Павлищева Наталья Павловна

Дмитрий Донской

Наталья Павлищева

Дмитрий Донской. Куликово поле

Предисловие

Историческая справка

Князь Дмитрий Иванович Донской , 12.10.1350–19.05.1389 г. — победитель Мамая в Куликовской битве на поле при впадении р. Непрядвы в Дон 8 сентября 1380 года, за что и получил прозвище Донской .

Праправнук Александра Невского, внук Ивана Даниловича Калиты, стал князем в возрасте девяти лет после смерти сначала дяди Симеона Гордого, а потом отца Ивана Красного. Великокняжеский ярлык получил в одиннадцать. Первые годы за него правили митрополит Алексий и московские бояре.

Все годы правления боролся за объединение русских княжеств под властью Москвы, в первую очередь с Тверским и Суздальско-Нижегородским князьями. При Дмитрии Донском Русь практически перешла от оборонительной к наступательной войне с ордынскими ханами. Знаменательными стали победа над ордынским войском под предводительством Бегича и особенно разгром войска Мамая на Куликовом поле. Но через два года после Куликовской битвы Москва снова была сожжена ханом Тохтамышем, и дань Орде пришлось платить еще долго. Только правнук Дмитрия Донского Иван III Васильевич смог разорвать зависимость от Орды (хотя сама Орда уже давно распалась на множество отдельных улусов).

Дмитрий Донской был женат на суздальской княжне Евдокии Дмитриевне , от которой имел восемь сыновей и четырех дочерей. Евдокия Дмитриевна пережила мужа на восемнадцать лет и была регентшей при своем взрослеющем сыне. Незадолго до смерти приняла постриг под именем Ефросиньи. Это святая Ефросинья Московская — покровительница Москвы, признанная Женским лицом столицы.

Сын Василий I Дмитриевич стал следующим Великим князем Руси. В тот период великим князем именовался каждый князь независимого княжества, например Тверского, Рязанского, Суздальско-Нижегородского, но только обладание ярлыком на Владимирское княжение позволяло зваться Великим князем Всея Руси. Именно за него бились между собой князья, оставаясь при том великими князьями своих княжеств.

При Дмитрии Донском произошла смена наследования власти, она впервые перешла не к старшему в роду, например брату умершего, а к сыну правителя (по духовному завещанию великого князя Дмитрия Ивановича власть получил не его двоюродный брат Владимир Андреевич, а сын Василий). Это положение еще не раз после оспаривалось, но в принципе осталось неизменным, пресекая кровавые свары за власть между родственниками.

Главная заслуга перед потомками — победа на Куликовом поле в битве с ордынским темником Мамаем, когда отстаивалась сама возможность существования Руси. За эту победу князь Дмитрий Иванович получил народное прозвище Донской, а его брат Владимир Андреевич — Храбрый. Стратегия и тактика ведения битвы достойна изучения потомками, русские победили не числом, а умением, в первую очередь умением своих полководцев.

Для нас Дмитрий Иванович прежде всего победитель Мамая, хотя он много сделал для развития своего Московского княжества — населял пустующие земли новыми людьми, строя для них за государственный счет целые деревни, создавал артели мастеровых, возвел первый каменный Кремль… Позже праправнук Донского Иван III перестроил его, значительно увеличив.

Прожил князь Дмитрий Иванович Донской совсем немного, умер на 39-м году, но в памяти народной остался навеки как защитник Руси. И место ему рядом с князем Александром Невским.

Князь стоял, подняв голову вверх и к чему-то прислушиваясь. Воевода тоже замер. Высоко в небе курлыкали журавли, видно летел клин, птицы слетывались перед дальней дорогой.

— Пора, княже… — Боброк точно извинялся, что помешал Дмитрию слушать далекий птичий зов, а потому добавил: — Чуть погодя туман рассеется, как бы ордынцам на глаза не попасть раньше времени…

Дмитрий Иванович коротко кивнул, все так же глядя вверх:

— Пора… Рано полетели, видно, зима крепкая будет.

Они споро зашагали вдоль русского стана, проверяя, все ли в порядке. Весь день и потом еще ночь русские полки переправлялись через Дон и скрытно вставали на заранее оговоренные места в поле. Удалось, помог тот же туман. Что увидят они, когда пелена над Непрядвой рассеется? Там ли ордынцы, стоят ли? Разведка доносила, что неподалеку, но Мамай хитер, мог и обманные тумены выставить…

Тревожно, ох, тревожно на сердце у великого князя Дмитрия Ивановича. Все поставлено на кон, проиграть нельзя. Поражение в этой битве — это поражение всей Руси и на веки вечные! Впереди Мамай, позади Ягайло, сбоку, затаившись, сидит Олег Рязанский. Если татары побьют нынче русских, то Русь растащат каждый себе: Ягайло оторвет все, что Литве ближе, Олег — что к Рязани, а Мамай изничтожит остальных. Ему в Большую Орду хода нет, потому будет свою ставку на Руси делать…

Так тяжело, как сейчас, пожалуй, никогда не было. Даже при Батые и Неврюе ордынцы ходили набегами, а ныне зубами рвать землю Русскую начнут. Нельзя Дмитрию Ивановичу со своими русичами проиграть, никак нельзя…

Далеко на востоке поднималось солнце, пытаясь пробиться сквозь плотную пелену тумана. Занимался новый день — 8 сентября 1380 года, день Рождества Пресвятой Богородицы, день Куликовской битвы…

Беда на земле Русской

И вовсе не хотелось звенигородскому князю Ивану Ивановичу, среднему сыну Ивана Калиты, становиться великим князем! Ему и своего Звенигородского удела достаточно. Это братья Симеон да Андрей к власти рвутся, а Ивану домашних радостей хватает, жены любимой княгини Александры с сыночком Димитрием. Пусть Звенигородский удел невелик, что с того?

Московское княжество богатеет год за годом, хотя Орде платит большущую дань. Отца звенигородского князя Калитой не зря прозвали, скопидом был, каких редко встретишь, все к себе греб. Нагреб столько, что и Орде хватало, и дома оставалось.

Симеон за отцом тоже крепко Москву держит. Только братья часто спорят про дань. Младший Андрей старшего брата Симеона поддерживает, мол, лучше ордынцам великую дань отправлять, да при том самим жить спокойно, чем воевать с ними всякий год. А Ивану не по нутру Сарай дарами засыпать.

Иван Иванович тряхнул головой, освобождаясь от тяжелых мыслей. Пусть себе старший брат думает, он великий князь, ему и решать. Сам-то Иван Красный, будь его воля, пооблегчил бы ярмо для русичей. Симеон, не зря Гордым прозван, раз услышав такое, только фыркнул, как рассерженный кот:

— Вот то-то и оно, что бодливой корове бог рогов не дает! Умный больно. Дань облегчишь, чем Орде платить станешь?!

Но сейчас князя Ивана заботило другое — на Руси появилась-таки черная смерть. Эту страшную заразу все прошлые годы опасливо ждали из-за Волги, когда стали приходить пугающие вести от Орды. Но Бог миловал, погуляла зараза по границам Руси, а не тронула. В Орде немало народа полегло, потом с купцами к фрязам и их соседям перебралась, но русские земли миновала вроде… Уже успокоились, а язва с другой стороны явилась, откуда и не ждали — ганзейские купцы из-за моря принесли! Обошла-таки проклятая вокруг и Новгородом подобралась!

Черная смерть косит всех без разбору, ей все равно — князь или смерд. Люди начинают кровью кашлять, черным огнем и сгорают, нет от него спасения. Да так косит проклятая, что города пустыми остаются. Живые не успевают не то что отпеть, просто хоронить мертвых! Не по-людски, не по-христиански, но роют скудельницы близь храмов и складывают трупы рядками, на большее сил не хватает. На десяток почивших едва одного живого сыщешь. В Белозерске, слышно, ни души не осталось, в Глухове тоже… в Смоленске пятеро живых тихо притворили ворота мертвого города и ушли куда глаза глядят.

Седмицу назад князь сам слышал пересказ, как человек сгорает от проклятой. Из Торжка приехала невестка ближнего боярина Фомы, смотрела остановившимся взглядом, точно порченая, трясущимися губами рассказывала, как у нее вся семья братова померла, едва сама успела бежать и детишек увезти. Боярин ругал глупую, что не вовремя детей к своим отцу с матерью прощаться возила. Верно ругал, их уже в живых не застала, и брата толком схоронить не сумела, вместе с другими в скудельнице зарыли, и сама едва не сгинула. Ее ближняя девка померла, до Москвы не доехав.

Слушая, вздыхали все: сколь же виновны русские пред Господом, что за грехи погибель не только старым, но и малым шлет! Страшную смерть. Сказывала Маланья, что мутить человека начинает, потом вдруг кашлем кровавым заходится, черными пятнами, точно меченый, покрывается и сгорает за три дня. Этот кашель кровавый и пятна и есть приговор, кто кровью захлебнулся — уже не выберется.

Во Пскове, который первым проклятье Господне на себе испытал, богатые по городу ходили, не то что милостыню, все свое добро раздавали, но не брал никто. Не хотели люди свои грехи множить, другого человека спасая. Кто мог, бежали куда глаза глядят, но не всем удалось и бежав выжить. Зато разнесли сначала по округе, потом и дальше беду неминучую.

В марте и в Звенигород принесли тяжелую весть, что в московский княжий дворец добрался мор, слег старший брат великий князь Симеон, плох очень! А митрополит Феогност уже помер! Иван Иванович с княгиней Александрой всю ночь стояли службу, за здравие великого князя и его семьи молились, а поутру звенигородский князь собрался ехать. Александра боялась за мужа, очень боялась, едет ведь хотя и к братьям, но больным, как бы самому не заразиться… Боялась, но молчала, негоже среднему брату не повидать старшего. А мор?.. Все в божьей воле, кому суждено помереть, тот не выживет.

У великого князя Симеона счастье в дому и раньше не всякий день бывало. Он женился уж в третий раз, первая женка Ольгердова дочка Августа померла, вторая оказалась пустой, но и у третьей Марии Тверской, обвенчать с которой едва-едва уговорил митрополита, что ни дите, то не жилец. До года не дотягивали или вовсе рождались мертвыми. Потому, когда целый год прожил Ванятка, названный в честь деда, радости отца не было предела. А следом за ним еще один сыночек народился, и снова крепенький.

Что могло помешать князю? Он силен как никто другой, наказ отца Ивана Даниловича, прозванного скорыми на язык москвичами Калитой, держит твердо, и сам Симеон прижимист, но с толком. Зря деньги не потратит, но и не пожалеет, если на дело надо. Братья со старшим не враждуют, что Иван, что Андрей наказ отцовский блюдут, во всем разумного Симеона слушаются. В одном беда была — наследника не хватало, так и с этим справился!

Конечно, тяжела жизнь нынче, то засуха, то мор… Зато с Ордой миром живут, с ханом Джанибеком дружны, если вообще можно дружить русскому князю с ордынским ханом. Только начала жизнь налаживаться, второй сыночек народился, Симеон в свою долю поверил, а тут черная смерть до Москвы добралась!

Кто принес? Бог весть. Наказанье Божье, по всему видно, да только как понять, кого наказывает? Не всегда худшие в черном огне сгорают, сколько толковых померло — не перечесть. Москва словно враз почернела. А еще красный цвет… Этот от крови, какой люди кашляют перед смертью.

Запереться бы, спрятаться, переждать… Да как запрешься, если есть, пить надо, скотину кормить, да и дела делать? Мужик знает: завтра помирать собрался, а сегодня все равно сей. Но скоро и сеять на Руси некому будет.

Митрополит распорядился, чтобы чернецы подбирали умерших. По городу словно в страшном сне двигались одетые в черное люди, собирая и складывая на дроги трупы. В остальном город опустел. Но скоро и чернецы уже не справлялись, тогда тысяцкий Василий Протасьевич Вельяминов приказал своим помочь, а чтобы не забоялись, сам вместе с другими пошел. Усовестились воины, но от смерти это никого спасти не могло.

Напротив, хуже сделали, видно, кто-то и принес митрополиту и в княжеские покои заразу страшную. А та уязвила сначала самое дорогое — первыми померли маленькие княжичи. Но еще раньше — митрополит Феогност. За одну неделю князь Симеон потерял и наставника, и наследников. Вельяминов, сам уже недужный, смотрел на Симеона Ивановича и понимал, что тот не жилец. Князю всего-то тридцать шесть, а состарился вдруг, почернел и без язвы. Такому занедужить легче легкого.

Так и произошло — следующим слег сам Симеон Иванович. Потому помчался гонец в Звенигород к младшему брату князя Ивану, чтоб успел попрощаться со старшим… Другой брат Андрей Иванович и без того был в Москве.

Иван Иванович поцеловал жену, махнул рукой сопровождавшим и, не оборачиваясь, направил коня прочь со двора. Княгиня не сдержала вздох: вернется ли?

Никогда прежде Иван Иванович не смотрел такими глазами на землю, что ему дедом и отцом завещана. И не в том дело, что теперь князем московским мог стать, а потому как была эта земля точно истерзана.

Большинство деревень старались проехать не то что не останавливаясь, а вовсе галопом. В Москве людские трупы чернецы подбирали, а кто в вымерших селах это делать станет? Если и оставался живой, то помер бы от вони, что вдоль дорог стояла. Из запертых хлевов доносился рев голодной скотины, выли страшным воем не снятые с цепей собаки либо кидались одичавшие, сумевшие оборвать привязь или выпущенные помиравшими хозяевами. Черными стаями носились с жутким карканьем вороны. По их горластым стаям можно было издали определить вымершую деревню.

Но останавливаться и проверять, есть ли живые, или спасать скотину нельзя. Не ровен час и сам рядом сляжешь, а хуже того — заразу с собой привезешь в дом, где ее еще нет. Потому и гнал князь вместе с остальными коней поскорее.

По Москве еле движутся дроги, их тащит понурая кляча. Она не столь худа, сколько чует, что груз у нее за спиной тяжкий. Одетые в черные балахоны послушники с владычного двора собирают страшную дань, взятую черной смертью. Не на всяком дворе и откликаются на их зов, чаще просто некому.

На крыльце небогатого дома появился всклокоченный, весь в черных пятнах, залитый кровью мужик, огляделся страшными, осоловелыми глазами и двинулся к невысокому тыну, с другой стороны которого стоял, с жалостью глядя на бедолагу, сосед.

— Петро, как ты? А Надея? Третий день уж не видно…

Больной, едва передвигая ноги, доплелся до тына, с трудом повис на нем:

— Нету… ни Надеи… ни ма… тери… ни брата, ни дет…ток… ник…кого!..

Он с трудом держался, повиснув на ограде, и вдруг горько засмеялся:

— Все померли… и я пом…ру!.. А ты живой! Со мной! И ты со… мной! — пальцы умирающего вцепились в рубаху соседа, а хлынувшая горлом кровь залила руки и лицо здорового. Хрипя, больной стал заваливаться, обрывая рубаху соседа, тот стоял, оцепенев. Умирающий мужик сполз по тыну и остался лежать, неловко подвернув под себя руку.

Из соседского дома вышел голопузый мальчонка, стоял, с увлечением ковыряя в носу, и с любопытством смотрел на отца. Монах, берясь за ноги помершего, покачал головой и посоветовал замершему в нерешительности соседу:

— Ты кровь-то смой… может, обойдется…

Тот невесело усмехнулся. Все хорошо понимали, что вот эта кровь означает смерть. Пока не трогал умирающего, еще мог надеяться, а теперь уже вряд ли.

Из дома действительно вынесли старуху, еще мужика, женщину и четверых ребятишек. В избе все лежали вповалку, вповалку их сложили и на дровнях. Один из послушников показал на двор здорового:

— Надо зайти через несколько дней.

Второй кивнул, тоже с трудом передвигая ноги. Ясно, что и этим здоровым жить недолго осталось, мойся не мойся…

Но заглянуть через несколько дней не удалось, из самих послушников в живых остался лишь один, самый хлипкий и малосильный. Он оказался вблизи тех дворов, только когда болезнь пошла на спад и по Москве уже стало можно ходить, не натыкаясь то и дело на трупы. Проходя быстрым шагом мимо, он вдруг вспомнил тех двух соседей и чуть приостановился.

Дом Петра и Надеи стоял вымершим, а вот от соседа доносился стук топора — хозяин как ни в чем не бывало рубил дрова! Послушник подошел ближе, окликнул:

— Эй, ты живой?!

Мужик поднял голову, невесело усмехнулся:

— Я-то да, а вот у соседа все померли.

— Я знаю, помнишь, мы соседа твоего забирали.

— Помню, — мужик отложил топор, подошел ближе.

— А ты как живым остался-то?

Тот развел руками:

— Бог миловал. И меня, и всю семью.

— Да ну?!

Из-за угла сарая выглянул тот самый мальчонка, заметно подросший, снова сунул палец в нос и с любопытством уставился на отца с гостем. Мужик кивнул на огольца:

— Вона, все шестеро!

— Как тебя зовут-то? — обратился послушник к мальчонке.

— Ванятко… — засмущался тот.

— И все шестеро сыновья?

— А то! — горделиво подтвердил мужик. Из дома вышла, видно, жена, подошла, важно неся свой большой уже живот, протянула послушнику ковригу и что-то из снеди, завернутое в чистую тряпицу:

— Помолись за нас.

— Как зовут вас?

— Степан и Марья. Бондаря Михея мы, Бондаревы.

— Помолюсь…

Иван Красный в Звенигород не вернулся. Но не потому, что слег, а потому, что вдруг стал великим князем, в одночасье потеряв и старшего брата Симеона по прозвищу Гордый, и младшего Андрея, что мог прийти на замену Симеону, и даже митрополита Феогноста. Черная смерть не пожалела княжескую семью, остался из братьев один Иван.

В том и разница между князем и смердом, что смерд оставался лежать посреди своего обезлюдевшего двора, пока монахи не подберут или птицы плоть не расклюют, а князя, хотя и почерневшего, отпели и похоронили с честью. И оплакивать его было кому, хотя из всей семьи выжила только княгиня Мария и младший брат Иван. Бог миловал.

Мор пошел на убыль лишь зимой, то ли вымерли все, кого Господь себе прибрать решил, то ли язва стужи зимней испугалась… Только весной чуть пришла в себя осиротевшая Русь, снова зашевелились опустевшие было дворы, залаяли новые псы за тынами, замычала скотина, закудахтали куры. Но главное, послышались людские голоса и детский смех. Детский смех — первый признак того, что жизнь продолжается.

Сын великого князя

Иван Иванович стал московским князем. Теперь надо бы и в Орду за ярлыком на великое княжение ехать. Ханом обещано, что в случае смерти Симеона ярлык ему перейдет, но ордынским обещаниям верить, что весенней погоде, у ханов на один час сто мыслей разных. Им все русские князья что песок в реке — кто подарки дороже даст, того и ярлык.

В Орду Ивану не впервой, не раз бывал уже, в год рождения своего первенца ездил вместе с братьями, богатые дары возил, хана Джанибека задабривал. Любимая жена Александра дома страху натерпелась, не всегда князья из Орды живыми возвращались, не всегда и после долго жили. Но все обошлось, и с Иваном ничего не случилось, и младенец здоровеньким в октябре 6858 (1350) лета родился. Нарекли Димитрием в честь заступника Димитрия Солунского. Славный покровитель у маленького княжича.

И снова жена на сносях, а князю в дальний путь собираться. Но у него жизнь такова — не захочешь, а поедешь. Не ты, так другой ярлык возьмет, перекупай его тогда.

Но до князя в Орду отправился новый митрополит Алексий. Прежний Феогност давно готовил себе преемника, точно предчувствовал беду. Поставил Алексия своим наместником во Владимире, чтобы привыкал. Только Алексию что привыкать, он все время вместе с Феогностом, в его делах разбирался хорошо.

Русь давно от всех зависима. Князья перед каждым ордынским ханом спины гнут, подарки дорогие возят, но и митрополиты не меньше. Митрополитов над православными Руси Константинопольский патриарх ставит, они хотя и греки, а в Орду тоже ездят, тоже задабривают. Почему? До хана Узбека, который мусульманство принял, в Орде к священникам относились вежливо, не обижали. И Узбека митрополиту Петру тоже удалось замирить, а теперь каждое послабление подарками добывать надо, чтоб не брали в десять рук с церквей да монастырей.

Вот и получается, что ставят митрополитами в Царьграде, а утверждать приходится в Сарай-Берке. И в саму Византию без позволения Орды не проедешь, если нет подорожной, каждый обидеть может. Развел руками Алексий и отправился к хану. Правда, получилось, что к ханше, сам Джанибек в отлучке был, а правила за него разумная Тайдулла, в Золотой Орде так — жены да матери все в руки берут, если хана дома нет. И когда дома, их слово тоже не последнее, оттого подарки ханшам не хуже, чем их мужьям и сыновьям.

Новому митрополиту тяжело вдвойне. Алексий не грек, он русский, а таковых Царьград не жалует. Не верят греки, что русский среди православных сможет ничью сторону не блюсти, в стороне стоять. Тем паче московский Алексий. Сам он крепкого боярского рода Бяконтов. В монастырь ушел по своей воле, а ведь как старший сын мог все наследовать за отцом. Но оказалась тяга к духовному сильнее, на пятнадцатом годочке принял постриг, родители не противились, только отец условие поставил: далече в монастырь не уходить, семью не забывать. Алексий исполнил, во всем меру знал, и за монастырские дела болел, и за семейные, постригся в Благовещенском монастыре, что за Кремлем рядышком.

Для начала Алексию предстояло добыть подорожную, чтобы в Константинополь ехать.

Князь Иван Иванович был растерян, оставшись безо всякой поддержки. Если бы не бояре московские, то самому тяжело справиться. Но московское боярство сильно, на ноги встало при Иване Калите, крепло при Симеоне, в обиду нового князя не дало. Отправили в Орду подарки дорогие, привезли в обмен ярлык, стал Иван Иванович законным великим князем. Радовались бояре, послушен Иван Иванович, боярство не обижает. Хотя пока в Орду дважды ездил, тревожный случай был, казалось, все может прахом пойти, но князь вовремя прислушался к умным людям. Даже если и поперек себя пошел, то вида не подал…

Княгиня Александра беспокойно вскинулась на ложе: крик за окном истошный или показалось? Прислушалась… Кричат. Убили вроде кого-то?

Ахти! Ежели бы простого смерда или холопа, так не вопили бы. Сердце сжал страх, она в Москве не так давно, пока не привыкла ни к палатам, ни великой княгиней быть. А мужу все недосуг, тоже непривычно, в Звенигороде куда как тише и спокойней.

Мужа рядом на ложе не было, он в Орде, у кого узнать? Встала, накинула на плечи большой плат, кликнула ближнюю девку. Но та спала, что ли, не отозвалась. Так и самих князей порешат, а челядь не заметит! — разозлилась после третьего зова княгиня. Сама толкнула дверь, чтобы выглянуть из горницы, и тут же налетела на Малашку, которую не могла дозваться.

— Ты что?! Спала?!

— Не… — замотала та головой, — на двор бегала. Орали там громко, бегала смотреть, что случилось.

Долгие разговоры дурехи надоели княгине, дернула подбородком:

— Ну чего без толку балаболишь?! Кто кричал?

Глупая девка вдруг прижала руки к груди, глаза от ужаса расширились, губы затряслись. У Александры сердце вмиг зашлось, неужто весть дурная, с князем что?! Пообмякла, стала вниз сползать. Малашка только успела подхватить, посадить на ближнюю лавку, руками перед лицом затрясла, воздух разгоняя, сама забормотала:

— Боярина … Алексея Петровича … Босоволкова, что Хвостом зовут …

— Что? — наконец осознала, что беда не с мужем, княгиня Александра.

— Убили! — выдохнула Малашка.

— Ох, господи! Я думала, с князем что!

— Не, от князя вестей нет. А Хвоста, бают, от Вельяминовых убили, по их наказу.

Меньше всего среди ночи княгиню интересовали бояре Вельяминовы и даже убитый Босоволков. Она перевела дух и отправилась обратно в постель досыпать, но по пути вспомнила о сыновьях, не испугались ли? Малашка замотала головой:

— Не, спят как голубки.

А зря княгиня не задумалась над тем, что услышала от Малашки. Хвост был не средним боярином, он за князя Ивана Ивановича стоял еще при жизни Симеона, за что и поплатился изгнанием. Вернул его князь Иван не так давно и поставил… тысяцким! Тысяцкий на Москве птица важная, под ним ополчение, за ним сила. Много лет тысяцкими были бояре Вельяминовы, должность переходила от отца к сыну. А князь Иван Иванович вдруг взял и поставил своего приятеля Алексея Хвоста! Ладно бы с боярством посоветовался, так нет, сам все решил.

Алексей Петрович опасности не учуял, начал свое гнуть, слова про прежних тысяцких обидные говорить, вот и поплатился. Убили его посредь Москвы, когда звонили к заутрене. Кто? Бог весть, только все в один голос твердили, что Вельяминовых рук дело. Бояре и сами не отказывались, мол, за честь родовую постояли, как иначе?

Москва притихла. Что в городе беда, княгиня Александра поняла только утром, когда вдруг сказали, что Вельяминовы бегут из города с семьями и всем скарбом.

К княгине зашли княжичи, пока отца нет, оба льнут к матери. Старший Дмитрий плотный, коренастый, крепко сбитый, младший более тонкий и нежный, как девочка. Руки Александры легли на их головки — погладить, пока никто не видит, рыжеватые волосики. У старшего темнеть начали, а ведь были во младенчестве оба рыжими, что твое солнышко! Мальчики чуть прижались к ее плечам, но Дмитрий тут же отпрянул. Ванюша запоздал и попался на глаза вошедшему быстрым шагом молодому боярину Ивану Васильевичу Вельяминову.

Боярин склонил голову перед княгиней, приветствуя, и не обратил никакого внимания на княжичей, но Иван тоже осторожно выбрался из-под материнской руки, все же не пристало даже маленькому льнуть к женскому плечу. Дмитрий уже стоял чуть поодаль, внимательно вглядываясь в лицо молодого Вельяминова. У Александры мелькнула мысль: неужто знает о ночном? Выходило, что знает и чего-то ждет от прихода боярина. Сама княгиня только головой покачала:

— Пошто влетел как на пожаре? Детей пугаешь!

Вельяминов недовольно мотнул головой: хотя и великой княгиней стала, а все тетеха! Была Санька дурехой, дурехой и в князьях осталась.

— Наши люди Хвоста убили, про то ведаешь?

Александра кивнула, вдруг с испугом прижав руки к груди. Маленький Иван спешно подвинулся ближе под материнскую защиту. Вельяминов бочком заметил, что Дмитрий, наоборот, весь напрягся, ноздри курносого носа раздулись, в глазах огонь. Ого! Этот никак и впрямь князь? Неужто в деда Ивана Калиту удался?

Но у боярина только мелькнула эта мысль, постарался отбросить, не до Калиты ныне и не до княжича тоже. Со дня на день князь Иван из Орды вернется, уже известно, что ярлык получил, что скажет? Алексей Хвост был его боярином, а ну как опала на Вельяминовых? Теперь вся надежда на эту тетеху, к которой младший княжич жмется. Александра и сама из Вельяминовых, неужто даст своих в обиду в угоду чужим? Но ей еще в голову вдолбить надо, чтоб заступилась. Между братьями даже спор вышел, стоит ли идти к княгине, просить? Иван Васильевич решил сам сходить. Не сможет Санька не вступиться за родичей, не такова она.

Не успел Иван Вельяминов сказать все, что хотел, как в палату вошел еще один нежданный гость. От жадного взгляда Дмитрия не укрылось, что боярин даже чуть побледнел. Вошедший Феофан Бяконт лишь кивнул, приветствуя и его, и княгиню.

— Не ее проси, Иван Васильевич, бояр проси. Заступится боярство, вернешься на Москву, а нет, так и князь не поможет, не то что княгиня. — Глаза Бяконта смотрели насмешливо, потом взгляд вдруг стал жестким, почти жестоким: — Верно решили пока уехать. С Богом. Вернетесь, когда весть пришлем.

Дольше разговаривать боярин не стал, круто повернулся на каблуках и вышел вон. Чуть смутившийся Вельяминов тоже поспешил откланяться. Глядя ему вслед, Дмитрий растерянно спросил:

— А на Москве бояре хозяева?

Мать замотала головой:

— Не знаю, ничего не знаю… Скорей бы уж отец приехал. Москве без князя нельзя, смутно все вон как…

Но что бы она ни говорила, Дмитрий запомнил: без бояр нельзя! Их надо слушать, не то убьют, как вон убили посреди Москвы Алексея Хвоста! Дмитрию еще не раз придется убедиться, что и он без бояр никто. Даже став великим князем, он будет одним из самых послушных князей Руси, но это пойдет ей на пользу.

Великий князь Иван Иванович вернулся домой, и все успокоилось. И Алексия митрополитом утвердили, и жизнь наладилась. Посадские тоже вроде забыли убийство своего тысяцкого, а ведь шумели сильно, все казалось, что пожгут дворы Вельяминовых вместе с хозяевами. Люди, ежели по одиночке, вполне разумны, а как в толпу собираются, так преград для них нет, как и ума. Верно сделали Вельяминовы, что спешно уехали. Жизни свои сберегли, и дуроломов, что на поджоги да разбой подбивали, тоже.

И вдруг… Все необычное в жизни случается вдруг.

Ордынцев в Москве так много, что прибытие еще одного никто и не заметил бы, если б тот не приехал от хана к… митрополиту Алексию. Хан Джанибек не то просил, не то приказывал митрополиту срочно прибыть в Сарай-Берке, чтобы исцелить ханшу Тайдуллу от внезапной немощи — слепоты.

Иван Иванович расстарался, напоил-накормил посла, девок подсунул ладных да умелых, выведал, что же случилось с ханшей. Выходило плохо: Тайдулла не только зрение потеряла, но бесами ночными мучима, ни сна, ни покоя. И твердо верит, что только разумный Алексий ее излечить способен.

Сам Алексий жил во Владимире, чтобы ничего худого не говорили, мол, под боком у великого князя в Москве живет, потому с его руки ест, под его дудку и пляшет. Пока посол в Москве нежился, князь спешно отправил во Владимир своего человека с подробным пересказом. Чем помочь, и не знал. Не ехать нельзя, и ехать опасно, а ну как ханша помрет? Алексия казнят, на сан не посмотрят. Да и как ее лечить, некрещеную-то?

Митрополит долго не думал, все в руках божьих, коли рассудил Господь ханшу лечить, значит, надо ехать. Вон Джанибек походом грозит, коли не поможет Алексий Тайдулле. Да и саму ханшу Алексию тоже жаль, разумная женщина, даром что чужой веры…

Перед отъездом митрополит отправился в церковь Святой Богородицы помолиться о заступничестве да помощи перед иконой Божьей Матери. И тут произошло то, о чем потом долго сказы сказывали. Хоть немного видаков нашлось, но были такие.

Не успел Алексий свечу перед образом запалить, как она вдруг загорелась сама! Прочитал молитву митрополит, а свеча все горит… Тогда он понял, что это знак, загасил ее, но в храме не оставил, взял с собой. Сначала хотел всю в Сарай-Берке везти, но потом разделил на куски и раздал, чтобы добрые люди зажгли и о здоровье ханши молились.

Провожали Алексия едва ли не всем городом, слух о свече разлетелся мигом. А как уехал, молились всем миром, чтоб помогла та свечка исцелить ханшу, чтоб не пострадал митрополит от ордынского всевластия. Чудо случилось, и ханшу исцелил, и сам вернулся. Но сразу отправился к великому князю с тяжким разговором. В Орде нестроение, против Джанибека собственный сын зло держит. Это неудивительно, часто так бывало, но для Руси это плохо. С Джанибеком еще Иван Калита дружен был, и Симеон тоже. И Ивану хан без проволочек ярлык выдал. Потому как разумен Джанибек. Случись что с этим ханом, кто знает, каков будет другой?

В женских покоях княжеского терема сидели четыре женщины — свекровь и три невестки: великая княгиня Ульяния, вдова Ивана Даниловича Калиты, и три жены его сыновей — две Марии, вдовы Симеона и Андрея, и Александра — нынешняя великая княгиня, жена Ивана Красного. Три женщины княжеских родов, одна Александра боярская дочь, за что всегда была не любима родичами.

Великая княгиня и без того тиха и нерешительна, а чувствуя эту нелюбовь, совсем смешалась. Она растерянно пыталась потчевать гостий, но те почти ни к чему не прикасались. Зашли после литургии приличия ради, помянуть великого князя Ивана Даниловича.

Со двора доносились звонкие мальчишечьи голоса, там играли княжичи. Старший из них сын Александры Дмитрий, сразу за ним сыновья князя Андрея Иван и Владимир, а потом еще один сын нынешней великой княгини Ванятка. Из мальчиков явно выделялись Дмитрий и Владимир, они и дружили больше, и силой с остальными не сравнить.

Вот и теперь их голоса слышней всего. Княгиня Евдокия, заметив, как налились слезами глаза Симеоновой вдовы (не могла слышать детских голосов!), подошла к окошку, прикрыть. И невольно загляделась на княжичей. Дмитрий и Владимир пытались вдвоем столкнуть с места холопа Юрку Рудого. Юрка славился своей статью и огненным цветом волос.

Холоп стоял, скрестив руки на груди, и усмехаясь смотрел на пыхтящих от натуги княжичей. Богатырская стать позволяла ему недвижно выдерживать все наскоки мальчиков. Юрке помогало еще и то, что мальчишки толкали его с боков навстречу друг другу. Дмитрий кричал двоюродному брату:

— Навались! Володька, еще давай! Жми!

Но как ни наседали, как ни пыхтели, а сдвинуть не получалось. Рядом хохотали стоявшие вокруг великий князь Иван Иванович и несколько ближних слуг.

Вдовая княгиня Ульяния тоже подошла к окну, недовольно поморщилась. И это великий князь и его сын?! Митька толст и неуклюж, больше похож на крестьянского мальчишку, чем на будущего князя. Владимир куда как приятней. Он и ростом высок, и в кости тонок, строен, хотя по-мальчишески угловат, лицо умное, красивое. Особенно хороши большие внимательные глаза. Но он моложе Митьки, а потому всегда будет сидеть за ним.

Вздохнув, Ульяния отошла к лавке, но садиться не стала, сказалась недужной и стала прощаться. Поднялись и две невестки. Александра чуть не заплакала, принялась причитать, что почти и не ели, почти не посидели… На нее обратили мало внимания, хоть и великая княгиня, но как была боярской дочкой, так вовек и останется.

На дворе великая княгиня Ульяния подозвала к себе старшего внука:

— Митрий, поди сюда.

Тот с явным неудовольствием отвлекся от привязывания к хвосту дворового пса какой-то дряни и с сопением направился к бабушке. Весь его вид требовал скорее отпустить обратно.

— Ты и великим князем став, так с холопами играть будешь?

Мальчишка похлопал черными ресницами над светлыми глазами (и откуда такое, в роду Рюриковичей ни у кого не было, явно Санька Вельяминова расстаралась!) и засопел основательней:

— Я ж не князь…

Ульяния только рукой махнула, мол, что с тобой, дурнем, речи вести! Она знала, что не очень усидчив княжич над книгами, ему больше нравится бегать да прыгать, или слушать, но не самому буквицы разбирать.

Убедившись, что бабушка потеряла к нему интерес, Митька рванул к оставленной веселой компании, заорав на весь двор:

— Стой! Без меня не выпускай!

Почти сразу раздался лай пса, которого мальчишки погнали по двору, и отчаянное мяуканье кота, сидящего в коробе, привязанном к собачьим задним лапам. Холопы бросились ловить собаку, чтобы освободить котенка. Один из дворовых мальчишек, видимо, хозяин собаки, показал Дмитрию кулак. В ответ княжич показал свой.

Ульяния поспешила прочь со двора. Нет, сюда она больше ни ногой! Тут такого насмотришься… За ней торопилась и вдова Симеона Гордого. А мать Владимира и старшего Ивана вдова князя Андрея осталась пока поговорить с великим князем. Тот предлагал не увозить Володю из Москвы, оставить воспитываться вместе с братом Дмитрием, с которым княжич очень сдружился.

— Тогда уж обоих, — вздохнула княгиня и смущенно объяснила: — Я постриг хочу принять.

— Оставляй обоих.

Больше всего радовались сами княжичи, они в тот же вечер устроили догонялки по всему терему, и слуги едва успевали уворачиваться от топающего Дмитрия. Эта дружба продлится до конца их жизни. Самым верным и преданным другом для Дмитрия Ивановича будет именно двоюродный брат Владимир Андреевич, хотя и его умудрится обидеть своенравный и упрямый князь Дмитрий Донской. Но это будет много-много позже…

А тогда по переходам княжьих палат с криками и визгом носились Митька и Вовка, а за ними пытался бегать и маленький Ванятка, Митькин брат. Брат Владимира, тоже Иван, стоял в стороне, грустно поглядывая на веселившихся княжичей. И один, и второй Иваны проживут очень недолго.

Митрополит как в воду глядел. Не успел он вернуться, как в Москву принесли две вести, одну другой хуже: умер хан Джанибек, а в Царьграде над Русью поставили другого митрополита — Романа, посчитав, что Алексий слишком связан с великим князем. Но это не все, послам развязали языки и те под страшным секретом рассказали, что хан умер странно, вроде в походе у него помрачился рассудок, и его сын Бердибек велел подданным зарезать своего отца! Мало того, за Джанибеком последовали и двенадцать братьев Бердибека, и едва оправившаяся от болезни ханша Тайдулла!

Москва содрогнулась, власть в Золотой Орде попала в руки безжалостного отцеубийцы, а ему придется кланяться и делать вид, что все в порядке!

Алексий думал о своем — снова надо ехать в Царьград, доказывать, что радеет обо всех православных на Руси, чтобы вернуть себе право зваться митрополитом. Негоже еще и так делить православных, нельзя, чтобы два разных митрополита были, хоть в вере Русь должна оставаться единой!

Он понимал, что это литовский Ольгерд постарался, нажаловался патриарху цареградскому, мол, митрополит знает лишь свой Владимир да Москву, а до остальных и дела нет. Если честно, то Ольгерд был отчасти прав, сыну московского боярина, даже постриженному много лет назад в чернецы, трудно отрешиться от Москвы. Но не в том дело, что на Москве родичи, Алексий просто нутром чуял, что с Москвы начнется возрождение Родины, попранной и разделенной между другими правителями. А потому готов помогать великому князю, кто бы им ни был, во всем.

Только говорить об этом в Царьграде никак нельзя, снова пришлют чужого грека, который Руси не разумеет, станет гнуть свое. Хотя, чего уж поставят… поставили. Может, Роман и всем хорош, да только если Ольгердом назначен, то Москве от него пользы будет чуть, скорее вред.

Алексий вздохнул, перекрестился: «Прости мне эту ложь, Господи! Не ради себя, не для своей славы сие вершу. Помоги для Руси расстараться, ей пользу принести!»

Так и пришлось снова и великому князю, и митрополиту в Орду ехать, только Алексий дальше в Царьград отправился, а Иван Иванович обратно вернулся. Все снова обошлось, то ли Бердибек помнил о дружбе отца с московскими князьями и не был против, то ли подарки оказались хороши, получил Иван и от него ярлык на великое княжение. А митрополит подорожную в Византию.

Князь вернулся быстро, а митрополит задержался на два года. Сначала в Царьграде, доказывая, что сможет лучше поставленного Ольгердом Романа послужить на Руси православию. А вот потом… Чтобы показать, что для него все православные земли одинаково дороги, и разобраться с самим Романом, которому и Цареградский патриарх не указ, Алексий отправился в Киев. И поплатился за свою доверчивость! Литовскому князю Ольгерду Царьград уж точно не указ, он и вовсе не православный — посадил митрополита Алексия под замок в темницу и выпускать не собирался!

Прибыв в Москву, князь Иван Иванович вернул из Рязани бежавших туда бояр Вельяминовых, простив им убийство своего боярина Алексея Петровича Босоволкова по прозвищу Хвост. И маленький Дмитрий окончательно убедился, что главная сила на Москве — бояре.

А еще он понял, что вторая сила, даже более сильная, — это митрополит. Князя в Орду провожали просто, только жена рыдала с перепугу, а Алексия так всем миром. И слушали митрополита внимательней, чем Ивана Ивановича. Попробовал осторожно спросить отца, почему так, тот вздохнул:

— Сынок, духовное, оно всегда прежде человеческого, оттого и власть митрополичья выше, чем княжеская. Тем паче такого, как митрополит Алексий.

— Он самый-самый? — заблестел глазенками княжич.

— Не он один. Сергия Радонежского, игумена монастырского, люди тоже раскрыв рты слушают. Никакой князь или боярин так не сможет.

— А о чем он говорит?

— Божье слово несет, веру в людей вселяет. К кому, как не к ним, с любой бедой идти, у кого, если не у них, совета и утешения просить?

Знать бы, насколько западут в душу мальчика эти отцовские слова! Только мало пришлось поучить отцу своего сына, мало что успел. За него доделали остальные, в том числе и митрополит Алексий, и преподобный Сергий Радонежский.

Князь Московский

Снова по Москве поминальный звон, снова плач в княжьем тереме. Недолго пробыл великим князем Иван Иванович, подкосила его смертушка на тридцать четвертом году. Молод ведь еще, жить бы да жить… Но никто своей доли не знает, сколько землицу топтать и когда помереть. Ходили слухи, мол, это ордынских дело, даром что прожил князь после проклятых, те мастера, всегда умели травить медленной смертью. С чего бы вдруг молодому, здоровому и враз слечь? Но говорили все шепотом, в Сарай-Берке таков хан сидит, что не знаешь, чего ждать…

Почти без сил протяжно всхлипывала теперь уже вдовая великая княгиня Александра, временами по-бабьи подвывала. Для нее почивший в первую очередь не князь, а просто муж, любимый и пригожий Ванечка, что оставил ее с детишками одну на белом свете.

Дмитрий смотрел на такого непохожего отца и не мог заставить себя поцеловать его холодный белый лоб. Мальчика подтолкнул кто-то из бояр:

— Иди, князь Дмитрий Иванович, иди.

Дмитрий был настолько поражен этим обращением: «князь Дмитрий Иванович», что как в тумане все же подошел к лежавшему неподвижно отцу, склонился над его белым чужим лицом.

Весь день, пока отпевали да погребали князя, у Дмитрия билась одна и та же мысль: он князь! И зовут его взрослые всесильные бояре Дмитрием Ивановичем! Эта мысль забивала даже страшную жалость к умершему отцу и к рыдавшей почти без памяти матери.

Русь осталась без великого князя. Московским князем стал девятилетний Дмитрий Иванович, но, обдумав все, московские бояре решили в Орду за ярлыком на великое Владимирское княжение пока не ехать, если наверняка результата не знаешь, ни к чему зря деньги тратить. Ярлык на великое княжение отдан суздальскому князю Дмитрию Константиновичу. Радовался, сказывали, как дитя малое, получил то, чего и не ждал вовсе. Его старший брат Андрей вдруг отказался, вот и повезло: изумленный таким поворотом дела, новый хан Новруз отдал ярлык следующему брату — Дмитрию.

В Золотой Орде началась настоящая замятня — никто не мог удержаться у власти долго, один хан менял другого, отправляя на тот свет и всех его ближних. Чур меня! — крестились все, кто об этом слышал. Плохо, когда князь на князя, но чтоб так!.. Десятками вырезались родственники и сотнями их приближенные и слуги.

Но Руси было не до того, она с трудом приходила в себя после мора, снова поднимала вымершие деревни и города.

Прошли тяжкие дни похорон, потом сороковины. Мать все плакала и плакала, мальчики, хотя и жалели отца, не могли столько кручиниться, тем паче Дмитрий, которого закружили невиданные дела.

Князь Иван еще перед поездкой в Сарай-Берке составил подробное завещание, видно, побаивался чего-то. Теперь пришла пора с ним разобраться. Поделил покойный великий князь все по чести и совести, никого не забыл, даже свою старую мачеху, всем наделы определил и порядок их передела в случае чего…

Но мальчиков меньше всего интересовал перечень их деревень и земель, гораздо больше скарбница. Даже вдовая княгиня Александра, у которой от слез уж лицо опухло и под глазами сине, и та не смогла сдержать улыбку, когда сыновья с горящими глазами принялись разглядывать принадлежавшие теперь им сокровища, любуясь драгоценными каменьями, украшавшими оклады икон, оружие, пояса, одежду, а то и просто перстни, браслеты, ожерелья…

— Ух ты! Смотри, смотри, горит-то как!

— А у меня вот чего… Тоже огнем полыхает!

Они не сознавали, что все это будет так же лежать, как прежде лежало, запасом на самый черный день. Многие годы копили московские князья такое богатство совсем не ради того, чтобы покрасоваться им перед другими. Даже отправляя в Орду дорогие подарки, старались этот запас не трогать.

Княгине об этом не думалось, а вот боярин, показывавший добро, опасался, как бы не запустили руки княжичи в собранное их предками. Слишком молод князь Дмитрий, мало пожил за отцом, мало чему научился.

Но юный князь только полюбовался, ничего себе требовать не стал, как и княгиня Александра. Казалось кощунственным вдруг надеть на пальцы перстни, что до нее кто-то берег и жалел. Да и к чему, если она вдова? Не будь сыновей, ушла бы в обитель, приняла постриг и доживала свой век в мыслях о почившем муже. Но слишком малы еще Дмитрий и Ванятка, да и племянник Владимир, сын князя Андрея, тоже невелик годами. Что Дмитрия князем назвали, то лишь на словах. Какой он князь?

Другая бы постаралась власть при сыне себе взять, сама бы всем распоряжалась, но Александра не такова, ее и при жизни мужа тяготило, что надо не о своей семье думать, а обо всех сразу, а уж без князя так совсем не справится… И митрополита нет, сидит под замком у Ольгерда в Киеве. Благо хоть бояре рядом, они и правят. Пусть себе, вырастет Дмитрий, сам решит, как ему лучше, а пока посидит за боярами.

Княгиня так задумалась, что не расслышала вопроса старшего сына. Тот настойчиво повторил, протягивая большой крест с изображением чьего-то лика:

— Это Александр Невский?

— Что? — очнулась наконец княгиня. — Не знаю.

Выручил боярин, ответил:

— Это святой Александр, покровитель Александра Ярославича. А крест его. Александр Ярославич был дедом твоего деда.

У Дмитрия блестели глаза:

— Как это?

— Ну слушай. Твой дед Иван Данилыч Калита. А его отец — Данила Александрович, сын Александра Ярославича.

— И мой? — осторожно выдохнул младший брат Ванятка.

Боярин рассмеялся:

— И твой, вестимо. Славные у вас предки, княжичи, — вмиг поняв оговорку, исправился: — князь Димитрий Иванович.

Дмитрию стало почему-то совестно, словно без спроса забрался в эту скарбницу, словно не заслужил еще зваться правнуком великого князя-воина. Не задумываясь, он мотнул головой:

— Я тоже стану воином, как Александр Ярославич!

Ему эхом откликнулся Иван:

— И я!

— И ты? — обернулась княгиня к стоявшему молча чуть в стороне племяннику. О Владимире все забыли.

В ответ он только кивнул. Дмитрию снова стало стыдно, он повел рукой вокруг:

— Я с тобой поделюсь этим…

— И я! — подтвердил решение брата Ваня, готовый едва ли не сразу потащить из сундуков всякую всячину Владимиру. Их пыл осадила мать:

— Это все останется здесь лежать, как лежало. Не вами собрано, не вами и тратиться будет. Великий князь не для того завещал, чтобы вы растаскивали. И Владимирова доля здесь есть, его князь Иван не обидел, треть всего, что на Москве ему отдал, но только не след тратить то, что предки собрали. Сюда добавлять можно, а растаскивать нет.

Все три княжича опустили головы: конечно, по-мальчишечьи им очень хотелось хоть немного помахать тяжеленными мечами, рукояти которых щедро разукрашены разноцветными камнями, надеть на себя богатые оплечья, подержать в руках большие кубки…

Боярин вздохнул:

— Эх, разве ж это богатство… Слезы горькие остались, а не скарбница…

— А куда ж все делось?! — ахнули княжичи.

Боярин развел руками:

— А куда у нас все девается? В Орду утекло…

Дмитрию очень хотелось сказать, что он не позволит больше раздаривать всяким ханам злато и серебро из своей казны, но посмотрел на мать и осекся. Вспомнил, что не он собирал, не ему и распоряжаться. Верно…

Когда выходили из скарбницы, все же не удержался, прошептал Владимиру:

— Только крест тот со святым Александром не отдам…

Маленький князь Дмитрий впервые почувствовал себя наследником славных предков, почувствовал ответственность за свое положение. Он князь московский и должен постараться стать не хуже дяди Симеона, о котором говорят, что он крепко Москву держал, деда Ивана Даниловича Калиты, что Москву поднял, и даже князя Александра Ярославича, которого народ Невским прозвал.

А еще Дмитрий решил, что надо обо всех расспросить подробней, а то слышал кое-что и не более. Отец сам не готовился стать великим князем и сыновей к такому не готовил, потому учебой особо не нагружал, разве что ратной, к которой Дмитрий был весьма охоч.

На улице с утра ветрено и противно, то снег вдруг зарядит, то в дождь перейдет. Под крыши забились все, кто может, ни людей на дворе, ни собак, ни даже вездесущих ворон. Воробьи под стрехами нахохлились.

Для Дмитрия самая дурная погода, он не любитель сидеть дома. От безделья волком выть хочется. Княжич прилип к окну, пытаясь что-то разглядеть. У крыльца и впрямь шум, суета.

Княгиня Александра подняла голову от рукоделия:

— Что там?

— Не знаю, кто-то приехал.

Мать подошла к окошку, тоже глянула.

— А, это Дмитрий Михайлович Боброк. Зять.

— Чей зять? — полюбопытствовал княжич. Любой новый человек — всегда интересно, и можно увильнуть от занятий.

— Наш с тобой. Не помнишь, что ли? Дмитрий Михайлович сосватал твою сестру Анну и увез в свою Волынь.

— Не помню, — помотал головой Дмитрий и тут же помчался на крыльцо разглядывать князя Волынского. Володя поспешил за ним.

Немного погодя Дмитрий внушал брату:

— Во! А говорили, что князь не может быть толстым! Смотри какой…

Дмитрий Михайлович и впрямь был основательным, не зря прозвали Боброком. Когда сидел, так и вовсе похож на большого бобра, русский богатырь, коренастый, надежный… Два дня, пока он пробыл в Москве, мальчишки мотались следом как привязанные и глядели снизу вверх.

Знать бы им, что в сентябре 1380 года именно Дмитрий Михайлович Боброк будет сильной рукой удерживать лошадь Владимира Андреевича, не позволяя Засадному полку раньше времени выехать на поле Куликово, одновременно пытаясь разглядеть в огромном скопище бьющихся людей Дмитрия Ивановича, одетого в латы простого ратника!

Вельяминовы вокруг молодого князя вились роем, правда, с толком, что не умел — тому учили, о чем не знал — сказывали. К кому же обращаться с вопросами, как не к ним?

— Почему дед прозван Калитой? Вообще-то, за кошель, что у пояса для мелочи разной висит. Только у Ивана Даниловича там частенько золотишко звякало. Любил он золотишко-то. Все, что в казну шло, любил. Всем умел угодить — и ордынцам, и боярам, а все больше себе самому. Руки загребущие…

Василий Васильевич сам смутился своих слов, но помотал головой:

— То не я говорю, то на Москве слух такой идет.

Княгиня Александра оторвала взгляд от шитья, усмехнулась:

— Да чего уж там! Правду молвят, если все одно говорят, значит, не врут. Иван Данилович своим скопидомством славился, прижимистостью, а с другой стороны щедростью к ордынским ханам. Столько, слыхивала, к ним возил, что самим вовек не прожить…

Василий Васильевич Вельяминов почему-то взвился, точно это его скопидомом назвали, а не давно покойного князя:

— Для себя, что ль, возил-то?! Для Москвы, для Руси возил. Зато как с Узбеком задружил, так и не бывало на Москве татар набегами. И прижимист был со смыслом. Денежку к денежке собирал, чтоб сыновьям, а потом и внукам оставить. — Довольный собой, Василий Васильевич заключил: — Верно поступал Иван Данилович, никому от того худо не было, всем одна польза.

Княгиня даже смутилась такому отпору:

— Да я разве что говорю? Объяснила только, за что прозвище дано. Вон князя Ивана Красным звали да Милостивым, потому как красив был и добр ко всем.

Василий Васильевич постарался спрятать гримасу, не выдержал, поморщился. Вот то-то и оно, что вся память осталась о красоте да кротости. Другое дело его старший брат Симеон Иванович! Того и Гордым прозвали, потому что всех под свою руку, под свою волю норовил поставить. Хороший продолжатель отцовских стараний был, да рано погиб.

Из таких бесед Дмитрий все больше осознавал, что подражать нужно деду Ивану Калите да дяде Симеону Гордому, что князь на Москве крепким должен быть, не то и самой Москве не бывать. Вот уж этого маленькому князю никак не хотелось! Для себя Дмитрий твердо решил, что станет князем сильным и хитрым одновременно, как дед Иван Данилович.

Мальчик даже не подозревал, как скоро ему придется идти по стопам знаменитого деда.

Будешь великим князем!

По крыльцу, а потом и переходу к палатам вдовой княгини прокатился топот. Это мчалась не разбирая дороги рябая Стешка, отправленная со двора к хозяйке с радостным известием.

Княгиня Александра, услышав переполох, с волнением уставилась на дверь, привычно прижав белые руки к груди.

Стешка влетела в горницу с воплем:

— Приехали!

— Кто?

— Митрополит приехал! Тама… на дворе… спешивается… Вот! — наконец выдохнула счастливая девка и замерла, не зная, что теперь делать. Про нее мигом забыли, не до дурехи.

Княгиня Александра вскочила, горничные девки привычно засуетились, оправляя складки одежды, подкалывая головной плат. Хотя это и не торжественный выход к гостям, но княгине негоже быть растрепой, как вон Стешка. Та, залюбовавшись хозяйкой во всей красе, украдкой вздохнула: дал же бог стать и пригожесть да не дал счастья полной горстью, совсем молодая вдовой осталась…

Сама Александра уже спешила к заднему крыльцу, оттуда слышались взволнованные голоса. На дворе и впрямь суетились люди, и вокруг прибывших вертелся маленький князь. Глаза Дмитрия восхищенно блестели, он уже знал, что митрополиту Алексию удалось бежать из Ольгердова заточения, тайно в ночи скрыться и ускользнуть от преследования. Кулачки мальчика сами собой сжимались в ярости: ну я этому Ольгерду ужо!..

А ведь и впрямь повоюет Дмитрий Иванович с литовским князем Ольгердом, и довольно скоро…

У Алексия худое, точно высохшее лицо, скулы выперли, брови нависли густыми седыми прядями, но глаза блестят — рад, что до дома добрался. Теперь он открыто считал Москву своим домом.

Княгиня Александра подошла под благословение. Алексий перекрестил, руки тоже тонкие, разве что не светятся, длинные пальцы цепко держат посох. Пожалел:

— Знаю о твоей кручине. Все в руках божьих, знать, так суждено было…

Та вздохнула:

— Да я не ропщу, отче. Только вон княжичи маленькими остались. — Тут же всполошилась: — Да что ж я с разговорами?! В баньку с дороги, за трапезу да на перины.

Алексий рассмеялся добрым смехом:

— Да я с давних лет этих перин не ведал, ни к чему и привыкать! И с трапезой не суетись, куска хлеба достаточно. А вот в баньку с великим удовольствием, давненько толком не мылся.

Александра метнулась отдавать распоряжения, хотя все уже и так засуетилось, по двору привычно забегали слуги, за ворота стрелой вылетел Тимоха, посланный к Вельяминовым и Бяконтам с радостной вестью. Сам митрополит обернулся к Дмитрию, все так же завороженно глядевшему на него, но иссохшая от тягот неволи и долгого пути рука легла не на волосы, а на плечо мальчика:

— Ты, я чай, князь теперь? Московский? — Тот кивнул, не в силах вымолвить и слово. — А за ярлыком в Орду не ездили? — Дмитрий снова лишь мотнул головой, не мог же он сам поехать, а бояре этого делать не стали. — Ничего, пока живы, все поправимо. Будешь и великим князем, Дмитрий Иванович.

Дмитрий просто задохнулся от такого обращения, сам митрополит, пред которым Москва и Владимир ниц падали, его по имени-отчеству величает! От избытка чувств прижался к худой, жилистой руке лицом, словно прятал все свои страхи и боль, а получить норовил помощь и защиту.

Так и случилось.

Не к сроку баню топить, но ради такого гостя и в праздник были готовы! Но не успел Алексий отправиться мыться, как во двор примчался сначала Василий Васильевич Вельяминов, а потом и чуть не все Бяконты сразу. Вокруг митрополита засуетились уже родовитые бояре, не только челядь. Но тысяцкий сообразил:

— Ты ступай, отче, в мыленку, мы подождем, небось с дороги устал…

Скупая улыбка тронула узкие старческие губы:

— Не только грязен вельми, но и обовшивел сначала в темнице, а потом и в дороге.

Немного позже они сидели в трапезной за крепкими мужскими разговорами. И даже княгиня Александра на свою половину ушла, а Дмитрия оставили! Митрополит повелел:

— Пусть князь послушает. Ему полезно будет. Я многое повидал, многое узрел. Нет нам подмоги от Литвы, нет поддержки. Ольгерд сам бы Москву под себя взял, если бы Орда позволила. Верно поступал Иван Данилович, когда с ордынскими ханами замирялся, свою голову склонив, иначе не выжить. Ничего!.. Придет и наше время! Придет твое время, князь Дмитрий Иванович, и от Орды освободишься, и Литве в обиду земли отцовские да дедовы не дашь!

Долго судили-рядили, как теперь быть. Алексий согласился:

— Верно сделали, что без меня в Сарай не сунулись, там опасно. Я людей нужных знаю, кому письмо напишу, кому слово верное передам… Помогут. — И усмехнулся: — Если живы, конечно. Но с ханом Бердибеком я тоже дружен был.

Бяконт махнул рукой:

— Да уж и Бердибека к праотцам отправили!

— А кто там ноне?

— Новруз, что ли… Да кто их ведает, у них, сказывают, хуже нашего — что ни день, то новый князь.

— Даже у нас нет такой замятни, — усмехнулся в бороду Алексий. Но усмешка вышла невеселой, все понимали, что если с десяток лет большой драки не было, то это не означает мир надолго.

Было решено подсобрать злата с московского боярства и ехать в Орду вместе с маленьким князем. Услышав об этом поутру, княгиня взвилась, точно у нее отнимали самое дорогое, хотя так и было:

— Не пущу! В Орду не пущу!

Тысяцкий распахнул глаза на неразумные речи:

— Ты о чем говоришь?! Димитрий князь, как ты можешь его не пустить?

— Он хоть и князь, а я мать! Сказано, не поедет, и все тут! Сами езжайте и ярлык тот покупайте!

Бояре даже растерялись от бешеного наскока Александры. Княгиня защищала свое дитя, точно наседка перед коршуном. Как ее осудить, если муж помер, а сына в далекую страшную Орду везти собираются? Алексий уже открыл было рот, чтобы приняться увещевать, но тут все решил сам Дмитрий. Он тоже сверкнул глазами не хуже матери и подбоченился:

— Поеду! Я князь, и мне негоже дома сидеть, когда бояре за меня дела делают! Поеду!

В другой раз смотреть на толстенького, коренастого Дмитрия, пыхтевшего от натуги, было бы смешно, но не сейчас. Не все и поняли, что сказал маленький князь, но поняли, что свое гнет. Ого, стало быть, сказывается кровь дедова! Это хорошо, бояре заулыбались, переглядываясь. Слава богу, что Дмитрий старший, маленький Иван вот так поперек матери слова бы не сказал.

Дмитрий тоже едва не смутился, все же не привык против воли материнской идти, но почувствовал за собой боярскую защиту и приосанился. Княгиня Александра растерянно оглядывала горделиво подбоченившегося сына, бояр-родичей и митрополита. Выручил Алексий, рассмеялся каким-то дробным, добрым смехом:

— Вылетел из гнезда сын-то, Александра. Смирись, не мальчик он отныне, но муж, князь, словом. Потому не ты им, а он нами повелевать будет. А за сына не бойся, на все воля божья, бояре сберегут, да и я сам в Сарай отправлюсь.

— Ты, отче?! — всколыхнулась княгиня. — Да ты только с тяжкой дороги!

— Мы ж не нынче едем. Надо сначала подарки собрать, чтоб наверняка. Так еще Иван Данилович завещал — одаривать щедро, но чтоб не зря.

Снова слышал маленький князь упоминание о хитром и сильном деде, снова дал себе слово, что будет таким же.

Дмитрий Суздальский

Новый великий князь Владимирский, которого все упорно продолжали звать Суздальским, Дмитрий Константинович стоял перед Дмитровским собором Владимира и глазел на дивное каменное кружево храма.

Над собором привычно кружили птицы. Дмитрий Константинович любил этот владимирский храм даже больше нарядного Успенского. Сказывали, и Александр Ярославич тоже его любил. Кружевную каменную резьбу можно подолгу разглядывать, находя для себя всякий раз что-то новое.

Не только для московских князей Александр Ярославич Невский прадед, для Дмитрия Суздальского тоже, его кровь от младшего брата князя Александра — Андрея Ярославича. И всего-то заслуг у нынешнего малолетнего правителя Москвы, что его дед Иван Калита был сыном Данилы Александровича!

Так случилось, что собрал Иван Данилович Московские земли, поднял княжество, сын его Симеон продолжил дело, а передать некому. Вот и не судьба продолжить сильную родовую ветвь, может Москва снова захиреть, отойти в тень. Кому тогда вместо нее подниматься, Твери или Суздалю? Для себя Дмитрий Константинович решил, что Суздалю, вернее, снова Владимиру, в который он с удовольствием переехал. Надолго ли?

Князь Дмитрий проводил глазами стаю, улетевшую, видно, к озеру на кормежку, вздохнул и зашагал прочь от собора. Некогда над бедами московского дома размышлять, своих забот невпроворот. Но мысли упорно возвращались к роду Калиты.

Симеон сам помер и за собой никого не оставил. И брат его Иван тоже недолго протянул, то ли потравили чем в Орде, то ли просто ко времени пришло, только осиротил он маленьких сыновей с тихой, спокойной женой. Не такая княгиня Александра, чтобы заботу о Москве на себя взять, а княжичи больно молоды. На Москве бояре сильны, но и они поняли, что тягаться не стоит, впервые за много лет не просили ярлыка.

Дмитрий Константинович понимал, что это ненадолго, повзрослеет его тезка, Иванов сын, и снова начнется тяжба между Москвой и Суздалем за великое княжение, да и Тверь своего не упустит, там тоже князь силен. Но пока ярлык у него, а потому времени зря терять нельзя. Князь никак не понимал своего брата Андрея, отдавшего Суздаль ему и ушедшего в Нижний Новгород, а потом в Орде отказавшегося от ярлыка по своей воле. Ну и что, что за него бороться придется? Ныне вся жизнь борьба, а когда иначе было?

Андрей и младшего их брата Бориса жалеет, обещал ему Нижний отдать за собой. Это не нравилось Дмитрию, потому и схватился за великокняжеский ярлык, чтоб не остаться на одном Суздале.

Почему на Руси вдруг так напряженно приняли его владение ярлыком на великое княжение? Чем он, Дмитрий Константинович, хуже того же Ивана Даниловича, прозванного Калитой за скопидомство? И вдруг понял чем. За много лет, что великим князем был Иван Калита, все русские князья, которые под Ордой ходили, привыкли, что во главе стоит Москва, а значит, и думать за всех сразу ей. То дело Московского князя, как с Ордой уговориться, какие подарки подарить, пред кем лишний раз голову склонить, чтобы не было набегов на Русь.

И ведь не было! Неполных четыре десятка лет, что был у власти Иван Данилович, больших разоров не было. Кланялся проклятым ханам, хатуням, тюками таскал дорогие подарки ордынским чиновникам. Но при том, говорят, в Сарай к Узбеку ездил как в гости к свояку, так что непонятно, кто кем из них помыкал. Узбек хан хитрый, но Калита и его перехитрил, сумел ханскую злость и жестокость на других направить, а от своей земли отвести. Кому еще так удавалось? Да никому с тех самых времен, что ордынцы на Руси хозяйничали! Может, потому и вставали русские князья под руку Ивана Даниловича, чтобы заступился пред грозным ханом? Понимали, что не все, что отбирает Калита у других, в Орду идет, немало и себе оставляет, но лучше своему платить и сидеть спокойно дома, чем каждый год головой рисковать в Сарае.

Четыре десятка даже для человека немалый срок, а уж для истерзанной Руси тем более. Потому сколько ни ворчали на скопидомство и жадность Ивана Калиты, а признавали его право называться первым и даже брать себе часть дани.

Сможет ли сам Дмитрий Константинович так? Не встанет ли поперек горла тот ярлык, когда придется в хищные глаза ордынского хана глянуть? Может, прав брат Андрей, что добром от такой сомнительной чести отказался?

Князь так задумался, что не заметил, как подошел к своему дворцу. Хороши палаты поставили когда-то Ярославичи, но подновлять пора. Ничего, вот закрепится он на великокняжеском престоле, все подновит. А до того к чему деньги тратить? Видно, так судили и остальные до него, поэтому никто за палаты не брался, а московским князьям Владимир не больно и нужен, они свои обновляли.

К отцу кинулись две дочки, Марьюшка и Евдокеюшка. Дмитрий залюбовался девочками, обе светлые, не то что нынешние чернавки от разных ордынских или ромейских матерей, у обеих княжон косы русые в руку толщиной за спинами вьются, и глаза тоже светлые с синевой. А у Евдокии на щеках ямочки от улыбки. Любо-дорого глядеть.

Дочки отцовскому сердцу радость и забота. Это мать думает, как вырастить их скромными да приветливыми, как научить дом вести да деток рожать-лелеять. У отца мысли другие — за кого замуж отдать, чтоб и породниться знатно, и дочь не была в беде. Девочки погодки, князю совсем скоро им долю искать. Тоже забота, что ни говори.

Обе отца за руки похватали, каждая к себе тянет и верещит.

— Стой, балаболки! Трещите, сороки, не разобрать, что к чему!

Вроде и прикрикнул, но беззлобно. Девчонки сначала притихли, но тут же загалдели снова, правда, теперь понял, что зовет к себе старший брат нижегородский князь Андрей Константинович всех на именины любимой супруги Вассы.

— Поедешь ли?

Дмитрий Константинович вздохнул:

— Недосуг, вряд ли. А вы с матерью езжайте. Може, кто из братьев тоже соберется.

Посмеялись, погалдели, пока старший брат Василий не прикрикнул, чтоб замолкли. Сестры смутились, отошли в сторону.

Ехать в Нижний собрались княгиня с дочками и средний княжич Симеон. Отец не был против, пусть Симеон с двоюродным братом поближе познакомится. У младшего из князей Константиновичей Бориса сын Юрий больно хорош, крепок уже в малолетстве и норов чувствуется.

На столбе высокого крыльца нижегородского княжьего терема сидела большущая ворона и, наклоняя голову то на один, то на другой бок, наблюдала за происходящим внизу. Два княжича взялись биться учебным оружием, выясняя, кто ловчей. Бой шел нешуточный, это понял выглянувший в окно отец одного из княжичей. Видимо, обеспокоившись, как бы не покалечили друг дружку всерьез, князь Борис покачал головой и пошел разбираться. За ним, смеясь, последовал и еще один гость нижегородских князей — Олег Рязанский.

На крыльце стояли суздальские княжны и смотрели, как бьются деревянными мечами княжичи Симеон и Юрий. Хотя и одного возраста, но у Юрия получалось лучше, он с малолетства к ратной науке тяготел, недаром потом прозвище получил «Острый меч». Когда выбил из рук оружие у двоюродного брата, они о чем-то горячо заспорили. Девочкам не слышно, заглушала возня холопов на другом конце двора.

Но вот холопы затихли, договорившись, а княжичи продолжали спор. Симеон в запале закричал, как кричат дети, когда уже других доводов не остается:

— А мой отец старше твоего! Он великий князь и вас отсюда выгонит!

Юрию палец в рот не клади, подбоченился, выставил ногу, насмешливо фыркнул:

— Да он великий князь потому, что дядя Андрей отказался! А Нижний наш будет! И мы вас отсюда вон выгоним!

— А ты!.. А ты…

Быть бы большой драке, но подоспел князь Борис, рослый, косая сажень в плечах, вмиг раскидал вцепившихся друг в дружку братьев, не разбираясь, дал обоим по подзатыльнику. Обиженные Симеон и Юрий бросились каждый в свою сторону, грозя кулачками, мол, погоди, вот я тебе!

Княжнам показалось смешным, они фыркнули, но тут же прикрылись рукавами, потому как князь Борис был не один. С ним на крыльце показался тоже рослый, но более тонкий и красивый мужчина, по всему видно, не из последних. У Бориса Константиновича было хорошее настроение, потому, проходя мимо суздальских княжон, он весело подмигнул:

— А вы куда смотрите, пока братцу тумаки дают? Пошто не заступились?

Это показалось еще смешнее: как стали бы княжны за Симеона заступаться? Не в драку же с Юрием лезть! Обе снова залились веселым смехом, смущенно прячась за рукавами. Неожиданно глаза Евдокии встретились с глазами гостя, и она раскраснелась окончательно. Слишком внимательным и даже по-мужски жарким был его взор. Княжна не выдержала, метнулась в терем, с трудом переводя дыхание. Мария поспешила за сестрой.

Влетев в горницу, которую отвели гостьям на время пребывания, обе девочки замерли, вытаращив глаза друг на дружку. Хорошо, что матери не оказалось дома, ушла с хозяйкой княгиней Вассой в церковь, иначе как бы объяснили такое поведение? Дочери Дмитрия Константиновича воспитаны в строгости, чтоб так бегать да смеяться…

Маша первой затараторила почему-то шепотом:

— Ты видела?! Чего он так смотрел-то?!

Евдокия снова залилась краской:

— А я почем знаю? — Почти с досадой закусила губу, но не выдержала: — А кто это?

— Бог весть. Надо узнать, а ну как родич наш, да при маменьке так вот… Она заругает.

Это было верно, княгиня не одобрила бы внимания незнакомца к дочери. Мала еще Евдокия, чтобы на нее заглядываться. Конечно, бывало, и в таком возрасте княжон замуж отдавали, и не раз, но ей спешить ни к чему, всего двенадцать годочков, есть время подождать да жениха выбрать.

Сама Евдокия тоже так думала, но ясные очи красавца все же смутили душу девочки. Нет, она пока и не мечтала о суженом, но время подходило, а потому вдруг проснулось что-то в сердечке, полыхнуло оно молодым жаром ожидания счастья. Весь день Евдокия ходила сама не своя, стараясь держаться подальше от всех. Верная сестра старательно оберегала ее от чужих взглядов.

Но как можно уберечь, если и гость тот тоже не на день приехал. Встретился снова на следующее утро, снова залюбовался Евдокиюшкой, вогнав ту в краску, но вел себя чинно, степенно, только что смотрел уж больно жарко.

Теперь заметила и княгиня, глаза прищурила, наклонилась к хозяйке что-то спрашивать. Снова внимательно посмотрела на незнакомца, чуть усмехнулась и почти кивнула. Сердечко Евдокии сладко замлело, поняла, что матери пришелся по душе этот глядевший. Да и ей тоже. Красив, строен, норов чувствуется. А еще ум во взгляде. Хотя дочь Дмитрия Константиновича старалась даже глазом не косить, но все заметила.

Выручила сестрица, как и успела столько разузнать? Уже немного погодя, когда смотрели сквозь щелочку ставен на беседовавших близ крыльца мужчин, нашептывала Евдокии, что это князь Олег Рязанский, вдовый, дюже умен и начитан, детей нет, уделом своим правит твердо, хотя князем стал совсем молодым — двенадцати лет — и правил сам.

Почему-то именно это — что с малолетства сам правит — придало красавцу-князю небывалую привлекательность. Братья вон много старше, а дурни дурнями!

— Сколь лет-то ему?

Мария оглядела князя Олега с ног до головы и со знанием дела заключила:

— А двадцать пять, не более.

Так она это уверенно сказала, точно всякий день на глазок определяла возраст чужих молодцев. Княжны настолько увлеклись подглядыванием из-за притворенного окошка за князем, что проглядели собственную мать, подошедшую тихонько.

— На кого это вы смотрите?!

Растерялись обе, Евдокия снова полыхнула краской по самые уши, опустила голову. Мария оказалась проворней, затараторила:

— Мы, мамо, птичку на ветке занятную увидели. Таких и во Владимире не сыскать, не то что в Суздале!

— Птичку? Ну, покажите и мне вашу птичку.

Маша и тут не растерялась, спешно выглянула в окно, всплеснула руками:

— Ай, улетела! Жаль-то как, больно красивая была.

Княгиня скосила глаза на полузакрытую ставенку, потом на полыхающую огнем дочь и усмехнулась:

— Да не улетела ваша птичка. Стоит орел во дворе, с князем Борисом беседы ведет да на наши окна косится. Ты мне лучше скажи, сама-то не давала повода глазеть на тебя? Может, заманивала чем?

Евдокия испуганно вскинула глаза:

— Нет, нет! Только…

— Что только?

— Смеялись мы вчера над Симеоном с Юркой, когда они чуть не подрались, но мы же его не видели…

— Ладно, это не то. Не зря князь Рязанский на тебя смотрит. Ну, поглядим, что из того выйдет, слышала я, что всем взял он, и пригож, и умен, и силен. — И вдруг мать вздохнула: — Одна беда — княжество окраинное.

— А чем беда? — деловито поинтересовалась Мария.

— Да кто ни идет, татары ли, булгары или русские, все через его земли, да все его Рязань палят. Сколь раз уже сгорала, а ее снова отстраивают. Вот и Олег, сказывают, заново город поднял, да какой… лучше прежнего. Молодец князь! Да, вдовый он, но детей нет.

По тому, как мать отзывалась об Олеге Рязанском, дочери поняли, что уже все узнано, оценено и прикинуто, дело за князем, хотя, конечно, молода Евдокия, подождать бы. Кроме того, Маша старшая, ей первой замуж идти. Если сосватают Евдокию, что ж Марии, в монастырь уходить?

Видно, так же думал и сам князь Олег, глядеть-то глядел, но разговора про сватовство пока не вел. Вернее, про княжну расспрашивал, но только князя Бориса Константиновича. Тот посоветовал подождать чуть, мол, немного погодя придет время, когда Дмитрий Константинович с радостью дочь отдаст. А почему и чего ждать, не объяснил, видно, знал что-то, но говорить не стал, рано.

Рассказала ли княгиня мужу про интерес рязанского князя к дочери, неизвестно. А может, и не до того было, потому что закрутили другие события. Но сама Евдокия не могла забыть внимательный взгляд умных глаз. Тосковало девичье сердечко, вдруг разбуженное мужским вниманием и почувствовавшее мужской зов в неведомую даль. Сестра Маша ходила вокруг нее, как вокруг больной, все оберегала от грубого слова, от ненужного взгляда. Это была их девичья тайна, от которой становилось страшно и сладко одновременно. Обе почувствовали, что совсем скоро приедут к ним сваты, увезут из родимого дома, от пусть и строгой, но родимой матушки.

Поездки в Орду

— Дмитрий, — на людях митрополит Алексий звал его только князем Дмитрием Ивановичем, даже при матери, а наедине просто Дмитрием, все же во внуки годится, если не в правнуки, — пора в Орду собираться.

Молодой князь почему-то подумал, что, услышь это мать, всплеснула бы руками, запричитала, что не пустит, что не поедет… Верно сделал митрополит, что без нее стал говорить. Правда, и самому страшновато в такой путь пускаться. Он знал, что не раз князья возили сыновей в Сарай на показ ханам, иногда даже и сами не ехали, а мальчиков с боярами отправляли. И все же дома оставался отец, хоть какая защита, а он сам как князь ехать должен. А вдруг не понравится тамошнему хану и тот даже ярлык на Московское княжество отберет?!

Нет, об этом лучше не думать. Да и Алексий обещал с ним поехать. Как митрополит не боялся сам далеко в путь пускаться, не только ведь в Орде бывал, но и до Царьграда дважды ездил, по морю бурному, среди совсем чужих людей без большой охраны. И в полон попал, а не испугался, смог выбраться и убежать.

Вот бы ему таким же бесстрашным стать! Однажды Дмитрий спросил Алексия, не боялся ли он. Старик скупо улыбнулся:

— Не испытывают страха только глупцы. Умный человек хотя и боится, но умеет страх побороть. Есть такое слово «надо», сынок. Оно иногда важнее любого страха. Все под богом ходим, ему одному ведомо, кого сберечь, а кого и не стоит. Если страшно, не думай о том, чего боишься.

— А о чем думать?

— О том, что сделать должен. Тогда и страх сам собой пройдет, ему места не останется.

Как княгиня ни причитала, а вот оно — стоят крепко слаженные ладьи у пристани подле крутого берега, готовые отплыть, чтобы унести московского князя и его сопровождающих в неведомую даль, в Орду на показ хану и, если получится, за ярлыком на великое княжение. Самого Дмитрия это великое княжение и не интересует вовсе, но он твердо знает, что так для Руси надо, для Москвы, для всех, а потому едет и будет делать все, что скажут. Кто скажет? Митрополит Алексий да бояре, им виднее.

Мать долго махала платом с берега вслед уплывавшим ладьям. Не одна она, рядом с княгиней Александрой стояла мать княжича Владимира Андреевича княгиня Мария, а дальше по берегу еще множество таких же женщин, что проводили в далекий опасный путь своих мужей и сыновей. Каждая думала: вернется ли, не обидят ли? И у каждой в душе рождалась досада: когда же это проклятье с русского народа Господь снимет? Сколько можно под Ордой жить, всякий год ей дань платить?! Ладно бы только злато да серебро, а то и людские жизни кладутся!

Видно, сильно провинился русский люд пред Господом, много грешен, если одно лихо за другим на него. То моровая язва всех подряд косила, то теперь вот сушь стоит такая, что едва лето началось, а трава как дрова в печи, вот-вот сама по себе полыхнет. Берега у рек открылись на безводье, вместо того чтобы пойменные луга заливать. Про татар как-то и забывалось за другими бедами. Только когда приходилось родных людей к ним отпускать, вспоминали…

А сам молодой князь уже давно забыл о провожавших, едва успевал крутить головой, разглядывая берега. Боярин Федор рассмеялся:

— Князь Дмитрий Иванович, голову открутишь, шея переломится…

Посмеялся по-доброму, не один князь метался от борта к борту, умудренные жизнью мужи, и те глаза таращили на новое. Митрополит тоже усмехнулся:

— Смотри, князь Дмитрий Иванович, это твоя земля, тебе она завещана, тебе защищать, с тебя и спросится.

И снова защемило сердце у Дмитрия, Алексий умеет вовремя подчеркнуть, что он князь, на нем и ответственность. Зазнаться не даст, а к спросу крепкому приучит быстро.

Но сидеть спокойно ни Дмитрий, ни двоюродный брат Владимир не могли, слишком много интересного вокруг. Пока плыли Москвой-рекой да Окой, вокруг были свои родовые земли, потом пошли соседние княжества. Земля Русская и люд тоже, но уже не свое, хотя бояться нечего, разве только разбойников. Но ладьи вели опытные люди, не раз плававшие по этому пути. Они-то как раз и утверждали, что вдоль русских земель можно плыть спокойно, вот от Булгара держаться стоит подальше.

Даже Алексий подивился:

— Это почему? Там всегда торг хороший бывал и русских купцов привечали. На посаде православных много, если в сам город не ходить, так никакой угрозы.

Рослый, крепкий в плечах купец, что был проводником в этот раз, нахмурился:

— Новгородцы похозяйничали… Ушкуйники в прошлом году налетели, как стая голодных псов, Жуковин разграбили, вот булгары и держат зло на русских. В ответ многим городам и весям досталось. Нет на них, татей, управы никакой! Добро бы татар грабили или соседей новгородских, так нет, лезут от своих берегов подальше, безобразничают так, чтобы другие за них отвечали!

И столько досады было в голосе и словах бывалого купца, что Дмитрий поневоле запомнил, что ушкуйники — это зло, тати, которые грабят без разбора, а головами потом русским отвечать.

— А Новгород что, куда же смотрит? — не выдержал княжич Владимир.

— Там вольница, чуть что — разводят руками, сами, мол, ребятушки разбойничать бегали, мы и не ведали…

— Может, и правда не ведали?

— Не-ет… откуда оружие? Купцами новгородскими оплачено. Им выгодно, чтобы в ответ по Волге и Каме плавать кроме них остальные боялись, да чтобы русских купцов по булгарским и татарским городам грабили.

Дмитрий смотрел на митрополита, ждал, что ответит. Но тот лишь головой покачал: не время сейчас с ушкуйниками разбираться, самим бы удержаться. Ничего, и их под свою руку поставим…

Рязань даже со стороны не увидели, княжичам только показали место на крутом берегу, где прежняя стояла. Так пожег ее Батый, так поиздевался над рязанцами, что не стали город возрождать. Новый Переяславль-Рязанский князь Олег подальше поставил на одном из протоков, чтобы с ходу не добраться, и сказывают, стеной обнес, укрепив знатно. Вообще, об Олеге Рязанском, пока плыли мимо, мальчики наслушались много. Все говорившие сошлись в одном: крепок князь, силен, только трудно ему, крайнее княжество, любой, кто снизу идет, Рязань не минет, а значит, руку приложит.

Дмитрий даже в душе порадовался, что не столь близко от Орды сидит. Вроде как Рязанское княжество для Московского заслоном служит.

Мимо Булгара и впрямь плыли быстро и по стрежню, чтоб с берега не достали стрелой. Бог миловал, не тронули булгары московское посольство, до самого Сарая все было спокойно. Княжичи смотрели на высокие крепостные стены, окружавшие Булгар, и недоумевали: как же смогли ушкуйники на своих небольших лодках осилить такую махину?

Им объяснили, что те обманули местных и подошли волоками с другой стороны.

— Значит, город со всех сторон крепить надо вот такими стенами! — блестел глазами Дмитрий. — Вокруг Москвы тоже каменный заслон ставить пора.

— Пора, князь, пора, да только недосуг все. Вот возьмешь великий ярлык, тогда и станешь, — чуть усмехнулся Иван Вельяминов.

Этот из братьев Вельяминов самый большой насмешник, особенно против Дмитрия. При любой возможности намекает на его, князя, неуклюжесть и неловкость. А еще на нелюбовь к книжной премудрости. Дмитрий и сам за собой эти недостатки знает, понимает, что Иван Васильевич прав, а оттого еще больше злится. Ну что делать, если плотным уродился?! Не станешь же голодом себя морить, чтобы вон таким, как брат Володя, тонким быть?

Понимает маленький князь, что неуклюжесть не прибавляет ему красы в глазах тех же дружинников. Куда как краше, когда князь соколом в седло взлетает или наземь с коня спускается… А Митрий пыхтя все делает. Ничего, и я осилю! — мысленно злится Дмитрий неизвестно на кого больше — насмешника Ивана Вельяминова или самого себя.

И про книжную премудрость Иван тоже верно насмехается. Вот если Дмитрию что рассказать, так запомнит надолго, а буквицы разбирать, чтобы в слова складывались… И как это братцу Владимиру все легко дается? Только показал ему чернец Данила, который чтению и счету их учит, а отрок уже быстро схватил! Дмитрию дается тяжело, не любитель он книжной премудрости, прав Иван Васильевич. Ну и что из того? Князю твердость души нужна и воинское умение, а книги для митрополита и бояр, пусть разбираются.

Все это видел и митрополит Алексий. Особо на маленького Дмитрия не давил, но за тем, чтобы старался, следил строго. Одной ратной наукой ныне не обойтись, князь должен и грамотным быть. Пусть Дмитрий не так учен будет, как сказывают, Олег Рязанский, но буквицы и быстрый счет освоить обязан! Маленький князь пыхтел над книгами изрядно, но говорить что-то супротив не решался. Зато рассказанное запоминал с первого слова до последнего.

Как ни примечателен роскошный Булгар, а когда добрались наконец по Волге до места, где она надвое делится и на берегу стоит столица Золотой Орды Сарай-Берке, мальчики дар речи потеряли.

Булгар окружали высокие стены, выпускавшие на волю только языки пристаней, в город можно попасть лишь через неширокие ворота. Над стенами возвышались купола минаретов с полумесяцами над ними вместо крестов.

В Сарае минаретов тоже хватало, глаз то и дело натыкался на синий купол, а вот защитных стен не было вовсе! Куда ни кинь взгляд, всюду тянулся вроде посад, только не как в Москве или других городах, которые проплывали. У русских в посадах живут ремесленники да торговые люди, что попроще, а здесь дворцы видны, палаты каменные… Каков же сам хан, если у него даже посад столь богатый?!

Но ни каменных крепостных стен, ни даже деревянного тына не видно. Вельяминов объяснил:

— А у них и нет никакой защиты…

— Как не боятся нападения?!

— Ставят себя выше всех на свете, чванливы очень, потому и не боятся, — это уже митрополит. Он знает, о чем говорит, давно ли Тайдуллу лечил. Дмитрий сразу пристал к Алексию с расспросами: где ханский дворец? Где Тайдулла живет? А где дружина?

Город и впрямь вольно раскинулся вдаль от берега Ахтубы на всю ширь, до которой только дотягивался глаз. Земля ровная, ни холмов тебе, ни лесов, зелень деревьев только за серыми заборами видна. На реке ладей самых разных — не протолкнуться, куда там московскому торгу, который князь шумным считал!

Не успели к пристани приткнуться, их окружил многоголосый разноязычный гвалт, всякий орал на свой лад. Кто-то разгружал свои суда, кто-то, напротив, укладывал в них товар перед дальней дорогой, бегали рабы с огромными тюками на спинах, сновали разносчики всякой всячины, зазывая то попить, то полакомиться, ревели ослы и верблюды, ржали лошади…

Дмитрий понял, что еще и не вертел-то головой по-настоящему. Вот где шею свернуть можно! И как в такой толчее что разобрать, как самого хана найти?

Но сопровождающие были опытными, да и сам Алексий Сарай не забыл еще, сразу принялся распоряжаться, куда лучше приткнуть ладьи, куда сложить ценное, куда идти самим. К вечеру у княжичей от непривычного шума и гвалта болели головы, но и заснуть сразу не удалось, перед глазами мелькали люди, ладьи, лошади, а еще необычные животные, которых называли верблюдами. Увидев чудище, Владимир потянул брата за рукав:

— Глянь, глянь!

Верблюд был огромным, много выше коня, весь покрыт шерстью, свисающей с тощих боков рваными клочьями с запутавшимися в ней репьями. Не похожая ни на конскую, ни на овечью голова медленно поворачивалась на длинной шее, животное горделиво оглядывало окружающих из-под длинных ресниц. А на его спине возвышался настоящий горб! Горбатых людей Дмитрий видывал в свой жизни, но чтоб горб был у животного, да еще не один, а целых два…

Вельяминов со смехом потянул братьев подальше от чудища:

— Берегись, как плюнет, не отмоешься.

Почти сразу чудище подтвердило его слова, но плюнул верблюд не в княжичей, а в надоевшего, видно, неопытного погонщика. Тот пытался заставить великана лечь, бездумно дергая за длинную веревку, привязанную к ремешку на морде. Да… было на что в Сарае посмотреть и без ордынского хана!

— А где ж татары? — дивились мальчики.

И правда, в Сарае-Берке летом можно было встретить кого угодно, здесь торговали, жили, безостановочно галдели люди со всех концов света, а вот привычных глазу ордынцев, каких видели в Москве, в Сарае почти незаметно. Оказалось, сами владельцы города предпочитают в нем в теплое время года не сидеть, кочуют по степи. Вот-вот должен бы вернуться хан со своими хатунями, потому и прибыли русские в самом конце лета, а не в его начале.

Но самым удивительным оказалось, что нынешний хан никуда не откочевал. Плыли к Новрузу, а оказалось, что его уже нет в живых, а правит Хызр (господи, и не выговоришь с первого раза!). Алексий морщился: зря богатые дары привезли, тут же распорядился большую часть припрятать, чтоб не разведали ханские прихвостни. Митрополит понимал, что этот хан ненадолго, а потому и за ярлык зря биться не стоит.

Дмитрий, услышав такой расклад, даже расстроился, неужто не видать ему великого княжения? Почему-то именно в Сарае вдруг страшно захотелось стать великим князем. Но не его слово главное, бояре с митрополитом рассудили иначе. Князя к хану сводили, подарки всем отдарили, но не такие, как раньше делали, а окружению ханскому поплакались, мол, Москва после моровой язвы порушенная лежит, чуть поднимется, и привезем побольше.

Хан принял маленького князя ласково, его рука гладила плечо мальчика, а глаза смотрели далеко-далеко, видно, жалел, что сам сына не имеет. Но ярлыка на великое княжение Хызр Дмитрию не дал, оставил у Дмитрия Константиновича Суздальского, посчитал московского князя слишком молодым для этого. Вроде даже жалел, мол, если даст, то мальчику тяжело придется, слишком многие захотят отобрать. Резон в его словах был, это признал даже митрополит.

В ханском дворце и даже после вечером Алексий молчал, делая вид, что все как нужно. Разговорился только в ладье, когда Сарай давно скрылся из глаз. Принялся втолковывать маленькому князю, что в Орде началась замятня. Как Джанибека убили и хан Бердибек всех своих братьев порешил, чтоб поперек дороги к власти не стояли, так и настало безвременье. Чингизидов Бердибек всех извел, кто теперь у власти? Прямых наследников нет, стало быть, и Новруз, и Кульпа, и Хызр и многие другие прав имеют не больше, чем множество других. А потому и нынешнего век недолог.

Дмитрий ахнул:

— Так что ж теперь? На кого надеяться?

Митрополит чуть помолчал, пожевал губами, потом задумчиво произнес:

— Надо ждать, пока сильный хан не найдется. У меня в Сарае остались надежные люди, дадут весточку, когда с места сдвинется. А пока подождем…

Прошло два года, митрополиту принесли какие-то вести из Орды, он собрал бояр, чтобы посоветоваться. Уже немного повзрослевший и кое-что понявший Дмитрий смотрел на наставника и умудренных жизнью мужей и думал, что бы без них делал. Да ничего, смели бы в первый же год, отправили в далекий крошечный удел, чтобы не мешал, а то и вовсе удавили, убирая возможного соперника на будущее. Кажется, это поняла и княгиня Александра, больше не противилась наставлениям и решениям старших.

Вообще, княгиня все чаще болела, словно таяла без мужа. Но ее век мало кого беспокоил, кроме разве сыновей. Только не одни дочери, и сыновья из-под материнского крыла рано вылетают. Дмитрий памятовал рассказы о ханшах, которые в Орде вместе, а иногда и вместо мужей правят. Если хан на кочевье или вовсе в походе, то ханша главной. И после смерти мужа тоже остается при взрослых сыновьях старшей, без ее ведома русским князьям ярлыка не получить, первые дары хатуням везут. Особенно большую власть имеют матери ханов, видно, сыновья их слушают. Недаром Алексий по первому зову к Тайдулле помчался, знал, что Джанибек не простит промедления.

Дмитрий тоже согласен слушать, но княгиня Александра сама старалась советов не давать, куда ей из своего терема всю сложность нынешней жизни постичь! Молодой князь иногда задумывался, все ли вдовые княгини так? Наверное, нет, вон в давние лета княгиня Ольга сама и Киевом правила, и в Царьград ездила. А после? Ничего такого… Почему русские женщины не как хатуни? Но кто сказал, что князья не прислушивались к советам, даваемым по ночам после бурных объятий своими женами? Слушал ли Александр Ярославич свою Александру? А знаменитый дед Иван Данилович? Отец так явно не слушал, потому как мать советов не давала. А у него самого как будет?

Дмитрий впервые задумался над тем, какова будет его жена. Тоже ведь вопрос, надо, чтоб и разумна была, и неплодной не оказалась, и матерью хорошей, и… к душе легла… Не раз князья жен обратно к их отцам отправляли, потому как не пришлась княгиня…

Но эти заботы казались такими далекими! Ему всего тринадцатый, куда тут о женитьбе думать… Тем паче что митрополит Алексий снова поездку в Сарай задумал. Вести из Сарая принесли, что борьба идет между чингизидом Мюридом и ханом Абдуллой.

— А Абдулла не чингизид?

— Тоже таков, но его темник Мамай поставил, а Мюрид, тот со стороны Большой Орды пришел.

— Кому тогда подарки везти?

— То-то и оно, что обоим.

Не все поняли замысел митрополита, пришлось объяснять. В Орде разлад, уже открыто дерутся меж собой Мамай, зять убитого Бердибека, и ханы Синей Орды, за которыми сила степей стоит. Мамай по правобережью Волги ходит и в Крыму правит, а его противники по левому берегу, в Сарае.

Бяконт покачал головой:

— Ох, как бы не ошибиться со ставкой-то… Задобришь Мюрида, а Мамай осилит, тогда как?

— Дары обоим пошлем, и Мюриду, и Абдулле Мамаевскому. А ярлык поедем просить в Сарай, куда же еще? Если неурядица возникнет — с нас спрос маленький, кто ж знал, что в Сарае незаконный хан сидит? Но главное не то, я мыслю, что, пока Орда меж собой не сладит, можно много пользы для Руси и Москвы поиметь. Князь Димитрий Иванович, не упусти случай, твое время настает. Пока в Орде разлад, Московское княжество поднимай, под него остальные ставь, иначе нам с этим лихом не справиться!

Позже один на один митрополит говорил уж совсем откровенно:

— Молод ты, конечно, Димитрий, да времени ждать, пока возмужаешь, у Руси нет. Тебе всю Русскую землю под себя брать. И ни на кого не смотри, никого не слушай, пусть ругают тебя, пусть загребущим да несправедливым ныне назовут. Внуки да правнуки разберутся, воздадут сторицей, когда поймут, что не для своих закромов старался, а больше обо всей земле думал.

Долго внушал отроку митрополит про то, какая ему нелегкая судьба выпала, и про то, какую обязанность наложила. Дмитрий даже чуть испугался — выдюжит ли?

— А ты, отче, поможешь?

— Помогу, каждый шаг подскажу, где и грех на себя возьму, чтобы тебе легче было… Нет у тебя другого пути, ежели дорога́ тебе та земля, что дедами завещана, ты ее видел, когда в Сарай плыл. А еще с игуменом Сергием познакомлю. Радонежский монах весьма разумен, отцом духовным стать может.

И снова за бортом ладей журчала вода, свиваясь тугими струями, снова бежали по сторонам то высокие, то низкие берега… Но на сей раз не было рядом брата Владимира Андреевича, он в Москве остался, ни к чему всем ездить. А еще обратил внимание Дмитрий на то, что деревни по берегам вроде ожили чуть, за два года больше стало дымов, чаще люди встречаться, кто в лодке, кто просто у воды с делом.

А в Сарай-Берке ничего не изменилось, все так же разноязычно гомонили бесконечные рынки, гордо взирали на людей с высоты своего роста верблюды, позвякивая колокольчиками на шеях, так же пылили дороги под ногами многочисленных караванов. Снова кричали менялы и пахло вареной бараниной из многочисленных котлов, поставленных прямо посреди улиц для жаждущих поесть и способных заплатить за угощение.

И все же в воздухе просто разливалось беспокойство. Русские уже знали, что захвативший власть в Сарае хан Мюрид, или, как его назвал епископ Иван (был в Сарае и такой!) Амурад, спокойно не сидит, на правом берегу Волги власть взял темник Мамай, зять Бердибека. Силен, слов нет, но он не чингизид, потому быть ханом Золотой Орды не может, поэтому нашел другой выход — объявил ханом своего ставленника Абдуллу.

Слушая рассказ епископа Ивана, митрополит кивал головой:

— Нам то ведомо.

— А ну как Мамай власть возьмет? Он такой, он может… Тогда и ярлык не пригодится.

Алексий чуть скосил глаза на Ивана, стоит ли говорить? Решил — стоит, усмехнулся:

— А мы от обоих ярлыки получим, и к Абдулле посольство уехало с дарами. Пусть про запас два ярлыка будут. Это все равно дешевле, чем каждый год сюда мотаться к новому хану.

— Кабы год, а то ведь и по полмесяца хозяйничали! И каждый новый прежнего вырезал вместе со всеми его ближними. Страху натерпелись. И когда в Орде твердая власть будет?

Слушавший это молодой боярин Микола Вельяминов вдруг от души расхохотался:

— Вот времена настали — русские о твердой власти в Орде мечтают! Такого не бывало прежде.

Дмитрий заметил, что Алексий явно хотел что-то возразить, но не стал, оставил мысли при себе. Потом наедине спросил об этом, митрополит усмехнулся:

— А и внимателен ты, князь! И прав, и не прав боярин. Оно хорошо бы, чтобы власть была твердой и понятной, но для нас и такая неплоха. В мутной воде тоже рыбка ловится. Пока Орда меж собой дерется, ей не до Руси, можно и самим на ноги встать. Спеши, князь Димитрий, вот оно, твое время, про которое я твердил. Пока Мамай с Мюридом не вместе и в Сарае сильной руки нет, постарайся Москву укрепить, под себя остальные княжества взять.

— А если в Орде сильный хан будет?

— Успей понять, кто слабей, и присоединиться к сильному. Пусть сильный будет тебе благодарен за помощь, тогда еще передышку получишь. Хитри, изворачивайся, пока другого не дано, нет силы у Руси совсем свободной стать, потому твое дело крепить ее до поры до времени.

Писец старательно очинил новое перо, запас которых взят еще из Москвы, и приготовился нанести на пергамент все, что следовало сообщить потомкам о поездке князя Дмитрия Ивановича в Сарай-Берке. Пергамент уже разложен на небольшом столике, в плошку налиты чернила… В Сарае душно, несмотря на поздний вечер, проклятые мошки, привлеченные светом небольшого светильника, примощенного тут же, так и вьются перед лицом, лезут в глаза, в нос.

Феодор уже придумал фразу, которую следовало нанести на драгоценный пергамент, осторожно обмакнул перо в чернила и тут заметил налипшую на кончик здоровенную муху. Видно, утонула в плошке, а писец не заметил. Досадливо тряхнув пером в надежде избавиться от нежелательной гостьи в чернилах, Феодор с ужасом увидел большущую кляксу, расползающуюся по листу.

С досадой дернув рукой, писец… задел пергамент и его краем опрокинул плошку! Столик слишком мал для большого листа и чернильницы. Теперь уже не клякса, а целая лужа разлилась по дорогому пергаменту, норовя пролиться и на одежду. Монах вскочил, смахнул чернила с листа и неожиданно для себя ругнулся, помянув нечистого. Пергамент был испорчен!

