Маргарита Меклина

«Моя преступная связь с искусством»

ThankYou.ru: Маргарита Меклина «Моя преступная связь с искусством»

Спасибо, что вы выбрали сайт ThankYou.ru для загрузки лицензионного контента. Спасибо, что вы используете наш способ поддержки людей, которые вас вдохновляют. Не забывайте: чем чаще вы нажимаете кнопку «Спасибо», тем больше прекрасных произведений появляется на свет!

Увы, я давно не читаю так называемой художественной литературы — романы, повести, рассказы, новеллы, «новелетты» (существуют ли такие?), потому что перестал понимать, для кого они пишутся. Однако, Маргарита Меклина меня всегда обманывала, причем бессовестно. В итоге я находил себя по уши увязшим в ее… писаниях, как в той легендарной переписке, которую мы затеяли однажды много лет тому. Всякий раз я говорил себе — запомни, в следующий раз здесь будет некий поворот к железнодорожному полотну, а там образуется легко воткнутый домик, а по дороге будет катиться непременный обруч. И каждый раз ничего не оказывалось на местах, ни домика, ни поезда с фривольными облаками позади. Обруча также не наблюдалось.

«Моя преступная связь» — и есть преступления неких связей, уготованных беллетристикой для дозированного чтения или же для «колонок» в лакированных коробках, — все шнурки типа связаны и в белых тапочках в гробу.

Преступая связи, Меклина преступает пределы вещей, а выходя за их актуальное состояние, она создает новые. И вещи, и связи. Подчас невольно, но не ослабевает подозрение в том, что она знает, как это делается. Это как рисовать карту никогда не существовавшей страны, а потом узнать, что ты ошибся лишь на несколько градусов меридиана. При этом любые ошибки являются для Меклиной лишь частью некоего замысла, который она с неотступным прилежанием и только ей свойственной зоркостью исследует. Вроде как… спасения нет.

Аркадий Драгомощенко

В целом стиль отличный: отжатый, элегантный, литой.

Прочтя «Полные тарелки, пустой ресторан», в стотысячный раз укрепила мнение, «чего ради мы пишем». (В кавычках, потому что это, в первую очередь, то же самое, что — «чего ради мы дышим», если не сказать грубее.)

Думаю, что writing (как результат) — кроме естественных отправлений физиологии — есть для пишущих единственный путь общения с себе подобными.

К примеру: возьмём горький, очень не-горьковский, «образ матери» в этом рассказе. Как говаривал Владимир Набоков, биологический вид есть кишение подвидов. Так вот: подвид того же вида я изобразила в образе тётки (т. е. Гертруды Борисовны) в повести «Кабирия с Обводного канала». Можете проверить. Этот текст был написан ещё в до-интернетную эру, но, видимо, есть на моём сайте.

А вот представьте, что писатели взялись бы обмениваться устными мнениями по поводу, скажем так, «прототипов». Дурость, ложь, немота, глухота. И полная бессмыслица. А так — «встретились, поговорили…» Обоюдно утёрли «невидимые миру», зато хорошо видные друг другу слёзы. И никакой неловкости.

Марина Палей

Если бы писателя Маргариты Меклиной не существовало, мне пришлось бы её придумать: эта проза существует, чтобы напоминать — у слова по-прежнему могут быть вкус, цвет, осязание, сила сострадающ его и насмешливого взгляда. Эта проза происходит медленно, точно, даже с несколько томным самолюбованием, задерживаясь на особенно сильных мнениях, чувствах, метафорах. По выражению одного замечательного непонятного художника, в объекте искусства важнее всего — сделанность — Меклина знает, что это такое. Персонажи Меклиной украдены ею из так называемой реальности и перемещены в волшебный, жутковатый замок слов, где нет смерти, нет снисхождения, а падших не жалеют, а желают.

Полина Барскова

Если бы я писал статью о прозе М. М., я бы её назвал «Проникновенное перо», позаимствовав эту двойчатку у автора, чьё пристрастие к подобным созвучиям возникло, вероятно, из сочетания собственных имени и фамилии. А если бы я вспомнил, что на блатном жаргоне «перо» — это перочинный ножик, то разговор о рассказе «Моя преступная связь с искусством» занял бы в статье центральное место.

Если же без шуток (но в продолжение их содержательности) — перед нами проникновенная и ранящая проза, нежная и беспощадная к тому, кого воскрешает: к отцу, к возлюбленному… — к миру. Чувственная, музыкальная, иногда сбивающаяся почти на стихи, она в то же время со зрелой расчетливостью распределяет себя на дистанции и создает объёмное и живое в каждой интонационной тючке изображение.

Владимир Гандельсман

Дорогая Маргарита. Твое писательское мастерство <…> поражает. Я была тронута <…> профессионализмом твоей прозы… Надеюсь, из-под твоего пера выйдут и другие истории.

Урсула К. Ле Гуин

Эпиграф из Бодлера Hereux celui qui comprend sans effort le langage des fleurs et des choses muettes (Счастлив тот, кому понятны без труда язык цветов и молчащих вещей. Эпиграф дадим без перевода.) Когда я иду к себе на участок, называемый «Березки», воображаю себе не поручиком в отставке, а гуль-муллой — священником цветов. Дойдя до поворота, вижу веселую стайку ромашек. Думаю о Маргарите Меклиной с нежностью. Здравствуй, сестра (по-французски marguerite — ромашка).

Александр Ильянен

(из нового романа «Братья и сестры»)

Jealousy или Жизнь во время Жизни

Всякий талант есть медицинский диагноз, чего уж там. Автор Маргарита Меклина страдает раздвоением (на самом деле — размножением) личности, то есть редчайшей способностью наблюдать себя отвлечённо, а другого — приближенно.

Утрата томительного интереса к себе — случай редкий, но не совсем исключительный. Обычно за этой утратой следует описанная Мефистофелем скука. Отдохновение души. Но чем насмешливее и отдалённее внимание нашего автора к собственной персоне, тем равноправнее эта персона становится среди персонажей вымышленных. В отличие от, скажем, Одиссея или, скажем, Алигьери, которые не были достаточно прозрачны и в Аду неприятно выделялись — автор Меклина умеет потеряться среди [своих] теней.

Хотя поначалу мне казалось, что все персонажи здесь вымышленные. Что всегда порождает в моём мозгу сестёр Зависть и Ревность (одно слово jealousy по-английски, кстати) — как можно придумать-создать чужую жизнь? Как вообще можно что-то придумать и зачем, кстати, нужно что-то выдумывать: мир неописан и неописуем. Вымышленные чудовища — как девы с пёсьими головами, населяющие отдалённые закипающие моря, не слишком страшны, желанны, правдоподобны. В то время как персонажи Меклиной страшны, желанны, правдоподобны.

Если бы писателя Риты Меклиной не существовало, мне пришлось бы её придумать: эта проза существует, чтобы напоминать — у слова по-прежнему могут быть вкус, цвет, осязание, сила сострадающего и насмешливого взгляда. Эта проза происходит медленно, точно, даже с несколько томным самолюбованием, задерживаясь на особенно сильных мнениях, чувствах, метафорах. По выражению одного замечательного непонятного художника, в обьекте искусства важнее всего — сделанность — Меклина знает, что это такое. Персонажи Меклиной украдены ею из так называемой реальности и перемещены в волшебный, жутковатый замок слов, где нет смерти, нет снисхождения, а падших не жалеют, а желают.

Как? То есть как это сделано? Она умеет покидать тело. Это явление было многажды описано в специальной литературе. Вот например так: «Однажды выкручивая лампочку, поэт NN почувствовал, что его душа спиралеобразно выскользнула из тела — вывинтилась, подобно лампочке из патрона. Удивленный, он глянул вниз и увидел свое тело. Оно было совершенно недвижно, как у человека, спящего мертвецким сном. Затем ему почему-то захотелось посмотреть, что делается в соседней палате. Он стал медленно просачиваться сквозь стену…» Вероятно, из этого состояния сподручнее всего наблюдать за жизнью собственного тела и иных «милых, толстых и плотных тел».

Обобщим: письмо Меклиной — телесное письмо. Один мудрый человек ругал меня когда-то, мол, пишу про то, что между ног, а это неверно, так как между ног у всех одинаковое, а писать нужно про то, что у всех разное. Не могу согласиться — одинаковой бывает только дурная литература, а между ног у всех разное, и уж совсем по-разному способны говорить об этом осторожные (не кантовать!) беллетристы. Осторожных, внимательных, пристальных, медленных мало. Но вот есть же:

«Я люблю дышать в его продольные чуткие уши я люблю разглаживать его жёсткие брови… сразу после того как кончает, он говорил мне, что секс не имеет direction, он похудел как-то снизу, на тонких иссохших ногах, как нашлёпка, контрастом — обильные волосы и мужская, набухшая жизнь…

Он попросил её сесть на него. Вдруг что-то прошло, проскользнуло. Ухнуло, будто в море.»

Так Меклина пишет про некоего персонажа в своей первой книге «Сражение при Петербурге». А вот как — наверняка про него же, но уже мертвого — в программно-перформативном рассказе «Моя преступная связь с искусством»:

«Секс сух, как пара слов, оброненная в одночасье.

Как стерильные, протертые спиртом, пустые столы в кабинете врача.

Не рука в тряпичной темноте складок — будто мышь скребется в углу.

Будто тряпка трет с усилием пол.

<…>

Его образ, разъятый на части и посему несоставимый в одно: передо мной.

Кристаллы смерти, белая пыль, вброшенная в пустое пространство.

Парящая в воображении голограмма вместо гладкого голого тела.

Архивные электроны и элегантные арткаталоги вместо эмоций, эрзац вместо эрекции.

ПОЧЕМУ? ГДЕ?

Первый всхлип, последний рывок.»

Я выделила именно этот аспект у Меклиной, во-первых, потому, что я сейчас вынуждена много читать Шкловского и Эйзенштейна и ничего тут не поделаешь, а во-вторых, потому, что это один из кратчайших путей определить мастерство писателя. Дайте мне рычаг, покажите мне описание полового акта или оргазма, нарисуйте мне яблоко и я вам скажу кто вы. (Не то чтобы вы меня особенно спрашивали).

Так вдруг помню — среди общеприятной — общепринятой пестроты одного из неранних романов Аксёнова — герой что-то такое делал с героиней и героиня что-то такое испытывала, отчего делалось стыдно и смешно и страшно одновременно. Страшно оттого, как всё же коварна изящная словесность, так и норовящая садистически (грандмастерица садизма — сказала бы Меклина) обнажить твою литературную сущность ханжи и врушки и лентяя в смысле поиска лучших слов и выстраивания их в лучшем порядке. Ибо сказано: когда пишешь о голом, становишься гол.

Так что, кто знает, может, и прав был мой мудрый друг — не ходите, дети, в Африку гулять (пока, пока ещё не ходите!). Или, как пишет Рита Меклина:

«оргазм <пробел> <пробел> <пробел> <пробел>»

В одной из давнишних меклинских книг поразил меня следующий абзац: «В музее старинных механизмов вращались тонкие медные диски, под которыми прятались цеплявшую музыку крюки и где стояло пианино, у которого сами по себе выстукивали мелодию клавиши, где в ящичке с вывеской „Тюрьма“, если бросить монетку, открывались окна и двери, и во двор выходил маленький, но совсем как настоящий гуттаперчевый стражник».

Я часто ходила в тот музей на заселённом воскресными собаками пляже Сан-Франциско, да слов для него у меня не нашлось. В то время как Меклина так же безжалостно ухватила взглядом маленького гуттаперчевого стражника, как и бесчисленных прочих своих сказочных отпрысков: лепидоптеролога и герпетолога, Маргариту и «Фриду», Байарса и Ботеро, тихого акустического гитариста и громких гаучо и — самое главное — щенка, поедающего мандарины.

Не отвлечённое, не избирательное, но настороженное и раздражительное воображение=зрение Меклиной вбирает в себя всё, как вышеупомянутый щенок, как пылесос в детских руках. [Горе мне о горе повторяет мама].

Бесмысленная полнота бытия, вынужденный вуайеризм эмиграции, библиотечное разбухание, чужой язык в пересохшем от курения рту, подавляющий оптимизм калифорнийских пейзажей. Проза жизни.

Полина Барскова

Часть I

Полные тарелки, пустой ресторан

День рожденья отца.

Закупоренные в затхлой квартире отец и мать почти никуда не выходят. Но иногда мать справляется у Ирены по поводу нужных снадобий и, узнав, что льняное семя — это linseed, а мумиё — amberat, устремляется в «органический магазин».

Ирена звонит в ресторан и резервирует стол. Пусть увидят, что кроме тесных кухонных стен и заставленных стеллажей есть что-то еще.

Одетая в ловкий спортивный костюм, передвигается Ирена уверенно, энергично, легко, а разогнавшиеся автомобили, завидя ее животище, отчаянно тормозят за версту, как будто страшась навредить.

Ирена по-мужски высокомерна и высока, а муж у нее невысокого роста и прост. До ужина в изысканном ресторане им надо объехать несколько адресов, чтобы забрать у доброхотов добротные, но безыскусные пеленальник, колыбель, автокресло.

Такая у Ирены идея — в мире слишком много ненужных вещей. Зачем покупать, когда можно взять использованное, но исправное у прежних владельцев.

Они заходят в заявленный в объявлении дом.

А там Кэти Люс — люминисцентная, сценичной внешности, светлоокая девушка — окружила себя деревянными рейками и, деревянно согнувшись, залезла вовнутрь остова детской кроватки, демонстрируя принципы сборки (демонстрация, дерево, детство). Краснеюще-скрюченно там находясь, с неудобством глядела снизу вверх на согбенных гостей (которые, нагибаясь, делали вид, что им интересно); тем временем ее годовалая негодница дочь (голова, гости, негодование Люс) надевала себе на голову простыню.

Легконогая, легкая на подъем, но тяжелая в общении Люс была балериной — это Ирена разузнала потом и перестала переживать по поводу своей полноты.

Следующим был мистер Ламарк@wahoo.com. Ненасытный сынок блондина Марка Ламарка, китаец, сидя на стульчике и выронив ложку, вопросительно что-то пищал, пока его педантичный папаша (второй отец, практично одетый в сланцы и модную майку, стирал) подносил под нос уже зачумлённой Ирене с умученным мужем — помимо сиденьица для авто — то ванну, то одеяло, периодически вскрикивая «сынуля, ты погоди!»

Третьей дароносицей — и дом, и душа нараспашку — была Шарлотта Рой, рослая (что стало понятно при встрече), низкоголосая (в трубке) темнокожая женщина с белым клыком, выступавшим из-под верхней губы (крепко сбитое тело, тестостерон, телефон). Сама себе и муж, и жена, она жила, вероятно, одна; на стене пустела рамка без фото, а на полу играла спрыгнувшая с фотокарточки черно-белая мулаточка дочь. Шарлотта отдала им пеленальник, «Пентиум пять» и компьютерный стол.

Иная предметная поросль вырастала кучной горой в родительском госжилье.

Мать передавала дочерям свои вещи.

Дождавшись в «Армии Спасенья» уценки, а затем купив (или даже стянув) и пару раз натянув на себя, она теряла к ним интерес. И отправлялась куркулья курортная шляпа младшенькой дочке, а неудобная, не расстегивающаяся между ног комбинашка, из-за которой в уборной все нужно снимать — ее старшей сестре. Через какое-то время и аляповатая шляпа, и ненужная, сложная в обращении комбинация возвращались к материалистичному матриарху этого слегка клептоматичного клана, которая была рада-радешенька обновленным обноскам, уже забыв родословную оных вещей.

Мать звонила Ирене и, заодно уточнив перевод природоведческих питательных слов на английский язык (ирга, медуница, рябина, лещина), отчитывалась о своем методе близости к миру, с головой, кошельком и ногами выдавая себя:

— Приобрели — раз! — почти даром стульчик со спинкой и дыркой; теперь, слушай, два! — за три доллара стульчик сидячий для кормежек на кухне, как без него обойдешься; три! — с большой скидкой стульчик для каканья по малому и большому; а четвертый — само совершенство, прямо со склада: складной стул для выездов на пленэр!

Родители начали собирать детские вещи за десять лет до зачатия Маргалит.

Как будто в этом был смысл. Как будто подобное поступенное побирательство (сначала одежка до года, потом до трех, затем до пяти) магически приближало, понукало рождение внуков — хотя возможно, что дожив, дотянув до пенсионного пеньюарного возраста, они просто не знали, чем им заняться. Чем растормошить, расцветить свою жизнь.

Приобретения были показаны в прошлый визит (слово «визит» с неизбежным, с приподнятой бровью, вопросом, ибо родители, открещиваясь от идущей через туннель электрички, требовали их привозить, а затем на машине отвозить обратно домой).

Мать завела для Ирены висячий «мобиль»: под мармеладносладостный марш приторные вислоухие кролики бежали по кругу. Мать держала пушистиков в воздухе (диета из трав и семян превратила ее в веселый скелет) и умилялась:

— Ну что, подойдет?

Отец уложил экипированного кукленка-альпиниста на коврик, нацепил на него ледоруб, комбинезон и рюкзак и рассказал, как со всем этим нужно играть. Затем вытащил из своей сумки англо-русский словарь и вынул оттуда свернутый вдвое листок:

— Возьми аккуратно. Это письмо.

— И кому это ты написал? — спросила, ожидая подвоха, Ирена.

Отец пояснил:

— Я взял в библиотеке книгу «Рожденье ребенка». И там был совет: сочинить послание неродившемуся малышу.

Моя маленькая Маргалит!

Я ужасно рад, что мне наконец предоставился шанс ожидать твоего появленья на свет. Твоего прихода в наш мир — мир, который мог бы быть лучше в сто раз!

Но ты сама все скоро поймешь.

Как только тебе откроется, что тут происходит, ты наверняка захочешь все изменить. Однако, это почти невозможно — я думаю, что ты согласишься со мной, повзрослев.

Поблагодари своих маму и папу за смелость, с которой они решили тебя сюда привести. У тебя есть повод ими гордиться: ведь твои создатели смотрят вперед с оптимизмом — увы, фатальную судьбу нашей планеты (стоит лишь включить телевизор, раскрыть любую газету) так легко предсказать!

Мы хотели бы поприсутствовать при твоем «выходе в свет», но мы этого очень боимся — ведь чтобы попасть в роддом в Сан-Франциско, нам нужно будет выйти из дома и сесть на поезд, проходящий через подземный туннель. Мало того, пребывание вне нашей квартиры нас чрезвычайно страшит. Однако, несмотря на эти препоны, мы надеемся, что скоро увидим тебя.

Твои любящие, будущие Бабушка,

Дед.

Ирена попыталась сунуть посланье в ощетинившийся листами бумаги ящик стола. Отец перехватил ее руку.

— Смотри не помни, конвертик найди.

Давно уже требовавшая внимания мать, стоявшая рядом, протянула пакет, на котором она крупно, с нажимом, вывела: ЛИВЧИК.

— С клапанами, чтобы на людях кормить, — пояснила она. Потом протянула какой-то раздутый предмет:

— Чтобы обутой-одетой внучка была.

Ирена вертела в руках объемистую, брюхатую сумочку, к которой шнурочком была привязана самосшитая книжка, где в числе прочего загогулистым почерком матери было написано: «в кармашке — кошечка-мочалка, слюнявчек; за длинной молнией — пинетки, баретки, а за короткой — носочки, нагруднитчки и чепец».

В юности мать отвергла дельного красавца краснодеревщика Глеба из-за ошибок в школьных диктантах. Теперь, прижившись в Америке, но так и не прибившись к англоязычному разговорному берегу (объяснялась при помощи мужа и жестов), она забыла правописание простых русских слов.

Отличница в школе, никогда не плавала на уроках немецкого — а сейчас барахталась меж двух языковых берегов.

Раньше Ирену бы тронуло это неловкое «В».

ЛИВЧИК и ЖИВЧИК.

Будто в подарке матери была заключена жизнь — от английского «live».

Ведь Ирена несколько лет хранила ушитый матерью (нетерпеливые большие стежки разбегались по сторонам) сатиновый лифчик, который та сунула в чемодан, когда дочь собралась в США (и, обустроившись там, вызвала — вызволила из страны прозябания — и мать, и отца).

Разглаживала, когда он, при экскавации шкафа (при эксгумации отживших свой век, давно неносимых, невыносимых вещей), попадался ей на глаза и даже пыталась надеть. Лифчик был мал, но она не отваживалась оторвать его от себя.

А мать, годы спустя, по-прежнему выражала любовь куриной гузкой, напрасным народным советом («оберни грудь капустным листом, чтоб не болела»), перешитыми платьями, нежданной лаской наждачных от стряпни рук.

Как только муж поехал отвозить мать и отца, Ирена швырнула брюхатую сумочку и ЛИВЧИК в ведро.

* * *

Ворвалась в ресторан, не замечая мокрые, с зонтами, со стучащими зубами, фигуры.

Не четыре, а две.

На пальцах показывая белой девушке в черном и черному юноше в белой облипающей водолазке — «нас будет шесть человек» (муж тем временем парковался) — промчалась сквозь кухню с мексиканскими поварятами в туалет (у всех одинаковые непропеченые лица), задев локтем лоток. Ребенок приятно и больно давил всем своим весом; внутри что-то закупорилось, долгое время ничего не текло.

Презрев все приличные сроки (мочевой пузырь переполнен, ведь почти уже собралась использовать стаканчик от колы в машине, а еще надо бы причесать как мех драгоценные, погустевшие за беременность волосы и перевязать шейный платок), через пятнадцать минут вышла, увидела бездетных сестру и ее мужа, спросила:

— А новорожденный где?

Сестра замерла, приняв вопрос на свой счет.

Но Ирена имела в виду их отца, которому исполнялось сегодня шестьдесят пять.

— С мамой сидит. Она вроде бы опять захворала, — оправилась от словесного сбоя сестра.

Донимая докторов недоверием, мать исцелялась какими-то травами, а тут вдруг проглотила таблетку (блевала) и отравилась (отрава, трава).

Ирена вскричала, всплеснув заказанным супом, руками (стол покачнулся):

— Да она просто хочет испортить его юбилей!..

Потом поостыла, отметив:

— Вот уж действительно отца поедом ест!

И, поскольку все так сложилось, они решили остаться и вдоволь наесться за мать и отца.

Ресторан пуст.

Кроме нас тут никого нет.

Столы, замершие в ожидании посетителей, накрыты белыми скатертями; на стенах — слепки с помертвевших, мокрых улочек какого-то южноамериканского города; за помрачневшими вечерними окнами — всамделишный дождь.

Сестра сидит, чуть горбясь, напротив меня и гордится «почти дармовым» дрянненьким свитером.

— Посмотри, правда, хороший? Во всех магазинах за тридцать, а я на распродаже в «Росмарте» отхватила за пять!

Я замечаю на нем свежие пятна.

Томатный соус расползается по столу.

Сестра спрашивает:

— Коляска готова?

Бравируя, отвечаю:

— Взяли юзаную в Сан-Хозе — один содомит-самаритянин отдал.

Сестра пропускает свистящие слова мимо ушей:

— Привяжи куда-нибудь к ручке тесемку красного цвета от сглаза. А на ребенка, как только родится, сразу красные носочки надень.

Вымерший ресторан похож на картину Эдварда Хоппера. Ту, где скучает, оперевшись на локоть, одинокий человек у окна.

Сестры разнятся.

Старшая коротко острижена, младшая осторожна. Старшая (куртка на кнопках, шорты-бермуды, браслетам предпочитает кастет) после провальной любви в двадцать шесть лет без оглядки бежала из города и пересекла океан. Младшая (целомудренные платья в цветочек, волосы как у русалки, ноги всегда сомкнуты тоже) цеплялась за родину, путешествуя по слепым (заколочены окна) и глухим деревням. Останавливалась в кельях вместо отелей, привозя домой святую воду в мутных бутылках — старшая не пропускала повода посмеяться над ней.

Младшая пламенем не горела — пылкая долговязая старшая всего добивалась сама: вырвалась (выросла) из ставшей не по размеру страны и испытала все на себе пока младшая пытала ее: «зачем тебе это?»

Старшая, журналюга, дылда, жердина, гневалась из-за мелочей — пропущенного мягкого знака, недостатка твердой валюты, полетевшей материнской платы в компьютере, мизерной оплаты труда. Но по жизни ходила конем. Зигзагами, хитро, с замашками, издали целясь в судьбу. Образцовая младшая, по образованию воспитатель, была тихоходной пешкой удачи, ставила ближние цели, избегала дальние страны, приобретала исключительно крупные вещи (покупные райские кущи — развлекательный центр,[1] кушетка, комод), не спала с женщинами, не садилась в машины незнакомых мужчин.

Младшая домоседски мечтала о детях; старшая, не думавшая ни о чем кроме карьеры, поспорив с сестрой, тут же рванула с места в карьер. К удивленью обеих, старшая тут же вышла в дамки и в мамки. Младшая чахла без чада — старшая сразу же зачала.

Узнав, что у нее скоро будет племянница, оглядчивая, осторожная младшая, произведя в уме несложные логические калькуляции, приписала все успехи старшей Америке и перебралась поближе к своей коротко стриженной, «прожженной», как она ее называла, сестре.

Только-только прибыв из Фрунзенска в Сан-Франциско, она подписалась на журнал «Старые советы новоиспечённым родителям», а когда ее спрашивали «есть ли у тебя дети?», с вызовом отвечала: «еще нет».

Мало того, что она пытливо читала эти «Советы», но еще и любила обсуждать статьи из него с беременной старшей.

«Если жало осы осталось под кожей младенца, немедленно соскребите его ребром вашей кредитки или пластикового удостоверения личности».

«Что мне делать? Мне не нравится, когда родственники целуют в губы мою трехлетнюю дочь».

«Приобретите ювелирное украшение для Вашей жены. Даже если Вам не удастся во время родов показать себя молодцом, золотой медальон, появившийся перед ней в родильной палате, приятно ее удивит».

Плененная нерожденной племяшкой, сестра скопом скупала коробочки с обтирательной ватой, оборочки, рюшечки (на костюмчиках, рвотно-розовых кофточках) и вазелин. Ее муж, запатентовавший «соус для пикников» (Ирена заглазно называла его «соусом для бедняков»), работал на свалке и принес оттуда спеленутую оберточной бумагой коляску — Ирена ее отправила в угол (как в наказание) — пусть постоит.

Муж сестры, возвращаясь с работы, сиял.

Заговорщицки показывал захлопнутый дипломат с неразгаданным цифровым кодом, сварщицкую маску, часы с порванным ремешком, устаревшие наладонные «палмы», настенные лампы.

Копя деньги на ЭКО,[2] выуживал из мусорной кучи игрушки, расправлял хвосты, уши из плюша, запихивал в стиральную машину, сушил (зооцид за мыльным окном), а потом продавал. В декабре подрабатывал Дедом Морозом в детских садах.

Ирена как-то ткнула пальцем в смешной садовский снимок — понурый, пощипанный Дед Мороз удерживал на коленях тощую как сосулька Снегурку.

— Какой мизерабельный Дед Мороз!

Муж сестры, выхватив фото, порвал его на куски. Губы дрожали. Почти выбегая из комнаты, он смотрел в пол. Ирена рванула за ним — он сидел за столом, уткнув голову в руки.

На прошлой работе он охранял въезд в федеральное здание, тормозя машины и проверяя «ай-ди».[3] Однако, у него был такой дурацкий, сдувшийся, как у проколотого шарика, вид, что когда он грозно махал «остановись, покажи документ», людям казалось, что это приветствие и они проезжали, махая в ответ.

Эту живую картину увидел директор. Муж сестры был уволен и пять дней подряд пил.

А потом над ним сжалились на помойке.

Ирена подумала: ну чем не материал для статьи. Сестра, устроившись няней, подтирает опрелые попы в детском саду, пока супруг ее сортирует засиженный мухами мусор.

Состоявшаяся эмигрантская жизнь!

Ирена, задумчиво, дымчато глядя на сестру, лениво отодвинула вилкой шмат сырой рыбы и потянулась.

Младшая встрепенулась:

— Смотри, не поднимай руки вверх — а то раньше времени роды начнутся.

Ирена кольнула:

— Да нет, я уж до тринадцатого числа дотяну.

— Тринадцатого нехорошо, лучше четырнадцатого, — не поняла насмешки сестра. — А как ты решила рожать?

— С эпидуралкой, конечно.

— Что, против природы пойдешь? А почему не натуральным путем? Как же женщины без обезболивающего веками рожали?!

— Рожали и разрывались в промежности, — Ирена рыгнула.

— Когда естественно, не разрывается ничего. Кстати, ты уже начала разрабатывать грудь и соски? Я сразу распознаю детей, кормящихся смесями. У искусственников вялые толстые щеки и снулые рыбьи глаза.

Сдерживая свербящую ярость, Ирена вперилась в потолок. Все в новой стране казалось младшей сестре неразумным, ненужным, чужим, и в ответ на любые доводы она заявляла: «а у нас в России было не так».

— Извини, я отлучусь на минутку.

Ирена как бы рассеянно сунула салфетку в карман. В сумочке лежало лекарство от жестокой изжоги (сестра обещала: «волосатая будет») и авторучка. Пронеслась сквозь строй поварят.

Выплескивала в туалете слова:

«Мелкие муравейчики цепкими лапками обхватили мир будто мяч

Развесили везде тесемочек красного цвета и сами запутались в них

Как полицейские, навешивающие перед домом с убитым желтую ленту — „police line, не входить“, они огородили, они загнали в капкан сами себя.

Они говорят: в течение пяти первых месяцев надо скрывать факт появления новой жизни на свет

Они говорят: придя с улицы, оботри подолом рубахи лицо, чтобы смыть с себя завидущие злобные взгляды

Они говорят: появившись на свет, ребенок присматривается, хочет ли он в доме родителей жить, а если не видит их доброты, то погибает — т. е. уходит туда, откуда пришел

Они говорят: от солнца на спине могут появиться темные пятна

Они ощущают себя в безопасности, придумав полный опасностей мир и мелочную, маломощную магию, чтоб с ним бороться.»

Облегчилась и пошла за стол доедать бланманже.

Дождь лил как из ведра. Хмуромордый метрдотель-перуанец, с вышколеной рукой, заложенной сзади за хлястик, смотрел напряженно, прицельно в окно — никого нет.

На ступеньки, ведущие в ресторан, взошли два худых гея: один придерживал тощий сложенный зонт, второй закуривал, вертел изящными пальцами тонкие спички.

Парни читали меню, мялись, а четверо посетителей пустынного ресторана, затаив дыхание, разглядывали их изнутри — зайдут-не зайдут?

Геи ушли. Метрдотель продолжал брать на мушку мокрую темень. На кухне мексиканские поварята смотрели футбол и точили ножи.

…Удобно выпятившись, рассупонясь, рассевшись; прихлебывая невинно-сладкий, неслабо опьяняющий писко; похлопывая по шевелящемуся животу и стащив башмаки; раздуваясь от радости, сытости, гестации, гордости, звонить по мобильному (десертное меню под рукой), а в ответ на просьбу отца, опустившего перед матерью хвост, опустившегося с первого с ней совместного дня, в ответ на его прогнуто-просящее «не принесете ли маме перуанской еды?», со смешком сказать «нет».

С чавканьем отгрызая хвост у креветки и умножая коварным контрастом затрапезный триумф, воображать, как мать там лежит и, может быть, умирает, пока ты тут, подобно Гаргантюэлю, смеешься и ешь; представлять, как она лежит в однобедрумной бедной квартире, вызывая жалость к себе — а ты, раскошелясь на роскошную композицию из красочных блюд (желтый соус, зеленый шпинат, красные раки), приходишь в восторг от этого — используем ее любимое выражение — «чумного пира».

Вечером, приехав домой и увидев в холодильнике латку с куриными лапками и сгинувший сгнивший салат (дали слабину кусочки, просели кружочки), зачем-то представить, что таким же разложенным на составляющие (все гниет по кусочкам, отдельно), разложившимся запахом несет от ее тела — аминь.

Стеклянная банка с салатом стоит в холодильнике.

Стекло прозрачное, чистое — а внутри видна гниль.

Замурованы котлеты в фольгу.

Расчлененные усталыми желтыми пальцами помятые помидоры, прогорклые, с горькой кожицей огурцы — чтобы внутри недосягаемой далекой квартиры дочура (страшно, надо ехать за мост), а внутри дочки внучка питались и поправлялись. «Питание — это и есть воспитание» — провозглашала она.

— Что тебе приготовить, родная?

Если прочтет эти строчки — умрет.

* * *

В поисках минералки Ирена глянула в холодильник, но там ничего не было кроме останков будто бы обмазанной салом голубоватой индейки, которую сготовила мать.

Принялась открывать шкафчики над плитой один за другим. Распахнула дверцу — и с верхней полки вдруг отрыгнуло гладкое, бесшерстное существо. Она закричала, а потом покатилась со смеха. Это был силиконовый рак.

Принеся его, мать несколько раз ему нажимала на спинку, и он пронзительно и долго пищал. В тот материнский визит, только Ирена успела выйти из детской комнаты в туалет, как рак, подвешенный за веревочку, уже болтал ногами под потолком, чуть повыше картины с итальянскими Альпами. Когда свекровь убралась восвояси, муж Ирены снял рака и отправил его на перевоспитание в кухонный шкаф.

В прошлый раз, когда мать Ирены привезла говорящего голыша, муж содрогнулся.

Ирена сказала:

— У нее целая коллекция там. Помнишь тех больших в коридоре… сидят вокруг чайного домика с игрушечным рыбаком и настоящими ракушками… или аэропортовских в нарядных национальных костюмах и в окружении шотландских, длинноволосых собак…

— Передай ей — все, что угодно, хоть медвежат. Но не голышей.

— А что, у тебя что-то связано с ними?

Муж объяснил:

— В юности меня впечатлил один фильм. Там был убийца-маньяк. Его мысли режиссер — тоже не совсем нормальный психически, знаешь, такой всклокоченный Клаус Кински итальянских кровей — выразил с помощью куклы. Зритель видит на экране мертвое тело в крови и руку убийцы. А вместо лица ненормального показывается этот голыш.

— А я тоже смотрела, — сказала Ирена. — Там еще кукла говорила вместо маньяка. Рублеными короткими фразами будто ребенок. И голос запредельный, писклявый такой. Помнишь, про берущего уроки пения официанта-певца, которого потом в ванне найдут. «Этот человек слишком любопытен. Он мне не нравится. Кто это? На нем голубая рубашка. Он так убого одет. Мне кажется, он что-то замыслил. Я беспокоюсь. Мне плохо. Почему у него такой странный вид? Я заболел. Пора его наказать».

— Стоп! Баста! — закричал муж. — У меня та сцена опять перед глазами стоит!

Ирена вскрыла одну из навязанных матерью пластмассовых мисочек.

Запах вырвался из затхлой пластмассы и полетел к потолку.

Сразу выбросить продуктовые подношения она не могла (жалко было такую нелепую мать), и посему со временем они сопревали и принимались выпирать, вспучась, из влажных коробок: проседали креветки, кровавела свекла, мед залеплял полки липкими лужами, изумрудные снежинки разрастались на хлебе и что-то густое, коричневое начинало течь из салата с яйцом.

…Эти бледно-зеленые, подгнившие кружочки кольраби (нарезала, чтобы дочь без промедления клала в рот витамины), имбирный корень, котлеты либо вымоченные в молоке кусочки морковки — как будто ее такое схожее с моим тело. Не могу взять в рот ни куска.

А ведь когда-то — когда мне было семь лет — и мы отправлялись в поход за грибами (болоньевая куртка, складные ножи, стоящие носами к порогу резиновые сапоги и сухие, девственно белые, еще не пропитанные влажным грибным духом корзинки) — я любила обыкновенные яйца, которые она варила вкрутую для меня и моей младшей, еще не подозревающей о своем бесплодье, сестры.

Любила выращенные родителями в парнике твердые, колючие огурцы.

Зеленые как яблоки, мелкие как ягоды, помидоры (те, которые через двадцать пять лет вызовут рвотный инстинкт).

А также смуглую, облитую, как загаром, соусом курицу, которую она, набивая цену своим кулинарным рецептам (и заставляя наши рецепторы трепетать), называла «цыплятами табака».

Работая над статьей ко Дню Матери и подхлестывая воспоминаниями чувство пьянящей вины, Ирена строчила:

«Отчего я на нее затаила обиду? Оттого ли что, сама не умея одеваться по моде, она, придирчиво оглядывая меня по утрам и одергивая на мне сарафан (я вырывалась), спрашивала: „ну почему на тебе все так отвратно сидит?“ Оттого ли что, беспокоясь, все ли дает своим детям, без стука заходила в подростковую, подозрительно притихшую келью с тарелкой, полной еды? Оттого ли что, неуверенно чувствуя себя „на глазах всего света“, запрещала нам приглашать в гости друзей? Что ругала отца, когда он, засунув вихрастую, витающую в облаках голову в холодильник, съедал приготовленный мне — из всего самого дефицитного — „оздоровительный“ бутерброд? Что отправляла его на болото за продрогшей брусникой и клюквой, так что зимой семья могла пить питательный сок? Оттого ли, что всегда была мнительной, чувствительной, злоязыкой, не позволявшей себе слишком близко приближаться к собственным детям — но из-за каких-то собственных, глубоко запрятанных, нанесенных в детстве или юности ран, а не потому, что была холодна».

Заказать

севиче такое

севиче сякое

ах ты сявка такая ну и дочь у меня

розовое и желтое, перченое, некипяченое,

принесенное многажды в многоэтажном шалашике и уложенное в четыре ряда, одно над другим.

Испанскую паэллу

чудо-пиалу, в которой плавает рыба-пила

глубокую тарелку с оранжевым соусом, в котором плещутся гады морские на аппетитной мели

сестра сообщает со знанием дела: когда я им звонила, мать лежала пластом

ах это веселие на костях —

съесть все с хохотом, с хрустом, с размахом, не прекращая безумного пира безо всякой вины!

Мать с нетерпением ждала рождения внучки.

На восьмом месяце Ирена пригласила ее на бэби-душ.[4]

— А кто еще будет? — вопрошает нервически мать. Неужели всех родичей позвала? Рассчитываешь небось на наследство? Кому нужен этот пир во время чумы?

— Так я и тебе приглашенье послала, — не сдается Ирена. Мать высказывается категорично и резко:

— Поеду я в эту клоаку! В это гадючье гнездо!

Но в трубке молчание, ее слова оставлены без ответа, и она тревожно, просительно говорит:

— Алло! Алло! — чтобы удостовериться в том, что ее мессидж услышан — а потом продолжает зычно и громко, как будто обращается в невидимый зал:

— Кому нужны эти буйные, бурные сборища? Угробишь ребенка, еще не родив! Для чего наприглашала сорок пять человек?

Ирена, спустив курок, разражается убийственной очередью:

— Ну не вдвоем же как вы с отцом — чураясь всего — в квартире сидеть! Притворяясь, что дома никого нет даже когда звонит почтальон! Сама видела, как вы крадучись подходите к двери, глядите в глазок, а потом убедившись, что ничего опасного за дверьми нет, продолжаете заниматься своими делами. А он там стоит!

— Ну и гадина ты, — мать говорит и после выразительной выпуклой паузы опять встревоженно спрашивает:

— Дочура, ты где, ты слышишь меня?

За несколько дней до бэби-отдушины она позвонила:

— Что привезти? Как твое самочувствие? (а сама только что, баюкая сердце, приехала в тапочках на такси от врача) — Ирена, по опыту зная, что отбояриться не удастся, оттарабанила овощной список: цуккини патессоны спаржу капусту.

— А рыбу какую?

— Терпеть ее не могу.

Рыбу Ирена любила, но мать разучилась готовить, так как с некоторых пор употребляла в основном только отруби, травы, отвары и «оздоровительные» семена.

Вареная рыба и обескровленно-белая кура в измазанных жиром коробках напоминали Ирен трупы младенцев. И рыба, и бескрылая кура летели в ведро.

— Да там же все аминокислоты! Без рыбы ребенок будет плохо расти.

— Ну тогда камбалу! — наугад называла Ирена.

— Второй группе плоскую рыбу нельзя!

Ирена знала, что мать, нацепив на кончик острого носа бросовые очки из «Росмарта», готовится занести ее ответы в блокнот.

— Доча, а фрукты какие? (растягивая слова, скрывая стеснение, не зная о чем говорить и одновременно боясь, повеся трубку, остаться одной в приевшейся привычной квартире).

Ирена, опасаясь конфликтов, отвечала подробно на каждый Вопрос:

— Клубнику и киви

а еще сейчас сезон апельсинов

на остальное нечего тратиться

вам самим деньги нужны.

Мать заявляла со знанием дела:

— Твоей группе крови необходимы лимоны, а апельсины — лишь вред.

В конце разговора она поднабирала у Ирены на закусочку новостей — кто кого в вечернем репортаже убил, кто с кем в мыльной опере разошелся — как будто эти сюжеты, обсуждаемые огромным количеством телезрителей, могли их сроднить.

— А Уотсон-то как? Неужели его оправдают? — волновалась она, спрашивая про преуспевающего продавца пестицидов, столкнувшего с лодки ожидающую ребенка жену, а потом с радостным смехом делилась впечатлением дня:

— Сегодня было телешоу с участием актрисы Барбары Боббинс — у нее двойня. Ведущая попросила у нее разрешения потрогать животик — такой круглый у нее, совсем как у тебя. Может, и у тебя тоже близняшки? А я не возражаю, хоть трое — ведь мы насобирали столько детских вещей!..

На следующий день, явившись с кучей перекормленных, наполненных до отвала бумажных пакетов, она приносила все совершенно другое (руководствуясь особым «оздоровительным» списком):

мексиканские бледно-зеленые, сырые пепитас

мороженую, то ли мореную, то ли моченую клюкву

несоленые безвкусные тыквенные семена,

филантропный джем «филиппинское манго», выдаваемый в стеклянных пузатых количествах нелегалам и неимущим (энергичные русские эмигранты приходили на раздачу с рассвета),

а также миндаль, успевшую попутешествовать морскую капусту (родившись в Китае, проехала через несколько стран) и арахис.

Приносила и нарочито задорным голосом говорила:

— Сейчас бленданем!

Отец тем временем деловито, без лишних слов, вытаскивал из рюкзака блендер, устанавливал его на столе и под чутким руководством и руганью матери («дурак! недоделок!») забрасывал туда сушеные фрукты и семена, нажимал кнопку (тут же включался мотор и казалось, что в квартире осуществлялся запуск ракеты), а потом совал Ирене в нос неопределенного цвета, пенящееся, как припадочная слюна на губах, густое питье.

Ирена давилась.

После этого любая невкусная, тошнотворная, неудобоваримая пища напоминала ей мать.

* * *

Несмотря на протесты, мать все же явилась на бэбидушное празднество и, скрываясь под шляпой с полями, уселась в углу с заранее запасенной тарелкой с едой (блюдя диету и отвергая все блюда, которые Ирена с мужем предлагали гостям). Когда пришедшие обращались к ней с поздравлениями, она лишь ниже наклоняла голову в шляпе, притворяясь глухой. Недоумевающий, поставленный в неудобное положение человек стоял перед ней какое-то время, ожидая ответа, а затем, убедившись, что никто не заметил конфуза, с нарочитой уверенностью отходил.

Лишь один-единственный раз за всю вечеринку, положив глаз на учтивого турка с усами, коллегу Ирены, она встрепенулась:

— Узнай его группу. Он неправильно ест. Если вторая, как у меня и у тебя, то баклажанов нельзя!

Наконец гости разъехались по домам. Мать вышла на середину комнаты, нашла на стене зеркало, улыбнулась себе белой фальшью зубов и возвестила неестественно ликующим голосом:

— А мы тебе подарочков привезли!

Погладив Ирену по колышащемуся животу и игнорируя ее противление, мать доставала один за другим

спортивные штаны с лампасами и откляченным задом («ведь в брюки ты не влезаешь, задушишь ребенка!»)

три вложенных один в другой тазика разных размеров («этот для взрослой, этот для детской одежды, а третий будет тебе про запас»)

двое круглых, с глупыми лицами, вылупивших цифры-гляделки настенных часов («эти, чтобы замерять схватки в кровати, а эти — на кухне»)

поносного, поношенного цвета вязаные, восточного вида остроносые тапочки, служившие верой и правдой какой-нибудь пожилой китаянке («наденешь в роддом»)

четыре виниловых сумки для памперсов («одну на каждый день, а три другие сгодятся»)

покрытую крышечкой кружечку, необходимую для размачивания сушеных абрикосов и фиг, которые затем должны пройти через три круга не ада, но блендера («отец, покажи!»).

И отец снова и снова жал на ракетную кнопку. Вымуштрованно отмерял, отсыпал, заливал, нажимал. Пробовать ему не давали («ты здоров как бык — витамины не для тебя!»).

Затем, повинуясь указаниям матери, отец продемонстрировал приобретенное в Китай-городке приспособление для массажа ступней.

Последними были медведи.

Мать доставала их одного за другим из мешка.

Черного медведя с коричневыми пятнами лап,

Розового медведя с умильной, расплывшейся мордой

Медведя с медведихой, соединенных пухлым, красным матерчатым сердцем с надписью «Счастливого Валентинова дня!»

Медведя-авиатора в кожаной куртке и крагах

Медведя без определенных занятий

Желтого, мягкого как пух или облако, медведя с бантом.

Муж содрогнулся.

Мать удивленно воскликнула:

— Ты же сказал, что пусть вместо кукол играет в медведей! — и с немеряными энергией и энтузиазмом принялась показывать главный трофей:

— Ну здравствуй, Теддя! — нажимая одетому в теплую фуфайку медведю на толстую лапу, говорила она.

— Я хочу похудеть, — медвежьим механическим голосом отвечал он.

— Здравствуй, Теддя! — настаивала она, не зная английского и вместо приложенных к медведю списку вопросов повторяя написанные у него на фуфайке слова.

Медведь заученно отвечал:

— Не вздумай погасить свет.

— Здравствуй, Теддя! — до посинения нажимая на лапу, наступала она.

— За это должен ответить кто-то другой, — урчал он.

— Здравствуй, Теддя! — не уставала она.

— Мне что-то не спится, — по-взрослому Теддя вздыхал.

— Здравствуй, Теддя! — ликующе твердила она, обхватив «Тедю» и поднося его поближе к мужу Ирены.

— Пожалуйста, извини! — рычал медведь граммофонным, громким, хорошо поставленным голосом, и тогда муж Ирены отворачивался, скрывая лицо.

— Здравствуй, Теддя! — приходя в восторг от оживленного контакта с неодушевленным медведем, продолжала она.

Слова текли из медведя рекой:

— Я боюсь тебя. О чем ты думаешь? Кто это? Почему на тебе голубая рубашка? Ты любопытна. Я очень расстроен. Мне стыдно. Это надо убрать. Мне плохо, я заболел. По-моему, ты не права. Пора мне тебя наказать.

Как только за родителями явилась сестра (она отвезла их домой на машине), муж взглянул на Ирену.

— Пойдем на свежий воздух. Боже мой! Я чуть с ума не сошел.

Они вышли на улицу. Ирена в мужниной просторной рубахе шла впереди; раздобревший за девять месяцев муж отставал (непомерный аппетит у него, как он объяснял, появлялся от стресса).

Сказал, заметив у дороги брошенный принтер:

— И куда все подевалось… где золотые скрижали, крутоногая мебель, нежная роспись… Принтеры, телевизоры, тостеры… через год после покупки все летит в мусорный ящик, в тартарары!

Ирена спросила, одновременно пытаясь определить, барахтается ли кто-то в «коробочке с маком» (она была так озабочена неродившейся дочерью, что едва живот замирал, барабанила по нему пальцами, будто подзывая рыбок в аквариуме: Маргалит, Маргалит, шевельнись!):

— А что моя мать? Неужели на ее плюшкинизм повлияло минималистское советское детство — она ведь в детдоме росла?

— Твоя мать — Энди Уорхол из города Оклэнда, — любуясь собственной мыслью, муж отвечал. Она выбирает самое уродливое, самое нелепое — и сериализует его. Одна-единственная бронзовая подставка для туалетной бумаги, лампа с красной шляпкой, как мухомор или навьюченный солонкой и перечницей чугунный осел — вещь незаметная. Когда их три или четыре — тут уже от них никуда не уйдешь.

— Или дружный коллектив из медведей! — Ирена со смехом прильнула к фонтанчику, попавшемуся на пути. Маргалит не подавала признаков жизни, и ей хотелось срочно оказаться дома и залечь на диван, предварительно выпив апельсиновый сок или чего-нибудь сладкого, и, прислушиваясь к тому, что происходит внутри, положить руку на драгоценный живот. Уже позже, после рождения сероглазой, серьезной, сосредоточенной Маргалит ей стало неловко за собственную бесцеремонность — как будто она стягивала одеяло с какого-нибудь занятого, знаменитого, хотя и престарелого, человека, но не для того, чтобы поинтересоваться его медалями и трудами, а чтоб убедиться, что он еще жив.

Ирена сказала:

— Забавно, что мать покупает свой ширпотреб в мексиканских и китайских лавчонках. Ведь эмигранты — это такой же бросовый ширпотребный товар. Во-первых, они все выглядят одинаково (как зонтики, тазики, тапочки, вазочки). Ну вот как китайцы выглядят все на одно лицо для белых людей. Во-вторых, их так много — и особенно это относится к нелегалам — что никто не в состоянии выучить их имена. Вонги, Рамиресы, Гонзалесы, Лопесы, Лиу… Раньше в какой-нибудь деревушке ты знал не только имя соседа, но и всех его предков. А теперь смотришь в эти затемненные, мрачные мексиканские лица и не знаешь, с кем говоришь. Их миллионы и они — как одноразовые, дешевые вещи — стоят копейки. Сегодня один (рабочий, повар, носильщик) — а завтра он не придет (может быть, его депортируют, а может, зарежут) и на его место встанет такой же другой.

Вернувшись с прогулки, Ирена нашла под столом оставленное родителями собрание книжек в пакетах. Просматривала рекламный листок («наши книжки для вашей малышки разовьют отзывчивость, социальные навыки, тактильную память») и отдирала прикрепленные матерью бирки-липучки:

книжка-картонка про глупого теленка

книжка-пищалка (чтобы извлечь писк, нажимайте на репку)

книжка-игрушка про мышку-норушку

книжка-подушка с царевной-лягушкой (стирать, когда загрязнится)

книжка-вырубка для вашего выродка

книжки-раскладушки (пусть ребенок «разложит» их сам).

А ближе к вечеру в различных закоулках квартиры Ирена обнаружила утконоса с измызганным ценником (мать, купившая его в «трифте»,[5] пыталась всеми силами показать, что он только что прибыл с игрушечной фабрики); безразмерную кофту с надписью «Мой Халуин», которую нерожденная внучка сможет носить лишь лет через пять, а также очередную порцию разношерстных в буквальном смысле медведей, один из которых — с умильной синтетической мордой и захватанным в комиссионке сероватым хвостом — неприятно был похож на кота.

Вооружившись шваброй, Ирена, сжав зубы, принялась выметать меховые трупики из углов, заодно зацепляя свалявшуюся, сиреневатую пыль. Подобрала на полу в кухне полиэтиленовый липкий мешок и принялась загонять в него, будто шайбы, игрушки. Проигрывала в голове диалог с матерью и усмехалась:

— Я их в кучу сметала — а они протестовали пища.

Когда год назад мать узнала о выкинутом семействе слонят, которых она, подобрав на помойке, вымывала с мылом в тазу, как детей, ее голос, наполнившись слезами, сорвался на крик.

Запыхавшись от усталости, Ирена поставила швабру за холодильник (швабра тут же упала) и заметила на груди темные влажные пятна. Подошла к зеркалу в ванной. Расстегнула пуговицы на мужской желтой рубашке и с любопытством уставилась на себя. В зеркале висели неправдоподобно большие, набухшие груди. На кончиках обеих грудей накапливалась светлая жидкость, которая затем обращалась продолговатыми каплями.

Перевернутые сосуды с нежно-коричневыми, замшевыми атласными горлами, наконечники стрел. На болтающихся в воздухе, оканчивающих грудь заострениях образовывалась серебристая жидкость и, отрываясь от них, падала в раковину.

Завороженная, Ирена стояла столбом.

Так проходило ее осознание материнства.

Женская грудь — и из груди капает молоко, как слеза.

* * *

Муж Ирены позвонил свекрови из госпитальной палаты. Трубку взял говорящий по-английски отец.

— Переведите, пожалуйста, Ирене нужно переливание крови, а все, что покрыла страховка, уже израсходовано. Ваша жена упоминала питание для второй группы — а у Ирены тоже вторая — нужно срочно приехать и сдать.

— Сейчас я спрошу у нее, — ответил отец и провалился в глубины квартиры. Потом вынырнул:

— Мать хочет с ней лично…

— Вашей дочери очень плохо сейчас, ей только что влили кровь донора и врачи говорят, нужно еще…

— Ну вот она тут хочет что-то сказать, трубку рвет у меня…

Муж включил спикер.

— Доченька, что случилось, этот идиот ничего не может перевести, мямлит что-то про кровь. Кровь у нас одна с тобой, вторая группа, ты помнишь?

Только Ирена успела сказать «мне сделали кесарево», как мать перебила:

— Господи, так все же ненатуральным путем?! Надо было по второй группе питаться! А ты питалась неправильно — и вот результат. Второгруппники, как мы — земледельцы, в отличие, например, от охотников, у которых четвертая. Ну я про каменный век говорю. Это же все оттуда пошло, как известный натуропат написал…

Ирена сказала:

— Я сейчас трубку повешу. У меня какую-то анемию нашли… Я думала, что, может быть, ты захочешь помочь. Мне понадобится переливание крови, а у нас с тобой одна группа.

Мать заволновалась:

— А что, врачи настаивают, чтобы родственник сдал? Ведь можно и от кого-то другого… неужели у вас денег не хватит на кровь? Зачем же мы тогда перебрались сюда? Вот тебе и Америчка! Ну и дела!

— Ну так приедешь? — Ирена пыталась отодрать от себя размотавшуюся, клейкую ленту ничего не значащих слов.

— Да как же я приеду к тебе? — с надрывом воскликнула мать.

— Ты же знаешь, что у меня сердце может остановиться в туннеле. Вторая группа не может быть под землей! Мы земледельцы, для нас это — смерть.

Но Ирена, столкнув ногой упавший и разбившийся телефон, лишь успела выдохнуть:

— Сука.

* * *

Сырой рыбой заедали печаль, бычьей печенью голод.

Когда зашли в квартиру родителей, увидели гроб.

Мать… лежала на кровати и кашляла.

Ее комната была похожа на иной мир.

Был ли этот мир действительно «детским»?..

После роскошного ужина решив навестить новорожденного и то ли притворявшуюся, то ли приболевшую мать (отец пришибленно растворил дверь), они зашли в квартиру и замерли. Рядом с материнской кроватью высился страшный предмет.

Что-то громоздкое было туго спеленуто светлой штапельной шторой.

В похожую ткань завернули Иренину бабушку, когда та умерла.

Скончалась она в День России, на даче, когда вся шоферня, празднуя, напилась вдребодан, и поэтому отец с матерью решили везти бабушку в город на электричке, завернув в простыню.

Но только они с отяжелевшим, твердеющим телом дошли до шоссе, как рядом с ними остановилась попутка. За рулем сидел абсолютно трезвый и посему требовательный, охочий до денег шофер.

Белый предмет в темной комнате напоминал гроб.

— Это что, египетский саркофаг? — муж засмеялся.

Отец пояснил:

— Это мы колыбель обернули, чтобы в кузове у вас не запачкалась, теперь забирайте. Завтра купим вторую — мало ли что, пусть будет две.

Ирена издали показала отцу две фигурные свечки в виде шестерки с пятеркой («смотри — это тебе») и тут же зажгла, чтобы он не заметил обгоревшие фитили. Сотруднице по работе как раз стукнуло пятьдесят шесть, и Ирена догадалась поменять цифры местами.

Отец благодарил, подливал им минералки, мыл фрукты, сокрушался, что не попал с матерью в ресторан.

На кухне на протянутом длинном шнурке сушились сумочки всех размеров, носочки для всех возрастов, слюнявчики, ползунки. В коридоре стояли упакованные в полиэтилен кормежные стульчики, а также мешки, в которых лежали игрушки (этикетки «пластмасса», «резина» и «мех»). Ванна пахла бедностью и мокрым бельем.

Мать, в очередной раз обезумев, кричала:

— Нарожала свиней! Это дочечки такие мои — они там празднуют, чаи распивают, а я тут концы отдаю. Не садитесь ко мне на кровать!

Младшая сестра пыталась ее успокоить:

— Мама, ты что? Ну вот мы же пришли!

А мать не прекращала метать ядовитые, едкие стрелы:

— Уходите отсюда! Никогда не рожайте детей! Я, дура, решилась — и вот что из этого вышло, как будто назло!

Ирена, поглаживая готовый лопнуть живот, присела к ней на кровать. Мать, не распознав в темноте, что это старшая дочь, закричала:

— Не садись, не приближайся ко мне!

Миролюбивая, слезоточивая сестра Ирены взмолилась:

— Мама, Ирена не может стоять, ей чуть ли не завтра рожать!

Ирена съязвила:

— На аборт уже поздно — как же мне выполнить материнский завет!

Мать тон сразу сменила:

— Ах, доча, прости, сиди, отдыхай, я-то думала на нее…

И, через пару минут:

— Ну и дочечки у меня! Себялюбивые сволочи! Вырастила неблагодарных подлюг!

* * *

А мы и выросли сволочами. Мы думаем так: ну пусть поскорей же умрет. И чем раньше умрет, тем меньше у нас будет едких обид, черных дней и дочерних забот.

Недавно она звонит и говорит:

— А мы Маргалит пантеру нашли! Огромную, ростом с меня! Целое утро в ванной ее отмываем, только у нее одного глазика нет.

Приехав к нам, она скрючивается на прикроватном ковре.

— Так Маргалит лежит у тебя в животе. Я позу зародыша каждый день принимаю. Земледельцам необходимо тай-чи.

Она присылает в конверте бумажку и сопровождает послание телефонным звонком:

— Купила Маргалит ходунки и переписала памятку к ним. Там объяснена их полезность.

На бумажке по-английски написано:

«Музыка, звуки и огоньки.

Моющееся сиденье с нарисованными обезьянами и динозаврами.

Ширина 27, высота 22, использовать под наблюдением взрослых детям от четырех месяцев до двух лет».

Она привозит передники. Обыкновенные, кухонные, и говорит:

— Это от радиации. Надевай, когда пялишься в монитор. А то с шестью пальцами внучка родится.

Но вскоре после того, как их внучка родится, мы будем уже далеко.

Мы заранее все обсудили. Ведь мы не можем сосуществовать с ними рядом; мы опасаемся увидеть их смерть. И поэтому, едва они успеют взглянуть на Маргалит и восхититься, как мы переберемся на другой, недоступный им, континент. Там никому не придет в голову навязывать нам сумочку-кенгуру для младенца, но зато там есть настоящие сумчатые, не расстающиеся со своим малышом, кенгуру.

А отец с матерью останутся одни в своей нелепой квартире в окружении общительных, дружелюбных (стоит только повернуть на спине ключ, повертеть колесико, нажать на крупную яркую кнопку) медведей, кукол, собак… В окружении стульчиков, кресел, нескончаемых погремушек, нетонущих уток и небьющихся специальных зеркал для детей, в которых, за неимением детских, им придется разглядывать свое постаревшее, но по-прежнему с живущими, вопрошающими глазами лицо.

Но пока что они, не подозревая подвоха, готовят утром мюсли, в полдень гуляют на горке, а вечером, в соответствии с особой методикой, лежат на кроватях, с семи до восьми нельзя им звонить. Они ждут-не дождутся рождения Маргалит. И поэтому, когда мы известим об отъезде, они тут же умрут. Когда мы перестанем их видеть, когда мы перестанем их навещать, они испарятся (и только однажды, когда мы приблизимся к бьющемуся взрослому зеркалу, мы вместо своих вдруг увидим чьи-то родные, но все же чужие черты — и отмахнемся).

Мне кажется, что их жизни нельзя перечеркнуть за один раз. И, возможно, что когда мы уедем, они найдут в себе силы, чтобы бороться. Они будут продолжать молча лежать на кровати с семи до восьми, пытаться узнать наш телефон и готовить мюсли, накупать разномастных лялек и люлек в надежде послать их на далекий, пока существующий лишь в нашем воображении континент.

Но их завода надолго не хватит. Они немного посопротивляются, поскребут ногтями по полу, как игрушка с невечной пружинкой, захватят ртом затхлого воздуха, забьются в бессильной истерике и неизбежно, неотвратимо умрут.

Что бы мы не предприняли — их когда-то не станет.

Они умрут все равно — не сейчас, так потом. Хотя, вероятно, не в этом квартале, не в этом холодном сезоне, не на этой запущенной улице, а в гастрономе, госпитале, гараже, через энное количество лет.

Ведь люди часто умирают для нас до того, как на самом деле умрут.

март-апрель, июль-август 2005

Европейский роман

Эльдару М.

I

Нам пришлось попотеть, прежде чем мы слепили Бернарда. Теперь-то понятно, что и заставляющий прислушиваться к себе ниточный пульс, и повисший, опять же на ниточке, потолок, которому никак не удавалось попасть в ритм с распростершимся, кружащимся телом, и стоячие воды души, в которые, казалось, уже не заглядывал сквознячок — все это было связано с ним. Вероятно, в то время как нас крутило-ломало, Бернард проходил через какую-то свою мясорубку — он то ступал одной ногой на поверхность листа, то проваливался в чернеющие противоположные бездны; то истончался, превращаясь в бумажную манную кашу, то затвердевал, разживался костюмом, костями и кожей, начинал говорить.

Мы вручили ему (какой болезненный каламбур) свою травму руки — разница только в том, что нам, пережив подобное, удалось выжить, а Бернард, истекши кровью, извелся на нет. Мы поселили его в предместье Парижа, откуда только что возвратились, хотя сам Бернард не преминул бы махнуться с нами местами и жить в США. Ведь если Европа в представленье Бернарда — это тюфяк, то просиживающий жизнь в кресле Бернард, обрисованный нами — это человек, который сидит на нем и порывается встать.

Во время протекания этого текста отчасти сотканный нами, отчасти принадлежащий себе самому ранимый, своенравный Бернард умрет и возродится несколько раз. Эти процессы будут проходить по вынесенным за стены повествования трубам, подобно арматуре, выведенной напористым, как вода, архитектором за скобки галереи Бобур. Но разрешите наконец представить его.

— Бонжур, Бернард, сказал Алессандро. Казалось бы, Франция близко, а вот, поди, не виделись с тобой уже года три…

Мучнисто-бледный, горбящийся, слегка горбоносый Бернард расцеловался со всеми и был одарен коробкой шоколада «Гобино». Светловолосый, расслабленный Сандро показывал гостям только что купленный дом (в джакуззи хорохорился взъерошенный русский в спортивных штанах, вокруг которого хороводились пивные бутылки). Вскоре распрошенный обо всем на свете, распотрошенный Бернард, присев на край бассейна, одиноко ковырял пластмассовой разлапистой утварью рис, который хозяйка-румынка, зарекшаяся «в Румынию ни ногой!», пыталась выдать за свой — на самом деле еда была принесена из близлежащего ресторана (Бернард краем глаза занырнул в урну и увидел коробки). Из гостиной донеслись позывные футбольного матча, и Бернард с холодком осознал, что поводом для созыва гостей вовсе не был он сам. Стоявшая под локтем у русского бумажная тарелка, подбадриваемая дуновением ветра, взлетела и, попав в воронку, устремилась ко дну, в то время как обглоданная куриная косточка, отделившись от нее, пустилась в отдельное плавание. Вооружившись рампеткой, хозяйка загребла кость и зашвырнула ее в кусты под окно: «будет компост».

Складчатый, сложный, «четвертованный» парижанин Бернард (наполовину итальянец, на четвертинку русский, еще на четверть француз) приехал в Милан навестить мать. Русский дед его, по неуверенности в себе оказавшийся под оплотом и опекой сразу трех государств, вручавших ему каждый раз подновленные на местный манер имя и паспорт, был когда-то богат, но в поисках своего «я» (зыбкие бизнесы, бильярд, belles letters) спустил состояние под откос, а потом решил записаться в американский Peace Corps, да не взяли и, скрывая причину (он был слишком стар), пояснили, что из-за зубов — у него не было денег их вставить; мать была полурусской и для языкастого, язвительного полиглота Бернарда ее девичья фамилия звучала смешно: «Ива Нова», новая ива, и еще были штуки, штукенции, над которыми он хохотал. Например, сбрендившего ливерпульского кэбби, напавшего на копов с ножом, звали Cabonce, что Бернард переводил как «на такси — один раз». Или вот: пробавлявшийся сивухой, скачками и синяками (избивал всех своих жен) американский поэт, жид, жиголо, бомж, вагабонд, написал, что положит «поэм кипу на стол… а когда завоняет, войдут горничная, герлфренд, грабитель и обнаружат разложившийся труп». Что же все-таки пахнет, смеялся Бернард, стихи или тело?

Мать Бернарда, так и не свыкшаяся с собственной старостью, изменилась. Когда-то все в ней было взвешено, вымеряно, разложено по местам, а теперь она позволяла всему повисать — чулкам, паутине на потолке, разговору (вешала трубку). Прежде непреклонный отец все время клонился ко сну, и как-то Бернарду позвонили прямо в Париж — отец не доехал до свадьбы кельнской племянницы (торовато спланировав торжество, молодые спустились на планерах прямо на свадебный стол), свалился в какой-то иноязычной деревне, диагноз — инфаркт. Мать во всем винила Бернарда. А он как раз тогда обнаружил в себе голос отца и ни о чем другом думать не мог. Когда Бернард раскрывал рот, он с ужасом слышал, как отец короткими толчками, отрывистыми хриплыми потоками воздуха вырывается из него. Что касается остальных родственников, то ратующая за семейственность мать, зазывавшая Бернарда под родительский кров, сообщила, что все они при смерти и увидеть их посему не получится, но Бернард выклянчил у нее номера и моментально всех возродил, связавшись по мобильнику с напористым троюродным братом по имени Саро.

Отец Саро, пожилой отставной генерал, проверил по интернету состоянье дорог и понял, что Бернард опоздает. Бернард опоздал. Саро час ждал его на развилке: у него было новое лоснящееся авто и лоснящийся череп — кузен был наголо брит. Только Бернард, следуя за его «Ауди», достиг траттории, как отец Саро, бодрый обладатель рака предстательной железы вместо генеральского жезла, сообщил ему, что ищет в Сети новых друзей для игры в гольф. Пока за соседним столом китайская дама делилась светскими сведениями о посещении Пиццы,[6] Саро рассказывал про себя и получалось, что по линии матери в его семье все были контрабандистами — и отец, и дед, и прапрадед, который в начале двадцатого века вывозил из Австрии в Италию пушечные ядра и погорел. Когда Саро отправился за шоколадом в Лугано, таможенники приняли его, тусклоглазого, вислоусого, в кожаной куртке, за контрабандиста и обыскали, чему он, гордившийся предками, был очень рад.

Поскольку не допущенная к пиршеству восьмидесятитрехлетняя Лоредана (восьмидесятилетние родители Саро решили, что ожидание Бернарда и обед в ресторане будут ей не по силам, не по ее фальшивым зубам) была единственной, кого ему не терпелось увидеть, он давился dolce,[7] зная, что она его ждет. Несколько улочек, лифт, спорое взмывание вверх (в груди тоже взмывало) — и, наконец, пятый этаж. Бернард бежал, Бернард задыхался — а Лоредана, в конце коридора притулившись в дверях, молча стояла. Бернард мчался — а она его всей своей позой укоряла за то, что ее посчитали ненужной, немощной, почти неживой. Стояла с палкой без слов — а он к ней бежал. Боялся, что она умрет у него на глазах? В конце войны ее жениха прямо при ней расстреляли итальянские партизаны, и она на всю жизнь осталась одна. «Ну ничего, ничего, прости, что пообедали без тебя» — Бернард ее, шепчущую беззубые проклятья родным, увиденную в последний раз, обнимал.

У Бернарда было особое отношение к старикам. Однажды роясь в Сети, он столкнулся взглядом с пожилой супружеской парой: замагнетизированные фотографом мужчина и женщина в мантиях, громоздких коронах и гротескных очках (у мужчины был скипетр) скованно сидели каждый на своем краешке стула, а под фотографией была подпись: «праздничный вечер, дом престарелых, Нью-Йорк, не знакомые прежде Регина и Чарльз, чьи имена были разыграны в лотерею, за несколько минут до снимка не знали, что станут королевой и королем».

Так Бернард узнал о работах Ди Энн, а вскоре уже скачивал ее автопортрет и превращал ее, покончившую с собой в сорок семь лет, но до сих пор усталую, властную, цельную, в свою конфидантку. Что-то скрывалось за декорациями ее фотографий, что-то было в угодивших в ее объектив не угодных обществу душевнобольных, которые спешили, непроницаемые, недостижимые, под грозовым небом куда-то за кадр, что позволяло Бернарду ощущать всем нутром: «Ди Энн здесь».

Только утром исправный служащий французской писчебумажной фабрики Фогола Б. задиктовывал потенциальному американскому работодателю свое имя, поясняя, что «f как во freaks», как ночью он был пронзен, узнав, что она любила именно freaks… поглощателей шпаг и огня, даунов, двойняшек, гигантов, женщин без головы в цирке, женщин без всего на кровати, ждущих клиента, женщин, переодетых в мужчин. И утренние телефонные фрики Бернарда откликались найденным ночью в инете нефотогеничным фрикам Ди Энн, как будто между жизнью Бернарда и жизнью Ди Энн была связь.

Мертвые, по мнению Бернарда, вообще отличались завидным, заведомым постоянством, не уклоняясь от образа, который сами при жизни создали (и можно было быть уверенным в том, что Ди Энн останется к нему неизменна); живые же избегали взглядов в упор, которые беспрекословно позволяли изображенья умерших и постоянно переезжали с места на место (парижских приятелей Бернард не завел). Присущая мертвым энергия, очевидно, была свойственна и старикам, иначе как объяснить, что в присутствии Лореданы он млел.

Он обещал ей, впавшей в депрессию и будто в рот горя набравшей, что мать ее навестит и потому по возвращенью в Милан был очень расстроен: мать заявила, что не сдвинется с места. Вместо этого, заведя разговор о еще не дряхлом, но внутренне дряблом отце и прикусывая злые слезы, просила: «давай к нам, мне не справиться с ним», а затем швырнула Бернарду журнал: «ну тогда забирай».

Вверху страницы стояло его имя: «Бернард». Его статья, опубликованная в годы студенчества; скаредная скверная полиграфия, нечто высохшее, плоское, хлипкое, как комариная смерть. А он и забыл, как строчил в юности памфлеты о поднадоевшей, надсаживающейся о правах смуглых народов Европе, как засылал свою неприкаянность в канадское и южноафриканское консульства, взыскуя въезд в иной мир.

Но зачем мать ворошила кочергой потухшее прошлое сына? Зачем, сидя у своей паучихи-подруги, заставляла его надеть только что подаренный Ирмой галстук от «Гуччи» и пыталась сосватать ему ирмину дочь? Он чуть не задохнулся, когда мать, затягивая на нем галстук, спросила: «ну что, забыл уже свою блядь?» Непонятно было, кого она имела в виду: бывшую жену Бернарда Валентину Вторую? Аннелизу? Изетту? или мошенницу из Краснотуринска, Валентину номер один?

Сначала была кроткая, хрупкая Аннелиза, с которой поцеловались два раза, когда ему исполнилось двадцать: она не покидала своего городка, опасалась визитов в столицу, в метро пряталась подмышкой Бернарда, сложив тело в вопросительный знак и ожидая подвоха, и единственным важным событием считала недавнее землетрясение (разбилось стекло). В открытом миланском кафе Бернард навел на нее объектив, а павлин, бродивший по саду, вдруг распустил хвост и получилось, будто над головой Аннелизы, уже успевшей выйти замуж за другого Бернарда, «мороженую рыбу», как она его называла, — сказка, любовь, радужный нимб, неожиданно напомнивший Бернарду те два поцелуя. В тридцать у него появилась Изетта, отвергнутая лидером партии пресноватая девушка, верившая в то, что коммунизм — это кубинский курорт (там он и бросил ее, сразу после фуршета с Фиделем, а Бернард потом подобрал). Как-то она заявила некому господину: «как я завидую, ты жил в СССР», не ведая, что тот был диссидентом, вынужденным бежать из страны. А затем, когда Бернарду стукнуло тридцать семь, появилась первая Валентина.

Он до сих пор помнил, как разглядывал валентинины васильковые фото, надеясь, что дипломантка скрипичного конкурса сойдет, как с котурн, с доски объявлений и привезет с собой изголодавшуюся по зарубежной шоколадности и гладкости дней трехлетнюю дочь, чей отец — прекрасный принципиальный принц, как Валентина писала — был взорван своим беспринципным конкурентом в новогоднюю ночь.

Ожидая приезда будущих дочки с женой, Бернард наполнял ванну надувными мячами, дельфинами, манной небесной, выстраивал медвежат на диване, высылал деньги на сборы — и наконец: Бернард, аэропорт, преддверие блаженства, букет. Так и не дождавшись своего скрипичного счастья, он поехал домой, отстраненно положив руки на руль, туда, где на часах располагаются десять и два (расписание рейса). Дома принялся вызванивать Краснотуринск, стряхивая комочки пепла с шерсти медведей, с толстой морской свинки из плюша, лежа на кушетке с болью в паху, больше не в силах прошептать все те нежности, которые, глядя на ее податливый, потертый портрет, выкрикивал уже несколько раз.

Когда через месяц пришло сообщение («Валька собралась ехать, а на вокзале ее обокрали и все деньги забрали, а потом она хату сняла и ждала, что сеструха ей подбросит капусты, но утром хозяйка принялась вещи ее вышвыривать из фатеры так Валька восстала и набросилась на шалаву со стулом и менты ее повязали, а теперь ей нужны баксы на подмащение прокурорши, а счет банка такой»), мать, поясняя ему какую-то непонятную фразу, сказала: «мне она сразу показалась знакомой, а вчера видела ее в новостях», и Бернард догадался, что ему было выслано фото первой ракетки, которая только что вышла в финал.

После fiasco con fiancee, как на чудовищной смеси французского с нижегородским окрестила его матримониальное приключение мать, Бернард замкнулся в себе и, придя с работы, сразу же погружался в инет, определяя по снимкам объявленных в розыск людей, кто жив, а кто мертв, или зачитываясь «жизненными историями», которыми кишмя кишели газеты. Загружая файлы в отдельную папку, он будто составлял из них бессвязный роман: особо запомнилась «глава» о страдающей Альцгеймером лесбиянке, которая начинала биться в истерике и рыдать при попытках облачить ее в больничный халат — доктор, полагая, что болезнь прогрессирует, исправно фиксировал все обострения, пока навестившая больную подруга не сообщила ему, что Лидия предпочитала носить мужскую одежду и теперь встревожена тем, что ее принуждают быть кем-то другим. И еще были рельефные репортажи, позже вошедшие в брошюру по охране труда, которую Бернарду поручил написать босс: один повествовал о мексиканце, на молочной ферме в Калифорнии прочищающем трубы и утонувшем в навозе, а другой — о засыпанном заживо в строительной яме рабочем, жена которого отказалась хоронить его под землей, где он «достаточно натерпелся» и возвела для него мавзолей.

Истории, вычитанные в интернете, вызывали такое же сильное чувство, как и те, что происходили у него на глазах: когда сосед, по-мальчишески худой пожилой грек, устроив изысканный домашний прием (пришел негр Де Витт, бородато-носатый активист Partito Radicale Джузеппе и потасканный помощник местного мэра, который боролся с бездомностью, приводя к себе молодых обнищавших парней), в конце вечера с грустью поведал, что затеял все из-за неявившегося голубоглазого, как колонна стройного архитектора К., Бернард так растрогался, что втайне от соседа позвонил К. и сообщил, что есть человек, «который вас уважает и любит», но архитектор сказал, что год назад у него умер партнер, с которым они прожили вместе сорок пять лет и он до сих пор не может ему изменять.

А когда хмельной, расхристанный русский столкнул в бассейн свою итальянку-жену, академичного вида аккуратную даму в «индейской», с бахромой, замшевой куртке, обсуждающую с кем-то макет своей книжки-раскраски, Бернард тут же кинулся к ней, но она, не заметив его, убежала, и Бернард принялся вылавливать из воды белый альбом. Просушивая на солнце, раскрыл: «эта сказка посвящена моему дорогому Сереже и вдохновлена тоже им». И это окончательно разорвало сердце Бернарда — сережино равнодушие; ее мокрое, жалкое тело; запечатленная в никому не нужной детской книжке-раскраске любовь.

Бернарда беспокоило все: и сидящий перед «шапочками и тапочками шестерых убитых американской бомбой детей» молодой моджахед, и скрывающийся в грязной дыре от расправы старый правитель: выросший в нищете кровопролитный лютый мужлан, очутившись у власти, начал строить дворцы, все для того, чтобы перед смертью снова стать тем, кем всегда был, кудловатым крестьянином с запущенной бородой и потемневшими, неуклюжими пальцами. Или сообщение о падении пассажирского авиалайнера, которое Бернард (глаза как раскаленные угли, жаровня во лбу) принял один на один со снежным экраном, ежесекундно, будто скаженный, нажимая aggiorna[8] и уточняя постоянно скачущее число потерпевших — а вдруг кто-то может спастись. Той ночью Бернард неожиданно осознал, что он, испещренный заголовками, как тату уголовник, является единственным получателем всех новостей.

Когда на новостном портале появилась заметка о том, что в камере был убит пропесоченный до этого во всех СМИ поп-педофил (убийца накинул на того простыню и повалил, а затем потоптался на шее и пару раз спортивно подпрыгнул), Бернард, остерегаясь подробно представить себе убогость убийства (целеустремленный киллер, голые стены тюрьмы, беззащитный низложенный поп), несколько дней обходил интернет стороной. Затем, решившись, все-таки принялся разглядывать снимки: убийца с волнистыми волосами и мозгами волнистого попугайчика, психопат и расист; его жертва, щуплый священник со сморщенным, зеленоватым, будто заплесневелым лицом; и, наконец, жертва священника, простой как пень работяга, один из тех алтарных, атласных мальчиков, с которыми педофил плавал в бассейне, мальчиков, которые, став никем не любимыми взрослыми в пиджаках, надетых на голое тело, почему-то выглядели теперь неприглядными тенями того, кто, по их словам, насиловал их.

А потом упавший духом Бернард прочитал, что из комы вышел мужчина, находившийся без сознания в течение пятнадцати лет, и ему непременно захотелось узнать, что тот сказал, признал ли дочь и жену, каким было его с трудом вытолканное изо рта первое слово?.. И эти регулярно обновлявшиеся сведения о далеком чужом человеке, заставлявшие апатичного, потерявшего надежду Бернарда подходить к монитору, узнавая о чьем-то пробудившемся счастье, его тогда, после «неудачи с невестой», спасли.

II

…После общения с матерью, после того, как увидел себя распластавшимся на белом листе, его стало тошнить. Чтобы развеяться, он отправился в лунапарк в Идроскало[9] знакомый со школы, но мутное чувство тревоги никуда не ушло. Было как-то не по себе и когда погнался, бешено педаля, за утками, игнорирующими его одышливый, разлившийся красными пятнами по груди спортивно-счастливый потуг, и когда увидел проплывающий мимо крашеный веселеньким желтым катамаран с четырьмя изваяниями в мрачных черных одеждах, но белых платках: женщины-мусульманки.

Похожие балахоны, кстати, носила познакомившая его с Валентиной Второй бесноватая Беа с волосами, свисающими по бокам ее сигаретного, как шпиль заостренного тела, просящая пойти вместе с ней в сад, чтобы перед визитом к врачу нарвать свежих цветов.

«Они всегда были со мной. Моя крепость, мое укромное место. И вот теперь то, что позволяло укутывать в одеяло из дыма сумасшедшую жизнь, что помогало думать, что я не одна (под рукой всегда было двадцать продолговатых, облаченных бумагой, друзей), теперь превратилось в страшную смерть.»

Рак горла; так исхудала, что о колени можно было уколоться; смахивала на коричневую, тонкую More.[10] Пока Бернард сидел с ней в приемной врача, он вспоминал просмотренную вчера, повисшую в сетевой невесомости (все ссылки с нее вели в никуда) страничку ученого, бороздящего в поисках змей дальние страны… Пышущий здоровьем бодряк погиб от укуса гадюки в Бирманской глуши, и так случайно совпало, что как раз тогда, когда он умирал, девятнадцать противоестественно надушенных, эпилированных, бритых мужчин вонзались на самолетах в торговые башни…

А вдруг по ту сторону, пытался найти смысл в загробье Бернард, нас окружает то, чему отдали всю жизнь: герпетолог сводничает, спаривая жаб-повитух, ихтиолог озабочен судьбой окуней, мультипликатор окунается в любимый мультфильм, наркоман превращается в шприц, а обозреватель готовит ежедневные сводки… А что же Бернард? Неужели продолжал бы работать от зари до зари? Анатоль, давний знакомый (три года назад обнялись и состыкнулись заслонки от солнца, раздался корежащий натуральную идиллию встречи синтетический звук — и отныне Бернард, готовясь к приветствию, заблаговременно стаскивал с носа очки), когда зашел разговор о работе, вдруг вспомнил какой-то чешский роман об одичалом одиноком пражанине, сортировавшем макулатуру и погибшем под прессом, а потом встрепенулся: «а мой триллер никто не купил, им теперь сенсации подавай вроде скульптора Ц.,[11] да и вообще роман как жанр устарел».

И действительно, Ц., на которого ломились охочие толпы (одни стремились подтвердить свое мнение о нынешнем «дегенеративном» искусстве, другие — испытать нервы; Бернард же не принадлежал ни к тем, ни к другим), захватил в интернете верхние этажи новостей. Бернард наткнулся на такую картинку: череп напряженно мыслящего шахматиста был вскрыт (в качестве скульптур использовались настоящие трупы, или, по выраженью Бернарда, «скультрупы») и виднелось замысловатое содержимое; рука шахматиста была занесена над головой короля.

— Тебе сказали уже, что я примкнул к роялистам? — неожиданно спросил Анатоль, и в этот момент из водоема выполз распаренный русский, присел рядом с ними и, чпокнув пивной банкой, на чистом итальянском сказал: «se mi tagliassi, vedrei scorrere la birra invece del sangue… Ecco il fradicio punto a cui sono arrivato!»,[12] а через минуту после этого Бернард прямо в рубашке оказался в воде и долго боролся с ватным шумом, с всплытием вверх.

Шуточки подпившего русского. Бернарда в момент сокровенных раздумий столкнули в бассейн. Вряд ли он станет теперь нам доверять.

— Ее называют девчушка, — не давая Бернарду обсохнуть, тормошил его Анатоль, подвигая к нему фигуристую бутылку с вином, но Бернард, знавший о его жизни (не квартира, а спичечный коробок, мать-паралитик, зарплата величиной с почтовую марку), молчал, пытаясь избежать болтовни, пока тот все повторял: — девчушку, девчушечку себе заказал!

А когда Анатоль, страшно сузив глаза, сообщил, что съел «Мадам Бовари», Бернард пошутил: — Это какая-то подружка твоя? — но Анатоль, пропустив его реплику мимо ушей, пояснил: — Съел будто варвар. Они ведь верят в то, что становятся сильнее, поедая сердце врага. А я, пытаясь научиться писать, разорвал ее на кусочки и за пять месяцев съел!

Профиль у Анатоля был совершенно спокоен, но стоило ему повернуться, как обнаруживался перекошенный, дикий анфас и поэтому, даже когда он говорил о самых обыкновенных вещах (это случалось нечасто), то казалось, что он кричал или кривлялся.

— Кто поверит, что какой-то бандит с дырой в черепушке, ставший скульптурой — а Ц. заполучает трупы в тюрьме — теперь шахматный гений или штангист? А товарищ мой добыл некий архив — у них там в цехах черт ногу сломит, не то что рабочий! — и в пику Ц. придумал интересный проект. Идея такая: выбрать одну из самых душераздирающих жертв и воссоздать, с помощью принадлежавших пострадавшему финтифлюшек, артефактов, тишоток, всю его жизнь. Ну вот, например, один парень заменял в устройстве деталь, а в это время с крюка сорвалась двухтонная глыба бумаги… И Фабрицио хочет соорудить памятник из нее, чтобы доказать всем толстомордикам, что человек — это не просто приход и расход…

— Валечка была бы от этих идей без ума…

— Ах да, ведь скоро — три года, как ты женился…

Бернард погрустнел. «Вся жизнь Бернарда была глупым романом, в третьем лице подумал он про себя и продолжал дерганой рысью: Бернард-мужчина, наверно, смешон. Моя лапочка, девочка, хочешь туда, пойдем туда, не хочешь туда, двинем сюда, размельчала мясо ему на кусочки, сама мелкая, бледная, а плаксивость свою объясняла болезнью и, на нее же ссылаясь, прикрывала в своей комнате дверь…»

Бернард был большеголовый, борцововошеий брюнет, а богемная бойкая Валечка, перебравшаяся с родителями десять лет назад из Петербурга в Милан (где не отличавшийся постоянством отец-академик, в честь которого назвали константу, тут же завел вторую семью) — каланча и худышка выше его на ладонь, но когда она ночью утыкалась носом в его грудь, все различия исчезали. В их первую встречу (билеты им дала Беа) они слушали Баха в четыре руки. Сизые безликие близнецы (вместо волос — вытертый ворс, одинаковые воротнички, бедное вороватое детство), не помещаясь на приставленной к роялю банкетке, пробивали себе дорогу к клавиатуре локтями, а в афишке было написано, что несимпатичные, симметричные Cantalamessa[13] (над их фамилией Бернард долго смеялся) недавно так впечатлились домами престарелых и сумасшедших, что с тех пор выступают в основном только там.

Благотворительные бесталанные близнецы напомнили Бернарду героев Ди Энн, и он, предполагая, что Ди Энн это одобрит, сделал две вещи. Первая — сразу же после концерта попросил Валечку перебраться к нему, а вторая — когда она споро к нему переехала, съехав с материнской квартиры — подарил ей ди эннин альбом. «Знай, что искусство — это страшная вещь. На него больно глядеть». И Валечка сказала в ответ: «были бы деньги, основала бы такой музей небольшой…», а когда Бернард ради смеха предложил устроить бенефис ее лучшей подруги, снискавшей известность панно из женских лобковых волос, она вдруг притихла.

И вот теперь о ней, о его до сих пор вписанной в страховой полис и до сих пор любимой бывшей жене, в перерыве футбольного матча выйдя к бассейну, спросил Анатоль.

…Он ее, добытую, как нефть, как рыжеволосую юркую руду из России, подозревал во всем, влезая в мусорное ведерко лэптопа, раскидывая лопатой по снегу экрана черные буквы, взламывая ее переписку, сметая все на своем электронном пути…

Кусенька, здравствуй!

Отмечали вчера свадьбу Сереги, пока он с женой был на Мальдивах. А мы тут одни веселились: грибочки, селедка, а зазванный нами Михаил Иванович так наклюкался с Юрием Гаевичем (Гаич без приглашенья пришел), что забрались на елки. Только Гаич слез сам, а Михаилу Ивановичу пожарку пришлось вызывать. А Светка побывала на выборах: ей дали в качестве подарка корову (игрушку), а другим — либо макаку, либо красивую чашку. Жаль, мы все пропустили.

Ты слышала, что случилось в Иране! там во время землетрясения семьдесят тысяч людей погибло во сне! А у нас начинается грипп. По твоей просьбе шлю тексты. Я их так долго искала, у меня ведь в квартире просто Бермудский треугольник какой-то, все пропадает! А потом «Отче наш» прочла и нашла. Теперь без молитвы в чулан не вхожу. Лесом к бабушке иду, Громко песенку пою, Ей несу для угощенья Пироги, компот, печенье. Там можно задействовать пятеро-семеро ребятишек, а движенья ты знаешь. Засылаю тебе сразу второе письмо.

Кусенька, здравствуй! Михаил Иванович на дереве так взволновался, что у него потом случился инфаркт. Поздравляю с Праздником введения Девы Марии во Храм. Будем надеяться, что Бог сбережет.

«Песня месяца»

Ночь настала, ночь настала!

Всем прохожим страшно стало.

Не найти нигде пути!

Не проехать не пройти!

Припев:

А я Месяцем зовусь!

Никого я не боюсь.

Бернард вчитывался в «Песню месяца» и рыдал. Валечка от него уходила. И уйдет, со своим глупым месяцем, и со своей шапочкой красной, и со своим полным молитв и моли чуланом, и со своим детсадиком, который на деньги Бернарда она основала, и с юриями и михаилами на елках зеленых, о которых Бернард ничего совершенно не знал, кроме дурацких поговорок про колючки и попу, которым его Валя учила, и со своей икебаной, уйдет.

