенными по плечам. На ней была лишь короткая исподняя рубашка-срачица чуть ниже пояса, с довольно глубоким вырезом спереди и без рукавов. Недавно прошедший ливень вымочил девушку с головы до ног. Намокшая рубашка прилипла к ее телу волнистыми продольными складками, не только не скрывая девичью наготу, но, наоборот, выставив напоказ все ее соблазнительные прелести.

Несмотря на то что мокрые растрепанные волосы закрывали девушке пол-лица, Добрыня сразу узнал ее. Это была Ярослава.

Она стояла с поднятым кверху лицом, с поднятыми и разведенными в стороны руками, бормоча какие-то заклинания вполголоса. Судя по всему, Ярослава собиралась принести себя в жертву, прыгнув с обрыва вниз.

Добрыня подскочил к девушке и оттащил ее за руку от края пропасти.

— Вот мы и свиделись снова, красавица, — радостно воскликнул Добрыня, слегка встряхнув Ярославу за плечи. — Узнаешь ли ты меня?

По затуманенным глазам Ярославы было видно, что она в мыслях уже очень далека от реальности. Поэтому Добрыне пришлось окликнуть девушку еще несколько раз и даже пошлепать по щекам, дабы вернуть ее в действительность.

— Добрыня?! — удивленно прошептала Ярослава, обмякнув у него на руках. — Как ты здесь оказался? Почто ты мне помешал?

— Лучше скажи-ка, милая, что ты здесь делаешь? — требовательно произнес Добрыня, укутав Ярославу своим плащом. — Ты, похоже, прыгать со скалы собиралась. Не дело это, голубушка. Совсем не дело!

— Я — жрица Ярилы, — тихим голосом промолвила Ярослава, присев на обрубок бревна у входа в избушку. — Я поклялась принести себя в жертву Яриле, коль рать князя Дробислава не победит сегодня в сече. — Ярослава тяжело вздохнула, с укоризной взглянув на Добрыню. — И ты помешал мне в этом. Теперь Ярила будет мстить князю Дробиславу.

— Э-э, чепуху мелешь, голуба моя! — Добрыня досадливо отмахнулся. — Ярила же не дурень набитый. Он не мог не увидеть, что у князя Дробислава втрое меньше воинов, чем под моими стягами. Сразу было понятно, чем закончится сегодняшняя битва.

— Так вот зачем ты прибыл сюда из Киева, — с горькой усмешкой обронила Ярослава, холодно глядя на Добрыню. — А я-то глупая влюбилась в тебя по уши. О новой встрече с тобой мечтала! Ветер-приворот тебе во след пускала.

— Вот и свел нас вместе ветер-приворот, — улыбнулся Добрыня, ласково погладив Ярославу по руке. — Я ведь тоже дни и ночи о тебе думаю. А сюда я пришел не по своему почину, но по воле киевского князя. Желает Владимир, чтобы все славянские племена от Оки до Угорских гор под властью Киева находились. Это станет благом для Руси, ибо меньше будет междоусобиц меж славянскими племенами.

— Стало быть, ты благо несешь с мечом в руке, — покачала головой Ярослава, опустив глаза. — Уходи, Добрыня. Не мешай мне исполнить данное богу обещание.

— Без тебя я не уйду, Ярослава, — сказал Добрыня с упрямым блеском в глазах. — С Ярилой я договорюсь, об этом не тревожься, милая. У меня в войске тоже жрецы имеются, они столкуются с Ярилой и жертвы ему принесут.

— Силой ты меня можешь с собой забрать, Добрыня, — с грустью в голосе промолвила Ярослава, — но любви меж нами тогда не будет. Не дождешься ты от меня ни ласк, ни поцелуев, ни доброго слова. Неужто ты этого хочешь? Иль рабыню желаешь во мне видеть?

Добрыня сокрушенно тряхнул кудрями, мысленно ища выход из этого затруднения. Ничего не придумав, он спросил:

— Что же мне делать, Ярослава? Как спасти тебя?

— Замирись с князем Дробиславом и уведи свое войско с его земли, — сказала Ярослава. — Тогда я не уйду в царство Нави.

— И станешь моей… моей женой? — волнуясь, проговорил Добрыня, мягко повернув Ярославу к себе лицом.

— И стану твоей женой, — чуть слышно произнесла Ярослава, сверкнув голубыми очами из-под полуопущенных ресниц.

Глава четвертая

Божий суд

Долгое время на Руси действовало обычное родо-племенное право, то есть существовали некие незыблемые обычаи, нарушать которые было строго-настрого запрещено. Так, за убийство платили убийством, за похищение — похищением, такой обычай назывался кровной местью. Имущество и земля рода наследовались только по мужской линии. Женщины не имели никаких прав, поэтому наследовать ничего не могли. Спорные вопросы разрешали старейшины или князь. Если дело заходило в тупик и враждующие стороны никак не могли договориться, тогда все возлагалось на божий суд. Иными словами, спорщики выходили на поединок с голыми руками или с оружием, кто из двоих соперников побеждал в схватке, тот и объявлялся правым. А виноватым называли побежденного.

Древние обычаи хоть и были закоснелыми в своей жестокости и прагматизме, однако они в полной мере соответствовали общественно-хозяйственному уровню славянских племен до их объединения в единую державу Рюриковичей.

С появлением государства Киевская Русь и с расслоением славян на знать и простонародье тяжбы и склоки стали нарастать как снежный ком, катящийся с горы. Князья и бояре зачастую действовали силой, отнимая ли землю у общинников, собирая ли налоги с зависимых людей, выясняя ли отношения между собой. Всякий человек, облеченный властью, не имел никаких законодательных ограничений и мог творить что угодно, опираясь на вооруженную силу.

Княгиня Ольга стала первой в деле упорядочения сбора дани и установления законодательных актов, запрещавших бесчинства бояр и княжеских слуг. Законы княгини Ольги касались и женщин, которым были предоставлены кое-какие права наравне с мужчинами. Так, княгиня Ольга отменила право «первой брачной ночи», которым до нее пользовались бояре. По этому феодальному праву всякий знатный человек мог потребовать к себе на ложе любую новобрачную из числа своей челяди. Ольга же постановила своим законом, чтобы вместо невесты жених-челядинец приносил своему господину шкурку куницы.

За клевету и ругательства в адрес знатной женщины, по Ольгиным законам, обидчик облагался штрафом, равным плате за изнасилование. Княгиня Ольга наложила запрет на вступление в брак с иноверцами, а также с лицами, близкими не только по крови, но и по свойству. Так, нельзя было выходить замуж за мужнина брата, нельзя было жениться на сестре умершей жены.

Вдов, которые брали с мужчин плату за интимные услуги, называли на Руси блядями, от слова «блядовать», то есть торговать собой. Общество не осуждало этих женщин, ибо они зачастую отваживались на это из-за крайней нужды, имея малых детей на руках. Осуждению подвергались потаскухи, то есть блудницы, совращавшие мужчин ради денег. Потаскухи чаще всего не имели детей и жили в свое удовольствие на содержании у любовников. Среди потаскух было немало бывших рабынь, получивших свободу. Хватало среди потаскух и просто гулящих женщин, брошенных из-за этого мужьями.

Княгиня Ольга всячески помогала вдовам, погрязшим в нищете, законодательно обязав всех дальних родственников не бросать их в беде.

Однажды к Владимиру пришла вдова, жалуясь на свою несчастную жизнь, поскольку из-за законов княгини Ольги ей никак не удается снова выйти замуж. Вдову звали Брониславой, это была статная миловидная женщина лет тридцати.

— Княгиня Ольга законодательно запретила вступать в брак с троюродными и двоюродными братьями и даже со свойственниками, — молвила Бронислава Владимиру. — Не будь этого запрета, я давно вышла бы замуж за деверя или за своего двоюродного дядю с отцовской стороны. Ладно бы токмо это, но ведь Ольга ввела штрафы для вдов, занимающихся блядней. — Бронислава сердито передернула плечами. — Княгиня Ольга пеклась о непорочном поведении вдов, не беря во внимание то, что одной непорочностью сыт не будешь.

Бронислава стала просить князя Владимира, чтобы он отменил некоторые из Ольгиных законов.

Владимиру очень приглянулась Бронислава, он пригласил ее отобедать с ним. За трапезой Владимир вызнал у Брониславы, когда и где погиб ее муж, как ей теперь живется одной с тремя детьми. После обеда Владимир и Бронислава уединились в опочивальне на целых два часа. Покидала княжеский терем Бронислава с весьма довольным видом, поскольку Владимир пообещал ей отменить кое-какие из Ольгиных законов. Кроме того, княжеский огнищанин вручил Брониславе кожаный мешочек, туго набитый серебряными монетами.

Уже на другой день Владимир собрал киевлян на вече, где он объявил во всеуслышание, какие из законов княгини Ольги отныне не имеют правовой силы. Прежде всего Владимир разрешил браки между свойственниками и двоюродными родственниками, им были отменены штрафы за блядство и за блуд, то есть вдовы и потаскухи отныне могли брать плату за интимные услуги, не подвергаясь ни гонениям, ни осуждению. Княгиней Ольгой был наложен запрет для блудниц покрывать голову белым покрывалом. Владимир отменил этот запрет, позволив блудницам одеваться на манер замужних женщин и не выделяться из толпы.

Бояре толпой устремились к Владимиру, прося его отменить нововведения княгини Ольги, касавшиеся опеки овдовевших дальних родственниц, прав побочных детей и равенства женщин и мужчин на суде чести. Бояре при этом ссылались на то, что княгиня Ольга, уравнивая женщин и мужчин перед лицом суда, исходила из христианской морали, ведь бабка Владимира была христианкой.

«По нашему родовому праву женщина никак не может быть равной мужчине ни в суде, ни в любом собрании, — молвили бояре. — Княгиня Ольга попрала наши дедовские обычаи, желая укрепиться на троне после смерти своего мужа. Нужно отменить все Ольгины законы, дабы киевляне опять начали жить по старине».

Однако Владимир не пошел навстречу боярам, так как не желал единства среди них. Княгиня Ольга заметно ослабила роль боярской думы и совета градских старейшин, желая сосредоточить всю полноту власти в своих руках. Князь Святослав и вовсе не считался с мнением бояр и нарочитых мужей, опираясь на дружину, куда он набирал воинов, глядя не на их родословную, а на ратное умение.

Владимир, по примеру своего отца, желал править самовластно, поэтому он всячески старался уменьшить влияние бояр на княжескую власть. Кое с кем из бояр Владимир даже искал ссоры, поскольку ему были ведомы их пересуды у него за спиной.

В первую очередь Владимир по малейшему поводу придирался к боярину Сфирну и к его троюродному брату Слуде. Владимир не мог забыть и простить Сфирну того, как тот в неудачной для киевлян сече с вятичами во время бегства грубо сбил его с ног. Владимир тогда весь вывалялся в грязи и кое-как спасся от смерти.

Желая досадить Сфирну, Владимир расстроил помолвку его старшего сына с красавицей Забавой, дочерью боярина Путяты. Владимиру было ведомо, что боярин Путята заносчив и честолюбив, да еще и жаден. Владимир как-то пожаловал в гости к Путяте и за чашей хмельного меда убедил того не выдавать свою дочь замуж за сына Сфирна. Владимир одарил Путяту златом-серебром и назначил его киевским тысяцким. В женихи боярышне Забаве Владимир предложил своего дружинника Рагдая. Путята недолго колебался. Расторгнув помолвку дочери с сыном Сфирна, Путята обручил ее с Рагдаем.

Сфирн чуть не лопнул от злости. Оба его сына ушли из княжеской дружины, обидевшись на Владимира. А затем они и вовсе уехали из Киева.

Обиделся на Владимира и боярин Блуд, ибо он был лишен им должности тысяцкого. Блуду было досадно от того, что Путята, презиравший его за измену Ярополку, ныне стал в чести у Владимира.

«Не радуйся, злыдень, — говорил Блуд Путяте, — сегодня ты в чести, а завтра пойдешь коров пасти. У князя Владимира настроение переменчивое».

Блуд сблизился со Сфирном и Слудой, зная их неприязнь к Владимиру. Эта троица, пользуясь своим влиянием среди киевской знати, строила козни против Владимира, замышляя лишить его стола княжеского. Чувствуя опасность, Владимир не терял времени даром, привлекая на свою сторону простых киевлян. Владимир намеренно давал поручения, связанные с дальними поездками, тем из бояр, кому он меньше всего доверял. Владимир старался делать так, чтобы все его недоброжелатели из имовитых мужей пребывали вдали от Киева и под наблюдением преданных ему людей.

Однажды боярин Сфирн был отправлен Владимиром на Волынь, дабы проследить, как взимается торговая пошлина в тамошних городах. После отъезда Сфирна из Киева его жена Теребила столкнулась в людном месте со своим бывшим слугой Бокшей, который теперь состоял в княжеской дружине. Бокша не только не уступил дорогу Теребиле, но грубо наступил ей на ногу и толкнул плечом. Вспыльчивая Теребила влепила Бокше пощечину, за что тут же поплатилась. Бокша при многих свидетелях в кровь разбил нос Теребиле и сорвал платок с ее головы, что считалось тяжким преступлением, искупить которое можно было только кровью.

Теребила потребовала княжеского суда в присутствии знати и народа, уверенная в том, что правда на ее стороне. Многие бояре и их жены поддерживали в этом Теребилу, ругая Бокшу. Простые киевляне, зная, что по вине Теребилы Бокша лишился одного глаза, сочувствовали ему.

Владимир после недолгого разбирательства объявил всем собравшимся, что дело это должно решиться божьим судом, поскольку Теребила и Бокша не согласны на примирение.

— Пусть поединок между ними выкажет, кто из них прав, а кто виноват, — сказал Владимир.

По древнему славянскому обычаю, женщина могла сама участвовать в поединке чести или же она имела право выставить вместо себя родственника-мужчину. Теребиле было некого выставить вместо себя, поскольку ее муж и сыновья были далеко, а ее отец был уже дряхлый старик. Теребила заявила князю, что она сама будет биться с Бокшей на мечах.

Посмотреть на это зрелище собралось множество людей. Часть торговой площади была расчищена от лавок и изгородей. В этом месте был выложен камнями круг шириной в три сажени. В центре круга была выкопана яма, куда спрыгнул Бокша с мечом в руке. Ему предстояло сражаться с Теребилой, стоя по пояс в яме. Обычай предписывал делать так, чтобы уравнять шансы двух бойцов, если один из них является женщиной.

Напутствуя Бокшу перед поединком, Владимир шепнул ему:

— Помнишь, друже, я обещал тебе, что ты все едино расквитаешься с Теребилой за свой выбитый глаз? Вот пришло время для твоей мести.

По обычаю, такой поединок должен продолжаться до первой крови или покуда один из противников сам не бросит оружие, признав свое поражение.

Теребила была настроена очень решительно, кровь кипела в ней от неистового желания изрубить дерзкого Бокшу на куски. Дабы двигаться проворнее, Теребила оторвала рукава у своего платья и обрезала подол до колен. Свою длинную косу Теребила обмотала вокруг головы, повязав сверху платок. Чтобы крепче держать меч, Теребила надела замшевые перчатки.

Бокша был одет в льняные порты, заправленные в сапоги, и в длинную рубаху с красным оплечьем. Ни шлема, ни кольчуги на нем не было. Голова Бокши была повязана лоскутом темной ткани, которая закрывала пустую глазницу.

По сигналу, данному князем, Бокша поднял меч над головой, а Теребила ринулась на него с искаженным от ярости лицом. Теребила наносила удары сверху вниз, с широкими замахами и громким придыханием, она норовила рассечь Бокше голову. Бокша умело отбивался, за время своего пребывания в дружине он научился неплохо владеть клинком. Мечи звенели, сталкиваясь, либо лязгали, высекая искры. У Теребилы начала уставать правая рука, поэтому она взялась за меч двумя руками. Кружа вокруг ямы, Теребила никак не могла поразить Бокшу, а он со своей стороны дважды едва не выбил меч из ее рук. Теребила бегала вокруг ямы, стараясь оказаться за спиной у Бокши. Она выходила из себя от своего бессилия и от умелых выпадов Бокши. Вскоре Теребила выдохлась, она перестала бегать по кругу, ее грудь высоко вздымалась, по раскрасневшемуся лицу стекали капли пота. Теперь Теребила то наскакивала на Бокшу, делая удар мечом, то отступала к краю круга, ускользая от его меча.

Во время очередного такого выпада Теребила потеряла равновесие, видимо, у нее закружилась голова. Быстрый меч Бокши резанул Теребилу по ноге чуть повыше колена. Вскрикнув от боли, Теребила выронила меч, зажав рану ладонью. Бокша вновь сделал выпад, острие его меча вонзилось Теребиле в горло. Теребила с хрипеньем рухнула на колени, в ее округлившихся глазах застыли растерянность и недоумение. Перехватив меч поудобнее, Бокша одним ударом отсек Теребиле голову, которая покатилась по земле прямо под ноги шарахнувшихся бояр. Боярские жены в ужасе отворачивались, не в силах смотреть на фонтанирующую кровь из агонизирующего безголового женского тела.

— Теперь мы с тобой в расчете, боярыня, — прошептал Бокша, выбираясь из ямы и перешагивая через обезглавленный труп Теребилы.

Глава пятая

Разлетелись черепки

Мечислава была в отчаянии. Добрыня, вернувшийся из похода на вятичей, собрался вести войско в Киев, невзирая на осеннюю непогоду. Мечислава, столько надежд возлагавшая на колдовской обряд, совершенно не узнавала своего супруга, который был с нею холоден и неразговорчив. Если до похода на вятичей Добрыня испытывал страсть и нежность к жене, то теперь от его страстной нежности не осталось и следа.

Ворожиха Яробка сказала Мечиславе, что, скорее всего, кто-то наложил на Добрыню более сильный приворот. Какая-то другая женщина завладела сердцем Добрыни. Яробка уверяла Мечиславу, что ей по силам с помощью волхования узнать имя этой женщины и где она живет, но для этого ей нужно проникнуть в мысли спящего Добрыни. Мечислава совершенно не представляла, как это можно сделать, поскольку Добрыня сторонится всяческих волхований, он даже оберегов на себе не носит.

У Мечиславы оставалась последняя возможность удержать подле себя Добрыню — это опять дать ему выпить приворотное зелье. Яробка приготовила это зелье и передала его Мечиславе, предупредив ее, чтобы она сохранила глиняную кружку после того, как ее муж выпьет из нее зелье приворотное. «Коль расколется эта кружка на части, то и зелье, выпитое Добрыней, утратит свою силу», — промолвила Яробка.

Накануне выступления войска из Новгорода Добрыня собрал бояр новгородских на совет. Добрыня хотел уговорить новгородских воевод, чтобы те отрядили вместе с ним дружину новгородскую. Добрыня давно собирался спровадить варягов из Киева и заменить их новгородцами. Но договориться с боярами Добрыне не удалось. Мужи новгородские негодовали на Добрыню за то, что он, вопреки их настояниям, заключил мир с князем Дробиславом, войско которого было разбито и рассеяно.

«В скором времени Дробислав опять за старое примется, начнет грабить наши торговые караваны в верховьях Волги, — сердито выговаривал Добрыне посадник Щерб. — В кои-то веки нам удалось этого зверя прищучить в его собственной берлоге, но ты, Добрыня, не довел дело до конца, не отыскал в лесах град Клещин. Сей град наверняка где-то близ Плещеева озера расположен. Мы были в одном шаге от полной победы над Дробиславом, в одном шаге! И шаг этот ты так и не сделал, Добрыня. А посему наша рать не пойдет с тобой в Киев, уж не обессудь. У нас и своих забот хватает!»

С военного совета Добрыня пришел домой мрачнее тучи. Сразу объявил тестю и жене, что завтра поутру выступит с полками из Новгорода.

Мечислава решила действовать немедленно, она стала ластиться к Добрыне, уговорила его сесть за стол и отведать яств, ею приготовленных. С бьющимся сердцем Мечислава протянула Добрыне кружку из красной глины с квасом, в котором было размешано зелье приворотное.

Добрыня взял кружку и выпил квас.

В это время Туровид вновь завел речь о том, что Добрыне надлежит отстранить от власти Владимира и самому промышлять о делах государственных. «Чего вола за хвост тянуть! — сказал Туровид. — Гляди, зять, прорежутся зубы у Владимира, перешагнет он через тебя, как перешагнул через брата Ярополка! Спохватишься, да поздно будет!»

Добрыня в сердцах швырнул кружку на пол, так, что черепки разлетелись по углам.

«Не подбивай меня на злое дело, отец мой, — раздраженно бросил тестю Добрыня. — Владимир по праву занимает стол киевский. И я не стану лишать его этого права! Не стану!»

Добрыня тут же удалился из трапезной, громко хлопнув дверью.

Мечислава со слезами ползала на коленях, собирая осколки разбившейся кружки, вместе с которой разбилась вдребезги и ее последняя надежда удержать Добрыню подле себя.

Глава шестая

Великий замысел

До Киева Добрыня добрался уже по первому снегу. Распустив ратников по домам, сам Добрыня не смог в полной мере насладиться отдыхом после трудного двухмесячного пути от Ильмень-озера до Киев-града. Дела и заботы посыпались на него, как горох из порванного мешка.

Первым делом Добрыня выслушал жалобы жрецов, которые были обеспокоены тем, что в княжеский терем зачастили арабы-бохмиты, иудеи, латиняне и греки.

«Вздумал князь Владимир вызнать, чья вера лучше: у христиан или у бохмитов, — молвили жрецы. — Целыми днями торчат иноземцы в хоромах княжеских, рассказывают Владимиру про Христа и Магомеда, про разные чудеса, ими свершенные, листают свои священные талмуды. Нам, волхвам, уже ходу к Владимиру нет. Мы можем общаться с князем лишь через слуг его. Боги наши недовольны Владимиром! Не дело Владимир замышляет! Хочет он, видать, по стопам княгини Ольги пойти, отречься от дедовских богов!»

Едва Добрыня завел об этом речь с Владимиром, как тот его сразу успокоил. Мол, все его разговоры с иноземцами о Христе и Магомеде от обычного любопытства, и только.

«Интересно мне слушать, как бохмиты и христиане спорят друг с другом, доказывая превосходство своей веры, — сказал Владимир. — Однако для русичей их вера совершенно не годится. Бохмитам дозволяется много жен иметь, но нельзя вино пить и свинину вкушать. Молиться же бохмиты обязаны аж пять раз в день! А мужчины у бохмитов делают обрезание на половом органе, это уж совсем дикость, по-моему. У христиан обрезания нет, но опять много жен иметь нельзя и постных дней в году много, когда мясо и молоко под запретом. К тому же каждый христианин должен иметь своего духовника, коему он обязан рассказывать обо всех своих грешных проступках. А духовник имеет право наказывать согрешившего христианина голодом, холодом, долгим затворничеством и ночным бдением. Это уже просто рабство какое-то!»

Отказываться от дедовских богов Владимир не собирается. Славянские боги хоть порой бывают грозны и капризны, однако они не требуют для себя каменных храмов, не принуждают людей изнурять себя голодом и молитвами, не запрещают пить хмельной мед и вкушать свинину. Тем более что на Руси никакое веселье не бывает без обильной трапезы и хмельного питья.

Добрыне удалось успокоить жрецов, уговорить их задобрить богов жертвами, дабы те не гневались на Владимира.