Видимо, привлеченный его ругательством, в каморку заглянул митрополит:

— Пошто нечистого к ночи поминаешь? — Увидел разлитые чернила, все сразу понял, но браниться не стал. — Лист посуши, потом ножичком поскребешь, он еще на другое сгодится, что попроще. Остальное очисти да возьми у меня еще лист. И чернила не ставь на столик, можно же рядом пристроить! — Уже обернувшись, чтобы уйти, Алексий вдруг добавил: — Чтоб всякая дрянь в чернила не попадала, накрывай их тряпицей сверху.

Чернец не мог поверить своим ушам, неужто и наказан не будет?! Но он ошибался, митрополит уже под конец строго велел:

— А за ругань неприемлемую сорок ден вечерами по два десятка раз молитву читать станешь и поклоны бить. Я скажу какую.

Феодор вздохнул и принялся выполнять приказанное. Получается, что не за испорченный пергамент его митрополит наказал, а за брань непотребную? Ловко, хотя прав Алексий, как можно писать о делах славных, ежели с недобрыми словами к письму приступаешь?

Немного погодя на пергамент легли первые строки: «В лето 6871 (1363) прииде князь Димитрий Иоаннович в Сарай…»

Мюриду были очень нужны деньги, он дал ярлык князю Дмитрию Ивановичу в обмен на богатые подарки, правда, для пущей важности сначала облагодетельствовал ярлыком, а потом дары принял. Пусть попробует кто сказать, что куплен ярлык!

Русские повернули носы своих ладей на север, пора уходить домой. Получить ярлык еще не все, теперь надо вернуть себе Владимир, где сидит Дмитрий Суздальский. В том, что князь Дмитрий Константинович будет противиться, никто не сомневался. Только бы Мюрид не передумал спустя две недели, а еще чтоб его самого в ночи не прирезали как барана. Кажется, впервые русские бояре переживали за судьбу ордынского правителя! Вот она, замятня ордынская!

Немного погодя прибыло и второе посольство — от Абдуллы Мамаевского. Там тоже расстарались и тоже привезли ярлык на великое княжение для Дмитрия Ивановича! Казалось, что все складывается хорошо, но на Руси редко жили спокойно, так получилось и на этот раз.

Прознав, что московские послы получили ярлык еще и у Абдуллы, хан Мюрид страшно обиделся и поспешил в знак своего недовольства отослать новый ярлык Дмитрию Суздальскому с бывшим в то время в Орде Иваном Белозерским. Теперь ярлыка оказалось два от разных ханов и у разных князей. Это не сулило ничего хорошего.

Борьба с будущим тестем

Когда вернулись из Сарая, княгиня Александра с трудом узнала сына. Не потому что потемнел на степных ветрах и похудел, вдруг потеряв детскую упитанность, а просто князь вдруг повзрослел. Уходил мальчик, вернулся муж. Такого не погладишь по голове, не приласкаешь по-матерински.

Брат Ванятка тоже рот раскрыл от удивления. И двоюродный брат Владимир, хотя и был выше на полголовы, смотрел снизу вверх, даже смущался перед Дмитрием и звал князем. Дмитрий распахнул глаза:

— Владимир, ты чего это? Для тебя-то я просто Митрий, это для люда князь.

Тот замялся, а потом признался честно:

— Ты какой-то другой ныне…

— Какой?

— Не знаю… взрослый…

Но позже вечером Дмитрий принялся рассказывать про изменения в Сарае, и брат понял, что это все тот же простой Митрий. Но все равно в брате что-то изменилось и это что-то делало его князем.

Немного погодя начались разборки с Дмитрием Константиновичем, при которых тот наделал в запале немало обидных ошибок. Ярлык ярлыком, но все понимали, что должна и отчина соблюдаться, власть строиться все же по русскому обычаю. Одно дело, когда имеющие равные права меж собой князья за ярлык бьются, и совсем другое, когда законный наследник Дмитрий Иванович, каким бы он ни был молодым, ярлык получает, а взявший владимирское княжение не по отчине и не по дедовине Дмитрий Константинович сопротивляется. Да еще как!..

Чтобы не пустить нового великого князя во Владимир, для венчания на княжение, Дмитрий Константинович захватил Переяславль-Залесский, норовя помешать Дмитрию московскому проехать! Это уже ни на что не похоже. На сторону Дмитрия Ивановича встали все чаявшие справедливости русские. Понимая это, Алексий решил не пугаться Дмитрия Суздальского. Бояре поддержали митрополита.

Поутру мальчиков разбудили рано, едва рассвело — ехать пора. Все трое были возбуждены, хотя ни Дмитрий, ни Владимир старались этого не показывать. Дмитрий — потому что князь и ему негоже трястись по каждому случаю, а Владимир — потому что норовил во всем держаться не хуже брата. Пытался и Ванятка, который вообще копировал князя, даже ходил важно, как ему казалось, очень похоже на Дмитрия. Все вокруг по-доброму посмеивались над маленьким княжичем.

Во дворе суетились люди, запрягали лошадей, укладывали вещи в возки, переругиваясь и отпуская беззлобные шуточки. По всей округе разносились запахи стряпни, приятно щекоча носы. Княгиня, несмотря на совсем раннее утро, была в полном одеянии и ходила по палате, комкая в руках платок. На глаза то и дело набегали слезы. Александра старалась их не допускать, понимая, что если начнет плакать, то уже не перестанет.

Бояре увозили уже не одного Дмитрия, а всех троих мальчиков неведомо куда. Пусть вчера митрополит, а потом весь вечер родич Василий Васильевич Вельяминов убеждали, что сберегут князя и княжичей, сами костьми лягут, а их в обиду не дадут, что не посмеет князь Дмитрий Суздальский супротив московского войска выступить… Все равно, мать готова была спрятать младшенького хоть под подол, только бы не забирали. Но Александра понимала, что ей и Ванятку не удержать, Дмитрий в таком возрасте уже в Орду плавал, а его вместе с братьями по своей земле не отпускают?! Пришлось смириться, хотя сердце, конечно, ныло.

Будь у княгини жив муж, она спокойно отдала бы княжичей отцу… Подумала так и поняла, что нет, и тогда материнское сердце ныло бы, как ноет всякую минуточку, когда не видит своих ненаглядных мальчиков. Все, что могла мать — благословить сыновей в дорогу и проследить, чтобы при сборах не забыли чего.

Они и прощались с матерью наскоро, все недосуг, все торопились. К Александре подошел Василий Вельяминов:

— Ванятка только сперва на коне поедет, потом его в митрополичий возок пересадят. И охрана хорошая, и митрополит рядом.

— Нет, он не сядет! Если братья будут верхами ехать, то и он поедет. Растрясется же!..

Сейчас княгине казалось самым страшным это — растрясет младшенького, у которого на широкой конской спине ножки в разные стороны разъехались шире некуда, разболеется он, а пожалеть, приласкать некому будет. Вельяминов чуть улыбнулся в усы:

— Пересядет! Договоренность у нас с митрополитом есть. Заставят.

И снова Александре было жаль младшенького. Заставят… А ему обидно будет, заплачет, и снова не приголубит никто…

Так и осталась слезы без повода лить. А сыновья руками помахали, причем Дмитрий всего лишь раз, Владимир, которого уже своим сыном считала, тоже, а Ванятка все норовил обернуться и еще раз махнуть. Пешцы, что шли по обоим бокам лошади и осторожно придерживали княжича, чтоб не соскользнул, едва справлялись из-за его верчения.

Но вот вереница коней и пеших во главе с новым великим князем Дмитрием Ивановичем скрылась с глаз. Москвичи еще долго обсуждали, что хотя и молод Димитрий Иванович, а вон как силен! Живо нашлись те, кто подтвердили: на деда Ивана Даниловича похож, точно сын его, а не внук! Эта похожесть народ очень порадовала, что скрывать, боялись, что из-за малолетства Димитрия на Москве многое порушится. Но Господь миловал, и митрополит вовремя вернулся, и бояре друг дружке бороды не повырывали в споре за власть, и сам молодой князь толковым оказался.

Вокруг невысокого мужичка на торге собралась толпа любопытствующих. Он оказался очень осведомленным — плавал с князем в Сарай и воочию видел, как Димитрий Иванович себя у татей ордынских вел! К рассказчику протиснулся похожий на только что вылезшего из берлоги медведя-шатуна кожемяка. Он него несло кислыми кожами и п о том, но сейчас никто этого и не заметил, правда, пропустили, потому как больно плечист и крепок оказался.

Рассказчик вдохновенно врал:

— Тут и сказал Дмитрий Иванович поганому хану ордынскому, топнув ножкой: «А давай-ка ты мне, чудище, ярлык великокняжеский, не то как возьму одной рукой да об землю и ударю! Останешься ты, чужище чужеродное, лежать бездыханным!»

Толпа ахнула от смелости своего молодого князя. Ты глянь, сколько князей с трясущимися руками и ногами в Сарай ездили, а этот и чудища не испугался! Кожемяка, однако, не совсем поверил, засомневался:

— А чего ж стража ордынская молчала? Неужто у них мечей вострых нет, что не порубали за такие слова нашего князя?

Мужичок и ответить не успел, окружающие, возмущенные ненужным сомнением в таком лестном для князя рассказе, принялись орать на кожемяку. Одна из баб пошла на него приступом, уперев руки в бока:

— Сказано же тебе, что перепужались! Ишь какой недоверчивый!

К бабе живо присоединились еще несколько, наскакивали на здоровенного кожемяку, хотя и были ему не выше плеча. Тот отбивался, как мог:

— Да я что, я только спросил, куда охрану дели! Порубали или как?

— Ясно дело, порубали! — решили вокруг и, бросив бедолагу на произвол судьбы отбиваться от возмущенных баб, снова окружили рассказчика, продолжившего врать с удвоенным воодушевлением. Бабы, быстро осознав, что, расправляясь с возмутителем спокойствия, пропустят самое интересное, бросили свое преследование и заработали локтями, пробиваясь обратно в круг. Их пропускали, уважая за заступничество.

Сам кожемяка чуть постоял, раздумывая, стоит ли также послушать, но решил, видно, не рисковать, привычно полез пятерней в затылок, подумал и, махнув рукой, отправился восвояси. А слушатели немного погодя понесли слухи один другого чуднее, как их молодой князь Димитрий Иванович расправился с ордынским ханом, только вот разные люди звали хана по-разному. Кто говорил, что то был Жанибек, кто звал Наврузом, а кто и вообще Мамаем…

Не ведали москвичи, что пройдут годы и они уже безо всяких слухов смогут гордиться своим князем за победу над тем самым Мамаем на поле Куликовом. И не только они, но и много столетий спустя их потомки. Не всех героев земля Русская помнит, но есть такие, которых никогда не забывала. Дмитрий Иванович, прозванный позже Донским за Куликово поле, из них.

А сам молодой князь, не ведая еще о своих будущих победах, ехал вместе с братьями боярами изгонять из града Владимира самовольного князя Дмитрия Константиновича, чтобы занять великокняжеский стол.

К Дмитрию подъехал Матвей Бяконт:

— Димитрий Иванович, глянь-ка на брата, едва в седле держится. Скажи, чтоб в возок пересел, не то и правда зад набьет так, что не одну седмицу на пузе пролежать придется.

Дмитрий и сам видел, что Ванятка едва держится на лошадиной спине, тряско все же, не первый час едут, да и широк для него лошадиный круп. Кобылу выбирали смирную, широкую, что твоя лавка-лежанка, поначалу сидеть удобно, но широко разведенные в сторону ноги быстро устают и начинают болеть. Это князь по себе помнил, когда только учился ездить верхом. Он покачал головой:

— Да я и сам вижу, только не слезет ведь, тоже упрямый!

Боярин прищурил глаза:

— А ты не князь ли? Прикажи, ослушаться не посмеет.

Дмитрий подъехал к мальчику. У того и лицо чуть перекосило от усилий.

— Княжич Иван, как великий князь велю тебе пересесть в возок к митрополиту!

Строгий голос брата не обманул княжича, он узрел в глубине глаз Дмитрия веселые нотки, замотал головой:

— Не, я как вы, верхом поеду…

Со стороны тут же отозвался Вельяминов:

— Ты что это, княжич? Кто ж волю князя обсуждает?! Исполняй что велено!

Иван оглянулся, чуть обиженно дрогнули губы, понимал, что сговорились. Дмитрию вдруг стало его еще жальче, наклонился с коня, тихонько добавил, вроде чтобы остальные не слышали:

— Вань, надо же кому-то с митрополитом ехать… Мне никак, выручи, а?

Несколько мгновений Иван зорко смотрел в глаза старшему брату, но Дмитрию удалось спрятать улыбку, ничто не дрогнуло и во взгляде, поверил младший, кивнул и полез с коня с заметным облегчением. Вокруг тоже облегченно вздохнули: едущий тихим шагом княжич сильно задерживал движение рати.

Дмитрий Суздальский не стал дожидаться московских войск и предпочел попросту удрать! Но вдохновленные его бегством воеводы продолжили погоню до самого Суздаля. Теперь уже неудавшийся великий князь запросил мира в своей собственной вотчине.

Дмитрий Иванович наконец во Владимире был объявлен великим князем, будучи тринадцати лет от роду. Он вернулся в Москву довольный и полный надежд. Москва ликовала, хотя чего бы радоваться простому люду? А все равно грело сознание, что их князь стоит над всей Русью, пусть и всей Руси-то с воробьиный скок осталось от прежней. Но Москва не потеряла того места, которое для нее завоевал Иван Данилович по прозвищу Калита, и это не могло не радовать всех от бояр до холопа на захудалом дворе.

Только рано обрадовались, никто еще просто так власть не отдавал, во всяком случае, Дмитрий Константинович был не из тех, кто ярлыками на великое княжение разбрасывается. Он продолжал надеяться осилить московское боярство и стать-таки во Владимире хозяином. Для чего и сына Василия Кирдяпу в Сарай отправил с дарами — жаловаться на горькую судьбу и московского князя Дмитрия Ивановича.

Но в Сарае было не до свары русских, там продолжалась своя, и снова сменился хан. Правда, новый прислушался к плачу княжича Василия и новый ярлык его отцу дал. На Руси зрела новая битва за власть…

Митрополит сидел в палатах у брата, зашел навестить и поговорить о делах без лишних ушей и глаз. Лето клонилось к закату, по ветру уже полетели первые тонкие паутинки, обещая теплую, солнечную осень. Но солнышко еще пригревало, хотя в палаты сквозь разноцветные стекла окон почти не пробивалось, только разрисовывало все вокруг красным, синим, зеленым…

Алексий был задумчив: только что принесли весть, к которой и не знаешь как отнестись. Только-только князю Дмитрию Суздальскому сын привез из Сарая новый ярлык, сильно порадовав отца, как сообщили, что младший из братьев Константиновичей Борис объявил себя владельцем Нижнего Новгорода. Нижний принадлежал старшему брату Андрею и в случае чего должен достаться сопернику Дмитрия Ивановича Дмитрию Суздальскому.

Московские бояре ломали головы — что теперь предпримет Дмитрий Константинович? Что ему важнее — Нижний Новгород или великое княжение? Матвей Бяконт усмехнулся:

— Ай да Борис! Загнал братца в ловушку!

— Как бы ты поступил?

— Я? Я бы бился за Владимир, но на месте Дмитрия Константиновича лучше схватиться за Нижний… Ярлык сегодня есть, завтра нет, а остаться с одним Суздалем совсем тоскливо…

Не одни москвичи ломали голову над этим вопросом, прежде всего он стоял перед самим Дмитрием Константиновичем, не то великим князем, не то просто князем Суздальским, и не поймешь… Наверное, это имел в виду князь Борис, когда обещал Олегу Рязанскому, что скоро Дмитрию Константиновичу не до перебора с женихами будет?

Андрей власти младшего брата не противился, напротив, принял постриг, удалясь в монастырь. Вот и остался Дмитрий Константинович с ярлыком, который еще и завоевывать надо, и маленькой Суздалью. От младшего брата он такого не ожидал. Что делать? Ехать в Сарай на Бориса жаловаться? Но Василий честно сказал отцу, что в Орде такой разлад, не только разбираться не станут, но и свою голову потерять можно.

Удивительно, но в ту минуту суздальский князь Дмитрий Константинович затосковал по сильному ордынскому хану. Теперь на Руси прав тот, у кого силы больше, а ее у суздальского князя не было. У кого есть? Как ни горько признавать, но у Москвы.

Евдокия и Мария не могли понять, почему отец ходит чернее тучи. Вроде брат с удачей из Сарая вернулся, можно бы снова во Владимир ехать, а он не только не торопится, но и говорить о Владимире запретил!

Любопытная Маша не выдержала, подобралась бочком к старшему брату выведать, но он так огрызнулся, что обиженная княжна прибежала в горницу вся в слезах. Успокаивая ее, Евдокия убеждала:

— Ну и чего тебе? Надо будет — скажут… а нет, так и не лезь с расспросами.

— Так ведь обидно… Чем мы хуже того же Семена? Ему все сказывают, а нам, как дурехам, ничегошеньки…

— Оно тебе нужно? Пусть не сказывают. Наше дело детишек рожать да растить, остальное пусть князья делают, и думают тоже.

Мария была не согласна с таким положением дел.

— Не-ет! Намедни быстрый счет проверяли, так Семка дурень дурнем, а мы с тобой вон как быстро сообразили! Вот скажи, почему им все, а нам ничего?! Почему?!

Немного позже прояснилось, почему отец такой смурной. Князь Борис захватил Нижний Новгород под себя, оставив отцу только Суздаль.

Семен не выдержал и фыркнул:

— У тебя Владимир есть!

— Ты его еще возьми, тот Владимир! — разозлился отец.

К митрополиту осторожно заглянул инок Власий, что при нем ходил. Алексий так задумался, что не услышал негромкого стука Власия, и на его зов даже вздрогнул:

— А чтоб тебя, испугал! Стучать надобно!

Власий хотел возразить, что у митрополита уже слух нехорош стал, не все и слышит, но не рискнул, только мотнул головой:

— От князя прислали…

— Случилось что? Зови.

На дворе непогода, присланный холоп наследил к полному неудовольствию Власия, который выразительно поглядывал на мокрые пятна на чистых полах. Только холопу все одно, не ему же мыть-то.

Митрополит поднял глаза на вошедшего, ожидая письма, но тот лишь сообщил:

— К князю от Дмитрия Константиновича Суздальского человек прибыл, грамоту привез.

— Что за грамоту?

— Бог весть, владыка, мне не сказывали.

Власию стало смешно от мысли, что простому холопу Никоньке стали бы пересказывать содержание грамоты от одного князя к другому, он не выдержал и фыркнул, тут же заработав недовольный взгляд Алексия и повеление:

— Давай посох и облачение, к князю пойду.

— Пусть бы сам сюда шел, он моложе, — не удержался Власий.

— Поговори мне!

Митрополит понимал, что, если бы можно, Дмитрий действительно пришел бы сам, а раз просто сообщил, значит, уже собирает в своих палатах бояр, надо поспешить. Гадая, что могло быть в той грамоте, Алексий шагал к княжьим палатам, рассеянно кивая на просьбы благословить.

Дмитрий стоял с пергаментом в руке, крепкий, коренастый, словно молодой дубок. В глазах довольство, значит, известие хорошее. Дождавшись, пока сядет на свое место митрополит, он обвел глазами ближних бояр и произнес:

— Князь Дмитрий Константинович весть прислал, что отрекается от своих притязаний на великое владимирское княжение в мою пользу. — Выждал, пока бояре чуть зашумели, переговариваясь друг с дружкой, мол, с чего бы это, и продолжил: — За то просит подсобить справиться с младшим братом Борисом Константиновичем, чтобы вернуть Нижний Новгород.

Усмешка прокатилась по палате. Сообразил-таки суздальский князь, что с Москвой лучше не воевать, а подмоги просить! Что ж, это хорошо, одним сильным соперником у Дмитрия Ивановича меньше стало. А помочь против Бориса?.. Это можно, это не так и трудно. Заодно и самого Бориса научат, чтобы даже мысль худая супротив Москвы не пришла.

Митрополит смотрел на своего подопечного с легкой улыбкой. Дмитрию только пятнадцать исполнилось, молод еще, безус, но разумен, а главное, послушен. Из московских бояр никто ему худого не желает, для них тоже хорошо, когда князь сильный. На что Иван Данилович могуч и хитер был, а с боярством и он в дружбе жил.

Князь Дмитрий ученик способный, поперек не идет, а схватывает все на лету. Уже сообразил и сам предложил, не дожидаясь чьего-то мнения:

— Я мыслю, что надо князю Дмитрию Константиновичу помочь. Нам с того только польза будет. И князя Бориса заодно к порядку приведем, чтоб знал, что не вольно просто так на земле Русской хозяйничать! Москва не позволит!

Все раскрыли рты, даже Алексий. Ждал, что Дмитрий сообразит про своего тезку и даже про Бориса, но поразило, что обо всей земле Русской говорил как о своей вотчине! Точно он уже над всеми хозяин, без спроса которого один князь другого обидеть не может. Бородатые, умудренные жизнью и годами бояре переглядывались, пряча улыбки: ай да князюшко! Ай да Дмитрий Иванович! Мал да удал… За такого и горой постоять не грех.

Все разрешилось хорошо, но не совсем так, как думал Дмитрий Иванович и его бояре с митрополитом. А виной тому оказалась… Евдокия!

Беда

Таких жарких дней Русь и не помнила. Бывало, конечно, чтоб пекло, но не все же лето и не каждый год. А тут сушь великая стояла непрестанно, не успевали снега сойти, которых и было-то понемногу, как облака с неба исчезали до самой осени. Земля иссохла, хлебов недород, травы уже к началу лета стояли жухлые. Реки обмелели, колодцы пересохли, земля пылила, точно никогда дождя не видывала вовсе. Ни скотину накормить, ни запасов на зиму сделать, ни самим хлебушко вырастить…

По Руси зашагал голод. Снова дороги полнились нищими, вынужденными уйти из своих домов, со своей землицы, что покрылась трещинами и хлеб не родила, уйти, чтобы просить пропитания Христа ради у тех, кто хоть что-то смог сделать. Но и давать-то кому, если у других не лучше? На полях вместо стены спелых колосьев одна пыль клубится, скотина мычит некормленая, страшно…

Снова и снова вздыхали на Руси: ох, грехи наши тяжкие! Не ордынцы, так сушь великая одолевает, а потом с Понизья новая напасть подобралась. С Нижнего Новгорода началось, видно купцы принесли. Снова бил людей озноб-трясучка, снова исходили кровавым кашлем… Не так, как в прошлые годы, но померших было все равно немало. Теперь все то и дело оглядывали себя с ног до головы, болезнь начиналась появлением каких-то больших шишаков, точно вспухали у человека внутри перекрестья жизненные. У кого пухло, тот уж не жилец.

И пошла гулять напасть по Руси вольно. Снова тяжелый запах по всем дорогам, из-за жары трупы быстро гнили и страшно воняли, но трогать их опасно, кто хоронил, тот часто и сам заболевал следом. Так и тянули мертвецы за собой вереницу еще живых… Опустели деревни, поредели города. Беда…

А ко всему страшное знамение в небе было. Такого ужаса нынешние и не видывали, только слыхивали, как солнышко вдруг черным становится и посреди дня ночь черная наступает. Теперь узреть сподобились!

И правда, страшнее не придумаешь! Среди ясного дня враз смолкли птицы, поднялся холодный ветер (это среди жаркой суши-то!), точно обезумевшие заметались лошади, будто окруженные стаей волков, жутко завыли собаки… Люди попадали на колени, без устали крестясь. У многих мелькнула одна и та же мысль: «Вот он, конец света!» Так на коленях и узрели, как среди бела дня на солнце красное точно черная тень наплыла, начала закрывать собой. И закрыла ведь, стало солнышко черным, только обод один вокруг остался!

Ужас охватил людей, крик стоял немолчный, кричали все — взрослые и маленькие, старые и младые. Ржала, мычала, блеяла скотина, выли собаки… И вдруг тень стала уползать в сторону, открывая солнечный круг! Светлело на глазах, ночь снова превратилась в день. Пережившие ужас люди крестились, благодаря Господа за чудесное спасение. И теперь казалось кощунством жаловаться на непрекращающееся пекло, ведь воочию увидели, что может быть, ежели солнышко с неба пропадет!

Но мор от того не уменьшился. И никого не щадил, как и все прежние. Ждали, что спадет зараза с первыми холодами, но не очень-то дождались, ей и снег не помеха.

Снова на Москве всякий день поминальный звон, снова люди в черных одеяниях тащат по первому снегу дроги с покойником, а то сразу несколькими. Хотя уже знали, как беречься, и дымом можжевеловым все обкуривали, и старались к помершим не касаться, и обтирались уксусом всякий час… Но, как и в прошлый раз, не поймешь, кто-то уж так бережется, а все одно заболеет, а другой и покойников возит, и помирающим попить подносит, и рук лишний раз не протрет, а болезнь его стороной обходит, точно заговоренного.

Но все равно в дома и сердца людей вползал страх, который убивал не хуже черной смерти, страх за жизнь детей, за то, что сиротами останутся, сгинут, пропадут без помощи малые, что прервется род. Меньше даже за себя боялись, к своей погибели были готовы, а вот осиротить деток малых — это страшнее казалось. Или заразить.

Надежда была только на то, что до Москвы черная смерть добралась уж к холодам. Может, морозы ее утишат, как всегда бывало? Другие города, сказывают, по теплу снова повыкосила, обезлюдели и Тверь, что совсем рядом, и десятки городов поменьше. Что за напасть на землю Русскую? Чем отмолить грехи пред Господом, чтобы детишек хоть пощадил?

В семью московского князя тоже пришла беда, снова осиротила Дмитрия Ивановича. Первым на осенины помер младший брат Иван. От кого и прихватил заразу? На дворе никто не помирал до него, далече княжич не ездил и не ходил…

Давно ли Дмитрий уговаривал Ванюшу пересесть в возок, давно ли по просьбе матери журил за проказы? Сейчас она согласна бы на любые проделки дорогого сыночка, да не вернешь малого…

Княгиня почернела вся, иссохла от тоски. Долго ли такой захворать? Так и вышло, едва успели сороковины по Ивану отстоять, как преставилась сама княгиня Александра. Остался Дмитрий Иванович полным сиротой, потому как и тетка Мария со всей семьей еще летом в Ростове из-за мора отдала богу душу.

Княгиня Александра, пока болела, просила не допускать Дмитрия к себе, даже не просила, а требовала, кричала, сколько хватало сил. Все вокруг понимали, что права она, только как запретишь сыну проститься с матерью, пусть и больной «черной смертью»? Хотя заступил князю ход холоп, но сник и по первому требованию отодвинулся, пропуская.

Завидев Дмитрия, мать слабым движением отмахнулась:

— Молю тебя, сынок, не подходи. Один ты остался, хоть ты выживи! Не дай роду угаснуть, не подходи!

Александру уже бил озноб, кровью кашляла, страшно, нестерпимо дурно пахла. Холопки, что возились вокруг, казалось, тоже были приговорены, но и сознавая это, не бежали от своей госпожи, оставались с ней до конца. Как же мог сын уйти? Не мог.

Но едва только шагнул ближе к ложу умирающей матери, как дверь горницы резко распахнулась и сзади раздался приглушенный, но требовательный голос митрополита:

— Послушай мать, князь Дмитрий Иванович! Помочь не сможешь, а себя рядом положишь!

Александра, получившая неожиданную поддержку, закивала, снова кроваво закашляла. Дмитрий растерянно оглянулся: не Алексий ли все время твердил, что все в руках божьих? Как же он тогда не полагается на господню волю в таком деле? Ежели суждено помереть, помрешь, как брат Ванечка первым на княжьем дворе, невесть от кого заразившись, а не доля ныне богу душу отдать, то, как чернецы, месяцами средь умирающих можно ходить, питье подавая и смертный пот с лица отирая.

Но все рассудила сама смерть, Александра вдруг захрипела и снова закашляла, холопки взялись ее перевернуть и переодеть, замахали на Дмитрия руками, даром что князь, мол, выйди, негоже и сыну смотреть на обнаженную мать. Вышли они с Алексием оба, за дверью Дмитрий попытался спросить то, о чем подумалось только что. Митрополит чуть помолчал, привычно пожевал одними губами, а потом хмуро произнес:

— Воля божья, сынок, на все есть, но испытывать ее не стоит. Смерть всю твою семью под корень извела, не сироти Москву, не рискуй без надобности…

Договорить не успел, из-за двери раздались крики и рыдания: княгиня Александра отдала богу душу. Дмитрий метнулся к матери, уже не задерживаемый никем. Страшное, измененное болезнью лицо было неузнаваемым. Это совсем не то, что у отца, помершего тихо, точно угасшего. Посиневшая, с распухшими ртом и шеей, княгиня Александра мало походила на ту красавицу, что не так давно статно выступала, гордясь перед всеми своими сыновьями.

И снова князя почти не допустили к матери, не позволили даже в холодный, отдающий синевой лоб поцеловать. Только постоял рядом.

В палатах сильный запах уксуса и можжевелового дыма, хотя черная и пошла на убыль, но все равно берегутся, каждый день окуривают и моют. Зараза точно дань с княжьей семьи взяла, после Александры ни одного заболевшего не было, даже слуги, и те выжили. Вот уж поистине, Господь прибрал только тех, кого хотел!

К горнице, которая была раньше княгининой, подошел, тяжело ступая, митрополит Алексий, кивнул вскочившему на ноги холопу:

— Там?

И не надо было спрашивать, о ком речь, и так ясно — князь Дмитрий Иванович который день тоскует. Мужские слезы скупы, потому прячет все в себе, оттого лишь тяжелее. Бабам легче, они сердечную тоску слезами выливают, поревут и вроде оживают. А князю как? Плакать — бессилье показывать, как с тоской справляться?

Дверь тихонько распахнулась, через порог шагнул тоже вдруг состарившийся Алексий, сделал знак начавшему подниматься Дмитрию:

— Сиди. Я рядышком присяду, коли позволишь.

Но князь встал под благословение, поцеловал сухую руку наставника, подождал, пока тот опустится на лавку. Алексий посидел молча, потом вздохнул:

— Ты б поплакал, Димитрий. Полегчает.

Голос молодого князя был глух:

— Я и плакать не могу… За что, отче, один ведь на белом свете остался! Чем прогневил Господа род наш, что всех выкосило? Ванюшка и мать-то чем виноваты, если я что делал не так?!

Алексий нахмурился:

— Ты, Дмитрий Иванович, Господа наветами своими не гневи, не нам с тобой думать, кто в чем пред ним виноват! А прибрал Господь, значит, судьба их такая. Слаб человек, его, может, и в райские кущи ангелы влекут, а он все норовит за землицу грешную хоть зубами зацепиться. Немного грешен братец твой, и матушка тоже, потому, чаю, ангельская встреча им была уготована, молись.

Немного посидели молча, потом Алексий вдруг почти с обидой добавил:

— А что один на всем свете остался — не прав ты, князь Дмитрий Иванович. Про нас, грешных, забыл. Много на Москве и на Руси тебе помощников, много поддержки. Пусть не кровные родовичи, но мы все твои. И я первый.

Дмитрию стало вдруг так стыдно, что в своей скорби отринул стольких людей, единых с ним мыслями и духом! Опустился на колени, приник к сухой, обтянутой точно старым пергаментом кожей руке митрополита:

— Прости, отче! Обеспамятовал я, за своей скорбью других забыл! Прости.

— То-то и оно, что твоя семья — Русь святая, а теперь тем более! Помни это, князь Дмитрий, помни! Не о себе думать прежде должен, а о тех, кому твоя помощь нужнее твоих слез. На Руси раздор снова ширится, а великий князь слезы льет.

Дмитрий слез не лил, но уже третий день сидел, точно прибитый, и думать ни о чем не мог. Жесткие слова митрополита вдруг заставили его опомниться. Тяжела потеря последних родных людей, но скольким же, пусть не родственникам, он еще на Руси нужен! Как он мог забыть долг свой великокняжеский?! Первая же беда из седла выбила! А мечтал сильным князем стать, чтоб Русь за ним как за каменной стеной жила! Быстро же от себя отступил…

Через день князя Дмитрия Ивановича уже видели совсем иным, он точно прибавил несколько лет, стал совсем взрослым и мудрым. Бояре с опаской поглядывали на такого незнакомого князя, точно видели его впервые и знакомиться приходилось заново. Было и радостно, и даже совестно, что не дали Дмитрию горе свое выплакать, выстрадать. Но время таково, что некогда слезы лить или грустить подолгу.

Болезнь пошла на убыль только в крещенские морозы, видно, все же боялась, проклятая, русской стужи. По весне о ней напоминали уже только многие новые могильные холмики, часто с покосившимися крестами (некому было и поправлять), да множество нищих и сирот, снова просивших подаяние.

Но отступила зараза, вернулась прошлогодняя напасть — сушь. Небо точно забыло о том, что может быть дождь, солнце пекло с утра до вечера. Только на ночь становилось чуть прохладней. Даже роса выпадала редко, реки обмелели, ручьи кое-где так и вовсе пересохли, в колодцах воды на дне и мутная… Пашни вместо обильных зеленей стали похожи на проезжую дорогу, пылили вовсю.

На Москве, как и везде, жара, кажется, маленького огонька достаточно, чтобы все вокруг превратилось в пылающий ад. Помня об этом, многие даже печи не топят, так и перебиваются сухим хлебом.

Хорошо, если он есть, а то ведь снова зерна легли в сухую землю, землепашцы слезами поля поливали вместо дождя. Но слезы и пот солены, от них растет хлебушек плохо. Снова на Русь надвигался Большой Голод, снова бабы, рожая детей, понимали, что не выжить им, что зря такое семя проросло, не ко времени. Но как сеять, так и рожать в любую годину надо, чтобы не пресекся род людской, чтобы не иссяк на земле род русский.

Набатный колокол поднял всех враз, князя в том числе. Это не татары или Литва, о них бы уже знали, оставался другой враг — пожар. Враг страшный и не менее татар безжалостный. От него не откупишься и мечом не отобьешься.

Горела церковь Всех Святых. От чего запалилось, так и не узнали, не у кого спрашивать было, да и некогда. Более страшных дней Москва давно не видела. Сухой горячий ветер, и сам способный запалить что угодно, словно с удовольствием поддержал огонь, разнес его по всей Москве. Уже через час горело все — терема и дворы бояр, кладовые, конюшни, дубовые ворота, купеческие амбары и избы посада. Особенно досталось Кремлю, языки огня не пощадили и его крепких дубовых стен и башен, верой и правдой прослуживших четверть века со времен князя Ивана Даниловича.

Стоять бы им и стоять, кабы не огонь. Вот самая страшная беда для русских городов. Даже татары, нападая, берут города только огнем, иначе их не одолеть. А тут ордынцам стараться не надо, остались от Москвы одни головешки!

Дмитрий Иванович, черный от копоти и грязи, тоскливо оглядывал свои горелые владения. Все старания русских умельцев, некогда таскавших тяжеленные дубовые бревна, тесавших и возводивших из, казалось, вечных бревен мощные укрепления, пошли прахом. Никакое умение, никакой труд людской не спасли дубовый тын Кремля от огня.

Значит, и все следующие старания также напрасны? Конечно, не всякий год такая сушь, но ведь и Рязань жгли, и ту же Москву… Как сделать, чтобы не боялся или хотя бы меньше боялся огня Кремль? Выход один — строить из камня.

Все это понимали, только непривычно Руси каменные хоромы возводить, Русь к дереву тянется, оно душевней, теплее. Да и много его вокруг, бери — не хочу. Дубов не на один Кремль хватит.

Бояре собрались в чудом уцелевшем дому боярина Федора Косого, в тесной для большого числа пришедших горнице. Всех интересовал вопрос: почему Косой не погорел? Таких домов немного, наперечет. Как удалось спасти жилище и почти весь двор?

Федор Демьянович секрета не делал: двор совсем на окраине близь воды стоит, по весне так затапливало и не раз, конечно, не нынче. До воды недалеко, как услышал, что пожар, велел всем холопам за ведра и поливать все подряд. Так и выстояли, зато теперь в доме места сухого не сыщешь.

Ничего… мокрое и высушить можно, было бы что сушить! Взгляды многих завистливо оглядывали почти не пострадавший двор. У многих мелькнула мысль и себе близь воды построиться, но тут же отвергли. Все равно лучше за кремлевскими стенами, и не навек же эта сушь?!

А князь Дмитрий не завидовал Косому, его заботило другое, о чем и сказал боярам. Пока стен нет, Москва ничто и перед ордынцами, и перед Литвой, и перед своими. Та же Тверь только и ждет какой беды у соседей, чтоб свою волю показать. Конечно, княжьи покои быстро восстановят, и боярские дворы тоже, посад погорел меньше, купцы поднимутся, не впервой гореть, а вот что со стенами Кремля делать?

Молодой князь твердо объявил:

— Строить будем из камня! И терема тоже.

— А где брать станешь, Дмитрий Иванович? — подал голос Дмитрий Монастырев, совсем недавно перебравшийся в Москву и вот сразу погоревший не менее остальных.

— В Мячково, там белого камня много. Красиво и, сказывают, прочно.

Что ж, прав князь, мячковский камень для строительства хорош! Кто-то усмехнулся:

— Будет Москва белокаменной!

Это почему-то очень понравилось всем. Так и порешили: зиму камень резать и по льду в Москву волоком таскать, чтобы как можно скорее приступить к возведению стен и башен. Кто-то предложил сначала терем для князя возвести, но Дмитрий только глазами сверкнул:

— Что терем, коли защиты нет?! Найдет татарин, чем тот терем оборонять станем? Вот и выйдет, что для ордынцев строил! Нет, сперва пусть стены и башни встанут!

Всю зиму из Мячково возили камень, обтесывали и складывали для строительства. Конечно, терем все равно подняли, и для начала деревянный, надо же где-то князю жить. Делали почти наспех, думая, что потом переделают, но ничего нет постоянней временного, так и остался он до совсем других времен, только что подновляемый иногда.

Это не помешало нескольким князьям жить в нем счастливо, детей рожать и внуков пестовать. Князю Дмитрию Ивановичу тоже. И новый каменный терем он тоже построил.

Братская замятня

Везде беда, то мор, то сушь великая, но кое-где и другая напасть добавляется. В этой уже только люди виноваты.

В Нижнем Новгороде неустройство, законный владелец князь Андрей Константинович, что недавно постриг принял, тоже мора не пережил, схоронили. Младший его брат Борис, против которого Дмитрий Суздальский у Москвы помощи запросил, не только решил город с окраинами себе взять, но и отправил посольство в Орду за ярлыком на великое княжение! Видно, решил, что коли брат Дмитрий Константинович слабоват с Москвой тягаться, так он сам это сделает.

А ярлык на Нижний Новгород уже был у него. Что и вовсе не по-честному, ведь старший после почившего Андрея Константиновича брат Дмитрий. Борис младший. Не его очередь. Конечно, Борис прекрасно понимал, что брата Дмитрия Константиновича еще может одолеть, хоть силой, хоть хитростью, но его сыновей, того же Ваську Кирдяпу, уже нет. Василий сам бешеный не менее дяди, такой отпор даст, что не будешь знать, за каким ухом чесать. Потому и спешил Борис Константинович правом или силой утвердить свою власть над Нижним Новгородом, а заодно и великое княжение.

Князь Дмитрий Константинович, который по отчине должен бы себе Нижний Новгород взять, уступать не собирался. Только как с Борисом справиться, если тот, словно предчувствуя близкую развязку, как приехал к старшему брату Андрею, так и не убыл до самого его смертного часа. Брата схоронил и взял Нижний Новгород под себя.

Если б заранее да добром так решили, то, может, и смирился бы Дмитрий Константинович, но вот так-то!.. И снова заратились друг на дружку родные братья. Старший князь Дмитрий, вмиг забыв, что ему великое княжение дано, бросился собирать полки супротив младшего Бориса. За старшим русское право и княгиня-мать с епископом суздальским. За младшим крепкие стены Нижнего Новгорода и сильное желание не остаться в маленьком Городце.

Он исхитрился отослать гонца с дарами в Сарай, только поняв, что брат Андрей уже на смертном одре. В Орде деньги ой как нужны, вернулся посланник быстро, ярлык на княжение в Нижнем Новгороде привез. И как рассудить, кто править должен?

Дмитрий Константинович недолго думая собрал всех, кого мог, даже мать с епископом (пусть рассудят), и вышел к Нижнему. И тут произошло то, чего не ждал никто! Совсем на Руси горячие головы помутились, что ли? Или от суши великой у князя Бориса разум отшибло, но только он встал не против одного брата, а супротив матери родной.

А той как быть? Княгиня стара уже, правнуков пора нянчить, лелеять, а ей приходится стеной меж собственными детьми вставать, чтобы не порубали друг дружку тем же ордынцам не потеху, а всей Руси на срам! Всего могла ждать от младшего сына княгиня Олена, ведала, что недружно живут меж собой князья, но чтоб такого…

С трудом князь Борис на переговоры пошел, никого слушать не хотел, даже мать с епископом, все свое твердил заученно:

— Нижний Новгород мой! Я на него ярлык получил от ордынского хана!

Тут уж и княгиня Олена не выдержала, на дурня, хотя и вымахавшего под потолок ростом, грозно глазами сверкнула:

— Да как ты можешь той поганой грамотой глаза колоть?! Ты русский прежде всего! Русской матерью рожден, русским обычаем крещен, потому наш обычай и соблюдать должен, а не басурманский! Как можешь поперек старшего брата идти и поперек материнского слова?!

Но Борис точно лошадь, закусившая удила, ничем его не остановить, ни словом добрым, ни угрозами. И тут неожиданно епископ Алексей пошел на попятный, принялся уговаривать князя, чтоб добром порешил и на суд в Москву к митрополиту Алексию поехал. Борис Константинович сначала от неожиданности распахнул глаза, но быстро понял, что это может быть западня, и решительно заявил:

— Не поеду! Ярлык мой, ни к чему Москве подтверждать! Что Москва? Великий князь вон братец, а ярлык тоже в Орде получил! Чем мой хуже?!

Что было возразить? Епископ просто отошел в сторону, а обиженная мать стукнула своим посошком о пол и, развернувшись, пошла прочь. Она была обижена даже не на неправомерный захват Нижнего Новгорода, а на непослушание лично ей! Как мог сын ослушаться материнской воли?! Как мог пойти против нее?!

Пришлось старшему брату убираться несолоно хлебавши. Уехала и княгиня Олена. Но если князь Дмитрий Константинович собирал рать, чтобы силой выгнать строптивого братца из города, то мать поступила по-другому. Просто глядя на двух своих кровиночек, княгиня Олена поняла, что не может допустить кровавой свары между сыновьями. Ей уговорить не удалось, а кому такое под силу? Кто мог бы не допустить кровопролития в Нижнем Новгороде?

Княгиня Олена вдруг поняла кто — митрополит Алексий!

В небольшую каморку, где, согнувшись перед раскрытой книгой и явно не видя того, что перед глазами, сидел князь Дмитрий Константинович, шагнула мать. Но даже ее появление не вывело князя из глубокой задумчивости. Только когда княгиня окликнула сына, тот, вздрогнув, повернул голову.

Мать ужаснуло затравленное выражение его глаз. И впрямь, что делать Дмитрию Константиновичу? Воевать с братом или уступить миром и остаться при этом ни с чем? Ясно же, что долго ярлык на великое княжение ему не удержать. Или идти на поклон к Москве, с которой только что воевал? Тогда на Нижний пойдут и московские полки тоже. В глубине души Дмитрий Константинович уже знал, что так и поступит, но как же ему не хотелось не только кланяться своему московскому тезке, но и привлекать вчерашних соперников к семейным разборкам!

Мать, целуя кудри своего давно взрослого сына, невольно отметила седину, часто пробившуюся сквозь темные волосы. Почему-то мелькнула мысль: в кого у него девчонки светлые-то? Сомнений в невестке княгине Анне никогда не было, да и обе княжны на отца похожи, только вот светленькие. Видно, в кого-то из дедов или бабок. И тут княгиню Олену осенило: да в нее же! Смолоду беляночкой была, потом чуть потемнела, но только чуть, а волосы и по сей день вона какие! В нее у внученек косы с руку по спине вьются!

И от этой неожиданной мысли сына Дмитрия стало еще жальче, точно, соглашаясь с потерей для него Нижнего Новгорода, она сиротила и любимых внучек. У Бориса сын Юрий крепок и силен. Первая невестушка, Ольгердова дочь, родами померла, так что рос мальчишка сиротой, вот и сказалось отцово воспитание, задирист, несдержан, как и сам отец. У Дмитрия сыновья тоже не сахар, один Василий чего стоит! Как-то помирятся со временем меж собой внуки и внучки, если их отцов замирить не удается?

— Выдели провожатых, я в Москву еду!

— Куда?! — ахнул Дмитрий Константинович. — К кому?

Неужто мать собирается просить помощи у этого толстячка Мити? Но твердость материнского голоса не смягчилась.

— К Алексию поеду! Если вы меж собой материнской волей помириться не можете, пусть вас митрополит мирит!

Гнев в голосе не обманул князя, он уже уловил, что мать на его стороне и просто придумывает, как без крови заставить Бориса отступить. Кивнул:

— Только дорога-то не близкая…

Мать притворно вздохнула:

— Придется старухе потерпеть, коли у взрослых сыновей ни ума, ни ладу нет!

Картинно поджав губы, княгиня величаво выплыла вон. Дмитрий Константинович облегченно вздохнул: не в силах разрешить все сам, он готов был слушать кого угодно, только кого? Об этом и думал.

Ехать в Орду снова? Там всегда были рады соперничеству между русскими князьями, от него только больше подарков ханам и их приспешникам перепадало. Да и чем сейчас Орда может помочь, в ней самой замятня. Послать в Литву к Ольгерду? Это еще нелепей, он тесть, пусть и бывший, для Бориса. Литовский князь скорее поможет отцу своего внука.

Дмитрий вдруг усмехнулся: а хитер же Борис! Первый раз на Ольгердовой дочке женился, второй привез себе дочку Новруза. Новруза, правда, прирезали в Сарае, но кто мог этого ждать? Вот и получается, что Борис и с Литвой, и с Ордой породнился. Только что ему это дает?

Весенняя распутица уже прошла, дороги подсохли, тем паче что это было совсем нетрудно, сушь на Руси продолжалась. Княгиня Олена морщилась, пыль легко проникала внутрь возка, оседала на лице, шее, руках, набивалась в нос. Но почаще останавливаться отказалась: только на ночь, спешу! Девки как могли облегчали своей хозяйке жизнь, и маленькие окошки занавешивали, и платами то и дело обмахивали, и лицо с шеей водой смачивали… Но все равно тяжело на седьмом десятке женщине в жару путешествовать.

Когда показались, наконец, на холме кресты московских храмов, княгиня Олена была едва жива. На дворе у владыки немало подивились такой гостье. У княгини были в Москве родовичи, было у кого остановиться, но ей не хотелось никому объяснять цель своего приезда, потому смело велела править прямо к митрополиту.

Самого Алексия на дворе не было, на вопрос «Где?» келарь только плечами пожал:

— У князя, где ж ему быть.

Пока Олена располагалась в двух небольших отведенных ей с ближними девками каморках, сетуя на жару и духоту, к митрополиту успели отправить гонца, и тот вернулся в свои покои.

Едва княгиню отпоили квасом из погреба, переодели из дорожного в просторные домашние одежды, заново переплели не слишком поредевшие даже с возрастом волосы, как прислали сказать, что вернулся Алексий и интересуется, не нужно ли еще чего. Княгиня тут же потребовала, чтобы переодевали в выходное. Девки, охнув, засуетились снова.

Немного погодя она уже сидела напротив митрополита и, внимательно глядя в глаза, объясняла, чего хочет. Алексий слушал и дивился разумности женщины. Конечно, ей как матери было жаль и того, и другого сына, и она не могла допустить кровавой свары меж ними. Как не допустить, ежели один уступить не хочет, а другой готов войной на него идти?

— Помоги, владыка. Не о себе одной пекусь и даже не о них только. Когда же на Руси эта беда кончится? Когда меж родовичами свары прекратятся?! Точно других бед мало!

Митрополит вдруг прищурил глаза:

— А сама-то кому Нижний определила бы?

— По отчине Димитрию, но и Бориса жаль, не уйдет ведь добром. И силой выгонять не хочется, потому и приехала. Не хочу, чтоб вся Русь моего сына позором гнала или в оковах на плаху вела, чтобы позором родовой вражды мои дети покрыты были, и так уж натворили немало. И Дмитрий, и Борис.

Она говорила, а Алексий дивился. Впервые он видел столь разумную женщину. Свара между князьями на Руси не новость, и между братьями единоутробными тоже. Как поступали матери? Иногда вставали меж ними, заставляя мириться на время, но проходили дни, и вражда разгоралась с новой силой. Иногда мать открыто принимала сторону одного из сыновей, и обиженный до скончания века поминал недобрым словом не только брата, но и собственную мать.

Но княгиню Олену беспокоила даже не сама свара между сыновьями, ее она могла бы и остановить, волновало то, что оба стали посмешищем в глазах Руси, что, продолжая биться за Нижний Новгород и за великое княжение, покроют позором свои имена. Как тогда их детям и внукам жить? За кого внучкам замуж идти, если их отец не в чести? К кому ей на старости лет голову приклонить?

Митрополита поразило, что женщина какой-то внутренней мудростью поняла то, что видят не все московские бояре. Борьба за великокняжеский ярлык не просто разорительна для князей, но и губительна для Руси, увидела оттуда, из Суздаля и Нижнего Новгорода, что Москва сильнее, что в тяжбе с ней сыновья могут потерять не одно серебро или злато, но и доброе имя. Поняла, что лучше преклонить голову пред сильным, чем быть биту и опозорену.

Но понял ли это Дмитрий Константинович? Каково будет ему перестать добиваться ярлыка, если столько лет и сил на это положил? Как сделать так, чтобы он успокоился? А Борис… с тем еще тяжелее…

— Потому к тебе пришла. Сама я могу свару на время остановить, но помру, немолода уж, все снова начнется!

Напротив друг дружки сидели умудренные жизнью люди и думали, как за молодых решить их нестроение, понимали, что самим уж не так много осталось, и гадали что успеют сделать.

Невольно разговор пошел о князе-отроке Димитрии. Олена усмехнулась:

— Ты ему за отца, пожалуй.

— Так и есть, без отца он давно, а теперь и вовсе сирота.

— Послушен ли?

— Пока послушен, а далее как Бог даст…

— А судьбу его как мыслишь?

— Ты о чем?

Княгиня чуть пожала плечами:

— Да ведь он в лета входит, глядишь, и женить пора будет. Неужто ордынку какую возьмет?

Митрополит едва сдержался, чтобы не спросить: «Как твой Борис?», но уже по горестному вздоху княгини понял, что это незаживающая рана, а потому смолчал. Но намек понял, хитра Олена, ох, хитра! Но и Алексий не глупее, вмиг сообразил все ее хитрости. И впрямь, кого Дмитрию брать? Хотя об этом пока даже не мыслили, но время быстро летит. У тверского князя одни сыновья, к Ольгерду его самого теперь и калачом не заманишь, понял, что князь ненадежен, у остальных либо совсем дети малые, либо вовсе нет… А у Дмитрия Константиновича?

На этот вопрос княгиня ответила с улыбкой:

— Дочери две есть, тринадцати и двенадцати лет, заневестились уж. Добрые внучки, разумны, собой пригожи, здоровы и нравом не в отца.

Последние слова сказала чуть с досадой, но митрополит простил, только хмыкнул. Но по глазам Олена поняла, что слова даром не прошли. Она умна, а Алексий еще умнее.

— Есть у меня одна задумка, как сыновей твоих миром развести, авось получится. Только и Дмитрию кое в чем отступить придется, но в обиде не останется.

— Помоги, ничем не поскуплюсь.

Княгиня говорила, а митрополит прикидывал, чем может быть полезно Москве, да и Руси это нежданное обращение княгини Елены Суздальской. Придумал, но сразу говорить об этом не стал, посоветовал:

— Ты ныне отдохни, небось тяжко в дальнюю дорогу в жару пускаться. До утра подумаю, потом поговорим.

На следующий день они о чем-то долго беседовали, о чем — бог весть, рядом никого не было. Но еще через день княгиня уехала довольная, получив благословение митрополита. И сам Алексий тоже выглядел весьма удовлетворенным. Видно, придумали мать с духовным наставником что-то. А еще через седмицу от суздальского князя Дмитрия Константиновича примчался гонец с письмом. Писано было от имени княгини Олены, но запечатано печатью Дмитрия.

Митрополит распечатал письмо сам и прочел тоже. При этом его лицо совершенно явно светлело, и довольная усмешка все больше раскрывала узкие старческие губы. Что-то получилось из очередной задумки Алексия.

Митрополит для порядка решил сначала попытаться увещевать непокорного, убедить подчиниться добром. Но князь Дмитрий принялся уговаривать своего наставника самому не ездить в Нижний Новгород, боясь, чтоб не повторилось киевское заточение. Алексий уговоров послушался, отправил к князю Борису двух умных людей, призывая в помощь еще и суздальского епископа. Но всем троим ничего не удалось, Борис Константинович остался глух ко всем увещеваниям. Москва начала готовить полки в помощь Дмитрию Суздальскому.

Но Алексий не сдался, он привлек еще одного святителя, своего друга отца Сергия, что был игуменом в маленьком монастыре на Радонеже, потом еще дальше ушел — на Киржач, тоже обитель ставить. Не все сразу поняли, к чему такое. Неужто митрополит надеется усовестить князя Бориса, если тот ни епископа, ни слова митрополичьего, ни брата не испугался, ни даже угрозы от Москвы?

Алексий в ответ качал головой:

— Отец Сергий справится и без войска, его слово сильнее мечей булатных.

В конце концов решили, что одно другому не помешает. Пусть себе Сергий Радонежский идет увещевать, а воеводы меж тем полки московские к Нижнему Новгороду подтянут. Авось сообща и одолеют Борисову дурь.

Сергий Радонежский

Митрополит Алексий вдруг решил вернуть в Троицкий монастырь Сергия, ушедшего подальше от мирской суеты далеко в Киржач, негоже такому человеку в берлоге сидеть. Конечно, вдали от дрязг мирских легче себя блюсти, но не время сейчас прятаться, слишком тяжело Руси, чтобы каждый лишь о себе думал.

Даже сам себе Алексий не сознавался, что отчасти завидует Сергию в этой его возможности вот так удалиться и отвечать только за себя, возможности отдаться духовным хлопотам, а не житейским. Зато отчетливо понимал другое — сам он так не смог бы. То есть смог бы, если б потребовалось, ведь даже темницу киевскую выдюжил, но не желал, он не представлял жизни без мирской московской круговерти, привык чувствовать себя ответственным за то, что в ней творится.

Пытался найти в себе и с удовольствием понимал, что нет в нем зависти к известности игумена, к его почитанию у самых разных людей. И чем брал Сергий? Жил так, словно только и старался скрыться от глаз людских, чтоб его не знали и не тревожили, а получалось наоборот. Он в глушь и даль — его зовут в Москву, он в монашеской схиме и босой, так что не сразу признаешь — а стоит где появиться, и любой под благословение подходит.

Какая такая сила была в этом человеке, что любое его слово запоминалось и из уст в уста передавалось, а любое, нет, не повеление, он не повелевал, а просто пожелание исполнялось скорее любых княжьих или ордынских приказов? Даже сам умудренный годами и тяжкими жизненными невзгодами, облеченный властью Алексий чувствовал себя рядом с Сергием учеником, только что под руку не подходил.

И вот этого игумена он теперь собирался сделать своим союзником в борьбе за становление Москвы над остальными княжествами. Насидевшись сначала в Царьграде, а потом в заточении в Киеве, Алексий хорошо осознал, что не может быть на Руси ни к кому не привязанным, что сделал свой выбор — Москва и только Москва, иначе погибнет Русь. Только Москва может удержать Русь, а значит, он будет помогать нынешнему молодому князю Димитрию и постарается привлечь на свою сторону отца Сергия.

Не раз уже засомневался, вправе ли вовлекать в мирскую суету Сергия, который так стремится от нее уйти, не раз молился, прося Господа помочь в выборе. Но стоило узнать о новой угрозе со стороны князя Бориса Константиновича, как все сомнения отпали разом. И к Сергию помчался гонец с просьбой (не повелением!) от митрополита спешно прибыть в Москву.

Алексий смотрел на высохшего от постов и молитв Сергия и снова сомневался в своем решении, настолько отрешенным казался взгляд игумена. Но стоило тому после взаимных приветствий начать рассказывать, что увидел по пути, как митрополит понял, что монах поможет. Его душа тоже болела за Русь, хотя и старался от всего отрешиться.

Беда на земле Русской, сколько лет уже беда!.. То ордынцы набегами грабят да в полон уводят, то мор волна за волной накатывает, то сушь великая, то князья меж собой земли не поделят. И за все мужик русский расплачивайся. Игумен говорил об обезлюдевших деревнях, что так и не смогли подняться после мора, о многих нищих на дорогах, о сиротах… И митрополит все больше понимал, что не удалось Сергию спрятаться в свою келью, закрыться от мира. Будет он предстоятелем пред Богом Руси святой, будет помогать исполнять Его волю на грешной земле, хочет того или нет.

Но разговор о Нижнем Новгороде и князьях Константиновичах все же начал не в первый день, сначала дал привыкнуть, оглядеться. Потом беседу повел о неустроении Троицкой обители, прося снова взять ее под себя.

Сергий, видно, ждал этого разговора, стал гнуть свое, мол, на Киржач ушел потому, что Радонежская обитель стала просто местом прибежища состоятельных более, чем местом, где душой смиряются. Не Богу служат, а своей тщете! Не о спасении души заботятся, а о бренном теле, в кое она до поры заключена. Перестала обитель быть тем, чем задумана.

Алексий послушал возражения, а потом спросил:

— Почему сие, как мыслишь?

— Устав монастырский менять надо! Чтоб не было у инока в обители своего, принесенного из мира, чтобы не гордился многими слугами да имениями, чтобы все одинаковы пред Богом без злата да богатства! Тогда и служба Господу будет, а не своей тщете!

Глаза митрополита чуть прищурились, понимал, что прав игумен, ведь в обитель все больше уходили не по зову душевному, а чтоб отделиться, и жизни своей почти не меняли, только стояли службы старательней да поклоны отбивали чаще. Какое уж тут иночество? Вдруг губы Алексия тронула усмешка:

— А ты измени устав, отец Сергий.

— Как? В Троице у каждого свое да кое у кого даже казна своя.

— Смени устав моей волей, а кому не по душе придется, тот в другую обитель уйдет. Останутся только те, кто согласен. Как жить-то мыслишь, если не будет богатых жертвователей?

Тот чуть нахмурился:

— Да пусть жертвуют, надо только, чтоб не шли в обитель ради того, чтобы в схиме богу душу отдать, негоже сие…

Долго еще обсуждали, как быть с Троицкой обителью. Согласился Сергий вернуться из Киржача и снова принять монастырь в Радонеже, но с условием, что все по-своему сделает. Так и получится, долго еще Троицкая обитель, которую зовут Троице-Сергиевой лаврой, отличалась строгостью своего устава. Было в ней все для монахов общее, трудились до седьмого пота, жили бедно и даже нище, но зато в чистоте душевной. Может, потому и народ сразу оценил силу духа у игумена Троицкой обители, признал за Сергием право быть духовным наставником целого народа?

Но вдруг Сергий чуть лукаво поинтересовался:

— Владыка, не темни, не ради одной обители зван сюда?

Алексий усмехнулся:

— Не скрою, есть для тебя трудное дело. Помощь нужна.

И рассказал о борьбе суздальско-нижегородских князей меж собой и за великое княжение. Ожидал, что поморщится Сергий, откажется даже говорить о неустроении княжьей власти на Руси, но тот вдруг спросил:

— Думаешь, Димитрий Московский тот, кто осилит?

— С Божьей помощью. Другого не дано. А помогать ему надо, с другим князем Москва не согласится, и только с Москвой могут согласиться остальные. В Орде замятня великая, один хан другого режет, что ни год. Пока им не до Руси, надо ее воедино собрать. И времени немного, там силу Мамай собирает, так силен темник, что может ханов своих ставить. У нас только и время, пока он с Ольгердом не сговорился. Если сговорятся — порвут Русь на части! А меж князьями тоже замятня.

— Что от меня надо?

— С Борисом сладить.

— А силой не можешь? — усмехнулся Сергий.

Алексия вдруг взяла злость, все же не для своего удовольствия старается, должен бы понимать игумен!

— И силой можем! Только это последнее дело — одних русских людей против других на потеху тем же ордынцам в бой водить! И разору земли подвергать, и без того мором да Ордой ослабленные!

Глаза встретились с глазами, — нет, они не боролись друг с дружкой, просто Сергию, видно, нужно было убедиться, что не о своей родне или власти думает в первую очередь митрополит, а обо всей Руси. Сергий коротко кивнул:

— Пойду. Только позволь от твоего имени распорядиться, если что?

— Чем распорядиться?

— Владыка, ты меня позвал, а не доверяешь… Коли не станет добром князь Борис увещеваний слушать, велю твоей волей храмы нижегородские закрыть. Долго не выдержит, подчинится.

Сказал и поднялся, давая понять, что разговор окончен. Митрополит мысленно ахнул: ай да игумен! Вот как хитро придумал! Таким ходом любого князя взять можно! И даже не заметил Алексий, что беседу закончил Сергий, а не он, хотя по старшинству вроде надо наоборот, что по положению, что по возрасту. И едва к руке Сергия под благословение не подошел, вовремя вспомнил, кто он сам, просто обнялись трижды.

— Завтра выйду.

— Куда ж ты выйдешь? Я с тобой людей определю, возок дам, лошадей хороших, гонцов впереди пошлю…

Глаза игумена насмешливо блеснули:

— Если кто пойдет со мной, то пусть поторопится, я до света отправлюсь. А лошади с гонцами ни к чему.

— Да как же ты, отец, пешим, что ли? До Нижнего сколько верст!..

И снова заблестели глаза Сергия:

— А я спорым шагом! Потому посыльных со мной тоже спорых и крепких отправляй.

Конечно, побеседовал Сергий и с князем Дмитрием. У того хватило ума первому встать и пойти навстречу игумену. Мало того, подошел под благословение сначала к нему, а уж потом к митрополиту. Боялся, что Алексий обидится, но тот после похвалил, мол, правильно сделал, митрополит митрополитом, а есть люди святые, которые больше пред Богом заступиться могут, чем все священники, вместе взятые!

Говорили долго про Москву, про Русь, про Орду (куда ж без нее!), про неустроение земли Русской, про то, что разорвана она меж разными правителями, и когда объединится, Бог весть… После Алексий спросил у Сергия, каков ему показался молодой князь.

— Молод, горяч, но ему Русь поднимать против ханов ордынских.

Митрополит мысленно ахнул, пока о таком и не думал, тщился укрепить Русь с Москвой во главе. А игумен вон как высоко взял! Вспомнил, как смотрел на Дмитрия Сергий, точно увидел что-то в его лице. Поинтересовался:

— Увидел что?

Сергий кивнул:

— Тяжело ему придется, но такова его доля. — Чуть помолчав, добавил с легкой завистью пожившего уже человека к молодому, только начинающему свой путь: — А славная доля! Памятен будет князь Руси на вечные времена!

Князь Дмитрий тоже вышел провожать игумена в долгий путь. Митрополит предупредил его, что Сергий уйдет с первым светом, и Дмитрий схитрил — приставил к келье, где ночевал игумен, холопа с наказом не спать всю ночь и, как только шевельнется Сергий, мчаться со всех ног будить самого князя.

Чтобы не проспать, холоп улегся прямо под дверью келейки, привалившись к ней спиной. Он проспал бы, да случайно неловко повернулся и зашумел, Сергий толкнул дверь, чтобы посмотреть, что случилось, вот и разбудил нерадивого. Увидев, что игумен уже на ногах, холоп опрометью бросился вон, чем несказанно удивил Сергия. Зато князь успел на крыльцо вовремя.

Митрополит, конечно, отправил вперед гонцов, чтоб знали, кто идет, к епископу суздальскому, который давно, еще по уговору князя Андрея Константиновича в Нижний Новгород перебрался. А к князю Борису нет, то не его пока дело, коли умен, так и сам узнает о необычном госте.

Когда три сухопарые фигуры, одетые в черные монашеские одеяния, показались на околице деревни, всех жителей точно ветром оповестило, мигом на единственную улицу высыпал и стар, и млад. Старцы шли неспешным шагом, оглядываясь, потому как начало смеркаться и надо бы поискать ночлег.

Как встречные угадывали в трех почти одинаковых монахах Сергия, для всех оставалось загадкой, в том числе и для самих людей. Просто сердце подсказывало: он! К игумену подходили под благословение, молили о заступничестве пред Богом, просили совета, как жить, подносили малых детей, чтоб только коснулся своей иссохшей рукой, глянул глазом, твердо веря, что одно только это даст дитю счастливую долю.

Церкви в деревеньке не было, потому за право приютить у себя знаменитого игумена едва не завязалась драка. Сергий вдруг попросил позволить им ночевать на сеновале. Тем и кончилось, отказать не посмели.

Когда все затихло и только где-то в крайнем дворе брехала видно спросонья собака, к Сергию вдруг кто-то подполз. Другому испугаться бы, но чего бояться тому, кто во всем полагается на божью волю? Возбужденный мальчишечий шепот попросил:

— Святой отец, возьми меня с собой!

— А ты кто? — чуть усмехнулся Сергий. Сколько он таких просьб слышал за свою жизнь, многим кажется, что слаще монашеской доли и не бывает, мол, живут тихо, смирно, беззаботно. А чуть погодя взвыть готовы от такой доли. Неужто еще один?

— Я-то? Я Никитка. Возьми, а?

— Куда?

— А с собой, хоть куда. Мне тута не житье.

— Чего ж, с родителями повздорил, что ли? Или неслух? — игумену очень хотелось погладить мальчишеские вихры, он почему-то точно знал, что мальчишка вихраст. Его головенка почти прижалась к плечу монаха.

— Не, нету у меня родителей.

— Сирота?

— Выходит, что так. Мать в прошлый мор померла, я ее и не помню даже, отца зимой деревом придавило. А мачехе я обуза, говорит, и без меня ртов много. Она снова замуж собралась…

— Так она тебя вырастила?

— Не, нас с Аленкой отец из той деревни на руках вынес, как мамка померла. Только и Аленка тоже померла. А мы вот выжили. Ну, возьмешь? — вдруг деловито поинтересовался мальчик.

— Ты думаешь, со мной сладко? Я, сам видишь, пешим хожу, яств заморских не ем…

— Ишь, яств! Я и хлеба-то не всякий день вижу! Нашел чем испужать!

Не было заметно, чтобы малец смущался разговором с человеком, к которому подходили все. Да и не так часто с этим Никиткой видно разговаривали.

— Я монах и живу в обители, молюсь всякий день и хлеб насущный всякий день в поте лица добываю.

Никитка даже обрадовался, видно, этим Сергий стал ему даже ближе.

— Да я не переборчивый, ты не бойся! Я все могу, только силы пока не на все хватает, а как чуть окрепну, так работником хорошим стану. Только…

— Что?

— Молитвы почти не знаю, некому учить было. У нас поп еще в прошлом годе помер, а нового нет.

— А мачеха что ж?

— Ей все равно, дерется только да ругается. А ты меня молитвам научишь? — мальчишка спросил так, словно все уже было обговорено.

— Возьму, хотя и тяжело будет. Не осилишь, так оставим тебя в Нижнем, туда уже недалеко, епископ пристроит куда-нибудь. Только мачеху спроси.

— Ага! — обрадованно согласился мальчишка и мигом сполз вниз. Сергий хотел сказать, что выйдет затемно, но не успел. Было слышно, как босые ноги затопали по крыльцу соседнего дома, потом оттуда раздалась отборная ругань и залаяла собака, потому что Никитка стрелой летел обратно. Шустро вскарабкавшись на сеновал, он с удовольствием сообщил:

— Отпустила!

Вафсоний, поневоле слышавший всю беседу и возню, рассмеялся:

— Похоже, погнала…

— А, — махнул в темноте рукой мальчик, — ей все равно, даже рада будет, что обузы нет!

Дальше они топали уже вчетвером. Никитка оказался худеньким, живым и действительно вихрастым мальчишкой. Его босые ноги, едва не просвечивающие из-за худобы, бойко месили дорожную грязь, а язык не смолкая либо рассказывал, либо спрашивал. Монахи многое узнали о деревенском житье-бытье во время мора. Немало рассказали и сами, живой ум ребенка впитывал знания и впечатления от дороги, как сухая ткань воду.

В первый же день, покосившись на голые ноги мальчика, монахи переглянулись меж собой, в ближайшей деревне раздобыли ему лапоточки и кое-какую одежонку, потому как и на теле было негусто. За лапти хозяин категорически отказывался брать деньги, все отдал за простое благословение своего сынишки примерно такого же роста и возраста.

Дальше Никитка уже пылил по дороге, довольный собой донельзя. Он ревниво косился, когда к Сергию подходили к руке, следил за небогатым скарбом монахов и старался опередить все их желания, хотя и было их немного.

В Нижний пришли незаметно, стража не обратила никакого внимания на трех монахов с мальчишкой. Всякие калики перехожие попадались, мора нет, потому коситься на каждого не стоит. На епископском дворе встретили с почетом. Никитка крутил головой, он никогда не видел сразу столько монахов и тем паче столько богатств! Иконы в богатых окладах, всюду золото, красота неземная!.. И кормили всласть! Сам Сергий почти не ел, не привык, а вот мальчишку попросил откормить, смеялся:

— Не то обратный путь не выдержит! — Обернулся к Никитке: — Или ты здесь останешься? У меня таких разносолов не будет!

Тот старательно замотал головой:

— Не, я с тобой!

Игумен хотел сказать, что еще неизвестно, как дело повернет, как бы всем здесь не остаться, но не стал пугать загодя. Князь Борис Константинович, даже узнав, что вот-вот придет игумен Сергий из Радонежа, интереса не проявил. Зато о приходе знаменитого монаха вмиг стало известно нижегородцам, к монастырю потянулись православные, хоть одним глазочком глянуть, если к руке приложиться не удастся!

Сергий хмурился, кажется, чем больше он старался быть незаметным, тем больше его знали! Но надо делать то, зачем пришел. Назавтра решил идти к князю с поклоном и разговором. Вафсоний засомневался:

— Отче, как бы не вышло как с митрополитом Алексием в Киеве. Может, мы сами сходим?

Глаза Сергия стали жесткими:

— Не посмеет! Там Ольгерд, он поганой веры, пням да идолам молится, а князь Борис православный, небось схиму уважает?

Игумен хотел сказать, что не уверен, но промолчал.

Зря Сергий надеялся, что Борис Константинович станет с ним беседы вести. Правда, на крыльцо князь все же вышел, но в отличие от своих горожан к руке не пошел и даже шага вниз по ступенькам не сделал! Прямо оттуда с крыльца громко сказал игумену, что московские советчики ему не нужны, даже если они в монашеской рясе.

Слышавшие это холопы и ближние люди ахнули! В сердцах еще теплилась надежда, что князь не понял, кто перед ним, но сам Борис эту надежду и погасил:

— Это митрополит расстарался тебя ко мне отправить? Зря пыль дорожную месил, отец Сергий! Все, чего князь московский и митрополит хотят, я и без послов знаю.

Сергий словно не слышал обидных слов, вполголоса, но почему-то было слышно на весь большой княжий двор, ответил:

— Да, я митрополитом Алексием прислан. Остановись, князь, не по отчине и не по дедине поступаешь! Не время Русскую землю меж собой на части рвать!

Борис не выдержал, дернул плечом, фыркнул:

— А Москва ее не рвет? Готова всю Русь купить, да только не все продают! Довольно слов!

Он уже почти повернулся уйти, хотя и было это невежливо, и все же услышал ответ Сергия:

— Другое время наступило, князь, пора пришла собирать землю! Пусть и под Москвой, но собирать!

Борис задохнулся, не зная что ответить, а монахи уже были почти в воротах. Их согбенные фигуры в простых темных одеяниях, казалось, олицетворяли собой укор всей Руси мятежному князю Борису. Было от чего остолбенеть.

Но, пометавшись по палатам, Борис Константинович решил не отступать! Его и большим войском не сломить, не то увещеванием какого-то монаха! Чтобы показать, что он ничего не боится, отправился осматривать укрепления, которые спешно подновляли, готовясь к подходу объединенных суздальско-московских сил.

Город замер. Нижегородцы ворчали на князя, но пока выступать против него не собирались. А Сергий вел себя совершенно спокойно. Бояре поглядывали на него с удивлением: он что, надеется, что к завтрему у князя проснется совесть? Ничуть не бывало, вон он, по крепостной стене ходит, к рати готовится.

Ворчали уже и ратники, слава Сергия была велика и в такой дали от его обители. После обеда Борис Константинович осторожно поинтересовался у ближнего боярина Федора Никитича, не ушли ли монахи. Тот помотал головой:

— Не, по городу ходит…

— Людей мутит?! — разозлился князь.

— Не мутит, он по храмам только, и ведет себя чинно. Остальные тоже.

Борис усмехнулся: на что надеялся митрополит, отправляя сюда этакого посла? Решил усовестить его одним видом монашеской схимы? Странно, он считал митрополита Алексия умнее.

Вечер, ночь, а за ними и утро были тихими. Далеко вперед высланы по дорогам разведки, когда появятся полки соперников, донесут. Пока все спокойно, ни московских, ни суздальских ратей не видно, можно заниматься своими делами.

Почему же было так тревожно на душе у князя Бориса Константиновича? И спал плохо, и теперь вот за окном занимается радостное, светлое утро, а у него щемит на сердце? Ничего, скоро к утренней службе позвонят, колокольный звон всегда возрождал в нем надежды, казалось, обновляется сама душа.

Наконец глухо, с оттяжкой ударил первый колокол. Его звук поплыл над Волгой и где-то далеко замер. Борис ждал, что вот-вот присоединятся остальные. Так бывало всегда, он просыпался очень рано и слушал перекличку колоколов по утрам. Начинал всегда один тяжелый, точно стонущий удар, но не успевал он затихнуть, как россыпью отвечали на все лады остальные, и тогда звук умножался, становился звонче, играючи тек над городом и рекой, расплескивался по округе, будя все и всех.

Но в этот раз за первым звуком не послышалось следующих, точно ударив, колокол сразу захлебнулся своим собственным звуком! Мгновения, которые князь ожидал следующего колокола, казались бесконечными. Ждал и не дождался. В сердце властно вползал холодок нехорошего предчувствия.

Но додумать о колокольном звоне князь не успел, в опочивальню заглянуло тревожное лицо его ближнего холопа. Увидев, что хозяин не спит, он быстро зашептал:

— Княже, чегой-то не звонят по церквам-то?!

— Где не звонят? — насторожился Борис Константинович. Вот оно! Что-то все же случилось такое, от чего беспокоится сердце.

— А нигде. Все храмы, сказывают, закрыты, ни один утреннюю службу не вел!

— Чего?! — вскочил князь.

Наспех втискивал ноги в сафьяновые сапоги, совал руки в рукава кафтана, дергал застежку, чтоб скорее пристроилась. Негоже князю на людях появляться как простому смерду, это слышно, молодой московский увалень навроде простого дружинника ходит, Борис не таков!

Коня успели оседлать и подвести, правда, храпящего, непокорного. Князь сильнее дернул уздечку: тебя еще не хватало! Следом за ним выскочил и воевода с кем-то из бояр, даже не посмотрел с кем.

На паперти первого же храма народ, слышен женский плач и причитания. И вроде свадебная процессия в стороне! А невеста в слезах.

— Что случилось?! — голос Бориса Константиновича загромыхал на всю улицу. К нему живо обернулись все стоявшие на ступеньках храма, лица были недобрые.

Один из мужиков развел руками:

— Все церкви закрыты, княже.

— Почему?!

— Говорят, митрополит Алексий повелел…

Конь князя рванулся с места, поднимая пыль облаком. Воевода следом за Борисом. Служки у монастырских ворот едва успели раскрыть их пошире. Даже не сознавая, что делает, Борис так и подъехал к крыльцу верхом.

Там уже стоял давешний монах, а позади него епископ. Мысленно ругнувшись на епископа: «Вот я тебе!», Борис закричал:

— Почему храмы закрыли?!

Сергий спокойно спустился по ступенькам и с укором произнес:

— Сойди с коня, князь, ты в обители, а не на рати. А церкви закрыли по распоряжению митрополита всея Руси Алексия. Я хотел вчера сказать, да ты слушать не стал.

Борис затравленно оглянулся и обомлел. Вроде мчался во весь опор, но толпа горожан успела почти следом за ним и слышала укор монаха! Закусив губу, он спрыгнул с лошади, но поводьев подскочившему иноку не отдал. Князь не собирался уговаривать здесь никого, его дело приказывать!

И вдруг Борис с ужасом понял, что приказывать вот этому чернецу и тем, кто вокруг него, не может! Есть сила, которую не взять острым мечом или угрозой, над которой он не властен. Борис Константинович с ужасом осознал, что проиграли и он, и брат Дмитрий, еще не начиная игры, тогда, когда за спиной маленького московского князя встал бежавший из заточения митрополит Алексий! А теперь еще и этот монах, в лицо которому с надеждой заглядывают все нижегородцы…

Рванув поводья ошалевшей от такого обращения лошади, он процедил сквозь зубы, хорошо понимая, чего ждет стоящий рядом Сергий:

— Открывай храмы, я сдаюсь…

Глядя вслед уходившему с понурой головой князю, Сергий усмехнулся:

— Сразу бы так, и позора бы избежал…

Ни московская, ни суздальская рати не понадобились, навстречу им уже мчался гонец от князя Бориса с заверениями, что тот согласен на все условия старшего брата и уйдет в свой Городец. Но московскому князю подчиняться отказывается.

Узнав об этом, митрополит Алексий едва сдержал улыбку:

— Нам его покорность и не надобна, против бы не шел да воду не мутил.

Вечером князь Борис долго лежал без сна, закинув за голову руки, и досадовал на себя. Что бы самому не воспользоваться помощью митрополита?! Алексий сидел в заточении в Киеве у его тестя Ольгерда. Пусть тесть бывший (Ольгердова дочь умерла родами, почти и не жили вместе), но внуком Юрием дед гордится, глядишь, и помог бы! Вот когда свое показывать надо было, вызволил бы митрополита и повез не в бессильную тогда Москву, а в Суздаль. Иван Данилович сумел Москву из ничего поднять, неужто он не смог бы то же сотворить с древним Суздалем? Ну, не Суздаль, так сюда вот, в Нижний привез бы! Тоже город хорошо стоит, если с Ордой не яриться, то как на опаре поднять можно…

Досадовал на себя князь Борис, что вовремя не разглядел силы митрополичьей, что не на ту силу поставил. Но сделанного не воротишь, а Борис и проигрывать тоже умел, признал свое поражение.

Братья встретились в Бережце, подальше от Нижнего Новгорода, но и от Москвы тоже. Повинился Борис, от своих требований отказался. Тут бы и отыграться старшему брату, оставить бунтаря вовсе без удела, чтоб рядом со стременем ходил, в глаза заглядывая, но Дмитрий вдруг повел себя очень мирно. Вернул Борису его Городецкий удел, ни в чем не винил, называл по-прежнему братом.

И мало кто заметил, что за обоими внимательно наблюдают глаза матери. Когда подписали братья докончанную грамоту, вроде даже вздохнула княгиня Олена с облегчением. Неужто ради этого ездила она в Москву?! Задуматься бы, но всем было не до того…

И еще одного не заметили: что Дмитрий Константинович признавал за Москвой право на великокняжеский ярлык на веки вечные! Не только за молодым князем Дмитрием Ивановичем, но за его детьми и внуками! Ярлык на великое княжение окончательно доставался Москве. Именно она становилась столицей новой Руси. Но до полного объединения было еще ой как далеко!

Обратно к Москве шагали привычным быстрым шагом трое взрослых монахов и один маленький послушник. А впереди Сергия неслась молва о том, как он один победил целый Нижний Новгород!

Митрополиту и князю Дмитрию Ивановичу придется еще раз прибегнуть к помощи Сергия Радонежского в переговорах. Он сумеет убедить сильного и своевольного князя Олега Рязанского добром отказаться от соперничества с Москвой, чем сбережет немало жизней русских воинов в преддверии Куликовской битвы.

До деревеньки, где оставалась мачеха Никитки, дошли в середине дня. Когда уже завиднелся пригорок с покосившимися избами, мальчишка вдруг мотнул головой: «Я догоню!» и метнулся в кусты при дороге. Монахи только проследили за качнувшимися ветками, потом переглянулись меж собой. Вафсоний покачал головой:

— Боится мимо своего дома идти?

Второй монах с сомнением усмехнулся:

— Или, напротив, от нас отстать захотел…

Но не успели они допылить до первых изб, как Никитка невесть откуда появился рядом. Видно, вынырнул из таких же придорожных кустов. Глядеть на него было любо-дорого, мальчонка где-то успел прихорошиться, умылся, старательно расчесал свои вихры, перемотал онучи. Был он весь чистый и ладный, рубашонка, пусть и не новая, оправлена, под пояском лежала ровными складками, порты в онучах не как попало, и сами онучи намотаны полоска к полоске, перевязаны крепко…

Вафсоний не сдержался:

— Ты, Никитка, точно к князю в гости собрался. Чего ж раньше так не обихаживал себя?

Мальчик смутился, не зная, что ответить. Его поддержал Сергий:

— Оставь мальца, пусть уж покрасуется пред мачехой и друзьями.

Дольше разговаривать было некогда, сразу за первыми избами выскочил народ, точно всем и в поле делать нечего. Откуда-то несли хлеб-соль на широком блюде, кланялись, как гостям дорогим. Сергий, не красуясь, отломил чуть хлебца, круто посолил, взял в рот, поклонился с благодарностью. За ним и остальные: когда добром встречают, негоже чваниться.

Хозяйка низко склонилась:

— Возьмите, братия, хлебушко на дорожку. Да вот туточки еще припасы приготовлены.

Припасов оказалось на немалую котомку, но Сергий и тут отказываться не стал, нельзя отталкивать руку, дающую от сердца, только попенял:

— Не последнее от детей отрываешь?

Та быстро замотала головой, чтоб не сомневался:

— Не, не!

За нее заступился мужик, видно, не муж, просто соседский:

— Есть с чего давать, бери, отче. А может, заночуете, а уж утром дальше? Или лошадь с возком дать?

— Благодарствуем, не надо. Лошадь можно бы и у князя взять, у него, чаю, много. Но мы своими ногами привычны пыль месить. А за хлеб-соль спасибо.

Никитка вместе с монахами пробовал хлеб-соль, гордо вышагивал, только чуть кося на деревенских. Те хоть и признали мальчонку, но смотрели как на гостя заморского. Только давний друг Семка, с которым столько раков в речушке выловлено, столько вороньих гнезд разорено, столько синяков наставлено, шепотом осторожно поинтересовался:

— Никита, ты ли?

— Я! — гордо ответил мальчишка и, не в силах сдержаться, затараторил тоже шепотом:

— С отцом Сергием до Нижнего ходил, а теперь вона в Москву!

— Ух ты! — раскрыл рот Семка. — А как это ты с ними приладился?

Не вынесла горделивости душа Никиткина, пред другом не сдержался, замотал головой:

— И сам не чаял! Просто попросился, как мачеха пообещала более в дом не пускать, а они и взяли…

— И порты на тебе новые… и картуз вона какой…

Зависть друга, конечно, была приятна Никите, но по сердцу тут же резанула жалость к Семке. Тому не лучше живется, тоже сирый, у тетки на шее, а тетка злющая, еще хуже Никиткиной мачехи! Вдруг решительно шепнул другу:

— Иди с нами!

Тот обомлел:

— Да я-то с радостью, так ведь не возьмут, заругают!

— Идем, они добрые! Я своим поделюсь, обузой не будешь, а на Москве к кому пристроимся работать.

Монахи заметили эти переговоры мальчишек, заметили и то, что подбежавший такой же худенький пацаненок не отстает, явно наметившись топать следом. Пока шли деревней, все молчали, но за околицей Сергий вдруг остановился, строго глядя не на обомлевшего Семку, а на Никитку:

— Ты чего ж мальца из дому сманил?! Сам ушел и его тянешь? А о матери не подумали, каково ей будет?!

У Никитки навернулись на глаза досадные слезы, а у Семки и того более — просто брызнули, но друга в обиду Никита не дал, заслонил собой, точно монахи ему что сделать могли, почти вскричал:

— Нету у него матери! Сирота, как и я, у тетки обузой живет!

И вдруг осознав, что грубит самому Сергию, вмиг сник, почти заголосил жалобно:

— Возьмите его с нами… Я своим поделюсь, у меня лапоточки запасные есть, да и порты тоже тетка в Нижнем дала крепкие. И рубаха… Только вот картуза нет, так свой отдам! — И неожиданно добавил: — И ест он немного, нам хватит.

Последние слова вдруг заставили монахов разом рассмеяться. Хохотал Вафсоний, держась за бока, басом ухал Антоний, лучики смешинок расходились от глаз Сергия.

— Ну, коли хлебом не объест, тогда, пожалуй, пущай идет с нами…

Семка, вмиг осознав, что его не гонят, завопил что есть силы:

— Дяденьки, я и вовсе хлеба могу не есть! Разве что иногда горбушечку… Зато я рыбалить хорошо умею, я вам рыбку ловить буду!

Он еще многое хотел пообещать, но остановила рука Сергия, легшая на плечо:

— Хлеба больше, чем у самого есть, не обещаю, но и не обидим. — Он вдруг хохотнул: — Только дяденьками не зови, говори лучше «отче» и по имени. Никитка тебе все объяснит. Пойдемте уж, и так припозднились.

Дальше дорожную пыль топтали уже пятеро, Семка и впрямь оказался мальчишкой ловким и толковым. И рыбу удить хорошо умел, баловал монахов рыбкой.

А однажды на привале, который устроили просто на берегу небольшой речушки, ночью к Сергию подобрался теперь уже Семка, приткнувшись к самому уху, горячо зашептал:

— Отче, я чего видел… эти твои иноки и не иноки вовсе!

— А кто? — шепотом ответил Сергий. Ночная мгла скрыла его едва сдерживаемую улыбку, а шепот не выдал.

— У иноков мечей не бывает, а у ентих короткие под рясами спрятаны!.. Они не тебя ли убить мыслят? Так ты беги, мы их отвлечем! А то давай, мы с Никиткой подберемся и по башкам чем потяжелее… а?

— Не надо ничего. Кабы убить хотели, так давно бы сие свершили, мы который день по лесным тропам бродим. Успокойтесь, их митрополит со мной отправил, видно, хотел, чтоб защитили в случае чего. А то, что они не иноки, я в первый день понял, службу плохо знают.

Последние слова игумен говорил уже громко, в ответ со стороны рослого здорового Антония раздался довольный смех:

— Ты, Семка, зря нас пужаешься. Мы отца Сергия не первый день храним, он верно заметил. Так что спите оба!

Про оба это он зря, Никитка и без того сладкие сны смотрел, и помощи от него было чуть. Вообще мальчишка, почувствовав заботу и защиту взрослых сильных людей, сильно изменился, стал не только уверенным, но и чуть нагловатым. Если шли по деревням и тем более в городах, Никита вышагивал важно, точно не он при Сергии, а монахи при нем. Сначала монахов это даже смешило, потом стали едва заметно морщиться, а однажды Сергий даже сделал выговор мальчишке:

— Ты пошто не дал старухе ко мне подойти?

Тот оправдывался:

— Да мне тебя жаль, отче. Ежели всякий станет к твоей руке подходить, то она отвалится!

Сергий укоризненно покачал головой:

— То моя рука, а не твоя, и в благословении я еще никому не отказывал. Всякий человек доброго слова достоин.

Семка тут как тут:

— А ежели тать? Или вор, к примеру?

— Тем паче надо слово доброе сказать, чтоб в душе что хорошее шевельнулось.

— Чтоб укор почувствовал?

— Не укор, а душой свою неправоту понял. Если поймет, то не сможет худого сделать…

— А ежели не поймет?

— Значит, плохо объяснил. В другой раз говори понятней и до сердца доходчивей.

— Этак ты, святой отец, всех душегубов ласкать станешь, — не выдержал уже Вафсоний.

— А лаской большего добиться можно, чем дурным словом или злостью.

— Ага, вот ордынцев сколь ни ласкай, они все свою мзду требуют, а то и в полон тащат.

— Мерзок сей мир, мерзок пока, — со вздохом согласился Сергий. — Потому и в обители живу, чтобы у Господа прощенье за людские грехи вымолить. Но, вишь, приходится на эти же грехи отвлекаться. Кабы не ссорились меж собой два брата, то не месили бы мы грязь дорожную столько дней.

Не раз заходили такие разговоры, все меньше нравилось это Никитке: ежели столько строг отец Сергий и в обители, то не зря ли он сам туда идет? Однажды стал тихонько говорить Семке, что на Москве сразу надо себе другое прибежище искать, не по нутру ему монастырские строгости. Приятель махнул рукой:

— Поживем увидим…

Вот, наконец, и Москва скоро, Вафсоний сказал, что за поворотом реки будут видны московские холмы. Радовались все, но почему-то идущих охватывала тревога. Эта тревога была разлита в воздухе.

Вдруг Семка принюхался:

— Не то дымом пахнет? Костер где палят, что ли?

Принюхались и остальные. Вафсоний хмуро покачал головой:

— Ой не костер это, чует мое сердце… А ежели и костер, так такой большущий, что всем страшно будет!

Путники прибавили шаг, едва не бегом выскочили на высокий пригорок на берегу и в ужасе замерли! На другом берегу выше по течению единым костром пылал московский Кром! Такого не только мальчишки, но и отец Сергий не видывал. На что большие пожары были, но чтоб дубовые стены Кремника горели, да еще и столь жарко!..

Пылало все: деревянные церкви и колокольни, терема, дома, амбары, скотные дворы, пристани у реки… Горячий ветер помогал расползаться пожару, хотя расползаться уже было некуда. Люди с воплями бежали, бросая все свое добро, даже запертую в хлевах скотину, только бы успеть убежать из огня самим и вынести детей да стариков.

Сергий неподвижным столбом замер на круче, взирая на огонь, охвативший Москву. Помочь они ничем не могли, не только тем, кто еще был в пожаре, но и тем, кто добрался до воды. На их глазах город превращался в груду черных горелых бревен, а ветер все разносил по округе горячий пепел и обрывки того, что раньше было человеческим творением. Пламя бушевало так, что человеческих голосов и не слышно.

Для взрослых это ужас от одного сознания, что вмиг рушится все, что люди делали годами, что остаются новые тысячи обездоленных без крова над головой, без пищи, без скотины, без скарба, а еще хуже — гибнут в огне и люди, которые не смогли, не успели или побоялись покинуть свои дома! Для мальчишек бушующее пламя — это интерес, постояли молча, восхищенными глазами глядя на огненный разгул, а потом не выдержали, принялись обмениваться возгласами:

— Смотри, смотри… вона как полетело!..

— А вон! Глянь, колокольня рухнула, что ли? Вроде как колокол на ней!

— Ага… и человек, кажись…

Под строгим взглядом Сергия примолкли. Но когда стали спускаться к воде, чтоб все же переправиться на ту сторону, Семка поинтересовался:

— А куда ж мы? Чай, монастырь сгорел?

— Монастырь там, отсюда далеко, не видно. А владычий двор вон там, погорел ли, неизвестно, — объяснил Вафсоний со вздохом. — И где митрополит с князем?..

И митрополита нашли, и князя, они не пострадали. Но когда уже пробирались по московской гари, Никитка вдруг зашептал другу:

— Куда ж тута пристроишься, придется в монастырь идти…

— А ты куда хотел? — поинтересовался Сергий.

— Не, я в монастырь и хотел.

— Лукавишь ты все, плохо сие. Говоришь одно, а мыслишь совсем другое, — покачал головой игумен. Никитка потупился, был за ним такой грех.

В Москве Сергий показал мальчишек митрополиту Алексию:

— Хотел в обитель забрать, да больно вертлявы, не по ним монастырское житье. Может, где у себя на дворе пристроишь, толковые мальчонки-то.

Никитка с Семеном остались на владычьем дворе. Семка оказался очень схватчивым к грамоте и через некоторое время уже вопрошал, заглядывая через плечо Власия:

— А это что за буквица?

Никиту пристроили на монастырскую кухню, там все пришлось по душе, нравилось малому вдыхать дар печи, запах свежеиспеченного хлеба, нравилось крошить большим ножом овощи для варева, а потом взирать, как уплетают приготовленное за обе щеки, нахваливая умельцев. Каждому нашлось свое, устроились две судьбы на Руси, а сколько тысяч неустроенных сирот, живущих не всегда у добрых родовичей, еще осталось?

Но мальчишки недолго пробыли на владычьем дворе, так случилось, что оба оказались рядом с братьями Вельяминовыми, Никитка у Ивана, а Семка подле младшего, Николая. И судьбы обоих с той минуты уже были тесно связаны с судьбами молодых бояр Вельяминовых, и развела их жизнь по разные стороны Куликова поля.

Женитьба

— Вот уж правы те, кто твердит, что не ведаешь, откуда беды ждать и кто поможет! — жаловался жене Дмитрий Константинович. Если честно, то в душе он был даже рад разрешению спора о великом княжении, понимал, насколько прав оказался брат Андрей, отказываясь от ярлыка еще там, в Орде. Сидеть, вечно ожидая, что ярлык дадут кому-то другому… Нет, уж лучше в Нижнем Новгороде, который растет, точно тесто на хорошей опаре.

Хотя великого княжения жаль… Теперь уж его вовсе не видать никаким боком даже внукам.

Неожиданно Дмитрий Константинович приподнялся на локте, ему живо вспомнились слова матери, сказанные после ее поездки в Москву. Тогда княгиня Олена мельком бросила, мол, князю московскому скоро жениться придет пора. Не так много годков пока, но и более молодыми князья семьями обзаводились.

Тогда Дмитрий Константинович материнским словам значения не придал, а сейчас вдруг как обожгло — понял, к чему это она! Ох и хитра княгиня Олена! А… а если это не одной ее придумка, но и… Неужто сообща с митрополитом такое мозговали?!

Жена Анна испугалась:

— Что? Что ты? Услышал кого?

Сама сколько ни прислушивалась, ничего не разобрала. С чего вдруг муж забеспокоился?

А тот откинулся на подушки, немного помолчал, не обращая внимания на беспокойство супруги, и вдруг поинтересовался:

— Сколь нашей Марии годков?

— Да тринадцать только…

— А Дуняше, стало быть, двенадцать?

— Да…

Неужто об Олеге Рязанском вспомнил, про которого она тогда сказывала? Но рязанский князь глаз не кажет, поглядел тогда и вроде забыл про Дуняшу. А ведь как смотрел… У них с Вассой сердца зашлись! Думали, вот-вот сладится все, но закрутили другие дела, и все затихло. Дочь тоже переживала, теперь вроде успокоилась. Рано ей еще сердечком маяться.

Хотя сама Анна еще раньше замуж за своего Дмитрия вышла, но матерям всегда кажется, что дочкам в их возрасте еще рано. А тут отец вдруг вспомнил. Княгиня уже собралась попечаловаться на невнимание рязанского князя, хорошо, что не успела, потому как услышала от мужа такое…

— А князю Дмитрию пятнадцать, я мыслю. Точно, шестнадцатый годок… Когда Иван Красный умер, княжичу, сказывали, всего девять было. Получается, пятнадцать ныне.

— К-какому Дмитрию?

— Московскому. — Не было заметно, чтобы вопрос смутил Дмитрия Константиновича. Напротив, он продолжал рассуждать вслух. — Кто ему в невесты ныне годен? У Михайлы Тверского дочки подходящей нет… от Ольгерда он как от язвы моровой шарахается, там точно не сладится… да и не с кем ладить… Олег Рязанский сам молод и бездетен… другие князья помельче нас будут. В Орду сейчас лучше не соваться. Вот по всему и выходит, что самая подходящая князю невеста — наша дочь! Лучше Евдокиюшка.

— Да ты очумел, что ли?! — не выдержала жена. Ей почему-то вдруг стало очень жалко дочь с той сердечной привязанностью. — Какой московский князь? Ты с ним который год воюешь!

— Дура баба, право слово, дура! — с удовольствием хохотнул Дмитрий Константинович. — Породнимся, воевать перестанем. А ну как будешь тещей великого князя, а?! Каково?

Конечно, породниться с московским князем — не то что с рязанским, Олег сам по себе, ему тяжело, а за Дмитрием вся Москва и пол-Руси стоит. И Олег невесть какого рода, а у Дмитрия дед Иван Данилович по сей час притча во языцех, а уж о прапрадеде князе Александре Ярославиче, спасителе Руси, и говорить нечего! Только вот каков сам этот московский князь? Да захочет ли брать Евдокию? А с Машей как быть тогда?

Муж в ответ на такие слова усмехнулся:

— Если не дурак, а он, говорят, не глуп, хотя и прост, то захочет. Завтра же пошлю с предложением! — Резко обернулся к жене, строго добавил: — Только пока ни слова никому! Я вас, баб, знаю, не успеешь глазом моргнуть, как все новости точно сороки-трещотки разболтаете! Молчи!

— Хорошо, — со вздохом пообещала княгиня.

— И дочери не говори, ни той, ни другой!

— Может, Марью лучше московскому князю? — зачем-то предложила княгиня.

— Надеешься выдать Евдокию за Олега Рязанского? — фыркнул Дмитрий Константинович. Жена мысленно ахнула: не забыл! — Марья пусть своего часа дожидается. А об Олеге забудь, и ей скажи, чтоб забыла. Слишком тяжелая у него доля, чтоб дочь к такой привязывать.

— А у Дмитрия Московского легкая? — княгиня и сама не могла объяснить, почему упорствует.

— У всех нас тяжелая, только у князя Олега еще хуже, но не о том речь. Сколько времени прошло, как вы у Вассы на именинах были? Вот то-то и оно… Захотел бы, давно сосватал, никто же не мешал. Пусть себе, теперь не вмешивайся, может, с князем Дмитрием сладится, он, говорят, добр и прост.

Митрополит не мог поверить своим ушам! Дмитрий Константинович не только на попятный с ярлыком пошел, не только помощь супротив младшего брата принял, но и дочь свою Дмитрию в жены предложил!

Конечно, погодить бы князю с женитьбой, еще и бородка едва пробивается, но если поразмыслить, то лучшей невесты, чем старшая дочь Дмитрия Суздальского, на Руси нет. Тоже молода, но возраст не помеха. Было решено посмотреть на невесту, не крива ли, здорова, разумна, каков нрав… Конечно, с лица воды не пить, но ей же наследников рожать, а ну как следующий князь безобразен ликом будет? И этому на ложе уродину тоже подкладывать грех, не заслужил вроде.

В Нижний Новгород, только что отвоеванный у одного брата для другого, на разведку отправились окольничий Тимофей Вельяминов и его племянники братья Иван и Николай Вельяминовы. Бяконт-старший точно чувствовал что, смеялся:

— Пустили козлов в огород!