Как-то она его зазвала на выставку, чтобы предъявить своего обучения плоды и цветы… С каким восхищеньем смотрел, как алкал ее алых тюльпанов и лилий… А потом она, этакий ходячий букет (туловище закрывали зелень и ваза), выйдя, направилась было к машине Бернарда, но не притормаживая ее обошла и встала у ядовито-зеленой «божьей коровки» с заляпанной дверцей; у нее и ключ оказался, хотя сама она, ссылаясь на астигматизм, за руль не садилась — но мясо разрезала прекрасно — открой рот, Бернардик, а-ам! Бернардик, а-ам! и колокольчики в ее голосе звенели, звенели… и колокольчики в висках у него зазвенели, когда он увидел цветы как бы сами вплывающие в салон чьей-то машины и красотку в красной кожаной куртке, а на следующий день после Валечкиной машинальной ошибки разразился скандал и Бернард остался совершенно один.

Анатоль же, разведав, что Бернард официально еще не развелся, снова забормотал что-то свое: «роман как жанр устарел; информационную и игровую функции на себя взяло кино, морализаторскую — церковь и американцы, которые прикрывают Фемиде обнаженную грудь, а еще феминизм… а вместе с романом и Европе кранты».

Но ничему, что говорил Анатоль, вышивающий все слова по криминальной канве («я крал, я угрожал, я сидел»), чтобы распродать свой детектив, нельзя было верить. Однако, в Европе Бернард задыхался. Перефразируя слова Анатоля, можно было сказать, что она превратилась для Бернарда в отживший, неактуальный роман, из которого он намеревался сбежать. К его величайшему сожалению, как ни старался он убедить зазывающую его в Милан мать в том, что намерение уехать в Америку возникло у него еще в детстве при чтении комиксов Tex,[14] все было напрасно.

Комиксы, видимо, повлияли и на выбор спутницы жизни: Бернард был большим любителем эротической серии итальянского художника Гвидо Крепакса «Валентина» (тут будет уместен анонс).

Милашка Валентина обитает в Милане. Она мечтает об астронавтах, нацистах, больших дырах в земле и нижнем белье. Частенько к ней забегают манекенщики и манекенщицы и обнажают себя (когда Валя кивала на какую-нибудь женщину и вопрошала: «нравится, да?», Бернард был уверен, что она ревновала, впоследствии же догадался, что у них просто были похожие вкусы). Ее ночи проходят в поисках приключений. Она увлекается фотографией и прожигает гламурную черно-белую и разноцветную жизнь.

Таким образом, риторика рисованных персонажей была близка и понятна ему самому, однако, когда он попробовал излюбленным комиксом про ковбоя объяснить свои симпатии к США («разве их президент не напоминает такого подкованного в различении добра и зла молодца, который, созвав апокалипсных ангелов, завоевывает новые территории и срывает с предрассудков чадры?»), вышла такая витиеватость, что мать только губы поджала.

Бернард давно пришел к мнению, что любое политическое убеждение (а он был уверен, к примеру, что закостенелая консервативная «старушка Европа» в своем отношении к мировым катаклизмам, в отличие от наступающих по всем фронтам США, стояла на неверном пути), стоило лишь копнуть под него, начинало выказывать глубоководные, проросшие еще в отрочестве интимные корни, те, что лозунгами или при помощи логики объяснить было нельзя.

Усложняло ситуацию то, что мать воспринимала все тоже очень интимно («это мы, а не Европа, не рискуем ничем, это у нас нет ответственности за весь мир, это мы трусливо прячемся в своих уютных улиточных домиках, а ты нас презираешь, так как мы отдалились от всех и вся и хотим отдохнуть»). А когда Бернард сдуру ляпнул, что пилигримы, как ему кажется, оказались в Америке не только из-за религиозных гонений, но и потому, что им наскучила какая-нибудь английская «тетушка Полли», мать тут же съязвила: «ну разумеется, тетушка, как две капли воды похожая на меня!»

Восприимчивая к красочному, хорошо оформленному СМИ несчастью других, она с готовностью ссыпала мелочь марокканским мальчишкам и безоговорочно доверяла палестинским юнцам («практически безоружным!»), идущим с камнями на танк. Бернард уже приучился избегать разговоров о «биологических бомбах» в зеленых повязках, зная, что мать сама как бомба взорвется и обвинит его во всех смертных сионистских грехах.

…Еще его беспокоило то, что со временем все, что он полагал яркими, обособленными эпизодами, постепенно стягивалось в одну туго сплетенную, тесную вещь. К примеру, не отвечавшая ему взаимностью девочка спустя двадцать пять лет стала пассией Валентины (этот слух передала матери Ирма); сама Валентина, как выяснилось, прежде прозывалась Галиной,[15] но, так как ее дразнили «наседкой», взяла себе имя в честь сексапильной героини комиксов Крепакса, генерировавших самые выпуклые эротические фантазии подростка Бернарда (это совпадение казалось Бернарду безвкусным), а те люди, на чьи фамилии он когда-то завистливо натыкался в модных журналах, теперь натыкались, в гостях у Сандро, на него самого. Переезд же на новое место предполагал, хотя бы на время, появление новых ярких, неоседланных эпизодов, которые впоследствии снова свяжутся в объезженную, невыносимую жизнь (именно в поисках спасительной новизны Бернард, расставшись с женой, переехал в Париж).

Ну вот, пора ему уже туда возвращаться. Распрощавшись с матерью и отцом, он прилетел на самолете в «Де Голль» и в аэропорту увидел ажанов, стремительно волочивших по коридору двух желтолицых, небритых мужчин. Спины их были согнуты, а руки бесцеремонно выкручены за спиной, и если бы Бернард не остановился, перекрывая дорогу идущим вслед за ним пассажирам, он угодил бы зловещей группе прямо под ноги.

Вечером, жадно набросившись на инет, он прочитал, что как раз в этот день были пойманы какие-то арабские террористы, и это была единственная новость, рядом с которой он увидел себя. Наутро его ожидали худшие вести: явившись на работу после загорелого и, как оказалось, зряшнего отпуска, он был оглоушен: на фабрике произошли сокращения. Бернард был не нужен, Бернард попал под приказ.

Вот он, еще не подозревая об этом, бредет в обеденный перерыв в лавку, откуда выходит, помахивая мешочком с пакетиком соленых фисташек, дающих работу рукам, которые слепо их раздевают, в то время как глаза, сосредоточившиеся на лежащем слева от монитора журнале (чтобы босс не увидел), раздевают разодетых актрис. Вот в супермаркете продавщица, увидев таблоид, положенный на прилавок Бернардом, тычет пальцем в изображенную на обложке ведущую популярного шоу и обращается к другой продавщице, комментируя недавнюю любовную неудачу телезвезды с таким пылом и жаром, будто замешана во всей истории лично. Вот Бернард, ощутив, что царапнули ногтем не по обложке, а по нему самому (его интерес к телеведущей — дело приватное, которое он не собирается делить со сворой чужих), безропотно платит, а затем, выйдя на улицу, швыряет оскверненный таблоид в стоящую рядом с выходом урну у фабричных ворот он встречает начальника, который отходит с ним в сторону и что-то ему говорит.

Вот он бредет на парковку и долгое время ищет машину, а потом вспоминает, что на компьютере остались личные письма, возвращается на свое рабочее место и обнаруживает, что кто-то их, вероятно, еще во время его отпуска стер. Вот он едет домой и, прикупив по пути коньяка и сигарет, заходит в квартиру и идет на балкон.

Если бы он жил на десятом, откуда люди на тротуаре кажутся черными запятыми, он и не подумал бы броситься вниз. А третий — манил. Здесь исход будет ясен скорее. Вспрыгиваешь на перила (хочется затушить сигарету о мокрый язык) — и секунду спустя ты на траве и возникает вопрос: что потом? Чем ниже этаж, тем быстрее все разрешится (суждено ли мне жить?). А если прыгнешь с десятого — так Бернард размышлял — то провидению не останется шансов: сразу умрешь.

Но и без раздумий о самогубстве вся левая половина головы и надбровья болели. Напившись, Бернард лежал на кровати и глядел вправо, а потолок бежал влево; Бернард глядел влево, а потолок все равно убегал. Изо рта, будто черви, хлынула гуща: жалко поролоновых, рыхлых белых кальмаров и испорченных черных туфлей.

И тут, когда ногтем прочерчена финишная черта на странице, нам непонятно, что делать: возможно ли описать бернардову смерть? Ведь перепады наших настроений похожи: когда у Бернарда опускаются руки, мы не можем пошевелить даже пальцем (и посему мизерабельные моменты его жизни нам плохо даются), а когда он находится в прекрасном расположении духа (обычно это случается на природе), мы, как и он, находимся вдали от текстового редактора и новостей.

Вместе с ним мы ищем себя в заголовках, — и попадаем в параллельный к нам, плоский, размазанный по монитору сборчатый мир. Как и он, мы часами сидим, вперившись глазами в томительный, чуть дрожащий, как уровень воды в океане (когда тонешь) экран и читаем о том, как сделать удобными жмущие туфли или вывести с шортов жевачку (вознаградив себя мороженым, Бернард присел на скамью. А когда они с Валечкой еще жили вместе, он однажды срезал в лесу для ее икебаны красивую ветку, которая оказалась ядовито-зловредной и потом горстями ел витамины, прочитав в интернете, что только они могут спасти — Валечка же витамины есть отказалась и все равно осталась жива).

Вспомнив о ней, Бернард расстроенно потрусил к холодильнику: ведь так получалось, что после развода горячие еда и душ, имевшие доступ к его телу, будто любовники, заменили ему теплые беседы и душевных друзей. Хлебая приготовленный им луковый суп, он нажимал на мышиную кнопку — и синие штаны становились белыми, а белые — цветом «утренней росы», «морского прибоя» или «снежного шторма», а затем в австралийском каталоге с домашними ботами он прочитал, что «погружение в теплоту и доброту овечьего меха будет резоном торопиться домой» — а Бернард, возвращаясь с прогулок домой, спешил в интернет, чтобы разглядывать в сетевых каталогах недоступный ему домашний уют.

«Мир — это новости. Воображения нет. Не вижу себя в складках залинкованных лент. Мое существование — window shopping. Мир смотрит окнами на людей. А подоконники заставлены дребеденью. Жемчуг для женщин, мотоспорт для мужчин. Прогулки с матерью были содержанием детства (моя ли вина в том, что в основном мы ходили с ней лишь в магазин?). А теперь она так изменилась, что остались лишь тесьма, ножницы, мыло — галантерейные символы близости к ней» — так записал он в своем «живом дневнике».[16]

И получается парадокс: когда мы собираем Бернарда из его поездок в Милан, из его недолгой жизни в Париже, из его отношений с чопорной матерью и железным, а теперь как желе мягким, отцом, из его разговоров порой со случайными и бессмысленно квохчущими, порой с несущими золотой мессидж людьми, из кровавой окрошки прокравшихся в СМИ сообщений, мы в то же самое время подводим его к смертельной кончине: Бернард, убывая, в то же самое время наращивается нашими словами о нем.

Раздался звонок. Бернард совсем забыл об этом Вальтере-Сломанном-Носе, лошадке достаточно темной, которому мать, еще не зная о «сокращенье» Бернарда, просила помочь. Вальтер, в полном соответствии с характеристикой, что Бернард ему дал, предпочитал действовать в темноте: он настаивал на посещении фабрики ночью, и, поскольку им не было предложено никаких объяснений, Бернард заключил, что тот либо пытается выведать какой-то фабричный секрет, либо намеревается купить предприятие и поэтому хочет предварительно, без излишнего скопления менеджеров все рассмотреть.

На проходной Бернарда знали в лицо. Одни, как обычно, делали вид, что не замечают его; другие, не подозревая об его увольнении, кивали, интересуясь, как он отдохнул. Какой-то атлетичный мулат подмигнул: «сейчас перекурим и все будет тип-топ», и Бернард заметил, что войлочное полотно замешкалось между двух валиков, остановив весь процесс. Поправляя его, он просунул руки в узкую щель. Вдруг обе руки оказались в тисках, а голова осталась на свободе и думала. Его белая, так быстро меняющая цвет, плоть… Когда он ходил в католический колледж, педагог, страдавший подагрой, задал им сочинение о «радостях came»,[17] и Бернард, вместе с другими мальчишками с подростковой серьезностью принявшийся рассуждать об искушениях плоти, получил низший балл, так как ненавидимый всеми учитель, как оказалось, подразумевал удовольствие от вкушения мяса (которое было ему недоступно).

С перекура вернулся рабочий, увидел застывшего с поднятыми руками Бернарда и одним прыжком достиг пульта — придавивший руки Бернарда верхний валик поднялся, и Бернард, освободившись, упал. Кровь текла из него как вода, как будто он превратился в рыхлую, сероватую бумажную массу, из которой громадные валики, проложенные войлочной простыней, отжимали всю сырость (его слезы о Валечке, его бессилие, когда в автобусах взрывали детей, его растерянность, когда он, одиннадцатилетний мальчик, собрался делать с бабушкой майонез, но отец со словами «ты все тут изгваздаешь», ему запретил).

Бернард был отгорожен от всего болью, как плотной стеной. Его вырвало, выкрутило, вытрясло каким-то слежавшимся черным брикетом (потому что поужинал макаронами с чернилами каракатицы?), как будто под светлой обложкой души скрывалась черная темь. Затем наступила белая, неокрашеная тишина, и слова на нескольких языках ссыпались ему на лоб и замерцали как звезды; он не обязан был говорить. Кто-то ругнулся. Кто-то побежал за врачом. Кто-то принес бинт, не зная, как намотать его на обрубок руки. Кто-то с опозданием закричал.

Но в то самое время, когда фонтанирующий кровью, одетый в красную фланелевую рубаху Бернард умирал и его кровь вместе с ошметками кожи впечатывалась в рулоны бумаги (которая затем, где-то в самом отдаленном и отсюда не видимом цехе, превращалась в чистые, белые, цвета обнаженной бернардовой кости, листы), где-то на невидимой периферии его тела (и уже вне его тела), поднимали голову силы, которые заново собирали его.

Они всегда были в нем, будто переплетенные двойные цепочки дизоксирибонуклеиновой кислоты или пряди волос, но затем разошлись и теперь находились примерно в тысяче километров одна от другой: первая, обесточившая и продолжающая тянуть его вниз обессиленно распласталась на холодном бетонном полу, а другая, та, чьей обязанностью было учитывать и исправно индексировать каждый мельчайший остаток, движение и достижение всех прожитых лет, неожиданно очутилась в Милане, где некий скульптор провел всю ночь до рассвета без сна, лишь изредка совершая пробежки к микроволновой плите, в которой он заваривал чай и подсушивал разные мелкие вещи, старательно обходя разложенные на полу и при порывах воздуха отталкивающиеся друг от друга листки, переставляя с места на место когда-то предназначенную к уничтожению, теперь выуженную из мусорной кучи коробку, содержавшую важные документы; разглядывал инициалы «Б. Ф.» на брошюре по охране труда, расшифровывал невнятные схемы, изучал какие-то репортажи, составляя из фабричных фактов и цифр, показаний коллег и грубо вылепленных рассказов на «заводскую тему» собирательный образ рабочего, которого он хотел «возродить»…

И поэтому, когда через несколько дней ему попалось сообщение о гибели инженера с этой же фабрики, он незамедлительно осознал, что был на верном пути, — более того, оказавшийся в его владенье архив и произошедшая сразу же вслед за добычей архива авария, как подсказывал ему внутренний голос (и голос этот обладал своей логикой, не соотносившейся ни с корыстью политики, ни с количеством жертв), были, несомненно, удачей.

Познакомившись поближе с процессом производства бумаги, он решил замесить в папье-маше, из которого впоследствии изготовит скульптуру, кусочки войлока, который уволенный инженер пытался расправить: этот материал часто использовался в инсталляциях Йозефа Бойса,[18] а Фабрицио, чувствуя внимание (нет, лучше сказать, «ощущая влияние») магического, давно мертвого Бойса, своими работами как бы дискутировал с ним. Когда же он узнал о бернардовой фиксации на Ди Энн, он почувствовал себя его близнецом и понял, что должен повесить на искусство полезную бирку, при помощи Бернарда номер один добиваясь того, чтобы в аварию не угодил Бернард номер два…

И постепенно, из разговоров с Изеттой, из открыток Бернарда, посылаемых на Рождество Лоредане (она их все сохранила, жила от одной до другой), из пространных писем потрясенного и, как затем оказалось, слегка поврежденного умом Анатоля, который, подобно герою своего детектива, наконец совершил преступление и собирался в тюрьму, из звонков Беатриче, переехавшей на время в Японию, чтобы продолжить изучение икебаны (оказалось, что у нее нет рака горла), из двух фотоснимков, присланных Аннелизой (у которой обнаружили рак языка), из диалогов с вымотанной финансовой волокитой (Бернард был застрахован на крупную сумму) и фантомными поисками своей женщины-фем Валентиной Второй, составлялся новый Бернард.

Увы, ему не привелось увидеть ни собравшуюся вокруг его тела толпу, ни горластых заголовков газет (умерев, он все-таки стал частью «новостного», «параллельного» мира), ни выставки Фабрицио, которую спонсировала Валентина Вторая и которая произвела в арт-мире фурор.

В квартирке, которую он снимал, сбежав из тесноты большого материнского дома, было пустынно. На столе лежал испещренный закорючками лист белой бумаги. Статья Бернарда, выдранная из журнала о странах Европы, будто отпечаток узорчатой подошвы ботинка, вышвырнутое на бумажный асфальт плоское тело, расплющенный экспонат под стеклом.

Бернард высох, Бернард превратился в испещренный тонкими серыми разводами и закорючками белый листок.

15 июня 2003 — 15 марта 2004

Смерть в воздухе

I

Quito. Первая буква в этом слове — округлая, будто Вселенная. Под ней — маленький хвостик. Как будто Вселенной нужна подпора, подставка. Как будто в ней не все совершенно. Как будто всегда нужен хвостик, чтобы распутать клубок.

Но вот завязка истории: ночь, отель под названием Hostal La Rabida, город — Кито, страна — Эквадор.

Вблизи экватора порой происходят странные вещи, возведенные в энную степень отражением отельного юркого кролика с черной шерсткой во всех стеклянных дверях, наличием магии на полках с Маркесом и Касаресом, присутствием оправленных в плексиглас предупреждений в каждом номере «Рабиды»: «если выходите вечером, позовите на помощь — рядом с гостиницей могут убить».

Таким образом, снаружи: пьяная чернь в желтых мастерках, проигранный матч с мексиканцами, опасная чернота, спускающаяся на город будто гигантская летучая мышь.

Внутри: горизонтально лежащее на кровати тридцатипятилетнее тело в эластичных зеленых трусах и ковбойской рубашке, на шее серебряная цепочка с кулоном в виде растопырившего иголки морского ежа.

В голове, с рождения приложенной и прилаженной к телу, — еще одна голова.

На первой голове, вмятой в белоснежные Альпы подушки, — рыжие, мягкие, противящиеся любой приличной прическе вихры с прячущимися в них коралловыми нитями свалившейся как снег на голову преждевременной седины. Работают слезные железы. Молодые свежие щеки блестят.

Вторая голова невидна. Она присутствует лишь для распростертого на кровати женского тела. Она поселилась в другой голове как частота, как периодически издающий порцию сигналов приемник, как вшитый под кожные покровы датчик, как непрерывно находящийся рядом с тобой парадоксальный советчик, как капельница, напитывающая кровь нужными элементами, как разливающаяся по жилам непреходящая страсть. Эта голова говорит, увещевает и убеждает. Вряд ли можно сказать, что она дает беспрекословные указанья или высылает приказы; скорее, она намечает наиболее эффективные и эффектные пути действия; не менторствовать, а помогать.

После этого сконцентрированного, по-своему счастливого часа в съемной эквадорской постели женское тело выполнит все поручения, превратится из двуногой человеческой особи в океанского спрута с щупальцами, достигающими все шесть континентов, разошлет никем не ожидаемые сногсшибательные сообщения, заплатит звонкой монетой за несколько испрошенных невидимой головой фотографий, насытится питательным планктоном создаваемого медийного поля, нарастит философский жирок на подбрюшье, начертит для себя заслуженную таким способом искательную, искрометную, из ряда вон выходящую жизнь.

II

Но вот продолженье истории: каморка на берегу одного из заливов Мирного океана, крутящееся вокруг своей оси черное кресло, солнце в окне. Слышно, как снаружи увесисто падают кегли и металлическим голосом объявляются результаты… только-только возвратившись с экватора, растеребив душевные раны, распаковав чемоданы… прибрежный город не назван, страна — США.

В клетчатой ковбойской рубашке на кнопках и эластичных зеленых трусах, покрытое эквадорским кирпичным загаром женское тело сидит перед ноутбуком с багряной пластмассовой крышкой, вдавливает в недра прямоугольные пупырышки букв, выуживает из богооставленных электронных глубин не стертые в горьком порыве старые письма.

Каким-то чудом они просидели на сетевом сервере без малого восемь лет, забытые и заглушенные, и теперь в срочном порядке растят прочный клюв и страшные когти.

С застывшего в немом белом крике экрана тридцатипятилетнее женское тело переносит на лежащий перед клавиатурой случайный конверт пять разновеликих имен:

Donald Baechler

Julio Galan

Bernard Venet

Richard Serra

Neil Jenney

Над ними пометка смелой титановой авторучкой, смолою чернил: «лично знаком».

Почти восемь лет назад данный список был отправлен головой в голове по электронке женскому телу, чтобы испросить у этих знаемых лично знаменитых творцов полотна для замышлявшейся, но так и не осуществившейся питерской выставки.

Восемь лет спустя, у экватора, без экстаза и лишних эффектов, но с долей эмпатии, голова в голове дала понять готовому на все женскому телу, что любая задумка прорастает сквозь асфальт асфодельим цветком, что в поисках искусства и истины надобно перевертывать не только камни, но и залежи электронов, драгоценные металлы, бумаги в архивах, людей, и что пущенная тысячелетья назад стрела до сих пор летит в цель.

Почти восемь лет назад голова в голове была для язвительного, но уязвимого, только-только начавшего выталкивать свой талант на поверхность и посему относившегося к кураторам и культуртрегерам с подозрением, женского тела не просто собранием указаний и мыслей, но и телом, причем телом желанным, жарким, мужским.

Мужское тело прозывалось В. Б., смолило сигары, размышляло над ходом конем, интересовалось сексом в Сети, продавало картины, принципиально не пользовалось презервативами, не помышляло о смерти, регулярно пролистывало журнал «Искусство в Америке», не отдавало долгов и имело над женским телом огромную, ни с кем не разделенную власть.

III

Место действия: захолустная улица с нищими индио в островерхих шляпах и пончо, сидящими перед разложенными на ящиках яблоками, мухи на фруктах, музей Центрального Банка, город Кито, страна — Эквадор.

Конкретно: быстро пройдя мимо охранников с пистолетами, мимо античных мумий с густыми, хорошо сохранившимися волосами, мимо хитроумных горшков из глины, золотых пластинок для носа и удлиненных для повышения статуса черепов… следуя схематичному указателю: «Современное искусство, Третий этаж».

Женское тело с посверкивающим на незащищенной нежной шее серебристым морским ежом прохаживается, заложив руки за спину, по темным комнатам: каждый раз, когда оно поднимает руки вверх, чтобы сделать несколько резких движений, в ближайших к нему выставочных помещениях загорается свет.

Женское тело прохаживается мимо мазни невыразительных неизвестных местных художников и ему кажется, что оно смотрит на все оценивающим, цепким взглядом головы в голове, когда-то выставлявшей в гигантской галерее по адресу «Бродвэй 555» работы мировых величин. Голова в голове говорит: «беспомощно, неинтересно, как жаль».

Но женское тело пытается отыскать то, что было бы интересно когда-то живому мужскому телу, и не прекращает кружений по третьему этажу: компактные затемненные комнаты, взмах руки, свет. Тьма исчезает. Под ней спрятаны слабая графика, импотентное масло, вялое неспортивное дерево, обвисший, плохо натянутый холст.

Женское тело хочет потрафить голове в голове, ведь оно знает, что голова в голове поощряла и приобретала искусство латиноамериканцев, наряду с искусством обыкновенных белых американцев, а также афро-американцев и покровительствуемых ими африканцев, живущих в Париже и запечатлевающих на полотнах подогревающие их кровь маски шаманов и слоновую кость.

Когда-то живое мужское тело выпустило два арт-каталога аргентинца Мигеля Ангела Риоса, дающего своим произведениям названия типа «Портрет неба», «От меня остались лишь золотые коронки», «Свет других миров-2».

Когда-то живое мужское тело выставляло в своей галерее работы рожденной на Кубе художницы Мендиеты. Ее видео и инсталляции были посвящены насилию над женским телом — не над конкретным женским телом, вдыхающим воздух города Кито и передразнивающим морских котиков на острове Сан-Кристобаль, а над женским телом вообще. Тут, несомненно, скрывалась ирония, ибо живое, еще дышащее и думающее тело самой Мендиеты было выброшено с тридцать четвертого этажа ее недавним мужем Карлом Андре. Впрочем, в суде минималистский скульптор Андре мелочно заявил, что это было самоубийство, и его оправдали.

Так вот, женское тело, периодически вскидывая руки вверх и взывая к свету, бродило по третьему этажу музея Центрального Банка в городе Кито и пыталось сделать приятное затаившемуся мужскому телу; наконец, его внимание привлекла одна из работ.

Имя «Освальдо Витери» попадалось впервые, но, приглядываясь к тугим, матерчатым, исполненным в народном стиле фигуркам, приклеенным к плоской древесной основе, женское тело знало, что мужское тело скажет: «вполне».

Вскорости были найдены еще три коллажа Витери. Один из них, Ojo de luz, представлял собой квадратное полотно с прикрепленными к нему небольшими, ростом в ладонь, тряпичными куклами. По краям полотна стоявшие плотными рядами, вжавшиеся друг в друга тряпичные люди были одеты в иссиня черные платья и у них были черные, как у покойников или у обгоревших на пожаре, стертые лица; в середине же они щеголяли нарядами всех цветов радуги и улыбались, освещенные не пойми откуда исходящим лучом.

Создавалось впечатление, что кругом было отжившее и оттесненное на окраины, как инертная падаль и смерть, а в середине сгрудились те, чья жизнь была релевантна, кого луч выхватил из толпы, одарив золотым путем и дождем.

Женское тело знало, что открыло незаурядного мастера, какого-то никем не замеченного, перебивающегося с хлеба на холст эквадорца, про которого можно будет писать для разных журналов, отщипывая и для себя кусочки заслуженных лавров, косвенным образом внося свою литературную лепту в участь творца…

Спустившись на первый этаж, женское тело поспешило в муравейно-маленький музейный киоск, чтобы отыскать хотя бы открытки с репродукциями только что обнаруженного, никому не известного гения, и сразу наткнулось на выставленное на всеобщее обозрение франтоватое фолио.

Как оказалось, ведомое искушенной в искусстве головой в голове женское тело безошибочно выбрало из безликой белиберды не только самого оригинального и яркого мастера, но и самого продвинутого, пропиаренного и даже, судя по фото, упитанного, что тут же уничтожило все удовольствие, т. к. художник этот уже был знаменит и вовлеченность женского тела в его судьбу, если бы оно решило о нем писать и его прославлять, была бы практически нулевой.

IV

Физическое место действия: небольшая каморка невдалеке от мелководья залива Тихого океана, черное кожаное кресло, ворох бумаг на столе, город прибрежный, спокойный, за окном кегельбан, страна — США.

Психическое место действия: по-прежнему Эквадор, город Кито, «Ла Рабида», сложившая на ночь крылья магнолия у стены, принесенная худощавым холериком, хозяином Пабло; горизонтальное положение, потрясшее и наложившееся на калифорнийскую небольшую каморку, где в данный момент вертикально обретается женское тело: ментальное возбуждение превосходит усталость всех членов, а разнообразные именитые имена, а также возможность проводить параллели лишь подталкивает тело к поступкам, несвойственным никому, кроме него.

Женское тело находится в таком напряжении, а ум так абстрагирован, что ему кажется, что дымящаяся перед ним на столе чашка чая по-прежнему полнится горячим напитком, в то время как чай давно тепел и пристыжен.

Безо всякого выражения на лице женское тело отхлебывает эту теплую, представляющуюся обжигающей жижицу, и придвигает к себе уже знакомый нам список, в котором по-прежнему значатся пять небезызвестных, но и не особо скандальных имен:

Дональд Бехлер

Хулио Галан

Бернард Вене

Ричард Серра

Нил Дженни

Художник Бехлер прославился своими цветами; про скульптора Бернарда Вене женскому телу известно, что он многоумный француз, обосновавшийся в США; про тяжеловеса Серру и его монументальные глыбы женским телом недавно была прочитана статья в журнале «Нью-Йоркер»; имя Нила Дженни женским телом воспринимается как феминное «Дженни Нил» и не говорит ничего.

Хотя Хулио (далее Х.) и стоит под номером два, он из-за испанского имени выбран первым из списка: предполагается, что подобно увиденному женским телом мужскими глазами Освальдо Витери, Х. проживает в Латинской Америке и, возможно, принимает участие в совместных выставках вместе с Витери, таким образом соединяя женское тело, путем паутинных ассоциаций, с когда-то живым мужским телом В. Б..

Чувствуя на шее дыханье когда-то животрепещущего мужского тела В. Б. и вжимая голову в плечи, женскому телу кажется, что нужно обязательно обратиться к этому псевдоиспанцу, так как тот, несмотря на непременный художнический нарциссизм (однажды Х., по словам мужского тела В. Б., имел секс с собственным изображением на холсте), непременно хранит в памяти и в порах кожи отпечаток образа мужского тела, который наложился на его тело как звездная пыль.

Не особо искушенное в свойствах Галактики или Галана (эта фамилия означает «глашатай», «голосистый», «горлан»), простодушное женское тело считает, что в любом случае хоть что-то осталось, не могло не остаться, и представляет разрозненное мужское тело В. Б. как разбросанные в детской или на улице на помойке глаза, башмаки или пищательный механизм куклы, слишком близко принятой к сердцу. Наверняка Х. вспомнит какой-нибудь особенный взгляд, жест, жестокий или щедрый поступок, сценку на аукционе, цену картины, проданной с молотка.

Любой ответ заново подпалит бикфордов шнур страсти, выжжет дыру во Вселенной, сквозь которую можно подглядывать за тем, что происходит на другой стороне, превратит мирную калифорнийскую в густую, говорящую эквадорскую ночь.

У женского тела выступает на лбу жар, оно возбуждено, голова, прикрепленная к телу, улетает в далекие выси; одновременно бормочет себе что-то под нос голова в голове; женское тело же уверено в том, что не зря, при всем своем онтологическом отвращении к железным птицам, когда в полете наливаешься пивом и водкой, только бы не реагировать на турбулентные покачивания самолетных бедер и крыл, оно приземлялось в Панаме и Кито и засматривалось на обугленные, обойденные светом сонмы тряпичных людей, — ведь именно та влажная ночь (женское тело помнит, как работали слезные железы, как увещевал вкрадчивый голос, какую заботу проявляла голова в голове) прибила его, как обкатанную волнами деревяшку, к экрану компьютера и заставила лихорадочно рыться в ворохе старых, считавшихся канувшими в вечность посланий, только чтобы извлечь из них прежде никак не употребленные сведения, которые, безо всяких сомнений, должны быть связаны с Эквадором, Аргентиной, Кубой, государством Белиз.

Не мешкая, женское тело вводит в поисковик псевдоиспанское имя, для того чтобы послать не ожидаемое сногсшибательное сообщение и в ответ получить и распечатать, а затем прижать к губам нагревшийся в недрах принтера листок бумаги с воспоминаниями о когда-то живом, порой жадном, порой сожалеющем мужском теле В. Б.

Только-только возвратившись из Латинской Америки, отрываясь от земли, а затем приземляясь в общей сложности десять раз, мучаясь самолетной болезнью и убеждая себя в том, что в переходе на ту сторону, если что, ничего страшного нет, ведь мужское тело спокойно и без лишних споров там поселилось, взволнованное женское тело приступает к процессу вытребования из глубин Гугла координатов художника Х., всеми фибрами ощущая, что именно этот фигурант списка под номером два способен во всех красках и красноречии рассказать о тайных изгибах судьбы мужского тела В. Б.

Почти сразу же, попав в нужную лунку Всемирного Воздушного Взлетного поля, растерянно, с отчаянно бьющимся, как в самолете, сердцем читает, что присоветованный головой в голове нео-экспрессионист, мексиканец Хулио Галан, участвовавший вместе с аргентинцем Ангелом Риосом и кубинкой Аной Мендиетой в одном артшоу в галерее В. Б. и хорошо знавший когда-то живое и по-прежнему жадное мужское тело, скончался чуть больше года назад в воздухе, в самолете, по пути к себе домой, из Закатекаса в Монтеррей.

Проживающий в Нью-Йорке Дональд Бехлер, 51, жив.

Проживающий в Нью-йорке Бернард Вене, 66, жив.

Проживающий в Нью-Йорке Ричард Серра, 67, жив.

Переехавший из Нью-Йорка в Коннектикут Дженни, 62, жив.

Галану, одно время считающемуся самым многообещающим молодым художником Мексики, было всего сорок шесть лет.

V

Место действия: спокойное просторное небо над городом Даллас. Координаты нахождения женского тела: в середине самолета марки «Мак Даглас», рядом с круглым окном.

Время: за три года до экваторской эквадорской поездки; через семь минут после ничем не омраченного взлета, через пять часов после посещения родительского дома безудержной бисексуальной Фриды Кало и мексиканской земли.

Женское тело возвращается с родины кактусов и чачи с загаром; с обсидиановым увесистым шаром в рюкзаке, всученным продающим безделушки пожилым прожаренным мексиканцем, простоявшим целый день у пирамид на жаре; с фотографиями, исподтишка щелкнутыми в местном музее, где женское тело долго бродило по выставке «Бас Ян Адер, голландский художник и перформансист».

Тогда женскому телу было неведомо о смерти мужского, и посему клубок ощущений его был белым и даже дебелым, как дерево без коры, как личинка ненужного насекомого, как разваренное постное мясо, ватное одеяло, как глушащий чувства вискарь. Можно сказать, что тогда в нем не было глупости, но не было и глубины, а все поиски и метания, вместо того чтобы стягиваться нервным узлом и заставлять трепетать, расползались в пространстве…

Манипуляции Адера с пением в хоре, с прыжками с крыши, с падением с дерева, с погруженной в пучины океана и так и не выплывшей лодкой так впечатлили женское тело, что по возвращении в свою уютную каморку у моря оно собиралось написать про Адера текст.

Пока женское тело думало об утонувшем художнике, самолет содрогнулся.

Раздался страшный грохот и шум, самолет повис в воздухе, а вместе с ним повисла и тишина, стихли моторы, мигнули и погасли огни, послышался транслируемый по радио непонятный бубнеж, а в салоне — истерические голоса.

Женскому телу показалось, что пока оно было погружено в «музейные мысли», в их самолет врезался другой самолет. А может быть, напоролись на телебашню? То ли крылья, то ли далекая земля за окном закачались, как будто менялся уровень воды в стакане, съезжающем по столу.

Когда женскому телу исполнилось десять лет, отец повез его в Евпаторию и там учил крымскому кролю и брассу. Однажды поднялся шторм и отец сам начал тонуть, а женское тело увидело перед собой неровную, скачущую перед глазами черту — все вокруг было зеленым, соленым — и поняло, что находится внутри толщи воды.

Ему хорошо запомнился этот цвет.

Сейчас у людей в салоне были неестественно зеленые лица, и женское тело сразу же поняло, что зеленым расцвечен и рай. Самолет никак не мог найти точку опоры в воздушном пространстве. Стрелка компаса жизни женского тела искала правильный путь.

Вселенная накренилась и женское тело поняло, что сейчас выплеснется из нее, как из стакана избыток воды. Страха не появилось, в голове же тогда еще не было способной поддержать в трудный момент другой головы, а только спокойствие и вопрос «значит, конец?»

Женское тело широко раскрыло глаза, желая рассмотреть в мельчайших подробностях все изменения и не пропустить свою смерть.

Прорезавшийся из бубнежа пилот объявил, что неожиданно отказал один из моторов.

У еле удерживающихся на ногах стюардесс были серые лица.

Находящаяся на борту самолета бортпроводница с другой авиалинии, летящая в отпуск, сказала, что за все тридцать лет, что она работает в воздухе, подобное происходит с ней в первый раз.

Пилот сообщил, что, к счастью, работает второй двигатель и что он надеется, что части деталей первого не пропороли обшивку. Самолет, снова распушив перья, возвращался в аэропорт, где его уже поджидали мчащиеся по полю с ревом пожарные и полицейские, опасаясь огня.

Женское тело вспомнило, что почти пропустило именно этот рейс, ибо, спрошенное агентом безопасности об удостоверении личности и цели поездки, просто легонько кивало вместо того, чтобы голосом озвучить ответ, и тогда раздраженный агент начал допытываться о предполагаемой глухоте, переходя на непрофессионально невменяемый крик и заявляя, что если женское тело не откроет рта вместо того, чтобы, как болванчик кивать, он его не пустит на трап.

«Да, это я» — наконец вымолвило презирающее все процедуры по безопасности и не пользующееся презервативами женское тело и побежало, чтобы застать уже почти взлетающий самолет.

Оно еще не знало ни о скоропостижной кончине мужского тела В. Б., ни о том, что эта кончина, в случайном соединении с посещением женским телом ретроспективы голландца Адера, практически повлекла за собой новую смерть.

VI

Женское тело слоняется по квартире, и странная сила притягивает его то к тому, то к иному углу. Когда оно ложится в кровать и пытается наконец сосредоточиться на себе, вместо того, чтобы быть кем-то ведомой, оно понимает, что голова в голове временно поселилась на хаотически заваленной шкатулками и книгами полке, ближней к окну.

Переждав несколько дней, женское тело подходит туда, чтобы разобраться в чем дело, и, стараясь не вляпаться в пыль, роется в варварском ворохе кулонов, квитанций и чьих-то опубликованных дневников, и наконец выуживает с полки давно не беспокоемую видеопленку, когда-то подаренную головой в голове. Наверное, голова в голове прилепилась к содержащей пленку черной коробке.

На пленке запечатлен аутичный маленький армянин, сын знакомого голове в голове продавца бриллиантов, который, прежде тем, как начать рисовать, разбивал, пугая мать, в доме стекла и зеркала. Мать привела его в студию к прославленному художнику Шнабелю, и Джулиан Шнабель вручил ему молоток, научив юное дарование с пользой использовать гнев, прикрепляя битые стекла к полотнам.

Женское тело включает свой ноутбук и находит в сотах Сети картины маленького аутиста, которому к тому времени уже исполнилось тридцать два.

Авиарии, авиа: глухой с рождения Вахан Арсланян зачарован крупными глазами птиц, он мастерит крыло «Боинга» и ставит его на подставку, приклеивает стекло к полотну, называет одну из картин «Авиалинии», воспроизводит имена авиакомпаний на самолетах, помещает рисунок с изображением соприкасающихся самолетов под неровный кусок стекла с острыми гранями, как будто подчеркивая висящую в небе опасность, тщательно вырисовывает перья и крылья птиц.

Женское тело берет в руки коробку будто ребенка, прижимает к груди, ложится в постель.

VII

Место действия: Ворлд Вайд Веб, Всемирная Воздушная Паутина. Эта коллекция всех и всего, малейшие сбои в которой способны искривить любое пространство. Время действия: за пять месяцев до сгущенного, по-своему счастливого часа в отеле «Ла Рабида», до памятного путешествия в Эквадор.

Главное действующее лицо: женское тело, просиживающее часы на кожаном кресле в калифорнийской каморке и обнаружившее в электронном архиве регулярно пролистываемого мужским телом «Искусства в Америке» его некролог.

Второе действующее лицо: мужское тело, оставленное восемь лет назад женским телом, ибо вместо того, чтобы по аналогии с другими мужскими телами прослеживать путь девичьих лодыжек и каблучков в брючной толпе, больше всего озабочивалось прослеживанием маршрута продаваемых в Европу картин.

Женское тело в ступоре сидит перед застывшим в немом крике белым экраном, осознавая, что со дня смерти любимого мужского тела прошло уже несколько лет. Целый месяц оно разглядывает цифровой некролог и раздумывает, не приобрести ли бумажную версию. Аргумент «за»: увериться, держа в руках журнальный вариант, что простирающейся далеко за пределы физических тел любви больше нет; аргумент «против»: женское тело предпочитает иметь у себя дома две не уничтоженные случайно, полные интимных намеков, записки вместо кусочка бумаги с досадно упущенной запятой между имен выставлявшихся у него в галерее Джеймса Ли Байарса и Баския, где написано, что он мертв.

Разрываемое на части этими мыслями женское тело все же находит во Всемирной Воздушной Пучине выставленное на продажу бумажное «Искусство в Америке» за 2004 год с некрологом, замечает в содержании номера слова «Бас Ян Адер» и сразу же вспоминает взлет, грозовой грохот, отказавший мотор, пошатнувшийся самолет, предотвращенную смерть.

VIII

В библиотеке берклийского университета женское тело в волнении приближается к полке с сброшюрованными номерами журналов и выдергивает из плотного ряда ледериновый том, содержащий «Февраль». Голова в голове молчит, не испытывая никакого интереса к отчетам о собственной смерти. Женское тело зарывается в море гладких, глянцевых, холодных как труп зеркальных страниц, отыскивая сообщение с отсутствующей запятой и сразу же натыкаясь на многостраничную статью про заново открытого критиками грлландца-перформансиста.

Сообщение о смерти мужского тела В. Б. было опубликовано в феврале, а через два месяца, в апреле того же года женское тело уже летело в неисправном «Мак Дугласе» в вечность и долетело бы, если бы ему заранее не была уготована искрометная, из ряда вон выходящая жизнь.

То, что произошло, думает женское тело, на удивление просто. С одной стороны извещение о кончине любимого мужского тела под одной обложкой со сведениями об утонувшем перформансисте с фамилией Адер, а с другой стороны — я, так и не разлюбившая не заслужившее этого мужское тело, на выставке Адера, еще не знающая про некролог и, соответственно, понятия не имеющая про его смерть.

Таким образом, вот что имеется в журнале и жизни: в одном — скоропостижно скончавшееся мужское тело и статья о запропавшем в океанской пучине голландце Адере, а во второй — живое женское тело, посещение выставки Адера и уравновешивающая уравнение, висящая в воздухе возможная смерть.

То есть, полагает безутешное женское тело, наличествуя рядом со статьей о полюбившемся мне и запомнившемся утонувшем творце, некролог мертвого мужского тела В. Б. внес новую запись в летопись мира, пополнил вселенский банк данных, создал уникальное информационное поле, несущее мне — при условии, что я войду в некий контакт с этим творцом — воздушную смерть.

Стоило мне повстречаться с работами Адера, как произошло замыкание, в результате которого у «Мак Дугласа» сломался мотор.

Мне просто дико повезло тогда, дико повезло, говорит голове в голове женское тело и сидит дотемна в черном, вращающемся вокруг своей оси, кожаном кресле, окруженное принесенными мужским телом видеопленками, офортами, фото, альбомами выставок, вырезками из газет.

Кито — Калифорния

июль 2007

Письмо ученого

Евгению Владимировичу Новомодному

Уважаемая Маргарита! С приветом из далекого, и, вероятно, не знакомого Вам города X обращается к Вам Завотделом Природы, энтомолог, лепидоптеролог, любитель боевиков, моды и всего, что относится к современной словесности (нынешние сочиняющие для Всемирной Сети ЦеЦеЦе[19] кажутся мне динамичнее, чем их предецессоры, накалывающие пером на строку, как бабочек Брайля, букву за буквой), естествоиспытатель и свободный мыслитель Евгений Никодимович Н. Надеюсь на Вашу взаимность: сообщите, как Вас по батюшке кличут — ведь недаром у русских людей отчества есть!

Можете ли Вы представить себе, как метался я по своему кабинету, вглядываясь в заоконную или, лучше сказать, заокеанскую даль, после прочтения Вашей «статьи»! Приставляя к стене собственно «литературу» как ненужный костыль — ведь я ученый, не привыкший к словесным вертляньям и шпилькам — я буду говорить о фактах и только о них.

Итак: Николай Иванович Бордуков, герой Вашей статьи… был давно известен мне по отсылкам на его труд. Кстати, вообразите себе: даже дома я хожу в мокроступах! А ведь люди (позвольте мне забежать вперед брылястого и очкастого Николая Ивановича, который уже тут стоит) привыкли видеть в ученом лабораторную крысу, а не благородного лабрадора, выковыривающего из-под снега бумаг, как замерзших, замерших альпинистов, научные факты, поэтому и не могут представить себе, чего стоит разгуливание по лугам и болотам в поисках той или иной особи вместо особы (я холост) — и все только с тем, чтобы и через десяток лет после моей смерти местные жители знали о природе родимого края…

Еще и такое случается: у нас тут шастают по гробам. Вам, человеку Нового Света, наверно, здесь что-то неясно, но эти гробители, позвольте мне воспользоваться измышленным словом, извлекают из истлевшей земли не только культурный слой, который будущим археологам может сгодиться, но и золото: зубы и перстни. Китайцы, меж тем, специально выискивают и тренируют умельцев, которые унюхивают золото под землей, а наш друг Бордуков как-то зарыл от чужого глаза заветную карту плантаций женьшеня, которую до сих пор не нашли — вот Вам, Маргарита, будет пожива! Ну что, раззадорил я Вас? Небось и не знаете, бросаться ли собственноручно на поиски материальных свидетельств, либо предаваться, с самопиской в руке, разглядыванию отображенья золотоносных богатств на бумажном листе!

Так вот, воспрепятствуя кощунственным хищникам, я изобрел небольшие петарды, которые прикрепляются к гробу симметрично с обеих сторон… Но довольно, довольно. Приступая к наисерьезнейшей части письма, одерну пинжак, а также свой легковесный, не подобающий ученому тон.

Маргарита, черт подери!

Вы, надевающая на руку не перчатки исследователя, а колготки с целью обнаруженья в них дыр, высчитывающая дни не для того, чтобы вырастить споры бактерий, а чтобы в нужный момент заглотить так называемый pill[20] — опровергаете своей «статьей», своей «филейной филологической выдумкой» все, что я написал! Как можно было это добыть не прилагая усилий, спорадически, непредусмотренным вывертом, варварским танцем… что или кто Вас ведет? Или, как сказал бы один мой знакомый, «что заставляет Вас тикать»?

Что за искра вспыхивает и заставляет Вас изучать то Красных Кхмеров, то выкрутасы какого-то крахмального композитора, то участь пронзенной штыком парижского изувера принцессы Ламбаль! Как же Вы умудряетесь отыскать строгий стержень в этом распущенном разрозненном хламе, напоминающем «сокровища» в спичечном коробке малыша, который то сушеную кобылку где-нибудь подберет, то винтик, то водного гладыша, а после добавит к ним стянутую у взрослых монетку или стрекозиные крылья! Да это лепет, а не лепидоптера! Кто соединяет все эти несопоставимые вещи в одно?!

Как человека, не отличающего «споры» от «сборов», жулика от жука, а улиток от пожухлых личинок, вообще занесло в научные сферы! Как люди, полагающие, что Антарктика находится рядом с Аляской (дескать, все равно и тут, и там от снега бело), а Камчатка рядом с Карагандой (не говоря уже о том, что Камбоджа, оказывается, населена исключительно чернокожими — «мне так показалось по особому, африканскому, контуру этого слова») — не путем кропотливой, кротовой работы, а путем «рывка» или «скачка» вдруг делают открытия в не относящихся к ним областях!

Подивиться, что — по Вашим словам — сделали Вы: взяв произведение изрядно плодовитого, но заурядного автора, Вы «разглядели» в герое видного энтомолога Николая Ивановича Бордукова, а увидев, что в повести он погибает гораздо позже — а не во время, как считали исследователи — Второй Великой Войны, Вы порешили, что то же самое происходит не только с самим персонажем, но и его прототипом. То есть в бумажностраничном, сталинском сорок седьмом безымянный, буквенный «бордуков» жив — и этот книжный заспиртованный мир послужил для Вас заверением в том, что и бренный Бордуков в то время был совершенно сохранен. Затем Вы продолжили Ваш «репортаж», но не в должной форме доклада, а в виде живописного «тесно сплетенного текста», и поверьте, много часов утекло в нашу местную Зею, прежде чем я отделил зерна фактов от плевелов прозы…

Но что подтолкнуло Вас к мысли о трагическом трюке, который в стылой сталинистской России проделал наш Бордуков?! Что за извилистые измышления привели Вас, барышню, не знающую ни что такое «вьюк», ни «бивуак», ни «верблюд», на остров Формоза?[21] Что побудило Вас обратиться к мемуарам легендарного первопроходца и ходока по женскому полу графа Беневского? Ведь именно гроссмейстерски грандиозные планы и плутания этого плута, прозванного мадагаскарцами «Амнасакебой» или «Королем королей», владеющего не только умением одновременной игры на шести шахматных досках (так он обогащался в остроге, но за мухлеж был избит), но и шестью языками, а также его встреча с дикарями Формозы и дикие байки о падении в кратер вулкана, заставили Вас, как Вы говорите, поближе взглянуть и на другие экспедиции на этот таинственный остров!

Понимаете ли Вы, Маргарита, что между экспедицией энтомолога Бордукова в начале двадцатого века и заезжим на Формозу (столетием раньше) аристократическим авантюристом Беневским, известным также под именем «Маурыций Аугустос», нет никакой связи, никаких морских и озерных узлов! Как же Вы скакнули этакой паршивой блохой, переползли этаким постельным клопом от Маурыция к божьему рабу Мыколе? Неужели в Вашем мозгу (где все располагается по алфавиту, а не по весомости в научном ряду — все, все там: «Дарвин», «Дар», «Дьявол», «Дарьял» — зряшные завитушки виньеток важнее для Вас, чем виноватая вивисекция!) Бордуков идет сразу за графом Беневским? Ах, как тянет Вас на звучные имена… У Вас ведь не история с энтомологией получаются, а пьеса Коцебу[22] с шумовыми эффектами. Так вот, позвольте сюда вставить еще одно слово на «б» — Вы просто безумны!

Ах да, про клопов: обнаружились тут воспоминания современника Бордукова о том, как тот расправлялся с этими тварями (Маргарита, не щурьтесь сурово — ведь очеркист тогда был совершенным мальчишкой… и почему мы храним в памяти все эти моменты, вроде того, как в промерзлом погребе однажды объявились неживые ежи (мне ужасно жаль было их и я не мог взять в толк, как они там очутились) или как лежал в гамаке между двух сосен — ладони от смолы почернели — и голова кружилась то ли от мерных качаний, то ли от безмерных мечтаний… и почти забываем, как преставлялись на престолах правители, летели режимы, падали стены… а ведь возятся с этими милыми мелочами, уносят с собой в небытье как самые щемящие щепоточки детства.).

Так вот, рассказчик описывает, как Бордуков наказывал — отрывая им жала — кусачих постельных клопов. А у нас народ слепеней приучает к порядку: ловят сердешного, протыкают ему брюхо зубочисткой или травинкой — чем попадется — и отпускают на волю. Вы ведь читали Арсеньева,[23] который «был там, где тигр ревел, а теперь свистит паровоз»? Помните, как он описывает сибирских стрелков, оглоушивших зайца? Сгребли его в жменю вместо женьшеня и давай тискать! Кто хвост ему крутит, кто уши вертит наружу, а кто так и папироску в зубы сует! Русский простолюдин знает и бережет родную природу!..

А поскольку зашел разговор про букашек, то вот что хочу Вам сказать: попалась мне одна якобы забавная, выдающая себя за скалозубую детская сказка, в которой фигурирует козодой, ловящий ночью слепней. Так вот, Маргарита, слепни не летают ночами! Не исключено, что и Ваши творения кишмя кишат такими «козявками» — и посему шлите мне все, что у Вас есть, а я вычищу из Вашей литературной шерсти «орнитологических блох».

Мне кажется, мы можем быть друг другу полезны. Ведь посмотрите, что получилось: только Вы отыскали крупицу — как на Вас ссыпались горы! Стоило Вам сделать в науке подкоп и подобрать подкову своего поискового счастья — как тут же со своими историями к Вам валом пошли волонтиры, затронутые Вашими строчками, затрепетавшие от Ваших страдиварьевских струн! Да и я Вам — по доброму душевному расположению и любомудрию — намереваюсь предоставить всю информацию, каковой у Вас нет! Наше общение мне видится так: только я Вам написал, как в своем ящике уже вижу ответ. Кстати, Ваша фамилия с самого начала показалась мне до зуда знакомой и я навел нужные справки. Трепеща крылышками отборных открытий, в капитальной сводке о жуках России и Западной Европы читаю: Меклин Ф. В., Гельсингфорс, жуковед… — получается, что изучая жизнь энтомолога Бордукова, Вы получаете информацию и о своих фамильных корнях!

А теперь, в благодарность за эти дивные сведения, пришлите, пожалуйста (баш на баш), что-то и мне: не соблаговолите ли разыскать в своих американских архивах, к примеру, послужной список флориста Нумы Августовича Десулави? Судя по имени, почти Маурыций Аугустос, не так ли? Ну, Нума же! Хорошо звучит, а?! Я знал, что Вы встрепенетесь — ведь я догадался, что, не заботясь о связной цепочке событий (собаки, событья… у Вас ни те, ни другие не сидят на цепи!), Вы подвигаетесь на творческий подвиг не картой или описанием местности, а кариесом и картавыми речами карателя, не хроникой, а харизмой войны.

Ведь согласитесь, что Вы впадаете в эйфорию не от фольклора Формозы, а от таких, например, фраз как «подняв бунт, Беневский бежал, захватив не только форт губернатора, но и сердце его красавицы дочки»! Или вот что я Вам подарю: пуговицы и сачок — скорей запишите! Некая Мэри Г. сообщает, что от энтомолога, заплутавшего в нашем Приморье, остались лишь оные, а сам он почил смолоченный тигром! А графа Беневского, удосужившегося не только свалиться в кратер вулкана, но и пообещать жителям городка Большерецкий, что он вывезет их на «волшебный остров Буян» (под этим островом подразумевался Мадагаскар, за который Беневский сражался), тоже постигла рельефная, редчайшая смерть: он получил раненье в баталии, в которой прозвучал один-единственный выстрел — тот самый, который и сразил его наповал! И эта уникальная пуля (Черная Суббота, Кровавое Воскресенье, Хрустальная Ночь — люди любят наклеивать на Историю яркие ярлычки) поражает наше воображение больше, чем изнашивающие солдатские башмаки, опустошающие казну и душу долгие войны.

Я, кажется, понял Ваш метод: Вы берете совершенно обособленные на первый взгляд вещи — связываете путешествие на полярных собаках с животноводчеством в Казахстане, а надвигающиеся грозы мировых катастроф с крохотными подвижками в судьбе человека, перескакивая с почившего монаха на лошади на модные ныне тараканьи бега или с радости от разделенной любви на историю открытия радия — и получаете целый рассказ! Эта концепция «слепой смычки» людей и вещей — достаточно посмотреть на беспорядочно брачующиеся беспардонные пары! — присуща, вероятно, не только творцам, но и Творцу. Я сам результат этого хаоса, ведь в соответствии с дремучими нравами дрекольной Российской Империи ни я, ни предки мои не могли появиться на свет.

Мой дед — украинец, а бабка — гуранка. Гураны — Маргарита, только не путайте, пожалуйста, с cervus pygargus, диким козлом, а то станется с Вас — произошли от смешения бурятов с забайкальскими казаками. А казаки ненавидели украинцев — но от этого брака появился отец. А дед по линии матери, вырвавшись из спертого семейного круга местечковых могильщиков и мудрецов, стал журналистом, боготворившим балет. Едва успев похоронить надежду на успех своей труппы, которая в полном составе удрала от него в Палестину, он взялся за организацию балетного коллектива из русских рабочих — и на заводе встретился с дочерью местного мастера. Рабочая аристократия евреев терпеть не могла, но от этого союза родилась моя мать.

Представьте меня: маленький мальчик, родители заняты своими делами, а стоит мне уткнуться маме в колени, как она отталкивает меня и принимается за обед. И вот я в одиночестве рою и обкладываю травой какие-то жалкие ямки, укрывая там жужелиц и всякую насекомую живность: это было мое, это был мой сокровенный секрет! Хоть чем-то хочется нам обладать в этом не принадлежащем нам раздерганном, разрозненном мире, хоть что-то привести в надлежащий порядок — подобно писателям, приводящим в порядок слова… А теперь вот что я Вам подарю, Маргарита: ведь не только жертвами, но и живностью, и жар-птицами полнится русский язык!

Медведица и малинница,

репейница и крапивница, с прялкой пяденица, с заливистым голоском переливница,

пеструшка, оранжевая желтушка, чернушка,

финская совка, серебристая толстоголовка,

павлиноглазка, певчий кузнечик, березовый слоник и краеглазка,

горошковая белянка, весенняя голубянка,

розовый шелкопряд сосновый коконопряд

барышня Бархатница, сенная девка Сенница Гера,

бражник языкан, бронзовка, Зазнобушка Зорька,

ее кавалеры Усач-Монохамус и Хвостоносец Деметрий,

огневка, людорфия, одинокий ольховый зефир,

индийский адмирал, чернотелка, червонец

…и с ними Щелкун.

Сирень амурская, крушина даурская, кручинушка русская… шучу, Маргарита, шучу. Но вернемся же от березовых слоников к нашим баранам… Срочно пришлите мне список Ваших источников (а того «изрядно заурядного» автора, чьи тексты навели Вас на мысль, что Бордуков прожил долгую жизнь, я, как ни бился, не смог отыскать), хотя третьестепенные — Бедекеры грациозной Мэри Г. и амурного графа Мауриция А. — я уже сам нашел.

И ведь какие великолепные у них травелоги! И Мэри, и Мауриций просто соревнуются в подзаголовках: «сын, немилосердный к отцу», «женщина, чей муж продал ее», «люди посчитают тебя суфражисткой», «добрый солдат», «высокомерный верблюд», «финн, чей отец был шотландцем», «предсказание ламы», «город с очертаниями черепахи», «неудобство русских железных дорог» и, наконец, «они считают, что мадам является секретным агентом!» Заметим, что «тема» агента впоследствии разовьется. Как, впрочем, и пуговиц. Знаете ли Вы, Маргарита, что люди придают огромное значение всем судьбоносным, крохотным — пугающе пуговичным, почти молекулярным — моментам? Например, уже поставили памятник зайцу, перебегшему дорогу Пушкину, спешащему на дуэль, — и тем самым предотвратившему (в тот раз) его смерть. Что это — суеверие или попытка найти в сумрачном хаосе жизни какой-то «узор»? А Вы безуспешно попытались найти узор в охотящихся за головами варварских племенах и тоталитарной системе…

Но дальше, дальше: подзаголовки Беневского еще краше, чем сама Мэри (женщина, судя по ее собственному описанию, миниатюрная и путешествующая везде с меховым компаньоном Бьюкененом): «собачьи упряжки» (вот Вам тема собаки), «шахматная партия» (помните наши шесть досок?), «под Рождество граф избег яда», «граф мастерит музинструмент для своей ученицы», «доброта губернатора» (смыкается с «добротою солдата»), «недоброжелатель графа наказан», «подготовка к войне», «граф прибывает в столицу Сибири Тобольск», и, наконец, «собака спасла беглеца».

А вот что пишет Беневский о встрече с местными псинами: «одна облезлая собачара подобралась к нам с выражением немого недоуменья на морде, попереминалась с лапы на лапу, а затем сморщилась и чихнула — видимо, культуры никогда не слыхала». Ну причем тут собаки, воскликнете Вы! А вот при чем: ведь при описании реальности Вы выбираете самые острые, запоминающиеся «заголовки», таким образом преображая Историю! А вдруг Вы окажетесь ее единственным очевидцем? Тогда в Истории останется лишь Ваше мнение — и больше ничье.

Постскриптум: прилагаю брошюру о нашем музее, а также текст, который Вы выстроили, насколько я понял, из обозначенных разными числами разрозненных замет Бордукова, слегка увлажнив его сухой стиль (ни в коем случае не пытаясь подмочить Вашу репутацию, Маргарита, я лишь подправил ошибки).

Записки Николая Ивановича Бордукова

До того, как оказаться здесь, на Формозе, я путешествовал по Уссурийскому краю, превращая дожди, ожидание чуда, меланхолию и мокрые ноги в бубнеж букв (вот какое тут звучит у меня ученое «бу-бу-бу»), перелагая буераки, просеки и перевалы в слова.

В Приморье мне полюбилась природа: крушина, жимолость, маньчжурская липа… водяные осыпи, ясень, багульник или уводящая от женьшеня малая птаха, которую китайцы называют «ли-у». Или вот, к примеру, условные знаки — узлы: охотники за женьшенем особым образом завязывают ветки кустарника, как бы давая указания другим искателям счастья — «здесь не ходите, тут уже ничего нет». Если бы все культурные люди поступали так, как эти полуграмотные поисковики! Сколько раз приходилось мне натыкаться на выпячивающего свое «я» человека, который из какой-то горемычной гордыни зарывал обратно уже отрытое им, и преемники должны были заново погружаться в монологичную монотонность научных изысков вместо того, чтобы подхватить на полдороге оставленный груз.

Научной работой занимаюсь и тут… но сначала о климате: с января по декабрь здесь все цветет. Листва обновляется с той же скоростью, с какой увядает. Когда приходит жара, молю о глотке свежего морозного воздуха… при наступлении холодов прошу солнце согреть мое сердце. Март, апрель, май — это наша весна. В июне, июле, августе — пекло; комаров тучи — они жалят без жалости, выдавливая из себя довлеющий настойчивый писк; их летание и сосание делают меня душевнобольным. А у меня и без того нервы ни к черту. Грубый шорох у двери или густая тень за окном будто бы говорят: прощайся с жизнью, за тобою пришли. Однако, какая судьба с кобурой и в погонах — и, главное, в погоне за чем может добраться сюда? Неужели существуют инстанции, которые могут заинтересоваться больным на голову бабочником (так окружающие думают обо мне)? Кто-то мне однажды сказал: «вот если бы Вы изучали медведей, тогда бы стали известным. А бабочки — мелочь, бабочки — чепуха».

Но обратно к нашим сезонам: август и сентябрь — раздолье для тайфунов и шторма. В конце декабря начинает лить дождь. Дождь: декабрь. Дождь: январь и февраль. Дождь, дождь, дождь — сегодня, завтра, вчера. В один из таких дней, воюя с гнусом и угнетением духа, я заметил, как схожи между собой мой рабочий стол и кровать. Чем больше времени я провожу на кровати, как бы развешивая перед собой свои наблюдения на незаметном крюку и перебирая их глазами как четки, тем меньше времени мне потом требуется за рабочим столом (как будто белые простыни плавно перетекают в бумагу, а сама бумага похожа на сон). Полеживая на топчане, я ощущаю, что мое мысленное топотание уже само по себе делает что-то, что мне даже не надо вставать, и что перенос подмеченного мной на подмоченную чаем бумагу ничего не изменит. Но эти состояния я называю «опасными», выпалывая их из себя, как сорняки.

В общем, и мерзко, и мерзло: хмуро и мокро снаружи, зябко и замшело внутри. Как ни заворачивался я в высохшую шкуру оленя, при каждом моем движении выстреливающую как револьвер, мне все равно не удавалось согреться. Когда, стуча зубами и отчаянно лихорадя, я почти отдал Богу душу, Тан Су-би вошел ко мне в комнату и прилег на кровать. Поначалу, не поняв его устремлений, я попытался его оттолкнуть, но затем пошедшее от него тепло сморило меня и я сразу заснул. Когда я очнулся, он сообщил, что, пока я был в забытье, меня навестил местный колдун и обвязал вокруг моего запястья семь волосков, выдранных у какого-то черного зверя (наверно, собаки). Я был без сознания ровно пять дней.

Тан Су-би, совмещающий должности моего сопровождающего и толмача, свободно общается на нескольких языках, но, как это часто бывает с такими людьми, эти умения не вводят его в высокогорний храм знаний, а лишь превращают в отчаянного хитреца. Недавно я был с ним на базаре. Проголодавшись, я попросил его узнать цену какой-то пампушки и прекрасно расслышал ответ: «три деньги». Тан Су-би перевел мне «четыре», не догадываясь, что будучи самоучкой, я уже оставил числительные позади и перешел к отвлеченным понятьям. На этом же рынке я увидел китайца, державшего подвешенную за веревочку клетку, которую он свирепо раскачивал и в которой в неудобных, несваримых позах лежали дохлые крысы. Я стал гадать, что же он продает:

— крыс, которые у китайцев считаются лакомством?

— железную клетку?

— или, может быть, клей, крепивший веревку к клетке с отвратными тварями, которых он яростно тряс?

Но ни одно из этих трех «К» не вписалось в крысиную китайскую крестословицу — оказалось, что продавец торговал отравляющим веществом, а бедные умерщвленные грызуны служили подтверждением силы этого адского яда!

В общем, набрался я тут впечатлений — и все не без участия Тан Су-Би. Он, например, рассказал мне о некоем чудаке — чернобородом враче, странствующем по миру со своим единственным паспортом, Библией. Тан Су-Би и его обучил языку. Чернобородый лекарь, попросивший Тан Су-би в своих «лекциях» не избегать «грязных» слов, через полгода уже прочитал свою первую проповедь прихожанам. Местные нехристи исправно закидали его испражненьями. А однажды, только чернобородый чудак собрал вокруг себя новообращенных туземцев, как показались охотники, которым не давала покоя его голова. Заметив их, бородач приказал пастве петь псалмы чуть погромче и, очевидно, не вынеся нестройного пения, охотники — без черепа Чернобородого — удалились.

Охотники за головами считают, что отрубив голову чужака, они получают благосклонность умерших предков. Полагается, что убивая врага, юноша не только обеспечивает себе теплое местечко в раю, но и становится взрослым мужчиной: теперь он может жениться, стать главою семьи. Я был знаком с молодым человеком, который, будучи от рождения слабосильным, не смог добыть ни одной головы и жил бобылем, доведя ситуацию до того, что ему пришлось жениться на мертвой невесте. На прошлой неделе я был приглашен на его свадебное торжество. Жених мне приятен, но его портят неправильный прикус, редкие зубы и частые ребра; невеста же — обыкновенная кукла, то есть мертвая девушка, чей дурашливый дух, заскучав, наведался в гости к родным и попросил подыскать ей достойного жениха. Не сумев отвертеться от разухарившегося духа невесты, родственники положили на дорогу приманку — красный конверт. Первый прохожий, оказавшийся моим кротким кривозубым знакомым, на свою беду поднял его и тут же с воплями, плясками был окружен родственниками мертвой невесты. Откупиться не удалось: парень был невзрачен и нищ и вдобавок не пользовался снисхождением соплеменников — и его судьба была решена.

Для невесты взяли напрокат платье, а руки ее в белых перчатках набили травой. Затем ей нарисовали улыбку — на эту деталь этнографы должны обратить побольше внимания, ибо на «настоящих» свадьбах живые невесты ни в коем случае не должны улыбаться. Мертвая же ухмыляется во весь нарисованный рот! Пока я пытался наладить штатив, Тан Су-Би взвинченно ерзал. Вообще фотографировать туземцев, усматривающих в фотоаппарате фатальное орудие магии, удается с трудом. Но убивают не съемочные аппараты, а люди. Недавно мне попался знаменательный снимок, запечатлевший прибытие японской экспедиции к тайваньскому племени ями. Все члены этой прекрасно экипированной экспедиции — которых туземцы посчитали причиной распространения неизлечимой болезни — повстречали вместо радушных аборигенов раннюю смерть. Их головы были воодружены на шесты. Смертельная ирония мне видится тут: ведь плоть, разлагаясь, лишь способствует распространению эпидемий, которое недалекие, нещадные дикари тщетно пытались предотвратить! Такой «ироничности» мне много встречалось: приходит, к примеру, на ум антрополог, который составил словарь индейского племени и тут же всех носителей языка потерял, познакомив их с алкоголем, от которого они начали вымирать…

Как раз вчера читал этот словарь, а после перелистывал свои заметки о шаманах и о пиршестве в честь медицинского божества. О, об этом нужно тут заново написать! Стоит празднующим разойтись по домам, оставив на траве подношения, как из кустов вылезают дожидающиеся этого часа бродяги и, порешив, что боги сыты и так, в момент уминают все угодливые угощенья богам! Описал бы все это жене, если бы она питала интерес к моим письмам… Вчера как раз пришло сообщение от нее. Плутало оно всего около сорока дней, поэтому предполагать, что за эти полтора месяца супруга поменяла мнение обо мне (по ее словам, я похож на полярника, который ладит со льдами лучше, чем с домочадцами), означает просто надрывать душу. Она по-прежнему настаивает на разводе — причем уходит не к другому мужчине, а «просто так» — в сторону от меня. Денег у нее предостаточно, чтобы бездельничать до наступления сумерков старости, но она вдруг вознамерилась стать сельским светочем знаний. Хочу, говорит, изменений, а ты все такой же — все разглядываешь булавоусых своих.

Упоминает рецензию на мою книгу: там сообщается, что у меня вышел «сборник рассказов», который из-за фикции не может считаться научным, однако, и по художественности не приближается к кондовым образцам. Я же думаю так: пишу, ибо Бог зачем-то добавляет мне годы и отводит от меня беды как тигр, уводящий людей от плантаций женьшеня… А тексты мои от плохих отзывов не меняются. Представляю, что было бы, если от каждого развязного взора или вздорной заметки книга моя действительно бы ухудшалась!! А поскольку этого нет — обрадую себя не тем, что говорят, а тем, что внутри у меня — а там вечная страсть к путешествиям, к дневникам.

Знает ли Даша, каково мне здесь в отдалении со своими «фитофитюльками», как она их называет, над которыми размышляю годами — по сравнению с теми учеными, у которых уже труды и труды?! А ведь в природе все так устроено, что крохотная пичужка, небольшой организм по сложности не отличается от большущего зверя! И сейчас, когда говорю приятелям, что занимаюсь «воспитанием» или «околачиванием» гусениц, на меня смотрят с усмешкой — очевидно, предполагая, что я «околачиваюсь» безо всяких забот. Люди легче понимают «охоту» (съели зверюшку, ибо хотели поесть), чем «собирательство», тот тревожащий поиск и торжественный трепет, который я объясняю потаенным сознанием, нашими эмоциями, что прячутся в глубине. А вообще странно, конечно: в груди такая огромная страсть — а все, чем я занимаюсь, заключается в изучении микроскопических гениталий! Как сопоставить этот размах и кропотливость воплощения наших желаний? Впрочем, если нет великой мечты, то нет и мелких шажков.

* * *

Уважаемая Маргарита: судя по Вашему неответу, Вы до сих пор размышляете о брошюре, которую я Вам прислал. Вы, вероятно, заочно уже ознакомились с нашим музеем и разузнали, что дореволюционный период изучения нашего края представлен коллекциями, собранными участниками Амгунь-Амурской, Гидрографической и других экспедиций. Эти коллекции были дополнены дарами от радеющих дилетантов: преподавателя женской гимназии Солодкова, владивостокского школьника Шатыбелко, «энтомолога-старовера» Л. Т., лесничего Уссурийского казачьего войска и ненаименованного ссыльнопоселенца с острова Сахалин.

Крестьянка Александра Храброва вместе с супругом пчеловодом Машковским доставила насекомых с указанием названий растений, на которых оборвалась их жесткокрылая жизнь. Вынырнувший в наших краях офицер, прозванный за молчаливость Великим Немым (впоследствии выяснилось, что он был агентом разведки), пожертвовал гнездо шершня, змею, землеройку в спирту, золотые монеты из Бухары и Бахрейна, пойманную в Посьетском заливе акулу, двух древесных лягушек и сборы жучков. В начале тридцатых поступила коллекция чешуекрылых, собранных на Камчатке бухгалтером С., а также малярийные комары, принесенные проживающим на станции Сиверцы полуспившимся слесарем.

«Помогала» музею и Советская власть: например, местный исполнительный комитет пожертвовал в целях науки несколько экспроприированных у «врагов народа» застекленных витринок. Ничего не попишешь тут вилами по воде — все это подтверждение того, как мы были богаты. Посему стою я в окружении скелетов морских коров и чучел бобров и буквально заливаюсь слезами. Ведь кроме этих сохлых созданий да небольшого товарищества пилильщиков и рогохвостов у нас почти ничего не осталось!

Конечно, в человеке в насекомых не искушенном, а, скорее, искусанном, фраза «сборы жучков» может лишь вызвать усмешку, ассоциируясь со сбором крючков или значков. Но не забывайте, войны проходят, а жучки остаются, и кто-то должен их изучать. Как же забавляют Вас, наверное, все эти крестьяне, пытающиеся внести в науку свой неуклюжий (ну что Вам, Маргарита, все эти бобры и клопы!) вклад. Но дальше будет совсем не смешно.

Пожар политических «чисток» спалил дотла весь Дальневосточный филиал АН СССР; были сосланы в лагеря или расстреляны и без того немногочисленные научные кадры; газеты запестрели заголовками вроде «За насекомыми на тюремные нары», «Бабочки — шпионская ширма», «Под видом жуков везли ружья». Репрессии затронули и семью Бордукова: у Николая Ивановича был сводный брат, сын преуспевающего производителя пуговиц зоолог Сергей. Энкаведешники ознакомились с его телеграммой, посланной перед приездом в музей — «выезжаю четверг жуков привезу Бордуков» — и заподозрили, что под жуками подразумевалось что-то еще. Вскоре Сергей Бордуков за попытку «вооруженного сверженья Соввласти» (вот как тут жужжит и свербит!) был арестован и на допросе оговорил себя и других, показав, что вместе с ним участие в сборе разведочных данных принимали умирающий от рака простаты препаратор музея, двое худосочных художников и туберкулезная уборщица Т.

По решению Тройки УНКВД Сергей Бордуков был расстрелян. Имущество его, скорбный скарб, состоящий из семнадцати перепрелых предметов, в том числе «гитары, оленьих рогов, трех пар брюк, несвежих рубашек и железной кровати с панцирной сеткой» было конфисковано и передано в городской магазин. НКВД попыталось раздобыть сведения и о сводном брате Сергея, но Николай Иванович растворился. Странное очарование слов… растворился в незнакомой стране… пилочкой аккуратно срезал уголок пакетика с сахаром, высыпал уверенно, по-мужски, в чашку кофе и растворил… растворился между расплывом зеленоватой равнины и голубизной еще не поименованной поймы… в любимой женщине… в детях… в работе… в заведомо кривых, неправильных мыслях… растворился в дожде, шел и не спас макинтош — вышел выкинуть мусор, а встретились, как в анекдоте (здравствуй, жена, здравствуй, нерожденный сынок), лишь через двадцать пять лет… растворился в СМЕРШе, в смерче войны, в смрадной камере или каменных, в тюрьме превратившихся в тряпку камрадах… растворил яду, бросил в стакан и долго смотрел, как бурчала вода и медленно, будто медуза, расплывалась-исчезала таблетка… или просто творил-растворил что-то в ночи — то ли книгу, то ли букву, равную в Торе одной человеческой жизни, то ли себя — и исчез.

…Так вот, энкаведешники «раскрыли» исчезновение Н. И. Бордукова при помощи тех самых таинственных тайваньских посланий, которые где-то раз в год приходили его гражданской жене. НКВД настоятельно советовало ей поддерживать со своим явно что-то мудрящим мужем контакт, чтобы увериться, что он действительно находится на Формозе — на самом же деле, как Вам удалось разузнать, он побывал там один-единственный раз, перед началом гражданской войны.

Несмотря на неувязки в его темнящих, безо всяких телячьих нежностей, письмах, НКВД, а вместе с ним и облапошенные биографы Бордукова, все же поверили, что Николай Иванович в конце тридцатых снова отправился на Формозу, где впоследствии затерялся. С сороковых годов о нем ничего не было слышно (может быть, он так попытался сымитировать свою смерть?) — и я даже начал подозревать, что его слопал какой-нибудь тигр. Вы же пошли дальше меня и обнаружили необычайный обман!

А вообще вот что я думаю по этому поводу: и у Бордукова, и у когда-то заведующего нашим музеем Арсеньева были вполне безобидные, беззубые хобби — изучение разных бацилл, бабочек, базедовой болезни, букашек… Бордуков одно время даже пытался изготовить снадобье из эмбрионов макаки… и, тем не менее, страна наша (полагая булавоусых боеголовками, а бабочек бомбами?) захотела и того, и другого сожрать. Видимо, эти маленькие уколы и узоры души, позволяющие нам счищать грязь с редчайшей монеты, в то время как все остальные начищают пряжки военных ремней, и делают нас опасными для нашей страны.

Завотделом Природы Е. Н.

* * *

Уважаемая Маргарита Маратовна!

Признаться, я несколько удивлен и раздосадован Вашим письмом. Но сначала позвольте поблагодарить Вас за краткие сведения о себе, а также за то, что сообщили мне, что Николай Иванович Бордуков родился в деревне Бордуковка Н-ской губернии, а умер не на Формозе, как мы думали раньше, а в ста километрах от российского города Х., в тысяча девятьсот шестьдесят пятом году.

Спасибо и за то, что вновь подтвердили, что Бордуков, навестивший Формозу не в эпоху осповатого пахана, а перед гражданской войной, во времена кровавого кремлевского горца выдумал и поездку в Тайвань, и письма жене, и весь свой «тайваньский» дневник. Надо сказать, меня сразила эта задумка: по Вашим словам, Бордуков пересылал вести якобы с Тайваня на Дальний Восток (неужели с этой замысловатой затеей ему действительно помогал Тан Су-Би?), создав впечатление, что находится за пределами Своры Советов, а на самом деле прячась от Советской напасти прямо здесь, у нее под крылом.

Но где же все документы? Или Вы думаете, что, взмахнув проникновенным пером, Вы можете теперь раствориться (совсем как Бордуков, в письмах зачем-то разводящий бодягу о том, что жена хочет с ним развестись)? Неужели Вы и вправду собираетесь скрыться — как раз тогда, когда исследователи биографии Бордукова, почти в истерике от Вашего истуканства, в исступлении ждут от Вас списка использованных Вами источников, а также солидности и взвешенных слов? Как можно, буднично взбудоражив столько ученых умов, тут же безответно и безответственно испариться, да еще с объяснениями, что «история с энтомологией» Вас не заботит и Вы озадачились ею только тогда, когда перед Вами предстали «дыхание и доспехи эпохи» — документы о реабилитации брата Бордукова Сергея и тайваньский «дневник»?!

И почему в ответ на мой смертельно серьезный вопрос, действительно ли Бордуков во время Второй Мировой активно сочувствовал немцам (тут речь о чистоте человеческой жизни, ведь кто-то войдет в Историю как пламенный патриот, а кто-то — как плесень и плут!), Вы с оговорками и отговорками огульно заявляете мне, что рассматриваете добытые факты как одну из фаз своего разноцветного творчества, «фазанью фантазию, взятую с потолка»? Ну что за бред, Бог ты мой — ведь Ваши «вещие вешки» (или все же вещдоки?) навели на архивные материалы, позволившие нам заключить, что Ваши гипотезы о дате и месте смерти Бордукова Н. И. (не на Формозе, а в ста километрах от города Х.) абсолютно верны!

И вот еще что: Вы говорите, что «в воздушных замках своей замкнутой прозы Вы не обязаны придерживаться поручней здравого смысла», а затем заявляете, что «Ваш талант помогает Вам заглядывать в тайны» — то есть туда, куда ученые смогут добраться лишь через сто-сто пятьдесят лет! Мне не по душе такое отношение к серьезным вещам — к тому же, я не совсем понимаю, какое «ярмо ясновидения» или «ходовое авторское вдохновение» подразумевается тут, когда речь идет о доскональности и достоверности, проверяемым по пятам и документальным следам (неужели Вы на честном глазу пытаетесь заявить, что именно вдохновение помогло Вам вдохнуть жизнь в Бордукова и каким-то сверхъестественным образом догадаться о его спасительной лжи?).

Более того, я не могу понять Ваших замечаний о том, что «история о затерявшемся энтомологе сложилась в красивый рассказ и по-своему, вероятно, правдива, ибо искусство судится по иным законам чем истина» (не в состоянии оценить Ваши писательские причиндалы, хочу подчеркнуть, что Ваш, возможно, роскошный рассказ для меня — рядовой документ, причем документ, на который и я, и другие впредь будут ссылаться)…

Маргарита, поймите: изучив во всех деталях деятельность и окружение Николая Ивановича Бордукова (и пририсовав на его фото кудряшки своих кустистых, развесистых слов), Вы приоткрыли нам жизни людей, ни о судьбах, ни о судимостях которых мы прежде не знали. Мы поместили Ваши истории об этих людях в наш музей, и они впечатляют меня посильней, чем все семнадцать тысяч распятых жуков. Более того, многих репрессированных персонажей, о которых Вы пишете, уже давно нет (а материалы о них съедены грызунами или труднодоступны), и поэтому Ваше исследование стало теперь полнокровным подтверждением жизни этих людей.

Тем не менее, в ответ на мои просьбы Вы легкомысленно сообщаете мне, что вся информация о Бордукове и др. была подчерпнута Вами из Всемирной Сети ЦеЦеЦе, а также, что сервер, при помощи которого Вам удалось собрать свои сведения, вдруг «хряпнулся» или «брякнулся», как Вы пишете на своем молодежном жаргоне — и получается, что теперь, кроме Ваших «домыслов», как Вы говорите, не осталось никаких документов, и, если Вы случайно вдруг выкинете свое сочинение, то и от этих репрессированных и уже однажды забытых, а теперь, с помощью вашего Слова, воскресших, людей, и от Вас, не останется ничего, ничего, ничего.

16 марта — 10 апреля, 2001; 2003; 2004; 2005

Сан-Франциско — Ксиан — Пекин — Сан-Франциско

Изучаем червей

Профессор Феррара, из узкого, но страстного круга ученых, изучающих плоских червей, погладил бок своей побитой зеленой машины: «Не гадит!», затем пояснил: «Я ей очень доволен, не пукает и питается электричеством». Прикрыв в багажнике чемодан гостя то ли старым, в разводах, планшетом, то ли таким же старым, в неопрятных и неприятных разводах, плащом, профессор со знанием дела заметил: «Плохой район, тут ухо надо держать востро», и неторопливо, но ловко передвигая ноги в кожаных сандалетах на босую ногу, пошел к подъезду. Он был лысый и ловкий, с блестящим черепом и чисто вымытыми пальцами рук и ногтями, и хотелось быть таким же как он: вот также ловко, неторопливо идти по асфальту, омытому весенним дождем, и изучать вылезших сквозь щели червей.

Паскаль, обычно носивший все черное из-за того, что предпочитал простой стиль, а совсем не для элегантности, хотя элегантным он от рождения был, удрал от своей «тиранской медитеранской матери» (его выражение) в Сан-Франциско, когда ему не исполнилось и двадцати, и уже пятнадцать лет работал там почтальоном (мать считала это занятие недостойным, ведь отец Паскаля был специалистом по инфекционным болезням), а вечером изучал лингвистику с психологией (матери и это не нравилось: баловство, американская прихоть, говорила она), не столько в познавательных целях, сколько просто чтобы не сидеть одному дома, и познакомился он с профессором через Сеть.

Еще одним увлеченьем Паскаля, помимо лингвистики и психологии, было составление генеалогического древа, любительского, но вполне профессионально растущего и уже насчитывающего шестьсот человек, и на дальней, скрытой зеленью и забвением, ветке, размещался изучавший червей профессор Феррара. Родство их вовсе не было кровным, тем не менее, как всегда случается в жизни, профессор проявил больший интерес к этому запущенному, ветвистому древу, чем Паскалевы дядья или мать, не понимавшие, почему они должны заботиться о троюродном племяннике прадеда, отличившимся пальбой по церковным колоколам, или о деде, в тревожные двадцатые обозначившим вероисповедание в паспорте как libero pensatore, свободный мыслитель, и соединять их какими-то стрелочками, вместо того чтобы, к примеру, обеспечить прививку для всех членов семьи против косившей всех в этом сезоне простуды.

Что касается Феррары, то он не только готовно, пожалуй, слишком готовно, откликнулся на e-mail от проживающего в Америке «кисельного родственника» (то есть заглотил червяка и попал на крючок, думал Паскаль), но и послал практически незнакомому человеку пакет, который Паскаль, работая на почте в том же отделении, к которому относился, принес сам себе. Письмо было заказное, и Паскаль-почтальон расписался и положил его на крыльцо, под расписанный уорхоловскими неземными голубыми цветочками коврик, и потом целый день, с режущей болью в плече и приятно-спортивной в натруженной пояснице, думал об этом пухлом пакете, и как он сегодня, вместо того чтобы идти на лекцию по лингвистике и растекаться в блаженстве, разглядывая тонкую высокую лекторшу в черном платье и красном шейном платке, лишь подчеркивающую свою недосягаемую высоту каблуками (каждый раз, когда она обращалась к Паскалю, у него отнимался язык, и получалось, что это не она, а он не заинтересован в их дальнейшем общении, хотя на самом деле никто истинной подоплеки не знал), посадит на древо еще несколько человек.

Мать Паскаля была холодна — даже цвет ее кожи, ровный, молочный и светлый, напоминал снег; руки всегда были увлажнены и пахли лосьоном, так что при пожатии сразу выскальзывали из рук того, кто их пожимал; Паскаль же (названный Паскуале в честь сицилийского друга родителей, но в Америке превратившийся просто в Паскаля) был смугл и порывист, с вьющимися волосами и россыпью родинок на спине, и он в бешенстве рвал белотелые материнские письма, а потом, когда вместо писем стала прибывать электронная почта, споро выключал холодный экран, только e-mail матери стукался о дно невидимого ему ящика и наверху показывались прохладные, как ее ментоловые подушечки, строки: «Дорогой сын, отцу назначили еще одну операцию, а ты как всегда так далеко». И, вдали от своей северной родины, Паскаль находил удовольствие в странных сближениях, что случались порой в процессе изучения семейного древа.

Увы, когда он открыл пакет, он испытал и разочарование (дерево сегодня не разрастется), и одновременно восторг: перед ним лежал увесистый бронзовый герб. К гербу прилагалось фото: профессор Феррара в пустыне, с ружьем, лежащим у ног, с чалмой на голове и проводниками, очевидно, членами туземного племени. Обе вещи, и чужой герб, и фото с ненужным ружьем именно из-за своей бесполезности были ценны: вот же, уважаемый университетский профессор не поленился, пошел на почту и сразу отправил, значит, в этом есть смысл и есть вес.

Паскаль сразу бросился писать ответный имэйл, но запутался в кисее слов: фото хорошо потому, что профессора можно теперь визуально сравнить с его предками или при необходимости узнать на перроне, а что же сообщить про ружье и чалму? Ведь поблагодарив за посылку, надо что-то сказать и о ружье, и о гербе, чтобы Феррара понял, что Паскаль оценил его романтичную жизнь, полную сюжетных и судьбоносных изгибов, жизнь, которой рискуешь в пустыне ради удовольствия вырыть из земли каких-то червей.

Паскаль был внимателен, вежлив. Другие работники почты каждого нового посетителя, пришедшего купить марки или, допустим, отправить овсяное печенье, одеяла и телефонные карточки американским солдатам в Ирак, воспринимали как очередного мужчину или женщину со стертым стандартным лицом, нескончаемую, неповторяющуюся вереницу; Паскаль запоминал всех и часто огорошивал какую-нибудь напудренную пенсионерку в платье в горошек словами: «Вчера вы пришли с желтым зонтом и купили внуку голубого медведя в почтальонской фуражке», и точность его памяти была безупречна. Впрочем, эта его способность вряд ли кому-нибудь была нужна.

Несмотря на замешательство со словами, Паскаль чувствовал, что они с Феррарой одного рода-племени и что он в любой момент может профессору позвонить и написать, и профессор сразу же встрепенется и снимется с места, и они вместе начнут поливать и взращивать дерево, и добавят к сопутствующей розыску родных коллекции фотографий очередную, где они с профессором сидят за столом, а рядом притулился токарь из ультиматумной Тулы или винодел из Вероны, их новонайденный родственник.