Другой заботой для Добрыни стали склоки Владимира кое с кем из киевских бояр. Боярам не нравилось то, что Владимир приближает к себе черных людей, набирая их в свою дружину. Бояре не желали сидеть на пирах в княжеском тереме рядом с простолюдинами, кои возвысились благодаря Владимиру. По Киеву продолжали ходить разговоры о том, как Владимир расстроил помолвку сына Сфирна с Забавой Путятишной, обручив ее со своим дружинником Рагдаем. И о том, как княжеский гридень Бокша срубил голову супруге Сфирна в поединке чести. После этого Сфирн ушел из Киева в Тмутаракань, к тамошнему князю Владиславу. Воевода Блуд был избит плетьми по приказу Владимира за слишком смелые речи, брошенные им в глаза князю. Блуд, не стерпев такого унижения, бежал из Киева в Польшу.

Но более всего Добрыню поразило честолюбивое желание Владимира отправиться на Дунай по стопам своего отца и закрепиться там, как это и пытался осуществить воинственный Святослав Игоревич. Выяснилось, что летом в Киеве опять побывали ромейские послы, которые всячески подбивали Владимира и его воевод помочь ромеям в их нелегкой войне с болгарами. За эту помощь императоры Василий и Константин готовы заплатить Владимиру золотом.

Вместе с греческим посольством в Киев прибыл Торд Хриповатый, одетый в роскошные одежды, весь увешанный золотыми украшениями. Торд рассказывал варягам из дружины Стюрбьерна Старки, как ему жилось на службе у ромейских василевсов, каких почестей он достиг, сражаясь с врагами Византии.

Когда задули осенние ветры, греческие послы отплыли обратно в Царьград, а Торд остался в Киеве на зиму. Торд постепенно добился того, что Стюрбьерн Старки и вся его дружина собрались перейти на службу к ромеям, узнав о красоте гречанок и о том, что жалованье наемников в Византии вдвое выше той платы, какую получают варяги в Киеве. И главное, ромеи позволяют наемникам грабить болгарские города и селения. Здесь, на Руси, у варягов такого раздолья нет, им было запрещено разорять города и деревни во время войны Владимира с Ярополком. И во время походов на Волынь, на древлян и вятичей Добрыней не допускались никакие грабежи.

Немало алчных и горячих голов оказалось и среди киевских бояр, многие из которых тоже ратовали за поход на Балканы. Среди киевлян еще была свежа память о походах Святослава, в теремах знати лежали сокровища, некогда вывезенные русичами из Болгарии. Пусть войско Святослава на обратном пути было разбито печенегами, однако Свенельд, добиравшийся с Белобережья через степи, привел в Киев конные полки и доставил сюда большую часть военной добычи.

Добрыня попытался было отговаривать Владимира от похода на Дунай, но вскоре он оставил эти попытки, увидев на княжеских застольях гусляров-сказителей, прославляющих Святослава и Олега Вещего. Добрыне стало ясно, что возмужавшему Владимиру захотелось превзойти ратной славой своих доблестных предков.

В декабре, когда окреп лед на реках и установился санный путь, Владимир отправился в полюдье, то есть выехал собирать дань с подвластных Киеву племен. Обычно этим занимались княжеские наместники и подъездные. Эта затея Владимира была рассчитана не столько на сбор дани, сколько на привлечение к дунайскому походу охочих людей на землях древлян, дреговичей, кривичей, радимичей и северян.

Испокон веку киевские князья, выходя в полюдье, сначала ехали из Киева в древлянские грады Искоростень и Овруч, затем поворачивали на северо-восток к реке Припять, где живут дреговичи. Дальнейший путь пролегал вверх по Днепру мимо городков Любеч, Брягин, Рогачев, Голотическ, Заруб и Орша. Возле Смоленска княжеская дружина поворачивала к югу, переходя от Днепра к реке Десне. Далее дорога шла по льду Десны через города племени северян: Пацынь, Вщиж, Дебрянск, Новгород-Северский, Блестовит и Чернигов. Завершалось это путешествие за данью уже в марте в Вышгороде, близ которого Десна впадает в Днепр. Из Вышгорода тяжело нагруженный княжеский обоз двигался в Киев.

Прошел этим путем и Владимир, собрав не только дань, но и приведя в Киев около десяти тысяч ратных людей.

Владимира теперь окружали люди, осыпавшие его лестью и сулившие ему славу победителя болгар и спасителя Византии. Одним из ближайших советников Владимира был Торд Хриповатый. Три года тому назад Торд Хриповатый был изгнан из Киева Владимиром за надругательство над женой и сестрой боярина Сфирна. Вместе с Тордом тогда подались в Царьград и все варяги из племени гаутов. Ныне Торд был в чести у Владимира, щеголяя перед ним знанием греческого языка. Пожив среди ромеев, Торд не только освоил их язык, но и выучился читать и писать по-гречески.

Красавица Юлия благоволила к Торду, оказывая ему знаки внимания и называя его греческим титулом «патрикий», узнав от послов, что такого титула удостоил Торда василевс Василий. Торд теперь не признавал славянские и скандинавские одежды, неизменно красуясь в греческом далматике с золотым поясом и в полукруглом плаще-пенуле. Даже волосы свои Торд теперь подстригал на греческий манер.

Большую часть времени Владимир проводил с гречанкой Юлией, лишь изредка навещая своих прочих жен. Но и эти недолгие визиты Владимира не проходили бесследно. К моменту возвращения Добрыни из Новгорода в семье Владимира опять случилось прибавление. Адель и Рогнеда произвели на свет по второму сыну, а чудинка Альва родила вторую дочь.

Святополку, сыну Юлии, было шесть лет. Он называл Владимира тятей, хотя в чертах лица мальчика явственно проступало его сходство с Ярополком Святославичем. Владимир закрывал на это глаза и называл Святополка своим сыном, желая сделать Юлии приятное. И только беседуя с глазу на глаз с Добрыней, Владимир позволял себе посетовать на то, что Юлия родила от Ярополка сына-красавца, а от него никак зачать не может.

Глава седьмая

Кровь и слезы

Боярин Перегуд преисполнился чванливой гордости после того, как Владимир, уходя в поход на Дунай, доверил ему главенство над оставленной в Киеве дружиной. Перегуд потерял правую руку в сече с печенегами, поэтому участвовать в этом походе он не мог. В помощь Перегуду были назначены серб Добровук и княжеский огнищанин Чурила. Последний в военном деле ничего не смыслил, зато в ведении хозяйства был весьма сведущ. Добровук состоял в старшей дружине и в прошлом дважды хаживал со Святославом на Балканы. Он и ныне был готов последовать за Владимиром в Болгарию, но против этого выступила его жена Тюра, доводившаяся Владимиру троюродной сестрой. По воле случая Тюра оказалась в войске Святослава, осажденном ромеями в Доростоле, все тяготы той войны прошли у нее перед глазами. В Доростоле Тюра и познакомилась с Добровуком. На всю жизнь Тюре запомнилась кровавая сеча русичей с печенегами у Днепровских порогов, в которой пал князь Святослав. Тюра заявила Владимиру, что он волен рисковать своей головой хоть на Дунае, хоть в Балканских горах, но она своего мужа в сей поход не отпустит.

«Не хочу я вдовствовать с тремя детьми на руках», — сказала Тюра.

Владимир всегда симпатизировал Тюре, поэтому он повелел Добровуку остаться в Киеве, приглядеть здесь за порядком.

Позаботился Владимир и о своих женах, зная, с какой неприязнью те относятся друг к другу. Рогнеду и ее детей Владимир спровадил в Вышгород под опеку своего чашника Рацлава. Немку Адель, ее детей и свиту Владимир поселил в селе Берестовом неподалеку от Киева. Там были выстроены роскошные деревянные хоромы, обнесенные высоким частоколом. Алову с ее сыном Вышеславом Владимир разместил в селе Дорогожичи, что в трех верстах от Киева. Это село было подарено Алове и ее матери сразу после возвращения Владимира из похода в Польшу. Чудинку Альву и двух ее дочерей Владимир оставил в Киеве в одном из своих теремов. В Киеве же оставалась и гречанка Юлия вместе с сыном Святополком. Несмотря на то что у Юлии имелся собственный терем, тем не менее она перебралась в главные княжеские хоромы, едва Владимир с войском ушел на ладьях вниз по Днепру. Юлия хотела показать Перегуду и всем киевлянам, что она первенствует над прочими женами Владимира, а ее сын является законным преемником киевского князя.

Перегуд никогда не спорил с Юлией, зная ее взбалмошный характер и опасаясь ее мстительности. Перегуд видел, какую власть имеет Юлия над Владимиром благодаря своей необыкновенной красоте и неотразимому кокетству. В свите Владимира все знали, что прежде, чем добиться милости у князя, надо сначала заручиться расположением Юлии. Всякий раз приходя в княжеский терем, Перегуд дарил Юлии какое-нибудь золотое украшение. Постепенно Юлия стала выделять Перегуда из толпы бояр, она замолвила за него слово перед Владимиром, когда он размышлял над тем, кого оставить в Киеве главным воеводой.

Распутная Юлия вскоре увлеклась крещеным боярином Андрихом Добрянковым, который был родом из болгар, осевших на Руси. Особо не таясь, Юлия чуть ли не каждый вечер наведывалась в дом Андриха, расположенный близ Подольских ворот.

Прознавший об этом Перегуд даже не пытался убеждать Юлию порвать с Андрихом во избежание пересудов, зная о ее упрямстве и непомерном сластолюбии. Тогда Перегуд решил поговорить с любовником Юлии о возможных печальных последствиях этой связи. Ведь Андрих, по сути дела, рискует головой. Однако множество забот то и дело отвлекали Перегуда, не давая ему возможности встретиться с Андрихом Добрянковым. Так прошел месяц.

Как-то вечером Перегуд сел за стол в своем тереме, собираясь поужинать. Вдруг прибежавший со двора холоп сообщил Перегуду, что к нему пожаловал дружинник Добровук с недоброй вестью.

— Неужто прибыл гонец из Болгарии? — встрепенулся Перегуд, изменившись в лице. — Неужто рать наша разбита? Где же Добровук? Веди же его сюда!

Холоп с поклоном удалился.

Добровук вступил в сумрачные покои, в узкие окна которых проливался багряный свет вечерней зари, озаряя бревенчатые стены, дубовый пол, длинный стол, укрытый белой скатертью. Серб был одет в полосатые порты, заправленные в сапоги, и красный плащ. Сняв с головы шапку с загнутым верхом, Добровук досадливым жестом швырнул ее на скамью.

Сидящий за столом Перегуд с напряженным ожиданием взирал на серба. Видя, что Добровук приложился к ковшу с квасом, делая жадные глотки, Перегуд не утерпел и раздраженно промолвил:

— Ну, молви же, не тяни! Говори, с чем пришел? Жив ли Владимир?

— Владимир-то, может, и жив, боярин, — утирая усы, ответил Добровук, — а вот Юлия мертва. С этим я и пришел к тебе.

— Как мертва? — У Перегуда вытянулось лицо. — Я же видел ее часа три тому назад живой и здоровой. На торжище мы с ней встретились.

— В Лошадном переулке на Юлию напала какая-то женщина с ножом, — с тяжелым вздохом продолжил Добровук, присев на табурет. — Юлия скончалась на месте, получив удар в сердце. Гридни, сопровождавшие Юлию, бросились вдогонку за убийцей, которая бросилась наутек. Воины стали метать дротики и сумели поразить в спину эту злодейку. Обеих мертвых женщин дружинники завернули в плащи и принесли в княжеский терем. Я только что оттуда, боярин.

Добровук хмуро взглянул на Перегуда, который с горестным стоном принялся раскачиваться из стороны в сторону, закрыв лицо своей здоровой левой рукой.

— Ох, горе горькое! Ох, напасть тяжкая! — причитал Перегуд. — Не сносить мне теперь головы. Князь Владимир не пощадит меня, он же в Юлии души не чаял. Вот беда-то!..

— Слезами горю не поможешь, воевода, — сказал Добровук. — Собирайся, надо расследовать это дело. А для убитой Юлии надо устроить достойные похороны.

— Какие похороны, ишь, быстрый какой! — рассердился Перегуд. — Рано еще хоронить Юлию.

— Так она же мертва, — пробормотал Добровук, с недоумением глядя на Перегуда. — Нож вошел ей прямо в сердце.

— Хватит болтать, приятель! — Перегуд вышел из-за стола. — Разыщи-ка мне ведуна Стоймира, да поживее! Волоки этого старца в княжеский терем. Ступай!

Добровук сгреб свою шапку со скамьи и вышел из светлицы.

Перегуд прискакал на княжеское подворье верхом на коне. Первым делом он оглядел тело Юлии, положенное дружинниками в тронном зале. Перегуду достаточно было одного взгляда, чтобы понять, что рана Юлии несовместима с жизнью.

Тело убитой злодейки лежало в сенях возле лестницы на второй этаж. Перегуд сразу опознал мертвую злодейку, это была Бера, служанка Торы.

«Так вот откуда ветер дует, — мрачно подумал Перегуд. — Стало быть, родня Андриха Добрянкова тут ни при чем. Час от часу не легче!»

Перегуд приказал челядинцам поместить оба мертвых тела в ледяную яму, где обычно хранилась мороженая рыба. Лихорадочно соображая, что ему делать при такой беде, Перегуд метался по тронному залу, что-то нервно бормоча себе под нос и поминутно спрашивая у слуг, не появились ли Добровук с ведуном Стоймиром.

Наконец Добровук и Стоймир предстали перед Перегудом.

— Отец мой, — обратился к кудеснику Перегуд мягким, почти вкрадчивым голосом, — на тебя вся надежда, выручай! Ты же знаешь, как дорога князю Владимиру гречанка Юлия. Убила Юлию сегодня злая рука, воткнув ей нож в сердце. Отец мой, тебе же все таинства ведомы, ты с богами общаешься напрямую, оживи же Юлию. За это князь Владимир щедро отблагодарит тебя, и я в долгу не останусь.

— Не стану я колдовать над прахом Юлии, ибо она — христианка, — проскрипел Стоймир, завесив седыми бровями свои бледно-голубые глаза. — Неча печалиться по ней, боярин. У Владимира и языческие жены имеются, кои детей ему родили. Древо князя Владимира ныне крепко, а Юлия была на этом древе сухим ненужным отростком.

— Не тебе об этом судить, старче, — чуть повысил тон Перегуд. — Ни к чему теперь рядить про это. Ты вдохни жизнь в тело Юлии, отец мой, не теряй время даром. Ты же говорил, что тебе такое по силам.

— Не мне, а богам, — со значением поправил воеводу Стоймир. — Все в руках богов, боярин. Жизнь и смерть, добро и зло, любовь и ненависть — люди есть творения богов.

— Ну, попроси богов, чтобы они оживили Юлию, отец мой, — не унимался Перегуд. — Чего тебе стоит! Злодейски убита такая красивая женщина, жена князя. Горе-то какое для князя Владимира! Разумеешь ли?

— Нет, это не горе, — бесстрастно произнес Стоймир, поправляя на своей ветхой рубахе пояс из грубой веревки. — Наоборот, для князя Владимира смерть жены-христианки есть благо. Святополк ведь не чадо Владимира. Юлия так и не понесла от Владимира, ибо чрево ее злом пропитано.

— Хватит каркать, старик! — Перегуд начал терять терпение. — Говори, что тебе нужно для оживления Юлии, и начинай колдовать прямо здесь, в тереме. И чтобы к утру Юлия была жива-здорова! — Перегуд повернулся к челядинцам, столпившимся в дверях: — Эй, холопы, живо тащите сюда из ледника тело княгини! Шевелитесь, ротозеи!

Челядинцы гурьбой ринулись исполнять повеление воеводы.

— Не суетись, боярин. — Стоймир слегка поклонился Перегуду. — Не стану я волховать над христианкой. Не обессудь. Прощай.

— Никуда ты не пойдешь, старче. — Перегуд встал на пути у Стоймира, видя, что тот собрался уходить. — Либо ты оживишь Юлию, либо…

Перегуд осекся, не договорив фразу. Он изумленно хлопал глазами, поскольку ведун Стоймир исчез из виду, словно его и не было здесь. Перегуд переглянулся с Добровуком, который был изумлен не меньше него.

— Нет, ты видел, а? — после долгой паузы воскликнул Перегуд, обращаясь к сербу. — Как он это делает?.. Где этот хренов ведун? Куда он подевался?!

Топая сапогами, Перегуд метнулся в одну сторону, потом в другую. Затем он обежал вокруг застывшего столбом Добровука, ругаясь себе под нос.

— Диво несказанное! — прошептал пораженный серб. — Я слышал, что Стоймир способен на такое, но вижу сие чудо впервые!

— Надо изловить Стоймира! — распалился гневом Перегуд. — Эй, стража! Затворить все входы и выходы из терема! Готовьте веревки и сети, будем ловить этого кудесника! И не вздумайте его поранить, он мне нужен целый и невредимый!

Дружинники всю ночь и весь следующий день стояли у всех теремных дверей с сетями в руках, вслушиваясь в любой шорох. Однако шаги ведуна-невидимки так нигде и не прозвучали, словно Стоймир не просто исчез из виду, но растворился в воздухе.

* * *

Проведя бессонную ночь, Перегуд мрачный и злой отправился в село Дорогожичи. За конной свитой Перегуда ехала повозка, запряженная парой гнедых лошадей. На дне возка на соломе лежало тело женщины, заколовшей Юлию, завернутое в кусок неотбеленного холста.

— Принимай подарочек, княгиня, — язвительно промолвил Перегуд после обмена приветствиями с Торой.

Слуги вынули мертвое тело из телеги и на руках внесли в терем.

Глянув на труп своей служанки, Тора ничуть не изменилась в лице.

— Ретивая у тебя служанка, княгиня. — Перегуд снял шапку и утер пот со лба. День сегодня выдался жаркий. — И где она научилась так ловко ножом орудовать?

— Что с Юлией? — холодно спросила Тора.

— Мертва, — сердито ответил Перегуд. — Ты этого добивалась? Не думай, что это сойдет тебе с рук!

— Не тебе меня судить, боярин, — не глядя на Перегуда, сказала Тора. — Вот вернется Владимир из похода, тогда и увидим, чем это дело закончится. Моя дочь из славного рода Скьольдунгов, из коего вышли все прославленные датские конунги. Безродная гречанка Юлия слишком обнаглела, задирая нос перед моей дочерью. Бера убила эту смазливую тварь по моему приказу. Если бы Бера не справилась с этим, тогда я сама прикончила бы Юлию.

Перегуд знал, что Стюрбьерн Старки, уходя в поход с Владимиром, оставил под началом супруги восемьдесят варягов. К тому же на днях в Киев прибыла новая варяжская дружина в пятьсот копий. Это войско разместилось в селе Дорогожичи. Оказывается, ярл Эмунд Костолом, возглавляющий этот отряд, является давним приятелем Стюрбьерна Старки.

«Понятно, почему Тора так осмелела, — думал Перегуд, возвращаясь обратно в Киев. — У нее под рукой целое войско варягов, которые готовы стеной встать на ее защиту. Убив Юлию, Тора теперь постарается прикончить и Святополка как пить дать!»

Перегуд повелел своим гридням перевезти сына Юлии к нему в терем. Перегуд приставил к мальчику своих верных людей, которые не спускали с него глаз ни днем, ни ночью.

Княгиню Юлию было решено похоронить по христианскому обряду, на этом настояли греческие священники и русичи-христиане, которых было немало в Киеве. Отпевание Юлии состоялось в Никольской церкви на Подоле, туда стеклось множество люда, как христиан, так и язычников.

В разгар заупокойной церемонии в храме произошла небольшая сумятица, вызванная появлением здесь Торы и Аловы, сопровождаемых тридцатью вооруженными варягами. Тора и ее дочь пришли в церковь в броских ярких одеяниях, с белыми покрывалами на голове. Весь их вид на фоне темных траурных одежд собравшихся здесь людей выглядел вызывающе. Облаченные в кольчуги и шлемы варяги грубо растолкали прихожан, образовав в толпе широкий проход до самого алтаря.

По этому проходу Тора и Алова приблизились к гробу, в котором лежала мертвая Юлия, одетая в роскошное платье из золотистой парчи. Восковое лицо покойницы было прикрыто полупрозрачной фатой, чтобы на него не садились мухи.

Священники прекратили чтение заупокойных молитв, изумленные и возмущенные этим грубым вторжением. Запах кожи ремней и железа доспехов смешался с ароматом ладана.

— Госпожа, у нас траур, а ты пришла сюда в неподобающем платье, — с осуждением проговорил иподьякон в черной рясе, обращаясь к Торе.

Тора с дерзкой улыбкой взглянула на священника.

— Это у вас траур, — громко сказала она, — а у нас сегодня праздник.

Тора взяла Алову за руку и подвела к изголовью гроба.

— Гляди, дочь моя, эта женщина больше не встанет между тобой и князем Владимиром.

Девятнадцатилетней Алове было стыдно и неловко перед священниками и собравшимся в храме народом за вызывающее поведение своей матери. Алова потянула мать за руку, негромко сказав ей на датском языке, что им лучше уйти отсюда. «Мы вообще зря сюда пришли, матушка, — добавила Алова. — И твое злорадство тебя совсем не красит!»

— Я все-таки уложила в гроб эту паскудницу! — с хищной усмешкой произнесла Тора, не двинувшись с места и вырвав свою руку из пальцев дочери. — Не мешай, глупая. Дай мне полюбоваться на бездыханную Юлию!

Алова попятилась, волоча по полу край своей длинной легкой мантии. Она еще раз настойчиво попросила мать не мешать священникам делать свое дело. Видя, что мать ее не слушает, Алова повернулась и решительно направилась к выходу, не глядя по сторонам. Алова успела сделать лишь несколько шагов. Наверху неожиданно раздался треск, и большое тяжелое колесо, на котором по кругу были закреплены толстые свечи, рухнуло вниз вместе с железной цепью, которой оно крепилось к балке. От тяжести, свалившейся на нее сверху, голова Аловы раскололась надвое, из нее вытекли окровавленные мозги, похожие на страшную кашу. Придавленное колесом и цепью хрупкое тело Аловы стало похоже на раздавленного червя.

Варяги, топая ногами и толкаясь, кинулись к распростертой на полу Алове и сбросили с нее колесо, с которого осыпались от удара почти все свечи.

На какой-то миг в храме повисла гробовая тишина, которую прорезал дикий вопль, вырвавшийся из груди Торы. Расталкивая викингов, Тора подскочила к неподвижной дочери и, заливаясь слезами, упала на ее холодеющее тело.

Глава восьмая

Тмутараканское гнездо

В те далекие времена Азовское море называлось Хазарским, поскольку на его берегах располагались города и кочевья хазар в пору их могущества. Когда Хазарский каганат пал под ударами войска Святослава, то в приморских городах хазар утвердились русичи, переименовавшие эти грады на свой лад. Самым крупным из этих городов был Тумен-Тархан, названный русами Тмутараканью. Святослав даже подумывал сделать Тмутаракань центром своей державы, поскольку здесь сходятся торговые пути с Волги и Дона, с Кавказа и Византии. Этого не случилось, поскольку Святослав двинулся с полками на Дунай и увяз там, сначала воюя с болгарами, потом с ромеями.

Однако про Тмутаракань Святослав никогда не забывал. Он оставил здесь сильный гарнизон, посадив здешним князем своего шурина Владислава. Святослав не очень-то ладил с Владиславом, который был очень вспыльчив и честолюбив. Удаляя Владислава из Киева перед своим походом на Балканы, Святослав тем самым хотел обезопасить свой трон от посягательств ретивого шурина. Владислав отправился в Тмутаракань с большой охотой, ибо он давно мечтал о княжеской власти и собственной дружине.

Находясь на тмутараканском княжении, Владислав покорил окрестные полукочевые племена, отвоевал у греков град Боспор на берегах Тавриды и взял под свою руку бывшую хазарскую крепость Саркел на Дону, названную русичами Белая Вежа. Владея морскими воротами к Дону и Волге, Владислав собирал пошлину с купцов, набивая серебром свою казну. Если при Святославе Владислав платил дань Киеву, то с вокняжением Ярополка он прекратил это делать. Не платил Владислав дань и Владимиру, не признавая его власти над собой.