Но митрополит отчего-то не беспокоился, точно наперед все знал. И в согласии Дмитрия Константиновича с княгиней Анной не сомневался. С чего бы? Конечно, никто не против породниться с великим князем, но для нынешнего нижегородского как посмотреть. Ежели обижен за великое княжение, то такое родство обида, а если благодарен за помощь против Бориса, то честь великая. Отчего-то Алексий знал, что честь.

Митрополит нарочно схитрил, отправляя к Дмитрию Константиновичу помимо окольничего Федора Вельяминова и его племянников. Братья совсем разные, а главное, по-разному относились к самому молодому князю Дмитрию. Старший, Иван, тот сызмальства презирал иногда такого неуклюжего Митрия, ему больше по душе стройный, почти тонкий Владимир, сын князя Андрея. И не мог понять Иван, почему митрополит, да и отец так тетешкаются с этим крепышом. Ну и что, что кровь княжеская? Владимир тоже князя Калиты потомок и такое же право имеет… Зато куда толковей и не такой упрямый! Потому Иван и насмехался над юным княжем Дмитрием когда только мог, не раз того выручал младший из братьев — Николай.

Микола, напротив, все время опекал Дмитрия, то наставлял в чем-то, то обучал, а то и просто помогал, когда не получалось, и закрывал собой, чтоб окружающие не видели злых слез досады у мальца. Не имевшему ни отца, ни старшего брата Дмитрию Микола был ближе брата. Правда, и с Владимиром крепко дружили, точно родные, а не двоюродные, но с Миколой другое. Тот наставник, иногда маленький князь на старшего друга взирал, как на икону, готовый сделать все, что потребует.

К счастью Дмитрия, Николай Вельяминов никогда не злоупотреблял таким обожанием. Кроме того, он всегда мог выручить младшего друга, если случалась заминка, о которой митрополиту и говорить стыдно. Как юному князю спросить у духовного отца о том, как понять женщину? О таком с ним и говорить срамно. А Микола, тот и сам сообразил, что пора с взрослеющим Дмитрием и об этом речь вести.

Когда впервые спросил о снах срамных, Митрий так глянул! Забормотал шепотом:

— И у тебя бывало?!

— У всех бывает, — едва сдержал улыбку Николай. — Знать, время пришло, скоро жениться.

— Чего?! — ахнул толстый Митька. Даже замер от такой мысли, неужто и он уже взрослый? Ну, почти взрослый…

Старший друг осадил его самодовольство:

— Ты, Митя, не тем взрослость меряешь.

Маленький князь почти расстроился:

— Да помню, что у меня борода еще и пушком не покрылась…

— Опять не то. Жениться всегда успеешь, допрежь научись на коня не с крыльца заползать, а с места взлетать, да так, чтоб стремени почти не касаться. А еще грамоту плохо разумеешь, я слышал. Ты ж князь, тебе во всем лучше других быть надо. — Видя, как нахмурился мальчик, наклонился ближе и заговорщически подмигнул: — А с девками ладить я тебя научу.

После того разговора прошло года два, Дмитрия точно подменили, правда, книги так и не полюбил, а вот с конем и стременами ладить научился и похудел заметно. Может, потому что вытянулся вверх, как все отроки в его возрасте? Уже стало понятно, что будет князь могучего сложения, собой видным. Волосы потемнели, почти черные, крепок телом, куда и девалась давешняя неуклюжесть? Кто непредвзято, как вон Иван Вельяминов, на молодого князя смотрел, тот уже видел породу и будущую красоту. Микола видел в своем младшем друге только лучшее. А тут такое поручение — князю невесту глянуть!

Столь разные братья лучше разглядят будущую невесту, каждый по-своему скажет, вот и получится правда. Так хитрил митрополит, а вышло иначе. Но все равно хорошо.

На дворе у князя Дмитрия Константиновича переполох — из Москвы на смотрины приехали знатные бояре Вельяминовы — брат московского тысяцкого и два сына самого Василия Васильевича. Род Вельяминовых на Москве уже много лет в чести, должность тысяцкого крепко держат. Да и без должности есть за что уважать, не из последних, при князьях со времен Ивана Даниловича и владения немалые имеют, и доход с должности тысяцкого.

Вокруг прибывших засуетились, забегали, стараясь угодить. А сам Дмитрий Константинович велел позвать обеих княжон, вдруг Мария больше глянется? Он не забыл заботы своей супруги о рязанском князе, породниться и с Москвой, и с Рязанью тоже неплохо…

Княжны вошли в палату, где сидели отец с гостями, на негнущихся ногах и с трясущимися руками. Головы опущены, лица заливает краска смущения. Уж на что Мария бойка, но и она застеснялась. Вельяминовы не сватами приехали, а пока только посмотреть, какую из двух сестер сватать великому князю, поэтому особых церемоний не соблюдалось и долго девушек не мучили.

В глаза сразу бросилось, что хотя и сестры, а разные. Девушки погодки, потому и не понять, какая старше, но не в том суть. Одна побойчее, рискнула глаза на приезжих поднять. Как подняла, так и встретилась с неотрывным взором Миколы Вельяминова. У обоих сердца зашлись, обмерли, казалось, и не стукнут снова. Насилу перевели дыхание и он, и она. Мария покраснела, хотя уж вроде больше некуда. Но и молодой боярин тоже. Хорошо, что всем не до него.

Все взоры были направлены на Евдокию. Она сразу глянулась и Федору Вельяминову, и, видно, Ивану тоже. Было чем: княжна стройная, тонкая, как молодая березка, вся светится. На нежный румянец щек густые темные ресницы даже тени бросили. Губы алые, красиво изогнутые, дрожат, вот-вот расплачется девица. Высокая крепкая грудь тоже вздымается, видно, взволнована бедняжка больше некуда.

Но смотрители не снизошли до ее волнения, Вельяминов-старший решил, что пора и ему себя показать. Встал, чуть прошелся, потом хозяйски повелел:

— Глаза-то подыми, не косая ли?

Не успел отец возмутиться этакой невиданной вольностью, как сама Евдокия вскинула головку с обидой, отчего русая коса змеей метнулась по спине, распахнула большущие синие глаза, глянула с вызовом. Тимофей так и рухнул на лавку, с которой встал!

— Ай, хороша, голубка ясноглазая! Обе княжны хороши! Ай да дочки у тебя, князь Дмитрий Константинович! Будет о чем на Москве рассказать! И где таких до сих пор прятали?!

Пока дядя тарахтел, смущенный достойной красотой обеих княжон, племянники приглядывались к девушкам. Иван неотрывно смотрел на Дуню, словно ласкал ее. Этот взгляд, видно, почувствовала сама девушка, перевела глаза на молодого боярина, но во взоре лишь укор. А он не смутился, глаз не опустил. Не думалось о том, что за невестой этому увальню приехал, что на чужую глазеет, смотрел и все. Точно осторожно прикасался к нежной щеке, шейке, точеному овалу девичьих щек…

Евдокия уже отвернулась, Тимофей свои похвалы договорил, а Иван все не мог оторвать глаз от трепетных ресниц и алых губ. И самым большим желанием было коснуться их своими губами. Выходя из палаты, девушка вдруг снова обожгла укоризненным взглядом.

А Микола не мог оторвать глаз от Маши, да и та на него чуть косилась любопытно, стараясь, чтобы не заметила строгая мать. Вообще-то княжон долго мучить не стали, чего же в краску вгонять, не сватовство чай!

И если взгляд Ивана раздосадовал Евдокию, то Миколин Марью разбередил. Теперь уже Евдокия успокаивала Машу, гладя светлые волосы:

— Да и он на тебя во все глаза глядел.

— Да-а… что толку с того, что они смотрят…

Это была правда, от Олега Рязанского ни слуху ни духу. И обиженная в глубине души Евдокия твердо решила больше о нем не думать!

Мать пришла в девичью светелку сразу после ухода дорогих гостей. Девушки напряженно ждали, что скажет, боялись, вдруг ругать за вольности начнет! Но обошлось, княгиня Анна даже слишком долгого взгляда Ивана не заметила, видно, сидел от света. А Николая не проглядела, посмеялась, что и Машина очередь пришла.

Теперь слово за самим князем Дмитрием, а вернее, за митрополитом и московскими боярами. Хотя какая разница, ведь обе дочери одних отца и матери, обе красивы и здоровы. Но лишь одна из сестер станет великой княгиней. Какая?

Маше совсем не хотелось, чтоб ее сватали великому князю Дмитрию Московскому, ей глянулся тот молодой боярин, что не скрываясь таращился на смотринах. И ловким оказался, сумел укрыться в сенцах, когда выходила, коснулся руки, жарко зашептал:

— Любушка, сватать буду, пойдешь ли?

Ей бы оскорбиться, руку дернуть, но Мария неожиданно даже для себя вдруг кивнула:

— Пойду.

Хорошо никто не видел, кроме сестры Дуни да ближней девки Матрены, которая верна, никому ничего не разболтает, лучше язык себе каленым железом выжжет.

На Дуню больше пялился второй боярин, ну это кроме старшего, того, что волчком вертелся, расхваливая. А молодой смотрел откровенно, даже хуже Олега Рязанского, казалось, что не смотрит, а гладит! Евдокия содрогнулась от этого откровенного мужского желания, как от такого защититься? Почему-то подумалось, что встреть такого где наедине, то не пожалеет и позора девичьего не побоится. На душе было тошно, а ну как на Москве этаких бояр много? Лучше уж в Нижнем Новгороде жить или вовсе в Суздале.

Но мать твердо заявила, что сватать за великого князя будут Евдокию, это уже решено! А Машу молодому боярину, он с Василием осторожно поговорил. Как с Вельяминовым-старшим поговорят, так и пришлет сватов. Мария ахнула, прижав руки к груди.

Снова началось ожидание, правда, теперь уже недолгое.

Братья Вельяминовы возвращались из Нижнего Новгорода довольные выполненным поручением, хотя и было то поручение весьма легким и приятным — княжон посмотреть! И не пугала противная осенняя морось, заставшая в дороге.

Тоскливей нет осеннего пути, когда листва еще не вся облетела, ветер болтает на ветках последние грязно-желтые от непогоды листья, бросает в лицо то крупные капли дождя, то мелкую морось, что еще противней. Воинам ли бояться дождя или холодного ветра? Но холодная влага пробралась, кажется, уже всюду, натекла за шиворот, попала в сапоги…

Дорога скользкая, намокшая трава расползалась под конскими копытами, мокрые ветки деревьев без конца задевали по лицам, но Николай не замечал ничего. Он успел шепнуть Марии, что станет ее сватать, а потом переговорил с ее старшим братом, все вроде сладилось. Но вот как на это посмотрит отец? Можно ли было спрашивать согласия девушки, если своего отца не спросил?

Василий Васильевич худого сыну не пожелает, а породниться с московским князем, ежели Евдокию ему сосватают, тоже лестно. Но еще не женат Иван, вроде негоже вперед старшего лезть…

Сам Иван Вельяминов ехал молча, точно не замечая остальных. Его мысли крутились вокруг того же — предстоящего сватовства, но были они совсем другие. Иван не заметил интереса младшего брата к Марии, потому что сам не мог оторвать глаз от Евдокии. Его поразила спокойная, какая-то точеная красота девушки. Вроде неброская, старшая сестра даже ярче, только глаза у младшей синей. Но в каждой черточке чувствовалась порода, опытному взгляду было ясно, что эта красота с годами только расцветет, приобретя еще и привлекательность взрослой женщины. А еще было ясно, что она будет доброй матерью и надежной супругой.

И такую Митьке?! Да ни за что! Пусть на старшей сестре женится, ему же срочно невеста нужна, а вперед старшую выдавать надо. Решив так, Иван стал ломать голову, как убедить дядю предложить в жены Дмитрию Марию, а не Евдокию, которая Федору Вельяминову тоже понравилась больше.

Действовать надо было осторожно, чтобы не испортить дела. Кажется, Ивану удалось придумать, как привлечь на свою сторону дядю, он даже обрадовался. И дождь с холодным ветром уже не казались такими противными, а дорога слишком долгой.

Младший Николай догнал Ивана, поехал совсем рядом, чтобы поговорить без чужих ушей.

— Какова княжна Евдокея, а? Как мыслишь, подойдет ведь князю Димитрию?

Брат неожиданно яро сверкнул на него глазом, даже коня дернул зря.

— Чего ему?! Пусть вон на второй женится!

Николай не внял, заупрямился:

— Да чего ж на Марии? Евдокию ему определили. А Марию я за себя сговорил…

Иван обомлел:

— Когда это ты успел?!

— Да вчера вечером, сразу после смотрин, — опустил голову Николай, заметно покраснев.

Он и правда исхитрился и с девушкой переглянуться, и с братом ее Василием перемолвиться. Василий сначала с изумлением уставился на Николая: Машка Вельяминову глянулась?! А что ж, тоже неплохо, ежели Евдокию Димитрию сосватают, а Марию Вельяминову, то Москва, небось, поперек больше не пойдет — родичи все же… Кивнул, пообещав спешно переговорить с отцом. Видно, говорил, потому как на следующее же утро прислал к Николаю холопа с простым словом, мол, все слажено, как обещался.

Поэтому Николай и помыслить не мог, что Марьюшка, которую он уже считал своей, вдруг будет отдана другому, даже его подопечному Мите! Иван не стал ничего говорить брату о своем интересе к младшей дочери, выбранной Тимофеем Вельяминовым князю, только со всей силы зачем-то хлестнул своего коня, чтоб шел быстрее. Кто знает, как повернуло бы, поведай он об этом Николаю? Микола младше брата да и не такой настойчивый, уступил бы Ивану. Вот и была бы у князя Дмитрия женой Мария, тоже не худо, обе сестры хороши и нравом добры.

Но судьба рассудила иначе. Что случилось с Ивановой лошадью, никто и не понял, то ли ногой на скаку в яму попала, то ли просто на грязи осенней оступилась, но полетел молодой боярский сын через голову коня. Когда спешились и подняли, не сразу поняли, что жив-здоров, лежал бездыханным с белым лицом. Для младшего брата вся радость от поездки померкла.

Но Иван выжил, хотя долго был слабым и почти безмолвным. Постепенно крепкий организм взял свое, потом Иван Вельяминов и не вспоминал о том падении. Кроме разве одного: пока он болел, обе княжны были сосватаны, как и говорил Николай — Евдокия за Дмитрия Ивановича, а Мария — за Николая.

Из-за несчастного падения, как твердили близкие, у Ивана Вельяминова изменилось только одно — нрав стал жестким! Боярский сын и раньше был нетерпелив и часто посмеивался над молодым неуклюжим князем Димитрием, а теперь так вовсе стал резок и молодого князя старался избегать.

Легкое презрение к князю-отроку превратилось в откровенную нелюбовь к Дмитрию-мужу, а потом и вовсе привело к большой распре между Дмитрием Ивановичем и Иваном Вельяминовым. Микола Вельяминов, как добрый родственник и помощник, стоял вместе со своим князем на поле Куликовом, а Иван Вельяминов перешел от Москвы к тверскому князю. Но никогда и никому не рассказывал о настоящей причине нелюбви и зависти к неуклюжему толстяку Митьке.

Но Иван Вельяминов был несправедлив к своему сопернику. Дмитрий перерастал мальчишечью неуклюжесть, становился все более и более ловким и умелым воином, толковым князем и красивым молодцем. Он всю жизнь был дороден и крепок станом, но легко взлетал на коня, ничего не боялся в рати и слыл очень простым в обращении, не делая разницы между боярином и простым дружинником. За что князя очень любили многие при жизни и уважают потомки.

О том, где играть свадьбу, рядились недолго. Великому князю, хотя и молод совсем, ехать к будущему тестю в Нижний Новгород или даже Суздаль не к лицу. Но и Дмитрию Константиновичу в Москву тоже, все же возрастом в отцы годится, князем был, когда Митьки и в колыбели-то не было!

Порешили миром — княжескому свадебному пиру быть в Коломне! Удобно всем и не обидно. Была еще одна причина, по которой на Москве не быть пиршеству, — самой Москвы попросту еще не было! Не так давно выгорела вся, два дома лишь и остались, что у воды. Посад спешно отстроился, купеческие амбары быстро поднялись, начали расти боярские терема. Конечно, и сам князь жил не под чистым небом. Но одно дело временные хоромы, и совсем другое — палаты, достойные свадебного пира великого князя.

Коломна с удовольствием приняла столь важных гостей. А понаехало много! И суздальско-нижегородский князь лицом в грязь не ударил, и московские бояре постарались обставить женитьбу своего Дмитрия Ивановича богаче некуда, и другие гости не подкачали.

И завертелась свадебная карусель!.. Все было: и поезд свадебный, и невеста красавица, какую редко встретишь, и жених-молодец (многие даже ахнули — не ждали, что Дмитрий уже так вытянулся, детскую неуклюжесть перерос, стал и впрямь молодцем!), и веселье не один день… и подарки богатые! Один пояс, что тесть молодому зятю подарил, чего стоил!

Когда Дмитрий Константинович выбрал для подарка зятю положенный пояс, старший сын Василий даже с досады крякнул:

— Чего это такой Митьке-то?! Попроще не нашел?

Отец поморщился:

— Не мелочись, все одно — внукам останется. А Москве сейчас надобно показать, что и мы не лыком шиты.

— Нашел кому показывать! Кто еще с десяток лет назад думал, что Москва чем путным станет?!

Снова поморщился отец на неразумную зависть сына:

— Да уже при Иване Даниловиче было понятно, что поднимет он град велик.

— То Калита, не о нем речь. Митька-то деду и в подметки не годится!

Старший даже в сердцах рукой махнул:

— Что Митьке завидуешь, понятно, но умей свою зависть в душе держать, а на свет не показывай. Думаешь, мне приятно пред сопляком московским выю гнуть или ему дорогие подарки дарить? Ничего, Васька, придет и наше время…

Но тот не смог не возразить:

— Что замирился, понятно, но зачем Дуньку ему отдаешь? Лучше бы Олегу Рязанскому отдал, с ним вместе и Москву под себя поставить можно бы.

— А он сватал?! — зло огрызнулся отец. — Где твой Олег?! Сам в мыслях держал, что одну Митьке дочь, а другую Олегу.

— Да у него беда — Тагай же снова Рязань воевал! Пожег город.

— И на Москве беда, тоже погорела, но митрополит вовремя сообразил, а Олег твой сидит, точно клуша на гнезде! Вот и досиделся. Как я мог отказать сватам Дмитрия?! Чтоб и от меня храмы затворили, как от Бориса?

Но что-то в голосе возмущавшегося отца было такое, что не поверил ему сын, усмехнулся:

— Точно ты сам не старался Митьке Дуню предложить…

Едва ссора не родилась из возражений Василия Дмитрию Константиновичу. Не поссорились, но Василий свое замыслил. Если Олег Рязанский просто завидовал Дмитрию из-за мудрого советчика и крепости бояр, то Василий молодого московского князя уже люто ненавидел. Эта ненависть через много лет выльется страшным разгромом Москвы ханом Тохтамышем.

Пояс, что тесть преподнес жениху, изумил всех. Лик князя Александра Ярославича на нем точно напоминание молодому великому князю: и ты правнук Невского, и ты должен быть таким крепким и мудрым. А уж сколько отделки драгоценной на поясе… И так разглядывали его, и этак! Пристальней смотрели разве только на невесту. Красавице Евдокии тоже досталось, но и завистники не нашли к чему придраться, всем удалась суздальская княжна. Хотя теперь уж не суздальская, теперь она великая княгиня Евдокия.

Сама Евдокия даже не понимала, что происходит, все кружилось вокруг, смеялось, кричало, пело… Ее в почти бессознательном состоянии куда-то везли, с песнями переодевали, плели толстую косыньку на две, прятали навсегда под женский повойник, старательно укрывали богатым платом (не приведи господи, на свадебном пиру у невестушки волосок наружу выбьется!), теперь только мужу да ближним девкам можно любоваться волной русых волос на всю спину, которая поневоле станет редеть после каждого рожденного дитяти…

Еще ей запомнились глаза Дмитрия, восхищенно распахнутые от ее такой русской и такой строгой красоты. Он смотрел и, кажется, не верил, что вот эта девушка с нежной шеей и синими глазами теперь его жена, с которой он будет каждый день вместе, рядом… да не просто рядом, а… От одной мысли о ближайшем у Дмитрия покраснели уши. Василий Васильевич Вельяминов хохотнул:

— Что, князь, хороша невестушка?

Не в силах вымолвить и слово, Дмитрий только кивнул, все так же влюбленно глядя на Евдокию, в смущеньи низко опустившую голову. За последний год московский князь вытянулся, но долговязым не стал, крепость из фигуры не ушла и плечи у́же не стали, а потому выглядел он теперь не увальнем Митькой, а русским богатырем Дмитрием Ивановичем. Тоненькая невысокая Евдокия смотрелась березкой рядом с кряжистым дубом. Даже у завистников появлялась улыбка на устах при виде такой пары, больно хороши оказались молодые вместе!

Венчались в Вознесенской каменной церкви, изукрашенной для такого торжества. Радости окружающих, казалось, нет предела. За столько лет бедствий и невзгод такая свадьба! А радоваться нежданной радостью русские люди всегда умели. В такие минуты забывались беды и несчастья, забывались свои несостоявшиеся свадьбы из-за смерти или гибели любимых. А может, как раз потому и больше радовались чужому счастью, если свое не удалось?

Василий Дмитриевич улыбался через силу, было жаль утерянных возможностей, брала злость на так легко сдавшегося отца. Внукам… да те может и не вспомнят деда! А если и вспомнят, то Василию от Митькиных деток щедрот ждать не придется. Не слишком ныне племянники дядьев жалуют. Да и когда еще будут!..

Княжну, ставшую великой княгиней, на свадьбе уже привычно оберегала старшая сестра Мария. Ее собственная такая желанная свадьба с Николаем Вельяминовым за приготовлениями к княжеской прошла незаметно. Но молодым это было не так важно, они слюбились с первой минуты.

Маша, помнившая свое собственное смущение и не перед таким количеством гостей и не таким вниманием, старалась, чтоб Евдокию не слишком мучили. За это ей были благодарны и сестра, и молодой муж. Дмитрий тоже смущался и даже робел от одной мысли, что вот сейчас их оставят одних, а он может сплоховать… Хотя не должен бы…

Когда стало ясно, что князю сосватали Евдокию Суздальскую, а Николаю ее сестру, младший Вельяминов вдруг повез куда-то молодого князя с совсем малым числом охранников. Василий Васильевич покосился на всадников, собравшихся со двора:

— Куда это они? Не ко времени охотиться…

Иван Вельяминов фыркнул на весь двор:

— Микола Митьку повез учиться с будущей женой справляться!

Отец ругнулся:

— Что б тебе! Ну чего орешь?! — И уже совсем тихо добавил: — Верно сделал, должен же кто-то и этому научить.

Когда Николай вдруг предложил поехать поохотиться в их владениях неподалеку от Москвы, но без большого числа участников, Дмитрий не сразу понял, зачем это.

— А Владимир с нами?

— Нет, ни к чему. Только ты и я. — В ответ на недоумевающий взгляд молодого князя чуть усмехнулся: — Ему еще рано, как сосватают кого, и его повезу.

Дмитрий залился краской, вмиг поняв, для чего везет его старший друг на дальнюю заимку. Сам хотел расспросить, что ему делать с женой, когда наедине окажутся, не вскакивать же как конь на кобылу.

В лесной стороже их поджидала крепкая молодая баба, поведя полным плечом, она улыбнулась князю:

— Не бойся, всему научу, в обиде не останешься.

И впрямь научила, а Николай после еще и добавил про то, как у девы в первый раз бывает. Дмитрий помнил о свахиных проверках и издевках поутру после свадьбы, а теперь вдруг отчетливо понял, что, не будь друга, наверняка опозорился бы!

Уезжал «на охоту» мальчик, вернулся мужчина. И когда Иван попробовал снова жестоко пошутить над «учебой», Дмитрий так на него глянул, что у Вельяминова слова застряли в горле.

Стараниями с одной стороны Николая Вельяминова, а с другой Маши у молодых все прошло гладко, смеяться никому не пришлось, хотя и без того вряд ли бы рискнули. У Дмитрия все больше вырисовывался крутой норов!

Не все были довольны происходящим, скрипели зубами брат невесты Василий Дмитриевич и еще Иван Вельяминов. Но никому не было до них дела.

Утром к молодой княгине осторожно, бочком подобралась сестра, что-то зашептала на ухо. Евдокия чуть побледнела, схватила сестру за руку, зашептала в ответ. Будь у молодой княгини свекровушка, почуяла бы неладное, но глядеть некому, чужие на новый пир пока не собрались, все только свои, никто не заметил.

А принесла Марья сестре плохую весть — пояс, который вчера так разглядывали и которым восхищались, исчез! Был унесен в скарбницу, а поутру оказался подмененным другим, попроще! На кого думать? Один человек мог это сделать — брат Василий! Только как его обвинить? Сразу такая свара начнется, что впору не свадьбу — похороны править.

Вот и шепнула Евдокия сестре: «Молчи! После разберемся!» Машу к дочери отправил отец, узнав о подмене, князь Дмитрий Константинович сразу понял, чьих рук дело, да как скажешь?! Спасла дочь отца от позора, сумела отвлечь молодого мужа от свадебных подарков, так что и забыл о них до времени, а там…

Через много лет оказалось, что пояс у потомков Вельяминовых! Как он туда попал? Бог весть… Может, и не виновен был княжич Василий Дмитриевич, зря на него сестра подумала? Тогда кто? Ходили слухи, что сам тысяцкий Василий Васильевич Вельяминов, но к чему убеленному сединами уважаемому всей Москвой тысяцкому брать чужое добро, да еще и такое приметное? И ссорить молодого князя с его новой родней тысяцкому тоже ни к чему, себе же дороже выйдет…

Нашлась в княжьем окружении недобрая рука, которая хотела не поживиться, нет, слишком заметной была подмененная вещь, а затеять ссору между родственниками, снова бросить семена раздора между московским и суздальским князьями. Вельяминовы будут верой и правдой служить Дмитрию Ивановичу, все, кроме одного — Ивана Васильевича. Не его ли рук дело?..

Этот пояс всплывет много позже, став причиной не просто ссоры — вражды между князьями и приведет к убийству потомка Василия и ослеплению потомка Дмитрия. Через много лет Софья Витовтовна, сноха Дмитрия Донского, на свадьбе своего сына Василия Васильевича увидит этот пояс на Василии Косом и при всех сорвет его. Стычка на свадьбе перерастет в настоящую войну между двоюродными братьями, в результате которой Иван Шемяка ослепит Василия и сам будет отравлен (предположительно по велению той же Софьи). Но Господь не дал выпасть власти из рук московских князей, сын ослепленного Василия Иван Васильевич, внук Дмитрия Донского, поневоле начавший править вместе со слепым отцом с восьми лет, подхватит ее и будет держать твердой рукой долгие годы. Это будет Иван III, тот самый, что порвет грамоту ордынского хана, навсегда сбросив тяжелый гнет с русских плеч! А уже его внук, тоже Иван Васильевич, войдет в русскую историю больше под своим прозвищем Грозный.

Но до таких страстей в тот день дело не дошло, летописец просто записал, что в лето 6874 от Сотворения мира (в 1366 году) 18 января был пир свадебный в Коломне, великий князь Дмитрий Иванович взял за себя княжну Евдокию. Этот брак стал благословенным для Руси, хоть на время примирились непримиримые, а великое княжение навсегда перешло к потомкам Ивана Калиты и больше из их крепких рук не выпускалось.

Счастливы были Дмитрий и Евдокия и в браке, родили двенадцать детей — восемь сыновей и четыре дочери. Вспоминала ли она Олега Рязанского? Бог весть… но доброй супругой и матерью была всегда. Умирая, князь Дмитрий Иванович завещал сыновьям во всем слушаться мать и поступать по ее слову, видно, знал, что слово разумное. Сыновья так и сделали, вдовая княгиня правила, пока старший сын не повзрослел. Только одного не смогла сделать княгиня Евдокия — удержать внуков от междоусобиц!

А с Олегом Рязанским Евдокия все же породнилась — их с Дмитрием дочь Софья вышла замуж за сына Олега.

Евдокия пережила своего суженого на целых восемнадцать лет и окончила свой жизненный путь в монастыре, приняв имя Ефросиньи. Это покровительница Москвы святая Ефросинья Московская.

Но тогда до этого было еще очень далеко. Впереди целая жизнь, трудная и радостная, жестокая и милосердная… нелегкая… А когда на Руси бывало легко?

Олег Рязанский

Отрок Акиньша, что прислуживал князю, с трудом разлепил глаза и сладко потянулся. Солнце только-только высветлило краешек неба, обещая радостное хорошее утро. Князь Олег долго не спит, встает с первым светом, а потому надо и самому спешить.

На дворе Акиньша плеснул в лицо водой из наполненной от вчерашнего дождя кадушки подле крыльца, поежился от заползшего под рубаху холода и поспешил к хозяину.

В Рязани любят своего молодого красивого князя. Князем Олег стал после больших распрей, когда ему было всего-то двенадцать! Ныне не удивительно, если княжения получают почти дети, вон Дмитрий Московский тоже стал князем в девять. Только его всего лишь назвали таким, а сказать по правде, так до сих пор сидит за митрополитом и боярами, его именем правят.

Это Акиньша от московского купца слышал, который многие товары к митрополичьему двору возит и оттуда забирает. Купец не из чванливых, женился на сестре Акиньши Дарье, но в Москву ее не забрал, так и мотается туда-сюда. Есть у сестрицы подозрение, что и на Москве у мужа своя любушка, но не пойман — не вор. Зато как наезжает Ефим в Рязань, так у жены праздник, милуются не намилуются, и подарков тоже воз. Но детишек у Дарьи нет, потому и догадалась про любушку, что Ефим в сердцах спьяну обронил, мол, не в нем дело, у него-то бегают двое… Протрезвев, все в лицо жены вглядывался, стараясь понять, знает или нет, но Дарья хитра. Виду не подала. А вот к знахарке потихоньку пошла, хотя и грех это. Та горькие слова мужа подтвердила — пуста баба!

Дашка два дня в подушку рыдала, волком выла, хорошо, что купца снова ветром сдуло, но куда же деться? Так и терпит мужа блудного да молится всякий день, чтоб послал Господь деток. Акиньша вздохнул, каждому своя судьбина выпадает, князь вон тоже всем взял, а женка померла, и не распознал почти.

Мысли отрока вернулись к рязанскому князю. Олегу никто не помогал на княжении, потому как некому было, в запале свары и резни всех старших родственников порешили. А княжество ему досталось ой-ой какое! Благословенна Рязань да за что-то Господом проклята, стоит на перепутье, ей бы жить да богатеть от торга, но это же ее и сгубило. Лежать меж Низом и Верховыми княжествами не всегда хорошо. Срединная Москва от Низа Рязанью прикрыта, а самой Рязани что?

Всякий, кто идет на Русские земли, натыкается на Рязань и, конечно, жжет ее. Да как жжет! Обычно дотла. Никогда Рязань не уступала врагу, потому ее осадой брали и жгли бессчетно. Самое страшное — Батыево нашествие, проклятые ордынцы словно пробовали Русь на зуб. Зуб оказался настолько острым и жестоким, что от старой Рязани и следа не осталось.

Столь зверским было это нападение, что люди не стали возвращаться на пепелище, принялись поднимать новый город в Переяславле-Рязанском. Но и там покоя не было. И все равно, подняли новый город не хуже прежнего, особенно постарался нынешний князь Олег Иванович. И снова назвал Рязанью, словно врагам назло!

Рязанцы любят своего князя, всем взял Олег Иванович, и собой хорош, и умен, ученостью со многими поспорить может, и воин отличный. Только вдов ныне. Акиньша снова вздохнул: эх, женку бы Олегу Ивановичу добрую, чтоб после рати было кому ждать да позаботиться!..

До того размечтался, что чуть не пропустил, когда сам князь встал. Всегда он так, солнышко чуть край на небо показало, а Олег уже на ногах. Сейчас умоется, как и Акиньша, ледяной водицей, все же дождь не летний вчера был, лужи первый в этом году ледок тронул. Но князь не только строен, он еще и телом крепок, хотя ран ратных имеет немало. Раны мужчину украшают, князя так и вовсе не портят, на лице ни одной, а тельные уже крепкой кожей заросли. Не щадит себя в боях Олег Иванович, но и просто так шею под меч тоже не подставит. Вот такой князь у Акиньши!

Олег вышел на малое крыльцо в одной холщовой рубахе и портах, он и впрямь любил умываться ледяной водой, когда в жару такой не бывало, так Акиньша старался, из ледника с вечера там поставленную приносил. Сладко потянувшись, князь бегом спустился к кадушке, подставленной под сток с крыши, скинул рубаху и принялся с удовольствием плескаться, пофыркивая и растирая руки и плечи. От холода и крепкой ладони княжеское тело вмиг покраснело.

Холопки уже знали такую Олегову привычку, потому с рассветом, если князь бывал дома, старались лишний раз через двор не ходить, чтобы не смущать или не смущаться самим. Олег не охальничал, он скидывал только рубаху, обнажая бугры мышц на спине и руках, но все равно холопкам казалось зазорным ходить мимо. Ходить не ходили, а издали подглядывали, это Акиньша знал точно.

Умывшись и крепко растершись поданным отроком рушником, Олег бодро взбежал обратно на крыльцо, чтобы не смущать больше дворню. Акиньша за ним. Знал, что сейчас князь начнет говорить, что собрался делать до вечера. Начинался обычный суетный осенний день… Он прошел, как сотни других, Олег объезжал новые строения на валу, был в конюшне, смотрел лошадей, что привезли купцы на днях, долго разбирал дружинные дела с воеводой, потом хозяйские и даже с епископом довелось поговорить… разве у князя когда дела закончатся!

Двигался, говорил с людьми, кого-то слушал, отдавал наказы, а у самого билась заветная мысль, которая пришла еще в Нижнем Новгороде да так и не отпускала. Будь рядом хоть какой советчик, а то ведь никого… Бояре не в счет, те такого насоветуют, что потом не расхлебаешь! Боярство в Рязани недружное, не то что в Москве.

Вечером, уже переодевшись в домашнее и усевшись с книгой перед светильником, Олег крепко задумался. Он остался один в двенадцать, назвали князем, а как править, не объяснили. Вот и велся на подначивания боярские, правда, успешно. Когда черная смерть унесла всю семью московского князя Симеона, которого Гордым звали, и у власти оказался тихий Иван Красный, подговорили рязанские бояре своего князя отнять обратно Лопасню, когда-то Москвой у Рязанского княжества захваченную.

Много ли ума было тогда у самого Олега? Он поддался, на Лопасню сходили, и с толком. Князь Иван Московский смолчал, ратью на Рязань не пошел. Бояре разговоры повели, что надо и Коломну также. Может, и решился бы, но тут и в самой Рязани мор начался, не до того. Теперь вот снова каждый день про Коломну твердят, но его уж так не совратишь легкими наскоками, теперь он сам себе голова!

Князь Иван Московский был тих и миролюбив, правил недолго, помер, как жил, тоже тихо, вернувшись из Сарая (ордынцы, что ли, постарались, с них станется). За собой оставил двух княжичей мал мала меньше. Тут бы всем и растащить обезглавленную Москву, но не было на то воли божьей, вернулся вдруг от Ольгерда из киевского плена митрополит Алексий и взял под себя не только маленького князя, но и всю власть! Бояре московские поддержали, а они много дружнее рязанских.

Олег вздохнул, ему бы такого умного наставника, как Алексий, в свою пору! Не Москва, а Рязань бы сейчас над всеми остальными стояла! Умный наставник у маленького Димитрия, что и сказать, умный… И хитрый, не стал сразу со всеми биться и за ярлык лишнее злато-серебро Орде выкладывать, подождал, пока нужная минута придет. Хотя и ему сейчас ох как трудно будет, Дмитрий Константинович Суздальский просто так ярлык не отдаст.

Случайно оказавшись на именинах у нижегородской княгини Василисы, Олег увидел там дочь князя Дмитрия Константиновича и забыть не смог. Он вдов уже не первый год, самое время снова жениться, чтоб душа от забот хоть дома отдыхала, хоть на час, хоть на минуточку ласку женскую ощутить, радость почувствовать… Княжна тоже в ответ глядела, хотя и сторонилась. Молода, конечно, но и он не стар!

Олег тогда решил о сватовстве серьезно подумать, но тут новая беда пришла, как всегда, от ордынцев. Сколько потом вспоминал, столько кулаки сами собой сжимались!

Они возвращались от Пронского князя, куда Олег ездил по делу. Уже мыслил себе, что завтра же снарядит сватов за суздальской княжной Евдокией. И вдруг…

Дым над городом не оставлял сомнений — пока он ездил, кто-то новую Рязань пограбил! Кто?! В Орде нестроение, великая замятня, оттуда большого набега не может быть, да и к хану (их так много сменилось, что не знаешь какому!) в этом году подарки отправлены. Кто?!

Посад и впрямь оказался полностью разграблен, город наполовину сожжен и тоже пограблен. Но хуже всего — людей в полон немало увели. Ужас Батыева набега никуда не ушел, снова голосили матери и жены, снова валялись в пыли убитые и израненные, метались опозоренные девки, тоненько выли или ревели сироты.

Потом говорили, что князь точно обезумел от увиденного. Было от чего, он этот город ставил, он его холил-лелеял, большую дань Орде платил чего ради? Чтоб какой-то разгульный ордынский князек мог все запросто разрушить, обездолить стольких рязанцев?!

Олег не медлил ни минуты. Прошло то время, когда проклятым ордынцам все с рук сходило, когда боялись их! Тут же помчались гонцы к его удельным князьям, звать на отпор ненасытным татям. Откликнулись все, кто сразу рати привел, кто гонцами передал, что догонит. Князь решил догонять хана Тагая, пока тот не ушел в свои степи. На что надеялся? На то, что татары, груженные добычей и отягощенные пленными, двигаться будут медленно. А еще на то, что рязанцы, у которых снова в полон родовичей увели, готовы драться с обидчиками хоть зубами.

Так и случилось, догнали поганых в Шишевском лесу. Было их больше, чем воинов у князя Олега, но они с воеводами верно рассудили и бросили в бой полки не прямо в лоб, а так, чтобы разделили ордынцев натрое и били каждую часть саму по себе.

Ох и славно побили! Даже сейчас, вспоминая, радуется! Сам Тагай едва ноги унес в степь, догонять не стали, лучше своих скорее в родные дома вернуть. Князя рязанцы тогда только не на руках вместе с конем в город внесли. Радости не было предела, считай, впервые за сотню лет отпор ордынцам дали, не сидели за горящими стенами, не горевали о плененных, а пошли и освободили! Как не любить такого князя?!

Они-то радовались, а Олег голову ломал, что делать, если ордынский хан вздумает наказать за отпор Тагаю? Ему никто не придет на помощь, а значит, быть снова Рязани сожженной и разграбленной. И все равно он не жалел, что догнал Тагая и разбил, ни минуточки не жалел! Пусть знают, что и у русских терпение кончается, что не все Орде своевольничать.

До самой поздней осени крепили рязанцы свои стены, не расходились по домам дружины. Но в Орде чехарда из ханов, никто за Тагая Рязань наказывать не пошел. Потому теперь, успокоившись, он решил сделать то, к чему сердце лежало весь год. Твердо решил немного погодя отправить сватов к княжне Евдокии. Олег уже представлял себе сначала богатый поезд со сватами, а потом и свадебный тоже, свою любушку, раскрасневшуюся от легкого морозца, и себя, заботливо укутывавшего ее теплой полостью в разукрашенных санях.

Князь задохнулся от нежности, с которой неизменно думал о суздальской княжне. Евдокия и впрямь хороша! Красота простая, русская, не как другие, что от своих ромейских бабок чернавки и телом смуглы, нет, княжна русая с нежной белой кожей и румянцем. А глаза-то, глаза!.. Эти васильки под пушистыми ресницами Олегу и ночами снились.

О том, что княжна могла не дождаться, и не думал, казалось, что если сам занят сверх меры, то и другие тоже. Да и молода совсем. Спрашивал у Бориса, тот сказал — тринадцатый только. Ничего, что молода, зато он опытный, будет ее холить, лелеять, беречь пуще глаза, свою ненаглядную. И многое ей расскажет, что сам из книг вычитал. Столько, сколько князь Рязанский читает, никто другой на Руси не прочел! Всем ведома его любовь к книжной премудрости. Князь Борис сказывал, что и княжны у его брата тоже грамоте обучены, счет хорошо знают, на разных языках говорят. Олег порадовался за Дмитрия Константиновича, прав он, что не одним сынам науку дает, но и дочерям тоже. Добрая княгиня должна уже не только за пялами сидеть, хотя и это надобно, но и грамоту знать.

Дмитрий Константинович соперничает с Москвой, ежели на его дочери жениться, то придется тестя поддерживать, а значит, новый разор с Москвой. Но даже это не пугало Олега. Пусть у Димитрия Московского советчик умный, а он сам не глуп, надо, так сумеет и митрополиту объяснить, что худого Москве не желает, но и свой интерес блюсти будет крепко!

Вороны разорались точно перед дождем. За что им Господь дал такие противные голоса? У людей вороний ор только знаком беды принимается. Но на сей раз ничего плохого, просто стаю, облепившую сдохшее животное, скорее всего кошку, спугнул гонец. Рязанцы с тревогой смотрели на него. Нет, ехал спокойно, хотя и спешно, значит, не напасть. Все же кто-то крикнул:

— Откель?

Тот, не оборачиваясь, ответил:

— С Нижнего.

Стоявшая с дитем на руках баба пожала плечами:

— А чего ж не водой?

На нее цыкнули:

— Какая вода, дуреха, уже шуга идет! Теперь пока лед не встанет, на реку лучше не соваться.

Да уж, дважды в год лед с верховьев запирает реки для людей, зато в остальное время с нее и торговые караваны жди, и ушкуйников проклятых тоже. Ордынцы, те конями ходят, а ушкуйники водой. Досада на этих татей брала, свои ведь, новгородские, а грабят ничуть не хуже ордынцев!

Рязанцы принялись гадать, что за весть могла быть из Нижнего Новгорода, если гонец прибыл в осеннюю грязь? Знали, что там тоже замятня меж братьями, как самый старший Андрей постриг принял, а там и уморила его проклятая черная смерь, то город не следующему брату Дмитрию Константиновичу достался, а был захвачен младшим Борисом. Князь Димитрий Суздальский неудачник, он ярлык на великое княжение то отбирал у малого московского князя Димитрия Ивановича, то снова его терял. Все понимали, что не по заслугам московскому князю ярлык в Орде отдают, а по богатым дарам боярства ханам, но никто не противился. Каждый знал — сможет и их князь заплатить больше, и он получит ярлык. Рязанский князь не мог, да и не старался, ему пока своих забот хватало.

Пока с Тагаем воевали да город спешно крепили, рязанцам было не до тяжбы нижегородских князей и не до ярлыка. Пусть себе, не их то дело. Ходили, правда, слухи, что московский митрополит над князем Борисом верх легко взял, отправил в город игумена Радонежского Сергия, тот все церкви запер, и сдался князь на милость Москвы. Видно, миром все кончилось между братьями Константиновичами, что ж теперь за гонец?

А тот был весь забрызган осенней дорожной грязью, хотя ее и прихватывало морозом по ночам, но тепло упорно держалось даже после осенин, а потому все замерзшее за ночь днем на солнышке развозило снова. Худая осень, со снегом все было бы много легче…

Несмотря на грязь на сапогах гонца, князь велел провести к себе в палату. Встретил ласково, спросил, срочное ли. Уставший, замученный плохой дорогой дружинник замотал головой:

— Не… с письмом я.

— Иди, накормят, отдохнешь… Ответа ждать велено?

— Не… — снова замотал головой тот.

Олег разорвал печать Дмитрия Константиновича, скреплявшую свиток, усмехнулся: легок на помине, только про него думал! Быстро побежал по строчкам глазами, мысленно отметив, что у князя Дмитрия писец хорош, буквицы ровные, четкие, читать легко.

Князь сообщал, что его брат Борис Константинович из Нижнего Новгорода убрался восвояси стараниями его и московскими (Олег усмехнулся, тоже слышал о Сергии Радонежском и закрытых церквях), что теперь он князь Нижегородский и Суздальский. Писал, что от ярлыка отказался на веки вечные и ему то же советует сделать. И снова усмехнулся Олег, ему ли до великого княжения, коли каждый ордынец сначала с него мзду возьмет, а потом дальше на Русь двинется!

Еще писал князь Дмитрий Константинович о своей дружбе с московским князем Дмитрием Ивановичем и о том… у Олега потемнело в глазах! О том, что князю Дмитрию Московскому сосватана княжна Евдокия!

Не поверил, раз за разом перечитывал и снова не верил глазам своим Олег! Нет, все так и есть: княжна Евдокия сосватана московскому князю Дмитрию Ивановичу, и свадебный пир будет в январе в Коломне!

За окном летели крупные хлопья снега, которого так долго ждали в этом году. Он падал тихо-тихо, укутывая землю и все вокруг мягким белым покрывалом. Быстро упрятал всю осеннюю грязь и начал наваливать сугробы.

Олег стоял у окна и пытался сквозь цветные стеклышки зачем-то разглядеть, засыпана ли крыша конюшни. В дверь осторожно постучали, сунулся Акиньша:

— Княже, там боярин Всеволод, пустить ли?

Олег кивнул и снова отвернулся к окну. Снег пока не держался на крыше, падал и сползал вниз. Ничего, к утру навалит, если ветра не будет… Хотя какая разница? Это неважно, совсем неважно. А что важно? То, что произошло в Нижнем Новгороде, пока он отбивался от Тагая, крепил новые стены у Рязани. Княжну Евдокию сосватали за Дмитрия Московского! Это такое сватовство, которое не порушишь, не разобьешь. И не украдешь княжну, она не литовка, митрополит ни за что благословения не даст. Конечно, не даст, он же сам это сватовство и придумал, небось! Умен митрополит Алексий, ничего не скажешь! Как князя Дмитрия Константиновича к себе привязал, вернее, к Москве, хотя это одно и то же!

За горестью мыслей Олег даже не заметил уже вошедшего боярина. Тот сунулся с расспросами:

— Слышал, Олег Иванович, гонец к тебе был из Нижнего? Случилось что? Не ворог ли новый идет?

Мысленно огрызнувшись: «если бы ворог, я бы у окна стоял?!», Олег протянул Всеволоду грамоту. Тот зачем-то принял, но тут же вернул, смущаясь:

— Запамятовал, Олег Иванович, что глазами я слаб, не прочесть… Сам бы, а?

Олегу очень хотелось сказать, что писано четко, прочесть легко, но вспомнил, что боярин в грамоте не горазд, с трудом по буквицам письмо разбирает, а потому прилюдно и перед князем всегда на глаза жалуется. Пенять не стал, усмехнулся:

— Димитрий Константинович сообщает, что князь Борис ему добром Нижний уступил…

Боярин хихикнул:

— Знаем мы то добро! Ежели бы отец Сергий храмы не запер, стоять бы суздальским ратям по сей день под Нижним, его Борис хорошо укрепить успел!

— А еще сообщает, что и он сам добром от великого княжения отказался Москвы ради… — Посмотрев, как скучнеет лицо боярина, Олег с нажимом добавил: — На веки вечные! И мне то же советует.

— И ты от этого, Олег Иванович, хмуришься? Да что тот ярлык? Ныне один хан, завтра другой…

— Он на веки вечные отказался. А еще сообщил, что его дочь княжна Евдокия сватана за московского князя Дмитрия Ивановича.

Всеволод едва успел ахнуть: «Да Митрий молод совсем еще!», как Олег снова с нажимом добавил:

— И свадебный пир в Коломне будет в январе!

Вот тут уже боярин не сдержался, хлопнул себя по бокам с досадой, аж чуть присел:

— В Коломне?! Это они нарочно нам в обиду! Коломну своей чтоб показать!

— Угомонись, — снова отвернулся к окну Олег, с досадой поморщившись. — Где ему в Москве свадьбу играть, если она погорела вся? Не на головешках же!

— А в Нижнем?! Тот целехонек стоит!

Князь почти с досадой бросил грамоту на столик, где лежала раскрытая книга, та не удержалась, скатилась на пол, покрытый толстым восточным ковром. Боярин бросился поднимать.

— Оставь, пусть лежит. Неужто московский князь, а теперь еще и великий к тестю в Нижний Новгород поедет? Верно митрополит придумал — лучше Коломны места им не найти…

И снова Олегу было до боли жаль, что у него не было такого разумного советчика ни тогда в юности, ни сейчас. Подсказал бы не мешкать, а сватать княжну сразу летом, когда и Дмитрию Константиновичу очень поддержка нужна была. Все думал, не ко времени, и своя беда, и у князя суздальского нестроение тоже, да и старшей сначала надо бы замуж выйти. А вон Москва не подумала, и пожара не испугалась, и свару Константиновичей в свою пользу обернула, и старшей княжне жениха нашла!

А красавица Евдокия достанется московскому Митьке, которого все увальнем зовут! Он будет гладить ее по нежной щеке, смотреть в ее синие глаза, и Евдокия его станет ждать из похода или простой поездки по делам, ему родит детишек и будет смеяться над детскими шалостями веселым, радостным смехом, как смеялась там, на крыльце в Нижнем Новгороде!

И такая тоска охватила Олега, такое отчаянье сжало горло, что с трудом смог вздохнуть. Махнул рукой боярину, мол, иди. Тот и сам понимал, что нужно уходить, отступил спиной, до самой двери пристально смотрел на замершего князя и гадал: чего это он так из-за ярлыка расстроился? Вроде и не мечтал о нем… А может, и мечтал? Или из-за Коломны? Кто знает, чужая душа потемки…

Рязанского князя не было на свадебном пиру у князя московского. Зато он отправил сватов к другой невесте, не желая больше быть вдовым.

Но судьба еще не раз соединит либо столкнет двух князей — московского Дмитрия Ивановича и рязанского Олега Ивановича, они будут то на одной стороне, то по разные. А примирит их через много лет Сергий Радонежский. И оба князя в России будут чтимы, имя Дмитрия Донского вписано в историю страны золотыми буквами, а облик Олега Рязанского есть на гербе славного города и поныне.

Кремль

С первых дней молодая княгиня поняла, что мужа будет видеть редко. Не так много времени прошло после свадебного пира, не успели и гости разъехаться, Дмитрий умчался в Москву — смотреть за строительством нового Кремника. Вернее, пока не строительством, а только заготовкой камня для него.

Краем уха Евдокия уже слышала, что молодой князь дивное затеял — поставить на месте сгоревшего Кремля новый и сплошь из камня! Для Новгорода или Пскова то не удивительно, там давно крепости каменные, а Москве чего? Горит, конечно, часто, но леса вокруг вон сколько, можно все заново поставить… Но Дмитрий задумал не просто Кром ставить, а такую защиту, чтоб и сильный враг даже долгой осадой взять не мог.

Старые бояре посмеивались, мол, молод, оттого и неразумен. Храмы каменные — это да, такие и дед его Иван Данилович ставил, сколько при Калите выстроено!.. И Успенский собор, и Ивана Лествичника, и Спас на Бору, и величавый Архангельский. И быстро строили, Ивана Лествичника, почитай, месяца за три успели возвести. Но даже разумный Иван Данилович Калита Кром дубовыми стенами обнес.

Другие ахали: это сколько же камня нужно, чтобы стеной все соборы обойти! Откуда камень возить станут? Самый ближний — в Мячково, но оно аж за Коломенским… Головами качали: ох, какую ношу взваливает на себя молодой князь! А митрополит куда смотрит? Бояре московские?

И вдруг оказалось, что бояре тоже участвуют в строительстве. Каждому подле его двора наряд определен, часть стены и башня, хозяин двора людей дать должен, лошадей, сани, чтоб камни возить, пригляд опытных мастеров оплатить. И снова бояре ахали: ай да князюшка! На чужом горбу Кремль ставить собирается! Ну, бог даст, поглядим, что из этого выйдет…

Дмитрий и сам рассказывал молодой жене о таких задумках. Горячился, говорил возбужденно, не все и понятно, о чем речь вел. Евдокия видела одно — не сонный Дмитрий, не равнодушный, а что загорается, это неплохо, не остыл бы только посредь пути.

Он и в любви оказался такой же — вспыхивал, точно береста в огне, задыхался от нежности, потом точно срывался с обрыва вниз. И почему-то с первых дней Евдокия стала относиться к мужу так, словно она старше, а не он. Горячий и ласковый Дмитрий всю жизнь был для Евдокии скорее старшим сыном, чем защитником. По-женски мудрая и по-княжески строгая к себе, она сумела всю жизнь быть надеждой и опорой и мужу и детям, которых родилось двенадцать(!). А после смерти мужа еще долго была добрым ангелом-хранителем для старшего сына, ставшего князем в семнадцать лет.

Любила ли она Дмитрия? Бог весть, это их дело, но при жизни была верной женой и прекрасной матерью, а после его смерти долго помогала сыновьям. Все эти годы вдова несла свою красоту гордо, не склонив от горя головы. Принимала гостей, устраивала пиры для полезных Москве и Руси людей, сама, правда, не беря в рот ничего из поданных яств, выглядела веселой и такой же красивой. Толпа не склонна прощать тех, кто прячет от нее свои слезы, таких марают грязью с особым удовольствием. Так случилось и с Евдокией.

Когда злобная молва дошла и до сыновей, то взрослые уже княжичи не выдержали, пришли к матери спросить ответа. Тогда княгиня рванула на себе просторный сарафан, и сыновья увидели под широкой одеждой… вериги, которые Евдокия надела после смерти мужа! Увидели ее истощенное многими строгими постами и ограничениями тело. Не имея возможности принять постриг из-за завещания князя и малолетства детей, вдова вела иноческий образ жизни, не показывая притом ничего окружающим. Смирение в сердце, а не в фарисейской скорби.

Незадолго до своей смерти Евдокия все же приняла постриг под именем Ефросиньи, причислена к лику святых и стала покровительницей Москвы, того города, что так старательно поднимал, обустраивал и защищал ее муж — Дмитрий Иванович, прозванный потомками Донским.

А тогда худенькая синеглазая молодая женщина с любопытством внимала рассказам своего рослого крепкого мужа, который, едва появившись в тереме, начинал громким голосом, недоговаривая фразы и даже слова, объяснять, где и какая башня насколько выросла, как бояре, соревнуясь меж собой, торопятся выстроить свои участки стены как можно скорее…

Евдокия с легкой улыбкой кивала головкой, и если бы не были столь внимательными синие глаза, можно бы подумать, что и не слышит красавица своего беспокойного супруга. Но молодая княгиня и расспрашивала с толком. Она живо интересовалась тем, как будут выглядеть высокие крепкие стены, каковы будут те самые башни? Вдохновленный вниманием любимой жены, Дмитрий принимался чертить прямо на столе угольком линии:

— Погляди, вот Москва-река, вот Занеглиминье, вот тут встанет стена со стороны реки, чтоб к пристани выход был…

— А не опасно ворота иметь?

— Ах ты моя ласточка! — радовался Дмитрий. — Не опасно, тут будут целых три стрельницы, одну ставит Федор Андреевич из Акинфовичей, другую…

— Это который Федор Андреевич, тот, что шепелявит?

— Ага! Свибла! А другую ставит Федор Беклемишев. А еще… помнишь ли Тимофея Васильича Вельяминова, брата Василия Васильевича, он в Нижний приезжал тебя смотреть? Он еще одну поднимает! Намедни слышу, как возчики меж собой переругиваются, мол, куда везешь? Второй отвечает: к Тимофеевской башне. Вот и имя башне готово! — Князь залился счастливым смехом, запрокинув голову назад.

Засмеялась и Евдокия:

— А у Федора Собаки как прозовут, Собакиной?

И снова заходился довольным смехом князь, счастливый не только тем, как спешно и необычно строится новый Кромник, но и тем, какая у него красивая и умная жена! Какое же счастье ему Господь дал! Его еще и заслужить надо.

То, как строили новый Кремник, поражало видавших виды: все башни возводились одновременно, и куски стен между ними тоже. Нашлись те, кто качал головами: а если бояре в пылу соревнования каждый свой кусок разной высоты возведут? Или вообще разные части стены мимо друг дружки промахнутся? И такое могло быть, но за всем строго следили призванные из Пскова и Новгорода опытные строители. Они и за тем, чтобы по берегу сваи крепко были вбиты, смотрели, и за высотой стен, и за хорошей кладкой.

Рос Кремль, поднимались его башни и стены, становилось понятно, что не ошибся в своих надеждах и чаяньях молодой князь, будет его Кремль таким, что поразит всех его увидевших. Но не ради изумления гостей ставил крепкие стены князь Дмитрий, он точно чувствовал, что совсем скоро им придется выдержать вражеский натиск. Такое предвидение дается не всякому, только избранным. Дмитрий Иванович был из них.

Тверь

Весеннее солнце развезло все дороги, под ногами чавкало, холодная снеговая вода норовила налиться в дырявые сапоги. Но Семка все равно счастливо щурился на яркое солнце. Они с Никиткой уже который год жили в Москве, придя сюда с игуменом Сергием. Приятель сначала подвизался в монастырской трапезной, в теплом и сытном месте. Недаром говорят, что хозяйка сыта с кончиков пальцев, так и Никита хоть по чуть, но пробовал все, что резал или разливал, потому ныне выглядел вполне довольным жизнью.

Семен же притерся к митрополичьему писцу, быстро обучился грамоте, а потом и вовсе перешел к переписчику книг Савелию. Ему доверяли чинить перья, смешивать чернила, скоблить ножичком испорченные места на пергаменте, а иногда и писать целые слова!

Была у Семки и еще одна мечта. В большой книге он увидел на листе то, что поразило его до глубины души. Мало того, что первая буквица была красного цвета и заметно больше остальных, так что он долго разглядывал старательно выписанные завитки, но на отдельном листе он обнаружил рисунок! Изображено было какое-то поклонение, одни люди подносили подарки другим. Для Семена было неважно кто и кому, главное, что можно вот так линиями рассказать, что происходит.

Тогда ему попало за пустое разглядывание вместо дела, но мечта уже зародилась в Семкиной душе, он знал чего хочет — также изображать едущих на конях или идущих людей, рисовать стены городов. Потом он долго стоял перед большой иконой в храме и решил, что лучше рисовать лики святых.

— Посторонись! Раззява! — окрик возницы заставил Семку спрыгнуть в сторону и, конечно, попасть в большую лужу, смешанную из талого снега и воды.

Внутри сапог сразу оказалась вода, а его самого окатило грязью и брызгами из-под копыт. Пока отряхивался, едва не попал под ноги еще одного ездока. На сей раз в сторону княжеского двора пронеслись четверо всадников. Жавшийся рядом с Семкой к тыну дед кивнул в сторону проехавших:

— Никак Василь Михалыч поехал?

— А кто это? — поинтересовался Семен.

— Князь Тверской. Вот уж кому в жизни досталось, врагу не пожелаешь, — покачал головой всезнающий москвич.

Семке очень хотелось расспросить, а чего же, но он вспомнил, что Савелий строго наказал по сторонам не глядеть, а быстро сходить за новыми перьями. И так уж попадет, пока смотрел на строящуюся башню, что боярин Беклемишев возводит, да пока после глазел на последних возниц на реке (и как не боятся тащиться по залитому водой льду?), времени, должно быть, прошло много. Отрок махнул разговорчивому деду рукой и помчался дальше, уже не разбирая дороги, чего за лужами следить, если ноги все равно мокрые?

Дед, расстроенный таким поворотом дела, попытался было рассказать о Василии Михайловиче тосковавшему псу, но и тот не пожелал слушать, широко зевнул и отправился обратно на двор ловить блох в своей шерсти. Дед вздохнул, развел руками, сетуя на невнимательность окружающих, и поплелся в дом.

Савелий отправлял Семку за перьями, потому что это было выгодно. Ловкий мальчишка норовил либо ободрать живьем какого гуся, либо просто выклянчить перья у купившей птицу хозяйки. Его уже знали и охотно отдавали перо, чтобы только взамен рассказал какую из переписанных баек. Но сегодня болтать было некогда, схватив в горсть десятка полтора приготовленных сердобольной знакомой крупных перьев, он помчался обратно в монастырь.

Чудов монастырь митрополит поставил на месте бывшего конюшенного двора, принадлежавшего ханше Тайдулле. В благодарность за избавление от слепоты и других болезней ханша подарила Алексию конюшенный двор со всем содержимым. Только к чему митрополиту лошади? Он попросил разрешения поставить на том месте монастырь и обещал ежедневно молиться за здравие славной ханши.

Тайдулла согласилась, молитва о здравии такого мудрого и сильного человека, как Алексий, обещала ей долгую и счастливую жизнь. Митрополит не успел помолиться в новом монастыре за здравие: Тайдуллу прирезали вслед за Джанибеком раньше, чем монастырь был построен. Но все знали, что умную ханшу Алексий всегда поминает добром. Не все же в Орде изверги, есть и умные люди.

На монастырском дворе Семка снова увидел давешних всадников, про которых так хотел рассказать дед. Тверской князь Василий Михайлович приехал не к Дмитрию Ивановичу, он хорошо понимал, кто на Москве хозяин, а потому направился прямиком к митрополиту, а ему ответствовали, что Алексий в монастыре.

Савелий, услышав такую новость, покачал головой:

— Знать, что-то важное случилось, если Василий Михайлович сам примчался и к митрополиту побежал спешно.

Половина перьев показалась Савелию негодными, а остальные Семку заставили чинить немедля. За починкой он попытался расспросить писца, чем же славен тверской князь Василий Михайлович. Савелий, которому надоело напрягать глаза в полутемной келье (все чаще подумывал, чтобы по вечерам сажать за переписку Семку), принялся рассказывать.

Это ныне Тверь ниже Москвы стоит, а в давешние времена вполне с ней могла тягаться. Был в Твери ордынский наместник Щелкан, очень уж досадный для горожан! И спесив, и жаден, и жесток, а на Щелкана глядя и остальные ордынцы наглели. Вот и наступила минута, когда не смогли уже больше терпеть тверичи, перебили татар всех до единого, дворы их пожгли, а самого Щелкана в огонь метнули. Конечно, не простил хан Узбек Твери такую расправу над своими людьми, но наказал не своими руками, а чужими. Заставил московскую и другие русские рати разгромить беспокойный город, а потом погубил одного за другим тверского князя Михаила Ярославича и двух его сыновей.

Самого Василия Михайловича сильно обидел племянник Всеволод, отобрал собранную для Орды дань, раздел едва не донага, отправив домой пешим. До того дошло, что просил бедный князь милостыню по пути. Приехал пострадавший Василий Михайлович в Москву, плакался. Хоть он и был из тверских, а его брат Александр убил в Орде московского князя Юрия, погибнув и сам с сыном, но спокойного и нерешительного Василия жалели.

А потом черная смерть, что унесла семью московского князя, обезлюдила и тверской княжий двор. Остался лишь самый старший Василий Михайлович и два племянника Еремей и Михаил от разных братьев. Еремея старый князь любил больше, потому как Михаил брат обидчику Всеволоду, а своего позора Василий Михайлович забыть, конечно, не мог.

— Знать опять приехал Василий Михайлович на племянников жаловаться.

Семка вздохнул:

— И чего людям не хватает? Жили бы себе и жили…

Василий Михайлович и впрямь приехал жаловаться митрополиту на племянника, а еще больше на тверского епископа Федора Доброго. Потому и на владычий двор пожаловал. Обидели его племянника Еремея, не по отчине отдали удел другому племяннику Михаилу. Дядя заступился за обиженного, епископ принял сторону Михаила. Казалось бы, что Москве до того?

Но Василий Михайлович с Еремеем приехали искать помощи супротив своего же епископа, мол, хотя и Добрым зовется, а сироту обижает. Алексий обещал разобраться.

На дворе уж ночь-полночь, а Дмитрий все не идет. Ну что за охота в тысячный раз слушать тяжелый рассказ Василия Михайловича о расправе над Тверью и гибели в Орде его отца и братьев? Митрий наверняка уж каждое слово наизусть помнит, сам повторить может, но готов снова и снова внимать, раскрыв рот. А все потому, что Василий Михайлович знал его деда Ивана Даниловича Калиту!

Для Мити дед что икона писаная, по пяти раз на дню вспоминает, и все в сравнении: а я не хуже? Сколько раз митрополит уже твердил, что князь делами виден, а не похвальбой дедовой! Конечно, хорошо, что он стремится быть похожим, только и Евдокия много об Иване Даниловиче слышала, и не только хорошее. Мол, скопидом был, каких свет не видывал, прошлогоднего снега весной не выпросишь, и хваток, ничто мимо не проходило, все к рукам прилипало, и льстив к ордынцам… Правда, это все Москве на пользу шло. Но ведь и тяжело Ивану Даниловичу всю жизнь было, ой как тяжело! Тот же Василий Михайлович сказывал, как князя с души воротило от ордынских рож, а он себя пересиливал и пил ихний кумыс, ел что предложат, подарки возами таскал, кланялся поясным поклоном поганым…

Неужто и в этом Мите хочется быть похожим? Но Дмитрий не таков, он нетерпелив и яростен, он кланяться не станет и речи ласковые с татями вести не будет. А что ждет того, кто не послушен и не велеречив в Сарае? Евдокия в ужасе закрывала глаза, страшно подумать про то, что случилось с отцом и братьями Василия Михайловича.

Так почему же московский князь раскрыв рот слушает тверского князя?

Дверь в ложницу тихонько отворилась, даже не скрипнув, если бы спала, то не услышала. Дмитрий скользнул внутрь и так же осторожно прикрыл дверь за собой, видно очень старался не шуметь, оберегая сон жены. Евдокия чуть усмехнулась, приятно было сознавать, что муж так о ней заботится.

— Пошто так поздно? Снова Василия Михайловича слушал? — в голосе княгини все же просквозил легкий укор.

Дмитрий точно не заметил вопрос про гостя, шагнул к ложу, склонился над женой. Как же он любил ее вот такую: с отпущенными на волю волосами, когда они рассыпались вокруг не только головы, но и всего тела! Просил не прятать ни под какие повойники, хоть ночью давать полюбоваться. Волосы Евдокии пахли травами и летом, а вся она почему-то медом.

Жена протянула навстречу руки, обхватила за шею, Дмитрий, счастливо засмеявшись, спрятал лицо в волосах, легко коснулся губами нежной шеи. А ей так хотелось попенять, чтоб не стремился к судьбине своего деда или кого из тверских погибших князей. Но что она могла? Запретить князю быть князем? Слава богу, в Орду ездить не надо, там замятня, а потому можно жить в своей Москве…

Евдокия вдруг нутром почуяла, что вот таких спокойных и радостных дней у нее будет очень немного. Что не сможет жить спокойно ее муж, а если неволить, то это будет уже не Дмитрий. Да и как его неволить? Он себя уже хозяином Москвы чувствует! И не только Москвы, но и Руси! Великий князь… Евдокии вдруг стало смешно, Митя — великий князь! А она сама великая княгиня!

Даже почувствовав тяжесть предстоящей жизни, в тот момент она все же была счастлива, а потому тоже засмеялась счастливым смехом.

Говорят, что счастливые люди зачинают счастливых и красивых детей. В ту ночь была зачат их первенец — Данилка. Мальчик не прожил и шести лет, но вины родителей в том не было. А вообще у Евдокии с Дмитрием за двадцать два года родились двенадцать детей — восемь сыновей и четыре дочери. Старшая дочь Софья породнила великих князей с Олегом Рязанским, выйдя замуж за его сына Федора.

А той ночью князь шептал на ушко своей любимой жене ласковые и стыдные слова, от которых она даже в темноте смущалась и краснела.

Василий Михайлович с племянником побыли в Москве недолго, суд оказался коротким — митрополит и Москва встали на сторону Еремея. Знать бы тогда, чем это обернется! Михаил Александрович сдаваться не собирался и удел возвращать тоже.

Вообще-то Михаил Александрович был Евдокии дядькой. Потому как его жена — родная сестра ее отца Дмитрия Константиновича, тоже Евдокия. Но княгиня вмешиваться в дела мужа не собиралась, довольно и того, что он всякий день рассуждениями занимается или по стройке кремлевской лазит, точно не князь, а простой дружинник. Вон бояре себя блюдут, без шапки ни одного не увидишь, даже в жару не снимают, а Дмитрий может и простоволосым выйти, и со строителем при всех говорить как с ровней. Попробовала однажды попенять, глаза вытаращил:

— Какой он мне ровня? Он вон сколько знает, а ничего! Он умнее во сто крат!

Вот тебе и князь! Может, просто пока молод? Повзрослеет, остепенится? Но почему-то Евдокии совсем не хотелось, чтобы муж остепенялся. Тогда он, пожалуй, и жаркие ночные речи забудет, и дурачиться не станет… Нет уж, пусть лучше таким как есть остается!

Литовщина

Митрополит был прав, куда же, как не к своему зятю Ольгерду бежать за помощью Михаилу Александровичу? Там сестра Ульяния поможет, известно, что ночная кукушка дневную всегда перекукует. Так что ж теперь, из-за боярской неразумности от Ольгерда неприятностей ждать? Выходило так…

Но у Дмитрия еще сказывалась юношеская неразумность, страсть как хотелось схватиться с Ольгердом и победить его! Не понимал, что первое возможно, второе — пока нет! Ольгерд супротив Дмитрия точно кряжистый дуб против маленького саженца, но саженец рвется кверху, норовя и себе солнце отхватить, не хочет молодой князь в тени и послушании у старого сидеть.

А Литву хлебом не корми, дай с кем повоевать! Для Ольгерда война — привычное состояние, было бы с кем, а как, он знает.

В большом зале замка Вильно сидели за столом друг напротив друга сам хозяин замка старый литовский князь Ольгерд и брат его жены Ульянии тверской князь Михаил Александрович. Ольгерд, крупный, сильный мужчина, ел с удовольствием, у гостя аппетита, кажется, не было. Да и какой он гость? Беженец, не больше. Конечно, к кому бежать, как не к родной сестре, великой княгине литовской?

Ольгерд, разрывая на части крупного гуся, усмехнулся:

— Мальчишку испугался?

— Да какой он мальчишка? За него правит митрополит Алексий да бояре московские. Дмитрий за ними, как за каменной стеной сидит…

Он хотел продолжить, но хозяин, бросив мигом обглоданную кость на стол, спросил:

— Это тот Алексий, что в Киеве под замком сидел?

— Он самый!

— Говорил же, что придушить надо! Нет, дали бежать, дубины стоеросовые! Расхлебывай теперь! — Принявшись за вторую ногу гуся, Ольгерд поинтересовался:

— Ну, и чего натворил этот мальчишка вместе с митрополитом? Кроме того, что тебя держали под замком?

— Зря смеешься, он свою Москву каменной стеной обнес, не подступишься!

— Вот с этого и надо было начинать, а то плачешься про свои обиды… Стеной, говоришь? — В глазах Ольгерда явно появился интерес. Ему говорили о том, что трудно взять, и это трудно лежало не далеко за морями и горами, а почти по соседству! Трудности всегда только возбуждали охотничий азарт князя. Нельзя взять? А мы возьмем, и охнуть не успеет! Если, конечно, насмерть перепуганный родич не преувеличивает.

Для себя Ольгерд уже решил, что пойдет на Москву, но не потому, что этот тверской князек ноет и Ульяния вторую ночь в уши жужжит, что братца жалко, Москва совсем заела. От жены он отмахнулся, если обидели, пусть ответит! Нет, на Москву князь пойдет потому, что там объявился мальчишка, посмевший одним своим строительством неприступной крепости бросить вызов великому Ольгерду!

Взяв Москву, он, может быть, и оставит жизнь ее князю, конечно, при полном его подчинении. Решено, вперед!

Князь настолько задумался, что позабыл о сидевшем напротив шурине. В камине потрескивали дрова, какое-то полено даже пело тонким голоском, вкусно пахло едой… а в голове у Ольгерда зрел план, как поставить на колени загордившуюся Москву. Война была неминуема. Михаил Александрович понял это по изменившемуся выражению глаз хозяина замка, видел, что тот мысленно уже далеко от этого стола и этого камина. Ольгерд прикидывал, сколько людей и какими путями пойдет на Москву, как обмануть противника, чтобы тот до последних минут не ведал, что участь его решена.

Ольгерд мастер подкрадываться незаметно, он с огромным войском может ужом проползти мимо застав и постов и выйти на врага неожиданно.

А в Москве жили спокойно, собрали урожай, наварили пива вдоволь, широко, раздольно играли осенние свадьбы, и никто не ждал беды. Уже и грязь подморозило, а потом она крепко встала, снег выпал и улегся. Скоро зима…

Даже когда в Москву прискакал гонец на взмыленной лошади, не все обратили на него внимание. Сам гонец промчался на княжий двор, спрыгнул с лошади и, не останавливаясь, бросился внутрь терема. Ему заступили путь:

— Э, э, куда прешь?!

Обветренные губы гонца едва смогли раскрыться, чтобы произнести два слова:

— Беда!.. Литва…

Путь освободили, даже вперед побежал дружинник из охраны. Князь сидел рядом с женой и показывал козу недавно рожденному сынишке. Тот щурил круглые глазки и смеялся беззубым ртом. И в такую-то радость с таким известием!

Увидев гонца, Дмитрий вскочил, сразу стал серьезней и даже будто взрослей.

— Что?!

Тот повторил:

— Литва на рубежи напала! Большой силой идет! Можайск взять не могут, а Оболенск пал!

Князь побледнел:

— А сторожа где?! Как пропустили?!

Но что об этом у гонца спрашивать, тот и так едва жив, видно, наметом скакал всю дорогу, чтоб весть принести вовремя.

— Иди! — махнул рукой Дмитрий и тоже бросился вон. Евдокия осталась сидеть, прижимая к себе маленького Даниила. Вот она, судьба княгини, в любую минуточку могут такую весть принести, и князь уже на коне, забыв про жену и дитя свое! Но разве у нее одной так? А те же люди, что жили в Оболенске или Можайске? Их тоже застали врасплох, может даже спящими… И так же мужья метнулись к оружию и на коней — защищать своих жен и детей от ворога.

А Дмитрий спешно рассылал по уделам гонцов, куда с грамотами, а куда и просто на словах сказать, чтоб присылали полки Москву оборонять.

Где уж успеть, коли враг на подходе! Подошли только от Коломны и Дмитрова, князь тут же присоединил их к московскому сторожевому полку, которому бы и надо загодя увидеть Ольгердову рать, но пропустил… Во главе полка ушли Дмитрий Минин и вторым воеводой Акинф Шуба. Оба воеводы опытные, взялись с места быстро. И словно искупая свою вину, полегли у речки Тростни, что из Тростненского озера вытекает, сложили свои головы и воеводы, только Москве оттого легче не стало…. Ольгерд на рысях продолжал движение, грабя и сжигая все, что попадалось по пути.

В Москве загудели колокола, но не радостные, венчальные, а тревожные набатные. Посадские стали спешно собираться и укрываться за стенами Кремля.

На улице шум и гам, все словно с ума сошли, глотки дерут, стараясь друг дружку перекричать. Женщины и дети бегут к городским воротам, тащат за собой упирающуюся скотину, волокут скарб. Мужики закрывают ворота опустевших домов, стараясь, чтобы все оставалось чинно, хотя каждый понимает, что коли встанет ворог у ворот, то и ворота ни к чему.

Кузнец Киньша остановился, с тоской посмотрел на свой широко поставленный двор с банькой, хорошей конюшней, с амбаром… и вдруг решительно взялся за длиннющую ветку. Сосед, видя, что тот явно собирается запалить двор, накинулся на него:

— Ты что?! Свой же дом-то!

— А лучше, чтоб он татям достался?! Все одно — спалят, так лучше я сам! — и принялся поджигать домовину и амбар со всех сторон.

Тут сообразил еще кто-то:

— А и впрямь, татям ведь достанется!

Нашлись сомневающиеся:

— Не татарове все же, может, не станут жечь?

Но криков, что пожгут, только сначала пограбят, было много больше. Хорошо знали русские люди, что любой нападающий посад целым не оставит. Что не пожгут, то порушат так, чтобы и исправить было нельзя. А раз такое дело — гори оно все ярким пламенем!

Посад запалился со всех сторон. К Киньше и еще двум зачинателям вдруг подбежала растрепанная женщина:

— Не палите, милые, не палите, родненькие! Свекровушка у меня там болезная лежит, не выйти ей.

Киньша метнулся в дом, куда указывала баба, один угол уже занимался пламенем, подхватил обеспамятевшую от ужаса старуху и бросился вон. Вовремя, потому что чуть погодя дом полыхал весь. Кузнец нес бабку, бросив через плечо, она наконец пришла в себя и только просила, подскакивая на каждом шаге:

— Ми…лок… по… ти… ше…

Киньша похлопал ее по костлявому заду, обнадеживая:

— Ничего, выдюжим!

Со стен с изумлением смотрели на горящий посад, воротники даже решили, что это уже литовины подожгли, бросились закрывать ворота. Едва не оставили множество людей снаружи.

А Дмитрию понравилась мысль сжечь все самим, чтобы не досталось Ольгерду не только чужого добра, но и хороших бревен для лестниц и навалов под стены. Посадские думали о скарбе, а князь о защите крепости. По его велению в посад бросилось до сотни воинов с факелами, и через некоторое время от него остались одни чернеющие головешки. Теперь Кремль заперся окончательно.

Вовремя, потому что почти сразу на берег Москвы-реки вышли первые отряды Ольгерда.

Литовскому князю очень не понравился запах гари, который они почувствовали далеко на подходе. Кто здесь мог быть? Ордынцев нет, далеко сидят, Михаил Тверской рядом с зятем, Дмитрий Нижегородский в своем Нижнем… Пожар в Москве? Этого не хватало! Но, въехав на крутой Кудринский холм, литовцы никого не увидели. Только вдоль всей реки влево и вправо, сколько хватало глаз, дымился посад! Вернее, то, что еще недавно было им.

А над черной гарью и копотью незыблемо возвышались белые стены нового Кремля! И оттуда не вырывались языки пламени или клубы черного дыма. В Москве не было пожара! Сгорел только посад!

Замерли все, в том числе и сам Ольгерд. Такого не видывал никто и никогда — сжечь собственный посад! Все, напротив, старались сохранить, сберечь, упрятать, а этот мальчишка словно показывал ему свою решимость, свою молодецкую сумасшедшую готовность зубами перегрызть горло любому врагу. Все бы ничего, пусть бы грыз, зубы обломает, не схватки боялся Ольгерд, их было в жизни бесчисленное множество, из которых сильный, хитрый, жестокий литовец неизменно выходил победителем.

Но на другом берегу несокрушимо твердо стояли мощные башни, и стены меж ними не только конницей, не всякой порокой враз возьмешь. Здесь сидеть и сидеть с осадой либо без толку бросать на крепкие стены немыслимое количество воинов. Ольгерд понял, что взять Кремль сможет, только если под стенами ляжет все его войско, образуя новый холм из погибших. Либо очень долгим измором, хотя кто знает, какие у них там ходы вырыты? Ни того, ни другого литовский князь делать не собирался.

Класть свое войско ради взятия крепости, которую еще неизвестно, возьмешь ли? Но и уходить сразу смешно. Все ждали решения своего князя. Ольгерд обернулся к Михаилу Александровичу:

— Ты про это твердил?

Тот с досадой кивнул:

— Да!

Старый литовский лис не поверил в мощь новых кремлевских стен, посчитал Михаила едва ли не трусом. Теперь вот сидел на коне и качал головой:

— Да… хорошую крепость поставил молодой московский князь Дмитрий Иванович…

Литовцы простояли перед Кремлем три дня, но не предприняли ни одной попытки штурма. Ольгерд всегда берег своих людей. И проигрывать умел. А еще хорошо знал, что вернется к этим стенам с много большим количеством людей и по-настоящему попытается взять такую новую Москву. Понял это и Михаил Александрович. Наблюдая за выражением давно окаменевшего лица зятя, он смог заметить искорку, блеснувшую в глазах. Эта искорка у Ольгерда означала, что князь принял вызов и не собирается сдаваться!

На третий день со стены закричали:

— Уходят! Уходят! Литвины уходят!

Дмитрий, услышав такую новость, не смог сдержаться, заорал, как мальчишка:

— Ага! Ольгерд нашего Кремля убоялся! Вот ему! Даже штурмовать не рискнул!

Чуть успокоившись, внушал митрополиту:

— Не зря мы столько дней на стенах мерзли, не зря силы положили! А стоял бы деревянный, как прежде, были бы ноне головешки!

Алексий смотрел на эту почти детскую радость семнадцатилетнего мальчишки, названного князем, и скупо улыбался:

— Ты, Дмитрий, погоди радоваться. Ольгерд всю округу так пограбит, что и головешки не найдешь!

Митрополит оказался прав: Ольгерд дал своим зря пришедшим под московские стены воинам волю грабить и жечь все вокруг. Русские люди долго в горестном изумлении разводили руками:

— Даже татарва так не грабила. Ордынцы, и те милосердней.

В память народную этот поход вошел как первая литовщина. Почему первая? Потому что Ольгерд не смог простить своей неудачи молодому московскому князю и через год вернулся к крепости уже с много большим войском. Но это было через год, а пока, опустошив и обезлюдив русские земли, литовский князь и его тверской родич отправились восвояси праздновать то ли победу, то ли неудачу. Про неудачу думать не хотелось, потому решили, что победу. Кремль не взяли? Велика беда, зато столько награбили и людей в полон увели, что надолго хватит.

Брат Владимир

Сколько Дмитрий ни вспоминал брата Ваню, тот всегда стоял перед глазами мальчонкой, сползающим с лошади, чтобы ехать вместе с митрополитом в возке. Не мог не только представить его повзрослевшим, но и понять, насколько братишка младше. Считал и выходило, что всего на год от Владимира. Этому не верилось, двоюродный брат держался всегда если не ровесником самому Дмитрию, то лишь чуть младше.

Конечно, Ванятка был упитанным, как и сам Дмитрий в детстве, а Володя всегда тонкий, рослый. Вот и теперь он, считай, на четыре года младше, а ростом князя почти догнал. Только угловатость исчезла, а лепоты во внешности заметно прибавилось. У младшего князя большие серые глаза, узкое лицо, хороший рост и стройная фигура. Девки поневоле шеи сворачивают. Но у самого Владимира на уме одна рать.

Нет, он не воинственный и не жестокий, напротив, лучшего защитника и не найти. Отменный князь-воевода со временем будет! Молчалив, слов зря не бросает, добр, милостив и богобоязен, никогда не предаст. Владимира очень любит игумен Сергий, и митрополит Алексий тоже.

Из-за тонкого стана и узкого лица он выглядит рядом с широким основательным Дмитрием много младше. Молодость Дмитрия выдают румянец на щеках да вечно горящие глаза. Глаза-то он смиряет, а полыхающие краской щеки куда денешь?

Дмитрий относится к Владимиру, как к родному брату, не удивительно, вместе выросли. Младший князь тоже. Уделами его Иван Красный не обидел, помимо тех, что от отца получил, еще выделил, но молодого князя интересует больше всего рать.

О Владимире Дмитрий задумался потому, что кого-то надо в Новгород послать. Там беда — пожар не меньше московского Всесвятского. Конечно, пожары для русских людей не диво, хотя и погорел вольный город, но поднимется быстро, Новгород богат. Тут еще другое: псковские земли снова стали мучить ливонцы, надо показать Верховым городам, что Москва хотя и сама пострадала, но своих сторонников не забывает. А ливонцам заодно показать, с кем дело иметь будут, если на Псков пойдут!

А как это сделать? Самому уходить нельзя, Ольгерд только прослышит, тут же вернется! И Михаил Тверской сидеть дома не станет. Больше никого из родичей нет, а посылать просто воеводу негоже, это не маленькая Коломна или Волоколамск. Оставался Владимир, пусть не во главе войска, но при нем. Как представитель московского князя, его ближайший родич.

Митрополит, услышав такие речи, изумленно уставился на молодого князя: ой-ой, научил на свою голову! Вон как заговорил, точно сам все знает. Это и хорошо, и плохо. Хорошо, потому как Алексий не вечен, князю надо самому привыкать не делать глупостей и смотреть далеко вперед, а плохо, потому как самостоятельно нетерпеливый и упрямый Дмитрий может порушить то, что митрополит с таким трудом выстраивал.

Но сейчас он прав, во всем прав. И в том, что показать, мол, Москва не забыла про Верховые земли и готова поддержать, хотя самой тяжело. И в том, что ехать придется Владимиру, больше некому. Мелькнула, правда, мысль о Дмитрии Михайловиче Боброке Волынском, все же муж княжьей сестры, но потом подумал, что уж лучше Владимир. Алексий усмехнулся сам с собой: пусть эти два мальчика покажут старым опытным волкам, что приходит их время, чтобы перестали заступать путь и сидели в своих норах, оттуда лишь ворча на молодняк.

Владимир поручению не удивился, это даже чуть задело горячего Дмитрия. Он ожидал, что брат козликом от восторга скакать будет, как-никак сам войско поведет, а тот спокойно принялся обсуждать с митрополитом, кто пойдет с ним и сколько полков возьмут. У самого князя от возбуждения привычно краснели щеки и становился глуховатым голос. У младшего князя голос уже поломался, он в прошлом году петушком иногда разговаривал, может, тогда и привык помалкивать?

Долго обсуждали, теперь уже с воеводами, каким путем идти. Между Верхом и Москвой лежит тверское княжество. Стоит Михаилу Александровичу узнать о Владимире с его полками, как вся еще не разошедшаяся по домам сила Ольгерда будет брошена на этот поход.

— Значит, надо как сам Ольгерд — чуть не ползком. Ходит же он, веткой не шелохнув! — басил Дмитрий.

— Да то не удивительно, пройти можно и тихо, но если не услышат, так увидят, вокруг Твери деревень много, достаточно одному увидеть, и все пропало.

Думали, думали и придумали между Михаилом и Ольгердом проскочить, где уж совсем не ждут, а увидев, не сразу сообразят, что за рать гуляет по лесам. Нашли толковых проводников, собирались, никому не говоря куда идут. В Москве тверских соглядатаев много, живо оповестят. Даже вышли из ворот так, словно в другую сторону отправляются, москвичи решили — в Переяславль пошли. И только там, сделав немалый крюк, сменили направление. И вел рать сам молодой князь Владимир Андреевич, хотя было ему только пятнадцать годочков.

Но княжичам взрослеть рано приходится, некогда за материнский подол цепляться да за отцовским стременем прятаться. Тем паче что у обоих отцов давно нет.

Честно говоря, Дмитрий даже завидовал младшему брату, ему тоже хотелось вот так прощаться, строго глядя в глаза, также махнуть рукой воинам, что пора, и уехать, не оборачиваясь. Состояние своего воспитанника, видно, понял умный митрополит, тихо произнес:

— Каждому свой путь, Дмитрий. Ты князь, тебе не всегда на коне впереди дружины, иногда твоя голова важней твоего меча. Верно решил, тебе из Москвы сейчас нельзя, пока ты в Москве, она стоит.

Почему-то последние слова Алексия оглушили Дмитрия, выходит, он держит большой белокаменный город? И в ответе за всех людей, которые здесь живут? И… не только в Москве, но и в княжестве? Да не в одном… Стало чуть страшно от такого груза ответственности. И радостно, потому что рядом есть мудрый советчик, который все загодя продумает, просчитает и скажет, как правильней поступить.

А советчик мыслями был уже с младшим княжичем. Он любил и Дмитрия, и Владимира. Если бы тогда не выбрал старшего как своего ставленника, то вполне мог бы взять и Владимира. Но тот уж очень мал оказался после смерти Ивана Красного, и слишком много недовольных нашлось бы, что митрополит супротив отчины и дедины пошел и супротив воли покойного князя.

Дмитрий горяч, упрям и не всегда разумен, с ним будет трудно. Но митрополит должен успеть научить его быть настоящим великим князем, а годы берут свое, все тяжелее подниматься по утрам, тяжелее двигаться… И снова, в который уже раз устремилась молитва к Господу, чтобы ободрил еще, чтобы помог поставить на ноги этого упрямого своевольного мальчишку, чтобы был у истерзанной веками раздоров Руси князь, который сможет взять ее под свою руку.

То, что Дмитрий дерзок, это даже хорошо, тихому и разумному Владимиру было бы тяжелее справляться с совсем не мирными князьями-соседями. Здесь одного воинского умения мало, здесь нужна такая удаль, какая проявилась у молодого князя, когда вдруг отправил жечь посад, изумив всех бывалых воинов. А ведь помогло! Не оставили Ольгерду и бревнышка.

Пока митрополит размышлял о том, как сделать из него сильного князя, сам Дмитрий удрал к жене с маленьким сыном. Евдокия смотрела жалостливыми глазами:

— Митя, как же там Владимир один?

И только тут Дмитрий вдруг осознал, что предстоит брату. Обмануть двух матерых князей, проскользнуть мимо них незамеченным, добраться до Новгорода да еще и по границе с ливонцами походить! Подумав об этом, стал серьезен, даже помрачнел, но он просто по натуре не мог долго хмуриться, снова ожил, махнул рукой:

— Брат справится!

Владимир действительно справился, причем воевода после твердил, что столь толкового князя Москва и не видала. Дмитрия чуть уколола такая похвальба, но только чуть, и он радовался за брата от души.

Молодого князя Новгород поразил до глубины души. Москва горела много раз и много раз отстраивалась, это дело привычное. И московский торг тоже оживал быстро. Но то, что увидел Владимир в Новгороде, не шло ни в какое сравнение с Москвой! По всему городу еще разбросаны следы пожарища, все же сильно погорели, но Торг гудел так, словно ничего и не было. Толпы снующего народа, немолчный гомон, крики разносчиков, купцов, предлагающих свой товар, смех, брань, немыслимая смесь запахов, от кислых кож до восточных снадобий… И все в постоянном движении, казалось, остановки не будет и ночью. Но наступил вечер, и Торг стих, куда-то девались все купцы со своими товарами, расползлись по домам покупатели… А с первыми лучами солнца все началось снова.

Владимиру Андреевичу в Новгороде очень обрадовались, не столько потому, что помощь была нужна, сколько от понимания, что Москва в беде не бросила и за разбой ушкуйников зла не держит. Но князь долго сидеть в самом городе не стал, поторопился во Псков. Пожилой, повидавший виды новгородский тысяцкий поинтересовался:

— Владимир Андреевич, перехватить всех доглядчиков не удастся, как сделать, чтоб никто в округе не знал о твоем походе?

Тот рассмеялся:

— Зачем же скрывать? Напротив, пусть все знают, что за Новгородом и Псковом Москва стоит! И во Пскове сколько надо пробуду, чтоб ливонцам показать это же. Пусть боятся!

Владимир пробыл в Новгороде и Пскове всю первую половину года, возвращался уже летом возмужавшим и сильно похорошевшим. В пятнадцать юноши сильно меняются, а уж в таких походах тем более.

Евдокия смотрела на сродственника с ласковым изумлением:

— Володимир!..

У повзрослевшего князя на подбородке уже вовсю закурчавилась первая бородка, от этого лицо стало еще краше. Ох, хорош молодой князь! Не одно девичье сердечко забилось при его виде. Московская порода хорошо видна в обоих двоюродных братьях, только Дмитрий кряжистый дубок, а Владимир скорее стройный тополек.

Пока младший князь объезжал Новгородские и Псковские земли, в Москве приключился новый скандал с тверским князем, да еще какой!..

На исходе весны в Москву принесли скорбную весть: скончался многострадальный Василий Михайлович. Теперь уже никто не мешал считать Тверь своей вотчиной Михаилу Александровичу. И тот сразу не просто взял Тверь под себя, но и показал, кто в княжестве хозяин. Снова потянулись в Москву обиженные Михаилом Александровичем и тверским епископом. Митрополит Алексий вызвал его в Москву на суд.

Семен уже не впервые переносил на пергамент то, что Савелий изначала нацарапал на цере. Сейчас он с изумлением слушал то, что должен красно написать вслед за Савелием: тверской князь был зван в Москву для правого суда. Его безопасность обещал блюсти сам митрополит Алексий.

— Да как же, ежели?..

Савелий огрызнулся на неразумного помощника:

— Замолчь! Не твое то дело! Митрополит обещал, с него и спрос!

Коротко кивнув, Семен склонился над пергаментом, старательно выводя букву за буквой. Чтобы не смущаться тем, что пишет, принялся раздумывать над недавно виденным. У княжьего писца увидел тряпичную бумагу. Это совсем не пергамент! Мягкая, тонкая… Только когда узнал, что с нее ножичком соскабливать нельзя, порадовался — лучше так, как они пишут, если что не так, подсушил и поскоблил.

Только подумав об этом, Семка тут же подпортил буквицу. Замерев лишь на миг (хорошо знал, что писец сразу заметит его смущение), он ловко продолжил свое дело. Пусть подсохнет, потом подотрет и заменит неверную буквицу на нужную. Кажется, Савелий не заметил.

Теперь старался думать уже о словах, которые пишет.

Тверской князь Михаил Александрович приехал на суд не один, привез многих своих именитых бояр. Вначале ходили по новому Кремлю, разглядывали, едва заметно качали головами, стараясь не подавать вида, что поражены, что завидуют. В Твери заслон поставлен как обычно деревянный, Михаил уже понимал, насколько проигрывает Москве, но силы духа не потерял.

А бахвальством московским был задет, очень захотелось показать, что он не лыком шит. Может, оттого на суде с Еремеем вел себя дерзко, бояться было нечего, сам митрополит Алексий защиту обещал. Конечно, князь на любовь к себе митрополита не надеялся, не ждал и от Дмитрия Ивановича дружбы крепкой, но не верил, что могут сделать что плохое, пойти против своего собственного обещания.

Не ждал, а случилось. Михаил Александрович с вызовом смотрел на Дмитрия Московского, словно говоря: ну и что ты со мной поделаешь? Не признаю ваших решений и признавать не собираюсь! Его взгляд переместился на Алексия, выражение глаз не поменялось. Князь бросал открытый вызов, уже прикидывая, как быстро надо будет ехать до своей земли и как собирать рать, чтобы отбиться от этого мальчишки, ставшего князем с помощью вон того старика в рясе.

Он так увлекся собственными мыслями, что даже пропустил важный вопрос кого-то из бояр. Когда переспросили, чуть дернул головой:

— Что?

— Да он и не слушает! — возмутился Дмитрий. Его ноздри возбужденно раздувались, лицо как всегда, когда он бывал чем-то сильно задет, покраснело. Глаза метали молнии, способные сжечь на месте непокорного. Но тверской князь был не из тех, кто страшно боится гнева московского князя.

Михаил Александрович стоял прямой, непокорный, надменный. Это решило все, Дмитрий дернулся, резко бросил:

— А вот посиди, князь Михаил, подумай над своими словами!

И снова Михаил Александрович не почуял беды, усмехнулся и направился к выходу, даже не посмотрев на соперника. Но дальше произошло то, чего он уже никак не ждал. Боярин, что стоял на крыльце, показал на крытый возок:

— Садись, князь, сопроводить велено.

Неужто так испугались, что готовы вот так выпроводить до своего удела, даже не попрощавшись? Ай да храбрец московский князь, не стал дослушивать соперника, поспешил отправить восвояси! Разве ж это суд?

И только когда возок, несколько раз повернув, обогнув горы строительного мусора, сложенные бревна, камни, чьи-то дворы, вдруг въехал в открытые ворота и остановился возле незнакомого крыльца, Михаил Александрович очнулся от своих мыслей. Оглянувшись, он увидел, что ворота спешно закрыли и даже заложили огромным бревном. Рядом настороже встали двое дюжих молодцев.

— Куда это вы меня привезли? — вопрос был к подскочившему и согнувшемуся в подобострастном поклоне человеку.

Тот, не до конца выпрямившись, развел руками:

— Велено здесь содержать… Проходи в покои, князь Михаил Александрович…

У тверского князя глаза полезли на лоб, он силился собрать разбегающиеся в разные стороны мысли и не мог. Его привезли на этот двор явно одного. Что это значит?

— Где мои люди? Где это я?

— Где твои люди, про то мне не сказано, а ты на дворе боярина Гаврилы Кошки.

— Ты, что ли, боярин-то? — насмешливо оглядев все так же почтительно кланявшегося человека.

— Нет, что ты! — почти испуганно замахал руками тот. — Я дьяк его Петр Кривой. А самого боярина нетути, уехал. Тебя сказано тут держать, никуда не выпуская, а все, что скажешь, выполнять и доставлять немедля.

И снова дивился Михаил Александрович. Его увезли вдруг, когда слишком насмешливо стал разговаривать с великим князем, этим мальчишкой на престоле. Но на дворе боярина все готово и люди предупреждены, стало быть, заранее знали, что сюда привезут? Этот Митька глупей, чем он думал. Ладно, нынче переночует, где есть, а завтра потребует себе митрополита и напомнит о грамоте с обещанием свободы.

— Ну, веди меня в свои хоромы.

Дьяк, все так же согнувшись, показал рукой:

— Добро пожаловать, князь.

И только тут до Михаила Александровича дошло, почему столь подобострастен этот человек, он не зря прозван Кривым! Один бок бедолаги явно тянуло книзу.

Хоромы были приготовлены недурные, и ужин подали тоже хороший. Янтарная севрюжина оплывала жирком, стерляжья уха аппетитно дымилась в чашке, красовались пироги с белорыбицей и брусникой, стоял жбанчик со ставленым медом… Но есть пришлось одному.

Князь вдруг показал дьяку на стол:

— Откель все это, если хозяев дома нет? Или им пришлось спешно ноги уносить, меня увидев?

Тот усмехнулся:

— Зря не веришь, Михаил Александрович, для тебя все готовлено. Стряпуха у нас хороша, а без дела застоялась, вот и расстаралась, узнав, что будет кому пробовать. Ты ешь, все вкусно и с душой.

«И с ядом?» — хотел было спросить князь, но сдержался. Не думалось, что могут и под замок посадить, не только жизни лишить. Решил отдохнуть, утро вечера мудренее, завтра он себя еще покажет!

Но увидеться с митрополитом на следующий день Михаилу Александровичу не пришлось, тот спешно уехал в Радонеж. С Дмитрием он и сам не желал разговаривать. Оставалось сидеть, досадуя на свою доверчивость и злясь на потерю времени.

Зато скоро приехал сам боярин Гариал, которого для краткости звали просто Гавшей. Был он дороден, бел лицом и весьма громкоголосен. Михаилу Александровичу объяснил просто и доходчиво:

— Ты, Михаил Лександрыч, не серчай, но сидеть тебе тута, видать, долго, пока не одумаешься.

Тот взвился:

— Да как же сие возможно?! Великого князя Тверского в оковах держать?!

В ответ Гавша навис на князем всей своей тушей, на что уж Михаил Александрович не мал, но тут словно щенок перед большим псом:

— Где твои оковы?! Ты, князь, хотя и в клетке, а все ж в золотой! Накормлен, напоен и спать на перины уложен. А митрополит наш как в Киеве сидел? В темной да на воде и хлебе? Ты за него пред своим сродичем Ольгердом заступился?! Хоть слово в защиту сказал?!