Паскаль был прав: только он сообщил профессору, что едет в Италию, чтобы провести свой оплаченный правительством отпуск и отдохнуть от ярких и гладких как мыло рекламных бумажек (которые он, когда за ним никто не следил, бросал в серую урну), как Феррара пригласил его в гости. Мало того что он встретил Паскаля на железнодорожном вокзале в Милане и, лысый, ловкий и бодрый в своем бордовом поло и таких непрофессорских, смущавших Паскаля, сандалиях, вручил ему бутылку с минеральной водой и помог донести чемодан до машины, но еще и привел незнакомца к себе в дом, где на диване и стульях были разложены различной степени растрепанности и раскрытости (одна — на первой, другая — на серединной странице) брошюры. В недоумении приглядевшись, Паскаль понял, что это были пособия по графологии (которой в Америке, по его наблюдениям, занимались одни шарлатаны), и жена Феррары, тоже ловкая женщина с неровно выгоревшими на солнце или просто плохо покрашенными палево-ржавыми волосами и типичной для немиловидных миланок суховатостью и в теле, и в манере общения, сказала, что у нее завтра «тест».

«В Италии любой кадровик имеет право проверить почерк сотрудника фирмы. По почерку многое можно сказать», — объяснил Феррара необычные интересы жены, и Паскаль снова почувствовал себя дома: вот страна, подумал он, где можно жить в старинном доме с видом на даунтаун и изучать вегетативное размноженье нерелевантных червей, и не только не впасть в рутину, как случается в США, когда вся жизнь превращается из выезда и заезда в гараж (выезд из своего, домашнего, когда дверь ползет вверх при одном только нажатии кнопки и заезд в большой, бетонный, под зданием офиса, магазина, завода), но и вдохновляться практически посторонним древом, усаженным мертвецами.

Паскаль гордился, что древо уходило корнями в пятнадцатый век.

Только вчера, опять не найдя общего языка с матерью (видимо, даром пропали уроки лингвистики, думал он про себя), Паскаль провел целый день на туринском кладбище, ползая по надгробиям и списывая с них полустертые надписи, перемещаясь из одного голого гранитного склепа в другой и видя в каждом переходящие из века в век, из склепа в склеп повторяющиеся имена — Лаура, Клаудина, Эдуардо, Энрико (какая польза была родившейся в 1834-м году Клаудине от того, что через сто лет ее родственницу назовут тоже «Диной» и она умрет примерно в том же возрасте от женской болезни — это Паскалю было неясно, и схожие имена вызывали в нем раздражение, подобное тому, когда он пытался определить, кто же получатель письма: Уильямс Сол или его сосед Уилли Солана), и вот сегодня они уже обсуждают с Феррарой не только мертвых, но и живых.

«Билли Грассо, an old and strange chap», — сказал Феррара, который, несмотря на то, что Паскаль был коренной итальянец, все время пытался говорить с ним по-английски, пояснив, что именно английский превратился в язык изученья червей, язык научных конференций, жарких споров, скучных докладов, и его необходимо «практиковать».

Еще не забыв пустынного кладбища, где живым был лишь работник, да и он с мертвым безучастным лицом прошел мимо Паскаля, волоча за собой сломанный мраморный крест, прочертивший дорожку на гравии, Паскаль радовался живому говорящему человеку (радость эта была почти физической и ощущалась порами кожи) и особенно тому, что Феррара, несмотря на профессорство и червей, оказался таким же как он: внутри их, сидящих не на родственных ветках, горел один и тот же огонь. Это стало понятно сразу же после того, как Феррара вручил Паскалю для ознакомления большую коробку с артефактами и фотографиями, где не только указывались дни рождения «обитателей», но и содержались их свадебные альбомы, первые зубы и, образно говоря, последние челюсти, а также описывались смешные поступки, простонародные выражения, хромота. Завершала коллекцию пачечка вырезанных из газет некрологов на скрепке (на самом дне).

После приготовленного женой Феррары обеда с посыпанными мукой круглыми хлебцами, баклажановым варевом и твердой пастой (намного тверже, чем американская размазня), а также чаем, приправленным сицилийскими сверх-жирными сладостями («ученик на каникулы ездил в Сицилию и оттуда привез, толковый парень, очарован червями!»), они в который раз обсудили необычный свой план.

«Прекрасная возможность ознакомиться с одним из сидящих на дереве экземпляров», — говорил Паскалю профессор, и Паскаль понимал, судя по напору, с которым Феррара объяснял ситуацию, что тот действительно озабочен судьбой их дальнего родственника, приходившегося, в свою очередь, родственником известных в Италии книгоиздателей братьев Скарфати, и связанного с Паскалем и Феррарой скорей не генами или эпителием, а эпизодами, передающимися по цепочке и сначала рассматривающимися как рассказы про членов семьи, а потом отделяющимися от первоисточника и становящимися просто «картинкой из жизни».

«Билли Грассо — родственник зажиточных и знаменитых Скарфати, но, несмотря на это родство, он беден как церковная мышь. Живет в одном из захудалых, захолустных районов Милана, в квартире от государства, потому что ему нечем платить».

Феррара продолжал рассказывать, Паскаль не переставал удивляться.

«Мать его выросла в культурной семье и знала языки и как одеваться, и то ли по этой причине, то ли по какой-то другой, никогда не работала. В юности она вышла за богатого адвоката и родила от него этого самого Билли, но потом развелась.

Бывший муж платил ей несколько миллионов лир в месяц, так что она могла продолжать хорошо одеваться и говорить на пяти языках, но потом его уличили в коррупции и забрали у него все что только можно: счастье, имущество, банковский вклад. Ей вместе с коллекций платьев и сыном пришлось переехать в крохотную конуру…»

Паскаль внимательно слушал, не совсем понимая, почему Феррара столько знает про этого Билли и почему нужно было обязательно дождаться приезда прежде незнакомого родственника, чтобы навестить еще одного такого же, не связанного с профессором кровным родством.

«Не будем терять времени на разговоры», — сказал Феррара, и они спустились на обитом бархатом лифте, уселись в профессорский зеленый «Приус», прикрепились ремнями, и Паскаль начал следить, как шикарные высотные здания уменьшаются и превращаются в небольшие, средней руки, жилища для среднего класса, а потом опять укрупняются и становятся серыми, какими-то непропеченно-сырыми блочными домами для тех, кого вытеснила на окраину нищая, нещадная жизнь.

«Экземпляр он интересный — цитирует Петрония и Софокла, в совершенстве знает латынь, следит за событиями литературы, музыки, театра. Я видел его лет десять назад на похоронах сестры его матери, всего один раз».

«Чем же он занимается?» — поинтересовался Паскаль.

«Билли когда-то считал себя гениальным фотографом, но, как и его мать, нигде не работал. Сейчас уже совсем сдал, да и рак желудка, конечно, не в помощь. Боюсь, он скоро умрет».

Профессорский «Приус» остановился у блеклого блочного дома. Прикрыв в багажнике чемодан гостя то ли старым, в разводах, планшетом, то ли таким же старым, в неопрятных и неприятных разводах, плащом, профессор со знанием дела заметил: «Плохой район, тут ухо надо держать востро», и неторопливо, но ловко передвигая ноги в кожаных сандалетах на босую ногу, пошел к подъезду.

«Это Билли!» — вскричал вдруг Паскаль.

По улице брел старик в драном кашемировом свитере, из-под которого торчал муаровый воротничок когда-то модной рубашки. Брюки его были тщательно выглажены, но материал простоватый; на голове — кепка щегольская по фасону, но из дешевого полиэстра.

«Скорее, а то он уйдет, за ним!» — дергал Феррару Паскаль.

«Это не он, но похож», — убыстрив шаг и возбужденно повернув голову в сторону кашемирового старика, промолвил Феррара. Эта игра заворожила его и он казался еще более энергичен, бордовело бордовое поло, лысый череп сверкал.

«Новости о Билли доходят до меня примерно раз в год, под Рождество, когда одна из родственниц наносит нам ежегодный визит, и они имеют тенденцию ухудшаться. Сначала я узнал, что они остались без денег, в прошлом году умерла его престарелая мать, с которой они вместе тут жили (она единственная поощряла его занятия фотографией), а после ее смерти Билли, говорят, стал совсем странным, так что не удивлюсь, если он вовсе не пустит нас на порог!»

С этими словами профессор нажал на кнопку тридцать четыре. Хриплый голос из железной рифленки на домофоне начал откашливаться. «Что, что он сказал?» — пропустив несколько отрывистых реплик, которыми Феррара обменялся с выползшим из железной решетки осевшим старческим голосом, спросил Паскаль, но профессор уже тащил его за собой со словами: «Нам повезло, он дома и рад будет нас видеть!»

В лифте пахло мочой; рядом с лифтом на полу было подозрительно влажно.

Феррара внимательно посмотрел на блестящее пятно влаги и также внимательно, высоко поднимая ноги в сандалиях без носков, его обошел.

Дверь в квартиру Билли была приоткрыта. Паскаль по почтальонскому опыту знал, что двери всегда приоткрыты именно в бедных квартирах. Иногда, когда он входил в такую квартиру с посылкой, получатели не понимали, что это от их бесплатно предоставленного им адвоката или с бывшего места работы (откуда им пришлось уйти по болезни), и сразу отскакивали от него: «Нет-нет, мы не будем платить!», думая, что он пытается им что-то продать, и Паскаль объяснял терпеливо, что денег не надо, что он почтальон и вот им прислали подарок. Недоверчивость в глазах получателей исчезала мучительно медленно, а когда Паскаль рассказывал эти истории коллегам на почте, они смотрели на него с таким недоумением, что Паскаль понимал, что он, пожалуй, из них самый внимательный и чувствительный почтальон.

Очевидно, Билли услышал их голоса, потому что из приоткрытой двери вдруг раздалось: «Входите, входите!», и когда Паскаль зашел на порог (в квартире стоял сложный запах немолодого человека и его одиночества), навстречу ему, с шарканием и откашливаниями, вышел растрепанный, с плохой пятнистой кожей старик (Паскаль тут же отметил клочки волос на голове и небритые пучки на щеках), в плотной хлопчатобумажной мастерке с именем никак не относящегося к нему британского колледжа и с босыми ногами. Паскаль попытался сделать вид, что не заметил этих черных, распухших, с потрескавшейся кожей и ранами ног, но его взгляд все время невольно стремился туда. «Похоже, подагра», — шепнул Феррара, который тоже все замечал.

Билли закашлялся и, откашлявшись, спросил сигарету. Лицо у него было оплывшее, но в нем еще можно было различить анфас молодого лица, в юности сухощавого (что было сразу ясно Паскалю по фото в гостиной, впоследствии, впрочем, оказавшимся портретом мальчиковой Биллиной дочери, которыми — и портретом, и дочерью — он очень гордился). «Она в театре играет и пишет пьесы», — пояснил он.

Кожа у него на шее висела, большой нос с горбинкой придавал оплывшему лицу некую негармонирующую с этой нездоровой рыхлостью хищность, и весь его запущенный вид сильно разился от вида краснощекого почтальона и немолодого, холеного, заботящегося о холестероле профессора.

Паскаль достал из нагрудного кармана мятой белой рубашки полусмятую пачку (черные в Италии он носить не решался) и выудил две — все, что там оставалось. «Спасибо!» — с достоинством просипел Билли, и Паскаль подумал, что надо же, вот совпадение, как раз закончилось курево и тут же с табачком подоспели незваные визитеры, но потом заметил стоявшее на книжной полке грязное блюдце с перхотными пятнами пепла и нераскуренными, девственно нетронутыми сигаретами, и ему стало неловко, как будто он уличил Билли во лжи.

«Мы все тут родственники», — улыбаясь, произнес профессор Феррара и поглядел с теплотой на кашлявшего и сипевшего Билли. «Я вот профессор, а он почтальон».

«Профессор изучает червей», — добавил Паскаль, чтобы хоть что-то сказать и выставить их обоих в выгодном свете. Профессор напрягся. Но ведь Билли, узнав, что профессор изучает червей, сразу поймет, что они пришли сюда из желания познакомиться, а не чтобы, к примеру, торговаться по поводу книг, изданных Печатным Домом Братьев Скарфати.

Эти книги действительно стояли плотными рядами на полках.

«Ваша тетя ведь была небезызвестной писательницей, не правда ли? Я был на ее похоронах», — спросил Феррара.

«Да, абсолютная правда», — кивнул Билли и закурил. Он курил и дым не торопясь струился вверх, глаза у Билли слезились, и он снова закашлялся.

За дверью, которую Билли так и оставил неплотно прикрытой, послышалось копошение и затем раздраженные голоса. «Я разберусь!» — сказал Феррара и вышел. Через минуту вернулся: «Там соседи твои, Билли, пришли. Ругаются, что мы их машину побили.»

«Они сумасшедшие, не обращайте внимания, — ответил Билли затягиваясь. — Тут весь дом такой».

За дверью раздался крик.

«Билли, может быть, нам закрыть дверь?» — предложил учтиво Феррара. Он был корректен и деликатен, как будто боялся разбить заведенный порядок вещей.

«Да они сюда не войдут, не волнуйтесь, — ответил Билли. — Сколько раз уже жаловались насчет этой машины, но у них машину украли в 2005-м году».

Феррара добавил: «Да и я удивился. Наша машина стоит прямо напротив подъезда, а они сообщают, что их побитая за углом».

«Подождите, они через час с новым заявленьем придут».

Что-то тяжелое бухнуло в дверь.

«Тут каждый день так», — сигарета Билли потухла, и он принялся шарить по столу в поисках зажигалки.

Профессор, извинившись, вышел на секундочку в туалет и вернулся оттуда с озабоченным выражением на лице: «Билли, я заметил, что у тебя там, кажется, не закрыто биде. Вода течет и течет; ты забыл завернуть».

Билли раскурил окурок и, дойдя до самого фильтра, положил его во второе металлическое грязное блюдце, стоявшее на столе. Он был исключительно вежлив и тих и со всем соглашался: так подчиненный ведет себя в присутствии босса, от которого не знает, чего ожидать.

«Там все время течет; сантехник приходил и сказал, что уже не починить».

«Тогда ясно, — заметил Феррара. — А то я подумал, что ты об этом не знал».

«Вы спросили про тетушку?» — Билли поднялся из-за стола в своей давно нестиранной мастерке и начал копаться в комоде, где были свалены книги. «Вот ее рукописные сочинения, а вот тома в кожаном переплете братьев Скарфати, я немного возьму».

Профессор Феррара пристально, со значением, поглядел на Паскаля и заявил: «Билли, ему надо возвращаться в Торино, так что мы к тебе совсем ненадолго пришли. Мы отсюда прямо на железнодорожный вокзал».

Билли всматривался в книжную полку, как будто глаза его должны были непосредственно коснуться букв и обладали тактильными качествами (Паскаль заметил, что ресницы у него были длинные и шелковистые, и они касались изъеденных временем переплетов), а потом вытащил небольшой том с белесыми прожилками на корешке. «Как червячки», — подумал Паскаль.

«Вот она! Двадцать евро всего, подойдет?»

«Нет, книг нам не нужно», — отклонил предложенье Феррара.

«Письма! — встрепенулся старик. — У меня есть ее письма, ведь она вела переписку со многими писателями того времени и футурист Маринетти был ее конфидант».

Он добавил несколько слов на латыни, но Паскаль не понял, к чему относились эти слова.

Вслед за Феррарой они вышли в прихожую.

Билли вернулся в комнату и пришел оттуда с набитой чем-то, супермаркетного вида холщовой сумой:

«Вот как раз перед вашим приходом я перебирал ее письма; они настоящие — их кроме меня никто не читал!»

«Нет, нам не надо, — сказал Феррара. — Спасибо», — и с состраданием взглянул на его растрескавшиеся распухшие ступни.

Тот продолжал говорить: «Как раз вчера я перечитывал записи в ее дневнике и там она описывает встречу с Монтале! Охи и ахи, но потом следует подробный разбор его стихов. Тетя моя была совсем не глупа».

Феррара поинтересовался: «Билли, как ты себя чувствуешь, хорошо?»

Билли выглядел плохо. У него были мешки под глазами и тряпочка на запястье, а ширинка на мешковатых штанах наполовину расстегнута (Паскаль подумал, что, может быть, он начал застегивать и потом забыл, не довел до конца).

«Это медсестра приходила мне сделать укол», — потряс Билли рукой и добавил: «Энцо Монтале, нобелевский лауреат».

Паскаль в замешательстве смотрел на него.

«Нет, Эудженио Монти», — пробормотал Билли и еще что-то добавил, но опять Паскаль не смог разобрать его слов.

«Монти, Монти», — продолжал повторять Билли и, закусив губу, блуждал в лабиринтах ослабленной памяти. Наконец его вынесло на прямую:

«Эудженио Монти — это по телевизору сегодня передавали про его победы в бобслее, а тетя Мимма, конечно, была знакома с Монтале».

«Да вот же ее портрет у тебя висит в полный рост! Шикарная была женщина, ты видишь, Паскаль? Она с моей бабкой дружила, летом они друг друга навещали на дачах, а зимой слали друг дружке рецепты», — воскликнул Феррара.

В коридоре было темно, одна лампочка не работала и поэтому старый, нарисованный маслом, портрет на ободранной бедной стене — миловидная нарядная женщина в приталенном платье и зашнурованных высоких ботинках — разглядеть было непросто. Вдобавок, слой пыли и лет сделали свое дело, и казалось, что портрет почернел.

«Вот его тетя!» — повторил профессор Феррара с особой осведомленностью в голосе, как бы показывая, что хорошо изучил древо и теперь знает все.

Паскаль задрал голову и уставился на портрет.

«Это мама», — сказал Билли негромко.

«Нет, это не твоя мама; это знаменитый портрет и его нарисовал известный художник. Твоя тетя даже стала любовницей этого портретиста, когда еще была молодой, в тысяча девятьсот тридцать первом году», — сказал Феррара. «Да вот, посмотри, здесь написано ее имя — Мимма!»

«Это мама, а эти буквы я сам написал. Там написано Mamma. То есть это совсем не Мимма», — возразил Билли. Брови его поднялись и он, похоже, сам удивлялся тому, что вдруг они завели этот спор.

Слово «мама» звучало неожиданно мягко в прежде хриплых устах, и Паскаль подумал, что это, наверно, непросто: всю жизнь, до семидесяти четырех лет прожить с матерью в одной квартире, и полностью на нее полагаться, и быть бессменным ее компаньоном, а потом ее потерять.

«Нет-нет, я видел этот портрет в Интернете и там было написано, что это авторесса Мимма», — с уверенностью сказал Феррара, и Паскаль заметил, что Билли засомневался. Неуверенность замелькала в его водянистых глазах. Он нетвердо стоял на своих черных ногах и его руки дрожали.

Билли стоял в нерешительности, и Паскаль видел у него на лице движение мысли, губы его чуть шевелились, а лоб напрягался, как будто он пытался найти подтверждение своим заявлениям, но никак не мог найти то, которое сразит посетителей наповал. Поскольку опровержения не находилось, маятник его мысли, кажется, начал склоняться в сторону заявления гостя и в сторону того, что на портрете действительно была изображена не его мать, а тетя Мимма.

Они вышли: лысый профессор Феррара в сандалиях и безупречно отглаженном бордовом поло и помятый, взмыленный и неловкий краснощекий Паскаль в белой, слишком тонкой, почти прозрачной рубашке; Паскаль-почтальон, который долго теперь будет мучиться, полагая, что походя, невзначай поселил сомнение в душу готовящегося умирать человека… терзающийся от того, что они с профессором нагрянули в квартиру бедного Билли, чтобы дорисовать свое древо, и почти отняли все, что у Билли осталось; у Билли, самого забитого и незначительного родственника на их генеалогическом древе, родственника, у которого они своими словами отняли любимую маму, и, сами не желая того, усилили забывчивость и так впадающего в маразм человека, полностью перерисовав и изувечив — мимоходом, будучи случайными любопытствующими изыскателями, которым до всего есть дело, и до червей, и до людей — до боли знакомый сыну портрет.

ноябрь — декабрь 2008

Совы Вей-Вея

На круглом выставочном павильоне висел прямоугольный плакат. Фрида, подойдя, пригляделась. Слова «вы здесь», начертанные несомневающимся оранжевым карандашом, дали надежду. Конечно, не Фрида, а Рита. Не выговаривая американское «р», она и путала, и одновременно пугала желавших познакомиться с ней. На вопрос «Арита?» отвечала «да»: поскорей отвязаться. И даже когда уточняли «так все-таки Фрида?», кивала. Соглашалась на все имена.

Миопично и сколиозно нагнувшись, она прочитала: «Площадка номер четыре: природные материалы, увлекательные проекты с детьми». Затем, с меняющимися начальными буквами в имени, долго шла, мимо разрушающихся, перманентно починяемых корпусов, мимо неопределенного цвета домов, где нуждавшиеся в покраске места были отмечены слабо-голубыми овалами, мимо несовременных и даже несвоевременных в воскресный день тракторов, мимо передвижных, закрытых на замки, туалетов, мимо серого, бледного четырехэтажного здания, где пожарные лестницы обрывались на уровне третьего этажа. Страдая пространственным кретинизмом, обратила внимание на табличку на двери «Полиция парка». Вешка, чтобы вернуться. Совсем рядом с дорогой, участок тридцать один. Зато пожилым нетрудно дойти.

Солнце палило. Дочь и сын плелись за ней: нелюдимая Фрида хотела, чтобы они научились играть с другими детьми.

На поляне под цифрой четыре были навалены шишки и сучья. Девочки плели изделия из осоки. Мальчики поддерживали сооруженный из пенька и осинных обрубков неустойчивый стол. Дочка и сын Фриды не знали, чем им заняться, встали рядом с незнакомыми сверстниками. Те рылись в песке. Закончив, брались за ланч. Бутерброды в крошках земли. Вмятая каблуком в черную ямку белая булка. Неподалеку человек с голым черепом рассказывал о себе. «Я кавалерист» — пояснял он женщинам, втиравшим крем в покрасневшие плечи.

Мальчик в болотистой тишотке в разводах, плюхнувшись на траву рядом с матерью, пил из фляги, которую она ему подала. Остальные, как муравьи, таскали жерди и камни. «У меня болит голова». Мать ответила: «Но ты же гордишься собой — смотри, сколько всего понастроил». Сын повторил: «Но у меня так болит голова». Мать снова сказала: «Сколько тебе удалось сделать сегодня! А теперь посиди в тени, отдохни».

Мальчики наконец придали равновесие столику. Только они переключились с поделок из древесины на камни, как тот снова упал. Девочки смастерили шалаш и протискивались в него всей гурьбой, роняя с «крыши» еловые ветки.

В соответствии с замыслом взрослых, дети учились общаться с природой.

Вверх никто не смотрел.

Поправив панамку на сыне, Фрида увидела чету пенсионеров с картой в руках. Они подошли прямо к площадке. Миопично и склеротично изучая путеводитель, старики что-то пытались понять. После короткого обсуждения, взглянули куда-то вверх, засмеялись и отправились дальше.

Подошла другая чета. Эти пенсионеры, как и дети, были в панамах.

Арита-Фрида задрала голову вверх.

На высоком дубе, под которым мужчина рассказывал женщинам о жизни лошадей и солдат, висели бочонки. Они напоминали керамические пробки от замыкания, чудовищных размеров бельма из глины, гигантские поплавки.

Пока глаза Фриды-Ариты добрались до последнего, девятого, бело-голубого бочонка, голова закружилась. Вот где бы пригодился оранжевый карандаш, не знавший сомнений. Воткнуть в землю, опереться будто о палку. Есть люди, которые не колеблясь, умеют рисовать стрелочки, направляя других.

На входе в парк она тоже взяла путеводитель по необычной, на открытом воздухе, выставке, хотя и опасалась, что из-за проекта с детьми до нее не дойдет. Сейчас достала и сразу заметила звездочку рядом с цифрой четыре: это значило, что прямо на этой полянке, где ребята знакомились с шишковатой, узловатой, косматой природой, находилось произведенье искусства.

Оно называлось «Дупла для сов».

Фриде вспомнилось недавно прочитанное интервью.

Пятидесятипятилетний скульптор Ай Вей-Вей говорил, что детей никогда не хотел, просто жил и лепил разные штуки, но когда от него неожиданно забеременела ассистентка, он ее подбодрил: «Ну конечно рожай». «Совы — особый символ в Китае. Они спят приоткрыв один глаз и все их боятся, а я испытывал перед ними благоговение с самого детства. Вот и сделал для них эти дупла, копии характерных горшочков династии Мин. Пусть прилетят!»

Фрида оглядела присевших на бревна белобрысых детей. Посмотрела вверх, на расписанные узором бочонки. Среди живой листвы этот старинный китайский изыск выглядел чужеродно, как стальной ажурный баллончик, расширяющий забитые жиром артерии. В каждом Вей-Вей проделал сбоку отверстие. Совам наверняка там было б уютно, но их не было видно. Дупла для сов, которых здесь нет.

Арита подумала: «Как же так, всем все равно, никто на полянке не поднял головы и не увидел этого замечательного произведения „китайского Уорхола“, неконвенционального, контемпорального мастера.» Солнце палило. В ветвях висели бочонки. Совы скрывались от людских глаз. В нескольких милях отсюда, в городке под названием Колма, лежал в белом мешке, упрятанный глубоко вниз под бетон и черно-бурую землю, с рыжей копной волос и сотней несбывшихся снов, отец Риты-Фриды, как яркая инсталляция в мрачном музее, как сочетание почвы и пластика, природы и дел человеческих рук, в обитом пыльноватым фиолетовым фетром гробу.

11 января 2011

Пиджаки на столе

1

Пиджаки были аккуратно, будто рукав одного не хотел соприкоснуться с обшлагом другого, разложены на столе. Между ними затерялся опустевший футляр: гармошку забрали. Под ногами стоявших на веранде людей, набиравших на тарелки мясистое авокадное месиво и пивших мутновато-желтый, негигиеничного вида, яблочный сидр, мешались коробки с грудой наваленных в них самодельных CD.

Уверенные, загрубевшие от гитарных струн, руки не мешкали, открывая бутылки вина.

Перед тем как пройти к столам с пирогами и сальсой, вновь пришедшие сначала толпились перед столами с одеждой, сожалея, что опоздали. На самом деле, все, что тут лежало, и было основной составляющей материальной стороны жизни «скончавшегося от передоза в шестидесятых годах» гитариста Z.Mannna (так ошибочно сообщала обложка пластинки). Где была духовная сторона, и кто и что там сейчас раскладывал на столе, никто не знал, да и вряд ли задумывался, запихивая в пакеты с кукурузными хлопьями привыкшие брать за горло гитару и музыку руки.

Для двух-трех десятков коллекционеров-ищеек, нюхачей, слухачей и вообще редких и едких эстетов, Z.Mannn умер сразу же после того, как записал два альбома. Для тех, кто играл с ним в группе экзальтированного, с экзотическим чувством юмора, «Шейха Ербути», неприкаянный Z.Mannn с его развинченной манерой держаться на вечеринках и удивительной дисциплиной на сцене, исчез, когда ему поставили диагноз «шизофрения» и одели в смирительную рубашку, — как гитару в футляр. Для преданной ему женщины, до встречи с ним «воскрешавшей» шумерские гимны (записи эти покупали только музеи; людям они были неинтересны), он оставался живым и когда по-настоящему умер, через сорок лет после строчки о собственной смерти.

Его зачали очень легко, в 1942-м, тогда многие мужчины сражались на фронте и женщины начали пополнять слои рабочего класса под лозунгом «все для войны»; в семье уже были дети, но отец хмурился, приходя домой от станка: ему казалось, что жизнь все еще не была полна смысла и обязательно нужен последний толчок. В пять вечера дочери до сих пор не вернулись с продленки, а жена лежала в постели, объяснив свое растрепанное бездействие так: «занемогла, наверно, мигрень». Когда она попыталась накинуть халат, чтобы подогреть суп, он потянул ее обратно в постель; давно потеряв интерес к «пустой трате времени», она протестовала, но у него перед глазами стоял мальчик, который несомненно будет ученым. Все получилось с одного раза и доктор вскорости объявил: «у вас сын». Однако, когда сын сказал, что вместе химика пытается стать музыкантом, отец прекратил с ним общаться.

Сын продолжал играть в группах и даже аккомпанировал Дженис Джоплин, и та угощала его самокрутками с марихуаной, хранившейся в банке из-под майонеза, но слава к нему не пришла. Он выбирался из сумасшедшего дома только на концерт или турнир: хорошо играл в шахматы, но слишком долго раздумывал над каждым ходом, и арбитр засчитывал поражение. Видимо, и после строчки о собственной смерти он долго решал, стоит умирать или нет, и застыл над своей жизнью в течение сорока лет, как шахматист, размышляющий над следующим ходом ладьи или коня.

На удивленье и умиленье покладистый, витавший в кокаиновых облаках Z.Mannn не женился, но несколько лет назад встретил погруженную в ископаемую, древнюю музыку женщину, следившую, чтоб с него не спадали штаны, а также, что он питается не только табачными крошками, кокаином и кофе (он был чрезмерно худым). Ее кисти после артрита были вздернуты как на дыбе; память пропала и она не помнила, кому послала приглашение на поминки, а кому просто — на посиделки, забыв скопировать некролог в «тело» письма.

А умер он так: после встречи с драгдилером оступился, упал, разбил голову, и на лбу образовалась страшная рана. В приюте для стариков, где он жил, никто не обращал на это внимания, и он покорно гнил три недели, пока она не отвезла его в госпиталь, где он скончался после отключения аппарата, передоверив гитару и голос магнитофону, а естественные отправления и прием пищи — медицинским приборам.

Друзья звали ее «Нина-Наседка».

С морщинистым широким лицом без какой-либо отметины уникальности или красоты, с полуненужными умениями игры на ливадийских и аккадских арфах и лирах, она была зачата совершенно случайно или, если выражаться точней, по ошибке, и сразу после рождения никто не хотел брать на руки красный кричащий комок. Тем не менее эта странная легкость, когда ничто не предотвращало встречи овума со сперматозоидом, впоследствии переросла в полную препятствий, раковых заболеваний и хронического безденежья жизнь.

Позабыв про шумеров, она обходила собравшихся на террасе, вежливо морщась, когда те с излишним милосердием брали в свои ее руку; шепот гостей сливался с шепотом листьев; затем всех позвали вовнутрь.

Когда пришедшие собрались в тесной гостиной и Нина-Наседка включила недавно записанный Z.Mannпом трек, в комнате раздались рыдания: это всхлипывала сидевшая на стуле мешковатая женщина в шляпе, служившей для скрытия бородавок на лбу.

Все время, пока из динамиков раздавалось «Aint't no more cane on the Brazos», она не переставала рыдать.

Мешковатая гостья была вокалисткой, и ее рыдания смешивались с ее собственным голосом на звучавшем в комнате треке, голосом, при помощи микширования размноженным на несколько голосов.

Создавалась иллюзия, что Z.Mannn играет со слаженным хором.

Пел мощный хор — а в комнате плакал всего лишь один человек.

Остальные, с иссушенной скептицизмом и несчетными летними сезонами кожей, в ковбойках, стояли с тарелками и дожевывали куски пирога. Эти зачинали также просто и бездумно, как сами были зачаты, между водкой и огурцом.

На треке прекрасные голоса взвивались вверх и обвивали гитару, создавая впечатление целого хора в белых одеждах; в комнате же присутствующие лицезрели мятую шляпу и телеса, заполнившие до краев невнятное платье.

Нина-Наседка подошла к ней и обняла.

Вокалистка была единственной дочерью неопрятного библиотекаря и строгой служащей отдела кадров: они не решались завести малыша, но после девяти лет тихой жизни, чей покой нарушался лишь списанными книгами, которые библитекарь приносил домой и, внося в каталог, ставил на полку, или обсуждением двух-трех человек, уволенных кадровичкой, они наконец легли, как на эшафот, в обрамленную балдахином постель и начали медленно двигаться.

Ни в тот, ни в следующие разы ничего не получилось, и после нагих натужных попыток они решили, что не суждено, и снова принялись закупать тугие пакетики, защищая от чужих посягательств свой священно-спокойный семейный союз. Неожиданно она понесла. Некрасивый, поседевший в двадцать пять лет, библиотекарь даже не мог усомниться, что ребенок не от него, так похожа на него была какая-то вся потрепанная, как тканевый корешок, неприметная и задвинутая в угол другими книгами, дочь.

Дочь обладала невиданным даром, и так чисто и сильно звучал сейчас божественный хор, что верилось, что под этим однотонным платьем и шляпой умещаются несколько человек.

2

Маргарита была приглашена на поминки, чтобы написать статью о Z.Mannn.

Она стояла сейчас на самой середине террасы, в оранжевом шейном платке и красных штанах (а в списке видных журналистов Района Залива — в самом низу), с печальным лицом и вдохновенными, волнистыми волосами, как бы позируя и напоказ, но по опыту зная, что никто не заглядывается на ее красоту.

Жизни творцов она воспринимала сквозь фертильную призму и даже о Дженис Джоплин, которую Z.Mannn так ясно помнил, несмотря на то, что все остальные встреченные им битники и хипари погрузились в мутную жижицу памяти, думала так: «Легкомысленно зачалась и так же легкомысленно испарилась, опрокинув в себя майонезную банищу наркоты».

В эту субботу произошло две попытки, оставивших в ногах и спине ломоту, но когда случайно пролилось несколько капелек, она пришла в ярость и принялась хватать попавшиеся под руку вешалки и журналы, и швырять их в закрытую дверь. Раффи, с таким трудом загнанный в детскую, сразу же прибежал; прошел целый час, прежде чем им удалось его успокоить, но после этого настроение было не то.

Музыканты, сыграв несколько песен Z.Mannna, перешли к собственным композициям, как бы показывая, что хотя один из них умер, музыка и профессионализм жить продолжают, а у Маргариты в голове вертелись фолликулы и фертильные графики. «Сегодня шестое? — думала она про себя. — Шансов в конце цикла почти уже нет, но завтра надо на всякий пожарный попробовать. Сначала в пять тридцать утра и потом в десять вечера, когда ребенок заснет.»

Ее сын, шестилетний Раффи с крутым лбом и кудрями, похожий на чрезмерно активного ангела с картины Итальянского Возрождения, гляделся в стоявшее на полу зеркало, поправляя воображаемый бант. Потом он встал с колен, поклонился игнорировавшей его публике и, опасливо погладив собаку с розовым носом, прошел на террасу, где повстречал двух детей, очевидно, брата с сестрой, схожего возраста, в изжеванных стиральной машиной футболках, с белыми, как будто вареными, лицами и полусонным выражением глаз.

Раффи сказал им «хау ар ю», и в ответ этому было только молчание и недоуменно вскинутые белесые брови: здесь дети, уже научившись у взрослых, блюли границы, пытались не касаться один другого плечом или рукавом, как пиджаки на столе.

«Да уж, Америка — это тебе не Армения», — расстроилась Маргарита и прижала Раффи к себе (когда ей казалось, что в этом месяце в ней наконец завязалась новая жизнь, она испытывала подъем чувств по отношению к сыну, как будто само это свойство — ее плодородность — делало ее намного добрей).

Раффи, говоривший в свои шесть лет на четырех языках, английском, армянском, азербайджанском и русском, простодушно кидался к любой собаке или ребенку, чтобы обнять, и в то время как собаки были приветливы, дети и взрослые отстранялись и шли мимо с каменными или удивленными лицами, совсем как сейчас, когда Маргарита сама пыталась нащупать чей-либо взгляд, а в ответ глаза натыкались на равнодушие, а руки — на штопор или кукурузные хлопья.

Рты были заняты не разговорами о только что умершем человеке, а горячей водой и едой, руки — кружками с чаем.

Неделю назад у чашки, подаренной Маргарите, треснула ручка, и ее пришлось немедленно выкинуть, чтобы кипяток вместе с обломками не пролился на ребенка. На кружке было написано «Mann Made Music», и рекламировала она его новый CD. Маргарита подумала, что трещина образовалась как раз в тот день, когда он скончался. У нее тоже были язвы и трещины, внутри все болело и ныло, но она не решалась покупать лубрикант, чтобы трения проходили полегче: а вдруг химия все там убьет.

Тут Нина-Наседка к ней подошла, с дешевой чахоткой румян и с необработанными пальцами ног, торчавшими из плетеных сандалий. Маргарита, уставясь в пол и разглядывая заплесневелого цвета ковер, соврала, что уже подготовила материал для статьи, разумеется, скрыв, что в голове-то у нее была только постель 1942-го года и копошащиеся в ней, как под прожектором времени, немолодые родители, сотворяющие тело Z.Mannna, впуская в зарождающийся эмбрион вместе с музыкальным и шизофренический ген.

«Выйдет во вторник», — сказала она и добавила: «Извините, мне надо идти».

«А куда же вы едете? Хотя бы возьмите книгу для отзывов из кафе, где он играл!» — попросила Наседка.

Маргарита в этот момент пыталась вспомнить, куда же запропали овуляционные палочки, которые могли определить самый пик, и ответила невпопад:

«Книга, в которой Ербути упоминает, как он выгнал Z.Mannna из-за метедрина и ментальных проблем, у меня уже есть», — а потом, в ответ на повторный вопрос, куда же она так спешит, объяснила:

«Я назначила встречу с кузиной, ведь мать сожгла все фотографии перед отъездом в Америку, две ночи в Ереване сидела на пепелище, устроенном в унитазе, края стульчака даже расплавились и пожелтели, зачем, говорит, вести их с собой, они и так перед глазами стоят».

«Вы про что?» — отшатнулась Наседка.

«У кузины — те же самые предки, и я с ней договорилась, что сделаю сканы, для своих потомков, для Раффи, чтоб знали, кто их породил».

Маргарита взяла за руку Раффи и, перешагивая через футляры от инструментов и спотыкаясь о пустые пивные банки, уехала на зеленом пикапе. Все, казалось, было рассчитано правильно, и цервикальная жидкость, и базальная температура, но зачатия не случалось. Казалось, что за планированием живой жизни скрывалось проклятие; рассудок боролся с никак не объяснявшимся врачами бесплодием и ставил диагноз: магический сглаз.

3

Эту гоночную, длинную, узкую жестяную машину на фотографии она до сих пор могла представить до мельчайших деталей.

Сзади плескалось черно-белое озеро, а на переднем плане стояла шестилетняя Маргарита в совершенно незапомнившемся, незнакомом ей платье, с продолговатым предметом в руках.

Когда они возвращались на дачу с вокзала, по пыльной дороге, она увидела на траве за забором детского сада игрушку и упросила отца спрыгнуть туда и ее взять.

«Только сломанная!» — передавая ей «гонку», сказал легконогий, с воздушными рыжеватыми волосами отец, но она прижала машину к груди.

Дома он помог ей скрепить верхнюю и нижнюю половины машинки резинкой: у жестяного сокровища были толстые, с красными ободами, колеса с рифлеными шинами, и яркожелтые, нарисованные на боках, номера. На пластмассовое сиденье можно было сажать человечков.

Прабабушка глядела на Маргариту светлыми льдинками глаз.

У прадедушки был лапсердак и какой-то колпак. Дедушка стоял, окруженный рабфаком. Бабушка-географичка сидела рядом с классным руководителем Иваном Абрамычем в гимнастерке с медалями, выделявшимся на фоне давно истлевших школьниц в коричневых платьях. Бабушка приглашала Ивана Абрамыча к себе в гости, и он расхваливал ее соления и форшмак, а потом дал рекомендацию в партию. Вот эта рекомендация в партию в семейной памяти и осталась, да еще малосольные огурцы.

Фотографии начала двадцатого века уже ничем не отличались от фотографий самой Маргариты, снятых в тысяча девятьсот восьмидесятом году, когда ей было шесть лет. Они потемнели, будто попали под грязный сапог; бумага была зернистая, темная, будто из печки, и уже мертвые люди ничем не отличались от тех, кто еще жил.

Родственники же все были друг на друга похожи, так как время стерло черты и оставило на потускневшем фоне лишь светлые пятна. Расплывшиеся надписи на обороте, овалы лица.

Множественные лица ухнувших в яму истории предков сливались в одно: в девочку в темном, отороченном белым воротничком, платье, державшую гоночную машину, состоящую из двух половинок. Машинка была одна; однодневные тексты о полусостоявшихся, полностью состарившихся музыкантах можно было множить бесчисленное количество раз. Захлестнуло чувство собственной ограниченности, когда вырваться за пределы себя получалось лишь при помощи дополнительной плоти. Она подумала, что ничего не понимает ни в Z.Mannne, ни в блюзе, ни в «Бразос» и опять запорет статью.

Праматери соревновались с зеленой жестянкой.

Все они нарожали по девять-десять детей, за исключением сестры деда из Минска: мужа ее заботили только трактора и репортажи из Биробиджана, куда он почему-то хотел перебраться; она мучалась и завлекала его, но безуспешно, а потом он осунулся и стал есть только протертую пищу, но она по-прежнему приходила к нему раз в неделю «за дочерью или за сыном», как заводные часы. Счастье стукнуло в матку через пять лет после унизительных, убогих попыток его соблазнить (надевала пышные юбки, красила губы, рассказывала срамные байки), — и вот в фотоальбоме младенческие, обведенные чернилами по контуру, пальчики, а еще через год началась Вторая Мировая война.

C таким трудом пришедший ребенок ушел легко, под залпами автоматов уснув на материнской груди.

Имен остальных мужчин и женщин Маргарита не знала; армянских предков уничтожили турки, евреев — немцы, русских — соседи с большими ушами и маленьким сердцем, приникшие к стенке, коллективизация и Советский Союз.

Она подцепила полиэтиленовую, приникшую к фотографии, пленку, достала себя и положила на прозрачное стекло сканера лицом вниз.

Тетя матери пережила блокадный Ленинград, потеряла в голод двух малышей: они стояли на невысокой скамье, двухлетний и четырехлетний, каждый со своей стороны держась за ухо медведя в полупустой, как рай, фотостудии.

Маргарита прикрыла себя пластмассовой крышкой, нажала на зеленую кнопку, волна света прошла справа налево; Маргарита, зажмурившись, ощутила в пояснице резкую боль.

Тетя матери трудоустроилась после войны крановщицей, застудила придатки и в пятьдесят лет ее увезли на Ковалевское кладбище. Со своими сестрами она не разговаривала после какой-то глупой размолвки, и даже на похороны, не то что в больницу, одна из сестер не пришла.

Под крышкой лежал крутой лоб Маргариты и «гонка». Из-за неудачного разрешения на скане вышел нечеткий продолговатый предмет, но с каждой новой попыткой к Маргарите возвращались кадры и клеточки детства.

Ей было шесть лет. Бечевкой она привязала «гонку» к велосипеду и, затащив его на пологую горку, вскочила в седло и ринулась вниз, ногами не успевая за бешеным прокрутом педалей. «Гонка» подпрыгивала сзади и тарахтела. Сидевшие на поленнице бабки что-то кричали. Одна из них протянула клюку через дорогу; Маргарита попыталась объехать и чуть не грохнулась в пыль. Маргарита подумала, что если бы «гонка» сейчас попалась ей в руки, она абсолютно также прижала бы ее к сердцу, несмотря на прошедшие тридцать лет.

Отложила в сторону прадедушку в армяке и «Оганеса», подростка, которому удалось бежать от армянских погромов. «Эти потом, Оганес никуда не уйдет!»

При помощи компьютера начала размножать сканированных Маргарит; из принтера вылетали глаза в пол-лица, кудрявые волосы, крутые лбы, становясь все лучше и лучше. Раффи подбежал к принтеру, собрал распечатки.

Маргарита знала, как держать руль, чтобы он вильнул в сторону, когда замечала клюкастых старух. Знала, как падать набок с велосипеда, чтобы не сломать руки, а только поцарапать колени. Но не могла контролировать живую материю при помощи графиков, палочек, дозированного до доскональности секса.

Раффи носился с чучелом серебристой лисы, привезенной из Петербурга кузиной, во время каждой пробежки через всю комнату с размаха налетая на стену. Несколько раз со стены слетала акварель Петропавловской крепости.

Пробежав мимо стола, Раффи его неловко толкнул, и лежавшее на нем фото с «гонкой» упало. Не заметив, Раффи наступил на него башмаком.

Кровавая маска застлала лицо, в висках стучал жар, в такие моменты она не могла с собой совладать. Потащила за шиворот, чтобы оттащить от себя, на кого он сейчас наступал, высвободить себя из-под его башмака.

Раффи пытался вывернуться из ее рук; кузина тем временем усаживала лису обратно на спинку кресла, гладила мех, поправляла свихнувшуюся набок острозубую пасть.

Маргарита вздела его в воздух, держа за ворот рубашки, он висел как в детстве игрушечный клоун, привешенный к люстре.

Кузина сказала: «Сейчас будем пить чай».

Маргарита поволокла Раффи в ванную комнату, принялась мыть ему руки, а потом всю пятерню положила ему на лицо. Как бы стирала его такую похожесть. Он фыркал и, смеясь, уже простив матери вспышку гнева, пытался пить воду с ее ладони. Она стирала с его лица свои черты, но они не смывались.

После чая с рогаликами она сказала кузине, что Раффи пора уже спать, а то завтра будет зевать в детском саду. Кузина спустилась вниз их провожать. Маргарита попрощалась, стукнулась головой, пока пристегивала Раффи к детскому автокреслу. Распахнула дверь с водительской стороны.

Мимо с диким бибиканьем пронеслась спортивная «Хонда». «Ну и что, пусть бы и задавила». Утопила в бездонную яму педаль, с визгом тормозов тронулась с места, опрокинув гипсовый гриб, охранявший газон.

Вместо дороги глядела на фото с «гонкой» на приборном щитке, и изредка — в зеркало заднего вида на Раффи. Перед глазами стояло увиденное в туалете, на промокашке, красное марево, неожиданный сигнал поражения; забыв о температуре и палочках, она проскочила на красный свет и потом еще один раз, уехала в детство.

4 октября 2009

Образ отца

I

Под знаком Рыбы

В сорок первом, сопливым субтильным двухлеткой, выезжал из какого-то города, то ли въезжал.

Шла война, и его волнисто-волосая, прилежно-воротничковая, темной масти семья (приглушенный цветным криком обоев черно-белый портрет так и не осмелились снять со стены) была рассыпана по горячим точкам и весям страны.

В Ленинграде, на самой окоемке блокады, отца А-ма спасла то ли возникшая на пороге полудохлая курица, то ли дальновидная дальняя родственница, которая ее принесла (внучатая память окутывает флером фантазий событья, а курицам приписывает любовь к хождениям в гости и творит чудеса).

В эвакуации в Омске перманентно полуголодные малыши (в числе которых был А-м) отказались есть подружившегося с ними порося.

В белорусском городе Лида расстреляли А-мову больную, уже не встававшую с постели, прабабку, и вполне дееспособных двоюродных братьев.

В Польше был сметен с лица земли целый штетл, где познакомились его бабка и дед. Там же в Польше, под Кислицем, одного из племянников деда избили до смерти и, не забрав ни злотых, ни зубовного золотишка, сбросили с поезда летом 1946-го, на волне польских погромов, спровоцированных слухами о похищении евреями христианских детей.

На Украине, в Черниговщине, живьем были закопаны в яму его троюродный брат и дядья.

Под Киевом несколько родственников со стороны матери были загнаны с другими несчастными в обложенную соломой местную синагогу. Одна из женщин выбежала в суматохе из горящего здания и сунула грудничка наблюдающей за происходящим с открытым ртом юной селянке; что с ними стало, никто так и не узнал.

Тетя со стороны отца жила в Латвии, полуеврейка с гулюкающей нагулянной лялечкой — несмотря на отсутствие грубоголосой усатой второй половины и семейного счастья, бездетным соседям не давала покоя ее перебивающаяся переводами и учениками укромная жизнь. В результате доноса тетя исчезла в лагере смерти, а удочеренная соседями Галечка-лялечка после войны обрела новых родителей (когда латышей-доносителей расстреляли) и оказалась в Израиле, где два раза вышла целой и невредимой, хотя и не без душевных зазубрин, из терактов в излюбленном дизенгофском кафе.

Про еще одного родственника было, хотя и достаточно путано и пунктирно, известно, что в Йом-Кипур подозрительно положительный полицай предложил ему разделить ужин — но когда близорукий учитель идиша, вкушая неслыханный запах, втянул ноздри и сощурил глаза, он в холодном поту осознал, что на тарелке перед ним лежат плохо проваренные свиные копытца.

Соблюдающий пост изможденный учитель отшатнулся от подлого подношения и упал в обморок, ударившись затылком о привинченный стул. Потеря сознания спасла его от гнева предателя, который как раз в тот день забил до смерти другого отказавшегося от гойского угощенья жида.

Бабушка А-ма потеряла деток под немцем — так она говорила. Выжила лишь Ципора, ее старшая дочь. Нянча детей этой выжившей дочери, которую все бестактно звали «уцелевшая Циля», бабушка их укоряла, когда они оставляли на донышке молоко или отказывались складывать в ящик игрушки:

— Ну какие же вы сволочи все! Мои сынули были такие славные и послушные, так хорошо лопали все, аж за ушами трещало, в столицу на Олимпиаду по математике ездили… и их больше нет. А вы их переросли — и что толку, если полные дурни?

Та же самая бабушка им объясняла, что в войну, куда бы ты ни пошел, везде разевала рот смерть.

В мирное время ты вполне мог догадаться, где обгрызенные ногти и беспредел, а где вежливость, подворотничок и благоразумная скрипка — во время войны любое движение, в сторону линии фронта или по направлению к главному населенному пункту, в сторону местного жителя или жандарма обозначали начало конца.

Любой мог предать: богобоязненная, добросердечная женщина; злой, усталый, не верящий ни в Бога ни в черта мужчина; девятилетний белоголовый заморыш с глистами; разъевшийся поп.

Конечно, были счастливые случаи. Вот, например, Гена Шохет: когда полицаи пошли по домам, он спрятался в погребе, вышел оттуда через три дня, лег на дороге и от пережитого одиночества и усталости сразу уснул. Проснулся от рева мотора.

Над его лицом — колесо.

Адонай, шма Исраэль, элохим ахаим — в голове, как неисправный, с перебоями стучащий мотор, скакали молитвы.

Колесо было близко, он вдохнул запах резины.

Адонай, элогейну, элохим аханаим шма Исраэль.

Наконец он понял, увидя квадратные безбородые лица под такими же квадратными голыми касками, что его обнаружили немцы.

Адонай-Адонай-Адонай, повторял он одни и те же слова.

Немцы-мотоциклисты смеялись. Они думали, что это смешно: наехать на спящего мальчика, но не раздавить его как клопа, а нависать горячей резиной.

Элохим, адонай, алохейну.

Колесо вдруг сдвинулось с места и за ним обнаружилось голубое бескрайнее небо.

Шутка истощила себя; солдаты уехали; улеглась пыль.

Мальчик встал и, спустя месяцы, дошел до Москвы.

Таких случаев было мало, и поэтому о них становилось известно. Как будто было важно узнать, что на тысячу трагических жизней приходилась одна, освещенная тайным лучом.

Как будто на сам факт этих неожиданных, нелогичных, непредсказуемых по сути спасений можно было опереться, чтобы затем заключить, что в жизни есть и гармония, и красота, и скрытый закон.

О случайно спасшихся узнавали. Эти истории передавали из уст в уста, их берегли как найденную в руинах сгоревшего дома редкую драгоценность, как доказательство или довод справедливого бытия.

А карта Европы, несмотря на щепотку спасенных, была испещрена толпами, идущими в топку — Торами, летящими в печь.

* * *

…Зная, что блеск глубоко запавших, выпуклых, горестных или горящих карих глаз их все равно выдаст (а также кустистые брови и талес) —

что их выведут на чистую воду вековые кудрявые волосы и тяжелые веки,

а также сутулость и близорукость

болезни Гоше и Тей-Сакса, плоскостопие, хромота

знания во всех областях, запальчивость в сделках, зажимистость и постоянное пребывание в заоблачных высях

забота о благосостоянье семьи,

полный каравай в доме

карикатурный преувеличенный нос

а также картавость и кривоногость и на голове непременный картуз,

они, с невесомыми узелками с золотой пылью, с чугунной тяжестью на душе и металлическим привкусом на мясистых «африканских» губах, шли, куда им говорили идти.

Шли, как баран на вертел, на верную смерть.

Окруженные палачами, они слушали, что им говорят, пытаясь услышать то, что сказано не было (то, что нашептывал им недоступный заоблачный абонент), но этого не было сказано никогда.

Они выполняли инструкции и удивлялись, что никто не вмешивается в эту обыденную процедуру, в эту будничную, техничную казнь.

Что никто не откликается на их зов и никто их никуда не зовет, особенно в те места, где короткие очереди из автоматов и длинные очереди из детей и стариков станут абсолютно немыслимы.

Что скучный мелкий подлесок остается таким же скучным мелким подлеском, не превращаясь во что-то другое, допустим, в райские кущи или дивные чащи, однако, чем дольше они идут вдоль него, вдоль этих корявых среднерусских или украинских дерев, вперед, к каким-то опушкам и подозрительным ямам, тем больше им хочется зацепиться за эти кусты, за эти осины, рябины, молодые дубки, и тогда пусть уже кто-нибудь попробует их оторвать.

* * *

Это потом они собрались в Ленинграде на Староневском, обняли друг друга за зернисто-шершавые плечи, поплотнее прижались друг к другу, чтобы влезть в раму — а до этого без передыху мотались, кто по блиндажам и госпиталям, кто по гетто и лагерям, а кто, выжив и стыдясь самого факта собственной жизни, по овирным, овчарочным очередям, но, наконец, потихонечку, сумев управиться за пятьдесят пять лет после войны, все нашли свою смерть.

…А в восьмидесятых годах мать А-ма, еще живая, лежа на узком, выпуклом, вздувшемся от старости топчане с какой-нибудь книжкой (гомеопатические горошки на столике, виднеющиеся из-под платья-халата резинки чулков на отекших ногах), без конца повторяла:

— Ваш папа не чихал и не кашлял, мы его спрятали под нижнюю полку в вагоне, тогда только сняли блокаду и с детьми еще нельзя было въезжать в Ленинград.

Тем временем внуки, с зудом интересного в пальцах, переворачивали ее вещи вверх дном (из библиотечных книг выпадали помеченные бухгалтерской домашней цифирью бумажки-закладки), и она, из-за прогорклого чада на кухне и походов на озеро с тазом забывая всех героев Камю (внуки же, стрельнув глазами по случайным абзацам, навсегда запомнили эпизод про поедающих человеческую плоть крыс), опять возвращалась к начальным страницам.

Или к началу жизни А-ма, который, так и не научившись произносить букву «р», писал свое имя, Арам, через дефис:

— Он у нас мертвеньким родился.

* * *

В младенчестве воскрешенный врачами, пятилетний А-м в 1944 году был молчалив.

Зарывшись в пахнувшие гнилой картошкой и немытыми волосами подушки под полкой, он напряженно прислушивался к тому, что происходит вовне и засыпал. А поезд следовал в только-только освобождавшийся от блокадных пут Ленинград, куда еще до блокады вернулся раненый на фронте А-мов отец.

Жирными, в масле и муке пальцами ломая мацу и лепя клецки, мать А-ма поведала внукам, что когда он родился, он даже не пискнул, и врачи, массируя синюю кожу задохнувшегося в утробе младенца, отчаянно пытались извлечь первый крик.

В двенадцать лет А-м из домашнего хлама сделал коньки. Когда его отец хватился сначала одной, а затем другой пары сандалий, а затем уже отсутствующих на них ремешков, он, разъярившись, замахнулся на сына, и тогда худосочный, с белесыми ресницами сын вырастил из бесцветной слюны прочный, на всю жизнь, барьер.

Когда ему было двадцать, девушка, с которой они поехали кататься на лыжах, советская пуританка с лицом и фигурой известной французской певицы, не продержавшаяся в Доме Моделей на Невском и двух недель («кто только ко мне не подкатывал — но я не такая!») оттолкнула его, да так, что он упал и треснулся о печную заслонку, когда, размягченный теплом в охотничьем домике, попытался ее приобнять.

— Моральный урод, — заклеймила она.

Собрала вещи, отворила закрытые тяжелыми засовами двойные двери (от докучных дачных воров) и ушла с лыжами в сугробную темь.

Он не стал ее догонять.

Через полгода, получив диплом, распределился на Колыму, был назначен там главным инженером участка, а когда напарнику каким-то агрегатом оторвало ступню (внучатая память опять выпускает детали), он леской с иголкой, налив себе и паникующему пациенту для храбрости водки, ее пришивал.

Пил, дулся в карты с блатными и спился б совсем, если бы та, которая его обозвала уродом, не прилетела к нему на фанерном У-2 с фибровым чемоданчиком и феерией планов.

Угрюмые уголовники обращались к нему уважительно, по имени-отчеству, в его молчании им чуялась сила; жену же — свадьбу по ее настоянию сыграли сразу после приезда — стали звать просто: «Арамовна».

Она вскоре стала звать его: «Импотент».

А когда они вернулись на материк, А-м, устроившись в научноисследовательский институт, все дни принялся проводить на работе, стоя за кульманом и, как говорила «Арамовна», «пощипывая вяжущих вместо черчения, охочих до мужского внимания баб».

— Что они в мухортике кривоногом нашли! Если б красавец, так я поняла бы, а этот — тьфу, плевалась она, не на что посмотреть!

Чтобы дочерям хватило на оплату кружков (младшая была увлечена кукловодством, старшая — ловкостью рук, плетя макраме), А-м после основной инженерной работы убирал офисы и туалеты по чужим трудовым.

Жена звала его: «Говночист».

Только он в десять вечера возвращался домой, как она залезала в его неизменную, из осыпающегося от старости кожзаменителя, сумку, где крошки от бутербродов на дне смешивались с крошками табака (старшая дочь обожала эту терпкую смесь) и еще лежали обернутые миллиметровкой и пахнущие солидолом детали солидного веса.

Дочери, двое противоречащих, противных подростков, повзрослев и созрев для взрослых пристрастий, лезли туда же, чтобы стащить сыплющиеся табаком, как коробочка мака перезрелыми семенами, папиросы — «Лайку», «Любительские», «Беломор».

Компромата же, который искала жена, не существовало в природе, потому что А-м ей по-собачьи был предан и только один раз перевернул субботний стол с граненым праздничным винегретом, когда она назвала его мудаком.

— Ни одну вниманием не обделит, — кричала жена. — Хорошо, что бодливой корове Бог рога не дал.

Стоит ли говорить, что все красноречивые измены мужа наличествовали лишь в ее голове.

Старшей дочери, чья память сортировала и потом сберегала навеки одну-две характерные картинки за год, запомнилась такая вот сцена: отец, в однотонных плавках из шерсти, украшенных полосатым тесемочным ремешком, очень бледный и незагорелый после тяжелой, хлюпающей носом, с мокрыми ногами зимы, стоит между грядками и разговаривает с дачницей, деликатно остановившейся на бетонной дорожке и не осмеливающейся ступить в чужой огород.

Опилки застряли в его светлых волосах на груди и животе.

На голове — прикрывающая неизменную лысину неизменная кепка.

Они стоят открыто, ни от кого не таясь, и обсуждают проблемы с мотором в колодце; мать же специально задернула занавески, чтобы не было видно, что она за ними следит.

Стоит и пытается восстановить по их губам разговор.

Только отец, оставив тяпку на грядке с клубникой, заходит в дом (дачница, перекидывая на калитке щеколду, выходит с участка), как мать кидается на него:

— Бабник проклятый! И еще стоит выпятившись, демонстрируя голое пузо, раскорячился, лыбится, а эта баба и рада, потому что нет своего мужика. Ебливый козел!

Она называла его «Квазимодо» и в этом таилась несостыковка: с одной стороны, она была уверена в том, что все женщины мечтали с ним переспать, с другой стороны, полагала его некрасивым: «бледной немочью», «белесой молью», «носатым Али-Бабой».

На самом деле, что касается внешних качеств, он был действительно бледный, такой бледный, что если бы не рыжеватые волосы, то напоминал бы водянистого альбиноса, будто слепленного из пресного теста.

— Все, что на него ни надень, сидит как на чучеле, — говорила жена.

Он был бесцветен, как холоднокровное земноводное, без румянца, без особых примет, со светлыми белесыми ресницами и волосами, с худым телом на тонких ногах. Такие люди своей углубленностью в самих себя как бы стирают все «обращенные наружу черты» и становятся незаметны, и посему контролеры в публичном транспорте, сами не осознавая того, обходят их стороной.

Знающая толк в гороскопах старшая дочь говорила, что он полностью соответствует набравшему в рот воды знаку Рыбы, и что она каждый раз вспоминает отца, когда видит на автомашинах противников теории Дарвина силуэт рыбы со втиснутыми в него буквами «Jesus».

II

Рыба пускается в плавание

И спустя десять лет перед глазами — как только Александру Арамовну спрашивали «о самом начале» — появлялся переезд с Московского в Ленинграде на Ленинградский в Москве (такси не брали и до вокзала ехали в задней, вихляющей, крестцовой части трамвая, полнясь щемящей равновесие неприкаянностью, которую вызывало дребезжание движущегося трамвайного пола, неизбежное съезжание из одного угла в другой чемоданов и невесомо-дешевый билет), а затем перелет в Сан-Франциско.

Мутное молочко за овальным окном, такое же неопределенное, как и чувства по поводу перемены страны проживания (измены стране проживания), а также окутывающий левое крыло самолета туман — в правое окно, через проход с пробирающимися по нему, снявшими по-домашнему обувь полусонными пассажирами, Александра, опасаясь разбить в себе растущее нежное одиночество, избегала смотреть — были в тон подаренными матерью ботикам (пахнущая новизной оторочка из меха, сливочный цвет).

С запрятанными глазами прощание; подпрыгивание на чемодане, чтобы застегнулись замки; с надтреснутыми голосами отъезд.

Отец — которого мать часто называла «ни рыба, ни мясо», даром, что по гороскопу он был все-таки Рыбой — увидев приближавшихся к ним англоязычных стюардов с бренчащей, прокатывающейся по неосторожным ногам, продуктовой тележкой, закрывал глаза и начинал правдоподобно храпеть, уклоняясь от выбора рыбного или мясного и втайне надеясь, что Александра Арамовна догадается ответить за него на сакраментальный вопрос по выбору блюд.

Прилетев, сразу же поняли, что в снятой для них отцом отца, совсем не артистической «студии» (так назывались тут равностенные как кубики живопырки) было тоскливо: полуподвальный, плесневеющий во время сезона дождей «тещин»[24] этаж; голые серые стены; вид из окна на полинявший и слившийся с пейзажем пластмассовый грузовик и полуразложившийся, в трещинах, пятнисто-трупного цвета резиновый мяч.

Проходить туда надо было через гараж, продираясь между обвешанной инструментами стенкой и тупорылыми «Тойотами» домохозяина (машина «мужского» черного цвета — его, а «женского» красного, как помада — жены), незапоминающейся внешности эмигранта с ускользающим взглядом и никуда не ускользающим пивным животом.

Александра Арамовна осторожно присела на обернутые привязчивым цепким целлофаном матрасы (прилипают к рукам — не отодрать!), привезенные осведомленными об основных потребностях человека (сон, еда и вода) еврейскими благодетелями, и огляделась.

Отец удовлетворенно урчал у холодильника, забитого мясистыми фруктами «в теле»; худосочным синим цыпленком (встретившимся Александре Арамовне назавтра в витрине под вывеской «распродажа»); немолодой, выдохшейся от ожидания газировкой; рассиропившимся сырым, просроченным кексом.

На сменившем нескольких щирых владельцев щербатом столе стояла батарея из разрозненных мультиэтнических чашек, желтых, белых и черных, как будто явившихся на работу по объявлению с примечанием: «мы привечаем любого, независимо от пола и расы».

Убранство квартиры казалось необязательным и убогим.

И потерянно выслушивающий посторонние советы отец, бесцеремонно обрывавший ее, когда она якобы не церемонилась с родственниками, влезая в их разговор, тоже казался посторонним, безразличным, чужим.

* * *

Раскрывается складень первых переселенческих лет.

Вот без машины и без отца она толкает в гору сопротивляющуюся, упирающуюся ей в грудь тележку из супермаркета, в которых бездомные обычно перевозят свой скарб.

Телега набита купленными на ненастоящие деньги — «фудстэмпы» — пластиковой «Мозареллой», ватной булкой, хотдогами из резины, пирожными, чья пышная белая пенистость на макушке напоминает даже по вкусу крем для бритья.

У кассы, когда она отрывает по отрезной линии продуктовый талон, ее упрекает кассирша, выловившая из горки продуктов кошачий консерв:

— Государство вам не на домашних питомцев фудстэмпы дает!

Александра Арамовна, выбравшая мясные консервы исключительно по причине их дешевизны (не заметив на наклейке банки довольно сощурившуюся, пушистую морду), надеется, что стоящие за ней в очереди покупатели пропустили слова кассирши мимо ушей. Им и без этих упреков, скорей всего, неприятны постоянные переспрашивания покупательницы, ее пересохшее горло, суррогатная сытная пища (стесненные в средствах ценят количество, а не качество); выдаваемые неисправимым наркоманам, безумным бездомным и имманентным иммигрантам талоны-фудстэмпы; густой как масло славянский акцент.

Или вот они с отцом ночью, с горящими глазами, как звери, бродят по неосвещенным улицам пригнувшего голову от землетрясений, одноэтажного, приземистого городка во время «выброса» — когда верхи, выставив ненужное на тротуар, праведно и правильно спят на принимающих форму их спин подогретых матрасах, а низы оживляются, вставая с клоповых кроватей и пуская луч света на телевизоры, абажуры, микроволновки (исхитряются проверить прямо на месте); ржавые электроплиты с пустыми глазницами; велосипеды с бессильно сморщенным колесом и опущенным, как руки, рулем.

В такие дни улицы преображались.

На каждом углу можно было увидеть смазанные мглой силуэты авангардистских нагромождений из строительной арматуры, урн, ведер, шкафов без дверей, обезглавленных ламп (целеустремленно катятся по улице абажуры) и обезноженных стульев, которые все вместе напоминали остов корабля.

На палубе «корабля» копошились мрачные «моряки», которые назавтра разложат эти вещи на продажу на тротуаре центральной улицы города. Вместе с ними рылись в мусоре меркантильные мигранты из Украины или России, намеревавшиеся обставить найденными на помойке предметами мебели свой собственный дорогостоящий дом.

Вспомогаемая государством Александра Арамовна, днем подразумевающая осуждение окружающих из-за наглого проедания чьих-то налогов, ночью — окруженная перебрасывающимися фразами людьми с фонариками, перебирающимися с одной улицы на другую — становилась частью тайного братства.

Или вот отец заходит в автобус, покупает, в пятьдесят выглядя на десяток лет старше, льготный пенсионный билет, выходит на следующей остановке (где уже стоит дочь) и дает ей так называемый «трансфер», так что она заходит в следующий автобус по этому трансферу, а отец, входя вместе с ней, опять берет льготный билет.

Или вот, не зная, где завести новых друзей (не для дружбы — для рекомендаций, ведь им было сказано, что самое главное в Америке — связи), они идут на собрание русской церкви и обнаруживают, что все остальные — тоже евреи, которые не умеют молиться, ибо пришли в гостеприимную церковь не на богослужение, а чтобы обрести связи и новых друзей.

Или вот, приглашенные кувшинным хозяином (наполнен водой и пивом живот), они едут четвертого июля на вечерний салют, и хозяин сажает Александру рядом с собой на сиденье мужской, черной (в отличие от красной, женской) машины, так что их руки, когда он что-то ищет в бардачке между ними — а копается он там подозрительно часто — соприкасаются, а отец, ничего не замечая и ни на что не реагируя, сидит позади.

III

Близкие новости

Бывало, что дырка в зубе, лопнувший сосудик в подглазье или расхлябанные очки с вывернутой как бедро дужкой заставляли ее задуматься о несовершенстве, о смерти.

Нечистая кожа напоминала ей о старении.

Лежа в кровати, она выпрастывала из-под одеяла ступню (стылое неуютное чувство), и эти бледные, сероватые, из-за утреннего вялого света кажущиеся сизыми пальцы ноги казались ей пальцами, высовывающимися из-под больничной простынки, накинутой на недышащий труп.

Как будто ее туловище и голова пульсировали кровью и жили, в то время как ступни уже находились в мире ином.

Спеленутая, будто куколка бабочки, прочной тугой изолентой материнских забот, она была изолирована, в полном соответствии с местной традицией суперзагруженной самости, от всего дышащего, жующего и сплевывающего по соседству бытового мелкого мира, а клубящиеся вокруг нее новости (телевизор, газетные стенды и Интернет) становились более близкими, чем повседневная жизнь.

После того, как она, выйдя замуж, переехала от отца, он навещал редко; друзья превратились в самовитых, сверхзагруженных янки, и поэтому личными событиями теперь были авария в подземке Мадрида (перевернулся вагон вместе со сгоревшими пассажирами); издевательство над похищенным очкастым, губастым солдатом резерва в секторе Газа; казнь лиловокожего старшеклассника в Оклэнде (ворвались в баскетбольный зал, где он опекал пяток пятиклассников и расстреляли из автомата, заодно поранив техничку); изнасилование брошенной родителями на произвол вместо продленки восьмилетней девчонки, противящейся насильнику, низкорослому и неказистому эмигранту из Эквадора, и кричащей ему «нет, нет, отпусти!», или найденный в урне в даунтауне мертвый младенец «со вложенной в пакет соской и в рубашечке с рисунком из бейсбольных бит и мячей».

Смерть, как в фильме по роману Герарда Реве, просачивалась сквозь слова; проступала плесневелыми пятнами на стене; выступала запекшейся коркой на лбу; летала над головой, в виде в любой момент готового упасть самолета, самоубийцы, кокоса, ураганного дерева, ядовитых атомных спор.

— Ну, как ты провела выходные? — спрашивала по телефону сестра.

Александра Арамовна пыталась вспомнить, какое из газетных событий относилось к ней лично.

Выходные она проводила в Сети.

Не рассказывать же о жертве субботнего выстрела (шел афроамериканец в красном шарфе, с белой девчонкой, по ошибке переступил невидимый районораздел, который ревностно блюли собратья по расе, и тут же вскрикнул, укушенный пулей: «бэби, я мертв!»).

Или о пожилой женщине из Камбодии, пережившей тиранию Кхмер Руж и, наконец, оказавшейся в свободной стране, — и затем в уютную, теплую, летнюю пятницу, после гостей (с другой камбодийкой беззаботно чирикали о вязании ползунков для только что народившихся внучек), словившей пулю подростка-наркоторговца, целившегося в другого малолетнего наркоторговца-врага.

Или о семилетнем латиносе-крепыше, разучивавшем пьесу Шумана о первой утрате, которому случайная пуля (на автозаправке напротив, Девайн Брамс с плюющимся пулями пистолетом опустошал кассу) прошила живот и изувечила позвоночник, так что он больше не мог ни играть, ни ходить…

Выписав из статьи адрес расстрельной расправы, Александра Арамовна определяла расстояние до своего дома (десять кварталов — или два, но за мостом), пытаясь понять, почему именно в этой географической точке скрывалась опасность и можно ли ее, случись она вновь, избежать.

Опасаясь за мужа, державшего в роковом городке элегантно наименованный ресторан «Андалу», она часто звонила ему.

— Слушай, Вашингтон и Восьмая недалеко от тебя?

— Нет, это в плохом районе, на Западе… Опять гора трупов? Любишь ты читать криминал…

Она отвечала, одним глазом сверяясь с Инетом:

— Утром там прогуливались бабушка с внуком — и ее застрелили. Целились в проезжающий «Мерс». Внуку в ногу попало, он будет жить, а бабка вроде бы нет.

— Ну, кошмар, — муж замолкал и начинал, на другом конце провода, громко возиться с посудой, давая понять, что разговор себя истощил.

На следующий день она опять, лишь взглянув на заголовок в газете, звонила ему.

— Слушай, когда ты везешь кому-нибудь на дом еду, ты проезжаешь мимо Зеленого парка? Это на Говарде и Четырнадцатой, знаешь эти места?

— Это у меня под боком совсем, — отвечал муж.

— Вчера ночью там подстрелили троих, — сообщала она.

— Окей, — он сворачивал тему. С преступлениями уже все понятно, а какой сегодня у Ромы был аппетит?

Через неделю опять появлялась огнестрельная новость, и она принималась накручивать диск.

— Ты знаешь такую улицу Гранд?

— Это тоже рядом со мной, там еще детский сад и дети все время играют. Ты можешь Ромку туда приводить…

— Сегодня днем там убили белого мужика твоего возраста и даже роста, хотели ограбить, а он недооценил ситуацию и не отдал им кошелек. Развозил пиццу…

— Ну зачем ты мне звонишь? — вскипал муж. — Что мне теперь, бросить бизнес, который нас кормит? Тебя послушать, так тут сплошная стрельба!

— Но я боюсь за тебя, — пыталась она оправдаться.

— Ну и что? — повышал голос он. — Ты думаешь, мне хочется знать о всей этой кровище? Или, может быть, тогда сразу лечь в гроб? Перестань мусолить всякую ерунду!

Но она никак не могла побороть в себе этой привычки. Почти каждый день электронно принесенные новости напоминали, что в различных кармашках и прибедненных, приблатненных подворотничках города, как вши, заводились конфликты, и их участникам был известен единственный способ, как их разрешить.

Растерявшиеся от здоровых спортивных забегов и запаренного дыханья Америки, прибывшие из Мексики нелегальные иммигранты (их занятием в США становились стирка, стройка и ночная стрельба) сбивались в криминальные стайки, пытаясь обрести в этой спонтанной сплоченности чувство семьи.

Атрофирующиеся афро-американцы, переняв у белых презрение к черному эпителию, регулярно отправляли «бразас» и «ниггас» в небесное белое марево — на тот свет.

Жертвами огнестрела часто становились подростки: их вылавливали у пивных баров, на баскетбольной площадке, идущих за велферским чеком, чекушкой, за промтоварами по просьбе обкуренной матери, возвращающихся с похорон.

На похороны шли в тишотках с портретом ушедшего, с большим букетом цветов и плюшевым мишкой, с пистолетом за пазухой, с полной обоймой, со слезами в глазах.

Имена: Аркелилиус, Траванте и Тиранни.

Данте.

Джуэлл.

Деонте.

Дерол.

Сражены наповал в прошлый вторник.

Тело Деонте упало на порог небольшой церкви, где проводили богослужение.

Джуэлл ехал на велосипеде и завалился — неподалеку готовили барбекю.

Данте убили просто, чтобы повысить гангстерский статус.

Тиранни был сражен шальной пулей и смог проехать квартал, но затем потерял много крови, скончался. Его машина въехала на тротуар и подмяла под себя оказавшегося там малыша.

Аркелилиус только что поступил в колледж, чтобы выучиться на автомеханика, но его приняли за Арчи Симмонса и забили палками и бейсбольными битами.

Младший брат поклялся за него отомстить и неумело ранил сразу нескольких человек, в числе которых была не достигшая шестнадцати лет, но уже готовящаяся стать мамой соседка.

Убивали из-за шикарного, широкоэкранного ноутбука или мелкой мятой банкноты; из-за того, что замешкался с кошельком, выуживая из него фото сентиментального свойства; из-за пустяка, перехваченной у кого-то парковки, для поддержания паритета; из-за высокомерного взгляда, приняв за кого-то другого, просто потому, что твой путь пересекся с траекторией пули (шел в такерию) или потому, что, спеша в такерию, увидел то, что не предназначалось глазам.

Газеты бросались на подобные новости.

Редакторы создавали контраст между жалобно глядящим подростком в желтом «джерси» на снимке и жестокостью смерти (прострелили голову, когда гонял у дома на велике, вокруг стояли и похвалялись сверхдецибельными динамиками в машине дебилы-свидетели, но, опасаясь мести местных убийц, в полицию никто не пошел).

Журналисты создавали контраст между закономерностью смерти (вечный велфер, плачевное детство убийцы, опасный район) и случайностью мимо проскальзывающих, пробегающих, проезжающих жертв (никогда не наведывался на привычные к выстрелам выселки и вдруг случайно там очутился… не поднимал руку на муху, никого не брал на мушку, блестящий баскетболист, фантастический футболист — и вдруг такой краткий, такой кровавый конец!).

Газеты, периодически теряя покупателей нарратива (как гангстеры — покупателей наркоты), заманивали читателей мощным «сеансом» — сенсационностью — и посему сообщения об авариях и перестрелках шли одно за другим:

в Оклэнде убит тридцатилетний мужчина, мотив неизвестен;

в автомашине в Хэйварде найдено тело бомжа;

Ричмонд: в критическом состоянии находится жертва неудавшегося огнестрельного покушения, ехавшая в автомобиле с новорожденным сыном; младенец скончался от полученных травм;

студент, мечтавший перенять мастерство у матерого волка, вызвался отвезти кумира на интервью, не заметил проезжающую мимо машину — и лауреат премии Пулицер, знаменитый журналист и писатель, погиб.

* * *

Она вглядывалась в лица убитых, читала взволнованные речи расплывшихся от слез и дешевой еды матерей, изучала показания худосочных убийц.

Смерть подбиралась все ближе.

Сообщения о бандитах и жертвах, входившие в ее дом вместе с намагничивающим напасти и несчастья Инетом, казались более осязаемыми, чем отец.

Чем тепло, исходящее от близкого любящего человека…

Газеты стремились ее напугать, подбираясь все ближе и демонстрируя, что страх и распад находятся в смежном квартале, в почти идентичном зипкоде, в соседнем, до этого достаточно спокойном, дворе.

Близкий человек, отдаляясь, неделями не звонил…

Газеты думали про нее и размещали ориентированные на нее устрашающие сообщения.

Отцу было нечего ей сказать, и, когда она отваживалась поднять телефонную трубку и набрать его номер, он незамедлительно подзывал мать (которую вызвал из Питера через год после приезда в Америку…).

Газеты были осведомлены о ее слабых местах (вера в судьбу, слова, нежность); они знали, что ее беспокоит собственный вес (вот худия, африканская травка, а вот реклама брюк, утончающих силуэт), безопасность (реклама видеокамер, омолодительных средств, английских замков), что она взыщет взаимности (вот история юной певицы и когда-то на весь свет звучавшего дряхлого блюзмена, проезжавшего мимо ее студии, услышавшего ее голос в радиопередаче и сразу набравшего ее номер — из этого совпадения родилась совместная музыка, несколько клипов и мальчик-мулат).

Отец понятия не имел ни о ее мечтах, ни о чувствах…

Газеты кричали аршинными заголовками, выстреливали репортажами о перестрелках, наезжали печатным узором шин и типографским способом набранных строк, рассказывая об очередной катастрофе. Разили ее наповал рассказами о незаслуженном неожиданном счастье; о перебоях сердца судьбы; о вечной верности случайного друга; о посаженных на могилах, о брошенных в море цветах и венках.

Отец просто молчал.

IV

Отец отца

Прошло десять лет и неизлечимо заболел А-мов отец.

Иногда А-м с женой ездили на троллейбусе в госпиталь на самой окраине города, куда ночью соваться было опасно.

Люди в палате все время менялись: сначала за ширмой спал пепельноволосый китаец с повязкой на лбу; потом лежала черная глыба с громогласным приемником и гремучей массивной цепью на шее, наверное, гангстер, у которого нога была в гипсе и который кричал им приветливо «хауди»; затем глыба сменилась на старика со стершимися чертами лица, свистевшего горлом и продержавшегося ровно два дня.

У жены А-ма — коротко стриженной, остроносой, с колкой энергией в огромных, почти семитских глазах — неизменное умиление вызывал сидящий перед входом в больницу бездомный.

Специально для него она — по пути в палату к свекру — приносила еду.

— Ой, какой дядечка, какой дядечка. Благородный, внимательный… В сто раз тактичнее Евсея Лазаревича! — восхищалась она, рассказывая, что бродяга смотрел на нее с благодарностью, в то время как свекор, когда она пыталась его, уже почти бездвижного и безнадежного, покормить, только плевался, пресытившись посетителями и безвкусием больничной еды.

— Свинтус какой, — недоумевала она. — Кормишь его, а он полулежит с ненавидящей мордой. Губы сомкнул, когда я ему ложку в рот пыталась засунуть, а потом взял и вывалил все наружу и все вокруг, включая меня, оплевал.

В Америке отношения А-ма с отцом и остальными родственниками практически прекратились. Кульминацией стало пятидесятилетие А-ма, на которое его дочери пригласили гостей.

А-м участвовать в подготовке торжества отказался, но когда родственники радостно заполонили зал помпезного, в полный рост облицованного зеркалами, русского ресторана, он встал, оглядел человек сорок гостей (женщины, совсем не напоминающие тонкие стройные липки, но в черных платьях в облипку; мужчины в безвариантных темных костюмах) и заявил:

— Спасибо всем, что пришли, что откликнулись на приглашение моих дочерей. Сам-то я никого не хотел видеть… хотел воскресенье провести спокойно дома, с семьей.

Когда брата или кузена надо было поздравить с днем рождения или батмицвой внучки, А-м бережно, чтоб не запачкать, клал врученную ему дочерьми ненадписанную открытку на стол.

— Я не знаю, что написать.

— Ну напиши, что желаешь здоровья и счастья!

— Да, это идея, — с просветлением в голосе отвечал А-м, но открытка так и оставалась лежать на столе.

Когда к нему обращались во второй раз, он с непониманием в бесцветных глазах говорил:

— Ну что, что написать? Я целый час голову ломаю над этим! Может быть, справитесь сами, а я подпишу?..

И младшая дочь думала: «его ничто не волнует, ему все безразлично, хоть вообще умри тут перед ним», а старшая полагала, что он так переживает за судьбы мира, за все сложности, происходящие в их раскиданной по нескольким странам семье (Израиль, Мексика, США), что не может найти слов, чтобы выразить всю многослойную многомерность переполнявших его мыслей и чувств.

Когда вышла замуж живущая в другом городе младшая дочь, А-м никак не мог собраться ей позвонить, а когда ему попытались напомнить, ответил:

— Ну, а что я скажу? Вы напишите мне на бумажке, что надо сказать, чтоб я не забыл — и я позвоню. Но им же, наверное, нужны дела, а не слова — а что я могу сделать для них, когда между нами тысячи километров?

И младшая, услышав в трубке смесь мычания и молчания, по своему обыкновению таила обиду, в то время как старшая думала про себя: «ну неужели так важны эти звонки? Почему надо, чтобы были слова и тесный телефонный контакт? Почему от него требуют визуального, внешнего, вынужденного выражения чувств — разве недостаточно наития и намеков на то, что они существуют? Неужели недостаточно просто того, что он есть? Я прихожу домой и рада тому, что он на кухне подъедает остатки борща — неужели наше отношенье к нему изменится оттого, что он, наконец, решится что-то сказать?»

* * *

Именно эта дочь, после его необъяснимого исчезновения с поверхности жизни, составила список, чем был для нее молчаливый, невыразительный, но постоянно присутствовавший в ее судьбе и квартире отец, и поняла, что несмотря на отсутствие действий, он все-таки смог заполнить несколько нежных ниш, до сих пор поддерживающих ее на сентиментальном плаву.

В соответствии с этим списком, он был для нее заграничной монеткой с дырочкой прямо над цифрой «один», которую он просверлил для нее на заводе, чтобы вдеть туда колечко цепочки;

свинцовой битой для ушек, которую он по ее просьбе отлил; заснеженной крышей, на которой он стоял с лопатой и сбрасывал снег, а она сидела в сугробе внизу в резиновых сапогах, в которые снег затекал подтаявшей сахарной ватой;

маленьким зеленым медведем и собственноручно им вырезанной пенопластовой лестницей, по которой зеленый медведь поднимался, преодолевая все семь ступеней — так отец объяснял ей нотную грамоту;

синим платьем с белыми красивыми кисточками и прикрепленным к нему оранжевым круглым значком с изображением зайца «Ну, погоди!» (ей было пять, они возвратились из театра, а она, не желая ложиться спать, сопротивлялась сниманию платья, и тогда он рванул, и люстра закачалась как бешеная, продираясь сквозь мутную толщу накипающих слез, а пластмассовый заяц-значок, задетый люстрой, расколовшись, упал на паркет).

Он также был для нее давним случаем на рыбалке, и это странное соединение — рыбалка-отец, отец и рыбалка — запомнилось навсегда.

Отец к рыбалке был равнодушен, но, поскольку дочь неоднократно заводила разговор о червях и карасях, он спустился в придорожный лесок. Выбрал деревце, снял шкурку ножом, наблюдая, как выгибается под лезвием обнажающееся древесное тело (кора осталась на рукоятке, чтобы было удобно держать) — а затем прикрепил поплавок, леску, крючок.

На пирс, прямоугольную коробку с бортами, засыпанную серыми, антрацитно поблескивающими на солнце острыми камешками, восьмилетняя Саша пошла вместе с двоюродным братом.

На камешках или прямо болотными сапогами в воде стояли серьезные рыбаки.

Саша нагнулась и, пытаясь закрепить рукоятку удочки между большими камнями, так, как тут делали все, уронила ее в воду и она поплыла. Тринадцатилетний кузен выхватил удочку из воды и предложил: «Давай лучше блинчики будем пускать…»

Отец тем временем расчленял червяков, катал катышки из специально приготовленной булки, следил за застывшим в воде поплавком.

Саша поставила желтый, импортный, все еще пахнущий новой резиной сапог (когда их только купили, она клала их на ночь рядом с собой на подушку, над чем мать и сестра потешались и только отец, видимо, понимал, потому что молчал) на деревянный поребрик, отделявший пирс от воды.

Кузен размахнулся и зашвырнул камешек в воду. Взрослые рыболовы принялись сматывать удочки и один за другим уходить.

Отец взглянул на дочь, но ничего не сказал, продолжая рыбалить: у него несколько раз дернулся поплавок, но, когда он подсекал, крючок возвращался пустым.

Плоский камешек кузена выскочил пару раз из воды и исчез в тростнике. Саша широко размахнулась, подалась вперед всем телом и, не удержавшись на ногах, оказалась в воде.

Годы спустя двоюродный брат рассказывал ей, что был ужасно напуган. Только Саша с головой скрылась в воде, как отец прыгнул за ней и через секунду уже вынырнул на поверхность с ней на руках.

А-м, крепко держа мокрую дочь, не проронил ни единого слова, но кузен понял, что надо немедленно собрать стыдные снасти и послушно за ним семенить…

Может быть, все эти трогательные, связанные с А-мом крошечки-хаврошечки детства с лихвой восполняли его черствость в других областях?..

* * *

К примеру, сразу после того, как отцу А-ма поставили безобразный диагноз — рак поджелудочной железы — ему исполнилось восемьдесят пять, но А-м на чествование отца не пришел, сославшись на то, что вместо личного приглашения получил общий, отстраненный, отправленный сразу нескольким людям имэйл.

А отец А-ма справлял последний день рождения на этом свете, и все это знали.

Он сидел, усталый, бледный, сиреневатого цвета покойник, и отламывал от жирного торта куски с такими усилиями, как будто это были обломки скалы.

Затем спросил:

— А где мой первенец? Что же вы А-ма не привели?

Внуки выкручивались из положения:

— Ну ты же знаешь, дед, он всегда такой занятой!

Дед удивлялся:

— Неужели и по субботам на службе?

Старшая дочь состряпывала быструю ложь:

— Ты им, дед, можешь гордиться. В России на трех работах работал, никаким трудом не гнушался, и в Америке на себе тащит семью.

А-м же сидел в это время дома один, пил чай с брусничным вареньем и разгадывал кроссворд в газете, умыкнутой из приемной зубного врача (буквы в клетках появлялись быстрее, чем пломбы).

И оказалось, что сын был занят и когда отец вдыхал свой последний озон.

V

Сильный лэндлорд и слабый отец

Отношение Александры к отцу обуславливалось не только его поведением — верней, отсутствием определенного поведения (он проскальзывал как рыба сквозь воду сквозь ее жизнь) — но и вполне конкретной историей, случившейся, когда ей исполнилось девятнадцать.

В этой истории был замешан лэндлорд.

Жена его, некрасивая красотка с белыми волосами, утром ехала в «Джуйку»; незапоминающиеся, белесые, как яйцо, дети, мальчик и девочка, шли на уроки, а хозяин оставался один на втором этаже, занимаясь делами, а также выгадывая, когда Александра вернется с занятий английского и направится через гараж в свой полуподвал.

Периодически он звонил им домой и, поскольку избегающий соприкосновений с миром отец никогда не снимал трубки, хозяин оставлял сообщение на автоответчике, прося отца подняться к нему.

Отец, поправив одежду и причесавшись, торопился наверх, а потом возвращался с удивленным лицом:

— Пришло письмо от твоего одноклассника из Ленинграда, но почему-то хозяин наш любит, чтобы мы корреспонденцию получали не из почтового ящика, а из его рук.

Это вызволение писем казалось Александре Арамовне унизительным (почему лэндлорд, доставая в гараже общую почту, забирал конверты, адресованные квартиросъемщикам? почему они были вскрыты?), но отец продолжал по-собачьи прилизывать вихры и трусить по первому зову на хозяйский этаж.

Когда Александра Арамовна возвращалась домой (отец допоздна лазал по каким-то столбам или сидел в цементной пыли на работе), она постоянно натыкалась на хозяина, ждущего ее в гараже.

Когда она сказала об этом отцу, он возразил:

— так что нам, съезжать? Где мы еще такую низкую квартплату найдем?