Многие бывшие дружинники Ярополка с вокняжением в Киеве Владимира ушли в Тмутаракань. Сюда же бежали родные сестры Владислава, Предслава и Борислава. Ушел к Владиславу и боярин Сфирн со своими сыновьями. Подстрекаемый сестрами и Сфирном, Владислав стал готовиться к походу на Киев, проведав о том, что Владимир с войском ушел к Дунаю.

В войске Владимира находился боярин Слуда, который слал в Тмутаракань своих тайных гонцов, извещая Владислава о продвижении киевских полков, идущих днепровским и морским путями на ладьях. Из Киева слала известия Прибыслава, сестра Сфирна, сообщавшая о неладах между воеводой Перегудом и варяжской дружиной ярла Эмунда.

В дружине Владислава кроме русичей и местных хазар было также много касогов и зихов, воинственность и жестокость которых были общеизвестны. Окончательно покорить тех и других не смогли ни хазары, ни ромеи, утвердившиеся в Тавриде. Владислав предпочитал не воевать с зихами и касогами, а привлекать их к себе на службу в качестве наемников.

Владислав поддерживал союзные отношения и с печенегами, но не со всеми, а лишь с ордой Гилы, кочевавшей в донских степях. В этой орде главенствовал хан Куря, на дочери которого был женат Владислав. Собираясь в поход на Киев, Владислав отправил гонца и к хану Куре, дабы заручиться его поддержкой. Куря мог выставить десять тысяч всадников, он мог увлечь за собой вождей из других печенежских орд.

Глава девятая

Сеча на реке Искыр

Оказавшийся в Болгарии Владимир был поражен величавостью и красотой здешних гор, плодородием здешних долин и необъятным раздольем Дуная. Эта величавая река местами была вдвое шире Днепра. Русское войско вошло в Дунай на семистах ладьях, дойдя на веслах вверх по течению до города Никополь. Здесь русская флотилия встала на якорь. Близ Никополя был разбит лагерь византийского воинства. В гавани этого города стояли боевые суда ромеев.

Никополь был взят приступом ромеями после двухмесячной осады, это случилось всего за несколько дней до прихода русской рати. Живущие в Никополе болгары долго не признавали власть византийского императора, предпочитая служить мятежному болгарскому военачальнику Самуилу, который создал независимое Болгарское царство в Доспадских горах.

По пути в Никополь русское войско останавливалось и в других придунайских городах, уже завоеванных ромеями. Так, Владимир увидел Малый Преслав, где находилась ставка Святослава во время его первого похода в Болгарию. Задержался Владимир и в Доростоле, где некогда русы во главе с его отцом доблестно сражались с полчищами Иоанна Цимисхия. О тех яростных сражениях теперь напоминают высокие курганы, под которыми покоится прах павших русичей. Вся Восточная Болгария, где когда-то ромеи воевали со Святославом, ныне входит в состав Византийской империи под названием провинции Паристрион.

В Болгарии Владимир впервые увидел города, полностью выстроенные из камня, из самых разных его пород, благо горы были здесь повсюду. В этих городах даже улицы были вымощены камнем, из камня были колодцы и водостоки. Столь красивых городов Владимир не видел ни в Скандинавии, ни в Польше, ни на Руси.

Поскольку болгары являлись христианами православного толка, их храмы, возведенные в византийском стиле, существенно отличались от католических церквей, виденных Владимиром в Польше. Многие храмы в болгарских городах были выстроены из белого известняка и туфа, с отделкой из желтого и розового мрамора. Наряду с такими храмами встречались и церкви из красного кирпича, кровли и купола которых были покрыты красной глиняной черепицей.

Внутреннее убранство болгарских храмов произвело на Владимира ошеломляющее впечатление. Эти яркие фрески, цветные орнаменты, резные капители колонн, каменные барельефы, мозаичные полы — все это служило неповторимым контрастом с бедностью и убожеством латинских церквей в Гнёзно и Познани, построенных из дерева.

Здесь, в Болгарии, Владимир впервые узрел лики Христа, Богоматери и святых апостолов на фресках и иконах, выполненные с неподражаемым искусством. Слушая рассказы болгарских священников о непорочном зачатии Девы Марии, о мученичестве Иисуса на кресте и о вознесении его на небо, Владимир невольно проникался возвышенным трепетом, глядя на лица Христа, Богоматери и святых угодников, взирающие на него с икон и настенных росписей. Дух и сущность христианства лишь в Болгарии произвели на Владимира сильное впечатление, заставив его переосмыслить все услышанное им ранее о вере Христовой.

В Никополе произошла встреча Владимира с императором Василием, который предпочитал сам возглавлять войско в отличие от своего младшего брата Константина.

Роста Василий был ниже среднего, статного сложения, с сильной грудью, с крепкой шеей и широкими плечами. Длинное пурпурное одеяние и военный плащ придавали ему мужественной величавости. Глаза василевса были светло-голубые и блестящие, его брови имели красивый изгиб. Круглое лицо василевса, лишенное бороды, имело смелые одухотворенные черты благодаря прямому носу и волевому подбородку. Густые светлые волосы василевса были скреплены на лбу широкой золотой диадемой.

К удивлению Владимира, на василевсе не было никаких украшений, не считая диадемы и золотого перстня с печатью.

Владимир казался великаном рядом с василевсом, поскольку он был шире его в плечах и гораздо выше ростом.

Сойдя на берег с борта ладьи, Владимир по-гречески поприветствовал Василия, который тоже ответил ему приветствием на своем родном языке. Затем Василий, не скрывая радости, протянул к Владимиру обе руки, желая заключить его в объятия. Владимир шагнул к Василию — два молодых властелина обнялись, как братья, на виду у своих воевод и телохранителей. Император Василий был всего на два года старше князя Владимира, которому тогда едва исполнилось двадцать пять лет.

Поскольку в Никополе повсюду были следы недавних уличных кровопролитий и еще не везде были убраны тела убитых болгар, император Василий пригласил киевского князя и его свиту в свой военный лагерь. В стане византийцев в огромном шатре василевса из красной парчи состоялось пышное застолье.

На этом пиру Владимир увидел двух женщин неземной красоты, которые сидели за столом рядом с василевсом. Старшую из этих двух красавиц звали Феофано, она была матерью василевса. Младшую величали Анной, она была сестрой василевса.

На вид Феофано было не более сорока лет. Это была очень белокожая, прекрасно сложенная женщина, с нежной лебединой шеей, с дивной грудью, проступавшей сквозь тонкую ткань шелкового платья, с изящными пальцами, все ноготки которых были окрашены в малиновый цвет. Лицо Феофано имело форму совершенного овала, ее большие синие глаза лучились каким-то неотразимым светом, как и ее улыбка. Каждая линия этого прекрасного лица, каждое движение этих алых чувственных губ, этих изогнутых ресниц дышали магией необыкновенного совершенства. Словно Природа, творя женщин, слила в Феофано все оттенки самой неотразимой прелести и женственности.

Если император Василий имел сходство с матерью лишь в линии бровей, форме носа и цвете волос, то принцесса Анна в достаточной мере унаследовала от матери восхитительную красоту черт и фигуры. Глядя на Анну, можно было представить, какой красавицей была ее мать в юности.

Принцесса Анна была замкнута и неразговорчива, она почти не притрагивалась к яствам, лишь время от времени подносила к своим прекрасным устам серебряную чашу с виноградным соком. Анна с любопытством и некоторой надменностью разглядывала знатных русичей, и если она ловила на себе взгляд Владимира, то сразу опускала глаза, такие же голубые, как и у ее брата.

Феофано, наоборот, много говорила и часто обращалась с разными вопросами к Владимиру, довольная тем, что он понимает греческий язык. Феофано отлично знала силу своих чар, поэтому она с благосклонной улыбкой выслушивала комплименты, которые ей расточали русские воеводы и вельможи из окружения ее сына. Феофано, как и ее дочь, пила только сок, не притрагиваясь к вину.

К удивлению Владимира, не пил вино и император Василий.

На вопрос Владимира, в чем тут причина, Василий ответил ему, что он пьет вино только в мирное время, а на войне он всегда трезв.

— О да, князь! — промолвила Феофано, глядя в глаза Владимиру. — Мой старший сын воюет только на трезвую голову. — Подняв свою чашу и слегка подмигнув Владимиру, Феофано добавила: — Но тебе вовсе не обязательно подражать моему сыну в этом. Я знаю, русичи и во хмелю хорошо соображают! — Феофано засмеялась, сверкнув ровными белоснежными зубами.

При этом Владимир почувствовал, как туфля Феофано слегка надавила под столом на носок его правой ноги. Щеки Владимира моментально вспыхнули жаром: так он не безразличен этой божественной женщине!

Сидящая напротив Владимира Феофано, заметив его волнение, нежно улыбнулась ему. А в ее синих очах, полуприкрытых густыми ресницами, можно было прочесть: «Наедине с тобой, князь, я готова забыть про приличие!»

* * *

Иоанн Цимисхий после удачной войны со Святославом присоединил Восточную Болгарию к Византийской империи. В это же время в Западной Болгарии возвысились сыновья комита Шишмана, задавшиеся целью объединить всю Болгарию в единое царство. Комитами назывались наместники провинций. Ромеи называли мятежных братьев комитопулами, то есть «потомками комита». Иоанн Цимисхий, отвлеченный восстаниями в Азии, не имел сил для войны с комитопулами. Тогда Цимисхий отпустил из плена болгарских царевичей Бориса и Романа в надежде, что они вступят в борьбу за власть с комитопулами и таким образом болгары начнут сражаться друг с другом. Царевичи добрались до Болгарии, и там Борис был убит в стычке с разбойниками, а Роман объявил себя болгарским царем.

К разочарованию Цимисхия, комитопулы присягнули на верность Роману, вокруг которого они стали собирать всех болгар, недовольных засильем ромеев на своих землях. Цимисхий попытался привлечь на свою сторону Аарона, одного из комитопулов. Но и эта попытка Цимисхия внести раскол в ряды восставших болгар закончилась неудачей. Самый деятельный из комитопулов — Самуил — убил Аарона, взяв на себя ведение военных действий против византийцев. Два других брата, Давид и Моисей, признали главенство Самуила. Столицей Западно-Болгарского царства комитопулы сделали большой и древний город Средец, лежавший на равнине, окруженной горами, в самом центре болгарских земель. Название этого города так и переводилось с местного наречия — «середина, центр».

Подавив восстания в Азии, Иоанн Цимисхий стал стягивать войска в Царьград для похода на болгар, но смерть от яда не позволила Цимисхию начать этот поход. Воевать с болгарами пришлось молодым сыновьям Феофано, вдовствующей василиссы, вернувшейся из ссылки в Армению. Константин, младший сын Феофано, не имел тяги ни к военному делу, ни к управлению государством. Он любил лошадиные бега, блудниц и вино. Все тяготы государственного управления и войны с болгарами легли на плечи Василия, старшего сына Феофано.

Первый поход на Средец закончился для византийского войска полным разгромом. В том сражении с болгарами император Василий едва не попал в плен.

Ныне Василий опять выступил на болгар, однако перед нападением на Средец ромеи взяли придунайский город Никополь, дабы вести наступление на столицу Самуила с севера вместе с киевским князем, корабли которого причалили у Никополя.

Прошлогодний неудачный поход на Средец многому научил неопытного в ратном деле императора Василия. Теперь он знал тактику болгар, у которых не было многочисленного войска, поэтому отряды Самуила нападали на ромеев в узких горных проходах, где ромеи не могли в полной мере использовать свою тяжелую конницу и многочисленную пехоту.

Средец был расположен в круглой котловине, со всех сторон окруженной горами. С севера к городу ведет узкая низменность, где течет река Искыр, пробив себе русло в горном хребте Стара-Планина. На северо-западе имеется еще один проход по горным ущельям. С юго-запада Средец надежно прикрывают крутые Лозенские горы, а с южной стороны возвышается кряж Витоша. Самый удобный путь ведет в Средец с юго-востока по старой Фракийской дороге, проложенной вдоль реки Места. По этой дороге ромеи и пытались пробиться к столице Самуила в прошлом году, но болгары притворным отступлением заманили византийцев в ловушку и закидали их камнями с горных круч, нависавших над дорогой.

На этот раз император Василий решил наступать на Средец сразу с трех сторон, понимая, что у Самуила просто не хватит войск, чтобы перекрыть все горные дороги. Войско ромеев должно было двигаться на Средец двумя колоннами с юго-востока и с северо-запада. Русским полкам предстояло продвигаться к болгарской столице с севера вдоль реки Искыр.

Было лето 985 года.

* * *

…Войско спускалось извилистой лесной дорогой по склону горы. Впереди ехали Добрыня и Владимир, а за ними беспорядочной толпой двигались ратники — конные и пешие вперемежку. Где-то невдалеке, в низине, укрытой туманом, слышалось журчание водяных струй по камням. Кони, чуя близость реки, нетерпеливо фыркали и рвались вперед. Местами дорога была такой скользкой от прошлогодней перегнившей листвы, что лошади теряли равновесие, то припадая на круп, то заваливаясь на бок. Дружинникам приходилось то и дело спешиваться и подымать испуганных животных на ноги.

Воины двигались почти вплотную друг к другу, чтобы не сбиться с пути в туманной рассветной мгле. Каждый видел перед собой спину впереди идущего пешца или хвост коня. Низкие ветви берез и вязов хлестали всадников по лицу, цеплялись за края щитов и поднятые над головой копья.

Едва головной полк спустился в долину, как прозвучал сигнал боевой трубы, позволявший короткий отдых. Туман постепенно рассеялся, и впереди открылась обширная зеленая долина, по которой катила свои тяжелые свинцовые воды река Искыр. Кони вошли в воду, припав к ней мордами. В этом месте берега реки были сильно заболочены, вокруг густо рос тростник высотой в человеческий рост.

— Где будем переходить на другой берег, дядя? — устало опираясь на луку седла, обратился Владимир к Добрыне. — Проводники разбежались, рать наша идет по этим горам почти вслепую.

— Где-то здесь должен быть брод, племяш, — сказал Добрыня, подтягивая подпругу у седла. — Силуян слышал, как переговаривались между собой проводники-болгары, а он ведь их речь разумеет. Я уже выслал дозорных вдоль берега реки. Коль мелководье тут есть, то они его отыщут.

Рядом спешился боярин Слуда, собиравшийся напоить своего усталого коня. Под сапогами Слуды зачавкала жирная сырая земля. Низко над рекой пролетел кулик с коротким жалобным стоном.

Слуда вздрогнул и проворчал, взглянув на Добрыню:

— Зачем мы поднялись ни свет ни заря, воевода! Куда тащимся через горы и долы? Ворочаться назад надоть! Без проводников не добраться нашей рати до Средеца. Тут можно неделю плутать и никуда не выйти!

— Не каркай, боярин, — ответил Добрыня, вновь садясь в седло. — Наш главный ориентир — это река. Будем двигаться вдоль нее, тогда не заплутаем.

С поросшей лесом горы между тем спускались, скапливаясь на речном берегу, все новые русские полки, сверкавшие частоколом копий и островерхими шлемами в бледном сиянии утренней зари.

Примчавшиеся галопом дозорные сообщили Добрыне, что брод найден.

Опять пропела боевая труба, призывавшая войско продолжить путь.

Поднимая холодные брызги, конница и пехота преодолевали реку, выходя на противоположный берег через тростниковые заросли. Потревоженные дикие утки стремительно вылетали из тростников, со свистом рассекая воздух короткими крыльями.

Лес отступил далеко от реки к мрачным горным отрогам, заслонившим горизонт на юго-западе. За спиной у русского войска тоже вздымались горные вершины, еще более высокие и могучие, укрытые густым лесом, как плащом. Полки растянулись на равнине, поросшей травой и терновником. Добрыня вел войско к горной гряде, поросшей лесом, надеясь на то, что за ней откроется река Владайска, на которой и стоит град Средец. Так говорили ему проводники-болгары, которые три дня вели русские полки через горы от реки Дунай. А вчера на привале проводники сбежали, ловко уйдя от погони по горному склону, покрытому деревьями и густым ползучим кустарником.

Дубовый лес, стоявший стеной на пути у русского войска, вдруг наполнился зловещим шумом, расплескавшим сонную тишину раннего утра. Среди деревьев замелькали люди, множество людей с щитами и копьями в руках. Лязг доспехов и топот многих тысяч ног растекался по округе по мере того, как из дубравы выбегали толпы воинов, выстраиваясь на равнине в боевой порядок. По красным знаменам с золотыми ликами святых угодников, по овальным желтым щитам можно было понять, что это болгарское воинство.

Добрыня повелел Владимиру скакать обратно к реке, а сам погнал коня вдоль растянувшихся на марше полков, крича воеводам и знаменосцам, чтобы те спешно выстраивали ратников в боевую линию. Первыми устремились на болгар конные полки черниговцев и киевлян, развернувшись широким фронтом.

Тысяцкий Путята между тем поставил пешцев длинными шеренгами щитом к щиту, укрыв лучников за щитоносцами.

Русские конные дружины, отраженные болгарскими копейщиками, откатились назад, расположившись на флангах своей пешей рати.

Отъехавший к реке Владимир поднялся на холм, чтобы видеть всю картину разворачивавшейся битвы. Рядом с ним находились книжник Силуян, гридень Сигвальд и боярин Слуда.

Издали войско болгар почти не отличалось от русского воинства ни формой щитов, ни очертаниями шлемов, ни длиной копий. Даже стяги у тех и у других были одинакового красного цвета.

Когда две рати сошлись в яростной сече с грохотом сталкивающихся щитов, с треском ломающихся копий, с громовым боевым кличем, то над лесом взмыли в небеса стаи испуганных птиц.

Боярин Слуда подъехал вплотную к Владимиру и бросил ему:

— Что станем делать, княже, коль верх возьмут болгары? Где спасаться будем, ведь кругом чужие горы?

Владимир сверкнул глазами и брезгливо отдернул руку, за которую его взял Слуда.

— Не возьмут верх болгары, боярин! Не возьмут! — распалившись, крикнул Владимир. — Я пришел сюда не за поражениями!

Выхватив меч из ножен, Владимир дал шпоры коню и помчался туда, где, громыхая железом, кипело сражение. Сигвальд и Силуян тоже сорвались с места, устремившись вслед за князем.

Слуда остался один на холме.

— Лети, соколик! — сквозь зубы процедил он, глядя на троих всадников, галопом удаляющихся от него. — Авось сразит тебя болгарская стрела или копье. То-то было бы славно!

В этой сече Владимир впервые без головокружения и тошноты сумел своей рукой убить врага. И даже получив рану в плечо, Владимир не испугался и не упал духом, выстояв в битве до победного конца.

Болгары были разбиты и отброшены обратно в лес.

Преисполненный гордостью от собственной храбрости и стойкости, Владимир повелел Силуяну сегодня же начать летописный свод, где красочно и подробно следует описать долгий переход по горам и эту битву на берегу реки Искыр.

Затем Владимир захотел посмотреть на пленных болгар. Ему не терпелось узнать, нет ли среди них Самуила или кого-нибудь из его братьев. Но никого из комитопулов среди пленных не оказалось.

Добрыня, осматривая пленников вместе с Владимиром, заметил ему:

— Гляди, князь, они все в сапогах. Такие не будут давать нам дани. Лучше нам уйти отсюда да поискать лапотников где-нибудь в других землях.

Глава десятая

Сеча на Почайне-реке

Русские дозоры, расставленные на степном порубежье, загодя известили воеводу Перегуда о движении к Киеву печенежской орды.

Перегуд без промедления собрал военный совет, куда пригласил Добровука и тех бояр, кому доверял. Не обошел вниманием Перегуд и ярла Эмунда, который пришел на это совещание вместе с Торой.

— Степняки валом валят из южных степей к бродам на реке Рось, — молвил Перегуд, глядя на собравшихся из-под седых бровей. — От Роси печенегам всего три дня пути до Киева. Гонцов к князю Владимиру я уже отправил, однако путь из Болгарии на Русь неблизок. Все едино не успеет рать князя Владимира к нам на помощь, а посему придется нам самим как-то от печенегов отбиваться, други мои.

— Запремся во граде, как уже бывало в прошлые времена, — сказал боярин Акун Белобородый. — Стены и башни Киева сработаны на славу, степнякам их не преодолеть. Вспомните, как сидела в осаде княгиня Ольга, дожидаясь подмоги от Святослава.

— А нам более ничего и не остается, братья, — промолвил боярин Ростих, приглаживая свои длинные усы. — Войска у нас мало, не сможем мы тягаться с печенегами в открытом поле.

— Коль встанут печенеги под Киевом, то эти волки степные разорят всю округу, — мрачно заметил Добровук. — Все деревни и выселки, все городки пожгут, нивы вытопчут. Останемся к осени без хлеба, бояре.

— Тут уж не до жиру, быть бы живу, — пожал плечами Акун Белобородый.

— И еще об одном следует помнить, бояре, — продолжил Добровук. — Печенеги неспроста двинулись на Киев именно в эту пору, кто-то известил их о том, что князь Владимир с ратью ушел в Болгарию. Эти тайные недруги и сейчас находятся в Киеве. Коль не доглядим мы за ними, то они могут ночью открыть ворота печенегам.

— Верные слова! — вставила Тора, сидящая на стуле в длинном фиолетовом платье из аксамита, с голубым покрывалом на голове. Ее бледное лицо с точеным носом и светлыми бровями носило на себе оттенок потаенной скорби по трагически погибшей дочери. — От печенегов нас могут защитить городские стены, но как нам защититься от измены внутри стен?

— Я что-нибудь придумаю, — после краткого раздумья сказал Перегуд. — Мои слуги выследят тех, кто тайно сносится с печенегами.

— Я считаю, братья, нужно разбить печенегов под стенами Киева, — опять заговорил Добровук, — а для этого нам надо собрать еще одно войско, бросить клич среди бужан, древлян, северян и дреговичей. Я сам могу заняться этим немедля.

— Что ж, Добровук, действуй! — проговорил Перегуд, одобрительно покачав головой. — Возьми из княжеской казны злата-серебра на это дело.

В тот же день Добровук во главе полусотни всадников и с обозом, груженным сокровищами, выступил из Киева на запад в земли бужан.

Готовясь к осаде, Перегуд повелел своим дружинникам и слугам свозить в Киев съестные припасы из княжеских и боярских усадеб, из ближних и дальних сел. В Киев потянулись толпы смердов и ремесленного люда с Подола, с Заречья, от Заруба и Витичева. Люди везли на возах жен и детей, гнали с собой скот. Слух о надвигающихся печенегах срывал селян с насиженных мест, гоня их в леса и за неприступные стены Киева и Вышгорода.

* * *

Сидя верхом на рыжем мосластом коне, Владислав оглядывал дубовые стены и башни Киева, возвышавшиеся на круче за ручьем Крещатик. Бревенчатая крепость, возвышаясь на горе над рекой Почайной, словно парила над окружавшими ее низинами. Шестнадцать лет тому назад Владислав был вынужден бесславно бежать от стен Киева, так и не взяв город, изнуренный долгой осадой. В том бесславном походе союзниками Владислава тоже были печенеги, которые понесли страшный урон в битве с полками Святослава. Хан Куря в той сече лишился глаза. Ныне все повторяется, как и встарь…

Князь Владимир, сын Святослава, ушел в дальний поход к Дунаю, объятый честолюбивыми помыслами, оставив свой стольный град без сильного войска. Шестнадцать лет назад Святослав подоспел-таки с Дуная к киевлянам на выручку.

«Сумеет ли Владимир Святославич совершить такой же стремительный бросок из Болгарии? — думал Владислав. — По силам ли Владимиру тягаться с моей дружиной и с печенегами?»