— Ах, вот почему митрополит согласился на мое заточение…

Гавша мотнул головой:

— С чего согласился — не ведаю, про него самого это мои мысли, а за твои слова про оковы на тебя обиду держу. Я хотя и невольно, но в доме тебя хорошо принял.

— Где мои бояре?

— Также по домам сидят. Не бойся, не в темнице и не в оковах.

Больше разговаривать с князем боярин не стал, видно, обиделся, и остальным не велел. Молча подавали и уходили. И как из этого выбираться? Оставалось ждать, когда самим митрополиту с московским князем надоест томить тверичей под замком.

Дмитрий пришел в горницу к жене поздно и сильно чем-то расстроенный. Евдокия уже была едва не на сносях, потому мужа не ждала, почти не ходил к ней. Но ей и самой хотелось расспросить, слышала, что дядю Михаила Александровича не просто в Москву призвали, а под замок ныне посадили. К чему это? Неужто Митя считает, что он враг?

Князь уже переоделся, был в простой рубахе и домашних портах, на ногах мягкие чувяки. Сразу ложиться не стал, сел на край постели и молча уставился в пол. Евдокия осторожно погладила его по спине:

— Ложись, донюшка… Поздно уже.

— Ты спи, спи, если хочешь, — словно очнулся от забытья Дмитрий.

— Митя, — осторожно начала жена, — у тебя ссора с Михаилом Лександрычем вышла? К чему ты его под замок-то посадил?

— И тебе уже донесли?! — вспылил Дмитрий.

Княгиня пожалела, что ввязалась в разговор, если такой злой пришел, то лучше молчать, к утру остыл бы, сам рассказал. А теперь вот начнет ругаться… Ох и трудно иногда с князем. Но сделанного не воротишь, так же осторожно пояснила:

— Никто не сказывал, просто я переходом шла и услышала разговор…

— Нечего глупости слушать!

И вдруг Дмитрий перевернулся и прижался лицом к ее немалому животу. Рука жены поневоле легла на его волосы:

— Успокойся, донюшка… успокойся. Утром подумаешь, что не так…

Дождавшись, пока чуть затихнет муж, спрятавший лицо теперь в ее волосах, она еще раз повторила:

— Утро вечера мудренее…

А в ответ вдруг услышала злое, горькое:

— Как же я его иногда ненавижу!..

И без слов поняла, о ком муж, но все же спросила и обомлела от ответа. Ожидала, что скажет, мол, князя Тверского! А Дмитрий сквозь стиснутые зубы произнес страшное:

— Митрополита!

— Кого?! Он же тебе заместо отца. Душу в тебя вкладывает!

— Душу, говоришь? Столько лет по его подсказке живу, слова своего не имею! А ныне как мальчишку в дураках оставил!

Потрясенная Евдокия молчала, она всегда считала, что Митя почитает Алексия, как отца родного, во всем его слушается с восторгом, а выходит…

Князь продолжал, и столько горечи было в его голосе, что не поверить нельзя.

— К чему и звать-то Михаила Александровича было? Велика важность — с племянником свара! Все вокруг меж собой ссорятся, никого под замок не сажают. Знал ведь, понимал, что я не выдержу княжьей заносчивости! От своего и моего имени обещанье дал, что не тронут тут тверского князя. А сам что? С утра подговаривал под стражу посадить. А потом вопросами вынудили Михаила Александровича мне резкие слова сказать, я и вспылил. Крикнул, что посидит под замком!

— Ну и ладно, освободишь завтра…

— Я-то крикнул, а митрополичьи люди все сразу сделали. Получается, я его посадил?! — Кажется, Дмитрий даже не расслышал жениных слов. Потом, правда, сообразил, невесело усмехнулся: — Я у него прощенья просить не стану. Иначе он всем расскажет, каков московский князь!

— А что делать станешь? Не держать же его под замком вечно.

Князь тяжело вздохнул:

— Не знаю…

Он уже высказал самое наболевшее, стало легче, накатила страшная усталость, сразу захотелось обо всем забыть и провалиться в глубокий сон. А назавтра, проснувшись, обнаружить, что все как-то само собой разрешилось. Женина рука стала привычно гладить курчавые черные волосы, успокаивая и умиротворяя. Умела Евдокия угомонить горячий необузданный нрав своего мужа.

Он снова положил руку на ее большой круглый живот и вдруг почувствовал, как дите толкнулось, потом еще.

— Дуня, оно толкается!

— Ага, и сильно! Знать, мальчик будет.

— Сын… — счастливо протянул молодой князь, засыпая. А Евдокия долго лежала, размышляя.

Она старалась не вмешиваться в дела мужа, редко что спрашивала, но он, видно, чтобы найти утешение и успокоение от дневных забот, часто сам рассказывал обо всем важном. Особенно когда жаркие объятья стали невозможны. Мамка Ильинишна ворчала, что и вовсе князю бы в горницу к жене нельзя, но Дмитрий только приходил поговорить и поспать, никогда не вредил плоду. Он уже настолько привык проверять на жене задумки, свои мысли, что не представлял, как можно заснуть, не пересказав Дуне свои печали и заботы.

Князь заснул, а княгиня до третьих петухов думала, что теперь будет. Дмитрий поступил неразумно, слов нет. И звать-то тверского князя в Москву не стоило, но если уж позвали, то под замок сажать просто нельзя! По-настоящему, Михаил Александрович ей дядька, его жена княгиня тоже Евдокия — сестра Дмитрия Константиновича. Тетку Дуня помнила плохо, видела только, когда сама была совсем мала. А у князя Михаила сестра замужем за литовским Ольгердом, вот и кличет чуть что тверской князь зятя на подмогу.

Одна такая подмога дорого обошлась Москве, по сей день на посаде много где горелые бревна вместо домов. А что теперь будет? Неужто и правда митрополит виноват? Он Митей руководит, это все знают. Небось сказал Михаил Александрович про это что обидное, Дмитрий и вспылил, крикнул про замок и стражу, а вышел вон какой конфуз!

Да конфуз ли? Скорее беда. Получается, что Алексий позволил княжьей ярости показаться, вроде не он, а Митя виноват. Виноват, конечно, спору нет, мог бы и подумать, прежде чем грозить. В несдержанности всегда корила, только он все понимает, а все рано горячится. Нрав таков, не переделать.

Но сделанного не вернуть. Жаль, не спросила, где сидит-то опальный князь, хоть не в холодную отправили? Конечно, на Руси и не такое бывало, резали и травили друг дружку и более близкие родственники. Но это их грех, а сейчас приходилось думать о собственном. Евдокия уже не разделяла себя и мужа, его беду считала своей, его грех своим грехом.

А еще княгиня думала о митрополите. Она, как и все вокруг, хорошо видела, что митрополит радеет не обо всей Руси, а прежде всего о Москве. Для самой Москвы это хорошо, а для других? Обвиняя тверского епископа Федора в попустительстве более сильному князю, Алексий делал то же, но еще заметней! Хорошо ли это для Дмитрия? Найдутся те, кто скажет, что князь потому и силен, что сидит за митрополичьей спиной. Хотя, что найдутся, уже говорят! Но за митрополитом московское боярство, а они сила… И Алексию даже дядя Василь Васильич Вельяминов, московский тысяцкий, супротив слова не скажет.

К утру она была полна решимости помочь мужу во что бы то ни стало. Сама пойдет к митрополиту, уговорит выпустить тверского князя.

Но помочь сразу не удалось, митрополит куда-то уехал, словно боялся чьего-то гнева. Шли день за днем, тверичи сидели под замками в разных местах, а Дмитрий не мог придумать, как быть. Евдокия уже предложила самой сходить к Михаилу Александровичу и просить прощенья. Князь фыркнул, точно рассерженный кот:

— Станешь еще ты за меня расхлебывать!

— Стану! — заверила жена, но сделать это ей не позволили.

И вдруг в какой-то день к ней бочком подошел дьяк Паньша, зашептал, точно по секрету:

— На Москве трое ордынцев знатных объявились. Коли про князя Михаила Лександрыча прознают, осерчать могут!

Знал кому говорить, Дмитрий от митрополита подальше держится, точно чувствует, что тот втянул его во что-то нехорошее. Кому, как не жене, сказать? Ночная кукушка дневную всегда перекукует, а всем известно, что молодой князь к своей княгине прислушивается.

Вечером Евдокия действительно попыталась передать новость мужу. Дмитрий кивнул:

— Про то ведаю. Послы эти от темника ордынского Мамая, что под собой все держит и ханов меняет чаще, чем порты грязные. Тютекаш, Карача и Ояндар, вот имена-то, и не выговоришь сразу! Сегодня отдыхают, а завтра беседу вести будут. Что я им скажу?

— Митя, коли строго спросят, так и выпустить придется.

— Вот позора-то будет!

Не спали и ордынцы. Послам уже донесли о самоуправстве московского князя, и теперь они ломали голову, как быть. Мамай отправил на переговоры с Москвой, но главное — посмотреть, насколько она стала сильна. Только подплыв к новому Кремлю, послы уже поняли, что очень. То, что они увидели на берегу у слияния двух рек, сразу показало, что эту крепость с налета не возьмешь. А если Москва сильна, да еще и Тверь под себя подомнет, да с Литвой договорится, то в эту сторону и глянуть будет нельзя, не то что дань требовать!

Чтобы замирить послов, для них сразу забили лошадь, сварили, как полагалось (нашелся свой татарин-умелец), всячески угождали, но вопросов это не снимало. И решили послы к утру, что вражда между Москвой и Тверью много выгодней, чем Тверь, стоящая под Москвой. А для этого надо было выпустить беспокойного тверского князя. Судьба самого Михаила Александровича им была безразлична, напротив, они с удовольствием посмотрели бы, как один русский режет горло другому. Такое в Орде бывало, и тоже между тверским и московским князьями, только наоборот — тверской Александр чуть не зубами загрыз московского Юрия, после чего погиб и сам.

Забава, конечно, хороша, но Мамай строго спросит, почему не посеяли вражду между князьями, если была на то причина? Карача уже выведал, что в Твери другого сильного князя нет, значит, надо выпустить этого.

Так и пришлось сделать: ордынцы объявили, что споры между князьями волен решать не московский митрополит или князь, а только хан! Михаила Александровича заставили пообещать не выступать против Москвы, сделать уступки Еремею и отпустили. Ордынцы усмехались глупости русских: ну кто же станет держаться обещаний, данных под стражей?!

Князь Михаил Александрович не собирался этого делать! Если митрополит не сдержал своего слова, то ему, сидевшему в неведении о своей судьбе, тем паче можно. Добравшись до дома, он первым делом выгнал вон из удела многострадального Еремея и разогнал московских наместников из тех городов в Тверском княжестве, где их посадили за время его пленения.

И зря это сделал, потому что ордынцы уехали, увозя большие подарки, а сам Михаил Александрович теперь был для всех остальных нарушителем крестоцелования и его следовало покарать. Это означало, что никто из удельных князей на помощь Твери не придет, если Москва решит с ней расправиться. Надежда могла быть только на Ольгерда и свои собственные силы.

Дмитрий долго ждать не стал, он сразу припомнил все обиды, нанесенные предыдущим набегом Ольгерда, в котором кроме Твери участвовали и несколько мелких уделов. Поверив в свою силу, Москва решила наказать для начала тех, кто помогал Ольгерду с Михаилом. И уже летом 1369 года московские полки вышли на Смоленск, а затем на Брянск, чьи рати поживились на московских землях.

Когда русские рати потрепали Смоленские и Брянские земли, Михаил Тверской понял, что очередь за ним. И тогда в Москве снова появился необычный гость. Митрополит с изумлением лицезрел перед собой тверского епископа Федора. С чем приехал? А мира просить и дружбы с Москвой.

Но Алексий и Дмитрий хорошо понимали, что цена такой дружбы не больше заполошного вороньего крика, обиженному Михаилу Александровичу просто нужно время, чтобы силу скопить. Опешившему епископу так и было сказано. Алексий корил того, что не правду держит, а сторону сильнейшего. Федор едва сдержал невеселую усмешку: точно сам Алексий не то самое делает!

Но выговором епископу Москва не ограничилась, Дмитрий послал ответ, что мира с Тверью у него нет!

Посол вернулся скоро с сообщением, что тверской князь снова бежал в Литву к своему зятю. События двухлетней давности повторялись. Дмитрий с боярами поняли, что Ольгерд в беде своего родственника не оставит, а значит, снова литовские рати пойдут на московские земли.

Во все стороны помчались гонцы, собирая людей на рать, предупреждая о подходе Ольгерда. Князь не ошибся, так и случилось. На сей раз литовское войско было много большим, чем раньше, но Москва оказалась готова к наступлению. Взять налетом Волоколамск не удалось, Москва тоже привычно заперлась.

На сей раз писец, наклонив голову к плечу и от старания высунув язык, испачканный в чернилах, заносил в летопись события второй литовщины. Этому Семка был и сам свидетель. Второй раз Ольгердовы войска подошли к Москве и встали осадой. Но город заперся, уже привычно разорив собственный посад.

В самой Москве осталось не так много войска, только князь Дмитрий с семьей и митрополитом. Владимир Андреевич с полками стоял у Перемышля, позади остался не взятый Волоколамск, а со стороны Рязани шел со своим войском Олег Рязанский. Получались клещи, что грозило полным позором. Простояв без толку восемь дней, Ольгерд вдруг придумал выход. К воротам Москвы отправились послы с… предложением вечного мира. А еще гордый Ольгерд предлагал свою дочь в жены Владимиру Андреевичу!

И тут настал час Дмитрия. Князь ответил с насмешкой, что на вечный мир не согласен, но так уж и быть, потерпит полгода до Петрова дня. И чтоб Михаил Александрович тоже тому перемирию подчинился.

Старый Ольгерд скрипел зубами от такого своеволия московского мальчишки! Сознавать, что его ловко взяли в клещи двое молодых князей, было тяжело, но поделать ничего не мог. Так и ушли литовцы едва не на цыпочках, косясь на Москву и остальные войска. Победа была полной!

Михаил Александрович рвал и метал, он едва не заболел с досады. Всесильный князь Ольгерд, которого боялись все вокруг, сплоховал перед московскими молодыми князьями! И с Владимиром Андреевичем родниться собрался! На него больше не было никакой надежды. Придет Петров день, и что тогда станет делать Димитрий Московский? Ясно, как день — пойдет брать Тверь, и тот же самодовольный Ольгерд на помощь не придет, побоится.

Княгиня Евдокия Константиновна смотрела на мужа и дивилась:

— Миша, может и тебе помириться с Москвой? Признать ее верх, пусть уж главными будут?

— Дура! — грубо огрызнулся князь. — Как была клушей, так и осталась! Ничего в тебе княжеского нет! Все вы такие, что братец твой Дмитрий Нижегородский трус трусом, что Андрей померший был слюнтяем, что Бориска тоже! Выгнали Димитрия из Владимира, прощенья попросил, Дуньку за этого щенка выдал! Выгнали Бориса из Нижнего — тоже снес все! Москве в глаза заглядывают!

Княгиня растерянно хлопала глазами, в них уже стояли слезы, чего страшно не любил Михаил Александрович. Он с досадой махнул рукой:

— Всех Москва под себя подомнет, а вы вот так глазами лупать будете!

И вдруг пришло страшное по своей сути и неожиданное решение:

— В Орду поеду! Ярлык просить!

Жена и вовсе всплеснула полными руками:

— Как же?! Где денег на подарки возьмешь? Ордынцы, слышно, много подарков требуют.

Она была права, но это не остановило Михаила Александровича. Он решил попросить денег у зятя и сестры, а потом вернуть. Для солидности взял с собой сына Ивана. Но зять встретил не слишком приветливо, надоели просьбы о помощи, к тому же Михаил Александрович был живым напоминанием о недавнем позоре считавшего себя непобедимым князя. Даже сына в Вильно Михаил не оставил, взял с собой к Мамаю.

Знать бы, чем это обернется! Никто из князей еще к Мамаю не ездил, что тому нравится, не знал. Хотя, чего гадать, любому ордынцу нравились богатые дары. Но вот как раз богатых даров у тверского князя и не было! То есть дары, конечно, были, но с прежними московскими в сравнение не шли. На что он надеялся? Наверное, только на везение…

Повезло лишь в том, что Михаил был первым из русских князей, кто приехал не просто в Орду, а к самому Мамаю.

Спор с Тверью

В Твери праздник — из Орды жив и невредим вернулся князь Михайло Александрович, да не один, а с ордынским послом Сарыходжой! И ярлык на великое княжение привез!

Радоваться бы, а княгиня ревмя ревет, да так, что подушки за день просыхать не успевают. Сын Иван Михайлович в залог у ордынских ростовщиков остался! Глядя на жену, Михаил Александрович временами и сам чувствовал себя предателем, но стоило вспомнить про дань, которую привезенный ярлык даст, успокаивался. Первый же год позволит не только Ивана из неволи выкупить, но и закрома пополнить. Недаром московский князь Иван Данилович Калита столько сил и подарков на этот ярлык тратил, любые траты после сторицей окупались!

В Твери давно знатных ордынцев не бывало, вокруг Сарыходжи суетились, старались угодить, только вот не знали как. Тот ходил важный, надутый, точно индюк, смотрел на всех свысока, хотя был роста небольшого. С князем обращался как со своим данником, говорил ему «ти» и пальцем тыкал. Но Михаил Александрович терпел, уговаривая себя: ужо погоди, получу великое княжение, на всех отыграюсь, прежде всего на Москве заносчивой!

Только в том и была загвоздка, что ярлык привез, а в само Владимирское княжество не пускали! В него кроме как через Переяславльские земли из Твери не попадешь, а они князю московскому Дмитрию Ивановичу принадлежат. Выходит, у него разрешения просить надо? Но Михаил Александрович решил иначе: ничего просить не станет, сообщит, что теперь ярлык имеет, и вызовет москаля во Владимир. Неужто рискнет Дмитрий не подчиниться? Михаил Александрович не Дмитрий Константинович Нижегородский, он ярлык запросто из рук не выпустит!

Князь вышагивал по палате, сочиняя послание в Москву. Хотелось оскорбительней, но сдерживал себя, понимал, что пишет прежде всего митрополиту, его власть в Москве.

— Да! — вдруг резко обернулся к писцу Михаил Александрович. — И чтоб сам ехал на мое поставление во Владимир!

Инок вздрогнул, и с кончика дернувшегося пера на лист полетела капля чернил. Небольшая клякса, но весьма приметная. Князь заметил замешательство писца, глянул на запись, заярился:

— Чтоб тебя!

Кляксу можно подсушить и потом соскоблить ножичком, но ждать, пока чернила высохнут, Михаил Александрович был не в состоянии, дернул головой:

— Раззява! Возьми другой лист!

Это нелепо, потому как теперь с пергамента, чтобы его снова использовать, вон сколько соскабливать придется, но княжья воля… Онфимий со вздохом развернул запасной пергамент. Князь рыкнул: «Посопи мне тут!», и встал над душой, наблюдая, как писец переносит буквицы на другой лист.

Хуже нет что делать, когда из-за плеча пристально наблюдают, уже через некоторое время раздался новый окрик Михаила Александровича:

— Чего пишешь?! Чего пишешь, раззява?!

Так и есть, Онфимий от напряжения пропустил две буквицы, вышла нелепость! Он поднял глаза на князя, робко предложил:

— Пущай посохнет, пока я остальное писать стану? После соскоблю и поправлю…

Князь снова заскрипел зубами: отправлять скобленное в Москву никак не хотелось, небось скажут, что грамотных писцов у него нету! Но другой пергамент еще принести надо, да снова все писать, мотнул головой:

— Возьми прежний! Если уж скрести, так маленькую кляксу…

Запечатывая свиток, Михаил Александрович с удовольствием думал о том, каково будет митрополиту венчать его на Владимирское княжение! И еще о том, что сразу потребует, чтобы митрополит во Владимире и жил, нечего в Москве отираться. А уж после, когда дань соберет и Мамая снова ублажит, так вовсе выпросит ярлык митрополичий кому другому. В Царьграде тоже нестроение, и там нужных людей подкупить можно…

Печать вдавливал особо тщательно, хорошо понимая, что ничего нового Москве не сообщил, у митрополита свои люди в Орде есть, давно весточку прислали, что ярлык теперь у Твери.

Инок Онфимий со слипающимися от усталости и напряжения глазами пробирался в свою келью. Хуже нет князю письма писать, нетерпелив больно, и за работой наблюдает пристально, а когда кто смотрит, легче легкого не ту буквицу вывести. Онфимию куда больше нравилось книги переписывать, старательно все выводить, красную строку украшать, чтоб красиво было и неспешно. И получалось так быстрее, не приходилось соскабливать или переделывать.

Но князю понадобился скорописец, и игумен отправил к нему Онфимия. Куда денешься — послушание, вот и корпел бедолага над письмами княжьими иногда, как сейчас, до поздней ночи. Инок вздохнул: на вечернюю трапезу давно опоздал, теперь останется голодным до завтра.

Но сосед по келье озаботился, на столе Онфимия ждали большой ломоть хлеба и ковшик кваса. Скудно, но и на том спасибо. Укладываясь на жестком ложе, инок размышлял, как бы отвертеться от работы у князя. Разве что клякс побольше ставить, чтоб другого запросил? Игумен так озлится, что вовсе до книг допускать не станет. Нет, это не годится… Придется Онфимию скрипеть пером, пока Михайло Лександровичу самому не захочется его отпустить…

Стоило закрыть глаза, как перед ними вставали ровные ряды буквиц, Онфимий силился прочитать, но это не удавалось, он провалился в сон…

Михаил Александрович был прав, он еще из Орды не выехал, а в Москву уже гонец скакал к митрополиту Алексию.

Дмитрий сжал подлокотники кресла так, что побелели костяшки пальцев. Михаил Тверской его обошел, выпросил у мамаевского ставленника ярлык на великое княжение! Купил, задарил подарками!.. Разве так честно?! Молодой князь забыл, что не так уж давно сам это проделал с будущим тестем, сам покупал ярлык, кланяясь в Орде. Правда, был он в то время мальцом неразумным, и кланялись за него бояре да митрополит, но сути дела это не меняло.

И как может митрополит сидеть спокойно?! Скосив глаза на Алексия, Дмитрий заметил, что тот внимательно за ним наблюдает. Стало вдруг стыдно своей неразумной ярости. Сколько раз наставник внушал, что ярость — последний советчик в делах, что дед никогда ничего не делал сгоряча.

Митрополит действительно наблюдал, как бесится молодой князь от полученного известия. Будь это на людях, давно вмешался бы, ни к чему чужим видеть бессильную ярость правителя. Но они одни, а потому Алексий решил дать Дмитрию возможность самому перебороть себя. Пусть остынет, подумает, а уж если не справится, тогда можно и подсказать. Время терпит. Должен же он учиться делать все сам, митрополит немолод уж, восемь десятков лет на свете прожил, пора бы на покой.

Алексий вздохнул: как уйдешь, коли у этого крепыша ноги пока впереди головы бегут. Вон как подлокотник стиснул, пока остынет, таких дел натворить успеет… Нет, он еще нужен Дмитрию, а потому будет кряхтя тащить свой воз, пока Господь разум не отнял или к себе не забрал. Ох, грехи наши тяжкие… — снова вздохнул митрополит.

Дмитрий уже остыл и стал способен соображать. Ну и что теперь делать? Князь Михаил обратно с ордынским послом возвращаться будет. Может и его, и посла?.. Алексий отрицательно покачал головой. Князь и сам понимал, что не годится. Михаила Александровича ему не простит Ольгерд, родственники как-никак. А посла — тот же Мамай, сегодня казнишь или под стражу посадишь, а завтра здесь Мамаевы войска встанут, убийство посла никогда не прощалось.

Вот и получается, что приедет тверской князь с ярлыком и сядет во Владимире, станет Дмитрия к себе звать, насмехаться. Но митрополит смотрел внимательно, значит, выход есть? Алексий его знает, но хочет, чтобы князь сам догадался?

Когда Дмитрий Константинович во Владимире сел, его просто выгнали оттуда. Но тверской князь не нижегородский, его не прогонишь запросто, да и тот же Ольгерд неподалеку, небось снова брату своей любимой женушки помогать примчится. Выгнать не получится… А не пустить?

У князя загорелись глаза. Путь во Владимир лежит только через его Переяславльские земли! Кто может пройти через его земли без позволения хозяина?

Алексий кивнул: умница… Дальше?

Но посла не пускать нельзя, обида Мамаю будет. Так пусть посол и едет, его задерживать не станем. Что толку посол без самого князя во Владимире? А чтобы в Переяславле никто из бояр или черных людей перебежать не вздумал, с них надо сейчас, пока Михаил не вернулся, крестоцеловальную грамоту взять, чтобы к тверскому князю не шли и на свою землю не пускали!

Вот теперь Алексий кивнул с полным удовлетворением. Оставалось решить, что делать с послом.

— А мы ему путь заступать не станем. К нам приедет — примем как родного!

Наставник мог быть доволен — подопечный справился. Достойный продолжатель дедовых стараний будет, хитрый, расчетливый. Научиться только себя прежде сдерживать, и получится второй Иван Данилович Калита.

Вот этого не знал тверской князь Михаил Александрович, а потому полученный от Дмитрия ответ оказался совсем неожиданным. Московский князь коротко отписал, что к ярлыку не едет и его самого через свои земли не пустит! А послу ордынскому путь не заступает.

Теперь костяшки пальцев белели у Михаила Александровича. Было от чего! Это называется великий князь, которого в свои владения не пускают! А Сарыходже как на грех в Твери сидеть надоело, стал требовать, чтобы скорей во Владимир ехали, не то обратно в Орду возвращаться поздно будет.

Князь вышел на крыльцо и невольно залюбовался. Утро занималось лучше некуда, на Руси бабье лето иногда куда приятней настоящего. Ни жары, ни мошки, тепло и сухо, осень словно отступает на время, давая прошедшему лету напомнить о себе напоследок.

Но не успел князь сладко потянуться, как откуда-то сбоку возник боярин Иван Тимофеевич, что к Сарыходже приставлен. У Михаила Александровича сразу испортилось поднявшееся было настроение. Так и есть, заныл боярин:

— Михал Ляксандрыч, Христом богом тебя прошу, отвези ты его на охоту! Одолел ведь окаянный, все охотиться требует да чтоб как у себя дома — с соколами и загоном!

— Ну и сделай, что просит…

— Да где ж я соколиков возьму? Долго он еще тут мою душу мытарить будет? Когда в Орду-то?

Князь, за последние месяцы привыкший, что в Орде и стены имеют уши, осторожно оглянулся, нет ли рядом самого посла или кого из его людей? Все может статься, Сарыходжа ленив, встает, когда солнце уже полнеба пробежать успеет, но его люди всегда начеку. Как бы не подслушали такие крамольные речи. Попенял боярину:

— Ты, Иван Тимофеевич, разговаривай осторожней, не ровен час кто из ордынцев услышит… А на охоту его на утиную свози, есть же кому позаботиться…

С досадой ворча, что на своем дворе и говорить уже с опаской нужно, Иван Тимофеевич поплелся разыскивать Михайлу, который занимался у князя охотой. Ответа на главный вопрос, когда наконец уедет нежеланный гость, он так и не услышал. Боярин вздохнул: значит, нескоро…

Ловчий Михайло действительно занимался княжьей охотой. Два года назад у него были и сокольники с соколами, но одна из птиц от старости померла, а вторую свои же по дури стрелой подбили. Князю не до соколиной охоты, а потому и Михайло занимался утиной, то есть стал попросту утятником. Он знал множество затончиков, где птицу бить можно камнями, так много ее кормилось!

Но как разговаривать с ордынским послом, если сам Сарыходжа по-русски знает только «карашо» или «плех», а Михайло по-ордынски и того меньше? Не станешь же толмача срочно звать, чтобы сказать, что пригнуться надо, иначе птицу спугнешь прежде, чем близко подберешься. Михайло и так ему показывал, и этак!.. А посол только смотрит надменно и стоит, как стоял. Наконец понял, к чему русский руками размахивает, пригнулся, но совсем малость, а надо много ниже.

Снова Михайло руками показывал, а потом разозлился и пригнул голову посла. То ли от неожиданности, то ли рука у Михайлы оказалась тяжелая, только посол нырнул вниз лицом прямо в болотную грязь! И заорал так, точно его окунули не в воду, а в отхожее место на целый день.

Сарыходжу быстро подняли, отерли, отряхнули и увезли обратно на княжий двор. А Михайлу так выпороли, что три дня кряду только на животе лежать мог. Но как очухался, так и исчез куда-то. Князь разыскивать не стал, не до ловчего…

Пришедший в себя посол вспомнил о Владимире и потребовал ехать туда немедля. Михаилу Александровичу надоело отговариваться, с досады взял да показал ответное письмо московского князя, мол, вот почему невозможно ехать! Посланные во Владимир для устройства венчания люди вернулись обратно — волок на Нерли перекрыт, не по воздуху же лететь, как птицам?..

Ждал, что посол осерчает на Москву, а тот вдруг увидел в письме свое — ему путь свободен! И тверской князь его совсем не интересовал. К полному неудовольствию Михаила Александровича и удовольствию боярина Ивана Тимофеевича Сарыходжа вдруг засобирался… в Москву, посмотреть на молодого князя Дмитрия Ивановича.

Это Дмитрий мог не пустить Михаила Александровича через свои земли во Владимир, а вот не пустить посла в Москву не мог никто, потому уехал Сарыходжа, как и пожелал. Впереди летел от него гонец, чтоб встречали и приняли с почетом.

И снова задумчив Дмитрий Иванович, да только теперь совсем по-другому. Посол вдруг в Москву наметил… Одарить придется, это понятно, а вот как развлекать? Но недаром рядом с ним митрополит, кто-кто, а Алексий порядки ордынские знал хорошо. Послу только что не путь от границы Тверского княжества до Москвы коврами устлали, холили, лелеяли, ублажали, услаждали!.. И подарков-то надарили, и на охоту соколиную повезли, как пожелал (подсказал бежавший в Москву Михайло), и девок самых красивых что ни ночь подсовывали!.. Антип, который, как и Иван Тимофеевич в Твери, за Сарыходжой ходил, даже попенял:

— Князь, этак он всех наших девок перепортит. А ну как по весне татарчата по двору пойдут? Куда девать станем?

Дмитрий в ответ хохотнул:

— Пущай, все прибавка в доме!

Столько на этого посла денег перевели!.. У того одно слово на языке: «карашо!» Уезжал довольный и обласканный, обещал в Орде за такого хорошего князя слово перед ханом молвить. Алексий вздохнул, глядя удалявшемуся каравану ладей:

— Пусть хоть не вредит, и то дело… Понял, Димитрий, что ласка делает? Учись, в Орде всякую минуту и со всеми так надо! Ты его одарил, похвалил, он против тебя слова не скажет, а пожалеешь последнее — без головы остаться можно. — Внимательно приглядевшись к молодому князю, добавил: — Я это к тому, что и тебе по весне ехать следом придется. Посол послом, а к Мамаю самому подарки везти надо, не то и свой ярлык на Москву потеряешь. Не можем мы пока без Орды, не можем. А там Мамай силен, к нему надо. И поедешь один, я стар уже для такого!

Потому учил митрополит подопечного всю осень и зиму обычаям ордынским, языку их, рассказывал, кто кому сват или брат, кто с кем враждует. Но с этим трудно, во-первых, у ордынцев привязанности, что погода по весне, сто раз на дню меняются, а во-вторых, сам митрополит там давненько не был, многое не так. Неизменным осталось одно — любовь к подаркам и лести.

Этому предстояло научиться бесхитростному от природы Дмитрию, а еще сдержанности. У ордынцев лицо что твоя маска, никогда не догадаешься, о чем думает, надо, чтоб и по твоему ничего не прочитал. Только уважение и почитание. Можешь ненавидеть, можешь зубами скрипеть от желания вдавить сапогом его мерзкую рожу в землю и не дать подняться, но при этом на лице должна быть улыбка, а в глазах приветствие.

Лицемерие тяжелее всего давалось молодому князю, иногда хотелось все бросить и ни в какую Орду не ездить, а нельзя. Он не поедет, так ордынцы сами нагрянут. Вот когда понял заветы деда Дмитрий! Алексий рассказывал, как Иван Данилович своего сына учил, мол, выть хочется, а ты улыбайся, удавил бы поганца, а ты улыбайся, сердце кровью обливается, а ты улыбайся! Потому как без денег и улыбки не выкупишь русских пленников в Сарае, без лести мелким чиновникам не сможешь к хану даже приблизиться, без подарка хатуням не обольстишь самого хана…

Евдокия видела, как нелегко мужу, но чем могла помочь? Бесхитростная не меньше самого Дмитрия, она очень страдала, что ему придется льстить и лгать, улыбаться татям и гнуть выю перед ненавистными. Ох, тяжела ты, шапка Мономаха, и впрямь тяжела неподъемно!

Наступил день, когда было пора отправляться. Плыл Дмитрий не один и не в Сарай. По весне Мамай откочевывал в низовье Дона, а потому добираться решили туда. С Дмитрием отправился ростовский князь Андрей Федорович. Он уже бывал в Орде, но не как князь, ребенком, а не так давно, потому знал нынешних правителей и их окружение. Годился Дмитрию в отцы, был рассудителен, мог в нужную минуту дельное подсказать. Митрополит отправился проводить их по Москве-реке. Стар уже, не то сам бы поехал. Все наказывал и наказывал воспитаннику быть осторожней, зря словами не бросаться, думать, прежде чем сказать, пониже кланяться, денег на подарки не жалеть, бояре новые дадут…

Евдокия при прощании не плакала, но Дмитрий видел, что слезы близко стоят, только его расстраивать не хочет. Зато плакала маленькая Софья, ухватилась за отцовский рукав, едва оторвали. Обещал диковины ордынские привезти… Евдокия головой покачала:

— Сам невредимым вернись, чай не к теще в гости едешь.

Князь долго тетешкал маленького Даниила, едва вставшего на ножки. Софья ревниво тянула отца к себе. Так весь вечер и провел — разрываясь между родными людьми. Но поутру уже было не до них — пора. Князь в себе не всегда волен, бывает, заботы так поглотят, что и к жене в светелку сходить некогда. Евдокия понимала, а потому не обижалась.

Глядя, как машет платочком со стены жена, Дмитрий в который уж раз подумал, как ему повезло с женитьбой! Евдокия красива на зависть всем, что лицом, что статью, здорова, третье дите уже скоро народится. Княгиня детей тетешкала сама и кормила грудью тоже сама безо всяких кормилиц! А еще жена у него умна и терпелива, горячий нрав князя не всякий выдержит, смиряет себя только при митрополите и вот при ней, своей Дунюшке. Просто умеет Евдокия вовремя слов обидных не заметить или просто руку на его руку положить, и гнев разом проходит.

Дмитрий Иванович почувствовал, как сжимается сердце от любви и тоскливой мысли, что так долго любимой не будет рядом! С трудом взял себя в руки и порадовался тому, что справился с собой. Ему еще многому учиться надо, чтобы противостоять сильным соперникам, надо научиться и сдерживаться, и отступать вовремя, и хитрить, и чувствовать чужую угрозу… Но все равно он не мыслил себя без княжьего престола, без этой самой шапки Мономаха. Он выдюжит, он всему выучится, все сможет, он сильный!

С таким твердым решением князь отправлялся в далекий путь, очаровывать сильного ордынского темника Мамая и его окружение. Иначе нельзя, иначе все, что завоевывали знаменитый дед Иван Калита, дядя Симеон Гордый, отец Иван Красный, митрополит Алексий и многие до них, пойдет прахом. И от него, молодого московского князя Дмитрия Ивановича, сейчас зависело, чтобы этого не случилось.

Время вставать против Орды еще не пришло, оно уже на подходе, в воздухе чувствуется, но пока рано. Ничего, будет еще в жизни Дмитрия Ивановича та самая битва меж Доном и Непрядвой на Куликовом поле, за которую его назовут Донским. А пока в Орду плыл послушный обаятельный русский богатырь московский князь Дмитрий с большими подарками, готовый просить у всесильного ордынского темника Мамая прощенье за то, что не сразу прибыл поклониться… Прав был его дед Иван Калита — в драке и за грязную дубину схватишься, коли жизнь дорога.

Снова в Орду

По берегам тянулись безлюдные места. Это плавание было совсем непохоже на то, которое Дмитрий совершил в детстве с митрополитом по Волге. Там вокруг деревни и города, часто встречались рыбаки, купеческие ладьи. Здесь за целый день никого не увидишь, кроме лесных хозяев — медведей, волков, сохатых… А потом и вовсе потянулись степи, ровные, как большой стол, с травой выше конского брюха, с небольшими кустами вдоль речной кромки.

— Отчего люди-то не живут, места же хорошие?

— Жили, — вздохнул проводник, — да степняки всех либо истребили, либо в полон увели, либо бежать куда глаза глядят заставили…

Это было тяжело сознавать — что попрятались русские в леса подальше оттого, что Степь покоя не дает. Что многие тысячи русских жизней оборвали ордынские мечи, стольких продали на невольничьих рынках! Стольких даже нерожденных загубили! А он, Дмитрий, едет к хозяину степи с подарками, будет улыбаться тому, чьей волей еще не одна тысяча русских поляжет!

Но пока Мамай сильнее, и чтобы он не отправил на Русь новых татей резать, жечь, угонять в полон, московский князь станет заглядывать ему в глаза, одаривать и просить. Кулаки Дмитрия сжимались: ничего, придет и наше время! Сбросим ярмо ордынское со своей шеи! Только для этого надо сначала Русь под себя взять, Орда потому и била, что все князья врозь. Один прутик сломать легче легкого, а сложи их вместе — не перегнешь даже.

В одном беда — не желают князья под Москву вставать, так и хотят быть отдельными прутиками и друг с дружкой воюют, ослабляя себя же. Чего бы Твери не смириться, признать Москву старшей и вместе давать всем отпор? Но нет, князь Михаил желает сам быть над Москвой. Дмитрий вдруг задумался: а он хотел бы пойти под Тверь? И понял, что нет. Но не потому, что горд излишне, а потому, что следом за Михаилом Тверским сверху сядет Ольгерд, и тогда Москва потеряет себя, как потерял Киев. Станет просто удельным княжеством под князем Литовским.

Нет уж! Не пойдет Русь под Литву, не бывать этому! Лучше Москва сама согнет под себя Тверь и встанет над остальными! Но князья и впрямь как прутики, без перевязки распадаются в стороны. Значит, надо взять крепкой рукой и против их воли. Не хотят добром, заставлю! — решил Дмитрий.

Но сначала надо замириться с Мамаем, не время его гнев на Москву навлекать.

Молодой князь неожиданно даже для себя вдруг оказался весьма разумным и хватким. Он не только сумел у всемогущего темника ярлыка для себя добыть, но и завязал с ним своеобразную дружбу. Всех одарил, всем понравился, со всеми подружился… Кто посмотрел со стороны, подивился бы ловкости и велеречивости обычно горячего, прямого и несдержанного Дмитрия. Проявилась дедова жилка, сумел, когда надо, взять себя в руки, переступить через не могу, скрыть истинные чувства. Да так, что обманулся опытный, хитрый Мамай!

— На охоту со мной пойдешь! — глаза темника смотрели насмешливо.

Дмитрий склонил голову с явно довольным видом:

— Всегда хотел посмотреть, как ты охотишься, хан.

Он словно невзначай то и дело называл Мамая ханом, прекрасно помня, что темник таковым не был. И все понимали, что помнит, даже сам Мамай. Но у Дмитрия получалось как-то так легко и незаметно, что эта лесть уши не резала и была весьма приятной. Он вообще вел себя так, словно приехал к старшему родственнику учиться жизни.

Это ему подсказал Андрей Федорович.

— Знаешь, Дмитрий, коли не приглядываться к ним особо, то вполне ничего, терпеть можно. И поучиться у них есть чему, не зря под собой такие земли держат. И воины тоже сильные.

Князь прищурил глаза:

— Поучиться, говоришь? Значит, поучимся. А что пахнут дурно или едят дрянь всякую, так у каждого народа свои обычаи, я слышал, есть такие, что совсем сырое мясо едят. И пока мы у них просим, мы и зависим. Ничего, придет время, когда ни просить, ни слушать не станем!

В другой раз он задумчиво проговорил:

— Полезно присмотреться, что может сам Мамай и чего стоит. Врага надо знать лучше своего друга.

Князь взрослел на глазах, но в Орде вовсю старался показать себя мальчишкой, с восхищением внимающим опытному воину. Мамаю это очень нравилось. Темник много рассказывал, а Дмитрий расспрашивал и действительно с вниманием слушал, старался запоминать, учился, учился, учился… Сам того не подозревая, Мамай готовил своего соперника к будущей битве.

На охоту? Замечательно! Где еще в действии посмотреть знаменитую облаву ордынцев? Дмитрий стоял рядом с темником, держа лук наготове в ожидании, когда звери выскочат навстречу. Если промахнешься — опозоришься, но молодому князю удалось забыть о том, как посмотрят на него другие, он с удовольствием отдался самой охоте. Андрей Федорович, которого тоже взяли с собой, издали наблюдал, но не за Дмитрием, а за Мамаем. А тот наблюдал за князем. Ему даже понравился этот молодой (едва борода расти начала), по-юношески румяный и возбужденный русский богатырь.

Очень понравился князь Дмитрий и хатуням. С ними превращался в пылкого братца. Ростовский князь очень боялся, как бы женское внимание к красивому князю не сыграло с ним злую шутку. Но однажды услышал, как тот с юношеским пылом говорит Мамаю о том, что самые красивые женщины у него! И едва не попался в ханскую ловушку. Мамай усмехнулся:

— Возьмешь одну?

Тут Дмитрий показал, что не так уж он прост, развел руками:

— Моя вера не разрешает мне иметь столько жен, сколько у тебя, хан. А супруга у меня есть! И тоже красивая! И детки хороши, двое пока, скоро еще один будет.

Князь принялся с горящими глазами доверительно рассказывать Мамаю о своей семье, но рассказывал так, точно поведывал деду о внуках. Хвалился и ждал одобрения одновременно. Говорил о том, что первенец Данилка уже топает вовсю, а дочушка Софья синеглазая, как мать, и еще сына ждут, по всему видно, что сын будет… И Мамай растаял, смеясь, принялся говорить о своих детях.

На охоте у Дмитрия хватило ума не послать стрелу первым, уступить эту честь Мамаю. Зато после своей, точно попавшей в бок крупному оленю, заскакал молодым козликом, призывая Мамая в свидетели:

— Попал! Издали попал!

И снова темник смотрел на него как на глупого мальчишку, неоперившегося птенца. Для себя Мамай решил, что поможет этому юнцу с едва устоявшимся голосом стать великим князем. Он глуп и восторжен, как все мальчишки, пусть пока поправит на Руси. А тому хитрому, но безденежному князю Твери объяснит, мол, я тебе и ярлык давал, и войско предлагал, но ты решил сам все сделать, вот и правь сам… чем сможешь.

Мамай с удовольствием думал о том, как приучит этого щенка есть с руки и лаять на других по его команде. Конечно, темник прекрасно понимал, что за Дмитрием стоит сила, иначе его давно уже заменили бы другим, и это тоже хорошо, слабая Москва ему не нужна, она не сможет собирать и возить большую дань, делать щедрые подарки. Пусть два князя — взрослый и юный — дерутся меж собой, пока они не вместе, Мамаю нечего бояться сильной Руси, а с Литвой он как-нибудь разберется! Сумел же этот щенок справиться с литовским князем Ольгердом, значит, и он, сильный темник, тоже сумеет. Вот тогда ляжет вся Русь под него, тогда можно будет и генуэзцам, что в Кафе хозяйничают, свою волю диктовать, а не их слушать.

Воюйте, русские князья, бейте друг дружку, жгите соседские уделы, разоряйте соседские земли! Только не сильно, чтобы и на дань Орде доставалось. Мамай усмехнулся: Русь богата, как никакая другая земля, ее на все хватит!

Осенний ветер без устали тащил по степи обрывки даже не желтой, а грязно-бурой травы, истоптанной тысячами ног и копыт. Он приносил запахи степных трав, горчил полынью и еще чем-то, чего князь не знал. Эта горечь приносила облегчение, потому что было уже невыносимо вдыхать скотский запах, вонь горящих кизяков, конского и людского пота.

Дон рядом, но ни одной бани на берегу, напротив, берег так загажен, перемешан множеством ног, что чистой воды близко не найдешь. Мыться поутру ходили далеко, Димитрий не мог обходиться поливанием из кувшина, ему хотелось вдоволь поплескаться, поплавать. Русские говорили, что в Сарае бани есть, да и сам князь вспоминал, что ходил мыться, когда там бывал. А здесь у Мамая все временно, деревьев почти нет, ни рубить не из чего, ни топить нечем будет. Не топить же баньку кизяками?!

От одной мысли, что вместо банного духа будет вот этот, горелых кизяков, становилось муторно, потому даже разговоров не заводили. И чего бы Мамаю не сделать ставку в более лесистом месте? Но ордынцы степняки, для них лес просто стена деревьев, им простор для глаза нужен. Когда ордынец вольно скачет или просто любуется бескрайним морем трав, нет его счастливей. А что другому не к душе, так езжай в свои леса и сиди там, как медведь в берлоге.

Иногда поутру, окинув взглядом голубое бескрайнее степное небо и вольный простор, уходящий за горизонт безо всяких помех, понаблюдав за парящей высоко в этом чистом небе какой-нибудь птицей, князь начинал понимать их страсть к этим местам. Но только понимать, сам он все равно такого не принимал душой. В дубраву бы или хотя бы в осинничек, с их запахом прошлогодних прелых листьев, каплями с веток, норовящими непременно попасть за шиворот, синей вышиной неба с плывущими рядками пушистыми белыми облаками и солнцем не тускло-желтым от жары или пыли, а ярким, веселым…

Русскому человеку никогда не понять степи, как и степняку лесных дубрав. Каждому хорошо на родине, там, где жили его деды-прадеды, где родился сам.

Дмитрий лежал, закинув руки за голову, и думал о Евдокии. Он очень тосковал по жене, по ее ласковым теплым рукам, волосам, пахнущим травами, нежной коже, упругой девичьей груди… Тосковал по ее зову «донюшка», по разумным речам. Тосковал по детишкам. Как хорошо вечером, забыв обо всех угрозах и заботах, играть на пушистом ковре с маленьким Данилкой и крохой Соней, слышать их радостный визг и видеть счастливые глаза Дуни!..

Евдокия всегда стеснялась, даже родив двух детей, осталась точно девочкой, нежной и пугливой. Дрожала, как тростинка на ветру. Всякий раз, с самой первой ночи брал ее и боялся поломать. А потому был особо нежен и бережен. И она отвечала тем же.

Дмитрий не раз мысленно поблагодарил Миколу Вельяминова за учебу перед свадьбой, он сумел не причинить боли любимой, а потому остался для нее желанным. Сначала смущалась, а потом откликалась всем сердцем, всем телом на его ласки и тайные нашептывания в маленькое ушко. Дмитрий давно почувствовал, что Дуне нравятся эти охальные слова, хотя и сильно смущают. Он в первые же ночи сказал, что раз они одни, то нечего друг дружку бояться, но она все равно отворачивалась от его наготы и закрывала глаза, когда он любовался ею, гладил крепкую грудь, небольшой живот, стройные ноги…

Сердце сжало от нежности и тоски, на глаза просились слезы. Здесь в Орде он многое понял, в первую очередь, что он не может без своей семьи и без Руси! Никогда бы не смог жить вдали от них.

А еще, конечно, многое понял из хитростей, которым не мог или не хотел научить Алексий. Кое-что подсказал Андрей Федорович, до чего-то догадался сам. И все равно его очень тяготило пребывание в Орде. Скоро ли Мамай отпустит обратно? Попроситься уехать Дмитрий не может, пока не получен ярлык, да и хозяин может обидеться. Смешно, Мамай темник, это вроде русского воеводы, а хозяин. Он зять бывшего хана Бердибека, с отцом которого Джанибеком дружил Иван Данилович Калита. Мамай не чингизид, ему не быть ханом Белой Орды, но его дети могут такими стать, потому что по матери чингизиды.

Мамай должен знать, что такое любить детей. Однажды Дмитрий это уже использовал, нужно повторить. Сообразив, как сделать, князь принялся жаловаться хатуням, как скучает по своим малым детям, тоскует по своей семье. О Евдокии вспоминать не стал, никакой женщине, даже если она чужая жена, не приятно, когда говорят о другой. И при хане тоже несколько раз повторил про детей. Кажется, Мамай понял, только как поступит?

В шатер заглянул боярин Андрей Федорович:

— Не спишь ли, Дмитрий?

Князь поднялся, опустил ноги с невысокого ложа:

— Нет, входи, Андрей Федорович. Скучно очень и по семье тоскую…

— Я к тебе по делу. — Приблизился, заговорил потише. — У хана гость один есть, то ли гость, то ли пленник, и не знаю как сказать, только для нас может стать очень полезным.

— Кто?

Боярин снова с опаской прислушался к звукам за стенкой шатра и еще тише добавил:

— Сын Михайлы Лександрыча Тверского Иван!

— Кто?! — взвился Дмитрий. — Как он сюда попал?!

— С отцом в прошлом году приехал.

У Дмитрия упало сердце. Мамай держит Ивана Тверского уже год! Может, и с ним так поступит?! Но незаметно, чтобы новость испугала Андрея Федоровича. К чему бы?

— Не просто так сидит княжич в Орде, отец его в залог оставил.

— Как это?

— А то ты не ведаешь, как в залог отдают? Вернет Михаил Александрович деньги, которые тут должен, поедет Иван домой.

— А нет?

— Тогда и будет здесь жить, сколько Мамай пожелает. А надоест, и прирежут как барана.

— Господи, сохрани и помилуй! — перекрестился Дмитрий, с ужасом косясь на выход из шатра. Все казалось, что сейчас и за ним придут забирать в полон. А боярин продолжал:

— Я разведал, сколько Михаил Лександрыч должен остался. Полтьмы серебром.

— Это ж огромные деньги! — ахнул князь.

— Вот то-то и оно! Откуда тверскому князю взять, коли он все на войну с тобой тратит?

— И что ж делать?

Дмитрий понимал, что уехать, оставив пусть и очень дальнего, но родича в Орде, он не сможет. Но и у самого таких деньжищ не было. Когда вспоминал о всех неприятностях, принесенных отцом пленного княжича, от злости сжимались кулаки. Посад по сей день не весь восстановлен, разора столько на Московской земле, обобрали с Ольгердом Московское княжество до нитки!

— Я с купцами поговорил, для тебя деньги найдутся.

Дмитрий сокрушенно покачал головой:

— А отдавать с чего? У меня дома тоже негусто, сам знаешь.

— Выкупишь у Мамайки княжича Ивана, привезешь в Москву, а там с отца и потребуешь, да с прибавой…

Князь уставился на боярина, широко раскрыв глаза. Вот как мыслят умные люди, не то что он, глупец! Как научиться так соображать? Или для этого век прожить надо? Но многие жизнь проживут, и вот такой хватки не имеют, а другие смолоду сообразительны.

Мамай необычной просьбе подивился, но по его лицу мало что можно понять. Дмитрий уже знал, что остановившийся внимательный взгляд означает то самое удивление. Ого, а этот русский щенок схватчив! Это даже хорошо, пусть покрепче сцепятся меж собой! Пусть подрастающий молодой волчонок схватит за горло одного за другим сильных волков в Твери и Литве. А он, Мамай, поможет хватке не ослабнуть! Темнику определенно нравился этот юнец!

Знал бы Мамай, что растит себе погибель, что юнец только выглядит глупым щенком, тычущимся в ноги хозяину, а в мыслях у него совсем другое, что его глаза уже давно высмотрели многое тайное в Орде, а голова придумала многое супротив «благодетеля». Как ни скрывал Мамай, а князь понял, чего больше всего боится всесильный темник. Единства русских князей он боится! Верно, волк собак стережется, знает, в чем погибель!

Но ни словом, ни взглядом молодой князь не показал хитроумному Мамаю, что понял его страхи, знает слабые места. Зачем выдавать, какой же охотник станет шуметь, выходя на медведя? Разбудить раньше времени можно, а особенно пока ты у него в берлоге. Вот и подтявкивал Дмитрий для вида, зато все вышло как задумал, даже лучше. Про Ивана и не ведали, а с собой забрали. Не в цепи закованным, но под охраной, чтоб не утек раньше времени. Будет чем с отцом торговаться.

Мамай цену заломил б о льшую, чем отцу называл, но Андрей Федорович помог и такие деньги достать. И снова успокаивал:

— Ничего, князь Михайло больше даст, только чтобы сына у тебя не держать! С прибытком будешь.

Когда Дмитрий вернулся в Москву с ярлыком и таким пленником, даже у родовитых, опытных бояр рты раскрылись. Ай да князь! Ну и ухарь! Такого учить — только портить!

Самого Дмитрия интересовало совсем другое — зимой у Евдокии родился сын! Счастливый отец тискал маленького Василия до тех пор, пока тот не заревел во весь голос, едва потом успокоили. И Данилка заметно подрос, и Софья тоже.

Ночью, устав от горячих объятий, Дмитрий вдруг стал рассказывать жене, как тосковал по ней и детям, как мечтал обнять свою любушку, расцеловать малышей. Та в ответ, смущаясь, рассказала, как переживала, что найдет Митя там себе черноглазую красавицу и забудет свою Дуню…

— Да как ты могла только подумать такое?! Мне никто не нужен, одна ты! На всю жизнь одна!

— И ты у меня тоже! — жарко прижалась к мужу Евдокия. Он трепетной рукой крепче обнял такое родное и желанное тело. Никогда раньше сама не прижималась, на ласку отвечала, но первой не звала.

Евдокия родит мужу двенадцать детей, двое из них умрут — первенец Данила и еще один сын, Семен. Отцовским наследником станет тот самый Василий, что родился, пока отец Мамая перехитрить старался. Последнего ребенка княгиня родит за несколько дней до смерти мужа.

Вспоминая свою жизнь с Дмитрием Ивановичем, она скажет, что мало имела спокойных деньков. Верно, жизнь князя в XIV веке спокойствием не отличалась, и Евдокии пришлось хлебнуть рядом с мужем многое. Но одного она, похоже, не знала — супружеской измены и нелюбви. Как и обещал, Дмитрий Иванович, по отзывам современников, был хорошим и верным мужем и прекрасным отцом. А великую княгиню Евдокию всегда славили как лучшую мать и жену.

И через много веков после смерти великую княгиню Евдокию, ставшую в иночестве Ефросиньей Московской , потомки назовут женским лицом Москвы !

И еще одно приятное известие ждало Дмитрия Ивановича дома. Литовский князь Ольгерд видно и впрямь решил замириться с Москвой, предложил свою дочь Елену за Владимира Андреевича и слово свое сдержал.

Литовская княжна Елена даже крестилась, взяв имя Евпраксия. Дмитрий смотрел на брата и не мог поверить глазам: за время его отсутствия Владимир окреп окончательно, стал рослым красавцем с большими глазами, курчавой бородкой и благородной статью.

Вспомнив собственную свадьбу и учебу перед ней, он решил открыто поговорить с братом. Тот подивился:

— Учеба? Дмитрий, да я давно девок порчу, что ты! И с женой совладаю.

Князь развел руками:

— Я женился дурак дураком…

— Тебе сколько лет было? А мне сколько? Мне уж восемнадцать.

— Когда ты и повзрослел-то?

— А то некогда! — рассмеялся младший князь.

Он был первым, кому Дмитрий рассказал свои ордынские заметки. С Дуней не до Мамая, хотя та и спрашивала, а митрополиту почему-то не хотелось говорить все. Свежо еще в памяти, как стоял дураком, покраснев больше вареного рака, когда выпускали пленного Михаила Александровича. Конечно, не рассказывать не мог, но говорил не все, оставлял и себе.

А еще чаще стал поступать по-своему. Это быстро заметили и бояре, потому как князь на думе сидел, беседы вел, вроде прислушивался, но делал не всегда так, как советовали. Началось с мелочей, но все важное в жизни начинается с мелочей.

Прошел еще год, но князь Ольгерд успокаиваться не собирался, как и Михаил Тверской. И снова собиралась литовская рать, снова присоединялась к ней тверская. Тем паче что совсем недавно Михаил Александрович под Торжком разгромил наголову ушкуйников, пытавшихся защищать дружественный Новгороду город.

Но на сей раз беспокойных князей ждало неприятное открытие: молодой князь стал сообразительным не только в отношениях с Ордой, но и в делах ратных! Ольгерд не успел дойти до стен Кремля, московские войска остановили его далеко от Москвы. Мало того, Дмитрий не мешкая напал на сторожевой полк Ольгерда, заставив отступить за глубокий овраг. Они так и простояли несколько дней, но в бой так и не вступили, разошлись родичи-враги мирно, и больше Ольгерд в русские пределы не ходил. Грабил помаленьку граничные городки да веси, не без того, но о Москве забыл, ее стены остались для Литвы на несколько столетий запечатанными.

Жаль, что сыну Ягайле не наказал крепость русского соседа не испытывать. Этот князь родился в том же 1350 году, что и Дмитрий, и был ровесником не только ему, но и еще одному литовину, сыгравшему заметную роль в русской истории, — Витовту . Оба они не раз попробуют на зуб русские рубежи, будут то ратиться, то мириться с Москвой. Оба попытаются породниться, но свою дочь Софью Дмитрий не выдаст за сына Ягайло, а вот сын Василий женится на дочери Витовта, тоже Софье . И их внук Иван III Васильевич сбросит ордынское иго с Руси, а праправнук Иван IV Васильевич Грозный будет без конца воевать с Литвой. А потом наступит то самое Смутное время …

Это будет уже конец Великой Руси и начало не менее великой России.

Нестроение церковное

Константинопольский патриарх Филофей морщась слушал монаха, читавшего послание Великого литовского князя Ольгерда. Тот привычно уже жаловался на митрополита Алексия: «По твоему благословению митрополит и доныне благословляет их на пролитие крови. И при отцах наших не бывало таких митрополитов, каков сей митрополит! Благословляет москвитян на пролитие крови, — и ни к нам не приходит, ни в Киев не наезжает. И кто поцелует крест ко мне и убежит к ним, митрополит снимает с него крестное целование. Бывает ли такое дело на свете, чтобы снимать крестное целование?!»

Такое послание получил патриарх Филофей от литовского князя Ольгерда.

Как же не хотелось Филофею разбираться с этими русскими! Когда в предыдущее свое патриаршество ставил Алексия на митрополию по совету покойного Феогноста, ведь столько времени на него извел, столько бесед неспешных прошло, все выдержал Алексий. Сумел убедить, что станет единым блюстителем веры православной для всей Руси. Потому и держали его тогда почти год в Константинополе, что не верили, что боярский сын из Москвы будет радеть о тех же Киеве или Вильно!

Так и вышло, Алексий, будучи митрополитом, думал только о Московском и тех княжествах, которые были при нем. Тогда ему наперевес в Киеве и Литве поставили Романа, Алексий даже приезжал с Романом переговаривать, но князь Ольгерд посадил московского митрополита под замок, едва тому удалось бежать. Роман помер, и снова остался на Руси один митрополит — Алексий. И снова он не о единстве заботится, а о нужных ему княжествах, с Тверью все время враждует, на князя и епископа епитимью строгую наложил, самого князя и вовсе под замком держал, правда, не таким, как его самого в Киеве, но все равно…

Филофей вздохнул: теперь вон снова разбираться придется, потому как Ольгерд настаивает. А там тверской князь, небось, пожалуется…

Не успел подумать, как ему поднесли и вторую грамоту, присланную теперь архимандритом тверским Феодосием. Понятно, что Тверь с Ольгердом заодно, но негоже, чтобы на митрополита жалобы шли одна за другой! И ведь справедливо жалуются, так и не стал Алексий митрополитом для всех, его Русь — это то, что вокруг Москвы. Хитрый литовец предлагал поделить митрополию, оставив за Алексием те земли, в которых тот радеет. Это отрывало бы от Москвы многое.

Так началось церковное нестроение на Руси, которое сопровождало все время правления Дмитрия Ивановича. В нем было все: и одновременно назначенные два митрополита; и заточение Алексия в узилище; и метания Киприана, тоже назначенного митрополитом при живом Алексии, его сидение в холодной по воле Дмитрия Ивановича; и отлучение тверского князя; и неожиданные смерти претендентов на митрополичью кафедру; и многочисленные подкупы, за что один из митрополитов Пимен попадет в ссылку в далекую Чухлому, а потом будет возвращен обратно; будет «сумасшедший поп Денис» и его загадочная смерть после утверждения митрополитом…

В общем, не везло Руси конца XIV века с митрополитами, хоть плачь! Для описания всех перипетий потребовалась бы отдельная книга.

Но все эти годы у Руси был свой, не подвластный Византии с ее без конца меняющимися патриархами, духовный наставник — игумен Троицкого монастыря в Радонеже Сергий. Могло меняться сколько угодно митрополитов, греков ли, русских или болгар, авторитет Сергия Радонежского оставался на Руси непререкаемым. Одно слово старца часто делало больше, чем десятки лет войн и вражды. В трудное, очень трудное время для Руси Сергий был одним из светочей надежды для измученных людей, причем неважно, князь это или смерд.

Обида

Сидели уже давно, пиво и меды лились рекой… Постепенно хмель развязал языки настолько, что принялись вспоминать давние года.

Тимофей Васильевич в очередной раз приложился к большому кубку и, пьяно размахивая руками, вдруг стал рассказывать, как ездили в Нижний Новгород смотреть будущую невесту князю Дмитрию.

— А и хороши обе сестры были!.. Как вышли княжны, так и… ик! Так и зашлись сердца у молодых боярских сынков!

Дмитрий пока смеялся не столько над словами, сколько над пьяненьким видом немолодого уж боярина. У самого князя мысли никак не желали собираться в кучку, они расползались в разные стороны, как тараканы. Свое бессилие тоже смешило.

Микола Вельяминов, нутром почувствовав надвигающуюся неприятность, пытался заставить дядю замолчать. Но это не удавалось, Тимофей Васильевич разошелся вовсю. Он стал изображать, как вплыли в палату нижегородские княжны. Шатаясь, окольничий сделал несколько шагов от двери к столу, ноги его держали плохо, и вместо девичьей стати вышли пьяные зигзаги. Это привело компанию в совершенный восторг.

Микола подхватил дядю под локоть и силой потащил обратно к столу, яростно шепча на ухо:

— Молчи! Тимофей Васильич, молчи!

Но пьяному море по колено, заартачился, выгнулся дугой, стараясь отбиться от племянника:

— Отстань! Сейчас все расскажу! Все!

И Тимофей Васильевич снова зашелся пьяным счастливым смехом. Микола обратил внимание на то, как прищурились глаза брата Ивана, тот сидел трезвый, точно и не пил вовсе. Остальные, и Дмитрий тоже, были пьяны по-настоящему.

— Ага, только вошли княжны, как наши Васильичи… ой… наши Васильичи так и стали их п… — дядя снова икнул, глотнул еще из кубка и продолжил: — поедом есть! Ха-ха! Микола, тот с Марией своей так переглядывался, точно она уже его невеста! И княжна с него глаз не сводила…

Если сейчас дядя скажет, что Иван не сводил глаз с Евдокии, быть скандалу! Неужели Иван этого не понимает?! — ахнул Микола. Но старший брат сидел, все так же спокойно и даже жестко глядя на молодого князя. Что он делает?! Чтобы не дать Тимофею Васильевичу договорить ненужное, Микола и сам залился смехом:

— Но ведь хороша же была Мария?! Хороша? И ловко я тогда с ее старшим братом договорился, чтоб за меня старшую сестру сосватали? Скажи, ловко?

Встретившись глазами с Иваном, понял, что нажил себе недруга. Хотелось крикнуть: дурак, тебя же спасаю!

Тимофей Васильевич на уловки не поддался, он твердо вознамерился рассказать всему свету, как понравились обе сестры.

— Ага! А Ванька-то, Ванька!.. Как впился глазами в Евдокию, думал, съест ее там же! — Тимофей Васильич показал, как желал схватить и съесть старший брат Евдокию. — Ужо вогнал девку в краску! Глаза загорелись, дыханье сперло… И то, такой красавец в нее мигом втюрился! — Размахивая руками и едва не падая с лавки, Вельяминов орал: — Но я нет! Я сразу решил — Евдокия князю дадена, неча на нее пялиться! — Руки окольничьего выделывали непонятные пассы, пытаясь договорить то, что не мог пьяный язык.

Микола в ужасе перевел взгляд на Дмитрия. С того, казалось, ветром сдуло весь хмель, князь начал медленно краснеть, глаза наливались гневом, а кулаки медленно сжимались. Это не сулило Ивану Вельяминову ничего хорошего. Глаза самого виновника княжьей злости, напротив, смотрели насмешливо, с вызовом.

Тимофей Васильевич, не понимая, что роет большущую яму под племянника, склонился к князю, дыша в лицо выпитым, настойчиво внушал:

— Я тебе княжну Евдокию придержал! Верно сделал, а? Хороша женка?

Дмитрий не выдержал, встал, рот зло дергался, ходуном ходили желваки, а что сказать, и не знал. Зло отшвырнул стоявший на самом краю стола кубок, отмахнулся от не понявшего своей оплошности Тимофея Васильевича и бросился из палаты вон. Вельяминов, ошарашенно моргая, смотрел ему вслед:

— Чегой-то он? Я же сказал: ему! А Ваньке не-ет… не Ва-аньке…

Микола крякнул с досадой:

— Просил же тебя молчать! Чего натворил-то?

— А чего? Правду сказал, что Ванька на княжну пялился… — Тимофей Васильевич, кажется, начал понимать, что наговорил чего-то не того.

— И к чему была твоя правда?!

Дмитрий влетел в палату, где Евдокия сидела за пялами, а малыши играли на толстом пушистом ковре. Оглянувшись на распахнутую рывком дверь, княгиня обомлела. Таким мужа она не видела никогда, даже если страшно на кого-то злился, то перед приходом к ней и малышам старался сдержаться.

— Что случилось?! — Евдокия растерянно поднялась с места. А девки, почуяв недоброе, мышками шмыгнули в дверь. Только одна осталась подле Данилки. Дмитрий метнул на нее бешеный взгляд:

— Пошла прочь!

Теперь и эта девка бросилась вон. Уже понимая, что зол Дмитрий на нее, Евдокия положила клубок с колен в большую корзинку и выпрямилась. Никакой вины за собой она не чувствовала, а потому была спокойна.

Но почему-то именно эта спокойная стать жены привела от вида мирной семейной картины уже начавшего остывать Дмитрия в бешенство. Его глаза просто сверкали.

— На тебя Иван Вельяминов пялился?!

— Что? — ничего не понимая, распахнула синие глаза княгиня. Она забыла, когда и видела Ивана Васильевича, разве на именинах Маши, но и сам Дмитрий там был, и Иван не пялился. О смотринах перед сватовством она уже не помнила совершенно, столько лет прошло.

— На смотринах, когда они с Тимофеем Васильичем приезжали, глазел?!

— Окстись, Митя! То смотрины были, и сам Тимофей Васильевич тоже глазел. Вогнали нас с Машей в краску.

Дмитрий довольно усмехнулся, прошел, сел на лавку, расставив ноги и упершись ладонями в колени. Но это была усмешка аспида перед жертвой. Ничего не понимающая Евдокия стояла, растерянно держа в руках обрывок нити от вышивки.

— А ты на него глазела?!

— Ты что, Митя? Я и глаз долу не поднимала, стыдно было.

— А откуда же знаешь, что они на тебя смотрели? — Дмитрия уже понесло, закусил удила. Он никогда не кричал на жену и никогда вообще не разговаривал с ней грубо, а теперь словно выплескивал все давно скопившееся. Но не на Евдокию, а на Ивана. Князь не слышал слов жены, он слышал только самого себя. Снова встал и горько рассмеялся:

— Конечно, Иван был стройным, красивым, не то что я — толстый и неуклюжий! Конечно, он тебе нравился больше…

Будь слова не столь резкими, Евдокия заметила бы горечь, сквозившую в них, но и ее захлестнула волна обиды за несправедливое обвинение. Княгиня окончательно выпрямилась, глаза сверкнули, как тогда, в ответ на неуемное внимание Ивана Вельяминова.

— Князь Дмитрий Иванович! Ни на кого я не смотрела и тебе верная жена и мать твоих детей!

В эту минуту маленькая Соня, словно почуяв неладное, вдруг заревела во все горло. Данилка тоже захлопал глазами, готовый поддержать сестренку. Забыв о взбешенном муже, Евдокия бросилась к детям. Это дало возможность Дмитрию выйти вон.

В глубине души он понимал, что даже если Иван и пялился на Евдокию в Нижнем Новгороде, то вины самой княгини в этом нет. Но его душила злость на свое тогдашнее бессилие. Попробовал бы сейчас посмотреть! Теперь Дмитрий и ростом высок, и статен, и обличьем хорош, и в воинской науке Ивану не уступит. А тогда был просто мальчишкой перед ним, вот и все!

Почему-то не думалось, что обидел Дуню. Все затмила своя обида. Горячий и несдержанный Дмитрий быстро остывал, а потому скоро забыл о своих недобрых словах. Казалось, что такого, ну вспылил, ну накричал, пройдет…

И все же велел постелить в своих покоях. Но обида все равно не отступала. Разжигая сам себя, Дмитрий день за днем вспоминал детство, каждую обиду, причиненную молодым красавцем Иваном Вельяминовым. Конечно, он тогда был неуклюжим увальнем, но мог же Микола ему помогать, а Иван насмехался! Но самой страшной обидой было вот это внимание к его невесте! Князь забыл о том, что Евдокия тогда не была его невестой и ему могли сосватать Машу. Сейчас казалось, что Иван Вельяминов посягал на самое дорогое — Дуню и деток! За это Дмитрий мог и горло перегрызть.

На следующий день с утра к нему пришел Василий Васильевич Вельяминов. Долго мялся, потом пробасил смущенно:

— Дмитрий Иванович, там братец мой вчера наговорил лишнего… Ты уж не серчай на него, а? Глупости наболтал.

Дмитрий невесело усмехнулся:

— Правду сказал. То, что княгиня твоему старшему нравится, я и сам видел.

Он успел многое передумать, вспомнил и то, что Иван поглядывал на Евдокию и тут, в Москве. Не подумал только об одном — сама княгиня не обращала на боярского сына никакого внимания.

На том и разошлись…

Вечером, когда Дмитрий явился-таки в покои супруги, Евдокия стояла на коленях перед образами. Князь присел на лавку, ожидая, когда жена закончит молитву. Она перекрестилась последний раз, встала, молча отвесила мужу низкий поклон и уселась перед пялами вышивать начатый для монастыря воздух.

Такого еще не бывало, обычно Дуня принималась расспрашивать его, очень ли устал, чем занимался, не болит ли чего. Опешивший князь окликнул:

— Дуня… ты не заболела ли?

— Нет, Дмитрий Иванович, здорова. И дети здоровы, слава богу.

И снова ни лишнего слова, ни взгляда. И только тут до Дмитрия дошло, что она сильно обижена, смутился:

— Ты обиделась вроде?

— Я не вольна обижаться, князь Дмитрий Иванович.

Дмитрия снова повело: как же она не понимает, что даже подозрения, что Иван Вельяминов мог интересоваться его женой, уже обидны?!

— А что, неправду сказал?!

Она даже не встала, просто повернула в его сторону красивую голову, строго глянула синими, как васильки, глазами и спокойно ответила:

— Если Иван Васильевич и смотрел на меня, то моей вины в том нет! Я верная жена и мать, Дмитрий Иванович.

— Престань меня звать Дмитрием Ивановичем! Я Митя! Митя, поняла?!

Его рука грубо повернула жену от пял к себе, глаза впились взглядом в ее лицо, щека дергалась от возбуждения и злости. Теперь злость уже была на самого себя, на то, что обижает жену и не может остановиться, а такая злость самая злая, тяжелее всех проходит.

И снова встретил спокойный взгляд Евдокии, она держалась с достоинством.

— Как велишь, Дмитрий Иванович.

Несколько мгновений длилось это противостояние, еще чуть, и Дмитрий просто пал бы на колени перед женой, но этого чуть и не хватило, взял верх упрямый норов. Князь, едва не зарычав, бросился вон. Евдокия медленно опустилась на свое место и вдруг горько зарыдала, уткнувшись лицом в сомкнутые ладони. Обида на несправедливое обвинение душила княгиню. При этом о давнишнем виновнике княжьего гнева Иване Вельяминове она даже не вспоминала.

Неровный в настроении Дмитрий не раз уже обижал жену, даже не замечая этого, но чтоб так…

К великой княгине пришла сестра боярыня Мария Вельяминова. Маша на сносях, движется уточкой, лицо рябое, но все равно хороша. Сестры из тех женщин, которых беременность только красит, хотя куда уж краше…

Дождалась, пока отосланная хозяйкой девка шмыгнет прочь, подсела ближе, вроде как вышивку разглядеть, зашептала почти на ухо:

— Мне Микола сказал… Тебя Димитрий Иванович обидел, да?

— Откуда Микола знает? — чуть растерялась Евдокия.

— Он рассказал, как Тимофей Васильич разного наболтал спьяну… А Димитрий загорелся, ровно солома на ветру. Микола уж и так дяде рот затыкал, и этак! Но пьяного ж не остановить, сболтнул, что Иван Васильич на тебя пялился. — Маше было стыдно, что муж не сумел удержать разговорчивого дядю.

— Вот откуда ветер дует… — усмехнулась Евдокия. — Но ни Микола, ни Тимофей Васильич не виноваты, и Иван не виноват. Кем мы тогда были? Просто княжнами суздальскими, всякий мог смотреть.

Голос и вид сестры очень не понравился Маше, она внимательней присмотрелась:

— Да ты не в тяжести ли?!

Дуня кивнула:

— Только не доношу, болит все внутри, огнем жжет. Худо мне, Маша…

Та едва успела подхватить падавшую сестру, закричала, вскочили девки, помогли уложить Евдокию на постель, забегали с водой, притираниями… А княгиня вдруг схватила Марию за руку, тяжело дыша, попросила:

— Если что, пригляди за детьми, Маша…

Мария вдруг увидела смертельную бледность сестриного лица и алую кровь, заливавшую простыни под ней!

— Я тебе помру!

Глаза Евдокии закатились, а ее старшая сестра заорала не своим голосом:

— Да повитуху же скорей!!!

Дмитрий зашел к митрополиту. Алексию уже исполнилось восемьдесят, он с тоской все больше ощущал свою старость и телесную немощь, а еще то, что не может, как прежде, влиять на молодого князя. А надо бы!

Подойдя под благословение, Дмитрий уже по тому, как глянул на него Алексий, понял, что тот все знает. Почему-то взяла злость, что ж теперь, о каждом шаге отчет давать?! И снова злился не на Дуню, перед ней было очень стыдно, даже не на Ивана, того просто ненавидел, и уже давно, а на самого себя, что не может справиться.

— Пошто княгиню обидел?

— Донесли уже! Шагу сделать не волен…

Договорить не успел, митрополит взъярился:

— Да, не волен! Я тебе про то еще по пути в Орду твердил. Мы с тобой всегда на виду, живем, точно не в своих хоромах, а на площади! Ты слово скажешь, его сотню раз переврут и по всей Москве разнесут!

Дмитрий молчал, понимая, что старец прав. Чуть поостыв, Алексий все же продолжил:

— Вины Евдокии в том нет и быть не могло! У тебя жена, Димитрий, каких по всей Руси не сыскать!

— Что делать-то?

— Наломал дров… У жены за то, что сомнением ее оскорбил, прощенье проси на коленях! Она добрая, простит.

— Я не подозревал ее ни в чем…

— А словом высказал?

Князь сокрушенно кивнул. Но договорить не успели, в келью заглянул служка:

— Владыка, к князю Дмитрию Ивановичу прислали сказать: княгиня помирает…

— Что?! — Служка отлетел к стене, сбитый с ног метнувшимся на двор князем. Митрополит вслед покачал головой:

— Натворил дел…

Евдокия лежала бледная, неживая, вытянув руки вдоль тела, глаза закрыты, губы синие… Из соседней комнаты доносился плач Машиного ребенка, родила с перепугу раньше времени. Спешно приведенная повитуха едва успевала от одной сестры к другой.

Великая княгиня выкинула мальчика, а ее сестра родила очередную девочку.

Дмитрий опустился на колени рядом с ложем, тронул холодную бессильную руку, взял в свои, стараясь согреть. Пальцы чуть дрогнули, выдавая жизнь в этом ослабшем теле.

— Дуня, Дунюшка, не умирай! Любая моя! Я все за тебя отдам, только не умирай!

Он целовал ее маленькую, безвольную сейчас руку, стараясь от себя, своими горячими губами вдохнуть в нее жизнь. В комнату, шатаясь, вошла Мария, тихо попросила:

— Дмитрий Иванович, выйди, нам ее посмотреть надобно…

— Я тут посижу, в сторонке…

— Выйди, негоже даже мужу такое видеть…

Выйдя в соседнюю комнату, Дмитрий ждал, бессмысленно пялясь на цветные стеклышки окна. Немного погодя от Евдокии вышла девка, неся окровавленные простыни.

— Что?!

Девка только пожала плечами. Князь метнулся обратно в комнату. Евдокия снова лежала пластом, едва дыша.

— Что, Маша?

— Не знаю, Дмитрий Иванович, выдюжит ли? Слаба очень, крови много вытекло…

Три дня и три ночи он не отходил от постели жены, только отворачивался и стоял, уставившись в окно, пока меняли простыни, потом снова брал ее руку в свою и уговаривал, уговаривал не оставлять его с детьми одних, не бросать.

— Как же мы без тебя, родная?

Рыдали все, кто это видел и слышал. И от злой болезни княгини, и от откровенного горя ее мужа. А ему было все равно, разнесут ли люди по всей Москве, что он стоит на коленях и плачет над умирающей любимой.

Ей приподнимали голову, осторожно вливали туда питье, и было непонятно, слышит ли, чувствует ли что-то…

На третий день Дмитрию показалось, что пальцы под его губами дрогнули! Он впился газами в лицо жены:

— Дунюшка! Ты слышишь меня?! Дуня!

Та с трудом разлепила спекшиеся губы, голос едва слышен:

— Не… кри…чи…

Евдокия шла на поправку очень медленно, а первым, что она попросила, было привести детей. Не в силах еще пошевелиться, смотрела на своих малышей, и скупая слезинка покатилась из-под ресниц.

Когда жене стало уже заметно лучше, так и просиживавший подле нее все время князь тихо попросил:

— Простишь ли ты меня когда-нибудь? Прости, Дуня, большей дури, чем та, за всю жизнь не говорил!

Вместо ответа Евдокия долго смотрела на мужа, потом ее пальцы слегка погладили его густые черные волосы, как она делала всегда, когда хотела приласкать. Дмитрий зарыдал, уткнувшись ей в руку.

Мария решила поговорить с зятем жестко, но не о глупом поведении, а о том, что… Как вот только сказать? Маялась, маялась и вдруг вспомнила, что лучше ее собственного мужа Миколы этого никто не сделает! Они же с князем дружны с давних лет!

Младший Вельяминов тоже долго мялся перед Дмитрием, пока не решился посоветовать, мол, с княгиней теперь осторожно надо. Потому что больна очень. Погодить бы, пару годков чтоб без родов… К его удивлению князь кивнул:

— Сам о том думал.

Но долго заниматься семейными невзгодами не пришлось, быстро закрутили другие дела. Князь есть князь, своя семья не на первом месте. Поэтому, как только Евдокия пошла на поправку, Дмитрий Иванович поневоле вернулся к делам княжества.

Друзья

Никита и Семка в Москве почти не виделись, каждый был занят своим делом, но почти одновременно у обоих произошла смена хозяев.

В жаркий летний день, когда над Москвой повисла немыслимая духота и всем не хватало воздуха, Савелий вдруг тяжело задышал, рванул на себе ворот и пополз по стенке, разевая рот, как рыба без воды. Семка метнулся к своему учителю:

— Что с тобой?!

Тот едва успел прохрипеть:

— Во…ды!..

А подать воду уже не успели, дернулся еще раз и помер. Конечно, Савелий и раньше жару плохо переносил, сердце заходилось, а теперь так подавно, возраст уже немалый…

Похоронили бедолагу, вернулся Семка в келью и стал думать, что теперь делать. Секретарю митрополита Леонтию он почему-то пришелся не по нутру, писцом держали только из-за Савелия. Да и то не писцом, а так, помощником. Куда теперь деваться?

Была у Семки мечта стать богомазом, но для этого надо постриг принять, а к монастырской жизни у него душа не лежала. Оставалось искать себе другое пристанище. Конечно, пока его никто не гнал, но долго ли продержат, коли никому не нужен? Хотел к самому Алексию сходить, попросить чего, но тот недужен, стар уже митрополит, до Семки ли ему?

Остался пока жить в келье Савелия, помогать писцам перья чинить да чернила разводить. В трапезной кормили как прежде, ничего не спрашивали, но переписывать уже ничего не давали, одними перышками и занимался.

Однажды после вечерней трапезы он увидел Никиту. Было заметно, что и приятель не очень весел. Семка подошел, спросил, тот только рукой махнул:

— А! Выйди, как стемнеет, за крыльцо, скажу чего.

Семка вышел. Никита был также хмур, снова махнул рукой:

— У нас келарь сменился, поедом ест. И то не по нему, и это!.. Уйти бы да куда? Ты-то как?

— А так же, как ты! — усмехнулся Семка. — Савелий помер, теперь вроде никому не нужен. Думал было к митрополиту сходить…

— Недужен он, не до нас.

Они сидели у заднего крыльца, стараясь, чтоб никто не заметил. Если увидят, что без дела, немедля найдут что неприятное. И вдруг из палат вывалились двое. Им явно было уж очень худо, то ли перепили, то ли съели что-то. По виду бояре, но животом мучаются и князья, не то бояре!

Один стащил второго вниз и пристроил в стороне:

— Пальцы в рот засунь, облегчи утробу!

Но едва успел договорить, как тут же пришлось выполнять совет самому. Ловкий Никита, оказавшийся рядом, подскочил, поддержал. Семке пришлось взяться за первого.

Опорожнив утробу, тот, которого держал Семка, прохрипел:

— У Свибла что съели дурное, не иначе!..

Второй кивнул и снова перегнулся пополам от рвущего внутренности позыва.

Чуть очухавшись, один из бедолаг поинтересовался:

— Ты кто?

Никита живо ответил, стараясь не смотреть на лужу под ногами:

— Я Никита, а это вот Семка.

— Чьи?

— А, почитай, ничьи!

— Как это?

— Были у митрополита, так теперь не нужны оказались.

Боярин попытался махнуть рукой, но получилось плохо:

— Неважно. Отвести домой можешь?

— Могу! — с удовольствием согласился Никита.

— А он?

— И он может.

Семка хотел сказать, что скоро закроют двери и в келью не пустят, но Никита замахал на него руками:

— Может, может!

— Пошли.

Так оказались приятели подле братьев Вельяминовых, Никита у Ивана Васильевича, а Семка рядом с Миколой Васильевичем. И тому, и другому понравилось. Молодые бояре действительно потравились рыбой в тот день и еще несколько дней воротили нос от всякой еды, но потом все наладилось.

Никита сразу оказался нужен в поварне, его опыт монастырской трапезной пригодился. А Семке и того лучше, с начитанным отроком с удовольствием общался и молодой боярин Микола Васильевич, и его жена Мария Дмитриевна. Узнав, что боярыня еще и родная сестра великой княгини, Семен совсем загордился.

Это неожиданное знакомство приведет одного из них вслед за хозяином на Кучково поле, а другого на Куликово, но и до того, и до другого оставался еще не один год.

Время от времени приятели встречались, Никита всегда хвастался своим хозяином, мол, Иван Васильевич скоро тысяцким на Москве станет, а тысяцкий ух и сила!.. Самому князю поперек слово молвить может запросто! Тем более такой, как Иван Васильевич Вельяминов. Мало что Вельяминовы бояре самые сильные, но Иван Васильевич отцовское место получит!

Семка смеялся:

— Я тоже у Вельяминова! А ты хвастаешь, точно доверенный боярский.

— Почти… — хитро блестел глазами Никита, а потом под страшным секретом поведал, что посылают его иногда к купцам иноземным, к Некоматке Сурожанину по делу… Но только об этом молчать надо. Страшная тайна!

— Ежели тайна, так чего ж ты болтаешь?

— Я только тебе, а ты молчи!

— Ты лучше мне своих тайн не выбалтывай, ни к чему мне они.

По крышам и окнам без устали барабанит дождь, который уже день ветер тащит со стороны тучи и выливает их на город. Под ногами лужи, земля не успевает просыхать.

Семка выскочил во двор и, перепрыгивая через лужи, припустил к конюшне. Надо посмотреть коня Миколы Васильича, вчера перековали, чего-то нервничал… Конечно, там есть конюх и кузнец у боярина хороший, но парень все равно побежал смотреть. В доме тошно, у всех горе — седмицу назад помер московский тысяцкий Василий Васильевич Вельяминов.

Никто и не помнил, сколько лет Вельяминовы во главе московского ополчения. Было время, правда, сгоняли их еще при прежнем князе Иване Красном. Сел тогда на это место Алексей Босоволков Хвост, да недолго усидел, убили. С помощью Вельяминовых или нет — неведомо. Вот и теперь Иван Васильевич тысяцким станет. В этом не сомневался никто. Кому ж, как не ему, отцовскую должность держать?

Семен вспомнил, как вчера Никита болтал, мол, теперь Иван Васильевич всю Москву под себя возьмет и князя по-своему делать заставит.

— Что делать?

— А все! Потому как за Иваном Вельяминовым не только черный московский люд стоит, но и купцы вон сурожские! А у них деньжищ!.. Что грязи по осени.

Грязи этой осенью было и впрямь немало, едва ноги выволакивали. Ежели купцы столько богаты, то все купить могут. Но Семка по поводу князя был не согласен, он слышал, как отзывался о Дмитрии Ивановиче Микола Вельяминов, мол, горяч, своенравен, но умен и в ратном деле спор великий князь. Как таким крутить?

Никита в ответ смеялся, что все решают деньги. Куда рать послать, кого князем сделать… Вся сила в деньгах!

— Кто это тебе сказал? Нешто можно купить вон ту пичугу или солнышко в небе? А жизнь купить можно? А деньгами от смерти спастись?

— Дурак ты, Семка! Как есть дурак! Купец заплатит, и ту пичугу ему в клетке принесут! И жизнь купить можно, а уж от смертушки убежать при помощи денег тем более!

— Ну принесут тебе птицу, так она петь не станет! — не соглашался Семен, ему было очень обидно слышать, что все в мире покупается и продается.

— Сдалась тебе птица! Я дело говорю!

Однажды Семен и своего хозяина спросил, согласен ли он с купцом сурожским. Микола Васильич нахмурился:

— Ты где таких речей наслушался?

Пришлось сознаваться про Никиту, правда, про тайны всякие не рассказал, но о купце поведал, что тут тайного? Вельяминов-младший помрачнел:

— Ты скажи своему приятелю, чтоб держался от этого купца поганого подальше! Пока в беду вместе с ним не попал. А купить на земле не все можно, ты прав. Верность ни за какие деньги не купишь, а купишь, так на время, другой всегда перекупить может. И дружбу не купишь. И любовь простую человеческую.

Бегство

Схоронили Василия Васильевича Вельяминова. Иван все ждал, что позовет его князь, скажет, мол, принимай ополчение под свою руку. Предвкушал, как глянет насмешливо на все того же Дмитрия, мол, как был ты толстый Митька супротив меня мальцом неразумным, так и остался, хотя и похудел. Я — власть, не ты! Всегда был тебя главнее, всегда и буду. На тебе княжий плащ да креслице под тобой резное Ивана Калиты, только пока я так хочу! Вельяминовы позволили тебе стать великим князем, и Вельяминову решать, останешься ли ты им!

Но шел день за днем, а Дмитрий Вельяминова не звал, находил себе множество разных дел, вроде и забыл о тысяцком. Сначала Иван злился, но потом вдруг притих, только все чаще Никита то бегал от хозяина к Некомату Сурожанину, то встречал купца тайно у входа в боярскую палату.

И вдруг как гром среди ясного неба — великий князь саму должность тысяцкого упраздняет! Москва вздрогнула: как это? А кто будет суд судить, торговый ли, иной ли? Кто станет обязанности меж торговыми людьми распределять да сотскими командовать? Точно осиротили враз город таким решением, оставили без надежи и защиты.

Но Дмитрий в ответ только плечами пожал:

— Что на себя возьму, а что станет делать наместник, какие в других городах есть. Чем Москва хуже?

Москва, конечно, не хуже, но непривычно как-то… Особенно купцам, те хорошо знали, сколько и по какому делу надо Василию Васильевичу дать, тот брал много, но судил справедливо. Ожидали, что и сын так же станет, ведь рядом с отцом держался. А теперь кому носить подарки? Прикормленные Вельяминовы были удобны, начинать заново не хотелось. Да и кто ведает, что завтра придет в голову этому зарвавшемуся мальчишке?! Какие еще должности он станет отменять и какие боярские роды крушить?

Тяжелее всего людьми переносится неопределенность, когда не очень понимаешь, что тебя ждет и где соломки подстелить, чтобы падать не больно было. Москва привыкла к понятному Ивану Даниловичу, потом к такому же Симеону, с Дмитрием вообще, казалось, ничего страшного не будет… И вдруг на тебе!

Больше всех переживал, конечно, Иван Вельяминов. Страстно жаждавший унизить своей властью Митьку, он вдруг сам оказался не просто униженным, а растоптанным этим Митькой. И чем больше Ивану Васильевичу сочувствовали из-за непредсказуемости князя, тем тошнее становилось на душе.

Неизвестно, чем бы все обернулось, слишком уж взъярен был Вельяминов, если бы князь вдруг не отправился… в Переяславль-Залесский!

Повез жену туда рожать! И митрополита с собой позвал, и даже игумена Сергия из Радонежа выкликал. Сергий давненько никуда не ездил, но вот отправился. Позже и Иван Вельяминов, и Михаил Александрович Тверской сильно жалели, что спешно не взяли Москву под себя, но что кулаками махать, если драка еще вчера кончилась.

Честно говоря, втайне Иван надеялся, что, одумавшись, Дмитрий его поставит наместником. Это вернуло бы Вельяминову большую часть доходных и сняло докучные обязанности. Тоже неплохо.

А Москву брать было нельзя, потому как пришло известие, что в Переяславле княгиня родила сына и на его крещение собрались все князья, кто за Москву стоял. Конечно, не поехал Михаил Александрович, о чем потом не раз пожалел. Князья были с дружинами, и Переяславль не так уж далеко…

В Москве к Ивану Вельяминову зачастил сурожский купец. Но это никого не беспокоило, Нико Матеи, которого русские быстро переиначили в Некомата, и раньше был частым гостем у Вельяминовых. Купец он богатый, и под Москвой имения немалые, и торг хорошо идет. Пожалуй, что самый богатый купец. Товар у Некомата все больше дорогой, красный, золотишком балуется, мехами… медом не брезгует… Видно, есть что у Ивана Васильевича брать на торг. Кто ж против, торговал бы без обиды остальным, на Москве купцов не обижают. А самого Нико за болтливость неуемную вообще назвали Некоматом-брехом и Сурожанина добавили, чтоб понятно было, из каких брехунов.

Но совсем не из-за товара дружил сурожанин с Вельяминовым. Вернее, из-за него, но только не так, как думала Москва.

Некомат не просто с Сурожем связан был, а с генуэзским консулом Кафы. Уж очень чесались руки у тамошних купцов прибрать себе пушную добычу и торговлю Руси. А еще… о… здесь мессир Нико закатывал глаза, есть еще одно дело, ради которого стоило жить в холодной и неприветливой Москве! Некомата не слишком здесь жаловали, звали брехом, то есть болтуном, недобрым человеком.

Сурожанин усмехался: у русских же есть поговорка, мол, хоть горшком назови, но в печь не сажай! Пусть зовут. Если задумка удастся, то не только Нико или его детям денег хватит, но и правнукам останется!

А замысел был прост, как все гениальное. Хорошо тому, кто знает историю, и не только своего рода или отечества, но и соседей, например Руси. Когда русские только начали платить дань Орде, во Владимире нашелся хитрый князь Александр, которого сами русские звали Невским. Этот хитрюга договорился дань собирать самому, а потом возить ее в Орду.

Казалось бы, к чему эти хлопоты князю и почему ордынские ханы согласились? Ханам слишком хлопотно каждый год отправлять на сбор дани отдельные войска, потому как добром ведь не отдадут. И князю тоже выгодно. Во-первых, те же самые ордынцы не ходили то и дело набегами, не разоряли земли, и далеко не вся дань уходила в Орду, много что и себе оставалось. Именно так жил князь Иван Калита (какие у этих русских смешные прозвища!). В Сарай большие подарки слал и дань исправно возил, но и сам богател.

Право собирать дань давалось ярлыком. За него бились меж собой князья, часто нанося друг дружке урона больше, чем ордынцы. Пока в Сарае сидели сильные ханы, которых больше смерти боялись князья Руси, все было понятно. Но в Орде непорядок, и уже давно. Земли от правобережья Волги захватил темник Мамай. Он не чингизид, потому стать ханом не мог, а власти очень хотелось. Она и была, всесильный темник ставил и убирал ханов по своему желанию.

Левобережье Волги и сам Сарай Мамаю удержать не удавалось. Но это мало беспокоило сурожских купцов. Мамай был нужен совсем для другого. Его решено использовать, пока в Сарае идет чехарда ханов. Как?

Если князья Руси собирали дань со своих земель для Орды, то почему этого не могут сделать сурожские купцы? Вряд ли темнику было бы интересно самому ходить на Русь походами и вытряхивать из каждого города положенные суммы. Делать это скоро придется. Тот самый князь-мальчишка, который очаровал всех, будучи в ставке Мамая, оказался слишком забывчивым. Всего лишь раз прислал что-то темнику, да и то горькие слезы, а не дань.

Забывчивых наказывают. Значит, Мамай должен пойти на Русь войной и примерно взгреть молодого наглеца! Так думали многие, но не Нико Матеи. Это слишком просто, а потому глупо. Мамай готов разорить Русь, если ему дадут денег, чтобы нанять войско. Но к чему разорять? Кто же режет курицу, несущую золотые яйца? Нет, Русь должна остаться богатой, способной платить большую дань. А вот князя можно и сменить!

Молодой выскочка страшно мешал Сурожанину плести свою паутину. Только кем заменить? Его братом Владимиром Андреевичем? Нет, они как два пальца на одной руке. И на нижегородского князя Дмитрия Константиновича рассчитывать нельзя, слаб слишком, у него уже бывал ярлык. Рязанскому князю Олегу Москва не нужна, он занят лишь своим княжеством.

Оставался главный соперник Москвы — тверской князь Михаил Александрович. А он уже имел ярлык, и тоже не удержал даже с помощью своего литовского зятя. Нико хитро щурился, вспоминая тверского князя. Этот за право называться великим князем, унизив тем самым Москву, будет землю грызть зубами. Для Сурожанина важнее было другое: тверской князь обязательно отдаст право на пушной промысел, он не купец и выгоды просто не видит. А про дань бедолага узнает уже после того, как станет великим князем с помощью Мамая и него, Некомата.

Была только одна трудность — из-за последнего поражения и договора с Москвой Михаила Александровича будет тяжело снова уговорить идти на Москву. Значит, надо убедить в чем-то таком, что заставило бы его попытаться еще раз. Обещать просто купить ярлык уже мало, ярлык легко покупается, если есть за что, легко и теряется.

И тут московский князь Дмитрий сделал Некомату просто подарок — он отменил должность тысяцкого! При чем здесь тысяцкий? А при том, что обиженным остался весьма влиятельный человек боярин Иван Васильевич Вельяминов, еще молодой и очень честолюбивый… Некомат на Москве знал обо всем, в том числе и об отношениях между молодым князем и боярином Иваном Вельяминовым. Они друг дружку ненавидят? Весьма на руку.

Мессир Нико Матеи стал спешно прикидывать, кого из сурожских купцов можно привлечь на свою сторону. Сидора Олферьева? Козьму Коврю? Ивана Шиха? Дмитрия Черного? Братьев Саларевых? Константина Купова? Старого лиса Михаила Палева?

Каждое имя много раз обдумывалось, ошибиться нельзя, можно поплатиться головой, а значит, и спешить не годится. Он не собирался покупать ярлык для тверского князя за свои деньги и надеялся собрать нужную сумму со всех. С каждым сначала обсуждал, какие выгоды теряют, перекупая пушнину у русских купцов, а не прямо у самих добытчиков. Все соглашались, кивали головами, но стоило заговорить о вложении средств, как принимались жаловаться на дороговизну, плохое ведение дел, на отсутствие свободных денег. И тогда хитрый Нико предложил деньги взять у генуэзских банкиров, а самим купцам написать долговые.

Давно замечено, что с будущими долгами человек мирится легче, чем с расставанием с живыми деньгами, уплывающими из рук. Даже разумные купцы, и те повелись на такое предложение. Обещания нужной суммы Нико добился довольно быстро (она вдвое превышала ту, что действительно собирался заплатить за ярлык, но должен же он что-то иметь за хлопоты!). Но, даже пригласив к себе якобы на именины многих именитых купцов, Нико говорил очень и очень осторожно, только о пушном промысле и не упоминал ни о какой дани!

Теперь предстояло сделать еще одно дело. Просто покупать ярлык для Михаила Александровича бесполезно, одновременно нужно убирать московского Дмитрия. И сделать это должен все тот же Иван Вельяминов. За его спиной найдется еще много обиженных, а Москва, она такова, что стоит клич кинуть, мол, наших обижают, и начнутся погромы.

Но и самому Вельяминову надо что-то пообещать. Хотя с ним понятно, ему нужна власть над Москвой. Посадят наместником, и хватит.

И Некомат осторожно, исподволь внушал и внушал Ивану мысль о смертной обиде, нанесенной Дмитрием, о необходимости убрать вон этого самодовольного юнца. А купцам осторожно внушал мысль, что и без князя на Москве будет не хуже, сами себе хозяева. Новгород давным-давно выбирает посадника и неплохо живет. А князя с дружиной можно и пригласить, тоже как в Новгороде.

Честно говоря, эта мысль нравилась очень многим. Пример новгородской вольницы был очень заманчивым. Выборный посадник будет послушен, а купечество станет куда как сильнее. Тяжелая длань московского князя уже явно тяготила купцов. В Москве зрел заговор…

А сам князь Дмитрий Иванович, против которого он готовился, вдруг собрался… в Переяславль-Залесский! Евдокия на сносях, вот-вот родит, вот и пришло в голову князю, чтобы жена родила в его родовом владении на Клещином озере. Дмитрий упрям, если что решил, то с места не свернешь, а потому стали собираться в Переяславль.