И Саша, уже не надеясь, что отец сможет ее защитить, подходила к дому, вглядывалась в почтовую щель, замечала внутри «пивное пузо» и полчаса ходила по улице взад-вперед, надеясь, что игра в кошки-мышки ему надоест.

Однажды она не увидела его и вошла, протиснулась между хозяйской машиной и стеной с распятыми на ней инструментами и направилась к своей двери, когда хозяин возник откуда-то из темного, полного неприятных возможностей, нутра неопрятного гаража.

Чувствуя спиной его напряжение и нервный натянутый воздух, Александра Арамовна пыталась попасть ключом в замочную скважину.

Хозяин, в черном, расстегнутом на волосатой груди, спортивном костюме, подошел к ней (его приземистый силуэт был скрыт темнотой) и попросил помочь заменить перегоревшую лампу.

В нескольких шагах была ее дверь, а слева стоял хозяин, приглашающий влезть на стремянку, и Саша, чтобы не выказать объявшего ее страха, взобралась наверх.

Когда лампочка была вкручена, он подал ей руку, но она спустилась сама.

На появление отца рассчитывать не приходилось.

Работая на мексиканцев, обычно набиравших в артель не инженеров из бывшего СССР, а нелегальных, идеально подходящих для выжимания всех соков разнорабочих, отец пропадал на своей шарашке до двенадцати ночи, и когда он приходил, Александра Арамовна уже видела сны.

…Ее блуза с короткими рукавами, вдруг оказавшаяся рядом с курткой лэндлорда.

Крепкий хозяйский живот, обтянутый темной тканью, неожиданно коснувшийся ее живота.

Серо-белая ткань ее купленной в «Армии Спасения», бывшей в употреблении блузы от «Калвина Кляйна», трущаяся о шершавость его спортивной синтетики. Статика; отталкивающие, током бьющие искры!

Его дыхание у ее уха.

По возрасту он ей годился в отцы.

Только отец никогда не притягивал ее к себе…

Рука хозяина у нее на спине…

Только отец никогда не дотрагивался до нее, не гладил, когда ей было плохо, не подавал носового платка, когда ручьем лились слезы и даже в детстве не протягивал руки, чтобы помочь.

Опущенные веки хозяина и скрытый под ними буравящий взгляд.

У отца веки были набухшими, особенно когда он возвращался глубокой ночью со стройки. Он не прятал глаза, но почти сразу же, не в силах хоть что-то сказать, их закрывал (она ночью шла в туалет и они проходили, усталые, сонные, друг мимо друга как тени) и валился в кровать.

Ее смущение: что с ним? Притягивая ее так близко к себе, он ждет от нее слов или хочет поделиться тем, что накопилось в душе?

(Саша была наивна и не понимала: надо бежать).

Хозяин притянул ее к себе без единого слова, как бы выражая отцовскую нежность.

(Общаясь с бесстрастным отцом, она понятия не имела, как мужчины выказывают разнообразие чувств).

А может быть, решила она, ему самому нужна нежность и он просто хочет пожаловаться на свою жизнь?

Отец сам не жаловался ни на что, — но и ее слов, ее стремлений и сожалений не понимал…

Притянул и молчал.

Стоять так, уткнувшись носом в его шею, было неловко. Хозяин ничего больше не делал, просто прижимал ее к себе и не отпускал.

Саша потянулась к спасительной двери, высвободилась и успела сунуть ключ в скважину.

Лэндлорд попытался протиснуться в щель.

Не открывая дверь полностью, она ухитрилась протиснуться внутрь и захлопнуть дверь перед его носом (отметив его застывший, зафиксированный на ней взгляд).

Вечером он несколько раз спускался на первый этаж и стучался, скребся, шуршал чем-то у нее за дверью как зверь, но она ходила на цыпочках, боясь включить телевизор или воду в кране на кухне, пытаясь создать впечатление, что ушла в магазин.

Уже больше двух месяцев Саша, приходя с занятий, нарезала круги на улице, подсматривая внутрь гаража через железную холодную прорезь для почты. Иногда, когда она не замечала его и входила, лэндлорд приближался к ней из расплывчатой темноты, тут же сгущающейся в конкретное, нависающее над ней тело — и надо было успеть всунуть в скважину ключ.

Придумать какую-нибудь отговорку, чтобы не надо было с ним говорить.

Не оглядываться, ощущая магнит страха спиной…

Не выдержав этой борьбы, Александра Арамовна все рассказала отцу.

Тот, побледнев, пробормотал «ну и гад, ну и подлец», но не вмешался, а на следующий день покорно потрусил за растерзанной почтой наверх.

Через неделю Саша, возвращаясь из школы, не заметила хозяина, притаившегося в глубине гаража.

Только она подошла к своей двери, одновременно вытаскивая из тугих джинсов ключи, как почувствовала напряженной спиной: он уже здесь.

Не успела она найти железную щель в расхлябанной замочной скважине, как хозяин приблизился сзади: она чувствовала себя запертой будто в клетке в этой стране, в этом нищем апартаменте в доме на окраине города, без работы, без денег, не в силах сдвинуться с места.

Унизительный ступор.

Умаляющий страх.

Жалкость и нестойкость ее положения только усиливалась его страстным напором. Кто она? — иммигрантка в поисках гранта, мычащее существо без знания языка, целка с акцентом в побеге от низких желаний и в поиске низких цен — просто никто.

Он, приехавший сюда двадцать лет назад, звериным нюхом все это знал.

— Открывай, открывай, — шептал он, пока она копалась с ключами в надежде, что, войдя в свою комнату, сможет захлопнуть перед ним дверь.

Но у нее не было своей комнаты — он всем тут владел.

Она — не владела собственным телом. Ноги подгибались, руки дрожали. Без работы, без родины… У нее не было чувства собственной значимости. У нее не было больше страны.

Порабощаясь им, она порабощалась Америкой: на нее наступала грозная рожа, желающая что-то от нее получить, но не дающая взамен ни-че-го.

Он наступал, она отступала.

А на самом деле лишь каждым шатким шажком подтверждала то, что знала давно.

Она открыла дверь и вошла, он ввалился за ней. Она практически его пригласила сама. Сказала: «входите» — все же хозяин! Пытаясь перевести разговор и раздевание на другое.

Он же — давно уже понял, что победил.

Победил, когда впервые увидел ее и не отвел взгляд; победил, когда она начала его физически избегать, эмоционально ни на секунду не забывая о нем; победил, когда она распахнула перед ним пах и дверь, вздыхая, взывая… а он — раздевая и разымая, размазывая по стене самообладание жертвы, рассказывая об этой стране.

— Ухо надо тут держать востро, — а вообще можно жить. Попутно отмечая отметины родинок на ее теле, с похотью комментируя, какая у нее мягкая грудь («я тут все своим трудом и горбом заработал — зато сейчас могу отдохнуть»).

Снимая штаны. Отнимая уверенность у нее, таким образом возбуждая себя. Говоря, что и машина жены, и дом, и все дорогостоящее добро/барахло приобретено на наличку — «не в кретинский кредит».

— Тебе надо тоже научиться вертеться.

Пока он двигался, она смотрела в окно.

— Ничего, у тебя тут все будет в порядке, я знаю. Сам был таким иммигрантишкой. Как все, начиная с нуля.

Он все знал и про себя, и про страну, «в которой крутился».

— Ты тоже крутись. Все мои квартиросъемщицы через это прошли. Сдал вам за малую цену — увидев тебя. Получи специальность, чтобы тут пригодиться. Может, в медсестры или счетоводство? Для парикмахерши ты слишком умна…

Уже выходя из двери, готовясь к встрече детей и жены, пригладив и без того прилегающие к голове сальные волосы:

— А вообще в Америке необходим опыт работы. Ты от меня больше не бегай, потом повторим.

На прощание оглядев ее снова (она встала, собираясь закрыть за ним, вытолкнуть его из квартиры, как только что из себя его член).

— Не беспокойся, у меня есть ключи.

Ухмыляясь победно. Помахивая в воздухе громыхающей связкой.

Оставив в теле гадливость.

Она навязчиво думала о кухонной тряпке — сейчас уйдет и примусь оттирать захватанную пальцами дверь.

Взяла лежащий на раковине матерчатый, бесформенный ком — лоскут старой рубашки.

Грязные потеки остались на двери.

Ее передернуло. Особенно неприятными были эти противная стылая влажность и холод.

Бросила тряпку в ведро. Вытерла руки сухим полотенцем. И сразу же показалось, что оно впитало в себя всю мокроту.

Кинула его в стирку и достала другое, сухое.

Надела шерстяной свитер и попыталась согреться его теплотой.

Сдернула простынь с кровати. Села на холодный матрас (цепкий целлофан так и не сняли) и сунула руки подмышки. Пытаясь выйти на сушу.

Выплыть из отвратительной ямы, избавиться от мокрого раскрытого рта.

Шаги над головой — он там победно с чем-то возился, ронял на пол предметы — она, под ним, была на дне, в западне.

* * *

Через два дня под дверью Александры Арамовны появилась записка с крупными квадратными буквами: «я нашел более подходящих жильцов».

Отец не спросил, что на самом деле произошло, хотя Саша ждала.

Намеками пыталась ему объяснить, но было неловко.

Просто безо всяких объяснений вдруг зарыдала.

Взгляд отца замер на синяке у нее на руке.

— Что произошло? — спросил он.

— Ничего, — сказала она и бросилась в ванную.

Захлопнула за собой дверь, села на пол. Плечи ее затряслись.

Пытаясь заглушить плач, она все же таила надежду, что отец будет стучаться и упрашивать открыть дверь. Прислушалась — ничего не было слышно. Затем заскрипели пружины кровати.

Когда она вышла из ванной комнаты через десять минут, отец громко храпел.

Что касается их выселения, он не пытался ни сопротивляться, ни возражать.

Не встал на дыбы он и тогда, когда Саша потратилась на покупку моющих средств и затратила целую неделю на отчистку и отбелку квартиры, а лэндлорд не отдал им положенный по закону, равный месячной квартплате залог.

Отец пошел «разбираться» по поводу денег, но вернулся ни с чем.

Лэндлорд давно понял, что не вступившийся за дочку отец бессилен и слаб.

VI

Холодный балкон

В день смерти отца А-м сидел с внуком, годовалым, спокойным, как и он сам, молчаливым младенцем, показывая, как нужно бить пластмассовым молотком по игрушечной черепахе, чтобы у нее с пружинистым звуком выскочила из плеч голова.

Когда зазвонил телефон, А-м, с внуком подмышкой, подошел к аппарату поближе, но поднимать трубку не стал, уставясь на автоответчиковый решетчатый зев. Оттуда донесся голос суровособранного, скорбного брата, сообщившего, что отец близок к смерти, хрипит.

Но А-му, озабоченному кормлением внука (в дневной рацион входили яйца, тофу, кольраби, морковка и упаси Бог что-нибудь упустить!) даже не пришло в голову, что нужно с ним попрощаться.

— Пора обедом кормить, — он крикнул жене, не обмолвившись о полученном сообщении.

Ведь что бы он ни делал сейчас — его отец все равно умирал.

Что он лично мог сделать? Какие внести изменения в пунктирную линию отреза судьбы?

Как не было смысла в отмечании дней рождений, не было никакого смысла и в повышенном внимании к смерти. Если дни рождения не значили ничего, то ничего не значила и сама смерть.

Смысла не было абсолютно ни в чем.

— Зачем вы ходите на представления? Зачем эти далекие путешествия в чуждые страны, чьих названий вы даже не можете произнести, не говоря уже о начертании ирритабельных иероглифов?

Кому нужны эти просмотры репетиций перед спектаклями, на которые все равно никто, кроме родственников и друзей, не придет?

Ищете приключений на свою голову… Сидите дома — и будете в целости и сохранности… зачем это все? — спрашивал он у дочерей, а сам влачил бессловесное существование под калеными словцами своевольной супруги, в кабале, под ее каблуком.

Как-то Александра Арамовна ему позвонила.

— Ты к дедушке не едешь сегодня?

— А что такое случилось?

— Ну как же, навестить больного отца…

— И что мне там делать? Я же не врач!

— Как что? Спросишь его, как здоровье, поправишь постель, посидишь…

— Кто же ходит в больницу по воскресеньям, смеешься? У них там наверняка на выходных развлечения предусмотрены для пациентов… компьютеры, шахматы, программы по русскому телевидению… зачем я буду мешать?

— По-моему, персоналом как раз поощряются визиты на выходных… — Александра все еще пыталась его убедить.

— Но я же целую неделю работал, устал… — отвечал он.

— Но это же твой отец! — вскричала она. — Не чужой человек!

А-м наконец нашел, по его мнению, удачный ответ:

— Слушай, он же почти не говорит после удара, надо бы подождать, пока восстановится речь.

— Почему? — с холодком в сердце поинтересовалась Александра Арамовна, уже ожидая от А-ма глупости, дикости, ужасной несообразности…

— Ну так что ехать, если мы даже не сможем поговорить…

И Александра, плюнув, спешила в больницу, а А-м сидел дома, почитывая библиотечный, взятый в сотый раз детектив (они были схожи друг с другом, и поэтому А-м, увлекшись процессом чтения, не замечал, что в тексте все было до боли знакомо) и пробуя только что купленный органический джем.

А-мовна приучила его к полнейшему послушанию. Стоило, например, ей сказать «давай мне еду», как он уже стоял, вытянувшись во фрунт, перед ней с многоячейным подносом, уставленным ассортиментом плошек, наполненных диетической болотной жижицей разных цветов.

Ежели он не поторапливался, она начинала кричать: «ты же в могилу загонишь меня, недоделанный импотент, каждая минута может решающей стать!», имея в виду минуту без своей, какой-то особенной пищи, предусмотренной для тех, кто уже потерял зубы, но все еще собирается потерять вес.

Затем она повышала голос на крик, причитая: «да что же ты делаешь, сволочь, стоит, не шевелится, гад», и он начинал поторапливаться, спотыкливо, потерянно поднося ей еду — а потом (правда, со временем все реже и реже) жаловался дочерям, выходившим с ним курить к лифту: «ну что мне с ней делать — не знаю, издевается надо мной постоянно, руки начала распускать и меня бьет».

И когда у него умирал, вдыхая последний воздух, отец, единственный, кто помнил его отрезавшим ремешки на сандалиях сопливым мальчишкой, жена спросила из другой комнаты «ну что, умер уже?», а он ответил «еще нет», и она сказала «ну значит следующий звонок уже будет о смерти, увидишь».

После этого они оба продолжили гулюкать с оставленным на их попечение малышом.

* * *

Жена А-ма пичкала внука морковным пюре, а сам А-м, с обычным, слабым и равнодушным выражением на лице, готовил для нее вонькую, волглую болотную тюрю.

Тут раздался звонок номер два, и в этот раз А-м даже не подошел к телефону, чтобы прослушать, что наговаривает на решетчатый автоответчик его брат, а сосредоточенно продолжал мешать в кастрюльке что-то зеленое для жены.

— А-м, тебя, наверное, нету дома, гуляешь? — тем временем говорил брат — перезвони, как только придешь. Умер отец.

Жена, убирающая кусочки морковки из-под носа внучонка, поддела: «беги, беги, прослушай сообщение любимого братца», на что А-м возразил: «ты же сказала, что второй звонок будет про смерть, и так и случилось, но зачем нам прослушивать запись? — ведь если мы узнаем содержание сообщения, то получится, что мы все знаем и нам придется ехать туда, а если мы не будем проигрывать сообщение, то получится, что когда он позвонил, нас не было дома и мы до сих пор не вернулись, и поэтому нам ничего не известно».

В этот момент в их квартиру вошли зять и старшая дочь.

Так вот, когда в квартиру, открыв дверь своими ключами, с опаской заглянули дочь с зятем, ожидая увидеть убитых горем мать и отца — причем зять, уже осведомленный о смерти, в сущности, почти незнакомого ему человека, предложил в срочном порядке отвезти А-ма с «Арамовной» к телу Евсея Лазаревича, чтоб попрощаться — А-м, в полном соответствии со сценарием, который они согласовали с женой, притворился, что не понимает, о чем зять говорит и вел себя так убедительно, так красноречиво поднимал брови, с такой наивностью удивлялся, что даже сам поверил в то, что ничего не знает о смерти отца, а когда старшая дочь, поразившись такому незнанию, наконец отважилась прямо спросить, сообщили ли ему ужасную весть (а ведь брат А-ма сказал ей, что всех уже обзвонили), А-м не отобразил никакой эмоции на лице, ни отрицая, ни соглашаясь и ведя себя так, что дочь сочла необходимым вкрадчиво, волнуясь и на всякий случай понижая голос, чтобы громкими, ранящими словами не повредить нежную мембрану сыновних чувств, продублировать страшное сообщение.

На лице А-ма опять не отразилось ни единой эмоции, так что старшей дочери показалось, что произнесенных слов просто не было сказано. Более того, она даже подумала: «а вдруг я брежу, и, если А-м так спокоен, то, возможно, дед не умер, а жив!»

Пытаясь прийти в себя и окончательно растерявшись, старшая дочь прошла на балкон, подхватив убегающего, будто протекающего сквозь пальцы Ромчика, и преследуя вторичную цель проветрить квартиру, в которой, от заляпанной зеленой кашицей мисок с перемолотым чесноком, даже воздух казался зеленым, как болотная грязь.

Ее муж Альберто, мнящий себя искусником-кулинаром и поэтому еще более, чем она, чувствительный к запахам (обычно, едва ступив на порог, он кричал — «опять твоя мать привезла рыбных котлет» — театрально принюхивался, распахивал холодильник и тут же, с каким-то мстительным удовольствием и сиянием на лице, прямо вместе с посудиной тащил их в мусорный бак), не мешкая последовал за ней на балкон.

А-м заволновался: «простудите ребятенка!» и, взыскуя подмоги, взглянул на жену.

Та незамедлительно возмутилась: «болван, ты что, очумел?!» — вставая в дверях балкона и обращаясь к Альберто, который только что взял одетого в теплый комбинезончик сынишку на ручки.

В этой квартире — в отличие от квартиры Александры с Альберто, выросшего в неторопливой и терпеливой, культурной мексиканской семье — было принято не разговаривать, а кричать.

— Зима ведь, такая холодрыга на улице, а ребенок чихает! — набирала обороты жена, надевающая на внука в квартире не менее трех пар носков. — Он думает, что он в своей ебаной Мексике! Да мы в суд на него подадим, за такое отношение к здоровью ни в чем не повинного малыша!

Дочь с балкона, игнорируя мать, повторила предложение мужа отвезти А-ма с А-мовной к деду, пока тело еще не забрано в морг, однако, А-м, заряженный ражем жены, счел нужным вплести свой обычно несуществующий голос в ее оркестрированный матерными руладами ор:

— Устроили тут демонстрацию… ведь все это, чтобы нарочно нас разозлить. Вас не жалко, пусть у вас все отморозится и отвалится, как Жучкин хрен, но ребенка, ребенка за что!

А в это время дочь, даже не пытаясь спорить о температуре (плюс двадцать по Цельсию), старалась его убедить попрощаться с телом отца.

— Кобелина треклятый! — с новыми силами вскричала жена, обращаясь к давно уже напрягшему губы Альберто, которого она недолюбливала, называя то прохвостом, то прохиндеем, будучи уверена в том, что он, мексиканец, не знает русского языка.

«Мексиканец» тем временем передал сынишку Александре Арамовне, начал говорить с кем-то по телефону и через балконный порог протянул А-му мобильник:

— Поговорите с братом, там все родственники собрались, прощаются с телом, пока не отвезли в морг… и вам надо тоже поехать… в последний раз увидеть отца!

Альберто с отчаянием возвысил голос, увидев, что А-м не только не подходит к нему, а, наоборот, как от горящей головешки, бежит от мобильника, устремляясь подальше от балкона на кухню.

В результате сложилась такая картина: А-м, неизменно чуравшийся разговоров по телефону, трубку не брал и посему Альберто периодически кричал в нее по-английски «сейчас он подойдет — он моет руки и, наверно, не слышит из-за шума воды», в то время как А-м, не желая выдать своего присутствия ждущему брату, бешено жестикулировал, то делая бросательный жест и как бы швыряя трубку в ведро, то, наоборот, махая руками по направленью к себе, призывая внести с балкона в комнату замерзшего внука.

Альберто засунул в карман выжидательно дышащий мобильник, и тогда по лицу А-ма, как по экрану неисправного телевизора, пошли помехи и неожиданно включился звук: «убери его с мороза, давай убери, вон он дохает как», а А-мовна, боясь приблизиться к начинающему выходить из себя мужу дочери (он был крупным, сильным мужчиной), на расстоянии нескольких шагов от него закричала: «болван, недоделок, мы на внука надеваем трое носков и две куртяшки, когда выходим гулять, а он его выволок в сопливой рубашонке и с голой головой на балкон!»

И тут муж дочери, который все-таки знал несколько русских слов и особенно выражений, швырнул с балкона первый попавшийся под руку банзай в горшке и заорал, смешивая языки: «вы меня держите за идиота, а я прекрасно знаю слова „балкон“ и „болван“; хватит уже надо мной издеваться» и затряс в гневе рукой, а А-мовна в ответ закричала: «что он тут свой поганый палец мне тычет, чего говорит, пользуясь тем, что я не понимаю английский язык?», хотя интуитивно все поняла, а дочь, пытаясь смягчить колючую, как проволока, ситуацию, говорила: «папа, ты ведь дедушку увидишь в последний раз, поедь вместе с Альберто, чтобы хотя бы поддержать младших братьев», но А-м, видя одобренье жены, продолжал выступать: «забрали бы Ромчика и у себя дома устраивали демонстрации, а не специально на наших глазах студить ни в чем не повинного малыша, просто чтобы нас вывести из себя».

А-мовна к этой тираде ретиво добавила: «что это вдруг вы перед родственничками встали на задние лапы и изображаете горе, мы же знаем, что вам все равно», а когда дочь спросила, неужели она не расстроилась по поводу смерти свекра, которого знала нное количество лет, мать невозмутимо ответила: «так мы давно уже были в курсе, что он умрет. Это что, новость?»

Так и не привыкнув к ее жалящей желчи, Александра Арамовна вскинулась было, чтобы ответить, но по насмешливовыжидающим глазам матери поняла, что бесполезно и махнула рукой: «поступайте как вам совесть подскажет», а затем вышла из квартиры родителей и с силой захлопнула за собой дверь.

VII

Mysterium Tremendum

(хор сестер)

Несмотря на бури, бушевавшие в стаканах и чанах его домочадцев, отец всегда оставался стоять в стороне.

Как будто был отделен от остального мира невидимой прозрачной стеной.

Как будто его ничем нельзя было тронуть.

Как будто для него не существовали чужие несчастья.

Как будто не было гусениц танков, раздавленных ягод, брошенных у края могилы лопат, раздетых людей…

Как будто ничто не брало его за душу.

Как будто он никогда ничем не был задет.

Ни детской наивностью, когда вместо побега держались за мать; ни подвигами, когда зарывали в землю, в жестянках, жалкие справки для памяти последующих поколений; ни слабым писком, когда в подполье прерывали жизнь маленького одного, чтобы спасти больших остальных…

Как будто ничего не знал и не понимал или, наоборот, ведал какую-то недоступную другим тайну, автоматически ставившую его на недосягаемую высоту.

Тайну, оправдывающую пирамиду из ржавых иголок и ножниц; кучу пепельно-серых, обезличенных башмаков; гору не тронутых сединою волос; коллекцию чемоданов с аккуратными бирками с адресами владельцев, с адресами, по которым их больше никто не найдет.

Можно сказать, что он вел себя так, как будто у него не было ни взывающих к нему, взыскующих помощи дочерей, ни желания что-то сказать, а лишь пустота.

Вместо комнат, вместо школ с изрисованными наивными партами, вместо пахнущих чесноком и солью селений — черные дыры; вместо болящих костей, блестящих волос и бойких голосистых детей — вздымающийся из труб едкий дым.

Густой, непробиваемый космос.

Посеревшая, глухая пустыня.

Не ведающий жалости ветер.

Мертвые волны.

Ты могла сколько угодно взывать, кричать, плакать, молиться, швырять в его сторону предметы домашнего обихода,

сглатывать обиды или утешающе теплые слезы,

объяснять на пальцах или при помощи пластики акварелей и горьких элегий, используя логику или сорвавшийся дикий, катающийся по полу крик —

ничего не менялось.

Перед тобой стоял все тот же спокойный, делающий вид, что ничего не замечает, отец.

* * *

Mysterium tremendum — называла его старшая дочь.

Mysterium tremendum, высшая тайна, непостижимая или даже ужасная тайна, так как само слово tremendum, своей кременной твердостью и монументальностью заставляя тебя трепетать, подразумевало не только необъятность и непостижимость, будто колонна, холодный камень или гранит, но и обратный оттенок тайны: кошмар.

Кошмар потому, что его реакцию было нельзя предсказать: катастрофы века проплывали мимо него как корабли, в то время как крохи событий неожиданно ставили его на колени.

К примеру, бывало, что его необыкновенная глухость, взвешенное осознанное равнодушие и даже жестокость, когда он не выказывал сожаления при известиях о болезнях или смерти близких людей — то есть поведение, которое было также непостижимо, как переменчивая природа цунами и ураганов — сменялась неожиданным умилением, когда он, обычно черствый и безучастный, вдруг брал на руки, с размягченным лицом, учившегося ходить упавшего внука.

Как будто после грозы набухшее серой бязевой грязью небо вдруг прояснялось и являло миру кристально-чистую радугу, тут же вызывавшую за собой, как в детском театре, щебечущих птиц, когда таинственный тремендум отца вдруг оборачивался иной своей стороной и превращался, из молчания монументального или монструозного свойства, в живую любовь.

Дотошным дочерям, которые вышли из детства с вызванной тремендумом травмой, нужны были детали.

Чем объяснить это отсутствие откликов и отцовскую отстраненность?

Бездушное бездействие?

Размеренное безразмерное равнодушие?

Эту безразличную бездну?

И, объяснив, как оправдать: можно ли простить его безучастность лишь потому, что он им даровал жизнь?

Вновь и вновь возвращались они к ранним незалеченным ранам, по-разному истолковывая поступки отца. Обе одновременно вынашивали и отчаяние, и надежду: надежду, что отец внимает им и их слышит… отчаяние и какой-то восторженный ужас оттого, что он неизменно молчит.

* * *

Отец — существовал своей жизнью, не пересекающейся с жизнью других.

Он воспринимал все с молчаливым, бледным лицом, тянулся к потайному месту то ли на полке, то ли в стене (страдающая без «Беломора» старшая дочь никак не могла понять, откуда он достает сигареты, из воздуха что ли) и шел на огород, где задумчиво разглядывал саженцы или снимал в парнике крепенькие, почти новорожденные огурцы.

Стоял между грядок, не делая ничего, уставясь в соседствующий с их дачным участком подлесок; отмахиваясь от мошкары, выпуская изо рта клубы дыма; одинокий, наполненный каким-то своим, недоступным никому содержанием, и, казалось, не нуждающийся абсолютно ни в ком.

Одна дочь заявляла, что его поведение не нужно рассматривать ни с точки зренья вины (в чем виноват тот, кто произвел их на свет?), ни с точки зренья надежды на то, что что-то вдруг переменится (ведь несмотря на то, что дочки взрослели, отец оставался все тем же).

Другая дочь, наоборот, заявляла, что им нужно погрузиться глубоко в его мир, в его беспрецедентную трансцендентальность и в этой необъяснимости, необъятности и непробиваемости найти наконец то, что близко и понятно чувствующему, теплому телу; то, что можно объяснить человеческим языком.

Удивительное равнодушие отца к происходящему почему-то проходило незамеченным для всех, кроме семьи: сослуживцы считали его добрым отзывчивым человеком, а немногие оставшиеся в живых родственники полагали, что он просто находится под каблуком у жены (таким образом, когда младшая дочь пыталась рассказать родственникам о том, что отец — недоступный ледяной месяц, они отмахивались и говорили, что все это бредни и лучшего семьянина, чем А-м, не найти).

Одна дочь считала, что история семьи на отце прерывалась — так разительно он отличался от родственников, и внешним видом, и нехаризматичным характером, что ей чудилось, что в этой его отстраненности — метафизическая загадка, загадка, разгадав которую, она поймет, почему в жизни столько молчаливого, остраненного равнодушия, бездействия, зла.

Другая почти соглашалась, поясняя, что история семьи должна быть понята без наличия в ней отца, ибо его с рождения считали «мертвеньким» и обходили подарками и подачками, как будто его не существовало в природе, как будто вместо него была черная большая дыра.

Одна говорила: да, он черная дырка, но в его существовании заключается смысл, смысл, который позволил ему дать нам жизнь — и поэтому он отправная точка, наше начало, и люди будут судить и оценивать нас в сравнении с ним.

Другая, пытаясь понять, что для нее значит отец, взяла в библиотеке внушительный философский трактат со множеством слов, начинавшихся с «i» — «immense distance and immaculate isolation» — вот такие были там фразы, но относились они не к отцу, а к бездействующему, молчащему Богу.

Мать переводила философские изыскания дочерей на простонародный язык:

— Сколько не упрашивай урода, он не ответит вам ничего! Кто знает, что там у него в голове, вон кочан какой огроменный! Кричим-кричим, ссым в глаза — а ему все божья роса.

— И зачем только такие рождаются? — обращалась мать к дочерям и пинала А-ма ногой.

Он, как бы не замечая, продолжал смотреть телевизор.

Разозленная тем, что он молчит, жена целилась в А-мову голень.

Он вскрикивал от боли, с укором взглядывал на нее и уходил на лестничную площадку курить.

А иногда мать говорила:

— Не удивлюсь, если окажется он маньяком каким-то, вон какой узкогубый, а все узкогубые — лживые мужики… или гомик пассивный, не знаю уж какие гомики существуют на свете, но что пассивный — эт точно!

И заключала:

— Тряпка, безвольная тряпка, бесполезный, не нужный никому педераст.

VIII

Конец

Когда на следующий день дочь позвонила отцу и спросила, нужно ли купить похоронный венок, отец заявил, что ничего покупать он не будет. Раввин сказал ему, что как старший сын, он должен будет играть на церемонии главную роль.

— Раввин сказал, что в соответствии с еврейским обычаем, на мне разрежут рубашку — но у меня нет денег ни на запасную рубашку, ни на памятник, ни на цветы.

Когда дочь предложила заплатить за все, что надо, сама, отец ответил: «не надо ничего делать; у меня денег нет, а какой спрос с таких нищих как мы», а на ее слова «показал бы нам, как вести себя при смерти родителей, чтобы мы и тебя потом похоронили достойно» — промолчал.

Предчувствовал ли он свою собственную скорую смерть?

Потом были похороны, на которых растерянному — все внимание было обращено на него — отцу раввин надорвал справа рубашку, и родственники, стоящие по краю могилы, кидающие землю в прямоугольный мерзлый проем. В последний момент он отказался прочитать поминальный Кадиш — «я не знаю, какие слова» — и тогда старшего брата бесшумно и быстро, чтобы не вызвать скандала, сменил средний брат.

А на поминках разговоры его обтекали и он сидел, не замечаемый никем, обходимый молчанием и сам молчалив.

«Не чихал и не кашлял — он у нас мертвеньким родился».

Эту буйную, симбиозную пару нашли лишь через неделю.

Поскольку своим неуемным поведением они отторгли от себя и старшую, и младшую дочь, а мать в конце жизни неожиданно переняла телефонную манеру отца и вместо того, чтобы поднимать трубку, начала прослушивать мессиджи, дочки, обидевшись, лишь оставляли им подробные сообщения на автоответчике, не подозревая, что родителей уже нет.

Позже именно дочерям пришлось восстанавливать картину событий, причем младшая, исходя из собственных заключений, сказала, что всего вероятнее, что мать прибила тяжелым торшером отца и сама схватила инфаркт, недаром у него весь лоб рассечен; старшая же, у которой был более обширный жизненный опыт, сказала, что, скорее всего, их мать где-то дня три назад умерла, а отец, стесняясь привлечь внимание к себе, ни в полицию, ни доктору не позвонил, и остался доживать свои тихие дни в их общей квартире, где и разбил лоб, потянувшись за сухарями на полке, а потом просто решил умереть, не выходя из квартиры, не прикасаясь к еде, рядом с телом жены.

У каждой был свой образ отца.

6 марта 2006

Мистер Эспозито

1

Я стоял у газетных полок в безупречном темно-синем костюме, обороняясь от сыплющейся серой пыли, следя, чтобы отвратная копоть не попала на белоснежность манжет. Вставленные в уголки воротничка расправители с выгравированным названием модного магазина; волосы, закрепленные лаком; аккуратный, с аристократическими замашками автор, вступивший в должность библиотекаря в юридической фирме; строгой выучки, прямой спины, прекрасного петербургского воспитания, тридцати шести лет.

На нижнюю полку газеты не помещались, и я присел, стараясь не перевести стрелок брюк на нехоженый путь, не поставить зацепки, и принялся перекладывать излишек экземпляров на самый верх, приводя время в порядок, глазами следя за чехардой дат.

Тут она ко мне подошла: надменный пергамент лица, медные волосы и рыжие, с медными пряжками, туфли, как у пажа из навороченной оперы; в деревянной негнущейся юбке, сорокапятилетняя женщина, возмещающая отсутствие красоты и макияжа богатством, недостаток теплоты и влаги во взгляде — сухой поступью каблуков.

Предыдущий месяц я был как гигантский глаз-батискаф, вбирающий в себя мачо, обсуждающих гольф, и хлещущих кофе галлонами мегаломаньяков юридической фирмы, среди клиентов которой числился нынешний Президент США — она неизменно глядела мимо меня.

Протянув руку (платина пальцев, костяшки колец), энергично представилась; ее речь была такая быстрая и целенаправленная, что я с трудом разбирал, что она говорит. Кажется, она назвала свое имя. Кажется, ей уже было известно мое. Как я впечатлена вашим послужным списком, как восхищена ведением дел. Как счастлива, что вы к нам пришли. Как нам всем не хватало ваших незаурядных умений. Как многому мы можем у вас научиться. Как я вас ждала.

Эта сухая рыжая стерва в зеленом жакете была готова запрыгнуть мне в рот. Не подавая вида, я соглашался, понимая, что своим ровным пробором и тоном, своим галстуком от недавно почившего Ив Сен-Лорана (я вырезал его глянцевый некролог из журнала и вклеил в альбом) и агатовыми зеркальными запонками приятно ее удивил.

Осведомленный об отношении к библиотекарям-референтам (пустое место, принеси-отнеси, бессловесный слуга), я был поражен ее хамски-хамелеоновым поведением: вчера буквально прошла сквозь меня, не замечая — сегодня завела разговор, закончившийся приглашением — «надеюсь, Вы в среду свободны?» — на официальный обед.

Лишь назавтра, когда властная вобла на каблуках опять прошла мимо меня будто я был человек-невидимка или поломойка, толкающая перед собой тележку с туалетной бумагой, я догадался — просмотрев новости на Сайте юрфирмы — что вчера у нас появился новый работник, перспективный молодой адвокат, и надменная медноволосая лойерша приняла меня за него.

2

По утрам я поднимался на стерильном сверкающем лифте с вмонтированным в стену экраном, где транслировались индексы с фондовой биржи, на двадцатый элегантный этаж и сразу устремлялся в ванную комнату, где застывал перед трюмо, оправлял желтый винтажный пиджак, спрыскивал рот освежителем, расчесывал волосы красной, подходящей по цвету к рубашке, расческой, заправлял немнущиеся Brooks Brothers в штаны и чистил принесенной с собой щеткой ботинки.

Все это удовольствие от свежей одежды, все эти воротнички с расправителями, не позволяющими уголкам загибаться, весь этот шарм и парфюм — для себя самого. Ни одному человеку в юрфирме я был даром не нужен.

Когда я — такой интровертный интеллектуальный красавец, читающий дома Ролана Барта, развалясь на черном кожаном кресле в белой майке и белых трусах (а Мишеля Фуко — для пущей аутентичности в гараже, на мотоциклетном седле) — выходил из пахнущей кремом для рук, ярко освещенной уборной, начиналась унылая убогая служба за двадцать долларов в час.

Я раскладывал газеты по датам, пополнял каталог, добывал компромат, составлял досье на того или иного судью или изучал подноготную потенциального присяжного заседателя. В моем распоряжении были самые изощренные информационные инструменты, позволяющие на безопасном расстоянии изучать постороннюю жизнь.

Номер социального страхования, по которому можно выяснить, владеет ли данный субъект яхтами или язвой желудка? Список разводов и приводов в полицию? Сведения о моральном облике, налоговых обложениях, наложницах и дворовых друзьях? Количество страховых полисов или абортов? Все это я мог раздобыть.

В моем распоряжении были все базы данных, все покупные помощники изучения чужих доходов и душ. Я мог влезть любому под крышу, под кожу. Вбивая цифры в какую-нибудь датабазу и включая воображение одновременно с поисковиком, я мысленно рисовал себе своих «подопечных»: присяжного заседателя, которого собирались позвать на судебное разбирательство по делу о вооруженном разбое, не подозревая о том, что мистер Джей Джефферсон сам в юности ограбил местную пиццерию (причем умудрился приставить пистолет к голове третьеклассницы и скрылся не только со всей дневной выручкой, но и с большим куском пиццы, которую за углом тут же и съел); корыстные корпорации, украдкой сливающие химикаты в близлежащую речку и потом там же топящие секретные документы о сливе; инженеров, стибривших друг у друга патенты, подробно описывающие автоматизированные кормушки свиней.

Однако, в отличие от работающих в «Зеллерман Инк» адвокатов, меня заботил не шелест банкнот и баснословные барыши — а долетающий до меня из документов шепот человеческой жизни и шелест литературных страниц.

Я мечтал стать писателем, рассказывающим о скрытых движеньях души, о внутреннем мире и подсознании человека, о тончайших, хрустальных психологических механизмах, этаким Достоевским, чтобы потом оказаться под софитами и вспышками кинокамер, на прицеле у папарацци, у всех на виду.

Я усматриваю тут парадокс. А вот и второй: моя должность периодически одаряла меня незаурядным сюжетом, выраставшим из очередного слушания дела и подробного описания самых феерических и аферических фигурантов — увы, я не мог ничем этим воспользоваться, так как подписал соглашение о неразглашении тайн.

3

Следующее задание касалось девушки, которую звали Тамара, и это имя показалось мне неожиданно русским. Еще не зная, почему юрфирма поручила мне под нее подкопаться, я — родившийся на Малой Охте писатель-пижон, чей изысканный вкус влек к дорогим бутикам, а жалование позволяло лишь барахолку — уже чувствовал с ней странную связь.

Однако, Тамара Равал оказалась вовсе не русской и даже не девушкой — прежде она была рядовым армии США, который превратился в блондинку: обтягивающая грудь маечка с блестками и стройные бритые ноги в капроне, типичная американская Барби, сидящая в ожидании принца из Принстона под сенью живописных дерев.

Барби, оказавшаяся у меня на столе в тоненькой папке, которой — без ведома Тамары Равал — предстояло с моей помощью расти и расти.

Вчитываясь в распечатанные, написанные разухабистым тоном имэйлы, я вскоре узнал, в чем состояла суть дела, а воображение обратило факты в красочный фильм.

Только Тамара Равал нашла работу в уважаемой фирме, как уборщик, с которым сотрудники походя практиковали испанский (впрочем, дальше «хаста ла виста» и «муча травахо» ни у кого не пошло), заметил в приоткрытом ящике стола Тамары брелок в виде радужного полосатого сердца и, поинтересовавшись американским эквивалентом презрительного словечка «marica», привлек внимание одного из сотрудников фирмы, регулярно выкидывающего в мусор мятый-перемятый «Плейбой» с жирными пятнами неизвестной еды.

Тот, отхлебывая обжигающее острое чили, вбил длинноволосую Тамару Равал в поисковик, и оттуда незамедлительно выплыли правозащитные транссексуальные организации и ее армейские фото. Мачистский «ежик», дерзость во взгляде и на кармане пятнистой формы начертано: «Труман Равал».

Неловкое движенье руки — и чили забрызгало несколько документов (среди которых была вымоленная утром визитка симпатичной светловолосой коллеги), а затем вместе с картонной пиалой полетело вниз на ковер (к счастью, рядом оказался раскрывший рот, позабывший о швабре уборщик). Но сколько он не тер и не мыл, на ковре все равно осталось пятно.

4

Вскоре «открытие» дошло и до руководства компании, и руководство, продававшее рекламные услуги представителям национальных меньшинств (среди которых в почете были незамысловатые мачо, «пассивные» гомосексуалисты за людей не считались, женщины же были бессловесны и незаметны будто трава) испугалось, что наличие на важной должности транссексуалки погубит репутацию фирмы в глазах накачанного огородника Педро с его кочанами, подпольного хакера Хорхеса, владельца такой-растакой такерии Хозе.

«Когда эта скромная, но сексапильная девушка вошла к нам в кабинет, мы не могли и представить, что в прошлом она прыгала не со скакалкой, а с парашютом, наносила на лицо не белила с румянами, а зеленую камуфляжную краску и что ее звали не Тамара, а Труман. Но это лишь полбеды!

Главная проблема заключается в том, что она произносит речи на правозащитных собраниях, где рассказывает о самоуважении и собственном выборе, побуждая других ничего не бояться и гордиться тем, кто они есть.

Нас не колышет ни гордость, ни сборища содомитов, но если клиенты, набрав ее имя в Сети и напоровшись на „трансгендерный прайд“, прознают о том, что у нас один из важных постов занимает бывший мужчина, то разгорится страшный скандал.»

«Мы уже знаем, какие у нее гениталии — гласило письмо. А теперь проверьте, действительно ли у нее есть диплом. Действительно ли она прежде трудилась в компании „Эппл энд Пиппл“. Правда ли, что в выпускном классе ей удалось продать сто коробок овсяных печений и передать деньги в фонд для бездомных; так ли, что у нее раньше была зарплата в пятьдесят гранд.

Узнайте про нее все, от доски до доски, и соберите досье: нам нужно хоть что-то, за что мы могли б зацепиться и под благовидным предлогом вышвырнуть ее вон!»

Я в шоке глядел на запрос. Гнев от того, что подобное еще возможно в Америке, смешивался во мне с любопытством: я знал, что сегодняшнее вечернее одиночество скрашу разглядыванием тамариного фотодосье.

5

Зайдя в приемную компании «Эппл энд Пиппл», я был угощен не только кофе и бесплатными, лежащими на стеклянном столике, новостями, но и мобильным телефоном Тамары — «господин Нильский, мы так все по ней скучаем, представляем, как вам, ее сокурснику, повезло — передавайте Томке привет!»

Представившись потенциальным работодателем, я позвонил в тамарино бывшее учебное заведение и узнал, что она действительно получила диплом.

Выдав себя за несовершеннолетнего транссексуала, которому «нужна ролевая модель», я обратился в правозащитную организацию и не только узнал расписание лекций, но и заполучил по почте несколько любезно отправленных мне брошюр в непроницаемом черном пакете, таких как «Ставшая девушкой: Советы по поводу того, как одеваться» или «Как найти работу после изменения пола», причем автором обеих была несравненная Тамара Равал.

«Я очень довольна карьерой — писала она. — Ведь после долгих разочарований и поисков я наконец нашла рабочее место в компании, где у меня сложились прекрасные отношения с коллегами и начальством, в компании, где мне предоставили все возможности, чтобы раскрыть мой талант.»

То есть в той самой компании, из которой ее во что бы то ни стало хотели убрать.

И в этом процессе должен был быть задействован я.

6

Вскоре я знал о ней практически все.

В каком возрасте она сделала операцию; когда у нее появился первый мужчина; за какую футбольную команду болеет и сколько постов написала в своем не огражденном от постороннего любопытства онлайновом дневнике.

Выступая перед сменившей пол публикой, состоящей из сотен зеленых, голубых, карих, прежде-мужских-ныне-женских и прежде-женских-ныне-мужских внимающих глаз, Тамара понятия не имела, что на нее смотрят еще по меньшей две пары.

Одна пара глаз, безжалостных, в красных прожилках, принадлежала главе ее фирмы; другая пара глаз — нордических, серых, над прямым носом с благородными крыльями — была моя.

Я был не только орудием в чужих руках, исполнительным инструментарием, помогающим компании избавиться от транссексуала — я вел собственную потайную игру.

Я был вдохновенным вуайером; вуайером, стершим границы между жизнью и прозой; вуайером, отведшим главную роль в новом «произведении» транссексуалке и получившим возможность беспрепятственно следить, по ходу действия, за своей находящейся в пограничной ситуации героиней; вуайером, вольготно рассевшимся в офисном кресле и периодически поглядывающим через плечо, так как не только превысил полномочия референта, узнавая о Тамаре множество никому не нужных и только мне важных деталей, но и начал писать о ней разоблачающий юрфирму рассказ, невзирая на то, что был связан соглашением о конфиденциальности по рукам и ногам.

7

Информации, собранной мной о Тамаре, хватило бы на захватывающе пухлый роман — вот голый младенец с явными признаками мужского пола смотрящий в объектив, вот угловатый подросток по имени Труман, шепчущийся с одноклассницами и красящий губы бордовой помадой, вот мускулистый армеец, посаженный на гауптвахту из-за неосторожного обращенья с оружием (мне удалось выяснить: за Труманом как собака ходил старший сержант, который нюхом почуял «слабину» и однажды ночью ворвался к солдату в палату, но дела до жирных губ и наглых рук не дошло; осторожный, все подмечающий Труман давно того раскусил и поэтому зарядил пистолет холостым); вот фото Трумана в мантии в день окончания университета с плачущими от счастья родителями и бабушкой в шляпе; вот, без перехода, фото девушки в шортиках с длинными волосами (это Тамара) — ни родителей на этих фото, ни бабушки уже нет. Любящая внука в любом обличье старушка, скорей всего, умерла; родители не поняли и может быть, прокляли. А может быть, рак простаты и матки — и умерли в один год, как раз в тот, когда Труман стал Тамарой Равал.

Собранных мной сведений хватало на незаурядную прозу — но это была вовсе не «грязь». Кроме «неосторожного обращенья с оружием» в жизни Тамары Равал не было ни единого пятнышка. Тонкая папка с делом Тамары разрослась до непостижимых размеров лишь в моей голове; «Зеллерман Инк» получил десять скудных страниц.

8

Несмотря на то, что эти страницы не были «измазаны грязью», меня не покидала уверенность, что предлог для увольнения все равно будет найден, и поэтому, сдав своему начальству досье Тамары Равал, я продолжал заглядывать на разрисованный сомбреро и кактусами Сайт ее фирмы, чтоб убедиться: ее имя до сих пор числится там.

Через шесть месяцев имя исчезло.

Работника, взятого на Тамарино место, звали Дик Рутерфорд, но его типично калифорнийская, белозубая и белобрысая физиономия не вызвала у меня интереса.

Подробное ознакомление с «биологически подпорченной» биографией Тамары Равал оставило в душе отпечаток, и, узнавая о том, что она фотографировала птиц и колодцы, а также пыталась встречаться с мужчинами (Ник каждую неделю присылал ей цветы, но секса между ними еще не было, Грег настаивал лишь на сексе и Тамара боялась, что ему нужно лишь ее тело, а не богатый внутренний мир), я так плотно вошел в ее жизнь, что для плавного «выхода» мне нужна была эффектная точка, катарсис, мощный конец.

Роясь в сводах законов и стенографических записях из зданий суда, доказывая, что время не покрывает вранье и всегда остаются следы, которые, при помощи «Лексиса-Нексиса» или пожелтевших газет всегда можно найти, я перестал быть референтом и стал романистом.

И романист во мне, со всей творческой наивностью и наглостью, полагал, что если я намекну Тамаре на то, что произошло, укажу ей, в чем заключается загадка непонятного ей увольнения, то она подарит мне концовку рассказа. Стоит мне ей написать — как она поведает мне что-то неожиданное и невообразимое, ибо жизнь всегда изощренней наших мыслей и догадок о ней.

9

Я пошел на этот шаг исключительно с литературными целями.

У меня в уме сидела завязка: писатель, втайне получивший доступ к чьей-то судьбе.

Я написал ей, подписавшись «Скотт Эспозито». Это имя попалось мне на глаза в местной газете под названием «Фриско Ньюз». Автор Скотт Эспозито рапортовал, что вандалы попортили библиотечные книги Хормельского Центра, нового центра сан-францисской Публички, в котором можно было найти любое издание на темы ЛГБТ.

Пробив «Эспозито» в Сети, я узнал, что эту фамилию обычно давали итальянским младенцам, ранним утром подброшенным к церкви, и что ее корень — exponere — в переводе с латыни означает «открыт всему миру». «Новорожденный лежал на ступеньках собора exposed, то есть незащищенный и доступный любому прохожему, который волен был сделать с ним все что угодно: приютить, усыновить или притвориться, что не слышит жалкого писка» — коряво объясняла происхождение фамилии Википедия, и это объяснение мне показалось забавным, а фамилия — живописной, и я скрылся за ней.

Я сообщил Тамаре, что ее увольнение совсем не случайно и что я — единственный человек, который может открыть ей глаза на закулисные происки ее «судьбоносцев» и поименно их всех назвать.

Я написал ей, что поделюсь с ней всей подоплекой — но что в обмен (и тут я подчеркивал, доказывал и убеждал, и мой электронный голос дрожал) хочу узнать оттенки ее чувств.

«Дорогая Тамара, что Вы подумали, как только узнали, что Вас увольняют?

В каком настроении были, куда пошли, предположили ли, что Ваша карьера в рекламе закончилась из-за „псевдо-женского“ пола, сообщили ли об этом друзьям?»

Во вдохновенном угаре я записал эти вопросы и отправил их в ее онлайновый личный дневник.

10

По ее осторожным, малословным ответам я понял, что она боялась мне отвечать.

Тамара — как, впрочем, и Труман — была сдержанна и недоверчива, и это выводило меня из себя.

Чего я хотел? Расстроганной благодарности, прочувствованных, театральных речей и слов? На расстоянии руководимой мной драмы?

Тамара спрашивала: «Кто ты? Откуда тебе известны такие детали? Ты мне совсем незнаком — и вдруг вламываешься в мою личную жизнь!»

Я чувствовал ее недоверие и хотел сломать ранящие меня куски льда, сгладить углы.

Это никому не нужное отчуждение.

Эту сухость, которая так задевала меня. Меня, желавшего ей лишь добра. Меня вдруг понесло и, снова подписавшись «Скотт Эспозито», я отправил в ее онлайновый дневник следующий текст:

«Полгода назад я был владельцем небольшого сыскного агентства, получавшим заказы от крупных работодателей и юридических фирм.

Однажды нам прислали длинный, испещренный фамилиями, лист, взглянув на который, я ахнул. Там были чернокожие, индейцы, евреи, сочувствующие коммунистам и члены организации по расследованию событий „11 сентября“, мужчины, ставшие женщинами, а также работники с диагнозом СПИД — все они по той или иной причине были неугодны своему руководству.

Как владелец агентства, я раздавал поручения и мои сыщики неотступно ходили то за тем, то за другим, сидели под неосвещенными окнами и обходными путями опрашивали (чтобы никто ни о чем не догадался) их близких людей. Иногда я сам принимал участие в слежке, идя за подозреваемым из колледжа в бар, из бара — в винную лавку, а оттуда домой. Подозреваемым в чем? Просто в том, что у него было непонятное происхождение, плохая профессия, неправильный пол.

Мне пришлось следить и за тобой!»

Стараясь не нарушить соглашения о неразглашении тайн (за это меня могли привлечь, оштрафовать и лишить возможности зарабатывать деньги в адвокатских конторах), я отклонился от правды — сыскное агентство было придумано с целью не выдать «Зеллерман Инк» — но Тамара об этом не знала.

Она, очевидно, поверила каждому слову в письме, не подозревая, что я был не торгующийся, плохо владеющий синтаксисом сексот и информант, а русский писатель, творческий человек, и меня «понесло».

11

Тамара ответила, что ценит мою «моральную ответственность» и «сильный характер».

Что понимает, что нарушение конфиденциальности может мне стоить карьеры и подвести под статью.

Что осознает, что я «пожертвовал собой ради нее».

Она умоляла меня подождать, прежде чем исчезать и обещала «все рассказать, дайте только собраться с мыслями, дорогой мистер Эспозито».

Прося чуть-чуть обождать, она открыла для меня приватные записи в дневнике, куда я сразу же, как в омут, кинулся, с жаром и страстью прочитывая то, чего раньше не знал.

Тем временем ей, видимо, удалось запечатлеть — когда я пошел по ссылке в ее дневник — мое IP.

Я написал ей еще одну записку, спрашивая, под каким предлогом ее уволили с рабочего места — я хотел узнать все перипетии, все ее мысли и чувства из ее собственных рук. Как героиня моего нового текста, Тамара должна была говорить сама за себя!

Моя героиня просила меня не торопиться.

Я настаивал и написал ей еще раз.

Она еще раз попросила меня подождать и умоляла меня «держать все линии коммуникации абсолютно открытыми», чтобы она в любой момент могла мне что-нибудь сообщить.

Я ответил, что жду.

Она явно тянула время — и я стал подозревать ее в двойной игре. «Моя героиня удрала со мной такую штуку!» — такие в моей голове вертелись слова.

Жизнь, как всегда, подлила масла в креативный огонь. Во время моей «бурной» переписки с Тамарой американскую прессу наводнили статьи о библиотечных работниках, борющихся против Patriot Act и отказывающихся выдавать спецслужбам списки прочитанных книг подозреваемых в терроризме. Из гневных статей оппонентов закона выходило, что за каждым американцем неугодного вероисповедания, расы и пола — преследуя якобы невинную цель борьбы с терроризмом — следят.

Только я успел занести предыдущий параграф в каждодневно пишущийся мной рассказ о Тамаре, как она неожиданно обрубила мне доступ в свой приватный дневник. Пытаясь понять, почему она перестала со мной общаться, я осознал, что прокололся, по ошибке зайдя в ее дневник не с публичного компьютера в библиотеке соседнего городка, куда ездил, чтобы отвести от себя подозрение, а с рабочего, оставившего на белом снегу ее дневника четкий след «Зеллерман Инк».

12

Неожиданно я начал замечать большой траффик на свой Вебсайт, озаглавленный просто и строго «Novellist Nilsky».

Большое количество необъяснимых телефонных звонков.

Незнакомых людей, здоровающихся со мной в коридорах юрфирмы.

Еще не понимая, какую связь все это может иметь с Тамарой, я перестал ходить в ее онлайн-дневник и закрыл эккаунт фиктивного и несколько экзальтированного С. Эспозито, в экстазе расписывавшего Тамаре работу сыскных агентств.

Я начал волноваться за карьеру в юрфирме и понял, что вовсе не хочу оказаться «под вспышками софитов, у всех на виду».

Раньше как писатель я всегда оставался в тени, прикрываясь «художественным вымыслом» и «чистым искусством» — теперь же, только я попытался сконструировать настоящий «документальный рассказ», где сама жизнь подсказывала мне сюжетные ходы и повороты, как неожиданно обратил внимание на себя.

И получалось, что мы с Тамарой поменялись местами.

Теперь она следила за мной.

13

Я всегда считал, что если текст начался настоящей историей, он не может закончиться выдумкой, и эта мысль и подвинула меня на дотошные вопросы Тамаре: «Опиши, что ты ощутила, как воспринимала то, что произошло».

Идея о подлинности литературы подвигнула меня на безоглядную анонимку.

А в результате вышло, что из вуайера, из безопасной дигитальной дали наблюдавшего за транссексуалом, я сам превратился в зверька в прозрачном стеклянном зверинце, за которым этот транссексуал напряженно следил.

А вдруг Тамара Равал заведет судебное дело о дискриминации и незаконном нарушении ее человеческих прав?

Вдруг наймет адвоката, чтобы засудить свою бывшую рекламную фирму или возбудит иск против «Зеллерман Инк»?

И вдруг ей будет нужен свидетель?

Вдруг она почему-то решила, что за мной скрывается не дрожащий русскоязычный вуайер, который от страха в суде позабудет весь английский язык — а крупная дичь?

И тогда какой-нибудь другой рафинированный референт с ровным пробором и распрямителями в воротничковых углах начнет рыться в моем прошлом и текстах, залезет под крышу, под кожу, узнает, что в начале карьеры я сочинял исключительно романы о большой гетеросексуальной любви и читательницы за пятьдесят приглашали меня в рестораны, а я отнекивался, зная, что потом ночью ничего не смогу да и не хочу, и что, несмотря на всю мою браваду и Ролана Барта, я до сих пор не устроил свою личную жизнь, что обхожу разговоры о геях с друзьями и мамой, что в своей нечастой русскоязычной редакторской деятельности отклоняю все тексты с гомосексуальной тематикой и даже прослыл гомофобом и несколько человек за выраженье «проклятые пидорасы» в статьях уже не подают мне руки; и что если на каком-нибудь слушании «дела Тамары Равал» вдруг выплывет, что, несмотря на внушительное количество однодневок, я так и не нашел себе настоящую, на всю жизнь, любовь и что летаю через весь континент в Волгоград, где до сих пор живет мой старый школьный, женатый, приятель, который дает мне урывками и лишь в пору отпусков свое давно не совершенное, но все еще желанное и доступное лишь летом тело (когда его жена с тещей улетают на Юг), то от отчаяния и стыда я просто умру.

август 2008

Теория клеточной памяти

1

Мой психотерапевт сказала, что на семинаре мне помогут узнать, как я родилась. Мать донесла до меня только два факта. Первый — что отец вернулся из командировки в Норильск, где испытывал буровую каретку, и сразу же ее «оседлал». Второй — что одеяльце мое перевязали не сатиновой розовой лентой, а замурзанным медицинским бинтом. Лента эта была забыта «отцом-остолопом», забравшим ее из роддома на трамвае вместо такси. Может быть, именно поэтому вместо девичьих розовых я предпочитаю «мужские» цвета?

2

Семинар состоялся.

Поскольку я не смогла предоставить всю сумму, мне дозволили присутствовать только в качестве «ситтера». Передо мной посадили темноволосую девушку со стрижкой каре и родинкой над губой, похожей на горошинку перца. У нее был шелковистый, кремовый джемпер и золотистые, струящиеся волоски на руках (а не черные, как можно было бы ожидать). Она назвалась Джен, но про себя я звала ее «Ниной». Нина глубоко и быстро дышала, чтобы ее сознание изменилось и она вспомнила, что происходило, пока тужилась ее мать, а я следила за ней. Вдруг мне показалось, что она отключилась. Ее тело раскачивалось как-то слишком поспешно и конвульсивно. Я подскочила к ней и обняла. Даже на кресле зубного врача я забываю о боли и твердом сверле, когда в мой бок упирается большая мягкая грудь ассистентки. Вот и сейчас: подлокотники куда-то исчезли, и я оказалась вплотную прижата к светлым волоскам и эфемерному джемперу. Витая в ее парфюмных убаюкивающих облаках, я сразу стала расслабленной, сонной, и Нина тоже обмякла и сообщила мне, что как раз пробиралась, в качестве крохотной точки, по маточным трубам. От интенсивных дыхательных упражнений ее лицо раскраснелось, как после секса, а мое присутствие при «зачатии» расположило ко мне. Получилось, что семинар, вместо того чтобы оживить «прошлую память», подарил мне несколько приятных моментов, о которых буду потом вспоминать.

3

Мой психотерапевт считает, что у меня в детстве была какая-то трамва, так как я забыла, что происходило со мной до шести лет. Перечитывая эту фразу, я заметила, что переставила «м» и «в» в слове «травма» местами, как будто меня до сих пор задевает «трамвай вместо такси». Но как не пытаюсь представить себя в стеганом ватном кульке на руках матери в двуцветном, дребезжащем вагоне с дверями «гармошкой» и кокардой номера на круглом лбу — ничего не выходит. Мой психотерапевт предполагает, что это потому, что травму нанесла именно мать. И действительно: когда я ее вспоминаю, перед глазами вижу только пальто.

Такое темно-синее пальто с капюшоном, отороченным полосатым искусственным мехом, которое называлось «демисезонным» и носилось практически круглый год.

Когда я упоминаю это пальто, психолог настороженно поднимает левую бровь:

— Пальто висит на вешалке или надето на матери?

Я задумываюсь. Пальто — мое единственное воспоминание о себе. Когда она пришла за мной, я учила читать по слогам мальчика Глеба, а все остальное до этого дня покрыто бесформенным мраком.

— Мой взгляд упирается куда-то в пояс, продетый сквозь шлевку. Вернее, все, что я замечаю — это ее живот и какое-то пространство под ним. Где-то там наверху маячит черная, вязаная, островерхая шапка, которую она купила у бабок на рынке, но я вижу только вот этот широкий кусок темно-синего полотна.

— Ваш взгляд упирается в матку, что указывает на наличие родовой травмы, — убеждается психотерапевт.

Я ей не перечу, но про себя думаю, что помню этот матерчатый пояс не потому, что где-то в том районе находится матка, а потому, что мать высокая и лицо ее от меня, коротенькой, шестилетней, в плоско-подошвенных тапочках с дырочками, достаточно далеко.

Мать никогда не наклоняется, когда приходит за мной.

Она стоит на пороге нашей групповой комнаты молча, ждет, когда я оторвусь от игры и к ней подбегу. Она навсегда остается для меня одновременно далекой и близкой. Пояс пальто и карманы — вот они, рядом; лицо — далеко.

Психолог осведомлена, что мать присылает мне орхидеи на каждый «День Матери» (на самом деле ожидая подобного действия от меня), но ей неизвестно, что мать, почти не понижая голоса, в присутствии моей подруги спросила: «Зачем ты привела сюда эту ненатуральную тварь»?

— Вероятно, Ваша мать сильно мучилась в родах, — гадает психотерапевт. Она думает, что знание о «мучениях матери» сможет меня с ней примирить.

Я не говорю ей, что чувство «примирения с матерью» возникает у меня каждый раз в случае любовной победы. Когда волевая отстраненная женщина вдруг начинает вздрагивать и рыдать под моими руками и произносить имя Бога («my God») вперемешку с моим.

Психолог сообщает, что разработает план, при помощи которого я смогу восстановить связанные с матерью эпизоды из прошлого.

4

А у меня есть собственный метод.

Я пришла к нему, прочитав учебник по реинкарнации, где описывалось, как попасть в прошлую жизнь. Только кем я ишачила раньше, пахарем, пекарем или предсказателем атмосферных явлений, меня мало волнует. Я сосредотачиваюсь, я оправляю на себе ночную рубашку, я зажмуриваю плотно глаза. Я заполняю мрачную пустоту в себе другими людьми.

Когда мой отец во второй раз женится, расставшись с супругой, постепенно сходящей с ума, меня представляют моей новой «сестре». Я стою на пороге, с опаской ожидая знакомства.

«Как хорошо, что девочки почти одного возраста», — провозглашает отец.

Уже через неделю мы неразлучны. Интенсивный интеллектуальный инцест. Нас разделяет только прозрачное стекло объектива. Некоторое время я вожу по ней тупорылой мордой своей фотокамеры, которую она, смеясь, ловит рукой. Объектив проникает под ее белую блузу, оставляет след на груди. Будто полукруг от зубов. Мне хочется добавить еще один, настоящий. Потом она умывается в ванной и я захожу, зная, что она там. Наши глаза встречаются на зеркальной поверхности. Моя дама сердца с калейдоскопическими выражениями и обольстительной бесконечностью бровей и губ. Это потом я сделаю из этих выражений фотомонтаж, а сейчас она завладевает фотокамерой и показывает, где нужно трогать, а где нужно снимать. Англичане сказали бы: трепетание бабочек в животе. Мои чешуекрылые уходят в вираж. Вскоре мы настолько близки, что родители боятся, что это может отрицательно на нас повлиять.

Через несколько лет, из полуподростков превратившись во взрослых, мы переезжаем на остров. Дни складываются из лежания на песке, песчинках, приставших к телу или книжной странице, вытряхивании песка из туфель прежде чем войти в дом. Песчинки даже в постели! Я чувствую эмпатию к ее обновленной загаром, местами лопнувшей, местами нежно-розовой коже, и быстро сметаю рукой все неудобства. Вчера она встала на пороге нашей комнаты в маске. Несмотря на то, что я знаю ее тело «от левого соска до правого полушария попы» (это она так говорит), возникшая на пороге мне была незнакома. «Каковы твои побуждения?» — спросила я и в груди сжалось от предвкушения любви с одной, думания о другой, но маска метнулась наружу.

Нас много. Я и она вместе — сотни повстанцев. Окружающие видят в нас двух старых дев, мечущихся за кустами как за кулисами, позирующих друг перед другом и выводящих на прогулку кошек (тоже сестер) на поводках. Но вдруг на церкви появляется транспарант «Гитлер лучше, чем Бог? Бог умер за вас — а за Гитлера сейчас гибнет столько людей». В деревне все сражены, но никому даже не пришло в голову, что это сделал кто-то из местных.

Изнанка — наши отражения на сетчатке друг друга. Лучик солнца на рыжей смеющейся радужке. Льняные сарафаны, повешенные рядом на веревке сушиться. Таящие тайну. Это время хранится бережно внутри нас.

Снаружи — опасность. В соседнем доме обретается клоповник немецких солдат. Они поселились на острове, но не смогли проникнуть на дно наших душ, где как на дне коробки с гербарием лежат моментальные снимки.

Сюзанна: сложная в любви и на войне.

Это ей принадлежит идея изобразить, будто мы целый полк.

Вся предыдущая неделя была занята изготовлением фотомонтажей, которые мы оставляем на сиденьях автомобилей или в карманах шинелей, пока их обладатели кричат на собраньях «Хай Гитлер» или хоронят погибших. Немцы сходят с ума. Они предполагают, что тут на острове действует партизанская сеть.

Мы неразъединимы. Мы так похожи. И только когда они застают нас с поличным, я говорю:

— Я другая. Возьмите меня. Это я была «Безымянным солдатом». Это я, при помощи памфлетов, искромсанных фотоснимков и ножниц создала могущественную организацию, борющуюся с гнидой нацизма. Это я не сдала властям радио, при помощи которого принимала информационные сводки.

Если я признаюсь — Сюзанна спасется.

И я повторяю:

— Это я засовывала прокламации в сигаретные пачки. Это я ночью, накануне церковной службы, вывесила транспарант «Гитлер лучше, чем Бог?» Убейте меня. Оставьте ее. И еще, я забыла добавить — по отцу я наполовину еврейка.

Меня кидают в каменный мешок. Проводят в уборную мимо толпы гогочущих немецких солдат. Мне удается стащить немножко туалетной бумаги. Я напишу на ней слова нежности и передам ей на волю. Меня убьют — зато она будет жива.

Когда я умру, кто будет доставлять удовольствие ее телу?

5

Психотерапевт дает мне старый календарь с откидными страницами, просит перед сном раскрывать его наугад. 1991-й год, предположительно март. Я кидаюсь к матери с разобранным таксомотором.

— Давай к отцу, он специалист у нас, дипломированный инженер!

Мать проходит на кухню. Отец садится рядом со мной на корточки в «детской», вжикает по полу («инерционный мотор»). Я представляю отца в растянутых трениках (в некоторых местах нитки порвались и вылезли из простроченной складки). Потом вижу, как он лежит под землей, как там расползаются ткани, разлагаются клетки; сейчас какие-то из этих клеток — во мне.

Мать выходит из кухни, ищет глазами таксомотор (отец попытался приладить кабину, слишком сильно нажал — и пластмасса предательски треснула) и заявляет:

— Ну что еще от него ожидать!

Мне от нее действительно ожидать нечего.

После того как тело отца обнаружили у кромки залива (аутопсии не проводили, посчитав смерть естественной), она спрятала все его фотографии, сдала в русский «Торгсин» обручальные кольца и купила кота, который как ненормальный носится по квартире. Она тоже теперь носится с ним.

Зачем мне расцвечивать и без того унылый мрак памяти ее выкрутасами? Но психотерапевша подначивает: «Ну-с, каковы результаты домашней работы?»

Я вспоминаю дневники, которые вела в заключении одна из «сестер»:

— Я нахожусь в неосвещенной комнате безо всяких предметов. Воздух сперт, наверху — какая-то деревянная штуковина, похожая на трубу. Через нее в помещение проникают миазмы. Я ложусь на жесткую лавку, потом на пол — разницы никакой нет. Стены мертвенны, как кожа мертвого человека. Меня скоро убьют? Смерть — это всего лишь «идея». Мои движения ограничены стенами, мысли — четвертушкой бумаги.

Психотерапевт настораживается и говорит:

— Вы до сих пор находитесь в полной зависимости от Вашей матери. Все, что Вы мне говорите, указывает на то, что метафорически Вы так и остались сидеть в материнской утробе и эта утроба — тюрьма.

6

Как только я оставила в покое «сестер», у меня появилась новая женщина.

Пытаюсь попасть в одну из точек диска со сверкающим лейблом «Валайда».

Крутится пластинка со стертыми дорожками и шипит. Заново, заново заедает. Там черная островерхая шапка, надетая после стирки на банку. Пустая стеклянная банка без глаз, без лица — как голова!

«Придаю форму», — говорит мать.

Я зажмуриваюсь. Меняю диск со стертыми дорожками на блестящий. Кручу его все быстрей и быстрей. Я исключила из диеты все жирное и соленое, я похудела, отпустила кудри и стала как ангел, что позволяет мне легко перепрыгивать с края пластинки на середину и менять дорожки. Главное — очутиться в правильной точке, для этого не нужно никаких психотропных веществ.

Нет смысла возвращаться к эпизодам из прошлого. Один раз записать и забыть: на мне коричневое трикотажное платье, наэлектризовывающее жидкие волосы почище «Детского мыла» с серым зернистым фото ребенка на дешевой, но ароматной обертке, грудь хочется спрятать: как-то неудобно торчит. Четырнадцатилетняя, непривычная к «выходам в свет», я собираюсь в божественный БДТ, фарширую сумочку помадой, биноклем и пудрой. Мать как пластинка заедает, шипит: «Ну ничего не может надеть, все перекошено!» И действительно, у пластинки моей жизни перекошена одна сторона. Такое бывает, когда пластмасса пролежит слишком долго на солнце. Ах да, дача и солнце! Зеленые побеги карабкаются по железобетонным штырям, которые отец воткнул в почву, а я в духоте парника собираю пупырчатые, еще недозревшие огурцы. Вечером он приходит с работы, открывает калитку, осторожно отводя в сторону набухшую ветку сирени, чтобы вчерашний дождь не попал на лицо; мать говорит: «Опять все сожрет! Фрукты, овощи — детям!»

Валайда гладкая, черная, черты резкие, как у блэк буч в овощной лавке вчера. Заметив, что я тру тонкие, практически нерасщепляемые слои полиэтилена между пальцев, та усмехнулась: «Вот и я тру, тру, и все без толку, раскрывание этих пакетов выводит меня из себя!»

Я тру невидимые пленки прошлого друг о друга.

Я вижу крутящийся диск и, как магнитной головке, которая читает хард-драйв, мне нужно просто очутиться в нужной точке пластинки, чтобы расцветить мрак моих нервных клеток Ва-лай-дой!

Учебник по попаданию в прошлое предлагает использовать «резонанс»: если я ощущаю прилив энергии, глядя на гусиные перья, то раньше была птичницей или писарем в штабе; если чувствую волнительную дрожь где-нибудь в Чаттануге — там родилась Валайда — то это и есть моя прошлая жизнь.

В качестве «измерителя дрожи» нужно изготовить собственный маятник.

У меня это не маятник, а оправленная в мельхиор окаменелость, кулон с фоссилом, который привезла из Казахстана сестра (летала в Астану усыновлять малыша, да так и вернулась ни с чем, не найдя никого «с неазиатскими щечками»).

Кладу перед собой распечатанные с Инета фото Валайды. Маятник качается поочередно над каждым снимком. Белые невесомые платья на стремительном, как стрела, тонком теле. Моя рука чуть дрожит. В руках у нее золотой тромбон, на платье — разрез. Маятник застывает. Волосы уложены как-то непросто. Рядом — мужчина. Маятник не задерживается. Валайда выходит из лимузина орхидейного цвета, на переднем сиденье — мартышка в таком же орхидейном, в тон лимузину, жилете и также одетый шофер. Маятник даже не шелохнется. Следующее фото — блоуап, глубокое декольте, ущелье между налитыми соком шарами, захватывающее дыхание как «американские горки». У меня внутри все дрожит, точное попадание, я в нужной точке на этой черной пластинке!

7

Психотерапевт смотрит на меня с сожалением. В качестве домашнего задания я приношу каталожные карточки, на которых неразборчивым почерком накарябала несколько предложений. На таких В. Сирин писал про Цинцинната, который оказался в тюрьме, потому что был непрозрачен. Играющую на тромбоне Валайду Сноу посадили за то, что в белой рыбной Европе она была чужеродной и ее черная кожа так отличалась от молочного эпителия доброкачественно-сдобных датчанок.

Валайда Сноу! Черный рассыпчатый снег, который я растираю по телу. Мои короткие волосы после душа торчат как терновый венец. Вчера парикмахерша-афро-американка, с помощью колледжа красоты стараясь «вырваться в люди», практиковалась на мне, а я представляла ее в обнажающем оранжевом платье, въезжающей на сцену на огромном барабане с тромбоном в руках! Все остальное — за скобками. В том числе и то, что она прижалась ко мне пышным бедром, а я опустила глаза.

На карточках — мессиджи, пришедшие мне в голову во время самогипноза.

«Вышла, прошлась. На углу стояла девица, чего-то ждала. Вдруг — грязный пиджак, распахнул полу, там, среди каких-то лохмотьев — то, что мне нужно».

«Они не почитают лесбийские отношения. Подозревают, что все женщины находятся между собой в иллицитной связи. Говорят, что в тюрьме мне вправят мозги».

«Пить почти не дают. Губы сухие, разбиты. Но несмотря на весь ужас моего положения в камере, закрываю глаза и чувствую приятное напряжение на губах. Мысленный мундштук во рту. Свободно вдыхаю, наполняется свежим воздухом грудь. Руки сами по себе начинают двигать кулису. На мне — легкое кисейное платье (сейчас полечу!), на меня в восторге смотрят сонмы людей. В каком-то параллельном существовании это все со мной происходит и я дую, дышу, а в этом существовании прошу тюремщика дать мне, для увлажнения губ, лосьон и воды».

Психотерапевт щурится и говорит:

— Я давно подозревала, что Ваша мать слишком рано прекратила кормление грудью, у Вас оральная фиксация налицо!

8

Чтобы попасть в прошлое, учебник по реинкарнации предлагает использовать сны. «Попробуйте вечером подумать о том, что Вам хочется увидеть во сне — и оно Вам приснится».

Накануне я представляю, как Клод Кахун встречает Валайду. Делает коллаж из черных и белых рук, обнимающих пляжные валуны. Помогает раздеться в гримерке после концерта (губкой смывает с ее разгоряченного тела накипь охочих до чужой красоты зрительских глаз и ресниц). Надевает на нее мазанную размашистыми белилами театральную маску. Преподнеся корзину цветов, приглашает в богемный салон. Валайда попадает в капкан!

Приезжает и, завидя освещенные окна, заслышав хлопки шампанского и искристый смех, отпускает шофера. Открывает не закрытую на замок дверь — и звуки стихают, оказываясь записью на пластинке; внутри квартиры — похожая то на мужчину, то на женщину Клод. Кроме нее и «сестры», там больше никого нет. Валайда поворачивается, чтобы уйти, но в груди жжет любопытство. Когда она смотрит на Клод — возникает расползающееся где-то внизу ощущение, как будто выпила бокал вина. Никуда ты теперь не уйдешь, заявляет Клод в распахнутой на груди мужской рубашке. Валайда выбегает на улицу — шофер вместе с ее любимой мартышкой в «Мерседесе» орхидейного цвета уехал, так что выхода у нее нет. Она как бы нехотя возвращается. Клод и Сюзанна сидят, обнявшись, в углу на кушетке, заваленной театральными реквизитами, только теперь Клод — в платье, а Сюзанна в tuxedo. Валайда достает тромбон, встает напротив них и начинает играть. Они на кушетке оказываются то на спине, то на животе, переплетаясь руками, волосами, ногами, а она левитирует над ними с тромбоном, извлекая из него щемящие звуки. Они приподнимаются над кушеткой и парят рядом с ней. Она опускается вниз и ложится. Клод спускается, гладит тромбон. Валайда рыдает: наконец-то понимают не только ее, но и ее музыку, то, чему она отдала всю себя. Закидывая голову, Валайда ощущает на себе такие непривычные ей женские руки и видит летающую над ними Сюзанну с зеркалами в руках. В зеркалах — две постели и в каждой из них — черное и белое тело. Это лучше, чем кокаин!

Несмотря на вечернюю подготовку, вместо салона сестер-сюрреалисток я неожиданно вижу во сне отца. Мы — на острове Джерси. Забираемся на чердак. Он долго что-то там ищет, копаясь в пыли, чучелах белок и сов и сломанных одноногих штативах, потом достает пишущую машинку из-под вороха старых газет. Буквы чередуются с проеденными жуками мелкими дырочками. Смахивает опилки с выгравированной на ней фирмой: Hermes. Поправляет катушку с черной лентой, проверяет каретку. Каретка не двигается. Что-то заело. Тогда отец надевает очки для чтения (глаза выглядят большими и беззащитными), берет какой-то инструмент с неоструганной полки, начинает чинить.

Я просыпаюсь. Загадываю: если сейчас с книжной полки упадет вываливающаяся корешком книжка, я видела его наяву. С нетерпением жду. Мы вместе с ним побывали на острове Джерси! Клод Кахун с «сестрой» укрывали от немцев пленного чеха, сбежавшего от изматывающих известняковых работ — а я спасла папу! Переместившись в прошлое, переселила его из ставшего ненавистным Района Залива, где они с матерью лаялись, на живописный остров в проливе Ла-Манш. Ведь мать, несмотря на его уговоры, отклоняла все идеи о путешествиях — а он столько всего хотел повидать!

9

Решила сказать ей, что больше не нуждаюсь в ее бизнес-услугах. За каждую сессию и так плачу пятьдесят баксов. Ну сколько можно талдычить мне «материнская утроба — тюрьма»? Кладу перед ней листы бумаги с напечатанными на них фотографиями и фактами из жизни джазистки Сноу и сюрреалистки Кахун. Пусть наконец осознает, что тюрьмы — не сны.

Клод Кахун, р. 1894, французский фотограф, писатель, сюрреалистка.

Валайда Сноу, р. 1904, афро-американская джазистка, певица и тромбонистка.

Клод занялась автопортретами, когда ей едва исполнилось восемнадцать.

Валайда вошла в шоу-бизнес в пятнадцать.

У Валайды были сестры: Алвайда, Лавайда.

Клод иллюстрировала книги с Сюзанной М., своей сводной сестрой.

Клод исполнила роль в спектакле «Черная борода».

Валайда выступала в ревю «Черные птицы».

Настоящее имя Клод было «Люси».

Валайду — сравнивая с Армстронгом — называли «Литтл Луи».

В 1937-м году Клод Кахун и Марсель Мур (мужской псевдоним, взятый Сюзанной), задыхаясь в душной политической атмосфере Парижа, перебрались на остров Джерси.

В 1939-м году Валайда, проигнорировав долетающие из Европы сведения о приходе власти к фашистам, отправилась в турнэ со своим женским оркестром.

В 1941-м году она была схвачена немецкой полицией и брошена в тюрьму в Копенгагене.

В 1944-м году гестаповцы приговорили Клод Кахун к смерти и уничтожили ее архив и фотоснимки, в результате чего она не была известна артворлду до 1980-х годов.

Выйдя из тюрьмы через полтора года, со множеством душевных и физических шрамов, Валайда так и не смогла обрести прежних высот и ее выступления и музыкальные записи были забыты.

Кахун чудом спаслась, но ее здоровье было подорвано и, так и не оправившись после выхода из тюрьмы от болезни, она скончалась в 1954-м году.

В 1956-м году, выйдя на бис четыре раза после музыкального представления, Валайда зашла за кулисы, почувствовала себя плохо и умерла от кровоизлияния в мозг.

Психотерапевт доходит до последнего предложения и говорит:

— Какие красивые женщины. Но ведь они уже умерли?

Я недоуменно молчу. Разве она не хочет признать своей профессиональной ошибки? Извиниться за то, что порола всякую чепуху? Тогда мне легче будет бросить: «Я больше к Вам не приду!»

Затем слышу:

— Игры воображения — это одно, но совсем другое будет, когда Вы познакомитесь с кем-нибудь наяву. У Вас была когда-нибудь постоянная девушка?

10

Сестра сообщает: «Кот обвык и начал лазать по шторам. Сегодня я с матерью побывала у социального воркера. Мать заранее написала на листочке вопросы, а когда я что-то неправильно, по ее мнению, переводила на английский язык, толкала меня ногой под столом. Например, ее интересовало, можно ли прогуливать кота на балконе. Воркер не знала, что ей ответить. Мать сказала, что поводок уже куплен и теперь осталось только решить, выгуливать его на поводке или без. Она вначале попыталась без поводка, но кот чуть не свалился с пятого этажа. А вдруг упадет вместе с поводком — тогда ведь так и повиснет, зацепившись за что-то. Но воркер только пожимала плечами. Мать подталкивала меня: „Переводи, переводи, наверное, ты неправильно объяснила!“ Я повторила вопрос, но воркер вдруг прыснула, захихикала так вот в ладошку и принялась извиняться. Мать еще что-то заставляла переводить, но я отказалась. Мать опять меня толкнула ногой и громко сказала по-русски: „Похоже, ты такая же дура, как и она!“»

Не знаю, что ответить сестре. Хотя она близко живет, общаемся мы по Интернету. Она в основном сообщает новости про материнского гипер-кота и начальницу-лесбиянку, которую иначе как «женщина в роли мужчины» не называет (а по поводу двух геев-пап всегда спрашивает: «так какой из них выполняет роль мамы?»), так что после таких политесов и натужной политкорректности ничего не рассказываю ей про себя. На день рождения подарила мне набор косметики, «чтоб мужики все от тебя обалдели». Зато мать, в Америке не проработавшая ни секунды и поэтому совершенно не знающая цены деньгам, выслала мне чек на шесть тысяч шестьсот шестьдесят шесть долларов и шестьдесят восемь центов, разделив на троих выплату по страховке отца. Тратя налево и направо сумму, которая должна была пойти на установку плиты на могиле! Клик-клик-клик, и вот уже читаю про другого кота:

«Последняя работа Кахун — серия фотографий под названием „Кошачий Путь“. На каждой из них мы видим стареющую женщину с повязкой на глазах и поводком, ведомую кошкой. Какое удручающее производит она впечатление! Босая, в старой, криво застегнутой блузе и велосипедных, обвязанных шпагатом, штанах, уставившаяся куда-то вверх, с неопределенным выражением на лице, покорно следующая за пушистой, ушедшей на метр вперед, уверенной кошкой. На заднем плане фото виднеются ухоженные белые пирамидки, могилки, кресты. Кураторы проходящей до 25-го сентября в Париже выставки пишут, что эта серия фотографий задается вопросом о том, что такое на самом деле реальность. Кахун любила кошек, а кошка — это символ посредника, осуществляющего интуитивный контакт между видимым и невидимым, открывающего двери в другие миры».

Передо мной распахиваются двери аэропорта — я улетаю во Францию!

11

В самолете, в неглаженой спортивной рубашке с накладными карманами и оранжевой кепке-бейсболке, в туристских ботинках, я ощущаю на себе неприязненный взгляд бородача с тремя дочерьми и беззвучной, почти механичной, женой в темной, непроницаемой, неприступной как крепость, одежде (на всех — головные платки), убираю локти с подлокотников, чтобы не задеть бурчащего пуза соседа, закрываю глаза. Я вижу, как в самом начале войны мой отец, тогда еще шестилетний мальчик, выползает из рва, забитого живыми людьми, и как его туда обратно, пинками и неприятными прозвищами, толкает моя неуемная мать. Впереди Франция, круассаны, вино! На психотерапию теперь точно не хватит. В Европе меня ожидают прогулки по Аркашону и бывшие израильтяне, профессорско-геофизическая пара Милена и Игорь, приятели по интернетному «Живому Журналу», которые недавно купили домик в Бордо. Ерзаю в кресле, в кармане шуршит. Там — вырезанные из последнего номера журнала «Арт ин Америка» фотомонтажи, сделанные сюрреалистскими «сестрами». Эти искусно скомпонованные прокламации Клод Кахун, подписавшись «Безымянный Солдат», засовывала в карманы шинелей врага.

Едва осмотрев небольшой садик Милены с желтыми розами (она, застигнутая врасплох, стягивает с маленьких, крепких рук запачканные землей перчатки, обнимает меня) и с удовольствием поедая ее фирменный луковый суп, спрашиваю, что интересного можно тут посмотреть. «Устрицы!» — стучит ложкой по столу Игорь. «Только не посмотреть, а поесть, вот завтра и двинемся, Миленка специально арендовала пронырливый „Смарт“! Что-то ты какая-то скромная, ну прямо из Института благородных девиц, ни косметики, ни мини-юбки тебе, ну ничего, скоро придешь в себя посреди виноградных полей!» — Игорь смеется. «Ты хочешь в Париж? Мы тебя можем до вокзала подбросить. Там столько арабов. Есть некоторые районы, куда лучше совсем не ходить!» «Ну тут во Франции не совсем такие арабы, как были в Израиле», — вступает Милена. «Я хочу посмотреть выставку Клод Кахун», — говорю я. «А что это такая за птица?» — интересуется Игорь. «Да что-то было, кажется, в местной прессе, — отвечает Милена, — я даже начала читать про ее участие в подпольном резистансе, да потом отвлеклась. Ты мне вот совсем с садом не помогаешь! Между прочим, она тоже еврейка. Или все-таки полуеврейка? А, вот эта газета, взгляни!» Игорь, прищурившись, долго вглядывается в длинную, на целую страницу, статью, сопровождаемую черно-белыми фото. «Так она что, лесбиянка? В обнимку с бабой стоит!» Милена у него забирает газету. «Дай гостье поесть! Какая разница кто! Если Ратри (я замечаю, как Милена называет меня не именем, а „ником“ из „Живого Журнала“, хотя все ники месяц назад были раскрыты) хочет поехать на выставку, мы ее подвезем». Я благодарно смотрю на нее, но она продолжает: «Я тоже не понимаю, зачем ограничивать себя только каким-то аспектом, например, ориентацией в сексе, ведь искусство должно быть для всех. Темы должны затрагивать практически все человечество.» «Так а я что говорю! Ну вот что они выпячивают, что эта Кахунша лесбухой была, искусство — это искусство, какое нам дело, кого она приглашала в постель», — Игорь поддевает шпажкой маслину, жадно жует. «Да, опять какое-то мелкотемье, наверно», — Милена поддакивает. «Ратри, у нас тут много такого — тебя еще отвратит! В Советском Союзе все было в этом смысле как-то построже. Хотя ты же из Сан-Франциско, у вас там все качают права.»

Я уезжаю от них раньше, чем намечала — дюны и бухты больше не манят; пересолен «фирменный» луковый суп; на зубах вместо устриц какой-то песок. Напоследок, уже в день отъезда, пока хозяева спят, прохожу в коридор. Где-то за невидимой стеной — голоса вражеской армии. На пороге сидит пушистая кошка. Милена и Игорь ее называют «Массадой». Я стою и дрожу. Оборачиваюсь, чтобы удостовериться в том, что я тут одна. Мужские голоса становятся громче. Я не разбираю ни одного слова, вдруг рядом со мной возникает фигура в шинели, на рукаве — белая повязка с черным угрожающим пауком. Я опасаюсь быть схваченной, но сразу же понимаю: это тени из прошлого. На мне — юбка-парео и льняная блуза с горошек, которые, чтобы меня не узнали, я надела вместо обычной спортивной рубашки. Оглядываясь, засовываю в карман висящего в коридоре грубого шерстяного пальто с поясом, продетым сквозь шлевку, листовку: «Гитлер лучше, чем Бог? Бог умер за вас — а за Гитлера гибнет столько людей». Пальто падает и, путаясь в его полах, оглушенная этим звуком — как будто грохочет целый взвод гулких солдатских сапог — устремляюсь на выход, выскакиваю из неосвещенного, со спертым воздухом, коридора, передо мной бежит кошка с взъерошенной шерстью, с уверенно поднятым вверх пушистым хвостом.

15 июня 2011

Ребенок

Невзирая на то, что беременность протекала нормально — ни токсикоза, ни частых позывов, ни желтизны — она с нетерпением ждала этого дня. Поглаживая вздернутый кверху, натянутый как барабан, заостренный как кабанья морда живот, она вглядывалась в лица детей. Но ни один из носящихся без присмотра по улице малолеток не был ей мил.