К Владиславу подъехал на белом коне боярин Сфирн, облаченный в кольчугу и шлем, с красным плащом на плечах.

— Скоро ты взойдешь на киевский стол, княже, — улыбаясь, промолвил Сфирн. — Но ты можешь и уступить это право своему племяннику Святополку. Твоя сестра Предслава, думаю, будет не против этого.

— Еще чего! — проворчал Владислав, сузив свои большие голубые глаза под слепящими лучами полуденного солнца. — Святополк еще слишком мал, чтобы занимать стол княжеский. Я пришел сюда не ради Святополка!

Владислав отправил Сфирна к воротам Киева, дабы тот от его имени попытался уговорить киевлян сложить оружие. Заодно Владиславу хотелось узнать, кто из здешних бояр возглавляет киевскую дружину.

Для разговора с посланцем Владислава на крепостную стену поднялся воевода Перегуд. Стоя на верхней площадке стены, чуть нависавшей над запертыми воротами, Перегуд протиснулся в узкую бойницу. Для этого ему пришлось снять с себя шапку и плащ.

— Ба! Ты ли это, Сфирн? — воскликнул Перегуд. — Зачем ты к нам пожаловал?

— Князь Владислав предлагает киевлянам свою милость, ежели они откроют ему ворота, — задрав голову, громко проговорил Сфирн. Горячий конь под ним нетерпеливо крутился на месте и грыз удила. — Послушай, Перегуд, переходи на сторону Владислава, внакладе не будешь. В дружине у Владислава немало киевлян, коим не люб Владимир, сын рабыни.

— Я, может, и вступил бы в переговоры с Владиславом, не будь печенегов в его войске, — сказал Перегуд, глядя на Сфирна с пятисаженной высоты. — Ты же знаешь, приятель, что у меня зуб на печенегов. — Перегуд помахал обрубком своей правой руки. — Коль хан Куря тоже здесь, тогда мне и подавно не о чем разговаривать с Владиславом.

— Владислав обещает, что печенеги не войдут в Киев, ежели его жители присягнут ему на верность, — продолжил Сфирн. — Владиславу не нужен разоренный город. Сложи оружие, Перегуд. И я сам замолвлю слово за тебя перед Владиславом. Поразмысли, Перегуд, рать Владимира далеко, а дружина Владислава и печенеги стоят у реки Почайны.

— Я уже поразмыслил, Сфирн. — Перегуд швырнул сверху кожаный мешок, который упал к копытам Сфирнова коня. — Это мой ответ тебе.

Сфирн спрыгнул с седла и развязал мешок, из которого выкатилась отрубленная голова его сестры Прибыславы.

На подготовку к штурму у печенегов и дружинников Владислава ушло несколько дней, за это время осаждающие смастерили несколько сотен длинных лестниц, деревянные навесы для защиты от стрел и камней, большой таран из дубового ствола. После этого воинство Владислава и хана Кури двинулось на приступ сразу с двух сторон. Многочисленность печенегов и собравшихся под стягом Владислава зихов и касогов разбилась о неприступность киевских стен, об отвесные склоны рвов и оврагов, окружавших Киев. Когда все приступы были отбиты, то Владислав и вожди печенегов от злости отдали на разграбление своим воинам ремесленные пригороды Киева, окрестные села и усадьбы. Зловещие дымы пожарищ окутали Киев со всех сторон.

«Пусть злобствуют степняки и Владислав-злыдень, — молвил Перегуд своим приближенным. — Скоро постигнет их наше возмездие!»

Перегуд не зря так говорил, к нему пробрался гонец от Добровука, который уже спешил к Киеву с войском из бужан, северян и дреговичей.

Печенеги и касоги, рассыпавшиеся по деревням в поисках поживы, были застигнуты врасплох войском Добровука, которое подошло к Киеву со стороны Вышгорода. Не оказывая серьезного сопротивления, степняки бросались наутек к своим становищам, раскинутым на берегу реки Почайны. Однако и там печенегов ждала опасность в виде киевлян, вышедших за стены с оружием в руках и ворвавшихся во вражеские станы. Битва продолжалась полдня. Дружина Владислава была разбита, печенеги были обращены в бегство.

В сече Владислав оказался лицом к лицу с ярлом Эмундом, который ударом копья пробил Владиславу грудь навылет. Среди убитых печенегов был найден и старый хан Куря, сраженный ударом русского топора.

Стоя над мертвым ханом с мечом в руке в забрызганной кровью кольчуге, Добровук прошептал с мстительным торжеством:

— Это тебе расплата за князя Святослава, волчье отродье!

Глава одиннадцатая

Послание Василевса

— Это плохо, Перегуд, что ты не углядел за княгиней Юлией, но за твою доблесть при обороне Киева от недругов я снимаю с тебя сию вину, — сказал Владимир и жестом разрешил воеводе подняться с колен. — Отныне ты всегда будешь моим ближником на пиру и в совете.

Владимир приблизился к двум челядинцам в белых длинных рубахах, которые держали в руках медные подносы. На одном из подносов лежала отрубленная голова Владислава, на другом — голова хана Кури. Обе отсеченные головы были завялены над дымом костра, поэтому выглядели пожелтевшими и заметно усохшими.

Владимир внимательно вгляделся в мертвое лицо печенежского хана с черными усами и короткой седой бородкой: у этой бритой налысо головы не было левого глаза, а криво сросшийся нос был обезображен длинным шрамом. Правый раскосый глаз был закрыт. Так вот он каков с виду хан Куря, убийца его отца! Владимир перевел взгляд на другую мертвую голову со славянскими чертами лица. Много лет минуло с той поры, когда Владимир, будучи еще совсем ребенком, катался однажды верхом на коне с сильным и громкоголосым Владиславом. Предслава, сестра Владислава, доводилась мачехой Владимиру. Владислав в отличие от сестры относился без неприязни к Владимиру и называл его племянником, хотя вовсе не был для него кровным родственником.

«Но теперь-то ты убил бы меня без колебаний, кабы тебе подвернулся такой случай, дядя Владислав», — подумал Владимир, глядя на неживую голову с длинными русыми волосами и полуоткрытым ртом.

— Где Сфирн-собака? — спросил Владимир, повернувшись к Перегуду.

— Пал в сече, княже, — ответил Перегуд, сжимая соболью шапку в своей невредимой левой руке. — Не ушли живыми из сечи также оба сына Сфирна, муж Бориславы Каницар, его брат Шихберн…

Перегуд перечислил всех бывших дружинников Ярополка, ушедших в Тмутаракань и нашедших свою гибель у стен Киева.

— А эту чашу мои воины взяли в шатре хана Кури, — вставил Добровук, подойдя к столу с каким-то предметом в руках, завернутым в платок. — Эта чаша, княже, изготовлена из черепа твоего отца. Куря пил из нее вино.

Владимир вздрогнул и взглянул на Добровука, который стоял, опустив голову. Владимир протянул руку к завернутому в платок предмету, лежащему на столе, но так и не дотронулся до него, объятый непонятной робостью.

Отстранив племянника, к столу шагнул Добрыня, который с невозмутимым видом сдернул платок с ханской чаши.

Владимир увидел в руках у дяди человеческий череп, у которого была спилена верхняя часть и убрана нижняя челюсть. Череп был тщательно отшлифован и украшен золотом. Внутри черепа была вставлена золотая пиала как раз по его размеру, края которой были загнуты на уровне верхнего спила. Снизу к пиале была припаяна золотая ножка.

— Тут что-то написано, племяш, — пробормотал Добрыня, слегка поворачивая этот необычный кубок в руках. — Написано по-гречески. Прочти-ка!

Добрыня протянул чашу племяннику.

Владимир осторожно взял оправленный в золото череп кончиками пальцев, разглядывая пустые глазницы и ряд верхних зубов. Надпись была выбита на золотой пластине, образующей верхний обод чаши.

— «Чужое ища, свое потерял», — негромко прочитал Владимир, повернувшись к солнечному свету, льющемуся в узкое окно.

Перемены, произошедшие во Владимире после его возвращения из Болгарии, бросались в глаза всем в его окружении. Если раньше Владимир не благоволил к христианам, то теперь он всех крещеных бояр принял в свою дружину. Магометанских проповедников Владимир удалил из Киева, запретив местным торговцам-бохмитам строить мечеть на берегу Почайны. С греческими купцами Владимир, наоборот, был необычайно ласков, шел навстречу любым их просьбам. На пиру ли, за беседой ли с друзьями Владимир порой неожиданно замыкался в себе, разглядывая золотой перстень, подаренный ему императором Василием. В речи Владимира время от времени проскальзывали фразы, что истинным царским величием окружены только василевсы ромеев, самые большие и красивые города лежат во владениях ромеев и все богатства мира стекаются в столицу ромеев — Царьград.

Всю осень и зиму Владимир готовил войско к дальнему походу на волжских булгар. Оказывая почести Перегуду и Добровуку, Владимир тем не менее довольно болезненно воспринимал свалившуюся на них ратную славу. Получалось, что эти двое спасли Киев от вражеского нашествия, а князь Владимир лишь подтолкнул печенегов к набегу, уйдя с полками на Дунай. Были среди воевод и те, кто подталкивал Владимира к новому походу в Болгарию, восхитившись мягким климатом и богатством тамошних земель. Но Владимир не желал испытывать судьбу еще раз, он знал, что у погибшего под Киевом хана Кури осталось семеро сыновей, которые непременно станут мстить ему за смерть отца.

Перед самым выступлением Владимира на волжских булгар в Киев вновь прибыл грек Калокир, вручивший киевскому князю письмо от императора Василия. С волнением в сердце Владимир прочел это послание, узнав из него о неудачах, преследующих ромеев в войне с болгарами. Оказывается, взятый штурмом город Средец ромеи потеряли уже через три месяца под натиском болгар. Самуил разбил войско ромеев в трех сражениях подряд, им взяты пять ромейских крепостей. Невзирая на это, император Василий вынужден перебросить половину войск в Азию, где поднял мятеж ромейский полководец Варда Фока, провозгласивший себя василевсом. В связи с этим император Василий просил «своего брата» Владимира прислать к нему большой отряд войска. За эту помощь император Василий обещал исполнить любую просьбу киевского князя.

В конце письма была короткая приписка, сделанная рукой василиссы Феофано. Называя Владимира «благородным мужем» и «кесарем русов», Феофано присоединялась к просьбе своего старшего сына. При этом Феофано признавалась, что это она дала совет императору Василию просить подмоги у киевского князя. «Ведь кесарь ромеев и кесарь русов, объединив свои усилия, вполне могут владеть Востоком и Западом!» — писала Феофано.

От дерзких и честолюбивых мыслей у Владимира слегка закружилась голова. Его отец яростно сражался с византийцами вместо того, чтобы заключить с ними вечный союз. Воюя друг с другом, Русь и Византия ничего не выиграют, они лишь станут слабее на радость печенегам, болгарам, немцам и полякам. Но, соединив свои силы, ромеи и русичи смогут повелевать всем миром!

— Я готов послать войско в помощь императору Василию, но при условии, что мне будет отдана в жены Анна, сестра василевса, — сказал Владимир, глядя в глаза Калокиру.

— Василевс и Феофано не отдадут Анну в жены язычнику, — промолвил Калокир, смущенный и удивленный услышанным. — Князь, дабы получить их согласие, тебе надлежит принять веру Христову.

— Отправляйся в Царьград, друже, — проговорил Владимир тем же решительным тоном. — Передай императору Василию и Феофано, что ради Анны я согласен креститься сам и соглашусь крестить свой народ.

— Как воспримет такое твое решение твоя дружина, княже? — понизив голос, произнес Калокир. — Не поднимутся ли против тебя твои бояре?

— В моей дружине немало и христиан, они защитят меня, коль язычники злое замыслят, — ответил Владимир. — Думаю, что многие мои бояре, побывав в Болгарии, воочию убедились в великолепии и могуществе веры Христовой. У нас говорят: лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.

Глава двенадцатая

Поход на Корсунь

То, что было слухами и смутными пересудами, сразу после похода Владимира на волжских булгар вдруг обрело полную ясность и определенность. Послы из Царьграда подтвердили согласие императора Василия отдать в жены Владимиру принцессу Анну при условии крещения киевского князя. На пиру по случаю победы над булгарами князь Владимир сам объявил своей дружине, что он намерен принять веру Христову.

«Дабы Русь стояла вровень с христианскими государствами Европы, а василевсы ромеев не взирали на русичей свысока» — так пояснил свой отказ от язычества Владимир.

Многие киевские бояре выступили против крещения Руси, заявляя, что тогда греческие священники проникнут во все уголки Русской земли, наложат церковную десятину на весь народ, а верховным властителем окажется не киевский князь, но патриарх царьградский. Простые же киевляне все поголовно отказывались принимать греческую веру, об этом шли разговоры на торжище и на речной пристани, из-за этого шумела толпа простонародья на Подоле.

Зимой страсти поутихли, поскольку люди видели, что идолы языческих богов по-прежнему стоят в центре Киева, а жрецы, как обычно, приносят им положенные жертвы.

Весной киевский люд вновь заволновался, увидев, что на реке Почайне стоят ладьи, готовые к отплытию, а на них грузятся русские ратники и варяги из дружины Стюрбьерна Старки. Князь Владимир шлет войско на подмогу к василевсу ромеев, переговаривались между собой киевляне, ведь между ними заключен договор о взаимопомощи. Кое-кто из киевлян при этом горестно вздыхал, мол, не выйдет ли сей договор боком земле русской.

Жрецы, объятые тревогой за свое будущее, отправили к Добрыне ведуна Стоймира, наказав ему вызнать все потаенные замыслы князя Владимира. Жрецы знали, что у Владимира нет секретов от Добрыни.

Добрыня поведал Стоймиру, что рьяное желание Владимира принять крещение вызвано его стремлением взять в жены сестру василевса.

«Покой и сон потерял мой племянник после того, как увидел красавицу Анну в стане ромеев под Никополем, — сетовал Добрыня. — На жен своих и наложниц Владимир теперь и не глядит, в сердце у него одна Анна! Я не раз пытался втолковать Владимиру, что верить ромеям нельзя. Император Василий примет военную помощь от Владимира и разобьет своих врагов, а затем нарушит свое обещание и не отдаст ему в жены свою сестру. Даже если Владимир примет веру Христову, принцесса Анна все равно ему не достанется! Русь для ромеев — варварская страна, а князь киевский — дикий варвар! Не желает меня слушать Владимир, тешит он себя сладостными надеждами. Однако будет так, как я говорю, ибо у ромеев все замешано на обмане».

Бояре-язычники теперь находились поодаль от княжеского трона, а рядом с Владимиром толпились вельможи, принявшие крещение еще при княгине Ольге или при Ярополке Святославиче. Эти люди долгое время пребывали в тени и немилости, поэтому ныне они поглядывали свысока на тех знатных мужей, которые продолжали поклоняться деревянным истуканам и мазать лбы кровью жертвенных животных.

И вот в Киев пришла весть, что караван греческих судов идет вверх по Днепру. Княжеский терем наполнился радостным смятением: принцесса Анна едет в Киев со свитой и приданым! Об этом судачили челядинцы, гридни и бояре из княжеской свиты. Вскоре слух этот разошелся по всему Киеву.

Владимир приказал дружине спускать на воду ладьи и спешно идти к Днепровским порогам, дабы защитить посольство ромеев в случае нападения печенегов. Степняки имеют обыкновение подстерегать торговые суда именно на волоке у порогов.

«Что теперь будет? Как нам быть? — обращались к Добрыне жрецы и бояре-язычники. — Выходит, сдержал свое слово василевс ромеев!»

«Кабы император Василий сдержал свое слово, тогда небо упало бы на землю, — усмехаясь, молвил Добрыня. — Этого не случилось, значит, и тревожиться вам не о чем, люди добрые».

Слова Добрыни оказались пророческими. Владимир, встретивший караван ромеев у днепровских перекатов, не обнаружил среди посланцев василевса принцессы Анны. Разгневанный Владимир отказался принять дары императора Василия, не стал читать его письмо, повелев ромейским послам поворачивать домой, не доходя до Киева.

* * *

— Вспомни, племяш, обманывал ли я тебя когда-либо? Давал ли я тебе хоть раз неверные советы? — молвил Добрыня, разрезая ножом кусок жареной оленины. — Я же еще в Болгарии тебе говорил, чтобы ты не облизывался на сестру василевса. Не твоего полета эта птица, дружок. Уразумей же наконец.

— Что значит не моего полета, а? Чем я плох для сестры василевса? — Владимир ударил кулаком по столу, опрокинув чашу с вином. Его глаза, полные негодования, так и впились в невозмутимого Добрыню. — Я же согласился принять веру Христову!

— К сестре василевса Василия сватался сын германского императора, и тот получил отказ! — Добрыня многозначительно поднял кверху палец. — А ведь германские императоры коронуются в Риме, все они потомственные христиане. Однако и на этих властелинов ромеи взирают свысока, помня их предков-варваров. Ведь все нынешние государства Европы образовались после нашествия германцев на земли Западной Римской империи. Нынешние немцы недалеко ушли от дикости своих пращуров, полагают ромеи. Византийская империя есть осколок павшей Западной Римской империи, где сохранились культура и законы древних римлян. Поэтому для ромеев что славяне-язычники, что немцы-латиняне — все едино.

Владимир схватил себя за волосы, опершись локтями на стол: кусок не лез ему в горло. Его распирал гнев: как посмел император Василий не сдержать данного ему слова!

— Но ведь ромеи отдали в жены болгарскому царю Петру внучку василевса Романа Лакапина, — напомнил Добрыне Владимир, раздраженно откинувшись на спинку стула. — Как это понимать? Разве болгары не славяне?

Добрыня помедлил, прожевывая мясо, потом сказал:

— Не нужно забывать, племяш, в каком тяжелом положении в ту пору пребывала Византия, земли которой были опустошены болгарским царем Симеоном. Этот царь-воитель даже Царьград держал в осаде!

Лишь смерть Симеона от болезни избавила ромеев от полного краха. Вот почему ромеи согласились на брак византийской принцессы с Петром, сыном Симеона. Ведь Петр получил в жены порфирородную гречанку в обмен на мир с Византией.

— Ах вот оно что! — Владимир поднялся из-за стола и в возбуждении заходил из угла в угол. В трапезной никого не было, кроме него и Добрыни. — Стало быть, ромеи понимают токмо язык силы! Дабы чего-то от них добиться, сначала их нужно запугать. Что ж, я так и сделаю!

Владимир подошел к стене, на которой было развешано оружие и боевые щиты. Протянув руку, он погладил ножны длинного меча с рукоятью, украшенной серебром и чернью.

— Ты что задумал, племяш? — насторожился Добрыня. — Не замышляешь ли новый поход в Болгарию? Не вздумай! Помни участь отца своего.

Владимир с хитрым прищуром посмотрел на своего дядю, скрестив руки на груди.

— Зачем тащиться в такую даль, у ромеев имеются владения и поближе. Весьма богатые владения! — промолвил он после недолгой паузы. — Я поведу войско в Тавриду, возьму греческий город Корсунь. Купцы рассказывают, туда немало товаров стекается из Азии и с Кавказа. Я заставлю императора Василия считаться со мной!

— Увязнешь ты в войне с ромеями, племяш, — проворчал Добрыня. — Ты же знаешь, как сильно укреплены города ромеев. Застрянешь ты в Тавриде, а печенеги тем временем опять к Киеву подвалят.

— А я тебя в Киеве оставлю, дядя, — сказал Владимир, подходя к столу и наливая себе вина в чашу. — Ты же у меня тертый калач. — Владимир улыбнулся, поднимая кубок с вином. — Давай выпьем за удачный поход на Корсунь!

Добрыня с недовольным видом взял свою чашу, но, так и не донеся ее до губ, поставил обратно на стол.

Провожая Владимира в этот первый самостоятельный поход, Добрыня вдруг явственно понял, что его племянник уже способен сам принимать решения, что он наконец-то возмужал и обрел уверенность в себе. В голосе и во взгляде Владимира появилась та же непреклонная властность, как и у его покойного отца. Владимир уже не нуждается в опеке Добрыни, ведь ему уже двадцать семь лет.

«Расправил крылья молодой орел, что и говорить, — думал Добрыня, стоя на крепостной башне и глядя на удалявшееся войско, окутанное клубами пыли. Войско под красными стягами перешло реку Почайну и двигалось на юг в сторону степи. — Долог ли будет его полет? Завершится ли удачей это его дерзкое начинание?»

* * *

Лето догорело и осыпалось пожелтевшей листвой с деревьев, оголились сжатые поля, потянулись на юг стаи перелетных птиц. Несколько раз за осень по Киеву распространялся слух, будто приближается войско князя Владимира. Всякий раз Добрыня торопливо взбирался на крепостную башню, надеясь увидеть вдалеке стяги и копья Владимировых полков, но молва оказывалась ложной, ибо люди принимали за рать купеческие обозы, тянувшиеся к Киеву со стороны Чернигова и от днестровских славян.

Когда на землю лег снег, Добрыню стало одолевать гнетущее беспокойство. Изо дня в день он корил себя за то, что не отправился сам вместе с Владимиром в поход на Корсунь. Ведь степной путь туда пролегает через владения печенегов, а этот враг опаснее и коварнее ромеев. Пусть под стягами Владимира находится больше двадцати тысяч воинов, но и печенегов в степях видимо-невидимо. Сыновья хана Кури непременно станут мстить Владимиру за смерть отца.

«Может, мои ожидания напрасны? — думал Добрыня, слушая вой метели за окном, покрытым наледью. — Может, Владимира уже нет в живых, а из его черепа степняки сделали чашу по своему дикому обычаю. Что же мне тогда делать?»

Добрыня гнал от себя тяжелые мысли. Он не мог поверить в то, что все русское войско полегло в сече с печенегами. Вместе с Владимиром выступили в этот поход несколько опытных воевод, знакомых с тактикой и уловками степняков. Один тысяцкий Путята чего стоит! Скорее всего, полагал Добрыня, Владимир взял Корсунь и остался там на зиму. Это разумное решение. Домой Владимир, видимо, выступит по весне, когда степь покроется сочной травой, ведь ему нужно чем-то кормить лошадей. Надо успокоиться и ждать, размышлял Добрыня.

В начале мая в Киеве объявился боярин Слуда со своими слугами. Он уходил в поход вместе с Владимиром и вот возвратился домой.

Добрыня забросал Слуду вопросами, едва тот появился в княжеском тереме.

Слуда был полон злости и негодования, рассказывая Добрыне об осаде Корсуня русскими полками.

— Упрям и недальновиден твой племянник, — молвил Слуда, сидя за столом напротив Добрыни, — разумных советов он не слушает, с седовласыми мужами в спор вступает. Корсунь — град вельми неприступный, окруженный мощными каменными стенами. Греки отразили все приступы нашей рати, не поддались они и на увещевания Владимира сложить оружие. Тогда Владимир взял Корсунь в плотную осаду, заявив грекам, что не уйдет отсюда, пока они не сдадутся. — Слуда желчно усмехнулся. — Надо будет, три года здесь простою, сказал Владимир, но Корсунь все едино возьму. Вот до чего он упрям и глуп!

— Почто же глуп? — поинтересовался Добрыня. — Коль град нельзя взять приступом, его надо брать измором.

— Дело в том, что Владимир запер греков с суши, а по морю в Корсунь свободно поступает все необходимое, — ответил Слуда, отпив из чаши хмельного меда. — При таких условиях бессмысленно стоять под стенами Корсуня и ждать, что жители его сдадутся. Нашим ратникам скоро жрать будет нечего, а осаде не видно конца!

— Стало быть, Корсунь еще не взят Владимиром, — расстроенно пробормотал Добрыня, нервно теребя себя за подбородок. — Я же говорил ему, что ромейские города очень неприступны, с наскоку их не взять!