Никита быстро пробирался проулками к знакомому двору. Столько раз по этой тропинке бегал, что мог бы и с закрытыми глазами пройти. Привыкшие к нему псы пропустили, хотя и следили злыми глазами за пришедшим. У Никиты мелькнула мысль, что с хозяином двора ссориться не след, ежели однажды освободит этих чудищ от цепей, то и хоронить будет нечего, порвут в клочья.

Но он не собирался ссориться, напротив, норовил подружиться поближе. На стук в дверь изнутри отозвался недовольный сонный голос:

— Кого черти несут в неурочный час?!

Чуть обидевшись на поминание нечистой и неурочный час (только-только солнце село), Никита буркнул:

— Свои… открывай!

— Свои… — проворчал старый слуга Некомата Овдей. Он терпеть не мог «ушлого», как говорил, Никиту. — Свои у нас купецкие али иноземные, а ты кто?

— Знаешь ведь, что от Ивана Васильевича прислан! — огрызнулся Никита, старательно вытирая ноги. Некомат страшно не любил грязи на подошвах и откровенно морщился, если видел, что кто-то топал по дому после луж.

Все у них не по-людски! У боярина тоже вон ковры, конечно, на них Никита грязным не полезет, сам соображает, что нельзя, но у купца по всему дому половики расстелены, хоть на руках ходи, чтоб не пачкать. Сам Некомат так разодет, что среди толпы вмиг узнаешь, на москвичей не похож. Идет, точно белая ворона, кто видит впервые — вслед оборачиваются. Но купец горд, даже глазом на глупых московитов не косит, себя уважает.

Есть за что, Никита точно знал, что в закромах этого дома битком набито злата и серебра. Потому и псы злы, и слуги тоже, чуть смеркнется, никого чужого в ворота не пустят, проси не проси. Никита не чужой, и старается все больше стать своим. Не то чтобы ему нравился сам Некомат или его одеяние, а просто чувствовал, что за купцом такая силища, что с ней вынуждены считаться все. А силища эта — деньги.

Не одни Некоматовы, это Никита тоже понял, еще много чьи. О них и говорил глупому Семке, но твердил иносказательно, нельзя же открыто сказать, что речи ведутся супротив князя Дмитрия Ивановича, чтоб сменить того. Никита невольно слышал такое не раз, доверял ему Иван Васильевич, потому и посылал с тайными вестями к купцу. Писать боязно, вот и передавали иногда на словах. Конечно, все больше они говорили меж собой с глазу на глаз, но и обрывков хватало, чтобы понять: недолго великому князю Дмитрию Ивановичу на своем месте сидеть!

Недолго, потому как купецкое слово супротив него, не дает молодой князь чего требуют купцы, и Иван Васильевич тоже супротив. Чего проще — Дмитрия Ивановича вон, великое княжение Михаилу Александровичу Тверскому, тот сговорчивей, а на Москву Вельяминова посадить, чтоб правил всласть! На это деньги нужны, но Некомат обещал немало.

Однажды Никитка все же поинтересовался у хозяина: а чего же князь купцам не дает? Тот поморщился, точно от зубной боли:

— Пушной промысел под себя взять хотят…

— Ишь ты! Руки-то загребущие!..

— Замолчь! Не твоего ума дело!

Больше не спрашивал, нутром стал понимать, что не добро купцы иноземные затеяли, Москва на том пушном промысле огромные доходы имеет, ежели под себя заберут, то и совсем хозяевами станут. И так уж вторые после ордынцев!

— Чего пришел? — сердито покосился на вошедшего Некомат. Никите хотелось огрызнуться в ответ, мол, не своей волей сюда явился, но смолчал. Пересказал, что велел Иван Васильевич про княжеский съезд в Переяславле, и стоял, ожидая ответа.

Купец молча пожевал губами, зло дернул щекой и кивнул:

— Про Переяславль, скажешь, я и без боярина давно все знаю. А к нему завтра буду к вечеру. И не один…

Господь расстарался, когда помещал Клещино озеро столь красиво меж берегов. На Руси много красивых рек и озер, но чтоб так… Недаром Переяславль-Залесский любил князь Александр Невский! Не только за то, что родные места, еще за красоту редкую. Город потому и назван Залесским, что вид на него и озеро открывается вдруг после густых лесов.

Ордынцы леса немало извели, когда жгли все вокруг, в сушь великую тоже горел, и сами переяславцы порубили на дома и дрова. Но все равно и леса густые, и озеро красоты редкостной. Снетки в нем водятся замечательные, да и сельдь тоже не хуже заморской.

Князь Дмитрий Иванович в Переяславле частый гость, как во Владимир едет, так и навещает свою родовину, доставшуюся от прадедов. И стену городскую его велением ставили. За одно лето управились, хороша стоит.

А теперь вообще большая радость: привез князь свою женку-любушку рожать дите в город на Клещином озере! А с ними (вот счастье привалило!) приехал митрополит Алексий и, главное, преподобный Сергий, что из Радонежа!

В ноябре Клещино озеро не в самой красивой поре, листья уже облетели, птицы косяками потянулись вон, но княгине не до того. Она родила сына, крестили Георгием, и кто крестил, сам преподобный Сергий! Радость всем: великому князю Дмитрию Ивановичу, одного сына Господь прибрал, зато другого дал! Княгине радость — здоровенький мальчонка родился, вон как сразу в материнскую грудь вцепился! И горожанам радость — и от князей, и от митрополита с игуменом. В храмах что ни день, то службы, на которые валом валит народ.

Но князь Дмитрий Иванович на большее замахнулся, и стали вдруг съезжаться в Переяславль другие великие и удельные князья! Дмитрий Константинович приехал (понятно, дед новорожденному все же!), сыновья его Василий и Семен, множество удельных князей…

Когда Переяславль заполнился множеством людей, а в княжеских палатах стало не повернуться от гостей, Евдокия вдруг спросила у мужа:

— Митя, а ведь ты не ради Юры всех сюда позвал?

Тот кивнул:

— Не только. Посмотри, кто приехал. Это все, кто за меня пойдет, если станет нужно. А не приехали Михаил Тверской да Олег Рязанский. Вот на них я рассчитывать не могу.

Дмитрий не стал пересказывать жене беседы, что вели меж собой князья. Конечно, не столько о родившемся сыне говорили, а больше о том, как себя с Ордой держать да с Мамаем. Князь не зря спрашивал, Мамай и сарайские ханы не одно и то же. И каждый себе выход требует. Предстояло решить, кому платить, а кому нет. Да так, чтобы это всем вместе делать.

Без лишних глаз и ушей князья долго обсуждали, у кого прав на ордынский престол больше. По всему выходило, что у Мамая никаких, а потому пока в самой Орде порядка не будет, то и ярлыка не признавать, и дань не везти. А Мамаю, если требовать станет, противостоять всем вместе. Князья признавали главенство Москвы и смотрели на молодого московского князя, как раньше смотрели на его деда Ивана Калиту.

Все в Переяславле сложилось хорошо. И сын крепкий родился, и крестили его митрополит Алексий с троицким игуменом Сергием (чего уж лучше!), и с удельными князьями договорились дружбу крепить и вместе стоять…

И рядом с великим князем прибавление. Сложив крестное целование, от Ольгерда перешел к Москве Дмитрий Михайлович Боброк Волынский. Радости Евдокии не было предела, ей очень глянулась спокойная, опытная в житейских делах сестра Дмитрия Анна. Радовался и сам Дмитрий, Боброк везде слыл отличным воеводой, а его сильная конница пришлась весьма кстати. Дмитрию Михайловичу было позволено, даже став боярином, именоваться князем Волынским. Никто не противился, все же княжий зять…

А еще в Москву перебежал кровный враг Мамая ордынский царевич Черкиз. Он приехал со всей семьей, привел большую конную рать и огромные табуны лошадей и овец. Сначала москвичей даже испугало присутствие стольких ордынцев на своих улицах, но Черкиз крестился, причем сделал это с ним сам митрополит, назвав Иваном. Крестились и все пришедшие с ним. Сын Ивана Черкиза будет одним из героев Куликовской битвы, он не пожалеет жизни за новое отечество.

Переехал и дальний потомок рода византийских императоров Комнинов богатейший сурожский купец Стефан, тоже со всем семейством…

Видно, Москва становилась привлекательной для многих людей. Молодой князь радовался.

Из Переяславля вернулись уже по снегу. Сани бежали резво, пока еще не настолько подморозило, чтобы до самого носа кутаться в меха, но сугробы уже намело, все вокруг укрыло снежным покрывалом. Деревья вдоль дороги стояли под пушистыми шапками, норовя стряхнуть каждую от любого прикосновения. Но ветра не было, и душа радовалась красоте окружающего мира, раздолью Русской земли, покою, который на ней… Так бы всегда…

Но после приезда в Москву к Дмитрию сразу пришел Федор Свибла, что оставался за князя, пока того не было дома. Чуть помялся, потом вздохнул, точно мальчишкой сознавался в совершенном проступке:

— Дмитрий Иванович, на Москве разговоры недобрые ходят.

— О чем? — Глаза князя впились в лицо боярина.

— Есть недовольные, что Ивана Вельяминова тысяцким не поставил…

— Про Ивана и речи вести не стану! Решено уже: тысяцкому не бывать! А кто недоволен, того вон!

— Купцы, особо сурожские, чего-то шебаршатся.

— Эти-то чем недовольны? Сколько послаблений ни давай, все новых требуют. Ладно, покличь-ка мне Ивана Шиха, только так, чтоб никто об этом не знал. Сделаешь?

— Тогда лучше его не сюда, в палаты, а ко мне.

— Добро.

Нестроение в Москве Дмитрию совсем не нравилось. Ладно бы из-за Вельяминова бузили, это можно понять, многих осиротил своим решением отменить тысяцкого, многие при нем кормились. Но от купцов любой пакости ждать можно…

К Нико Матеи пришел один из тех людей, которых дворовые псы пропускали даже не ворча. Привыкли, видно. Щуплый, чуть скрюченный, словно пытающийся спрятаться, стать незаметным человечек бесшумно скользнул в дверь комнаты, где за счетами сидел сам хозяин дома, и так же бесшумно приблизился к столу. Нико вздрогнул, вдруг обнаружив рядом с собой пришедшего.

— Если мессир позволит, я кое-что скажу…

— Говори.

— Сегодня я видел Ивана Шиха выходящим из дома боярина Федора Свиблы… — голос осведомителя тихий, вкрадчивый, он словно вползает в уши, как и сам человек в дверь.

— Ну и что же? Что за невидаль — купец был у боярина! Я тоже много у кого бываю.

— Иван Ших не ведет дел с боярином Свиблой, — снова почти прошептал человечек.

— Ну вдруг завел? — все еще не понимал беспокойства неприятного гостя Нико.

— А немного позже с того же двора выехали сани великого князя…

— Что?! — теперь купец уже просто подскочил. — Князь встречался с Шихом у боярина?!

Человечек развел руками:

— Я не знаю, просто увидел сначала одного, потом другого… Купец был только со своим слугой, а князь с двумя охранниками.

Сколько угодно можно разорять русского мужика, но как бы он ни голодал, а последнюю горсть муки, последний глоток молока прибережет для Масленой недели! Сколько ни бились священники, сколько ни ругались из-за языческого праздника, а Масленицу Русь праздновала с настоящим размахом и бросать эту привычку не собиралась.

Куда и девались нищета, заботы, мысли о том, как дотянуть до нового урожая? Если не было у человека из чего испечь румяный блин, шел он к соседу, к купцу, брал взаймы под любые обещания, но радовался на сырной неделе вовсю! Может, в том и дело, чтобы хоть на седмицу забыть о своих бедах? Чтобы отошли прочь нелегкие заботы, истосковавшаяся душа развернулась вольным праздником вовсю, разошлась удалью молодецкой!

Это потом будет пост и необходимость отдавать взятое в долг, а пока гуляй, русский человек, тешь свою душеньку! Вот и гуляли, приводя в изумление всех иноземцев. Да что на них смотреть, когда Масленая на дворе! Зиму злую проводить, да весну-красну весельем встретить — так дедами завещано!

Катались на санях, ходили друг к дружке в гости и ели, ели, ели круглые, румяные, золотые блины! Блин, он точно солнышко, коли ладно испечен, так и на просвет посмотреть можно, и кажется, что улыбается человеку. А уж что на блин положить, это смотря по достатку. У князей, бояр, купцов да люда, что побогаче, и начинка эта богатая — и икорка, и рыбка разная, семушка, белорыбица, мед янтарный… У кого и на сам блин не хватило, взаймы испек, тот маслицем смажет, а все равно доволен.

Дмитрий Иванович радостно смеялся, обмакивая очередной блин в густой тягучий мед. Верно говорят, ничто не заставит мед течь скорее. Янтарная капля упала-таки на рукав, снова рассмеялся почти без причины, просто хорошо от Масленой, оттого, что жена любимая снова сына родила, что ладится все, что молод и силен… Много от чего хорошо.

Слизнул капельку, отправил в рот блин, щеки раздались в стороны, пыхтит, точно медведь перед бочкой меда, Евдокия и старшие Соня и Вася смехом заливаются. Дмитрий Иванович, чтобы еще смешнее стало, нарочно надув щеки, перекатывает из стороны в сторону откушенный кусок, словно справиться с ним не может. Вот оно счастье.

Вдруг к князю подошел ближний холоп Степан, что-то тихо сказал на ухо. С лица Дмитрия медленно сползла улыбка. Евдокия ахнула:

— Что?!

С трудом проглотив кусок, Дмитрий отложил недоеденный блин в сторону и зло прохрипел:

— Иван Вельяминов утек самовольно. Вместе с купцом сурожским, с которым якшался последнее время, бежали.

— Некоматкой? — зачем-то уточнила Евдокия. Она уже не раз слышала от мужа, что обиженный Вельяминов другом сурожским купчишкам стал. Точно в городе никого более путного нет. А теперь вон и вовсе бежал?

— С ним.

— А может, просто куда в гости на сырную неделю уехали? — робко предположила княгиня. Очень не хотелось верить в предательство родственника. Сразу мелькнула мысль про Машу и Миколу Вельяминовых. Если сказали правду, то и брату изменника не поздоровится.

— Нет, — Дмитрий встал из-за стола. Нахмурившись, остановился у окна. Снаружи доносились крики и визг катающихся со снежных гор москвичей. — Они в Тверь поехали. Вряд ли Михаил Александрович их приглашал на Масленую. — Кулак князя вдруг сжался. — Мог бы догадаться, что неспроста Михаил Тверской вместе со всеми в Переяславль не приехал!

— Митя, ну и пусть Вельяминов тверскому князю служит. Остальные-то тебе.

— Если просто бежали и гадить не станут, то пусть. Но Иван много знает, а у Некоматки-бреха денег, что вшей у бродяги…

Было от чего злиться князю Дмитрию Ивановичу. На общий сбор в Переяславль Михаил Александрович Тверской, осенью на крестины Юрия не приехал. Точно заранее себя от остальных отделял. Да что от остальных, от Москвы он отделялся! А это грозило новой войной с Тверью.

Поплачется вон Мамайке, что Дмитрий своих людей родовитых да купцов иноземных обижает, тот и отдаст ярлык в Тверь. А снова ехать в Орду и нельзя и не на что. Он хорошо понимал, что еще раз обольстить Мамая и его хатуней, как в прошлый раз, не сможет, не получится. И тот же Некомат-брех денег, если нужно, столько даст на подарки ордынцам, что Москве не перебить. Разве что саму Москву продать этим же купцам? — невесело усмехнулся сам с собой князь.

Когда высказал это митрополиту, тот согласно покивал головой. Совсем стар стал Алексий, тяжко ему не только двигаться, но и думать уже. И то, девятый десяток уже землю топчет, на покой бы, а на Москве снова нестроение. Большой беды в бегстве боярина и купца Алексий не увидел, никому отъезжать не заказано, таков древний обычай, и менять его нельзя.

— Да если бы открыто крестное целование сложил, я б его отпустил с миром. А то как тать в ночи бежал!

— Не суетись раньше времени, — вздохнул митрополит и тяжко закашлялся. Глядя на немощного уже старика, Дмитрий вдруг отчетливо понял, что тот не помощник!

Митрополит с трудом перенес поездку в Переяславль, а ведь Дмитрий очень надеялся сделать ему приятное. Владимир Андреевич уговорил приехать туда вместе с собой Сергия. Преподобный занят строительством нового монастыря в Серпухове. Пока сам Владимир ставил новые стены на Красном холме, Сергий следил за закладкой Вознесенской обители. Вспомнив об этом, Дмитрий улыбнулся: брату так хотелось и у себя в новом граде иметь надежную монастырскую опору, видно, мало показалось основанной Алексием Владычной обители, что он обхаживал Сергия, точно парень девку перед сватовством.

Заметив улыбку князя, митрополит подивился:

— Чему?

— Вспомнил Владимира с его серпуховскими заботами…

Да, Владимир Андреевич теперь его единственный помощник, надеялся на тестя, но Дмитрий Константинович Нижегородский как пристяжная в тройке, везти везет, но все в свою сторону смотрит. И зять не мог быть уверен, что если вожжи ослабить, то не свернет нижегородский князь куда не надо.

Хотел ехать в Серпухов, но Владимир вдруг появился сам. Возмужавший, загорелый, красивый… Ему женитьба пошла на пользу. Одно плохо — деток пока нет. Это у Дмитрия с Евдокией как горох сыплются.

Вести о бегстве Ивана Вельяминова не порадовался, покачал головой:

— Плохо то. Не потому, что сбежал, много их бегает, а потому что вместе с купцом сурожским.

Дмитрия больше задевало, что тайно, но брат настаивал на своем:

— Сговор тут, Митрий, и непонятно, как повернется супротив тебя.

— Да как? Ярлык у Мамайки перекупят! Что тогда? Снова все начинать? Кланяться проклятому, выю гнуть, на коленях ползать да подарками отдаривать? И поползал бы, и погнул, если б понимал, что это навсегда! А то в Орде понравилось, станут каждый год от одного к другому перебрасывать.

Владимир Андреевич хоть и молод, но весьма разумен. Он долго молчал, а потом вздохнул:

— Я, Митя, так мыслю. Не с Ордой тут разбираться надо, а со своими русскими князьями.

— Но ярлык-то Орда дает!

— Ты помнишь, как Андрей Константинович от ярлыка в пользу твоего тестя Дмитрия Константиновича отказался? А после Дмитрий Константинович в твою. Вот надо как, чтобы и все остальные отказались в твою пользу.

— Да кто ж откажется?

— А кто и может надеяться? Дмитрий Константинович Нижегородский учен, не станет снова голову подставлять. Олегу Рязанскому не до ярлыка. Остальные с тобой. Остается Михаил Александрович Тверской.

— Да уж, этого хлебом не корми, дай себя Великим князем назвать!

— Мыслю, ему и станет Некомат-брех ярлык покупать.

— И купит ведь, купит! — Дмитрий вскочил, не в силах сдерживаться. Владимир, напротив, сидел как сидел, спокойно глядя на брата.

— Купит обязательно. За твоим Некоматом многие купцы стоят, а ты им не даешь вольного пути к меховому торгу.

— Кто им торговать не дает?! Они же не торга просят, а самим пушнину всю скупать и ее торговлей ведать! А нам что останется? Нашу же рухлядь чужие вдруг будут вывозить!

— И перебить ты купецкие деньги не сможешь…

Князь не выдержал спокойного тона брата, разошелся окончательно:

— Да ты так говоришь, точно сам готов все проклятым генуэзцам отдать! Что мне делать-то?! У своих купцов денег просить — они тоже такое загнут, что сам себе потом не волен станешь, будешь по их подсказке всякое слово говорить! — Он сел на лавку, упершись ладонями в колени, хмуро уставился на образа. — Только волю чувствовать начал, как снова в поддых!

— Значит, надо и Михаила Александрыча заставить бросить мысль о великом княжении.

— Как?! Ныне крестоцелование вроде пустого словоблудия. Клятву дал, клятву снял и снова свободен.

— Не клятвой брать надо, а силой.

— Какой силой?! А ну как снова Ольгерда позовет? Опять разор на московские земли?

— Ты, Митя, не кипятись, а то вон весь красный, как рак вареный. Давай головой холодной думать.

Князь смотрел на младшего брата (давно уж забыл, что Владимир двоюродный, был родней родного, всегда вместе) вытаращив глаза. Молод, а как спокоен и разумен! Вот бы ему самому так. Не умеет ведь, загорается, что солома на ветру, кричит, ругается… Сколько митрополит твердил, что негоже князю прежде злиться, а потом думать, но как себя сдержишь, ежели нутро такое?

Сел, попытался успокоиться. Владимир чуть подождал, потом усмехнулся (Дмитрию все чаще начинало казаться, что старший не он, а брат):

— Ольгерд стар уже, ему ни во что ввязываться не хочется, и Орден там по своим границам давит, не рискнет снова на Москву идти. А больше помогать Михаилу Тверскому некому. Особо если до осени подождать. Мамайка в осень не пойдет, ему опасно…

— А со мной кто пойдет?

— Митя, ты по Москве спрашивал, довольны ли бегством боярина?

— Не спрашивал, он же только что бежал.

— А поспрошай, поймешь, сколько за тебя стоит. И все, кто в Переяславле были, тоже. Но пока ничего не предпринимай, подождать надо. Остынь и не ругайся зря, чтобы не выглядеть смешно. Велика беда — боярин с купечишкой бежали! Их наделы и достаток под себя возьми, никто поперек слова не скажет. Только чуть погоди, чтобы Москва успела прочувствовать предательство. А для того по Москве слух разошли, что нарушил крестоцелование Иван Васильевич.

И снова дивился рассудительности брата Дмитрий. Неожиданно для себя усмехнулся:

— А ты не хочешь ли стать великим князем?

Голос Владимира был глух:

— Я не Вельяминов и крестоцелования не нарушу, князь Дмитрий Иванович!

— Володя, да ты не серчай на меня, сам ведаешь, я глупости говорить в запале горазд! А сказал не зря, ты во сто крат меня разумней, тебе бы быть на моем месте!

Брат поморщился:

— То, что обижать горазд, я знаю, да только за речами своими следи впредь. Я тебе никогда повода не давал плохо думать. Вернее меня и Евдокии у тебя никого нет, помни про то!

— Прости! — виновато склонил голову князь.

— Ладно, чего уж там…

— Володя, тут еще одно дело. Не просто так Иван с Некоматкой якшался. Они недовольных по Москве собирали, супротив меня настраивали.

— Это кто тебе сказал?

— Да вызнал я у одного купца, его тоже подбивали.

— Но не подбили же?

— Если мне по-добру рассказал, значит, не подбили.

— Митя, в Москве хоть и ворчат из-за тысяцкого, но супротив тебя не пойдут. А с Михаилом Александровичем пока надо подождать. Если он шаг сделает, тогда ответим. У меня есть надежные люди в Твери, сообщат, если что.

Немного погодя Дмитрий удивлялся, как умеет поддержать его Владимир! Был на душе у князя просто мрак, хотелось все бросить и удалиться вместе с Евдокией и детками куда-нибудь в Переяславль, забыть о Москве, Кремле, великом княжении. Да сколько же можно?! Пятнадцатый год уже князем, и минуточки спокойной не выдалось, годочка себе в радость не прожили с женой! Не слева, так справа, не спереди, так сзади беда за бедой, волна за волной. Будет ли на Руси покойно?

А вот приехал Владимир, поговорил, вроде все ясно стало. Даже надежда зародилась, что не рискнет Михаил Александрович новую свару заводить за ярлык, должен же понимать, что остальные князья если и не за Москву, как Олег Рязанский, то не супротив нее! Может, тем и успокоится?

Владимир приехал с женой своей княгиней Еленой Ольгердовной. Та сразу отправилась к Евдокии с детками. Дуне даже за пялами сидеть некогда, дети один за другим, то у кого зубки режутся, то животик болит, то грудью кормит. Конечно, помощниц вокруг много, но ведь все равно мать главная. Одного приголубишь, другие на руки лезут. Старшая Соня шести лет, а тоже к матери жмется да еще и ревнует к маленьким.

Елена смотрела завистливо, своих-то нет пока. Но зависть была белая, княгиня, как и муж Владимир, относилась к великокняжьей семье по-доброму. Принялась тетешкать маленького Васю, катать его на коленках, вроде как на лошадке. Тот заливался счастливым смехом.

Эту картину и застали пришедшие на женскую половину братья. Вася, чувствуя себя уже взрослым, подтянулся, степенно приветствовал князей. Владимир обернулся к Дмитрию:

— Завтра проводы Масленицы, давай Василия возьмем с собой на гулянье?

Глянув на заблестевшие восторгом глазенки сына, князь с удовольствием кивнул:

— Возьмем.

Радости маленького княжича не было предела. Посмотреть на гулянье отправились всей семьей, но с большой горы-то вместе с дядей катался только он! Владимир вел себя как мальчишка, он кидался снежками, съезжал с высоченной горы, не боясь свернуть шею, вывалял Васю в снегу, потом лепил вместе с московскими мальчишками большущую снежную бабу, а потом жег чучело! Сам князь так не мог, несолидно все же, но хохотал вместе со всеми, ел блины, радовался солнышку и жизни.

Когда Евдокия осторожно попросила пригласить и Машу тоже, Дмитрий раскрыл на нее глаза:

— А чего ты спрашиваешь? Микола с Машей завсегда первые гости у нас! Они да вон Владимир со своей Еленой, кто еще ближе?

— Но ведь у Миколы брат?

— Микола за Ивана не в ответе, так и скажи! Я одного с другим не путаю.

И поцеловал засветившиеся радостью глаза жены. Потому на гулянье Маша с девочками стояла вместе с Евдокией и Еленой. Микола чуть помялся, потом бочком подошел к Дмитрию:

— Дмитрий Иванович, ты не подумай, Вельяминовы ни сном ни духом про Ивана не ведали. Мы своей клятвы крепко держимся.

Дмитрий широко улыбнулся давнему другу:

— Микола, а давно ли я стал для тебя Дмитрием Ивановичем? Может, и князем величать начнешь? А не лучше ли по-прежнему Митей? Про Ивана я уж Евдокии сказал: вас меж собой не путаю!

— Спасибо на добром слове!

Уже через несколько дней Дмитрий убедился в разумности братовых слов. По Москве поползло злое слово «измена»! Первыми от своего родича открестились сами Вельяминовы. Тимофей Васильевич пришел, потоптался смущенно, потом объявил общее решение боярского семейства: Ивана своим не считать, а как с его добром поступить, то княжья воля. Дмитрий чиниться не стал, забрал себе все: и Иваново, и Некоматки тоже.

Конечно, купец самое ценное загодя вывез, но и осталось немало. Цепных псов, что исходили злой слюной на любого, пришлось убить, чтоб никого не покалечили.

Семка, услышав о бегстве боярина Вельяминова, бросился искать Никиту. На дворе ему сказали, что Никита исчез вместе с Иваном Васильевичем. Парень вздохнул: ох, не доведет Никиту до добра эта дружба с денежным мешком!..

А еще он встретил ревущую ревмя дочку московского купца Антипа Широкого, что частенько тоже бывал на дворе у Ивана Вельяминова. Последний раз когда виделись, Никитка не одним Некоматом хвастался, но и этой Настей, мол, окрутил купецкую дочь, влюбилась, как кошка. На все готова. Семка тогда головой покачал:

— Да на что она тебе? Отец ни за что не выдаст за простого.

Никита довольно крутил пока не существующий ус, фыркал важно:

— А куды денется, ежели мы дите сообразим? Небось лучше за меня выдать, чем позор обнародовать?

— Недобро ты поступаешь, Никита. К чему девку позорить?

Приятель в сердцах осадил:

— Опять ты за свое! Будешь сидеть со своей честностью в дружинниках всю жизнь! А за меня мой боярин слово молвить перед купцом обещался… Кто ж перед Вельяминовым устоит?

При виде Настасьи живо вспомнился этот разговор. Сразу резануло: а вдруг уже успели согрешить?! Куда ж теперь-то деве?

Та метнулась от Семки, точно от заразного.

— Да не трусь, я был приятелем Никиты!

Девушка подняла красивые, чуть с поволокой глаза, с надеждой спросила:

— Где он, не ведаешь? Хоть бы весточку оставил, я бы пешей за ним ушла…

— Не знаю, он и мне ничего не сказал, как всем. — Что-то в бледности Настасьи насторожило Семку, решился-таки спросить: — Да ты не… того?

Девушка залилась слезами:

— Тятя из дому гонит, говорит, чтоб без непутевого не возвращалась! А куда ж мне теперь, если он ушел?..

На миг Семка замер. Что он мог? Объявить дите своим? Но тогда неприятностей не миновать от всех, да и не хотелось ему брать на себя чужой грех, и Настасья хотя и красива, да не по нему. Вдруг он схватил девушку за руку и решительно потащил за собой.

— Куда?! — уперлась та.

— Пойдем, я тебя к хорошим людям отведу, не обидят.

Он привел купеческую дочь на двор к Миколе Васильевичу, а вот как сказать о ней, и не знал. Пока вел, казалось все просто, а потом задумался. Хорошо, что почти сразу попались на глаза Марии Дмитриевне.

— Ты чего девку мучаешь?!

Настя и впрямь упиралась, не желая идти на чужой двор. Семен, не выпуская ее запястья из своих пальцев, подтащил к хозяйке:

— Да беда у нее, отец из дома выгнал!

— За что?!

Семен заерзал:

— Она слюбилась с… с моим приятелем Никитой, а теперь домой никак.

— А чего ты с ней возишься, а не Никита?

Глаза боярыни смотрели строго, она шалав ой как не любила. А сама девушка стояла, низко опустив голову и заливаясь слезами.

— Никита с Иваном Васильевичем утек, а ее вон брюхатой оставил…

Сказал вроде тихо, но дурное разносится мигом, сразу несколько любопытных голов повернулись в их сторону. Мария Дмитриевна и вовсе нахмурилась, махнула рукой:

— А ну пойдем! Не на дворе же речи вести!

Семен выпустил руку Насти, кивнув:

— Иди с боярыней.

Так на дворе у Миколы Васильевича и Марии Дмитриевны появилась новая жительница. Купец принять беспутную дочь домой не захотел, твердо ответил, что, когда нагуливала, его не спрашивала, так пусть теперь сама и расхлебывает. Микола Вельяминов строго напомнил Семке:

— Вишь, твердил же тебе, что ничего путного в этом приятеле нет!

И вдруг еще одна новость! От нужных людей из Твери примчался человек с вестью, что беглые Иван Васильич Вельяминов и купец Некомат-брех спешно отбыли к Мамаю! Дмитрий порадовался, что брат не успел уехать к себе в Серпухов.

Владимир, услышав новость, нахмурился, потом тряхнул головой:

— Давай, Митя, собирать князей!

Снова собрались князья в Переяславле, на сей раз не было ни митрополита Алексия, ни Сергия, ни жен с детьми. Зато была всеобщая поддержка московскому князю. И твердое решение: если Сурожанин купит ярлык для Михаила Александровича, то не подчиниться и самого Тверского князя крепко наказать, что супротив своего же крестоцелования идет!

Дмитрий Иванович смотрел на решительные лица и думал о том, сколь сильны князья, если вместе.

Но оказалось, что это не все неприятности. Мрачней других выглядел нижегородский князь Дмитрий Константинович. Оказалось, его сын Василий Кирдяпа вместе с попом Дионисием натворили таких дел! Как теперь расхлебать — неизвестно.

Еще в прошлом году в Нижний Новгород вдруг приехал с сотней воинов ордынский посол Сарай-ака. Ладно бы просто дань собрать или за подарками, так ордынцы вдруг начали насильничать в городе. Открытый грабеж и даже разбой вызвали у нижегородцев возмущение. Верно, времена уже не те, чтобы спуск давать даже послам.

Масла в огонь подлил Дионисий, недаром его еще хан Узбек звал «сумасшедшим попом Денисом». Новгородцы принялись ловить басурманов и бить их без разбора. Сарай-аке с немногими удалось укрыться во дворе самого князя Дмитрия Константиновича. Что делать с провинившимся послом и его воинами, нижегородский князь не знал, а потому во время предыдущей встречи молчал.

Помня о том, что за послом стоит сам Мамай, Дмитрий Константинович скрепя зубы все же обращался с Сарай-акой как с гостем, даже луки со стрелами не отобрал. Выходить за пределы двора тот не торопился и сам, опасаясь мести ограбленных горожан. Но пока отец встречался с остальными князьями в Переяславле, Василий Кирдяпа разрешил этот вопрос очень просто. Он распорядился развести Сарайку с его подручными по разным местам, еще и разоружив.

О последующем Дмитрий Константинович рассказывал с легким ужасом. Посол, почуяв беду и не веря Василию ни в чем, собрал своих и бросился на прорыв вон из города. Не успев вырваться, они на одной из улиц столкнулись с толпой, ведомой Дионисием. Короткая стычка привела к тому, что ордынцев перебили всех. Правда, сам Сарайка успел даже выстрелить в Дионисия. Но стрела прошла насквозь широкую рясу попа, не задев его тощее тело.

Дмитрий Константинович хорошо понимал, что последует за таким убийством. Гибели своих послов ордынцы и прежде не прощали, а уж после их долгого сидения взаперти тем паче. Нижегородский князь, который хотел просить зятя, чтобы забрал Сарайку к себе и проводил уже из Москвы с честью, теперь только руками разводил.

Многие князья смотрели на Дмитрия Константиновича с сочувствием, набег с разорением теперь ждать со дня на день. Сожжет Мамай Нижний Новгород, как пить дать сожжет! Поеживались и те князья, чьи уделы поблизости, как бы тоже не пострадать из-за чужой глупости.

Дмитрий Иванович задумался. Конечно, Мамай не пропустит такое преступление, но и отдавать нижегородского князя на растерзание, хотя тот и виноват, не годится. Он наклонился к Владимиру Андреевичу, о чем-то тихо переговариваясь. Видно, тот поддержал старшего брата, потому как Дмитрий кивнул и обратился уже ко всем.

— Конечно, князья нижегородские виновны, послов трогать нельзя, что бы ни натворили. Но что сделано, того не воротишь. Что толку Дмитрию Константиновичу упреки говорить? Надо думать, как избежать Мамайкиного похода.

Благодарно глянул на зятя Дмитрий Константинович, зашумели остальные князья. Как тут избежишь?

— Мыслю, можно. У Мамая ныне сил не столько, чтобы со всей Русью воевать. Только на один Нижний и хватит. А если вместе соберемся, то не рискнет напасть.

Нельзя сказать, чтобы князья зашумели согласно, раздались даже смущенные голоса:

— А ну как рискнет?

— Ежели встанем у Нижнего, то непременно пойдет!

Дмитрий пристально смотрел на сидевших. Все они старше, многие в отцы годятся, по много лет сидят на своих уделах, не в одной битве побывали… И князья, и бояре, и воеводы крепко призадумались, как бы, заступаясь за Дмитрия Константиновича, самим не пострадать. Уловив это в нестройном гомоне собеседников, Дмитрий переспросил:

— Так как мыслите?

За всех ответил тот же Дмитрий Константинович, хорошо понимал, что натворил его собственный сын, а потому чувствовал себя виноватым.

— Как бы и впрямь из-за таких сборов у Нижнего Новгорода вся Русь не пострадала. Это вроде как самим войну Мамайке объявить…

Великий князь усмехнулся:

— Так что ж, Дмитрий Константинович, и помощь тебе не нужна?

И снова зашумели князья и бояре, но Дмитрий вдруг поднял руку, призывая к тишине. Его глаза неотрывно смотрели на тестя.

— И войска соберем, и ежели понадобится, то выступим! Хватит людей русских в обиду ордынцам давать! — Его глаза вдруг хитро блеснули, он почему-то переглянулся с Владимиром Андреевичем и добавил: — А чтобы не выглядело как нарочный сбор супротив Мамая, войска встанут подле Москвы. Если ордынец все же решится, успеем подскочить. А может и не рискнет. Ежели узнает, что мы все вместе встали, может и не пойти.

Мгновение стояла полная тишина, потом загалдели все разом. Уловив в гудении голосов согласие со своими словами, великий князь чуть помолчал, дав выговориться меж собой, потом поинтересовался:

— Согласны?

И умудренные опытом люди, много лет правившие уделами и водившие в бой сотни воинов, засмеялись:

— Да, Дмитрий Иванович!

Облегченно смеялся и Дмитрий Константинович Нижегородский. Точно камень с души свалился, вроде и не один он теперь супротив Мамая! Великий князь повернулся к тестю:

— Ну, а ты, Дмитрий Константинович, что скажешь?

Тот встал, чуть смущенно потоптался на месте, остальные вмиг затихли, было интересно, что ответит, потом развел руками:

— Ну что тут скажешь, князь Дмитрий Иванович? Велик ты умом, хотя и не стар годами.

Долго еще обсуждали, где и как собираться, кто с каким числом воинов подойдет, где остальных ждать будет. Все сходилось на Москве.

Самым удивительным было чувство единения, которое вдруг испытали давно разрозненные меж собой князья и бояре. И настолько новым и чудесным оно оказалось, что расходились словно после праздничной литургии, просветленные и счастливые. Умудренные опытом мужи качали головами на этого едва ли не мальчишку.

Ай да князюшко!.. Эк сумел всех убедить да под себя поставить! И ведь прав, ох как прав! Может, и пришло время Орде отвечать?

Снова почувствовала себя Русь под сильной рукой Москвы, и от этого стало как-то спокойней, хотя в Москве совсем молодой князь.

Когда расходились, тесть великого князя нижегородский князь Дмитрий Константинович не торопился, хотелось поговорить с Дмитрием наедине. Задержался вроде, чтобы спросить про Евдокию и деток, но было понятно, что не это в первую очередь волнует тестя.

В длинной, почти до пят, синего бархата подбитой соболями шубе и высокой собольей шапке, несмотря на вполне теплую уже погоду, Дмитрий Константинович казался даже выше и крупнее, чем был на самом деле. Остановившийся рядом с ним на минутку Андрей Федорович Ростовский смотрелся так вовсе мелким. Но стоило подойти Дмитрию Ивановичу, как все величие нижегородского князя куда и девалось. На что крупен Дмитрий Константинович, но рядом с зятем и он словно стал мельче, уже не выглядел глыбой.

Спокойно дождался, пока зять распрощается со всеми и повернется к нему, чуть с досадой крякнул:

— Еще раз благодарствую, Дмитрий, что от позора спас.

Тот нахмурился:

— Доиграется Васька со своим неуемством до беды… Скажи, чтоб осторожней был.

Ни на первом, ни на втором сборе не было двух князей — Олега Рязанского и Михаила Александровича Тверского. Ну, с Олегом ясно, тот крайним к Орде сидит, ему первому все шишки достаются. У рязанского князя одна задача — ни с кем не поссориться, его дело сторона, потому рязанцы к себе не пускают и сами никуда не идут. А вот Михаил Александрович Тверской не просто в стороне, он супротив. Чего бы ему не приехать? Супротив Дмитрия Московского, а значит, теперь и против остальных.

Сам тверской князь в это время был снова в Литве. Отправив двух ловких, а главное, денежных своих сторонников к Мамаю, он поспешил с новостью к Ольгерду. Но литовец был хмур. Сказывались годы и беспокойство на границах с немчинами. Сестра Ульяния тоже прихварывала.

На обнадеживающие заверения о скором получении ярлыка для себя Михаил Александрович услышал вялое:

— Уже бывало…

Но не прошло и двух дней (уезжать так сразу было некрасиво), как Ольгерд позвал Михаила к себе и вдруг швырнул ему грамоту. Князь глянул, фыркнул, точно кот на горячее:

— Доносам веришь?!

— Что здесь донос? Бежал к тебе Иван Вельяминов?

— Ну бежал, так что ж? Всякий боярин может к другому князю перейти, и от тебя в Москву уходили…

Ждал, что Ольгерда разозлят такие слова. Но тот словно не заметил обидного намека, усмехнулся:

— И от меня уходили. Только уходили, а не бежали! Объявляли перед всеми о своем решении, я отпускал, потому как ты прав, они люди вольные. А к тебе как тати в ночи, не сняв крестоцелования, да еще и с купчишкой, на которого плюнуть слюны жалко!

— Мало Москва своих слов нарушала, забыл, как я в темнице сидел?!

— Ты не в темнице, а на боярском дворе. Нарушал и я, митрополит у меня действительно в темнице сидел. Но одно другому рознь! С огнем играешь! Грамоту-то до конца дочитай…

Михаил Александрович снова взял грамоту в руки. Писал зять Ольгерда Владимир Серпуховской. Сообщал, что Михаил Александрович неправедно принял бежавшего как тать Ивана Вельяминова и сурожского купца Некомата-бреха с надеждой, что те снова купят ярлык. В этом не было ничего нежданного. А вот дальше… Чем дальше читал тверской князь, тем темнее становилось его лицо, потому как Владимир Андреевич от имени всех русских князей сообщал Ольгерду, что никто поддерживать Тверь не станет, так решено, а коли Михаил Александрович снова войной пойдет, то получит отпор от всей Руси сразу! И просил его, Ольгерда, не вмешиваться.

Литовец не стал говорить, что второе письмо пришло княгине Ульянии от дочери Елены Ольгердовны. Та простым языком рассказывала матери, сколь едины супротив дяди Михаила русские князья, и просила передать отцу, что действительно не стоит ввязываться, это не то, что было пять лет назад. Княгиня поразилась мудрости своей дочери. Старый Ольгерд, прочитав это послание, усмехнулся:

— Ты братцу своему неугомонному подскажи! Будет ведь бит и проклят!

Но братец закусил удила. Когда беглецы появились у него в Твери, то много рассказывали о том, как недовольны в Москве Дмитрием, как легко его столкнуть с престола, стоит только поддеть плечом. А уж ярлык Некомат обещал купить непременно, было бы кому. Вскользь заметил, что предлагал и Дмитрию, но тот глуповат, вроде не понял даже. Потому Михаил ждал возвращения или хотя бы вестей от купца, ничего и никого не слушая. Казалось, нашел столь сильную поддержку, что уж теперь Митьке московскому не устоять! А когда все станет ясно, то и Ольгерд поддержит, не глупец же он!

Иван Вельяминов

Некомат вился ужом сначала дома в Москве, потом в Твери, а теперь вот по дороге к Мамаю. Ох как тошно было на душе у Ивана Васильевича! Они уехали из Твери столь спешно, что не узнали, как же в Москве отнеслись к исчезновению боярина. Хотя, чего уж думать, Дмитрий небось зубами поскрипел…

При мысли об одураченном князе настроение у Ивана Вельяминова чуть поднялось, но ненадолго. Вспомнил, что кроме Дмитрия там еще и его собственные родичи есть. По чести Вельяминовых бегство Ивана — удар сильный, но думать об их обидах не хотелось. Самому бы выжить.

В разговорах с купцами да с тверским князем все казалось легко и просто: Михаил Александрович получит великое княжение, он, Иван Вельяминов, всю власть над Москвой, а купцы, что так щедро ссужали деньгами, — пушные и медвяные закрома Руси. Ничего страшного в последнем Иван не видел, на Руси пушного зверя столько, что и купцам хватит, и самим останется.

А теперь вдруг стало страшно. И ехать страшно, и с купцом общие дела иметь тоже. Но обратного пути нет, теперь только вперед. На Москве им с Митькой не ужиться, князь сам выбрал свою долю. Не перечил бы Ивану Васильевичу, глядишь, и усидел бы на резном креслице в Мономаховой шапке. А на нет и суда нет. Не Вельяминова то вина, что не смог Димитрий миром с богатыми боярами Вельяминовыми жить! Не знал сверчок свой шесток, пусть попоет в другом месте. Иван даже милостиво решил, что посадит Дмитрия со всем его выводком в Переяславле, ежели этот город ему так нравится. Но сначала, конечно, попозорит всяко и красавицу Евдокию на коленях ползать заставит!

Такие решительные думы прибавляли уверенности в себе. Все казалось возможным и даже не таким уж трудным. Вон как Некомат уверен, между словами сумел Иван уловить, что не впервой сурожанин Мамая деньгами ссужает, и к власти темник не без их помощи пришел… Да… деньги великая сила!

Никита впервые уехал так далеко, хотя вовсе не понимал насколько. Даже долгий путь из Твери в Орду не воспринял именно как дорогу, все казалось — просто путешествуют. Осознал, только когда оказался в самой Мамаевой ставке. Там все было иным. Прежде всего вонючим. Как бы ни пахло в отцовском доме, где тоже неделями стояла скотина, а в самый мороз случалось забирать и овец, но такой вони он никогда не нюхал.

— Чем это так воняет? Точно навоз жгут?

Иван Вельяминов невесело рассмеялся:

— Верно, это кизяки горят.

Действительно, от костров поднимался удушливый смрад горевших сушеных кизяков. Пахло п о том множества лошадей, их навозом и чуть горьковатой степной пылью. Она поднималась от огромного количества людских ног и копыт, безостановочно топтавшихся по земле, и из-за отсутствия ветра висела в воздухе. В неподвижном мареве спряталось бело-желтое солнце.

Никита заворчал:

— Это здесь сдохнешь от вони…

Вельяминов зло сузил глаза:

— Ты, Никита, придержи язык. Здесь многие русский понимают, не довел бы до беды своими словами.

— А чего, у них всегда так? — все равно не выдержал Никита.

— Всегда! — отрезал Иван Васильевич. — И замолчь, тебе сказано! Чтоб я от тебя больше и вздоха не слышал! Здесь за косой взгляд можно башки лишиться, не то за лишнее слово. И себя под меч подведешь, и меня тоже!

У Никиты на языке вертелось спросить, почему раньше о такой страсти не предупредил, потом вспомнил, как сам же молил, чтобы с собой взял, потому как узнал, что отец опозоренной девки пригрозил ее саму в дом не пускать, а виновника позора лишить того самого, чем набедокурил. Поскреб пятерней затылок и придержал мысли невысказанными. У него вдруг появилось отчетливое чувство, что дружба с боярином до добра не доведет. Оглянулся на вельяминовского попа Герасима, который верно телепался за своим хозяином сначала в Тверь, а теперь вот за тридевять земель к басурманам. Герасим, кажется, как начал сразу за Тверью креститься, так и не переставал. Спрашивать его о чем-то было без толку.

Сзади подъехал Некомат. Иван с тревогой оглянулся на нежданного приятеля:

— Где Мамай-то, спросил?

— Да вон там, это его шатер…

Так началась странная и тяжелая жизнь в Орде. Вельяминов боялся всего — не то сказать, не так глянуть, не так поклониться. И от этого с каждым днем становился все злее, а на ком зло срывать, как не на Никите? Вот и хлебнул бедолага сполна боярского недовольства. Но и ругательски ругая Никиту, Вельяминов никогда не говорил худого о Мамае, а однажды осторожно предупредил, что здесь и шатры имеют уши.

Мутило Никиту от всего, но что мог поделать? Видел, что и самого Ивана Васильевича тоже мутит, потому прощал незаслуженную брань. Но доколе здесь сидеть будут — этот вопрос Никита все же время от времени задавал боярину и всякий раз едва не получал зуботычину. Похоже, Иван Васильевич и сам не знал когда.

Некомат впутал его в такую свару, что теперь совсем не знаешь, где жить безопасно. На Москву хода нет, после того как вместе с этим льстивым волчарой переметнулся Иван в Тверь, а потом уехал в Орду, на Москве кроме топора ката ждать нечего. И это ему — Вельяминову, сыну тысяцкого и самому бывшему тысяцким! Проклятый Митька забрал у него все — сначала Евдокию, которую Иван было приглядел для себя; потом брата Миколу, тот князю в рот глядит и готов за него жизнь отдать; потом твердое положение тысяцкого, к которому Иван с детства себя готовил и твердо знал, что это его должность, а потом и вовсе Москву отобрал!.. И вот сидит Иван Васильевич Вельяминов в поганой Орде, нет, даже не Орде, а у темника Мамая в ставке, который вовсе и не чингизид и ханом зваться не может, и трясется от страха перед каждым самодовольным ордынцем, понимая, что его жизни ныне грош цена.

В Орде страшно не потому, что боярин пуглив, а потому, что зависит от прихоти Мамаевой, от его настроения, от того, что Некомат наплетет тому завтра. Тошно было и от сознания, как ловко поймал его проклятый сурожанин на крючок. Воспользовался обидой на князя Дмитрия, горькой и справедливой обидой Ивана Васильевича из-за отмены должности тысяцкого, сманил непонятно какими обещаниями в непокорную Тверь, привязал к себе так, что и не развяжешься теперь. Боярин пытался вспомнить, что ему нашептывал Некомат, и не мог, точно беленой опоили, о семье забыл, обо всем забыл, вспыхнул как мальчишка от несправедливой оплеухи и сорвался с места к противникам князя Дмитрия. Как теперь расхлебать?

Нет, Иван не примирился со своеволием молодого князя и обиды ему не простил, но получилось, что сам вычеркнул себя не только из московской жизни, но и вообще из русской. Даст ли Мамай снова ярлык Михаилу Александровичу? А если и даст, так что? Москва сильна, раз отобрала, еще раз повторить может. А Мамаю не до Москвы, топчется на месте, ханов то и дело меняя. Как надоумить темника на Москву идти?

Подумал и сам себе ужаснулся: да что ж это он, ополоумел совсем?! На Москву ордынцев кличет?! Вот до чего дружба с сурожанином довела, врагом своему отчему дому стал! Но другого не дано, не поддержит Михаила Тверского Мамай, тот сам с Дмитрием не справится. Куда ни кинь, всюду клин, и вышибать его нечем. Потому и скрипел ночами Иван Вельяминов, исходя злостью на Дмитрия Московского, на сурожанина Некомата, на Мамая и заодно на самого себя.

К лежащему на своем низком ложе Вельяминову ползком подобрался Никита, зашептал совсем в ухо, чтоб даже случаем кто не услышал:

— Иван Васильич, слышь? Некоматка к Мамаю давеча отправился. Один, без тебя. К чему бы? Он, тать поганый, и оболгать может…

Вельяминов чуть повернул голову:

— Когда?

— Да вот только что…

— А ты откуда знаешь, что к Мамаю?

— Случайно слышал, он своему стремянному говорил, что вернется быстро.

Что это? Почему Некомат вдруг решил сам с Мамаем разговор вести? Но додумать не успел, Никита снова забормотал в ухо. Иван поморщился:

— Не части, не разберу ничего.

— Я говорю, Мамаевы ушкуйников словили. Говорят, голову главного в мешке привезли. Может, потому?

— Откуда ты знаешь?

— Слышал давеча.

Это хорошо, что Никита уже понимает ордынцев, но хитрый малый делает вид, что не знает ни слова, оттого его мало остерегаются, и Некомат тоже. Получается, пройдоха Никита умудрился обмануть самого сурожского купца? Молодец парень! Но мысли Ивана Васильевича вернулись к известию. Ушкуйники страшно досаждали всем, от своего Новгорода раз за разом доходили до самого Сарая, разоряя все на своем пути. Причем им неважно, чьи земли и дома грабить, иногда русским доставалось больше ордынцев или тех же булгар. Московский князь то ли не хотел, то ли не мог справиться с грабителями, в ответ ходил на новгородские земли, брал с них дань за обиду, но не больше. Если Мамаевым удалось изничтожить новгородских вольников и без Москвы, то этим надо воспользоваться.

Ордынский темник сердится легко, надо лишний раз напомнить, что его волю разобраться с ушкуйниками князь Дмитрий не исполнил. Только как это сделать, чтобы не выглядеть при том мелким пакостником, жалующимся на бывшего хозяина? Мамай не любит лжецов и жалобщиков. Тебя обидели? Пойди и убей! Как бы самому не пострадать…

Пока Иван Вельяминов раздумывал, как бы половчей подкатиться к Мамаю с напоминанием о непокорности князя Дмитрия, вернулся Некомат. Но заходить в шатер к боярину не стал, передал, что важную весть привез и ждет его в своем шатре. Никита заметил, как заходили от злости желваки на лице у Ивана. И то, совсем обнаглел Некоматка, московскому тысяцкому велит к себе идти! Хотя какой он тысяцкий и какой московский? Москва она вон где, и должности такой больше нет…

Вельяминов не пошел, наоборот, сам собрался к Мамаю. Велел дать одеться получше, перебрал перстни из оставшихся в изрядно опустевшем ларце, и отправился. Никите было велено оставаться на месте, а если придет купец, сказать, что его весть боярина дома не застала, мол, с утра еще где-то ездит. Никита подумал, что этим Некомата не обмануть, он хорошо знает, где и когда бывает московский боярин, здесь любой русский всегда на виду. Подумал, но ничего не сказал, не хотелось получать зуботычину.

Стоило уехать Вельяминову, как в его шатер явился сам сурожский купец. Деланно подивился тому, что Иван Васильевич его не дождался, а на вопрос Герасима, духовника Вельяминова, спокойно и даже чуть горделиво ответил, что Мамай дал долгожданный ярлык Михаилу Тверскому. Никиту такое известие сильно ободрило, неужто домой?!

Оказалось, рано обрадовался, ярлык князю повезет Некомат, а Иван Вельяминов остается у Мамая вроде как почетным гостем. «Представителем тверского князя»… У Никиты заныло под ложечкой, такое представительство вполне могло закончиться перерезанным горлом, причем не только самого боярина, но и его слуг. Или слуг могли не резать, а просто продать на невольничьем рынке, как скотину, и еще неизвестно, что хуже.

Вельяминов вернулся от Мамая хмурый больше некуда, зло бросил снятый широкий пояс, не снимая сапог, повалился на ложе. Лежал, закинув руки за голову и уставившись в верх шатра. Никита немного подождал, понимая, что пока не стоит лезть ни с расспросами, ни с просьбой, которую задумал. Потом все же осторожно подошел, взялся за сапог. Боярин ногой не пнул, и то хорошо. Снимая второй сапог, Никита неожиданно даже для самого себя вдруг попросил:

— Иван Васильич, отпусти ты меня Христа ради домой, а?

Тот зло повел глазом:

— К Некомату переметнулся?!

— Не, вот те крест! — быстро и широко перекрестился Никита. — Не могу я тута больше! Обрыдло все их ордынское, едва держусь…

— А я могу?!

Никите очень хотелось сказать, что сам явился, никто не звал, но смолчал, понимая, что будет еще хуже. Снова запросил:

— Отпусти, Иван Васильич. Не то я сдуру сболтну чего, ты пострадать можешь…

Сказал неожиданно. Вельяминов изумленно вытаращил на него глаза, посмотрел и вдруг расхохотался:

— Если под плаху подвести можешь, так лучше езжай!

И вдруг стал серьезен, наклонился близко к уху, почти зашептал:

— Только слово передашь кому скажу… И тайно, чтоб Некоматка не догадался.

Сказал «Некоматка», как звал купца сам Никита. Парень живо и согласно кивнул.

— Купцу скажешь, что опротивело тебе здесь все, жить больше не можешь, животом маешься…

Никита снова закивал, в том и обмана не было, действительно опротивело, действительно животом от их кумыса, а больше того от вони несусветной маялся. Непривычно было русскому парню без конца конину да баранину жрать и кумысом запивать. Хлебушка хотелось, хоть плачь.

— А чего Мамайка сказал?

— Ты осторожней, не дома еще! — осадил его боярин, но все же ответил: — Голову Прокопа, что над ушкуйниками ходил, показал. Ему отрубленную привезли, чтоб не сомневался, что убит новгородский вольник. — И вдруг шепотом хмыкнул: — А хорошо новгородская вольница ордынцев пощипала, много страху нагнали!

— И чего теперь?

— Не ведаю!.. — вздохнул Вельяминов. — Обрыдло и мне все, хоть волком вой. Лежу на подушках, время попусту трачу…

Но больше ничего не сказал, видно, решил, что и так много позволил вольного при Никите. Тот не обиделся, и так ясно, что тошно боярину. Но Никиту теперь занимала одна мысль — когда домой?

А Некомат не торопился, что-то там у него не доделано было. Никита злился:

— И чего тянет?!

Наконец сурожский купец собрался уезжать. За день до этого Никита оказался свидетелем странного разговора между своим хозяином и сурожским купцом. Причем начал его Вельяминов и почему-то не стал гнать Никиту вон, как делал это обычно, только зыркнул на него, чтоб сидел тихо в самом углу.

А пенял Иван Васильевич сурожанину на то, что генуэзцы норовят захватить не только торговлю пушниной, но всю ее добычу.

— Всю рухлядь хотите к рукам загребущим забрать?! Чем и Руси тогда жить? Знаете ведь, что в первую очередь этим торгуем. К чему вам наши северные богатства? Пропадет Русь без них!

Горячился Вельяминов, много слов резких купцу наговорил, а сам почему-то в угол, где тихо сидел Никита, поглядывал. Некомат сначала улыбался, потом, видно, пробрало, стал пенять, что без генуэзского серебра сам Вельяминов давно в Москве под стражей сидел бы. Но, видно, опомнившись, смирился, принялся уверять, что боярин слишком пугается, ничего страшного купцы сотворить с Русью не хотят…

Не все тогда Никита из разговора понял, уяснил одно — сурожанин и те, кто за ним стоял, деньги дали, чтобы себе пушной промысел взять и все добытое самим же сбывать. Едва сдержался, чтобы не крикнуть, мол, ах вы тати проклятые! Не мог понять только одного — к чему Вельяминов такой разговор при нем завел?

Перед самым отъездом Никита вдруг вспомнил про слово, что кому-то передать надо.

— Иван Васильевич, а тайное когда скажешь?

Тот удивленно приподнял бровь, покосился на стоявшего рядом попа:

— Какое тайное? А… Передай поклон землице Русской, более ничего не прошу. К родным не ходи, а Михайле Александровичу скажи, мол, я тут остался, чтобы его интересы в Орде блюсти. Так и передай все слово в слово.

И только с тоской в глазах, хлопая по крупу лошадь Никиты, вдруг тихо добавил:

— И разговор, что слышал, тоже слово в слово…

Никита вдруг сообразил, для чего обычно осторожный Вельяминов вел тот разговор и почему его не погнал. Хотел сказать, что все понял, но вовремя одумался, нарочно громко обнадежил:

— Передам твой поклон родной земле, Иван Васильевич, и слова твои Михаилу Александровичу передам в точности.

Боярин долго смотрел вслед уезжавшим сородичам. Хотя какой Некомат ему сородич? Скорее враг, с которым приходилось мириться. Надолго ли?

Больше всего хотелось Вельяминову вернуть даже не свое московское счастливое время, а детство, когда не надо было думать, кому и как годить, когда все за него решали старшие, когда он был еще удачлив и любим всеми. Теперь небось и по Москве не пройдешь, плевать вслед станут.

Иван Васильевич вдруг впервые задумался, как там брат Николай? Легла ли на него опала за старшего или смогла отмолить прощенье жена Маша, используя сродство с великой княгиней? А дядя Федор Васильевич? А многие племянники и другие сродственники? Он уже знал, что все владения его самого Дмитрий взял под себя, и земли, и дворы, и челядь… И никто не воспротивился. Почему? Да потому, что на Москве ныне другие в силе, те, кому сила Вельяминовых что нож острый. Акиньфичи, Кошки, Всеволожи… разве не радостно им унижение сильного рода? От этой мысли стало еще тошней. Выходит, он сам унизил свой род бегством, закрыл дорогу тому же Миколе?

В глубине души Иван Васильевич хорошо понимал, что Михаил Тверской не справится с Дмитрием Московским. Один не справится, а Ольгерд чего-то тянет. И Мамай словно не видит за своей степной пылью ничего. Ждет и ждет. Намедни сказал, что ждет, пока урус с Тохтамышем столкнутся, а он тогда ослабшего голыми руками возьмет. Иван едва сдержался, чтобы не спросить, что будет, если Дмитрию удастся договориться с Тохтамышем? И почему бы не сделать наоборот: сначала побить Москву, пока у Дмитрия силы маловато, а потом заставить идти на Тохтамыша вместе с Мамаем?

И вдруг понял, почему Мамай не делает решительных шагов! У него просто нет для этого средств! Нет серебра, чтобы заплатить тем, кто пойдет в первых рядах на русские полки. Потому он и с Некоматом любезничает, долгие беседы ведет. С чего бы? Темник, если смотреть, то по-настоящему хан, и вдруг с простым купцом дружен… Конечно, из-за денег! Некомат не простой купец, он передатчик от фрязей ко всем, кто им поможет русской пушниной завладеть, будь то Мамай или князь Михаил Тверской. А он, Иван сын Васильев, этому помощник! Что он мог сделать, попав в такую западню? Торопить Мамая на Москву? Или самому спешить в Тверь? Или… кинуться в ноги Дмитрию и обо всем рассказать, авось простит?

Заглянув в душу, Иван Васильевич понял, что если бы ненавистный Дмитрий позвал его обратно в Москву не тысяцким, нет, просто позвал, то вернулся бы. Но Дмитрий упрям и горяч, не позовет, не простит… Значит, Вельяминову оставалось мстить Дмитрию и Москве заодно за свою обиду. Что он и сделал!

Снова великий князь?

Лето стояло жаркое, хотя и привыкли к суши ежегодной, но все равно людей беспокоили низкая вода в реках и колодцах. И в воздухе снова разлита тревога. К чему? Неужто снова война?

В середине июля к тверскому князю прибыл посол Ачихожа от Мамая. То есть официально он был, конечно, от очередного хана, поставленного всемогущим темником, но никто на сей счет не обманывался. Приехал, конечно, вместе с долгожданным сурожским купцом Некоматом. Михаил Александрович ахнул: ай да Некоматка! Купил ярлык!

Но на сей раз князь не собирался сидеть и ждать, когда Дмитрий пропустит его во Владимир. Решил, что обойдется и без этого. Снова скрипел пером писец, занося на пергамент слова своего князя. Михаил Александрович сообщал в Москву, что теперь он великий князь, что слагает с себя крестоцелование и объявляет князю Дмитрию Ивановичу войну!

Перечитав грамоту (у писца не было ни клякс, ни ошибок), он с удовольствием запечатал ее, старательно вдавливая свинец в расплавленный воск, подумав о том, что печать надо сделать новую, и тут же позвал гонца, уже стоявшего за дверью наготове.

— В Москву к князю Дмитрию стрелой!

— К великому князю Дмитрию Ивановичу? — на всякий случай уточнил гонец и тут же отступил на шаг, потому как хозяин взорвался:

— Теперь я великий князь, а он просто щенок!

Глядя вслед убежавшему гонцу, Михаил Александрович подумал, что зря дал волю чувствам, тем паче что и писец сидел, вытаращив на него глаза. Все хорошо помнили прежний конфуз с ярлыком и понимали, что ханское соизволение ныне еще не все. Даже посол Ачихожа не всесилен.

Собирая перья и старательно обертывая тряпицей чернильницу, чтобы не пролилось, писец раздумывал о том, насколько все изменилось на Руси. Еще не так давно одно слово послов освободило самого же Михаила Александровича из московского плена, а ныне на посла никакого внимания. Хотя Орда еще сильна и Мамай тоже силен.

Но не один гонец наметом помчался из Твери. В тот же день у пристани народ с изумлением наблюдал, как одна за другой отходят расшивы с воинами. На вопрос куда, только плечами пожимали:

— А пес его знает!

Рать ушла не только вниз по Волге, но и конными вверх в сторону Торжка. Переполошилась Тверь, почуяли угрозу. Не натворил бы князь опять бед.

Княгиня Евдокия Константиновна не знала, как и подступиться к мужу с расспросами, но все же не вытерпела, подластилась:

— Посол Мамайкин снова ярлык привез?

Михаил Александрович страшно злился, когда вспоминали его предыдущую неудачную попытку стать великим князем, все казалось — глаза колют. Вот и теперь рассвирепел:

— Чего это снова?! Теперь ярлык навеки мой! Плевать на то, что Дмитрий снова с войсками поперек волоков по Нерли встанет! Пусть стоит хоть до скончания века. — Он вдруг довольно хохотнул, видно, вспомнив что хорошее. — Не успеет. Рати ушли на Угличе Поле и на Торжок. Пока этот увалень очухается, все уже в моих руках будет!

— Михайло, а Ольгерд-то помочь обещался? — поосторожничала жена.

— Обещал, да только я сам справлюсь! Мамай поможет!

— Ордынцы?!

— А то я ярлык не у Мамая получал?

Через три дня вернулся гонец из Москвы, загнав коня, он и сам был в мыле. Новости не лучшие: вокруг Москвы войска полно. Пока стоят, куда пойдут, никто не знает.

— Опоздал Митька, я уже пошел, а он еще только собирается! — снова хохотнул князь.

Было от чего радоваться, его рать небось уже в Угличе хозяйничает и в Торжке тоже.

На дворе страшно завыла собака, к ней присоединилась еще одна, потом еще и еще!.. Закудахтали глупые куры, забились в стойлах и на привязях лошади… Казалось, вся живность разом посходила с ума!

Поднявшийся шум и крики разбудили князя. Михаил Александрович вчера засиделся допоздна, все прикидывал, как что поделит и куда денет неугодных московских бояр. Старался никого из обидевших его тогда не забыть, даже Гавшу, хотя на дворе у того и было неплохо. Решил, что обязательно надо спросить толком, у кого и как сидел почти год сын Иван, когда его Дмитрий привез от Мамая в Москву (тоже могли бы посодействовать и помочь бежать!). Всех накажет примерно, всех!..

Первой мыслью было, что московская рать под Тверью, хотя понимал, что не могли так быстро, да и ворота заперты. Конечно, воскресный день, торг уже гудел, но князь надеялся на свою стражу и разведку.

Князь выскочил за дверь, навстречу холоп с мертвенно-бледным лицом и дурными глазами.

— Что?!

— Тама… тама… — слуга договорить не способен, только рукой тыкал в сторону двора.

Михаил Александрович оттолкнул, сам выскочил на крыльцо. И обомлел! По двору и улицам ветер нес пыль и все, что мог подхватить, но самым страшным было не это. На солнце уверенно наползала черная тень! Все вокруг окутывала настоящая мгла, было отчего дыбом подняться волосам и кричать дурными голосами.

Яркое июльское утро враз превратилось в настоящую ночь, потемнело сильнее, чем в сильную грозу. Но ни раскатов грома, ни даже облаков на небе не было видно. Просто солнце скрывалось точно за щитом.

Сколько длилось это безумие, никто не мог бы сказать, кричали все, хватались за голову, куда-то бежали… Но вдруг страшный черный круг стал отползать в сторону, точно освобождая солнце из плена. Князь, стоявший на крыльце, облегченно перевел дух. Темная, страшная тень медленно отступала, открывая по-прежнему яркое солнышко, обещавшее жаркий день.

Когда он вернулся в покои, княгиня Евдокия встретила мужа, сидя на ложе с широко раскрытыми глазами:

— Миша… что это, Миша?

Вид растрепанной, ошалелой супруги совсем не настроил Михаила Александровича на добродушный лад, презрительно поморщившись, бросил:

— Не знаю! Оделась бы!

Глядя вышедшему вон мужу, княгиня вдруг залилась горючими слезами. Конечно, она уже немолода, растолстела изрядно, подурнела с возрастом, и волосы седые, и руки дряблые… Но ведь все так, кто из рожавших женщин остается в годах красавицей? Может, с лица и хороши под румянами да белилами, а сними с них наряды, да сотри всю свеклу, ничуть не лучше будут. Почему мужчины этого не понимают?

О шуме за окном она из-за своей обиды на мужнину невнимательность даже забыла. Потому, когда девки, одевая и прихорашивая хозяйку, принялись наперебой ужасаться утренним страстям, вдруг спросила:

— А чегой-то случилось? Украли чего, что ли?

И надо же было в ту минуту снова войти в покои князю! Фыркнул, как кот:

— Украли!.. Только и знаешь кражи! На солнце тень наползала!

Укор был несправедливым, никакие кражи княгиню не интересовали, а давеча сам же не захотел объяснить, почему шум на улице! И губы Евдокии снова задрожали, едва не заревела. Не допустили девки, принялись в десять голосов рассказывать, как на солнышко вдруг наплыла черная тень и стало темно, как ночью! А потом тень отползла, и снова все исправилось. Спросить бы мужа, отчего такое бывает, но ведь не только не скажет, а снова дурой обзовет.

Михаил Александрович и сам не мог понять, почему так злится на супругу. Зря княгиня Евдокия думала, что это из-за оплывшей фигуры и двойного подбородка, мужу давно было наплевать на ее вид, коли понадобится что, так девок под боком немало, но его мысли заняты другим, потому и девки не очень нужны.

Сам себе тверской князь не желал сознаваться, что его оскорбляет отношение жены к его попыткам стать великим князем. Похоже, самой Евдокии Константиновне не нужно это княжение, ей и в тверском тереме хорошо. А Михаил Александрович не мог оставить попыток занять владимирский престол даже после прежних поражений. Отдать княжение Митьке московскому?! Не бывать тому!

А что до утреннего кошмара, так еще неизвестно, кому то предостережение. Может, как раз Москве! Все же ярлык у тверского князя. И он его никому не отдаст!

Зря Михаил Александрович не придал должного значения рассказу взволнованного гонца, тот правильно понял, что вокруг Москвы собираются русские войска. И собирались они против тверского князя. Если бы он не чурался и приехал на общий сбор князей в Переяславле, то, может быть, понял, что не стоит встречать против всех-то сразу.

Но Михаил Александрович слушал Некомата и Ивана Вельяминова, а потому не замечал, что прошло время, когда меряться силами можно было с одной Москвой, призывая на помощь зятя Ольгерда. Теперь Ольгерд предпочитал не вмешиваться, а если и помогать, то слегка, а вот за Москвой встали остальные русские княжества. Даже Новгород, недавно поддерживавший тверского князя, и Олег Рязанский, всегда стоявший в стороне, и те объявили, что самоуправство Михаила Александровича и его потуги заполучить ярлык на великое княжение надоели.

Потому, когда Дмитрий Иванович кинул клич всем собраться, откликнулись многие. Хотя боялись не Тверского Михаила Александровича, а нападения Мамая из-за самоуправства Васьки Кирдяпы. Натворил бед, а теперь всем расхлебывай…

Но в Волок, куда вдруг позвал московский князь, собрались многие. С полками пришли: Владимир Серпуховской Храбрый и Василий Михайлович Кашинский, Дмитрий и Борис Константиновичи и Семен Дмитриевич Суздальские, Василий и Александр Константиновичи и Андрей Федорович Ростовские, Роман и Василий Васильевичи Ярославские, Федор Михайлович Моложский, Андрей Федорович Стародубский, Федор Романович Белозерский, Роман Михайлович Брянский, Роман Семенович Новосильский, Семен Константинович Оболенский с братом Иоанном Тарусским и даже племянник Святослава Смоленского, Иван Васильевич.

Федор Романович Белозерский, увидев нижегородского князя вместе со средним сыном, усмехнулся:

— А город-то на кого оставил? У тебя Орда-то под боком.

— Василий там.

— Пустил козла в огород! Смотри, Дмитрий Константинович, было бы после куда возвращаться!

— Тьфу на тебя! — в сердцах ругнулся Дмитрий Константинович, у которого у самого кошки скребли на душе от опасения, чтобы Васька снова чего не натворил.

Конечно, Михаил Александрович никак не ожидал такого единства среди князей, над которыми благодаря купленному Некоматом ярлыку стоял великим князем. И очень надеялся на помощь Ольгерда и самого Мамая. Если верить сурожанину, то у Мамая уже нога в стремени была.

Но шли день за днем, в Волоке собралось уже огромное войско, а садиться в седло окончательно темник что-то не собирался, и Ольгерд, хотя и ворчавший на беспокойного Михаила, но никогда не оставлявший его без помощи, тем более против Москвы, тоже медлил. Да и как ему было пройти, если этот щенок умудрился встать на пути, отрезав литовцев от Твери? Вот когда Михаил Александрович понял хитрый замысел Дмитрия, собиравшего войска в Волоке! Он разом отсекал помощь Литвы.

Ничего, есть еще Мамай! — успокаивал себя тверской князь. А еще Новгород, который никогда не покорится Москве.

Михаил Александрович не знал, что Мамая уже уведомили о сборе русских полков, а еще о том, что на южной границе Московского княжества для охраны оставлены полки воеводы Боброка. Класть свои и так не слишком сильные пока войска просто ради помощи князю-неудачнику Мамай не собирался. Для решительного броска на Москву время не пришло, а защищать ярлык тверского князя не хотелось вовсе.

А новгородцы не простили тверичам недавнего разгрома и разграбления Торжка (и к чему было Торжок-то обижать?).

Князь Михаил Александрович остался один против всей остальной Руси. Это он осознал, когда в начале августа объединенные русские полки с легкостью взяли Микулин и двинулись к самой Твери. Как раз в это время князю вдруг сообщили о том, что Некомат сурожанин… исчез!

Михаил Александрович распорядился спешно готовить город к осаде. Вообще-то он был готов, оставалось только поторопиться за городские стены посадским.

Некомат

В Твери вдруг стало беспокойно. Прежде других засуетились купцы, ходившие в Низовские княжества и в Орду. В Орде, правда, все по-прежнему, в Сарае нестроение, потому им не до Руси. А вот в русских княжествах точно к большому походу готовятся.

— Матвей, слышь, а не уйти ли из города от греха подальше? — жена приставала с этим вопросом уже не первый раз. Еще недавно зажиточный тверской купец Матвей Барзин и слушать ее не хотел, отмахивался, как от назойливой мухи. А вот когда поговорил со своим помощником Овдеем, примчавшимся из Москвы, и сам задумался. Овдей твердил тоже:

— Бежать надо, Матвей Андреевич! Москва такую рать собирает, что на сей раз и Ольгерд не поможет.

— Так они где собираются?

Овдей, жадно глотая горячее ушное, видно, был очень голоден, мотал головой:

— Собираются в Волоке…

— Чего же там-то? Значит, на Литву идут! Ежели к нам, так прямо от Москвы и шли бы.

И снова крутил головой Овдей:

— Не, Матвей Андреич, они правильно делают! Так Ольгерд на помощь прийти не сможет. Хитрые воеводы у князя Дмитрия. Да и он сам не промах, хотя и молод пока.

Матвей мрачно смотрел в окно, он перебрался в Тверь из беспокойного Пскова не так давно, только-только осел, торг наладил, а теперь снова перебираться? И куда? В сильную Москву? А ну как Михаил Александрович все же сговорится с Ольгердом и Мамаем и ту самую Москву с землей сровняет? Когда ж на Руси спокойно-то будет, чтоб можно было ездить в далекие холодные северные места, покупать пушнину, а потом возить ее в Царьград или дальше?! А не захочет, так вон фрязям здесь продавать.

Но сейчас думать приходилось не о том, Михаил Александрович твердо решил сделать последнюю попытку стать-таки великим князем. И ради этого пойдет на все! А тверскому купцу Матвею Андреевичу совсем не хотелось терять свои пушные склады из-за несогласия одного князя с другим. И он поспешил отправить свои богатства подальше от Твери. Только куда? Где ныне на Руси спокойное место?

Со стороны Литвы шли невеселые вести, войска, что под Дмитрия Ивановича Московского встали, собирались в Волоке Ламском. Подумал-подумал купец и решил уезжать в Переяславль. Принялись укладываться. Торопились, потому как вести доходили одна другой хуже: супротив тверского князя поднялись, почитай, все русские удельные князья!

На четыре большие расшивы укладывались и прочно обвязывались тюки со скорой, ларцы с каменьями и золотишком, а княгиня все норовила запихнуть побольше своего бабьего, то прялку старую (на ней еще матушка пряла!), то сундуки с рубахами да портами… Матвей Андреевич ругался:

— Лучше денег взять, рухлядь можно и на месте купить! Из Пскова, считай, с одним большим кошелем приехали, да ничего, на ноги встали, так и теперь!

Когда уже все было почти готово, на дворе появился необычный гость. Купец смотрел на него и не мог понять, что в человеке не так. Одет по-русски, рубаха подпоясана, порты как у всех, говорит складно, даже слишком… Гость стал просить взять его хотя бы на первое время с собой, мол, чуть позже отобьется и пойдет сам по себе. А за услугу хорошо заплатит.

И вдруг Матвей Андреевич понял, что не так у пришлого — на лице не было бороды, так, щетина только, но он немолод, а у взрослого мужика подбородок едва прикрыт бывает, только если брил его!

Но раздумывать было некогда, примчался Овдей с криком:

— Подходят к Твери-то! Еще час-другой, и вовсе не уплывем!

Заголосила купчиха, ее поддержали дочки. Матвей прикрикнул на дурех и махнул нежданному попутчику:

— Садись, быстрей!

Пока спешно гребли от Твери, пока возились, выстраивая расшивы так, чтобы идти было удобней, совсем забыл о человеке, которого взял с собой. А чуть успокоилось и стало понятно, что ушли, задумался: кто таков? А ну наведет на их расшивы тех же ушкуйников?

Сам попутчик пристроился на расшиве, где были обе дочери купецкие да сама купчиха. И даже со стороны было видно, что уболтал младшую Феодосию. Девка и без того точно на углях горячих сидит, беспокойная, а тут расцвела вся, зарумянилась, глаза блестят!.. Матвей Андреевич вздохнул: вот такова была ее мать, когда встретил красавицу на чужом дворе, а отец велел собаками травить… Чуть отлежавшись, Матвей просто умыкнул любушку. С тех пор хорошо жили, шестерых деток родили: четверо сыновей и две дочушки-раскрасавицы.

Эх, знать бы, как судьба у детей сложится!.. Сыновья уже при деле, старший даже женат и плыл с женкой и детками, а девки на выданье, о них крепко задумываться приходится.

Женихов уже приглядывали, хотя в такое беспокойное время не до свадеб. Но на Руси спокойно никогда не бывало, если ждать, так можно и вовсе дочь в старых девах оставить. Старшая — та все с Овдеем якшается, помощник Матвея готов сватать, стоит только дать знак. Сам купец не против. А за старшей и младшая подоспеет. Только вот к этому жениху сердце у Матвея не лежало. Что не нравилось кроме явно бритого подбородка, и не смог бы объяснить. Глаза какие-то недобрые, словно ищут что-то, высматривают.

Но попутчик долго им надоедать не стал, стоило отплыть подальше от Твери, Волга вдруг повернула на полудень, открывая многочисленные отмели вдоль берегов, вдруг показал на одну из них по правому берегу:

— Вон там меня высадите.

Все расшивы приставать не стали, да и та, на которой плыл необычный попутчик, лишь приблизилась к песчаной косе, он выпрыгнул, махнул рукой и побрел к берегу по колено в воде, не оглядываясь. Глядя вслед уходившему беглецу, Овдей усмехнулся:

— А ведь он фряг, Матвей Андреевич.

Тот хмыкнул:

— И верно — фряг. Вот потому и лицо бритое! То-то я смотрю, рожа его мне чем-то знакома! Купчишка небось.

— И крестится не по-нашему, глянь-ка. Навроде и крестом, да только слева направо.

Это подтвердилось почти сразу. Солнце уже клонилось к закату, было решено пристать к берегу, чтобы не плыть ночью. Едва расположились, выставили охрану из слуг, как дочь подала отцу небольшой кошель:

— То тебе от Нико за своз. А это он мне подарил! — на пальце девушки красовался перстень с большим камнем. Даже в неверном свете гаснущего дня Матвей разглядел, что камень дорогой. А дочь продолжала щебетать. — Он сказал, что вернется меня сватать!

Но отца заинтересовало другое:

— Как говоришь, его зовут?

— Никола… Нико… Матт…

Договорить не успела, купец хлопнул себя по лбу и захохотал:

— Слышь, Овдей? А какого знатного гостя мы из Твери вывезли! Это ведь Некоматка был! Который князю нашему ярлык от Мамайки привез! — Он повернулся к дочери: — Жди, голуба моя, жди, когда этот сурожский пройдоха к тебе вернется!

Немного погодя они с помощником наперебой объясняли друг другу, что такого непривычного было в беглеце.

— То-то худо в Твери, если Некоматка сбежал! Верно мы сделали, когда ушли.

Отец радовался, а дочь рыдала, уткнувшись в плечо сестры. Ей уж очень приглянулся такой разговорчивый и такой богатый Нико, за которым Феодосия была готова идти хоть на край света… Только бы позвал, только бы не забыл.

Куда девался сам Некомат, не знал никто. А тот просто поспешил окружным путем в свою подмосковную деревню, где на дальнем хуторе в потаенном месте был зарыт немалый сундук с золотишком. На черный день. Узнав, какая рать движется на тверского князя Михаила Александровича, Некомат решил, что если уж не черный, то вполне пасмурный день наступил и пора хотя бы часть припасенного забирать и перепрятывать в более укромном уголке.

Но и сам Матвей Андреевич с семейством далеко не уплыл, высланные вперед разведчики сообщили, что там тоже не все ладно. На ночь встали на большом острове посреди реки, выставили хорошую охрану, а вперед напрямки через лес выслали разведку, чтоб не выплыть назавтра невесть на что после крутого поворота. В этом месте Волга точно передумывала бежать к Москве, вдруг круто от нее отворачивала. Не прошло и полночи, как примчались слуги, отправленные вперед с сообщением, что там за поворотом тоже множество расшив. Куда движутся — непонятно, то ли к Твери, то ли к Угличу.

Проверять некогда, рисковать не стали, уже с первым светом направились вдоль правого берега туда, где с Волгой соединяется Шоша. А там, еще чуть поразмышляв, и вовсе решили дальше никуда не плыть, а уйти в небольшую деревню к дальнему родственнику Матвеевой женки Евсею хоть на временный постой, пока вокруг не утихнет.

Против Твери

Вокруг Твери в это время события развивались хотя и неспешно, но очень плохо для Михаила Александровича.

Над городом не плыл, а несся, вбиваясь в уши и головы, набатный звон, предупреждавший тверичан, чтоб уходили, прятались, закрывали городские ворота, вставали на стены защищать свой город. Поэтому, когда первые московские отряды подошли к городу, он был готов.

Тверь осаждали деловито. После взятия Микулина основательно разорили тверскую округу и принялись строить укрепления для длительной осады, хорошо понимая, что князь добром из города не выйдет. Наблюдая со стены, как пришедшие строят осадные машины и делают кольцевой тын, Михаил Александрович тоскливо искал выход, хотя в глубине души хорошо понимал, что он есть только один — полное подчинение всем требованиям Дмитрия Московского. Едва услышав, что Ольгерд повернул свои полки назад, не рискнув связываться с огромной московской ратью, а Некомат бежал, тверской князь уже понял, что проиграл последний раз и окончательно. Теперь и на уделе не удержаться, не то что в Твери.

А то, что сидение в осажденном городе бессмысленно, тверичи поняли чуть позже. В городе стало не хватать воды, лето было жарким и осень тоже не обещала больших дождей. Вода в колодцах опустилась низко, к реке не пускали осаждавшие. Большое количество скопившегося в городе люда и скота требовало очень много воды. Бани уже не топились, не до них, попить бы было что… Дмитрий Иванович показывал рукой брату Владимиру на тверской детинец:

— Смотри, хороша крепостица, а нелепа. Ни одного тайного хода к воде нет! Не то что у нас под Тайницкой и Собакиной башнями. Умно наши строители сделали, вода в осажденном городе — первейшее дело. Стены можно иметь крепкие, ворота запереть, чтоб не пробили, а воды не хватит — и сам откроешь…

Серпуховской князь согласно кивал, в этом московский Кремль не чета многим крепостям, и стены не пробьют, и ворота крепкие, и водица есть, и… но об этом вслух не говорилось. Немногие, кроме этих двух князей, знали, что есть еще и тайный ход под Шишковой башней. Ни к чему говорить другим, побег Ивана Вельяминова подтвердил, что доверять нельзя никому. Достаточно, что о тайном ходе знают двое хозяев Москвы. Ведь ходом можно воспользоваться с обеих сторон.

И вдруг еще одна новость: со стороны Торжка пришли и встали осадой новгородцы! Хорошо понимая, что эти не простят избиения своих в Торжке, Михаил Александрович решил, что если уж сдаваться, то лучше Москве.

Княгиня Евдокия Константиновна с жалостью смотрела на мужа. Один супротив всех, это очень тяжело. И чего взъелись на Михаила Александровича? Кто бы не пожелал стать великим князем, если бы появилась такая возможность? Она не понимала пристрастия русских княжеств к Москве, как и тяги своего мужа быть главным над остальными. Сколько раз просила оставить мысли об этом ярлыке, но князь упрямый, если что задумал, пока себе лоб не разобьет, не успокоится.

Вот и разбил. Пришли все вместе, казнить станут… Евдокии Константиновне было страшно, а вдруг правда, отправят на плаху ее дорогого Мишу?! Умом понимала, что не поступят так, что просто сошлют в дальний удел, так, чтоб и дорогу к Москве забыл, но страх не исчезал. Этот московский мальчишка, что женат на племяннице Дуне, больно много власти на Руси взял. Сказывали, в Переяславль всех вызвал, теперь вот в Волоке собрал. И старые, опытные князья, прошедшие не одну битву и годившиеся ему часто в отцы, послушно пришли. Боятся? Вряд ли уж самые дальние боятся-то. Тогда что же?

Княгине Евдокии вдруг вспомнились слова, случайно услышанные на торге, один купец говорил другому, что пока Михаил Александрович борется за Тверь, Дмитрий Иванович давно борется за всю Русь. Может, в этом дело?

Спросить мужа не успела. Да и как спросишь, снова взъярится. Но на сей раз князь пришел в терем к супруге с другим. Сел, вытянул усталые от постоянной ходьбы ноги (знала, что без конца обходит крепостные стены, проверяя, чтобы не ослабла где защита), протянул ей грамоту:

— Посмотри, что мне племянница прислала.

— Какая племянница? — изумилась Евдокия.

— А Ольгердова дочь Елена, что за Владимиром Андреевичем замужем!

Княгиня пробежала глазами написанное, потом перечла еще раз, еще… Все-таки не понимая, подняла на мужа глаза:

— Она-то откуда знает?

— А серпуховской князь без супруги дня прожить не может, с собой к Твери привел! Может, чтобы Ольгерд супротив дочери не пошел? — усмешка вышла неловкая, кривоватая. Князь вспомнил о письмах, которые еще в Вильно показывали Ольгерд и Ульяния. Брало зло, обложили, точно волка при загоне. Куда ни ткнешься, всюду охотники, и каждый только и ждет, чтобы выстрелить первым.

После долгих ночных раздумий Михаил Александрович решил, что за его ошибки вся Тверь отвечать не должна. А потому поутру отправился к епископу Евфимию. О чем говорили наедине, не слышал никто, только через некоторое время из открывшихся городских ворот неожиданно для осаждавших показались четверо во главе с тверским епископом.

Осада длилась долго — уже целый месяц, всем надоело, округу давно разорили, разглядывать тверской детинец обрыдло, на штурм, не желая зря класть людские жизни, никого не отправляли. Воины меж собой пересмеивались, особенно москвичи, мол, куда там Твери со своим детинцем супротив Москвы с ее Кремлем. Это была правда, московский Кремль не шел ни в какое сравнение с этой крепостицей, хотя и старательно обмазанной и побеленной. Осаждавшие уважали упорство тверичан, но оно начинало и раздражать. Потому послов приняли хорошо, почти добродушно.

Ответ, который принес епископ Евфимий, князя Михаила Александровича не просто поразил, а изумил. Дмитрий Иванович (приходилось именовать этого мальчишку по отчеству!) оставлял за ним Тверь на нескольких условиях! Но князя поразило даже не то, что не ссылали на дальний нищий удел или вообще не оставили голым-босым, а именно условия. Он смотрел на Евфимия:

— Кто рядом с Дмитрием ходит? Алексий уже стар, поди, неужто здесь под стенами?

— Нет, Михаил Александрович. И мыслю, то, что написано, его собственного ума дело. Ну, разве что брат Владимир Андреевич подсобил, они вместе все мозгуют. Потому как разговаривал с ними наедине, подсказчиков не было.

— Да ты все ли так понял?

— Не сомневайся, остается за тобой Тверь…

— Да я не про то! Про условия, и впрямь супротив Литвы и Мамая вместе с Дмитрием выступать?

Епископ кивнул и тут же подумал, что Дмитрий хоть и молод, а неглуп, строптивый тверской князь настолько был поражен этим предложением, что просто забыл, что привело московские полки под город. Забыт ярлык, забыто великое княжение, даже необходимость признать Дмитрия Ивановича старшим братом и от имени всех потомков отказаться от борьбы за великое княжение забыты, главным стала необходимость выступать против Литвы и, главное, против Мамая! В голове у князя билась одна мысль: он что, собирается против Мамая воевать?!

Ее тут же перебила другая, подленькая: ну и пусть свернут друг дружке шею, а он станет великим князем.

Но это было уже не крестное целование, которое и сложить недолго, это был подписанный договор. Подписанный перед всеми князьями, он имел настоящую силу, нарушить значило восстановить против себя всю Русь. Единственный князь, не приведший войска к Твери, Олег Рязанский, по неожиданному решению Дмитрия Ивановича вдруг становился судьей, если вдруг возникнут споры меж Москвой и Тверью.

Одно условие не смогла выполнить Тверь — выдать московскому князю изменников Ивана Вельяминова и Некомата сурожанина, потому как ни того, ни другого в городе не было. Дмитрий махнул рукой:

— Все одно, словлю обоих и казню прилюдно!

И ведь выполнит эту угрозу! Действительно Ивана Вельяминова хитростью изловят и казнят на Кучковом поле при большом скоплении людей. Это будет первая на Руси официальная казнь с чтением приговора, барабанным боем и отрубанием головы, правда мечом, а не топором ката.

Бесславно закончилась последняя попытка князя Михаила Александровича стать великим князем. Тверь за ним осталась, но теперь он был обязан жить со всеми в мире и признавать московского князя старшим братом! Михаил Александрович зубами скрипел от бессилия и злости на негодного Некоматку и Ивана Вельяминова! Поистине брех, дурной человек! Хотя в душе князь хорошо понимал, что соблазнить и обмануть можно только того, кто хотел быть обманутым.

Он очень много размышлял над тем, почему вдруг сорвалось то, что было так ловко задумано? Приди к нему на помощь Ольгерд или Мамай, все повернулось бы иначе. Как Дмитрий смог так быстро собрать всех? Потом вдруг узнал, что, когда Некомат возвращался от Мамая, войска уже собирались. Вспомнил князь о сообщении своего гонца, мол, великая сила собирается в Москве. Но тогда он не придал значения, а зря.

Заглянув к себе в душу, Михаил Александрович понял, что, если бы и прислушался и даже твердо знал, что Дмитрий собирает полки именно против него, все равно не отступил бы! Ну не мог тверской князь вот так просто отказаться от своей мечты стать великим князем Руси!

Митяй

Еще когда возвращались с Евдокией и детками из Переяславля, Дмитрий с чего-то вдруг предложил съездить в Коломну. Но княгиня отказалась, Юрий был совсем маленьким, недолго и застудить на холодном ветру, все же поздняя осень. Князь решил ехать один. Убеждал, мол, совсем ненадолго, зато поклонится церкви Вознесенской, в которой венчались.

Позже Евдокия думала, что, не пусти она тогда Дмитрия в Коломну, многое на Руси по-другому могло повернуть. Но ей не хотелось спорить, да и Дмитрий не из тех, с кем это можно делать. Чувствуя чье-то сопротивление, хотя бы слабое, он начинал упрямиться иногда на пустом месте. А уж если что решил, так всей Москвой с места не сдвинуть. Княгиня научилась перемолчать, потом осторожно ночью проговорить свое. Но не спорить, а только толково пересказать, почему думает так, а не иначе. Если услышит Дмитрий доводы, то поступит правильно, а если не услышит, бороться бесполезно.

Этот его нрав знали все, но перемолчать умели только двое — Евдокия и Владимир. Зато и любил их больше всех остальных. Дети не в счет, их не любить отец не может, тем паче такой, как Дмитрий. А от упрямства немало настрадался даже митрополит Алексий. Особенно когда князь вошел в лета. Он-то повзрослел, а вот Алексий состарился, и спорить стало тяжелее. Было время, когда слово митрополита могло поставить на место упрямого толстого мальчика. Постепенно мальчик становился красивым крепким юношей, а потом и вовсе русским богатырем, и слово Алексия становилось вторым после его собственного. Митрополит не мог, как раньше, часами беседовать со своим подопечным, наставляя его, а потому решения князь уже принимал сам.

Это произошло как-то незаметно, Алексий и опомниться не успел, как вдруг оказался при Дмитрии не у дел. Мало того, все чаще они даже не соглашались друг с дружкой. Прежде всего когда спорили про Орду. Митрополит считал, что с ханами надо жить мирно, как жил Иван Калита, лучше ублажать подарками, платить дань, но не досаждать, иначе выйдет себе дороже.

Дмитрий же чем взрослее становился, тем чаще не соглашался. Резон в его словах был, в самой Орде великая замятня, что ни день, то новый хан. Кому подарки дарить, кому дань слать? Тому, кто сильнее. Но сильнее других Мамай, а он не хан, мало того, он и вовсе не чингизид. Митрополит настаивал: пока сила в руках Мамая, платить надо ему. Но у князя играла молодая кровь, ему не хотелось преклонять голову ни перед кем. Он внушал Алексию, что прошло время Ивана Калиты, Русь уже не та и Орда тоже. И главное сейчас собрать русские земли вокруг Москвы, а не гнуть выю перед ордынскими ханами всякий год, вымаливая ярлык.

То ли митрополит был уже слишком стар, то ли за много лет отвык думать о Руси отдельно от Орды, но понимания не получалось, и молодой князь все реже спрашивал у своего наставника совета о делах. Как понять, кто из них прав? Конечно, Русь еще не столь сильна, чтобы давать настоящий отпор Орде, но уже и молча терпеть тоже не хотела.

И быть духовником беспокойного Дмитрия Алексию стало тоже не под силу, девятый десяток — это не пятый и даже не восьмой. Оставалось надеяться, что успел вложить в него достаточно мудрости и порядочности. Дмитрий стал подумывать, чтобы обратиться к другому духовнику. Митрополит не был против, только просил прежде ему сказать, кого выбрал князь.

А князь не выбрал, все, кого Дмитрий ежедневно видел в московских соборах и церквях, почему-то казались ему слишком будничными и неинтересными. Вот если бы преподобный Сергий… Но Сергий тоже немолод и далеко в своей Троицкой обители, а задушевная беседа с умным наставником иногда так нужна! Дмитрий разговаривал с Владимиром и женой, но он уже чувствовал себя переросшим их советы.

И вот, приехав в Коломну, он зашел в Вознесенский храм. Службу вел уже другой священник, не тот, что венчал их с Евдокией. Но едва заслышав мощный напевный голос священника, Дмитрий понял, что никуда отсюда не уйдет, пока не познакомится с этим попом. Рослый, не ниже самого Дмитрия, такой же крупный, обладающий красивым голосом и не менее красивой внешностью, священник был и впрямь примечателен!

После службы князь уверенным шагом направился к попу. Тот, завидев подходящего Дмитрия, склонил голову, приветствуя великого князя. Умные глаза смотрели прямо, речь держал умно и раскованно. Ай хорош! — поразился Дмитрий и неожиданно для себя решил, что это и будет его духовник. Но сразу разговор вести не стал, только спросил имя. Митяй… Михаил-Митяй…

Какая разница, как зовут человека? Священник очень понравился князю. А вот митрополит почему-то не был в восторге от его выбора. Разузнав от своих людей, что за священника встретил князь в Коломне, Алексий даже поморщился: ну и нашел! Митяй славился своим пристрастием к удобной жизни, то есть любил вкусно поесть, мягко полежать и не собирался одевать схиму, он был белым монахом и намеревался таковым оставаться.

Для Алексия, от души желавшего видеть рядом с князем опытного, мудрого и очень строгого в вере и послушании наставника, Митяй казался полной противоположностью. Чему может научить такой белый монах? Службы стоять? Но Дмитрий их с раннего детства стоит достойно, никогда не пропустит. И посты соблюдает, и не прелюбодействует, жену любит и деток, но в среду, пятницу или в пост ни за что к Евдокии в спаленку не пойдет. Но это лишь внешние проявления веры, а Алексию хотелось, чтобы наставник внушил еще и глубокую внутреннюю.

Ныне везде нестроение духовное, Царьград и тот вдруг стал обсуждать возможность объединиться с Римом! Унией назвали, мол, договоримся меж собой, чтобы все христиане подчинялись римской церкви. Ереси вокруг, то стригольники, то еще кто… В Литве, что совсем рядом, до сих пор некрещеных полно, даже сам Ольгерд язычник, хотя и первую жену имел православную, и вторую тоже. Орда вообще магометанство приняла. Там есть и христиане, но их мало.

И на самой Руси беда с разделением православных между Литвой и Москвой. Даже митрополита два. Если Алексий умрет, то над всеми встанет Киприан, который ныне у Ольгерда живет, а значит, Москве совсем благости от него не будет. В таком случае Дмитрию Ивановичу умный наставник нужен, чтобы смог сохранить независимой православную веру от Литвы, чтобы не пошли и русские священники вслед за многими славянскими эту Унию подписывать.

Где такого взять? Алексий уже понимал, что Михаил-Митяй стоять столпом веры на Руси не будет. А ежели он не устоит, то как сможет князя удержать? Ох, нелегкие времена достались в правление Дмитрию Ивановичу… Умом Алексий понимал, что это смог бы сделать один-единственный человек — преподобный Сергий, но ведь не пойдет из своей обители упрямый старец, никуда не пойдет! Для него важнее свое служение Господу, наставление простого люда и иноков, чем наставление князя. Они не раз уже беседовали с Сергием об этом, но старец упрямо отвергал даже мысль о жизни в суетном городском мире да еще и рядом с беспокойным князем. Если что надо, обещал посоветовать, поддержать, а вот в Москву переезжать — уволь.

Алексий вздохнул, Сергий еще упрямей князя Дмитрия. Может, хоть поняв, что вместо него рядом с князем может оказаться Митяй, переменит решение? У митрополита блеснула слабая надежда, и он вдруг согласился на приезд и наставничество Митяя. Озадаченный Дмитрий некоторое время ходил вокруг Алексия кругами, пытаясь понять, в чем дело, но так и не понял.

Зато сам Митяй новому назначению весьма обрадовался. Правда, предстояло выдержать строгий экзамен у митрополита. Несколько дней они беседовали наедине, Алексий вытянул из Митяя все, что хотел знать, давным-давно понял, что тот из себя представляет, и теперь боялся только одного — как бы не увлекся новый духовник плотским в ущерб остальному.

Евдокии Митяй почему-то не очень понравился. Соглашалась, что высок, просто загляденье как хорош в облачении, что обладает прекрасным голосом и службу ведет так, что мороз по коже, что умен, не навязчив, что хороший рассказчик и слушатель… Со всем соглашалась, но душа у княгини к новому духовнику все равно не очень лежала. Женское сердце куда чувствительней мужского, жена душой почует то, что с мужем случится через много лет. Особенно любящая женщина, особенно такая, которую потом назовут святой. Евдокия даже пожаловалась Владимиру, что у Митяя вера словно в слова уходит, а душу не задевает. Может, потому и его слова у нее душу тоже не задевают?