С рождения она была заторможена, ухажеров что-то не было видно и поэтому никто не мог взять в толк, как она зачала. С головоломными, почти алгебраическими отклонениями (когда ей задиктовывали адреса, она записывала цифры в обратном порядке, а читая книгу, перемещала с места на место слова), чурающаяся «человеческого участия» в ней и телефонных звонков, а в разговорах предпочитающая объясняться жестами будто немая, она, наслушавшись народной молвы о размолвках между родителями и детьми, с нетерпением ждала этого дня.

Наконец, в попытках распознать знакомые черты в незнакомцах (а может, таким будет сын, такой ее дочь?), в сомнамбулическом ступоре, в страхах (а вдруг не найдет с ребенком общий язык?) улетучились двадцать недель. Когда подошло время сдавать кровь на тройной тест,[25] она натянула гигантские бурые башмаки, которые были впору ее опухшим ступням, и, одутловатая, одуревшая от шума машин, взобравшись с одышкой на третий этаж, протянула руку поджидающей ее пожилой медсестре:

— Надеюсь, все будет окей.

— Ну это уж редкость большая — зачать дауненка, — ответила та.

Беременная оживилась:

— Но если такой ребенок родится, то он, когда вырастет, не сможет обойтись без меня!

Услышав крамольную реплику, медсестра распахнула глаза и уже засобиралась что-то сказать, как увидела прижатые уши и низкий лоб пациентки — и осеклась.

Через неделю был получен ответ. Он был положительным — что означало, что возможность наличия синдрома Дауна есть. Доктор же, приободряя ее, пояснил, что это, возможно, ошибка и результаты анализов, скорей всего, не верны. К тому же, ей всего тридцать четыре — еще молода, а вероятность зачатия «дефективного» появляется позже.

Когда доктор предложил ей амниоцентез, чтобы отбросить сомненья, она заявила, светясь изнутри: «Я уверена, все будет в порядке — ребенок постоянно будет при мне!»

Врач, не разобрав смысла, вздохнул: «Ну смотрите, а то, если что-то не так, можно все прекратить».

У нее все сжалось внутри. И без докучного доктора снились жалостные, ужасные сцены: что ее собьет грузовик и маленькое, ни о чем не догадывающееся, деловито влачащее свою жизнь чудо-чадо в ее животрепещущем животе превратится в бездушное, бесполезное месиво — или что она неловко плюхнется на кровать и подомнет, переломит драгоценного человечка…

Она больше не ходила к врачу.

А вскоре кто-то сболтнул, что у нее в животе созревает дебил. Ничего не зная о слухах, ее сосед с застарелым запахом и зауженным лбом, завидев ее, тихо зверел. Его, затрапезного, травленого водкой, ходящего на биржу труда (ей же каким-то образом удавалось находить подработки), дико бесило, что он проигрывает той, кого за спиной называл неизменно — «у/о».[26]

Она обходила его стороной и ночью частенько просыпалась в поту — ей чудилось, что сосед, вырвав с мясом металлическую цепочку на двери, врывается к ней.

А когда те, до кого не дошли беззубые россказни бесстыдных, бездельных старух, интересовались ее будущим малышом, она расплывалась в улыбке: «Все хорошо». А матери говорила: «Тест показал, что он дауненок, ему никто будет не нужен, кроме меня». Мать робко вступала: «Боже мой, так может быть, нам от него отказаться…», но дочь отвечала: «Я не смогу пережить, когда мой роднуля, переехав жить за границу, загородившись от меня в своей комнате, сыграв свадьбу, уйдет. А так он всегда будет со мной».

А потом случилось самое страшное — то, что она угадала во снах. Ее пьяный в стельку сосед, приехав домой в воровское вечернее время, вместо переднего включил задний ход и она, не успев увернуться (в конце срока стала неповоротлива и грузна), осела прямо под огромное, рифленое колесо.

Ее спасли, а ребеночек умер.

Как позже установили врачи, он был совершенно здоров.

12 марта 2005

Зороастрийские зеркала

I

Один японский энтомолог открыл новый вид насекомых, сдвинул на ухо шляпу, выскочил из своего научно-исследовательского заведения, потому что на месте уже не сиделось, и вприпрыжку помчался к остановке трамвая, это было в Хиросиме в 1945-м году.

В его уме возня со змеями или жуками никак не могла наложиться на бомбардировщики и вездесущую радиацию, но Придумавший Всемирный Рисунок, наверно, дрожал от волнения (похожее на возбуждение, которое ощущал мистер Икио, открыв новый вид насекомых), когда выписывал, волшебной калиостровой каллиграфией, его судьбу.

Японский ученый, чье безупречно красивое тело, облаченное в шевиотовый щегольский костюм, трепетало, когда он сравнивал гениталии бабочек — совсем как гениальный автор совсем не генитальной «Лолиты» — облучился и скончался в госпитале через пять дней.

В один из самых счастливых и выпуклых понедельников его жизни элегантного энтомолога изничтожила невидимая радиация, и я помещаю эту историю под стекло своего магического микроскопа, пытаясь проникнуть во Всемирный Рисунок и его Божественный Смысл.

Зеркало номер 1

Свет любви

Мой персидский любовник был крупным импозантным мужчиной, и его фамилия значила «свет любви» в переводе с фарси.

Словарь персидского языка мне попался уже после того, как мой любвеобильный наперсник, не дожив до пятидесяти пяти, неожиданно умер, и когда я, переступив длинными нагими ногами через свои горностаево эго и гордость, позвонила его сыновьям, чтобы узнать отчего, они мне не раскрыли причины.

Я ее узнала сама.

Она была завораживающа и замкнута на себе как змеиная чешуя, как лейкоциты, распластавшиеся под увеличительной линзой, и в ней присутствовали и эзотерика, и узор, который, несмотря на свою отстраненность, оказался ближе ко мне и опасней, чем я могла ожидать.

На протяжении всего рокового романа — одурманившего меня колдовского обмана — я находилась в неведении, не подозревая, что неоднократно задевала шлейфом вечернего платья спрятанную от невооруженного глаза кончину и ее гибельный хвост, проходя по дорожке, где, слившись с камнем, сидела змея.

Если бы я не достала лорнет, я не узнала бы, чего избегла.

………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………

Мой любовник был сказочно, несравненно богат: начав со скромных уроков кройки и шитья иностранного синтаксиса, а также шахмат для состоятельных школьников, он свел знакомство с племянником шаха, а через него вышел и на самого шаха, который — в скованной мусульманством стране — был одержим идеей музея раскрепощенных искусств.

Прознав, что утонченный тютор племянника изучал живопись в Лондоне (куда издавна слали бедовых отпрысков небедные персы), последний шах Ирана, не церемонясь, выделил ему царскую сумму, чтобы наполнить картинами только что выстроенный в Тегеране Дворец.

С самого начала в этой арт-авантюре был задействован родной брат «Света Любви», по образованию многопрофильный недоучка, по роду занятий — вполне сосредоточенный на одной стратегической скважине бизнесмен с острым, асимметричным носом и осунувшимся, с сухой и натянутой кожей лицом — который, подобно их сметливым, со сметой, родителям, вкладывал деньги в нефтяные поля.

Подметив, каких не снежных, но денежных, шуршащих вершин порой достигает на американских аукционах какое-нибудь однотонно-матовое, иногда исцарапанное загогулинами, полотно (Малевич, Тюльпаров и Твомбли), щуплый и тщательный брат — возмещающий покупными покроями отсутствие природных красот — сменил низменность нефти на нежные недра палитры и начал часами просиживать в арт-мастерской.

Поскольку, насквозь пропитанный нефтяным ядом, он ни о чем не мог думать, кроме богатства, он вдохновлялся исключительно символикой денег, рисуя то ядовитой зеленью и изгибами смахивающий на змею знак доллара на холсте, то ворох разноцветных разностранных банкнот, которые раскладывал перед собой на столе и копировал с помощью кальки.

Асимметричный, несимпатичный творец полагал, что коллекционеры просто желают похвастаться размером вложений «в объект», так что картина, на которой — вместо пейзажа или крутощекого пастушка с щелкающим кнутом и холщовой сумкой — нарисована круглая сумма (цифры вместо цоколя башни, целковый взамен пышного цветника), удовлетворит любую арт-алчность.

Невзирая на всю заманчивость манифестов, просиживание в постылой студии в окружении беличьих кисточек и белых полотен в ожидании призрачного приступа вдохновения лишь раздражало недавнего, неказистой наружности («некузявого», как сказали бы сейчас) бизнесмена, — и, полагая, что дело не в отсутствии нежного наития, но в нехватке ремесленных навыков, брат «Света Любви» прихватил из фонда шаха Ирана деньжат и отправился в Европу за мастерством.

………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………

Однажды осенью, когда покрывающие парапет оранжевые жухлые листья в совокупности с пустотой улиц и черной глубиной молчаливых каналов приводили на ум по меньшей мере полдюжины европейских полнометражно-ностальгических фильмов, он отправился с папкой подмышкой в Музей де'Орсэй, чтобы по своему обыкновению корпеть над копированием чьих-то шедевров — и, отчаявшись, что не в состоянии создать ничего своего (а может быть, так напряженна была немота улиц и крик отживших свое жухлых листьев) — как револьвер, выхватил из кармана коньячную флягу, куда была залита темно-красная, как вино или гранатовый соус, будто настоянная на густой крови краска, и принялся поливать «Заклинателя змей».

Служители музея — только минуту назад ненужно маячившие по углам и своим полотняно-чесучовым, онемевшим присутствием не позволяющие особо чувствительным посетителям полностью раствориться в картинах — кинулись к обезумевшему бывшему бизнесмену, скрутили его и, не обращая внимания на разъяснения, что он только хотел улучшить работу Таможенника Руссо «путем расцвечивания мрачных змей и перекрашивания пугающей черной фигуры заклинателя в красный», поволокли в полицейский участок, причем в отместку за неминуемое лишение премии вылили остатки из фляги ему на шикарный, верблюже-ворсистой шерсти, костюм, невольно создав впечатление, что он был весь перепачкан в крови.

Костюм от кутюрье безнадежно испорчен. Надежда стать знаменитым утрачена. Почти никаких камер, скандала; недолгого, но полного неги внимания женщин.

Искалеченная левая лапка фламинго, лианы. Непредусмотренные Таможенником Руссо красные пятна — как ягодки крови — в зеленых кустах.

Горящие глаза укротителя. Мертвенный некротический кружок повисшего в углу солнца. Бесстрастные, непострадавшие змеи (месмеризованы посетители музея, а не они).

Лианы, лианы, лианы. Ни одной капли краски не попало на их гибкие тулова, но даже нельзя сказать, что им повезло — ведь им все равно.

Слившиеся с лианами змеи. Их непроницаемые, застывшие в ветвях вымышленного, отсутствующего в справочниках по садоводству, дерева овальные головы.

Кровавая краска.

Крах карьеры художника…

Кутузка и кутерьма.

Из участка учинителя беспорядка выпустили лишь после того, как он срисовал с любительской фотографии любовницу полицеймейстера и превратил ее обывательский и даже несколько обдолбанный образ в профессиональный помпезный портрет.

Трепеща, начальник участка (это был мужчина с большим животом, который нависал над ремнем и просачивался в расходящуюся на пузе рубашку, будто убежавшее из кастрюли бледное тесто), потащил портрет к себе в кабинет и сразу повесил на стену, где уже красовался черно-белый анфас любимой супруги.

Поскольку супруга внешне была схожа с любовницей (обе по-простонародному простоволосые и с бесподбородочным, беспородистым блином лица), посетителям кабинета казалось, что оба портрета изображают одну и ту же особу, просто в разные периоды жизни, так как любовница казалась в два раза старше умершей в родах жены.

После этой атаки или, лучше сказать, арт-аффекта, сведения о которой все же просочились в пару парижских таблоидов (слава Богу, «Заклинатель змей» в конце концов оказался благополучно заштопан, заштрихован и застрахован), брат любовника затерялся в одном из сумасшедших домов.

* * *

Я разглядываю чешую змей; что мне еще делать? Они — холодные странные твари, так сильно приворожившие многих исследователей этой фригидной фантастической фауны, что те посвятили им жизнь…

Один натуралист во Вторую Мировую войну на час задержал целый полк, к которому был прикреплен, приноравливаясь сфотографировать безучастную, бескровную бестию; другой страдал агонизирующей агорафобией и не мог покинуть квартиры, чтобы самостоятельно отправиться в серпентарий — тем не менее, его любовь к бесстрастным существам была так велика, что каждый месяц он выкладывал своим ассистентам довольно ощутимую сумму, чтобы те приносили ему на дом змеюк!

Своя участь была этим герпетологам неизвестна, но если мы, отыскав глазок или лаз в секретной стене, попробуем пойти по следам «неурочной» кончины — от волчанки или не волчьих, но змеиных зубов — мы, возможно, обнаружим неслучайный узор…

И я вглядываюсь в чешую, перед глазами рябит, блестящая плоская чернота вдруг выказывает второй план и меня утягивает в свои глубины далекая высь.

Зеркало номер 2

Кокаин в желудке констриктора

(Энциклопедия Змей)

Оправдывая ожидания шаха, мой персидский любовник оставил в покое уроки кройки и шитья иностранного синтаксиса и начал пополнять тегеранский музей современным искусством.

Одними из первых в коллекцию вошли работы творческого содружества под названием «КОБРА» — в сущности, никаких кобр на картинах их не было, ибо это слово служило акронимом городов, в которых члены содружества родились: Копенгаген, Брюссель, Амстердам.

В коллекцию также вошел Юсуф Тюльпаров, адски талантливый адыгеец, вырвавшийся из советских застенков и проживающий в США.

Этот самобытный самоучка, нюхнув небезызвестное порошковое вещество, вдохновлялся одолженными у студентов анатомическими атласами, срисовывая с них схематические разветвления жил, мышц и вен, и превращая эти утилитарные изображения в мясистые, масляные абстракционистские пятна.

Едва Свет Любви узнал, что Тюльпарову осталось жить не более месяца и он находится в таком невменяемом состоянии, что всем заправляет его не менее параноидальный папаша в перхотной папахе, как он примчался из Ирана в американский городок под округлым названием «Западный Апельсин» и сразу направился в тюльпаровский лофт, где вместе с офортами и картинами скупил все, что там находилось, начиная с залитых кофе и липких, обгрызенных приглашений на выставки и кончая уже упомянутыми атласами, альбомами Пикассо и Дебюффе, а также фолиантом с классификацией и рисунками змей, перемежавшихся красочными, краткими очерками об очарованных ими ученых.

Как объяснил мне Свет Любви, Тюльпаров в Америке подсел на иглу, и у него стоило покупать только раннюю живопись, ибо последние работы представляли из себя невразумительный нарколептический лепет.

Также он рассказал, что Тюльпаров, засыпав в нос порошок, каждый день, после обеда, включал обогреватель на полную мощь и плюхался в обложенную пуховыми подушками постель с «Энциклопедией змей» на коленях, и в конце концов настолько поднаторел в анатомии этих дьявольских тварей, что научился — как заправский торговец — переправлять наркотики из Колумбии в США, используя желудок боа-констриктора.

Я удивилась: как констриктор может перевозить кокаин?

Оказалось, что Тюльпаров насыпал кокаиновый порошок в кондомы и запихал их в констриктора, а самого констриктора преспокойно перевез через границу в обыкновенной металлической клетке, и никто его не поймал.

— Но может быть, он все же вдохновлялся этим фолиантом со змеями? — пытаясь спасти рептилиями репутацию Мастера, спросила я, и любовник ответил, что тут может быть все, что угодно, поскольку художник умер от передоза, а змеи не говорят.

Картины Тюльпарова и поныне висят в тегеранском музее, а мне достались обгрызенные приглашения, один потрепанный, распадающийся на страницы и устрашающие трахеи и пищевые неаппетитные тракты, анатомический атлас, а также «Энциклопедия змей», своеобразный гумус, из которого проросло то ли художническое вдохновение, то ли жажда наживы, и я заглядываюсь на гадюк с их смертельными жалами, читаю очередной очерк про гигантов герпетологии с их гибельной, негибкой судьбой, и размышляю про свою жизнь.

* * *

Меррем Блазиус (1761–1824) мечтал посвятить себя Богу и теологии, но знакомый зоолог сбил его с панталыку, и он принялся изучать змей.

Несмотря на врожденный дар к изучению живых организмов, любое связанное с герпетологией предприятие Блазиуса, не успев начаться, подходило к концу.

Сначала публика пренебрежительно отнеслась к его «излишне научной» классификации видов; затем во время Французской Революции взбунтовались рабочие типографии и пустили под нож весь тираж его монографии про рептилий и птиц.

Бедный Блазиус, понадеявшись на вырученные с продаж монографии деньги, в один мизерный миг обанкротился и вынужден был переквалифицироваться в (перелицевать себя на) профессора экономики.

В его груди пылала страсть к зоологии, но все свободные часы съедали лекции по финансам, которые он был обязан читать в университете студентам. Позже ему с грехом пополам удалось основать зоологический институт, но он начал сильно болеть.

Его болезнь сожрала не только его здоровье и силы на занятия змеями, но и все его сбережения, и он умер полностью разорившись: больной, обессиленный человек с горячей страстью к холодным рептилиям, которые так и не смогли ему ничем отплатить.

Зеркало номер 3

Золотые горшки

Несмотря на то, что в конце мой любовник будет напоминать раздробленного невзгодами Меррема Блазиуса (разочарование, разорение и надломившая стебель жизни болезнь), в семидесятых годах статус и состояние его поднимались, а вектор судьбы по-прежнему указывал в сторону виктори.

Привыкший роскошествовать шах предоставил ему свободу в обращенье с деньгами, и мой любовник, приходя в восторг не только от искусства как такового, но и от пришпиленных к нему (как этикетки с шальными ценами к рамам картин) нарядных женщин и нарочитого блеска, принялся спускать сумасшедшие суммы на вечеринки, привозя на чартерных рейсах в чопорный Тегеран из аморальной Америки и скандальные произведения, и провокативных людей: богему, болтающихся по свету богатых бездельников и барыг, болтунов, Бог знает кого.

Поговаривают, что с ведома «Света Любви» (так моего любовника в шутку звали друзья) в тегеранском Музее Искусств оборудовали тайное помещение, своеобразную «темную комнату», в которой привилегированные посетители, приближенные к устроителям выставки, могли предаваться разнообразным грехам.

Один мемуарист позже сравнил ее со свальной «Студией 54», модным клубом в Нью-Йорке, где дощатая, щелястая пазуха стен ломилась от спрятанных там потных, как державшие их похотливые руки, дензнаков, оберток от презервативов и резервов наркотиков.

В этом помещении женские стоны, жажда взаимности и выделения эндокринных желез сплетались как оставляющие слизистый след змеи в запущенном, захламленном серпентарии, и посему невозможно узнать, чье жало впрыснуло яд в моего любимого перса.

Смерть входила в посетителей потаенного помещения в самый момент их тесного телесного счастья, в мокрый миг узкой услады, и получалось, что высшее наслаждение несло с собой и высшую кару — или, можно сказать, высшую меру, наказанье в застенках у немощного, противящегося напасти тела — и об этой подрывающей здоровье и веру в высшую справедливость болезни зараженные узнавали не сразу, — порой через несколько лет.

Подобные ситуации, когда именно то, что больше всего было приятно, вдруг становилось проклятием (любовь, преподнесшая ВИЧ; глава предприятия, беспричинно приревновавший обожаемую жену к подчиненному и потерявший здравый смысл вместе с супругой; хобби, ставшее хомутом при попытке превратить простые способности в прочный талант) совсем нередки.

Именно это произошло с моим персом, когда озолотившая его экспозиция, вписавшая его имя в иммортальные анналы современного арта, впоследствии вынудила его навеки покинуть материальный Олимп.

……………………………………………………………………………………

Я имею в виду выламывающуюся из общего ряда выставку «Золотые горшки», на которую были приглашены — посредством посланных по почте позолоченных картонных кружков в виде монет — все сливки тегеранского общества, и которая представляла собой тысячу сосудов из глины.

Эти покрытые золотом, округлой формы горшки выстроились в музейном зале в несколько плотных пузатых рядов — как терракотовые фигуры в Сиане, как глиняные солдаты, как одушевленные существа… Или, как мог запальчиво заявить неискушенный в искусстве невежа, как «полка в посудной лавке» или «просто горшки»!

Поскольку мой любовник был не только ценитель изящных искусств, но и цепкий делец — и манипуляции с большими суммами, как и с большими талантами и большими полотнами, приводили его в экономический экстаз почище оргазма — он еще за месяц до выставки, заочно, при помощи слайдов, продал все горшки именитым иранцам.

Позже все эти предварительные покупатели «глиняных идолов» — представительные, с увесистыми носами и кошельками, мужи и темноглазые, с резкими чертами, на светлый европейский взгляд слишком грубоватые женщины — все они, разодевшись, с опалами и опахалами, объявились на выставке, и у каждого, в сумочке или кармане, между портмонэ и платком с монограммой, лежала расписка с подписью Света Любви, обещающая им десять шедевральных горшков.

Именно идея multiples — то есть идея произведенья искусства, состоящего из повторяющихся элементов, каждый из которых можно было отдельно продать — позволила моему любовнику заключить все эти сделки, ведь на тысячу идиотски идентичных горшков почти невозможно найти покупателя (кому нужна груда глины, гремящая пустотою посуда, куда ее громоздить?), однако, на каждые десять такой человек находился, подогреваемый знанием, что, приобретя одну сотую часть горшков, он вступает в братство с другими нецелокупными ценителями изящных искусств…

Олигарх с оливковой кожей Лео Муграби, лимузинная миллионерша Мина Абхази, лимонные короли Реза и Ройя Аспази — хвастаясь приобретением, можно было упомянуть и эти влиятельные, блистательные имена.

Идея моего любовника, несомненно, была хороша и достойна украсить страницы любого пособия о течениях в современном искусстве — однако, она не совпадала с общим ходом истории, так как, несмотря на монетарное ликование моего перса, терпящий лишения народ Ирана ликовать не хотел…

Шел 1979-й год, и пока внутри немусульманского музея веселилась толпа — а счастливчики просачивались внутрь местной «свальной Студии 54» — снаружи, за воротами, бродила и колобродила оборванная нищета, ненавидящая нефтяных воротил, а вместе с ними и шаха, швыряющего деньги на глупую глину и гламурные мундирные фотосессии (эфес шашки, орлиный взор, безупречно ровный пробор), вместо того, чтобы накормить голодных детей…

Как станет ясно из следующей зарисовки, Великая Поступь Истории иногда находится в странной связи с индивидуальной судьбой редких жучков и не менее ярких и редких людей…

* * *

Пьер-Андре Латрей (1762–1833), подобно Меррему Блазиусу, намеревался всецело посвятить себя Богу, но потом оставил место и для Змеи, и в этом решении просматривается до поры до времени скрытый узор. Ведь в то время как сан священника чуть не привел его к гильотине, герпетология с энтомологией помогли избежать смерти.

В годы Французской Революции любой священник-католик подвергался опасности быть растоптанным безумной толпой. Из-за духовного сана Латрей очутился в тюрьме и, сидя однажды утром в тесной смирительной клетке, заметил заползшего в камеру жука!

Мало того, что этот жук стал прекрасным, хотя и недостаточно коммуникабельным, компаньоном изнывавшему от одиночества и скуки сидельцу, но он еще оказался ранее не виданным и не описанным видом! Как будто сама судьба решила заслать Латрею спасителя и, не понадеявшись на две человечьих, остановилась на жучьих шести!

Тут же нашелся любознательный надзиратель, который помог заключенному переправить на свободу ненапрасное насекомое — а там натуралисты, не мешкая, потянули за необходимые ниточки, чтобы добиться освобождения подневольного герпетолога и невольного жуковеда в одном, истощенном тюремной баландой, лице.

Получается, что именно тот факт, что Латрей не полностью отдался служению Богу, но разделил досуг с насекомыми, продлило его и без того интересную жизнь.

Зеркало номер 4

Укрощение укротителя змей

Пока в «Энциклопедии змей» происходит Французская Революция и священники, подобно жукам, прячутся по углам и сучат от страха высовывающимися из сутан черными лапками, в Зороастрийском Зеркале номер 4 начинается Иранская Революция, и оборванные злобные муллы, ворвавшись в музей, сначала разбивают неугодные Аллаху золотые горшки, а потом, одумавшись, осознают, что вырученное от продажи поп-арта богатство может накормить целый цветник голодных детей, и посему выставляют вокруг музея охрану и запрещают солдатам поднимать оставшиеся горшки на штыки!

В результате сто человек, каждый из которых купил десять горшков, остаются без уже оплаченного ими товара, и мой любовник, успевший просадить часть денег, бежит.

Мало того, что Революция запретила излишества вроде искусства и посадила на трон вместо шаха исступленный Ислам — она создала новый тонкий, или лучше сказать «утонченный», слой страждущих, которые неожиданно поняли, что мой любовник, продав им «одну десятую часть великого произведенья искусства», их просто надул.

Подделав начальную букву фамилии в паспорте, мой верный перс дурит иранские власти и, обуреваемый страхом преследования, попадает в Париж: с одной стороны его пытаются разыскать люди шаха, у которого он увел миллионы, а с другой стороны, на него точат зуб сто светских львов без горшков.

Мой любовник становится таким нервным и дерганым, что начинает напоминать себе своего безумного брата, которого он наконец навещает в дурдоме в живописном парижском предместье.

К его удивлению, сумасшедший дом на самом деле оказывается вполне приличным пансионатом, и ненормальными кажутся не пациенты, но персонал, потому что ухаживающие за «безумным» братом сиделки, обескураженные сильным сходством между ним и приехавшим из Персии родственником, вдруг заявляют, что мой любовник и есть его собственный брат и не хотят его выпускать!

Свихнувшиеся пожилые весталки решают проверить кто есть кто, и запирают их обоих в комнате с кистями и красками. Дело в том, что брат моего любовника так преуспел в рисовании по причине давнего вандализма и сопутствующего ему чувства вины, что с закрытыми глазами мог намалевать точную копию картины Таможенника Руссо, на которую однажды с таким остервененьем напал. Целыми днями теперь он рисовал «Укротителей змей» и стал так популярен на местном блошином арт-рынке, что подбрюшье матраса вздулось от запрятанных там пачек банкнот.

Под ядовитым взглядом главной сиделки, брат любовника управился с «Укротителем» за двадцать четыре минуты, в то время как мой любовник все еще усердно корпел над черными, как каракуль или дым, каракулями-завитушками, посчитав их достойными изображения не столько потому, что, обожая искусство, совершенно не умел рисовать, сколько потому, что одним из его любимых художников был сивый, сиплоголосый, саркастичный Сай Твомбли (который, впрочем, спрошенный о своем бывшем арт-дилере за дружеским ужином в идиллической итальянской деревне, сквозь углы рта обронил — «о, Садег Малакути! — в нашем кругу считается моветоном о нем говорить.») — а тот любым зарисовкам с натуры предпочитал замысловатые загогулины.

Мой любовник рассказывал мне, что в определенный момент осознал, что одуревшие от суходрочки и скуки старые девы просто над ним насмехались и даже не сомневались, что он — вовсе не его собственный брат, но у него от подобного испытания — случившегося после побега из объятого революционным огнем и гневом Ирана (оттуда продолжали поступать нехорошие сведения о пошатнувшемся мироустройстве и покатившихся головах) — буквально встали на голове волосы.

Когда он проснулся наутро, он глянул в зеркало и увидел, что полностью поседел.

* * *

Доктор Словинский всматривался во вчерашний «улов».

Углядев показавшуюся из мешка спинку змеи, он осторожно взялся за нее двумя пальцами, и в этот момент она небольно и почти незаметно его укусила. Несмотря на отсутствие боли, секунд десять он не мог от нее отцепиться.

Как только Словинскому удалось высвободить указательный палец, он понял, что обознался и что перед ним — Bungarus multicintus, а вовсе не безопасная тварь, и поэтому ему понадобится медпомощь на случай, если крайт все-таки впустил в него яд. Ни царапин, ни крови он не заметил — и поэтому продолжал отпускать шутки, что он такой толстокожий, что ядовитому крайту, наверное, не удалось его прокусить.

В семь тридцать утра Словинский позавтракал и лег вздремнуть — однако, от покалывания во всех мускулах, в восемь проснулся. Тогда, осознав, что непоправимое все-таки произошло, доктор Словинский собрал вокруг себя всех членов научной экспедиции в Бурме и объяснил им, чего ожидать.

Спокойно уточнив, что яд покинет его тело лишь через сорок восемь часов, Словинский во всех подробностях описал процедуры, которые могут спасти его жизнь. Он оповестил коллег о том, что паралич будет прогрессировать с каждой минутой, но что он будет находиться в полном сознании даже тогда, когда уже не сможет пошевелить ни одним пальцем.

В восемь пятнадцать утра два ассистента уже спешили в близлежащий город за помощью. Пока они отсутствовали, речь Словинского стала совсем спотыкливой. Вскоре он мог общаться лишь с помощью клочка бумаги и ручки, а примерно в час дня потерял способность дышать.

Даже после того, как он утратил способность дышать сам по себе, ученый продолжал писать записки. Еще несколько человек отправились в город, чтобы вызвать оттуда вертолет, который бы доставил его в местный госпиталь — однако, вертолеты не прилетали из-за создавших нелетные условия муссонных дождей.

В четыре утра Словинский уже не мог общаться даже при помощи жестов и пытался подавать знаки при помощи большого пальца руки. Все это время — а именно в течение двадцати шести часов — коллеги делали ему искусственное дыхание методом «рот-в-рот».

В двенадцать двадцать пять дня, в среду 12 сентября 2001 года, сердце Словинского остановилось — и в течение трех часов коллеги делали ему непрямой массаж сердца и продолжали использовать метод «рот-в-рот», периодически задирая головы вверх и ожидая прибытия вертолета, однако, вертолет так и не прилетел.

Официальной датой смерти Словинского стало 12 сентября.

13-го наконец прилетел вертолет.

Зеркало номер 5

Криминальный кирпич

Недолюбливающий рептилий Линней, подразумевая змей, любил повторять: terribilia sunt opera Tua, o Domine! что в переводе означает «ужасны твои творения, Господи!», и эти слова прекрасно подходят человеку, который сделал все, чтобы карьера моего любовника пришла к концу.

Этим человеком был тот самый горшечник, который цветистостью биографии попытался затмить нехватку цвета и ритма. Все его работы были сделаны не то что наспех, но нарочито и напоказ, в них отсутствовал внутренний тайный огонь, и казалось, что даже печи, в которых он обжигал свои золотые горшки, были холодными.

В Персию этот служка искусства просочился из одной из сочных как плод, солнечно-советских республик, и газеты не могли обойтись без сообщений о том, как «мастер» переплыл реку «под прицелами автоматов, которые держали в руках краснозвездные, кровожадные воины, настолько зачарованные бронзовым телом бесстрашного беглеца, что выстрелить по его угольночерной, скачущей как поплавок, голове никто не решился».

Без преувеличений тут, разумеется, не обошлось, ведь наш беглец был, как глиняный колосс, хлипок и жидконог, несмотря на нравящиеся женщинам беглые, как очередь из пулемета, быстрые речи, и обстоятельный, неспешный лавмейкинг.

Узнав, что женщины были от него без ума, я раздобыла изданный Светом Любви каталог: безупречный не только во вкусе, но и в детальности, с которой бросался на каждое дело, мой любовник нанял самых изысканных иранских фотохудожников, чтобы они отдельно сфотографировали каждый горшок, — и таким образом в альбоме было чуть больше тысячи мелованных, плотных страниц, а сам он видом и тяжестью больше смахивал на мраморную плиту, чем на книгу.

На каждой второй странице красовалось «произведенье искусства»: на седьмой странице оно было освещено лучами, на пятнадцатой — задрапировано зеленой бархатной тканью, на двадцать седьмой — частично закрыто серой тенью, на пятьдесят пятой — представлено зрителям во всей простоте, на отмытой до блеска столешнице; на шестьдесят восьмой — стояло на ломящейся от посуды роскошной полке, а на сто первой демонстрировало позолоту рядом с как бы оброненным с пальца женским обручальным кольцом.

На обороте каждой страницы было указано, когда и где горшок был обожжен, и когда на него был нанесен золотой слой.

В самом начале каталога помещался портрет Творца: Горшечник был горбонос и темноок, и его смуглость лишь подчеркивалась блестящей черной кожаной курткой, из тех, что носят мотоциклисты, и которая не только должна защитить в случае падения на твердый асфальт, но и придает хлипковатому телу угрожающую, угреватую мускулистость, а мужскому органу — в глазах мечтательно глядящих на Горшечника женщин — нужную твердость (худощавый, нервный Горшечник смахивал больше на жиголо, чем на живописца).

В предпенсионном возрасте он сменил глину на гранты, каким-то образом убедив местный муниципалитет дать ему деньги на фуры или, проще говоря, на здоровенные тягачи с тянущимися за ними платформами, на которые он воодрузил огромные, десять на десять метров, картины.

Эти полощущиеся на ветре полотна на открытых платформах представляли собой раздутые до непомерных размеров средневековые армянские миниатюры с изображениями ангелов, которых наш грантовый горбоносик срисовал с ветхих, полузабытых, уже почти никем не читаемых рукописей, и теперь возил по нищей, полной помидоров и песка на зубах, калифорнийской округе, останавливаясь у каждого фруктового стенда, у каждого трейлера с коричневыми неаппетитными тако; у каждого столба, где, под табличкой «за наем нелегального рабочего — штраф», собирались оборванные, на все готовые личности в лоснящихся шляпах с полями; у каждого виноградника с изнемогшими работягами, у каждой мотыги и моторхоума с его харкающими, морщинистыми, жующими табак обитателями, и таким образом «знакомил с искусством народ».

……………………………………………………………………………………

Но вернемся к началу его карьеры в искусстве.

Он пока в Персии и никаких мечтательных женщин, никаких наработок у него еще нет. Сзади — нацменская куцая юность в одной из кавказских республик, впереди — полный мрак в еще более мракобесной стране.

Поскитавшись по Персии под видом «изучения народных ремесел», горемычный Горшечник осознает, что его лепка по сравнению с работами настоящих умельцев бледнеет, и начинает рекламировать новый вид мастерства, заключающегося в покрывании домашней утвари позолотой, которая якобы проявляет скрытую, сакральную силу обыкновенных вещей.

Он даже успевает заключить пять-шесть контрактов с владельцами сногсшибательно широкометражных, построенных на широкую ногу, домов, возжелавшими, чтобы Мастер покрыл их черепицы золотой пылью, — однако, Иранская Революция и злобные муллы расстраивают все лукративные, рахат-лукумные планы, и Горшечник, как и мой любовник, бежит.

Очутившись в Америке, он тут же вызывает жалость к себе, объявляя посетителям ресторана, в котором работает, что моет тарелки вместо ваянья горшков — то есть вынужден возиться с грязной посудой вместо того, чтобы заниматься чистым искусством — и тогда недавно женившийся на ереванской оперной диве знаменитый скульптор R.S. зовет его к себе в студию и назначает незавидный, хотя и неизменный месячный заработок, чтобы Горшечник возводил там без устали стальные и чугунные стеллы — которые, за их ненадобностью, надо с регулярностью разрушать.

Горшечник так преуспевает в этом занятии (а также в двурушнических, двугорбых дуэтах с ереванской оперной дивой), что в совершенстве овладевает техникой известного скульптора (а кое-какую технику и превосходит) и с закрытыми глазами имитирует его монументальные, встречающиеся во двориках музеев, в парках и садах стеллы — однако, это занятие не приносит ему никаких слитков славы, ибо и на те стеллы, что разрушает, и на те, что скульптор просил сохранить, он вынужден наносить инициалы «R.S.»

Прознав, что Свет Любви тоже перебрался в Америку, так и не вкусивший вожделенной славы (но купающийся в вожделенье) Горшечник разыскивает его и требует своей доли за давно разбитые золотые горшки.

Мой любовник ссылается на отсутствие денег, и тогда выдохшийся вымогатель предлагает ему импортировать из сумасшедшего дома в Европе масляных «Укротителей», разумеется, с уведомлением, что эти картины — всего лишь кропотливая копия, а не настоящие кобры.

Какое-то время они этим и занимаются: в Америке растаможивают «Таможенника Руссо», а из Америки поставляют в Европу абстрактный экспрессионизм и граффити, — но затем Горшечник, прикрываясь именем моего любовника, продает франтоватому французскому дилеру Т. фальшивого Пьера Боннара, а когда тот просит вернуть деньги, берет покрытый позолотой кирпич, оборачивает его бумагой с короткой и отталкивающей, как его средний палец, запиской, и забрасывает в окно нью-йоркской гостиницы дилера.

К сожалению, брутальный брусок попадает не в мсье T., а в мягкий заградительный зад его горничной, застилавшей постель, и тогда Горшечника — с моим любовником заодно — вяжут за хулиганство, и они проводят трое суток в тюрьме.

Вскоре мсье Т. засуживает Свет Любви на всю сумму, за которую ему продали подделку Боннара (Горшечник клянется, что деньги пропали), и мой перс вынужден заплатить не только за издержки судебного производства, но и потерять свою репутацию в дорогом ему «мире искусства».

Кто теперь ему может поверить, если его имя навеки связано с подделкой картин?

* * *

У персов есть такая пословица: чтобы попасть в норку, змея должна распрямиться.

А если мудришь, юлишь и пускаешься на уловки, чтобы всех обхитрить; если петляешь и извиваешься и идешь обходными путями; если сворачиваешься в засаде замысловатым клубком, готовясь к прыжку, то не сможешь протиснуться ни в одну щель.

Зеркало номер 6

Револьверное жало, змеиное дуло

После фиаско с финансами, фаянсом и глиной последовали другие провалы.

Сколько мой любовник ни обращался в арт-галереи, сколько ни слал запросов в музеи, предлагая трудиться если не за горшки, то за гроши, все было напрасно.

Более того: странные истории начали случаться с людьми, которые могли бы помочь.

Однажды знакомая должна была проинтервьюировать его, вместе со своими коллегами, на пост куратора Музея Войны, но как раз в тот день ошалевший от одиночества школьник, во время вакаций пожелавший очистить область от «скверны», поджег сухую траву, и пожар распространился на сотни гектаров, в результате чего интервью сорвалось.

А когда были запланированы съемки на телевидении, чтобы рассказать о картинах Тюльпарова, прежде ретивая репортерша (взгляд чуть косит, губы припухли, что в совокупности с коротко подстриженной, как у школьницы, челкой, лишь придавало ей сексапил), вдруг впала в депрессию после удаления пораженного раком яичника, полагая, что стала бесплодной (дополнительной причиной депрессии была страсть к спортивному комментатору, влюбленному в объявлявшего погоду блондина, который, в свою очередь, волочился за всеми, невзирая на погоду и пол), и решила покончить с собой.

Существовала и третья причина, приведшая Эшли к роковому концу: не так давно она подготовила передачу о психологической помощи потенциальным самоубийцам, но владелец телеканала, больше заинтересованный в репортажах, посвященных криминальной хронике и кровавым разборкам, чем рассказам о том, как предотвратить жестокость и кровь, снял с эфира «бесхребетный» сюжет.

В то утро, когда мой любовник должен был появиться в телепередаче про Тюльпарова с участием Эшли, Эшли вышла в эфир, извлекла револьвер, чье холодное, черное, бесстрастное дуло напоминало змею, и заявила, что репортаж о самоубийцах, несмотря на запрет, состоится и что владелец радиостанции сейчас получит все, что ему так близко к сердцу — и кровь прямо в эфире, и безжалостную, жестокую смерть.

После этих слов она уткнула дуло револьвера в правый висок (кто сказал, что мужчины стреляют в голову, а женщины — в сердце?), нажала на курок и затряслась в предсмертном припадке, в то время как находящиеся в студии сослуживцы были уверены, что имеют дело с театрализацией, и уже готовились поздравить ее с блестящей находкой.

Увы, бедная Эшли, которую поразили не только неудачи в любви и на работе, но и неостановимый, медленно ползущий и сжирающий ее рак (не говоря уже о стремительной пуле), была единственным контактом моего любовника на телевидении, и этот контакт, за полтора часа до сюжета об «адски талантливом» Юсуфе Тюльпарове и его «адыгейском архиве», был непоправимо и навсегда мертв.

* * *

Германский герпетолог Иоханн Георг Ваглер (1800–1832) сначала был ассистентом йоханна фон Спикса, а затем и сам стал директором Зоологического Музея при Мюнхенском университете, когда Спикс скончался в 1826 году.

Ваглер посвятил все свое время работе над обширной коллекцией, привезенной им из Бразилии, а также исследованию под названием Monographia Psittacorum, в которую включил описание голубых попугаев.

Во время одной из вылазок на природу, когда он пытался пополнить коллекцию, Ваглер неожиданно услышал в кустах какой-то шорох и испугался, схватившись за кобуру.

По неосторожности он прострелил себе правую руку и после этого жил чуть больше недели, все эти оставшиеся ему дни ломая голову над тем, как же он мог так оплошать.

Зеркало номер 7

Под копытом змеи

После случая со смертью в телеэфире мой любовник везде стал замечать змей.

Он описывал мне то ремень из змеиной кожи на интервьюировавшем его директоре галереи, то его же «Паркер» с золотым пером с гравировкой змеи, то магазин с охранявшей ювелирные драгоценности египетской коброй в витрине, располагавшийся рядом с отказавшим ему Музеем Современных Искусств.

Однажды перед важными переговорами он зашел в винную лавку, чтобы купить коньяк мужу издательницы, выпускавшей высокобровый журнал об артворлде, как вдруг помещение заполонили мальчишки в кричащих, шелковых, азиатских одеждах, один из которых держал в руке красный конверт.

Владелец магазина отсчитал несколько долларов, открыл кассу (раздался мелодичный звонок), выудил оттуда поодиночке, выцарапывая их нечувствительными, неювелирными пальцами, семь мелких монет и вложил все это в конверт, после чего мальчишки, сталкиваясь лбами у двери, поспешили вместе с конвертом наружу — а там их уже поджидал составленный из вереницы людей колышащийся, красочный, картонный дракон.

— Дракон — заявил Свет Любви — это в некоем роде змея или Змей; во всяком случае, такой же противный. Так китайцы по своему календарю Новый Год отмечали, но дело не в этом. Когда я объявился с коньяком у приятельницы, которая собиралась предложить мне редакторский пост, она сообщила, что все на неопределенное время откладывается, ибо день назад с ее мужем (который был на восемь лет ее младше) случился удар, и у него отнялась вся правая сторона, а из лексикона пропало полсловаря.

Я смотрела на него, раскрыв рот.

— Ну что смотришь? — спросил он. — Ее муж не только в сорок семь лет должен теперь опираться на палку, но и заново зубрить алфавит. Он тоже перс, как и я. По-английски еще немного кумекает, хотя морщит лоб и выговаривает слова с дикими перерывами (во время которых одни люди мучительно за него переживают, а другие теряют весь интерес), а вот фарси в один миг улетучился из головы!

— И поэтому его жена тебе не предложила работы?

— Ей пришлось вообще уйти из журнала, чтобы сидеть дома с супругом. Оставить его одного или перепоручить все сиделке, она не могла. А ведь в прошлом он был знаменитый спортсмен!

Занималась лепкой из пластилина, чтобы восстановить мускулы рук. Из кубиков возводила дома. Читала самые первые детские книжки с картинками (мужу почему-то все время казалось, что слипались страницы, и он пытался их расщепить).

Катала взад и вперед массажный голубой мяч. Возила на уроки по речи и танцам. В общем, делала все, что ей говорили врачи.

Свет Любви опять взглянул на меня и усмехнулся:

— Я ведь красочно описываю все это, да? У нас в Персии про таких, как я, говорят — «у него такой язык, что даже змею выманит из норы!»

Он помолчал, выпустил изо рта клубы дыма, еще раз мечтательно затянулся, оглядел меня одобрительно с ног до головы (у меня от этих взглядов все внутри зажигалось), и, давая понять, что наше сегодняшнее общенье закончено, подытожил всю нашу безлюбовную встречу, весь этот телесно сухой и аскетический, но, тем не менее, будоражащий мое атлетическое воображение разговор:

— Если ты уж так интересуешься моей жизнью, опиши мои падения и парения, все мои утерянные галереи и горечь, а также стремленья и страданья людские — и может быть, кто-нибудь разгадает и этот замысловатый небесный узор, и этот змеиный и плоский земной секрет.

* * *

Публичные выступления Рэймонда Дитмарса о пресмыкающихся всегда собирали толпу.

Герпетологи его ненавидели. Все, на что они были способны — это выйти на подиум с коброй, обмотанной вокруг шеи, завороженно разглядывать ее гибкие блестящие кольца, и тупо молчать.

Объединять науку и наставления, украшать доклад жаром и жестами, живописать факты они не умели.

У работающего в зоопарке Дитмарса был этот талант. Он знал, как организовать презентацию и создать себе имя.

Но громкое имя не создать тихим голосом, и поэтому голос его от частых лекций садился, и вдобавок развилось заболевание горла. Не в состоянии отказаться от приносящего доход занятия (зарплаты зоопарка не хватало на жизнь), Дитмарс продолжал давать публичные выступления. Кашляя и краснея лицом, с замотанным горлом, он выходил на сцену, превозмогая себя.

В результате у него развилась пневмония, которая, вкупе с хроническим заболеванием горла, повлекла за собой скоропостижную смерть.

Зеркало номер 8

Мертвая точка

Пока мой любовник настойчиво стучался в различные двери, я стучалась в его широкую грудь.

Наше первое прикосновение — или, лучше сказать, взаимопроникновение — было таким интенсивным, что весь последующий месяц я ни о чем не могла помышлять кроме секса.

Стоило мне его вспомнить, как все во мне поднималось и подтекало, ноги сами по себе подгибались, и я бросалась на кожаное, податливое кресло рядом с компьютером, раскрывая файл (фото, файл, фаллос!), на котором во весь рост представал он (свежевыглаженная рубашка от «Валентино», волевой подбородок и эти сводившие меня с ума мощные складки на бежевых брюках) — а затем, усевшись поудобней на кресле, запускала руку в трусы.

То же самое говорил мне и он: только он кидал взгляд на кровать или стул в своей комнате, где я когда-то сидела — и где теперь как бы стонала и извивалась моя гибкая как змея тень — как его обуревало желание, и он немедленно тянулся к молнии брюк.

Подобная страсть вызывала у меня недоумение: для чего она была нам дана?..

И почему после неистовства первой недели, когда буквально каждый день мы «становились одним», не заботясь о предохранительных средствах (никаких болезненных признаков он не выказывал, был моногамен, весел, здоров), он вдруг начал избегать наших встреч?

Не было никаких сомнений в том, что его тянуло ко мне в этой чужой, чрезмерно практичной, проклятой стране, где людей объединяют лишь мортгидж, сидящая в печенках работа, поиск парковки, долги, и где не остается сил ни на свободу, ни на громокипящую гроздь дружеских встреч.

Молодая славянка и повидавший мир перс — что может быть красивее, чем эта эротичная, экзотичная пара?

Тем не менее, поверяя мне все свои тайны и дозволяя мне завладеть его мыслями (сколько раз он писал мне I love you, I miss you so much), он с некоторых пор начал избегать оставаться со мной один на один.

……………………………………………………………………………………

Сначала он только к этому и стремился, но поняв, что просто объятий и скоростных спусканий в машине мне недостаточно, и я хочу непременно завлечь его в дом, в себя, на кровать, предусмотрительно отстранился и все сразу стало сухим: мои простыни, его недоступный мне член, его тон в письмах ко мне.

Отказ от интеркурса приводил меня в бешенство.

Мне было неясно, чего хотели от нас силы судьбы. Зачем они преподнесли нам такую черную, такую древнюю, такую глубокую страсть, а затем развели в разные стороны?..

Нет ничего страшней сексуально отвергнутой женщины, а он лепил из меня отчаянную, на все готовую ведьму. Как только я ни завлекала его, какие совращающие одежды ни надевала, как прозрачно (в том числе и прозрачным бельем) ни намекала, чего я хочу, в какие отели ни приглашала, он сводил наши встречи к чашечке турецкого кофе или объедкам обниманий в машине, во время которых получал все, что хотел (оркестрированный моими ртом и руками оргазм), но только не способами, необходимыми мне.

Женщины созданы для того, чтобы соблазнять.

В предлюбовной игре — а я вовсе не имею в виду игру за пару минут до коитуса, а так называемый брачный танец, когда он сидит в офисе, а она шествует мимо в вечернем вычурном платье, чтобы, под видом нужды в линейке и скрепке, обдать его запахом пьянящих духов — так вот, в этой игре женщина должна лишь принимать доходчивые, доступные позы, проходя, с волнительным задом и виднеющейся в прорезь подмышкой, мимо засевшего в кустах мужчины-змеи.

Но я отринула это вечное женское телоприношение и из жаждущей жертвы превратилась в агрессора.

Вместо того, чтоб убегать, я нападала, поднимая телефонную трубку, чтобы услышать его обволакивающий голос, мягкий как воск.

Вместо того, чтобы, прислонившись к стене в выгодной позе, выгадывать, когда он прошествует мимо, я пыталась взять судьбу и за ее твердый пенис, и за рога…

Подобная тактика лишь отдалила его от меня.

Только я принималась преследовать — как он начинал убегать.

Но все во мне противилось податливому женскому поведению, и стоять у стены в ожидании, с веером или бутафорским бокалом вина, я не могла.

……………………………………………………………………………………

Истории наши были очень похожи: он бился лбом, пытаясь найти связанную с искусством работу и вернуться в артворлд — а я билась лбом в его широкую грудь, пытаясь повторить тот первый половой акт, который так меня распалил.

Мы оба не понимали, почему наши усилия никак не могут увенчаться успехом.

Особенно диким казался мне факт, что именно в том времяпрепровождении, которое предоставляло нам величайшее удовольствие — т. е. в тех делах, в которых мы преуспевали больше всего (он был прекрасным экспертом в современном искусстве, а мне, кроме него, не попадался еще человек, способный так взвинтить и тело, и ум) — так вот, именно в тех областях, где мы сверкали больше всего, нам не удавалось ни на шаг сдвинуться с мертвой точки.

Вернее, он сдвинулся с мертвой точки лишь путем перемещения в свою смерть.

Если бы я сдвинулась с мертвой точки — я сейчас была бы мертва.

* * *

Не помню уже сам разговор, но однажды он — как бы в ответ на мои жалобы на жабью жлобскую каждодневность — процитировал на персидском пословицу про змею.

Я не поняла, каким образом эта пословица относилась ко мне.

Скорее, вспомнив расхожее персидское выражение про змею и куст мяты, он применил его к себе самому — или, вернее, к какой-то своей, вертевшейся у него на языке, но непроизнесенной вслух фразе. В нем было столько загадок и задних мыслей, что на его чувственных, восточных устах любая пустословица становилась полной глубокого смысла.

Пословица состоит из семи слов на фарси, но в его пересказе вышла долгая сказка.

Жила-была змея, и вход в ее обихоженную, уютную норку находился под ярко-зеленым мятным кустом. Поскольку ненавидимый змеей куст мяты рос как раз над входом в нору и его корни даже в некотором роде укрепляли ей крышу, каждый раз, когда змея пыталась заползти в свою щель, она вынуждена была вдыхать кошмарный запах, который просто выводил ее из себя.

— Ты как та змея, — сказал он мне, скаля безупречно белые зубы. — Хочешь залезть в нору и получить удовольствие, но путь к удовольствию лежит через неприятный тебе запах и вкус.

Какие конкретно удовольствия и препятствия имелись в виду, я не знаю, но эта переданная мне любимым голосом персидская мудрость — а также его образ, руки, глаза, и все его отчаянные попытки снова вскарабкаться на ту высоту, с которой упал — остались со мной на всю жизнь.

Зеркало номер 9

Ненастоящая смерть

Обнаружила страшный диагноз я совершенно случайно, через четыре года после его смерти, через восемь лет после того, как мой любовник пропал.

Я прекрасно помню нашу последнюю встречу: мы шутили, смеялись по телефону, потом он сказал, что едет ко мне. Я поразилась — ведь я зазывала его уже несколько месяцев, и каждый раз, сославшись на головную боль или занятость, после кофе он сразу же уходил — но тут вдруг растревожил меня неожиданным предложением, за которым последовал стук в мое сердце и звонок в мою дверь.

Мы сидели в моей комнате с коврами цвета невнятной горчицы, причем он посадил меня к себе на колени, стряхивая пепел на подлокотник кожаного черного кресла и показывая мне в Сети акции, которые приобрел.

Эти акции вдруг подскочили.

Они пошли вверх буквально на наших глазах, и у нас тоже все пошло вверх и закружилось: у него поднялся член, участилось дыхание, как-то сама по себе, без задержек, слетела льняная рубашка и брюки, и мы, как пловцы синхронного плавания, упали в постель.

Затем, когда его семя все еще было во мне, наполняя меня освежающим чувством орошения давно сухого колодца (я успела лишь накинуть халат, чтоб его проводить — он же, выполнив свое дело, спешил), он поцеловал меня в губы, посмотрел на меня пронзительным вневременным взглядом и ступил за порог.

До сих пор помню улыбки совершенного довольства на наших лицах.

На моем — потому, что мои иссушающие душу фантазии наконец превратились в дрожащую, как рябь на воде, мокрую явь (распрощавшись с ним, я в каком-то оцепенении легла на кровать, ощущая, как его влажная сущность впитывается в мои поры как счастье); на его — оттого, что все мои чувства сразу передавались ему.

Мы понимали друг друга как близнецы, с полуслова; заводились с полуфлюида, с пол-оборота, и вот до сих пор перед глазами стоит: я по одну сторону двери в махровом белом халате, в уютном, нагретом нашим дыханием, освещенном лампочкой домашнем тепле, с босыми ногами на аккуратной, чисто подметенной кафельной плитке, сберегающая в себе изошедшую из его тела, соскользнувшую в мое тело эссенцию, этот давно вымаливаемый мной эликсир; он — по другую сторону, на фоне вечерней сгущающейся темноты, сквозь которую виднеются дети со светлыми пятнами полотенец, вернувшиеся с купания или из ландромата, на неровной бетонной площадке с налетевшими на нее сухими листьями, птичьими перышками и песчинками, ржавой хвоей — темный, крепкий, прожженный жизнью и солнцем, с потаенным исподом, глядящий на меня сквозь пелену собственной тайны, сквозь печальную завесу времен.

Мы улыбаемся друг другу через порог…

После этого он исчез.

Все мои попытки его разыскать не увенчались успехом: сколько я ни посылала ему электронок, все они возвращались обратно, сколько ни проезжала мимо его дома — окна без занавесок были пусты.

Его дом напоминал полый череп, труп без души.

Кто-то сказал мне, что он возвратился в Иран, и я странным образом успокоилась, похоронив надежду на нежность.

Прошло восемь разношерстных, ничего не значащих без него лет (во время которых я успела сойтись с другим и даже родить), и наш общий знакомый, рыжеватый армянский дилер алмазов по имени Ара, в одиночку воспитывающий веснушчатую аутичную дочь, вдруг сообщил, что Садега видели в Глендале, где он якобы сдавал в аренду худмастерские, и тогда я при помощи этой зацепки отыскала агентство, где он работал, и позвонила туда.

Трубку взяла ушлая густоголосая женщина то ли с армянским, то ли русским акцентом, гаркнувшая мне прямо в ухо:

— Кого-кого? Сафика? У нас таких нет!

Я отчаянно держалась за ниточку.

За телефонный провод.

За разговор.

Хоть за что-то, соединявшее меня и его.

Мне нужен был провод. Мне нужен был повод, чтобы лишний раз произнести его имя.

Как будто этим я его оживляла.

И вот оживила снова: «Садег».

Ничего мне не ответив, густой голос женщины (сонорные звуки бурлят, сильная накипь акцента) крикнул куда-то вовне:

— Тут спрашивают о Садеге… ну помнишь, импозантный такой, запонки даже носил. Почему он ушел?

Я опечалилась, поняв, что мой любовник оттуда уволился и, значит, возможность его найти нулевая, как вдруг услышала издалека доносящийся голос: «он умер».

Весть из прошлого, принесенная дуновением ветра, выдыханием воздуха из обветренных губ.

— Простите, я не слышу, что вы сказали? — желая растянуть разговор, во время которого до меня долетали песчинки и перья из вечности, спросила я.

Восемь лет пустоты — и вот она принялась наполняться. Хотя бы слезами (песчинка попала мне в глаз). Хотя бы слепком с того, что когда-то было Садегом.

Крошками со стола, за которым сидел. Распавшимися связями с людьми, с которыми говорил. Сотрясанием воздуха словами о нем. Обрывками воспоминаний, которые имели отношение к тем, кто их сохранил (больше к ним, чем к нему).

— Так можно поговорить с ним? — принялась настаивать я.

— А Вы не слышали, что мой коллега сказал? Сейчас я еще уточню. Секундочку подождите. — густой голос мне деловито и споро пытался помочь. Как будто в химчистке случайно оторвали пуговицу от пиджака. Или я явилась в бюро находок и сейчас мне доложат статус левой перчатки («потерялась и счастлива»).

В моей душе, внутри меня Садег всегда был жив, но женский голос без модуляций наконец донес дополнительную информацию:

— Он умер от рака. Простите.

Нежданный удар.

Можно ли представить состояние, в которое я вверглась, узнав, что его больше нет!

Неважно, что он сбежал от меня в другой штат, в другой отсчет времени, в далекое ведомство, что его сперматозоиды задирали носы, завидя меня — важно было, что ходики моей жизни отмеряли часы, лишь зная, что он существует.

Я лихорадочно принялась собирать дома вещи, которые принадлежали ему, не обращая вниманья на то, что в процессе этих взвинченных поисков ломаю или порчу свои.

Вот его просроченное удостоверение личности; авторучка с нарисованными на ней, ползущими в никуда, голопопыми младенцами Херинга; копия расписки о продаже горшков, выданная Мохаммеду Резе Пахлави; футболка с иероглифами, одна из тех, которыми по приезде в Америку подрабатывал еще не нюхнувший ни пороха, ни белого порошка юный Юсуф, и, наконец, резюме, в котором перечислялись выставлявшиеся в его галерее великие имена.

Он заполонил всю мою душу, не уступая места ничему постороннему — тем не менее, вещи, которые остались после него, все эти мелкие мелочи, авторучки, арт-каталоги, бутылки, футболки, фужеры, совершенно не соответствовали той громадной фигуре, которой он в моем представлении был.

Его сыновья отказались со мной говорить — и тогда я послала в госагентство запрос.

Как получить зареванные, заверенные печатью уверения в смерти?

Как можно верить последнему дыханию человека, когда-то занимавшемуся подделкой картин?

Ускользнув от кредиторов, он ускользнул и от меня.

Я хотела узнать, где он похоронен, обнять колени кладбищенского гранитного камня, найти хоть что-то, что можно было бы ему приписать, чтобы сказать останкам — «прощай».

Заполнила необходимую форму и расписалась, вложила вопль души на государственном бланке в конверт, а затем бросила послание в узкую почтовую щель. Сердце стучало.

У меня не было ни спичек, ни сигарет. Вокруг мчались машины, спешили собаки, люди на улицах доедали корндоги. Медленно толкая коляску перед собой, я высматривала на улице подходящую жертву. Наконец долгожданная сигарета (я не курила уже несколько лет) оказалась во рту.

Ногой я опустила железный рычаг, застолбивший коляску на месте. Оперлась о ручку коляски рукой. Медленно втягивала в себя пламенный воздух.

Все вокруг вдруг замолчало.

Молчание мира, равное длине выкуриваемой сигареты.

Я стояла с дрожащей сигаретой в руке посреди улицы, и люди натыкались сначала на коляску, перегородившую полдороги, а потом на мой взгляд, скрытый очками от солнца — наверное, я выбивалась из общего ряда, но мне было сейчас все равно.

На другой стороне улицы размещалась автозаправка. Сейчас там не видно было ни одного человека. Машины замерли, ожидая поступления жидкой пищи в железный желудок (бензин). Напротив меня четыре машины застыли на месте со шлангом в боку.

Мне нужно было остановиться, встать посреди улицы, остановить мир.

И мир остановился по моему повелению, но это молчание и замирание было равно лишь длине выкуриваемой сигареты. Вся моя жизнь до этого куда-то неслась, и вот только сейчас я смогла перевести дух.

Мир остановился. Казалось, даже собаки заснули. Машины не ехали. Голова наполнялась никотиновым дымом. Везде было ровное, покрывающее все желтой пленкой, спокойное, застывшее солнце.

И вот, когда я смогла остановиться и проверить все ли на месте, я поняла: несмотря на то, что сигаретой и бездвижным молчанием я могу на мгновение остановить мир, в этом остановившемся, застывшем, сфотографированным моим взглядом мире больше нет Света Любви.

……………………………………………………………………………………

Последующие два месяца ожидания — бюрократы неспешны — стали кошмаром.

Я никак не могла отделаться от навязчивой мысли, что всегда такой ухоженный и следящий за собой Свет Любви все-таки жив, что он сымитировал свою смерть.

Что улыбка на его крупном смуглом лице до сих пор расцветает, когда он замечает стройную женщину, а ладное тело готово к прыжку при виде достойной картины.

Что его руки жадно и безоглядно хватают им причитающееся: курительную трубку, свежий холст с потеками краски, женскую грудь.

Безжалостно залезают под блузку, терзают в руках сигаретную пачку, мнут в сухих восточных ладонях купюры, проникают под юбку, во влажную плоть.

Что белые зубы разжевывают гранатовый фесенжан, губы с умеренной долей слюны вбирают в себя женский рот в затяжном поцелуе, челюсти сжимаются и на лице выступают умозрительные желваки (о, сосредоточенный, солидный Садег знал, как не выдавать своих чувств!), когда цены на арт-аукционе растут.

Целыми днями я просиживала теперь перед экраном компьютера, пытаясь понять, как ему удалось всех обхитрить.

В Интернете мне попалась история про махинаторов, выкопавших на кладбище мертвое тело и выдавших его за неумершего (и явно неумного), застрахованного на миллион долларов человека.

Как они тащили это мертвое тело домой, что говорили свидетельствующему смерть коронеру, какую лапшу вешали на уши страховым клеркам, неясно. Но вскоре их грубая, гробовая подтасовка раскрылась, и зачинщики оказались в тюрьме.

Но ведь, получается, можно, но ведь были примеры, попытки…

А вдруг подобный трюк проделал и Свет Любви?

Вдруг он где-то нашел никому не нужное, дряхлое, мертвое тело?

Вдруг, потащив за ноги, доставил в мертвецкую на окраине города и, повесив на грудь сумочку с документами, таким образом выдал его за свое (в моей памяти оно было по-прежнему молодое, в воображении — страстное и ненасытное, в моей нынешней жизни — недостающее. Ах, наши непрорезиненные встречи, бьющие меня восхитительным электрическим током; сладким соком затопляющий насекомых цветок-убийца; мой мед и ловушка; смертельный магнит)?

Все эти подразумеваемые мной сложные схемы со страховым полисом, планы побега, подмена живого отжившим, а также сексуальная сатисфакция, которую я ощущала, раздевшись и погасив в комнате свет, а затем установив перед собой светящийся ноутбук с его увеличенной фотографией, так что все предметы в комнате уходили на второй план и только его неземной образ мерцал — вся эта небесная нега, все эти оргазмы, которые становились с каждым днем все интенсивней и ярче — все это помогало мне верить: он жив.

* * *

Оказывается, расчлененная змея может кусать.

Проведенные исследования показывают, что если вы помашете каким-нибудь предметом перед отрезанной головой гремучей змеи в течение часа после ее смерти, она попытается напасть на этот предмет.

Анджей Бржезински, герпетолог из Академии Наук в Сан-Франциско, предполагает, что эти «вовлекающие живых мертвецов эпизоды», скорей всего, являются рефлексом, вызываемым инфракрасными сенсорами в так называемой «ямке» — органе, располагающемся между змеиной ноздрей и ее глазом, который определяет тепловое излучение тела.

Змея без головы тоже может напасть на ничего не подозревающего человека, так как у нее есть тактильные сенсоры, позволяющие безголовому трупу вспрыгнуть и ударить случайного олуха кровавым обрубком.

«Мертвая змея сохраняет многие из рефлексов, которые у нее были при жизни», — подчеркнул Анджей Бржезински.

Зеркало номер 10

Джаспер Жалейка

Познакомились мы достаточно незаурядно, и этот знаменательный узел знакомства полностью соответствовал его замысловатой судьбе.

Но прежде чем отмотать рулон времени на несколько лет назад, я опишу событие, случившееся в лавке цветочника буквально вчера, в годовщину смерти Света Любви (вот она, ниточка, тянущаяся из могилы; невидимая вязь прошлого и настоящего; забавный эпизод, показавший мне язык — «узор есть»!).

Сценка в цветочном

Развозчик, простой парень с утиным носом и замысловатой, «лесенкой», стрижкой, засунув руки в карманы жилета с вышитым на нем красно-синим гербом и готическими буквами «Krakow», покачиваясь с пятки на носок узких щиблет, разговаривал с кем-то, пока мне не видным:

— Знаешь черненький ресторан? Пока ждал джумбалайю на вынос, пролистнул лежавшую на прилавке толстую книгу и на глаза попалось знакомое имя.

— В народе называемый «районный расовый сборник»? — ответил кто-то из-за бархатных бордовых штор, условных театральных кулис.

— Да, именно он. Тебе что-нибудь говорит имя Джаспер Жалейка?

— С такой фамилией надо не художником быть, а в музыкальном ансамбле играть, — усмехнулся выглянувший из недр магазина цветочник. Волосы у него были сальные; вельветовые штаны в пятнах краски и продраны; верх высоких австралийских рабочих ботинок осыпан каким-то подозрительным порошком белого цвета, то ли тальком от пота, то ли химикатом для цветочных растений, но зато ни у кого нельзя было найти более свежих, тугих и долгостоящих (но не дорогостоящих) роз.

Только что он надувал большой раскрашенный шар, сразу же взмывший под потолок и от малейшего дуновения начинавший громко петь «айлавью», и вот уже наливает воду в стеклянную вазу и выкладывает ее дно черной галькой, а затем ставит в вазу тюльпаны и опрыскивает их из специальной бутылки, в то время как Утиный Нос в Узких Щиблетах продолжает рассказ:

— Книга распахнулась на самой середке — потому что залом. Или, может быть, мистика. И на меня с фото уставился неулыбчивый мужик в кепаре на бэкграунде нарисованных кирпичей.

Утиный Нос взмахнул рукой, задел кипу лежащих на прилавке открыток с поздравлениями к дню Святого Валентина и принялся собирать их с мокрого пола, стирая капли полою жилета (на полу валялись газеты), в то время как надувной шар под потолком неожиданно закричал: «айлавью».

— Девушка, я могу продать шар, вам не надо? — цветочник обратился ко мне, одновременно разворачивая укутанные в газеты розы (газеты падали на пол и он откидывал их ногой) и затем пересчитывая цветы, уже стоявшие за стеклянной дверью «цветочного» холодильника. — Надоело уже это пение. Десять баксов — и ваш любимый человек будет рад!

— Я совсем с другой целью пришла, — ответила я, — и мой «молодой человек» вряд ли сможет обрадоваться такому подарку. Дайте мне еще пару минут, и я выберу подходящий букет.

Заслышав мой русский акцент, Утиный Нос недружелюбно взглянул на меня и, забирая несколько уже готовых аранжировок, закончил рассказ:

— Этот художник изображал кирпичные стены; стены с нарисованными на них тенями людей. Я аж про джумбалайю забыл: сидел, впившись в страницы. И все это время не давало покоя знакомое имя, но не только имя — лицо! Наконец понял: я же его видел в гробу, когда отвозил в церковь букет!

— Давай-давай, тебе сегодня надо развезти по меньшей мере пятнадцать, — подстегнул его цветочник, добавив: — Девушка наверняка пришла для любимого цветы покупать на День Валентина, а ты про гробы.

Только я заикнулась, чтобы сказать, что сама собираюсь на кладбище, как Утиный Нос меня перебил:

— У меня прекрасная память на лица, я там в ресторане чуть джумбалайей своей не облился: ведь десять лет назад ты меня послал в церковь в чернушном районе, где была панихида, и представь: только я его вспомнил, как сразу же — когда проезжал по Бродвею — увидел табличку. Знаешь тот синий домик на перекрестке Бродвей и Восьмая? Так вот, сегодня я заметил на стене объявление, где написано, что великий афро-американский художник Джаспер Жалейка там жил, и в следующем году в этом домике откроют музей.

Цветочник уже удалился в подсобное помещение, но при последних словах выглянул оттуда с двумя игрушечными медвежатами, поддерживающими с двух сторон красное ватное сердце, и с ухмылкой заметил:

— Ты вроде бы никогда не интересовался музеями, смотри-ка, как мертвый мужик в гробу на тебя повлиял. Ни к месту ты его вспомнил накануне Валентинова Дня!

Но Утиный Нос уже вышел из магазина, и в окно я видела, как он грузит вазы с букетами в побитый белый пикап, у которого боковое зеркало висело справа на проводе, как выбитый глаз.

* * *

Эта случайно услышанная история меня поразила.

Как будто в годовщину своей смерти Садег мне напомнил о том, что жизнь никуда не исчезла. Что чудеса еще существуют. Что человек умирает — но всегда есть тайные знаки, которые напоминают о нем.

В годовщину смерти он напомнил мне о нашей первой встрече и внезапной любви.

Происшествие в шоппинг-молле

Десять лет назад я отправилась в большой шоппинг-молл, чтобы купить какую-то мелочь, какую-то незначительную ерунду. Только я поднялась в стеклянном лифте, похожем на вазу, на третий этаж, как услышала прорезающиеся сквозь ровный слой шума и шоппинга истошные крики.

Кричала старуха с одним зубом во рту.

Менеджеры двух близлежащих к старухе ларьков выглянули из своих промтоварных владений, чтобы проследить, куда указует ее нацеленный на неординарное палец: там, между спортивным киоском и магазином игрушек, устало и обреченно стоял немолодой негр в мятом, хотя и чистом костюме, выбритый и интеллигентный на вид, но, опять же, с помятым лицом.

Похоже, он провел бессонную ночь.

На пьяного он не был похож, но смахивал на отягощенного каким-то недугом человека. Он выглядел беспокойно и совершал множество мелких, почти незаметных, но выдававших душевное неудобство движений. В руке он сжимал пистолет, и этот пистолет указывал куда-то в сторону — то ли в прохожих, то ли в никуда, в пол.

Ему было примерно под семьдесят, и на голове у него красовалась аккуратная, очень идущая ему и словно вросшая в него крембрюлешная кепка — в общем, ничего особенного, что приковало бы взгляд, и, если бы старая ведьма, сама вызывающая подозрения во вменяемости, не обратила бы на него никакого внимания, ничего бы не произошло.

Но уже спешили к месту происшествия полицейские.

Но уже высвободилась из тисков пружина судьбы.

Один из менеджеров был как раз из игрушечной лавки и наверняка догадался, что афро-американец взял пистолет из его магазина, потому что направился к чернокожему джентльмену, чтобы напомнить ему положить товар обратно на полку.

Проходившие мимо по своим делам полицейские понятия об этом всем не имели — они просто заметили кричавшую старушенцию и ее крючковатый палец, и двух менеджеров, подходящих к немолодому афро-американцу с обеих сторон (один — посмотреть, что случилось, другой — забрать инвентарь), и приказали им оставаться на месте.

Вокруг пожилого афро-американца мгновенно образовалась воронка: толпа плеснулась как чай, зеваки раскрыли рты, некоторые продавцы сразу же захлопнули двери — а афро-американский пенсионер как бы нехотя начал поднимать правую руку — как в кино, как игрушечный оловянный солдатик, как манекен.

Один полицейский плюхнулся на колено и стал рвать револьвер из кобуры.

Другой закричал: «Кинь оружие!», но в торговом зале было так шумно, что, кажется, никто этих слов не расслышал, кроме меня. Не могу сказать со всей точностью, понял ли это обращение афро-американец, но он поднял руку с игрушечным пистолетом: как будто целился в полицейских, как будто подавал им команду. Будто бы соединял невидимой нитью их и себя, будто протягивал им вместе с игрушечным пистолетом на скрытом от человеческого глаза подносе всю свою жизнь.

Полицейские выстрелили одновременно — хлоп, хлоп, хлоп, будто воздушный шар разорвался — и усталый от жизни пожилой джентльмен уже лежал на полу.

Менеджер магазина, намеревавшийся забрать игрушечный пистолет, не шевелился от страха. Он стоял посреди зала, в своих почти форменных черных брюках и белой рубашке, с прикрепленным к ремню пейджером, который всегда подавал занятые сигналы, но сейчас как назло не подавал никаких признаков жизни, и делал вид, что собирается вытащить его из кармашка. Тем временем полицейские с опаской приближались к уже мертвому телу, очевидно боясь, что оно оживет.

Менеджер похлопал себя по карманам, будто что-то забыл, и с деловитым видом направился в свой ларек, где начал расставлять на полке красно-синих «Батманов» в серебристых разводах, но наткнулся на водяной игрушечный пистолет и отдернул от него руку, как от огня. У полицейских тем временем забибикали рации, но они, не обращая на них внимания, продолжали идти, как заведенные, к лежащему телу.

Пожилой афро-американец был опрятно и даже элегантно одет, и красное пятно на его светлой рубашке выглядело неуместно.

Менеджер наконец, видимо, понял, что сейчас не время наводить порядок на игрушечных полках и встал на пороге своего магазина с тревожным выражением на лице: у него были очень черные, кустистые брови, а волосы смазаны гелем и торчали мальчишески. К пожилому, распростертому на полу джентльмену (он так и лежал в своей кепке, которая будто была приклеена к голове) уже спешили санитары с носилками.

Один из полицейских сделал рукой предохранительный жест, и все остановилось. Молодой, с иссиня-черными волосами, менеджер магазина игрушек снова попятился в свой магазин и уже глядел на происходящее сквозь стеклянную стену.

Только теперь я поняла, что торговый зал полностью смолк.

Растерянность читалась на лицах людей.

Полицейские, кажется, осознали, что у человека был игрушечный пистолет.

Но игрушечный пистолет повлек за собой настоящую смерть.

Санитары стояли — как будто их сдерживало невидимое заграждение.

Полицейские же продолжали следовать тому, чему их учили. Если в тебя целятся — в ответ сразу стреляй. Если поразил цель — удостоверься, что твоя жизнь и жизнь напарника в безопасности, а затем уж бросайся на помощь и проверяй, можно ли чем-то помочь.

— Давайте-давайте! — будто забыв, что только что не пускал и останавливал, закричал санитарам один из стрелявших.

Те вышли из ступора и приблизились к телу.

Но любые меры были уже бесполезны.

Прошитый пулями, художник Джаспер Жалейка был мертв.

……………………………………………………………………………………

Позднее стало известно, что как раз в тот день главный библиотекарь Библиотеки Конгресса разглядывал слайды с изображениями графических работ господина Жалейки: их собирались добавить в коллекцию американского Президента и выдать художнику почетную пенсию. Понятия не имея ни об игрушечном пистолете, ни о поразивших художника пулях, библиотекарь раскладывал перед собой слайды — один за другим.

На каждом был фирменный жалейкин коллаж: стена из кирпичей, как символ отстраненного индустриального города, и на нем — тень человека, обрисованная белым мелком.

Как будто люди оставляли следы на кирпичной стене.

Тени хулиганов и рэпперов; силуэты гангстеров и гулящих одиноких мамаш.

На однотипных кирпичных стенах — резкие, разные судьбы.

Маленький Джаспер родился и вырос в гетто — там, где парни в спадающих, не скупящихся на материю, джинсах целыми днями курят гашиш, отпускают грязные шутки в адрес прохожих, обмениваются тюремными байками или перекидываются волейбольным мячом.

Искусствоведы писали, что эти «кирпичные коллажи» отражают жизнь города.

Города, в котором знаменитого создателя коллажей убили.

Кровожадного города, в котором художника постигла органичная смерть.

Скомканный листок на полу

Какой-то человек, в разношенных спортивных сандалиях поверх грязноватых белых носков, и в кепке-бейсболке с названием либерального колледжа, принялся вербовать людей в свидетелей происшествия. Несколько людей — в том числе я — дали ему свои имена.

Мой взгляд встретился с взглядом крупного мужчины смуглой наружности, одетого с недоступным американцам щегольством. Его свежая рубашка в полоску блистала абсолютно белым воротником, ботинки могли послужить зеркалом, манжеты скреплялись запонками, а пиджак явно был сшит на заказ и сидел как влитой. Вдобавок, на нем были золотые очки, а из кармана высовывался не «Монтбланк» с его приевшейся шестиконечной звездой, который приобретают все без исключения менеджеры среднего вкусового звена, а дорогой «Вотерман».

Он смотрел на меня, будто задумавшись. Я инстинктивно поправила волосы. Мне стало неловко. По его крупному красивому лицу с небольшими глазами и чувственной линией губ было абсолютно неясно, какие мысли пробегают у него в голове. Это был один из тех людей, умеющих оставаться дружелюбными и ровными в любых ситуациях. Сколько раз потом бывало, что я кричала, разбивала тарелки — тон его голоса не менялся. Это был не показной, это был настоящий «внутренний джентльмен».

Он смотрел на меня, и я чувствовала, что в данной ситуации была какая-то неловкая правда. Тело убитого уже унесли (после некоторых раздумий санитар все-таки снял с головы мертвого кепку и положил рядом с ним на носилки), а мы стояли над местом происшествия будто актеры, которые, несмотря ни на что, должны были играть свою роль.

Джаспер Жалейка уже свое отыграл — но мы оставались на сцене.

Ко мне подошел деловой либерал в белых носках и записал мой телефон. Затем он записал номер телефона внезапно оказавшегося рядом со мной джентльмена (у меня возникло впечатление, что джентльмен хотел мне что-то сказать, и я выжидательно уставилась на него, в то время как он, похоже, ожидал каких-то слов от меня, и нам обоим стало неловко).

Сборщик имен записал адреса еще троих человек и передал листок уже готовящемуся уходить полицейскому детективу, который пришел вслед за санитарами, и тот удивленно воззрился на протягиваемый ему листок бумаги.

— Это список свидетелей, — объяснил правозащитник в белых носках. Они видели, что афро-американец был застрелен безо всякой причины. Не забудьте всех обзвонить!

— Конечно, конечно, обязательно, не сомневайтесь, — сказал полицейский и взял листок у Сандалий из рук.

Спектакль закончился. Все разошлись.

……………………………………………………………………………………

На следующий день в моей квартире раздался звонок.

— Здравствуйте, это Садег… Мы вчера с вами случайно оказались свидетелями ужасного случая. Я понятия не имел об этом художнике, но только что прочитал в новостях, что убитый был известный афро-американский коллажист Джаспер Жалейка и, поскольку я до сих пор считаю себя артдилером, я хочу Вам об этом сказать.

Я потрясенно молчала: этот звонок, и особенно его голос, мягкий и обволакивающий, будто воск, меня поразил. Его голос был для меня будто песня на дудке для зачарованной укротителем-индийцем змеи.

Звонящий заволновался. При всей своей респектабельности он явно стеснялся. Поскольку я задержалась с ответом, он посчитал своим долгом мне объяснить:

— По виду Вы мне показались умной особой, и я решил поделиться с Вами этими сведениями… Вы имеете отношенье к искусству?

— Нет, то есть да, — ответила я.

— Я так и подумал, — с облегчением в голосе произнес он. — Тогда мы можем встретиться и поговорить, ведь после моего бегства в Район Залива я растерял всех друзей. Как насчет сегодня в кафе? Я знаю кафе под названием «Моцарт».

Я сразу же согласилась:

— Хорошо, я знаю «Моцарт», в шесть вечера я буду Вас ждать.

……………………………………………………………………………………

В кафе он заплатил за мой кофе и за эклеры и, только мы уселись за столик, с довольным смешком протянул мне какой-то листок. Ничего не понимая, я взяла листок и поднесла поближе к глазам. Все во мне дрожало от огорчения: я была уверена, что с первой минуты он начнет объясняться в любви.

Листок, на котором значились абсолютно неизвестные мне имена, не был похож ни на признание, ни на стихи. Я чуть не разревелась.

— Что это? — с нарочитой бодростью произнесла я. — Список многообещающих модернистов?

Он взглянул мне в глаза и сразу все понял. Это взаимопонимание было заложено в нас изначально: встреть я его пять, десять, пятнадцать лет назад, результат был бы абсолютно такой же. Его рука легла на мою. Мгновенное притяжение. Невесомый баланс.

— Я удивился, что ты не спросила, где я раздобыл твой телефон. Ты разве не узнала этот листок? Смотри, сюда вписаны твое и мое имена. Я его обнаружил на полу, когда все ушли. Просто думал о тебе и не хотел уходить, надеясь, что ты зачем-то вернешься. И вдруг нашел в углу этот листок.

Это был брошенный полицейским список свидетелей.

Листок, куда нас вписала судьба.

* * *

«Свадебный» позвоночник

Взлет и падение, безвестность и слава идут рука об руку — а порой одно и то же событие содействует успеху одного человека и приводит к краху другого.

Вот, например, рассказ о жабе, изменившей судьбу.

Чувствительный, любивший классическую музыку Пауль Каммерер хотел быть музыкантом, и все его знания энтомологии с орнитологией изначально сводились к умению повязывать галстук-бабочку и надевать, с раздвоенным как у ласточки хвостом, фрак, но судьба подтолкнула его к естествознанию, а естествознание, в свою очередь, привело его к самоубийству в возрасте сорока шести лет.

Каммерер отрицал дарвинизм и считал, что если ты непрестанно совершенствовал свою технику игры на рояле или умение писать гуашью и маслом, то эти приобретенные тобой навыки передадутся и твоим сыновьям с дочерьми (кстати, свою собственную дочь он назвал «Ящерицей» или, по латыни, Лацертой).

Принимая участие в бурных дебатах по поводу унаследования европейской жабой Алитой приобретенных характеристик, Каммерер заявил, что появление так называемых черных «свадебных» позвоночников у жаб мужского пола обусловлено механизмом наследования, и что он может это, предъявив конкретную мужскую особь, убедительно доказать.

Ученый Кингсли Нобл не поленился тщательно исследовать и подергать за лапки живое «доказательство» Пауля в Вене и обнаружил подлог. Его ныне знаменитый доклад был опубликован журналом «Природа» в 1926-м году.

Почти сразу же после обнародования этих веских, венских «фактов», Пауль Каммерер застрелился (его тело обнаружили на берегу пруда, где в камышах как в насмешку громко квакали жабы), несмотря на то, что никто так и не смог подтвердить заявление Нобла о том, что именно Каммерер ввел шприцем чернила в большой жабий палец, чтобы и позвоночник тоже стал черным.

Зеркало номер 11

Страшные сны

В ожидании ответа из госагентства мне начали сниться страшные сны.

Там фигурировал человек восточной наружности — у него были налитые безумием и кровью глаза и такая же безумная, будто кровью налитая бордовая феска.

Этот безумец с неопрятной трехдневной щетиной пробирался окружными путями с далекого кладбища и тащил за собой большой чемодан. Когда он уставал от своей ноши, он останавливал проезжающего мимо возницу, который с абсурдной постоянностью — будто ездил по вечному кругу — показывался на одном и том же углу каждые двадцать минут.

В чемодане был спрятан мертвец.

Эти печальные дрожки, несущие на себе мертвеца в чемодане вместе с безумцем с перекошенным красным лицом, а также высокая каменная ограда кладбища и опоясывающие его незаметные, скрытые в траве рвы, вызывали во мне дикую дрожь.

Каждый раз, только Возница, Мертвец и Безумец приближались к покосившемуся, неосвещенному зданию, почему-то напоминавшему заброшенную антикварную лавку, как я в страхе поднималась с кровати, проснувшись, и моя холодная, сырая постель казалась покрытой кладбищенскими комками земли…

Я долго не могла понять, что все это значит, пока однажды, вскочив в холодном липком поту, не заметила рядом со своей кроватью не пойми откуда взявшийся, сложенный вдвое листок, белеющий посреди темной комнаты, будто вырытые собакой кости на кладбище.

Несколько дней назад я перебирала оставшиеся у меня вещи Света Любви — его каталоги, расписки, очки — но могу поклясться, что этот листок никогда не попадался мне на глаза.

В недоумении я вглядывалась в знакомый почерк с мощными росчерками, выдавливающими на бумаге такие уверенные, такие мужские следы: в этот момент моя душа была полностью обнаженной, готовящейся перейти из одного дня в другой и на перевале встретиться с неизведанностью — и эти родные черные буквы дотронулись до моей кожи, шеи, груди, проникли внутрь и остались там навсегда.

Это был листок, вырванный из его дневника, где он упоминал деловые переговоры с дальней родственницей своего любимого автора, персидского литератора Х..

Давно покончивший с собой Х., помимо тяжелой, вязкой, как свернувшаяся кровь, прозы, занимался еще и воздушными акварелями, и Свет Любви просил далекую как перспектива и приуменьшенную величием литератора Х. респондентку одолжить несколько работ для выставки в его честь.

……………………………………………………………………………………

Я оделась, убрала листок в ящик стола, где обычно храню драгоценную мелочевку, и отправилась на поиски Х..

Я объезжала библиотеки одну за другой, рылась на полках и в каталогах, спрашивала очкастых библиотечных послушниц о персидских новинках, но книг Х., ни на английском, ни на фарси, не находилось, и лишь в Центральной библиотеке молодой человек восточной наружности, читавший за столом с табличкой «Reference Desk» какой-то арабский журнал, пояснил мне, что из-за натянутых отношений с Ираном их библиотека решила не закупать персидских книг.

Он внимательно посмотрел на меня, отчего мне стало как-то не по себе, взял мятую четвертушку бумажки из стопки, обгрызенный карандаш, похожий на те, что разбрасывают по полю гольфисты, и начал что-то писать. Когда он протянул мне замызганную четвертушку, я с трудом смогла разобрать слово «Грин» и рядом цифры: 110.

«Что это?» — со странным чувством, будто Садег с того света готовил мне какое-то новое испытание, спросила я.

Молодой человек молча взял у меня бумажку из рук и поверх неразборчиво написанных букв и цифр написал: «Серендипити», а затем его отвлек другой библиотечный работник, и, когда я с бумажкой в руках выходила, с горящими ушами, из библиотеки, ожидая оклика, но спиной ощущая мертвенную тишину, то увидела прямо напротив здание книжного магазина, на вывеске которого было написано уже знакомое серпантинное слово.

В книжном, пожилой лысый владелец, в котором страсть к печатным материалам сочеталась с полным равнодушием к их потребителям, даже не взглянул мне в лицо и, в ответ на мой вопрос о литераторе Х., сначала долго рылся в Хайяме, бурча и почти напевая себе что-то под нос, а потом, будто что-то уяснив и потеряв к Хайяму всяческий интерес, ткнул пальцем в соседнюю полку, где было написано «Современная литература Ирана», и удалился. На полке стояла всего лишь одна книга, и эта книга в зеленой обложке — когда я, подставив стул, встала на него и до нее дотянулась — была книгой персидского автора X..

Только я раскрыла ее где-то на середине, как продолжился мой сон с Безумцем, Возницей и Мертвецом:

Я зашел на прилегающее к пыльной дороге старое кладбище, сел на первый попавшийся могильный камень и уткнул голову в руки, озадаченный тем, что со мной происходит.

Какое-то время я сидел без движения, но вдруг раздалось сухое, отрывистое эхо неприятного смеха. Когда я, в поиске источника звука, повернул голову, я увидел сидящего позади меня на земле человека, чью голову и лицо обматывал шарф.

Этот человек, держащий в руке какой-то завернутый в платок объект, повернулся ко мне и спросил: «Ты наверняка направлялся в город и заблудился. Хочешь узнать, что я делаю на кладбище ночью? Мое призвание — быть с мертвецами, ведь по профессии я могильщик и мне знаком каждый сантиметр этой земли. Например, сегодня я пришел сюда, чтобы вырыть могилу и нашел в земле вот этот горшок. Знаешь ли ты, что это античный горшок из старинного города „Рэй“? Предположительно, он абсолютно ничейный: я дам его тебе в качестве сувенира. А вот мои дрожки. Я отвезу тебя домой, хорошо?»

Он положил горшок мне на колени и засмеялся так дико и страшно, что плечи его затряслись. Я взял горшок и последовал за его громадной фигурой. За поворотом действительно стояли дрожки с двумя лошадьми. На удивление ловко и быстро, старик запрыгнул на дрожки и сел на сиденье, а я влез в карету и лег в специальное углубление, предназначенное для перевозки гробов.

Просвистел кнут и лошади начали медленно двигаться. Их копыта касались земли легко и бесшумно. В мокром воздухе раздавался странный звон их бубенцов. Из-за облаков звезды, как яблоки глаз, горящие на залитом кровью лице, смотрели на мир. Я чувствовал себя освобожденным и только проклятый горшок давил на мою грудь, будто труп. В темноте, видимо, опасаясь, что могут подскользнуться и свалиться на землю, изогнутые ветви деревьев были похожи на переплетенные руки.