— В общем, увяз твой племянник под Корсунем, как муха в меду, — сердито продолжил Слуда. — Я дал Владимиру верный совет вступить в переговоры с ромеями, взять с них отступное в виде злата-серебра и с честью вернуться на Русь. Так Владимир накричал на меня в присутствии воевод и велел мне убираться на все четыре стороны. Князь еще обозвал меня жалким трусом, а ведь я ему в отцы гожусь. — Слуда залпом допил хмельной мед и с громким стуком опустил пустую чашу на стол.

«Уже восемь месяцев Владимир осаждает Корсунь и ведь будет стоять там хоть три года! Настойчив, весь в отца! — размышлял Добрыня, расставшись со Слудой. — Далась этому упрямцу царевна Анна! Ох, не завершилась бы эта блажь Владимира разладами в его собственном войске!»

Примерно такие же мысли одолевали и Тору, которая часто встречалась с Добрыней и вела с ним долгие беседы. Смерть Аловы отдалила Владимира от Торы, а смерть Юлии поставила между ними стену отчуждения. Обеспокоенная судьбой своего внука Вышеслава, Тора при встречах с Владимиром кланялась ему ниже всех. Тора видела по глазам Владимира, что он никогда не простит ей того, что она сделала с Юлией руками своей служанки. Война, затеянная Владимиром в Тавриде, казалась Торе верхом безрассудства. Потому-то Тора не отпустила в этот поход своего сына Буи.

«Тебе необходимо всегда быть рядом со своим племянником Вышеславом, ибо у него есть права на стол киевский, — молвила сыну Тора. — Ежели Владимир сложит голову вдали от Киева, как его отец, то тебе и мне придется приложить усилия, чтобы княжеская власть досталась Вышеславу, а не кому-то из сыновей Адели и Рогнеды».

Тора также рассчитывала на поддержку Добрыни, если дело вдруг дойдет до дележа власти между сыновьями Владимира.

Глава тринадцатая

Низвержение идолов

Тишину прозрачного июльского утра прорезали протяжные гулкие звуки боевых труб. Им вторил цокот многих тысяч копыт, далеко разносившийся вокруг, гремели на ухабах неуклюжие возы, мерной тяжелой поступью шла пешая рать. Победоносное войско Владимира вступало в ликующий Киев, улицы которого от распахнутых настежь городских ворот до двухъярусного княжеского терема были забиты толпами горожан.

Несмотря на ранний час, никто уже не спал, всем хотелось увидеть князя Владимира и его жену, царевну Анну. Княжеские гонцы примчались в Киев еще два дня тому назад, оповестив знать и народ о победе Владимира. Корсунь открыл-таки ворота русскому войску, а император Василий отправил к Владимиру свою сестру. Мир с ромеями был заключен на следующих условиях: Владимир после обряда крещения венчается в храме с царевной Анной, а его полки оставляют Корсунь неразграбленным. При таких известиях и ленивый с постели вскочит!

Киевляне стояли у ворот своих домов, теснились в боковых переулках, многие сидели на деревьях и изгородях — всем хотелось увидеть византийскую принцессу. Однако никто царевну Анну так и не увидел, ибо она ехала в закрытом возке с небольшими оконцами, задернутыми изнутри плотной зеленой тканью. За возком следовала свита принцессы, около полусотни конных ромеев, мужчин и женщин, одетых в роскошные наряды.

Зато князя Владимира увидел весь Киев. Улыбающийся возмужавший князь с золотой диадемой на густых кудрях, в пурпурном корзно на плечах, с мечом у пояса ехал на белом гривастом коне во главе своих сивоусых бородатых воевод и бояр. Это был истинный победитель, счастливый и сияющий, взмахом руки отвечающий на приветственные крики мужчин и женщин.

Добрыня, встретивший Владимира у теремного крыльца, едва не прослезился от переполнивших его чувств, крепко обнимая племянника.

— Гляди, дядя, какую паву я привез в Киев! — горделиво промолвил Владимир, кивнув на въезжающую на теремной двор высокую карету, запряженную четырьмя лошадьми. — Я все-таки заставил императора Василия сдержать слово!

Открыв дверцу кареты, Владимир протянул руку и помог выйти из ее темного чрева невысокой статной девице в длинной столе до пят с широкими рукавами, расшитой золотыми узорами по вороту и нижнему краю. Стола была вишневого цвета, поверх нее был накинут полукруглый плащ-мантия с фибулой на плече. Такой женский плащ назывался супергумераль. Прелестная золотоволосая головка принцессы была украшена диадемой и укрыта полупрозрачным покрывалом.

— Вот моя супруга, с которой я обвенчан по христианскому обряду, — сказал Владимир, подведя царевну Анну к Добрыне. — Прошу, дядя, ее любить и жаловать! Отныне Анна — княгиня киевская!

Добрыня посмотрел на прекрасное, залитое румянцем смущения лицо царевны Анны, после чего отвесил ей поклон.

Владимир повел Анну в терем, что-то негромко говоря ей по-гречески. За ними следом поспешили служанки и вельможи из свиты принцессы, путаясь в своих длинных одеяниях. В свите находились и несколько священников в черных рясах, подпоясанных веревками.

— Дождались напасти! — хмуро обронил стоявший в сторонке ведун Стоймир в грубой посконной рубахе и лыковых лаптях. — Теперь христиане станут жечь наших богов на кострах!

— Ступай отсель, кудесник, — негромко бросил Добрыня, подойдя к Стоймиру. — Сегодня князю будет не до тебя.

— Прощай, боярин! — скорбно покачав длинной бородой, сказал Стоймир. — Вот и разошлись наши дороги с князем Владимиром.

Постукивая длинной палкой, ведун зашагал к выходу со двора, заполненного людьми, лошадьми и повозками.

* * *

Уже на другой день по Киеву проехали глашатаи верхом на конях, призывая киевлян идти к Почайне-реке вместе с женами и детьми. Велено было также везти к реке на повозках всех старых и увечных людей, кто сам передвигаться не может. На то была воля князя Владимира, пожелавшего окрестить свой народ по греческому обряду.

Покуда люди со всего Киева сходились к реке Почайне, тем временем княжеские дружинники пришли на капище, свалили в кучу деревянные кумиры языческих богов и подожгли. Жрецов, пытавшихся помешать этому, гридни избили плетками и древками копий.

Дубовый идол Перуна дружинники привязали к лошадям и волоком стащили его с горы по Боричеву извозу к ручью Крещатик. При этом двенадцать гридней колотили палками поверженный кумир Перуна, досталось от них и тем киевлянам, которые попытались вступиться за низверженного бога-громовержца.

Опасаясь, что ночью жрецы где-нибудь спрячут деревянного Перуна и вновь тайно станут приносить ему требы, Владимир приказал своим дружинникам сбросить дубовый идол в Днепр и пустить его вниз по течению. Нескольким гридням Владимир велел сесть на коней и ехать за плывущим кумиром по берегу до тех пор, пока он не минует Днепровские пороги. Всадники так и сделали, проводив Перуна до перекатов, после которых деревянный истукан вынесло течением на отмель. С той поры место это прозвали Перунова Мель.

На месте языческого капища Владимир повелел установить четыре медных коня и две бронзовые статуи, привезенные им из Корсуня. А рядом князь приказал заложить каменный фундамент будущего храма Богородицы.

Тысячи людей, столпившихся на берегу Почайны, боялись вступать в воду, как им повелевали греческие священники, собравшиеся крестить русичей скопом, разделив мужчин и женщин. Никто из киевлян не горел желанием отказываться от веры в дедовских богов и надевать на шею крест. Пришлось боярам и дружинникам, тем, кто не ходил к Корсуню и не принял там крещение, подать пример простому люду. Входя в воду, кто по шею, кто по грудь, знатные мужи проходили священный христианский обряд под чтение молитв священников-греков. Выходя обратно на берег, крещеные бояре говорили простолюдинам: «Если бы не была вера Христова хороша, то не приняли бы ее наш князь и дружина его».

Мало-помалу осмелевшие люди стали погружаться в реку, снимая с себя обувь и верхнее платье, некоторые держали на руках маленьких детей. И все же в первый день приняло крещение меньше половины киевлян. Большая часть народа так и разошлась под вечер по домам без крестов на шее.

На следующий день бирючи опять стали созывать киевлян к Почайне-реке, выкрикивая приказ князя слово в слово. На этот раз в княжеском повелении прозвучала угроза: «Если не придет кто сегодня на реку — будь то богатый или бедный, нищий или раб, — да будет мне враг!»

Княжеские дружинники шли по дворам и сгоняли киевлян к реке. Все, кто не желал креститься, ночью и на рассвете ушли из города в окрестные леса и деревни. Ушли из Киева и все языческие жрецы.

В ознаменование принятия Русью веры Христовой Владимир повелел всему Киеву пировать три дня. Княжеские слуги ставили столы прямо на улицах, выносили из княжеских кладовых и подвалов съестные припасы и угощали ими весь народ. Повара и хлебопеки княжеские трудились не покладая рук, приготовляя яства, варя хмельной мед и выпекая хлебы. Для больных и немощных тиуны княжеские доставляли меды и кушанья прямо домой.

Глядя на столь невиданное пиршество, тысяцкий Путята заметил Владимиру, мол, опустошит он ныне свои амбары, а если осенью неурожай случится, что тогда делать?

«У ромеев есть поговорка: сначала дай, потом возьми», — ответил на это Владимир.

На застолье в княжеском тереме Добрыня столкнулся с боярином Слудой.

— Почто твоего брата не было видно среди бояр, крестившихся в реке? — спросил Добрыня.

— Уехал мой брат в Чернигов, — хмуро ответил Слуда.

Понимая причину столь поспешного отъезда Слудова брата, Добрыня промолвил с усмешкой:

— Неужто твой брат полагает, что вера Христова до Чернигова не доберется?

— Русь велика, всю ее не осенить зараз крестом, — с многозначительным видом проговорил Слуда.

Глава четырнадцатая

Аким Корсунянин

Среди греческих священников, прибывших вместе с Владимиром на Русь, один достоин особого упоминания. Это монах Иоаким, приехавший из Корсуня. На Руси его прозвали Акимом Корсунянином. Этот любознательный священник оставил описание событий, связанных с крещением Киева и других русских городов. Впоследствии труд Иоакима был переведен с греческого языка на русский уже при потомках Владимира Святославича. Эта самая древняя летопись так и называется — Иоакимовская.

Владимир, крестив киевлян, повелел Добрыне и тысяцкому Путяте выступить с войском к Новгороду, чтобы крестить его жителей, применив силу, если понадобится. Акиму Корсунянину тоже предстояло отправиться в Новгород, дабы стать тамошним епископом. Воинство Добрыни и Путяты, погрузившись на ладьи, двинулось вверх по Днепру.

По пути Добрыня и Путята низвергли языческих идолов в Любече и Орше, принудив тамошних жителей принять веру Христову.

От Орши было совсем недалеко до Смоленска, где народ поднялся скопом, не желая принимать христианскую веру. Беглецы-язычники, прибежавшие в Смоленск из Орши, убедили смолян взяться за оружие. Дружина Добрыни и Путяты обнаружила ворота Смоленска запертыми.

— Проваливайте отсель со своими священниками-греками! — кричали смоляне с городской стены. — Не надобен нам бог христианский, нам и с дедовскими богами хорошо живется!

— Ладно, живите и дальше с дедовскими богами, а мы пойдем в Новгород, — прокричал Добрыня, постучавшись в дубовые ворота Смоленска.

На глазах у смолян, толпившихся на стенах и башнях, киевская дружина взошла на суда и отчалила от берега. Тяжелые насады, подгоняемые взмахами длинных весел, двинулись вверх по Днепру к устью реки Кмость, по которой можно было добраться до переволоки в реку Ловать, впадавшую в Ильмень-озеро. Скрывшись за изгибом днепровского берега, ладьи киевлян встали на мелководье у поросшей лесом косы.

Добрыня знал, что ныне у язычников отмечается праздник Спожинки в честь окончания жатвы. На этом торжестве приносятся жертвы Велесу и Мокоши в виде молока и сжатых колосьев. Торжества непременно заканчиваются пиром, игрищами и хороводами. Покуда в Смоленске шло веселье, дружина киевлян сидела в укрытии, дожидаясь наступления темноты.

В полночь ладьи киевлян, скользя вниз по течению, словно черные длинные тени, вернулись к спящему Смоленску. Ворота города были заперты, однако стража крепко спала в хмельном угаре. Несколько киевлян по лестницам взобрались на стену, проникли в город и отворили ворота. Вступив в Смоленск, Добрыня и Путята первым делом взяли под стражу языческих жрецов и их рьяных сторонников из числа местных бояр.

На рассвете в Смоленске заполыхали костры, на которых киевляне сжигали деревянные кумиры языческих богов. В городе слышались плач и стенания женщин. Мрачно опустив головы, толпы смолян шли к Днепру, подталкиваемые дружинниками Добрыни и Путяты. На речном берегу стояли греческие священники во главе с Акимом Корсунянином с крестами и священными книгами в руках. Обряд крещения проходил в спешке и сумятице, многих смолян воинам Добрыни приходилось силой сталкивать в воду. Дабы самые ловкие из смолян не уплыли на другой берег Днепра, Путята повелел оградить место прибрежной святой купели лодками, в которых находились киевские ратники. И все же многим смолянам удалось избежать крещения, бежав в лес и на речные острова.

Уходя из Смоленска, Добрыня и Путята оставили здесь большой отряд киевлян под началом Бокши Одноглазого. Вместе с Бокшей остался греческий пресвитер Мирон, которому предстояло выбрать место для строительства деревянной церкви и продолжить крещение смолян.

* * *

— Как же Владимир все-таки принудил корсунян к сдаче? — спросил Добрыня, подкладывая в пылающий костер сухой валежник. — Неужто подкоп под стену велел проложить мой племянник?

Путята, отвечая на вопросы Добрыни, усмехнулся.

— Пытался Владимир прорыть подземный ход в осажденный Корсунь, токмо ничего из этого не вышло, — сказал он, отгоняя от себя назойливых комаров. — Корсуняне живо прознали об этом, прокопали под стеной встречный лаз и наложили туда углей и ядовитой серы. Угли шаяли, растопляя серу, которая выделяла удушливые испарения. Этим зловонным угарным дымом заполнило весь подземный коридор, от него едва не померло два десятка наших ратников, спустившихся под землю.

Гридень Сигвальд, помешивая кашу в котле, висящем над костром, тоже с интересом внимал тысяцкому Путяте. Сигвальду, как и Добрыне, не довелось поучаствовать в походе на Корсунь.

— Неудача с подкопом не обескуражила Владимира, — продолжил Путята, усаживаясь поудобнее на днище перевернутого деревянного ведра. — Владимир вскоре применил новую хитрость, повелев всему войску носить землю к стене Корсуня. Это продолжалось много дней. Ратники таскали землю в мешках, в ведрах, в носилках и на щитах. Постепенно возле стены образовался земляной холм высотой почти в пять саженей. Задумка Владимира состояла в том, чтобы по этой земляной насыпи наше войско смогло подняться на крепостную стену Корсуня. Все так бы и случилось, кабы не ушлые корсуняне. — У Путяты вырвался досадливый жест. — Сообразив, чем грозит им сия хитрость Владимира, греки сделали подкоп под стену и по ночам стали вытаскивать землю из насыпи, ссыпая ее внутри города. Наши ратники за день наращивали земляной холм, трудясь в поте лица, а ночью эта насыпь вновь уменьшалась благодаря стараниям греков. Продолжалось все это два месяца, пока не начались дожди и холода.

— Говорил я Владимиру, что воевать с ромеями — это не вятичей по лесам гонять, — обронил Добрыня, вороша палкой раскаленные головни. — Что же дальше было, друг Путята?

— На восьмой месяц осады со стены Корсуня в наш стан прилетела стрела с запиской на клочке бумаги, — промолвил Путята. — В той записке было сказано, где под землей проходят трубы, по которым в Корсунь поступает питьевая вода из подземных источников. Владимиру надлежало перекопать эти трубы, чтобы оставить корсунян без воды. Владимир так и сделал. И через неделю Корсунь открыл ворота.

— Кто же пустил стрелу со стены? — поинтересовался Сигвальд. — Неужели среди корсунян были русичи?

— Нет, русичей в Корсуне не было, — сказал Путята. — Стрелу выпустил грек Анастас, муж хитрый и корыстный, пожелавший таким образом заслужить милость Владимира. Анастас добился своего, Владимир щедро наградил его, сделал своим мечником и взял с собой в Киев.

— Так вот отчего этот ромей все время крутится подле Владимира! — усмехнулся Добрыня. — А я-то все никак не могу взять в толк, почто мой племянник так благоволит к этому Анастасу.

От реки веяло сыростью и прохладой. В просветах между стройными могучими соснами алело закатное небо. Сгрудившиеся на мелководье насады с высокими драконьими головами на носу напоминали большую стаю задремавших гусей.

Киевляне стояли станом на низком берегу реки Каспли, являвшейся важным звеном в великом торговом пути из варяг в греки. Вытекая из лесного Касплинского озера, река Каспля впадает в Двину, двигаясь вверх по которой можно добраться до волока, за которым расположены верховья небольших рек Полы и Сережи. Если идти вниз по течению Полы, то вскоре впереди откроется огромное Ильмень-озеро. Если направиться по течению Сережи, то можно попасть в стремительную реку Ловать, которая тоже впадает в озеро Ильмень. Этим путем вот уже больше ста лет ходят караваны торговых судов с севера на юг и обратно.

На зеленом лугу в сгущавшихся сумерках белеют палатки и льняные рубахи дружинников, суетившихся возле потрескивающих костров. Влажный теплый воздух был пропитан запахами камыша и дыма.

Добрыня по своей привычке обошел караулы, расставленные вокруг стана. Когда он вернулся обратно к костру, то Сигвальд сказал ему, что каша сварилась.

— Можно доставать ложки, — промолвил варяг, снимая черный от копоти котел с палки, закрепленной над кострищем на двух суковатых рогатках, воткнутых в землю.

— А где инок Аким? — Добрыня завертел головой по сторонам. — Надо и его позвать к трапезе.

— В палатке он сидит, все что-то пишет на бумажном свитке, — проговорил Путята, роясь в походном мешке в поисках ложки. — Мы еще до Новгорода не добрались, а Аким уже почти весь свиток исписал. Чего он там строчит, все едино греческие письмена на Руси почти никто не разумеет.

— Дай срок, друже, — сказал Добрыня, усаживаясь возле горячего котла с гречневой кашей. — И на Руси будет много грамотеев, как и в Царьграде. Дай срок!

Сигвальд заглянул в палатку, где горел масляный светильник, установленный на пузатом бочонке. Рядом на низкой скамеечке притулился молодой монах Аким, который пробегал глазами узкий бумажный свиток, покрытый ровными строчками греческих письмен, выведенных чернилами. На бочонке подле светильника стояла медная чернильница с воткнутым в нее гусиным пером. На бледном лице Акима с тонким благородным носом, низкими бровями и большими светлыми глазами застыло выражение сосредоточенной задумчивости. Небольшая бородка и длинные волосы, перехваченные на лбу повязкой, придавали ему облик умудренного жизнью аскета.

Сигвальд, владеющий греческим языком, окликнул Акима, позвав его на ужин к костру.

— Да, да, уже иду! — закивал Аким, вновь берясь за перо. — Вот допишу сей эпизод и сяду трапезничать.

— О чем хоть твоя летопись, друже? — осторожно поинтересовался Сигвальд, глядя на то, как перо в руке монаха быстро и уверенно выписывает на бумаге строку за строкой.

— О великом почине пишу, — не глядя на Сигвальда, ответил Аким, макая перо в чернила и продолжая выводить буквы и слова. — О снисхождении на Русь светоча истинной веры и учения апостольского, низвергнувших темную власть бесов и языческих идолов.

Глава пятнадцатая

Огнем и мечом

Отголоски массового крещения киевлян докатились до Новгорода вместе со здешними купцами, пришедшими домой мимо Киева днепровским речным путем. Бояре и купцы новгородские решили было, мол, чудачит князь Владимир по молодости лет, с огнем играет, низвергая дедовских богов ради веры во Христа. Всерьез же в Новгороде никто не забеспокоился, ибо люд здешний полагал, что киевская знать скорее сгонит Владимира со стола княжеского, чем изменит вере в языческих богов.

И вот в Новгороде объявились Добрыня и Путята во главе дружины, которые собрались обращать здешний народ в веру христианскую по воле князя Владимира. Оказывается, князь Владимир не только трона не лишился, но сидит на нем крепче, нежели в былые годы.

По своему обыкновению, новгородцы собрались на вече, дабы обсудить волеизъявление князя Владимира, донесенное до них Добрыней и Путятой. Общее настроение новгородцев было таково: никто из них не желал добровольно креститься и отказываться от старых богов. Громче всех возмущался новгородский тысяцкий Угоняй.

Взобравшись на дощатое возвышение, Угоняй сорвал с головы соболью шапку и колотил себя кулаком в грудь, обращаясь к гудящей толпе:

— Братья новгородцы, что же это такое творится?! Разве ж доброе дело затеял князь Владимир, свергая дедовских богов в угоду ромеям и их богу христианскому! Неужто Владимир не понимает, что веру сменить — это не рубаху переодеть. Поднять руку на богов-пращуров — это все равно что разорить могилы наших предков! Нельзя идти на поводу у князя Владимира, братья! Лучше нам умереть, чем дать богов наших на поругание!

После тысяцкого слово взял посадник Ходислав, по прозвищу Соловей, за умение красиво говорить.

В своей длинной речи Ходислав обрушился не столько на Владимира, сколько на Добрыню, который, по его словам, «первейший плут и пройдоха».

— Вспомните, братья, сколько бед и напастей принес нам Добрыня, — возмущался Ходислав. — Вернувшись из-за моря с варяжской дружиной, Добрыня замыслил сместить с киевского стола Ярополка и посадить на его место своего племянника. В ту пору Владимир был еще юнец, за него все решал его дядя. Опираясь на варягов и новгородскую рать, Добрыня разбил-таки Ярополка и взгромоздил Владимира на киевский стол. После этого новгородцы еще три года сражались под стягами Владимира, покоряя соседние племена, вышедшие из-под власти Киева. Через какое-то время Добрыня опять заявился в Новгород, собираясь воевать с вятичами. Бояре новгородские снова пошли за Добрыней, а зря. Пусть бы сгинул Добрыня в приволжских лесах, без него и Владимир не долго бы просидел на столе киевском. — Посадник сделал паузу, оглядывая раскинувшееся перед ним море людских голов. — И вот, братья новгородцы, в благодарность за ваш ратный труд князь Владимир ныне устами Добрыни повелевает вам отказаться от дедовских богов и принять веру Христову. Как говорится, милость князя велика, да не стоит и лыка.

Вече поддержало посадника одобрительным шумом.

Рассерженный Добрыня, растолкав мужей новгородских, выскочил на возвышение. Сняв с головы красную парчовую шапку, Добрыня поклонился народу в пояс.

— Братья новгородцы, — заговорил он, — не заслужил я ваших укоров и оскорблений. Попрекая меня в излишнем честолюбии, такие, как Ходислав, забывают, что я всегда радел о Новгороде. Что творилось у вас, когда сюда прибыли дружинники Ярополка во главе с Рагнфредом, внуком Свенельда. Иль вы забыли о грабежах и насилиях, творимых людьми Ярополка? После победы Владимира над Ярополком Новгород был освобожден от всех податей. Владимир узаконил все вольности новгородцев. Почто об этом никто из вас не вспоминает? — Площадь, забитая людьми, притихла, внимая Добрыне. — Меня упрекают, что я сманил новгородцев на войну с вятичами, которая, по сути дела, завершилась ничем. А о том, что я покорил мерю и многие чудские племена, которые теперь платят дань Новгороду, опять же, никто не вспоминает.