Но Дмитрий привычно стоял на своем: будет Митяй его духовником, и все тут! Следом за князем такое желание изъявили и многие бояре, как же не повторить то, что сделал великий князь? Мог ли сам Митяй, сын обычного приходского священника из Коломны, вслед за отцом получивший небольшой приход там же и совершенно случайно оказавшийся на службе в Вознесенском храме, знать, чем обернется для него нежданное знакомство с великим князем?

Вожа

Тохтамыша Мамай не боялся совершенно, пока не боялся. Этот хан, хотя и настоящий чингизид, но такая же игрушка в руках сильного Тамерлана, каких у самого Мамая за последние годы было несколько. Пожалуй, приди к нему Тохтамыш и предложи взаимовыгодную дружбу, Мамай оставил бы неудачнику левый берег Волги, ему достаточно и правого. Но пока темнику, вопреки всем правилам и законам Орды уже открыто называвшему себя ханом, было не до ставленника Тимура, пусть себе пыжится, придет и его время.

Сейчас Мамая снова интересовала Русь. С этим заносчивым мальчишкой, который несколько лет назад вскружил головы всем обитателям и обитательницам Мамаевой ставки, пора разбираться по-настоящему. Но сразу идти на Русь всем войском Мамай не мог, во-первых, еще не было достаточно сил, а во-вторых, сначала лучше потрепать окраины, запугать остальных князей, чтоб не смели приходить на помощь Москве, договориться с тверским князем Михаилом, тот так и не успокоился, с рязанским Олегом, чтобы беспрепятственно пропустил, а уж потом браться за Дмитрия Московского. Ему надо свернуть шею раз и навсегда, чтобы и через три поколения русские с ужасом рассказывали, как расправился всесильный Мамай с этим самодовольным князьком, посмевшим пойти против воли хана!

Ничего не подозревавший Дмитрий Иванович жил своей жизнью, то есть он, конечно, понимал, что невыплаты дани и неподчинения Мамай ему не простит. Но могучему темнику приходилось кланяться тогда, когда в Сарае не было власти. За неимением князя кланяются его воеводам. Теперь правитель был, сначала это Урус-бек, а потом Тохтамыш. Многочисленные нужные люди из Сарая давно объяснили Дмитрию Ивановичу, кто такой Тохтамыш и какие силы стоят за ним. Тохтамыш чингизид, его власть законна, а уж каким путем добыта — это дело самой Орды, но никак не Руси.

А что у Мамая ярлык получал, так у кого еще было это делать, если в Сарае в то время ханы точно погода весной, по два раза на дню менялись! Ныне Дмитрий Иванович считал себя от всех обязательств перед незаконным ханом Мамаем свободным. Что Тохтамышу пока крест не целовал, так к чему торопиться, позовет — поедет и подарки повезет, а пока не спрашивают, к чему самому на лишнее ярмо нарываться?

Мамай начал разведку малыми силами. Причем он решил для начала оторвать от Москвы Нижний Новгород. Сначала туда совершил разбойный набег не очень-то и большой конный отряд. Но наскочил неожиданно, горожане едва успели переправиться на другой берег сами и с тоской наблюдали, как татары грабят и жгут их город.

Следующим стал собираться набегом лучший темник Мамая его старый приятель еще по Джанибековым временам мурза Бегич. Задачей мурзы было вычистить русские земли так далеко, как только успеет до холодов.

Вот с этим войском и решил отправить своих людей Иван Вельяминов. Боярину до зубовного скрежета надоело сидеть сложа руки, вспоминать былое величие и мечтать о мести. Понемногу он гадил и Дмитрию, и его брату Владимиру, рассказывая о них небылицы. Но это не шло ни в какое сравнение с забрезжившей возможностью свергнуть и того, и другого.

Добраться до Дмитрия пока не получалось, отправленный вместе с Некоматом Никита едва унес обратно ноги. И самому Некомату бежать удалось с трудом. Но с юрким купцом Иван Васильевич больше не связывался, себе дороже. У Некомата деньги, много денег, а у него? Одна злость на испорченную жизнь и желание собственными зубами загрызть Дмитрия. Пока решил начать с меньшего — с Владимира.

В Орде было хорошо известно все, что происходило на Руси, Вельяминов знал о строительстве в Серпухове. О том, что князь Владимир Андреевич решил поставить себе большой город на Наре, заложил там не только крепость и дворец, но и монастырь, причем привлек Сергия Радонежского. Сразу появилась предательская мыслишка: а почему не желает сидеть рядом со старшим братом? У них ведь в Москве даже терема рядышком стоят, один к другому только что не в исподнем ходить может. Может, решил и вовсе отделиться? Владимир тоже Рюрикович, тоже внук Ивана Калиты, только его отец младший сын был у Ивана Даниловича, а отец Дмитрия средний.

Ивана Вельяминова просто раздирала мысль о возможности при помощи Владимира насолить Дмитрию, а то и вовсе скинуть ненавистного князя с московского престола. И хотя сам Вельяминов немало гадостей наговорил о серпуховском князе в Орде, но мог забрать свои слова обратно, если тот станет помогать против своего братца.

Слухи слухами, а разобраться надо было на месте. Нет, не в Москве, туда никому из них хода нет, а вот в Серпухове возможно. Услышав про готовящийся поход Бегича, Иван Васильевич сразу смекнул свою в том выгоду.

— Григорий, слышь? Хватит спать на одеялах, зад не болит от лежания? — Вельяминов легонько пнул своего разжиревшего от безделья и лени попа Григория. Тот нехотя открыл глаза, почесал пятерней волосатую грудь и буркнул в ответ:

— Заутреню отстоял, до вечерни еще далеко… Че делать-то?

— Где Никита?

— А пес его знает! — честно сознался поп. — Небось опять баб щупает. Ты ему скажи, Иван Васильич, попадется же, по головке не погладят. А за ним и мы пострадаем. Неуемный он, кажен день баба нужна. Купил бы себе по-магометански и пользовался, а то ведь чужих щупает…

Все это он произносил, сползая на пол со своего ложа и пытаясь чуть привести в порядок одежду и растрепавшиеся от долгого сна волосы. Вельяминов давно бы уже прервал не в меру болтливого попа, особенно в части советов про покупку бабы по ордынским обычаям, но мысли боярина были заняты другим. Как доверить самое тайное вот этому? А отправлять в Серпухов одного Никиту негоже, тоже не справится.

Не дослушав стенания Григория, махнул рукой:

— Вели Никите ко мне прийти немедля!

— Да где ж я его возьму?! — почти возмутился поп. От безделья и сытной еды он заметно припух, стал донельзя ленивым и строптивым.

Вельяминов вдруг взъярился:

— Мне самому искать?! Кормишь вас, дармоедов!.. Повыгоняю всех к чертовой матери!

Не упоминание нечистой силы, а обещание быть изгнанным заставило Григория шустро закончить свою не ко времени заботу о внешности. Строптивость как волной смыло, вмиг стал шустрым и озабоченным:

— Щас, Иван Васильевич, щас найду… Чего ж сердиться сразу? Найду, не сумлевайся…

Глядя вслед выскочившему вон попу, Иван решил, что отправит на Русь обоих, но все главное скажет только Никите. Поп пусть идет в помощь, чтоб в нужное время сделал нужное зелье. О том, что ждет посланцев, если их поймают, Вельяминов и думать не собирался. Их дело выполнить повеление боярина, если столько лет живут за его счет!

Когда войско мурзы Бегича отправилось разорять русские земли, в его обозе ехали два посланца Ивана Васильевича Вельяминова — рослый, упитанный мужчина в рясе и с ним тоже весьма крепкий инок не инок, может, просто послушник?.. Татарам было все равно, не мешали, и ладно. Вельяминов сообщил, что отправил своих людей по делу, какому — никому не сказал, но его и не спрашивали. Слишком много гадостного сделал своим сородичам Иван Вельяминов, чтобы ордынцам бояться его предательства или попытки помочь Руси. Более яростного противника великого князя и всех, кто с ним, даже в Орде найти трудно. Мамай не сомневался, что в следующем походе на Москву, который будет возглавлять уже не Бегич, а он сам, обязательно примет участие и этот беглый московский боярин. Но сейчас Мамаю не до Вельяминова, тот ничтожен и ничего не может, к чему такого опекать?

Мамай не делал ставку на несостоявшегося тысяцкого в своих планах покорения Москвы. Этот недостоин встать даже во главе сожженной Москвы! Он предатель, шакал! Предал один раз, предаст и еще. Но пока Вельяминов был Мамаю нужен, хотя бы про запас, а потому жил в его ставке на унизительном положении нахлебника. Свои деньги давно закончились, Некомат, тот успел кое-что припрятать, а Вельяминов не собирался жить в Орде, вот и выехал едва не в чем стоял. Необходимость постоянно ждать подачек от темника озлобляла Ивана Васильевича еще сильнее. Мамай втайне посмеивался: ничего, злее будет! Вот сойдутся меж собой он и Дмитрий Московский, посмотрим, кто кому глаза-то выдерет! А хороша получилась бы забава: обещать Москву тому, кто победит в поединке без оружия! Пообещать и посмотреть, как станут рвать друг дружку зубами эти двое… А потом отдать пустую Москву победителю, посадив того в железной клетке одного посреди сожженного дотла города и оставив догнивать под вой одичавших собак!

Не знавший таких коварных планов своего покровителя Вельяминов торопился отправить к Владимиру Андреевичу Никиту с Григорием. Он не сомневался, что ловкий Никита сможет подсыпать серпуховскому князю нужное зелье в нужное время. Потеряв любимого брата и верного друга, Дмитрий впервые почувствует, что такое месть. Иван Васильевич мысленно потирал руки, представляя неутешное горе князя Дмитрия Ивановича.

Никита собирался в поход даже с охоткой, почему-то не думалось, что предстоит сделать, зато манила сама возможность попасть на Русь. Одна мысль, что можно будет вволю помыться в баньке, и та грела. Видно, это же чувствовал и Григорий, поп вел себя точно блаженный. В обозе они пристроились как можно дальше от передовых отрядов, чтоб даже ненароком не попасть под русские или ордынские стрелы.

Бегич шел на Русь довольно скрытно, но у князя Дмитрия не спала разведка; едва только стали подтягиваться к границам Рязанского княжества ордынские отряды, как он принялся спешно собирать свои, решив на сей раз возглавить отпор Бегичу. Только двигаться пришлось осторожно, все время выверяя и движение ордынцев, чтоб не обошли и не напали сзади, как случилось при Пьяни. Тогда молодой княжич Иван Дмитриевич Нижегородский не сообразил такой возможности и его с легкостью окружили и крепко хмельных русских легко побили на берегу Пьяни. И название у речки-то какое!

Тогда Мамай отправил на первую разведку боем на рязанские и нижегородские земли только что перешедшего к нему царевича Араб-шаха. О том, что Арапша идет разорять русские земли, Дмитрию донесли быстро, так же быстро он собрал войско. Но и у Арапши разведка тоже работала неплохо, почуяв опасность, хитрый полководец спешно остановился и постарался стать незаметным. Видя, что опасности пока нет, Дмитрий Иванович увел московскую рать обратно, оставив под рукой брата Евдокии Ивана Дмитриевича и князя Семена ярославские, владимирские, муромские, юрьевские и нижегородские полки. Этого вполне хватало, чтобы отразить Арапшу, если бы тот все же вздумал сунуться на русские земли. Но!..

Слыша рассказы о побоище на реке Пьяне, Дмитрий не просто скрипел зубами, он рвал и метал! Было от чего. Июльская жара разморила бестолковых вояк, и те устроились лагерем на берегу Пьяни отдыхать, совершенно не заботясь о хорошей разведке. Когда на лагерь налетели отряды Арапши совсем не с той стороны, откуда их вообще могли ждать, у большинства вояк даже наконечники на копья оказались не насажены! Это был не бой, это было просто избиение безоружных и к тому же хмельных мужиков. Очень многие даже не поняли, что произошло, как были убиты либо повязаны крепкими веревками и угнаны в плен.

В одночасье, практически без боя были уничтожены множество русских полков. Дмитрий Иванович стискивал руками рукоять меча, с хрипом грозя: «Убью своими руками!» Но убивать было некого, княжич Иван Нижегородский и князь Семен нашли свой жизненный конец в водах речки Пьяни, как и многие другие. Рассказывали, что невеликая река даже вышла из берегов от перегородивших путь воде трупов.

Дмитрий жаловался Владимиру:

— Что ж, никому и доверять нельзя? Стоило оставить без присмотра большое войско, как оно тут же, напившись, полегло под вражьими саблями!

Владимир как всегда спокойно и рассудительно произнес:

— Придется самим ходить во главе. Тебе нельзя, я пойду.

— Вот как ты можешь говорить спокойно?! Я так не умею. Кажется, помчался бы туда и зубами загрыз Арапшу!

— А чем тот виноват? Это наши сами попались.

— Да, Иван с Семеном виноваты, и Арапшу проглядели, и людей погубили…

Прошел год, и теперь на Русь шел новый набежник — Бегич. У того и войска побольше, да и сам мурза опытней, еще у Джанибека темником был. Такого главное было не пропустить мимо, чтоб не натворил бед на земле Русской и не обошел с тыла, как Арапша.

Но на сей раз удалось, кроме того, Бегич видно и сам решил дать бой русским, совершенно не боясь никаких их отрядов. В Рязанской земле у реки Вожи к Дмитрию Ивановичу присоединился князь Иван Пронский со своими отрядами. Олег Рязанский привычно сидел за своими стенами. Посовещавшись, русские встали на своем берегу подле брода.

Стояла теплая, сухая осень, вернее, она только началась, но уже полыхали огнем деревья, летели по ветру липкие паутинки, в прибрежных зарослях гоготали, суетились разжиревшие за лето утки и гуси, собираясь в дальний путь. На огородах вовсю разлеглись капустные кочаны, раскинув вольно нижние листы точно дородные бабы свои юбки на лавках. Почему-то мелькнула мысль: будет ли их кому собирать? Если выстоят русские против Бегича, то будет, а потонут в Воже, как тогда потонули в Пьяне, так и не только кочаны сиротинушками на Руси останутся, но и целые города.

В лагерь Дмитрия Ивановича примчался Семка Удалой от сторожевых, выставленных подальше для присмотра за Бегичем.

— Ну что? — князь заметно напряжен.

— Близко уже, скоро к Воже с той стороны подойдет. — Семка едва переводил дух, пришлось спешно переправляться через реку, и хотя здесь брод хорош, все равно выдохся.

— Ты почему так устал? — вдруг поинтересовался Дмитрий. — Брод тяжел или скакал долго?

— Не, — замотал головой Семка, — брод не так уж плох, течение небольшое и дно хорошее. Я просто на рысях.

— Пора и нам переправляться, Дмитрий Иванович, — откликнулся Тимофей Вельяминов, — а то как бы Бегич нас не опередил.

— Где еще на Воже броды близко?

— Нету таких. Только этот, у остальных по обоим берегам лес, Бегичу не подойти с конными, да и нам тоже.

— Вот то-то и оно. Ему придется переправляться здесь.

— Потому и пора, чтоб не пустить на этот брод!

— Не-ет… — хитро прищурил глаза Дмитрий. — Пусть он у нас на виду переправляется!

— А ежели не пойдет? — все же засомневался Пронский.

— А мы ему место уступим, чтоб еще куда не ушел…

— Как это?

— Пошли за мной! — махнул рукой Дмитрий, увлекая Даниила Пронского и Тимофея Васильевича Вельяминова на берег. — Чем этот брод хорош? Тем, что здесь и с той, и с другой стороны поляны есть. Если мы встанем прямо за бродом, конечно, Бегич не пойдет, не настолько глуп, чтоб под стрелы подставляться. А мы чуть постоим и отойдем подальше, вроде как испугавшись. А как на нас пойдет, ударим с трех сторон.

Так и случилось: передовые отряды Бегича не рискнули переправляться сразу, но когда подошли основные силы, Дмитрий дал команду чуть отойти, вроде испугавшись. Сам ордынский мурза хохотал, увидев, как медленно отползают русские полки; если они перепугались от одного вида ордынской рати, то что будет, когда всадники хлынут сплошной волной? Слабоват московский князь Дмитрий Иванович, ох, слабоват! Ближе к вечеру собрав мурз, Бегич распорядился переправляться быстро и сразу вступать в бой, накатывая валом на этих трусливых русских. «Видно, помнят Пьяну!»

Брод действительно был удобным, мелким, с плоскими берегами. На стороне русских берег чуть подальше от реки поднимался, но тоже не круто, у самого брода места было мало, и нападать следовало почти с лету.

Ордынцы начали напором, едва переправившись, сразу постарались ударить в лоб. Но полк Дмитрия Ивановича выстоял, а слева и справа на уже втянувшихся в бой ордынцев напали полки Даниила Пронского и Тимофея Васильевича Вельяминова. Никак не ожидавшие такого отпора ордынцы закрутились на месте, а его-то как раз было мало, развернуться на небольшом участке свободной земли подле брода было негде.

Передние пытались повернуть, но сзади все накатывали новые волны наступавших ордынцев, в один миг все смешалось. Не в силах ни отразить внезапное нападение с трех сторон русских, ни развернуться, чтобы организованно отступить, войско Бегича в панике бросилось обратно, давя и сметая своих же. Хуже нет паники, тем более в конном войске! По русским рядам пролетело распоряжение: татар гнать только до брода, за реку пока не соваться, уже темнеет.

Теперь уже русские избивали отборные полки ордынского мурзы. Такого погрома Орда, пожалуй, не видела! Ордынцев гнали до самой темноты, нещадно избивая. У ордынцев погибли князья Хазибей, Коверга, Бегичка, Карабулук… Жалкие остатки войска Бегича спасли темнота и сильный туман, упавший на округу следующим утром. Теперь уже Вожа вышла из берегов, заваленная мертвыми телами. Только на сей раз это были ордынские тела!

Никита и Григорий не спешили к передовым отрядам, ни к чему, пусть одолеют русские полки, тогда и двинемся вперед — решили невольные приятели. Они спокойно улеглись под телегой, пережидая жаркое августовское солнце. От реки издалека уже доносились звуки начавшейся битвы. Всадники Бегича явно начали переправляться. Слышны были крики людей, ржание поднятых на дыбы лошадей, лязг оружия.

Никита прислушался: видно, бой завязался нешуточный, русские решили стоять насмерть. Жалко, много погибнет, у Бегича сильное войско, это не Арапша, а ведь тот малым числом побил такое количество русских. Никите было откровенно жаль тех, кто сложит головы на берегу Вожи или будет угнан в полон. Но помочь он ничем не мог, а потому старался не задумываться. Война есть война, самим бы уцелеть.

Но случилось что-то непредвиденное. Лежавший на груде набросанных шкур Никита вдруг с ужасом подскочил: мимо пронеслись один за другим перепуганные всадники из бегичевских. Не успел спросить, в чем дело, как таковых оказалось много, ордынцы явно бежали! Причем бежали панически!

Никита пытался сообразить, что теперь делать и куда деваться самим, неожиданно для себя он вдруг наклонился к Григорию:

— Бежать надо! Спрячься куда-нибудь, ты поп, тебя не тронут.

Преследовать врага в темноте русские полки не стали, мало ли какая ловушка припасена на такой случай у Бегича? Решили дождаться утра. Пересчитали своих, потери были совсем небольшими. Правда, погибли Дмитрий Монастырев и Назарий Кусаков. Вдохновленные неожиданной победой, русские воины с удовольствием обменивались впечатлениями:

— Ага! А я его как рубану, а он в реку…

— И я тоже! С десяток положил, не меньше…

— Чего их не класть-то было, мотались по берегу точно овцы стадом, руби не хочу!

— Ловко мы их!

— Выходит, ежели с умом, так и ордынца бить можно, а не самим головы как на Пьяне складывать?..

Окольничий Тимофей Васильевич, услышав такую похвальбу, укоризненно покачал головой:

— Не хвались третьего дня, хвались третьего года. Подождите утра, может, завтра все снова начинать придется, али самим от Бегича отбиваться так, что головы трещать будут.

От такого замечания стало тревожно. И впрямь, кто знает, что будет утром, что придумают ордынцы в ответ на такое избиение?

Думал об этом и Дмитрий Иванович, а потому разведку вокруг высылал беспрестанно, чтобы не смог Бегич перехитрить, не смог за ночь обойти сзади. Разведчики твердили, что близко у реки ордынцев нет. Куда девались? Но и на другой стороне их нигде не обнаружили.

— Не бежали же они? — растерянно развел руками Дмитрий, глядя на Вельяминова.

Неожиданно тот хохотнул:

— А что, Димитрий Иванович, а может, и бежали?!

— Хорошо бы, — вздохнул князь. — Только больно легко получилось.

— А тебе надо, чтоб крови пролилось побольше? Благодари Заступницу за такую победу, Дмитрий Иванович.

— Погоди радоваться. Утро вечера мудренее.

С тревогой ждали утра. Вроде и время выглянуть солнцу, но оба берега плотно окутал сильный туман. Князь Дмитрий Иванович распорядился, пока туман не рассеется, на тот берег не соваться. Но отправленная разведка принесла чудное известие:

— Дмитрий Иванович, нету там ордынцев!

— Как нет?! А куда девались? У них же обоз огромный!

— А вот так, нету, и все! Бежали и обоз свой огромный бросили. Там безоружных тьма и добра всякого тоже!

Второй подтверждал:

— Князь Дмитрий Иванович, все следы ведут только в сторону степи. Бежал Бегич-то, ей-богу, бежал!

Снова и снова возвращались посланные в разведку, но пока не спал туман, приносили одинаковые вести: ордынцы бежали, в панике бросив свой обоз!

Наконец туман рассеялся, и князь Дмитрий Иванович дал приказ переправляться, только все равно быть осторожными. Немного погодя по противоположному берегу Вожи ездили несколько растерянные русские всадники, спешивались, оглядывались, не вполне веря своим глазам. Лагерь ордынцев был пуст, а все ночные следы вели прочь от Вожи!

— Дык… как же это…? Может, и не стоило их оставлять на ночь? Может, надо было догонять и бить дальше?

Об этом уже думал и сам князь, но кто же ожидал, что войско Бегича не просто отступит, чтобы перестроиться и снова атаковать, а в панике бросится прочь? Никогда прежде русские не били ордынцев в открытом бою и так крепко! Одинаково растерянны были и князь с воеводами, и простые ратники. Выходит, и Орду бить можно, ежели с умом? На самого Дмитрия Ивановича смотрели как на святого, не скрывая восторга. Вот так князь у них, ежели сумел с толком всем распорядиться и гнать поганых такой же метлой!

Постепенно в русских полках растерянность уступала место захлестывающей радости от одержанной победы. Смогли! Осилили! Да не просто победили, а как победили!

Неспокоен был только сам Дмитрий, не потому, что не радовался, а потому, что боялся этого радостного безумства. Однажды так на Пьяне, уверовав, что ордынский царевич Арапша бежал, перепились и полегли под татарскими саблями. Потому князь не давал никакого покоя разведке, пока те не принесли известие об обнаруженных далеко в степи кострах, оставленных остатками ордынцев. И все равно Дмитрий сомневался:

— А может, то костры жгли, когда на нас шли?

— Обижаешь, Дмитрий Иванович. Нешто мы давнего костра от нового не отличим? Да и следов куда меньше, чем прежде. Не сомневайся, князь, бежал Бегич, драпал как волк от огня!

— Дай-то бог!

Русские побили ордынцев и захватили их обоз. В числе захваченных оказался и замешкавшийся Григорий. Священник не сопротивлялся, но объяснить, что за травы у него в мешке, не смог. Растерянно мямлил:

— Это для лечения всяких болестей… раны лечить…

Попадись кому другому, сошло бы. Но рядом как раз оказался рослый дружинник с раной на руке, он оживился:

— А ну давай, меня полечи. Смотри, как кровь течет.

То, как вдруг закрутился поп, заставило русских засомневаться:

— Да не отрава ли у тебя?

Дальше — больше, принялись расспрашивать с пристрастием: почему оказался в обозе у Бегича, чего ради шел с ордынцами, кто таков сам? И взяли Григория в оборот, повели к князю. Но первым он попал на глаза не Дмитрия Ивановича, а Тимофея Васильевича Вельяминова. Вот уж с кем Григорию встречаться совсем не хотелось! Конечно, за несколько лет поп основательно растолстел и даже оплыл, но окольничий все же распознал человека, которого не раз видел рядом с опальным племянником.

— Э, да это поп Иванов! Ты откель здесь?

Григорий вдруг заелозил. Это совсем не понравилось Тимофею Васильевичу, и тот приказал:

— А ну возьмите-ка его и поспрошайте с пристрастием!

Поп заверещал так, словно ему уже поджаривали пятки на огне. Кричал, что он священник, его нельзя трогать!

— А какого прихода? — ехидно поинтересовался крепко державший пойманного попа дружинник. Тот опустил голову.

К нему и особого пристрастия применять не пришлось, одно дело бегать вместе с опальным боярином и совсем другое — если тебя собираются пытать! Григорий довольно быстро выложил, что травы отравные, чтобы сварить нужное зелье.

— Кого травить собрался?

— Про то не ведаю…

— Как так?!

Григорий снова начал крутиться, лопоча, что его должен встретить в Москве какой-то человек, о котором он ну ничегошеньки не знает… То, как поп прятал глаза, подсказало его мучителям, что врет. Но стоило поднести горячую кочергу к пяткам, как Григорий снова заверещал, что этого человека уже встретил прямо тут, в лагере Бегича. Но тот все равно ничего не сказал, не время, мол. Вообще-то Григорий говорил правду, он действительно не знал, кто должен стать жертвой отравного зелья, это было ведомо только Никите. И выдавать своего напарника тоже не собирался, но когда все же запахло паленым мясом, то выдал и Никиту тоже.

— Где он?!

— Не знаю, бежал с Бегичем, видно…

— А ты чего ж?

— А я не успел.

— Кто он таков?!

Стоило Григорию отвести глаза, как кочерга снова вдавилась в пятки.

— А-а-а!!! Скажу, все скажу! Только не палите! Все скажу!

— Ну? — наклонился к лежащему почти без чувств попу пытавший его дружинник. Но Григорий говорить был просто не в состоянии. Его пришлось отливать водой. Стоило бедолаге чуть прийти в себя, как над ним снова навис мучитель: — Ты будешь говорить или подпалить еще кое-что?

— Буду, буду… Это вельяминовский человек Никита…

Но большего добиться от попа не удалось, он действительно не знал, кого собирался травить Никита. Поняв, что Григорий уже сказал все, что ему известно, обо всем рассказали князю Дмитрию. Тот нахмурился:

— Надо изловить самого Никиту.

В это самое время Тимофей Васильевич прохаживался перед стоявшими с понуро опущенными головами пленными ордынцами. Среди них был и Никита. Посланнику Вельяминова не удалось сбежать, как ни старался, правда, он сделал вид, что нем, чтобы поскорей отстали. Ему бы спрятаться от взора Тимофея Васильевича, да только куда? Как Никита ни опускал голову, Вельяминов все же углядел светлую голову среди темных ордынских.

Тимофей Васильевич уже даже сделал шаг дальше, но вернулся и внимательней пригляделся к парню в монашеской рясе:

— Э, а это что за поп у нас?

Буквально впившись глазами в лицо Никиты, он недоуменно протянул:

— Где-то я тебя, голуба, видел… А ну поверни рожу-то? А ты не у Ваньки в ближних ходил? А ну ведите его за мной, князю покажу, какие ныне попы в Орде!

Но князю было не до лазутчиков, а потому обоих по отдельности под сильной охраной отправили в Коломну. Там их и увидел князь Владимир Андреевич. То есть увидел-то он Никиту и тоже узнал.

— Что-то мне твоя рожа знакома? Ты не вельяминовский ли?

Так подтвердились слова Григория. Поняв, что тот не врет и уже больше ничего сказать не сможет, попа наконец перестали мучить и отправили в дальнюю обитель лечить подпаленные пятки и ломаные ребра. А Никиту неожиданно потащили к князю Владимиру. О чем с ним несколько раз подолгу говорил князь серпуховской, не знал никто, но только парень вдруг исчез, а искать его почему-то не стали…

Мамай рвал и метал! Провалился такой поход Бегича! Сильный мурза с большим количеством воинов — и был разбит московским князем наголову! Счастье Бегича, что он погиб в бою, не то лишился бы головы в ставке Мамая. Таких поражений темник не прощал. Разозленный Мамай напал на рязанские земли, сильно их потрепав. Снова сжег Переяславль-Рязанский и несколько городов помельче, разорил множество деревень…

Но князь Олег Рязанский не попросил помощи у Дмитрия Ивановича, напротив, спрятался в лесах, пережидая набег. Это стало уже привычным. Даже в Рязани начали ворчать, мол, чего ж наш князь бегает, если москвичи давно бьют ордынцев? Про давно это было, конечно, преувеличением, побили впервые, но зато как!

Сначала победа над строптивой Тверью, а теперь вот оглушительная победа на Воже сильно подняли русский дух. Значит, можно бить и сильные войска, если умеючи-то?.. В Москве победителей встречали восторженно. Первый разгром ордынских войск за столько лет! Никто и вспомнить не мог, когда их вообще били. Думали, думали и решили, что допрежь никогда! Получалось, что их молодой князь Дмитрий Иванович самый первый, кто дал отпор Орде.

Нашлись, правда, те, кто припомнил, как Олег Рязанский едва не голыми руками побил Тагая, но тут же решили, что то не в счет, там Олег просто нагнал и отнял добычу обратно. Да и самому Тагаю удалось уйти, и отряд был так себе… Не-ет… с нашим Дмитрием Ивановичем не сравнить! Наш-то, на!.. Вон какой молодец, на коне точно влитой сидит, настоящий богатырь. Чего такому какого-то Бегича бояться? Никого он не боится! Никто ему не указ! Нижегородского князя своего тестя Дмитрия Константиновича под себя поставил? А тверского зловредного Михаила Александровича? А Ольгерда, которого боялись до него все?.. Где такое видано, чтоб старый литовский лис сам мира просил? Вот то-то и оно, что наш Дмитрий Иванович куда как сильнее любого. И ордынцев теперь тоже!

Евдокия встречала мужа, как тысячи других русских женщин, с радостью и слезами.

— А чего ж плачешь, любушка моя? Я же не только живой, но и без синяков даже. Такая битва была, что и меч затупить не пришлось!

К отцу приставал семилетний Василий, просил рассказать о том, как бились с ордынцами. Князь смущаясь разводил руками:

— Да и впрямь, сыну, их и бить почти не пришлось. Они как обратно в реку бросились, так сами друг дружку перетоптали сильно. А мы только добавили.

Слышавший этот разговор Тимофей Васильевич Вельяминов покачал головой:

— Василий, ты не очень-то отца слушай, скромничает он. А кто сообразил не переправляться через реку и потому чуть отступить, чтобы ордынцы решили, что мы струсили? Иначе их не заставишь переправиться. Учись, Василий, отец твой дюже добрым полководцем становится. Не силой берет, а сообразительностью.

— А сообразительностью лучше? — уставился в лицо отцу Вася.

— Понимаешь, сынок, можно быть очень сильным, как вот был Бегич, а попасть в хитрую ловушку и погибнуть. Как наши на Пьяне, — со вздохом добавил князь.

Вечером, перебирая черные как смоль волосы мужа, Евдокия осторожно поинтересовалась:

— Митя, вы же победу одержали, чего ж ты так озабочен?

— Мамай не простит гибели войска Бегича. А значит, пойдет изгоном на следующий год, и покоя нам не будет, пока мы его совсем не разобьем. Бегич — это точно маленький полк одного удельного княжества, если Мамай свою силу поднимет, тогда тяжело справиться будет.

— Ты снова соберешь всех, как на Тверь собирал.

— Я не на Тверь, Дуня, собирал, я на Мамая и собирал, Тверь просто ко времени пришлась. Да, придется собирать… И когда на Руси покой будет? Уже меж собой не воюют князья, даже Михаил Александрович утихомирился, теперь вот еще Мамая одолеть бы…

— Орду?

— Нет, Орду пока нет, только Мамая. А с Тохтамышем договариваться будем.

— Дай-то бог.

Солнечное утро застало князя в постели у жены. Обычно он все же уходил в ночи, чтобы не пробираться перед слугами утром в свою спаленку. Но, обнаружив это, ближний слуга Анисим попросту разогнал остальных из всех переходов. Пусть поспит князь, устал небось в таких-то трудах ратных.

Дмитрий и правда проснулся позже обычного. Обнаружив, что солнце уже встало, а он на перинах у Евдокии, смутился. Хорошо, что одевался всегда сам, не любил помощи холопов, а потому вчерашние порты и рубаха лежали рядом с ложем. Быстро облачившись, он закрутил головой, ища хоть какой гребень жены, чтобы расчесать волосы. Не нашел, пришлось будить Евдокию.

Та открыла глаза и с улыбкой потянулась руками к мужу:

— Донюшко…

— Дуня, где у тебя гребень?

— Ты уже встал, а чего ж такой всклокоченный? Нешто слуги не заметили?

— Да я у тебя спал, потому и ищу гребень.

Рассмеявшись дробным ласковым смехом, Евдокия попыталась вскочить, но сообразила, что она так вообще голышом, упала обратно на постель, прикрылась одеялом, смущенно кивнула в сторону большого красивого ларца:

— В нем возьми…

Но Дмитрию уже было не до гребня. На миг узрев обнаженное тело жены, он бросился обратно на перины. Та счастливо засмеялась в ответ, было радостно, что после стольких лет все еще желанна для мужа.

Только князь не собирался барахтаться под одеялом, напротив, решительно откинул его с жены. Та ахнула, попыталась прикрыться хоть руками, смущенно запылала. Но Дмитрий развел ее руки, принялся любоваться красивой грудью, которая была на удивление крепкой, точно и не выкормила княгиня стольких детей. Потом провел пальцами по упругому животу, много раз носившему в своем чреве, тронул ноги. А чтоб не смущалась, накрыл ее тело своим, разгоряченным и жадным до ласки.

Долго пришлось в то утро слугам прятаться под лестницами и за дверьми, ожидая, когда наконец князь выберется от своей супруги. Все знали, что горяч Дмитрий Иванович не только в делах и словах, не только в споре или ссоре, горяч он и на ложе. Подтверждение тому — дети, которые родятся один за другим. И все мальчики, одна дочка Софьюшка, остальные сыновья. Видно, крепко любит жену Дмитрий Иванович, и отвечает ему тем же Евдокия Дмитриевна, ежели так Господь благословляет их брак!

Казнь

Увидев перед собой Никиту, Вельяминов не смог поверить глазам:

— Откель ты здесь?! Бегич же разбит был! А где Григорий?

Никита глубоко вздохнул:

— Прибрали попа. Мы с ним в обозе прятались, ждали, когда Бегич князя Дмитрия побьет. А вон наоборот вышло. Ох и крепко побили ордынцев русские! Бежали, аж подковы конские по пути теряли…

— Ты дело говори! — разозлился Вельяминов.

— Куда Григорий подевался — не ведаю, мы в разных местах оказались, как ордынцы драпать начали. А я вот куда надо попал.

— Куда это? — подозрительно прищурился боярин.

— Иван Васильевич, ты б хоть глоток воды да кусок хлеба дал с дороги, оголодал же. А после я тебе такое скажу — упадешь!

Глаза Никиты довольно блестели, это означало, что он узнал нечто важное. И все равно Вельяминов уловил в его взгляде и голосе такое, отчего стало не по себе. Никите соврать, что через плечо плюнуть. Неужто врет?! Спелись с попом и задумали какую каверзу? Знать бы что…

Пришлось Никиту кормить-поить, а потом еще ждать вечера, потому как парень требовал разговора только с глазу на глаз. Зато то, что он сказал, повергло Вельяминова в шок. Боярин и раньше задумывался над тем, почему князь Владимир Андреевич, с которым Дмитрия раньше бывало водой не разлить, вдруг принялся отстраивать себе Серпухов. Была шальная мысль, что рвется младший князь не просто к самостоятельности, а к настоящей власти. Но кто его знает, что на уме у Владимира Андреевича?

А теперь Никита твердил, что князь и впрямь захотел под себя Русь взять, но ему в Москве нужен свой человек. Все нынешние с Дмитрием одной веревочкой повязаны, даже Вельяминовы, супротив ни за что не пойдут…

Не поверил словам Никиты осторожный Вельяминов, принялся пытать: а с чего бы князь стал такие слова тебе говорить? И почему отпущен был, ежели в плен попал?

Никита кивал:

— Верно не веришь, Иван Васильевич. Я бы тоже не поверил, скажи мне кто такое еще полгода назад. Князья и впрямь точно родные братья были. А ныне смотри что: Владимир Андреевич с князем Дмитрием на Пьяну не ходил? Нет, полки свои посылал, а сам не пошел. И на Вожу тоже не ходил! В Москве не всякий месяц бывает, а раньше и полдня друг без друга прожить не могли. Видно, обидел его чем Дмитрий, всем известно, каков у него несносный характер! Дмитрий Иванович все наследником своего сына Василия зовет, а ведь наследовать Владимир Андреевич должен!

— А ты князя Дмитрия видел?

— Не, только издали.

— А Владимира где же встретил?

— Это в Коломне, нас туда переправили. Меня Тимофей Васильевич признал, пропал бы, ежели не князь Владимир Андреевич. Он вроде как к себе забрал, потом расспрашивал про тебя, Иван Васильевич. А еще про то, поможешь ли, ежели понадобится?

— Чем я могу помочь? Ему Мамай нужен.

— Не, Мамай только набегом может да изничтожить всех. А потом как? Владимиру Андреевичу свои люди в Москве нужны, у него нет. Сама Москва не нужна, станет, я мыслю, в Серпухове свою столицу делать.

— Что велел мне передать?

— Если станешь ему помогать, так чтоб и Мамаю словечко замолвил, и сам загодя ближе к нему перебрался.

— К кому нему?

— Не к Мамаю же, к Серпухову.

— Ага, а там меня и повяжут! — расхохотался Вельяминов.

— Он же тебя не в Москву зовет? — даже обиделся Никита. — Я передал, Иван Васильевич, дальше сам думай. И про Владимира Андреевича не стоит всяко говорить при Мамае, сам знаешь, у Москвы тоже уши всюду есть, как бы супротив него дома не повернуло. Я видел, как в Коломне князя Дмитрия встречали, его сбросить трудно будет, а он сам кому башку отрубит и глазом не моргнет.

— Вот то-то и оно… — вздохнул осторожный Вельяминов.

Поверил он не сразу, Никите пришлось еще трижды тайно пробираться в Серпухов и обратно, пока боярин Вельяминов решился отправиться туда и сам. Это случилось уже летом следующего года, когда стало ясно, что Мамай пока на Русь не идет, пока только собирается. Иван Васильевич ворчал на темника:

— Сколько уже можно с генуэзцами якшаться?! Давно бы подкупил кого в Москве и прибили бы этого Дмитрия! А без него разброд на время настанет, и бери Русь голыми руками.

К лету эта мыcль утвердилась в нем окончательно, однажды даже поинтересовался у Мамая, что бы тот сделал, если бы князя Дмитрия вдруг не стало?

— Как это? — поразился темник.

Они разговаривали наедине, Вельяминов хорошо понимал цену таким речам. Поняв, что имеет в виду опальный боярин, Мамай вдруг усмехнулся:

— Хорошо бы. Они без Дмитрия совсем овцами станут.

— А на Русь пошел бы? Пора, хан, потом Тохтамыш на ноги встанет, вдруг меж собой с Дмитрием договорятся.

— Да, это плохо, — согласился Мамай. — Что ты хочешь?

— Кого поставишь на Руси вместо Дмитрия?

— Ты, что ли, хочешь?

— Над всей Русью лучше Владимира Андреевича, а мне и Москвы достаточно.

— Это какого Володимера, Серпуховского? Когда ты с ним спеться успел? Никита твой туда-сюда видно не зря бегает?

Вельяминов смутился:

— Ты про Никиту ведаешь, хан?

— Плохой я буду правитель, если не буду знать, о чем думает каждый из моих приближенных, тем более такой, как ты, предатель…

Последнее слово резануло слух Ивану Васильевичу, но возмущаться не стал, с трепетом ждал, что скажет хан дальше. Тот кивнул:

— Делай, получится, дашь мне знать. А тебе, так и быть, дам Москву.

Этот разговор решил все. Осторожный Вельяминов решил рискнуть и сам отправиться в Серпухов в начале лета, с тем чтобы к обычному времени походов ордынцев — началу осени — быть готовым. Счет пошел на недели.

Никита был срочно отправлен к серпуховскому князю на переговоры, а в Москву ушел разведчик разнюхать, не заподозрил ли чего князь Дмитрий. Никита сообщил, что князь Владимир Андреевич готов, а из Москвы пришло известие от оставшихся там купцов, что князь Дмитрий уехал в Радонеж, а потом в Переяславль, а с князем Владимиром почти не видится, каждый занят своим делом.

Вельяминов тронулся в путь.

Все лето войска были готовы собраться по первому зову, но Мамай наступать вроде и не собирался. Видно, копил силы для решительного удара, способного окончательно сломать хребет русскому войску. От неприятного ожидания становилось не по себе.

Зимой князь Владимир Андреевич сходил на Стародуб и Трубчевск. В результате уверенной победы на сторону Москвы перешел помимо брата Андрея Ольгердовича и Дмитрий Ольгердович. Для Дмитрия это было радостно. После смерти старого Ольгерда в Литве тоже неурядицы. Старшие сыновья от первой жены Ольгерда получили только уделы, а власть — старший сын второй жены Ульянии Ягайло. Настроенный против Москвы, он готов был в любую минуту повторить походы своего отца. С вожделением смотрел в сторону племянника и не угомонившийся Михаил Александрович Тверской.

Иногда Дмитрия охватывало настоящее отчаянье. Снова замятня с Литвой и Тверью? Да когда же все это кончится?! От степи того и жди Мамая, Ягайло забыл уроки, полученные отцом, Тверь так и смотрит в сторону, Рязань тоже, даже тесть нижегородский князь Дмитрий Константинович старается ни во что не ввязываться. А помощи ждут все. Олег Рязанский обижается, что его землю разоряют всякий год. Но поди попробуй заставить вместе со всеми выступить против того же Бегича или Мамая! Отсиделся в Переяславле-Рязанском, пока его же удельный князь Даниил Пронский вместе с москвичами на Воже бился! И тесть Дмитрий Константинович тоже сидит запершись…

С кем посоветоваться? Митрополит Алексий умер еще в феврале. Хотел своим преемником назвать Сергия, да тот воспротивился, встал точно скала, не переубедишь, с места не сдвинешь. Сам Дмитрий настаивал на своем духовнике, том самом коломенском попе Михаиле, которого все презрительно звали Митяем. Алексий был против Митяя, не помогали никакие уговоры.

Сам Митяй тоже немало покочевряжился. Уж как его уламывал Дмитрий… Другой на месте коломенского попа от радости выше колокольни прыгал бы, а этот все твердил, мол, не хочу принимать постриг! Понимал ведь, что без этого митрополитом не стать, но так боялся проиграть и после этого остаться простым чернецом!.. Дмитрий просто заставил бестолкового попа сначала принять наместничество от митрополита на Москве (на это Алексий согласился после беседы с Митяем), а потом на дальнейшее повышение. Но вот избрать его митрополитом на соборе отказались. Надлежало ехать в Царьград и пытаться получить сан там. В возможности этого Дмитрий не сомневался, если Ольгерд сумел купить митрополию для Киприана, то почему Москва не сможет сделать это для Митяя?

Но одно дело ставить Митяя митрополитом и совсем другое советоваться с ним. Дмитрий, напротив, ожидал, что сам Митяй станет по всякому поводу спрашивать у князя согласия. Владимир постоянно в своем Серпухове, строит и строит, то крепость, то монастырь, то собор…

Только успел подумать о двоюродном брате, как тот приехал сам.

Дмитрий Иванович с княгиней Евдокией и детьми были у Миколы и Марии Вельяминовых, когда примчался посланный Владимиром Андреевичем слуга с просьбой серпуховского князя срочно прийти. Великий князь, изменившись в лице, медленно поднялся, но пришедший тут же его успокоил:

— Дмитрий Иванович, серпуховской князь доволен, стало быть, все хорошо. А еще просил Миколу Васильевича непременно быть тоже.

— Это еще зачем?! — ахнула, прижав руки к груди, Мария Дмитриевна.

— Посмотрим, — пробормотал князь. Евдокия бросилась за ним следом.

— Митя, думаешь, беда какая?! — глаза княгини смотрели с отчаяньем. Муж улыбнулся, чуть оглянувшись, ласково провел рукой по ее щеке:

— Слышала же, что Владимир доволен. — Видя, что жену просто так не успокоить, пообещал: — Сразу пришлю сказать, что там такое.

Прижав его руку к своей щеке, Евдокия попросила:

— Ты уж пришли, пожалуйста.

Дмитрий с Миколой Вельяминовым заторопились на двор к Владимиру Андреевичу. Там стоял какой-то возок, вокруг множество охраны, сам серпуховской князь расхаживал перед закрытым возком, действительно довольно улыбаясь. Завидев великого князя с боярином, шагнул навстречу:

— У меня для тебя подарок! Ой какой! Смотри, — он откинул завесь возка. Глянув внутрь, Дмитрий Иванович просто оторопел. Следом за ним замер и Микола Вельяминов, потому как там сидел связанный по рукам и ногам… Иван Васильевич Вельяминов!

— Откуда?! — обомлел Дмитрий Иванович.

— Э, Дмитрий, я его почти год к себе выманивал… — В ответ на эти слова раздалось почти рычание связанного Ивана Вельяминова. — Куда его девать-то?

— В узилище, куда же еще. Только людей понадежней поставить, чтоб не подкупил и не сбежал.

— Сделаю, — кивнул Владимир, все так же смеясь.

Дмитрий, понимая, что в тереме у младшего Вельяминова уже от страха зашлись, подозвал к себе одного из слуг, велел спешно бежать к княгине, сказать, что Владимир Андреевич просто подарок необычный привез, остальное, мол, дома доскажет.

Конечно, ни княгиня, ни ее сестра не вытерпели, все же прибежали.

Слушая рассказ Владимира о том, как он год дурил голову сначала Никите, а потом через него Вельяминову, пока не добился, чтобы тот сам в Серпухов явился, великий князь усмехнулся:

— А что ты им врал?

— Как что?! — хохотал Владимир. — Чем Ивана Вельяминова сманить можно было? Только обещанием отправить тебя к праотцам, а его самого на Москве хозяином поставить!..

Наблюдая, как вытягивается лицо брата, серпуховской князь замолчал, потом переспросил:

— Мить, ты чего? А как его иначе выманишь? Зато Мамай ждет от него сообщение, и пока не получит, с места на Русь не тронется.

— Какое сообщение? — сразу забыл о неприятных словах Дмитрий.

— Что тебя уже потравили. Пусть ждет до конца августа, потом ему идти поздно будет, а мы до следующего года можем войска собирать. Хорошо я его обманул?

— Ну… — покачал головой князь, — ну ты и!.. Мне-то почему ничего не сказал?

— Митя, а ты смог бы спокойно с ним разговаривать? Только все испортил бы. Мне и то тяжко было, боялся спугнуть. Что ты с ним делать станешь?

— Казню! — жестко ответил Дмитрий.

— Так, может, его прямо сейчас в узилище задушить? Или поговорить хочешь?

Великий князь встал и взволнованно прошелся по палате, в которой сидели. Его лицо подергивалось.

— Нет, я его прилюдно казню, чтоб все знали, за что. За то, что свою землю предал и великого князя отравить пытался!

Душное утро обещало еще более душный день. Который год лето стояло жаркое, даже в августе что ни день, то пекло. На дворе расставлены открытые сундуки, развешаны шубы, шапки, зимняя одежда. Жаркий летний день — самое время сушить все сложенное по сундукам. Евдокия Дмитриевна ходила между одеждой, оглядывая и перебирая разложенное. Но мысли княгини были далеко от виденного. То и дело она возвращалась ко вчерашнему происшествию.

Дмитрий больше ничего рассказывать не стал, только сообщил, что Владимир выманил Ивана Вельяминова обманом и что собирается теперь казнить бывшего боярина за измену и дружбу с Мамаем. Она и спрашивать не стала, без того видно, что переживает великий князь. Пока не было Ивана Вельяминова рядом, готов был разорвать его, если б увидел, а вот привезли такого жалкого, и теперь трудно убить. Конечно, одно дело сокрушить человека в бою или даже просто в сильной злости, а вот так…

Вчера к ней прибежала боярыня Мария — мать опального Ивана Васильевича, плакала, прижимая руки к полной груди, просила Евдокию и великого князя не клясть остальных детей за этого непутевого. Евдокия руками замахала:

— Да что ты, боярыня, никто ни на Миколу, ни на Полиевкта худого и не думал! Сама знаешь, Микола у князя первый друг. И Тимофея Васильевича Дмитрий тоже уважает…

Та разрыдалась:

— Ой, не приведи тебе господи, княгинюшка, вот так маяться, как я маюсь! Он все ж дите, хоть и худое, но свое!

— Ты с ним повидаться, что ли, желаешь, Мария Ивановна?

— А можно?! — заблестели надеждой глаза матери. И не думала, что просить получится, хотела только, чтоб Миколушке худого не было.

— Я попробую попросить Дмитрия Ивановича, может, разрешит? Я к тебе тогда вон Стешку пришлю, сообщит.

Вечером она действительно попыталась поговорить с мужем. Дмитрий сначала поморщился:

— Дуня, к тебе теперь все Вельяминовы с просьбами ходить станут.

— А кто все, Митя? Микола всегда рядом с тобой, Тимофей Васильевич тоже, а ко мне кроме матери кто прийти может? Митя, ты не сердись, но дозволь матери попрощаться с сыном. Какой бы он ни был, она его родила. Разреши?

— Да пусть идет! Я не против.

Из Вельяминовых с Иваном увиделась действительно только мать боярыня Мария. А чуть позже попросился еще один человек.

К великому князю пришел с разговором Тимофей Васильевич Вельяминов. Конечно, Дмитрий сразу понял, о ком пойдет речь.

— Не мнись, Тимофей Васильевич, хочешь знать, что с племянником будет? А что бы ты сам сделал?

— Убил бы! Ванька не из тех, кого можно отпускать, он снова все начнет. Как поймали-то?

— Владимир обманом в Серпухов заманил через его помощника какого-то.

— А… — вдруг дошло до старшего Вельяминова. — Я этого парня еще на Воже разглядел, да ты уже в Москву уехал, его и потащили в Коломну. А там, видать, Владимир углядел.

— Ты чего хотел-то?

— Поговорить с татем позволишь? Хочу мерзавцу в глаза посмотреть, спросить, пошто Вельяминовский род опозорил? Никогда в нашем роду предателей не было!

— Ну, спроси.

После разговора с племянником Тимофей Васильевич снова пришел к великому князю. И снова долго мялся, пока Дмитрий не поинтересовался:

— И что ты узнал? Почему Иван ваш род позорил?

— Не о том я. Просьба есть у Ивана, нельзя, князь, в последней просьбе отказать…

Дмитрий вытаращил на Вельяминова глаза:

— Чего он хочет?

— Чтоб казнили его не топором, а мечом. Все же не тать какой и не вор, а бояри…ном… был…

Дмитрий опустил глаза:

— Пусть кат возьмет меч. Скажи, Тимофей Васильич, прав ли я, что казню предателя?

Когда снова загремели ключами стражники, охраняющие его узилище, Иван Васильевич даже усмехнулся. Неужто теперь сам великий князь? Вчера приходил дядя Тимофей Васильевич, всяко корил за измену, за то, что опозорил род Вельяминовых. Правда, обещал передать просьбу не казнить как татя топором, а чтоб отрубили голову мечом. Дядя пришел с вестью об отказе, или все же сам князь пожаловал?

Но того, что увидел, Иван никак не ожидал…

— Мать…

Старая боярыня с трудом перешагнула порог узилища и почти без чувств упала на руки закованного в цепи сына:

— Ванюша…

Стражники отвернулись, потом и вовсе вышли вон. Не было сил глядеть, как гладит мать опального, приговоренного к смерти боярина слабыми от горя руками, как вглядывается в его все еще красивое лицо.

Присели на грубую деревянную лавку, боярыня Мария все всматривалась в лицо Ивана Васильевича, потом тихо поинтересовалась:

— Тебя казнят, ведаешь?

Иван кивнул:

— Чего еще ждать от князя?

— Как его корить, коли ты виновен?

— В чем?! — не выдержал Иван Васильевич. Почти вскочил, шагнул к узенькому окошку, вгляделся в крошечный кусочек неба в нем. — Что не захотел его над собой терпеть?! Что захотел сам встать?

А мать вдруг тихо произнесла:

— А к Мамаю чего ж пошел? Неужто неведомо тебе, что он враг людей русских?

Что мог возразить Иван? Что он сам ненавидит Мамая не меньше Дмитрия, да только от всех зависит? А мать рассудила его молчание по-своему, попросила:

— Ваня, может, тебе пасть в ножки князю, попросить? И мы бы все попросили, и его жена княгиня Евдокия тоже. Князь добрый, он может и простить…

— А может, не простит?! Никогда! Слышишь, никогда не встану я на колени перед толстым Митькой! Не бывать тому!

— Ванюша, да ведь ты пред ним виновен. К чему Мамаю служил?

— А кому я должен служить?! Ему?! Пусть лучше голову рубит!

— Отрубят, — вздохнула мать. — И ведь не вспомнят добрым словом, останешься для всех татем-душегубцем.

И такая тоска звучала в голосе боярыни Марии, что сын содрогнулся. Неужто и впрямь ему один путь — преклонить колени перед Дмитрием? Нет, еще раз нет! Даже если завтра отрубят голову, даже если родные проклянут (небось уже прокляли, когда уехал в Орду). Только не признание, что толстый Митька во всем прав!

Мать еще долго сидела, чуть покачиваясь и молча глядя на сына. Что она могла еще сказать? Самой броситься в ноги к великому князю, моля о прощении непутевого сына? Вдруг ее осенило: да что же она раздумывает?! Конечно, надо идти, ползать в ногах у князя, у княгини, целовать сапоги, рыдая, умолять, просить!

Забыв обо всем, она принялась суетливо поправлять одежду, бормоча:

— Попрошу, умолю, в ноги брошусь… Пожалеет, мать пожалеет… Пусть хоть в узилище, да живой…

Вельяминов прислушался:

— Ты кого просить собираешься? Митьку, что ли?!

Боярыня схватила сына за руки:

— Да, да, Ванюша! Его и княгиню Евдокию! Подошвы лизать стану, чтоб простили тебя, чтоб жить оставили! Умолю, родимый, ты только подожди чуть…

Иван встряхнул мать изо всех сил, заорал так, что прибежали стражники:

— Не смей! Слышишь?! Не смей! Ни о чем просить не смей! Я не хочу-у!..

Вопль Вельяминова поднял на крыло всех сидевших неподалеку птиц. Вороны с карканьем взлетели, хлопая крыльями.

Мать испуганно принялась крестить сына:

— Что ты, что ты? Господь с тобой! Ванюшка, что ты?

Иван уже спокойней повторил, что не желает, чтобы кто-нибудь, мать ли, брат или дядя просили за него великого князя или княгиню.

— Это моя последняя воля, — объявил он. — Суждено помереть, так помру.

Мать горестно вздохнула:

— Да ведь и помирают по-разному…

— Мне лучше быть казнену от Дмитрия, чем помилованному им.

— Тебя казнят…

— Пусть!

Мать уходила, согнувшись от горя, она старалась не оглядываться, но, уже пройдя половину двора, не выдержала, обернулась. Ей показалось, что в крошечной прорези окошка узилища она видит лицо сына. Хотелось броситься обратно, но лицо тут же спряталось. Сын не желал ее либо еще чьей-то помощи.

Дома Тимофей Васильевич рассказал, что тоже пытался уговорить Ивана попросить за него, но племянник накричал.

— Не хочет он пощады, Мария. Видно, такова судьба твоя, чтоб один сын был в чести, а другой в проклятии. Всегда Ванька был такой гордый, где не надо, никогда в своих ошибках не признавался.

Мария не ответила, она сидела молча, уставившись сухими глазами мимо всех и слегка раскачиваясь. Кто поможет материнскому горю? Никто, только время лечит, да вылечит ли?

По Москве ходили бирючи, скликая людей на Кучково поле. Ничего не понимающие горожане передавали от одного к другому слухи, что собираются казнить тайно бежавшего еще четыре года назад Ивана Васильевича Вельяминова. За что казнить? Разве бояре не имеют права переходить от одного князя к другому? Другие возражали, мол, имеют, только нужно крестное целование снять, а после идти.

В середине дня на Кучковом поле стал собираться народ. Такого Москва еще не видывала. Посреди поля стоял высокий помост, на нем огромная колода. Среди первых подошедших сразу понесло слова: «голову рубить станут…» Постепенно поле заполнялось людьми. Судили и рядили о том, в чем виноват Вельяминов и как его лучше казнить. Мужики больше поминали его службу Мамаю, а бабы пригожесть.

Вдруг по толпе прокатилось:

— Кат!.. Кат идет…

На помост поднялся рослый человек в красном плаще и накинутом на лицо капюшоне. Конечно, кому хочется, чтобы твое лицо после на улицах узнавали?

Народ гадал, приедет ли сам князь посмотреть, как его первейшему врагу среди русских голову рубят? Всё вспомнили москвичи: и то, как после смерти Василия Васильевича Вельяминова князь не поставил его сына тысяцким; и то, как тот бежал в ночи в ненавистную Тверь, вечно приводящую на Москву литовцев; и то, как потом оказался вместе с сурожским купцом у Мамая в услужении… Все признавали вину боярина, все соглашались, что много навредил Руси. Но все и жалели самого Ивана Васильевича.

Чего казнить-то? Посадил бы его князь в узилище, держал там на хлебе и воде несколько лет, глядишь, и выправился бы боярин. Хотя, конечно, горбатого только могила и исправит… Раздались голоса, интересующиеся, просил ли сам Вельяминов у князя прощенья? Ответил кто-то из стражников, видно охранял Ивана в узилище:

— Не просил, потому и казнят! Одно твердит, мол, или он, или князь Дмитрий Иванович!

Страж не стал называть Дмитрия так, как звал его сам Вельяминов — толстым Митькой. А если б сказал, то, пожалуй, жалельщиков у опального боярина поубавилось бы. Князя Дмитрия Ивановича уже любили, в том числе и за молодецкую стать.

Бабы все равно жалели, многие помнили красавца-боярина, его русые кудри, его красивые чуть нагловатые глаза, его ухарство… Когда пронеслось, что станут рубить голову, так вообще поднялся крик и плач. Как же это, такую красивую голову, и рубить?!

Наконец на поле привезли закрытый возок, из него вышел сначала рослый бирюч, потом двое стражников вывели Ивана Вельяминова. Бабы ахнули в один голос! За последние годы в волосах боярина прибавилось седых волос, но менее красивым от этого он не стал. По-прежнему вились кудри, по-прежнему с вызовом смотрели красивые серые глаза, по-прежнему был тверд его шаг и привлекательна рослая фигура.

Держа связанные руки сзади, Вельяминов поднялся следом за бирючом на помост и оглянулся. Почти все поле было полно народа, но никто не насмехался и пальцем не показывал, напротив, многие бабы плакали, жалеючи погибающего в расцвете сил боярина.

— А попа что ж, не будет, что ли? — поинтересовался у стоявшего подле большой колоды ката Иван.

Ему ответил сзади бирюч:

— Будет, будет, не пужайся…

— А я не боюсь, это ваш князь боится меня так, что не рискнул прийти посмотреть.

— Нужен ты князю, изменник проклятый! — фыркнул бирюч и принялся разворачивать большой свиток. Народ на площади притих.

Бирюч прочитал все, в чем обвиняли Ивана сына Васильева, а это были измена Москве и великому князю и попытка отравить княжескую семью.

— Винишься ли ты в том, что такое замышлял?

— Замышлял, — согласился Вельяминов, — и жалею, что не сделал!

Он хотел еще что-то добавить, но бирюч решил, что с виноватого хватит и этих слов признания, а потому громко объявил, что за эту вину Иван Васильевич Вельяминов будет казнен отсечением головы! Площадь снова взвыла. Кажется, только теперь все поняли, что все по-настоящему, что вот этому красавцу сейчас прилюдно отрубят голову!

— Не желаешь ли просить великого князя о снисхождении?

Просить? Митьку просить прилюдно?! Хотелось крикнуть: да ни за что! Но Вельяминов только пожал плечами:

— Если бы хотел, то уже попросил бы!

Он все еще не верил, что Дмитрий решится на такое, никогда никому в Москве принародно голов не рубили! Казалось, вот сейчас выедет на площадь сам великий князь и объявит, что жалует преступника жизнью, хотя и в узилище. Но сколько ни крутил головой Вельяминов, а князя не видел. Даже никакого закрытого возка не было.

И вдруг он с ужасом осознал, что это конец! Вот сейчас ему попросту отрубят голову! От страха вдруг задрожали колени, а тело покрыл противный липкий пот. Думать о казни, сидя в узилище, оказалось куда легче, чем стоя на помосте рядом с катом. Хотелось крикнуть: да не тяните же вы! Больше всего Вельяминов боялся, что его силы духа не хватит, что вдруг сорвется, закричит что-нибудь жалкое, станет умолять не губить…

Остановил сам себя: нет, так нельзя! Нельзя дать толстому Митьке порадоваться из-за его слабости. Тут на помост поднялся невесть откуда взявшийся поп. Вельяминов давно не бывал в Москве и не знал, что это духовник князя Митяй. Поп сокрушенно покачал головой, снова призвал Вельяминова покаяться. Тот отказался.

— Ну, как знаешь, — почти с удовольствием объявил Митяй и кивнул кату.

Тот сильной рукой пригнул голову Ивана Васильевича к плахе. Последним, что услышал Вельяминов, было резкое «хэканье» ката, опускавшего на его шею большой меч, и женский крик ужаса. Подхватив отрубленную голову за волосы, кат деловито бросил ее в корзину и выпрямился, точно спрашивая:

— Кто следующий?

Народ отшатнулся от помоста. Всюду раздавался бабий плач, как бы ни был виноват Вельяминов, а когда казнят человека, жалко. Туловище казненного и корзину с его головой куда-то быстро утащили.

Семка, наблюдавший все вместе с остальными москвичами, тоже жалел глупого боярина. Уже многие говорили о том, что стоило бы повиниться, и князь точно простил бы. Оглянувшись, Семка вдруг увидел… Никиту! Усиленно работая локтями, он быстро пробрался к бывшему приятелю, толкнул его в бок:

— Никита, ты как здесь?

Тот шарахнулся от одного имени, но Семка не дал удрать, цепко держал за рукав.

— Твоего хозяина казнят, а ты как же?

— А тебе-то что?! — разозлился Никита.

— Да ты не злись, — уже мирно попросил Семен. — Вы же вроде вместе удирали?

— А теперь, как видишь, нет.

— Конечно, нет, он без головы, а твоя пока при тебе, — Семен хотел пошутить, но Никита вдруг рванул рукав так, что кусок остался в пальцах у Семена, и бросился прочь.

— Не нравится! — сам себе объяснил Семен и отправился домой. Чего вспоминать об этом Никите. Сам себе яму вырыл. И вдруг Семен вспомнил, что не сказал приятелю главное — Настея родила дочку! К отцу так и не вернулась, но живет с девочкой у Вельяминовых. Научилась хорошо вышивать и работает у боярыни в светлице, шьет.

Но Никиты и след простыл, сколько ни оглядывался Семен, не увидел. Никита и правда поспешил уйти. Он понимал, как виноват, поверив Владимиру Серпуховскому, он соблазнил прийти на Русь и самого Вельяминова. Только потом Никите удалось удрать, его особо и не стерегли, а Ивана Васильевича казнили!

Сборы

Но очень долго горевать по красивой, скатившейся с плеч голове опального боярина москвичам не пришлось. Сначала закружили свои дела, а потом началось такое… что и про Вельяминова забыли!

Все хорошо понимали, что разгрома Бегича на Воже Мамай Дмитрию Ивановичу не простит, а потому готовились к нападению. Далеко в степи двигались бесконечные разъезды, днем и ночью выглядывая такие же разъезды татар. Лучше углядеть врага заранее, чем хвататься за оружие, когда он уже на пороге.

И вот самые дальние разъезды сообщили, что ордынцы стягиваются к границе Рязанского княжества. Дмитрий Иванович спешно объявил общий сбор, как уже было оговорено. Часть войска приходила в Москву, а часть в Коломну, где все и соединялись. Но если за конные отряды князь мог не волноваться, то пеших могло не быть вовсе. Просто мужики не могли оторваться от жатвы даже ради такого похода. Бросишь хлеб на корню, чем потом семья жить зиму станет?

Вдруг в Москву наметом примчался гонец от рязанского князя Олега. Дмитрий Иванович, услышав, от кого письмо, даже обрадовался: никак Олег решил вместе со всеми? Но радовался рано, рязанский князь… сообщал о подготовке и продвижении Мамаева войска и о том, что они должны соединиться на Дону с Мамаем и Ягайлой первого сентября.

Изумленный Дмитрий даже не сразу нашел что ответить гонцу, тот настойчиво спрашивал, будет ли князь писать или можно ехать.

— Иди отдохни. Конь отдохнет. Пока будешь есть, я подумаю, что стану писать.

Но писать не решился, письмо следовало обдумать. Объявив сбор, Дмитрий Иванович снова принялся ломать голову над поступком Олега Рязанского. Если он в сговоре с Ягайлой и Мамаем, то к чему сообщать об этом ему? Кто же говорит противнику, когда, где и какими силами собирается?

Гонец к князю Олегу все же поехал, только свой и без письма, все на словах, опасно везти такую грамоту. О чем сообщил или о чем просил Дмитрий Иванович Рязанца, так и осталось тайной. Такой же гонец вдруг отправился в Литву, но не к Ягайле, а к княгине Ульянии и к митрополиту Киприану. И тоже без письма, все на словах.

Оба вернулись быстро, по тому, как довольно выслушал обоих Дмитрий Иванович, можно бы понять, что поездки удались, но только никто не видел, как говорил с гонцами князь и тем более о чем.

А в Москву уже начали прибывать первые полки. Росло и росло количество воинов, все более беспокойным и многолюдным становился город, в нем росло напряжение. Все уже понимали, что на сей раз битва будет много серьезней Вожи, и кричать о том, что справятся играючи, не стоит. Никто и не кричал.

Уже намечен день выхода, а князь вдруг исчез. Великая княгиня Евдокия отвечала, что уехал к Троицкому игумену Сергию просить благословения. Это понравилось всем. Митрополита нет, кому как не Сергию благословлять своих детей на ратный подвиг?

Вместе с Дмитрием Владимир и Тимофей Васильевич Вельяминов. Сергий долго не разговаривал, зачем пришли и о чем просить станут, понимал и без слов. Поднял большой крест, нарочно приготовленный для такого случая, благословил коленопреклоненных князей и боярина, перекрестил.

Дмитрий скосил глаза на рослых, могучего телосложения иноков, стоявших подле игумена:

— А этих молодцев не отпустишь ли с нами, отче?

Тот долго внимательно смотрел на князя и ответил совсем не то, о чем спрашивал:

— Все ли сделал, чтобы не биться?

— Все, — тяжело вздохнул Дмитрий. — И дань обещал немалую, и подарки, и с подкупом ездили. Не нужна Мамаю дань, ему всю Русь подавай!

— Хорошо, иди, не сомневайся, коли праведный бой, так победа будет ваша. Хотя и достанется тяжелой ценой.

— Благодарю, святой отец.

Но иноки, которых просил, с ними не ушли.

Раздумывать или ждать даже очень сильных иноков было некогда, Москва уже полна народа.

Евдокия хорошо понимала, что на сей раз будет много труднее, иначе Дмитрий бы так не переживал. Она лучше остальных видела, как подолгу стоит князь на коленях перед образами, как молит о даровании победы над басурманами, как потом не спит, видно, и так, и этак размышляя над будущей битвой. Верно, его просчет — это чьи-то жизни, это материнские слезы и детское сиротство. Однажды Евдокия слышала, как князь говорил маленькому сынишке, что князь не имеет права на ошибку, его ошибка может стоить погибели целому войску.

Наконец наступил день выхода. С утра отстояли службу в соборах. Поскольку народа много, то служили всюду, были распахнуты двери, и многие слушали, стоя на ступенях, а то и просто на улице. Потом князь пришел поклониться могилам деда, отца и дяди в Архангельский собор. Долго стоял, прижавшись лбом к надгробью Ивана Даниловича Калиты, видно, просил деда о небесной помощи и заступничестве.

Когда все дела уже были сделаны, Дмитрий зашел проститься в горницу к Евдокии и детям, не хотел обниматься прилюдно, там не до того будет.

Жена молча прижалась к нему всем телом, точно впитывая его силу и передавая свою.

— Дуня, если со мной что случится, детей сбереги.

— Ты вернешься живым и с победой! — вдруг спокойно, даже буднично ответила Евдокия. — Я сон нынче хороший видела. Тяжело будет, но вы осилите. Иди! Не надо долго прощаться, иди!

Дмитрий приник к горячим ласковым губам, стараясь запомнить их вкус, на мгновение, всего на мгновение жена жарко обняла и тут же отпустила, снова повторив: «Иди! С богом, князь!»

Позже он понял, что долгое прощание только травит душу и накликает беду. Маша с Миколой прощалась долго и страшно, она вцепилась в мужа так, что едва оторвали двое мужиков. Вслед уходящему Миколе Вельяминову несся женский крик:

— Ты не вернешься! Я знаю, ты не вернешься!

Евдокия вдруг встряхнула сестру изо всех сил:

— Замолчи! Что ты кричишь, глупая!

Сама великая княгиня вместе со старшими детьми стояла на стене и махала рукой уходящим войскам. Василий интересовался:

— А почему отец не оборачивается?

— Нельзя оборачиваться, если едешь на битву, примета плохая. Воин должен знать, что его дома ждут и верят в его победу, но тянуться душой к дому ему нельзя. Душа должна быть спокойной в тяжелую годину, ее нельзя рвать.

— Тетя Маша зря так кричала? — это уже Соня.

— Конечно, доченька. Нельзя пророчествовать плохое. Его и так слишком много вокруг нас.

Так в спокойной беседе постаралась скрасить детям расставание с отцом Евдокия, а уже позже ночью сама залилась слезами, закусив подушку так, что едва не треснули зубы. Она хорошо понимала, что Дмитрий не станет ни беречь себя, ни жалеть, просить об этом бесполезно. Да и недостойно сидеть в кустах, пока другие бьются.

Оставалось надеяться на ратное умение русских полков, мудрость их князей и воевод и, конечно, божью помощь. А женщинам ждать, ждать и верить, что минет любимого злая доля, что вернется он домой, пусть и раненый, но живой.

Сам князь, когда полки уже приготовились к выходу, вдруг понял, какую силищу ведет на Мамая. А ведь в Москве была едва ли половина! Конечно, у Мамая наверняка больше, но и русские смогли собраться, когда понадобилось! И вот по знаку князя взвыли походные трубы, раздались крики воевод, и войско медленно, пока не очень организованно двинулось…

Чтобы выйти из города поскорее, пришлось открыть все трое полевых ворот. Воины шли молча, сосредоточенные, словно бой предстоял не через несколько дней, а прямо сейчас. Почему-то каждый вдруг почувствовал, что от него будет зависеть, останутся ли жить вот эти женщины и дети, что провожают их из кремлевских ворот. А оставшиеся думали об одном: встретят ли идущих обратно, не останутся ли лежать в чистом поле птицам и волкам на съеденье дорогие сердцу люди?

За Русь Святую в едином строю

Уже несколько дней не находили себе места всполошенные вороны. Было отчего, Коломну и ее окрестности наводнили тысячи людей, коней, телег, все это двигалось, кричало, ржало, лязгало железом, перешучивалось, переругивалось… Городские собаки посрывали себе голоса от бреха, вся живность норовила попрятаться из-за множества людей.

Под руку великого князя Дмитрия Ивановича Московского со всей Руси собирались полки, чтобы идти навстречу Мамаю. Сбор тем ратям, которым не с руки к Москве, назначен на 15 августа, праздник Успения Пресвятой Богородицы. Немного позже пришли и московские полки. Теперь почти все, скоро выступать, литовские князья Андрей и Дмитрий Ольгердовичи присоединятся позже. От Степи один за другим приходят гонцы от высланных вперед сторож, приносят вести, что Мамай со своим войском стоит у Красивой Мечи.

Отстояв службу в таком знакомом и родном Вознесенском храме (здесь венчались с Евдокией), Дмитрий Иванович распорядился собрать всех прибывших князей и воевод на совет. Пора решать, как идти и где давать бой ордынцам.

В предыдущий день они долго мозговали это с узким кругом, самому Дмитрию очень понравилась толковость воеводы Дмитрия Михайловича Волынского, прозванного за основательность Боброком. И впрямь на бобра похож, плотный, насупленный, такого с места не свернешь. Дмитрий Михайлович на Москве недавно, сначала заскучал у себя на Волыни и пришел к нижегородскому князю, но потом перешел к Дмитрию Ивановичу. И верно, кому еще помогать, как не сродственнику? Жена воеводы Анна Ивановна — родная сестра великого князя.

Сам Дмитрий, правда, плохо помнил Анну по детским годам, ее вдруг сосватали в далекую Волынь, когда самому будущему князю было только-то лет пять-шесть. Матери у них разные, но отец-то один!

Но Дмитрий Боброк не родством взял, а толковостью, рассудительный и спокойный, он умел выслушать Дмитрия, подумать, чуть кряхтя, а потом вдруг предлагал свое, но такое, что князь диву давался.

Боброк и литовским князьям родич, он из Гедиминовичей. Дмитрий тайно радовался, что не разглядел Ольгерд столь доброго воеводу, не то плохо бы было им с Владимиром еще в первую литовщину…

Вот и теперь главное слово за Боброком, он чуть набычась и рубя воздух ребром крупной ладони (у многих мелькнула мысль: не приведи господь под такой кулак попасть, зубов не соберешь!), объяснял, как должно двигаться.

Не все разом, чтобы не было толпы, а поделившись на отдельные полки. И построиться для смотра надо так же. Дмитрий Михайлович называл полки, имена, место стояния, вглядываясь тяжелым взглядом в лица князей и воевод, точно спрашивая: поняли ли? Те послушно кивали, соглашаясь. Да и что спорить, ежели толково распоряжается?

И Дмитрий Иванович тоже кивал. Зато, когда встали на большом Девичьем поле под Коломной для смотра, так сердце зашлось, что впору хвататься за него.

Над строем всадников и пеших развеваются стяги, выше всех, конечно, великокняжеский — красный с ликом Спаса Нерукотворного. Рядом со стягом стоит Михайло Бренко, но это пока, потом под него встанет сам князь Дмитрий Иванович.

В центре Сторожевой полк, его поведут Микула Вельяминов (страшно боялся, что не доверит Дмитрий после беды с братом Иваном), Тимофей Васильевич Волуй, Иван Родионович Квашня (и за что прозвали, когда он весь подтянутый, крепкий) и Андрей Черкизович…

За ним Передовой во главе с братьями Всеволожами Дмитрием и Владимиром.

Потом стоит Большой полк, дожидаясь под свой стяг великого князя.

Вон полк Правой руки, его поведет Владимир Андреевич. Князь пытается сдержать своего горячего коня, взял нового, еще вчера спорили с Дмитрием, стоит ли? Но стремянный поведет в поводу и прежнего, может, придется пересесть. В походе и тем более в бою всадник с конем одно целое; если лошадь непослушна, то седоку смерть!

Полк Левой руки возглавляет Глеб Друцкий…

Все при деле, все опытны и бесстрашны. Под такими знаменами и с такими воеводами и на рать идти легче. Дмитрий заметил, что горло перехватило не у него одного, многие и простые ратники, покосившись на силу немалую, вставшую рядом, тоже едва переводили дыхание. И князья тоже.

Хотелось крикнуть: вот чего добивался-то! Чтоб в едином строю за свою землю встали, за веру свою православную!

Но ничего кричать не стал, только кивнул Боброку, чтоб распоряжался дальше, и поскакал к своему знамени. Над полем полетел зычный голос Дмитрия Михайловича, повторявший, кто за кем переправляться должен и как строиться для похода на том берегу. Говорил больше для порядка, все уже сказано-пересказано князьям и воеводам, каждый знает порядок и уже все распределил в самом полку.

Но слушали Боброка все же с вниманием. Владимир Андреевич наклонился к своему воеводе Данилу Белоусу:

— Экий голосище… И с толком распоряжается!

Воевода согласно кивнул:

— Доброго помощника нашел Дмитрий Иванович.

Великий князь запретил Евдокии провожать себя до Коломны, у нее новорожденный Ваня, да и остальные дети не слишком велики. Очень хотелось поехать старшему Василию, ну тут уже мать встала стеной:

— Не на охоту едут, не пущу!

Прощались в Москве, Евдокия с детьми долго стояли на кремлевской стене, глядя вслед уходившим полкам. Хотя за столько лет и привыкла княгиня к постоянным ратям и походам, но теперь, как все, понимала, что столь тяжело никогда не было. Вернется ли?

Так думала каждая женщина, махавшая рукой своему родному мужу ли, сыну, брату или просто любому, что уходил в неведомое. С честью ли вернется, с бесчестием или раненый. А может, и вовсе в сыру землю ляжет… Только богу известна судьба каждого, но каждый верит, что его судьба добрая.

Зато в Коломну приехали Мария с дочками, Евпраксия Ольгердовна, чтобы проводить Владимира Андреевича, и сестра Анна, которую Боброк на людях к себе не подпускал, мол, нечего слезы лить.

Прощание постарались сделать коротким, и впрямь, нечего слезы лить, душа у воина должна быть светлой, а не рваться от тоски по родному дому. Вот вернется с победой, тогда и поплачут жены вдоволь на его груди, обхватив шею руками, а когда уходит, не надо…

Переправлялись через Оку очень толково, тут уж за дело взялся Тимофей Васильевич Вельяминов. И ладейщики работали споро, и сами ратники не сидели руки сложив, пока их перевезут. Вельяминова Дмитрий попросил остаться еще, дождаться опоздавших. Тот согласился, но со вздохом.

Оказавшись на той стороне, полки, как было оговорено, сразу шли вперед, освобождая место следующим. Перед тем как вступить во владения Рязанского княжества, Дмитрий снова собрал князей и воевод, строго напомнил: чтоб и волос ни с одного рязанца не упал! Кого за обидой рязанцам застанут — голову с плеч сразу!

Многих поразила такая жестокость князя, но сразу поняли — боится оставлять за спиной недовольных, чтобы сзади не ударили. Тоже верно… А меж собой переговаривались, мол, куда идем-то? Вроде по разговорам, так на Дон, а чего ж не прямо, а с вывертом?

Не станешь же каждому объяснять, что Великий князь не только к Дону идет, но и норовит своими полками отделить Олега Рязанского от Ягайлы, чтоб не объединились они меж собой и с Мамаем.

В Березуе вдруг подошли еще полки, это привели своих старшие Ольгердовичи — князья Андрей и Дмитрий. Ратники почти с завистью поглядывали на вооружение псковичей и брянцев, видно, немало денег князья положили, чтоб их полки были не с рогатинами! Сами Ольгердовичи, обветренные, покрытые серой дорожной пылью, довольно блестели глазами.

А с рогатинами в русском войске нашлось немало. В том числе и самих рязанцев, по чьей окраине двигались.

Через поле к дороге наперерез войску бросились несколько мужичков, вооруженных чем попало. Микола Вельяминов поднял руку в знак спешной остановки. Ближние ратники потащили из ножен мечи.

— Стой! Пока ничего не делать. Помните княжий приказ: рязанцев не трогать!

— Да мы-то помним, Микола Васильич, только они бегут с рогатинами…

— Пусть бегут, вот ежели сами нападут, тогда и ответим, — задумчиво произнес Вельяминов. Что-то подсказывало боярину, что не нападать собрались мужики.

Впереди несся сломя голову рослый рыжеватый парень, он спотыкался, даже падал, но снова вставал и бежал, размахивая руками. Приблизившись на несколько шагов, парень вдруг бухнулся прямо в порыжелую траву и заорал:

— Возьми с собой, князь, с Ордой биться!

Микола невольно огляделся, кого он князем зовет-то? Потом понял, что его самого, усмехнулся:

— Да не князь я, боярский сын.

— Нам все одно, возьми с собой супротив Мамайки!

Вельяминов посмотрел на остальных, спорым шагом подходивших к войску, и усмехнулся:

— А чего ж со своим князем к Ягайле не пошли?

— Не обижай, боярин! Никогда Рязань с литовинами супротив Москвы не стояла!

— Ладно, — чуть смутился Вельяминов, — шагай к пешцам, они сзади тащатся. Лошадей небось нет?

Теперь смутились подошедшие мужики:

— Да… и лошади есть… только не ратные они…

Один даже развел руками:

— Ежели я сгину, так старший сынок остальных поднимет, а ежели коняка упадет, то и поднимать нечем будет. А ты не сумлевайся, болярин, я ордынцев и голыми руками на части порву, потому как они многих моих сродичей погубили.

Другой, тот, что постарше, видно, решив, что не слишком годны московским воеводам, вдруг повысил голос:

— А не возьмешь, мы и сами пойдем! И наши рогатины какого-никакого басурмана положат!

Микола расхохотался:

— Ох, какой грозный! Ежели рогатиной, тогда конечно! Сказано же: идите в строй к пешцам!

Мужики начали кланяться, благодаря Вельяминова за то, что позволил им идти вместе со всеми класть свои жизни в смертном бою.

Тронув поводья лошади, Микола повернулся к едущему рядом Семену:

— Нашего полку прибыло. Ох и испугается Мамай, узнав, что у нас такое войско!

— Микола Васильич, это хорошо, что пешцы подходят, говорил же Дмитрий Михайлович Боброк, что конных хватит, а пешцев мало.

— Да я это понимаю, только посмотри, с чем они. Рогатина, она один раз в бой вступает, а потом чем драться станет?

— А у ордынца убитого и возьмет!

Знать бы Семену, что ему самому придется во время боя так поступать. И что Микола Вельяминов обратно вернется в дубовой колоде, а сам Семен на подводе.

Но отъехать далеко не успели, снова наперерез, только теперь уже из кустов, выскочили бабы, замахали руками, загалдели. Вельяминов поднял руку:

— А ну замолчь! Чего надо?! Говори по одной.

Это не удалось, снова заорали все сразу. Семен пошел на них лошадиной грудью, оттесняя подальше от боярина. Одна из баб живо вцепилась в поводья, едва не подняв лошадь на дыбы.

— Тьфу, оглашенная! — ругнулся Семен. — Под копыта попадешь! Чего хотите?!

Наконец удалось разобрать, что… мужики ушли из дома без спроса, а потому… без котомок с едой и чистого исподнего, какое перед боем надевать надо!

— Думали, не углядим, что тайком по меже рванули?! — Похоже, баб больше всего обижало именно это — что их не спросили. Немного поярившись, они успокоились и уже едва не со слезами на глазах попросили Вельяминова, тоже называя князем, передать непутевым котомки.

— Они вон там, позади, среди пешцев, только не позорьте своих мужиков, не орите так.

Неожиданно та самая баба, что перехватывала коня у Семена, облегченно вздохнула и с поклоном протянула ему котомку:

— Прими, не обидься.

— А чего это мне? У тебя ж муж есть?

Баба отерла вдруг помокревшие глаза платочком и снова вздохнула:

— Погиб он… Еще на Воже погиб. Возьми, а?

— Может, кому из своих сродичей отдашь?

— Одна я, как перст одна.

Семен совсем растерялся. Внимательней глянув на вдову, он увидел, что та молода и хороша собой. Видно, тосковало бабье сердечко. Встретившись глазами, вмиг вспыхнули оба.

— Тебя как зовут-то?

— Оленой…

Неожиданно для себя Семен вдруг спросил:

— Станешь ждать-то?

— Стану…

— Ну, жди, обратно пойду, тебя заберу!

— Ахти! — прижала руки к груди женщина. А Семен уже подхватил котомку и тронул коня вслед за Вельяминовым. — Я вон в той деревне живу! Храни тебя Господь! — перекрестила уезжающих Олена и прижала платок к губам, чтобы не разреветься во все горло.

Она и сама не могла понять, с чего вдруг бросилась сначала вместе со всеми за мужиками к проходившему войску, а потом под копыта коня этого молодого всадника. Его чуть лукавые синие глаза сразу заворожили молодую вдову, и теперь выбросить их из головы не получалось. Знала, что будет ждать непонятно чего, станет Господа молить, чтоб оставил жизнь этому воину…

И вдруг она ахнула, метнулась следом, закричала что было сил:

— А тебя-то как кличут?! Тебя-то?!

Он, не оборачиваясь, махнул рукой:

— Семеном!..

— Семен… Семша… — Теперь она знала, за кого просить. Даже если он не вернется, погибнет или просто забудет неожиданную встречу на дороге, все равно она будет за него молить.

Вельяминов довольно хохотал:

— Ай и повезло тебе, Семка! Баба-то справная… Все при ней. Вот и женкой обзавелся нежданно. — Потом вдруг посерьезнел: — Это хорошо, когда тебя кто-то ждет. Тогда и в бою легче.

Над Семеном добродушно посмеивался не один Микола Вельяминов, по полку сразу расползся слух о настырной бабе, вцепившейся в его лошадь. Но когда шутки стали злыми, Семену пришлось выставить пару зубов одному из насмешников. Тот пятился, выплевывая кровь изо рта:

— Ты че, Семка, ты че? Из-за чужой бабы с цепи сорвался!

— Думай, что говоришь! — зло бросил Семен. — Ты ее щупал? Али под юбку лез? Вот и не трепли имя!

Вообще-то Семена поддержали все, баба не выглядела шалавой, и Антип получил по зубам за дело. Позже, придя в себя, беззубый Антип, смущаясь, подошел к Семену:

— Ты, Семка, тово… ты зла не держи… Я ж не знал, что за баба…

— Ладно, кто старое помянет, тому глаз вон. А ты коли еще раз кого без дела хулить станешь, то я тебе еще зуб выбью!

Антип благодушно расхохотался:

— Да скоро и бить нечего будет!

— Часто языком мелешь не по делу?

— Ага! — согласился тот, мотая кудлатой башкой. — Особо во хмелю.

Через несколько дней Антип погибнет, ценой своей жизни спасая Семена.

На совете решено идти к Дону, а там по месту видно станет. Дон был уже совсем недалеко, когда из степи примчалась новая сторожа. Довольные собой Петр Горский и Карп Алексин привезли «языка» — перепуганного ордынца, видно, из такого же разъезда, который сначала ошалело мотал головой, а потом толково рассказал, что Мамай с войском стоит в трех днях пути от Дона на Кузьминой гати.

Сделав знак, чтобы татарина увели, Дмитрий обернулся к Владимиру:

— А Ягайло с Рязанцем?

— Пока далеко.

— Скажи Семену Мелику, чтоб и за той стороной следил пристально. Негоже в клещи попасть. И вперед быстрее надо, мы должны с Мамаем схлестнуться раньше, чем литовцы с рязанцами подойдут.

— Не очень веришь Олегу?

— Береженого бог бережет, — хмуро пробормотал Дмитрий.

Войско шло споро, никто не ворчал, с каждым днем становясь все более сосредоточенными. Тревожное ожидание было разлито в воздухе.

Лето заканчивалось, по ветру уже полетели первые паутинки, желтели листья, выгоревшая на солнце трава уже не радовала глаз яркой зеленью. Отовсюду доносились птичьи крики, на каждом малом озерце, каждом затончике реки или речушки слетывались перед дорогой утки и гуси.

Им не до людской беды, не до Мамая или Ягайлы, не до того, успеет ли на Дон Дмитрий Иванович со своим войском, одолеет ли рать поганую. Для них нет ничего важнее поставить молодняк на крыло, чтоб уверенно перенес дальнюю дорогу и смог выжить зимней порой, а по весне вернуться и дать новое потомство на родных берегах в родных зарослях.

Но в эту мирную жизнь ворвались с железным лязгом и грохотом, со своим гомоном люди, переполошили птичье население. И не только птичье, но все лесное. Стремились удрать подальше все, кто смог это сделать. Движение большого войска вычищает земли не хуже пожара. Бежали белки и трусливые зайцы, унеслись тонконогие косули, ушли, недовольно оглядываясь на ненужный шум, сохатые, побежали подальше даже жадные до любой добычи волки… Непорядок на земле Русской…

На реке Непрядве, на поле Куликовом…

Московский князь Дмитрий Иванович вел свои полки к Дону, к тому месту, где в него впадает небольшая речка Непрядва. Приближалось 8 сентября 1380 года…

Ягайло должен крепко подумать, прежде чем на что-то решаться.

А ведь как заманчиво напасть на русские полки сзади, особенно после того, как их серьезно потреплет Мамай! Но как сказал Киприан? «Тогда от тебя отвернутся все русские!» Киприан точно блаженный, Дмитрий его и в темную сажал, и голым-босым прочь из Москвы гнал, а он все одно — болеет за Москву. Объясняет просто: Дмитрий не только московский князь, за ним ныне вся Русь стоит.

Ягайло однолеток с Дмитрием. И сродич с московским князем, сестра Елена-Евпраксия замужем за братом Дмитрия Владимиром. И в Твери тоже родичи через мать Ульянию, великая княгиня Евдокия племянница ей, а через нее и Тверь с нижегородскими князьями. Литва с русскими княжествами родством связана тесно, кого ни копни, всюду русские корни найдутся, то брат, то тесть, то зять, то свояк… Сам Ягайло наполовину русский, и земли, что под ним, тоже русские, это дядя Кейстут, тот на литовские метит…

Дмитрий Московский молодец, сумел многие русские княжества то ли объединить, то ли подмять под себя. И что, все против Мамая пойдут? Даже Олег Рязанский, который всегда в стороне держится? Киприан глянул строго:

— Олег и ныне в стороне держаться станет.

Как он сможет стоять в стороне, если через его земли Орда пойдет? Хотя сидел же в своей Рязани, пока московские рати на его земле на Воже бились, точно и не ведал, что под боком творится. Но Мамая много раз одинаково обмануть не удастся. Он больше русским не верит. Если над Дмитрием возьмет верх, то придет очередь того же Олега и самого Ягайлы.

Так что ж, он должен в угоду ордынскому темнику русских со спины бить? Мелькнула мысль: а если как Олег Рязанский? Нет, не сидеть в Киеве, а выйти, но не дойти. Или обойти ордынцев и ударить сзади не Дмитрия, а Мамая? Очень заманчиво, да только Мамай не один, это лишь часть Орды. В Сарае силу набрал Тохтамыш, осилит Дмитрий Мамая, завтра более сильный хан Тохтамыш на Русь пойдет.

По розмыслу им с Дмитрием договориться бы, тогда и Орда не страшна, но вот беда — в спину самого Ягайлы жарко дышит дядя Кейстут. И сын его Витовт своего часа ждет не дождется. Литовцы с Кейстутом не простят сговора с Москвой, сразу свою часть отделят. Нет, Ягайле ослабнуть и на миг нельзя, в него тут же вцепятся, и не Русь порвут, а Литву!

Тяжелые раздумья закончились решением по уговору с Мамаем выйти, а там как Бог даст.

Он знал, что Дмитрий прошел границей между его и Олеговыми землями, чтобы не задевать ни того, ни другого, и уже почти на Дону, а там дожидается самого Ягайлу Мамай. До Непрядвы, где уже и Дмитрий, и Мамай, всего день пути, а если спешить, то и того меньше. В самом литовском войске явный разброд, есть такие, что хоть сейчас назад поворачивай, бить в спину русским супротив ордынцев душа не лежит. Но много и тех, для кого полки князя Дмитрия не русские, а просто москали, которых надо примерно наказать за заносчивость и хорошо пограбить.

Трудный выбор у князя Ягайло, очень трудный. Для Дмитрия Ивановича трудна сама битва, если не выдюжит, то ни ему не быть, ни Руси, а для литовского князя труден выбор.

К стоящему перед шатром Ягайле подошел воевода:

— Олег Рязанский на пути стоит, разведка вызнала.

— На чьем пути?

— На нашем.

Брови Ягайлы поползли вверх:

— Биться изготовился?

— Нет, просто встал. Нас ли ждет?

— Нас… да только зачем?

— Вместе к Мамайке спешить. Русские небось уже у Дона встали. Завтра Мамай его вброд перейдет и ударит, а мы бы сзади поспешили, а?

— Так чего же Олег не подходит на помощь к Мамаю?

— А пес знает, что у него на уме. Олег Рязанский всегда норовит в стороне остаться.

— Его не кори, у него княжество так лежит, что то слева бьют, то справа, не успевает Рязань из пожарищ поднимать. Станешь тут каждому гусю пролетному кланяться, не то Мамаю с его войском. Нам-то что делать?

— Как что? — изумился Федор. — Спешно к Дону идти и сзади бить московские полки!

Ягайло долго смотрел вдаль на краснеющее закатное солнце, потом вдруг вздохнул:

— У тебя мать русская?

— Русская, — подивился воевода.

— И у меня тоже…

Глядя вслед скрывшемуся в шатре Ягайле, Федор почесал затылок:

— Русская-то русская, а как же сговор с Мамаем?

Утром князь отдал приказ: готовиться к выходу! Коней… перековать, оружие привести в порядок, латникам просмотреть все кольчуги, чтоб в порядке были!

Воевода ахнул:

— Да на это, Ягайло Ольгердович, и дня не хватит!

— Пусть делают, что сказал! Я не спешу.

И своего коня князь вдруг тоже повелел перековать. Слуга поразился:

— Ведь кован неделю назад!

— А ты снова перекуй!

К середине дня наметом примчался гонец: русские полки ночью тайно переправились через реку, поутру битва началась!

— А рязанцы где?

— Стоят на месте, может, нас ждут?

— Пусть ждут.

— Поторопиться бы, Ягайло Ольгердович?

— Куда?! Кони не кованы! Лошадей сгубить хочешь?!

Князь весь день не находил себе места, то и дело поглядывая в сторону Дона и Непрядвы. Что там происходит?

А там была битва не на жизнь, а на смерть…

К Дмитрию и Боброку подъехал Владимир Андреевич:

— Митрий, от Семена Мелика весть принесли. Мамайка за Доном недалече уж, движется не спеша, видно, Ягайлу ждет. Нам еще полдня, и дальше нельзя. Как раз до света к берегу успеем, встанем, чтоб ордынцы завтра не переправились.

Князь только кивнул:

— Давай вперед поедем, место посмотрим. Может, надумаем чего. Ягайло далеко ли?

— Нет, в дне пути отсюда, не больше.

— А Олег?

— Там же.

— Не сговорятся?

— Всякое быть может, но не тать же Олег! Помочь не поможет, но в спину бить не станет. Ему свои не простят.

Боброк поддержал:

— Не таков он, чтоб своим в спину Мамайке в помощь бить!

— А как мыслишь, Ягайлу долго продержит?

— Он держать не станет, ежели пойдет Литва, то дорогу уступит. Разве что Ягайла сам не рискнет прямо на Олега идти…

— Дай бог, — вздохнул Дмитрий. — Ну, поехали. Нам время терять нельзя, если Ягайло все же решится, то в клещи нас возьмут знатно.

Два всадника, пожилой и два молодых, годившихся ему в сыновья, поторопили своих коней к берегу, туда, где впадает в Дон небольшая речка Непрядва и где на другой стороне раскинулось широкое, окаймленное леском поле, прозванное из-за обилия маленьких быстрых птичек Куликовым. Этой речке и этому полю суждено войти в историю России и всего мира в названии Куликовской битвы.

На берегу их уже ждали двое местных жителей, то ли их успели привести заботливые воеводы, то ли сами догадались, что помощь нужна.

— Здраве будь, князь Димитрий Иванович. Мамайка там пока, за Доном. А брод вот тут и тут есть. Непрядва мелкая, может, ее запрудить успеете?

— Погоди запруживать. Расскажите лучше, что на том берегу?

Мужик согласно кивнул и принялся на песке рисовать что где.

— Тута этот холм… вот тута поле… неширокое, но и немалое… Это Дон, это Непрядва…

Приятель поправлял его, время от времени они даже спорили, но сошлись на одном:

— Кроме как тута вброд Дон не перейти.

Потом переправились на другой берег и долго ездили между Доном, Непрядвой, Нижним Кубяком и Смолкой.

— А что, посреди поля болотце, что ли?

— Ага, — соглашался мужик, — с того и поле Куликовым зовут. Но то болотце неопасно, оно только после сильных дождей вязнет, а так нет. Ныне сухо.

Сопровождавший князей и воеводу писец старательно наносил острием шила очертания речек, холмов, рощи на бересту. Пригодится, чтобы обдумать. А думать приходилось, берега и у Дона, и у Непрядвы крутые, само поле Кубяком и Смолкой зажато, точно поделено на две части…

— Ладно, посмотрели, пора и ехать, — вздохнул Дмитрий. — Что думаешь, Дмитрий Михайлович? — обернулся он к Боброку.

— Есть мысль. Поедем в лагерь, скажу. А переправляться сегодня надо, завтра будет поздно. Ежели Мамай раньше нас сюда попадет, то будет сидеть до подхода Ягайлы и Олега. Вот тогда трудно придется.

— Трудно и так придется. Ты прав, командуй, чтоб мостили переправу, мужики сказывают, здесь и брод неплохой, часть коней так перейдет…

Пока ездили поле смотреть, в стане прибавление: едва вывернув из-под носа у ордынцев, примчались ратники от Тихой Сосны. Пусть их немного, там вообще люда мало, но Дмитрий, увидев таких помощников, едва смог перевести дыхание. Уж кому бояться ордынцев больше, чем им? Олег с какой силищей в стороне стоит, а эти точно зная, что сметут ордынцы все их дома в ответ, все равно пришли встать вместе со всеми за землю Русскую!

— Семьи-то куда подевали?

— В лесу попрятаны, — едва переводя дух от бешеной скачки, отвечал Федор Елецкий, мотая головой и отплевываясь от пыли.

— Как же вам-то уйти удалось?

— Только-только проскочили. Ох и силищу он ведет, Дмитрий Иванович, — Федор перешел едва не на шепот.

— Да и нас немало, — обвел рукой стан великий князь.

— И то я смотрю! Всю Русь собрал?

— Не всю, но многую.

В лагерь снова примчался Семен Мелик со своими. Глазами блестят, взъерошенные, точно после хорошей драки:

— С ордынцами столкнулись! У Гусиного брода! Едва смогли уйти. Совсем недалеко они. И языка с собой притащили.

В стороне, так, чтоб слышал только князь, Семен закрутил башкой:

— Ох и тьма тьмущая их, Дмитрий Иванович! Счету нет.

— Ты язык-то придержи.

— Я только тебе, а остальным наказал молчать.

— Молодцы.