По бокам дороги стояли странные дома искаженных геометрических форм и с редкими черными окнами. Жуткий, страшный, мертвенный свет, как свечение червяка, исходил от стен этих домов. Как в сцене из немного кино, передо мной появлялись и исчезали деревья. Запах мертвых тел, запах разлагающейся плоти, заполонил мою душу, как будто этот запах всегда был со мной и как будто вся моя жизнь была прожита лежа в черном гробу. В гробу, несомом сгорбленным стариком посреди этого тумана и вечных теней, страшным могильщиком с ужасающим смехом, чьего лица мне не позволяла разобрать темнота.

Наконец дрожки остановились. Я схватил горшок и спрыгнул вниз. Я находился напротив своего дома. Я поспешил в свою комнату, поставил горшок на комод, взял небольшую жестяную флягу из-под коньяка, в которой хранил все свои сбережения, и подошел к двери, чтобы отдать флягу могильщику в качестве вознаграждения за его труд. Но он испарился. Ни его, ни его телеги не были видно, и только в отдалении, будто эхо, слышался странный, сухой, лающий смех. Разочарованный, я вернулся в свою комнату и зажег свет.

Вернувшись к себе, я поняла, что во сне видела именно эту сцену из любимого романа Света Любви.

В предисловии к книге давались некоторые детали из биографии автора, который — сколько усилий он ни прилагал, чтобы изменить свою жизнь — никак не мог сдвинуться с мертвой точки, и редкие, еще не отказывающие ему, женщины с каждом разом становились дешевле, а апартаменты, которые он пытался снимать, наоборот, резко возрастали в цене.

Ребенком он был очень чувствительным, и один из школьных товарищей вспоминал, что когда Х. увидел ящерицу, принесенную одним из учеников на урок биологии, он закричал, что только чудовище может так измываться над бедным животным, и что этот мучающий несчастное пресмыкающееся ученик — такой же преступник, как и убивающий людей Чингисхан.

В тридцатых годах Х. перебрался в Париж и, после нескольких лет страданий и странствий, усугубившихся тем, что в каждой стране, где он жил, он оказывался чужестранцем (в Индии — из-за незнания языка, в Париже — потому что погружался в буддизм и суфизм, мало понятный любителям креста и круассанов, в Персии — потому что его роман восставал против устоев Ислама и был запрещен), отравился газом в своей крохотной парижской квартирке.

Может быть, подобными снами мертвый Садег хотел мне что-то сказать? Может быть, он был жив и просто подавал мне сигналы?

А может быть, я просто забыла, что при жизни он уже пересказывал мне этот текст?

……………………………………………………………………………………

Погребальный костер

Пытаясь понять, какое отношенье ко мне могла иметь сцена из романа литератора Х., я стала припоминать разговоры с Садегом, но все, что я вспомнила, касалось миниатюры, которую Х. нарисовал по мотивам поэмы «Суз у Гудаз» (Садег хотел раздобыть миниатюру для выставки, но так и не нашел).

«Суз у Гудаз» — переводившаяся как «Горение и поглощение» — была рассказана Х. обожаемой бабушкой, но, поскольку в устном пересказе название стиха исказилось, Х. долгое время не знал имени автора, а когда узнал, то вместе с запавшей в душу поэмой нашел и иллюстрацию к ней, и потом многие годы пытался сделать точную копию. Один из биографов объяснял это почти маниакальное желание скопировать иллюстрацию суицидальными тенденциями самого Х..

Рассказанная в «Суз и Гудаз» история была такова: двое молодых людей, мужчина и девушка, родившиеся в индуистской семье, с рождения предназначались друг другу.

Стоило им повстречаться, как их глаза загорались, руки сплетались и все вокруг веселело. Они с самого начала знали, что пройдут жизнь рука об руку, вместе.

Но за день до свадьбы случилось несчастье: на жениха с крыши дома, мимо которого он проходил, свалилось несколько кирпичей, и он погиб.

Его невеста была так опечалена его смертью, что исполнила ритуал самосожжения сати, обычно исполнявшийся в Индии вдовами. Удерживаемая родственниками с обеих сторон (в толпу родственников затесался и персидский принц Даниял), она все же кинулась в погребальный костер.

Автор поэмы писал, что ее душа жаждала воссоединиться с возлюбленным и без него не могла найти себе места, подобно тому, как душа верующего жаждает соединиться с Творцом.

(Увы, воспоминание этого эпизода совершенно не прояснило смысла моего сна.)

……………………………………………………………………………………

Как будто дождавшись мгновения, когда я узнаю, откуда в мои сны приходили Возница, Безумец и чемоданный Мертвец, а также освежу сведения о любимой поэме персидского литератора Х., пришла запрошенная мною депеша.

Я вскрыла конверт и вытянула сложенную втрое бумагу. Это был официальный государственный бланк; гранитно-розовый цвет и тисненая, как бородавка, печать, заверяющая справку о смерти.

В графе «родители» — нечитабельные, длинные, витиеватые персидские имена.

В другой графе — время смерти. Место, где умер. Профессия: мириискусник.

Название клиники, которую посещал. Имя доктора, засвидетельствовавшего его смерть.

Кладбище: тихое, дорогое, с видами на помертвевшее озеро и шеренгу кокосовых пальм. Могила номер тридцать один. График посещений — свободный.

Причина смерти: рак легких и СПИД.

* * *

Герпетолог Маки Моиширо (1886–1959) испытывал панический страх перед змеями.

При виде змеи его начинал бить озноб: сердцебиение учащалось, голова кружилась так, что ему казалось, что в любой момент он может упасть, и возникало чувство, что если он не переместится куда подальше от этой змеи, с этой поляны, то сразу умрет.

Жена Маки рассказывала, что однажды проснулась, не застала мужа в постели, побежала на близлежащую лесную опушку и неожиданно обнаружила там застывшего Маки, который держался за сердце. Только она осторожно подошла к нему, чтоб не спугнуть, как увидела, что прямо напротив него, в такой же застывшей позе, сидит змея!

Не растерявшись, она захватила змею специальной палкой с зажимом, с которой не расставалась, и запихнула в полотняный мешок. Ее муж прошел на согнутых ногах мимо нее, ничего не замечая, наступил походя на шевелящийся полотняный мешок и упал на землю, где его сразу начало рвать.

Жена умело взяла его сзади за локти и за ноги и перевернула на левый бок.

Рядом с ним на траве скопилась неприятная рыхлая лужица, но жена Маки была готова к такому исходу и всегда носила с собой платок, которым сразу же обтерла губы супруга, а потом, когда он успокоился, помогла ему подняться с земли.

Такая непредрасположенность Маки к общению с холоднокровными тварями значительно осложнила тщательно подготавливаемую научную экспедицию на остров Формоза. К счастью, супруга всегда спешила на помощь: только Маки указывал на интересующий его спесимен, как она захватывала змею специальной палкой с зажимом и пересаживала ее в полотняный мешок.

Зеркало номер 0

Визит в город мертвых

Я умерла, как только узнала: он умер.

Когда я получила осязаемую справку о смерти, невидимый вирус по воздуху передался и мне, и я навсегда потеряла покой.

Привязанная к нему скрытой нитью, продетой сквозь ткань времен, я больше не была ни жива, ни мертва, существуя на грани миров. Одновременно я была движущимся трупом, который, вдохнув запах смерти, больше не собирался общаться с миром живых, — и живым телом, которое, несмотря на обоняние, так и не получило доступа в духовный мир мертвых.

И все же существовал способ, позволяющий мне туда заглянуть — мои повторяющиеся с кошмарной константностью сны.

В одном из таких снов я попадала в незнакомый мне город с фабричными — или крематорскими — трубами, кажущийся безжизненным и полупустым. Я ехала на машине: вокруг были серые дома и асфальт, но кроме одного-двух обнявших фонарь черных подростков в белых футболках, никто не попадался мне на глаза.

Нескончаемое городское пространство напоминало индустриальную окраину без людей, и дома там были в виде кубов или призм: приземистые, с низкими затемненными окнами и небольшими, еле различимыми в стене дверями.

Город казался мертвым и абсолютно безлюдным, но стоило мне вглядеться, как я поняла, что на пороге каждого дома стоял человек. Один держал в руках альбом, у другого была палитра и кисти, третий рассыпал по полу карандаши, четвертый развешивал на крыльце рисунки баталий и лошадей, пятый упражнялся в пианинной игре.

У меня пропал аппетит. Любой истощенный физически человек притягивал мой пристальный, изучающий взгляд. Несмотря на то, что я прошла уже несколько тестов, мне не переставало казаться, что я тоже больна.

Словно в ответ на мои мысли, мне приснился очередной сон: небольшая комната и в углу — кровать, покрытая одеялом. Я знала, что под одеялом был он.

Одеяло чуть-чуть колыхалось, как будто человек под ним дышал. Вдруг оно стало абсолютно бездвижным, и я поняла: его больше нет.

Боясь заразиться, родственники вынесли вон постель и одежду и все сожгли.

Даже во сне я поразилась: только что тут был человек и лежало его одеяло, и была застелена такая уютная и теплая постель. И теперь все это выносят из комнаты, как нечто позорное, нечистое, мерзкое.

Как будто стыд существовал в лейкоцитах. Как будто зараженная кровь совершила опасное преступление. Как будто ослабленное тело являлось убийцей.

Позор и преступление лимфы. Грех эритроцитов и грязь белых телец.

Предательство кожных покровов, пропустивших врага!

Тело Света Любви с прячущимся в нем вирусом — возбудителем смерти — больше не было божественным священным сосудом. Как будто изменения в иммунитете превратили человека в греховную тварь.

Мертвого остерегались. Об истинной причине смерти нельзя было говорить.

Как будто вирус, как Библия, нес с собою мораль.

Как будто он атаковал только тех, кто приветствовал зло.

Я была ни менее грешна, ни более чистоплотна.

Я была такой же как он — тем не менее, несмотря на мою беспечность и глупую юность, мне повезло.

У нас были схожие вкусы в искусстве; наши друзья иногда говорили о нас, что мы «соулмэйтс», духовные близнецы.

Моя жизнь без него была скудна и бедна, но судьба надела на меня невидимый презерватив, прозрачный тайный колпак, таким образом сведя шанс зараженья к нулю.

Что, в сущности, подтверждало: она, как и вирус, была абсолютно слепа.

* * *

Свадебные обычаи Персии

Персидскую свадьбу играют в убранном цветами зале.

На полу, «лицом» к восходу солнца, кладут скатерть «Софрех-йе Агхд».

В соответствии со старинным зороастрийским обычаем, на Софрех-йе Агхд ставят зеркало «Аайенех-йе Бахт», в котором жених и невеста могут увидеть судьбу.

По обеим сторонам зеркала ставят подсвечники: они символизируют яркое будущее семейной пары.

На скатерть ставят поднос с семью разными травами, которые будут оберегать молодоженов от сглаза. Маковые зерна отгонят вредителей. Ладанное масло сожжет недоброжелательных духов. Соль ослепит злой мерзкий глаз.

На поднос также кладут дикий рис, анжелику, семена полевой чернушки, чаинки.

Корзинка с раскрашенными яйцами и раскрашенным миндалем, грецкими орехами и фундуком символизирует плодородие. Часто на скатерть ставится чашка с розовой водой, источающей аромат, а также пиала из сахара, чтобы усластить жизнь.

Кроме того на скатерть кладется иголка и семь катушек с разноцветными нитками — кто-то считает, что иголка нужна, чтобы зашить злословящий рот матери жениха; кто-то надеется, что она предназначена для того, чтобы сшить вместе две жизни.

На скатерть кладется раскрытый на середине Коран.

Зеркало номер 12

Невидимый вирус

Следующие две недели после того, как я узнала про СПИД, стали кошмаром.

Всплыл в памяти эпизод: молодая медсестра в роддоме случайно укололась иголкой, которой брала кровь у меня; обессиленная родами, я этого не заметила, но когда ужасное тужение и выпихивание напряженного тельца закончились, ко мне подошла какая-то женщина без халата и бесцеремонно сунула мне в нос документ.

— Что это? — не понимая, зачем прямо в постели, когда кружится голова и ночная рубашка запачкана неопрятными пятнами, подписывать какие-то бумажонки, спросила я.

— Подпишите: нам нужно ваше согласие на то, чтобы мы проверили кровь. Наша медсестра могла от вас заразиться. Возможно, у вас ничего нет — но на всякий случай нужно проверить. Мало ли что!

В недоумении я принялась перебирать все ситуации, когда могла подхватить какой-нибудь вирус. Моя температура повысилась, то ли от бури гормонов, то ли воспоминаний о прошлом, так как неожиданно мне пришло в голову, что встреча с любым человеком могла таить в себе смерть.

Случайно уколовшаяся медсестра боялась меня, ее начальница боялась за медсестру, я боялась за то, что плохо знала себя.

— Но у меня ничего нет! — вспомнив все свои «встречи», вскричала я (Садег промелькнул в памяти, как карта в руках подтасовщика, как темный, непонятный, скрытный валет, но Садег был здоров. Помню, как я буквально допрашивала его про всех его женщин — он уклончиво отвечал, что их было немало, но никогда в подробности не вдавался и никого со мной не обсуждал. Кроме последней, на двадцать лет его младше, «ее звали Лиза и она была моей ассистенткой в арт-галерее, такая красавица, но это было три года до того, как я встретил тебя».)

— Конечно, у вас ничего нет, — заверила меня женщина без халата, — но в вашей карточке я вижу, что вы отклонили добровольное тестирование в первый триместр, утверждая, что не входите в группу риска. Вы уверены, что у вас все в порядке? Если да, то я только рада за вас.

Я вспомнила несколько «непрорезиненных встреч, бьющих восхитительным током любви» — все они были с Садегом, но у Садега, всегда подтянутого и аккуратного, следящего за собой и заботящегося обо мне, просто не могло ничего быть.

— Нет, даже малейшей возможности нет, что у меня ВИЧ, — сказала я.

— Конечно, мы верим вам, — мягко, но безапелляционно сказала женщина без халата, чье присутствие в родильной палате начало меня раздражать. Я еще не взяла на руки новорожденную, которую в этот момент купали и пеленали; я должна была откликаться на официальные предосторожности, пропуская первые моменты жизни своего малыша. Женщина продолжала:

— Проверка вашей крови — простая формальность. Если вы откажетесь подписать документ, мы ничего не можем поделать — а через несколько месяцев просто проверим вошедшую с вами в контакт медсестру. Но только представьте: все эти несколько месяцев она будет ждать и волноваться. Намного более легкий и необременительный для всех вариант — взять у вас подпись и вам даже крови сдавать не надо; у нас все уже есть.

Я не глядя расписалась на полузаполненном бланке, и, стоило мне выписаться из этого госпиталя, как эпизод улетучился из моей головы.

Теперь я понимаю, что он произошел не случайно, что он был знаком судьбы, который я тогда не смогла разгадать.

* * *

В памяти всплыл второй эпизод: я вспомнила, как познакомила свою подругу с Садегом — Синди, начинающей скульпторше, очень хотелось увидеть «живого артдилера», и она умолила меня взять ее с собой в ресторан.

До сих пор помню ужасный шум в этом разделанном под Африку помещении; кажется, в названии фигурировал слон, хотя вся посуда, очевидно, символизируя шкуру пантеры, была нарочито пятнистой.

Над головой Садега свисала лиана из пластика; фартуки официантов должны были напоминать посетителям набедренные повязки, и везде царил этот пластмассовый, неестественный, но такой любимый американцами дух, когда все выглядело как голливудские декорации, включая еду: холмы пюре, бюргеры размерами с летающие тарелки, огромные листья салата, в которые хотелось замотаться и улететь.

Садег морщился, пытаясь перекричать шум и звон тарелок (рядом с нами семья из девятнадцати латиноамериканцев праздновала рождение новорожденной — они пили и обнимались, а люлька с новорожденной, покрытой войлочным, волмартовским одеялом, сквозь которое невозможно было дышать, стояла, забытая всеми, в углу), но потом замолчал.

Синди, которую в арт-колледже научили, что искусство — это нескончаемая документальная лента про себя самого, рассказывала про один из своих безумных проектов, в котором она принимала овердозу «Прозака», а потом разговаривала сама с собой о влиянии современных психотропных средств на искусство, а Садег терпеливо кивал.

— Деньги на обучение в арт-институте мне дал родной брат. Он раньше был китаист и изучал символистов, а теперь торгует на бирже. Родители каждый день плачут.

Глаза Синди были неровно накрашены мертвенно-синей краской, а прыщики выступали из-под тонального крема, и я подумала, что человек, не умеющий загримировывать собственные изъяны, вряд ли будет успешным, работая с мороками мрамора или изгибами гипса.

Садег, уже отодвинувший в сторону пустую тарелку и поэтому не знающий, чем себя занять, кроме периодического подбрасывания полых слов в воздух, обыденно спросил: «Почему?» и тут же сделал знак проходившему мимо официанту: «Принеси счет».

Синди, не обращая внимание ни на счет, ни на кредитную карту Садега, которой он все оплатил, воскликнула:

— Потому что у него ВИЧ! Прежде он это скрывал, но теперь ему все равно.

Помню, как он неделями не ночевал дома, а потом возвращался — и отец его не пускал на порог, допрашивая, где он был, с кем и зачем. И тогда брат опять уходил к своему немолодому архивному архитектору… но родители об этом не знали; думали — девушки, драгс… А потом он им заявил, что он гей и что у него ВИЧ. И теперь они трясутся, что их сын может в любой момент умереть.

— Он так плох? — спросила я.

— Он принимает таблетки, двадцать штук в день! А ведь ему всего сорок; его белые клетки стремятся к нулю, — она выпалила еще несколько цифр, но для меня вся эта арифметика жизни была загадкой.

Ее голос сорвался; она схватила салфетку и принялась тереть глаза, и так красные от постоянной аллергии на любую еду. Садег пристально смотрел на нее и молчал — как всегда, он скрывал все эмоции; для меня он оставался шкатулкой с секретом, и неважно, мертвый или живой.

Мы с ним намеревались поехать в бар после ресторана, но тяжелый ужин и разговор сбил настроение, и мы отправились по домам.

Вечером я получила имэйл:

«Любимая N, я провел с тобой два великолепных часа и чувствовал себя очень комфортно… к сожалению, излишняя эмоциональность Синди, твоей подруги, немного вывела меня из себя… Ты ведь знаешь, что один из моих лучших друзей, художник Кит Херинг, чей офис в Нью-Йорке одно время располагался как раз под моим и поэтому он часто ко мне заходил… так вот, ты наверняка в курсе, что Кит умер от СПИДа. Я очень чувствителен — и посему подобные истории, особенно рассказанные с такой тщательностью и театральностью, трогают меня до глубины души… я полночи не спал… Пожалуйста, как-нибудь тактично ей намекни, чтобы она больше себя так не вела, иначе мы отныне и впредь будем встречаться с тобой лишь один на один. Излишняя эмоциональность послужит барьером к открытости, а ведь я очень хочу быть открытым и честным…»

Что значили все эти слова? На какую «открытость» он намекал? Почему его так задели слова про болезнь — потому ли что Херинг умер от СПИДа или, может быть, за этим неожиданно странным посланием скрывалось что-то еще?

А вдруг он всегда знал свой диагноз? Знал и не говорил мне? Знал и поэтому вдруг начал отказывать мне во всяческой близости?

Или, наоборот, обиженный на судьбу, специально хотел заразить?

Держа в руках розово-гранитную, государственную справку о смерти, я погребла себя под ворохом страшных вопросов: почему мне не сообщили результатов анализа? А вдруг, заразившись от Света Любви, я передала вирус ВИЧа ребенку?

Когда я наконец позвонила в «Маунтин Зайан», голос с индийским акцентом долго не мог понять, чего я хочу. Затем этот голос подозвал другой голос, с еще более сильным, но уже испанским, акцентом, и этот второй голос попросил меня подождать.

Ожидание подкосило.

Может быть, я боялась услышать смертельный, потусторонний акцент?

Я села на пол, рассчитывая только на благополучный исход. Если бы ответ на вопрос «есть ли у меня ВИЧ?» был положительным, я бы скончалась на месте, не дожидаясь сигналов распада от тела.

— Вы в порядке; мы ничего не нашли, — наконец донесся до меня голос далекого глашатая и я повесила трубку.

Кинулась к справке о смерти Садега.

Дата смерти.

Диагноз.

Имя доктора, который лечил и потом, оповещенный в субботу о последнем дыхании пациента, в понедельник приехал и засвидетельствовал смерть.

Подбежала к компьютеру.

Пробила в Сети имя врача.

Из результатов смогла заключить, что врач был прикреплен к центральной лечебнице, куда направляли пациентов с подозрением на ВИЧ и на СПИД.

В справке указывалось, что Садег пришел к нему всего лишь за четыре месяца до кончины — и это значило, что о СПИДе Садег почти до самой смерти не знал.

* * *

Слепая сова

Садег повторял, что мы должны подождать, прежде чем слепо броситься в объятья друг друга. Он считал, что нужно время, чтобы проверить, действительно ли мы друг другу подходим. Мне было всего двадцать пять, ему почти в два раза больше, и считалось, что он знает вдвое больше меня.

Голос разума — так обозначал он рассудочный, холодный ход своих мыслей.

Вирус его был безъязык и бесцветен: он о своей болезни не знал.

Страшная новость дошла до него за четыре месяца до неотвратимой кончины.

Невидимые шпаги давно скрестились над его головой, в зеркале судьбы отразилась кривая черная лапа — еще не ведая о болезни, он уже был мертвецом.

Потенция смерти, как змея под сухим хворостом, спряталась в нем и была готова впрыснуть в меня свой безжалостный яд.

У меня же был третий глаз, и я в самую первую встречу заметила, что наши жизни переплелись — рассуждений мне было не нужно.

Чем больше я раздумывала над смыслом нашей любви, тем меньше в ней было здравого смысла — однако, женским, животным чутьем я понимала, что в тот самый момент, как мы встретились, моя жизнь стала иной.

Я до сих пор не перестаю удивляться его слепоте.

«Разум» шептал ему, что он должен все взвесить, что он должен, как беззащитного новорожденного, положить на весы обнаженное тело нашей любви…

Что он должен решить, что более значимо: его попытки открыть новую арт-галерею или наша ровно и ярко горящая страсть.

Попытки вернуться в артворлд были мучительны — наша любовь приносила ему тесное телесное наслаждение; тем не менее, он продолжал гнаться за эфемерным эстетическим миром, за тенью былого успеха и умозрительных, умопомрачительных цен, находясь в накаленной близи от живого человеческого существа.

Открыть новую скважину художнического таланта и силы ему было не суждено — зато рядом с ним находился любящий человек, от которого он всегда знал, чего ожидать.

Может быть, он полагал, что карьера арт-дилера более вещественна и материальна, чем спутница жизни?

Но потенциальная спутница жизни жива до сих пор, карьера оказалась воздушным мыльным мирком, лопнувшим пузырем, а его больше нет.

Меня до сих пор мучает мысль: знай он, что ему осталось жить не более трех-четырех лет, стал бы он гнаться за в буквальном смысле абстрактным искусством?

Его скорая смерть обессмыслила поиски — жить ему оставалось всего ничего, а он, рассылая резюме и душу в конвертах, упорно продолжал стучаться в закрытую дверь, ожидая за ней увидеть богатства и не обращая внимания на то, что прямо перед дверью растет и тянется к нему лепестками свежий цветок (то есть я).

Чем больше я думаю о его судьбе и неожиданной смерти, тем более я понимаю, что он — со своим разумом и предложением сначала подумать, взвесить, решить — был абсолютно слепым.

* * *

Великая Саламандра

В 1726-м году Иоганн Якоб Шейхцер, который, как и многие ученые того времени, уверовал в буквализм Библии, опубликовал описание ископаемой саламандры.

Не имея абсолютно никакого понятия о больших саламандрах — ведь Andrias japonicus не была описана до 1837-го года — он ошибочно предположил, что это не ящерица, а скелет человека, утонувшего в Великом Потопе.

Шейхцер писал: «Перед нами — то, что осталось от мозга… от седловища носа, от печени этого нечестивца. Другими словами, это реликвия, доставшаяся нам от проклятой расы, чьи греховные действия навлекли на их головы сорокадневный Великий Потоп!»

Сделав неверное заключение, Шейхцер наименовал спеси-мен Homo diluvii testis (Человек, Свидетель Потопа) и снабдил описание небольшим зарифмованным поучением церковного дьякона:

Изуродованный старый скелет, что осужден на ада горение

Смягчись, не будь каменным, сердце порочного поколения.

Какое-то время спустя скелет был выставлен в датском музее как подтверждение событий, описанных в Священном Писании, и в течение последующих ста лет никто не мог опровергнуть утверждения Шейхцера, чье религиозное рвение проявилось даже в дате на заглавной странице написанной им монографии: 1726-й год был обозначен там как «4032 года после Потопа».

Шейхцер завещал драгоценный скелет «Свидетеля» своему сыну и умер в полной уверенности, что нашел научное подтверждение описанных в Писании Великих Событий.

Зеркало номер 13

Персидский пир

Десятую годовщину знакомства с Садегом я решила отпраздновать по-особому и приобрела в бутике платье. Изначально мне хотелось купить легкое и воздушное, голубоватых или серебристых тонов, но таких в этом бутике не было, и на глаза все время попадалось узкое, белое, длиною почти что до пола — возможно, я буду выглядеть в нем белой вороной, но что-то в нем меня привлекало, и на ярлычке стоял мой размер.

Продавец, палевый палестинец или, может быть, перс, не обращая на меня никакого внимания, разбирал груду наваленных на прилавке СД с арабскими или персидскими надписями, и, когда я пристально на него посмотрела, как будто каждый выходец Востока нес для меня мессидж от Света Любви, он заметил в моих руках платье и сказал, ухмыляясь:

— Никаких скидок, но впридачу кое-что дам.

Он потряс чем-то блестящим, напоминавшим корону из прозрачных стекляшек, и вышел из-за прилавка с очевидным желанием примерить ее на меня.

Пытаясь избежать прикасания его рук (с детства я избегала целоваться с излишне тактильными родственниками и отшатывалась от посторонних, защищая лицо), я попятилась и стукнулась головою о стену. Что-то зазвенело. Со стены на меня глядел фарфоровый глаз.

— Это от сглаза, — поправляя висящий на медной цепи синий фарфоровый глаз, счел нужным объяснить продавец и неожиданно перешел на правильный русский:

— Ну как дела? Я знаю, ты из России! Я жил в городе Решт, на берегу Каспия и оттуда корабли ходили в Россию. У вас, русских, у всех в Америке такой испуганный вид.

Я молча протянула ему деньги за платье, и он, как будто сразу же забыв русский язык, на клокочущем, гортанном фарси дал какие-то указания объявившемуся из боковой двери парню в ярких, разрисованных психоделическими завитушками, шортах, который сразу же принялся отлеплять от окна плакат с изображенной на нем восточной певицей и прикреплять вместо него другой, похожий, но уже не с певицей, а с восточным певцом. Плакат с певицей он положил рядом с платьем, и я попыталась прочитать то ли персидскую, то ли арабскую вязь, но смогла различить только сегодняшнее число, — дату концерта.

Продавец задумчиво потянул за угол плакат и снова что-то сказал молодому человеку, чья ортодоксальная клочковатая борода так не вязалась с модными шортами; тот возразил и они принялись спорить, после чего молодой человек с недовольным видом взял плакат с восточной певицей и снова прикрепил его на окно, бок о бок с плакатом с восточным певцом. После этого он сел на высокий стул и, не глядя, отодвинул в сторону груду восточных СД, смешав их в кучу, а на освободившееся место воодрузил толстую, извлеченную откуда-то из-под прилавка книгу в доспехах из кожи, очевидно, Коран.

Продавец тем временем разглаживал и разглядывал платье, будто увидел его в первый раз, а потом сложил его и начал упаковывать сначала в хрустящую белую кальку, а затем в бумажный мешок, положив наверх уже виденную мной стеклянную штуку.

— Мне это не надо, — сказала я, и тогда он убрал стеклянную штуку под прилавок, заметив:

— Это набор, одно должно вместе с другим продаваться, но если не хочешь — не надо. Гуд лак!

Продавец не пойми чему засмеялся и показал пальцем на фарфоровый глаз.

Под этот смех я и вышла из магазина.

……………………………………………………………………………………

Столик я заказала на одного, но когда, в своем белом платье, ступила на порог «Персеполиса», недавно открывшегося ресторана с нарисованной на стене «восточной сценой» с непременным ручьем и какими-то религиозными зданиями, то увидела, что в помещении не было ни одного «нечетного» столика: все они были сервированы на двоих, четверых или шестерых человек.

Официант, горбоносый юнец с гелем в густых волосах, меня усадил и спросил, не убрать ли второй столовый прибор, если, конечно, я не ожидаю запоздалого друга, но я, прикинув в уме потенциальные перестановки и все опрощавшую суету, подумала, что стол с одиноким прибором будет выглядеть сиротливо, и попросила:

«Пожалуй, не надо, оставьте как есть».

«Нет-нет, мне это несложно», — продолжал настаивать официант, молодой перс, видимо, принесший присягу добротному сервису — но я повторила: «Пусть будет два». Официант, наверно, предположил, что я праздная домохозяйка, ожидающая всегда занятого супруга, потому что поинтересовался: «А он скоро придет?» Я ответила, что, скорей всего, он не сможет придти, он в командировке, в академическом отпуске, в свободном полете, в медвежьем углу. «Зато у него, наверное, большая зарплата, если такой занятой?» — подбодрил меня перс, и я, даже не улыбнувшись, на полном серьезе ответила: «Не в деньгах счастье», и заказала несколько блюд, больше привлеченная их необычными названиями, чем нутриентами.

Разговор этот меня несколько приземлил, и я подумала, что идея пойти в ресторан отмечать «годовщину» была совершенно дурацкой, тем более, что обычно мы с Садегом предпочитали небольшие забегаловки с синтетической, но сытной американской едой, вроде «Хангри Хантера» рядом с фривеем, где неизменно требовали столик снаружи, на непокрытой веранде, забирались на высокие «барные» стулья и сразу же, заказав стейк «по-нью-йоркски», раскладывали перед собой курительные причиндалы: ведь тогда в Калифорнии еще можно было курить!

Теперь, в ожидании «фесинджяна» и «коко сабзи» я не знала, чем мне заняться, и, устав рассматривать огромное панно на стене, изображающее живописный ручей и красавицу, протягивающую сидящему на другом берегу пожилому мужчине с маленьким подбородком и черными, вневременными глазами, цветок (за их спиной располагались какие-то здания, напомнившие мне Белый Дом), принялась копаться в сумочке, которую брала несколько недель назад с собой в турпоездку.

Вытащила оттуда несколько чеков с расплывшимся сиреневым списком уже позабытой купленной ерунды, а затем наткнулась на небольшой твердый предмет.

Это был приобретенный в вашингтонском Национальном музее, посвященном истории Холокоста, набор иголок и ниток — верней, сувенир, точная копия набора, который родители дали собственной дочке, тринадцатилетней скрипачке, которую им удалось пристроить на отправляющийся в Англию «Киндертранспорт», где девочку удочерила немолодая чета.

Сами родители впоследствии сгинули в гетто.

Девочка через всю войну пронесла эти нехитрые принадлежности — все, что осталось ей от родителей — и, когда выросла, отдала их в музей.

«По нашей персидской традиции мы иголкой зашиваем рот тещи, чтоб не болтала всякую чушь», — заметил подошедший к столику и доливающий мне воды в стакан официант, увидевший иголки с нитками в моих руках, но я посмотрела на него с таким недоумением — ведь так не вязался Холокост и иранцы, иголка и эта игривость — что он произнес «невер майнд» и опять исчез в кухне.

Еду все не несли. Садег в таких случаях говорил: «Хороший знак! Это значит, что пищу не просто разогревают, но на самом деле готовят». В ресторане почти никого не было; за соседним столиком, где в свободные часы, очевидно, ели работники, лежали счета, забытая тарелка с крошками чего-то сладкого и какая-то книга. Не зная, чем бы заняться в ожидании блюд, я подошла к соседнему столику и взглянула на титульный лист: это были стихи Омара Хайяма, переведенные на английский язык.

Скучающий у входа басбой заметил мой интерес: «Это моя! Отец сбежал из Ирана в конце семидесятых годов и здесь женился, так что я так и не выучил персидский язык. Почитай, почитай!» — он сунул книгу мне в руки, и тут же его отвлекли входящие в ресторан посетители. Не желая показаться невежливой, я взяла Омара Хайяма и села на свое место.

Ресторан начал потихонечку заполняться; неподалеку от меня устроились мужчины, разговаривающие на фарси. Скорее всего, они знали хозяина ресторана и поэтому обсуждали совершенно не касавшиеся пищи дела — во всяком случае, так мне показалось, ибо один вдруг вынул из кармана список, напоминавший меню, и начал обсуждать его с хозяином ресторана, а тот стал на этом листке что-то писать.

Затем оба заспорили. Другой, черный и некрасивый, со шрамом над верхней губой, уставился на меня и начал напевать какую-то песню. Я почувствовала себя неуютно, единственная посетительница, сидящая в одиночестве, с дополнительным столовым набором и перевернутым пустым бокалом вина.

Наконец еду принесли. На что я надеялась? Что рядом с персидскими блюдами, сложными ароматами и простонародной болтовней на фарси стану ближе к нему?

Я потянулась через весь стол и перевернула пустой бокал, а затем положила немного еды на вторую тарелку (шпинатово-баклажанную, коричнево-зеленую, пряную смесь), создав впечатление для тех, кто войдет в ресторан, что я не одна.

Может быть, мой спутник получил срочный звонок на мобильный и вышел на улицу, чтобы завершить деловой разговор.

Только я закончила возиться с тарелкой, как мне показалось, что спинка стула напротив меня покачнулась, как будто там кто-то сидел. Если бы он сейчас здесь появился, я бы все отдала!

Слезы выступили у меня на глазах и «его» бокал напротив меня заискрился.

Мне казалось, что он рядом со мной — и это ощущение причиняло мне одновременно и счастье, и боль. Я вспоминала его коротко подстриженные, жесткие, так никогда и не поседевшие волосы, прямую спину и непринужденную манеру держаться, сшитые на заказ мягкие туфли, теплый пиджак и глаза, и эти воспоминания уводили меня в иной мир. Все его прошлое, знакомое мне лишь по рассказам и фотографиям, проходило передо мной. Вот он сидит на стуле в полосатой рубашке, с «Ролексом» на запястье и задумчивой сигаретой, только-только открыв новую галерею недалеко от «Челси-отеля» и посему полный ненапрасных надежд (фотография номер один, которую я сохранила у себя на компьютере и обычно открывала в самые светлые, оптимистичные дни). Вот он прохаживается с художником Арманом Фернандесом по другой галерее, поправляет маятник галстука, стоит спиной к его золотому монохромному полотну (фотография номер три, которую я обычно открывала лишь вместе с другими, так как сама по себе она не вызывала у меня как-то определенно окрашенных чувств). Вот фотография номер девять, где Садег сосредоточенно отрезает кончик сигары, сидя в хипповом ресторанчике на Вустер стрит, куда он привел арт-критиков и ассистентов после опенинга выставки Оппенхейма — эту фотографию, будто в предчувствии слияния с ним, я всегда открывала незадолго до фотографии десять. Вот фотография десять… десять… десять… я задыхалась… мысленно я их перебирала, и Садег сходил с каждой из этих застывших в памяти фотографий и садился передо мною на стул.

Для ничего не подозревающих людей в ресторане я была обыкновенной посетительницей, одинокой чудачкой, женщиной, не нашедшей себе кавалера — но во мне жило волшебное ощущение и трепетали бабочки в животе… Десятое фото звало и горело, и неожиданно я почувствовала неудобство, будто оказалась, в белой ночной рубашке и полусонная, на сцене у всех на виду… Мне захотелось сбежать, укрыться одной в своей комнате, но вдруг, вдруг… вдруг меня захлестнуло странное теплое чувство: я поняла, что пришла в ресторан, чтобы встретиться с ним.

Если бы сейчас ко мне подсел кто-то, хоть слегка смахивающий на Свет Любви, я бы приняла это как должное, ни секунды не сомневаясь в том, что он подослал мне своего двойника. Не заботясь о том, что обо мне могут подумать, я стала оглядываться по сторонам в поисках этого двойника, но никого и ничего не увидела, кроме огромного панно на стене, изображающего девушку, протягивающую цветок через ручей пожилому мужчине, и трех холерично хохочущих персов за соседним столом.

Изображенная на панно юная девушка с пожилым мужчиной, из-за очевидной разницы в возрасте, явно была аллегорией нашей любви, и мне остро захотелось впрыгнуть прямо в эту картину, в этот нарисованный плоский ручей. Я вдруг поняла, что адрес этого персидского ресторана — 555 Эль Камино Реал — почти совпадал с адресом бывшей галереи Садега в Нью-Йорке. Может быть, у персов 555 значило «счастье»? И тогда я сформулировала в уме вопрос, решив, что ответ на него станет для меня знаком, своеобразной подсказкой, мерцающим маяком.

Долго я пыталась улучить момент, из-за стеснительности проглотив все слова и опасаясь случайных потусторонних помех, злокозненных заусенцев, непредсказуемого сбоя в ответе, но наконец, когда официант подошел в очередной раз, я решилась. Молодой перс (все они в этом ресторане выглядели одинаково, будто братья, и я не могла вспомнить, это был первый или второй), неловко, как-то боком, приблизившийся с большим подносом, уставленным разнообразными пряностями, сообщил, что это «подарок от ресторана» и кивнул в сторону кухни и закрывающей вход на кухню роскошно расшитой шторы с золотыми кистями, из-за которой в этот момент высовывался другой молодой человек (первый официант). Тот внимательно следил за происходящим и, поймав мой взгляд, кивнул головой, как бы подтверждая то, что сказал второй перс, а может быть, давая понять, что уже меня знает и со мной говорил.

Садег как-то заметил, что открывая новое дело, всегда нужно «прыгнуть выше своей головы», и я пришла к мысли, что владельцы ресторана, видимо, пытаются завлечь меня своими непрошенными подношениями. «Ауар комплиментс», — повторил второй перс и ловко выудил откуда-то два внушительных сахарных конуса, заявив, что это традиция (что за традиция, мне не удалось понять из его уклончивых объяснений, но он делал все так деловито и ловко, что мне ничего не оставалось, как наблюдать).

Тем временем второй перс тер куски сахара друг о друга, как будто пытался из них высечь огонь, и мелкие кристаллики сыпались на поднос будто метель (а оттуда, в свою очередь, вверх взметались чаинки), а из-за расшитой шторы за ним наблюдал другой молодой человек (первый перс), и я, продолжая репетировать в уме свой вопрос, подумала, что этот молодой человек просто наблюдает за сноровкой второго, и опять запуталась, кто из них был первым и кто вторым, и в определенный момент мне показалось, что с ними обоими я уже говорила и в ресторане этом тоже уже когда-то бывала, и даже девушка с цветком и ручьем, тянущаяся к пожилому мужчине на огромном панно, мне очень знакома — но, с другой стороны, если приготовление пищи занимает у них чуть ли не сорок минут, неудивительно, что я уже все тут изучила, так и рождается de ja vu — наконец, улучив момент, когда другой молодой человек, который держался за штору, внезапно обратился к кому-то еще, мне не видимому и находившемуся, очевидно, на кухне, я все же задала свой вопрос.

«Что Вы сказали?» — переспросил Второй Перс и даже перестал тереть друг о друга желтоватые, крупные конусы. Он держал эти конусы в руке и как бы за поддержкой оборачивался ко Первому Персу со шторой, за спиной которого уже появился третий молодой человек. Все они выжидательно и приветливо уставились на меня, и тогда я с надеждой повторила вопрос: «Ваш ресторан располагается в доме под номером 555. У меня был знакомый из тегерана, открывший бизнес в здании под этим же номером. Что это число значит для персов?»

«Подождите, я сейчас узнаю у хозяина магазина», — приветливо ответил молодой человек и, опять оглянувшись на шторную братию, возобновил свою деятельность, продолжая тереть конусы один о другой, а затем деловито оглядел и красивую белую скатерть, и поднос с разнообразными пряностями, и лежавший на краю стола и позабытый мной игольный набор, соседствующий с незаинтересовавшей меня книгой Омара Хайяма, и пробормотал себе что-то под нос.

«Что, что вы сказали?»

«Да вот зеркало-то я и забыл!» — сказал он и я увидела, что второй официант уже стоял рядом и протягивал зеркало, и тогда первый официант взял у него зеркало и поставил на стол. Потом он зажег две стоявшие на столе свечки в массивных подсвечниках, и я увидела в зеркале отразившиеся там огненные язычки.

Все взгляды в ресторане — или, может быть, это мне только казалось — теперь были устремлены на меня. Три перса напротив уже не смеялись, а смотрели серьезно. Я знала, что сейчас у меня будет ответ.

Молодой человек еще раз деловито оглядел стол, удостоверившись, видимо, что теперь все на месте, ткнул пальцем в зеркало, указав, видимо, на огненные языки и мое отражение в нем, и отправился зачем-то на кухню. Вскоре он вернулся с ответом и, прежде чем внять ему и понять, что же такое он говорит, я вся сжалась, ожидая, что Садег заговорит со мной и передаст важное сообщение и что стул напротив меня двигался не случайно, но вместо философских суеверий, глубокомысленных истин или зашифрованных, наполненных мистикой фраз, услышала:

«Никакого особенного значения в этих трех цифрах нет».

* * *

Герпетолог Доден болел ДЦП.

Детский церебральный паралич полностью искривил его ноги, и он часами просиживал в кресле, разглядывая не нуждающихся в конечностях змей.

Несмотря на ужасную хворобу, ему удалось познать семейное счастье: он женился на девушке, которая горячо любила его, несмотря на недуг, и которую он тоже безумно любил. Девушка эта вскоре заболела туберкулезом и умерла, а он, тоже страдавший туберкулезом, почти сразу последовал за ней в могилу.

Им обоим не было и тридцати.

Зеркало номер 00

До сих пор задаюсь вопросом: для чего я живу? Почему именно меня выбрало провидение для того, чтобы я жила; почему оно, послав мне любимого человека, разрешило воспользоваться этим даром всего лишь несколько раз, но так и не привело меня к смертельной черте, подарив безболезненную, довольно беспечную жизнь?

Слезы наворачиваются на глаза, когда я понимаю, чего избежала… после нашей первой встречи прошло уже десять лет, и сейчас мне, возможно, оставалось бы жить два-три года, даже при нынешних лекарствах и великолепных врачах, а ведь мне всего тридцать пять!

II

Суй-Вей Чу

Чужое окно

Пришла пора снять завесу с очередного зороастрийского зеркала. Это зеркало не имеет почти никакого отношенья к Свету Любви, но имеет отношение к героине рассказа. Отстранимся и попробуем поведать события последних дней. Ржет довольная лошадь, пластмассовый маг в звездном синем плаще загадочно выглядывает из своего домика, игрушечный рыцарь упал, а Винни-Пух с Пятачком лежат забыто в углу. Несмотря на то, что у героини рассказа есть своя дочь, похожая на нее как две капли воды, героиня однажды имела неосторожность заглянуть в чужое окно.

В ее окне была размеренная, хотя и небогатая жизнь, пыль в углу, двухлетний ребенок, панически боявшийся пылесоса, груда наваленной на невыброшенные компьютерные мониторы одежды, сломанная кукла, которую никто не желал починить, спустившиеся шины прогулочной детской коляски, которым так и не дали глотка свежего воздуха.

Хозяин, грузный грек, мало заботился о косметическом убранстве квартиры, позволяя пакетикам с чаем пускать в кружках ростки всевозможных цветов, оставляя без вниманья плиту, превращающуюся, от налипших на нее рисин, сушеных горошин и засохших жирных лужиц бульона, в находку для археологов: все это его, озабоченного только концертами полузабытых блюзменов, не волновало — не интересовался он и отсутствием собственного угла у любимой, которая вынуждена была работать над статьями ночами, когда все засыпали, но зато сокрушался по поводу тяжелой судьбы и жизни дряхлых или просто умерших музыкантов, — «которые были настоящие гении и никто им не помогал».

Любимая, чьи литературные произведения он, грек, прочесть не мог, не зная русского языка, иногда спрашивала у него, считает ли он ее гениальной, но он всегда отвечал, что для того, чтобы ответить на этот вопрос, ему надо сначала прочитать ее тексты и поэтому слова «гений» в ее адрес произнесено не было, и она продолжала его ревновать к вялым концертам живых и активным легендам о мертвых.

Грек с возлюбленной ютились в крохотной комнатушке с пятнами на ковре, которые оставляла их дочь, любящая швыряться едой и переливать виноградный сок из блюда в стакан и обратно, и ничего не делал для того, чтобы что-нибудь изменить: дела в его магазине по продаже антикварных вещей, в магазине, забитом вещами, шли очень плохо, вернее, вообще не шли, но он говорил: «Ну что я могу сделать? Значит, такая судьба».

Несмотря на то, что на прилавке были разложены такие разнообразные вещи, как ржавый серп или подобранные где-то подковы, нитки бус, когда-то обвивавшие, подобно змее, шеи красавиц, а также мышеловки, пресс-папье, стаканчики для карандашей с выгравированными на них именами давно развалившейся фирмы, набор черепаховых гребней или покрытый пылью горшок, на который почему-то был накинут шелковый шарф, никто вещи эти не покупал. «Труссарди», — гордо говорил грек, кивая на шарф, но тряпочка с названием фирмы давно была срезана бритвой, так что нельзя было проверить, действительно ли это так.

Пока грек просиживал штаны в магазине, возлюбленная его вынуждена была, несмотря на свои увлечения журналистикой, проводить все свое время в стартапе, разрабатывающем компьютерные программы для банков. Однажды, в обеденный перерыв, она зашла в его магазин и, бесцельно роясь на полках во время бесцельных же, давно не удовлетворяющих и ставших рутинными пререканий, заметила там пыльный пенал с нарисованной на нем Китайской стеной.

На фоне стены стояли пожилой китаец и девушка, и под ними было что-то написано — но сколько возлюбленная грека ни спрашивала и ни теребила жителей небольшого Чайнатауна в Оклэнде, ни просила расшифровать, что означает эта китайская надпись, никто так и не смог ей ничего объяснить…

Когда она попыталась завести разговор с греком об этом странном пенале, он, не верящий ни в магию, ни в покупание для дочери пластмассовых лошадей (он ей вообще ничего не покупал, просто приносил какую-нибудь безделушку из собственного магазина, тот же затупленный ржавчиной серп или игрушечный деревянный топор), сказал, что, вполне возможно, ей нужно обратиться к психологу, но его возлюбленная все больше погружалась в себя, вдруг начав ассоциировать своего босса (а ее босс был китаец по имени Суй-Вей Чу, и у него в кабинете висела фотография Китайской Стены) не только с изображением на пенале, но и со своим умершим персидским любовником, чей портрет все еще стоял на ее рабочем столе.

Пару раз она, еще надеявшаяся, что грек может спасти ее от попадания в иную плоскость (она этого и хотела, и не хотела), пыталась объяснить ход своих мыслей: в любимом романе Света Любви главный герой встречает персонажей из прошлых жизней, включая женщину с внеземными глазами, в которую безнадежно влюблен и которая предстает перед ним в разных обличиях бессчетное количество раз. Ее-то он потом и убивает, а сам проходит через ряд превращений, становясь то полным сил продавцом, то дряхлым старьевщиком, и единственное, что напоминает ему о прошлых жизнях, — это тот самый пенал со странным рисунком, на котором неизвестный художник нарисовал женщину с неземными глазами, но сколько раз возлюбленная грека ни напоминала греку об этом персидском романе, сколько ни пыталась провести параллелей между своим умершим персидским любовником и китайским начальником, а также между грузным греком и дряхлым старьевщиком, грек делал вид, что до него ничего не доходит, а однажды, услышав в очередной раз набившее оскомину выражение «мой персидский любовник», схватил первый попавшийся горшок с кухонной полки и, запустив его в стену, разбил.

Не веря в сверхъестественные силы, грек отшатывался от амулетов и «спасительных» глаз, но, по прошествии некоторого времени (возлюбленная все больше от него отдалялась и проводила целые часы, разглядывая китайский пенал и потирая пальцами его мягкую кожу, как будто хотела протереть там дыру), он стал повторять, что над этой работой «повисло проклятье», и начал умолять ее оттуда уйти (особенно когда застал ее за сравниванием фотографии китайского босса с портретом умершего перса), но его возлюбленная не могла уйти зная, что обязанность обеспечивать семью лежит всецело на ней, и потому, что перед глазами стоял Китайский Пенал.

……………………………………………………………………………………

Неосмотрительно заглянув в чужое окно, наша Героиня навеки привязалась к тем, кто жил в этом доме. Она вглядывалась в них путем прочитывания их журналов на Майспэйс, блогов на Френдстере, разглядывания фоток в Фэйсбуке. Некоторое время окна Интернета, принадлежавшие обитателям этого чужого дома с чужим окном, как бы заменяли само окно, но затем, вглядевшись в одинокого мужчину, взращивающего девятнадцатилетнюю дочь, играющую в очарованной смертью металлической группе, она поняла, что это и есть ее дочь. Не та, двухлетняя, которая жила в ее собственном доме, но та, девятнадцатилетняя, худенькая, маленькая, невысокая, узкоглазая, с длинными волосами, воображающая себя фемме-фатале, учащаяся в арт-институте и рисующая змей и лошадей… Ситуация, разумеется, ухудшалась тем, что люди за этим чужим окном и не подозревали о том, что вдруг нашли новую мать и жену, однако, наша Героиня была уверена в том, что как только они увидят ее, они сразу узнают ее, так что время и пространство, некоторое время разделяющее их, уже не будет иметь никакого значения.

Находиться в одном окне (сожитель-антиквар, двухлетняя дочка) становилось нестерпимо, как только сквозь эту напускную фальшивую накипь начинало просвечивать иное окно: муж-китаец, девятнадцатилетняя дочка, и их небольшой дом, куда она направлялась теперь после работы, ездя туда-сюда и нарезая вокруг этого дома круги, вглядываясь из машины в освещенное пространство на втором этаже, где свои одинокие вечера — дочь была на репетиции очарованной смертью металлической группы — коротал он в окружении американских литографий и китайских картин.

Ее немного удивляло, что начальник-китаец реагирует на нее всегда так непредсказуемо, то буквально кидаясь с объятиями, то чуть ли не притворяясь, что вообще не знает ее; возможно, подобное поведение было обусловлено тем, что он боролся со страстью, но одновременно боялся и за карьеру, однако, наша героиня объяснила это себе совсем по-другому: он тоже осведомлен о прошлых жизнях и о покончившем с собой персидском литераторе Х., и теперь то входит как сомнамбула в эту известную только им двоим плоскость, то выходит из нее и сразу же обо всем забывает.

Однажды он опять вспомнил и это вылилось в сладкий, приносящий ей удовольствие эпизод: после работы они вышли из здания вместе, и Суй-Вей Чу указал ей на машину: вот там запаркована. Она подошла к своей, сняла красный предохранитель с руля, он в тот же момент симметрично снял свой, зеленый.

Она вырулила со стоянки, он ехал за ней в темных очках.

У нее в машине играла классическая музыка, Гайдн, и она знала, что и у него играет та же самая музыка. Просто знала и все, потому что их машины ехали под этот оркестр, медленно тянулись по индустриальному пустынному городу под этот оркестр, медленно плыли по невесомым простыням безлюдного города под этот оркестр; города, где были только она, с постепенно взмокающим телом и дрожью в руках, и он, подобно змее, пристально глядя ей в спину, чтобы не упустить, чтобы, один раз захватив бульдожьей хваткой, уже иметь: перед глазами, в машине, в индустриальной безлюдной постели, просто в уме.

Этот заброшенный город им уже становился родным.

Глядя в зеркало и видя его застывшее, как бы замкнутое страстью лицо она осознавала всю невозможность, всю греховность, всю близость этой затеи. Его машина была позади: два или три метра. Невидимая веревка; повисшие в воздухе, как фонари, феромоны; она была в его власти, машина ее замедлялась, машина его замедлялась, он был в ее власти, улицы города постепенно начинали напоминать Нью-Йорк, потом Санкт-Петербург, где она родилась, Гонконг, где он жил; ей хотелось, чтобы тут из неоткуда появились хутонги, маленькие китайские переулочки, куда можно заехать, и ни тебя, ни его уже никто никогда не найдет.

Но это был всего лишь эпизод; пока больше ничего не случалось, и она ехала к себе домой, к своему антикварному грузному греку и ставшей казаться не своей маленькой дочери (ведь всего через несколько улиц у нее была другая, своя.) Она просыпалась каждый час, каждую ночь в своей неухоженной комнатушке, где под боком спали грек и двухлетняя дочка, и ей казалось, что даже через четыре квартала она чувствует дыхание своей новой китайской семьи. Она знала эту девятнадцатилетнюю девочку, которую в двухлетнем возрасте покинула мать (так китайский босс Суй-Вей Чу, жалуясь на одиночество и приглашая ее в гости, однажды сказал), как свою дочь. В то же самое время ее собственная, двухлетняя дочь, в реальности не переставала быть ее дочерью — но становилась как бы нерелевантна, как будто она была из иного временного пласта.

Героиня вглядывалась в это чужое окно и знала, что все там, за этим окном (муж-китаец и играющая в «металлической» группе узкоглазая, лунолицая дочь), принадлежит ей, и надо только узнать, где находится дырка в пространстве, где именно располагается таинственный прорез в стене, где спрятан глазок, при помощи которого можно подглядывать за другими, где в толще времени скрыто отверстие, через которое можно просочиться и обнаружить себя в другом доме, в чужом фатально и радостно манящем окне.

……………………………………………………………………………………

Героиня понятия не имела о том, что официанты над ней посмеялись, и в шутку принесли ей поднос с семью различными специями, а также два свадебных канделябра, поставив их по обеим сторонам «зороастрийского» зеркала — народу в ресторане было немного, делать им было нечего, и покоя не давал тот факт, что женщина может находиться в ресторане одна.

Поэтому они исполнили все свадебные ритуалы и поженили двух находящихся в зале людей. Одну, молодую женщину в белом платье, они видели перед собой — погруженную в свои мысли, теребящую в руке набор с иголками (этот набор и послужил начальным толчком) и затем напряженно глядящую через стол, на стул, где никто не сидел. Второго, немолодого мужчину, они просто представили, причем у каждого перед глазами не пойми почему был один и тот же образ (может быть, дух Света Любви действительно спустился на кухню и нашептал что-то каждому на ухо).

Видя молодую женщину, накладывающую еду на пустую тарелку, стоящую на другом краю стола, официанты просто не смогли удержаться от шутки и сразу же принесли все остальные причиндалы персидского свадебного ритуала, включая две сахарных головы, которые стали потирать друг о друга, а роль «Корана» выполнял лежащий на столе «Омар Хайям».

Героиня же везде искала знаков, но, не будучи знакома с протоколами и процедурами потусторонности, безрезультатно копалась в цифрах и датах, не осознавая, что как раз в тот момент, когда она получила ответ «никакого потаенного смысла в этих трех цифрах нет», происходило великое таинство, и она навеки была соединена с тем, кого так сильно любила.

Теперь она, не подозревая об этом, действительно попала в черную дыру, в дырку в пространстве, угодила в другое окно.

Она стала — сама об этом не зная — женой Света Любви.

И поэтому все живые мужчины разлетались от нее будто моль.

* * *

Рафинеск, находясь в Америке, гостил у друга-художника, и однажды ночью, уже надев пижаму и неуклюжий колпак, заметил огромную моль, которую тут же и постарался прибить оказавшейся в комнате дорогой скрипкой.

Потерявший разлетевшийся на куски, инструмент, друг Рафинеска отплатил ему жестокой монетой. Он подарил Рафинеску литографию придуманной рыбы, которую Рафинеск, у которого не возникло ни малейшего подозренья в подлоге, с видом знатока описал.

В 1815-м году родившийся в Константинополе Рафинеск перебрался в Америку, после того как умер его маленький сын, названный в честь шведского натуралиста Карла Линнея; однако, неудачи продолжали преследовать эксцентричного ботаниста — корабль, на котором он плыл, затонул и, хотя Рафинеску и удалось выплыть живым и здоровым, он потерял шестьдесят тысяч ракушек, весь гербарий и пятьдесят набитых книгами сундуков.

Найдя работу в университете в Кентукки, Рафинеск рассорился абсолютно со всеми и вновь отправился в странствия; ходили слухи, что он проклял университет, так как почти сразу же после его скороспешного бегства ректор университета скончался от малярии, а главное здание сгорело дотла.

Несмотря на все свои достижения в зоологии, ботанике, эволюционной теории, антропологии и лингвистике, на похороны Рафинеска, добитого раком желудка, пришла лишь горстка друзей, а часть его коллекции угодила в помойку.

Все перечисленные в «Зеркалах» ученые и герпетологи прекрасно разбирались в классификации видов и могли описывать созданных Всевышним тварей, но ни своими коллекциями и литографиями, ни уверенностью в том, что они наконец достигли успеха и докопались до истины, сделав кучу важных открытий, ни вымышленными историями и придуманными рисунками несуществующих рыб или птиц, ни научными трактатами с вкраплениями нравоучений, они не смогли избегнуть судьбы и не смогли стать затейливее холоднокровного, хранящего змеиное молчанье Творца.

2008

Часть II

Моя преступная связь с искусством

Диме Бавильскому

Эта женщина читала все мои мысли.

С высоты литературного опыта говорю: чтобы поведать историю, от которой побегут мурашки по коже, не нужно растрачивать множества слов.

Жизненный опыт напоминает: главные герои рассказа мертвы и они не могут мне возразить или добавить хотя бы полстрочки. Незнакомая невысокая женщина оказалась рядом со мной у окна.

Вместе мы смотрели на скрытую мглой крышу напротив.

— У нас в Сан-Франциско, хотя туман, но тепло, — думала я. — А вот завтра буду в Нью-Йорке и там обязательно зайду в здание на Бродвее, где когда-то размещалась его галерея… и там будет стужа, там уже будет настоящий январь.

— Конечно, по сравненью с Нью-Йорком, где сейчас холодрыга, наша погода покажется ерундой, — сказала она.

— Сначала его бродвейская галерея, — подумала я. — А потом хорошо бы посетить таинственный Тегеран, где он родился; только бы найти говорящего на фарси проводника.

— Я из Персии, меня зовут Нази, — сказала она.

— У меня был друг, армянин по фамилии Бахман, он вырос в Иране, — сказала я и, представившись, протянула ей руку.

— Мое детство прошло в Тегеране, совсем недалеко от района, где жили армяне, — сказала она, протянув мне руку в ответ:

— И по твоим глазам я уже все поняла.

Я взглянула на нее попристальней: не вяжущийся с компьютерным миром кочевничий «этнический» плед, торчащие по-эйнштейновски во все стороны волосы, учение о суфизме вместо учебника по софту подмышкой, — и не удивилась, что ей сразу же стало ясно, что он был мне не просто друг и что его больше нет.

* * *

to <Ulay@xs4all.nl>: E-mail в Амстердам, 14 мая 2007

— Дорогой Улай: мне дали грант и я собираюсь выпустить книгу о Бахмане, моем друге, в чьей галерее Вы с Байарсом выставлялись. Какое место занимали в Вашей карьере эти перформансы и какое влияние Бахман оказал на Вашу жизнь?

……………………………………………………………………………………

— Дорогая Маргарита: на днях я отправляюсь в Москву и Екатеринбург с новым проектом и вернусь только после двадцать шестого. Как поживает Ваш друг?

* * *

Александр Евангели: москва, коммент в ЖЖ, 26 мая 2007

Когда Улай говорит перед аудиторией, пластика его сдержанна, но ноги выдают странную нервность: он все время ими двигает под столом. Это сильно впечатляет по контрасту с верхом, который почти неподвижен — ноги жестикулируют, а руки молчат.

Перед вернисажем он прочел лекцию «Эстетика без этики — это косметика», о гражданском аспекте искусства. Я накануне не спал и поэтому пару раз отключался.

В баре ГЦСИ я подошел к нему и передал привет от тебя; он спросил, откуда я тебя знаю. Я сказал, что мы давно знакомы, еще с твоих первых рассказов.

Перед тем как водить нас по выставке, он попросил передать тебе ответный привет.

* * *

to <Ulay@xs4all.nl>: E-mail в Амстердам, 28 июня 2007

— Дорогой Улай: представь, что ты умер и это никого не волнует. Более того: люди отказываются делиться воспоминаниями, когда их спрашивают о тебе. Хотел бы ты, чтоб после смерти подобное случилось с тобой?

* * *

Арт-критик Томас Макэвилли о художнике

Джеймсе Ли Байарсе,

из книги «скульптура в эпоху сомнений», 1999

Осмысление неопределенности — в частности, сосредоточение на одной из категорий неопределенности, которую он называл просто Вопрос — так можно охарактеризовать раннего Байарса.

Вопрос для него представал в качестве автономного принципа, который может рассматриваться сам по себе и не нуждаться в Ответе.

* * *

Запись в дневнике под названием «Вечный вопрос»

Округлые формы скульптур Джеймса Ли Байарса приводят на ум гласную O.

Большущий красный шар из живых роз.

Шелковый розовый круг с пыльцой золотистого карандаша посреди под названием «Совершенство любви».

Байарс заявлял, что округлые формы подразумевают вопрос. То есть это не гласная О — это «кью», но без хвостика. А по-английски вопрос как раз начинается с Q.

Ответ знание ущемляет. Буква О становится тощей и сжатой с обеих сторон, как личинка, найденная между зимними рамами.

Получив ответ на вопрос, люди приходят в себя и у них появляется чувство, будто они закутались в одеяло и теперь могут поспать.

Отсутствие ответа побуждает их пританцовывать на носочках, как будто им зябко и неуютно.

Вот и на мой вопрос не может быть никакого ответа.

Я теперь всегда начеку, роняю готовые слезы при упоминании имени Бахмана; настораживаюсь, когда говорят об искусстве; вглядываюсь в его пыльное, но для меня все еще пылкое фото, давясь комками следующих важных вопросов: «ПОЧЕМУ?» и, самое главное, «ГДЕ?»

У Байарса есть автопортрет: лицо под затемненными полями шляпы, утопающее в темноте. Как будто он есть и как будто его нет. Как будто он здесь и одновременно не здесь. Под этим портретом он подразумевал «исключительную неопределенность бытия».

Для меня это все — не просто слова.

Бахман, я вижу, как ты проступаешь из тьмы, и как из темного угла моей комнаты высвечивает то твой локоть, то профиль.

* * *

Звонок вдове Байарса в Санта-Фе, 12 мая 2007, 2:22 дня

— Здравствуйте, Гвендолин, я хочу задать пару вопросов про Бахмана.

— А где он сам?

— Он умер почти пять лет назад.

— Боже мой, я не знала…

— Он тоже расстроился, когда узнал про смерть Вашего мужа в Каире лишь два года спустя.

— Я могу как-то помочь?..

— Мне дали грант и я работаю над книгой о его арт-галерее. Не напишете ли Вы для меня несколько строк?

— На бумаге — не буду. Опишу лишь на словах. Мой супруг, вернее, покойный супруг (я сейчас замужем за другим) — называл его «Великим Артдилером». Джеймс Ли сам занимался своей карьерой и не посвящал меня ни в какие дела. Однако, он всегда говорил, что все сделанное для него Бахманом было просто великолепно. Все, о чем только мой покойный супруг не просил для своего творчества — тот сразу же исполнял.

Молчание. Недолгая пауза. Одна сигара из табака, перемешанного с вишневыми листьями, выкурена до разговора — чтобы подготовиться и привести себя в норму. Нервный взгляд на часы: два, два двадцать, два двадцать два, больше нечего ждать. Другая сигара лежит на столе и готовится к выходу на балкон: чтобы взглянуть на яркое солнце, почувствовать бахмановское присутствие в воздухе, увидеть на перилах непонятно откуда взявшуюся здесь таинственно мерцающую серебристую ракушку, унять нервную дрожь.

С одного конца телефонного провода — преображенная смертью любовника юная женщина; с другого конца — давно, еще до его смерти, потерявшая мужа пожилая вдова, про которую теперь все его друзья говорят: «Ты думаешь, Венди присутствовала при смерти мужа в Каире, куда он всех пригласил? Да она Байарса не переносила на дух!» Обеим сторонам нечего больше сказать.

— Венди, я тронута твоими словами…

— Ты его любила, я знаю. Ты очень сильно любила его. Я это сразу же поняла.

* * *

from <Ulay@xs4all.nl>: E-mail из амстердама, 19 ноября 2007

В середине восьмидесятых, в Нью-Йорке, арт-критик Том Макэвилли позвал меня на выставку Байарса, проводившуюся в бахмановской галерее.

И вот там я впервые познакомился с Бахманом.

На его столе лежала пачка визиток.

На каждой из них букашечными печатными буквами, размером не больше мушиных какашек, Байарс каллиграфически начертал: «ЧТО ТЫ МОЖЕШЬ ЗНАТЬ, МИСТЕР ТОМАС МАКЭВИЛЛИ?»

Необходимо отметить, что Том, задушевный друг Байарса и хороший друг Бахмана, был специалистом по классическим языкам и индуизму, профессором истории искусств и будущим ведущим американским арт-критиком, ставшим автором множества книг.

Этим миниатюрным объявлением о выставке в бахмановской галерее, этим почти не читаемым без окуляров крохотным приглашением, этими малепусенькими, с булавочную головку, буквами, Байарс не только представлял арт-критика и современное искусство друг другу, он еще и провоцировал эрудированного критика на ответ.

* * *

to: <MarinaPalei@yahoo.co.uk>: E-mail в Амстердам, 17 мая 2008

— Дорогая Марина, спасибо за «театр одной женщины», своеобразный паноптикум выдуманных и сыгранных Вами и одновременно таких «достоверных» персон. Вы — одна из тех редких русских писательниц, которые в своем творчестве объединяют перформанс-арт с прозой.

Похожим занимаюсь и я.

Представляясь различным звездам искусства (Маланге, Улаю, Сарояну, скульптору Роберту Моррису и другим) в качестве сраженной горем гражданской супруги преждевременно погибшего галериста и прикрываясь крупным денежным грантом (на самом деле денег никаких нет), я собираю информацию о выставках, в которых эти звезды участвовали, и таким образом сама вхожу в тонкие сферы искусства, за прозрачные тюлевые занавески творцов, а также в их жизнь.

Врываясь в искусство не через музей, но через поведанные мне и только мне мемуары, я изменяю память о прошлом, накладывая на нее Его чистый образ и Его Великую Смерть.

Знаменитый акционист Улай, сейчас проживающий с Вами в одной стране, в семидесятых годах пытался установить «преступную связь с искусством» путем кражи из Берлинской Национальной галереи любимой немецким народом картины.

Я устанавливаю связь с искусством в соответствии с нижеизложенной схемой: с одной стороны, я писатель, исследующий влияние артдилера Бахмана на американский артворлд.

С другой стороны — Вы как женщина меня поймете, Марина: я провела с ним всего год, безумный и быстрый, в обособлении от его друзей, долгов и детей, за некрасивой спиной настоящей жены, в волшебной нетронутой заводи, полной зеркального счастья и тихих кувшинок — и мне плевать на искусство; мне сейчас просто не с кем, кроме этих зазнаек и звезд, о нем говорить…

Недавно составила полный список художников, включая Уорхола и Херинга, которых он выставлял в своей галерее — но меня интересуют только живые.

Потому что только они могут воскресить моего любимого мертвеца.

* * *

E-mail в Хьюстон Томасу Макэвилли, 15 мая 2008

To: <mcevilley@mindspring.com>

Subject: Что ты можешь знать, Томас Макэвилли?

— Дорогой Томас: мне дали грант и я пишу книгу о бахмановской галерее. Пришли мне все, что ты помнишь о ней.

* * *

from <mcevilley@mindspring.com>, E-mails из Хьюстона, 24 и 26 мая 2008

Байарс познакомился с Бахманом лишь в конце своей жизни. Однажды в полдень мы втроем прогуливались по Сохо в Нью-Йорке. К тому времени Байарс уже был очень болен. В какой-то момент он просто лег на тротуар и так лежал. Мы с Бахманом продолжали обращаться к нему как ни в чем не бывало, а он все лежал на спине на людной Спринг Стрит.

Между прочим, Улай ошибся: мы с Бахманом вовсе не были никакими друзьями. Что касается описания Улаем выставки Байарса в бахмановской галерее, то тут он снова не прав: на выкрашенном черной краской полу лежала вовсе не дробь и не пуля от пугача, а крохотный золотой слиток.

В заключенье замечу: в отличие от тебя, я вовсе не думаю, что в качестве галериста Бахман как-то влиял на жизнь или карьеру творцов.

Он просто устраивал выставки.

* * *

Неотправленный E-mail Томасу макэвилли, 26 мая 2008

Subject: Re: Что ты можешь знать, Том Макэвилли?

Что ты можешь знать, Том Макэвилли?

Что ты можешь знать, Том Макэвилли?

Что ты можешь знать, Том Макэвилли?

Что ты можешь знать, Том Макэвилли?

Что ты можешь знать, Том Макэвилли?

Что ты можешь знать, Том Макэвилли?

Что ты можешь знать, Том Макэвилли?

Что ты можешь знать, Том Макэвилли?

Что ты можешь знать, Том Макэвилли?

Что ты можешь знать, Том Макэвилли?

Что ты можешь знать, Том Макэвилли?

Что ты можешь знать, Том Макэвилли?

Что ты можешь знать, Том Макэвилли?

Что ты можешь знать, Том Макэвилли?

Что ты можешь знать, Том Макэвилли?

* * *

Запись в дневнике под названием «Плотское тело — плоский листок»

Сегодня возникло странное чувство от обыкновенного листа бумаги возрастом в восемь лет.

Это было письмо от него.

Верней, не письмо, а обыкновенное «мыло», которое я тогда распечатала получив.

Именно это письмо привело к первому поцелую в машине, после скучного и даже разочаровавшего (какое-то время ничего не случалось) обеда в японском кафе.

На тарелке распластался розовый нежный лосось и кудрявая зелень, а над всем этим возвышался вощеный зонтик, для красоты.

По неловкости я пролила чай на серебристый, специально купленный для этой встречи костюм, попыталась замыть, и облегающая тонкая ткань, промокнув насквозь, предательски выдала очертания ног. Как бы обозначила для него черту владений.

Он, как всегда, все заметил, но ничего не сказал.

Во что он был одет, как смотрел, как ел, как расплатился, не помню.

Запомнились лишь зонтики и название ресторана — почему-то русское «Юрий» — и поцелуй.

Но поцелую и встрече в кафе предшествовало письмо, в котором он признавался, что его ко мне сильно влечет.

И вот неожиданно это письмо выпорхнуло откуда-то из архива и лежало на белом столе.

Глядя на него, я вдруг ощутила влечение.

Мое тело физически реагировало на распечатанные на принтере буквы.

Как будто этот плоский листок вдруг превратился в сексуальный объект.

Это был плоский обыкновенный листок, но стоило мне на него поглядеть, как все во мне вдруг начинало смущаться и возбуждаться.

Как будто написанные им буквы превратились в его тело — несмотря на то, что он был уже мертв.

* * *

Эта женщина продолжала отвечать на мои мысли.

Как всегда, мы стояли с ней у окна в обеденный перерыв.

— Мы познакомились с мужем в Лексингтоне, в Кентукки. Я как раз тогда ушла от своего пиротехнически взрывного дяди Хамида. А ведь я только приехала из Ирана, и мне некуда было пойти.

В полотняных персидских одеждах обошла все близлежащие бары, но безуспешно, и тогда очутилась на раздаче в столовой, а Дэн туда заглянул и через месяц мы поженились. Как только он пригласил меня на свидание, я сразу отрезала: «нет».

Ведь тогда я была влюблена, и этот человек жил в Тегеране… через несколько лет я узнала, что как раз в ту ночь, когда я сбежала от несносного дяди, он пришел к моей маме и просил мою руку и сердце, не подозревая, что я уехала в США… а ведь уехала я потому, что решила, что он меня не любил.

Дэн был ростом с меня, а мне не нравятся коротышки. Но потом он все-таки настоял и мы вместе изучали литературу в университете Кентукки, читали об изнуренном Раскольникове и были такие голодные, по причине стандартной студенческой нищеты, что думали лишь о еде.

Пока Нази рассказывала, я вспоминала: Лексингтон и мой перевод. Лексингтон — «Луг». Лексингтон — Давенпорт!

Только я собралась произнести это вслух, как услышала:

— Один мой знакомый был любовником Давенпорта. Ты знаешь такого писателя? Он малоизвестен, ценим лишь в кабинетной, с засохшими бабочками, научной среде. Преподавал в Лексингтоне. Каким он был в постели, я, конечно, не в курсе, но преподаватель — говорили — плохой.

Только я собралась заикнуться о собственном подпольном писательстве и переводах давенпортовской прозы, как Нази опять переключилась на мужа:

— Дэн недавно закончил роман о выдающемся голливудском актере, которого шантажирует — чтобы залучить в собственный фильм — посредственный режиссер.

Если бы Дэн не был братом популярного киноактера Джонни Деппа, он вряд ли бы продал роман «Саймону с Шустером». Если тебе интересно, я попрошу его прислать тебе какой-нибудь текст.

* * *

to <dpdepp@aol.com>, 7 мая 2008

— Дэниель, я прочла присланный текст. Если бы в английском были гендерные окончания, его бы стоило назвать «Перформансистка», ибо в качестве главной героини выступает астеничная, артистичная румынская девушка с серебряным скарабеем, продетым в язык. Этот пикантный пирсинг так распаляет философствующего и филандерствующего героя рассказа, молодого, как месяц, фотографа из Америки, проводящего творческий отпуск в Париже, что он готовно принимает неожиданное предложение придти к ней домой и заснять ее перформанс на пленку (в голове, разумеется, не «заснять», а «засадить»). Флиртуя, фотограф надеется, что как только они окажутся наедине, она сразу забудет про свой пока неизвестный ему арт-проект, и ему подфартит.

Она молода и, со своей поглощенностью не контрацептивами, но концептуальным искусством, кажется ему экзотичной (про себя он называет ее «белесая румынская сука»), но его страсть сменяется страхом, когда он осознает, что перформанс, который он, за небольшое вознаграждение в сто «зеленых», пообещал ей заснять, заключается в распятии на кресте!

«Белесая румынская сука» съедает полбанки таблеток, исступленно читает молитву, берет молоток, вбивает гвозди в ладони и, истекая кровью, в религиозно-артистичном ударе, кричит: «Снимай, снимай, щелкай, жми на курок!» Таким образом сверх-растерянный, только минуту назад сексуально распаленный, фотограф становится не только единственным свидетелем акции, но и, вдобавок, возможным спасителем «суки». Позвонит ли он в полицию или скорую помощь? Как себя поведет?

Только перформанс закончен и ее руки намертво прибиты к кресту (фотограф уже отснял целую пленку), как он предлагает ей вызвать врача, но она кричит на него и, теряя сознанье и силы, предпочитает кровопотерю этой здоровой затее, — и тогда он, с рюкзаком на спине, в котором болтается старая «Лейка» (катушку с пленкой она приказала вынуть и оставить рядом с ней на столе), задыхаясь, позорно бежит и зажимает на улице уши, предчувствуя животные крики после того, как действие болеутоляющего отойдет и с нервов спадет защитная пелена.

Мне близко то, что ты исследуешь, Дэниель — невзирая на твой достаточно бледный, стертый, как подошва — никаких серебряных скарабеев — язык. Является ли перформанс с одним-единственным зрителем произведеньем искусства? Должен ли зритель попытаться предотвратить опасную, далеко зашедшую акцию? А что, если ты — единственный лицезреющий эту акцию человек?

* * *

to <Ulay@xs4all.nl>: E-mail в Амстердам, 19 мая 2008

— Дорогой Улай, сообщи, пожалуйста, кто кроме тебя (а теперь иносказательно и меня) являлся свидетелем твоей акции «Долгоиграющая Пластинка — Бездомный Проект». Бахман умер в 2003 году. Байарса не стало в 1997-м. Что осталось и где?

* * *

from <Ulay@xs4all.nl>: E-mails из Амстердама, 20 мая и 2 июня 2008

На открытие выставки пришло по меньшей мере три сотни людей. Галерея была заполнена под завязку, и по залам сплошным потоком курсировали культовые клабберы и трендсеттеры в тренчах, «шанельные» леди, чьи чувства были оскорблены присутствием афро-американских бездомных и запахом немытых тел и мочи.

Несмотря на толпу, собравшуюся в галерее (ах, какие Бахман умел устраивать парти!), в газеты и журналы не просочилось ни строчки, а в карман Бахмана — ни одного цента, так как с выставки «Долгоиграющая Пластинка — Бездомный Проект» никто ничего не купил.

У Байарса, которому Бахман отвел место под одной крышей со мной, тоже нечего было купить. Изначально он хотел выставить автопортреты в золотых увесистых рамах — те, на которых он предстает в темноте, как бы здесь и не здесь. Но другой спонсировавший Джеймса Ли галерист[27] запретил Байарсу их выставлять.

Тогда Байарс выставил лишь крохотный шарик: свинцовую каплю, дробинку, почти незаметную на матовом черном полу. Я же своим «Бездомным Проектом» ставил акцент на гражданских правах в США. Джеймс Ли говорил о чем-то своем, но посетители объединили в уме эти две, в сущности, разные выставки[28] и заключили, что разгуливающие по галерее потасканные и пропахшие улицей гнилозубые протагонисты моих полароидов и байаровская дробь на полу подведены под один знаменатель.

Что это части одного заявления. Что это один и тот же концепт!

Только представь: в одном выставочном зале — эстетика пули от дробовика на выкрашенном черной краской полу, а в другом — этика отношения к чернокожим афро-американцам, чьи портреты были развешаны на белой стене.

Что касается самого Бахмана. Извини, не знал, что тебя так затронула его смерть. Но стоит ли удивляться: ведь он был такой щедрый и понимающий галерист, о котором не могу сказать ни крупицы, ни дробинки плохого.

Мне кажется, вместе с любимыми словно умираем и мы — но, несмотря на потери, мы все-таки должны сосредоточиться на продолжении жизни.

На всем том, что в ней было хорошего. На самом лучшем.

Ведь жизнь — ничто иное, как наша память о ней.

* * *

from <dpdepp@aol.com>, 20 мая 2008

По поводу предложенного тобой интервью: к сожалению, я, как творец, связан торговцами по рукам и ногам! Лично мне очень понравилась эта идея, ведь мы могли бы оставить в покое «голливудский роман» и просто поговорить о моем творческом методе — и поэтому я заикнулся о тебе своей агентше Мег Дэвис.

Но она сказала, что все это должно координироваться с моими издателями, которые в данный момент не хотят выдавать «на-гора» ни мое фото, ни каким-то образом освещать мою личную жизнь. Они хотят, чтобы я оставался тайной, загадкой для зрителей. Пока не вышел роман, я должен быть, по замыслу издателей, в полной тени. Они знают, что любая информация обо мне, приуроченная к выходу книги, поможет умножить продажи. Как только роман появится на прилавках — они тут же снимут черное покрывало с ящика, в котором сейчас сижу я.

Образно говоря.

* * *

Ветер задувает под полы зеленого вельветового пиджака, мороз покусывает шерстяной шарф из России, снега не видно, пронизывающий ветер забирается в брючины, в рукава. Дорожные рабочие доброжелательны и указывают дорогу в сабвэй. Большой проспект. Большие дома. У Бахмана был широкий размах.

Бродвей 555: его бывшая галерея, которой гордился. Размеры которой описывал бесчисленное количество раз. Три пятерки не видно, голова запрокинута, мышцы шеи немеют, «Магазин Женской Одежды Энн Тэйлор» — на вывеске темнеют слова.

Снаружи аккуратная, кураторского вида, опрятная женщина (которая, несмотря на географическую близость с «Энн-Тэйлор», никогда не напялит этих богато-безыскусных, буржуазных одежд) с грязной шваброй нацеливается на стекло: взгляд у нее пристальный — сначала на швабру, потом на меня.

Слева в стене — боковая, маленькая, тоже аккуратная дверь: запрятанный в глубине дома вход на верхние этажи. Небольшой листок на стекле двери: что-то про хэппенинг, что-то, жирно, про спонсирующие организации и аббревиации, а дальше, курсивом, почти непрочитываемые имена, имена, имена, так и не достигшие имманентности имена.

Вваливаясь в объятья «Женской Одежды»: просторное помещенье, лепнина, паркет. Пространство — воздух внутри кажется голубым — полупустое: кое-что уже слетело с черных пластмассовых плечиков, кое-что еще там висит.

Псевдо-пейзанские серьги, божественно невесомые тряпки, ремни. Распродажа. У входа ухоженные продавщицы стоят как манекены, ребром ставят вопрос: «Как вам помочь?» «Мне уже никак не помочь» — мысль в голове. Вторая мысль: «Вопрос — автономный принцип, который может рассматриваться сам по себе». Вслух: «Да я не покупаю, я пока просто гляжу».

Третья мысль: «Ответ знание сужает и ущемляет». Вслух: «Если мне что-нибудь будет нужно, я вас позову». Про себя: «ГДЕ?» В самом конце помещения — «ГДЕ, ПОЧЕМУ?» — пустота. И там стоят настоящие белые манекены в задумчивых (вряд ли заученных) позах. Они обнаженные, они неживые, ничто не спадает с их плеч.

Мраморная покатая грудь, свалившийся лифчик лежит на полу.

Уже почти все распродали и полупустое помещение магазина напоминает музей.

Манекены — не просто подставки и плечики для женской одежды. Манекены — статуи, манекены — мой плач. Они проводники в прошлое, произведенья искусства. Вот тут пятнадцать лет назад вместо этих подручных кукол ходили кураторы, висели картины.

Вот здесь вместо никому не нужных свитеров из свалявшейся шерсти стояли скульптуры.

Вот сюда акционист Улай привел тридцать шесть чернокожих бомжей.

Вот сюда они, грубые, громкие, завораживающие своей самостью, прямотой и правотой, со скатками и кружками, шли. Вот здесь бренчали их железные цепи, монеты. Вот здесь расфуфыренные, раскрашенные, как фарфор, нью-йоркские дивы пили шампанское и отщипывали хвостики у шоколадной клубники, отставив мизинец. Вот здесь фланировали фатоватые фаги и сторонились плохо пахнущих негров. Вот здесь запах Шанелей, Диоров и Фаренгейтов смешивался с запахом застарелой мочи.

Ах, это конфетти общественного конфуза, этот сложносочиненный запах скандала: богатые бездельники и богемные дивы — и в противовес им бомжи.

Меня вдруг пробило и я по неосторожности зацепилась за голый гипсовый манекен, а потом сползла к неживым гладким ногам: вот здесь он был, по этому полу ходил и вот здесь сейчас я.

Рукой впитала в себя шершавость и хладность паркета.

Со стен глядели полароидные черно-белые снимки. Улыбающиеся белозубые бляди-модели вместо улаевских черных бомжей. Рука Бахмана дотронулась до моей застывшей в ожиданье макушки. Шелковые красные шары в воздухе, перед глазами. Золотые ресницы, золотая пыльца: совершенство любви. Свежесть и дуновение — будто где-то распахнули окно. Почему-то вспомнилась маленькая боковая дверь на верхние этажи. Абракадабра аббревиаций, имена, имена, имена. Откуда в магазине женской одежды вдруг взялись мужские ботинки, галстук, рубашка? Что-то двигалось и изменялось, что-то росло, но так неуловимо, что источника было никак не найти.

Манекен, приблизившись, заговорил: «Вы нашли все, что вам нужно?» Ответ: «Да, я нашла». Шатаясь, как после бессонной ночи, вышла из магазина. Оранжевые дорожные рабочие испарились, ветер не дул, неожиданно стало тепло. Разгоряченные щеки и желание жить для него — ерунда, что уже мертв. Вечером в баре когда-то работавшая на него фотографша уточнила, что бахмановская галерея была не на первом, где сейчас магазин женской одежды, а на втором этаже.

* * *

from <Ulay@xs4all.nl>: E-mails из Амстердама, 20 мая и 2 июня 2008

— Дорогая Маргарита, было бы здорово, если бы ты организовала мне выставку в США. У меня есть целая сокровищница полароидных снимков, скопившаяся еще с семидесятых годов. К сожалению, обо мне знают лишь по нашим акциям с Абрамович, но меня совсем не устраивает такое положенье вещей.

Не только потому, что я заслужил большего, но и потому, что мои работы, сделанные и ДО, и ПОСЛЕ Марины, вдохновили целое поколение перформансистов.

Для всего этого необходим интересный кураторский ракурс. Чтобы изменить ситуацию, вероятно, нужен артдилер, который выставит мое творчество в правильном месте и введет его в нужный контекст.

* * *

Секс сух, как пара слов, оброненная в одночасье.

Как стерильные, протертые спиртом, пустые столы в кабинете врача.

Не рука в тряпичной темноте складок — будто мышь скребется в углу.

Будто тряпка трет с усилием пол.

……………………………………………………………………………………

Неожиданно в голову приходят теплые, животворные мысли, будто в теле вдруг обнаружился подземный ключ. Конькобежец легко скользит по влажному льду.

……………………………………………………………………………………

Его образ, разъятый на части и посему несоставимый в одно: передо мной.

Кристаллы смерти, белая пыль, вброшенная в пустое пространство.

Парящая в воображении голограмма вместо гладкого голого тела.

Архивные электроны и элегантные арткаталоги вместо эмоций, эрзац вместо эрекции.

ПОЧЕМУ? ГДЕ?

Первый всхлип, последний рывок.

……………………………………………………………………………………

Вот он уже здесь: сосредоточиться, объединить секс и искусство, смерть и жизнь, балансирующую на самой грани ритмично движущегося на простынях тела.

Сердце стучит, будто кто-то всем весом давит на грудь.

Только что был далеко, и вот уже кажется, что нет никакой разницы: жив или мертв.

Ведь даже мертвый, он ухитряется принести мне физическое ощущение счастья.

* * *

from <Ulay@xs4all.nl>: E-mail из Амстердама, 19 ноября 2007: воспоминания о выставке «Долгоиграющая Пластинка — Бездомный проект»

В 1992-м году я сделал серию из тридцати шести больших фотопортретов бездомных негров Нью-Йорка. К этим портретам я добавил около дюжины фоторабот, посвященных борьбе за гражданские права в США.

На открытие выставки пришло очень много народу. Мои тридцать шесть черно-белых портретов красовались на стенах. Кроме того, я пригласил всех изображенных на портретах бездомных (36 чел.) в галерею и лично, буквально за руку, провел каждого из них вовнутрь, протискиваясь сквозь толпу.

Я раздал им огромные кружки, на которых было написано «Я обожаю Нью-Йорк» и пообещал, что к окончанию выставки они доверху заполнятся мелочью богатеев. Посетители же были сражены не только изображенными на Полароидах (чернокожие бездомные в рубище и рубцах — разве это гламур?), но и тем, что все «модели» присутствовали в галерее.

Очень немногие заинтересовались таким поворотом событий и стали заводить разговоры с бездомными, чего бы никто не стал делать на улице, когда все спешат и отмахиваются от этих уличных демонов и в лучшем случае кидают в их шляпу или кружку монетку — а в худшем случае туда просто плюют!

Несмотря на энтузиазм и денежные вложения Бахмана, на выставку не появилось ни одного отклика, ни одной рецензии в центральной или глубоко периферийной газете.

Ни слова — тлетворная тишина!

Видимо, местных арт-критиков взбесил сам факт того, что какой-то выскочка-европеец ярко и неприкрыто «комментирует» борьбу за гражданские права в США.

Другой выставочный зал Бахман отдал Джеймсу Ли Байарсу, видимо, зная, что мы с Байарсом были друзьями.

Байарс все покрыл черной матовой краской: стены, полы, потолок. Зал был абсолютно пустым и только на полу можно было разглядеть какой-то крохотный, плохо различимый предмет. Это была дробинка от пугача.

Вход в зал был прегражден при помощи черного витого каната, и Байарс стоял перед этим канатом с угрожающим видом, стесняя и пугая людей.

И над всем этим действом парил и царил Бахман, всецело доверившийся нам и положившийся на наш гений и вкус.

* * *

to: <AskarianFilm@gmail.com>: E-mail в Берлин, 7 июня 2008

— Дорогой Дон![29] Знаю, что Вам нравится моя проза, но пишу Вам по личному поводу. Как на армянском ответить на вопрос «Сколько машин?»

Возможно, Вы слышали о Джеймсе Ли Байарсе, который мечтал создать Центр Вопросов. Джеймс Ли заявлял, что Будущее Вселенной зависит от того, какие мы поставим вопросы — но ответы совсем не важны.