В конце своей речи Добрыня напомнил новгородцам одну старинную притчу о споре языческих богов, выяснявших, кто из них главнее и находится в большем почете у людей. В конце концов боги передрались между собой, так ничего и не выяснив. А люди в это время приносили богам жертвы, просили их об урожае, о приплоде у скота, о здоровье и благополучии. Но глухи остались боги к просьбам людей, занятые ссорой друг с другом.

— У христиан бог один, ему делить власть не с кем, а посему все просьбы и молитвы людские дойдут до его слуха, — сказал в заключение Добрыня. — Древние славянские боги стареют и умирают, чтобы потом вновь воскреснуть, опять состариться и умереть. А христианский бог никогда не стареет и не умирает, ибо сущность его бессмертна, как солнце. Братья новгородцы, все западные страны поклоняются Христу и Богородице. Князь Владимир решил, что пора и Руси принять веру Христову, дабы короли и князья европейские не взирали на русичей, как на диких зверей.

Сказанное Добрыней произвело впечатление на новгородцев, которые разошлись с веча взволнованные и озадаченные. Призыв посадника и тысяцкого о сборе войска и о немедленном изгнании киевской дружины из Новгорода вече не поддержало.

Боярин Туровид хвалил Добрыню за красноречие, погасившее озлобленность новгородского люда.

Когда стемнело, люди разошлись по домам. Большой город, раскинувшийся по обе стороны Волхова, понемногу затих. Однако эта тишина была обманчива. Киевская дружина расположилась на ночь на Торговой стороне Новгорода, где в основном проживали ремесленники, мелкие торговцы и чужеземные купцы. Киевляне заняли старое княжеское подворье и постоялые дворы, расположенные вблизи от торговой площади. Три сотни киевлян ночевали прямо на ладьях, стоявших в ряд у причала. По приказу Добрыни воины на судах выставили дозорных и держали оружие под рукой.

Добрыня был уверен, что Угоняй и Ходислав сделают все, чтобы силой выбить киевлян из Новгорода. На их стороне были местные жрецы и большинство бояр.

* * *

Поздно вечером в тереме боярина Туровида собрались на совет его друзья и дальние родственники, все те, кто был готов принять крещение по доброй воле, но опасался мести со стороны тысяцкого и посадника. Сходились эти люди в дом Туровида, расположенный на Неревской стороне Новгорода, по-тихому, без лишней огласки. Туровид, как тесть Добрыни, пользовался уважением среди новгородской знати, с ним многие хотели дружбу водить, зная о могуществе его зятя.

Собравшиеся сидели в трапезной вокруг длинного стола, на котором стояли масляные светильники, озарявшие просторный покой с бревенчатыми стенами и с массивными потолочными балками желтоватым неярким светом. В разгар беседы вдруг раздался громкий стук в дверь и топот ног на крыльце. Привязанные в углу двора собаки подняли злобный лай.

— Это, наверно, пришел Чурослав, — сказал чернобородый боярин Собин. — Я говорил с ним сразу после веча, он тоже не хочет враждовать с князем Владимиром.

Туровид позвал челядинца из соседней комнаты и велел ему впустить еще одного позднего гостя.

— Впусти токмо Чурослава, а слуги его пусть во дворе останутся, — бросил Туровид вослед расторопному челядинцу.

Боярин Брусило, сидевший напротив Туровида, заговорил было о том, что поутру надо вновь ударить в вечевой колокол, продолжая свою прерванную мысль. Однако шум в сенях и чей-то громкий предсмертный вскрик заставили Брусило умолкнуть на полуслове. Почуявший опасность Туровид вскочил из-за стола, метнувшись к дверям. Он рванул дверное кольцо на себя и невольно попятился назад. За порогом в полумраке стоял посадник Ходислав с обнаженным мечом в руке.

— Эге! Похоже, мы вовремя пожаловали! — с усмешкой произнес Ходислав, войдя в трапезную. — Мир вам, люди добрые! О чем рядите-кумекаете?

Темный переход, ведущий из сеней в трапезную, наполнился гулом торопливых шагов. Следом за посадником в покой ввалились семеро бояр во главе с тысяцким Угоняем. Все они были вооружены мечами и кинжалами. Среди них находился и боярин Чурослав.

— Ну, что молчите, соколики? — проговорил Угоняй, вытирая тряпкой окровавленный кинжал. — Вижу, не рады вы нам.

— Как ты посмел моего челядинца убить, негодяй? — гневно бросил тысяцкому Туровид.

— У меня на пути встал твой холоп, вот и поплатился жизнью, — с дерзкой ухмылкой ответил Угоняй, убирая кинжал в ножны. — Так со всяким будет, кто мне дорогу преградить посмеет.

— Сядь, Туровид, — сказал Ходислав, — в ногах правды нет. Продолжайте свой совет, други мои. Мы тоже послушаем ваши речи. — Ходислав обошел вокруг стола, заглядывая в лицо каждому из сидящих за ним. — Вдруг ваши намерения совпадают с нашими, тогда мы объединим наши усилия на благо нашему городу.

— Я и мои друзья надумали подчиниться воле князя Владимира, — промолвил Туровид, опустившись на стул. — Воля князя — закон, а посему спорить тут не о чем.

— А самодурство князя тоже закон? — сердито заговорил Ходислав, продолжая расхаживать вокруг стола, положив меч себе на плечо. — Не слишком ли много воли себе взял князь Владимир! Пусть он помыкает киевлянами как хочет, а нас, новгородцев, пусть оставит в покое. Княгиня Ольга, приняв крещение, тем не менее не принуждала Русь ее примеру следовать. При Ольге всяк был волен сам решать, какому богу молиться. А мальчишка Владимир нацепил крест на шею и на дедовских богов руку поднял, за это в былые времена живьем на костре сжигали!

— Былые времена миновали, посадник, — спокойно сказал Туровид. — Теперь новые времена пришли. Лучше гнуться, чем переломиться.

— Ну, с тобой все понятно, приятель, — обронил Ходислав с оттенком неприязни, задержавшись возле Туровида. — Ты — родня Добрыне, а значит, и князю Владимиру. На чьем возу сидишь, тому и песенку поешь.

— А вы-то почто соблазнились верой Христовой, братья? — вставил тысяцкий Угоняй. — Брусило, ты меня удивляешь! Собин, уж тебе-то не к лицу киевскому князю кланяться! А тебе, Трегуб, и подавно. От тебя, Своймысл, я этого не ожидал.

— Чего с ними толковать, в ножи их! — рявкнул боярин Чурослав.

— Верно! — поддержал его боярин Щерб, застывший в дверях с топором в руках. — Порубить этих прихвостней киевских, и дело с концом!

— Э, братья, не кипятитесь! — повысил голос Ходислав. — Всякая распря меж нами лишь на руку Добрыне будет. Лучше нам договориться миром.

На женской половине Туровидова терема тоже горели масляные светильники. Жена Туровида, боярыня Милонега, пребывала в сильнейшем беспокойстве, услышав снизу из прихожей короткий предсмертный вопль холопа-привратника. Милонега знала о тайном сборище у ее мужа его единомышленников и не ждала от этого ничего хорошего. У Милонеги едва ноги не подломились от страха, когда прибежавший снизу челядинец дрожащим шепотом сообщил ей о нежданных гостях во главе с посадником и тысяцким, которые закололи холопа Ганьшу, вломившись к ним в дом с оружием в руках.

Недолго думая, Милонега накинула на себя длинную мантию и, как была босая и с непокрытой головой, поспешила в спальню к своей дочери. Мечислава тоже не спала, в беспокойстве метаясь из угла в угол в одной исподней сорочице, с распущенными по плечам волосами. Когда скрипнула дверь, Мечислава испуганно вздрогнула.

Увидев мать, Мечислава бросилась к ней:

— Мати моя, что за люди к отцу пожаловали? Что там внизу творится?

— Ох, не ведаю, дочка, — простонала Милонега. — Но тебе лучше бежать отсюда. Забирай сына и беги огородами к реке, садись с ним в лодку и греби к другому берегу Волхова. На Торговой стороне разыщешь Добрыню. С ним вы будете в безопасности.

— А как же ты, матушка? — На глазах у Мечиславы заблестели слезы.

— Я должна быть до конца с твоим отцом, — непреклонно промолвила Милонега, протягивая дочери льняной летник и белый повой. — Одевайся живее, милая.

* * *

Это сентябрьское утро стало самым черным днем в жизни Добрыни. Пред ним предстала Заряна, служанка Мечиславы, в мокром до колен платье, растрепанная и уставшая, она держала за руку Коснятина, одиннадцатилетнего сына Добрыни. Мальчик был бледен и испуган, он был мокрый до пояса. Рубаха на нем была надета задом наперед, а сапожки у него на ногах были явно женские.

Увидев Добрыню, Заряна разрыдалась, бессильно опустившись на скамью.

— Что стряслось? — спросил Добрыня, прижав сына к себе. — Как вы тут очутились? Где Мечислава?

— Нет больше Мечиславы, мой господин, — рыдая, молвила в ответ Заряна. — Убили ее сегодня ночью злые люди во главе с посадником. Ворвались они в дом твоего тестя, прознав, что у него собрались бояре, согласные принять веру христианскую. Тех бояр вместе с Туровидом люди посадника Ходислава мечами посекли, убили они и боярыню Милонегу и всех Туровидовых слуг. Я одна сумела спастись вместе с сыном твоим, воевода. На лодке переплыли мы Волхов, едва не утопли, ибо лодка протекала, как решето.

Сигвальд протянул служанке медный ковш с квасом.

Заряна стала пить квас, при этом ее зубы стучали о край ковша.

Добрыня повелел Сигвальду позаботиться о Заряне и Коснятине, а сам кинулся будить Путяту.

Едва над Волховом рассеялся утренний сырой туман, киевская дружина в боевом строю подошла к мосту, переброшенному с Торговой стороны на Неревскую, где находились дворы самых знатных и богатых новгородцев. Над дружиной развевался багряный стяг с золотым трезубцем. Впереди рядом со знаменосцем шли Добрыня и Путята, облаченные в кольчуги и шлемы, со щитами в руках и с мечами у пояса.

Установленный на сваях мост был больше двухсот шагов в длину и около двадцати шагов в ширину, по краям моста шли деревянные перила. Могучий Волхов нес свои темные воды меж низких берегов, на которых теснились бревенчатые городские строения, водные струи с журчанием обтекали дубовые опоры моста, вбитые в илистое дно.

Середина моста оказалась разобранной, поэтому киевская дружина остановилась на мосту. На другой стороне моста были видны вооруженные люди, устанавливающие два камнемета. Чей-то зычный голос на той стороне реки властно отдавал приказания.

Добрыня узнал голос тысяцкого Угоняя. Он поднял лук и, прицелившись, пустил стрелу в толпу воинов, копошащихся возле камнеметов. Видимо, стрела Добрыни кого-то сильно ранила, поскольку приказы Угоняя сменились ругательствами, а его ратники забегали еще быстрее, таская камни к катапультам.

— Надо уходить, друже, — сказал Путята, потянув Добрыню за руку. — В лоб нам здесь не пробиться.

Киевляне двинулись прочь с моста, задние из них закрывали свои спины щитами.

Отступая к берегу, Добрыня выпустил еще две стрелы, слыша брань Угоняя и норовя попасть именно в тысяцкого. От служанки Заряны Добрыня узнал, что Угоняй своей рукой зарезал Мечиславу и ее мать.

Неожиданно чуткая утренняя тишина наполнилась каким-то зловещим свистом, а еще через мгоновение на отступающих с моста киевлян обрушились два больших камня. Одним из этих камней был наповал убит знаменосец, а другой камень сбил с ног сразу троих дружинников, одному из которых размозжило голову, у другого оказались сломаны обе ноги, у третьего была сломана рука.

Путята приказал своим воинам перейти на бег. Подхватив на руки своих убитых и покалеченных соратников, киевляне гурьбой ринулись прочь с моста. Им вслед просвистели еще два камня, убившие одного воина и ранившие двоих.

— Эй, киевляне, куда же вы? — торжествующе кричал Угоняй, подбежав к пролому на мосту. — Где же ваша хваленая храбрость? Или вы передумали крестить нас?

Путята кое-как успокоил Добрыню, который рвался мстить за смерть жены и ее родителей, говоря, что сторонники Ходислава и Угоняя только этого и ждут. «Они не дадут нам переправиться через Волхов ни по мосту, ни на лодках, — говорил Путята. — Мы станем действовать ночью, а днем будем крестить новгородцев тут, на Торговой стороне».

Весь день греческие священники ходили по дворам, убеждая ремесленников и торговцев идти к Волхову для участия в обряде крещения. Вместе со священниками уговаривали новгородцев принять веру Христову и Добрыня с Путятой. Гнать людей к реке силой Добрыня и Путята не решались, поскольку дружина у них была невелика. Если разозленная новгородская беднота возьмется за дубины и присоединится к своим боярам, тогда киевлянам придется спасаться бегством, ничего иного не останется.

За день священники-греки окрестили на Торговой стороне всего около трехсот человек.

Ночью Путята погрузил на ладьи пятьсот ратников и отплыл вниз по течению Волхова. Отойдя от Новгорода на несколько верст вниз по реке, Путята высадил свой отряд на берег. Путята повел своих воинов в обход по лесу, чтобы неожиданно ударить в спину сторонникам Угоняя и Ходислава.

Тем временем Добрыня, дождавшись утра, собрал оставшихся у него киевлян на берегу Волхова. Три сотни воинов Добрыня посадил в лодки, а с двумя сотнями он сам двинулся на мост, намереваясь заделать разлом на мосту жердями и досками. Ратники Угоняя опять привели в действие катапульты, закидав киевлян камнями, едва те вступили на мост. Несмотря на потери, киевляне проворно починили пролом на мосту и с копьями наперевес устремились на новгородцев, вставших у них на пути. Одновременно сидящие в лодках киевские дружинники преодолели Волхов с двух сторон от моста. Сторонников Угоняя и Ходислава было очень много, поэтому воинам Добрыни никак не удавалось закрепиться на Неревской стороне.

Наконец после полудня на подмогу к Добрыне подоспел Путята со своим отрядом. Перед этим Путята внезапным ударом захватил новгородский детинец, обнесенный дубовыми стенами и башнями. И все равно битва продолжалась до вечера, прокатываясь по улицам и переулкам, сторонники язычества не желали сдаваться киевской христианской дружине. Тогда рассвирепевший Добрыня приказал своим воинам поджигать дома знатных новгородцев. Первыми запылали терема тысяцкого и посадника, огонь стремительно перекидывался по частоколам, клетям и поленницам дров с одного дома на другой. Ветер разнес дым и гарь по всей Неревской стороне до Прусского околотка и Загородского конца. Перестав сражаться, бояре и их слуги бросились тушить пожары.

Почерневший от дыма и взмокший от пота Добрыня пришел в терем своего тестя, где все двери были распахнуты, все сундуки и кладовые расхищены. Сжимая окровавленный меч, Добрыня оглядел мертвые тела жены, ее родителей и Туровидовых слуг. Никто и не подумал предать их погребению. Более того, все трупы были обнажены, видимо, убийцы успели еще и поглумиться над своими жертвами.

Добрыня повелел сложить из бревен кострище и сжечь на нем тела Мечиславы и ее родителей. Таким образом, Добрыня отдал им последнюю почесть по языческому обряду.

Пожары были потушены, но стычки между киевлянами и новгородцами еще продолжались по всей Неревской стороне, несмотря на опустившуюся ночь. Неутомимый Путята всюду успевал сам, стремясь перебить всех непокорных новгородских бояр. «Не зло мы творим, а справедливое возмездие! — молвил Путята своим дружинникам. — Наш старый обычай никто не отменял, а он гласит: око за око, смерть за смерть!»

В каком-то темном переулке Путята столкнулся с посадником Ходиславом, который пытался выбраться из города верхом на коне.

Путята был могуч телом, поэтому он опрокинул Ходислава наземь вместе с конем. Испуганный жеребец, поднявшись, ускакал прочь. Ходислав повредил ногу, поэтому не мог встать.

— А, говорливый Соловей, вот так встреча! — криво усмехнулся Путята, осветив смолистым факелом распростертого у забора посадника. — Куда же ты так спешишь? Наломал дров, и в кусты, так, что ли?

— Вот кошель с гривнами, возьми! — Ходислав отстегнул от пояса кожаный мешочек с деньгами, протянув Путяте. — Токмо отпусти, не убивай!

— Щедрость твою я не забуду, посадник. — Путята взял кошель с деньгами и небрежно швырнул его в руки дружиннику, стоящему у него за спиной. — Так и быть, я отпускаю тебя. Отправишься ты сейчас из мира живых в царство Нави! — С этими словами Путята вонзил меч в грудь Ходиславу.

Едва взошло солнце, к Добрыне толпой пришли имовитые новгородцы и повалились ему в ноги, умоляя оградить их от жестокости Путяты, который со своими гриднями залил кровью пол-Новгорода.

— Выдайте мне тысяцкого Угоняя, тогда получите мое прощение, — проговорил Добрыня, мрачно взирая на бояр и купцов.

Знатные новгородцы сказали Добрыне, что Угоняй бежал в Ростов.

— Тогда принесите мне голову боярина Щерба, на нем кровь тестя моего, — промолвил Добрыня, опираясь на меч.

Выяснилось, что и Щерб подался в Ростов вместе с Угоняем.

— Что ж, — подумав, произнес Добрыня, — приведите ко мне боярина Ходислава, тогда получите мир от меня.

Новгородцы поведали Добрыне, что Ходислав пал от меча Путяты.

Добрыня унял свою дружину, повелел Путяте прекратить кровопролитие.

Немедленно были низвергнуты идолы языческих богов и преданы огню, а дубовый кумир Перуна киевляне скатили с кручи в Волхов. Священники-греки без промедления начали крестить новгородцев всех скопом. При этом мужчины входили в реку выше моста, а женщины — ниже моста.

Аким Корсунянин, описывая эти события в своей летописи, вставил туда красноречивое замечание: «Путята крестил Новгород мечом, а Добрыня — огнем». Эта цитата из Иоакимовской летописи стала поговоркой среди новгородцев еще в пору княжения Владимира Святославича.

Был год 988-й.

* * *

Там, где в Волхов впадает широкий ручей Урывай, расползлись по речному берегу гончарные мастерские, огороженные тыном, заросшие крапивой и кустами рябины. В этом месте в береговом откосе имеются залежи добротной красной глины, годной для изготовления самой разной посуды. Неподалеку от гончарных печей стоят неказистые жилища гончаров-новгородцев, похожие на землянки с деревянной крышей.

Как-то гуляя здесь ранним утром, Аким Корсунянин увидел какого-то заспанного гончара в полинялой рубахе, с волосами, стянутыми на лбу бечевкой. Этот трудяга грузил в челнок готовые глиняные горшки, собираясь везти их на продажу. И тут гончар заметил плывущего по реке Перуна. Течение поднесло идола прямо к низким дощатым мосткам, возле которых покачивался на воде челнок гончара. Схватив шест, гончар оттолкнул им дубовую статую бога, сказав: «Ты, Перунище, досыта ел и пил, а теперь плыви прочь!»

Впечатлительный Аким Корсунянин занес увиденное им в то утро в свою летопись, снабдив эту запись неким христианским назиданием: «Вчера еще был чтим людьми идол Перуна, а сегодня уже поругаем ими».

Глава шестнадцатая

Крест против идолов

По всей Неревской стороне слышался женский плач и горестные причитания плакальщиц — в Новгороде погребали бояр и купцов, павших накануне в сече с киевлянами. Пролившийся на землю дождь смыл кровавые пятна с деревянных мостовых, загасил последние очаги пожаров на Прусской улице и в Загородском конце. Задувший с северо-запада ветер разносил повсюду острый запах гари.

Всех мертвецов хоронили по христианскому обряду без погребальных костров и жертвоприношений богам тьмы, таково было повеление Добрыни. Священники-греки окропляли убитых святой водой и каждому надевали на шею маленький крестик.

Добрыня намеренно пришел на полусгоревший двор посадника, желая посмотреть, как будут отпевать прах Ходислава Соловья по новому обычаю. Отпевание проводил сам Аким Корсунянин, облаченный в длинную черную рясу с капюшоном, с большим серебряным крестом на шее, с черным клобуком на голове.

Слушая негромкое монотонное пение Акима Корсунянина и глядя на то, как он обкуривает благовонным дымком ладана завернутое в холст бездыханное тело посадника, уложенное на стол, Добрыня думал с мстительным торжеством: «Не вышло по-твоему, Ходислав! Пусть мертвому, но я все же надел тебе крест на шею. Не видать тебе царства Нави, Соловей, ибо попадешь ты в христианское чистилище!»

Допев священный псалом, Аким Корсунянин направился прочь со двора посадника, за ним двинулись два других монаха, у одного в руках был длинный позолоченный жезл с крестом и двенадцатиконечной Вифлеемской звездой наверху, у другого — серебряный сосуд со святой водой.

Добрыня тоже последовал за священниками.

И тут его окликнула боярыня Добролежа, вдова посадника:

— Погодь-ка, злодей! Запретил ты нам, несчастным вдовам, погребальные костры жечь, неужто и тризну по умершим свершить тоже не позволишь?

Добрыня остановился и повернулся к вдове посадника, облаченной в темное платье и черный повой в знак траура. В таком же одеянии были и обе дочери Добролежи, а также ее сестра и племянники. Все они стояли тесной кучкой в изголовье у покойника, взирая на Добрыню с настороженной опаской. Лишь в глазах у Добролежи не было страха, в них была нескрываемая ненависть.

— По христианскому обычаю, после погребения тризну справлять можно, — сказал Добрыня, — токмо у христиан она называется поминальной трапезой.

— Почто не дозволяешь нам погребать мужей наших возле родовых курганов? — сердито бросила Добрыне Чернава, сестра Добролежи.

— Не пристало христиан и язычников хоронить в одном месте, — сдвинув брови, ответил Добрыня. — Про родовые курганы забудьте! Там теперь будет пастбище для скота.

— Дождешься, злыдень, мы и тебя скоро в землю закопаем! — чуть слышно процедил сквозь зубы седобородый, согбенный годами отец Чернавы и Добролежи. Он стоял, тяжело опираясь на посох, чуть в стороне возле полусгоревшего теремного крыльца.

Добрыня сделал вид, что не расслышал эту реплику старого боярина, широким шагом выйдя со двора на Проезжую улицу, ведущую от детинца к мосту через Волхов.

После побоища, учиненного дружиной Добрыни и Путяты на Неревской стороне, новгородский ремесленный люд за три дня окрестился в Волхове весь поголовно. Волей-неволей пришлось креститься и боярам из страха за свое добро и близких. Самые непримиримые враги веры Христовой, такие, как тысяцкий Угоняй, разбежались из Новгорода кто куда.

Угоняева жена, Вышенега, будучи не робкого десятка, продолжала упорствовать, не желая креститься в реке. Обходя своих подруг, многие из которых потеряли мужей и братьев в сече с киевлянами, Вышенега и их подбивала на неподчинение приказу Добрыни.

«Неужто Добрыня и на нас, безоружных жен, меч поднимет? — молвила упрямая Вышенега. — Коль такое все-таки случится, тогда-то новгородцы прозреют и одумаются! Всем тогда станет ясно, что слугам Христовым, таким, как Добрыня, жизни людские словно трава на сенокосе. Всех инакомыслящих христиане готовы вырезать под корень!»

Прознав о том, какие речи ведет Вышенега и что немало вдов и жен боярских, беря с нее пример, отказываются креститься, Добрыня во главе двадцати дружинников без промедления отправился домой к Вышенеге. Дабы унять беспокойство Акима Корсунянина, желавшего предотвратить новое кровопролитие, Добрыня сказал ему, что он справится с боярскими женами, не вынимая меча из ножен.