Привели и пленного ордынца. Толстомордый, важный, глазом косил презрительно, мол, всем вам не иначе как погибель. Но стоило Боброку с намеком занести над ним кулак, ордынец весь сжался, стал просить, чтоб не били, рассказывать все, что знал. Выходило невесело: Мамай войска привел несметно, идет не торопится, литвинов поджидает и Олега Рязанского. Дмитрий с Владимиром переглянулись со вздохом. Ох, не ошибиться бы в надеждах на Рязанца…

Боброк татарину для порядка все же вдарил, не сильно, но тот отлетел кувырком, а когда приподнялся на колени, то долго что-то бормотал, сплевывая кровь от выбитых зубов. Воевода покосился:

— Чего брешет-то?

— Ругается всяко! — развел руками толмач. — Обещает тебя первым под нож пустить и шкуру снятую на воротах твоего дома повесить…

— Ах ты ж!.. — крепко выругался в свою очередь Боброк. — На мою землю пришел и меня же лаешь?!

Почуяв новую угрозу быть битым, ордынец замотал головой, зачастил:

— Карош урус… карош…

Воевода поморщился:

— Уведи его, Христа ради, убью ведь гаденыша!

Когда пленника увели, князь попытался ободрить окружающих:

— Ну, про несметное число он врет, чтоб нам страшнее стало…

Живо откликнулся Дмитрий Всеволож:

— Не о его бахвальстве речь, княже. Пусть себе мелет, что хочет, мы и без него знаем, что великую силу Мамайка ведет, иначе бы с места не двинулся. Надо думать, что с литовцами делать, коли Ягайло да Олег Рязанский за спиной окажутся да ударят по сговору с Мамайкой, не сдюжим ведь!

— Потому и прошу поспешить, пока не подошел литовец. Надо вынудить Мамайку раньше времени бой принять. Только как?

Боброк покачал своей большой, тяжелой головой:

— На тот берег надо, иначе он сам не перейдет, пока ему подмога не подойдет. Будет стоять и ждать. А нам что тогда делать?

— На том берегу позади нас река будет, отступать некуда…

— Да ведь нам и так отступать некуда! Нам отсюда два пути: либо домой с победой, либо костьми в землю. Не сдюжим, так все головы сложим. А одолеем проклятых, так и Ягайло в спину ударить не сможет, Дон на защиту встанет.

— А ведь воевода прав! Все ли так мыслят?

Остальные князья и воеводы согласно зашумели, мол, не отступать пришли, насмерть биться.

— Тогда переправляемся на другой берег, пока Мамайка не подошел. И все переправы за собой порушим. Сегодня до конца дня перейти надо, чтоб завтра поутру вражину встретить, пока ему подмога откуда не подошла.

— Завтра праздник-то какой! Рождество Богородицы! — вдруг осознал кто-то.

— То и хорошо! Богородица защитница Руси, неужто не поможет детям своим с погаными сладить? Верю, заступится за русских людей, одолеем страшного ворога!

А еще в лагерь вдруг приехали двое иноков из Радонежа. Большущего роста, настоящие богатыри в схиме, с огромными кулачищами, каждый с пуд весом. Сказали, что присланы игуменом Сергием к князю.

Боброк, увидев монахов, чуть всполошился:

— Чего?! С Сергием что?

— Нет, грамоту от него привезли к князю с благословением.

Дмитрий Иванович грамоту принял с радостью, но потом озабоченно поинтересовался у иноков:

— Почему вы-то? Неужто распознал?

Тот, которого называли Ослябей, сокрушенно кивнул:

— Давно все ведал. Преподобный Сергий насквозь видит, но молчал пока. А как весть про поход дошла, спешно нас и отправил, сняв обет.

— Воевать пойдете?

— А то?! — возмутились оба инока.

— От игумена благословение получили?

— А то!

— Ну, добро.

После ухода иноков Боброк осторожно поинтересовался у Дмитрия:

— Ты о чем с ними говорил? Про что Сергий догадался?

— Я их давно к игумену приставил, чтоб стерегли пуще глаза. В Троицкую обитель много всякого сброда ходить стало, а Сергий точно простой монах, вот и отправили с Владимиром туда двоих детей боярских.

— А второго как зовут?

— Пересветом.

— Имена-то какие, точно не православные.

— У них в обители другие есть, а я как раньше звали помню. Плохо, что Сергий распознал и прочь отправил. Но хорошо, что с нами, каждый не по одному врагу наземь положит.

Не знал князь Дмитрий Иванович, что бой Пересвета с ордынским Темир-мурзой (Челубеем) поднимет дух русских воинов и спасет немало жизней, которые могли бы прерваться от руки «Железного воина». А Ослябя и впрямь голыми руками скрутит не одного вражину, потому как кулаком способен валить с ног лошадь. Имена обоих иноков из Радонежа навеки останутся в памяти потомков. В том числе и с помощью самого Дмитрия Ивановича.

О благословении на трудный бой, присланном преподобным Сергием из Радонежа, оповестили войска. Это сильно обрадовало многих и многих. Сергий с нами! Что могло быть дороже? Вовремя прислал своих иноков игумен Сергий Радонежский.

До самого позднего вечера спешно ладили мосты, переезжали сами и перевозили обоз. Те, кто уже был на другом берегу, сразу занимали оговоренные места, раскладывали походные церкви. Пора вечерю служить, тем паче перед праздником. Удары, разрушающие ненужные уже мосты, временами заглушали доносящиеся отовсюду певческие голоса.

Подпевали все, кто мог и не мог. Хриплые, грубые голоса ратников вплетались в хоры певчих и как-то сразу подстраивались, точно всегда пели на клиросе. Молились истово, прося заступничества в правом деле у Богородицы. Не за себя просили, за Русь многострадальную. Каждый понимал, что если завтра не выстоит, то в полон пойдут его мать и жена, его дети, потому как больше с ворогом справиться будет некому.

Одна надежда — на божью помощь да на свой меч. Но не было тех, кто пожалел, что пошел в поход, что завтра окажется супротив силы великой и может домой не вернуться. Боброк прислушался к тому, как молится пожилой уже воин, видно не дружинник, а просто ополченец. Мужик, оторванный бедой от сохи, просил Богородицу только не оставить раненым и беспомощным, чтоб не стать обузой для детей. А еще просил, чтоб позволила как можно больше ордынцев положить за матушку Настасью, что в Орде сгинула, за брата Петра, за сестриц Олену и Марью, за тестя своего Ондрея… Он долго еще перечислял всех, за кого завтра собирался мстить ордынцам.

Воевода покачал головой: многих же в его роду обидели проклятые. Позже, увидев мужика еще раз, спросил:

— Ты откуда?

— Рязанские мы.

— А как ты сюда попал, ваш князь далеко стоит…

— Пущай стоит! — согласился мужик. — Он нам не запрещал с остальными супротив Мамайки биться. Ему самому нельзя, чтоб снова нашу землю не жгли, а нам вместо него можно! Нас много тут, и воеводы есть.

Хитер Олег Рязанский, ох, хитер… Что тут скажешь? Может, потому и любят его рязанцы, что видят — князь не о себе думает, у него всякий час дума только о Рязани, тем и живет. А что хитрить приходится, так в том его сила, ему с ратной от бесконечных набегов не выстоять, приходится все время ужом ползать. Вот он на брюхе…

До темноты и Дмитрий, и Владимир, и сам Боброк без конца обходили, объезжали полки, ободряя и поддерживая, особенно ополченские. Все же дружины привыкли к лязгу оружия, к мыслям о ранах, о боли, а вчерашние пахари и купцы, плотники да гончары, кожемяки да ткачи… им каково знать наперед неминучее? За меч берутся только из-за беды страшной.

Вот сейчас князья и воеводы и старались утвердить их в духе, вселить не просто надежду, а твердую уверенность, что одолеть Мамая можно, сколько бы он войска ни привел! Потому как без надежды и уверенности в поле ратное выходить не стоит, сразу погибель найдешь либо полон, что еще хуже.

Еще и еще раз повторяли построение: впереди Сторожевой полк, его задача не допустить ордынских лучников до русских рядов; потом Передовой полк, этому будет трудней всего, он должен выдержать первый, самый сильный удар пехоты (слышно, Мамай генуэзцев привел, они вооружены и защищены отменно); за ним встанет Большой полк, где будет великокняжеский стяг; по бокам полки Левой и Правой руки.

Дмитрий Иванович хмурился:

— Владимир, полк Правой руки силен, там конные хорошо вооружены, а вот слева не просто пешцы, а ополченцы. Им непривычно меч в руках держать. Как бы не дрогнули…

— Поставь позади них резерв, если надо, поддержат.

— Да, — согласился и Боброк, — главное — не дать себя окружить. Ордынцы это любят.

— Мы вроде плотно встали от Кубяка и оврагов до леса. Только бы выдержали в центре. Мамаю больше деваться некуда будет, по центру пойдет…

Что-то мучило всех троих, конечно, хорошо, что проходов по флангам не оставили, но стоит хотя бы одному флангу ослабнуть, и остальные попадут в мешок.

— Выстоим! — заверил князя воевода Боброк.

— Нам не только выстоять надо, Дмитрий Михайлович, нам их побить надо, не то развернутся и завтра снова нападут, да еще Ягайло на помощь придет. И Олег тоже.

Семка, который на Дон пришел с московским боярином Миколой Вельяминовым, любовно смотрел на молодых князей. Кто из давних деревенских знакомых увидел бы рослого красавца, не узнал. Да и как узнать в плечистом богатыре с вьющейся бородкой тоненького мальчишку, которого тетка держала в хлеву и била нещадно?

Но сейчас Семен пришел защищать от ворога и эту тетку, и всех других русских. И неважно уже было, из Москвы или Костромы, из Новгорода или Ростова, из Коломны или Пскова… За их спиной стояла вся Русь, а потому разбирать не приходилось. И они тоже ныне вся Русь без разбора кто откуда. А объединяет всех вера Христова, и все понимают, что поддадутся поганым — пропадет и вера дедова, потому как басурманам ныне храмы святые не надобны, а отцы святые хуже шила в боку. А русскому человеку без веры как? Потому и стояли полки из разных городов за свою веру русскую, за Святую Русь.

Видно, это понял воевода Боброк. Дмитрий Михайлович вдруг показал на расположившиеся от одного леса до другого полки:

— Смотри, князь Дмитрий Иванович, то, что ты уговором начинал, беда доделала. — Сокрушенно покачал косматой крупной головой: — Да неужто людей русских только бедой вместе и можно собрать? Неужто Мамай на землю Русскую прийти должен был, чтобы князья меж собой распри забыли и рядом, не чинясь, встали?

Столько горечи слышалось в словах бывалого воеводы, не так уж давно пришедшего к Москве, что Дмитрий не выдержал, усмехнулся в ответ:

— А Мамайка и раньше на наши земли ходил. Только на сей раз не разорять ведь идет, не одних людей в полон брать, а всю Русь сразу. Ты про то ведаешь, что решил проклятый на нашей земле садиться? А это полон для всех и на веки вечные.

Немного посмотрев куда-то вдаль, князь со вздохом добавил:

— Потому нам с Дона назад пути нет. — Вдруг его голос повеселел: — А мы уже однажды его рати били! Как на Воже вместе встали, так и побили!

Сказал нарочно громко, чтобы слышали окружающие. Воины согласно загалдели, эти слова быстро полетели по стану, точно их ветром несло. Каждый вдруг вспомнил, что и правда, не так давно знатно Бегича побили. А все почему? Потому что вместе стояли, вот как сейчас. Тут же возражали: не-е… тогда не в пример меньше народа было… да и ратную науку хуже знали…

Владимир Андреевич скупо улыбнулся, иногда слово больше крепкого доспеха сделать может, хотя завтра и он будет нужен.

— Слышь, Митрий, а про то, что Мамай на нашей земле садиться решил, тоже надо бы людям сказать. Одно дело татя-набежника гнать, и совсем другое такого, что твой дом под себя забрать хочет да храмы святые пожечь!

Немного погодя и эти слова разносила молва по стану. Ярились молодые и старые, крепкие и едва державшиеся на ногах, бывалые воины и бездоспешные ополченцы, что прибились по пути без спроса, особенно на рязанских землях. Ворог не просто набегом идет, но и землю Русскую своей назвать хочет?! Не бывать тому! Костьми поперек его дороги ляжем, живота своего не пожалеем, но не пропустим проклятого за Дон.

А Дмитрия вдруг озаботило другое:

— Коли одолеем завтра Мамая, то ведь большими потерями. А ну как тот же Ягайло вдруг в спину ударит или Олег передумает?

Владимир уверенно замотал головой:

— Нет, княже, они хоть и не с нами, но не тати. У Ягайлы мать русская, неужто княгиня Ульяния простит сыну такой позор, чтоб своих в спину бить?! И Олегу рязанцы за свой город все прощают, но такого предательства не простили бы.

Дмитрий раздраженно бросил в ответ:

— А чего ж пришли тогда?

— А чтоб Мамай не обиделся!

Когда уже совсем стемнело, князь вдруг подошел к Боброку:

— Дмитрий Михайлович, ты, сказывали, приметы всякие знаешь, землю слушать умеешь. Может, послушаешь?

Воевода на миг замер, а потом вдруг кивнул:

— Хорошо, княже, поедем, послушаем поле. Только тайно надо, больше никого не бери.

Он понимал, что сейчас сотни внимательных ушей ловят каждое слово князя и воеводы, а потому просто показал, чтоб ехал следом. Они отъехали так, что стан стало едва слышно, остановили коней, сошли на землю.

Дмитрий смотрел внимательно, он знал, что Боброк ведает травы, что кровь останавливают, знает много примет погодных и вот таких — умеет перед боем слушать землю. А потому с любопытством ждал, что станет делать кряжистый Волынец.

Но тот делать не стал ничего, только шагнул ближе, чтоб никто, даже незаметно подкравшийся следом ничего не услышал, и вдруг сказал:

— Я, князь Дмитрий Иванович, не серчай на меня, ничего слушать не стану и примет выглядывать тоже. Потому как и без примет могу тебе сказать, что завтра все от нас зависит. Выдюжим, не дрогнем, так и одолеем ворога. А побежим, так никакие приметы не спасут! И Богородица только тогда помогать станет, если видеть будет, что сами крепки и духом, и телом!

Дмитрий опустил голову — верно, к чему и приметы, ведь сам все знает.

— А еще без примет могу сказать, что после завтрашней битвы много будет слез материнских да женских пролито. Если и победим, то далеко не все отсюда домой вернутся.

Тоской сжало сердце Дмитрия, он хорошо понимал, сколько семей осиротит завтрашняя битва. Но иначе уже было нельзя. Мамай отверг обещания выхода и большие подарки, ему нужна только вся Русь без остатка.

Когда вернулись в стан, там уже все знали, что князь с Боброком поехали землю слушать и приметы смотреть. Сотни голов повернулись в их сторону, множество глаз впились в лица, мол, что услышали?! Боброк замер: а ну как сейчас князь скажет, что воевода вовсе не слушал? Не все поймут, решат, что побоялся плохие приметы высказать, а сомнение — плохой советчик в тяжелой битве.

Но князь поднялся в стременах, громким голосом произнес:

— Добрые приметы увидели! Только все к одному сходится: от нас те приметы зависеть будут, и помощь Господня будет только тем, кто сам не отступит, не побежит от ворога лютого!

Воевода едва сдержал улыбку: ай да князь! Молодец! Скоро весь стан будет знать, что приметы добрые и Господь поможет. Верно, людям на смерть идти легче с мыслью, что Господь не оставит своей милостью.

У шатра их встретил Владимир Андреевич, кивнул:

— Поговорить надо…

— Говори тут, — устало вздохнул Дмитрий.

— Нет, пойдем с воеводой в шатер.

У князя неприятно похолодело в сердце, неужто вести плохие от разведчиков получил?! Ягайло или Олег с места двинулись? Так и спросил, но Владимир отрицательно помотал головой:

— Нет, стоят, как стояли. Я о другом. Был такой великий воин Александр, что Македонским прозвали, помнишь ли?

Князь кивнул, воевода слушал просто молча, его исторической премудрости не учили, некому, да и некогда было. Он все в бою постигал. Но слушал внимательно, Владимир и сам воевода опытный, не одну битву прошел, мальчишкой полки водил, и, говорят, с толком.

— Так вот у него хитрость такая была…

Владимир что-то рисовал углем прямо на стене шатра, объяснял…

— Вот ты тот полк и поведешь! — решил князь.

— Я?! Не-ет!.. Стоять, пока другие биться будут?! У меня воли не хватит, Дмитрий.

Глаза князя лукаво блеснули:

— А я тебе воеводу Боброка в помощь поставлю. Вдвоем пойдете!

Теперь возмутился уже Боброк:

— Да что ж это, княже! Меня лучше в первые ряды поставь, я одним кулаком с десяток татей в землю вгоню!

— Впереди я сам пойду! А Владимир дело говорит, ордынец, он только в первый час атаки силен, если его измотать, то потом не просто не пустить, а погнать можно! Наша задача не отбить, а разбить наголову, так ведь? Вот вам двоим эта роль и выпадет. Только об одном прошу: не гоните до самой Орды, не то возвращаться далеко придется!

Невеселая шутка не обманула воевод, Владимир фыркнул:

— Он сам впереди пойдет! И сразу погибнешь!

— Я воин! — взъярился князь.

— А кто сомневается? Да только, Дмитрий, твоя погибель хоть и красна на миру, а всем навредит. О том подумал?

И все же некоторое время спустя один из полков (большой, добрая четверть войска и все конные) вдруг исчез в надвигающемся тумане. Увели его двое воевод — Владимир Андреевич Храбрый и Дмитрий Михайлович Волынский по прозвищу Боброк. Куда? То им лучше знать. Полк исчез в темной пелене, точно и не было его.

В леске, куда пришли тайно, вдруг наткнулись на двух мальцов, что пасли своих коней на небольшой полянке.

— Эй, вы откель здесь?!

— А мы завсегда тут коней пасем.

— Уходили б, ребятушки, тут завтра жарко будет.

Старший, рассудительный, спокойный, согласился:

— Завтра и пойдем.

— Ныне идите. Завтра отсюда звука доноситься не должно.

Мальчишка рассмеялся:

— Не, отсюда нескоро что услышат!

— Ты потише, ордынцы рядом, не проведали бы! — осадил мальчишку бывалый дружинник. — По вечерам вокруг хорошо слышно.

— Не! — отмахнулся тот. — Ветер от них дует.

Прислушались, ветер действительно дул со стороны Мамаева войска, у кого слух хороший, мог в дальнем шуме даже разобрать конское ржание. Правда, большинство все равно ничего не услышало, кроме потрескивания сучьев в костре. А мальчишка вдруг продолжил:

— Тута ветер как заговоренный, всякий час в свою сторону дует, не ошибешься.

Слушатели заинтересовались:

— Это как?

— А вот так! — Рассказчик был явно доволен таким вниманием. — Поутру — отсюда вон туда, когда солнце верхушек тех деревьев коснется, то вот так, — он показал рукой, — а после, как на другую сторону леска перейдет и тех верхушек коснется, так сразу меняется и дует вон так!

Вокруг раздался смех:

— Ох и врать горазд! Чтоб ветер дважды на дню направление менял!

Мальчишка обиженно захлопал глазами, закрестился:

— Вот ей-ей не вру! Завтра сами увидите. До рассвета оттуда к нам дуть будет, а потом сменится, как я сказал!

Воевода Боброк невесело усмехнулся, подумав, что завтра, пожалуй, им будет не до смены ветра, живыми бы остаться, да ордынцев побольше положить!

Мальчишек с трудом удалось выпроводить к берегу Дона, но воевода прекрасно понимал, что никуда они не уйдут и в ночи переправляться не станут. Но отвлекаться на мальцов времени не было. Снова проверил, так ли все стоят, еще раз напомнил, чтоб рты закрыли и дышали через раз. Татарин ни сном ни духом ведать про Запасной полк не должен! Лошадям на морды надели мешки кто с овсом, а кто просто с травой, чтоб не заржали до срока.

В ту ночь спал мало кто, больше сидели у костров, говорили про жизнь, рассказывали друг дружке про себя. Только разговоров об ордынцах почему-то почти не было. Чего о них говорить? Бить их надо, и вся недолга!

Семен подошел к костру, у которого пристроились два рослых, плечистых монаха. Сначала думал, что из тех, что с походными церквами пришли, даже в глубине души чуть пожалел, что не воины они. Таким с десяток ордынцев уложить — одной рукой махнуть. Но, прислушавшись к разговору, понял, что не белые монахи-то, иноки они радонежские!

Не стерпел, подсел ближе. Их расспрашивали о Сергии, глаза окружающих горели, хотелось все знать об игумене. Один из богатырей в рясе рассказывал о походе Сергия… в Нижний Новгород. Смущался, оттого что говорил с чужих слов, честно в том признаваясь. Просто слышал, что отец Сергий приказал нижегородцам в храмы не ходить…

Семен не стерпел:

— Не в храмы не ходить приказал, а повелел именем митрополита Алексия закрыть те храмы.

К нему живо обернулись:

— А ты откель знаешь? Нижегородский?

— Не, он с московским болярином пришел, — возразил кто-то сбоку.

— А в Москву с Сергием! — гордо добавил Семка.

— Инок, что ли?

— Не, я не инок… Просто так случилось, что убег из своей деревни следом за Сергием и его людьми, когда он обратно возвращался из Нижнего…

Инок согласно кивнул:

— Слышал я такую историю, привел, мол, игумен из деревни, что по пути попалась, двух мальчишек. Только после один из них с Иваном Вельяминовым ушел.

— А второй? — подозрительно заинтересовались вокруг.

— С Миколой Васильевичем Вельяминовым.

— А ты с кем?! — десятки глаз вперились в Семена.

— Ну, ежели я тут с Миколой Васильевичем, стало быть, не лишен головы вместе с его братом?

— Верно гутарит… И отца Сергия знаешь?

Семен врать не стал, отрицательно помотал головой:

— У митрополита Алексия долго был, а вот с Сергием близко говорить после не приходилось…

Раздосадованные таким поворотом дела ратники отвернулись от Семена, потеряв к нему интерес. А сам Семка вдруг живо вспомнил свое голопузое детство, тетку, бегство сначала Никитки, а потом и свое собственное, жизнь в Москве, Кучково поле и почему-то Олену, которая ждет его в рязанской деревне. А какой, он и сам не знал. Стало вдруг досадно, про деревню не спросил, как искать-то станет?

Когда все вокруг окончательно укутал туман и ратники от костров мало-помалу все же разошлись, к Семену подсели оба инока.

— Ты давно из монастыря?

— А я и не принимал постриг.

— А как же ты?

— Как в Москву пришли, определил меня митрополит к своему писцу Савелию, чтоб помогал и заодно грамоте учился. А после, когда Савелий помер, стал служить Миколе Васильичу. А вы как же схиму не снявши да в бой?

— Сергий благословил на сей подвиг ратный. Обоих.

— А, это вы князю Дмитрию его грамоту привезли? — сообразил Семен.

— Да.

— Как Сергий мыслит, одолеем вражину?

— Одолеем, — уверенно пробасил тот, кого все звали Пересветом. — Вон и у Осляби руки чешутся шею Мамайке свернуть.

— У многих чешутся. Вы конные или пешие?

— На конях. В Передовом полку.

Они еще долго разговаривали, вспоминая то отца Сергия, то прежнее житье. И, как и всем, казалось, что лучше, чем было раньше, уж невозможно. Все ратники, ждавшие завтрашней битвы, вмиг забыли беды и несчастья прежних дней, обиды куда-то отступили, братались и те, кто два дня назад смотреть друг на друга не мог. Рязанцы прощали москвичам их разор, москвичи рязанцам, тверичи едва не обнимались с коломенцами, с которыми несколько лет назад бились друг против друга…

Все пришедшие на это затерянное между Доном и Непрядвой поле вдруг стали единым целым — русскими! И было неважно, чей князь чьему удел разорил, чей град брали или жгли. Про самих князей даже забыли, ныне думалось только о том, что завтра защищать придется общую землю, общую свою православную веру против басурман проклятых!

На берег Дона и Непрядвы пришли полки разных княжеств, а вышел из него русский народ! Правда, далось это единение страшной ценой. Есть списки погибших князей, бояр и воевод, они велики. Но нет списков погибших простых мужиков, что остались только в памяти своих родных, а еще в памяти потомков, как победители на ПОЛЕ КУЛИКОВОМ!

Дмитрий не спал, он лежал, привычно закинув руки за голову, и думал. Но не о Евдокии и не о детях. Старательно гнал от себя мысли о любушке и малышах, нельзя сейчас. За ним вся Русь, Мамай другой попытки не даст, он уже по-настоящему зол на князя и на Москву. И в Орде темник гость нежеланный, туда тоже пути нет. Станет на Руси свою ставку делать. Что может быть для Руси хуже? Одно дело дань столько лет платить да подарки в Орду возить, и совсем другое — их каждый день перед собой видеть.

А если полягут без толку полки на этом поле Куликовом, то и родных больше защитить некому будет. Верно ли поступает, все ли хорошо продумал?

И снова князь вздыхал: а что тут думать? Думать вон Мамай не дает, нельзя допустить его войско на землю Русскую, даже на рязанскую, хотя князя Олега с ними нет, тоже нельзя. Вон какая силища за ним стоит, и не то важно, что много воинов Дмитрий сюда привел, а то, что все вместе встали за честь русскую. Потому и не мог князь дожидаться ордынцев у своих стен, должен был выйти далеко на Дон в чисто поле, биться с проклятыми на подходе к Руси, а не у себя дома. Нет, все верно сделано! Прошло Ордынское время, пришло Русское! И выстоять завтра должны! Не имеют права не выстоять!

Не спала и Евдокия, она уже которую ночь проводила на коленях перед образами, но тут точно что-то почувствовала особое, в храм пошла ко всенощной. Завтра праздник большой — Рождество Богородицы, что же у княгини сердце тоской заходится?

К стоящей на коленях Евдокии подошел Федор Симоновский, наклонился:

— Княгиня, полно тосковать, мешаешь тем мужу.

Евдокия подняла на него синие лучистые глаза:

— Благослови, отче.

Получив благословение, спокойно объяснила:

— Я не тоскую, молюсь о помощи рати русской.

К княгине внимательно приглядывались сотни глаз, испокон века известно, что такие, как она, любящие и любимые, завсегда про своих мужей все наперед чувствуют. И если вдруг забеспокоилась княгиня, значит, близко решающий час. По церкви пошел уверенный шепоток, мол, княгиня Евдокия особо рьяно молится, значит, пора!

Кто-то ахнул:

— Завтра ж праздник?!

Ей тут же ответили:

— Да для басурманов православный праздник что? Басурманы и есть.

— Неужто Богородица своим детям не поможет, неужто не заступится?

— Молиться надо!

Тысячи и тысячи женщин на Руси в едином порыве молились за своих мужей, сыновей, отцов, братьев. Не за себя просили, не за детушек малых, а за них родимых, не зная наверняка, но истосковавшейся душой чувствуя, что нужна помощь. И не домой звали, не просили себя сберечь, поостеречься. Просили постоять, хоть и смертным боем, за всю землю Русскую.

Особо истово молились и в Троицком монастыре в Радонеже. Игумен Сергий не меньше княгини Евдокии почуял, что настала пора биться русским против Орды, что встретились где-то.

Весь день 8 сентября 1380 года на Рождество Пресвятой Богородицы Русь страстно молила заступницу помочь своим сыновьям выстоять.

Над Доном и Непрядвой медленно-медленно зарождался новый день. Туман лег такой, что в двух шагах лошадь не увидишь. Местные, что рядом с другими ждали вражину, сжимая кто меч, а кто и просто рогатину, с которой на медведя ходил, качали головами: не помним, мол, такого-то, бывали туманы, но чтоб так!..

Мать-земля точно старалась скрыть, спрятать от врагов своих детей, еще хоть на часок, хоть на минуточку защитить их. Но всему свой срок, стал рассеиваться и этот туман. Как обычно, он исчез вдруг, солнце и ветер сделали свое дело, очистилось и стало синим небо, ярко засветило солнышко.

С другого края поля примчалась разведка: ордынцы на подходе, с часу на час появятся. Мамай не торопится, но вперед выступил, видно, и правда собрался дойти до берега Дона и ждать Ягайлу.

— Ну пусть идет, встретим! — пробормотал Дмитрий Иванович, скрепляя застежку княжеского плаща. Проверил, все ли в порядке, махнул рукой знаменосцу, чтоб следовал со стягом за ним, и двинулся вдоль стоявших наготове полков.

Напряжены были все, вот оно, свершилось! Отступать дальше некуда, ныне битва, страшная, жестокая сеча, из которой кто и вернется… И куда вернется? На красный княжий стяг и лик Спаса на нем смотрели с особой надеждой. Все уже помолились с утра, отстояли заутреню, точно очистились пред Господом, попросили поддержать, чтоб не дрогнула рука, чтоб не ослабла воля.

— Братья мои! — голос князя даже чуть глух от волнения. — Ныне предстоит нам великая сеча, но пути другого нет! Каждый не только свой дом и свою семью защищает, за всю Русь биться станем! А потому нет нам ни пути назад, ни права уступить ордынцу! Об одном прошу: зря жизни не отдавайте, коли придется в сыру землю лечь, так только врагов прежде положив немало!

Он оглядел замолкнувшие вдруг ряды воинов, понимал, что мало их останется к вечеру, если вообще останется. Но говорить этого не мог, не должен. Вдруг обожгла мысль, что если он падет первым, а все увидят, что князь не на коне, что будет? И голос загремел снова:

— Рядом с вами пойду простым ратником, рядом с вами и биться стану, и погибну, если будет на то Господня воля.

Кто-то дотошный сообразил:

— А стяг над кем будет?

— Богатырей у меня много, найду кому доверить! — с удовольствием рассмеялся князь.

Дмитрий, проскакав вдоль всех полков и только скосив взглядом на рощу, в которую ночью под покровом тумана увели свой полк Владимир с Боброком, вернулся к центру. Оглянулся, ища глазами непонятно кого. Вернее, знал, кто нужен, но не сразу решился, все же посылал человека на верную смерть.

Потом знаком подозвал к себе Михайло Бренка. Когда тот подъехал, князь вдруг принялся снимать с себя плащ, шелом… Изумленный Бренк не мог понять, что делает Дмитрий.

— И ты снимай, меняться будем! — вдруг велел князь.

— Как же это, Дмитрий Иванович? Как я могу надеть княжий шелом, что ты?

— Не можешь, Михайло, а должен. Тяжкую долю я тебе уготовил. В тебя первые стрелы полетят, к тебе первому с мечами бросятся. Готов ли голову сложить, коли Господь так рассудит, за меня?

Сбоку к ним рванулся Микола Вельяминов:

— Дмитрий, дозволь мне! Михайло молод, лучше я!

Старый друг, старший товарищ… Сколько доброго ты сделал, сколько позора перетерпел из-за своего неугомонного брата! Дмитрий со смехом покачал головой:

— Да ты утонешь в моей кольчуге, Микола Васильич! Тонок больно.

— Ну и что, пусть!

— От тебя пользы много будет, ежели сам за себя биться станешь. А Бренка защищай, ему тяжелее всех.

Отвернувшись, пробормотал, точно занятый поручами:

— А мне еще тяжелее его на смерть посылать вместо себя.

Застегивая на себе княжеский плащ, Бренко повернулся к Дмитрию:

— Не посрамлю твоего шелома, князь Дмитрий Иванович! Коли доля мне сгинуть ныне, так и дома бы сгинул, а будет на то божья воля, и в сече выживу!

Дмитрий разделил оруженосцев пополам, поровну себе и Бренку. Михайле Вельяминову подмигнул:

— Помнишь, ты учил меня девок портить?

И тронул коня, пробираясь на какое-то примеченное место посреди простых ратников Большого полка.

Переоделись вовремя, потому как поднявшееся над степью солнышко осветило уже появляющуюся на другом краю поля у Красного холма темную массу. Солнце вставало позади ордынцев, а потому они казались черней, чем были. Зато русские доспехи, вчера начищенные до блеска, сверкали, отражая солнечные лучи во все стороны.

Неизвестно, что там увидели ордынцы, но даже издали было заметно, что они растерялись. То ли разведка сплоховала, то ли вовсе ее не высылали, веря, что Дмитрий с войском по эту сторону Дона не сунется, будет стоять на другом берегу, только темная конная масса сначала приостановила свой бег, а потом и вовсе встала. Задние, видно, напирали, а потому конники скучивались. Наконец остановились вовсе.

Теперь на двух взлобках по разным концам большого поля стояли два войска, которым предстояло биться насмерть.

Дмитрий повернулся к Владимиру Всеволожу:

— Отправь лучников, чтоб разведку близко не подпустили, особенно к роще.

Тот, видно, сразу сообразил:

— Князь Владимир Андреевич с Боброком там?

— Догадливый ты!

Стояли, напряженно вглядываясь вдаль. Что решит Мамай, куда направит первый удар? Хотя, что тут сомневаться, у него и выхода нет. Хорошо поставили свои полки князь Дмитрий Иванович и его воеводы. Слева и справа от русских овраги, туда конникам не сунуться, с одной стороны еще роща. Поле не так широко, чтобы выбирать. А позади русских полков Непрядва, берега болотистые, хотя и высокие.

Мамаю было хорошо видно и блестевшее латами русское войско, и то, что встали они хоть и удачно, но с изъяном. Темник уже прикидывал, как пошлет своих конников. Справа и слева русских не обойти, бить придется только в лоб. Это для Мамая очень плохо, он привык быстрой конницей охватывать вокруг, разделять и бить по частям.

Кроме того, поле хоть и немало, но вход в него узкий. Справа речка, потом лес, слева тоже речка (и как они живут среди такой сырости, речек немерено!), овраги, куда коням хода нет… И тут он понял, куда направит решающий удар. Наступать нужно вдоль этого леса, темнику уже донесли, что переправа у русских была позади него, если их отрезать от переправы через Дон, то окажутся в мешке, а там добивать будет легче. Решено, если прямая атака быстро не даст результата, то придется бить правым флангом. Но сначала в лоб! Смять и опрокинуть в Непрядву!

Мамай опытен и хитер, он уже оценил ратную хватку Дмитрия Московского. Сам бы лучше войска не поставил, чем сделал это русский князь. Даже шевельнулась досада, что не прирезал тогда в своей ставке этого болтливого мальчишку, наоборот, рассказывал свои секреты. И тут же темник усмехнулся: мальчишка забыл главный секрет возможности избежать облавы — не попадать в окружение! Но сегодня это произойдет, русский князь сам загнал себя в мешок, из которого ему не выбраться.

Самые сильные тумены пойдут вдоль леса, охватывая и оттесняя русские полки от Дона к крутому и топкому берегу Непрядвы (и про берега темнику уже тоже сказали!). Дурацкие названия рек у этих русских. Дон еще ничего, согласен, но всякие Непрядвы… Тьфу! Даже не сразу и выговоришь. Но Мамай не собирался выговаривать, для него это была просто речушка, в которой он утопит большую часть русского войска. Кроме тех, кого возьмет в полон.

Разведка донесла, что русские разрушили переправы. Ха! Значит, князь Дмитрий боится бегства своих собственных воинов? У Мамая родилась хорошая мысль: если этот щенок, правда, успевший превратиться в большого пса, все же выживет, то он посадит русского князя на цепь и будет всюду таскать за собой, показывая, как надо побеждать сильных противников.

Эта мысль развеселила Мамая, и он удобней уселся в седле. Это хорошо, что князь оставил Красный холм ему, словно для того, чтобы хозяин лучше разглядел, как ордынские кони станут топтать русских людей. Молодец, князь Дмитрий, ты всегда умел рассмешить! Темник сделал едва заметное движение и что-то тихо сказал ближнему нукеру. Повеление владыки быстро полетело дальше. И вот уже взвыли походные трубы и от темной массы ордынских всадников отделились первые ряды. Это была привычная атака конных лучников, которая, не сближаясь с противником близко, осыпала его ряды тучей стрел, связывая центр, а за это время по бокам начинала охват конница.

Почти сразу стало понятно, что расчет русских оправдан: ордынский тумен шел слишком широко, ему не втиснуться в узкий вход на поле, охват сразу провести невозможно, значит, придется перестраиваться. Но навстречу ордынским всадникам уже мчался русский Сторожевой полк. Знать бы Мамаю, что в этом полку простым ратником скачет и сам князь Дмитрий Иванович! Он бы всю свою рать бросил на захват этого «щенка», но темник был занят другим. Предстояло решить, как перегруппировываться, чтобы не быть в это время атакованным русскими.

Сторожевой полк не стал ждать, пока ордынцы приблизятся и обстреляют пеших. Встречная атака выбила из рук Мамая его первый козырь. Полк под предводительством князей Семена Оболенского и Ивана Тарусского не позволил ни одному лучнику приблизиться к русским позициям. Налетев на первые ряды ордынцев и сильно помяв их, полк тем не менее быстро отступил, чем сильно озадачил Мамая.

Но раздумывать ему было некогда, снова взревели татарские трубы, снова пошли вперед ордынские тумены, в центре генуэзская пехота, а на ее флангах тяжелая конница. Русские напряженно ждали. Но, не дойдя до противника, ордынцы вдруг остановились. Из их рядов выехал огромного роста татарин на таком же немалом коне и, приблизившись, закричал, что он, богатырь Челубей Темир-мурза, вызывает русского богатыря, какой не побоится, на поединок!

Все опешили: с таким громилой связываться, что плевать против ветра. Стукнет как муху и не заметит. Но не решались не потому, что боялись, просто проигранный поединок ударил бы по уверенности товарищей сильнее ордынских лучников. Михаил Бренко приподнялся в стременах, не зная, что делать. Вроде он под княжьим стягом, ему и командовать… А где сам князь? Дмитрий, сходив в атаку вместе со Сторожевым полком, быстро вернулся обратно и теперь переставлял Передовой и Большой полки, чтоб были плотнее. Негоже совсем к Непрядве уходить, оставляя простор ордынцам.

Пока он этим занимался, на поле все же разгорелся поединок. Рядом с Семкой вдруг хмыкнул тот самый здоровенный монах, с которым вчера вели беседу:

— Выйду я супротив этого басурмана!

Сказал и потащил на себя поверх кольчуги рясу с крестом посреди. А вот шелом почему-то сбросил: мешает, на голову опустил монашеский клобук. По рядам русских воинов прокатился гул:

— Пересвет! Пересвет вышел биться…

Когда навстречу огромному татарину выехал не менее огромный русский воин в монашеской рясе, вокруг пронесся вздох. Но это было не облегчение, не радость, что нашелся храбрец, а удивление, что инок решил биться не в кольчуге, а в схиме. Хмыкнул и Темир-мурза. Уж такого-то он сразу уложит! А потом доберется и до остальных. Ордынец потряс ручищами с зажатым в них копьем, что-то закричал по-своему, видно обидное для русских, потому что с его стороны захохотали. Не обращая внимания на этот хохот, Пересвет широко, размашисто перекрестился, крикнул своим: «Не поминайте лихом, братие!..» и погнал коня на другой конец узкой полосы, оставшейся меж двумя войсками.

Обе стороны затихли настолько, что стало слышно тяжелое пыхтение мощных богатырских коней, несущихся с разных концов шеренг друг на друга. Всадники перехватили копья поудобней и теперь сходились лоб в лоб.

Кажется, треск от ломающихся копий и сшибки их коней был слышен до Москвы и низовий Дона. Одновременно столкнулись грудью два массивных скакуна и пронзили друг друга копьями оба ратника! Упали замертво и тот, и другой, повалились и кони. Но копье ордынца оказалось переломленным, а копье Пересвета пробило насквозь мощную кольчугу и выдержало!

На мгновение, всего лишь на мгновение над полем повисла звенящая тишина, но этот миг показался всем бесконечно длинным. А следом воздух взорвался единым воплем бросившихся в пучину сражения людей. Протиснувшись на ту часть поля, где стояли русские, ордынцы тут же бросались в разные стороны, чтобы атаковать и по бокам.

Конечно, основной удар принял на себя Передовой полк. Сначала в страшном грохоте тысяч столкнувшихся мечей, копий, коней и людей в латах еще можно было разобрать звуки труб, возвещающих начало боя, но они быстро потонули в криках раненых, обозленных, в конском ржании, ругани…

Русские стояли плотно, это настолько непривычно ордынцам, которые предпочитали атаковать, охватывая фланги, что конница бестолково закрутилась, теряя напор. Здесь не было открытых флангов, полки стояли от одного края поля до другого. Единственным выходом было пробиться на стыках между конными и пешими.

Мамай славился своим острым зрением, он видел далеко, точно беркут. Поэтому с Красного холма хорошо различал первые атаки генуэзской пехоты и поддерживающих ее тяжелых конников. Что-то там не получалось так быстро, как надо бы. Мешала толчея, столько вооруженных людей, желающих убить друг друга, скопилось на не таком уж большом пространстве, что раненые уже не могли подняться, их сразу затаптывали.

Первая быстрая атака не удалась, Мамай вынужден был ввести в бой еще силы, а потом еще и еще… Оставался только резерв, спрятанный за самим холмом. Но русские стояли, вернее, бились. Попытка потеснить левым флангом полк, что ближе к речке Нижний Кубяк, тоже не давалась.

Передовой полк, который возглавляли Андрей Ольгердович, Микула Вельяминов и Федор Белозерский, принял на себя всю тяжесть первого удара, а потому быстро поредел. Не удивительно, такой силы наступление еще никто из русских не видывал! Ордынская конница накатывала, как волны в бурю на песок, но вязла и вязла в рядах Передового полка. Кони сшибали друг друга, как у Пересвета с Челубеем, падали и лошади, и всадники, сверху валились раненые и убитые. Смешалось все, иногда не хватало места, чтобы развернуться для сильного удара.

И все же пришла пора биться Большому полку. Дмитрий Иванович был прав, конечно, первые стрелы полетели в Бренка и первые десятки попробовали прорваться именно к нему. Вокруг великокняжеского стяга собралась масса народа, с одинаковой яростью одни нападали, другие защищали. Самого князя с его окружением сразу потеряли из вида, потому как пыль стояла столбом и смотреть по сторонам было некогда. Был бы Дмитрий Иванович в своем облачении, по алому плащу сразу увидели бы, а так среди простых воинов как различить?

Ордынцы смогли подрубить княжеский стяг и убить самого Бренка. Пронзивший копьем самого главного уруса, как он считал, сотник Телик не мог понять, почему русские не схватились от этого за голову. Такого еще не бывало, чтобы, увидев гибель своего предводителя, воины не содрогнулись! Почему они не впадают в панику, ведь только что яростно защищали свой стяг? Была бы возможность, Телик подумал бы об этом, но кипевший вокруг бой этого не позволял.

Дмитрий видел, как упал подрубленный стяг, как пронзили копьем самого Михаила Бренка, но даже перекреститься не смог, только губы невольно прошептали слова прощания, а в сердце осталась надежда, что, может, хоть ранен Михайло, а не убит. Рядом с самим Великим князем бился, не жалея себя, Микола Вельяминов. Его меч рубил татарские головы налево и направо, но и ордынцы тоже были не промах, они тоже закалены в боях и сабли держать умели сызмальства.

Князя пыталась оберегать его охрана, в нужную минуту прикрывая собой. Дмитрий Иванович разозлился, заорал одному из дружинников:

— Поди прочь, сам справлюсь. Мешаешь!

И тут же получил сильный удар, спасла кольчуга, погнулась, оглушив болью от удара, но осталась целой.

— Ах ты ж!.. — ругательство князя, кажется, никто и не услышал, даже тот, на кого оно было направлено, потому как рослый, не меньше самого Дмитрия, ордынец полетел с коня с отрубленной рукой. Запутавшийся в стремени всадник подняться, конечно, не мог, а его конь, ошалевший от ужаса битвы, метался среди сотен таких же обезумевших лошадей, поднимаясь на дыбы и невольно затаптывая упавших и таща за собой страшную ношу. Мимоходом и самого коня хлестнули мечом, страшно заржал и повалился наземь, продолжая биться в предсмертной судороге.

Но никто не обращал внимания. Пока было возможно, Большой полк раз за разом смыкал свои ряды. Пробиться через него ордынцам не удавалось. Земля стала скользкой от крови, лошади спотыкались на трупах, сами люди тоже.

Пересвет погиб, но его собрат Ослябя бился и за себя, и за друга. Его рослая фигура возвышалась над всеми, а меч разил одного врага за другим. Какой-то из ордынских сотников показал плетью на инока, чтоб взяли живым. К Ослябе стали пробиваться с десяток ордынцев. Монах заметил это, расхохотался, подманивая:

— Ну, идите сюда, идите!

И сам рванулся навстречу. Под ним убили коня, едва успел соскочить, чтобы не упасть на землю. Падать нельзя, сверху валились раненые и убитые люди и лошади, поднимавшиеся на дыбы от боли и ужаса кони легко растаптывали тех, кто оказывался под ногами. На пешего Ослябю со всех сторон сразу налетели несколько ордынцев. Один из всадников ловко метнул аркан, петлей обхватив плечи богатыря.

— Ах ты ж!.. — ругань монаха услышали даже в таком шуме.

Он не растерялся, схватил аркан левой рукой и, смеясь, потащил ордынца с коня. Тот сидел крепко. Монах мог бы перерубить аркан мечом, но вместо этого тянул и тянул, наматывая аркан на руку. Всадник слетел бы с коня, но тут сзади тело Осляби захлестнул еще один аркан. Тогда монах все же перерубил первый из них мечом, отчего изо всех сил упиравшийся ордынец полетел назад под ноги других лошадей. Его истошный крик заглушили другие вопли, конское ржание и лязг сталкивающегося железа.

А второго ордынца, видевшего бестолковую гибель своего товарища, Ослябя свалил вместе с конем. Но сам не уберегся, слишком много было вокруг желающих одолеть русского богатыря. Он убил еще не одного ордынца, погубил не одну лошадь, прежде чем на него самого навалились сразу с десяток врагов. И все же Ослябя раскидал всех в разные стороны. И вдруг… остановился, точно удивившись чему-то. Мощное копье ордынца пробило его насквозь. Казалось, богатырь растерянно спрашивает: как же это? Почему сзади?

Но последним усилием воли Ослябя вдруг со страшным рыком крутнулся вокруг себя. Наземь полетел порубленный пополам его обидчик и еще трое, не успевшие отшатнуться от длинного меча монаха. Да и отступать им было некуда, сзади вплотную бились многие другие. Но, порубив обидчика, Ослябя упал и сам. На него тут же повалились другие. Последней мыслью Осляби было сожаление, что мало успел…

Мамай, видя, что атака в лоб не удается, усилил натиск по своему левому флангу на полк Правой руки. Но Андрей Федорович Ростовский и иже с ним стояли твердо. Не осилив это направление, ордынцы бросились снова в центр на Большой полк. Месиво из людей и лошадей увеличилось.

Семен после гибели Пересвета так озлился на ордынцев, что первого растерзал и сам не помнил как! Напрочь были забыты все благостные речи Савелия и других монахов, словно вся злость, какая была положена ему с детства, разом выплеснулась на этом поле. Со всей своей недюжинной силы он крушил и крушил ордынские щиты, головы, плечи… что-то кричал, кому-то грозил…

Князь Андрей Ольгердович даже осадил увлекшегося Семку:

— Эй, эй, осторожней! Своих побьешь!

Быть бы битым самому князю Андрею в ту минуту, да успел Семка подсечь лошадь ордынца, что замахнулся на Ольгердовича кривой саблей. Князь пообещал:

— Выживем, тебя к себе в дружину возьму!

Но сначала надо было выжить в этом аду среди схлестывающихся мечей, ломающихся копий, воплей, ругани, злости и ужаса.

Семка косил глазом, ища великого князя, он, как и многие, видел, что упал стяг, что посекли Михаила Бренка, одетого в княжий шелом, но хорошо помнил, что это не Дмитрия Ивановича погубили. А потому оставалась надежда, что Великий князь жив, в любом из бьющихся ратников можно было узнать его. Мелькнула мысль: как верно сделал князь! До последнего воина можно надеяться, что он еще жив.

Тут Семен разозлился: какого это последнего?! Не порадуются проклятые басурманы гибели сынов русских! Э-э-эх!.. И еще одна ордынская голова полетела с плеч. Боковым зрением заметил, что ордынец не из последних, одет ярко и доспехи дорогие. Тем лучше. Эх, добраться бы до Мамайки… Вот радости было бы! Но тот, видать, трус, не то что Дмитрий Иванович, в бой не идет! Семка закрутил головой, пытаясь сообразить, где вообще может быть этот самый Мамайка. И тут увидел своего князя. Дмитрия Ивановича узнал и в таком виде, крепок князь, статен, да и борода черная приметна.

Хорошо, что этого не знают ордынцы. Дмитрий Иванович бился один супротив троих наседавших пеших. Ах ты ж сучье проклятое! — выругался Семен, мысленно решив, что епитимьей за этот бой не обойдешься, и врезал со всей силы одному из нападавших мечом плашмя. Тот повалился под ноги княжьего коня, но второй успел посечь саму лошадь. Пешему против конных!.. Забыв обо всем, Семен соскочил со своей лошади и кинул поводья князю:

— Держи, Дмитрий Иванович!

Вскакивая на лошадь, тот что-то крикнул в ответ, но за другими криками, лязгом и звоном не было слышно что. А Семен стал биться пешим. Ничего, сейчас чью-нибудь лошадь поймает и снова станет конным…

Вот уж чью лошадь ему никак не хотелось получить из-за гибели хозяина, так это после Микулы Вельяминова. Но княжий свояк повалился наземь, заливаясь кровью, и остался лежать, неловко подвернув под себя руку. Семен склонился над ним, увидел мигом остекленевшие глаза и снова едва успел отбить чье-то нападение. На коня-то вскочил, но почувствовал, что сапог наливается кровью, видно, все же посекли. Попытался выглядеть князя, но не мог, даже на собственной лошади не разглядел, такое количество конных и пеших билось не на жизнь, а на смерть вокруг.

Шестеро братьев Бондаревых сражались плечом к плечу, спиной к спине. Рослые, крепкие, косая сажень в плечах, они и мечами владели отменно. Младший, тот самый Ванятка, так любивший в детстве ковырять в носу, тоже вымахал богатырем и с удовольствием крушил ордынские латы, шлемы и головы под ними увесистым шестопером.

— А вот тебе! — Ордынец как подкошенный рухнул на согнутых коленях наземь. — Не нравится, — с удовольствием сказал сам себе Иван и огрел по шелому следующего.

— Ты поосторожней, — басом посоветовал ему старший брат, отбивая генуэзского пехотинца, намерившегося порубить самого Ивана.

— Ага! — согласился тот, круша еще одного врага.

Сотнику-генуэзцу совсем не нравились эти плотно стоящие плечо к плечу шестеро русских. Показал рукой, и с десяток пехотинцев бросились на братьев.

— Ну вот и дело подоспело! — почти обрадовался самый старший. — Ну, держись, ребята! Не посрамим семью Бондаревых!

Не посрамили, раз за разом накатывали на них пехотинцы и оставались лежать под ногами братьев. Уже трудно было даже двигаться среди этой горы трупов, но генуэзцы не оставляли попыток одолеть настырных богатырей. Наконец, старший, которого слушались остальные, заметил, что основная масса русских чуть отступила, и скомандовал:

— Пора и нам отходить, не то останемся посреди ордынцев.

Младший возмутился:

— И пусть! Больше побьем!

— Да здесь и биться нельзя! — усмехнулся еще один, отталкивая ногой мертвого ордынца.

Братья стали пробиваться к своим. Еще очень долго слышались их голоса, подбадривающие друг друга и предупреждающие об опасности.

Мамай злился все сильнее, он видел, что упал великокняжеский стяг, понял, что посекли и самого князя… но почему-то русских это не смутило. Почему ему ничего не говорят о тех, за кем должны были охотиться в первую очередь? Он умел уважать сильного противника и даже знал имена стоявших против него на этом поле. Где родичи князя Владимир Серпуховской, где знаменитый толстый воевода со смешным прозвищем Боброк? Где сам князь Дмитрий, наконец?!

Ни одного приведенного на аркане князя или воеводы! Они что, бьются сами по себе?! На вопрос ближайший нукер объяснил:

— Они не сдаются в плен и не просят пощады. В такой толчее невозможно никого заарканить.

Шайтан с ними, но и продвижения большого нет! Темник поднял голову в небо и ахнул. Солнце начало уже опускаться, а они еще не свернули шеи этим урусам!

— Усилить правое крыло! Надо отрезать им отход к переправе, зажать урусов в мешок и там добить!

Обойти русское войско левым флангом никак не удавалось, там отбивали одну атаку за другой, правда, сами не наступая. Если бы полк Правой руки сделал хоть шаг вперед, он тут же оголил бы фланг Большого полка, которому и без того пришлось трудно. Передовой полк полег почти весь, его остатки вместе с остатками Сторожевого полка спешно отошли к резерву, что за полком Левой руки. Теперь вся тяжесть лежала на Большом полке, но и он редел на глазах.

И тут ордынцы ударили сильнее по полку Левой руки вдоль рощи, где томились в засаде Владимир с Боброком. Засадные оживились: пришла наша пора, но их осадил воевода Боброк:

— Замолчь! Рано!

Князь Дмитрий видел, что справа стоят крепко, но от Большого полка остается все меньше воинов, и полк Левой руки долго не продержится. Хорошо, что вчера договорились поставить позади ярославских полков резервный. Сейчас удар придется на них! И действительно, из-за Красного холма галопом вынеслась свежая конница прямо на полк Левой руки. А там не Ольгердовичи, у которых воины закалены в битвах и латы крепкие. Там много ополченцев, для них привычней плуг, чем меч, коса, чем копье.

Князь едва успел пожалеть о том, что погибнет много, как сам полетел наземь. Под ним убили второго коня. Теперь приходилось биться уже пешим. Оглушенный множеством ударов, не замечающий боли от искореженных лат, безжалостно вдавившихся в тело, он рубил и рубил налево и направо, думая только о том, чтобы не выскочил раньше срока Засадный полк. Заносил меч и уговаривал Владимира с Боброком: продержитесь еще немного, пусть Мамай увязнет всеми силами в битве… Те словно слышали князя — со стороны рощицы не доносилось ни звука.

Хотя если б и доносилось, то никто бы не разобрал среди всего гвалта и грохота. В самом полку людям было невыносимо слышать звуки боя и не вмешиваться. Руки сжимали рукояти мечей, трещали стиснутые зубы… Там гибнут свои же друзья, а они тут стоят, сильные, не уставшие, с оружием в руках и чего-то ждут!

Сидящие на деревьях наблюдатели сообщали нерадостные вести:

— Передовой полк смят…

— Княжий стяг порублен! И князь тоже!

Им возражали:

— Князь одеждой с Михайлой Бренком поменялся! То Бренко погиб. Жив князь!

Немного погодя:

— Большой полк почти порублен. Ордынцы всюду.

— Правый полк стоит ни с места!

Эта была первая хорошая весть за все время. Но ее перебила другая, уже плохая:

— Левый полк сминают! Откуда-то новые ордынцы взялись!

— Ага! — обрадовался Боброк. — Мамай свой резерв ввел.

Кто-то из воинов не выдержал, тронул коня, собираясь выехать из дубравы. Его осадил грубый окрик Боброка:

— Назад! Стоять! Стоять, сучьи дети, пока не скажу!!!

Владимир сидел в седле белый как снег, глаза горели, ничего не видел, а слышал только то, что доносилось с поля и от наблюдателей сверху. При каждом их слове вздрагивал. Боброк понял, что сам князь Владимир уже давно бросил бы в бой Запасной полк и положил его, как все остальные.

И еще раз за день пришлось Семену помочь великому князю. На Дмитрия Ивановича наседали сразу несколько человек. Просто сотник Телик заметил, что одного из простых воинов как-то уж слишком стараются защитить все русские, кто оказывается рядом. И тут ордынца осенило: князь не тот, кого посекли у стяга, а вот этот! Он не сидит, как Мамай, на пригорке и не смотрит на бой издали, он бьется как простой воин. Потому и не растерялись остальные, увидев гибель человека в княжеском шеломе.

Несмотря на уважение, которое Телик вдруг почувствовал к этому чужому князю, он понимал, что за голову такого противника будет щедро награжден. А потому, никому ничего не говоря, просто крикнул своим, чтобы помогли справиться с этим неугомонным. Но справиться не удалось, с разных сторон налетели еще двое и отбили того воина у Телика с товарищами. Падая с проломленной головой, он успел подумать, что не ошибся, это и есть главный урус…

Семен, уложив очень уж настырного ордынца, увидел, что князь тоже лежит. Но крови нигде не было, руки-ноги целы… Видно, оглушен сильно. Вон как латы измяты! Сколько же раз по ним мечом попадали, что так изуродовали? Крепко прикладывались к Дмитрию Ивановичу.

Оставлять князя просто лежащим на земле он не мог, не теряя времени, Семен потащил Дмитрия Ивановича прочь к кустам на краю поля, благо хоть было недалеко. По пути уговаривал то ли его, то ли себя:

— Ты потерпи, Дмитрий Иванович, потерпи пока. Вот побьем басурманов и поможем тебе. Ты, главное, не помри раньше времени…

Пристроив князя под поваленной березой, Семен попробовал расстегнуть его латы, но не успел, их в покое не оставили, еще один из ордынцев попытался напасть. Пробормотав: «Да сколько ж вас тут?!», Семен вынужден был снова вступить в бой. Его брань далеко разнеслась по округе, парень материл Мамая, всех его ордынцев и того, кто помешал помочь князю. И вдруг перед глазами у Семена все перевернулось, земля, истоптанная тысячами ног и копыт, почему-то приблизилась, а небо оказалось сбоку… Он только успел пожалеть, что никому не сказал, где Дмитрий Иванович. Чей-то изрубленный щит был последним, что увидел Семен, дальше все скрыла кроваво-красная мгла, а звуки боя превратились в сплошной однообразный гул, который то усиливался, то удалялся… Вот и все… — эта мысль была почему-то очень спокойной и даже светлой.

Мамай мог быть доволен: несмотря на сумасшедшее сопротивление русских, их стали окружать и теснить от Дона к Непрядве. У любого противника есть слабое место, нужно только увидеть его и правильно использовать. Темник увидел — это стык между конными и пешими по его правому флангу. Как только слабое место нащупали, туда перенесли основной удар.

И ничего, что Дмитрий поставил за этим слабым местом резервные силы, их тоже стали теснить. Вообще, ордынцы все больше охватывали русские полки, загоняя к берегу Непрядвы и Нижнего Дубяка.

Мамай радовался, бой переместился так далеко, что даже ему не очень хорошо видно. Казалось, до разгрома остается совсем чуть. И тут… Темник даже встал, впиваясь глазами в бушующее пространство. Что это?! Откуда голоса?!

— Воевода, не пора ли? — Голос Владимира Андреевича даже хрипл от волнения. И то, другие полки уже сколько жизней на поле положили, давно бьются, а они все стоят и стоят!

Боброк прислушался, потом окликнул сидевшего на верхушке дерева наблюдателя:

— Что там?

Тот прокричал вниз:

— Наши отступают, ордынцы прут!

— Повернулись спиной?

— Не-ет! Пока боком…

— Рано! — жестко объявил Боброк, заодно подумав, что сидеть бы парню осторожней, не ровен час слетит с верхушки-то, покалечится зазря.

Все вокруг напряженно ждали. Еще раз скосив глаза на верх дерева, воевода увидел, что оно начинает раскачиваться. Вдруг вспомнились слова давешнего мальчишки. Ветер! Ветер начинает дуть в спину ордынцев, как и обещал малец! Боброк перевел взгляд на солнце, оно почти коснулось верхушек дальних деревьев.

А сверху донеслось:

— Повернули! Спиной поворачиваются!

Воевода медленно и со вкусом вытащил меч из ножен. Остальные разом взметнулись в седла. Но Боброк все равно чего-то ждал. Чего?

Подняв голову на наблюдающего, он строго велел:

— Слезай, не то ветром сдует!

Парень не посмел ослушаться, стал спускаться. Владимир Андреевич с тревогой наблюдал за раскачивающимся все сильнее деревом. Явно крепчал ветер, а потому сидеть на верхушке было опасно, но до того ли сейчас?

А воевода неожиданно скомандовал:

— Кричать как можно громче! Слышали меня?

Воины недоуменно смотрели на бывалого воина: татарам до их крика ли?

Боброк поднялся в стременах и коротко бросил, как мечом отрубил:

— Вперед! Вперед, сучьи дети!

Засадный полк вынесся в спину ордынцам с криками: «Хур-ра-а!..» Показалось или ветер дул сзади, словно подгоняя наступающий русский полк и во много раз усиливая их крик? Владимир Андреевич успел почему-то подумать, что воевода правильно требовал кричать как можно громче! Больше раздумывать времени не было.

Совершенно не ожидавшие появления еще каких-то русских, да с криком, усиленным ветром, ордынцы на миг опешили. Этого вполне хватило, чтобы опомниться русским. Поддержав своими голосами Засадный полк, они бросились на противника с утроенной силой. Над полем снова разнеслось многократное «Ур-р-ра-а!..».

Мамай с ужасом наблюдал, как из дубравы появляется невесть откуда взявшийся новый конный полк и несется на его остолбеневшие от ужаса тумены. Нападение и последующее бегство ордынцев было столь стремительным, что темник даже не успел сообразить, что сделать, чтобы остановить своих воинов. Ордынцев все равно больше, но это уже не было войском, беспорядочно удирающая в панике толпа могла своей волной снести любые выставленные на пути заградительные кордоны.

Ордынцы в ужасе бежали, даже сами не зная почему, мчались, опрокидывая все, что попадалось под ноги, затаптывая раненых, разгоняя коней и стада собственного обоза, переворачивая кибитки и шатры!..

Пережив мгновенное замешательство из-за ужаса от вида своего удирающего войска, Мамай и сам бросился со всех ног подальше от проклятого для него поля. Его заботило даже не то, что догонят русские, а чтобы не снесли свои.

Конечно, прежде всего ордынцев гнал Засадный полк, еще полный сил и обозленный. Летели, кося налево и направо спины убегающего врага. Застоявшиеся и жаждущие крови, воины Владимира Андреевича и Боброка теперь отводили душу! Позади осталось не только само Куликово поле, но и Смолка и еще многие речушки и овраги, полянки и даже перелески. Войско Мамая гнали до самой Красивой Мечи!

Еще не вернулась погоня, как выжившие или стоявшие во время боя в лагере начали обходить поле, разыскивая раненных. Смотреть на то, что творилось на вчера еще спокойном поле, было страшно. Столько убитых, столько крови, столько ужаса не видел никто.

Два больших войска бились на небольшом участке, теснота во время боя была немыслимой, а потому каждый упавший оказывался погребенным под другими такими же. Вернувшийся из погони Владимир Андреевич приказал относить в одну сторону поля раненых, а в другую погибших. Но главное — искать великого князя Дмитрия Ивановича.

Вот как раз его и не могли найти. В каждом рослом дружиннике видели князя, но все оказывалось не то. Принялись расспрашивать видоков. Юрка Сапожник сказал, что видел, как под князем убили лошадь в третьем часу. Потом донесли, что и вторая лошадь под Дмитрием Ивановичем пала, а сам он бился пешим. И еще рассказывали, и еще…

Но никто не видел, куда же делся князь. А на поле уже надвигались сумерки…

Нашли уже и Михаила Бренка, и Миколу Вельяминова, и обоих Акинфовичей Михаила и Ивана, и неугомонного Семена Мелика, которого столько раз гнали и не могли догнать мамаевские разъезды, и отца и сына князей Белозерских… Душа болела на всех глядючи. Но каждый раз с облегчением вздыхали: не тот!

Когда задели упавшую на него лошадь, Семен застонал. Окажись ратник чуть подальше, не услышал бы, но вот повезло, нагнулся, прислушался и потащил, теперь уже самого Семена. От боли тот застонал сильнее.

— Потерпи, милок, потерпи. Зато живой остался в этом ужасе.

И тут Семена пронзило от воспоминания, попытался хриплым голосом объяснить, где положил князя Дмитрия:

— Князь… князь…

— Да кончилась битва, не знаем, где князь.

— Я его положил… — а дальше сказать не успел, снова впал в забытье. Но ратники оказались сообразительными, потащили скорее к Владимиру Андреевичу, который стоял с поднятым стягом посреди поля.

— Владимир Андреевич, вот он что-то про князя бает!

Принесли воды, плеснули в лицо Семену, тот снова очнулся, снова стал говорить про Дмитрия Ивановича.

Владимир Андреевич склонился над парнем. Лицо залито кровью, поперек страшный шрам, но губы разлепил:

— Я Дмитрия Ивановича… под поваленной березой… там лежит… Он живой… оглушен сильно…

Десятки воинов метнулись обходить все поваленные березы, а Боброк склонился над Семеном:

— Э, паря, крепко тебя задело… А ну давай-ка я посмотрю…

Через некоторое время раздался радостный вопль:

— Здесь! Нашли!

Владимир бежал навстречу ратникам, спотыкаясь об убитых людей и лошадей, о завалы оружия и просто кочки.

— Митрий! Дмитрий Иванович! Ты жив ли?

Великий князь был жив, только уж очень сильно оглушен, его кольчуга выдержала, не позволила чужому оружию коснуться тела, но и сама вдавилась в него. От искореженных лат Дмитрия освободили с трудом. И сколько же было радости, когда он открыл глаза!

Снова крик над полем:

— Князь Дмитрий Иванович живой! Живой князь!

Семен, чуть очнувшийся от боли, слабо улыбнулся:

— Живой…

Добравшись с помощью ратников до знамени, Дмитрий пригляделся к Семену:

— Это он меня трижды за бой от смерти спас. Кто ты, чей?

— Я с Миколой Васильичем пришел.

Кто-то ответил:

— Микола Вельяминов погиб.

— Микола?! — ахнул Дмитрий.

— Много кто, князь.

— Звать-то тебя как?

— Семен…

— А по отчеству?

— Быковы мы… — непривычно было Семке отчество свое называть, да и не знал он. Деревня Быково, а как дальше? Бог весть, не боярин же, чтобы родовичей до десятого колена помнить.

— Выживешь, поставлю воеводой, Семен Быков. Считай, уже воевода. — Дмитрий обернулся к Боброку: — Не только сам бился знатно, но и людьми распоряжался с умом, я видел.

Дмитрий Михайлович кивнул:

— Коли выживет, поставим. Порубили его сильно.

Но все эти речи Семен уже не слышал, снова впал в забытье. Последней мыслью была радость, что князя нашли, и живым….

А Дмитрий Михайлович пересказывал великому князю то, чего он не мог видеть во время боя, и то, как удирали ордынцы.

— Думали, и не догоним! Бит Мамайка, Дмитрий, ох как бит! Надолго потеряет желание к нам соваться!

— А где Ягайло?

Владимир Андреевич усмехнулся:

— Сторожа донесла, что снялся с места.

— Куда?

— Да домой же, обратно в Литву! А Олег стоит, где стоял. Сдержал слово свое.

— Дмитрий Михайлович, вели ордынцев отдельно складывать, а русских отдельно. И пусть всю ночь с факелами ходят, к каждому прислушиваются, приглядываются. Такая сеча была, что под трупами может быть много раненых. Отсюда не пойдем, пока всех либо не увезем, либо не похороним. — Великий князь чувствовал, что рано обрадовался, искореженные латы все же отдавили что-то внутри. Опустился на быстро подложенное кем-то из слуг седло, поднял голову, чувствуя, что должен напомнить еще одно: — Надо отправить гонца в Москву, чтоб ведали, что наша взяла.

— Давно посланы, Дмитрий! Сразу как погнали Мамайку, так и отправили троих с запасными конями.

Князь кивнул и, уже почти проваливаясь не то в беспамятство, не то просто в сон, заплетающимся языком добавил:

— И за Мамайкой хорошо смотреть, чтоб не вернулся и не напал снова.

Владимир Андреевич с удовольствием расхохотался:

— Митя, да его наши до самой Красивой Мечи погнали! Где уж тут вернуться!

— Это хорошо… хорошо…

Всю ночь выжившие ходили по полю с факелами, переворачивая трупы, разыскивая тех, кого еще можно было спасти. Павших было решено сносить в сторону завтра, пока важнее разыскать живых. Таких набралось много. Перевязывали раны, останавливали кровь, спешно рядили подводы, чтобы везти домой. Дома и стены помогают, а потому первый обоз отправился уже поутру. Конечно, забрать всех погибших, чтобы похоронить дома, невозможно, потому пришлось многим остаться лежать между Доном и Непрядвой.

Для тех, кого решили увезти, спешно долбили дубовые колоды. Дробный стук множества топоров с раннего утра до позднего вечера раздавался над Доном. Кроме множества дубовых колод дубовая роща, в которой совсем недавно прятался Засадный полк, заметно поредела, потому как на поле решили поставить обетную церковь в память всех, кто сложил свои головы на поле Куликовом.

Целых восемь дней стояли русские полки, а вернее, то, что от них осталось, на Куликовом поле. Пока действительно не подобрали всех лежащих на земле, не ушли. Увезли и раненых, и убитых (хоронить в родной землице), закопали ордынцев (тоже ни к чему оставлять на потеху прожорливым воронам), старательно собрали оружие, и свое и ордынское (пригодится)… Боброк, глядя на старательно прочесанное поле, невесело усмехнулся:

— Гляди, Дмитрий Иванович, точно в дому прибрались.

Тот кивнул:

— Негоже своих воинов в чужой земле оставлять, дома похороним. Небось найдет земля Русская место для героев?

Отслужив первую службу в новом храме, наконец собрались в обратный путь. С грустью смотрели уходящие, прощаясь со своими товарищами, на бранное Куликово поле.

Домой

И вдруг по пути домой известие: рязанцы нападали на обозы с ранеными! У Дмитрия от гнева стало бледным лицо, сжались кулаки, зло прохрипел:

— Уничтожу Олега! Дождался тать нашей слабости?!

— Не гневи бога, князь! Олег со своими как стоял, так и стоит там, где Ягайлу стерег. А что его люди за его спиной делают, про то мог и не знать.

— Вечно у него не все как у людей!..

Олена возилась у печи. Много ли одинокой бабе надо? Раз в неделю хлеб посадить да горшок каши. Одинокая не всякий день и печь топит, чтобы дрова не расходовать. В избе холодно, а от этого даже чуть сыро. Мысли снова вернулись к русским полкам, ушедшим на битву с Мамаем. Как там этот красивый ратник? Выжил ли? В то, что найдет ее, если выжил, не верила.

И вдруг точно почуяла что-то, сердце вдруг остановилось! Прижав руки к груди, выронила на пол горшок с водой, но не заметила, опрометью бросилась вон из избы как была — раздетая, едва не простоволосая. Бежала к дороге, по которой войско шло к Дону. Почему? И сама не знала, сердце гнало ее.

Глядя вслед мчащейся Олене, заполошились и другие бабы:

— Ты куда? Чуешь что?!

Побросав все дела, кинулись за подругой.

Обоз с ранеными тащился медленно, все же дороги не было, так, просека, не больше, трясло страшно, а людям и без того больно и плохо. Охрана невелика, да и кто мог напасть на своей земле, да еще и на героев такой битвы?! Если попадались по пути рязанские деревни, то все от мала до велика сбегались послушать, как была бита мамаевская рать. Охрана обоза уже мозоли на языке набила, рассказывая о переправе, о тумане, о полках, так крепко сражавшихся, но главное, о Засадном полке, вовремя выскочившем и ударившем в спину ордынцам, а потом как гнали тех до самой Красивой Мечи!

Большинству было все равно, где эта самая Красивая Меча, и даже про Засадный полк не все понимали, но хорошо поняли, что бит был проклятый Мамай так, что едва свои ноги унес. Жалели, что не попал тать в плен, что не порвали его, подлого, меж двух берез, как в старину делали!

И уж кормили всех от пуза, и охранников, и раненых, приносили травы, помогали делать примочки, отвары, перевязывали, давали дальше на дорогу и полотен рваных для перевязки, и еды, всего…

Потому, когда путь вдруг заступили какие-то люди, охрана и не забеспокоилась, хотели только сказать, что негоже посреди дня останавливаться на постой, надо поспешить к Москве. Но вышедшие не собирались ни расспрашивать, ни чего-то давать. Они, наоборот, собирались… грабить! Охранники даже опешили. Пока опомнились, схватились за оружие, нападавшие принялись срывать с лежащих беспомощных людей все, что увидели ценного. Сталкивать их с подвод, бросать наземь…

— Ах вы ж тати проклятые! — разозлился один из охранников. — Нас ордынцы не побили, так вы, ржа рязанская, решили добить?!

Бой получился коротким, но не потому, что победили охранники и нападавшие, а потому, что… по полю к обозу мчались оголтелые бабы! Размахивая чем попало и отчаянно крича, женщины подскочили и принялись бить нападавших скалками, ухватами, просто руками. Опешившие разбойники отступили в кусты, из которых недавно вышли.

Одна из баб вела себя так вообще странно, она принялась вглядываться в лицо каждого лежавшего.

— Зря своего ищешь, рязанцев отдельно повезли. Здесь московские лежат.

— Мне московский и нужен.

— Давайте к нам в деревню, своих дождетесь… — предложила та, что постарше.

Предложение было разумным, потому повернули к деревне, а в сторону остального войска отправили известие, что рязанцы нападают на обозы с ранеными. В самой деревне убеждали ратников:

— То не наши были, они из-за реки, в деревне, что за бродом, живут. Мы приметили кто, после разберемся.

Олена все ходила, всматриваясь и всматриваясь. И вдруг… Семен застонал, прося пить. Если б не этот голос, раздавшийся из-под сплошной повязки на лице, ни за что не узнала бы, вернее, не увидела. Бросилась к парню:

— Сейчас, родной, сейчас!

Приподняв голову, осторожно поила, а он вдруг счастливо улыбнулся:

— Олена…

— Не забыл?!

— Как забудешь…

Очнулся Семен не скоро, он и в бою пострадал немало, и от татей тоже, а потому выживал тяжело. Олена уговорила оставить парня у себя, мол, выздоровеет, сам решит, куда ему деваться. Кто-то припомнил, что Семен говорил, мол, одинокий, так пусть остается, ежели в Москве никто не ждет.

В Москву прибыл первый обоз с ранеными. Встречали его без торжественного перезвона колоколов, без хоругвей и криков радости. Напротив, как-то вдруг испугались москвичи. И вдруг по городу прокатилось: первые герои прибыли! Мигом сбежалась вся Москва, разобрали своих и не своих по домам, расспрашивали, расспрашивали, пытали, не видел ли такого-то или такого-то? Не слышал ли об этом или этом?

Раненые, что могли, рассказывали, не скупясь на краски, а где и привирали, то им в вину ставить нельзя. Про битву Пересвета с Челубеем такого порассказали, что совсем непонятно было, кто кого и как поразил копьем. Иногда получалось, что богатырь Пересвет одним копьем и лошадь и всадника пробил.

Но счастливые москвичи верили любым россказням, хотелось надеяться, что это последняя битва с проклятыми, что уж теперь-то на Русской земле наступит мир.

Всех интересовало одно: скоро ли остальные возвратятся? Но пока шли обоз за обозом калечных и просто больных, а потом привезли еще погибших и пока велели не хоронить, мол, завтра князь с дружиной прибудет, тогда и всех вместе с честью земле предадут. Конечно, нашлись те, кто своих родичей все же забрал и поспешил похоронить рядом с дедовыми могилами.

Великая княгиня Евдокия уже знала, что Дмитрий жив, даже не ранен, только сильно пострадал от собственных доспехов, которые ему жизнь спасли. Знали, что Маша осталась вдовой, потому как погиб Микола. Заголосили на многих московских дворах. Рыдала Мария Дмитриевна, оплакивая любимого Миколу… рыдала вдова Тимофея Волуевича Феодосья… вдова сложившего голову за новое отечество Андрея Серкизовича, Мария… вдова Михаила внука Акинфова Аксинья… Тысячи других вдов и матерей, дочерей и сестер русских… Хоть и радостна была победа, но полнилась плачем земля Русская по погибшим на поле Куликовом.

На Москве не просто звон колоколов, они захлебывались собственными голосами. Все горожане от мала до велика высыпали встречать рать, которую полтора месяца назад провожали на смертный бой. Стены Кремля, казалось, рухнут от количества взобравшихся на них. Вглядывались вдаль, напрягались как могли, кто раньше заметит идущее войско?

И вдруг истошный крик:

— Идут!!!

Те, кто еще оставался внизу, мигом оказались на стенах. И обомлели… Конечно, понимали, что битва была тяжелой, что не все вернутся домой, но чтоб так…

На Куликовом поле больше всего погибло ратников Московского княжества, на их полки — Передовой и Большой — пришелся самый сильный удар Мамаевой конницы и генуэзской пехоты. Потому и полегло больше. Князь Дмитрий Иванович возвращал домой едва ли половину ушедших с ним из Москвы.

Опомнившись, москвичи бросились навстречу вернувшимся. Встреча у Андроникова монастыря была не просто теплой, уж куда горячей!

Марья Бондарева ходила среди телег с ранеными, заглядывая в лицо каждому, подходила к стоявшим пока в рядах воинам и, беспомощно разводя руками, что-то говорила. Боброк не выдержал, подъехал ближе:

— Сына найти не можешь, мать?

Та подняла на воеводу растерянные глаза:

— Не одного, шестерых…

— Сколько?!

— Шестеро соколиков на Дон ушли…

Боброк спрыгнул с лошади, низко склонился перед Марьей:

— Прости, мать, только невозможно никого уберечь было…

Но та словно не понимала, бормотала:

— А у сестры оба двое вернулись, и муж и сын.

Она села прямо в дорожную пыль и завыла, схватившись за голову:

— Ой, да зачем же я вас родила на погибель ва-ашу-у… Ой, да зачем же я вас холила-лелеяла…

К ней подошел Степан Бондарев, попытался поднять, укоряя:

— Марья, вставай! Пойдем домой! Никто нам с тобой не поможет… Воевода сам небось в лесу прятался, пока бой шел. А как полегли соколики наши, ордынцев побив, так и выехал посмотреть…

Договорить едва успел. Сам Боброк замер от такой несправедливости, а вот дружинник, что стоял рядом, вдруг схватил Бондарева за грудки:

— Ты говори, да не заговаривайся! Знаешь, каково стоять, видя, как твоих друзей убивают?! Но ежели бы мы не выдержали, то и не побили бы Мамайку!

Зашумели и другие воины, мол, Запасной полк все решил, если б не нанесли решающий удар, то перебили бы ордынцы русских!..

Здоровенный мужик попытался оттеснить безутешных мужа и жену от возмущенных воинов:

— Ты, воевода, на них не серчай, у них шестеро сыновей мор не взял, вокруг все вымерли, а их семья целехонькой осталась. А вот с Дона, вишь, никто не вернулся. Потому и говорят всякое.

Боброк чуть смущенно дернул головой:

— Погибших жаль, но все ж думать надо, что говорят. Всем на том поле Куликовом тяжело было, и тем, кто бился, и тем, кто в засаде сидел, и тем, кто в лагере кашеварил.

И правда, сильно поредели и боярские ряды тоже, видно, крепко те бились во главе своих полков. Погибли 12 белозерских князей, 40 московских бояр, 13 новгородских бояр-посадников, 50 бояр Нижнего Новгорода, 40 серпуховских, 20 переяславских, 25 костромских, 35 владимирских, 50 суздальских, 40 муромских, 33 ростовских, 20 дмитровских, 70 можайских, 60 звенигородских, 15 углицких, 20 галицких. А сотников или простых ратников и вовсе не счесть!

Горькая то была радость, когда стали подсчитывать всех, кто не вернулся, даже на мужские глаза навернулись слезы.

Великий князь поклонился прямо с коня:

— Простите меня, люди русские! Прости, люд московский! Не всех вернул домой, кого с собой увел. Да только не одна в том моя вина, уж больно битва была жестокой, некогда беречь. Не за себя одних стояли, за всю Русь! Но каждый погибший своей жизнью сотню других сберег.

Еще в Коломне князь повелел включить самых отличившихся и погибших на поле Куликовом в святцы для постоянного упоминания во время служб. В том числе в списке был и воевода Семен Быков, потому как ни среди живых, ни среди раненых его не нашли.

Кроме того, по просьбе Дмитрия Ивановича была установлена Дмитровская суббота. Не свой день рождения вспомнил князь, а тех, кто сложил свои головы в бою. С тех пор в Дмитровскую поминают русские всех погибших.

Страшная правда

В покоях великой княгини шум и детский смех. Так бывает часто, детей у княгини всегда много, да и племянники часто посещают, а то и ночевать остаются. Но на сей раз у Евдокии гостья издалека. Дочерей и внуков приехала навестить княгиня нижегородская Анна. Она нечасто наезжала в Москву, а вернее, вообще не ездила. Внукам порадовалась, внучкам тем более.

У младшей дочери все слава богу, после победы князя Дмитрия Ивановича на Дону, казалось, и переживать больше не о чем. Сестру она привечает хорошо. Маша вдова, Микола с той битвы не вернулся, но нужды ни в чем не знает, берегут и бояре Вельяминовы, и великие князья.

Рассказывая о домашних делах, княгиня меж словами рассказала о нежданном посольстве нового ордынского хана, даже забыла, как того зовут, Мыш какой-то… Евдокия рассеянно пробормотала:

— Тохтамыш…

— Ага, так, кажется.

— А зачем они приезжали?

— А кто ж их знает? — пожала плечами мать. — Отец в Суздале был, а принимал Василий, тот уже вовсю хозяйничает в Нижнем Новгороде. Столько понаехало… жуть! Семь сотен человек! И все важные, надутые, как индюки! Того не едят, сего не едят…

— Ты толком расскажи, зачем приезжали?

— Да не знаю я! Ваську спросить надо, он с ними все якшался. Целую неделю обхаживал, пока не выпроводил.

Княгиня еще что-то рассказывала о надоедливых послах, которым так трудно было угодить, но дочь ее уже не слышала. Сунув на руки матери младшего Ванятку, она попросила сестру: «Пригляди» и бросилась вон.

— Куда это она?

Маша, поняв, что Евдокия услышала в рассказе княгини что-то не то и побежала к мужу, постаралась отвлечь мать от ухода дочери, отмахнулась:

— Дуня снова в тяжести, может, худо ей?

— Ох и плодовитая, дите за дитем… — покачала головой княгиня.

А сама Евдокия действительно мчалась к Дмитрию. Тот сидел с боярами в палате, обсуждая что-то насущное. Не рискуя вдруг входить, княгиня попросила стоявшего у двери стража позвать князя, мол, очень нужно.

Дмитрий Иванович выскочил из палаты, перепугавшись зова жены:

— Что случилось?! Дети?!

— Нет, — замотала головой Евдокия. — Митя, ты знаешь, что от Тохтамыша в Нижний Новгород большое посольство было?

— Когда?

Уже по тому, как спросил муж, княгиня поняла, что не знает, а потому затараторила:

— Мать случайно рассказала. Отца не было в Нижнем Новгороде, принимал Василий. Приехало целых семь сотен человек, собирались к нам в Москву, но почему-то не поехали… Митя, — испуганно смотрела на Дмитрия княгиня, — что им было нужно? Почему Василий ничего не сообщил тебе?

— Я сам не понимаю. Матери ничего не говори. Разберемся.

— Митя, мне страшно.

Князь приобнял жену:

— Дуня, хорошо, что ты услышала. Что-нибудь придумаем.

Через два дня в Сарай тайно отправился один из купцов, главной задачей для него было разузнать, что за посольство ехало в Москву да не доехало. Купец вернулся через три месяца с очень странными вестями. О чем говорил с князем, то было известно только им двоим.

Бунт

Лето выдалось хорошее, сушь не донимала, и дожди не лили, ни пожаров не случилось, ни мора. Жить бы да радоваться, но москвичам вдруг стало чего-то не хватать. Первые всполохи возмущения появились, когда по осени прошлого года стали собирать дань. Как?! Мы с Мамаем бились, ордынцев одолели, а с нас снова для Орды дань берут?!

Людям казалось, что если Мамая разбили, то теперь и вовсе платить некому, а значит, собирать ни к чему. Князья всегда что твердили? Мол, не себе столько берем, в Орду все, в нее, проклятую! Но пришла осень и снова давай?!

По городу ходили откуда-то пришедшие чужие люди, головы мутили остальным: Литва и вовсе ничего не платит, под Литву вставать надобно! Двоих таких изловили и языки укоротили, но ненужные мысли уже в головах засели. Князь разозлился, своей волей нескольких замолчать заставил, но людской нрав известен: если рты затыкают, значит, больше орать надо.

Тяжела, конечно, дань, но ведь жили столько лет, чего бы и дальше не жить? Князю бы выйти к народу, рассказать, что победу одержали над Мамаем, а не над Ордой, в Орде хан Тохтамыш правит, ему и платить придется. А что прежние годы не платили, так потому что хозяина в Золотой Орде не было, но вся дань Москве и пошла, вон какой город поднялся. И сиротам да калечным после поля Куликова сколько выплачено!

Вышел бы да сказал так Дмитрий Иванович, народ русский отходчив, внял бы словам, тем паче, хоть и ругали князя Дмитрия, но ведь любили же. И княгиню его тоже, радовалась Русь такому браку, княжичам, что через год нарождались. Попеняли бы привычно на жизнь свою тяжелую, но за князя стеной встали.

Но Дмитрий Иванович того не понял, а подсказать некому, разумного митрополита Алексия уже третий год на свете не было, Москва долго вообще без пастыря жила. Нового митрополита Киприана князь в Москву привез, да тот пока еще над паствой своей не властен был, его слова не особо и слушались. Тем паче что не говорил в защиту князя ничего.

А Москва бузила с каждым днем сильней. Напряжение просто висело в воздухе.

После Рождества княгиня Евдокия поняла, что снова тяжела и снова сын будет. Дмитрий радовался, как мальчишка, ходил гоголем, смешно выпячивая грудь. Шутка ли сказать — пятый сын в таких молодых летах! Первый Данила, названный в честь прадеда, правда, помер на пятом году жизни, зато дочушка после него Софья как хороша! Десять лет уже, совсем скоро заневестится. Дмитрий обнимал плечи жены, смеялся:

— Где жениха искать будем, в Орде или куда дальше поедем?

Евдокия, прекрасно понимавшая, что муж ни за что не отдаст любимую дочушку, так похожую на свою мать, ни в какую Орду, мотала головой:

— Нет, здесь холопа найдем!

Князь кивал согласно:

— Отдадим вон за Митьку рябого, только чтоб рядом была!

К лету, когда живот Евдокии заметно округлился, хотя под широкой одеждой и не видно, Дмитрий все чаще прикладывался ухом, слушая, как бьется сердечко будущего сына.

— Снова крестить попрошу Сергия Радонежского! Как Юрия крестил, так и этого попрошу!

Евдокия хотела сказать, что негоже так уж нового митрополита обижать, звать далекого Сергия, когда Киприан рядом, но подумала о судьбе сына и кивнула:

— Да, лучше бы Сергию…

Но жизнь вдруг повернула совсем иначе. Верно говорят, что человек предполагает, а Господь располагает. Все под богом ходим, каждому свое на роду написано, и не обойти, не обмануть судьбу свою, как ни старайся.

Маленькому Андрею судьбой было определено не Сергием быть крещенным. Так и случилось.

Конец весны в Москве выдался и вовсе беспокойным, хуже осени. Теперь-то что волноваться, дань уж собрана, отсеялись, отовсюду купцы понаехали, как обычно, все спокойно. Жить бы да радоваться, но то ли на москвичей весеннее солнышко повлияло, то ли еще что, только им вдруг захотелось воли вольной, чтоб жить по дедине, как до ордынских набегов. Снова ненужные разговоры пошли гулять, мол, к чему нам и князь, сами на вече все решить можем! Новгород столько лет вольно живет, а мы что, хуже?

Князя с дружиной и пригласить можно, а неугоден или дани много возьмет — так вон его, и вся недолга! Останься Дмитрий Иванович в Москве, укоротил бы языки болтунам, но те и осмелели потому, что князь с дружиной вдруг убыл. Да не просто так, а на Литву!

В конце весны в Москву к зятю вдруг пожаловал Дмитрий Константинович. Поговорил с дочерью, порадовался внукам, а потом долго о чем-то беседовал с самим князем. Дмитрий вышел хмурым, напряженным. Получалось, что снова рать собирать надо, идти на Литву.

На площади, что перед Успенским собором, среди нищих крутился какой-то мужичок с ноготок, шепеляво гнусил:

— Пошто Дмитрий Иванович снова жизни русские губить собрался?! К чему в поход идти, соколиков от дома своего отрывать?

К нему обернулся рослый плечистый мужик, зло бросил:

— Ты говори да не заговаривайся! Когда это князь Дмитрий Иванович зря людские жизни губил?!

Но старичка таким не смутишь, почувствовав интерес, загнусавил снова:

— А давно ль на Мамая ходили, столько людишек полегло да ранено было?

Мужик не вытерпел, схватил гнусавого за грудки, приподнял над землей, зашипел в лицо:

— На поле Куликовом мы всю Русь от Мамая защищали! Не тебе судить, вошь поганая!

Отпущенный старичок заныл, растирая ушибленное плечо:

— Как не мне, как не мне? У меня сынки оба-два погибли тама… Кто теперь в старости кусок хлебца даст, кто водицы испить подаст?

Мужик нахмурился:

— Таких много, князь кому мог помог, а хулить его за Непрядву не позволю! Кто там не бывал, тот ничего не видывал! Князь сам как простой дружинник бился и ранен был.

Старик, отойдя чуть подальше, чтоб снова не испробовать силу мужицкой руки, съехидничал:

— Что ж теперя, за ту битву на него весь век молиться, что ли?

И вдруг к самому старичку пригляделась баба, дотоле стоявшая молча:

— А ну, мил человек, расскажи, какие у тебя сыновья погибли?! Да ты, Семен Трофимов сын, и семьи-то не имел! У тебя как женка молодой померла, так бобылем и живешь всю жизнь! — Она оглянулась, рассказывая теперь уже любопытным, в большом числе собравшимся поглазеть на перепалку. — Я сама из той деревни, откуда он, только замуж за московского кожемяку вышла, вот и оказалась здесь.

Старичок, поняв, что без битья не обойдется, замахал на нее руками:

— Обозналась ты! Как есть обозналась! Не из той я деревни, из другой!

Баба вдруг пошла на него приступом:

— А из какой?! А ну говори! Как твоих сыновей звали да где ты жил?

Быть бы и впрямь болтуну битым, но выручило появление самого князя. Стоило окружающим отвлечься, как старик ловко юркнул в толпу и затерялся в ней. Оглянувшись, баба поняла, что упустила враля, с досадой хлопнула себя по крутым бокам:

— Вот балабол! И откель только взялся такой?

Давешний мужик угрюмо мотнул головой:

— Нарочно людей подговаривает. Таких много на Москве развелось… Не было бы беды.

Когда получили вести о внезапном подходе Тохтамыша, Дмитрий Иванович спешно объявил сбор войск, но что это были за полки, слезы, а не войско! С такими не то что ордынцев воевать, а лишь за грибами ходить. Оглядывая тех, кого сумел собрать, Дмитрий понимал, что лучше распустить людей, чтобы не класть их головы зря. Но как об этом скажешь вслух?

Оставалась надежда, что Тохтамыш наметил совсем не на Москву, потому как шел странно — в обход Рязанского княжества, словно на Литву. Дмитрия Ивановича удивляло только отсутствие сообщений от Олега Рязанского и от Нижнего Новгорода. Может, что случилось с гонцами в дороге? Не хотелось думать о предательстве…

Войско вышло, Евдокия с головой ушла в заботу о детях. Все же пятеро мал мала меньше. Хотя и старшая дочь Соня помощница, и девок вокруг полно, готовых подхватить, поддержать, но княгиня старалась сама пестовать и кормить детишек. Так они мать чувствовать лучше будут. А какое удовольствие видеть, как маленький Андрейка (крестил все же перед самым отъездом князя митрополит Киприан) красным ротиком ищет, а потом жадно сосет грудь! Разве можно такое кормилице передоверить, как делают многие боярыни? Если б молока не было, тогда понятно, а коли грудь от него едва не лопается, к чему великую радость другой отдавать?

Дети требовали ежеминутного внимания: Соню рукоделию учить; Василий, который все рвался с отцом ехать, то коленки собьет, то рубаху порвет; Юрий, хоть и маленький, а все норовит за братом, для которого он обуза; а Ванятка, тот и вовсе за подол материнский держится, давно ли на ножки встал… Но для матери все радость — и ровные стежки на вышивке у дочери, и сбитые коленки у старшего сына, и даже нытье средних двух. А уж первая улыбка младшенького и вовсе радость, он самый беззащитный из всех, ему мать пока больше чем другим нужна.

Московские полки до Тохтамыша не дошли, в них вдруг начался разлад! Никто не знает, что говорили на вдруг собравшемся совете, сам Дмитрий Иванович молчал, остальные тоже. Словно недовольство москвичей неожиданно передалось и воеводам. Может, был бы рядом Дмитрий Константинович, по-другому повернуло бы? Но тестя в войске не оказалось, отправился зачем-то к Владимиру Андреевичу его рать посмотреть.

Закончилось все обвинениями Дмитрия Ивановича в уступках Орде, дружбе с Тохтамышем.

Что еще говорилось — то покрыто мраком, но той же ночью князь Дмитрий Иванович вдруг исчез из стана вместе со своими немногими воинами. Оставшиеся мешать князю не стали, догонять тоже. Хотя меж ними и разгорелся спор, нашлись такие, кто кричал, мол, догнать надо бы и… Но большинство хотя и ругало Дмитрия, но понимало, что гибели славного князя Русь не простит. Москва еще не вся Русь, да и одно дело ругать или прогнать и совсем другое — погубить.

— А куда бежал-то? На Москве тоже бунт.

— В Кострому бежал.

— У него же в Москве жена с детьми?!

— Видать, на тестя Дмитрия Константиновича надеется. Не сможет тот дочь с внуками обидеть, спасет небось…

Потекла по Руси недобрая молва: князь Дмитрий Иванович из Москвы в Кострому бежал, оставив княгиню Евдокию с малыми детьми, а на Русь снова ордынский хан идет, на сей раз Тохтамыш.

Нижегородские полки почему-то все же пошли навстречу Тохтамышу, а остальные вдруг разбежались, точно тараканы на свету. Была рать, и нет ее!

В Москве уже открытый бунт: не надобен нам князь, который из города бежал! Другого найдем, который покладистым будет и с ордынцами не задружит! А еще, чтоб безземельный был и неродовитый, с таким договариваться легче. Бузила Москва, словно белены объевшись. Кто поумней, чувствуя, что плохо кончится, поторопился убраться из города. Из Москвы потянулись обозы. Посадские, наученные горьким опытом, тоже спешили спрятать все, что можно, и увести скотину подальше в лес. В Москве оставались только бояре, которые явно поддерживали бунтарей. Но посадским всего скотину-кормилицу в лес увести, а боярам как свое добро, которого полные закрома? Снаряжались, оставляя с тяжелым сердцем скарбницы под пудовыми замками и за крепкими холопами. Вздыхали: ох, ненадежно все…

Тимофей заглянул в соседний двор, там спешно собирались. Петр с Маланьей, переругиваясь, грузили на подводу добро. Завидев соседа, Петр шагнул к изгороди:

— А ты, никак, остаешься?

Тимофей помотал головой:

— Не… опасно здеся, хуже, чем перед татарами… — И кивнул на почти загруженную подводу: — Куда?

— К братану в Серпухов. Хоть и недалече, да все не Москва. А ты?

— Завтра на Коломну собираюсь.

— А чего же завтра?

— Да еще свояченица с мужем с нами пойдут, ждем их.

Маланья уже ругательски ругала мужа, умудрившегося увильнуть от работы, потому Петру пришлось вернуться к делам. Махнув рукой соседу, он принялся увязывать здоровенные тюки со скарбом, чтоб не повалились с подводы в тряской дороге. Тимофей огляделся: по улице уже тащились чьи-то такие же возы, ревела скотина, которую тянули не ко времени. Москва двигалась вон.

Тут он заметил, что за улицей также наблюдает рослый мужик, явно из пришлых. Выражение его лица было злым, точно из-под носа уплывало ему принадлежавшее добро. Это очень не понравилось Тимофею, даже сердце заныло от дурного предчувствия.

Увязавший наконец свое добро сосед махнул рукой:

— Ну, прощевай, может, свидимся когда.

— И тебе помощи господней.

Пока глядел, как выезжает за ворота сосед, давешний мужик куда-то делся, но осадок нехороший остался. Не пограбили бы Петра за воротами… Хотя таких много, всех не пограбишь…

Зайдя в дом, Тимофей окликнул жену:

— Ну, где твоя сестра?! Скорей бы надо.

— Чего ты вдруг заторопился? Завтра они обещались. Али чуешь что? — встревожилась Олена, увидев хмурое лицо мужа. Ей очень не хотелось покидать свой уже обжитой дом, бросать его на произвол судьбы. Как-то сложится на другом месте? И чего это людям не живется по-доброму?

Немного погодя на двор примчалась сама сестрица, которую ждали, затараторила, округляя глаза:

— Завтра непременно ехать надоти!.. Страшно на Москве стало, аж жуть берет! Столько народу всякого чужого ходит… Пьяные того и гляди надругаются!

Олена поморщилась:

— Вот и не ходила бы по вечерам.

— Я только сказать, что завтра поутру чтоб готовы были, мы как мимо вас поедем, так крикнем, — махнула рукой Стеша.

Но уехать ни завтра, ни на следующий день не удалось. Во-первых, сама Стеша куда-то пропала, из дома сестры вышла, а до своего не дошла. Сколько ни искали, не нашли, видная баба была, красивая, попалась кому-то недоброму, вот и поплатилась за свою красоту. Пока Степаниду искали, городские ворота вдруг заперли, выпускали только голыми и босыми, безо всякого скарба и без скотины.

Тимофей с Оленой вернулись в дом. Но еще через несколько дней поспешили уйти, пусть лучше без скарба, но живыми, потому как Стешу все же нашли. Над ней действительно надругались и убили, бросив под забор. Они ушли пешими, держа за руку единственного мальчонку, надеясь только на помощь добрых людей в дороге.

Но и Петру с Маланьей повезло не больше. Не успели приехать в Серпухов, как там объявились ордынские отряды. Серпухов стоял насмерть, смерть и принял. Город был сожжен и разграблен. Все, что заботливо укладывала на возы Маланья и увязывал Петр, досталось загребущим ордынским рукам. Сам Петр погиб, а дородную, крупную Маланью поганые увели в полон. Вот ведь судьба, останься в Москве, может, и выжили бы?

Нет, и там не выжили бы, потому как и в Москве начался кошмар.

Посадским, купцам и даже боярам можно уехать, а княгине куда деваться? Тем более с малыми детьми. Евдокия жила на княжьем дворе, ломая голову над тем, что делать.