Обзвонив всех выдающихся мыслителей современности, Байарс понял, что его проект провалился, ибо мыслители не только не предоставили ему списка вопросов, но просто-напросто отказались с ним говорить.

Вот и передо мной стоит задача, к которой не знаю, как подступиться.

Вот и передо мной маячит вопрос, который безуспешно всем задаю.

Бахман по происхождению был армянин.

Сколько у него было машин?

Или, может быть, он имел в виду количество машин, которые ему необходимо продать, чтобы расплатиться с долгами?

Он издал выставочный каталог Уорхола с картиной под названием «Пять смертей»[30] (автомобиль с хорошо различимым номерным знаком лежит на спине, а рядом, на животах — плохо различимые после аварии люди).

На аукционе Сотби Бахман продал другую картину из серии Cars.

Сколько машин в уорхоловской серии Cars?

Сколько автомобилей за свою жизнь нарисовал Уорхол?

Я нацеливаю браузер на «Яху» и разглядываю сентиментальный список «секретных» вопросов: «Как звали собаку», «Какое имя было у твоей первой учительницы», «Какой у тебя был самый любимый школьный предмет»; «Назови имя самой первой и самой последней, самой чистой и самой вечной любви».

Если я найду ответы на эти вопросы, я смогу войти в его мир.

Вы когда-либо пытались взломать на «Яху» пароль, пытались прорваться сквозь вечность, стремились соединиться с тем, кто навеки ушел, хотели преодолеть смерть?

Как будет «один» по-армянски? В его машине я впервые узнала искусство любви. Как будет «два»? О его смерти мне стало известно лишь через два года после кончины. Как будет «три»? Я хочу разгадать, чем была его жизнь без меня. Как будет по-армянски «четыре»? Я пытаюсь войти в покоящийся на сервере слепок души. Как будет «двенадцать»? Несколько лет назад мы вынуждены были расстаться. Как будет «пятнадцать», «семнадцать»? Но даже после того, как он умер, я продолжаю с ним говорить. Как будет «сто», «тысяча», «миллион»? Чтобы продлить наше общение, я готова просиживать перед экраном компьютера целыми днями — где-то там, на сервере «Яху», до сих пор теплится, в электронных архивах, на потусторонних березах и ивах, его погасшая жизнь.

Сколько в ней было довольства, оргазмов, сколько не хватало тепла, сколько проникших в детскую комнату солнечных зайчиков, сколько моментов, когда одному, без оставшихся в Тегеране родителей, приходилось в английской boarding school постоять за себя… сколько погонь за тем, чего не стоило догонять, сколько побегов от тех, кто желал только счастья… сколько выкуренных сигарет и промотанных лет, сколько мыслей о суициде, социальном статусе, сексе, сколько сношенных за жизнь пиджаков, сколько скошенных лугов и каблуков, тенохет кунем, боз тха, ичкан машина?..

……………………………………………………………………………………

Но на эти вопросы лишь мертвый может дать точный ответ.

* * *

to <dpdepp@aol.com>, 26 мая 2008

— Дорогой Дэниель: вернемся к теме перформансов и участия публики.

У Улая была партнерша Марина: рослая югославка с высокими скулами, грудным голосом, темными дивными волосами и открытым лицом.

На главной площади в каком-то итальянском поселке Марина поставила стол, на котором разложила семь десятков предметов. Часть предмета была предназначена для получения удовольствия (допустим, птичьи перья, вибратор), а другая — для причинения боли (в числе которых был нож, ножницы, плетка, пуля и пистолет).

Шесть часов простояла она на «лобном месте», предоставив тело в распоряженье толпы. Воодруженная на стол табличка гласила: «Публика обладает полной свободой и сама должна выбрать, причинить художнице наслаждение или боль».

Поначалу итальянцы вели себя скромно и скованно, и только какой-то немолодой джентльмен в бежевом выцветшем, в высохших разводах, плаще и шляпе с засаленным ободом, долго щупал красивой девушке грудь.

Постепенно, распаленная пассивностью перформансистки, толпа распоясалась и начала вести себя агрессивно, дергая Марину за волосы и пытаясь повалить ее с ног.

Кто-то ножницами деловито разрезал на Марине одежды, кто-то тыкал в ее обнаженный живот шипами роз.

Только Засаленный Обод, ни на кого не глядя, успел подхватить раскрывающийся «дипломат» и зайти за кусты, как случайный прохожий, по виду инженерный работник, зарядил пистолет и, недолго думая, приставил его к Марининой голове.

Марина не пошевельнулась.

Растерзанная и полуобнаженная, она стояла на площади с непроницаемым, не выдающим ни гнева, ни страха, лицом.

Два долговязых подростка, забыв о стрельнутой у кого-то, выкуриваемой одной на двоих сигарете, с раскрытыми ртами ждали развязки. Какая-то баба с баулом остановилась, окинула осуждающим взглядом толпу, увидела сцену с молодым, обыкновенного вида, человеком в костюме и не шевелящейся девушкой, различила, сощурившись и умножив морщины, приставленный к голове пистолет, переложила баул из левой в правую руку, пробормотала куй ла а сун фой на пидмонтском диалекте и поплелась дальше, тряся затекшей рукой. Вертлявый, как вьюн, зеленщик, у которого в земле, забившейся под ногтями, можно было разбить огород, на всякий случай отошел и от пистолета, и от стола с табличкой подальше. Его такой же низкорослый напарник давно уже стоял за прилавком и наблюдал за происходящим на площади сквозь щелястые деревянные ящики, которые были наполнены картошкой, отпустившей усы, и брюквой с гнильцой.

Неказистый мужик с оттянутыми длинными мочками, по виду шофер или рыбак в бахилах и брезентовой куртке, недавно закончивший пререкаться с выпрашивающим у него сигарету мальчишкой, набросился сзади на «инженера» и выхватил у него пистолет.

После окончания шестичасовой вакханалии Марина еле могла стоять на ногах. Услышав звоны на ратуше (акция кончилась), она пошла на толпу. Никто не смотрел ей в глаза. Испугавшись «ожившего», в течение шести часов безучастного, неподвижного и безответного тела перформансистки, зрители разошлись.

Дэн, когда я читала твой текст, я была уверена, что ты знал об Улае и Марине, описывая в «Перформансистке» разницу между щелкоперым щелканьем глянцевых и глазурных, как печатные пряники, фотографий — и настоящим искусством, предметом которого становится тело художника, то есть в буквальном смысле жизнь или смерть.

* * *

from <Ulay@xs4all.nl>: E-mail из Амстердама, 26 мая 2008

Я попросил приятеля послать тебе буклет с CD «Смерть Джеймса Ли Байарса». На этом CD Том Макэвилли подробно рассказывает о четырнадцати днях, проведенных вместе с умирающим Джеймсом в Каире, куда тот собрал всех друзей наблюдать его смерть.

Это произведение искусства удивительной красоты и ты обязательно должна его иметь у себя.

* * *

to <dpdepp@aol.com>, 26 мая 2008

Когда Марина Абрамович встретила Улая, они полностью растворились друг в друге.

Зритель им был больше не нужен, и их перформансы устраивались теперь в отдаленных местах: в австралийской пустыне в окружении аутичных аборигенов, у крошащейся Китайской Стены в окруженье камней, в Тибете в окруженье песков, где они сидели неподвижно друг напротив друга и следили за обменом энергии и процессами, происходящими в застывших телах.

У самого Улая была акция, которой не нужны были зрители.

Он попытался размыть географические очертанья искусства путем похищения из Берлинской Национальной галереи любимой картины Гитлера «Бедный поэт».

Акции предшествовала кропотливая подготовка.

В принтшопе Улай сделал копии этой картины и, прихватив с собой лестницу, развесил их в виде растяжек над дверями других галерей, как бы показывая, что искусство не знает границ.

Затем, подчеркивая, что искусство может находиться где только угодно — и в шикарных музеях и галереях, и на шелудивых рабочих окраинах — он воодрузил украденный подлинник на стену в квартире нищей иммигрантской турецкой семьи.

У этой акции не было зрителей — лишь Марина, сделавшая несколько кадров и затем спрятавшая ролик в чашечку лифчика; служитель музея, схвативший убегающего по снегу Улая за штаны (он упал, поднялся и все-таки смог от них убежать), а также видео-оператор, оставивший для потомков небольшой фильм.

Дэн, ты, скорее всего, оценишь иронию: через несколько лет после того, как на Улая навесили штраф и с медийной помпезностью и полицией вернули картину в музей, она снова исчезла.

Теперь ее уже невозможно найти.

Ходят слухи, что какой-то человек на инвалидной коляске въехал в Берлинскую Национальную галерею, сорвал любимую картину Гитлера со стены (куда ее воодрузили после нашумевшей акции Улая) и покатил к выходу, сшибая людей.

Представь: этого фальшивого инвалида никто не поймал и картину «Бедный поэт» до сих пор не нашли. Кто похитил ее и с какой целью? Где и в чьей квартире висит?

Вот тебе и размытые границы искусства. Вот тебе и «Эстетика без этики — это косметика»!

Теперь она живет лишь в нашей памяти; лишь в захлебывающихся заголовках газет, кричащих о похищении «национального достояния»; лишь в тридцатиминутной видеопленке с акцией Улая и в учебниках по искусству.

Она теперь и везде, и нигде.

* * *

Джеймс Ли Байарс — Йозефу Бойсу:

«Продай мне свою смерть»

Как утверждается в одном из выставочных каталогов, «Байарс постоянно пытался приблизиться к смерти, исключительно для того, чтобы избавиться от деспотической силы, называемой также „страх смерти“, который замораживает и останавливает любой творческий акт».

Он даже поздравления друзьям с днем рождения писал на специальной, предназначенной для соболезнований, белой бумаге с черной траурной рамкой.

Зная, что его далекий друг, известный немецкий художник йозеф Бойс, скоро умрет и что смерть разрушит его креативное эго, Байарс постоянно задавал Бойсу один и тот же вопрос:

«Что же останется от тебя после смерти? И если оно все же останется, где его можно будет найти?»

Байарс предложил Бойсу устроить перформанс из собственной смерти и продолжал бомбардировать больного Бойса записками:

«Великий йозеф; я так опечален твоей болезнью. Разреши мне сыграть твою смерть. Или, может быть, исполнить твой памятник или твою эпитафию?.. Или ты сам об этом уже позаботился? — С любовью, Дж. Л. Б.»

Байарс намеревался продать свою смерть или смерть Бойса, видя в смерти искусство — а не биологическую функцию организма и необратимый распад. В своих оставленных без ответа посланиях Бойсу он постоянно настаивал: «Великий гений Йозеф, было бы здорово, если бы я мог купить твою смерть у тебя — а может быть, ты выкупишь ее у себя сам и подаришь мне половину?»

Выставочный каталог продолжает гнусаво:

«Кому принадлежит смерть? Ведь идея смерти как произведенья искусства — которое мы можем продать или купить и повесить на стену — полностью взрывает все наши представления о собственности и об обладании чем-то».

……………………………………………………………………………………

В нескольких частных коллекциях сохранились приглашения на перформанс «Совершенная смерть». На них Байарс был изображен лежащим в золотом, «потустороннего» цвета костюме. Сохранились и извещения со следующим мессиджем: «Купи Совершенную Смерть Йозефа Бойса», при помощи которых Байарс попытался свой перформанс продать.

Сам Байарс объяснял свои действия так:

«То, что я сделал в Мюнхене, назвав это „Совершенная смерть“, представляет собой одновременно и преувеличение, и идеал. Во-первых, потому что я на самом деле не знал, какова она, эта совершенная смерть. Во-вторых, я хотел показать, что человек может умереть и заново получить признание, если ему действительного этого хочется. Я иллюстрирую это символизмом лежания на спине и затем вставанием на ноги. Пусть другие интерпретируют теперь, что я сделал. Я же изо всех сил хотел показать, как удивлен был Бойс собственной смертью».

Бахман: на протяжении первых трех лет после твоей смерти твоя кончина казалась мне безобразной, корявой, с грубым корковатым лицом. Но прошло время и я поняла, что твоя смерть — это произведенье искусства. Торгуя ей — то демонстрируя ее исподтишка, украдкой, из-под полы, то выставляя ее напоказ — я ее продаю, изживая ее безобразие и необратимость, гоня от себя страх.

В моих руках она становится благородной.

В моих руках она становится красивой, прекрасной.

Твоя Совершенная Смерть.

Больной Байарс лежит на тротуаре на Спринг Стрит.

Ты, как мертвый Бойс, в соответствии с замыслом Байарса, поднимаешься из земли и встаешь.

Многие люди, армянские режиссеры, англоязычные романисты, абсурдные акционисты, когда я приближалась к ним со своей драгоценной добычей, отвечали вниманием и любовью и тут же принимались платить.

Они повышали ценность твоей смерти в моих расширенных от страха глазах.

Они возвышали — путем возвеличения твоей жизни и смерти — себя и взбивали пуховую подушку моих и без того нежных чувств. Гладили перьями по лицу.

Другие — и тут мне было горько, неловко и стыдно, как будто в моих руках была не твоя Великая Смерть, а безделушка, дешевка, подобранная где-то жестянка — вели себя так, что я понимала, что покупка будет им ни по рангу, ни по карману. Они бесцеремонно взрезали одежды. С пеной у рта пререкались о золотой пуле, о черной дробинке. Сбивали с ног. Утыкали живот шипами роз. Приставляли к голове моей пистолет.

Бахман, мне страшно думать о тебе обнаженном, без всего антуража и азарта артворлда, который тебя окружал.

Бахман, мне страшно думать о нашей короткой, но ставшей для меня такой креативной, любви.

Бахман, мне страшно, что я могла умереть вместе с тобой и не умерла.

Бахман, помоги мне продать твою Совершенную Смерть.

* * *

Улай, акция в Берлине, 1976

Перед входом в Школу Изящных Искусств в Берлине я вешаю большую растяжку (2.5 на 2 метра) с репродукцией картины Шпицвега «Бедный поэт».

Я еду в Новую Национальную Галерею в Берлине.

Паркуюсь.

Вхожу в галерею.

Беру в галерее картину «Бедный поэт» Карла Шпицвега.

Иду с ней обратно к машине.

Еду по направлению к Берлин-Круцбергу.

Паркуюсь на расстоянии в 800 метров от Кунстлерхауз Бетаниен.

Иду по направлению к главному входу к Кюнстлерхаузу Бетаниен с украденной картиной «Бедный поэт».

Вешаю перед главным входом в Кунстлерхауз Бетаниен цветную репродукцию Шпицвега «Бедный поэт».

От Кунстлерхауза Бетаниен я прохожу 150 метров по направлению к Мюскауерштрассе, по-прежнему держа в руках украденную картину Шпицвега «Бедный поэт».

Я вхожу в дом, где основные квартиросъемщики — иммигранты.

Я вхожу в квартиру, где живет семья иммигранта из Турции.

В квартире, где проживает семья турецкого иммигранта, я вешаю на стену украденную картину Карла Шпицвега «Бедный поэт».

* * *

Автор, акция в Аламеде, май 2007, май 2008

Я называю свою акцию «Моя преступная связь с искусством», устанавливая ассоциативную связь с перформансом Улая Das Ist Eine Budenruht in Kunst в Берлине в 1976 году.

Я вхожу в контакт со всеми художниками и акционистами, когда-либо выставлявшимися в бахмановской галерее.

Я сажусь в машину времени и еду в прошлое путем оживления памяти художников и акционистов, которые вспоминают вместе со мной события прошедших лет.

При помощи имени умершего галериста, которое открывает мне двери, я собираю воедино мозаику прошлого, и своим вовлечением в прошлое и личным виденьем событий я забираю у этих художников и акционистов их давние акции.

Спустя десять-двадцать лет после событий я врываюсь в жизни этих художников и акционистов и вешаю на стену их памяти дорогой мне портрет.

Аламеда, Калифорния

май 2007 — июнь 2008

Заданные числа, неизвестные и свободные члены

В. Б., последнему арт-дилеру Ж.-М. Баския, выведенному здесь под маской «У. Д.», за то, что верил в магию, допускал существование невозможного и не опускал рук

I

Херцог!

Дорогая Р.,

все, что ты говоришь, так ирреально, что просто не укладывается в моей голове. Получается, что наш мир так тесен, что все мы каким-то образом знаем друг друга. Твой приятель Сергей, этот веснушчатый ветреный киновед, вытряхивающий из рукава героев моей юности, с которыми он ел, пил, спал, танцевал в диско и т. д., встречается с Херцогом! И Вернер Херцог теперь обитает в Районе Залива! А в местном кинотеатре тем временем идет кинолента «Херцог съедает ботинок»!!

Помнишь, я рассказывал тебе, что в конце семидесятых годов посмотрел несколько фильмов Херцога в «Пасифик Архиве» и даже встретился с ним несколько раз? Твой любимый режиссер Эррол Моррис тоже часто там появлялся. Тогда я был безработным и — прости за каламбур — беззаботным. Я даже присутствовал в помещении театра, когда Лес Бланк снимал Херцога, пробующего свой ботинок на зуб…

Помнишь, я говорил, что в студенчестве переводил херцоговское Von Gehen im Eis на английский язык? Это документальная повесть, название которой в переводе на русский означает «Ходить по льду». В то время я сам, несомненно, занимался хождением по тонкому льду — так мне казалось (да и сейчас: жена случайно обнаружила квитанции за антиквариат, что я тебе подарил, и все теперь нараспашку — так вроде выражаются русские?). Вот неожиданно вспоминаю: я был молод, после окончания университета, как и отец, трудился на оборону, как-то пришел в магазин и, не расслышав, сколько стоят ботинки, махнул рукой — «я заплачу!» А стоили они четыреста долларов. Наконец, у меня был «Корветт». Не смотри косо на мое куцее, купленное на Украине пальто на два размера больше, чем мое хотя и не спортивное, но способное на многое тело — когда-то я был модником, да и каким!

Помнишь ли ты мой рассказ о том, как я передал законченный перевод «Тонкого льда» Херцогу лично при встрече и потом, два месяца спустя, с замиранием сердца услышал, когда телефонировал ему в Мюнхен из Беркли, что он «не нашел мой перевод с немецкого достаточно поэтичным»! Из-за этого сокрушительного удара, из-за этой пошлой пощечины, я отрекся и от искусства, и от литературы, и не прикасался к ним в течение двадцати лет (за время которых успел дважды разочароваться в любви и трижды в детях — не удивляйся этому прибавлению единицы, я только что отвез жену в роддом!).

В прошлое воскресенье, подталкиваемый твоим придыхательным упоминанием имени «Херцог», я вытащил из картонной коробки (сберегающей под плексигласом пыли кассеты с растворившимися во времени записями; покрытые старческой пигментацией зеркала, в которых отражался кто-то, кому не подаю больше руки; расхлябанные рукописи, так никогда и не превратившиеся в тугие книжки) свой перевод, и обнаружил вместе с ним четыре письма, в которых четверо не знакомых друг с другом издателей объявляли мне, что никогда не читали чего-то более восхитительного, чем мое переложение с немецкого на английский язык, и я понял, что могу зарыдать.

Перечитав вчера свой давешний, отнявший у меня полтора года, труд, я по-прежнему своей работой доволен (кстати, в следующий раз, выбирай — Кармель, Биг Сюр или облюбованное нами кафе, расположенное недалеко от твоего уютного, периферийно-перинного дома — я тебе эту пожелтевшую папочку на тесемочках принесу). Я не перестаю себя спрашивать, а что, если Херцог принял бы тогда, в нашем двадцатилетней давности разговоре, протянувшемся телефонным проводом, как ниточкой, через океан и зачеркнувшим всю мою творческую карьеру и жизнь, мой перевод вместо того, чтобы холодно его оттолкнуть? По меньшей мере я продолжал бы профессионально писать и профьюзно переводить.

Сейчас, когда я узнал от тебя, что отвергший «Лед» Херцог живет теперь не в Германии, а здесь, в Районе Залива, так близко, я почему-то взбешен. Возможно, что он должен опасаться меня больше, чем когда-то боялся своего безумного неподконтрольного подопечного Клауса Кински.

Знаешь фильм, где Кински снимался с индейцами из Перу? По ходу действия они должны были его укокошить, но Кински так раздражил Херцога, на съемочной площадке бросаясь на него и грозясь задушить, что эти индейцы, больше всего ненавидящие кричащих белых людей, предложили Херцогу убить Кински на самом деле! Так что, в той сцене, когда он обедает на корабле и они сгущаются вокруг него — полуголая, вооруженная толпа дикарей — над ним нависает настоящая, а не киношная смерть. Я ощущаю вес промотанных лет.

В то же самое время, если бы он одобрил тогда мой перевод и я всецело и бескорыстно посвятил себя литературе, я никогда бы не научился нырять и не смог посетить далекие диковинные острова, устроившись по знакомству на фирму, финансово позволяющую преследовать мои истинные цели и страсти (формирование коллекции книг писателя N, помощь его музею в городе на Неве, изучение русского языка) — и не встретил бы, дорогая, тебя.

Глядя с какой-то извращенной стороны, с помощью искажения логики в «колодец прошлого», я говорю себе, что должен быть благодарен этому гениальному режиссеру.

Я иногда спрашиваю себя, удивился бы он, узнав, что косвенно ответственен за то, что пикирующийся с судьбой, пишущий про пикантность запретной любви писатель N — при помощи моих музейных даров — символически возвратился в Россию? За то, что я издал уже пять твоих монографий? За то, что, вместо того, чтобы стать писателем или переводчиком, превратился в коллекционера и мецената, аккумулировавшего у себя дома драгоценные копии и россыпи книг?

Прости меня за эту несвойственную мне «пушистость», как у нас говорят. Меня просто переехала телега собственных чувств. Увидимся в этот вторник.

Твой Т

II

Джон Синклэр

Известна песня Джона Леннона про Джона Синклэра.

В этой песне, пропетой перед многотысячным залом в 1971 году, «битл» Джон Леннон обращается к предержащим властям с требованиями выпустить из тюрьмы диджея, менеджера панковской группы и лидера политического движения «Белых пантер» Джона Синклэра.

Вполне в духе своего времени «Белые пантеры» выступали за «очистку планеты, свержение капитализма, освобождение политзаключенных, рок-н-ролл, наркотики и уличный секс».

Синклэра посадили в 1969 году на десять лет за две марихуановые самокрутки, которыми он неосмотрительно поделился с одетым в цивильную одежду агентом. В том же году на фестивале Вудсток эксцентричный радикал Эбби Хоффман прервал выступление рок-группы «Ху», чтобы потребовать освобождения Джона Синклэра, и вокалист «Ху» так сильно двинул его гитарой по голове, что Хоффман свалился со сцены в толпу.

С тех пор прошло тридцать пять лет. Джон Леннон превратился в легенду. Успевший отсидеть два с половиной года Синклэр, выпущенный из тюрьмы через три дня после организованного йоко Оно и Ленноном бенефиса, затерялся в Детройте.

В апреле 2004 года мне позвонил мой друг Боб и сообщил, что у него дома сидит герой джон-леннонской песни.

«Не разболтай никому, что Синклэр у меня. Дня не может прожить без Марь-Иванны. Прилетел на чтения из Мичигана и приперся ко мне, чтобы ей запастись.»

«А он что, в розыске что ли?» — недоверчиво относясь к конспиративным теориям, обожаемых Бобом, спросила я.

«Да я не про него, а про свою шкуру. Ты же не хочешь, чтобы мне за марихуану, как и ему когда-то, навесили срок! Думаешь, что-то изменилось с тех лет?»

…С семидесятых утекло много воды, и теперь в седобородом, тощем и колком, как гвоздь, долговязом гиганте нельзя было узнать патлатого борца за свободу и уличный секс. Пламенный революционер Джон Синклэр (сводка из энциклопедии: р. 1941, отец работал на «Дженерал Моторс», мать домохозяйка, в конце 60-x гг. лидер объявленных ФБР «самой опасной политической группой Америки» «Белыхпантер») сидел со мной в ресторане на Кастро, куда я его пригласила в ожидании тонкой беседы и высказываемых им гениальных идей, и ел приправленные специями индийские блюда. Закуривал и давал прикуривать мне.

На вопрос, как складывались его отношенья с сокамерниками, отвечал, что сокамерники ему ничего плохого не сделали и он с ними дружил. Плохо сделали те, кто дал ему срок.

После обеда и small talk про войну на Среднем Востоке и всемирный политический заговор, Синклэр направлялся в прославленный ферлингетьевский книжный «Городские огни», где собирался читать стихи про лягушек.

Новая книжка его так и называлась: «Сто лягушек и несколько змей».

После чтений я, подкинувшая его в книжный и до этого полдня развозившая его по различным делам, попросила автограф, и Синклэр, обратясь к другу с вопросом «Сколько там осталось еще?», протянул мне свою «Гитарную армию».

«Пятнадцать баксов».

Эта написанная в тюрьме, опубликованная в 1972 году книга до сих пор лежит у меня. На обложке изображен молодой, лыбящийся Джон Синклэр с марихуановым «джойнтом». На форзаце, вместе с надписью «Рите» — начертанная фломастером дата: 04/04/2004.

Я вспоминаю, как в ресторане «Бомбей», разглядывая его светлое пиво и надпись на куртке Cannabis Cup, Amsterdam, спросила, какая у него была самая большая мечта.

Синклэр сказал, что мечтает наконец вырваться из США, получив разрешение на въезд в Нидерланды (в результате это ему удалось), где можно курить дурь до бесконечности и никто тебе не будет мешать. Это были не совсем слова, ожидаемые от вольнодумца и анархиста, про которого была написана песня, но, с другой стороны, разве борец за права человека не может пожелать себе немного личного счастья?

Мы ехали в моей «Мазде»: Синклэр в черной футболке с навешенной на нее ленточкой красного цвета; его потрепанный, повидавший все и вся грузный друг, представившийся как «фотограф Эмиль», а также драгдилер Боб Брайан [имя изменено], который каждый раз, когда к нему стучится клиент, опасается, что это пришли из полиции, потому что в Америке до сих пор дают срок за траву.

За стеклом простиралась мрачная индустриальная окраина Сан-Франциско, напоминавшая родной Синклэру автомобильный Детройт; из окон машины вылетал табачный дым и голоса, а из диска Леннона, который кто-то поставил в мой CD player, — старая, со стершейся позолотой, но не потерявшая актуальности песня:

Дали десять лет за две

Он сидит теперь в тюрьме

Убивал бы во Вьетнаме

Отправлял к едреной маме

Или служил бы в ЦРУ —

Тогда б не кинули в тюрьму

За нас за всех сидит он,

Без детей и без жены, Синклэр Джон.

Оставь его в покое, выпусти его, сэр

Пусть будет свободным Джон Синклэр

III

Мариан Амахер

Как странно порой объединяются несопоставимые, несоизмеримые вещи, обращаясь в асимметричный ассортимент, в котором одновременно видится и многозначное все, и ничего…

Что может быть общего между итальянской сенаторшей Леви-Монтальчини и авангардной американской композиторшей Мариан Амахер, которой мой преждевременно умерший друг («У. Д.»), чьи сладкие сексуальные щупальца достают меня и из могилы, как-то выписал чек на восемь тысяч долларов ни за что, просто так, на фестивале Вудсток?

Этот рок-фестиваль, три дня песен, пива и брошенных на траву покрывал, был организован в 1994 году в честь двадцатипятилетия Вудстока, прошедшего в 1969 году.

«Вудсток 94 — это было нечто, бесспорно» — пишет мне художница Сильвия Болл, как-то выставившая свои «Сигарные акварели», с тщательно вырисованными овальными сигарными лейблами, в галерее У. Д.

«Результатом хипповства стал хаос — и несколько украденных настенных росписей со знаменитой стены.»

Под «стеной» имелся в виду опоясывающий огромное пространство фестиваля и расписанный художниками яркий забор — курировавшийся У. Д. арт-проект. «Мариан Амахер была похожа на ведьму» — рассказывал он, когда мы с ним, удобно устроившись на передних сиденьях, курили в машине. «Такая страшная на лицо седовласая ведьма с кошмарным характером, не подпускавшим к себе. Но у нее были сверхоригинальные проекты, идеи, даже, я бы сказал, гениальность — и полное отсутствие звонких монет.»

Я, затаив дыхание, слушала, только чтобы все мгновенно забыть, а после смерти У. Д. неожиданно заинтересоваться.

«Она работала с пространством, электроникой, дронами» — продолжал он. «Как я люблю дроны! Знаешь, что это такое?»

«Нет, я не знаю, что это, дорогой У. Д., до сих пор. Ты там слышишь меня?»

«Ну я и дал ей восемь тысяч, тогда я еще был богат.»

«Может быть, звуковые скульптуры Мариан Амахер соединят нынешний и нездешний миры?»

«Она взяла деньги и куда-то пропала. Надеюсь, они ей помогли.»

Я пошла на концерт. В зале было темно: по потолку шарились светлячки; как прожекторы со смотровой вышки, метались лучи; беглецами шарахались пятна. Усиленный колонками звук был такой запредельный, что голова начинала зудеть и казалось, что из нее извергается скрежет и треск.

— Сигналы из космоса, голоса из прошлого, музыка будущего, предсмертные крики, гроза. Шумы, шорохи, бесовский шабаш.

…

С разметанными волосами Амахер носилась по залу, управляя процессом.

«Она озабочена не столько тем, что испытывает слушатель во время прослушивания ее шумового шедевра, сколько своеобразным послевкусием, которое она сознательно выстраивает и создает. Для нее важно то, что остается в воздухе после того, как обесточен звуковой пульт, после того, как отзвучало произведение, после того, как погасли огни.

Экспериментируя не только с акустикой архитектуры и музыкальными инсталляциями, но и человеческой психологией, она пытается найти способы, которыми люди могут быть транспортированы, при помощи ее звука, в иное пространство» — делится впечатлениями искусствовед.

Но что же объединяет Леви-Монтальчини и Амахер, чье имя залинковано на сайте ростовского журналиста и меломана Игоря В. (в клубе я поднял с полу журнал и там были Вы, Рита, а в этом же номере — обожаемый мной Алистер Кроули… номер журнала был 59, а мой год рождения тоже пятьдесят девять и я подумал: боже, я опять Вас нашел! Инфинити на кончике обоюдоострой иглы!), который завешивает окна черной плотной материей, чтобы отгородиться от «мерзостей мира»?

Так же завешивала окна и будущая нобелиатка Леви-Монтальчини во время войны.

Еврейка, она пряталась от нацистов, но не оставляла науку.

Я не знаю, как ответить на этот вопрос.

Когда-то мозг мой полнился грибницей многозначительных нитей, а теперь там — одновременно все и ничего. Пустота.

Восстанавливая ассоциативную связь («Амахер — Леви-Монтальчини — Примо Леви — Чезаре Павезе»), вынесенную в название утерявшего фрагменты файла (что я тогда, несколько лет назад, имела в виду; что же хотела сказать?), вспоминаю лишь очевидное: Амахер дали награду за ее названные в честь Леви-Монтальчини музыкальные вариации — и одному Богу известно, почему она их так назвала.

Вот на всякий случай кусочек грибницы, заплесневелый параграф с полустертого, с пропавшими сегментами, диска:

«…в Италии только что назначили сенатором девяностодвухлетнюю Монтальчини, а ведь ее фамилия происходит от живописного Монтальчино, местечка, где мы только что побывали и которое вдохновило тебя на рассказ».

…Скрепим стройной логикой и собственной вовлеченностью эти три текста.

Эти трехлинейные уравнения с тремя знаменитостями и множеством не вошедших в историю неизвестных.

Встреча мнительного студента Т. с режиссером, балансирующим на грани факта и фикции, который, не подозревая об этом, изменил его жизнь… Моя встреча с поэтом и анархистом, прославившемся больше написанной про него песней, чем своими стихами… Встреча впоследствии задохнувшегося сигарным дымом У. Д. с нищей, ниспровергающей традиции Мариан Амахер, при чьем имени у меломанов ускоряется биенье сердец…

Вот как все объединилось, как все смешалось в густую гурьевскую кашу.

Миндаль, ягоды и изюм.

Почему и зачем?

2002 — июнь 2007

Икебана как иностранец

Аркадию Драгомощенко

Слово «иностранец» особенно сладко звучит в рассказе Набокова «Катастрофа», в котором некая дама с разметавшимися по подушке рыжими волосами бросает смешного блондина-приказчика с хвостиком волос на затылке из-за заезжего нищего иностранца…

С одной стороны, конечно, иностранца шпыняют — например, про одну мою знакомую в Лос-Анжелесе говорили: «она „красная“, из СССР, смотри, как бы не украла чего». С другой стороны, в глазах оговаривающих ее женщин, которые запросто могли стать героинями лесбийского ситкома L-word, прочитывался захватнический интерес.

Если есть заграничный сексуальный акцент, то можно быть нищим.

В иностранности важна чужеродность, инакость, даже инакомыслие, а вовсе не паспорт.

Вот почему суши в Москве стали хитом.

Любой человек, пьющий «мате», слушающий Брайана Ино, читающий Борхеса или Дебора, покупающий шарфик от «Гуччи», становится заморским стилягой. Иностранец в собственном городе: ленинградский хиппи, сайгонщик, буддист в оранжевом одеянии, панк.

У моей знакомой на всех фотографиях, снятых после ее приезда в Америку, злые волчьи глаза: «чужак» всегда готов дать отпор. Внешне она похожа на Марину Голбархари из афганского фильма «Осама».

Героиня «Осамы», пытаясь заработать деньги при Талибане, переоделась в мальчишку (женщинам при Талибане не разрешалось работать). Инополагание, отстранение от своего тела. Переход из одного пола в другой.

Если у тебя иной пол — то ты иностранец. А чужеродность — бич антрополога.

Нам известно некое африканское племя, чьи мужчины свято блюдут секрет фаллических «магических флейт». Что во время этих ритуалов инициации делают женщины? Сложно сказать. Ведь практически все ученые, беседовавшие с членами племени, были мужчинами. А женщины не раскрыли мужчинам-антропологам своих тайн.

…Притягательные зарубежные имена. Обратила какую-нибудь Машу-потеряшу и Родю-уродю в рафинированных Марио и Клаудину, и текст приобрел заморский, заманчивый шарм.

Ну вот, например:

«Сан-Франциско, улица Черч и двадцать шестая. Японский ресторан Амберджек. Клаудина представляет себе янтарного топорного Джека, поглощающего суши и восаби. Рядом, в католической церкви, хоронят. Это свадьба, говорит Марио, у мужчины в петлице белый цветок. Нет, это похороны, говорит Клаудина, посмотри, все женщины в черном. Черное женщин не красит, продолжает она. Да, ты права, соглашается Марио, вон женщина плачет. А мне кажется, морщится Клаудина, что мужчина с белым цветком просто дурак. После того, как меня увлекла икебана, делится Марио, я все время, даже рассматривая венки на могиле, восхищаюсь сам про себя — какая прекрасная азалея, какая великолепная далия. Эх ты, агрипантус, треплет его по щеке Клаудина. А вот и Диана пришла.

Клаудина заказывает себе угря с рисом, Марио — чилийскую рыбу, а Диана сообщает: у нас под рождество в Бруклине ели угря. Собственно, поэтому я только что и заказала угря, говорит ей Клаудина. Чтобы узнать, какая ты изнутри. Угорь, объясняет Диана, напоминает мне мое бруклинское ущербное детство. Я хочу понять Бруклин, вслух говорит Клаудина и смотрит на пальцы Дианы: ровно ли подрезаны ногти. Я люблю делать вещи руками, подхватывает догадку Клаудины Диана, а потом говорит: как интересно, когда-то давно Бруклин и нищие итальянцы, а теперь Беркли и Беркенстокс. Беркенстокс — это такие сандалии, очень удобные, для Марио поясняет она. Ну как тебе угорь?»

Прототип «Дианы» — американская битница-поэтесса Дайан ди Прима, которая, по слухам, делала это самое с Керуаком, а по документам — со своим бывшим мужем Амири Баракой, поэтом-божком. Между прочим, особое очарование «битникам» придавали именно их «иностранные», зачастую итальянские имена: Дайан ди Прима, Лоуренс Ферлингетти, Грегори Корсо, Филип ЛаМантия.

Другим битникам, например, Филипу Уэйлену и Гэри Снайдеру, проведшему в Японии двенадцать лет, очарование придавал «привозной» дзен-буддизм.

Многих битников вдохновлял эзотеричный, психоделичный учитель Алан Уаттс (1915–1973). У меня был знакомый по фамилии Жемчуг (Pearl по-английски), который сказал мне, что первым человеком, которого он должен был препарировать, оказался Уаттс. Его герой, его гуру, лежал перед ним холодный и мертвый. Какие тайны открылись бы Жемчугу, если бы он вскрыл человека, всю жизнь посвятившего изучению жизненных таинств? Жемчуг отложил нож. Он так и не смог стать врачом.

Отрывок про икебану и Клаудину взят из моей повести про аранжировку цветов.

Икебана в Америке — иностранец.

В Америке все бегут, все куда-то спешат, индексы на бирже падают и взлетают, Марту Стюарт в мехах и слезах сажают в тюрьму. Ты со своей импортированной икебаной — чужак. На Уолл-стрите в темпе вальса швыряются долларами, их женщины раздеваются со скоростью звука, а ты в это время часами смотришь на стеклянную банку, в которой лежат какие-то черные камешки и из которой торчит небольшой стебелек.

У иностранцев — иное отношенье ко времени.

Итальянцы, когда им говорят придти к трем, приходят в четыре; водопроводчик-мексиканец говорит «маньяна, маньяна» и ты с грустью смотришь на по-всегдашнему протекающий кран; американцы пунктуальны всегда.

Осваивая новое мастерство, ты становишься иностранцем. Американки, доросшие до уровня учителей икебаны, получают японские имена: Кошо, Кикухо, Йюсуй. Нашу учительницу, японку из Токио, зовут Сохо Сакай. Имя «Сохо» ей дали в Японии при получении титула «мастер».

Переехав в шестидесятых годах в Калифорнию, Сохо узнала, что растение, называющееся в Японии «Сохо», в Америке носит имя калифорнийского церциса. Таким образом, приобретенное еще в Японии имя предопределило вектор ее путешествий.

Когда Сохо поручили вести в США телевизионное шоу, посвященное икебане, ее принудили надеть кимоно и притвориться, что она не знает английский. Ее языковая непроницаемость, ее инородность повышали в глазах телезрителей уровень ее мастерства.

В одном случае иностранность может стать плюсом, в другом же ее нужно любыми путями изъять. Сразу же после 11 сентября торговцы-мусульмане, живущие в США, принялись вывешивать в окнах своих магазинов американские флаги.

Ты становишься своим, встав под чужой флаг.

Были ли объяснения Сохо Сакай утрачены в переводе с японского на английский язык? Вряд ли, — ведь икебану советуют изучать иностранцам: слова не нужны, достаточно просто смотреть. Кстати, по поводу фильма Софии Копполы «Трудности перевода» Сохо сказала: «обязательно посмотрите, там — икебана и Токио!»

В Токио недавно переехал один наш родственник, назовем его К… Когда-то его предки жили в итальянском городе Турин, а потом, в те достопамятные времена, когда живущим в Италии уркам предлагали на выбор либо тюрьму, либо убраться на все четыре стороны в Аргентину, они выбрали Аргентину. Уголовниками они не были, но, узнав от соседки, матери заключенного, об Аргентине, представили ее полной возможностей, благодатной страной.

В Аргентине отец К., богач Эдуардо, переживший четыре инфаркта и желающий перед смертью увидеть своего старшего сына, попросил нас его отыскать. К., не выносящий железного характера и жлобского поведенья отца, как мы позже узнали, переехал в Техас, а потом, как будто этого было ему недостаточно, еще больше от отца отдалился: женился на японке и с ней уехал в ее родную страну. Там у него родились не похожие на итальянских японские дети, которых никогда не увидит их буэнос-айресский дед.

Иногда становятся иностранцами для того, чтобы избавиться от изнуряющей опеки отца.

Эксцентричный американский перформансист Байарс, про которого я впервые услышала от своего знакомого Б. (однажды, когда немолодой уже Байарс был болен, Б. прислал ему в больничную палату по его просьбе «танцовщиц живота»), прожил в Японии около десяти лет. Обеспечивая себе пропитание, Байарс преподавал английский язык.

Для иностранцев родной язык — это товар.

Американка по имени М. познакомилась в Китае с профессором из Волгограда по имени В., который вечером играл на гитаре в трактире, а утром преподавал этот самый язык. Поженившись и обосновавшись в Америке, М. и В. как-то очутились на рынке. Там можно было приобрести свое имя, начертанное китайскими иероглифами (и таким образом как бы стать иностранцем).

В., желая попрактиковать знание китайского языка, получил табличку, заплатил за нее, и задал художнику какой-то вопрос. Тот не понял его диалекта и ответить не смог. Более того, после этого эпизода он больше не казался китайцем. Как может быть китайцем человек, не знающий китайский язык? «Он, наверно, кореец» — презрительно прищурился В.

В 1967 году в Киото Джеймс Ли Байарс устроил перформанс. Зрители, загипнотизированные раскатываемым по полу Байарсом и его другом рулоном бумаги длиной в сто футов, стояли без слов. Где-то в середине рулона промелькнул какой-то рисунок, который зрители жадно ощупали взглядом, а за ним опять пошла нескончаемая, белая, бумажная степь.

Джеймс Ли был хорошо знаком с икебаной. Пустое пространство — так же, как в икебане — было элементом его композиций. «Используйте пустоту» — говорит Сохо Сакай.

В брошюре, которую она выдает своим ученикам, — пятьдесят правил школы икебаны «Согецу».

Правило № 1. Красота цветов самих по себе не обязательно делает красивой всю композицию.

Правило № 2. Истинная икебана не может быть отлучена от каждодневной жизни и поступи времени.

Правило № 6. Когда практикуешь икебану, не бойся того, что получается в результате.

Правило № 23. Не транжирь цветы — и не береги их.

Эти правила можно применить к литературе и к живописи. Пересаженные на «чужеродную» почву иного искусства, они могут приобрести новый смысл.

Икебана возникла как приношение цветов Будде.

…Под влиянием дзен-буддизма и битников некий Дэниэл Робинсон, сирота, усыновленный врачом и проживающий в Беркли, вдохновился поэзией хайку и поменял свое довольно расхожее имя на «Робби Башо» (от Мацуо Башо).

От Башо (1940–1986), который был талантливым музыкантом, осталось совсем немного пластинок, а где теперь находится его имущество — гитары, архивы, не попавшие на винил песни, не знает никто. Но несколько лет назад в Интернете всплыла история про его смерть.

Башо, страдающий раком и болью в спине, пришел к костоправу-китайцу, который обучился своему мастерству где-то в странах Востока. Тот надавил на его шею, позвоночник хрустнул, дернулась голова, и Робби Башо, который, как при вскрытии выяснилось, страдал невыявленной аневризмой аорты, погиб на столе.

Чужеродное искусство исцеления может убить.

7 марта 2004, Сан-Франциско

Посвящается Соне

Я сразу выделила ее в толпе фотографий, и она моментально ответила: взглядом на взгляд. Мой — пристальный, ищущий; ее — скользящий, чуть отстраненный. Но надежды на обоюдность, разумеется, нет.

Соня любит светлые блузы: ворот расстегнут. Свобода и свежесть в треугольнике обрамленного тканью белого тела. Ямочки на щеках и блестящие на солнце кудряшки: приблизиться и дотронуться, приобнять тень.

Вот она стоит, повернувшись ко мне обнаженной и безупречной, как мрамор греческих статуй, спиной — а по плите на кухне раскиданы палитра и краски. Вот сидит, как мальчишка, на корточках, глядит на рисунки. А вот в галстуке, в бриджах, в альпийских ботинках, улыбается в камеру посреди снежной пустыни, рядом со своей первой любовью: долговязой, с дипломатическим статусом и замашками дэнди, андрогинной Аннамари.

Кто-то полагал Соню слишком восторженной и «сверхпо-этичной»; кто-то рассыпался в эпитетах «умная, обаятельная, миниатюрная, — ну просто звезда немого кино!»; кто-то считал неуправляемой, сошедшей с ума.

А она сама так себя описала: «Не забывай, что я, есть, женщина, я — живот, я — меч, я — сосок, я — секс, я — мечта, я — крест, а еще воскресенье, а затем — зеркало».

Известный композитор Джон Кейдж посвятил Соне хайку.

Когда она жила по соседству с этим долгоиграющим творческим и любовным союзом мужчин (Джон Кейдж и танцор Мерс Каннингем), Каннингем попросил ее придумать дизайн костюма для представления, музыку к которому сочинил Кейдж.

Соня, с находчивостью и наитием гения, разрисовала трико и лосины танцора прямо на нем, объяснив, что рельеф его мускулов водит ее рукой и помогает найти нужные краски.

Тело и орнамент на ткани (с каждым новым перформансом от костюма отслаивались лепестки краски) дополняли друг друга. Не отделить чувства от творчества, любовь — от того, что хочется изобразить, себя — от другой.

Она любила женщин — и их рисовала.

Вот «Lesbiennes II»; вот «Amies». Линии переходят одна в другую, и непонятно, где начинается одна женщина и где продолжается другая, та, которая ее обняла. Вот сонины альбомы, где буквы перемешаны с буйной абстракцией красок, где излюбленное сюрреалистами «автоматическое письмо» неотделимо от набросков женских грудей и гениталий. Как отличить руку, которая записывает в тетрадку стихи, от руки, которая обнимает тебя?

Соня сообщала своей возлюбленной Алис Рахон: «Я пытаюсь сдержать чувства к тебе — и они переполняют меня и перетекают в картины».

Это красивое имя — Соня Секула — досталось ей по наследству от венгерца отца. Повторяю без устали. Наблюдая, как она сочиняет свои любимые хайку, как рисует «телефонные каляки-маляки», как расписывает «шкатулки для медитаций» (спичечные коробки) или заносит мысли в дневник:

«Гомосексуальность должна быть оправдана. Будем надеяться, что ее возьмет под свое крыло греческая мифология и защитят языческие боги природы, ибо она не грешит против природного естества. Она просто пытается соответствовать своим собственным правилам. Не стоит стыдиться любви к существу с такими же, как у тебя, душой и телом — но надо надеяться, что в каждой любовной истории присутствуют кристальность и чистота».

У нее были все предпосылки, чтобы стать всемирно известной художницей.

Ее отец был видным филателистом.

Она родилась, в 1918 году, в зажиточной швейцарской семье.

В юности она проживала в Нью-Йорке, на роскошной Парк Авеню.

Салон ее родителей навещал Марсель Дюшан, прославленный французский художник-концептуалист.

Она выставлялась вместе с Джексоном Поллаком и Максом Эрнстом, причем Эрнсту на выставке в Лондоне был оказан довольно холодный прием, в то время как картины Сони прошли «на ура».

Она была лично знакома с вдохновившим американских абстрактных экспрессионистов сюрреалистом Андре Бретоном и опубликовала в сюрреалистском журнале стихотворение под названием «Матка».

Ее работы висели в галерее Пегги Гугенхайм (чей образ с маленькой белой болонкой и непомерным секс-аппетитом запомнился нам по художественному фильму о Джексоне Поллаке).

Она повстречала в Мексике Фриду Кало, а во Франции — Алис Токлас, жену писательницы Гертруды Штайн. О каждой из этих насыщенно любящих, неистово творящих, неординарной сексуальной ориентации женщин можно снять кинокартину и получатся великолепные, в духе Альмодовара, полнокровные драмы.

Но обстоятельства того времени и нравы общества препятствовали Сониной славе — и сейчас она считается «одним из значительнейших художников двадцатого века» только в Швейцарии, где родилась.

Практически все абстрактные экспрессионисты (Поллак, Вильям де Кунинг, Марк Ротко) были мужчинами и картины их были маскулинны, масштабны. Как мужское достоинство — все напоказ. Небольшие по размеру работы Сони как бы терялись на фоне непомерных гигантов.

Мужчины громко требовали вниманья к себе — Соня обращалась к «клозетному символизму», пряча чувства к женскому полу за пиктограммами, биоморфными изображениями, иносказанием красок.

Семеро мужчин во главе с Поллаком демонстративно ушли от галерейщицы Бетти Парсонс из-за того, что та начала уделять внимание более «альтернативным» творцам (в чьем числе была и Секула) — Соня в конце жизни вела уединенное существование и говорила, что теперь она «сама себе артворлд».

Она страдала депрессией и расстройствами психики, из-за чего периодически ложилась на лечение в санатории, где причиной шизофрении считали ее лесбиянство. Доктора, чтобы вылечить ее от «сексуальных расстройств», применяли шоковую терапию и популярное в те времена заворачивание в мокрые простыни.

Но, несмотря на «лечение», Соня продолжала влюбляться.

Ее первой «музой» была сверходаренная и сверхэнергичная швейцарка Аннемари Шварценбах, жена дипломата, за которой тянулся длинный шлейф скандальных романов.

Один — в Тегеране, с прекрасной турчанкой, дочкой посла (сегодня за такое в Иране казнят). Другой роман — с женщиной-археологом на раскопках в Туркменистане, вследствие чего Шварценбах оттуда выгнали в шею.

Когда Аннемари познакомилась с Соней, Соне было семнадцать. Аннемари, писательница и фотожурналистка, была старше ее на десять лет.

Судьбы их схожи. Обе происходили из зажиточных швейцарских семей. Обе пытались покончить с собой из-за несчастной любви. Обеих общество не принимало и не хотело понять.

Собственная семья (текстильщики, толстосумы) считала Аннемари вырожденкой. Несмотря на ее публикации. Несмотря на путешествия в Ленинград и Москву, Марокко и Конго, Афганистан и Ирак, откуда она привозила полные гражданского пафоса снимки.

Засняв на фотопленку зарождение фашизма в Восточной Европе и Великую Депрессию в США, Аннемари спешила жить и любить, как будто предчувствуя, что в возрасте тридцати четырех лет упадет с велосипеда и разобьется.

Второй любовью Сони была замужняя художница Алис Рахон. После разрыва с ней Соня зареклась любить женщин, но в тридцать лет встретила художницу Манину Терен…

Была еще уже упомянутая арт-дилерша Бетти Парсонс, которая, будучи Сониной близкой подругой, представляла ее творчество в течение десяти лет. Говорили, что она переспала с самой Гретой Гарбо! В двадцатых и тридцатых годах Парсонс не скрывала своего лесбиянства, но Америка после Второй Мировой войны посуровела и Бетти пришлось забиться «в клозет». Как она на закате жизни — когда уже не надо было оберегать свою профессиональную репутацию — сообщала биографу:

«Понимаешь, когда ты отличаешься от других, все тебя ненавидят. Они тебя просто не переносят на дух и пытаются сделать все возможное, чтобы тебя растоптать. Мне было известно слишком много подобных историй. Я совсем не хотела попасть под копыто толпы».

А Соня не дала себя растоптать. Она повесилась в собственной студии в возрасте сорока пяти лет. Ей больше не надо никому доказывать, что она не вырожденка. Никто больше не заворачивает ее в мокрые простыни. Не делает инъекций, пытаясь погасить гадкой микстурой жар однополой любви. Ей больше не нужно, разорив семью дорогостоящими лечениями в санаториях, трудиться ни бухгалтером на фабрике, ни в прачечной для душевнобольных, ни в фирме по импорту куриных яиц.

От ее мраморной спины, от ее ямочек на щеках, от ее мальчишеской миниатюрной фигуры, от ее увлечений музами, Манинами, Алисами и другими богинями, от ее альпийских ботинок, от атласа и бархата тела ничего не осталось.

Только — картины.

20 февраля 2008

У розы нет зубов:

работы Брюса Наумана шестидесятых годов

Выставка современного американского инсталляциониста Брюса Наумана в музее Университета Калифорнии, Беркли.

В название экспозиции вынесена фраза из «Философских исследований» известного философа Людвига Витгенштейна, чьими работами — наряду с произведениями Самуэля Беккета, Владимира Набокова и Алана Роба-Грийе — тяготеющий к игре в слова и понятия Науман зачитывался. Так же названа одна из представленных на выста, вке работ, свинцовая табличка с оттиснутыми на ней словами «A Rose Has No Teeth», отлитая двадцатичетырехлетним студентом отделения искусств Брюсом Науманом в 1966 году. Эту т. а, бличку он намеревался прикрепить к дереву с расчетом на то, что со временем она полностью врастет в него и будет закрыта корой, дем, онстрируя, что как бы мы ни старались, выдавая на-гора свои инсталляции, романы и фильмы, природа всегда одержит над нами победу.

Несмотря на активный промоушн недавно открывшейся выставки Брюса Наумана в Беркли (лично мне попалось на глаза объявление в местной бесплатной газете и плакат на стене электрички), а также на тот факт, что в первый четверг каждого месяца посетить галерею можно бесплатно, народу в выставочном зале было немного.

Студенты, работающие в галерее, предупреждали всех посетителей, чтобы те держали сумки прямо перед собой, чтобы ненароком не сбить с ног какую-нибудь неустойчивую инсталляцию, а также, заметив, что я записываю за экскурсоводом, попытались всучить мне карандаш, утверждая, что ручкой рядом с произведениями искусства писать нельзя.

За исключением этих мешающих восприятию искусства штришков, выставка оставила приятное, хотя и несколько недоуменное впечатление. Скажу честно: корпус работ Брюса Наумана — имени известного в так называемом «art world», из тех, о ком говорят с придыханием — был мне незнаком. Да, я знала, что он практически живой классик и пионер видеоарта, знаменитый также работой со звуком и инсталляциями с применением неоновых трубок, однако, этот художник не вызывал у меня никаких ассоциаций, кроме как, например, с Майком Наумовым и Брюсом Ли.

Отсутствие специальной подготовки стало препятствием: мой спутник, после утомительного рабочего будня, наполненного поднятием тяжестей и беганием по узкой утробе американского военного корабля, даже на третий этаж музея еле взобрался, что уж тут говорить о стойком выстаивании перед тремя десятиминутными видео, на которых Брюс Науман покрывает себя толстым слоем грима, так что живое тело, последовательно пройдя через розовые, зеленые, черные и т. д. стадии, превращается в неузнаваемый, кажущийся неодушевленным объект.

Мой спутник растерянно переводил взгляд с картин на скульптуры — организаторами выставки был сделан акцент на студенческой продукции классика инсталляции, еще времен его обучения на арт-отделении в Университете Калифорнии, Дэвис — и спрашивал меня, что же считать «гвоздем» выставки, за что зацепиться.

Времени до закрытия оставалось всего ничего, и мне сразу стало понятно, что любой «посторонний» посетитель, скорее всего, уйдет из музея с пустыми руками, ведь искусство Наумана вряд ли покажется доступным пришедшему «с улицы». За каждой работой стоит определенный концепт, требующий не только домысливания, но и четких объяснений, и поэтому, стоило нам — о чудо! — пристроиться за водящим любителей искусства по галерее, как Моисей по Египту, астеничным арт-аспирантом с острым носиком в виде курсора, как все некоммуникационные работы Наумана тут же встали на свои места, заговорили и обрели смысл.

Вот, например, висящая на стене продольная панель из стекловолокна с пятью разноразмерными вмятинами, озаглавленная «Колени пяти знаменитых художников» («Wax Impressions of The Knees of Five Famous Artists», 1966). Ее скромный бежевый вид вовсе не показался мне божественно-гениальным, однако, как только арт-аспирант объяснил, что панель символизирует выпуклости в неодушевленном объекте, оставленные человеческим телом («тут было колено, отметился живой человек — а теперь после него осталась лишь выемка, свидетельство о произведенной манипуляции, пустота»), как объект «задышал».

Или, вот, например, лежащая на полу огромная, бурая, неподъемная плита из металла («Dark», 1968). Не заметив ее, я чуть не споткнулась — но мой интерес к этой ранней работе Наумана вырос, когда арт-аспирант сказал, что на ее исподе написано слово «dark», не видное зрителю: «когда ты чего-то не видишь, но знаешь, что оно там присутствует, ты перестаешь думать о том, что ты видишь — то есть, об этой самой плите — и начинаешь думать о том, чего ты не видишь (о написанном слове) и чего, может быть, вообще нет».

Или возьмем видео, где Науман выматывающе долго (многие его видео длятся по часу, ибо в 60-е годы видеокассеты длились именно столько, а Брюс доводил все до пленочного конца) манипулирует двумя спаянными вместе водопроводными трубами («Manipulating the T Bar»). Таким образом, неодушевленный объект — эти самые трубы — принимает активное участие в креативном процессе наравне с человеком, подводя одушевленное и неодушевленное к одному знаменателю.

Меня лично впечатлило десятиминутное видео, снятое Науманом под воздействием общения со знаменитой американской авангардисткой Мередит Монк, которая показала ему элементы современного танца («Square Dance», 1967–1968). На этом видео юный Науман — босиком, в «Левайсах» и темной футболке (кстати, в прекрасной физической форме, со стройным телом, на которое стоит полюбоваться) — выполняет упражнения при помощи нарисованного белым мелом на асфальте размеченного прямоугольника. Стоя посредине одной из сторон прямоугольника, Науман, как на занятиях по гимнастике, отставляет ногу вправо, касаясь начертанного на асфальте «угла», а потом приставляет, затем опять отставляет и приставляет, и так далее в математическом, без устали, почти механическом темпе, пока не оприходует все четыре угла.

Я решила простоять перед видео все десять минут, чтобы получить полное представление об этой работе. Уже на третьей с половиной минуте мои ноги в кожаных европейских «оксфордах», за предыдущие три дня прошагавшие около тридцати километров, отяжелели и приросли к полу, а сам пол закачался; камни событий, случившихся на неделе, увесисто заполонили карманы; голова поникла под мраморной плитой роящихся мыслей и поплыла. Суховатый, босой Брюс Науман на черно-белом экране начал казаться невесомым и потусторонним.

Здесь, в выставочном зале, мое тело и мои обязанности человека, журналиста, жертвы искусства, жены делали меня удивительно плотной и плотской, с н-ным количеством облепившего меня как полипы лишнего веса. Там же, на плоском экране, без устали работающий над упражнениями Брюс Науман ныне приобретал иное значение: «здесь» был мир, где ты целый день проводил, как мой спутник, бегая с тяжелыми цветочными кадками по внутренностям военного корабля, украшая его интерьер по случаю дня рождения капитана; «там» был мир, где ты мог себе позволить бесконечное количество никому не понятных движений, где ты не должен был облачаться в нарочитые одежды офисного планктона или Платона, а мог преспокойно исследовать все функции своего легко одетого, будто только что рожденного, тела, отдавшегося стихии абсурдного, абстрактного танца.

На выставке были представлены и ранние «неоновые» работы Наумана. Одна из них представляла собой причудливо изогнутую светящуюся трубку цвета лаванды, напоминающую биение сердца на экране больничного осциллографа, а на самом деле являющуюся фамилией «Nauman», вытянутой «вертикально четырнадцать раз» («My Last Name Exaggerated Fourteen Times Vertically», 1967).

Это не единственная игра Наумана со словами (или с собой). Запоминающимися оказались и другие артефакты, такие, например, где Науман воспроизводит в буквальном смысле английскую идиому «from hand to mouth» («жить от зарплаты до зарплаты», быть очень бедным), дословно переводимую как «от руки ко рту». Эта идиома представлена им в виде графической работы с изображенной на ней конечностью, которая с одной стороны оканчивается кулаком, а с другой стороны — ртом. Кстати, это выражение — как отмечают организаторы выставки в роскошно изданном каталоге for free — отсылает к незавидному материальному положению самого художника в шестидесятых годах.

Еще одна работа такого плана — большая цветная фотография, изображающая белобрысого, востроносого, тонкокостого Наумана в клетчатой красной рубашке, практически сливающейся с расцветкой клетчатой скатерти, подъедающего с тарелки мучную выпечку в форме букв. Работа называется «Eating My Words» — что буквально переводится как «съедая мои слова», но на самом деле означает «забери свои слова обратно, ты был не прав».

Подытоживая впечатления, хочется отметить, что в общем и целом выставка удалась: перед ее посетителями предстал молодой, начинающий, ищущий гений, чьи ранние работы не обязательно безупречны, зато всегда амбициозны и глубоки. Чего стоит, например, неоновая вывеска, ныне обретающаяся в арт-галереях, а ранее висевшая в окне науманской студии в Сан-Франциско: «Истинный художник помогает миру путем выявления мистических истин» («The True Artist Helps the World by Revealing Mystic Truths», 1967). А истины самого Наумана, как оказалось, не так просто выявить без помощи астеничных арт-аспирантов или хотя бы минимальных знаний о концептуальном искусстве.

февраль 2007

Библиотека приютила Ботеро

В библиотеке Калифорнийского Университета в Беркли проходит выставка работ Фернандо Ботеро «Абу Грейб».

Центр по Изучению Латинской Америки Калифорнийского Университета в Беркли организовал выставку знаменитого колумбийского живописца Фернандо Ботеро. На выставке представлена серия под названием «Абу Грейб», в которую вошло около сорока пяти работ, объединенных общей темой и техникой исполнения. Помимо частной галереи в Нью-Йорке, ни один из американских музеев не выразил особого желания выставить «Абу Грейб» в своих залах, и посему берклийская библиотека по праву может гордиться не только тем, что в ее помещении висят картины одного из самых значительных художников современности, чьи произведения находятся в коллекциях сорока шести музеев мира, но и тем, что Ботеро побывал в Беркли на открытии выставки и дал интервью поэту Роберту Хассу.

Во время разговора с Хассом художник отметил, что впервые узнал об издевательствах над иракскими заключенными из статьи, опубликованной журналом «Нью-Йоркер» в 2004 году. Журнал, который в США можно найти в офисе любого зубного врача, опубликовал подробные до зубовного скрежета фотографии, которые тут же вызвали скандал в прессе и отозвались во многих неокаменелых сердцах. Ботеро не был первым откликнувшимся: например, сан-францисский художник Клинтон Фейн, использовал документальные фотографии из абу-грейбской тюрьмы в своих политических монтажах, а у скульптора Ричарда Серры есть работа «Stop Bush» («Останови Буша»), где нарисован знакомый нам по фотографиям балахон, уместный разве на чучеле, напяленный американской солдатней на одного из иракских сидельцев.

Центр по Изучению Латинской Америки не только ухитрился раздобыть частный грант на финансирование выставки и переоборудовать под нее один из библиотечных залов (компьютеры и столы составили у стены), но и организовал заседание «Пытки, права человека и терроризм». На заседании выступил станфордский профессор психологии Филип Зимбардо, который, впрочем, только что вышел на пенсию и оставил свой пост.

Зимбардо является автором вошедшего во все учебники по психологии эксперимента, проведенного в 1971 году, когда группа студентов за пятнадцать долларов в день должна была изображать надсмотрщиков и заключенных. Вопрос, кто будет тюремщиком, а кто зеком, решился при помощи орла и решки. Уже на второй день студенты-«надсмотрщики» из довольно-таки благополучных семей начали издеваться над «заключенными»: раздевать их догола, натягивать на головы бумажные мешки, напяливать на них клоунские одеяния и сбривать волосы. Через шесть дней эксперимент пришлось прекратить, так как «надсмотрщики» неожиданно превратились в настоящих садистов. Фотографии этого эксперимента поразительно напоминают фотографии из «Абу Грейб», которые настолько запали в сердце Ботеро, что он, по его словам, не мог найти себе места, пока не начал работать над набросками к будущей серии.

Ботеро, прославившийся как «певец толстых» из-за того, что любит изображать полнотелых людей (влиятельная арт-критикесса Роберта Смит пренебрежительно назвала их «резиновыми надутыми куклами»), знаменит красочными полотнами, на которых китч и фольклорный колорит соседствуют с Итальянским Ренессансом и колониальным Барокко. Несмотря на то, что Ботеро в своем творчестве в основном обращается к жанровому портрету (названия его «полнотелых полотен» говорят сами за себя: «Семейство», «Парочка», «Раздевающаяся женщина», «Балерина», «Капитан» и т. д.), тема издевательств уже фигурировала в его творчестве. Например, в конце девяностых Ботеро написал серию картин, адресующих беспощадность и жестокость враждующих между собой группировок, продающих наркотики (вспомним, что Колумбия — это страна, где даже вход в галантерейный магазин охраняет мощный пятнистый красавец с ружьем).

Выпущенный к открытию выставки каталог рассказывает нам о традиции изображения пыток и истязаний: вот уорхоловский «Расовый бунт» («Race Riot, 1964»), а вот репродукции Кадмуса «Расправа в Херрине» («The Herrin Massacre»), посвященная убийству иллинойских штрейкбрехеров в 1922 году и «Допрос» Леона Голуба («Interrogation»), где заключенного допрашивают энкэвэдэшники. Особое внимание уделяется в каталоге Франциско Гойе и его серии гравюр «Ужасы войны».

Очутившись в таком внушительном ряду предшественников, Ботеро старается, тщательно вырисовывая фигуры иракцев: обнаженные ноги с толстыми икрами, твердые, мощные бороды, борцовые шеи. Истязания происходят за решеткой, при нарочито плохом освещении — и поэтому Ботеро выбирает ядовитые оттенки для изображения тел. На одной и той же работе мы видим заключенного нездорово-желтого цвета, перед которым на коленях, в принудительной позе, как бы собираясь делать минет, стоит заключенный, чьему телу Ботеро придает ядовитый зеленый оттенок. Такого цвета бывают испорченная пища в тюрьме, трупы, рвота, отбитые почки. Эти неестественно-желтые, немыслимо-отталкивающие зеленоватые краски и тесное, заполненное до краев пространство холста как бы символизируют отталкивающий, неприглядный человеческий мир, где, оставшись без одежды, любви и тонких разговоров о литературе, человек превращается в раздутую до непомерных размеров мясную тушу.

Рисуя иракских заключенных, Ботеро использует нехитрые, однако, эффектные приемы. Двумя-тремя красками «раскрашены» мешки на головах: на голову одного иракца натянут красный колпак, а у другого на глаз сползает зеленый. Как на детской раскраске, примитивно и просто обозначены моча и кровь: так ребенок рисует траекторию пули, пунктиром, не задумываясь о том, что стоит «за войнушкой». Ботеро же как бы отстраняется от происходящего, производя на свет экзерсизы, напоминающие условные изображения в учебниках по биологии: да, один из американцев пускает струю на иракца, а у другого иракца обильно течет изо рта кровь, но от этих схематичных изображений, от этих нереалистично выглядящих человеческих флюидов, сердце зрителя остается спокойным.

Ботеро изображает человека через деталь: если многие иракцы нарисованы «в полный рост» и подробно, американцы символизируются двумя или тремя предметами туалета. Это голубая резиновая перчатка хирурга, надетая на мощный кулак и грубый сапог. Черный грубый сапог, метящий в чье-то лицо. Сапог, упирающийся в могучую спину с бретельками лифчика. Прикрепленная ремнем к перчатке тухло-зеленая, как динозавр, собака с раскрытой пастью, готовящаяся растерзать на куски. Неодушевленная перчатка, держащая палку и замахивающаяся на стоящего спиной к зрителю человека, белая повязка которого с брызгами крови напоминает терновый венец.

Фокусируясь на униженных живых тушах иракцев и почти не показывая зрителю третирующих иракцев американских солдат, Ботеро как бы подсказывает нам, кому сострадать. Ведь известно, что люди более отзывчивы к несчастью знакомого человека или к несчастью, случающемуся прямо перед глазами, чем к абстрактному знанию о том, что кто-то где-то голодает или подвергается пыткам. Подсовывая нам прямо под нос мужские тела в розовых лифчиках, в запачканных кровью трусах или с обнаженными торчащими пенисами, Ботеро выявляет весь экзистенциальный ужас человеческой жизни.

Тем не менее, как метко заметил небезызвестный американский арт-критик Дональд Каспит, у иракских заключенных на картинах «острые зубы» и, если бы роли заключенных и тюремщиков неожиданно поменялись, американским солдатам-резервистам пришлось бы ох как несладко! Абсолютно верное замечание, ибо с выставки уходишь именно с этим чувством: изображенные похожими средствами истязаемые и их истязатели одинаково мерзки и отвратны.

Прав профессор Зимбардо, выступивший в роли эксперта на суде над одним из организаторов истязательств: виноват в происходящем не самый низкий и презираемый слой в армии США, резервисты, но и все общество, способствующее созданию условий, в которых прорастают насилие и садизм. Кошмарна и ужасна жизнь, в которой существуют такие мясные туши, неважно, иракские или американские, приходящие в жизнь для того, чтобы воевать и сражаться за какую-то известную только им «истину», чтобы нести разрушения, страдания, смерть.

Организаторы выставки ожидали волнений и воплей протеста в связи с политической направленностью работ прославленного колумбийца, однако, посетители выставки тихо-мирно рассмотрели картины, оставили в журнале для посетителей записи типа «Вы мне наконец раскрыли глаза на войну и на страну, в которой живу» и ушли. А американская пресса просто-напросто воздержалась от дифирамбов. Например, известная арт-критикесса Роберта Смит написала в «Нью-Йорк Таймс», что, несмотря на удачный баланс политики и искусства, серия «Абу Грейб» Ботеро не может считаться великим шедевром.

К счастью, невзирая на пугливость американских музеев, так и не отважившихся на показ неоднозначных произведений искусства, Ботеро все-таки достучался до американского зрителя благодаря такой институции, как библиотеки, которые продолжают оставаться в Америке оплотом интеллектуальной свободы.

март 2007

Если смешать черное с белым, получится кофе

…или мыльная опера. Сосед и приятель Дианы, танцор Фредди Герко, спускается с верхнего этажа и в окне под лестницей видит черную и белую руки, через которые проходит кофейная чашка. Спустя какое-то время у Дианы родится кофейного цвета ребенок, а смешнофамильный Герко голым протанцует по комнате, а затем взметнется на подоконник и выпрыгнет вниз.

Негр ЛеРой и итало-американка Диана: ее поэтический разрез и раскос глаз, ноги бутылочками, русалочье платье; умный наклон его круглой кошачьей головы и усы. За спиной чернобелой страсти маячит фигура: ЛеРой Джонс, поэт, чернокнижник, женат.

Впоследствии все трое, написав по автобиографии, предстанут перед читателем амурным муравейником букв. Три измеренья, три книги, 3D. У одной женщины размер груди С, у другой B. Но после обмера округлостей начертим наконец треугольник:

1) Диана ди Прима (в своей автобиографии ЛеРой называет ее «Лучия ди Белла»), родившая от ЛеРоя Джонса дочь по имени Доминик, названную в честь деда-анархиста Доминика Маллоцци.

2) Жена ЛеРоя Хетти Коэн, еврейка, о которой ЛеРой в мемуарах не скажет ни одного доброго или хотя бы добротного слова (да и вся его книга — рубилово, неопрятное рубище, тряпище), хотя они, зачав двух дочек-негреек, прожили вместе около семи лет. Только отметит «типичную семитскую внешность» жены и то, что украдкой заглядывал в ее интимный дневник.

Жена ЛеРоя обидится: оказывается, что когда она говорила ЛеРою — посмотри, посмотри на нас, как нам хорошо! — он расшифровывал все совсем по другому: смотри, смотри, надо же, мы, черный и белая, — вместе!

3) И наконец сам ЛеРой, олдовый твидовый джентльмен, прикидывающийся то простым рабом-мужиком, то африканским божком, ведомый гномами и имамами гнева, ставший в 2002 году Поэтом-Лауреатом штата Нью-Джерси. Из-за его поэмы «Кто взорвал Америку» разгорится прорвавшийся в мировую прессу скандал.

Но пока — домашние эпизоды. Вот Хетти, жена ЛеРоя, посадив очаровательных кофейного цвета дочурок в коляску, идет на прогулку и неожиданно нарывается на живущую по соседству Диану. Та тоже с коляской — и в коляске тоже две дочки. Одна из них по цвету напоминает негрейку. Хетти бежит к ЛеРою в слезах — ТВОЯ ДОЧЬ!

ИТАК, ХЕТТИ КОЭН, теперь Хетти Джонс. Отлученная от родительского дома из-за брачевания в буддистском храме с негром ЛеРоем; влачившая нищенское существование и позже издавшая в престижном издательстве мемуары (таким образом продав описание бедности за немалые деньги); нашедшая свое призвание в написании детских книг про индейцев и негров; Хетти, которой ЛеРой протянет записку, в которой будет написано о том, что он хочет с ней развестись.

Она перепечатывала все его поэмы и прозу. Он пишет начерно — черный. Она переписывает набело — белая. Жена идет за мужем строка в строку и след в след.

Однако, какая ирония в том, что единственная записка, не нуждавшаяся в перепечатывании, относилась к ней лично и была самой ранящей (разящей)!

ИТАК, ЖЕНЩИНЫ — Хетти, Диана. Мне кажется, что им приходилось кричать. Женщины издают крики (и книги?) при рождении детей, чтобы обратить на себя мужское вниманье. В автобиографии ЛеРой отмечает, что Хетти, белая женщина, была так слаба, так неуверенна в себе, так ничтожна, что рожала ему лишь дочерей.

Портрет Мужской Групповой. Мужчины, сомкнувшись, встают, плотно наваливаются друг на друга на книжных полках, и лишь иногда какая-нибудь курсистка разляжется — сверкая ляжками — на полу у их ног. Такова природа портретов: центр манит, периферия невзрачна; кому не достается места в середке, тому приходится или ложиться, или чуть приседать. Вот там, по решению университетских чинуш, и надлежит быть Диане ди Приме. А иначе как объяснить, что на сегодняшний день про нее не написано ни одной академической солидной статьи?

Юная Диана лежит на кровати. ЛеРой Джонс заходит в квартиру. Я беременна, слабо произносит она. Ну какие проблемы, сделай аборт, обыденно говорит он. Ей больно, и именно сейчас, как никогда, нужна его помощь. Он стоит несколько минут у ее кровати и затем, не прощаясь, выходит.

Такие разные жизни. Диана — ЛеРой. Оба поэты, оба с разнополым ворохом соискателей их гениталий (и гениалий). Она увлекалась магией — он стал рупором радикалов; он был бунтовщик — она анархистка; она ездила в гости к Паунду и спала с Керуаком — а он восхищался идеями и джазом Сан Ра; она погрузилась в буддизм — он принял Ислам и бедлам, затем перешел в Коммунизм.

1965 год. Смерть Малькольма X повлияла на его семейную жизнь. Имидж защитника негров (шишки, появившиеся на его голове от ударов полицейской дубинкой, в чьих-то глазах были медалями) не позволял ЛеРою путаться с белыми бабами. Он развелся и стал Амири Баракой. К его имени было присоединено слово «имаму» — «духовный учитель». Когда какая-то белая женщина спросила его, чем она может помочь освобождению черных, он проскрипел — Вы, белые, опухоль на нашем теле, все, чем Вы можете нам помочь — это сдохнуть ЗДЕСЬ и СЕЙЧАС.

Поэма Бараки, из-за которой его попросили отказаться от звания поэта-лауреата Нью-Джерси и вернуть полагающиеся лауреату десять тысяч «зеленых» (он не вернул), похожа на извержение не лавы, но кала. Это косноязычное ху-ху-ху:

Who raped your ma (кто вы*бал твою Ма)

Who lynched your pa (кто линчевал твоего Па)

Вопросительное «ху» (на него не дается ответа и приходится считать, что «кто» — английское «ху» — это «игрек» и «икс») повторяется в поэме «Кто взорвал Америку» бессчетное количество раз.

Он тужится так: ху-ху-ху.

А пыжится так: ху-ху-ху.

Из него вытекают зеленые лужицы — измы (кстати, принесшая ему известность пьеса называется «Туалет»).

Колониализм. Империализм. Нео-колониализм. Отринув Мартина Лютера Кинга, он решил, что «Нация Ислама» и Малькольм X — это ответ. Не интеграция, а сегрегация на НАШИХ условиях, на условиях ЧЕРНЫХ людей.

Его судили за то, что он носил с собой револьвер. И стихи, подчеркнул он. Мы судим Вас за то, что у Вас было оружие. И стихи, повторил он. Стихи сами по себе тогда еще были важны.

Диана, ЛеРой. Их журнал «Плавучий медведь», выпуск за номером девять, в котором было стихотворение «Рузвельт после инаугурации» Уильяма Берроуза и «гомосексуальная пьеса» (по выраженью Дианы) ЛеРоя. Журнал рассылался по почте. Один из реципиентов «Плавучего Медведя» находился в тюрьме. Охранник, прочевший журнал, ужаснулся. Когда ЛеРой как соредактор журнала был арестован, Диана вырядилась в свое лучшее платье и поехала его вызволять.

Амири Барака и сейчас пишет стихи. Вот название из недавних: «Аллах для меня значит все». Вместо «Аллаха» я случайно увидела: «Аллен». Allen mean everything. Только Аллен имеет значение. Аллен = Аллах.

В юности ЛеРой Джонс написал письмо Аллену Гинзбергу на туалетной бумаге. «Аллен, ты действительно есть, ты настоящий?»

И получил на туалетной бумаге ответ.

В поэме «Кто взорвал Америку» Барака пишет о «четырех тысячах израильтян, успевших убраться из Всемирного Торгового Центра как раз до бомбежки». Оправдывая стихи, он обнародует речь, в которой извещает, что все упомянутые «факты» им были обнаружены в СМИ.

Что же в этом плохого? — Поэт конспектирует Интернет.

После смерти Малькольма X Амири наконец повстречал Черную Сильную женщину по имени Сильвия, которая родила ему сыновей.

Женщина и поэт. Женский живот растет у всех на виду — поэту засчитывается только то, что выходит на свет. Остальное простым глазом невидно. Вынашивание текста похоже на незаметную, но незаменимую женскую работу (штопание, варка, духовка-готовка), которая — в отличие от РАСТУЩЕГО живота — не вызывает поощрительных слов. Кто замерит жизнь стиха-эмбриона? А надо бы каждый день, как будущую мать, ставить себя на весы. Но если живот не растет, если нет весомого (взвешиваемого на весах) результата, то неважно, женщина ты или поэт, ты — spinster, старая дева, несмотря на обладание пе* или пи*.

И это в корне неверно. За полгода ты смог вырастить лишь шестьдесят строк. Но раздумия, перебежки за пивом через мертвое мокрое ночное шоссе, бессмысленное считание ворон и gif-ов (не грифов) в Инете, чашка чая, остывшая и застывшая перед выстроившимися на пластмассовом плацу клавиатуры потертыми буквами, неосуществленные телефонные жалобы, которые ты потом перегнал в прекрасные тексты, все это и есть настоящее творчество, которое никто, кроме тебя и невидимых существ (ангелов et cetera), не оценит.

Безо всякой связи с тем, что сказано до: Диана ди Прима — это образ Поэта, которого нам не хватает. Воинственная женщина-мать, amazing amazon,[31] автор множества поэтических книг, среди которых — легендарная «Лоба», что в переводе с испанского значит «волчица». Окруженная — вооруженная — кучей цепляющихся за ее юбку детей. Из-под ее пера вышли «Воспоминания битника», оголтелая и оголенная книга про секс. Ее спрашивали — почему бы Вам не написать вместо секса про джаз? Вот ЛеРой Джонс, он же написал книгу про блюз. Но jazz на языке черных значит оргазм. А Диана ди Прима знает и про секс, и про джаз. Ее любимое блюдо: «картофель в томатном соусе — menstrual pudding». Только такой истинный поэт, как она, может написать: poetry и poverty, baby и book. Ей вовсе не нужно зашивать влагалище, чтобы стать гениальной. Как раз наоборот — из ее влагалища один за другим выскакивают то baby, то book.

28 апреля — 1 мая, 2003

Маргарита Меклина Эндрю Меклин

Дайан ди Прима: Not on the Road[32]

Интервью

Вопрос: В мемуарах Вы упоминаете Вашу застенчивость. Как она соотносится с Вашим бурным образом жизни?

Ответ: Я очень застенчива. Но эта черта моего характера связана с личным общением, когда взаимодействие происходит один на один. Когда я выступаю со своими стихами, застенчивость пропадает.

В: Вы ведете творческий семинар. Попадаются ли там интересные люди?

О: В моей продвинутой группе занимаются люди, которых я знаю уже по нескольку лет… и вот с ними очень интересно работать. Сейчас мы проходим теорию поэтики и вскоре примемся за статью Роберта Крили о прерывании строчки, а также его эссе о синкопации. В общем, пару месяцев разбираем Крили по косточкам, а затем переходим к Берроузу и книге «Третий ум».

В: «Третий глаз» Лобсанг Рампы?

О: Нет-нет, причем тут глаз? «Третий ум»! Я имею в виду книгу Берроуза о технике письма, при которой большое внимание уделяется случайности. Он написал ее вместе с Брайаном Гайсином. У нас разнообразные методы: мы используем в стихах придуманные друг другом образы, обмениваемся словарными карточками.

Вопрос: Теперь о легендарном журнале, который Вы выпускали. Он назывался «Плавучий Медведь» (Floating Bear). В мемуарах Вы пишете, что идея названия принадлежит Вам. ЛеРой Джонс, в будущем Амири Барака, сначала не одобрил его, но потом Вы ему доходчиво объяснили, что так назывался корабль Винни-Пуха. Тогда у Вас росла дочь и Вы ей читали детские книги — поэтому и «всплыл» Винни-Пух. Вы объяснили ЛеРою, что журнал либо поплывет, либо потонет, ибо для Винни-Пуха все его путешествия были либо удачным плаванием, либо аварией. И тогда ЛеРой снизошел. В магазинах «Плавучий медведь» не продавался — Вы его бесплатно рассылали по почте писателям, художникам и музыкантам, лишь прося их о пожертвованиях. Журнал — или, вернее, «листок» — был выполнен на мимеографе, еще до того, как появился Бог Ксерокс. Там печатались Чарльз Ольсон, Гэри Снайдер, Джон Эшбери, Хьюберт Селби, Фрэнк О'Хара, Аллен Гинзберг и другие знаменитости. Сейчас он стал библиографической редкостью и один выпуск меньше чем за пятьдесят долларов и не купить. А целая коллекция этих «медведей» — все журналы, выпущенные с 1961 по 1971 год, стоит около трех тысяч долларов. Не хотели бы Вы поместить его в Интернет?

Ответ: Нет, я абсолютно равнодушна к Сети. Мне предлагают издавать сетевые журналы, но меня это мало волнует. Я распечатываю свои имэйлы на принтере и читаю их на бумаге.

Вопрос: Но Вы сокрушались, что потратили огромное количество времени на изготовление «Плавучего Медведя», все эти рассылки, склейки-расклейки и т. д.

Ответ: Нет, я вовсе не зря потратила время… может быть, это Вам показалось, что я выкинула время на ветер… но я ничего не потратила зря.

Вопрос: Извините, пожалуйста, Вы меня не так поняли. Я имею в виду ручную работу.

Ответ: Я обожаю все, что связано с работой своими руками! Я именно этим сейчас занимаюсь. Мы сейчас планируем выпустить книгу. Состоится уютное чтение в районе Гленн Парка, в книжном магазине под названием «Берд и Беккет». Там будут Дэвид Мелтцер, поэт, затем менее известный Клайв Мэтсон и я. Сразу после того, как Башни упали, он написал поэму «Снесены башни». Она довольно двусмысленна. «Я плачу. Я торжествую. Я оплакиваю всех погибших людей. Но этого недостаточно. Я пишу о башнях, но и это не все». Он говорил о двойственности своего положения. С одной стороны, он поэт-радикал, а с другой — он все же американец.

Я тоже написала произведение под названием «Записи, на пути к Революционной поэме». В ней — тринадцать коротких стихов. Все это входит в чэпбук (чэпбук, chapbook, маленький поэтический сборник — прим. авторов). Он будет продаваться на чтениях. Я мастерю его без компьютера. Если бы Вы послали мне имэйл, я скорее всего ответила бы Вам открыткой.

В: Что значит «боязнь чистого листа» по ди-примовски?

О: В 1968 году я переехала из Калифорнии в Нью-Йорк и каждое утро приходила в Зенский центр, просиживая там буквально часами. В то время моя жизнь кардинально менялась. Вообще сложно подхватывать подсознание на том месте, где ты его оставил. Но не нужно волноваться из-за того, что молчишь. Я не сажусь каждое утро за стол, пытаясь писать. Только, может быть, когда пишу мемуары. Поэмы приходят тогда, когда сами считают нужным прийти. Когда я была моложе и не знала, что делать, я занималась переводами, особенно люблю переводы с латыни. Сейчас вот купила Катулла и «Метаморфозы» Овида… в общем, ни бумага, ни карандаш мне не страшны.

В: А как Вы редактируете то, что написали?

О: Я почти не исправляю стихи. В молодости я уделяла много времени их переписыванию и таким образом училась писать. Сейчас поэмы приходят сразу чистыми и прозрачными. Я «слышу» их и затем заношу на бумагу. Мой редактор из «Вайкинга» одно время пытался изъять итальянский синтаксис, из моего английского языка… но только все ужасно запутал. Мне потом пришлось все обратно вставлять. Кстати, потом этого редактора тоже «изъяли», и на его место пришел новый.

В: Знание итальянского языка помогло Вам в Вашем английском?

О: Мне хотелось, чтобы мой итальянский ритм просвечивал сквозь английскую кожу. Мои предложения начинались с «buts» и «ands» («но» и «и»). Я вписывала избыточные, барочные слова… а редактор хотел, чтобы все это было на школьном английском. Из-за таких вот редакторов существует огромное количество казалось бы занимательных книг, которые все звучат одинаково.

В: Вы встречались с Эзрой Паундом.

О: Угу, я навещала его.

В: К нему в Италии неоднозначно относятся, из-за его связей с фашизмом. Он был склонен к помешательству, и американское правительство поместило его в психушку, чтобы спасти.

О: Да, это так. Его должны были казнить за измену. И тогда его объявили сумасшедшим и посадили в лечебницу для душевнобольных. Затем понадобилось около десяти-двенадцати лет, чтобы вызволить его из этого заведения. Затем он отправился обратно в Италию. Я немного помню то время. Я была тогда совсем юной, мне было около двадцати двух. Когда я собралась его навестить, он уже отсидел около восьми лет. Ну или чуть больше.

В: Каким он запомнился Вам?

О: Я писала об этом в своих мемуарах. Я очень любила его и до сих пор отношусь к нему с пиететом.

В: Он был чистосердечен и глуп. (цитата из небольшого стихотворения Дайан ди Примы, в котором она обращается к американцам, называя их pure and stupid — об этом пойдет речь во второй части этого интервью — примечание авторов).

О: Политически — возможно, что да. Может, он и был неосмотрительным, но не в финансовом смысле. Он много говорил о манипулировании обменным курсом валют, о том, как люди богатели на этом. Он был многословен. Я изучала упомянутые им работы. Все эти немолодые и консервативные правые… он говорил о деньгах, срок действия которых истекал бы через тридцать дней. Ты получаешь их по почте, и эти деньги предназначены для предметов первой необходимости… через тридцать дней их нет, они испарились! Ты не можешь их положить под подушку или в банк, ты не можешь использовать их для приобретения власти. Мои предшественники — анархисты, мой дедушка был анархистом. ФБР все время сидело у него на хвосте.

Вопрос: А что по поводу поэзии Паунда?

Ответ: Ну, в отношении поэзии… никто не может сравниться с его «Кантос». Чарльз Олсон пытался ему подражать. С одной стороны, Олсон даже его обогнал, а с другой, Олсон все же не достиг тех вершин, которых удалось достичь Паунду. Паунд вложил герметичное знание Европы в «Кантос». А Олсон ничего этого не знал. Однако в конце жизни он наконец начал приближаться к чему-то, но при помощи Юнга… и это, по-моему, глупо, идти к алхимии через Юнга. Восток, Тантра, индуистские тантристские тексты, он пытался все это использовать. Паунд же не имел ничего общего с Востоком, кроме того, что он принял Китай.

Вопрос: А что Шери Мартинелли? Она вроде бы куда-то исчезла? Мы, кстати, видели недавно в книжном изданную переписку Шери Мартинелли с Буковски. Издательство Black Sparrow Press.

Ответ: Нет, она не исчезла. Я переписывалась с ней в семидесятых годах, она жила рядом с Хаф Мун Бэем и была совершенной отшельницей, ибо считала, что потеряла свою красоту. Она была настоящей красавицей. Ну, хорошо, потеряла свою красоту. Ну и что? Что в этом такого? Она жила тогда с мужчиной, на котором Паунд приказал ей жениться. Ну, он любил устраивать все эти женитьбы. Они потом перебрались в штат Каролина, я об этом узнала, когда она уже умерла. А скончалась она в конце восьмидесятых годов или в начале девяностых, не помню. Прекрасная художница, у нее есть книги в Италии, собрание ее работ, которое Паунд помог ей издать.

Вопрос: Она была итало-американкой?

Ответ: Нет, американкой, или, может быть, все же итало-американкой, но вообще-то, наверное, это было имя ее мужа. Она оставила мужа и перебралась в Нью-Йорк, там стала моделью и познакомилась с Паундом. Попадалась ли Вам книга об Элге Роджерс, любовнице Паунда? У него еще была от нее дочь… так вот, в той книжке говорится о Шелли. Посещение Паунда вдохновило меня. Читая его книгу, я обучалась поэзии.