Поскольку терем тысяцкого сгорел почти дотла, поэтому боярыня Вышенега и ее пятнадцатилетняя дочь были вынуждены ютиться в бане до тех пор, пока их холопы на месте обугленных развалин не выстроят новые хоромы. Угоняевы челядинцы уже трудились на пепелище, оттаскивая в сторону обгорелые бревна и стропила, вывозя на телеге груды золы и мусора. При виде Добрыни, позолоченный островерхий шлем которого и его красный плащ ныне в Новгороде знал каждый, холопы оставили работу и, сняв шапки, склонились в поклоне.

Добрыня спросил у челядинцев, где их госпожа. Кто-то из холопов указал рукой на банный сруб под двускатной тесовой крышей, видневшийся за обгорелыми развалинами конюшни.

— Моется она, что ли? — уточнил Добрыня.

— Боярыне нашей ныне не до мытья, воевода, — проговорил старший из челяди, комкая шапку в руках. — Эта банька теперь ее жилище.

— Что ж, избушка справная, не кособокая, с оконцами и печью, чем не жилье! — ухмыльнулся Добрыня, переглянувшись с Сигвальдом. — На Торговой стороне многие новгородцы так живут и не тужат.

Сигвальд молча усмехнулся, ничего не сказав. До него дошел смысл мрачного юмора Добрыни, в котором сидела неприязнь к новгородским богатеям.

Вышенега встретила Добрыню без робости и какого-либо смятения. Она вышла из бани одетая в длинный летник из узорчатой ткани, с белым повоем на голове, с золотым ожерельем на красивой белой шее. Вышенеге было около сорока лет, это была довольно высокая женщина, с полными бедрами и пышной грудью, с горделиво развернутыми плечами и прямой спиной. Лицом Вышенега была бела и миловидна на загляденье, ее большие светло-голубые очи блестели, как сапфиры, красиво очерченные уста ее были цвета спелой вишни, зубы ее были, как жемчуг. Даже недовольно сдвинутые брови и сердитый взгляд нисколько не убавляли дивной привлекательности в лице Вышенеги.

— Чего притащился, воевода? — с холодной нелюбезностью промолвила Вышенега, глядя на Добрыню и на гридней у него за спиной. — Чего в дверь колотишь? Я тебя в гости не звала!

— Солнце уже высоко, боярыня, — сказал Добрыня. — На Волхове греки вовсю людей в истинную веру обращают, благо дождя сегодня нету. Вот, пришел, чтобы проводить тебя до реки. Собирайся, боярыня! Ну! — В голосе Добрыни прозвучали властные нотки.

— Не нукай, воевода, — гневно отрезала Вышенега. — Чай, я тебе не лошадь! Никуда я не пойду, так и знай. От дедовской веры я отступать не собираюсь!

— Добром не пойдешь, поведем силой, — с угрозой произнес Добрыня, слегка ударив кулаком по столбу, служившему опорой для тесового навеса над входом в баню.

— Не о чем мне с тобой толковать, воевода, — отрезала Вышенега, взявшись за дверную ручку. — Проваливай отсель!

Вышенега дернула ручку на себя, дверь приоткрылась.

В следующий миг Добрыня стремительно рванулся к боярыне, схватил ее за плечи и отшвырнул от двери с такой силой, что та упала прямо на грядку, засаженную морковью. Падая, Вышенега невольно вскрикнула. На ее крик из бани выскочила пятнадцатилетняя дочь Вышенеги, рослая девица с длинной русой косой. Она испуганно ойкнула, очутившись в сильных руках Добрыни.

— Ну-ка, молодцы, хватайте эту упрямую шельму! — приказал Добрыня своим гридням, кивнув на Вышенегу, которая поднялась с примятой густой морковной ботвы вне себя от злости.

Дружинники мигом схватили Вышенегу за руки, не позволив ей сделать и шага.

— Прихватите-ка и эту паву! — Добрыня передал в руки своих воинов и растерявшуюся боярышню.

Вышенега извивалась в руках дружинников, царапалась и пыталась кусаться, она была похожа на разъяренную львицу. Вышенега грозила Добрыне местью своего мужа и сына, которые, по ее словам, вернутся в Новгород, как только соберут войско в Ростове.

— Ну, зачем же им торопиться обратно в Новгород, — усмехнулся Добрыня, приблизившись к Вышенеге, которая, наконец, перестала вырываться из державших ее рук. — Я и сам собираюсь в Ростов. Сыночка твоего я, так и быть, пощажу, но твоему мужу смерти не избежать. — Добрыня похлопал Вышенегу по белой щеке. — Так что можешь примерять на себя вдовьи одежды, красавица.

Услышав такое из уст Добрыни, дочь Вышенеги заплакала навзрыд.

— Не рыдай, Умила! — прикрикнула на нее Вышенега. — Не унижайся перед этими скотами!

Рванувшись вперед, Вышенега плюнула в лицо Добрыне.

— Зря ты это сделала, змеюка! — утираясь рукавом рубахи, угрожающе произнес Добрыня. — Такого я не прощаю никому.

Новгородцы, живущие на Неревской стороне, были поражены открывшимся им зрелищем. По улице Пискупле до поворота на улицу Великую уверенным шагом продвигался Добрыня, помахивая кленовым прутиком. За ним шли его дружинники, которые вели двух босых и обнаженных женщин с растрепанными косами, со связанными за спиной руками. В старшей из этих двух пленниц новгородцы узнали боярыню Вышенегу, в младшей все узнали ее дочь Умилу.

Несмотря на постигший ее позор, Вышенега держалась с завидным спокойствием. Она не краснела и не опускала голову под взглядами многочисленных прохожих, мужчин и женщин, которые невольно останавливались, уступая дорогу Добрыне и его людям, в окружении которых шли к Волхову Вышенега и ее дочь. В отличие от матери, Умила была вся красная от стыда, она сутулилась, стараясь не смотреть по сторонам, а по ее щекам катились слезы.

Там, где улица Проезжая пересекает улицу Пискуплю, возле углового полусгоревшего дома Добрыня столкнулся лицом к лицу с боярыней Добролежей, которая шла куда-то с корзиной в руке.

— И тебя постигнет та же участь, коль добровольно не примешь крещение в реке, — чуть замедлив шаг, бросил Добрыня Добролеже. При этом он указал пальцем на две нагие женские фигуры позади себя.

Потрясенная увиденным, Добролежа скинула с себя плащ и хотела укрыть им рыдающую Умилу, однако вооруженная свита Добрыни грубо отпихнула ее к забору древками дротиков.

Оказавшись на берегу Волхова среди множества других женщин, пришедших сюда принять крещение, боярыня Вышенега наотрез отказалась входить в реку, несмотря на то что ей развязали руки и позволили укутаться покрывалом, поданным кем-то из жен ремесленников. Умила же беспрекословно спустилась в воду, едва с нее сняли путы и дали платье, чтобы прикрыть наготу. Когда Умила вышла из воды, а священник-грек надел ей на шею маленький медный крестик, рассерженная Вышенега призвала гнев языческих богов на голову дочери.

Потеряв терпение, Добрыня схватил Вышенегу за волосы и затащил ее в реку, крикнув Акиму Корсунянину, что он сейчас станет крестным отцом «этой заблудшей ослицы». Вышенега вырывалась изо всех сил, но Добрыня все же окунул ее в воду с головой три раза подряд. Потом Добрыня столь же бесцеремонно выволок Вышенегу на берег, поставив ее на колени перед Акимом Корсунянином. Нахлебавшаяся воды Вышенега давилась кашлем и натужно дышала, с ее волос стекали струи речной воды, намокшее покрывало, облепив тело боярыни, совершенно не скрывало ее наготы.

Аким Корсунянин, произнося свое благословение и надевая на шею Вышенеги медный крестик, старался не смотреть на ее голые белоснежные бедра и обнаженную, тяжело вздымающуюся грудь.

— Ну вот, упрямая ослица, теперь ты — христианка! — торжествующе промолвил Добрыня, подняв продрогшую Вышенегу на ноги и набросив ей на плечи свой красный плащ. — Иди домой, голубушка. И помни, что отныне я твой крестный отец.

К Вышенеге подбежала ее дочь и стала стаскивать с нее мокрое насквозь покрывало, завязанное узлом на левом плече. Умила успокаивала мать, говоря ей, что теперь все позади и их оставят в покое. Вышенега выглядела потерянной и убитой горем, словно только что она увидела смерть всех своих родных и близких.

Случай с боярыней Вышенегой очень скоро стал известен всему Новгороду. Боярские жены и вдовы поспешили принять крещение из боязни оказаться на месте Вышенеги и ее дочери. Все понимали, что Добрыня ныне всевластен в Новгороде и ему лучше не перечить.

* * *

Близ впадения Волхова в обширное холодное озеро Нево стоит град Ладога, основанный в незапамятные времена кривичами, пришедшими сюда от Псковского озера. Словене ильменские, основавшие Новгород, образовали могучий племенной союз, куда вошли и пришедшие сюда пруссы, и издавна здесь жившие чудь и меря, и осевшие в Ладоге кривичи. Когда-то в Ладоге правили князья из рода кривичей, но возвысившийся Новгород прибрал Ладогу к рукам, сместив здешнюю княжескую династию. Ладога стояла в самом начале длинного речного пути из варяг в греки, являясь важным торговым центром. Из озера Нево ведет и другой торговый путь по реке Свирь в Онежское озеро, потом по Онеге-реке до Белого озера и далее по реке Шексне до Волги, которая несет свои воды к теплому Хвалынскому морю. В Ладоге всегда находился посадник из Новгорода с дружиной и мытными старостами, взимавшими торговую пошлину с купцов, идущих на юг от Варяжского моря или, наоборот, державших путь на север от моря Греческого.

В Ладоге держали свои подворья и торговые лавки многие новгородские бояре и купцы. Прежде всего в Ладоге оседали товары из Скандинавии, Дании, Фризии и с острова Готланд.

Добрыне было ведомо, что немало новгородцев ушло в Ладогу, не желая принимать веру Христову. Оставив в Новгороде Путяту, Добрыня с тремя сотнями дружинников устремился на ладьях к озеру Нево. Зная, что Ладога еще со времен Рюрика укреплена бревенчатыми стенами и башнями, Добрыня разделил свой отряд. Две сотни воинов во главе с Сигвальдом подошли к Ладоге на судах по реке, сам же Добрыня с сотней дружинников подкрался к городу со стороны леса. Было раннее утро, поэтому городские ворота были закрыты. Смерды из окрестных деревень стояли перед воротами с возами и лошадьми, желая попасть на городской рынок. Дружина Добрыни тоже до поры затаилась среди деревьев и кустов в ожидании, когда распахнутся дубовые створы ворот.

Наконец, солнце взошло над верхушками могучих сосен и елей, зародился новый день погожего бабьего лета. Ворота Ладоги со скрипом растворились, повозки селян, груженные кладью, длинной вереницей потянулись в просыпающийся деревянный городок, раскинувшийся над широким вольным Волховом.

Стража у ворот была изумлена и ошарашена, увидев перед собой толпу ратников в кольчугах и шлемах, со щитами и копьями в руках. Запыхавшиеся после стремительного бега киевляне со смехом разоружили стражников, заперев их в ближайшей крепостной башне. Напуганные селяне хотели было спасаться бегством, но Добрыня успокоил их, подходя к каждому и говоря, что дела на торгу будут идти сегодня своим чередом, как и в прошлые дни. Заодно местным смердам будет полезно узнать о тех событиях, которые произошли недавно в Киеве, Смоленске и Новгороде, а ныне это же самое случится и в Ладоге.

Расставив своих ратников у городских ворот и башен, Добрыня с полусотней гридней двинулся прямиком на торжище. Несмотря на ранний час, торговая площадь была полна народу. Оказывается, ладожане собрались на вече, чтобы решить, пускать ли к себе дружину киевлян и священников-греков, подошедших к Ладоге на ладьях. Ворота, ведущие к речной пристани, были наглухо заперты. На крепостной стене и у воротной башни маячили вооруженные стражи.

На бревенчатом возвышении, куда в обычные торговые дни выводят рабов на продажу, стоял и разглагольствовал новгородский тысяцкий Угоняй. На нем была желтая парчовая свитка с длинными узкими рукавами и красные яловые сапоги, на узорном поясе висел кинжал в серебряных ножнах. Длинные русые волосы тысяцкого разметались под порывами теплого ветра, но он не обращал на это внимания, увлеченный своей пламенной речью.

— Братья ладожане, взгляните на меня, — молвил Угоняй, протягивая к народу руки в знак мольбы. — Нету у меня теперь ни кола, ни двора — все имение мое огнем спалили киевляне, принявшие веру Христову. Я сам едва спасся от злыдней киевских, которые хотели убить меня за мое нежелание отказаться от богов дедовских. Мне-то удалось спастись, а вот посадника Ходислава христиане мечами посекли и еще многих имовитых новгородцев иже с ним. Ныне сия беда и к вам пожаловала, братья ладожане. Коль поклонитесь вы священникам-ромеям, то станут у вас рождаться дети безрукие и с двумя головами, реки потекут вспять, а небо упадет на землю…

Внезапно из толпы прозвучал громкий раздраженный голос:

— Ну, хватит врать! Неча людей небылицами пугать!

От неожиданности Угоняй замолк, потеряв нить своей мысли. Он шарил глазами по толпе, стараясь увидеть того, кто посмел его прервать столь грубо. В людской толчее образовался узкий проход, по которому к возвышению пробирались три человека в кольчугах и шлемах. Когда передний из этой троицы стал подниматься по ступеням на возвышение, Угоняй побледнел и попятился, а его рука невольно потянулась к кинжалу. Угоняй узнал Добрыню. Узнал он и двоих спутников Добрыни: это были варяги Ульфир и Остен.

— Вот он, главный злодей! — закричал Угоняй, тыча пальцем в Добрыню. — Это по его приказу в Новгороде дома горели и лилась кровь невинных людей! Это Добрыня, главный прихвостень князя Владимира. Братья ладожане, бойтесь его и гоните прочь от себя, иначе умоетесь кровавыми слезами!

Площадь, забитая людьми, заволновалась, как море в непогоду.

Ульфир и Остен, стоящие на ступенях, ведущих на трибуну, на всякий случай взялись за рукояти мечей.

Добрыня с невозмутимым видом снял шлем с головы и поклонился ладожскому вечу. Потом Добрыня повернулся к Угоняю и промолвил:

— В чужом глазу ты и соринку видишь, приятель, а в своем глазу и бревна не замечаешь. Ты обвиняешь меня в излишней жестокости при всем честном народе, но почему-то умалчиваешь о том, что сподвигло меня на эту меру. Ну же, тысяцкий, поведай ладожанам, как ты и посадник Ходислав во главе вооруженной свиты вломились в дом к моему тестю Туровиду. Расскажи людям, чем все закончилось тогда. Где теперь боярин Туровид? Где его супруга и его дочь? Где гости, пришедшие к Туровиду в тот вечер? — Добрыня намеренно сделал долгую паузу, не спуская пристального взгляда с пребывающего в растерянности Угоняя.

Люди на площади притихли, словно все разом онемели. Сотни глаз впились в бледного Угоняя, который то хватался за пояс, то нервно сжимал кулаки, то прикладывал ладонь ко лбу. По лицу тысяцкого пробегали оттенки не то досады, не то сильнейшего волнения.

— Коль у тебя память отшибло, приятель, тогда я расскажу здешнему люду, кто из нас первым через кровь переступил, — продолжил Добрыня, повернувшись спиной к Угоняю и подойдя к краю высокого помоста.

Глаза Угоняя вдруг сверкнули дикой злобой. Он выдернул кинжал из ножен и занес руку, чтобы ударить им Добрыню сзади в шею. Кто-то из толпы крикнул: «Берегись!» Добрыня резко оглянулся и тоже схватился за кинжал у себя на поясе. В следующий миг откуда-то прилетела стрела с белым оперением, вонзившись в глаз Угоняю и пробив его голову навылет. Угоняй вздрогнул и рухнул как подкошенный к ногам Добрыни.

По площади прокатился вздох изумления и какого-то радостного восхищения от столь меткого выстрела. Множество голов повернулось туда, откуда прилетела стрела. Взглянул в ту сторону и Добрыня. Он сразу увидел на крыше одного из домов, окружавших торжище, одинокого лучника в кожаной рубашке и таких же штанах, с длинными растрепанными волосами цвета льна. Это был Буи, сын Торы, которого Добрыня взял в этот поход именно по причине его невероятно меткой стрельбы из лука.

«Говорила мне Тора, возьми с собой Буи, мол, он тебе пригодится, — подумал Добрыня, утирая ладонью холодную испарину со лба. — Так оно и вышло. Впредь всегда буду прислушиваться к советам Торы!»

Когда мертвое тело Угоняя унесли с возвышения, Добрыня принялся уговаривать ладожан не прекословить князю Владимиру и принять веру Христову по своей доброй воле. Добрыня валил вину за пожары и кровопролитие, случившиеся в Новгороде, на посадника Соловья, на тысяцкого Угоняя и на их сторонников.

— Старое солнце погасло, — молвил Добрыня, — теперь на небе восходит новое солнце по имени Христос. Братья ладожане, не будьте затхлым одиноким болотом, но влейтесь сильной свежей струей в лоно истинной веры, которая разливается ныне по Руси!

Ладожане пребывали в смятении и тревоге, вступая в спор друг с другом тут же на площади. Кто-то из ладожан был готов отказаться от старых богов, подчинившись воле князя Владимира. Однако большинство горожан не желали принимать веру Христову, полагая, что дедовские боги им этого не простят.

— Верно мыслите, братья! — вдруг вынырнул из толпы длиннобородый ведун Стоймир в длинном кожухе из собачьих шкур, с палкой в руке. — С богами-пращурами шутить нельзя, ибо ими созданы земля и небо, реки и озера, все птицы, рыбы и твари земные. Братья, коль вы променяете старых богов на Христа, который здесь чужак, то в будущем не ждите милости от богов-хранителей. Не будет вам ни урожая, ни приплода, ни улова — траву жрать придется. Лучше одуматься сейчас, братья, чем горевать после.

Столпившись вокруг волхва, ладожане внимали ему с почтением на лицах, они уже не спорили друг с другом, не упоминали про волю князя Владимира. Одно появление кудесника, ведающего помыслы языческих богов, привело народ в суеверный трепет.

Протолкался к ведуну Стоймиру и Добрыня, спустившись с деревянного помоста. Ульфир и Остен не отставали от Добрыни ни на шаг, прикрывая ему спину. Оба были настороже, как волки, почуявшие свору охотничьих собак.

— А тебя-то каким ветром сюда занесло, старик? — обратился к волхву Добрыня, не скрывая своего недовольства. — Тебе бы на печи лежать, а не мотаться по городам и весям!

— Ты людям глаза закрываешь, а я, наоборот, открываю им очи, — с язвинкой в голосе ответил седовласый Стоймир, глядя на рослого Добрыню снизу вверх. — Ты хочешь навязать русскому люду чужого Бога-Христа, а я убеждаю народ держаться крепко своих богов-пращуров.

— Что могут твои боги, старик? — презрительно бросил Добрыня. — Этих богов люди из дерева вытесали своими руками. Христос же на небесах обретается! Он все может, все видит и ни для кого недосягаем! А когда Христос спустится с небес на землю, то воскреснут все мертвые и наступит царство Божие на земле!

— Коль ты так за веру Христову ратуешь, воевода, почто же тогда Христос не поразил молнией Угоняя, который чуть не зарезал тебя? — с хитрой усмешкой ввернул Стоймир, глядя Добрыне в глаза. — Тебя спасла от смерти стрела твоего гридня, воевода. Вот и получается, что Христос слеп или нету его вовсе!

Люди, внимательно слушавшие разговор между Стоймиром и Добрыней, шумно и одобрительно загалдели, соглашаясь с доводами кудесника.

Ульфир потянул сзади Добрыню за край плаща, шепнув ему на ухо:

— Убираться нам надо, воевода. Стоймир чудеса творить может, ладожане все едино за ним пойдут, а не за нами.

— Не робей, друже, — буркнул в ответ Добрыня. — Все чудеса Стоймира липовые, трюкачество сплошное. Уж я-то знаю!

Продолжая возражать Стоймиру, Добрыня заявил, что Христос спас его от Угоняева кинжала, направив выпущенную из лука стрелу прямо в цель. Лучник выстрелил, увидев опасность, грозящую Добрыне, но такую поразительную точность придала летящей стреле воля всемогущего христианского бога.

— Я могу в присутствии всех ладожан доказать животворящую силу креста, символа страданий Христовых, — сказал Добрыня. — Я встану у креста, привезенного греками из Царьграда, и любой желающий может метнуть в меня дротик или пустить стрелу. Вот увидите, я останусь цел и невредим. После этого ты, ведун, встанешь возле Перуна-идола, а я буду стрелять в тебя из лука. Тогда и узнаем, чей бог могущественнее.

Стоймир согласился участвовать в этом необычном состязании при условии, что Добрыня первым выступит в роли мишени.

Собравшиеся на вече ладожане постановили: если Добрыня уцелеет в этом состязании, то здешний люд добровольно примет крещение, если христианский крест не спасет Добрыню от стрел и копий, тогда киевская дружина уйдет восвояси, а ладожане по-прежнему будут поклоняться языческим богам.

Узнав от Добрыни, что этот чудесный крест находится на одном из судов флотилии, пришедшей сюда из Новгорода, ладожане отворили крепостные ворота, выходившие к реке, впустив в город священников-греков и тридцать киевских дружинников во главе с Сигвальдом.

Состязание было решено проводить на другой день, поскольку день нынешний Добрыне, по его словам, предстояло провести в молитвах ко Всевышнему. Удалившись на свою ладью, Добрыня никому не показывался на глаза. В палатку, установленную на корме насада, заглядывал ненадолго лишь Сигвальд. О чем он говорил с Добрыней, Сигвальд никому не проболтался.

Отправляясь с судна на берег с мешком на плече, Сигвальд с таинственным видом подмигнул кормчему Светозару.

Тот с усмешкой обронил, кивнув на тяжелый мешок:

— Не иначе, Добрыня собрал все имеющееся у него серебро на подкуп ведуна Стоймира. Стоит ли овчинка выделки, а?

— Завтра увидим, друже, — ответил Сигвальд, спускаясь по дощатым сходням на причал.

* * *

Посмотреть на волшебную силу христианской святыни собрались почти все жители Ладоги: мужчины, женщины и дети. Большой бронзовый крест с фигурой распятого на нем Христа был установлен возле бревенчатой стены терема здешнего посадника. Поскольку двор не мог вместить всех желающих посмотреть на чудо, поэтому посадник распорядился снести часть тына, ограждавшего дворовые постройки от проезжей части улицы. Теперь люди могли видеть бронзовый крест высотой с человеческий рост не только со двора и с дороги, но и из окон соседних домов, а также с заборов и деревьев.

Добрыня пришел на двор посадника без оружия, одетый в льняные порты и льняную белую рубаху с красным оплечьем. На ногах у него были красные сапоги. Перед тем как встать к кресту, Добрыня снял с головы высокую парчовую шапку и скинул с плеч красный плащ-корзно. Сопровождавшие Добрыню киевские дружинники и священники-греки отошли к высокому теремному крыльцу, на котором теснились слуги и домочадцы посадника. Сам посадник сидел на скамье возле бревенчатой стены амбара рядом с имовитыми горожанами и здешними старейшинами.

С рассвета хмурое, затянутое тучами небо грозило разразиться дождем, но едва Добрыня подошел к бронзовому распятию и прижался к нему широкой спиной, как вдруг радостные солнечные лучи прорвались сквозь облачную завесу, озарив горячим сиянием двор и улицу, где собралась несметная толпа.