На коленях перед образами стояла княгиня Евдокия и старшая дочь Софья. Девочке уже тринадцатый, от матери не отходит. Обе истово молились, прося у Господа заступничества. Соня прислушалась, губы матери шептали об отце, так всегда, княгиня больше всего просит помощи мужу и детям, никогда о себе.

Однажды она объяснила дочери:

— О вас молю, потому как вы дети мои, кровь от крови, плоть от плоти, а об отце…

Девочка со смехом закончила ее мысль:

— Потому что он твой муж!

Евдокия чуть покачала головой:

— Потому что он ваш отец и наш защитник. Будет жив-здоров Дмитрий Иванович, будем и мы живы, а нет… бог весть…

Что отец защитник, Соня по-настоящему поняла только теперь, когда он далеко, а Москву наводнил всякий сброд. Страшно, люди на улицах пьяные, ругаются, безобразничают… Конечно, княжна не выходила никуда, даже в храм ходили с матерью с опаской. Появился какой-то князь Остей, объявил себя московским князем, сел в отцовских палатах! Княгиня с детьми перебралась в дальние покои, заняв вместе со слугами три маленькие комнатки. Но в тесноте да не в обиде.

На княжьем дворе тоже непорядок, многие слуги разбежались, а те, что остались при новом князе, подчиняются плохо, словно чувствуя, что он ненадолго. Поварня не всякий день топится, со двора тащат все, что можно. Но по всему городу так, оставшиеся в малом числе москвичи точно не хозяева у себя дома. Б о льшая часть посада разбежалась куда смогла, побросав открытые дома, которые тут же разграбили чужие. Городские ворота вдруг заперли, никого не выпускают.

С чего бы? Точно ждут кого-то. Если и удается выйти, то голым-босым. Такого Москва не видывала. Когда против князя Дмитрия Ивановича кричали, разве о таком думали?! Хотели вольницу, как в Новгороде, чтоб без княжеского да боярского окрика жить, самим все решать, самим и князя выбирать. Выбрали на свою голову. Так старались, чтоб князь был чужой и не сильный, чтоб удела своего не имел, а потому от Москвы зависел. Нашли молодого литовского князя Остея, который всего третий год на Руси.

Вроде всем подходил, безземелен, послушен, согласен на все, тем паче князем московским зваться. И что теперь? Даже бояре, что смуту мутили, и те за голову хватаются. Остей не силен? Так ведь это и плохо! Никто во всем городе слова княжьего не слушает, а в первую очередь те, кого ради бунта звали. Один разбой повсюду.

Первыми погромили винные погреба. Медов и пива в тот год много наварено было, вот и полились они реками раздольными в глотки пришлых ухарей. А пьяному море по колено, много ли надо, чтобы погромить кого? Полетели крепкие замки с боярских житниц и скарбниц, что запертыми стояли, потащила чернь добро, которое боярские роды веками копили. Погром не хуже татарского! И не возразишь, когда грабят, сразу в крик: «За прежнего князя стоишь?!»

Евдокия ломала голову, что делать дальше? Муж в далекой Костроме, когда он с силами соберется? Отец то ли с ним, то ли еще где? Митрополит сидит в соседней комнатушке, не решаясь даже идти на владычий двор. Киприану не повезло, оказался в Москве в неподходящее время. Хотя он мог бы и сказать свое слово. Храмы на службы открывают с опаской, а ну как и туда толпа бросится оклады с икон срывать?! Эх, будь здесь отец Сергий, он одним взглядом сумел бы усмирить бушующую толпу! Чем все кончится?

На дворе визг, Софья не выдержала, поднявшись с колен, бросилась к окошку и тут же отпрянула обратно. Мать закончила слова молитвы, тоже подняла голову:

— Что, Соня, что?!

— Там… там…

Евдокия метнулась к окну сама. По двору мужики таскали девку, прислуживающую князю Остею. Та отбивалась как могла, но справиться с двумя здоровыми бугаями не сумела, все же поволокли в дальний угол, ясно зачем. Евдокия побледнела. Пока ее с детьми защищает просто понимание, что она княгиня, но надолго ли? Из Москвы надо уходить, все равно куда, только подальше от обезумевшего от пьянства и разврата города!

Но как выйти? Вдруг Евдокия решила заставить помочь Киприана, митрополит он или нет?! Накинула на голову большой плат и, кивнув Софье: «Посмотри за детьми», решительно отправилась вон из покоев.

— Не ходила бы туда, княгиня, — глаза Киприана смотрели хмуро, нет, он не уговаривал, просто давал понять, что помочь ничем не сможет. И Евдокию вдруг взяло зло, губы сжались, даже побелели, глаза сузились, но она тут же накинулась на митрополита, наступая крупной, полной материнского молока грудью:

— Ты ли не пастырь?! Отец Киприан, не тебе ли чернь эту успокоить?! Пошто молчишь, как прибитый?!

Тот как-то совсем сник, развел руками:

— Не слушают гласа разума, перепились, обуянили…

Мгновение, только мгновение соображала Евдокия, потом вздернула выше голову:

— Где Остей?!

— Да он тоже не в силах.

— Вели своим людям вести меня к Остею!

Идти к князю не пришлось, тот сам показался на пороге, глянул насмешливо, с вызовом:

— Что, княгинюшка, зело страшно? И муж не поможет, бежал он, вас бросив…

Евдокия пререкаться с ним не стала, сейчас главным было бежать из обезумевшего перепившегося города, уводя детей. Она ни на миг не поверила, что Дмитрий их бросил на произвол судьбы, понимала, что просто не мог иначе.

— Выпусти меня с детьми из города!

— Ха! — с удовольствием усмехнулся Остей. — А чего мне тебя упускать, ты в моей воле…

Договорить не успел, княгиня вдруг рванулась на него, напирая грудью и сверкая синими очами:

— Ну, убей меня с младенцем! Убей! Много тебе в том чести и славы будет! Потомки добрым словом помянут. Вели убить всех нас с детьми!

Остей враз сник, замахал руками:

— Тьфу, оглашенная! Кто тебя убивать собирается? Просто говорю, что опасно, можно и до ворот не дойти. Ныне народ на Москве больно разбойный…

— Ты же князь московский, чего ж порядок не наведешь?! — насмешливо фыркнула Евдокия. Чтоб отвлечь ее от этой мысли, Остей замотал головой:

— А за воротами куда? Там ордынцы вот-вот подойдут…

— Не твое дело! Вели выпустить!

— Толпа больно упившаяся, княгиня, — вступился вдруг Киприан. — Обобрать могут.

— Им злато и серебро нужно? Пусть берут! Ты идешь со мной или нет?

Евдокия уже не сомневалась, что Остей выпустит ее с детьми.

Немного погодя она уже выходила с княжьего двора. Вокруг стеной шли дружинники, выделенные Остеем: не рискнул литовский князек обидеть дочь и внуков Дмитрия Константиновича, памятуя, что за ним сила. Дмитрия Ивановича он ныне не боялся вовсе, пусть сидит себе в Костроме и ждет, пока прирежут!

— Куда пойдешь-то? — Остей не понимал эту женщину, она могла воспользоваться отцовской и братней силой, но почему-то этого не делала.

— К мужу в Кострому! — сказала, как отрезала.

— Чего ж к мужу, княгиня, может, лучше к отцу в Нижний? — это уже Киприан, хорошо понимающий суть дела. Сейчас сила вон за нижегородским князем Дмитрием Константиновичем. К кому, как не к отцу бежать? А муж… можно и другого найти, княгиня молода и так красива!..

— К князю Дмитрию Ивановичу! — дернула плечом Евдокия, точно отбиваясь от назойливой мухи. — А ты, отче, иди, куда пожелаешь.

Киприан хотел сказать, что не стоит рисковать детьми малыми, но смолчал, понимая, что Евдокия и вовсе огрызнется в ответ. Тихонько вздохнул: небось супротив митрополита Алексия или того же Сергия Радонежского и глаз поднять не смела, а пред ним даже кричит…

Проводить княгиню удалось почти до городских ворот спокойно, но там толпа все же осознала, что за ворота уплывают ценности, нахлынула так, что не отбиться. Софья, держа за руку маленького братика Юрку, жалась со страхом к матери. И тут… Евдокия выступила чуть вперед против пьяного буйного сброда как была — с маленьким Андрейкой на руках. Замерли все, слишком необычным было это появление.

— Чего хотите?!

Десятки жадных рук потянулись к красивой, статной, хотя и невысокой женщине, загребущие, безжалостные. Киприан на миг даже глаза прикрыл от ужаса, сейчас начнут ожерелья рвать, серьги из ушей, перстни с пальцев… И тут сообразил, что вышла Евдокия совсем просто одетой. Конечно, на ней не посконное платье, но никаких богатых ожерелий или перстней не было! Что и брать-то?

— Добро мое нужно? Так оно в тереме осталось, берите. С собой ничего не взяла, только вот крест нательный да дети мои малые.

Видно, простоту наряда Евдокии увидели и остальные, правда, крики все же раздавались, обидные, злые, позорящие и ее, и князя Дмитрия. Кто-то и срамное показывать стал. Евдокия смотрела на все даже не ярым взглядом, а каким-то жалостливым. Но толпа не отступала, не давая пройти. Тут Киприан наконец опомнился, выступил-таки вперед, поднял крест:

— Дайте пройти княгине с детьми! Сказано же вам, что все ценное в тереме осталось, себе берите!

Это как знак, толпа рванулась с места, каждый боялся опоздать к дележу княжеских богатств. Проход к воротам оказался свободен.

Семеня вслед за Евдокией, тащившей за руку одного ребенка, а на руках самого маленького (не давала даже ближней девке, старалась все сама, маленькую дочку заставила взяться за подол), митрополит бормотал:

— А ну как до скарбницы доберутся?!

— Не доберутся, там охрана сильная. Пойдем скорее, пока не одумались…

Воротная стража видно усовестилась, пропускала княгиню, низко опустив головы. Евдокия, напротив, шла, гордо выпрямившись. Настоящая княгиня-мать — на руках младенец, за руку держится другой, а за подол маленькая княжна еще с одним княжичем. Киприан и девки с охраной едва поспевали следом, но вперед заступить никто не посмел.

Но в воротах путь слугам вдруг заступила стража. Княгине с митрополитом помешать не посмели, а вот девок ее да холопов сразу не выпустили. Принялись обыскивать, не несут ли княжьего злата под подолами да рубахами. Одна из ближних девок даже треснула наглого стражника по голове, а потом врезала меж ног, отбиваясь от его наглых приставаний. Но никто из слуг не посмел позвать на помощь княгиню, ей самой бы уйти.

А Евдокия ничего не слышала и не видела, только доски воротного настила перед собой да какой-то гул сзади. Кровь билась в висках так, что казалось, еще чуть, и разорвет голову. Перед глазами плыло, и она изо всех сил старалась не покачнуться. Нельзя, на руках новорожденный сынишка, а рядом, вцепившись в нее и ожидая защиты, еще пятеро. Ей нельзя не только падать, но и показать малейшую слабость, она должна быть сильной. Она нужна детям, она сейчас единственная их защита.

Сердце рванулось мыслью: «Где же ты, Дмитрий?! Помоги своим детям, своей семье!»

Тохтамыш

Тохтамыш всегда был неудачником, и даже сам себе в этом признавался. Но, конечно, только себе, любой другой, глядя на надменного хана и не ведая о его провалах, мог бы решить, что перед ним хозяин мира. Повезло ему только однажды — когда его судьба пересеклась с судьбой Тамерлана. Если бы не Великий Хромец, давным-давно уж лежать бы Тохтамышу с перерезанным горлом в бурьяне. Но Тохтамыш чингизид, а это много значило, и когда Тимуру Ленгу понадобился послушный правитель в Белой Орде, он попытался помочь своему избраннику. Но у того и впрямь настоящее невезение. Трижды давал войска Тамерлан воспитаннику, но только смерть его соперника Урус-хана позволила Тохтамышу все же заполучить Сарай.

Тимур тогда усмехнулся:

— Может, он бездарен только как полководец, а правителем станет неплохим?

Вообще-то так и вышло, Тохтамыш действительно сумел навести порядок в истосковавшемся по сильной руке Сарае. Почти прекратились немыслимая вражда и резня, терзавшие левобережье Волги уже столько лет. Правда, на правом берегу оставался непокорный Мамай. Под рукой этого темника были огромные земли от Волги до самого Крыма. И князей он менял точно надоевших жен. Жен даже реже.

Сначала Тохтамыша выручало только то, что Мамаю было не до него и Тамерлану тоже. Один пытался прибрать к рукам прекратившую подчиняться Русь, а второй пока воевал далеко от границ Белой и Синей Орды. А когда Мамай все же пошел на Русь и ему там почти свернули шею, Тохтамыш успешно воспользовался бедственным положением соперника и доделал то, что недоделали русские полки. Мамай был разбит наголову и едва успел унести ноги в Кафу.

Тохтамыш хорошо помнил появление в своем стане купцов из Кафы. Они умели кланяться как никто другой. Льстили, но льстили умело, их слова не вызывали неприятного отторжения, лесть лилась прямо в душу, обволакивала, убаюкивала. Но привыкший к восточной лести Тохтамыш был осторожен. Он поставил условие: принести голову сбежавшего Мамая.

Брови сурожского купца чуть поползли вверх:

— К чему тебе голова беглого нищего, хан? Я привез тебе то, без чего его голова не стоит и того блюда, на котором может быть преподнесена.

Сурожанин слегка махнул рукой, и в шатер тут же внесли два больших мешка. Пришло время удивляться Тохтамышу. Мешки были явно полны, слуги тащили их даже с усилием.

— Что это?

И снова купец сделал знак слугам, на сей раз они исчезли, оставив один из мешков совсем рядом с сидящим ханом. Сурожанин взялся за завязку, закрыв своим телом содержимое мешка от всех остальных сидящих в шатре. Для этого он даже чуть распахнул халат. Шеи сидящих беков и мурз вытянулись из их халатов, насколько это оказалось возможно.

Чуть отпустив завязки, купец открыл мешок, и Тохтамыш увидел, что он полон золота! Но хитрый сурожанин сделал так, чтобы это увидел только сам хан. Остальным знать ни к чему. Тохтамыш кивнул, и мешок сразу был завязан.

Сурожские купцы привезли вместо Мамая золото. Без него бывший темник действительно никому не нужен, но значит ли это, что теперь платить будут Тохтамышу? И главное, за что платить? Если они хотят просто свободно торговать на землях Орды — это одно, но Тохтамышу уже рассказали, что обещал разбитый Мамай. Мамай обещал своим заемщикам возможность самим вести весь пушной промысел на Руси и еще… вот это было главным — самим собирать с Руси дань! Потом, конечно, выплачивать ее хану, но с большими утечками в свои кошели.

Тохтамыш совсем не зря столько лет воспитывался у Тамерлана, если кто и умел скрывать свои мысли, так это Железный Хромец! Хан ничем не выдал свои мысли. А они совсем не понравились бы сурожскому купцу. Не ответил ни да, ни нет. Но немного погодя отправил большое посольство в Москву через Нижний Новгород.

Посольство, состоявшее из семи сотен человек, дальше этого города не двинулось. Послы вернулись оттуда с большими подарками и странным известием. Тохтамыш не слишком хорошо разбирался в делах Руси да и вообще не очень любил наушничаний и игр за спиной. Выслушав послов, он понял, что великий князь Руси как раз оказался среди таких игр.

А вот теперь Тохтамыш с войском перед Москвой, в которой князя Дмитрия Ивановича, видно, нет. Никто не мог понять, зачем идти на вроде послушного князя, обещавшего платить дань сполна. Но хан пошел, пошел быстрым налетом, словно желая кого-то наказать. Только кого?

Рядом с ним все время два младших нижегородских князя — сыновья князя Дмитрия Константиновича. Они не подозревали, что у Тохтамыша все давно решено и их собственная роль довольно незавидная.

Сопротивления на Руси Тохтамышу никто не оказал, напротив, показали броды, сопроводили. Хан оценил хитрость рязанского князя Олега, тот старательно провожал ордынское войско, только чтобы не свернул на его собственные земли. Его можно понять, столько раз грабили, что кого хочешь провожать возьмешься, лишь бы шел мимо.

А вот почему рядом нижегородские Василий и Семен? Этим-то что нужно в землях их родственника? Тоже желают убедиться, что Тохтамыш не пройдет мимо Москвы куда-нибудь к Литве? Стараются быть полезными, чтобы, разорив московского князя Дмитрия Ивановича, не забыл их. Хан, конечно, не забудет, только еще не решил как, то ли башку с плеч, то ли отдаст на растерзание самому Дмитрию.

В Москве разлад, в этом, конечно, виноват сам князь Дмитрий, мог бы твердой рукой вырезать всех недовольных. В Орде с такими долго не возятся, если тебе не по нутру то, что творится рядом, то или уходи, или бери все в свои руки. Не можешь ни то, ни другое — тогда и ты не нужен. Князя Дмитрия надо еще учить править. Но пока дело не в нем, слишком много вокруг развелось наушников, старающихся навредить своему князю.

Конечно, ни Василий, ни Семен Дмитриевичи не подозревали о мыслях хана, даже то и дело заглядывая ему в глаза, не видели ничего кроме простого презрения и жестокости.

В Кострому!

Дети точно понимали все происходящее, не плакали, даже совсем крошечный Андрейка. Молчали, пока выходили из ворот, молчали, и когда шагали вместе с матерью по сожженному и разграбленному посаду. И только когда от Кремля их не стало видно, тоненько заныл Андрей, за ним всхлипнул маленький Ваня, один Юрий крепился. И тут не выдержала сама Евдокия, она вдруг сунулась к валявшемуся на земле бревну, опустилась на него и залилась слезами. Дети окружили мать, беспомощно глядя на нее, а Софья принялась гладить по голове, как маленькую девочку. Слезы катились по щекам у всех, но Евдокии долго плакать не пришлось, Андрей настойчиво требовал есть…

Шумно всхлипнув еще раз, Евдокия отвернулась и принялась кормить малыша грудью. Почему-то этот вид женщины, кормящей свое дитя, успокоил всех, даже маленьких, и плач прекратился. Но немного погодя старшая, Софья, вдруг растерянно позвала:

— Мама…

Обернувшись на голос, Евдокия увидела, что к ним со стороны городских ворот бегут какие-то люди. Сердце замерло от страха, неужели остановят, вернут, обидят детей?! Но быстро сообразили, что это их собственные слуги, которым удалось вырваться вслед за хозяйкой из мятежного города. Княгиня повеселела, все же оставаться одной с тринадцатилетней дочерью, десятилетним Васей и четырьмя совсем маленькими детьми было страшно. Митрополит не в счет, того самого вот-вот придется тащить волоком.

Прибежавшая ближняя девка Настея живо подхватила маленького Андрюшу, который, наевшись, тут же уснул, и стала рассказывать, как им удалось удрать. Но Евдокии было не до того. Куда деваться с детьми теперь? Появление слуг не прибавило крыши над головой. Один из холопов сообразил:

— У меня тут недалече тетка жила. Изба совсем небольшая, но если цела, то переночевать будет где.

Изба оказалась цела и не такая уж маленькая. Увидев княгиню, хозяйка, дородная, красивая женщина, засуетилась:

— Ахти! Да как же это?!

Но суета оказалась толковой. Немного погодя Василий, Юра и Маша, напившись молока, устроились на печи, Ваня спал, свернувшись калачиком, в углу хозяйской кровати, а Андрюша сладко посапывал на широкой лавке, завернутый в чистые пеленки из разорванной рубахи. Митрополит Киприан тоже лежал на второй лавке, и только Евдокия сидела, глядя в крошечное, затянутое пузырем окошко остановившимся взором. Рядом стояла Софья, все так же молча гладя мать по голове.

Куда теперь идти, а главное — как? Сгоряча она сказала, что отправится к мужу в Кострому. Но это так далеко! Евдокия пыталась представить себе, где Кострома и как до нее добираться, и ужаснулась. Это гораздо дальше Владимира и даже Ярославля! Пешим туда не дойти…

В избу вошла хозяйка, покачала головой:

— Княгиня, ты бы тоже прилегла и княжну уложила, все одно ночь скоро, а утро вечера мудренее, что-нибудь придумаем. У соседа лошадь цела, подводу раздобудем, одежонку детям найдем…

— Я за все отблагодарю, князь заплатит…

— Что ты, что ты! — замахала руками женщина. — Господь с тобой! Чем можем, поможем, но ни разносолов, ни возка хорошего нет. Я уж всех обежала, разорен посад, ничего нет. А куда пойдете-то?

И тут Евдокии вдруг стало все ясно, как же она раньше-то не сообразила?!

— Сначала в Радонеж, а там уж как отец Сергий скажет.

— И то верно, — живо согласилась хозяйка.

Ободренная таким простым решением, Евдокия тоже стала укладываться. Им с Софьей и Ваней отдали большую хозяйкину кровать, а на лавке, где до тех пор причмокивал во сне Андрейка, улеглись две ближние девки.

Cон сморил Евдокию всего на чуть. Проснувшись, она не сразу поняла, где находится. Пел за печкой сверчок, рядом посапывала Соня, под боком, прижавшись к ее груди, лежал Андрейка. Из угла доносился храп Киприана. Вспомнив, как оказалась в простой деревенской избе, княгиня едва не залилась слезами снова. Вчера, когда нашелся приют для нее и измученных детей, радости не было предела, а сейчас она вдруг отчетливо осознала, что слуги слугами, а ведь одна и очень далеко от мужа и отца, что помочь некому и жить не на что. Не пойдешь же просить милостыню?

Но больше всего Евдокию томила неизвестность. Где Дмитрий, что с ним? Сумел ли добраться до Костромы, как будет теперь? Ей самой не было жаль ни потерянного великого княжения, ни казны, которую наверняка разграбят, ни оставленных погромщикам злата или серебра, ничего. Детей увела, и то слава богу. Постепенно крепло решение как можно скорее добраться до Троицкой обители, там разумный Сергий. Он знает, что делать, он подскажет. А может, и оставит пока у себя кого из детишек, чтоб не тащить всех в такую тяжелую дорогу.

Утром, узнав, что княгиня собирается в Радонеж, митрополит покачал головой:

— Нет, мне в другую сторону.

Видно, тоже что-то для себя решил ночью.

— Куда?

— Я в Тверь.

— В Тверь? — даже чуть обиделась Евдокия. Тверь всегда стояла поперек Москвы, бежать сейчас в Тверь, когда Москве угрожает опасность, — почти предательство. Но об этом даже думать не хотелось, в Тверь так в Тверь.

Их дороги разошлись, митрополит Киприан действительно отправился к тверскому князю Михаилу, а Евдокия с детьми, как и собиралась, — к Сергию Радонежскому.

В обители страшно удивились их появлению, даже испугались. И снова едва сдерживала слезы молодая женщина, рассказывая о всех злоключениях последних дней. Сергий гладил ее руку своей старческой худой рукой и успокаивал:

— Господь сберег тебя с детишками, значит, и дальше беречь будет. А что богатство бросила, не жалей…

Евдокия замотала головой:

— О том и минуточки не думала. Нам бы теперь до Костромы добраться. Может, мальчики здесь останутся пока?

И очень огорчилась в первую минуту, увидев, как отрицательно мотает головой отец Сергий:

— Не обижайся, княгиня, но не оставлю малышей. Всем, чем смогу, помогу, чтоб добрались до Переяславля, а там дальше помогут, но не оставлю. Пойми, если Орда на нас идет, то не одну Москву порушат, пограбят, и до Радонежа, хоть он далеко, тоже доберутся. Тебе лучше с детишками под защитой мужа либо отца быть. Не защитят княжичей от поганых монастырские стены, а ты места себе не найдешь, как только возок за поворотом дороги скроется.

Евдокия вдруг поняла, насколько прав старец, о чем только думала, когда просила оставить мальчиков?! Ведь верно, извелась бы, с полпути вернулась, чтоб забрать!

Для княгини с детьми и слуг смогли приобрести хороший возок, добрых лошадей и коней для охраны, добавили в свою подводу все, что удалось наскрести по сусекам из съестных запасов. Через три дня чуть отдохнувшая Евдокия уже прощалась с отцом Сергием.

— Свидимся ли, отче?

— Бог даст, свидимся, — успокоил тот.

Игумен долго глядел вслед уехавшей княгине, качая головой. Отважная женщина, не испугалась ни насильников, ни долгой дороги, ничего. Другая сидела бы себе и лила слезы, а эта с шестью детьми пустилась в путь не к отцу, а к опальному мужу. Не предала супруга в трудную минуту, не променяла на спокойствие и сытость. Бог ей в помощь.

В тот день литургию за здравие рабы божьей Евдокии и ее детей: Софьи, Василия, Марии, Юрия, Ивана и Андрея, а также раба божьего Дмитрия служили с особым чувством, словно пытаясь горячей мольбой к Господу оградить княгиню и ее семью от любых напастей.

Осада

Недолго мятежные тешились княжьим добром да питием, что в амбарах разграбили. Очень скоро пришли вести, что на подходе ордынская рать. Серпухов удержал ее, но ненадолго. Москва затворила ворота не только для выхода из нее еще недограбленных, но и от подступающих сил Орды. Осады не боялись, потому как взять крепкие каменные стены, поставленные князем Дмитрием Ивановичем, конная рать Тохтамыша вряд ли могла. Хоть в этом помянули добрым словом московского князя.

В понедельник 23 августа Тохтамыш со своим войском, разгромив наконец Серпухов, подошел к Москве. И сразу же убедился, что взять ее будет очень трудно. Первые ордынские всадники подъехали ближе к высоким стенам Кремля и что-то закричали. Сначала русские не обратили внимания на крики, ясно же — требуют открыть ворота и грозят взять в полон или убить.

Но немного погодя кто-то, прислушавшись, расхохотался:

— Ты глянь, интересуются, в Москве ли князь Дмитрий Иванович?

— А чего им? За князем пришли, что ли? Так пусть идут в Кострому, там его взять голыми руками можно, это не Москва!

Так и прокричали со стены, мол, князь Димитрий Иванович давно удрал в Кострому, там и ищите! Татары подъезжали с этим вопросам трижды, наконец москвичам надоело, они снова заорали, чтоб отстали с князем, и принялись попросту дразнить ордынцев. В следующий час все только это и делали, напившиеся, едва державшиеся на ногах мужики лезли на стены, стаскивали с себя порты и казали осаждавшим свои голые зады, хлопая по белесым телесам руками. Орали, что и ордынцы отправятся туда, куда удрал князь Димитрий Иванович, то есть в зад!

К стенам Кремля быстро собиралось ордынское войско. Его вид от души повеселил москвичей: и с этими-то Тохтамыш решил Москву брать?! Ни тебе пороков, ни серьезных лестниц, ни больших машин, чтобы по воротам бить… Одни только всадники, да и тех много меньше, чем москвичей! Веселье в городе нарастало, этой рати можно и не опасаться, постоят, постоят, пограбят и без того разграбленный набежавшим в Москву со всех концов сбродом посад и уйдут. Таким крепостные стены Кремля не под силу.

Довольные собой москвичи тут же отметили свою силу, напившись до полной невозможности двигаться. Воеводам с трудом удалось набрать еле живых от количества выпитого защитников, чтобы хоть как-то поставить на стены. Разудалые вояки не столько разили штурмующих ордынцев, сколько просто отгоняли тех от стен, продолжая кричать обидные слова и показывая оскорбительные жесты.

Один из ордынцев не вынес, задержавшись у стены, закричал, что лично отрежет обидчику все, что тот показывал, а потом перережет горло! Здоровенный мужик в ответ орал, что сам сделает с татарином то же, только сначала использует его, как конь кобылу!

В следующий миг обидчик повалился с пробитой грудью, а на татарина посыпался град стрел. Первый наскок на кремлевские стены ничего Тохтамышу не дал, только стрел пустили много и людей погубили. Тогда конница пошла вокруг города, исследуя каждый уголок. Ищите, ищите, — смеялись сидевшие за стенами, Кремль хорошо поставлен, в него ужом не проберешься!

Но любому опьянению приходит конец, больше разорять винные запасы в Москве не позволяли, иначе и на стены подняться будет некому. Кроме того, при виде неприятеля подле города хмель проходит много быстрее. И вот уже на стены тащили воду в огромные котлы, подвешенные на веревках так, чтобы было легко перевернуть, разводили костры под котлами с водой или смолой, и первые штурмующие стены ордынцы дико орали от льющегося на них кипятка. Камни, большие бревна, все, что попадало под руку, летело вниз на штурмующих. А потом еще заговорили пушки. Это чудо не так давно привезли в Москву. Рявкнет одна — и летит каменное ядро в головы нападающих. Хорошо!..

Раз за разом накатывали волны ордынцев на белокаменные стены Кремля и откатывались обратно. Единственное, чего удалось добиться Тохтамышу с его войском, — согнать со стен их защитников, вернее, заставить спрятаться и наблюдать, не высовываясь. Бывалые люди удивлялись — почему ордынцы не строят осадных башен, почему не бьют большие пороки, почему на штурм бросаются только сами воины? Кто же так берет крепости? Так Тохтамышу здесь до зимы сидеть.

Но и Остей, и оставшиеся бояре хорошо понимали, что не выдержат не только сидения до зимы, но и пары недель. Почему? Да потому что самих москвичей в городе кот наплакал, они поспешили удрать. А те, кто сейчас на стенах, как только хмель окончательно пройдет, еще неизвестно, как себя поведут.

В Москве не поймешь что творится, снаружи ордынское войско стоит, внутри городских стен намешано всякой твари по паре, тьма пьяных, горланят с утра до утра, лазят на стены развлекаться, то зады ордынцам кажут, то речи похабные кричат… Ордынцы, правда, быстро заставили попрятаться, чтобы не быть битыми стрелами, но и сами на стены взобраться так и не сумели.

На четвертый день штурм вдруг прекратился. Осторожно выглянув наружу сквозь щель, кто-то из защитников закричал:

— Послы идут! Вона… идут к воротам!.. Чего-то надо…

К воротам действительно приближались двое, по одежде совсем не ордынцы, хотя кто их ведает, могли и татары русское надеть. Махали руками издали, чтоб не подстрелили как хряков в загоне:

— Мы к князю! Мы к князю!

Федот Тяпа, совсем недавно вдруг ставший сотником, закрутил головой, пытаясь найти хоть кого-то повыше должностью, но не увидел. Теперь ему решать — пускать тех посланцев или нет. Поглядел в щель внимательно, никого, кроме этих двух, не увидел, да и по обличью вроде действительно русские, решил пустить. По его знаку к воротам вмиг собралось десятка два крепко вооруженных воинов — вдруг за посланниками рванут еще ордынцы? С башни велел зорко смотреть.

Но сверху крикнули, что ордынцы даже отошли чуть дальше и никто к воротам не идет. Федот готов был уже крикнуть, чтоб открыли вход, но вдруг сообразил и спешно отправил подвернувшегося под руку отрока покричать, чтоб удвоили внимание у других башен, мало ли, может нарочно тут такое затеяли, чтобы отвлечь?

Все обошлось, и посланники действительно пришли вдвоем и без оружия, и ордынцы на стены не рвались. Ворота приоткрыли лишь настолько, чтобы можно было протиснуться бочком. Один из подошедших усмехнулся:

— Чего ж шире не откроете, али нас двоих испугались?

Охранник фыркнул:

— Кто вас боится? Сами бы в штаны не наложили со страху! А ну кажи, что под одеждой?!

— Да безоружные мы, не трусь!

— Чего надо-то, с чем явились?

— Мы к тебе, что ли? Мы к князю вашему нынешнему, кто там у вас, Остей?

Дружинник оскорбился таким зазнайством. Быть бы послам битым по шее, но подошел со строгим лицом Федот Тяпа и задал тот же вопрос:

— Чего пришли?

Строгость новоявленного сотника ничуть не смутила посланцев, снова огрызнулись:

— К князю ведите! К нему посланы.

Так и не удалось вызнать, с чем посланы. Даже когда шли к палатам, где сидел Остей, те молчали, точно не понимали русского языка. Разозлившись на зазнавшихся, по его мнению, ордынских прихвостней, Федот не удержался и все же пнул в спину одного из них, пропуская внутрь. Тот неожиданно обернулся и в ответ тоже пнул сотника, но если у Федота вышло в спину, то у посланника… ниже живота. Согнувшись пополам не столько от боли, сколько от неожиданности, Тяпа зарычал:

— Ну я тебе!.. Выйди у меня от князя!..

Остей сидел на княжьем кресле и ломал голову, как быть. Замутить мятеж оказалось совсем нетрудно, московский люд, недовольный новой данью, от которой считал себя избавленным, вспыхнул, как сухая трава при пожаре. А уж когда питие стали раздавать без меры… Да и осталось тех москвичей, которые вместе с князем на Непрядве с Мамаем бились, не так много, полегли да от ран померли касатики, много вышло с Дмитрием Ивановичем и в новый поход. Зато город наводнили пришлые, которым что князя Дмитрия Ивановича сбросить, что кого другого — без разницы.

Ну, объявили Остея князем, ну заперлись от ордынцев… А что дальше? От Ягайлы помощи, видно, не ждать, хитрый Дмитрий Константинович из своего Нижнего Новгорода не двинется, пока не поймет, что власть в Москве в нужных руках, Олег Рязанский, тот испокон века только свою Рязань и знает…

И вдруг у Остея похолодело внутри! Князь Димитрий Нижегородский к чему всю свару затевал? Чтоб своего внука вместо зятя Дмитрия Ивановича посадить, это ясно как божий день. Какого — не важно, главное, чтобы деду за внука править. А он, Остей, княгиню выпустил невесть куда!

Конечно, новоявленный князь понимал, что вряд ли его оставят на московском столе после уничтожения Дмитрия Ивановича, но об этом думать так не хотелось… Москва оказалась совсем не такой, как он представлял себе; напившись и пограбив все, что можно, защитники не стали славить самого Остея, наоборот, все чаще обидные слова слышались и в его сторону. Что за народ, бунташный дух совсем разум затмил!

Остей не так глуп, чтобы не понимать, что видит перед собой далеко не московский люд, а тот сбор, который нарочно вдруг пригнали с разных концов чужих княжеств. Кто путный в чужой город бунтовать пойдет? Одни тати да сброд всякий. Этих после отсюда и выгнать тяжко будет. И что за город он получит?

Но сейчас Остея беспокоило будущее не сброда, орущего пьяными голосами по всей Москве, а собственное. Сколько здесь сидеть и чего ждать? Если помощи не будет, то те же москвичи его самого разденут-разуют и голым за ворота выставят. Он вдруг отчетливо понял, что сейчас даже там, за воротами у Тохтамыша, ему надежней, чем в запертой буйной Москве! Князей в Орде не казнят, это всем ведомо, а он пусть и временный, но князь! Думал, а где-то глубоко внутри уже зрело другое решение, оно еще не оформилось в четкую мысль, еще не облеклось словами, но уже было, и сам Остей также нутром понимал, что подчинится этому внутреннему решению.

В палате показался один из бояр-прихлебателей, тех, кто давно недоволен князем Дмитрием Ивановичем, но бунтовал больше ради того, чтобы в мутной воде свою золотую рыбку поймать. Такие успели с первыми погромами себе не просто сундуки чужим добром набить, а каменные подвалы. Князь давно взял на заметку таких, они не суетились, не кричали больше других, а тихо тащили к себе все, что было можно. Для себя Остей уже знал, что первым делом после окончания всей свары отберет у таких вот награбленное, а пока пусть полежит, там надежней. Он и имен-то не запоминал, просто знал по дворам и бородатым лицам. Почему-то подумалось, что обрей боярин бороду, и пройдет мимо не узнанным. Этого, кажется, Семеном зовут. Или Федором? Или вообще Иваном?

Боярин особо и приветствовать князя-ставленника не стал, коротко объявил:

— От хана послы пришли. Пускать ли?

Остей кивнул:

— Пускайте, посмотрим, что сказать хотят.

Конечно, никто не думал, что Тохтамыш вдруг замирения запросит, небось условие ставит. Но, поглядев на пьяную ватагу, тягавшую по двору двух не менее пьяных баб, Остей вдруг понял, что он согласен на все. С этим сбродом не сладишь, самому голову потерять можно. Изнутри снова поднялось то самое решение, и было оно явно в пользу сдачи Москвы Тохтамышу!

Но послы оказались не от самого хана, а от… братьев ушедшей княгини Василия и Семена Дмитриевичей! Эти привязались к хану где-то по пути к Москве и теперь болтались рядом, выгадывая в пользу своего отца.

— Чего хотят Дмитриевичи?

Посланный едва заметно усмехнулся в усы:

— Прежде княгиню с детками чтоб выпустили…

Остей мысленно ахнул: они не знают, что княгини давно нет в городе?! С трудом сдержался, лишь кивнув, мол, понял, что еще?

Но присланный настаивал:

— С нами чтоб выпустил, когда пойдем обратно.

А, чтоб вас! Привязались к княгине! И он тоже хорош, чего бы не посадить под замок и держать на всякий случай? Испугался бабьих речей и глаз! Но такой как не испугаться, точно волчица, за своих волчат горло перегрызть готова была. Снова кивнул: да понял я, понял! Что еще?

— Потом всем своим боярством и священниками выйдете крестным ходом к хану навстречу. Коли выполните все, как сказано, ничего вам от хана не будет. Хотя и гневен на Москву, что заперлась, но помилует вас, несчастных.

Вот оно — первая возможность вылезти наконец-то из проклятого города, куда его кинули и привязали точно цепного пса. В голове Остея метались мысли одна другой ужасней. Подчиниться? А если это обман? Но в любом случае его ждет просто плен, об остальных, сидевших вместе с ним в Москве, князь не думал. Конечно, отцу дорого встанет его выкуп, но должен и князь Ягайло помочь, его же стараниями несчастный Остей оказался в этом проклятом городе!

А что, если… снова всплыла та самая тайная мысль. Если братья Дмитриевичи сумели договориться с Тохтамышем, то почему он не сможет? Остей знает столько, что будет ордынскому хану весьма полезным! Уж он-то порасскажет про тех же Василия и Семена Дмитриевича. Москва приняла его, литовского князя Остея, своим новым князем. Почему бы и Тохтамышу не оставить его таковым? Остей выкажет себя перед ордынским ханом весьма полезным и послушным, и кто знает, что решит Тохтамыш, если столь сердит на князя Дмитрия Ивановича, что отправился его наказывать аж сюда, в Москву?

Долго никого уговаривать не пришлось, сам князь Остей и бояре, что его держались, уже давно поняли, что помощи от Ягайлы ждать не стоит, а дожидаться, пока наводнившая Москву пьяная ватага начнет грабить и их самих, опасно. Не ровен час допьют все пойло, что скопилось, и обернется недовольство протрезвевших против князя и бояр. А горожанам, вернее, тем, кто был в городе, сказали, что ордынцы мира просят, хан обещает никого не наказывать, только хочет посмотреть на тех, супротив кого ничего не могли сделать его опытные воины. А всем обещает свою милость ко всем, потому как не на Москву шел, а на князя Дмитрия Ивановича, которого москвичи недавно прогнали.

Старый Никодим, что вернулся с Куликова поля с левой рукой, повисшей плетью, качал головой:

— Ой, не верю я этой татарве! Ой, не верю! Они воевать умеют, разве стали бы на четвертый день мира просить? Недобро здесь что-то…

Его осадил кто-то из нетрезвых находников, которых раньше на Москве никогда и не видывали:

— Ты чего, дед, трусишь? Как же ты в походы ходил? Али тебе руку баба коромыслом перешибла, когда от другой гнала?

У деда лицо вмиг побелело, желваки заходили, глазами сверкнул:

— Ты, сопля, еще под стол пешком ходил, когда я уже с татарвой смертным боем бился! Тебе дурные слова прощаю, потому как ты сам не больно умен, а про ордынцев тебе так скажу: захотят они тебя взять, так не спасешься. Одна наша надежа на крепкие стены да на помощь князя Димитрия Ивановича, может, не бросит нас, дураков, придет спасать.

На деда заорали сразу несколько человек, при первых словах смущенно прислушивавшихся:

— Испугался, дед?

— Твой князь ныне далече…

— Сбежал Дмитрий Иванович в Кострому, только пятки засверкали!

Дед с сожалением плюнул в сторону и, ругнувшись, пошел вон. С такими дурнями что говорить? Сдадут Москву, как пить дать сдадут! А ведь есть за чем сидеть, такие стены князь поставил, что Ольгерд взять дважды не смог, и этот тоже не сможет. Сразу же видно, не штурмовать Москву он пришел, если ничего с собой не взял! А торопится почему, и впрямь прихода князя Дмитрия Ивановича боится?

Но кто Никодима спрашивал? И без него советчиков хватает, только советчики те лишь о себе думают. Загубят Москву…

Так и вышло. Князь Остей и бояре решили, что надо идти к Тохтамышу с поклоном. Раз князья Василий и Семен Дмитриевич ручаются, то, стало быть, верить можно.

Тохтамыш сидел в своем шатре, вытянув ноги в красных сапогах и прикрыв глаза. Пусть думают, что хан спит, иногда такое поведение Тохтамыша развязывало языки тем же русским. Они глупы, ордынцы хорошо знают, что закрытые глаза совсем не означают сон, а вот сыновья Дмитрия Константиновича Нижегородского уже попадались.

Но на сей раз оба князя молчали. Молчание было напряженным, это чувствовалось в самом воздухе вокруг них. И чего боятся? Дело было в том, что Василий с Семеном пообещали, что сумеют сегодня уговорить москвичей открыть ворота и выйти с поклоном к новому правителю, а потому просили день передышки.

Тохтамыш сумел не выдать свои мысли, к этому с детства приучен. Ему всегда внушали, а особенно Тамерлан, или, как его звали в Орде, Тимур-Ленг. Разумный воин и правитель твердил, что глаза должны быть внимательными, все замечать, но не выдать и мелькнувшей мысли ни противнику, ни другу. Только настоящий глупец показывает свои думы кому бы то ни было.

Василий и Семен глупцы, они думают, что Тохтамыш пришел наказать Дмитрия и, взяв Москву, посадит в ней кого-то из так старательно помогающих ему нижегородских князей. Пусть думают, сам хан теперь знает цену преданности Дмитрия Константиновича, если против своего зятя и дочери пошел, то кто же ему тогда дорог?

Но Тохтамыш и не ожидал верности ни от кого, зачем верить? Нужно только покупать или держать в страхе. А нижегородские князья?.. Пусть стараются, может, сберегут жизни его смелых воинов. Они думают, что хан решился на переговоры из боязни не взять город. И впрямь глупцы, Тохтамышу просто каждый день дорог! Только что принесли известие, что литовский князь Ягайло смог совладать со своим дядей Кейстутом, а значит, может теперь идти на самого Тохтамыша. Это серьезная угроза, ее следует опасаться, не хватает оказаться в русских лесах с небольшим войском против объединенного литовского и русских. В том, что тот же Дмитрий Константинович немедля примкнет к Ягайле, Тохтамыш не сомневался.

И Дмитрий Константинович тоже глуп и не расчетлив, ему бы задержать ордынцев у Москвы разными посулами до подхода Ягайлы и князя Владимира Андреевича да Олега Рязанского… Тохтамыш хорошо понимал, что он силен, только пока русские не объединились, а потому как мог поддерживал их рознь. Он не собирался отдавать Москву никому другому, кроме Дмитрия Ивановича, поэтому мышиная возня князей вокруг иногда даже не забавляла, а вызывала брезгливость. Ни договориться не могут, ни глотки друг дружке перерезать! Тимура на них нет!

Хан сидел, откинувшись и ровно дыша, точно все происходившее за тонкими стенами шатра его не касалось. Василий не выдержал и вышел вон. Ну где эти посланники?! Неужто поубивали? Эти дурни, что за крепкими московскими стенами сидят, могли. Князь всего раз видел Остея, когда тот только переехал из Литвы на Русь. Ничего хорошего вспомнить про него не мог. Самонадеян, решил, что если литовец, то его сразу на Москву и поставят!

Князь Василий стоял, засунув руки за пояс и раскачиваясь с носка на пятку. Губы его невольно то сжимались в ниточку, то снова выправлялись. Верно говорят — нет хуже, как ждать и догонять. Там, в Москве, сестра Евдокия с племянниками малыми, но не это беспокоило князя. Чего княгине сделают? Небось не тронут, побоятся. Невольно мелькнула мысль: кого побоятся? Мужа, который удрал аж в Кострому, или их с Семеном? А может, отца Дмитрия Константиновича?

Мысли Василия Дмитриевича вернулись к ордынцам. Нынче они с Семеном (брат, правда, осторожничал) предложили отправить в город людей с посулами, чтоб открыли ворота сами. Хан внимательно посмотрел на князей и долго ничего не отвечал, словно оценивал. Интересно, что или кого он оценивал? С Тохтамышем тяжело, много тяжелее, чем с прежними ордынскими ханами. Правда, отец говорил, что раньше со всеми так было, просто до Тохтамыша такая чехарда в Сарае была, что ханам не до Руси, о том, чтобы кого-то взять под себя или перехитрить, не думали, самим бы удержаться. Каждый приходивший к власти был озабочен только одним — уничтожить всех других претендентов и не быть зарезанным. Ярлыки раздавали каждому, кто попросит.

Тохтамыш не таков, он у Тамерлана многому, видать, научился, и глаза не осоловелые от пролитой крови родственников, а хитрые, схватчивые. Такого обмануть трудно, вроде и не смотрит, а все видит, ничего не говорит, а все слушаются, сам не слушает, а все знает… С ним ухо востро держать надо и думать, прежде чем что-то сказать или сделать.

Не рано ли они с братом ввязались, может, подождать бы, пока хан сам не спросит? Но может и не спросить, а потом скажет, что зря рядом сидели. Понаблюдав, как бесполезно штурмуют крепкие московские стены ордынцы, Василий вдруг решился и предложил Тохтамышу свою помощь, только помощью это звать не стал, просто сказал, что отправит в город людей, чтобы предложили выйти с миром во главе со своим князем, обещает никого не убивать и не карать. Хан привычно посмотрел и не ответил ни да, ни нет.

Что же получается, обещание давал не хан Тохтамыш, а он сам? И теперь Василий переживал: не оплошал ли? Согласятся ли москвичи? Иначе хан поймет, что они с братом бессильны.

Время тянулось бесконечно медленно, солнце в небе не собиралось двигаться с места, оно упорно висело, едва дойдя до самого верха. Да будет этому конец или нет?! Вдруг показалось, что раздался скрип отворяемых ворот. Василий впился глазами в ближайшую башню. Так и есть, оттуда, с трудом протискиваясь в узкую щель (видно, не вполне все же доверяли москвичи ордынцам!), вылезли оба посланника и спорым шагом направились в сторону ханского шатра.

С трудом сдержав себя, чтобы не бежать навстречу, Василий горящими глазами следил за ними. Посланные не стали орать, но, подойдя чуть ближе, кивнули в знак того, что переговоры удались! Князь Василий, не поворачивая головы, крикнул в сторону шатра:

— Идут!

На эти слова оттуда выскочил брат Семен, сам Тохтамыш не счел нужным показаться. Вот еще, недоставало встречать каких-то русичей!

А те двигались уже почти бегом. Василий не вынес ожидания и сам сделал несколько шагов. Уже подходя, Степан Череда, что шел первым, заговорил:

— Согласились, Василий Дмитриевич. На все согласились. Выйдут тотчас с крестным ходом, священниками, и князь во главе.

Теперь не выдержал уже Семен:

— А где Евдокия с детьми?! Сказано же было с собой забрать сразу!

— Она, не гневайся, княже, давно из города убыла, еще до подхода ордынцев. Куда — не сказывали. Митрополит и она с детьми ушли. Правда, по секрету сказали, что пограбили их сильно, оскорбляли всяко, но выпустили.

Нельзя сказать, чтобы такое объяснение успокоило Семена, проще, если бы удалось Дуню с малышами сейчас под свое крыло забрать. А так думай теперь, где они. Отец не простит, да и самому жаль сестричку. Муж далеко и в опале, кто защитит, кроме них с братом.

Но брат, кажется, забыл о Евдокии и племянниках, его интересовало положение в Москве. Степан спешно рассказывал, что творится в городе:

— Пограблено все, пьяных много, трудно тверезого найти… Злые все, как псы цепные, того и гляди друг на дружку бросятся.

Василию дослушать некогда, пора идти в шатер, сообщать хану.

Тохтамыш все так же полулежал, развалившись. Василий на входе крякнул, гадая, то ли и впрямь спит хан, то ли притворяется. Немного помолчал, но решил, что весть того стоит, и осторожно окликнул. Хан, не открывая глаз и не меняя застывшего выражения лица, вдруг произнес одно слово:

— Когда?

Василий понял, что не спал и уже все знает. То ли слух хороший, то ли вот этот возившийся рядом слуга уже все рассказал. Снова стало не по себе от такой тайной и неслышной тяжбы, что ведется вокруг.

— Тотчас, сказали.

— Сестру нашли?

И про это слышал? Или нет?

— Не нашли, она ушла из города давно.

Тохтамыш вдруг резко поднялся и строго глянул в лицо Василия. Сонного состояния как не бывало, словно и глаз не прикрывал. Вот и верь этим ханам…

— Вели своим людям строиться! — Лицо Тохтамыша исказила и мгновенно исчезла гримаса ухмылки. — Встречать будем!

Вроде хорошие слова сказал, почему же у Василия вдруг похолодело все внутри? Что хан задумал? Москва выйдет к нему с поклоном, хлеб-соль вынесут, не может же он их перебить? И вдруг отчетливо понял, что может! Он все может, потому что он здесь хозяин: и над этими глупыми москвичами, что сейчас выйдут из ворот навстречу, и над ним, Василием, тоже!

От такого понимания кровь застыла в жилах. Но что было делать? Бежать к стенам и кричать, чтобы не ходили? Броситься на самого Тохтамыша с мечом? Пасть на колени, умоляя не рушить его слово? Но хан слово не давал, его давал Василий. И Василия Дмитриевича будут клясть потомки за обман! И до того тошно стало князю из-за своего предательства, что чуть не завыл по-волчьи на всю округу.

Но в этот миг Тохтамыш обернулся к нему, и русский князь Василий Дмитриевич послушно, как собака, поплелся выполнять ханский приказ.

В Москве шли спешные приготовления. От ордынского хана передали, чтоб вышла Москва ему навстречу со своим князем во главе и с поклоном, мол, тогда даст Тохтамыш ярлык на московское княжение Остею и простит москвичей за неразумное сопротивление. Нашлись такие, кто не поверил в ордынскую жалость, но большинство поверило. Как не верить, если от князей Василия и Семена Дмитриевичей, шуринов прежнего князя Дмитрия Ивановича, обещание принесли!

Священники спешно облачались в парадные одежды, кое-кто из бояр, что еще оставался в Москве, тоже принарядились. Люд московский, поглядев на такое дело, и себе полез по сундукам, еще не разграбленным нежданными гостями. Однако посреди улицы близь Успенского собора разгорелся жаркий спор. Купец, что из приезжих, едва не за грудки схватился с кузнецом, бежавшим из посада под защиту кремлевских стен. Кузнец доказывал, что князьям Дмитриевичам верить можно, их сестра замужем за князем Дмитрием Ивановичем, великая княгиня, ей братья худого бы не пожелали. А купец напоминал, что самой княгини и ее деток давным-давно в Москве нет! Слово за слово, перешло совсем на другое, начались разборки, кто кого больше при торге обманывал…

Князя Остея отчего-то трясло, точно в проруби в зимний день искупался. Но он старался не подавать вида, держался крепко, даже командовал, кому за кем встать и как идти.

Наконец собрались. Впереди сам Остей, за ним сразу священники с крестами, бояре, что родовитей, потом что помельче, а потом и остальной люд. Сразу начались перебранки, кто кого главней, и требования не лезть вперед батьки в пекло. Стараясь не обращать внимания на эти разборки, Остей кивнул головой и первым шагнул в сторону ворот. Стража уже взялась за огромные бревна, чтобы высвободить тяжеленные кованые ворота и открыть их, как вдруг… от одного из боярских домов, что ближе к воротам, раздался истошный женский крик!

Все в ужасе обернулись туда. От крыльца им замахала руками какая-то женщина:

— Это Настасья рожает! Третий день мучается, криком изошла!

Перекрестившись: чтоб тебя! — двинулись. Широко распахнулись ворота, пропуская торжественную процессию. Вслед за князем Остеем выходили остальные, процессия постепенно выползала на заполье, вытягиваясь ниточкой. Ордынцы, видно, для безопасности отошли подальше. У Остея вдруг мелькнула мысль, что негоже вот так уходить далеко от ворот, мало ли что. Но обратного пути не было, тем более что первыми их встречали князья Дмитриевичи со своими людьми. Когда Остей увидел русских, чуть полегчало.

А в боярском доме муж уговаривал не могущую разродиться жену:

— Ты постарайся тут одна, а я побегу… Не могу я дома оставаться, когда там такое творится!

Дворовая девка, единственная оставшаяся дома (остальные тоже как ошалели, метнулись вслед за всеми к хану навстречу), махнула рукой:

— Иди уж, боярин, справимся без тебя! Чем ты-то поможешь? — И отвернулась к бедной женщине, уговаривая: — Ты тужься, Настасья, матушка, тужься, умучаешь ведь дите-то!

Та тужилась изо всех сил, но ничего не получалось. В другое время к повитухе бы опытной сбегать, но сейчас где кого найдешь…

А за стенами процессия приближалась к стоявшим почти вдоль их пути к хану ордынцам. И снова стало не по себе от этих двух шеренг, вытянувшихся по обе стороны дороги. Сам Тохтамыш с привычно каменным лицом наблюдал за Остеем. Василий стоял, опустив глаза долу: как смотреть в очи тем, кого сейчас убьют по его предательству? Но Остей шел, и ничего не случалось. Вот уже поравнялся с самим Василием, вот шагнул дальше, еще дальше…

Князь почти перевел дух и с облегчением поднял глаза, но не на идущих, а на хана. И в этот миг… Тохтамыш сделал всего одно движение, и оно никого не обмануло. Хан провел ребром ладони по шее! Глаза Остея стали не просто большими, они стали огромными. Его вытаращенные глаза вопрошали Тохтамыша: как же это?! И последней мыслью падавшего с пробитой грудью литовского князя было недоумение, ведь пленных князей не уничтожали! Никогда не убивали даже ордынцы! Отпускали за большой выкуп, но не убивали. По-че-му?!

На миг, всего на миг мелькнула усмешка в неподвижных глазах Тохтамыша, мелькнула и тут же исчезла. Почему он убил по сути пленного князя? А потому, что не считал его пленным! Это не князь, взятый в бою, чтобы его отдавать за выкуп. Это подлый мятежник, а что такое мятеж, хан хорошо помнил на примере Мамая. Мятежники все, вышедшие из этого града! Они выступили против своего князя, они посмели выгнать того, кому дал ярлык сам Тохтамыш, а потому недостойны даже пощады!

Следом за князем Остеем полегли и остальные. Стража у распахнутых ворот не успела опомниться, как в город влетели ордынские отряды и начался не просто грабеж и разбой, а поголовная резня. Хан повелел не жалеть урусов, пошедших против его власти! Все, что еще не разграбили ватажники, зачем-то пришедшие в город перед мятежом, тут же растащили татары.

Когда на дворе раздались крики, Настасья с хлопотавшей вокруг нее девкой даже не услышали. Дите наконец пошло, и боярыня заорала теперь уже от настоящей натуги. Девка только приняла в руки еще окровавленного, синего от принятых мучений ребенка и подняла его, чтобы показать обессиленной матери, — мол, сын, когда в светелку ворвался ордынец. В этот миг раздался первый крик новорожденного. Одновременно закричала от ужаса и увидевшая нежданного гостя мать. Хотя какой гость, татем ворвался, лицо сразу перекосило от брезгливого презрения, махнул саблей на оравшую женщину, и та замолкла, захлебываясь собственной кровью.

Теперь закричала уже девка, не зная, куда девать новорожденного. Ордынец второй рукой отшвырнул с ее ладоней дитя и схватил за волосы. Вслед отчаянно кричавшей девке доносился писк малыша.

А на дворе уже хозяйничали другие, тащили все подряд, а что не могли унести, то либо секли мечами, либо рвали. Но больше всего разыскивали людей, их не велено оставлять в живых. Видимо, вспомнив о таком приказе, ордынец с досадой покосился на свою добычу, потом деловито оттащил ее в сторону к конюшне и пристроил раком. Девка продолжала кричать и сопротивляться. Насильник стукнул ее по голове, убедившись, что та бессильно обвисла, не выпуская сабли из рук, задрал юбку, сделал свое дело, крякнул от удовольствия и… от резкого движения сабли голова девки покатилась по земле. Не глядя на жертву, ордынец помчался дальше.

Здесь не будет живой добычи, а потому не стоило дальше разглядывать девок и женщин, ощупывать руки и ноги у мужчин, выбирая тех, что поздоровее. Стоило брать только дорогие вещи, а потому безжалостно рвали серьги из женских ушей, не слушая их криков, если не удавалось быстро снять дорогие браслеты, отрубали руки, а ради гривен или ожерелий летели головы. Но потом пронесся слух, что хан позволил отбирать пленных. Ах как многие ордынцы пожалели, ведь столько красивых женщин и девушек уже было убито, столько сильных мужчин и обещавших стать таковыми детей уничтожено!.. Но много еще и оставалось.

Ефим стар, очень стар, его подслеповатые глаза уже не помощники в переписке книг, но хранитель монах хороший, за древние свитки жизни не пожалеет.

Так и вышло. Навстречу ордынцу с факелом в руках бросился человек с растрепавшимися седыми волосами, заломил руки:

— Ребятушки, не палите! Меня убейте, а книги не губите!

Молил, чтобы сохранили бесценные сокровища — маленькая церквушка за его спиной была чуть не доверху набита книгами! После дождей в подвале каменного собора, где они хранились до сих пор, вдруг проступили земные воды. Книги спешно перенесли в эту церковь, сложили, пока сырость в прежнем месте хранения не выветрится. Потому и боялся старец огня больше смерти.

Татарин зло засмеялся, видно хорошо понимал русский язык:

— Смерти хочешь? Получай!

Сабля наискось прошлась по старцу, но конь от близости факела дернулся, потому Ефим не погиб сразу. Его глаза с тоской взирали на занимавшуюся от брошенного факела деревянную церковь с книгами внутри, а губы все шептали:

— Книги… не… гу… би…

Потом подсчитали, что в Москве под ордынскими мечами погибли 24 000 человек. Не все они были москвичами, ведь перед бунтом в город пришло невесть зачем много чужих. Были разграблены княжеская казна, боярские дворы, купеческие амбары, церковные алтари… Запылали дома и деревянные церкви. Сгорело множество книг… Разграблен и сожжен Чудов монастырь, который так пестовал митрополит Алексий, убит архимандрит Иаков и несколько монахов…

Такого разгрома Москва не знала давно, с тех пор, как взял ее под себя Иван Данилович по прозвищу Калита! Успевшая подняться и похорошеть после страшного пожара 1365 года, Москва снова выглядела не лучше, чем после того страшного огненного смерча… Снова повсюду валялись мертвые, как в давнюю годину мора, но хоронить их было некому, Москва обезлюдела.

Крепкими стояли ее каменные стены, закрытыми кованные железом ворота, нетронутыми башни… Долго можно было обороняться в таком защищенном городе, не хватило бы у хана терпения досаждать москвичам, а они поверили лживым словам, сами не только открыли ворота, но и вышли навстречу собственной смерти!

Перебив москвичей и тех, кто был за стенами Кремля, Тохтамыш отправил своих людей пограбить округу. Но не ее одну, часть ордынцев по его приказу бросилась к Переяславлю-Залесскому, уделу Дмитрия Ольгердовича, отца князя Остея. Зачем? Наказать его за сына, а заодно и город, откуда в Москву пришел.

Ордынцы, ушедшие в сторону Волока Ламского, быстро наткнулись на стоявшего там со своими войсками без дела Владимира Андреевича и сразу вернулись назад. Ханом велено в бои не вступать.

Василий и Семен гадали, что же теперь будет. Остея убили, Москву сожгли, а дальше-то что? Но как у хана спросишь, он отвечать не станет.

Сам Тохтамыш, заложив большие пальцы за пояс, с легкой усмешкой разглядывал безлюдные стены горелой Москвы. Пусть покрыта гарью и пеплом, его осенний ветер вовсю носит по округе, пусть разрушена, но стоят крепостные стены и башни, возвышаются своды каменных церквей, потерявшие свои купола, пусть выжжен посад… но все равно хороша Белокаменная! И обгорелый Кремль хорош!

Чуть повернув голову в сторону князя Василия, Тохтамыш вдруг насмешливо спросил:

— Дмитрий Иванович быстро поднимет город, как мыслишь?

И все! И больше ничего не надо объяснять! Не надо спрашивать, кому достанется сожженная Москва, кто будет великим князем! Хан давно все решил, он давно обманул их всех — и хитрого отца Дмитрия Константиновича, и знающего только свою Рязань Олега, и их с Семеном… всех! Недаром ордынцы сначала вызнавали, в городе ли князь, видно хан желал точно знать, есть ли в числе мятежников сам Дмитрий Иванович.

Василий едва не заскрипел зубами: постаравшись, чтобы Дмитрий сначала спешно вышел в поход, а потом бежал из войска, они определили весь ход событий! Мелькнула нехорошая мысль, что если бы убили… Но постарался отогнать. Что сделано, не воротишь, надо выпутываться из случившегося. Его именем дано обещание не губить тех, кто выйдет из ворот. Такого ему не простят. Москвичи могли отсидеться за стенами, Тохтамыш не стал бы до зимы осаждать Кремль, но он, Василий, обещал, и поверившие ему люди открыли ворота!

Переяславль

Молитва ли старцев помогла, или просто судьба такая, но до Переяславля Евдокия с детишками добралась быстро, а вот там снова поволновалась…

Уже на подъезде к городу их поезд вдруг догнал мчавшийся наметом всадник, едва завидев возок и телегу, что везли княгиню и ее слуг, закричал:

— Княгиня матушка, поторопись! Ордынцы проклятые Москву пограбили, сожгли, сюда идут. Скорее бы в Переяславль надо!

Только Софья заметила, как побледнела мать. А возница тут же хлестнул по бокам лошадей. Едва успели добраться до Переяславля, а там пришлось вместе со всеми… отплывать на лодках до середины озера и пережидать, пока в городе хозяйничают неожиданно нагрянувшие ордынцы.

И снова Евдокия осталась ни с чем, только дети рядом да слуги. Примчавшийся со стороны Москвы купецкий сын Терентий рассказывал страшные вещи: ордынцы обманули князя Остея с остальными, выманили их из города и перебили всех. А обманывали братья княгини Василий и Семен Дмитриевичи! Слово давали, что не обидит хан Тохтамыш… Евдокия не знала, как верить в такое предательство братьев. Услышав, что ее искали в осажденной Москве и требовали, чтобы вывели до выхода остальных, она все же решила, что про обман какая-то ошибка, не могли Василий и Семен вот так с москвичами поступить. Но потом вспомнила, что за сброд сидел за стенами Кремля, и подумала, что, может, и поделом! И тут же сама ужаснулась своей жестокости, люди же, как можно?!

Но страшные события последних недель не делали и ее жестокой. Спасало только то, что все мысли были об одном: не дать погибнуть или попасть еще в какую беду детям, добраться до Костромы. Почему-то ей казалось, что стоит приехать в Кострому и увидеть живого и здорового мужа, как все тут же наладится.

Переяславль был дединой Дмитриевой, это родной город князя Александра Ярославича Невского, очень любившего Плещеево озеро. Любили эти места и они с Дмитрием, здесь родился Юрий. Сколько с той поры прошло? Евдокия прикинула — получалось восемь скоро. Тогда Дмитрий Иванович собрал в Переяславле-Залесском многих князей и бояр, уговорил приехать игумена Сергия. С ним увязалась и Евдокия.

Не время было ехать, грязь осенняя еще не застыла, на дорогах ухабы, но ей казалось, что если останется одна в Москве, то с дитем обязательно произойдет что-то нехорошее. Дмитрий смеялся, показывая на множество мамок-нянек, на слуг и ближних боярынь, убеждал, что они помогут в родах лучше, чем он, потому как им приходилось рожать, а ему нет. Евдокия смущенно смеялась в ответ и продолжала просить.

Наконец князь уступил, и ко всеобщему удивлению в Переяславль тронулся целый поезд, увозивший всю великокняжескую семью. Теперь Евдокия знала, как опасно вот так бросать Москву, но тогда был жив митрополит Алексий, а он не Киприан, его власть непререкаема! Пробыли тогда на Плещеевом озере долго, пока Юрий чуть не подрос, чтобы перенести обратную дорогу. И все время боялись, чтобы новорожденный княжич не замерз, хотя ехали быстро и не тряско, потому что по зимнику.

Теперь Евдокия приехала в город с шестью детьми, но без мужа и без почета. Переяславльский удел давно переходит от одного хозяина к другому, князь жалует им перешедших к нему чужих князей. Нынешний — Дмитрий Ольгердович — получил за помощь в бою на Непрядве. А его сын Остей в Москве объявил себя московским князем вместо Дмитрия Ивановича!

Досада брала Евдокию, хотелось крикнуть в глаза отцу, что его сын предатель. Но вдруг обидится за гневные слова на сына и посадит ее с детьми под замок? Тогда и князь не узнает, где его семья. Зубами скрипела Евдокия, а молчала! Она должна добраться до Костромы, остальное сейчас не важно. Только бы Дмитрий был там и дети остались целы и здоровы! Молчала, когда сидели в большой ладье посреди озера, наблюдая, как один за другим загораются дома Переяславля, как полыхают и валятся церкви, как с протяжным звоном (почему?) рушится колокольня…

Княгиня смотрела на этот ужас, стараясь отворачивать от зрелища пожара детей, и думала, что эти стены ставил их отец… Неужто и все, что он так старался сделать, пойдет прахом?! Ставил Москву, а теперь бегает, потому как в Москве другой, поднимал этот Кремль, но его сожгли, ладил или бился с Ордой, но Тохтамыш вон пришел и разорил Москву… Потом она не выдержала и кивнула маленькому сыну:

— Смотри, Юрий, догорает град, в котором ты родился…

— Как это? — обернулась к ней Софья. — Разве мы не в Москве жили?

— А ты не помнишь, как мы сюда приезжали? Тебе уж пять было…

— Я помню, что мы куда-то ездили, долго ехали, а потом Юрка родился, а потом мы еще ехали, только уже зимой… И вокруг людей много-много…

— Вот это и был Переяславль!

Почему-то детское воспоминание о хорошей жизни вдруг успокоило всех. Евдокия принялась рассказывать смешные случаи из долгого путешествия, глаза детей повеселели, мальчишки даже рассмеялись. Но это было так недолго…

Когда ордынцы ушли, жители смогли вернуться к сгоревшим пристаням, с трудом высадились на берег. На Евдокию поглядывали косо, мол, где же князь, почему не защитил? То тут, то там даже пошли разговоры, что князь убит. А как же иначе, если его семья вон тоже в ладье пряталась!

Княгиня гнала от себя такие слухи — пусть их, не знают, что говорят! Она старалась держаться как можно уверенней, даже веселей, потому что с ней дети, им нельзя слышать, что отца могли убить, нельзя думать о страшном. Только кто поможет? К князю Дмитрию Ольгердовичу обращаться не хотелось, но снова нужны возок и лошади. Даже если она со слугами пойдет пешей, то дети должны ехать, их надо кормить. Теперь уже холопы ничем не могли помочь…

Евдокия стояла на берегу, наблюдая за суетившимися людьми, и раздумывала, где взять деньги, чтобы раздобыть возок с лошадью. Из ценного у нее оставался только нательный крест. Это страшно — снимать нательный крест в такую годину, но погубить свое семя, заморить этих малюток — еще страшнее! И княгиня полезла за пазуху за крестом. Вытащив, бережно сняла, поцеловала и вдруг протянула самому бойкому из холопов — тезке младшего сына Андрею:

— Возьми, может, сможешь раздобыть возок с лошадью?

Тот оттолкнул руку хозяйки:

— Что ты, княгиня, господь с тобой! Нельзя так!

Евдокия не сдержалась, крикнула:

— Бери, иначе я сама пойду покупать! Нам ехать надо!

Неизвестно, чем все кончилось бы, но к ним быстрым шагом подходил рослый человек. По тому, что его сопровождали несколько охранников и как к нему обращались встречные, стало понятно — князь. Евдокия выпрямилась, готовая заслонить собой детей.

— Здрава будь, княгиня с детками. Только узнал, что ты здесь. Позволь пригласить ко мне. Хотя выгорело все, но для тебя место найдем.

У Евдокии мелькнула мысль, что догадывается, что это может быть за место! Только что она могла сделать? Бежать? Не успеет — догонят, схватят. Кричать и звать на помощь? Но люди только что дурно говорили о ее собственном муже, вряд ли бросятся спасать. Да и не до нее всем.

И снова с Евдокией вышагивала ватага: на руках Андрейка, за руку держалась Маша, следом Софья несла Ваню, и Василий вел Юру. А за ними слуги, готовые за свою хозяйку на все, но ничего не могущие. Вдруг Евдокия вспомнила, что крест так и не надела. Боясь обронить, попыталась выпустить руку Маши, но та, почувствовав угрозу, взвыла благим матом на весь берег! Князь обернулся:

— Что?

Евдокия схватила руку дочки как можно крепче, зашептала:

— Молчи, не плачь! — И громко ответила: — Ничего, оступилась просто.

Когда добрались до княжеского шатра, Дмитрий Ольгердович первой предложил войти княгине. Та на мгновение запнулась, но потом все же шагнула внутрь. Ничего страшного там не было, напротив, в углах даже лавки, накиданы подушки, чтоб сидеть или лежать. Молодцы дружинники, постарались, не успели ордынцы схлынуть, как для князя готов шатер.

На одной из лавок сидела женщина, видно, жена князя Димитрия. Сам князь, войдя следом за Евдокией и детьми, плотно запахнул вход и вдруг… низко поклонился ей:

— Прости нас, княгиня, за сына нашего Остея! Узнали мы, сколько он беды твоей семье принес.

Евдокия хотела сказать: «Отец за сына не в ответе», но подумала, что как раз в ответе, и сухо произнесла:

— Бог простит!

— Он дорогую цену за свою глупость заплатил…

Немного позже, когда детей накормили, напоили и спать уложили, Евдокия все же рассказала о бесчинствах, творившихся в Москве, а пришедший купецкий сын Терентий рассказал о последних днях князя Остея и остальных. Дмитрий Ольгердович сокрушенно качал головой:

— Звали-то заместо князя Дмитрия Ивановича, пока тот в походе будет, чтоб Москва сиротой не стояла. Мы думали, что все остальные князья и бояре вместе с Дмитрием Ивановичем ушли… Кто ж такое-то ждал? Чем его бояре сманили, что себя князем московским почувствовал?!

На следующее утро два хороших возка и две телеги в сопровождении надежной охраны увозили княгиню Евдокию с детьми в Кострому. А впереди как ветер мчался всадник, неся весть князю-отцу, что едет его семья.

Путь до Костромы долог, но, спасаясь от ордынцев, проехали его быстро. Когда на пригорке показались верха Костромского кремля, Евдокия заплакала. Неужто добрались?

Доехать до самого города не успели. Увидев, как навстречу наметом, прижимаясь лицом к конской шее, мчится всадник, Евдокия прижала руки к груди:

— Дмитрий…

Это был князь, он не стал дожидаться и охраны, опередил ее и с трудом смог осадить своего коня, подняв того на дыбы, возле простого возка с сидящими в нем женой и детьми. Спрыгнув на землю, Дмитрий Иванович упал на колени прямо в возок, без слов обхватил обеими руками всех сразу — Евдокию, Васю, Соню, Машу, маленьких Юрку и Ваню, даже, кажется, Андрейку, которого видел только едва родившимся. Юра заверещал на весь лес:

— Отче!

А по щекам Евдокии катились счастливые крупные слезы. Добралась, сумела сберечь детей, привезти их к отцу. Закончился кошмар одиночества и безвестности, кошмар бегства и погони…

Дети висели на отце гроздьями, только Софья, как старшая, держала на руках спеленатого Андрейку и сидела, только косясь на начавшуюся вакханалию. Весь ее вид говорил: ну что с них взять, маленькие еще! Позже Евдокия рассказывала, как много помогла ей старшая дочь, она была нянькой братьям, присматривала, кормила, укладывала спать, когда у самой матери уже не хватало ни на что сил.

Евдокия не стала мужу рассказывать о надругательствах, какие выслушала, когда уходила из города, о том, что обобрали, о московских грабежах, но князь уже все знал сам. Знал, что убит самовольный московский князь Остей, что с ним погибли те бояре, что его ставили, но главное — снова побит люд московский, погорел город! Все надо начинать снова.

Княгиню удивляло, почему муж не боится нового разорения Тохтамышем, почему ярится не столько на него, сколько на неразумных бояр и москвичей. Как можно не жалеть убитых и ограбленных?

Дмитрий в ответ дернул щекой:

— Хан на Москву и не собирался. Стороной бы прошел, если б не предательство многое. Как думаешь, твои братья в том участвовать не могли?

Евдокия ахнула:

— Василий с Семеном?! Да что ты, господь с тобой! Они же думали, что мы в Кремле сидим, первыми нас оттуда звали!

Князь мрачно пообещал:

— Я разберусь, я во всем разберусь…

Много сил пришлось приложить Евдокии, чтобы отвести обвинения от братьев и отца. Подозревала ли она их вину? Бог весть, но наказания они избежали, да вроде и ни при чем оказались, даже помогли, выманив Остея с мятежниками из города.

Но больше нижегородским князьям, несмотря на родство, Дмитрий Иванович уже не верил. Как и Михаилу Александровичу Тверскому. Ведь этот неуемный князь присылал Тохтамышу своих послов с подарками, пока хан стоял у стен Москвы!

Еще одному человеку больше не верил великий князь — митрополиту Киприану. И не из-за рассказов Евдокии, устрашиться в тяжкую годину мог каждый, но о дарах Тохтамышу и о том, что тверской князь с сыном снова спешно уехал в Сарай просить ярлык, митрополит, живущий теперь в Твери, не мог не знать. Значит, и он заодно? Какая же тут речь о единстве Руси?!

После разгрома

Дмитрий Иванович все чаще стал держаться за левую сторону груди, где сдавливало от тяжелых мыслей. Он уже не так часто рассказывал о своих раздумьях жене. Однажды Евдокия попробовала спросить:

— Митя, ты и мне уже не доверяешь из-за отца и братьев?

Тот рассеянно прикоснулся губами к ее лбу:

— Ну что ты! Просто не хочу тебя тревожить.

Но для себя Дмитрий Иванович уже знал, что доверять не может НИКОМУ! И это было страшное открытие. Евдокия не в счет, но от нее помощи мало.

Столько лет потеряно даром, не одна Москва, вся Русь снова в руинах, и не только каменных. В руинах все отношения, которые он так трудно и терпеливо выстраивал. Пока Москву не сожгли, никто не пришел на помощь. Снова рядом только Владимир Серпуховской, но его собственный удел лежит в пожарищах или разрухе. Олег Рязанский оказался предателем, собственный тесть и его сыновья тем более.

Рязанцев жестоко наказали за помощь Тохтамышу, в княжестве было дограблено все, что не успел разграбить уходящий ордынский хан. Следовало наказать и Нижний Новгород, но его спасла Евдокия.

Зато княгине пришлось принести очень тяжелую жертву. Она не сразу поверила в то, что услышала от мужа:

— Васю в Орду?! Да к чему же, Митя?! Разве Тохтамыш от тебя требует такого?!

Глаза князя на сей раз были очень жесткими.

— В Сарае сейчас твой дорогой брат Василий и Михаил Тверской с сыном. Хочешь, чтобы они себе ярлык получили у Тохтамыша?

Евдокия едва не крикнула в отчаянии: «Дался тебе этот ярлык!», но встретилась с твердым взглядом мужа и опустила голову, но не прошептать не смогла:

— Там так опасно…

— Что там опасно, я знаю лучше тебя, бывал! Но если хочет быть князем, то поедет, не то останется на задворках у Твери или того же Васьки Кирдяпы! А твой братец племянника не пожалеет, поверь!

Евдокия вдруг вскинула голову, взгляд полыхнул обидой:

— Что ты мне все братом колешь? Моя ли вина, что он таков?! Я его не рожала и не воспитывала!

— Глаза не колю, но Васька Кирдяпа человек подлый, и он в Орде для нашего Василия опасней самого Тохтамыша. Знаешь, почему послы не поехали тогда в Москву?

Евдокия изумленно уставилась на мужа. При чем здесь события годовалой давности?

— Потому что Василий сказал, мол, я с Литвой договорился и дань платить Орде отказываюсь. Надо меня наказать. Ты поняла?! За то, что у меня митрополит Киприан жил, Москву сожгли! Никому верить нельзя, вокруг одно предательство. В Орде и то понятней, кто заплатил больше или больше народа вырезал, тот и князь! — вдруг невесело усмехнулся Дмитрий и неожиданно жестко завершил: — Василий поедет к Тохтамышу!

В Сарае действительно маялся нижегородский Василий Кирдяпа, которого хан просто не отпустил от себя после Москвы, рассудив, что врага лучше держать рядом, чтобы не ударил в спину. Теперь к нему прибавились Михаил Александрович Тверской с сыном Иваном и присланный отцом Василий Дмитриевич.

Конечно, маленького княжича сопровождали множество бояр, которым было строго наказано денег на содержание ребенка не жалеть и в обиду не давать.

Когда провожали княжича, Евдокия едва не упала мужу в ноги с криком: «Не пущу!», но тут сам Василий успокоил мать:

— Все будет хорошо, не бойся за меня, я уже взрослый.

Княгиня обняла мальчика. Хорошо что князь заставил проститься в тереме, на людях одиннадцатилетний Василий такого не позволил бы.

— Какой же ты взрослый? Как же ты будешь без нас? Кто за тобой присмотрит, пожалеет, приголубит?…

Дмитрий Иванович поморщился:

— Завела причитания…

Отправили в Сарай Василия, снова занялись ежедневными делами, но теперь уже у князя не было того задора, с которым он отстраивал Москву после пожаров. Ни во что не верилось. Если и старался, то только для сыновей, себе уже ничего не нужно.

Даже когда ему сообщили, что случайно поймали Некомата, купца, торговавшего Русью вместе с Иваном Вельяминовым, только рукой махнул:

— Казнить!

Некомат попался по глупости. Приехал раскапывать свои надежно припрятанные богатства в подмосковном имении. Вроде и одет был по-русски, и в бородищу по глаза спрятан, и молчал, чтобы голос не выдал, но на торге нечаянно попался на глаза той самой купеческой дочке Феодосии, которую завлек при побеге из Твери и пропал. Ни по чему было не узнать Некомата, но Феодосия лишь глянула, и сердце подсказало: он!

— Нико!

Звонкий голос боярыни (уже вышла замуж удачно) заставил обернуться многих. Некомат, не ожидавший, что его хоть кто-то узнает, метнулся в сторону. Но ему быстро подставили ножку, и сурожанин повалился наземь. Шапка при этом слетела, и взорам окружающих открылся совсем иной человек, оказалось, что и волосы, и окладистая, по пояс, борода попросту пришиты к шапке, без них Некомат оказался бритым и почти лысым. Лысина не укор, но вот голый подбородок тут же вызвал подозрение. Потащили разбираться, и тут же нашлись те, кто признал бывшего сурожского купца.

Некомату княжий указ зачитывать не стали, просто прирезали как овцу за все, что натворил в своей жизни, и все. Он даже не успел рассказать, где был спрятан второй сундук с золотишком. Так что где-то лежит, если не лень, можно поискать…

К этому времени умер отец Евдокии Дмитрий Константинович Нижегородский, и город перешел к его брату Борису. Долго ждал князь Борис своей очереди, даже садился ведь в Нижнем, и если бы не Сергий, то неизвестно чем закончилась бы тогда братова вражда… Дмитрий, услышав такую весть, пожалел о смерти тестя и усмехнулся:

— То-то Васька на себе волосы порвет! Пока он в Орде, Нижний-то отобрали!

Но даже в этот миг в голосе князя слышалась только горечь, не было даже злорадства. Устал, как же он устал… От всего: от разгрома Москвы, от бедствий и бесконечных войн, от церковного нестроения, от предательств… Одна радость — жена и дети, но с Евдокией все чаще размолвки, а старшего своими руками в Орду отправил…

В Москву пришел преподобный Сергий. Старец, несмотря на немалый возраст, все еще ходил пешим. Он не стал объяснять князю, что прибыл по просьбе княгини, ни к чему ему знать. Евдокию очень беспокоило равнодушие мужа. С тех пор, как уехал Василий, на все один ответ:

— Все равно… Мне все равно…

Игумен пристально вгляделся в Дмитрия. Евдокия права, князя точно подменили. Так не годится.

— А ну расскажи-ка мне, сын мой, что у тебя не так?

— А все не так, — невесело усмехнулся князь.

— Хочешь, я сам перечислю? Побил тебя Тохтамыш, а остальные на помощь не поспешили? Вокруг предательство и ложь? Олег Рязанский снова на твое позарился, уже не одну Лопасню отбил, а саму Коломну? Сына вон в Орду отправил… Жена обижается… Деньги на дань нужны, а взять негде… А еще сердце давит так, что по ночам дышать нечем. Все сказал или еще что забыл?

Дмитрий изумленно смотрел на Сергия. Сидит в своей обители и все про него, московского князя, знает!

— Ну, так верно я перечислил?

— Верно, отче. А что делать, и не знаю.

— Ты под боком у жены давно спал?

— Что?! — изумленно вытаращился на игумена князь.

— Я тебя про Евдокию спрашиваю, давно ли о ней вспоминал? Или ты только про свои беды и несчастья думаешь? Вроде как Василий только твой сын, она его не носила под сердцем столько времени, не кормила грудью, не холила-лелеяла?.. И про тысячи тех, кому для дани последнюю копейку отдать надо, подумал? Тех, кому избу не поставить, потому как единственный кормилец погиб… Ты князь и не имеешь права только своей болью болеть!

— Я уж часто жалею, что не сложил свою жизнь там, на Куликовом поле. Остался бы в памяти героем, а не сборщиком дани…

— Героем быть желаешь?! Какой ты герой, ты размазня! А ну встань! И распрямись во весь свой рост, а то все забыли, что ты не скрюченный старик, а богатырского сложения! Такого ли я Дмитрия знал?! У тебя Москва в углях от пожара лежала, а ты Кремль новый строил! Ольгерд под стенами стоял, а ты ему еще и свои условия объявлял!

Дмитрию очень хотелось сказать, что тогда он был не один, а теперь и помочь некому. Как это почуял Сергий, неизвестно, но ответил на княжьи мысли точно:

— Помощь, совет нужны? Приезжай, посоветую. Только ты уж сам, тяжело мне, старику, к тебе-то… Немного потоскуешь и приезжай в обитель. Душой отдохнешь, помыслим, как теперь быть. Одно могу сказать: сына в Орду не зря отправил, тебе сейчас мир с ханом важнее многого. Не бойся, он не обидит, мне уже сказали, что Тохтамыш Василия за родного сына держит, рядом с собой сажает и лучшим кормит.

Дмитрий ахнул:

— Кто сказал-то?!

— Да купец по дороге помолиться за упокой женин заезжал, он и рассказал про хана и княжича. Все в Сарае дивятся, что Вася столь Тохтамышу к душе пришелся. Ты Евдокии сам скажи и не объясняй, что от меня услышал. Купца того Евсеем зовут, новгородец он. А первый совет я тебе вот какой дам: про женку вспомни, она у тебя золотая и обижать ее не след. Никакую не стоит, а уж твою тем паче! И в обитель приходи, тебе помощь нужна.

Уже прощаясь, игумен вдруг хмыкнул:

— А что до геройства, так ты и так герой, князь.

Тот отмахнулся:

— Не более чем другие!

— Не скажи, тебя как в народе кличут, ведаешь?

— Как?

— А Донским! Князем Дмитрием Донским!

— Почему Донским, я ж московский?

— Не-ет, Дмитрий Иванович, для всех ты Донской, потому как победу над Мамаем на Дону одержал.

— А Москву отдал Тохтамышу…

— Москву тебе простили, понимают люди, что не только твоя в том вина. Ты уж, князь Дмитрий Донской, оправдай людское доверие. Негоже герою поля Куликова слезы лить. Да, а Владимира прозвали Храбрым. Передай ему. Тоже не про всякого такое скажут.

После разговора с Сергием на душе у князя словно солнышко взошло, стало вдруг светло и радостно.

В сентябре он действительно поехал в обитель, потому как сладу с князем Олегом Рязанским не стало никакого. Тот захватил Коломну и возвращать не собирался, не начинать же новую войну еще и меж Москвой и Рязанью? Дмитрий отправил на рязанцев Владимира с войском, но у того словно закончилось везение, бивший и Ольгерда, и Мамая, он вдруг проиграл Олегу. Не идти же на соседа самому?

Не так давно Дмитрий и не задумался бы, собрал рать и разгромил бы рязанские земли, пожег города дотла, угнал людей… Но прошло время безрассудных войн, теперь вдруг стало казаться безумием воевать против своих же русских. А как быть?

Вот потому и поехал к игумену в Радонеж.

А в рождественский пост тот вдруг сам отправился вместе с московскими боярами… в Переяславль-Рязанский! Олег приездом игумена, на которого молились как на икону, был просто потрясен. Сергий Радонежский сам изволил приехать! Не письмо прислал, не к себе вызвал, а несмотря на немалые лета оторвался от нужных дел и приехал!

О чем несколько дней беседовали за закрытой дверью игумен и рязанский князь, не знал никто. Дверь закрыта плотно, голос у игумена тихий, только по быстрым шагам князя иногда понимали, что не во всем соглашается Олег, если мечется по палате, в которой сидят. С каждым днем этих метаний становилось все меньше, а лик князя просветлялся.

Закончилось все тем, что Олег Рязанский отказался от всех притязаний, вернул Москве все, что захватил, и назвал Дмитрия старшим братом! Так Сергий Радонежский словом сумел сотворить то, чего не добились враждовавшие меж собой князья за долгие годы непрерывных войн.

Мало того, Софья Дмитриевна была сосватана за старшего сына Олега Ивановича Федора! Правда, свадьбу решили играть через год, очень уж юными были сосватанные.

Дмитрий Иванович довольно ворчал:

— Ишь, молодые!.. Соне пятнадцать, а Федору, верно, и того больше. У меня в эти годы уже дети были! Да и у Олега тоже.

— Ну, то же ты… — смеялась Евдокия, прижимаясь щекой к мужнину плечу. — Митя, а правда, что и у Олега Ивановича там тоже сын?

— Да.

Не надо было объяснять, о чем спрашивает Евдокия. У нее через слово про Васю. Недавно принесли весточку, мол, у княжича все хорошо, здоров, чего и всем желает. В письме было еще что-то, но князь не стал рассказывать жене, сделал вид, что это тайное.

А ведь известие было опасным. В Орде новая замятня, вернее, на Тохтамыша теперь шел его собственный наставник Тамерлан. В заложниках у хана в то время были целых четыре княжича: Василий Кирдяпа, Иван Тверской, Василий Московский и Родослав Рязанский. От всей Руси обезопасил себя хитрый хан. Все первенцы сиднем сидели в Сарае. Кто из отцов рискнет напасть на хана, если у него дите, да еще и старшее?

Первым не выдержал Василий Кирдяпа. Узнав о том, что в Нижнем уже его дядя Борис, молодой князь бросился бежать. Но Тохтамыш не глуп, догнали и охрану усилили. Вторая попытка оказалась тоже неудачной. Тохтамыш пообещал, что в следующий раз его никто в Сарай привозить не станет, убьют там, где поймают.

Младшего Василия одолевала тоска по дому, по всему русскому. Хан относился хорошо, выделял среди всех, но как же хотелось в Москву или хотя бы на Русь!

Вот этого, о неудачном побеге брата и готовящемся побеге сына, Дмитрий Иванович жене и не сказал. Как и о том, сколько сил и средств положил на его защиту и подкуп всех, кого только возможно подкупить.

Княжича Василия вывезли из Орды в самое подходящее время, когда начинались серьезные столкновения между Тохтамышем и Тамерланом. Хотя хану было не до заложников, но стерегли их крепко. И все же Василий смог пробраться с караваном, идущим к Черному морю, его спрятали купцы в своих тюках. Оттуда княжич попал к молдавскому господарю, а потом и в Пруссию, где прятался от двоюродного брата Ягайлы князь Витовт с семьей. Витовту молодой княжич так понравился, что тот настоял на его обручении с дочерью Софьей.

Княгиня Евдокия после получения известия о побеге сына не находила себе места. Чуть успокоилась только тогда, когда принесли радостную весть: едет! Княжич возвращается домой!

Несмотря на то что сама только-только родила дочь, названную Анной, Евдокия металась по терему, проверяя, все ли вымыто, вычищено, все ли готово к приезду дорогого мальчика. Князь отправил навстречу богатый санный поезд, чтобы встретили на подъезде и в Москву привезли, как героя. И то, сколько перетерпел княжич вдали от дома, но не испугался, выдержал.

У лошадей расписные дуги, сами лошади принаряжены, точно это свадебный поезд, бояре приоделись в яркие бархатные шубы, женщины тоже нарядились… Москва встречала своего юного героя! А вот отец не смог даже на крыльцо выйти, видно, слишком много перенес князь за последние годы, особенно отправив сына в Орду, не выдержало сердце, уже не справлялось оно как надо…

Но все равно, Василий, обняв мать и братьев, бросился к отцу:

— Отец! Благодарю тебя!

— За что? За то, что по моей воле в Сарае три года сидел, а потом еще год по чужим странам скитался?

— Я всегда, каждую минуту чувствовал тебя рядом, чувствовал твою поддержку. Я знал, что ты позаботился, чтобы мне было сытно и мягко, чтобы меня охраняли и берегли, чтобы хорошо учили и вовремя помогли бежать.

Дмитрий Иванович ничего не мог ответить, и без того непослушные, часто сводимые судорогой губы вовсе перестали подчиняться. Как и правая рука. Но все же обхватил своего первенца левой, прижал к себе, и вдруг из его глаз покатились скупые мужские слезы. Сын и сам не стеснялся плакать, спрятал лицо на отцовской груди и рыдал.

А у двери рыдала Евдокия, она только сейчас поняла, сколько душевных сил стоило мужу пребывание сына в Орде, как он старался даже на расстоянии помочь ему, предусмотреть все. А она? Все выговаривала и выговаривала, что забыл сына, что не вспоминает его каждую минуту. Но все ее слова ничего не значили перед его настоящей заботой, причем заботой молчаливой, без похвальбы и стенаний.

Княгиня вдруг опустилась на колени у постели мужа и тоже спрятала лицо у него на груди:

— Прости меня, Митя.

— За что?

— Я не знала, что ты все время заботился о Васеньке.

— А кто ж о нем позаботится, если не отец? Верно, сын? — вдруг подмигнул князь.

А сам Василий вдруг сообразил:

— А где Соня? Я ее не видел.

— Ты много кого не видел. И Настю, и Петю, и Анечку…

Сын изумленно протянул:

— Ма-ать…

Та полыхнула краской смущения и, чтобы отвести разговор, рассмеялась:

— А Соню замуж без тебя выдали. За Федора Рязанского.

— Это за сына Олега Ивановича? А как же?..

И без объяснений было ясно, о чем хотел сказать сын, Дмитрий улыбнулся:

— Мы теперь в мире.

— Да ну?

— Сергий Радонежский помирил.

— А я… меня тоже вроде как обручили…

— С кем?! — ахнули родители.

А ну как с ордынской княжной какой?! Василий смущенно улыбался:

— С дочерью князя Витовта Софьей.

— Ну, то ладно, — облегченно вздохнули князь и княгиня.

— Митя, а помнишь, как Ягайло нашу Соню сватать хотел? Не с одним литовцем, так с другим породнимся.

— Ничего, жили бы они хорошо, да был бы мир с Литвой.

— Ягайло, сказывают, на польской королеве женится.

Снова все пошло на лад, и князь с постели поднялся, делами занялся… Но, чувствуя, что дни его сочтены, Дмитрий старался как можно больше передать сыну. Рассказывал, учил, напоминал, заставлял думать самого. Иногда при таких беседах присутствовала и княгиня. И тогда сын дивился, насколько разумными были советы и ответы матери. Дмитрий Иванович смеялся:

— Так она же со мной все эти годы правила! И когда только успевала детей рожать?

— А между твоими вопросами! — смеялась в ответ Евдокия, старательно скрывая свое беспокойство за мужа. Уж кто-кто, а она хорошо видела, как все тяжелее даются ему подъемы по лестницам, попытки сесть в седло… Устало княжье сердце перебарывать все невзгоды, на него свалившиеся.

Тем паче что произошло то, чего никак не могли ждать все, знавшие двух братьев, Дмитрия и Владимира. Такого и в страшном сне не приснится, но только вдруг рассорились меж собой два неразлучных брата! А все из-за наследства! Началось все с Нижнего Новгорода, там снова Борис Константинович столкнулся с Василием Дмитриевичем, пытаясь разобраться, кто же из них наследник? И почти сразу встал вопрос: а кто наследует Москву и Владимирское княжение после Дмитрия?

У Владимира Андреевича в Серпухове нашлось немало горячих голов, принявшихся нашептывать дурные советы в уши князю. Никогда Владимир не требовал себе власти, никогда на Москву не зарился, а тут точно сглазил кто, поддержал требования своих советчиков. Дмитрия Ивановича обидело даже не желание опередить племянника, а сам торг при нем, живом! Понимая, что это дело бояр, великий князь приказал советчиков схватить и, развезя по разным городам, чтоб не общались, держать в узилищах! Сам провинившийся князь оставался в Серпухове.

Владимир быстро понял, что натворил, а потому повинился перед братом, просил у него прощения и подписал новую докончальную грамоту о том, что будет младшим братом и наследнику Дмитрия, кто бы то ни был.

Все разрешилось хорошо, но это оставило еще одну зарубку — на и без того больном сердце великого князя….

На дворе весна, зазеленела большая береза под окном, которой удалось выстоять даже в пожар при Тохтамышевом разоре. Сквозь приоткрытые ставни доносился шум Москвы… В княжеском тереме напряженно ждали.

Сам князь сильно болен, он уже не вставал с постели, едва мог говорить, но вдруг попросил, чтобы из обители привезли игумена Сергия Радонежского, а еще собрались бояре. Все поняли, что разговор пойдет о духовной, видно, князь сам чувствовал, что остались последние деньки. А княгине и плакать нельзя, она снова на сносях, нельзя дитю вредить.

Сергий приехал тотчас, бояре собрались быстро. Дмитрий Иванович обвел взглядом стоявших подле его ложа немолодых сильных людей. Дмитрий Михайлович Боброк… Тимофей Васильевич Вельяминов… Иван Родионович Квашня… Федор Иванович Кобылин… С ними вместе стоял на поле Куликовом. Но разглядывать бояр было некогда. Принялись за составление духовной.

Все расписал Дмитрий Иванович, все распределил. Оставив своим наследником Василия, завещал он до взросления князя править княгине Евдокии Дмитриевне, и после сыновьям мать во всем слушать. А еще завещал никогда не поднимать друг на дружку оружия, жить мирно и со всеми бедами справляться сообща…

В тереме крик, но это радостный крик. Впервые подал свой голос младенец, восьмой сын князя Дмитрия Ивановича и княгини Евдокии Дмитриевны. Назвали малыша Константином. Мать была слаба от страшных переживаний, а муж подойти к ней и поцеловать за восьмого сына уже не мог. Он лежал на своей постели непривычно тихий и спокойный, чуть отрешенно глядя вверх. Лежал, вспоминая всю свою жизнь.

Что успел? Так ли жил? Родил двенадцать детей, поставил новый Кремль в Москве, сильной, а иногда и жестокой рукой заставил прекратиться вражду между княжествами. Они все признали главенство Москвы. Побил Бегича на Воже. Побил Мамая на Куликовом поле. Но главное все же то, что Русь объединилась, пусть не до конца, пусть еще многое предстоит, но с ней считается даже Орда!

Вдруг князь почувствовал, будто поднимается над своей постелью, над теремом, над Москвой и видит сверху то самое Куликово поле, где, пока еще живые, стоят русские воины, изготовившиеся к битве. И уже не было страшно, что что-то сделал не так, что зря загубил чьи-то жизни. Он много лет боялся именно этого — что по его вине гибли смелые воины. Но страшное избиение в его жизни было только одно, то самое, между Непрядвой и Доном. Он корил себя за страшные жертвы, а люди назвали его Донским в память о победе. Значит, простили погибших? Или просто поняли, что иначе было нельзя?

Через три дня, 19 мая 1389 года, не стало великого князя Дмитрия Ивановича. Едва державшаяся на ногах после родов Евдокия Дмитриевна рыдала, целуя холодную руку своего любимого.

Князя хоронили на следующий день, положив в усыпальнице Архангельского собора рядом с дедом и отцом. Теперь рыдала уже вся Москва. Казалось, нет большего горя, чем потеря такого еще молодого (всего-то тридцать девятый год!) князя, которому Москва и вся Русь многим обязаны.

В память о битве на поле Куликовом княгиней Евдокией была заложена церковь Рождества Богородицы, потом Рождественский монастырь, потом Бобренев монастырь в Коломне, это уже постарался воевода Боброк-Волынский… Но самой крепкой оказалась память народная, безо всяких напоминаний битва на Куликовом поле стала мерилом жертвенности и стойкости русских людей во всех испытаниях. И не только русских, всех, кто жил и живет на этой благословенной земле, кто помнит князя Дмитрия Ивановича Донского, помнит поле Куликово….

Дмитрий Иванович Донской многое сделал для Руси, но его имя для всех связано именно с этими двумя словами: ПОЛЕ КУЛИКОВО.

Княгиня Евдокия Дмитриевна пережила мужа на целых восемнадцать лет, была настоящей помощницей своим взрослеющим сыновьям, хорошей свекровью Софье Витовтовне, внук которой Иван III Васильевич сможет сбросить наконец власть Орды. Именно его вторая жена Софья Палеолог привезет в Московию двуглавого орла, основу нашего нынешнего герба. Но это уже совсем другая история.

Content

Павлищева Наталья Павловна Дмитрий Донской

Наталья Павлищева Дмитрий Донской. Куликово поле

Предисловие

Беда на земле Русской

Сын великого князя

Князь Московский

Будешь великим князем!

Дмитрий Суздальский

Поездки в Орду

Борьба с будущим тестем

Беда

Братская замятня

Сергий Радонежский

Женитьба

Олег Рязанский

Кремль

Тверь

Литовщина

Брат Владимир

Спор с Тверью

Снова в Орду

Нестроение церковное

Обида

Друзья

Бегство

Иван Вельяминов

Снова великий князь?

Некомат

Против Твери

Митяй

Вожа

Казнь

Сборы

За Русь Святую в едином строю

На реке Непрядве, на поле Куликовом…

Домой

Страшная правда

Бунт

Тохтамыш

В Кострому!

Осада

Переяславль

После разгрома