Вопрос: В своих мемуарах Вы пишете, что обвели цветными фломастерами фамилии людей, упомянутых там. Мертвецов — красным цветом, а живых — зеленым.

Ответ: Нет, я думаю, что мертвецов я все же обвела зеленым, ведь они обычно такие склизкие и замшелые. Моя книга кишмя кишит всякими именами! И напротив некоторых имен я просто поставила вопросительный знак. Ведь я не встречала некоторых из своих персонажей в течение сорока лет. Кто-то, например, был хастлером в Нью-Йорке и сейчас, возможно, умер от СПИДа. Не хочу укокошить кого-то своими примечаниями, предположив, что они уже умерли. В общем, я попросила редактора немного подождать, и тогда они все умрут, и ничего не надо будет помечать ни зеленым, ни красным.

Вопрос: А как поживает Ферлингетти сейчас?

Дайан ди Прима: Ну он-то в порядке… впрочем, в восемьдесят шесть лет уже разрешается быть немного не от мира сего. Он стал совершенным отшельником и озабочен только своими картинами. Теперь он художник. У него своя галерея, и каждый год он выставляется в Риме.

Вопрос: Он по-прежнему владелец «Сити Лайтс», знаменитого книжного магазина?

Дайан ди Прима: Сейчас всем этим занимается специально учрежденная организация. И когда Ферлингетти умрет, этими делами опять же будет заниматься организация, так что книжный магазин не прекратит своего существования. А здание это теперь охраняется государством как исторический памятник и не подлежит сносу.

Вопрос: Насчет Аллена Гинзберга. Моя встреча с ним состоялась лет десять назад. Гинзберг читал стихи, а Филип Гласс сидел за роялем. И я задал Гинзбергу некий вопрос, на который получил довольно-таки странный ответ.

Дайан ди Прима: О чем же Вы спросили его?

Вопрос: Я спросил его, что бы он хотел наверстать в своей жизни. И он ответил так агрессивно, что хотел бы соблазнить еще одного мальчика… я был поражен.

Дайан ди Прима: Ну вообще это, конечно, странно оглядываться на свою жизнь. Ведь если бы ты сделал что-то по другому, то и жизнь твоя была бы другой.

Вопрос: Я думал, что он скажет что-то вроде «я хотел бы изучать музыку… пожить в Индии… стать католическим священником.»

Дайан ди Прима: Да, Гинзбергу бы это понравилось. Стать католическим священником! И тогда бы он смог соблазнить еще одного мальчика!

Вопрос: А что бы Вы ответили на этот вопрос?

Дайан ди Прима: За Аллена я ответить Вам не могу, а за себя — хорошо, вот пример. В книге я рассказываю про аборт, который я сделала, когда в первый раз была беременна от Амири Барака. Я хотела сохранить этого ребенка. Но если бы я его родила, Амири бросил бы меня раньше, ибо не собирался иметь со мною детей. И тогда не появилась бы на свет моя дочь от него.

Вопрос: В мемуарах Вы с теплотой пишете о концерте Билли Холидэй в Карнеги-холле, на котором Вы побывали.

Дайан ди Прима: Я очень люблю Билли Холидэй. А мой партнер Шепард вообще от музыки без ума: и блюз, и госпел, и джаз! Он полагает, что в Америке отсутствует визуальное воображение. Телевизор — это ведь такая скучища. То есть у нас наличествует музыкальный, но не визуальный талант. Уши есть, а вот глаз нет совсем. Конечно, еще есть и поэты, но их мало кто знает. Ну и художники тоже, но этих совсем кот наплакал.

Вопрос: Я люблю Эдварда Хоппера. А как он Вам?

Дайан ди Прима: Так себе, я к Хопперу совсем равнодушна. Мне по душе абстрактные экспрессионисты и нравятся кинестические работы со множеством движений, с телами в движении.

Вопрос: Вы лично знали многих известных художников, Ларри Риверса, например. А с кем еще Вы были знакомы?

Дайан ди Прима: Ну, немного с ДеКунингом. Он был близок с Амири Барака в то время, когда я и Амири были любовниками. Я дружу с Майком Голдбергом, он абстрактный экспрессионист «второго созыва». Франк О'Хара, знаменитый поэт, погибший трагический смертью (его на пляже сбило специальное такое такси), написал очень значительную поэму обращенную к Майку. Еще в числе моих знакомцев числился Альфред Лесли. Множество его работ сгорело во время пожара в его мастерской в конце шестидесятых годов. Из-за этого пожара он также потерял все свои фильмы. Ну еще Джеми Фрейлихер, она выставлялась в Гугенхайме. А Ларри Риверса я знаю еще по Нью-Йорку.

Вопрос: Вы разлюбили Нью-Йорк?

Дайан ди Прима: Я не люблю шума, а там дикая спешка. Все куда-то бегут… но куда и зачем? Моя младшая дочь скоро будет рожать. Но я не смогла достать билеты на поезд! Никто больше не хочет летать. И мне придется лететь в Нью-Йорк в октябре — ведь все поезда уже были забиты до отказа в начале июля.

Вопрос: Почему среди битников было так много итальянцев? Лоуренс Ферлингетти, Дайан ди Прима, Грегори Корсо, Филипп ЛаМантия?

Дайан ди Прима: Это, наверное, потому что итальянская культура очень лиричная… В почете орнаментальная проза, музыка, все поют… а Сицилия находится рядом со Средним Востоком. Вся эта восточная мелодика сильно на меня повлияла.

Вопрос: Или может быть, иммиграция помогла увидеть Новый Свет в новом свете?

Дайан ди Прима: Все может быть. Кстати, вот Грегори Корсо — он вовсе не был взращен итальянцем. А он музыкальней, чем Гинзберг. Намного более музыкален, чем Гинзберг. Совсем другой звук.

Вопрос: Вы читаете по-итальянски?

Дайан ди Прима: Немного. Когда мне было около пяти лет, я разговаривала по-итальянски с бабкой и дедом. Дед читал мне Данте, он обожал оперу и стихи, был анархистом. В политическом, да и вообще всех других смыслах, он оказал сильное влияние на меня. Но начиналась война и родители, живя в Америке, всего опасались. Я родилась в 1934-м, но к 1938-му они уже знали, что будет война. И поэтому мне пришлось забросить итальянский язык. Во мне живет страх. Страх, перешедший от моих родителей ко мне, страх, мешающий мне говорить на языке моих предков.

Вопрос: Вы общались с родственниками в Италии?

Дайан ди Прима: Нет. Мне кажется, что мои родители этого не хотели. Причиной тому был свободный образ жизни, который я вела. Родители думали, что итальянские родичи придут в ужас, увидев меня. Я была два раза в Сицилии, и оба раза моя мать не дала мне их адресов.

Вопрос: Отношения с отцом, исходя из книги Ваших воспоминаний, складывались совсем непростые.

Дайан ди Прима: Мой отец вырос в Сицилии. У него были очень консервативные взгляды, особенно по отношению к женщинам. Мне не разрешалось играть на улице вместе с моими братьями, например. Кстати, кое-что опубликованное в моих мемуарах пришлось не по вкусу родным. На их взгляд, я не должна была обнародовать эти семейные истории, все эти семейные тайны. Мои братья даже собирались опубликовать опровержение. Им кажется, что родители были на самом деле не такими, какими они представлены в моих мемуарах. Но ведь это мое занятие и я должна обо всем этом писать.

Вопрос: Автоответчик у Вас дома разговаривает Вашей поэмой: «мои дорогие американцы, мы чистосердечны и глупы (we are pure and stupid).»

Дайан ди Прима: Так на самом деле все так и есть. У нас нет интеллекта, нет способности видеть хитросплетения мировой истории, на какой стадии мы находимся, куда мы идем. У нас коррумпированное правительство, самое коррумпированное правительство в мире, и мы сами приглашаем к себе все эти беды. А никто этого не замечает совсем. Во время войны с Афганистаном я оказалась в Нью-Джерси, где проходила моя первая выставка акварелей. В отеле было совершенно нечего делать и тогда я включила телевизор. А там как раз показывали, как местные жители покидают Афганистан с рюкзаками. Ну совсем ничем не отличаются от американцев! В том, как мы подходим к простейшим вещам, мы очень похожи на этих афганцев. Например, какой-нибудь городской бродяга в Сиерре, у него такое же отношение к своему выживанию… чуть что, он также возьмет рюкзак и пойдет. А американцы не могут понять, что мы намного более похожи на этих афганцев, чем на каких-нибудь образованных парижан или римлян. Мы очень похожи на этих людей, которых бомбим.

Вопрос: События одиннадцатого сентября… как они на Вас повлияли?

Дайан ди Прима: Не сами события, а как мы глядим теперь на разные вещи. Я не боюсь терроризма, но не хочу, чтобы полиция все время сновала бы под моим носом. Я больше не разъезжаю, как раньше. Осенью я обычно колесила с выступлениями по стране. Как только начинались занятия в школах и колледжах, я собиралась в дорогу. И затем весной — чтения, заседания, лекции. Теперь, если я и устремляюсь куда-то, то потому, что моя дочь готовится к родам, и я должна быть рядом с ней. Когда-то эти мероприятия были частью моего дохода… теперь я делаю на одну треть меньше. Но вообще-то я никогда не зарабатывала огромные деньги. Вместо того чтобы покупать книги, я иду в библиотеку. Сейчас я более счастлива, чем когда я «в дороге». Когда-то я занималась этим потому, что думала, что это просто необходимо, что это мой долг. Думала, что могла как-то помочь тем, кто собирается стать художником или писателем. Теперь я не собираюсь этого делать за счет своего хорошего настроения. Мне шестьдесят восемь, я могу посидеть дома или начать рисовать.

Вот, к примеру, мой стих. Я написала его в Нью-Йорке за два дня до того, как мы начали бомбить Афганистан. Я не собираюсь притворяться, что наш мир абсолютно нормален. Говорят, что собираются поместить армию в аэропорты. Все типы обмундирования, все виды оружия в гражданском аэропорту. Вчера мы обедали в этом ресторане с моим другом, писателем-битником Майклом МакЛюром. Он только что вернулся со своих выступлений. И вот он брюзжал, объясняя, что занимается всем этим не по своей воле, а ради карьеры. И я сказала ему: «Майкл, тебе уже семьдесят. Ты можешь выбирать. Делай что хочешь».

Я не могу быть подвигнута на что-то материальной нуждой. Я не преподаю в университетах и колледжах. Я даю частные уроки. Я арендую лофт у художницы, на улице Чавеса и Мишн стрит. И хозяйка этого лофта берет с меня совсем немного. И нет ни факультетских собраний, ни всех этих выставлений оценок, ни тупоголовых уродов, стоящих во главе моего факультета. Мне повезло. Хотя, конечно, у меня не так много учеников, как хотелось бы, но это все поправимо. Мне нужно всего лишь двадцать-тридцать человек, вот и все. Раз в год я их набираю, и затем они занимаются у меня в течение девяти месяцев.

Вопрос: А что Вы думаете про политкорректность?

Дайан ди Прима: Ну, в этой стране было столько расизма, вспомните, сколько у нас притесняли китайцев. Здесь в Калифорнии линчевали больше китайцев, чем черных на Юге. Вам это известно? Американская история дурно пахнет — от нее за версту несет кровью. За всем этим столько истории, что Вы не можете просто так обозвать китайца «чинком» или черного «ниггером».

Вопрос: Каково Вам ощущать себя матриархом?

Дайан ди Прима: Я не так часто встречаюсь со своей семьей. Я дала им все, что могла, и теперь они сами по себе. Моя внучка тоже хочет быть поэтом. Ей двадцать два. Скоро она будет рожать. Чтобы отказаться от аборта, ей нужна была моя поддержка. Когда ее беременности было три месяца, ее партнер сообщил, что ожидает ребенка от другой женщины. И она звонит мне и плачет: «бабушка, бабушка, что же мне делать!?» А моя дочка вышла замуж за сицилийца из Торонто, который на шестнадцать лет ее старше. Я ему сразу же не понравилась. Я для него слишком «сильная женщина». И он даже не хотел, чтобы я участвовала в воспитании их детей. И моя дочь тоже держалась от меня подальше из-за того, что я вела достаточно нестандартный образ жизни. Но потом мы снова сошлись.

Вопрос: Вы уже бабушка. Ну и каково битнице быть бабушкой?

Дайан ди Прима: Мне это нравится. Я становлюсь старше и ничего против этого не имею. Все это натурально, ведь все в мире стареет. Старение — это прекрасно.

Вопрос: В этой стране люди панически боятся секса.

Дайан ди Прима: Наверно, Вы правы. Мы представляем наших Отцов-Основателей ужасными пуританами. Но вообще-то подумайте: Томас Джефферсон с его негритятами, Уолтер Ралли, которого королева Елизабета сюда отправила по политическим и любовным причинам. В общем, и тут хватало своих ненормальных.

Вопрос: В Италии нет такой панической боязни секса, как здесь. Вот продают на Интернете пластинки. И в заглавии аукциона указано — «обалденно, на обложке грампластинки — обнаженная грудь!» Экая невидаль!

Дайан ди Прима: Я помню, как моя мать со своими сестрами сидели в кружку и хихикали, обсуждая замужнюю жизнь. Хиханьки да хаханьки, один смешок за другим. Ну конечно, все осталось так же, как раньше. Никакого «освобождения женщин» не произошло. И секс подавляется до сих пор. И все волнуются о том, что же случится с детьми. Мы жили на краю каньона и один из моих мужей волновался, что дети туда упадут. Но у детей столько же здравого смысла, как у котенка или щенка! Почему они должны куда-то упасть?

Этот мой муж был чокнутый совершенно. Может быть, в следующей книге я напишу побольше о нем. В течение четырех лет я пыталась избавиться от него. Он был бисексуал и умер в 1990 году в Роки Маунтинс, в буддистском центре. Он болел СПИДом. Да и вообще у стольких людей моего возраста сейчас рак печени, гепатит С. все это от иголок, конечно. В мое время мы даже не подозревали о существовании всех этих болезней и ни о чем не заботились. Возможно, и Ларри Риверс был болен раком. Представьте, он разговаривает с тобой и затем прямо во время разговора задирает штанину и ширяется героином, как будто бы не замечая тебя. И рак печени Аллена Гинзберга тоже, возможно, был гепатитом С, да он и не скрывал этого. Вот скоро опять будет эпидемия гепатита.

Вопрос: Какие-то Ваши вещи переведены на русский язык?

Дайан ди Прима: Ну, может быть, Вы переведете что-то мое… посмотрите. множество моих произведений были переведены на чешский примерно в 1986 году. После этого — видимо, из-за этих публикаций — мои ранние «битнические» произведения перевели на венгерский.

Вопрос: Почему Зен и Буддизм оказали такое огромное влияние на битников?

Дайан ди Прима: Об этом написана целая книга. Сейчас я не успеваю ответить Вам на этот вопрос. Есть антология битнической и буддистской поэзии, которую мы разбавили эссе о буддизме. Гэри Снайдер написал предисловие, а я написала эссе. Книга называется «Под Единой Луной» (Beneath a Single Moon).

Вопрос: Вы написали о том, что Ваши родители боялись всего на свете, и особенно разных болезней.

Дайан ди Прима: Да, и террор, и микробы кругом, и люди сходят с ума, пытаясь все взять под контроль.

Вопрос: С помощью философии Зен Вам удается что-то взять под контроль?

Дайан ди Прима: Нет, совсем наоборот. Зен говорит, что никакого контроля не нужно. Подумайте о картине, о японской картине. Там нет никакого контроля, но зато присутствует громадное количество дисциплины и выдержки, вложенных в создание этой картины. Именно это я имею в виду, когда говорю о редактировании поэм… писать так, чтобы не приходилось ничего редактировать. Вот японский художник Хокусай. Когда ему было семьдесят, он наконец выучился рисовать точку. Он сказал, что если ему отпустят еще десять лет жизни, то он научится рисовать линию.

август 2002

Сан-Франциско, Калифорния

ресторан Amberjack Sushi, Church & 16th

Все остальное — это джаз

Интервью с Алессандро Барикко

Российскому читателю представлять Алессандро Барикко не нужно. Этот итальянский чудак, коренной туринец, музыкальный критик и пианист-любитель, вошедший в писательство, если можно так выразиться, через оркестровую яму, дебютировав книгой о композиторе Россини, пишущий шелковую, чувственную, чуткую прозу, в которой есть место и кораблекрушениям, и волшебным шкатулкам, уже давно нам знаком. И по снятому по его новелле фильму известного режиссера Торнаторе «Легенда о пианисте», который никогда не сходит с корабля, на котором родился, и по переведенным на русский новеллам и романам «Шелк», «Море-океан», «Город», «Без крови». Барикко, которого критики уже окрестили «поздним романтиком», полностью разрушает наше представление о «вечно голодном артисте» — он одновременно и отмеченный премиями востребованный литератор, и привыкший к publicity, умеющий себя подать шоумэн, и, наконец, бизнесмен, один из пяти основателей школы искусств. Он явился на интервью точно по времени, в своих джинсах и фирменной футболке и со своей деловитой учтивостью больше похожий на американца, чем на итальянца, и уделил нам около часа — сразу же после интервью должна была состояться его встреча с исполнительным директором школы на предмет обсуждения финансовых дел. Так как наш разговор происходил сразу после мирового чемпионата по футболу (у итальянцев две страсти — это футбол и еда, и, поскольку итальянцы, по словам другого коренного туринца Эндрю Меклина — наименее патриотичный в мире народ, их патриотизм обычно проявляется в приверженности родной футбольной команде), мы начали беседу с вопроса о любимой команде Барикко. В финале «Ювентус» сражался с «Миланом», а поскольку владелец «Милана» — ненавидимый Барикко «Берлуска», Барикко пришлось болеть за «Ювентус». Обычно же любимая команда Барикко — это местная туринская команда «Торино». Барикко знает английский язык не слишком хорошо, чтобы общаться на нем, и поэтому интервью велось на итальянском. Хочется воспользоваться возможностью и поблагодарить Эндрю Меклина за помощь при переводе.

Вопрос: Как обычно рождается Ваш новый текст? Например, когда один из героев «Море-океана» художник Плассон приступает к работе, он всегда начинает рисовать с глаз. А с чего начинаете Вы?

Алессандро Барикко: Все обычно начинается с мелких, блескучих деталей, которые кажутся мне значимыми. Эти детали — будто клетки, будто небольшие организмы, обладающие своим собственным звучанием. Затем повествование строится вокруг этих клеток. Начало книги — это всегда какой-то жест, или предложение, или предмет. Какие-то события потрясают твое воображение, и ты начинаешь исследование, накручивая повествование на эти детали.

Вопрос: В России недавно вышла и сразу же стала популярной Ваша новелла «Без крови», в которой рассказывается о девочке, которая видела, как убивали ее отца, но сама чудом осталась жива. Когда она выросла, она разыскалаодного из убийц, ставшего к тому времени беззащитным пожилым человеком.

Конец повести неожидан. Вместо возмездия, которого страшится убийца, приходит любовь, любовь в физическом смысле этого слова. Почему Вы пишете про войну?

Алессандро Барикко: Моя последняя книга «Без крови» — это исключение, так как обычно я не вкладываю в понятие «война» никакого особого смысла. В «Без крови» показан мой личный взгляд на войну. В любой другой моей книге война — это своеобразный прыжок, неожиданный поворот в чьей-то судьбе, динамический инструмент истории, который все приводит в движение и все обращает к началу, к истокам вещей.

Вопрос: В одном из Ваших романов есть впечатляющая сцена: Адмирал играет в шахматы с Атаманом. Если он выигрывает, то все хорошо, а если проигрывает, то он должен умереть. Мне это напомнило фильм Бергмана «Семь печатей», в котором странствующий рыцарь, играя в шахматы, сражается с дьяволом за свою жизнь. Как Вы относитесь к Бергману и можете ли назвать какие-то другие фильмы и режиссеров, которые на Вас повлияли?

Алессандро Барикко: В молодости я просто обожал Бергмана. Но наш мозг — это губка, и все, что окружает нас, проникает туда и клокочет где-то там, в недрах нервных клеток, как в кипящем котле, и потом, в самый маловероятный момент, вдруг выплывает… Поэтому когда меня спрашивают по поводу какого-то образа, я всегда отвечаю, что никогда ничего не заимствую непосредственно. Единственное исключение — это «Море-океан», где центральная часть выстроена вокруг полотна Жерико, но это так там и заявлено, ведь я даже не изменил имена главных героев! А все остальное не нарочно, конечно. Вы мне скажете, например: «о, я заметил в твоем тексте то-то и то-то» и тогда я отвечу: «да неужели?!»

Вопрос: Значит, Бергман Вам больше не нравится?

Алессандро Барикко: Есть авторы, которые сильно устаревают. Я не уверен в том, что Бергман действительно устарел, ибо не смотрел его фильмы уже лет десять, наверно. Но, например, фильмы Висконти, которые доставляли мне огромное наслаждение, когда мне было около двадцати, сейчас кажутся мне «сдавшими» по старости лет. Хотя я не уверен в том, что это минус. Ведь это устаревание, возможно, вовсе и не сказывается на их артистической ценности.

Вопрос: В продаже появился Ваш широко разрекламированный компакт-диск Air Baricco…

Алессандро Барикко: Идея этого диска родилась примерно в ноябре 2002 года. Мы тогда выступали в Риме в театре, полном народу, и я читал текст «Города» под музыкальный аккомпанемент. Затем мы записали его в Париже вместе с французским дуэтом Air. Я считаю, что если наш компакт-диск удостоился серьезного промоушна, то это не из-за меня, а из-за Air. Поскольку Air прославились и в США, и вообще в мире своим саундтреком к фильму, снятому дочью Фрэнсиса Форда Копполы Софией Копполой, у них есть своя аудитория в США. Фильм назывался «Девственницы-самоубийцы» и был снят по роману Джеффри Юджинидеса. Так что у Air есть аудитория, а у меня, несмотря на наличествующие публикации, ее в США нет, и я благодарен им за эту рекламу.

Вопрос: Один из наших туринских друзей, Витторио, школьный учитель, предложил нам очень интересную концепцию Вашего романа «Море-океан». Он сказал, что в этом романе Вы каким-то образом отражаете всю историю искусств, от Тернера к Жерико и т. д., и затем движетесь к современному искусству, к авангарду, то есть к белым полотнам Раушенберга или Малевича. Так ли это? Кроме картины «Гибель медузы» французского живописца Теодора Жерико, ссылаетесь ли Вы в «Море-океане» на какие-то другие произведенья искусства?

Алессандро Барикко: В «Море-океане» рассказана история художника Плассона, который рисует портреты моря, и тут нет отсылки ни к какому другому художнику. Я вовсе не пытался сделать роман отражением каких-то течений в искусстве. Жерико, конечно, является самым главным силовым центром книги. Он, кстати, получал за рисованье портретов огромные деньги. На самом деле, кораблекрушение, гибель плота — это и есть самая сердцевина книги и в то же самое время история, которая произошла на самом деле. Что касается белых полотен в самом конце, полотен, которые рисует Плассон, то они вовсе не указывает ни на Раушенберга, ни на Малевича, или кого-то еще, как Вам показалось, это просто естественное, по моему мнению, завершение книги.

Вопрос: В случае кораблекрушения, на каком острове Вы хотели бы оказаться?

Алессандро Барикко: Я хотел бы оказаться на острове, который хорошо мне знаком. Это остров Понза, что рядом с Наполи. Ну еще, возможно, остров Просида. Мы, северные итальянцы, всегда хотим обладать тем, чего у нас нет. Так что моя мечта — это не острова в Тихом океане, а Юг Италии. Мы, северные итальянцы, просто обожаем южные острова.

Вопрос: Вода и море — достаточно древние символы. Их использовали Хемингуэй, Дебюсси, Фолкнер… Море имеет для Вас какое-то особое значение? Вкладываете ли Вы в этот символ какой-то особенный смысл?

Алессандро Барикко: Нет, не имеет. Как и писатели, писавшие до меня, я использую элементы природы в качестве декораций, в качестве дополнения. Конечно, зачастую эти элементы становятся символом. Но я всего лишь рассказываю истории, не пытаясь вкладывать в них какой-то дополнительный смысл. Когда я думаю о человеке, пересекающем море, я думаю просто о человеке, пересекающем море, и не намереваюсь видеть за этим что-то другое. Мой мозг — это хранилище образов, которые и дают толчок к написанию какой-то истории.

Вопрос: Почему, когда Вы говорите о своем собственном творчестве, Вы так часто используете выражение «выполнить работу», а не, к примеру, «творить»?

Алессандро Барикко: Писательство для меня — это работа. Есть люди, которые выпекают хлеб, а я делаю книги. Почти никакого отличия! Когда ты начинаешь книгу, ты полон амбиций, которые действительно выходят за рамки, но в результате все равно получаешь процесс, знакомый любому ремесленнику. По словам Вальтера Беньямина, умелец, работающий с драгоценным камнем, может войти в мистический союз с этим камнем — то же самое происходит и с писателями, когда они заключают мистический союз со словами. Но всегда все начинается с мастерства.

Вопрос: Как к Вам пришла идея «Novecento» или «Тысяча-девятисотого», переведенного на русский язык как «Новый век»?

Алессандро Барикко: Я всегда был зачарован музыкантами, играющими на трансатлантических кораблях. Интересовался ими, читал книги о них. И так вот и появилась моя книга о парне, о пианисте, который родился на таком трансатлантическом корабле и, не желая сойти даже с обреченного на слом судна, провел на этом корабле всю свою жизнь. А вообще рождение любой новеллы — это всегда тайна, которая не может быть истолкована как-то логически.

Вопрос: Один из героев «Нового века» — Джелли Ролл Мортон, знаменитейший джазмен двадцатых годов. Мне кажется, что Вы изобразили его достаточно негативно…

Алессандро Барикко: Это обусловила сама структура повествования. Моему главному герою нужен был оппонент.

Вопрос: Где Вы черпаете вдохновение для Ваших историй — в путешествиях или книгах?

Алессандро Барикко: В прошлом я очень много читал, впрочем, по сравнению со средним уровнем, и сейчас много читаю. Но я не тот человек, что пишет, сидя взаперти в комнате.

Литературная работа — это не только интеллектуальное действо. Ткань писательства соткана из твоих личных демонов. Куски мира каким-то образом падают в мой собственный бурлящий котел и после этого так вывариваются в нем, что превращаются во что-то принципиально иное. Поэтому Вы и не найдете в моих произведениях реальных, истинных фактов.

Вопрос: Я хотела бы задать вопрос про Бартльбума. Не знаю, правильно ли я произношу фамилию «Бартльбум»…

Алессандро Барикко: Это имя выдуманное, и поэтому каждый волен произносить его как угодно. Самое главное, что читателю должно нравиться, как оно звучит.

Вопрос: В романе «Море-океан» Бартльбум пишет письма своей будущей, еще не повстречавшейся ему невесте, и складывает их в шкатулку. Есть ли у Вас такая шкатулка и, если бы она у Вас была, кому бы Вы адресовали ее содержимое?

Алессандро Барикко: Нет, у меня ее нет.

Вопрос: Бартльбум пытается найти, где останавливается волна, где кончается океан. Вы думаете, что действительно можно найти этот «конец»? Существует ли он в музыке или искусстве?

Алессандро Барикко: Я думаю, что, подобно Бартльбуму, мы пытаемся нащупать мгновение, когда что-то приходит к концу. Природа — это тайна, разлитая в воздухе. Изучение ее вовсе не сродни рассматриванию просто каких-то деревьев. Изучение конца вещей и понятий — это занятие, требующее глубокого копания в этих вещах. Как мы можем сказать, где кончается море? Как мы можем сказать, когда кончается наша любовь? Как мы можем сказать, когда время, которое мы должны провести с детьми, уже истекло? Как мы можем сказать, что подошло к концу время страстей? Мы таращимся на все эти вещи, гонимся за чем-то ускользающим и расплывчатым, пытаясь ухватить за хвост начало или конец чего-то, что приведет нас к истолкованию действительности.

Вопрос: Считаете ли Вы энциклопедиста Бартльбума Вашим альтер-эго?

Алессандро Барикко: Вовсе нет. Он мое альтер-эго не в большей степени, чем какой-либо другой персонаж, которого я сотворил. Несмотря на то, что я не идентифицирую себя с Бартльбумом, это персонаж, которого я люблю больше других. Но я люблю его также, как любил бы других симпатичных персонажей, выведенных на свет каким-нибудь другим сочинителем книг. В Бартльбуме есть та смесь трагичности и комичности, которая мне очень приятна.

Вопрос: Бартльбум является обладателем своеобразной энциклопедии «пределов», в которую он заносит пределы закатов, рек, листьев… Как насчет слов? Сколько может длиться слово? Где находится «предел» книги?

Алессандро Барикко: Писатели должны писать книги с концом. После того, как книга написана, для читателя она может длиться практически вечно. Это, разумеется, зависит от того, хорошо книга сделана или нет. Мы должны предоставить читателю полностью завершенный объект. Если книга мастерски сделана, она будет разговаривать с читателями долгое время.

Вопрос: Как Вы узнаете, когда книга должна быть закончена?

Алессандро Барикко: Это похоже на то, как художник решает, когда он должен нанести на холст последний мазок. Это тайна творчества — если ты не остановишься вовремя, что-то изменится. Что необычно в «Джоконде»? То, что в один прекрасный момент этот парень [Леонардо — М.М.] решил: «все, остаточно, хватит». Один лишний штришок — и картина будет испорчена. Так как сложно понять, когда нужно остановиться, любая книга либо слишком коротка, либо слишком длинна. В любой картине либо слишком мало, либо слишком много чего-то. Конечно, каждый пытается догадаться, когда нужно остановиться, но эти догадки случаются раз в жизни. Ну и, конечно, иногда и усталость играет роль в этом процессе.

Вопрос: В «Море-океане» есть любопытный диалог между адмиралом и священником. Падре говорит: «но Бог находится везде», а адмирал ему возражает: «да, падре, но море тоже, море тоже везде». Здесь Вы имеете в виду конфронтацию между Богом и природой, Богом и Морем?

Алессандро Барикко: Да, «Море-океан» — это книга, где наиболее ощутимо религиозное влияние. В конце ее есть даже глава о благословении моря. Там действительно есть попытка описания связи между морем и провидением, морем и божеством. Но отчетливый мессидж отсутствует, так что я не смогу Вам точно сказать, какая тут связь между Богом и морем. Как я уже говорил, есть какие-то образы, которые можно попытаться соединить в одно целое, но все неясно, нечетко, все окутано каким-то туманом. Читатель должен заштриховывать белые пятна и сам устанавливать нужные связи.

Вопрос: Ваш герой, художник Плассон, выкидывает все свои картины. Вы выкидываете все свои предыдущие книги, чтобы начать новую вещь?

Алессандро Барикко: Нет, написание книг это жест, это замах, это движение, которое длится и не завершается никогда (Алессандро рисует в воздухе большую дугу, подобную радуге), жест, подразделяющийся на главы-отрезки.

Вопрос: В «Море-океане» один из героев — художник, а другой — энциклопедист. Кем Вы видите себя, художником или энциклопедистом?

Алессандро Барикко: Во мне присутствуют оба компонента. Мадам Девериа из «Моря-океана» говорит, что эти мужчины — просто две половинки, вместе составляющие одного человека. И действительно, Плассон и Бартльбум становятся друзьями, это два характера, которые тесно связаны друг с другом. Жизнь одного невозможна без жизни другого. В моей писательской работе присутствуют оба эти компонента, без всяких сомнений. В книге всегда есть энциклопедической импульс. И если Вы копнете достаточно глубоко, то Вы его обнаружите. Ведь книга — это желание собрать кусочки знаний и переложить их в удобную для передачи другим людям форму. Но с другой стороны, рождение какого-то текста — это всегда попытка дубляжа, это попытка передачи того, что видели твои глаза, или это портрет твоих личных демонов.

Вопрос: Как Вы подбираете имена для героев? Как я заметила, почти никто из них не носит итальянские имена?

Алессандро Барикко: Подборка имен требует трепетного отношения. У нас в школе есть даже специальные классы, в которых мы учим, как придумывать имена. Я в основном полагаюсь на звучание имени. Итальянские имена мне не нравятся, и поэтому я их почти не использую. К тому же, по моим историям нельзя заключить, где происходят события, а наличие итальянских имен привязало бы их к одной конкретной стране.

В «Новом веке» есть своеобразный оммаж писательской работе по изобретению имен. Помните, когда нашедший ребенка негр подыскивает ему имя вместе с корабельной командой? Идея имени приходит из нескольких источников. Вначале найденышу дают имя обнаружившего его человека, приемного отца Дэнни Будмана, а затем, поскольку младенец был подобран на ящике с лимонами, ему дают имя «Т. Д. Лимон» (это название компании по продаже лимонов). Потом они понимают, что на слух все равно чего-то недостает, и в результате герой получает имя Дэнни Будман Т. Д. Лимон Тысяча-Девятисотый, ибо он родился в тысяча девятисотом году.

Этот описанный в «Новом веке» процесс называния является своеобразной симуляцией того, что творится в голове писателя в тот момент, когда он создает имя для своего персонажа. Особенно писателя такого, как я, который любит придуманные, сконструированные имена неитальянского происхождения.

Вопрос: Мы слышали, что Вы перебрались в Париж?

Алессандро Барикко: Я только что переехал из Турина в Рим и постоянно курсирую между Римом и Турином, так что я все время куда-то спешу. Париж хорош как место работы, а не постоянное местожительство. Поэтому в Париже я люблю, уединившись, писать. Там у меня есть небольшая квартирка, где меня никто меня не может найти, ибо никому не известен мой парижский адрес и телефон.

Вопрос: В «Новом веке» есть строчка — «когда ты не знаешь, что это такое, то это джаз». По Вашему мнению, все, что не поддается классификации, можно называть джазом?

Алессандро Барикко: Эта фраза, в сущности, шутка, но в ней есть доля правды. Джаз — это твое отношение к каким-то вещам. Ну вот когда кто-то спрашивает: «что это за книжка?» и ты отвечаешь: «это что-то джазовое». Джаз — это громадный контейнер, содержащий все, что угодно; это культовое выражение, обозначающее все, что связано с импровизацией и свободой, что не имеет четкой структуры и не укладывается в привычные рамки.

июнь 2003

Снимки шли по рукам

Интервью со всемирно знаменитым художником и пионером перформанса Улаем (Ulay, настоящее имя Франк Уве Лейсипен), много лет входящим в состав самой экстремальной художественной пары Европы «Марина Абрамович и Улай», ныне приглашенным профессором в самых престижных университетах Европы. Улай родился в бомбоубежище в городе Золингене в 1943 году, сейчас живет в Амстердаме, в прошлом году он приезжал в Москву на свою выставку в ГЦСИ.

Маргарита Меклина: У вас в коллекции — около тысячи фотоснимков, на которых вы — и другие мужчины — предстают в женском обличье.

Улай: Я рано понял, что у меня сильная «анима», то есть женское «я», в противоположность «анимусу», мужскому «я». В начале семидесятых я жил в доме с фасадом, выходящим на канал в центре Амстердама, рядом с площадью Рембрандта, где собирались трансвеститы и транссексуалы. Там был их клуб и там же они прохаживались в поисках клиентуры.

Меня к ним влекло, в том числе и физически. Транссексуалы недолюбливали трансвеститов и, во избежание конфликтов, я старался приглашать их к себе домой отдельными группками. Несмотря на то, что трансвеститы носили женские имена, транссексуалы отказывались обращаться к ним в женском роде. Может быть, потому, что транссексуалы «дошли до конца» и стали женщинами, а трансвеститы — по мнению транссексуалов — всего лишь притворялись.

Сначала я имел секс с трансвеститом, потом с трансексуалом. Разница была огромная, но я стал предпочитать трансвеститов. Они научили меня, как правильно выбирать одежду, нижнее белье, макияж, парики и прически, чтобы выглядеть женщиной.

Мы стали снимать друг друга на «Полароид». Вся прелесть заключалась в обмене этими моментальными снимками будто подарками. Такой взаимный обмен вызвал доверие.

Я почти не делал отдельных снимков, где подчеркивались бы эстетические и формальные достоинства фотографий. Я использовал «Полароид» как кинорежиссер, делая целые серии с изображенными на них поведенческими паттернами и изменениями ситуаций. Тут можно использовать термин «перформативная фотография», «фотография-в-действии».

ММ: Правильно ли будет сказать, что «Полароид» выступал в качестве терапевта? Или вы как бы легитимизировали себя и транссексуалов и трансвеститов с помощью фото?

Улай: Прежде всего, тут были радость и удовольствие: сначала передавать «Полароид» из рук в руки и потом, весело хохоча, показывать друг другу и рассматривать эти моментальные снимки. Действительно наличествовал некий терапевтический лечебный эффект и даже вопроса не стояло о том, «кто санкционировал эту съемку» или «кто является автором той или иной фотографии».

Мне кажется, что когда ты снимаешь людей — особенно «необычных», «особых» людей — ты что-то у них забираешь и ничего не даешь им взамен. Получается несоответствие! Но в моих полароидных сессиях присутствовали спонтанность и непосредственность — как говорится, «medium is the message».

ММ: Что вдохновляет вас в трансвеститах и транссексуалах?

Улай: Они не хотят быть мужчинами и не хотят выглядеть как мужчины.

ММ: Вы находите транссексуалов красивыми?

Улай: У них экзистенциальная красота, воплощающая в себе их реальность и настоящесть, не декадентскую и ускользающую, но ту, с которой живут изо дня в день. Я всегда подмечаю красоту в неконвенциональности и таких людей уважаю: и бездомных, и бедных, и трансвеститов с транссексуалами, и угнетенные народности вроде австралийских аборигенов или тибетцев.

ММ: То есть в творчестве вы часто обращаетесь к так называемым маргиналам?

Улай: Да. В США вообще большая тенденция к маргинализации, да и вообще в любом вестернизированном обществе с его плутократическим давлением. Первый раз я оказался в Штатах в 1971 году и помню, как, вместе с Бианкой Морено де Масиас, позднее ставшей Бианкой Джаггер, наблюдал Гей-прайд парад в Центральном Парке в Нью-Йорке.

ММ: Как вы познакомились с Бианкой Джаггер?

Улай: Я встретил ее у ворот Центрального парка. Она стоял и ела мороженое в окружении двух юных красавцев. Но и сама она была такой потрясающей экзотической красоты, что я подошел к ней и попросил разрешения отщелкать несколько полароидов. Она согласилась. Народу в Центральном Парке было видимо-невидимо, в основном геи и хиппи. Это был первый массовый Гей-прайд парад!

Бианка была босая, в индейском платье от кутюрье. В руке она держала бумажный пакет и там лежала только кредитка и связка ключей. На мне были кожаные штаны с нашитыми аппликациями в виде цветов. Это была любовь с первого взгляда. Через день она переселилась ко мне в Warwick hotel, где мы прожили вместе примерно месяц. Я был «жаворонком» и рано вставал, а ее жизнь начиналась лишь ночью. Вечерами она ходила в близлежащий «Oscar Brown Jr. Club», куда тогда захаживали Дэвид Боуи, Мик Джаггер, Энди Уорхол и другие. Мы собирались поехать в Индию и жить там в цветке лотуса, но неожиданно все изменилось. Мне не хочется об этом рассказывать… В общем, я вернулся к себе в Амстердам и через три месяца прочел в какой-то газете, что Бианка вышла замуж за Мика Джаггера (ну тем и хорошо для нее, я подумал тогда).

ММ: Один из ваших недавних проектов включал фото современных молодых молдаванок.

Улай: В Молдавии два главных товара: один — вино, которое экспортируется на Восток, а другой — красивые женщины, которые экспортируются на Запад. Проект, в котором я участвовал, заключался в том, что молодые молдаванки платили деньги за фотосессии; предполагалось, что красивые фото в будущем как-то помогут им изменить их судьбу. И вот в Кишиневе над ними работали фотографы с визажистами, а я снимал происходящее и потом выставил свои фотографии в молдавской арт-галерее. А до этого я делал портреты бывших порнозвезд в номере отеля в Амстердаме — такой соответствующий антураж…

ММ: Меня восхитил другой ваш проект, когда вы сфотографировали черных нью-йоркских бездомных и потом не только развесили их портреты в натуральную величину в знаменитой галерее в Нью-Йорке, но еще и пригласили всех этих бездомных на открытие выставки! Вы верите, что искусство может нас всех спасти?

Улай: Нет, искусство не принимает непосредственного участия в социальных и гуманитарных делах, оно зарождается совсем по-другому. Если художник с головой и ногами окунается в «социальность», то другие художники с критиками не будут уделять должного внимания его творчеству и тем более не смогут оценить его участия во всякой благотворительности. Современные художники «заигрывают» с проблемами типа социальной несправедливости, борьбы за права и т. д., но потом все это упаковывается в стильные видеофильмы или показывается в музеях, оборудованных по последнему слову техники.

Что касается моего арт-проекта с бездомными… на выставке на Бродвее собрались все сливки нью-йоркского общества… и меня с моими тридцатью шестью бездомными просто не хотели пускать в галерею! Мы еле пробились! Я сказал, что богатые дяди накидают им денег и они шли с этой надеждой, вооруженные своими кружками, но в пух и прах разодетые посетители модной арт-галереи были просто в шоке от такого поворота событий. Может быть, мои бомжи и насобирали какую-то мелочь, но по большому счету моя выставка ничего не изменила. Ситуация изменилась позже, когда мэром Нью-Йорка стал Джулиани и пообещал очистить Нью-Йорк от бездомных! После этого они все куда-то исчезли. В общем, как художник, я, конечно, обращаю внимание на социальные проблемы, но я ни в коем случае не социальный работник!

ММ: Что произошло, когда вы пригласили трансвеститов с транссексуалами к себе домой? Это для вас было жизнью или чистым искусством?

Улай: Я об этом уже говорил в интервью. Использую слова основоположника «хэппенинга» Алана Капроу: «life-like art» («живое искусство»). Я никогда не пытался отделить жизнь от искусства или искусство от жизни — я сам и искусство, и одновременно художник, даже когда я сплю.

Июль 2008

Тропинками антрополога

Сын нью-йоркского бакалейщика, художник Тобиас Шнеебаум получает в пятидесятых годах Фулбрайтовский грант и отправляется в джунгли в Перу. Там он отыскивает каннибалов, и, в то время как в газетах появляются сообщения о его смерти, возвращается как ни в чем не бывало с историями о человечности и гуманизме поедателей человеческой плоти.

Парад парадоксов: абстрактный экспрессионист, выставлявшийся вместе с Джексоном Поллоком, поехавший собирать артефакты для музея и вернувшийся с разукрашенным дикарями телом, будто бы сам превратившийся в холст. Антрополог, который, в отличие от Маргарет Мид или Бронислава Малиновского, нарушает табу, вступая с объектами исследования в сексуальный контакт; человек, страдающий от черствости своего «цивилизованного» отца — и попадающий к диким племенам, которые полюбовно усыновляют и обучают его.

Стареющий путешественник, в возрасте семидесяти девяти лет смотрящий о себе фильм — и наконец осознающий, что всю свою жизнь был красивым мужчиной (здесь уместно вспомнить о горбатом монахе, уверенном в своей неказистости, которого Шнеебаум встречает в Перу. Горбун Германо находит себе местную замужнюю (sic!) девушку и покидает подворье. В деяниях нашей плоти нет никакого греха. Грех лишь в нашем сознании, говорит Шнеебаум.)

В перуанской деревне четырнадцать человек, подхватив его, ухают в унисон. Кто-то, наклонившись к нему, принимается сосать его нос, затем подбородок, мочки ушей, пальцы, соски, потом, расстегнув шорты, и пенис… наконец, добравшись до ног, все десять пальцев. Пока первый лобызает соски, второй начинает целовать в нос, и так далее, один за другим все четырнадцать человек. Священник, поклявшийся искоренить «варварство» местных племен, тоже схвачен и ритуально облизан. Во время этой церемонии, являющейся частью обряда усыновления, мужчины всасывают в себя силу вместе с выделениями тела.

Подобно Шнеебауму, пересматривающему свою внешность, мы пересматриваем вместе с ним концепт маскулинности. В юности он предпочитал слушать Бетховена вместо того, чтобы играть, к примеру, в бейсбол — тем не менее этот человек, которого дразнили «размазней» и «девчонкой», бесстрашно идет к каннибалам (правда, он так и не привык к обращению с луком и стрелами) и выучивается жить в джунглях без современных удобств.

…Попадая в чужую культуру, никогда не знаешь, что привнесешь, что пожнешь. Этой зимой, посетив потерянный город инков под названием Мачу Пикчу в Перу, я увидела низкорослых индейцев кечуа, согнувшихся под тяжестью навьюченных на них иностранными путешественниками огромных мешков. Туристы — что это: эксплуатация или прибыль казне? Путеводители по Перу не советуют давать слишком много денег маленьким детям, сидящим по обочинам дорог в национальных костюмах в ожидании падких на kodak moment туристов — иначе труд их родителей, зарабатывающих, возможно, ненамногим больше в агрикультуре, превратится в глазах ребенка в бесценок.

В своей недавней книге «Потайные места: моя жизнь в Нью-Йорке и Новой Гвинее» Шнеебаум рассказывает об Азмат — одном из новогвинейских племен. Местные миссионеры предупредили Шнеебаума о том, что не нужно везти в джунгли одежду: надеваемая по очереди несколькими членами азматской семьи, она переносит бактерии, и люди начинают болеть. Или, к примеру, в этой же книге упоминается племя Мурут с Северного Борнео, которые отличались высокой рождаемостью и здоровьем. Когда англичане искоренили охоту за головами, рождаемость вдруг резко упала, и Мурут стали вымирать. Есть ли между этими событиями какая-то связь?

От новогвинейских Азмат, так же, как и от перуанского племени Акарамас, Шнеебаум не только возвращается, не потеряв своей головы, но еще и берет с собой «черепа своих предков», подаренные ему приемными родителями. Помимо черепов, он привозит и грубо, но мощно сделанные изваяния. Вращавшийся в кругах нью-йоркской богемы (его квартира в Манхэттене соседствовала с квартирой писателя Нормана Мейлера), Шнеебаум знает, что такое изыск. Однако, ему начинает казаться, что излишняя скрупулезность уменьшает артистическую ценность скульптур. Например, издалека его очаровал Тадж Махал. Но когда он подошел ближе, то понял, что величие потерялось в миниатюрных излишествах. Есть искусство, а есть просто декор, говорит он.

Повествуя о друге, умершем в Нью-Йорке от СПИДа, Шнеебаум осознает, что Азмат более, чем люди Запада, подготовлен к встрече со смертью. «Если бы я был среди Азмат, я бы начал рыдать, едва заслышав о смерти Давида Я бы все скинул с себя и голышом катался по грязи, во весь голос выражая самые свои глубочайшие чувства, выпуская отчаяние и беспокойство наружу». А вот как он пишет о смерти своего друга Даринимбиака: «мы слепы и, когда светло, мы стоим на земле, когда темно — мы лежим, Ты незряч и не знаешь, что Даринимбиак — тут. Его тело не здесь, но он живет с тобой в темноте, когда ты закрываешь глаза Закрой их сейчас и… вот он! Закрой их: он здесь».

Когда кто-то умирает у Азмат молодым, причина может быть только в насланной порче. «Убийцу» определяют с помощью особой стрелы. Однажды стрела указала на Шнеебаума. Он в ужасе замер, но тут стрела покачнулась, «выбрав» соседа, который с воплями убежал в лес.

Азмат полагают, что когда человек спит, его дух выходит из него погулять. Поэтому, если перешагнуть через спящего, его дух не сможет вернуться обратно, и спящий погибнет. Азмат также верит, например, в то, что щепки, оставшиеся в процессе построенья каноэ, не могут быть использованы в качестве топлива: горящее дерево высосет из каноэ энергию, разрушая протекцию духов. «Из темноты духи приходят, наши хорошие духи и наши плохие духи. Они учат нас многим вещам, они ведут разговор с нами, и они трогают нас. И есть духи, которые приходят, чтобы наполнить нас страхом, Я слеп и я не знаю, отчего приходят они, но эти хорошие духи и плохие духи всегда показывались и всегда были здесь… и мы должны радоваться, что они злы не все время, и что злые не навещают на, с с каждою тьмой».

Племя Азмат считает, что оплодотворение происходит через контакт с огромным лягухом. Лягух прыгает по лесу, ища женщину, с которой произведет ребенка на свет. Если он видит красивую, но недобрую женщину, он не хочет ее. Эта женщина будет издеваться над своими детьми. Когда лягух встречает женщину, которая отвечает всем его требованиям, он вспрыгивает ей на грудь, ударяет ее и таким образом оплодотворяет ее.

Сейчас Тобиасу Шнеебауму восемьдесят лет, он болен раком и поэтому не в состоянии давать интервью; тем не менее, на мое письмо он любезно и кратко ответил, известив, что скоро фильм о нем «Держи реку по правой руке» выйдет на видео. Этот фильм уже получил престижные премии на кинофестивалях в Торонто, Амстердаме, Лос-Анджелесе. В нем он, будучи уже стариком, проигрывает заново, как отправился в возрасте тридцати пяти лет в дебри Перу, во второй раз проходит свой путь.

Вот напоследок цитата из книги «Держи реку по правой руке» («Keep the River on Your Right»), по которой снят фильм: «это запечатлено на бумаге и нет хода назад: ничего не стереть, не размыть мозг скипидаром, теперь я не могу сказать себе, что это был сон».

июнь 2002

Петрарка в Перу

Описания путешествий нужны самому путешественнику, ведь вышивка и буколика букв возвещает: я жив. Состоявшиеся путешествия — траншеи судьбы. Окопался в Перу, наблюдал, как на высокогорье в разреженном воздухе тренируются футболисты, протянул украдкой тридцать долларов женщине, огромным подкошенным насекомым (invertebrae cerebral palsy) ковыляющей по траве, чтобы прикрыть от дождя замурзанных шерстяных, с шерстяным натянутым счастьем на лице, кукол (арифметика благости: три сола — доллар, дневной почти зажиточный минимум, месяц с едой без беды); участвовал в церемонии аяхуяски, принес подношения Пачамаме — и в родной стране не попал под машину или обстрел. Таким образом, путешествие, или, верней, его описание, есть торжество жизни над смертью.

Дошли по тропе Инков, рассекающей зеленую Мачу-Пикчу белесым рубцом, до «ворот солнца» (в день июньского солнцестояния солнце усаживается в расщелину гор как в чашу яйцо), поднялись на самый верх, держа булыжник в руке (позже в путеводителе прочитали, что рысей уже всех перебили — и сразу стало их жалко) и на вершине увидели юношу. «Откуда?» «Из-под Хадеры», ответствовал.

Наш маршрут проходил через города трех святых: Сан Франциско, Сан Сальвадор, Сан Хосе. В Эль Сальвадоре предыдущий рейс прочертил прощальную подпись по небу, и сто с лишним погибших канули в высоте. По прибытию в Лиму пьем pisco sour, национальный напиток… уже вернувшись в Сан-Франциско, узнаем, что на следующий день после нашего отлета в Лиме от «потешных огней», продающихся в лавках для празднования Рождества, сгорел исторический центр. Потеха, погибель. Скончалось около тысячи человек. Вот так расправляется с людьми воздух, огонь и вода. Ах да, еще водка. Отлет и прилет между двух предложений… точка предыдущего, буквица будущего. А вот что внутри: Анна Мария, родственница более по духу, чем по крови (уселась на самую крайнюю генеалогическую ветку нашего древа), приехавшая с мужем в Лиму из Италии в 1949 году, дарит нам бутылку с этикеткой «Mauro Dori». Ее старший сын Мауро основал свое дело, но разорился. Бутылки остались. Пьется писко легко, как лимонад, а встав, понимаешь, что еле ворочаешь языком и ногами. Ангостура на белой поверхности (взбитый белок) выглядит бурой каплей крови — «для вкуса». В почете и сангрия — красное вино с кусочками фруктов.

Картошка: в Перу растет примерно триста сортов (и видов, въедливо добавляет знакомый ученый). Блюда из картофеля — papas alahuancayna, papas rellena. Юкка, тамале, воздушная кукуруза, маис. В ресторане «Тунупа» — тунупа в переводе значит козел — предлагают отличный креольский суп и форель. Популярна прозрачная сырая рыба в лимонном соусе — севиче. Ночь ослепила нашего водителя такси Никанора (только-только дочку сосватал), и на Панамерикане он заехал на встречную полосу, чуть не сгубил. Чинчерос, жареные нездоровые, но здоровенные куски свинины, которые в захолустье вам суют в нос — ешь по жаре! За машиной бегут молодцы с вилками и тычут ими прямо в окно — того и гляди шкворчащее мясо попадет тебе в глаз.

А вот и сиу, как назвали ее испанцы, исказив кечуанское kkwui, гвинейская свинка. Писатель Дмитрий Волчек, вегетарианец, побывавший в Боливии и Перу и спускавшийся в шахту, чтобы увидеть, как шахтеры поклоняются дьяволу (а на поверхности — Богу), посоветовал: «отведайте непременно». В ресторане куи подают целиком, чтобы не возникло подозрения, что вам подсунули кошку. Когтистые лапки и голова, ощерившийся, врастопырку, мертвый бедный зверек. Узнав про съеденного куи, Волчек чуть не заплакал. «Рита, я про травку вам говорил, травку куинью, как же зверюшку есть можно?» Куи также используется в магических целях: по телу занемогшего проводят куи, который должен «взять на себя» заболевания пациента. Потом со зверька заживо сдирают шкурку и смотрят на синяки. Больной исцелен — считается, что гематомы на куи должны образовываться в том месте, где у человека гнездится недуг.

В музее на фреске нарисован Иисус Христос, на тарелке перед которым лежит, задрав лапки вверх, упитанная гвинейская свинка. Водитель автобуса нашей тургруппы — тезка Иисуса. Экскурсовод говорит: «Mister Jesus is in the bathroom, у вас есть еще пара минут». Господин Иисус в туалете. Ведет автобус он безобразно, полагаясь на провидение, а не на видение того (викуньи и дети), что перед ним. В том же музее — портрет Тупака Амару, европейски образованного инки, эстета. В конце восемнадцатого века он был предводителем бунта. Испанцы привязали его к четырем лошадям и погнали их во весь опор. Любой желающий имел право получить кусок тела Тупака или его жены Микаэлы. Имя тупака Амару теперь взяла гуэрильская группировка. Ходят слухи, что до сих пор в Перу хозяйничает Shining Path, Светящийся Путь. Крестьяне неожиданно исчезают из деревень, а их тени потом видят в горах. Знакомый ученый рассказывает историю про своего друга, японского лепидоптеролога из Аомори по имени Сэнсэй Азума Абэ, «объехавшего за бабочками пол-мира», который попал в плен к партизанам и умудрился целых пять суток, до прибытия правительственных войск, оставаться без сна — «иначе могли бы зарезать».

В саду музея мы сфотографировались под деревом, которое, гласит табличка, посадил Симон Боливар. Кто такой Боливар, я не помню, но в детстве, когда собирала марки (коллекция «Знаменитости»), у меня такая марка была. Восьмидесятидвухлетняя Анна Мария, ставшая признанным археологом в возрасте пятидесяти лет, когда уже вырастила детей и потеряла любимого мужа (кстати, она вышла замуж за кузена с такой же фамилией «Дори» — мелодичное посвистывание, Дори-Дори, появились хвори, а годы прошли), бодро курсирует вдоль картин, в то время как я, устав, валюсь на скамейку.

Затем летим в «пуп земли» Куско. Куско — искаженное испанцами кечуанское Qosqo. Аэропорт полон звуков: чаранго, кьена, флейта, бомбо, большой барабан. Музыканты отчаянно домогаются чаевых. Охранник, отель Орхидея Реал. Приносят mate de coca — младенчески желтоватый чай с листьями коки. Под угрозой горной болезни есть много нельзя.

Наш гид — юноша Лучо. Кориканча, Лучо: кожаная куртка, кечуа, кудри, кудесник! Кориканча — храм солнца в Куско, Лучо — лучи. Он дотрагивается кончиками пальцев до скул: я местный, индеец. Мы узнаем, что испанцы возводили свои храмы поверх строений инков. «Не храмов — строений», Лучо поднимает вверх указательный палец и поясняет, что инки, открытые всем ветрам, религию практиковали без стен. То, что испанцы называли «храмами инков», на самом деле было хранилищами для религиозных атрибутов. На случай землетрясения стены их поставлены под углом. В империи инков было восемнадцать миллионов людей, а когда испанцы ушли — прошло триста лет — осталось всего полтора. «Геноцид», гневается наш проводник, «геноцид» — уточнив, что среди нас нет выходцев из Испании, повторяет на следующий день Альваро, метис.

Лучо рассказывает нам про астроархеологию — совокупность городов сверху выглядит как силуэты животных. Куско построен в виде пумы. Ее глаз — находящиеся в башне запасы воды. В нем отражаются звезды. Священная Долина инков параллельна Млечному пути. Оллантайтамбо выстроен в виде альпаки. Там, где должны были быть ее гениталии, помещались продуктовые склады — Оллантайтамбо, располагающееся меж трех лощин, продувается ветрами, предохраняя пищу от порчи. Жертвоприношения: кости альпаки и ламы. На ферме видим потертую ламу с удлиненными зубами. «Они деформированы, сообщает экскурсовод, потому что ее плохо кормят». Волшебный вольтаж и варево слов: святилище Пачакамак, скалы, легенды. Не добившись расположенья принцессы, Божество превратилось в воробья и спермой оплодотворило яблоко, от которого откусывала прекрасная девушка. Sparrow, sperm, на свет появилось дитя. Принцесса убежала от своего преследователя в море и превратилась в скалу. Божество помчалось за ней. Гимн любви в камне — наш экскурсовод что-то шепчет, лицо колет песок, где-то, согласно сказаниям, запрятано золото, проклятья, запреты, спускается солнце, облако чертит крылом по земле, вдали слоняется караульщик с ружьем.

На фресках в музее Деву Марию замещает «мать сыра земля» — Пачамама. Поэтому и удалось кечуа сохранить свои верования: исподтишка они черты Пачамамы давали навязанной им испанцами Деве Марии. Символ Куско — радуга. Она соединяет божественное и подземное царства. Наш мир посредине. У ручья Тамбомачай сидят перуанские дети четырех-пяти лет от роду, малютки, прижимая к себе — вот-вот задушат — миниатюрных ягнят. Puka Pukara — наблюдательный пункт. Красная башня, барашки. Река Урубамба. В Писаке — рынок. Ковры с рисунками Эшера — белые и черные птицы летят навстречу друг другу по просьбе туристов. Цвета едкие, с «химией». Натуральные краски (ягоды, минералы) более блеклые — истинная красота безыскусна. Пошел дождь.

Заходим в какое-то помещение, и перуанец Андрес, муж американки, которая приехала в Перу изучать местную жизнь, да так здесь и осела (к двери прикреплены рассказывающие об этом газетные вырезки), сообщает нам, что он по совместительству продавец и школьный учитель. Поднимая с пола листья эвкалипта (помогают от моли), он говорит, что изучает Кватроченто, Боккаччо, «Петрарку, Лауру». Петрарка, Перу. Андрес показывает нам ковры, сшитые из разных частей. Каждая мастерица отдельно придумывает сюжеты узоров (каждый кусочек — судьба?), а потом все это соединяется вместе. Узнав, что мы собираемся к Мачу-Пикчу, Андрес замечает, что там жили ведьмы — при раскопках нашли много женских скелетов.

Поезд по направлению к Мачу-Пикчу идет зигзагами: наклон горы очень крут. Вперед, потом пятится, потом опять, натужно пыхтя, лезет вперед. На крышах домов — глиняные фигурки животных, коровы, быки. Часто там же видим кресты. Соединение двух религий. На некоторых домах надписи: curandero. Курандеро значит целитель, знахарь. За окном поезда — campesinos, овцы, мальчишки. Мальчишки даже не смотрят в сторону поездов, хотя лицом развернуты к ним, застыв, просто стоят — вечное ожидание, сон, поезда будто в дреме проходят сквозь них.

В ста двадцати километров от Куско — местечко Агвас Кальентес, «горячие ключи». При входе на Мачу-Пикчу, потерянный город Инков, найденный американским путешественником Хайремом Бингхемом в 1911 году, замешкались (а когда вернулись в Сан-Франциско, узнали, что в нескольких милях от Мачу-Пикчу только что нашли еще один город; тяга к открытиям — самая сильная страсть). Оттуда выходят измочаленные, измученные туристы. Рядом с ними — носильщики-кечуа, согнувшиеся под тяжестью их неподъемных мешков.

Мачу-Пикчу — в переводе старая гора. Уайну-Пикчу — новая гора. Две горы, две сестры. При входе указываем свой возраст и время — вахтер следит, чтобы вышло столько же, сколько вошло. Почти ползем, хватаясь за трос — rope, vertigo. Из-за панического головокружения (горокружения) спускаемся, не дойдя и до середины. Поднимающиеся искательно спрашивают: «ну что, добрались?» В ответ им два голоса. Один, скрывающий правду, гордящийся самим желанием взобраться (ну хотели же, разве нет?): «да». Другой, пристыженный впервые испытанным вертиго: «нет».

Узнаем секреты строительства. Чтобы разрубить камень, в его расщелину помещали кусок дерева и заливали водой. Дерево набухало, трескался камень. История про Писарро, который, ища золото, долго куда-то взбирался, а потом, запыхавшись, вместо искомого наткнулся на напыженного деревянного идола, которого тут же и развалил мечом надвое — то ли боролся с поганью, то ли пытался найти в деревяшке тайник.

Последний день в Лиме. Духовой оркестр. Процессия: мальчики в бордовых робах тащат статую святого. В катакомбах под церковью — останки именитых людей. Быть похороненным там — великая почесть. Честь, черепа. Засуха. В Лиме нету дождей. Ржавые консервные банки носятся по дорогам. Сан-Исидро, Мирафлорес — тут селятся богачи. Автобус высадил нас в Лиме у Парка Любви. Густой желтый туман. Восьмидесятидвухлетняя Анна Мария приезжает за нами на двадцатилетней машине. В гостях у нее мы едим сготовленное ею пидмонтское блюдо Falso pesce — фальшивая рыба. Натягиваем проволоку на перилах балкона — прочь, воробьи!

20 февраля 2002

Гаучо по фамилии Герчунофф

Alla famiglia Bonansea

— Este es un robo![33] — готовясь к набегу на банк и с налету овладевая испанским, твердит Буч Кассиди. «Гони деньги» — целуя их общую с Бучем подружку, повторяет его напарник по любви и разбойной работе Малыш Сандэнс.[34] Вскоре оба загнаны в глинобитную халупу где-то в Боливии. Полиция запрашивает армейское подкрепление, и обойма молодцов в белых фуражках, ритмично топая, рассредотачивается по периметру будущей бойни. «Австралия, давай поедем в Австралию» — шепчет в полутемном помещении раненый Буч, и камера высвечивает светлую сцену: Малыш Сандэнс помогает Бучу поудобней усесться и поправляет револьвер в его залитой кровью руке. «А что там в Австралии? Знатные банки?» «Там говорят по-английски.» И тут они выбегают, надеясь оседлать лошадей и умчаться в очередные мечты, но режиссер, как вампир, высасывает все краски с их лиц и превращает кадр в строгую сепию, Малыш Сандэнс и Буч застывают, превращаясь в собственный фотоснимок, а мы слышим чечетку стрельбы.

Для отважных переселенцев и отвязных сорвиголов Южная Америка издавна служила магнитом, поставляя одновременно и обширные земли, и легенды, взросшие на этой земле. Вот история про аргентинского мастера гаучески[35] Хиларио Аскасуби (1807–1875). У Аскасуби было издательство. Когда Аскасуби ушел на войну, его свинцовая гордость, принадлежащая его печатной мастерской россыпь по одиночке ничего не значащих букв в его отсутствие была перелита в пули.

А вот бесстрашный гаучо Мартин Фиерро, плод коллективного воображения аргентинцев, сорванный Хосе Хернандесом и увлекательно описанный им.

У гаучо был длинный нож, который назывался facon.

У гайдамака — нагайка.

Этим ножом гаучо порой отрезал не влезавшее в рот asado[36], зажав огромный шмат мяса в зубах.

[Родственники решили порадовать нас домашним асадо. Слуги суетились на кухне. Едва мы вышли в сад с белыми статуями, как небо разверзлось дождем. Работник тут же вышел из дома с зонтами. Ухоженный сад был точной копией итальянского, который хозяин запомнил семилетним мальчишкой. «Я был ребенком и не хотел уезжать. Рыдая, взял молоток и забил большой гвоздь в косяк нашего дома, а пару лет назад очутившись в Италии, сразу же перемахнул через чей-то забор и бросился к косяку… нет-нет, ничего уже не нашел».]

У казаков были газыри из карельской березы, жупаны, шапки из смушки и широкие галуны. Более трех столетий назад казаки из отрядов Хмельницкого, в чью честь позже был переименован Проскуров, засовывали в животы беременным женщинам кошек, а чтобы истязаемые не могли вытащить зверя, им отрубали шашками руки. «Интересно, что это почти не касалось молодых девок — этих силком брали замуж. В молодости они [еврейки] ведь очень красивые», перелагает историю своими словами мой хабаровский друг.

Гаучо был «вооружен» bolas, тремя утяжеленными шарами, закрепленными на плетке-трехвостке из кожи, и пикой. Этими пиками с серповидным заточенным наконечником две дюжины удальцов могли загнать в кораль до восьмиста животных за час.

Группы численностью в пять-пятнадцать казаков шли по улицам с музыкой, врываясь в дома. В 1919-м году в Проскурове во время погромов погибло тысяча шестьсот пятьдесят человек.

Гаучо устраивали песенные дуэли и пили ром cana, а pulperia, где можно было полакомиться осьминогами, являлась излюбленным местом их встреч. Когда дикий гаучо прикреплялся душой к какой-нибудь прелестнице china,[37] он становился оседлым: слезал с седла и приходил в ее дом.

Казакам, громившим Проскуров, было приказано беречь каждую пулю. Говорили, что единственную пулю потратили на священника, пытавшегося защитить от погрома «жидов».

В 1890 году в Проскуров прибыл будущий знаменитый писатель Александр Куприн, впоследствии описавший свою армейскую службу здесь в «Поединке». В 1891 году, пожив какое-то время в Проскурове, а затем в Тульчине, отбыл в Аргентину будущий знаменитый писатель Альберто Герчунофф (1884–1950).

Девичья фамилия матери была Коринфельд. Отец, заведующий в Тульчине постоялым двором, был уважаемым человеком, и дома часто собирались евреи, обсуждая Талмуд. Вскоре по ученым усам поскакало новое слово: Америка. В местечко прибыл представитель Еврейского Колонистского общества и выудил из чемоданчика снимок: у позирующей в синагоге женщины не было парика, а у мужчины — полагающейся ему бороды. Все это вызвало кривотолки. Под фотокарточкой была подпись: Маурицио и Клара де Гирш.

Забавная справка: король железных дорог барон де Гирш (1831–1896) был так щедр к турецким евреям, что по распоряжению еврейских высокопоставленных лиц все мальчики, рожденные в Константинополе в 1878–1879 годах, были названы в его честь.

Пароход «Пампа», сколько-то футов под килем, баулы, узлы. Гершуновы («ш» еще не сменилось на «ч») на деньги барона де Гирша покидают Россию и отправляются в пампу. «Обетованная земля» (у Герчуноффа Аргентина рифмуется с Палестиной) встретила их ураганом. Пьяный гаучо набросился с ножом на отца, и обезглавленная, убитая горем семья перебралась в другую колонию, а оттуда в столицу.

В Буэнос-Айресе хлеб, металл и табак давали пищу словам. Герчунофф пек мацу, был в подмастерьях у слесаря, продавал сигареты, оплачивая и подпитывающий литератора жизненный опыт, и университетские лекции. Он рано попробовал себя в роли редактора, вводя в испанский инъекцию из ивритских и идишских слов.

Пришло время для новой легенды. Воспитанного в мормонской строгости Буча Кассиди всегда тянуло к земле — так пишет аргентинский журналист Роберто Хосне и приводит в своем эссе любимую историю Буча, ставшую для него, по словам Хосне, символом того, до чего может дойти человек, снедаемый желанием владеть своею землей.

Клан шотландских Мак Дональдов боролся с кланом Мак Леодов. Условия поединка были такие: тот, кто первым попадал на остров раздора, получал его себе во владение. Когда капитан корабля Мак Дональдов понял, что почти проиграл, он отсек себе руку и зашвырнул ее через бушующие волны на берег.

Объясняя сыну, почему вдруг понадобилось сниматься с места и отправляться в южноамериканскую тьмутаракань, отец сказал так: «там мы будем свободными и примемся, подобно библейским евреям, возделывать землю». Этой землей или вотчиной для Герчуноффа стал испанский язык.

Энциклопедия называет Альберто Герчуноффа «первым писателем современности, начавшим создавать еврейские литературные произведения на испанском». Когда-то давно евреи были изгнаны из Испании. С появлением Герчуноффа получалось, что у них появился шанс символично вернуться, но не в Испанию, а в испанский язык. Барон де Гирш, подбирая для притесненных евреев подходящие страны, послал гонцов в Палестину и Аргентину и выбрал вторую. Получается, что и Герчунофф, и Гирш оказались на периферии Истории: Израиль вырос вовсе не в Южной Америке, и не испанский, а иврит стал его государственным языком.[38] Возможно, что Герчунофф, создавший своеобразный еврейско-испанский язык — это Колумб, который плыл в одну страну, а оказался в другой.

Мне вспоминается история про Леонида Бонансеа, моего аргентинского предка. Леонида со товарищи отправились в дальний поход. Почти дойдя до искомого, Леонида вдруг передумал и вернулся назад. А может быть, он просто отошел в сторонку, чтобы насладиться сигарой. Или залюбовался какой-нибудь ламой. Или решил развести костер со вторым другом, в то время как третий отправился поглядеть, что же там так шумит, и затем, потрясенный, долго разглядывал спадающий шлейф спорой воды. Детали мне неизвестны. Все, что я знаю — это то, что водопад был назван именем приятеля Леонида, итальянца Bozzetti. Получилось, что почти вплотную приблизившийся к водопаду Леонида остался ни с чем. Но если бы он знал, что через сто с лишним лет кто-то расскажет и про названное чужим именем чудо природы, и про него самого, уделяя внимание не именам, но событьям и превращая происшедшее с ним в набросок, в боццетто,[39] в литературный эскиз, то, возможно, он не был бы так безутешен.

Впрочем, между Леонида Бонансеа и Альберто Герчуноффым нет связи. А просто где-то в Южной Америке есть названный именем путешественника водопад; в провинции Энтре-Риос — «Альберто Герчунофф», железнодорожная станция; в Буэнос-Айресе — район «Хиларио Аскасуби» и, там же, культурный центр «Борхес». Но приступим наконец к книге Герчуноффа «Еврейские гаучо», с теплотой посвященной барону де Гиршу. Написанная на испанском и составленная из двадцати шести пронзительных, стереоскопически точных, емких виньеток, она была опубликована в 1910 году, когда Герчуноффу было двадцать шесть лет.

Прототипом героя рассказа «Чудесный доктор» был врач по фамилии Ярхо, лечивший украинскую бедноту от холеры (украинцы винили в эпидемии холеры евреев, не догадываясь о том, что их исцелитель был тоже еврей), а прототипом зарисовки «Смерть ребе Саула» был трагически погибший отец Герчуноффа. А вот и другие рассказы: о не пропускающем ни одного родео еврейском поэте; о не вернувшемся с охоты молодом гаучо, о чьей участи надеющуюся на лучшее мать оповещает сова; о лихом ковбое, умыкнувшем еврейскую девушку прямо со свадьбы; о доне Ремихио, буквально подтолкнувшем своего сына на героическую, но бесполезную смерть; об украденной кобылице, в похищении которой обвинили евреев; о неприступной красавице, полюбившей наивного пастушка; о вооруженной швабрами и щетками еврейской делегации, попытавшейся свергнуть местную власть; о колонистах, для которых мэр города исполняет гимн Аргентины, а евреи, не зная испанского, отвечают «аминь»; о свежем молоке, сиесте, молотьбе и других пасторальных прелестях жизни в аргентинском селе.

В общей сложности Герчунофф — автор семнадцати книг. Одна из них — посмертно изданное «Возвращение Дон-Кихота», предисловие к которому написал Борхес:

Как Дидро, как доктор Джонсон, как Гейне, которому он посвятил страстную книгу, Альберто Герчунофф с одинаковым успехом пользовался устной и письменной речью; в его книгах чувствуется беглость искусного собеседника, а в устных беседах (я его так и слышу) — щедрая и безукоризненная точность писателя. Блестящий ум, он уму предпочитал мудрость; на мистическом Древе в книге «Зогар» — Древе, которое, к тому же, еще и Человек, Адам Кадмон, — мудрость образует второе сияющее небо божественных сил, ум следует потом. Мудрость обычно связывают с «Дон Кихотом» и Библией; обе эти книги всегда сопровождали нашего друга в его земных странствиях, в поездах неспешных равнин или на пароходной палубе перед безмятежным морем (перевод Б. Дубина).

Книжка Герчуноффа про Гейне завершается описанием Дюссельдорфа. Наконец-то мы ощущаем волнение… мы приближаемся к Альберто Герчуноффу, осознавая, что, очутившись в Европе, он добирается до Дюссельдорфа, чтобы приблизиться к Генриху Гейне. Нам дороги произведенья писателя, но облик его все еще чужд. Сюртук его слишком прост, вкусы книжны, очки старомодны, а политические взгляды негибки. Когда он умирает, какой-нибудь из его закадычных друзей не возвещает о том, каким ужасным на самом деле он был. А ведь нам бы хотелось, чтобы он, звякая шпорами, въезжал на лошади в читальный зал с заточенной пикой! Но иногда выплывают детали, которые оживляют его: когда Герчунофф является на званый обед, распорядитель спрашивает у него, как представить его важным гостям и в ответ получает: Judeo! [40]

Существует пропасть, траншея, пространство между нами и жизнью, которые мы ежедневно должны заполнять, плести из ниточек понимания сеть, единящую и примиряющую нас с неузнанным и разрозненным миром. Какие-то петли внакид могут оказаться натяжкой — но кто запрещает мечтать? Ведь мне же хочется верить, что мои предки, которые поселились в Аргентине в конце позапрошлого века, а затем переманили туда из Италии почти всю семью, повстречались с кочующим по Южной Америке, описанным в самом начале статьи баснословным гангстерским трио! А вот еще допущение (или доступ в мечты): в 1922-м году выходит посвященная Дон-Кихоту книжка Герчуноффа «Волшебная миска» (La jofaina maravillosa, agenda cervantina). Она переиздается в 1923, 1927 и 1938-м, а в 1939-м Борхес пишет свой знаменитый полюбившийся постмодернистам рассказ «Пьер Менар, автор Дон-Кихота». Может быть, идея этого текста зародилась у Борхеса в то время, когда он читал Герчуноффа?

Альберто и Хорхе действительно кажутся братьями, только Герчунофф старше Борхеса на пятнадцать лет. Их разноперая ученость и разброс интересов похожи. Оба зачитывались Джойсом, Честертоном, Киплингом и Уэллсом; оба занимались журналистикой, владели английским и читали лекции в США. Написав около трехсот некрологов, Герчунофф собирался составить из них антологию. В виде своеобразного некролога написан рассказ Борхеса «Пьер Менар, автор Дон-Кихота».

Тут уместно вспомнить еще один рассказ Великого Аргентинца из коллекции «Всеобщая история низости», порекомендованной мне небезызвестным пражским литератором Кириллом К… Этот рассказ повествует о похитителе рабов Лазарусе Мореле, свирепом, жестоком убийце, который обещал неграм свободу, а вместо этого их истреблял. История не всегда справедлива, и хладнокровный бандит не сгинул в водах реки, на берегах которой свершал преступленья, а безмятежно скончался в больнице:

Морель во главе взбунтовавшихся негров, которые мечтают его повесить, Морель, повешенный отрядами негров, которыми он мечтал командовать, — с прискорбием признаюсь, что история Миссисипи не воспользовалась этими великолепными возможностями вопреки поэтической справедливости (или поэтической симметрии), также и река, у которой свершились его преступления, не стала его могилой (перевод Е. Лысенко).

В случае городка, в котором родился Альберто, все было тоже не вполне симметрично. Не только место преступления не стало могилой убийцы, но и, с точностью до наоборот, сам городок, переживший множество кровавых расправ и погромов, был назван именем палача[41].

12 апреля 2003

Обнаженные женщины в ожидании казни, некоторые с грудными детьми на руках

Найденный текст.

Под снимком подпись:

Обнаженные женщины еврейского происхождения, некоторые с грудными детьми на руках, стоят в очереди в ожидании казни.

Матери после родов еще не скинули вес. Кто-то поддерживает удобно ложащийся в пятерню младенческий теплый, почти безволосый затылок (новорожденные начинают держать головку где-то к третьему-четвертому месяцу, до этого мышцы шеи слабы), а кто-то, с прижавшимися к ним детьми постарше, просто стоит.

Выстроившиеся паровозиком женщины, прикрывающие обвислую грудь.

Стоят шеренгой, плотно одна за другой, полные (чтобы молоко вырабатывалось, надо питаться), кожа висит.

На траве белые пятна одежды.

Назовем этот найденный в Интернете исторический снимок ясно и сухо: «обнаженные женщины ждут».

А теперь обрисуем задачу: нам нужно найти автора снимка, а также узнать, где находится негатив и через чьи руки или архивы прошло это фото, прежде чем попало в музей.

Ведь вполне вероятно, что оно было снято не в Белоруссии, как извещает нас подпись, а совсем в другом месте.

Совсем другими людьми.

И изображает какое-то иное событие, а не казнь голых женщин с детьми.

Если бы мы знали, как называлась деревня, где была сделана фотография, мы прямиком отправились бы туда и поинтересовались у старожилов, не узнают ли они этих женщин (возможно, что жителям известны их имена); мы спросили бы у сельчан, не припоминают ли они данную местность: не знакома ли им, например, эта осина с дуплом или тот засыпанный ров?

Затем мы поинтересовались бы, что означает эта застывшая очередь: возможно, женщины собрались посудачить в преддверии бани — или выстроились, чтобы доктор их проверил на вшей.

Ведь как только деревенские жители опознают дерево или опушку, мы отправимся на предполагаемое место событий и отыщем ложбину, напоминающую ложбину на фото, а как только мы найдем ложбину с этого фото, мы тут же начнем искать в ней захоронения женщин.

А если массовых захоронений там нет, то получается, что женщины на фотографии просто ждут.

Ведь несмотря на подпись под снимком — «женщины в ожидании казни» — мы не видим ни вооруженных людей, ни мертвых тел, ни страха на лицах. Все, что предстало нашему пристальному взгляду, — это загадочная живая картина: женщины, почему-то раздетые, ждут.

Но почему же они до сих пор безымянны?

Почему музейным работникам не пришло в голову поместить объявленье в газету, спрашивая, знакомы ли читателям эти мамы с детьми и как их зовут?

С помощью объявления мы также смогли бы узнать имена различимых на снимке белорусского мужчины с нарукавной повязкой и немецкого офицера в фуражке, и спустя десятилетия их разыскать и расспросить, почему женщины на фотографии обнажены.

Ведь они не производят впечатления людей, которые скоро умрут.

В группке около двадцати человек, многие из них прикрываются крест-накрест руками — и это понятно, но ведь обычно женщины прячут свою наготу по причине стыда, а не от того, что скоро умрут.

Справа на снимке — возможно, беременная, отставшая от очереди женщина с большим животом, спешащая примкнуть к остальным. Только задумайся: стала бы ты торопиться, если тебя ожидает неминучая смерть?

Тем не менее, невозможно оспорить, что перед нами событие неординарного свойства: обнаженные женщины стыдливо прикрываются в безымянной лощине в присутствии двух ошеломленных мужчин.

Эти мужчины вряд ли заинтересованы в том, чтобы женщины не убегали. Они просто стоят. Они стоят и глядят в том же направлении, что и обнаженные женщины. Женщины стыдятся своей обнаженности, а мужчины стыдятся того, что находятся рядом с ними, и поэтому деликатно отворачивают в сторону взгляд.

Помимо женщин, на фото несколько ребятишек, грудничков и примерно трехлетних: четверо находятся у матерей на руках и две девочки дошкольного возраста, прижавшись к материнским ногам, стоят на земле.

В случае репортажа с места расстрела мы бы увидели женщин, которых ведут к только что вырытым ямам — а вместо этого видим спокойно стоящих в ожидании матерей, поддерживающих головы малышей.

Благодаря особому ракурсу снимка, в поле нашего зрения попала только эта обнаженная кучка — впереди, возможно, случилась заминка или затор, и поэтому женщины остановились и ждут.

Что же на самом деле произошло?

Если в кадр не вместились убийства, тогда на женских лицах должна быть ужасная паника.

Но мы не видим никакой паники.

Если бы за кадром имела место бесчеловечная казнь, они бы закрыли глаза.

Они не глядели бы туда, где убивают

Они отвели бы свой взгляд

Они встали бы на четвереньки или согнулись бы в три погибели — от ужаса, от отчаяния, от невозможности убежать

Они бы кричали и плакали, падали в обморок и катались по свежей зеленой траве.

Вместо этого мы видим спокойную мать и ее малолетнюю дочь, стоящих в самом начале колонны, у самого края этого документального снимка.

Если бы она видела казни, она бы не стояла бездвижно.

Если бы впереди ждала экзекуция, все эти женщины рассыпались бы в панике по полянке, они бы кинули младенцев на землю и наказали бы им бежать куда только глаза глядят.

Разумеется, лучше мчаться назад, а не вперед, где выстрелы и, возможно, собаки. Нужно бежать в конец покорного паровозика, туда, где партизаны и лес — однако, никто не смотрит за спину, где ожидает спасение, и ни одна из женщин не бросает ребенка на землю с наказом «беги!»

Нам известно, что в нежном возрасте дети очень послушны и они, несомненно, сразу бы побежали и, вероятно, спаслись.

Мать и дочь в самом начале очереди смотрят на что-то, что осталось за кадром. Только если бы фотограф не обрезал это выразительное черно-белое фото, мы бы разгадали эту загадку. Мы бы узнали, что заинтересовало их взгляд.

Если бы, о если бы неизвестный фотограф заснял то, что справа, мы бы узнали, стоят ли там полицаи.

Если они все же стоят там за кадром, то это значит, что это казнь женщин с детьми.

Но если за кадром нет людей с ружьями, то это значит, что женщины выстроились в очередь для оздоровительных процедур.

К величайшему сожалению, фотограф не заснял и то, что находится слева.

Если бы слева были могилы и ямы, то это значит, что это казнь женщин с детьми.

Если слева — палатки с крестами, то это всего-навсего дезинфекция.

В завершение необходимо отметить, что когда мы говорим об исторических документах, мы не должны забывать о технической стороне. Озаботься работники музея-мемориала разрешением в пятьсот пикселей вместо четырехста (а нынешние мониторы вполне способны показывать фотографии размером в семьсот), мы смогли бы разглядеть на оцифрованном фотоснимке побольше деталей и выражений на лицах, и это помогло бы понять, что же все-таки имело место случиться.

Долгое время я вынашивал и еще одну занятную мысль.

Мне кажется, что если бы во время Второй Мировой войны существовал Интернет, евреи, ввиду исключительной грамотности и повального любопытства, принялись бы передавать друг другу сообщения о массовых казнях (если таковые случались). Любой еврей, залогинившись, смог бы войти на специальный портал и добыть инфо о том, в каких городах и деревнях происходит больше всего еврейских смертей. По электронной цепочке сообщение о массовых истреблениях облетело бы всю еврейскую кодлу и это пронырливое похотливое племя узнало бы, что от немцев нужно бежать.

20 сентября, 2005

Примечания

1

Здесь: калька с английского «entertainment center» — музыкальный центр.

2

ЭКО — экстракорпоральное оплодотворение.

3

«Ай-ди» — ID (амер.) — identification document, удостоверение личности.

4

Бэби-душ — baby shower — традиционный американский обычай, когда гости приходят к беременной женщине (часто на последних сроках беременности) и одаривают ее подарками для будущего малыша.

5

Трифт (thrift, thrift store, амер.) — магазин подержанных вещей.

6

Дама спутала «пиццу» (еда) и «Пизу» (город, в котором находится знаменитая падающая башня).

7

Dolce (итал.) — десерт.

8

Aggioma (итал.) — обновляя страницу.

9

Лунапарк недалеко от Милана, изначально задумывавшийся Муссолини как аэропорт на воде.

10

Марка длинных, тонких, коричневых сигарет, обычно предпочитаемых женщинами.

11

Отсылка к «пластифицированным» трупам, «скульптурам» знаменитого в Европе доктора Хагена.

12

Когда порежусь — из меня пиво течет, так я им весь пропитался (итал.).

13

Достаточно распространенная итальянская фамилия, которую можно перевести как «Давайте петь мессу».

14

Tex — название популярного итальянского комикса, героем в котором выступает ковбой по имени Текс.

15

Galina в переводе с итальянского значит «цыпленок».

16

Модный во всем мире LiveJournal, сетевой журнал, разработанный в США.

17

Carne (итал.) — переводится как «мясо» и одновременно как «плоть».

18

Joseph Beuys, немецкий художник-перформансист, бывший летчик Luftwaffe, спасенный во время войны крымскими татарами с помощью войлока и с тех пор использовавший войлок во многих работах.

19

Английская буква W, которой обозначается www (World Wide Web), приходится на русской клавиатуре компьютера на букву Ц.

20

Pill (англ.) — противозачаточные таблетки.

21

В дальнейшем «Формоза» иногда будет называться Тайванем.

22

Пьеса Коцебу — имеется в виду трагикомедия в пяти актах немецкого драматурга Коцебу «Граф Беневский».

23

В. К. Арсеньев (1872–1930) — выдающийся ученый, писатель и путешественник, по чьему произведению был снят знаменитый фильм Акиры Куросавы «Дерсу Узала».

24

«Тещин» этаж — имеется в виду «mother-in-law unit». — Примеч. авт.

25

Тройной тест — тест на пороки развития плода. — Примеч. авт.

26

«у/о» — умственно-отсталая (примечание автора). — Примеч. авт.

27

«Другой спонсировавший Байарса галерист» — имеется в виду Майкл Вернер, из Michael Werner Gallery.

28

Выставка Улая «Long Playing Record» проходила в то же самое время, с 11 января по 1 февраля 1992 года, и в том же самом помещении, что и выставка Джеймса Ли Байарса под названием «Self Portraits», в галерее на Бродвее 555.

29

Имеется в виду проживающий в Берлине известный армянский режиссер Дон Аскарян.

30

«Andy Warhol: Genesis of an Installation», New York 1988.

31

Удивительная амазонка.

32

Not on the road — «Не на дороге». Игра слов. Джек Керуак написал роман «On the road» («В дороге»).

33

Este es un robo! — это ограбление (исп.).

34

Есть предположение, что Малыш Сандэнс, Буч Кассиди и сопровождавшая их девушка по имени Этел составляли menage a trois.

35

Гауческа — записанная и литературно обработанная песенная лирика гаучо.

36

По особому приготовленное мясо, вроде американского барбекью.

37

China (здесь) — девушка.

38

Справедливости ради нужно заметить, что Гирш и не искал еврейского государства. Его целью было найти место, где евреи были бы равноправны с другими людьми.

39

Bozzetti (итал.) — набросок к рисунку, эскиз. Здесь: игра слов. Водопад назван именем итальянца Боццетти, в то же самое время «боццетто» в итальянском значит «эскиз».

40

Judeo — еврей (исп.).

41

Городок Проскуров, в котором родился Альберто Герчунофф, был переименован в Хмельницкий.

Content

Маргарита Меклина
«Моя преступная связь с искусством»

Jealousy или Жизнь во время Жизни

Часть I

Полные тарелки, пустой ресторан

Европейский роман

Смерть в воздухе

Письмо ученого

Изучаем червей

Совы Вей-Вея

Пиджаки на столе

Образ отца

Мистер Эспозито

Теория клеточной памяти

Ребенок

Зороастрийские зеркала

Часть II

Моя преступная связь с искусством

Заданные числа, неизвестные и свободные члены

Икебана как иностранец

Посвящается Соне

У розы нет зубов: работы Брюса Наумана шестидесятых годов

Библиотека приютила Ботеро

Если смешать черное с белым, получится кофе

Все остальное — это джаз Интервью с Алессандро Барикко

Снимки шли по рукам

Тропинками антрополога

Петрарка в Перу

Гаучо по фамилии Герчунофф

Обнаженные женщины в ожидании казни, некоторые с грудными детьми на руках

Примечания