— Кто желает пустить в меня стрелу иль кинуть копье — выходи! — улыбаясь, воскликнул Добрыня, обращаясь к ладожанам.

В тридцати шагах от Добрыни на утрамбованной площадке двора были разложены дротики, топоры, луки и колчаны со стрелами.

Никто из ладожан не сдвинулся с места, всем хотелось увидеть чудо, но мало кто из собравшихся в это чудо верил. Рисковать своей головой никто не хотел, видя рядом вооруженных киевлян, которые вряд ли пощадят того, кто сразит Добрыню копьем или стрелой.

— Смелее, люди добрые! — еще громче выкрикнул Добрыня. — Наступил момент истины! Надо же узнать, чей бог сильнее. На мне нет ни брони, ни кольчуги. Моя защита токмо этот крест и моя вера в Христа!

Толпа заволновалась, послышались перешептывания, кто-то, смеясь, пытался вытолкнуть вперед полуслепого старца. «Пусти-ка стрелку в добра-молодца, дедуня. Ты свое уже отжил, тебе бояться нечего!»

Добрыня крикнул третий раз, призывая ладожан испытать его на неуязвимость.

И тут из людской толчеи выскочил ведун Стоймир, который проворно зашагал к разложенному посреди двора оружию, опираясь на палку. Стоймир был в безрукавке из собачьих шкур, накинутой поверх длинной белой рубахи, его длинные седые космы были стянуты на лбу узкой повязкой из лыка. Остановившись возле дротиков, луков и топоров, Стоймир посмотрел на Добрыню долгим взглядом.

В этой паузе было что-то зловещее; толпа за спиной у волхва затихла.

— Не страшно ли тебе, воевода? — бросил Добрыне Стоймир. — Не совершаешь ли ты сейчас опрометчивую ошибку?

— А ты возьми копье и запусти в меня, старик, — спокойно произнес Добрыня, расправив плечи и уперев руки в бока. — Тогда все станет ясно.

Стоймир чуть наклонился, разглядывая дротики, луки и колчаны со стрелами у своих ног, словно ища во всем этом какой-то подвох. Поразительное спокойствие Добрыни слегка обескураживало ведуна. Стоймир помедлил, затем перехватил поудобнее свою толстую палку, размахнулся и с силой запустил ею в Добрыню. Описав в воздухе дугу, палка угодила Добрыне прямо в лоб, на котором мигом вспухла кровавая ссадина. Добрыня поморщился от боли, прикоснувшись пальцами к своему рассеченному лбу. По его лицу было видно, что он не ожидал от старца-волхва столь сильного броска.

Среди многочисленных зрителей поднялся шум, в котором явственно слышались реплики разочарования, язвительные замечания и смех.

— О-хо-хо! — затрясся от смеха Стоймир. — Эй, Добрыня, ты поставил на кон свою жизнь, не ведая, что в этом позолоченном кресте нет никакой магической силы! — Стоймир поднял с земли топор. — Уж не обессудь, Добрыня. Уговор есть уговор.

Прицелившись, Стоймир с коротким выдохом швырнул топор прямо в голову Добрыне. Не долетая полсажени до лба Добрыни, топор неожиданно взмыл вверх и прилип к деревянной стене терема под средним из трех небольших окон на уровне второго яруса. Добрыня хоть и заметно побледнел, но продолжал стоять, выпрямившись во весь рост.

Толпа изумленно ахнула. Такого здесь еще не видали!

Стоймир от удивления открыл рот.

— Что ты замер, старик! — крикнул ему Добрыня. — Стреляй же в меня из лука!

Стоймир поднял с земли два дротика. Он старательно примерялся перед каждым броском, но все же оба копья каким-то непостижимым образом изменили траекторию полета, вонзившись в стену терема под тем же окном.

Ругаясь сквозь зубы, Стоймир принялся пускать стрелы в Добрыню, который стоял у креста, не двигаясь и не пытаясь уклониться. Все выпущенные стрелы, взмывая вверх над головой Добрыни, втыкались в то же место на теремной стене, куда ранее прилетели топор и два дротика. Совершенно сбитый с толку Стоймир в сердцах швырнул лук наземь.

Теперь уже и среди ладожан нашлись желающие пострелять в Добрыню, в основном это были юноши и подростки, для которых все непонятное и диковинное было чрезвычайно притягательно. Молодость всегда стремится не просто увидеть чудо, но и дотронуться до него руками. Вскоре все стрелы были выпущены, не осталось ни топоров, ни копий. Стена посадничьего терема оказалась утыкана дротиками и стрелами, облеплена прилипшими к ней топорами. Добрыня отошел от бронзового распятия живой и невредимый.

Священники-греки, также наблюдавшие за всем этим, с благоговением на лицах взяли бронзовый крест и с пением псалмов понесли его на ладью Добрыни.

Теперь настал черед ведуна Стоймира пройти испытание на неуязвимость, уповая на защиту древних языческих идолов. Ладожане валом повалили на капище в центре города, где стояли вкопанные в землю деревянные кумиры богов-покровителей.

Стоймир заметно волновался, встав возле дубовой статуи Перуна с выпученными глазами, с серебряными усами и с каменной палицей в правой руке.

Огромная толпа горожан обступила капище широким полукругом, люди теснились друг к другу, вытягивая шею и заглядывая через плечи впереди стоящих. Шустрые подростки взобрались на столетние дубы, окружавшие это священное место.

Никто из горожан не осмелился первым метнуть копье или топор в человека, который отдал себя под защиту древних славянских богов. Ведуна Стоймира здесь никто не знал, но все относились к нему с почтением, видя его возраст и навыки во врачевании и волховании.

Увидев, что к воткнутым в землю копьям приблизился Добрыня, Стоймир зашевелил губами, беззвучно шепча молитвы-обереги. Его отведенные назад руки судорожно вцепились в деревянную потемневшую от времени и дождей статую Перуна.

Добрыня уверенным движением подхватил один из дротиков, подняв его над своим правым плечом. Пущенное с огромной силой короткое копье угодило Стоймиру прямо в сердце, пригвоздив его к дубовому идолу. Ведун умер мгновенно, так и не произнеся до конца последнюю в своей долгой жизни молитву.

— Теперь-то вам ясно, что по-настоящему всемогущ Христос, а не эти деревянные истуканы! — обратился к погруженным в тягостное молчание ладожанам Добрыня, указав небрежным жестом в сторону идолов, укрытых густой тенью дубравы.

В этот же день, несмотря на моросящий мелкий дождь, все жители Ладоги вышли на берег Волхова, чтобы принять крещение в его темно-бирюзовых водах. По приказу Добрыни идолы языческих богов были сожжены прямо на капище. На этом пепелище был заложен христианский храм во славу Богородицы и чуда, явленного здесь животворящим крестом Господним.

Глава семнадцатая

Развенчание чуда

Ладожане выдали Добрыне всех новгородцев, которые прибыли к ним вместе с тысяцким Угоняем в надежде собрать здесь войско для того, чтобы выбить из Новгорода киевскую дружину. Смерть Угоняя и отречение ладожан от старых славянских богов произвели на новгородцев-язычников удручающее впечатление. Кое-кто из них принял крещение вместе с ладожанами, желая замириться с Добрыней. Все остальные тоже волей-неволей надели крест на шею, вернувшись домой и узнав, что все их родные и соседи приняли веру Христову.

Сына тысяцкого Угоняя Добрыня сам привел и сдал на руки его матери. Зная властный нрав боярыни Вышенеги, Добрыня велел ей держать в узде свое строптивое чадо, не допустить того, чтобы ее сын-наследник зашел слишком далеко, мстя за своего отца, и поплатился за это головой.

— Пусть лучше будет худой мир среди новгородцев, чем добрая ссора, — сказал Добрыня, беседуя с Вышенегой с глазу на глаз. — Мертвых надо оплакать, а обиды забыть. Коль развязать руки кровной мести, то Новгород обезлюдеет через год-другой.

— Легко сказать, забыть обиды, воевода, — промолвила Вышенега, и в глазах у нее стояла горькая укоризна. — Твои гридни провели меня и Умилу голыми через всю Неревскую сторону. Полгорода видело наш позор. Умила с загородного подворья носа не кажет, никого видеть не хочет. Как ей теперь невеститься после такого стыда?

Добрыня тяжело вздохнул, сознавая свою вину. Он заверил Вышенегу в своей готовности подыскать для ее дочери достойного жениха.

— Умила хороша лицом и телом, нравом покладиста, — проговорил Добрыня. — Думаю, не засидится она в девках. Где бы она ни пряталась, сваты ее все равно отыщут.

— А я полагаю, воевода, что если судить по совести, то именно ты должен засылать сватов к моей дочери, — глядя в глаза Добрыне, вдруг заявила Вышенега. — Ты виновник ее позора, вот и искупи свою вину, взяв Умилу в жены. Ты же ныне вдовец. Заодно таким своим поступком ты подашь новгородцам пример христианского примирения и всепрощения.

Добрыня на несколько мгновений онемел от растерянности, затем он обронил, смущенно прокашлявшись в кулак:

— Мне ведь уже больше сорока лет, боярыня. А твоей дочери всего-то шестнадцать годков. Пара ли мы с ней, посуди сама.

— Моя мать тоже в шестнадцать лет выходила замуж за моего отца, который был старше ее на двадцать пять лет, — сказала Вышенега, чуть пожав плечами. — И ничего — прожили они счастливо всю жизнь, шестерых детей вырастили.

— Ладно, боярыня, — вздохнул Добрыня, — завтра я к Ростову выступаю. У тебя есть время хорошенько все обдумать. Как вернусь я из Ростова, зашлю сватов к твоей дочери. — Добрыня взглянул на свою собеседницу. — Ежели ты к тому времени ей жениха помоложе не сыщешь.

— Повтори это при свидетелях, воевода, — промолвила Вышенега. — Вдруг ты откажешься от своих слов, вернувшись из Ростова.

Поднявшись со стула, Добрыня вышел из светлицы, спустился по ступеням в трапезную, где в это время обедали его гридни. Он вернулся в комнату, где его ожидала Вышенега, в сопровождении Сигвальда и Ульфира. В присутствии двух этих дружинников Добрыня заверил Вышенегу, что он имеет намерение посвататься к ее дочери по возвращении из Ростова.

Хмурое лицо Вышенеги просветлело, суровая морщинка исчезла меж ее изогнутых бровей, а на ее красивых устах промелькнула миролюбивая улыбка. Прощаясь с Добрыней, Вышенега дружески протянула ему свою холеную белую руку.

Подойдя к окну, Добрыня видел сверху, как Вышенега спустилась по крыльцу и пересекла двор. Расшитая золотыми нитками тяжелая парчовая мантия, облегая статную фигуру Вышенеги, искрилась и сверкала на солнце, словно осыпанная золотой пылью. Белое покрывало, закрепленное на голове боярыни серебряной диадемой с височными подвесками, слегка колыхалось на ветру. Добрыня вдруг поймал себя на мысли, что он охотнее взял бы в жены саму Вышенегу, чем ее дочь.

Одолеваемый самыми противоречивыми мыслями, Добрыня отошел от окна и обнаружил, что оба гридня по-прежнему стоят посреди светлицы, переглядываясь друг с другом.

Добрыня насторожился. Он уже достаточно хорошо знал своих дружинников, мог по их глазам, по выражению лица определить, о чем они хотят его просить или какую проделку собираются затеять.

— Ну, чего вам, соколики? — проговорил Добрыня. — Чего переглядываетесь?

— Прости меня, воевода, — выдавил из себя Сигвальд, неловко переминаясь с ноги на ногу. — Позавчера, будучи во хмелю, я сболтнул Ульфиру лишнее, хотя ты велел мне держать язык за зубами. Я сказал Ульфиру, что никакого чуда в Ладоге не было, что это была обычная хитрость с твоей стороны. Своей неуязвимостью ты был обязан не бронзовому кресту, а тому куску горной породы, к которому притягиваются все железные предметы. Мешок с этим тяжелым каменным обломком был положен мной на втором ярусе терема у открытого окна, под которым был установлен крест. Я сделал это по твоему приказу. А Ульфир мне не верит, он утверждает, что камней, притягивающих железо, не бывает. — Сигвальд виновато взглянул на Добрыню и вновь опустил глаза. — Прости, воевода. Пусть Ульфир услышит об этом из твоих уст, дабы он не считал меня лжецом.

Добрыня подавил раздраженный вздох. Ему было ведомо, как болезненно воспринимают варяги любые обвинения во лжи. Для выходцев из Скандинавии трусость и ложь считаются самыми тяжкими пороками.

Ценя Сигвальда за его преданную службу, Добрыня пошел ему навстречу. Он усадил обоих варягов на скамью, сам сел рядом с ними. В доверительной беседе Добрыня поведал Ульфиру, как лет десять тому назад чудской князек Пуркеш подарил ему странный каменный обломок, к которому липнут любые железные вещи. Кинжал, положенный в десяти шагах от этого камня, начинает ползти по земле, как живой, стремясь прилипнуть к нему. Пуркеш раздобыл этот камень, обладающий силой притяжения, за рекой Сухоной на землях Югры. Там, по его словам, есть целая гора из такой породы. Ни расплющить, ни расплавить этот кусок странной горной руды чудским кузнецам оказалось не под силу. Поэтому Пуркеш уступил камень-магнит Добрыне, полагая, что хитроумные новгородцы найдут ему применение.

— Вот я и использовал подарок Пуркеша, желая склонить ладожан к принятию христианства, — заметил в заключение Добрыня. — Зачем применять силу там, где вполне можно обойтись хитростью.

Ульфир понимающе покивал, внимательно выслушав Добрыню. Он подумал и спросил:

— Воевода, как-то ты сказал мне, что Стоймир вовсе не кудесник, а хитрый шарлатан. Как это понимать? Ведь я своими глазами видел, как Стоймир превращается в невидимку. Это видел и князь Владимир, и многие бояре из его свиты.

Добрыня принялся терпеливо рассказывать Ульфиру о том, как в княжение Святослава Игоревича в Киеве побывал персидский маг, творивший такие невиданные фокусы, которые вполне можно было принять за волшебство. У этого мага предметы исчезали прямо в руках, он мог сам стать невидимым. Этот перс с глазами, как спелые маслины, распиливал пополам людей и собак, а потом соединял распиленные половинки воедино. Он мог глотать ножи и изрыгать изо рта огонь.

— Так вот, Стоймир был помощником у этого персидского чародея, — сказал Добрыня. — Стоймиру был ведом персидский язык, ведь он три года пробыл в рабстве где-то в Персии. Сбежав из неволи, Стоймир вернулся на Русь и занялся волхованием. Он любил поражать простодушных смердов всякими трюками вроде превращения в невидимку. Стоймир пользовался уважением даже среди языческих жрецов, которые не могли распознать в его чудесах хитроумное трюкачество. Я использовал Стоймира, когда князю Владимиру захотелось поразить христианских проповедников удивительной способностью языческих волхвов тоже творить чудеса.

— Стало быть, вера христиан тоже основана на обмане, — с нескрываемым разочарованием произнес Ульфир, — как и языческие обряды волхвов.

— Ни вы, ни я не читали священных книг христиан, — промолвил Добрыня. — Мы еще мало общались с истинными христианами, поэтому нам трудно судить, что истинно, а что ложно в вере Христовой. Светоч новой веры только-только восходит над Русью.

Глава восемнадцатая

Град Ростов

В конце сентября киевская дружина во главе с Добрыней и Путятой лесными дорогами добралась до Ростова, расположенного на северо-западном берегу озера Неро. Здешний князь Бремислав получил смертельную рану в сече с воинственными вятичами, скончавшись накануне вступления Добрыни и Путяты в Ростов.

Княгиня Благомила была вынуждена взять власть в Ростове в свои руки, поскольку ее старшему сыну было всего десять лет.

Прибежавший из Новгорода боярин Щерб посеял тревогу и раздоры среди ростовской знати. Щерб намеренно распускал слух о том, что киевляне всем, кто не желает креститься, рубят голову с плеч. Со слов Щерба выходило, что Добрыня и Путята вырезали пол-Новгорода. Ростовские имовитые мужи спорили до хрипоты, страшась войны с Киевом и в то же время не желая отказываться от своих славянских богов. В разгар этих споров киевляне объявились в Ростове.

Сторонники язычества, подталкиваемые Щербом, вооружились все поголовно и встали стеной возле княжеского терема. Видя, что ростовская дружина многочисленнее киевлян, осмелевший Щерб вызвал Добрыню на переговоры.

В тесноте узких городских улиц двум дружинам было непросто развернуться в боевой порядок.

Выйдя из рядов ростовских ратников, Щерб встал на перекрестке двух улиц, пряча руки под широким плащом. Со стороны было видно, что у него нет ни меча, ни копья.

Добрыня без опаски приблизился к Щербу, оставив свое оружие в руках отроков-слуг.

— Так вот куда тебя занесла нелегкая, боярин, — проговорил Добрыня. — Теперь ты мутишь воду в Ростове!

— Это ты всюду воду мутишь, злыдень! — вскипел Щерб. — Это от тебя всем одни беды! Зачем в Ростов притащился, пес? Мало тебе крови, пролитой в Новгороде?

— Я по твоему следу иду, боярин, — угрожающе произнес Добрыня. — На тебе кровь моего тестя. А еще говорят, что ты над моей мертвой женой надругался. Придется тебе расплатиться за это сполна, негодяй!

Щерб рассмеялся, оскалив редкие зубы и сузив заплывшие жиром глаза. Он шагнул к Добрыне, делая вид, будто хочет сказать ему нечто важное, а сам выхватил из-под плаща кинжал. Как ни проворен был Щерб, но Добрыня оказался проворнее. Перехватив руку Щерба, Добрыня вырвал у него острый клинок. Щерб испуганно отпрянул прочь, но споткнулся и едва не упал. Добрыня настиг Щерба и одним взмахом кинжала вспорол ему горло. Захлебываясь кровью, Щерб бросился бежать. Не добегая нескольких шагов до застывшей в боевом строю ростовской дружины, Щерб рухнул на землю и испустил дух.

Добрыня сел на коня и, подъехав почти вплотную к ростовским ратникам, громко промолвил:

— По воле князя Владимира я пришел сюда, чтобы низвергнуть языческих идолов. Кто из вас не подчинится воле князя Владимира и не наденет крест на шею, с теми я поступлю, как с врагами.

Среди ростовских ратников было немало храбрецов, которых не испугали угрозы Добрыни. Ростовцы осыпали киевлян стрелами — это стало сигналом к началу сражения.

Не имея возможности сойтись стенка на стенку, две рати сгрудились в тесноте улиц и переулков, налегая склоненными копьями на вражеские щиты. Из-за скученности воины не могли ни замахнуться топором, ни вынуть меч из ножен. Киевляне и ростовцы яростно дышали в лицо друг другу, то наступая вперед, то подаваясь назад. Если между ними и вспыхивали ожесточенные схватки на мечах, то где-нибудь во дворах между теремами, куда просачивались маленькими группами те и другие. Эта беспорядочная битва, более похожая на топтание на одном месте сцепившихся тут и там боевых колонн, завершилась ничем, едва опустилась ночная мгла.

Путята предложил было Добрыне поджечь несколько теремов, чтобы тем самым заставить местных жителей сложить оружие. Однако Добрыня не одобрил эту затею.

— Это тебе не Новгород, раскинувшийся по обоим берегам широкого Волхова, — сказал он Путяте. — Коль в Ростове вспыхнет большой пожар, воду на его тушение придется носить из озера Неро, а это путь не близкий. К тому же дома в Ростове стоят слишком скученно, тут вмиг может выгореть весь город.

Утром княгиня Благомила повелела своим самым непримиримым боярам смириться с волей князя Владимира или уйти из Ростова. Поскольку многие имовитые советники и почти весь простой люд были на стороне Благомилы, ярым противникам христиан пришлось подчиниться приказу княгини. Лишь несколько бояр, забрав свои семьи и челядь, ушли в Сарское городище, затерянное в лесах. В том глухом краю язычники еще долго поклонялись древним богам-прародителям.

Едва жители Ростова двинулись к озеру Неро, чтобы креститься в его водах, как зарядил сильный дождь. Люди стали спешно расходиться по домам, видя в этом проявление гнева языческих богов. Никто не слушал уговоров Добрыни, не внимал увещеваниям священников-греков.

Тогда Путята поставил свою дружину заслоном на пути у торопившихся домой ростовцев. Киевляне погнали людей обратно к озеру, сталкивая в воду бояр и купцов вперемежку с простолюдинами. Наиболее рьяные из киевлян загоняли испуганных женщин и детей в воду щитами и древками копий, а на мужчин напирали, поднимая на дыбы своих коней.

И все же в первый день священникам удалось окрестить меньше половины жителей Ростова. В последующие дни на берег озера Неро из-за непогоды приходили лишь немногие из горожан.

В княжеском детинце была спешно возведена бревенчатая церковь, где местному иерею предстояло продолжить обращение здешнего люда в веру Христову.

Добрыня и Путята покинули Ростов в начале октября, спеша привести свою дружину в Новгород до первого снега.

Остановив коня на лесистой возвышенности в ожидании, когда повозки обоза перевалят через холмистую гряду, Добрыня вгляделся в далекое темное скопище деревянных теремов и домишек, окруженных земляным валом и бревенчатой стеной. Издали Ростов казался жалкой деревушкой, притулившейся на низком берегу озера Неро, отливающего голубой лазурью. Зоркие глаза Добрыни различили княжеский терем в самом центре Ростова и рядом с ним — маковку церкви, крытую чешуйчатым тесом и увенчанную крестом. Если бы не обитый медью крест, то купол церкви был бы совсем не заметен на фоне теремных башенок с верхушками в виде луковиц.

«Вельми обширна Русь, — подумал Добрыня, — язычество прочно вросло корнями на ее просторах. Не легко и не враз утвердится вера Христова среди нашего народа, падкого на безрассудство. Может, не одно поколение сменится, прежде чем на Руси христианство вытеснит остатки язычества. Долог будет сей путь, и тяжка будет ноша сия. Кто-то из подвижников христианства заплатит дорогую цену за свою борьбу с язычеством, а кто-то уже заплатил…»

У Добрыни заныло сердце, едва он вспомнил о Мечиславе и о ее родителях, принявших смерть от рук бояр-язычников.

Content

Виктор Поротников
Кровавое Крещение «огнем и мечом»

Часть первая

Глава первая Между лисой и волком

Глава вторая Мать и дочь

Глава третья Бужане

Глава четвертая Князь Мешко

Глава пятая Вифиль, сын Глена

Глава шестая Немецкая невеста

Глава седьмая Сеча при Влоцлавеке

Глава восьмая Малгоржата

Глава девятая Ромейский посол

Глава десятая Откровенный разговор

Глава одиннадцатая Торд Хриповатый

Глава двенадцатая Вятичи

Глава тринадцатая Радогощь

Глава четырнадцатая Дед-ведун

Часть вторая

Глава первая Мечислава

Глава вторая Встреча в лесу

Глава третья Сеча у Ярилиной горы

Глава четвертая Божий суд

Глава пятая Разлетелись черепки

Глава шестая Великий замысел

Глава седьмая Кровь и слезы

Глава восьмая Тмутараканское гнездо

Глава девятая Сеча на реке Искыр

Глава десятая Сеча на Почайне-реке

Глава одиннадцатая Послание Василевса

Глава двенадцатая Поход на Корсунь

Глава тринадцатая Низвержение идолов

Глава четырнадцатая Аким Корсунянин

Глава пятнадцатая Огнем и мечом

Глава шестнадцатая Крест против идолов

Глава семнадцатая Развенчание чуда

Глава восемнадцатая Град Ростов