Путешествие по России голландца Стрюйса

Предисловие к русскому переводу

Голландия. — Торговые сношения России с иностранцами. — Зачатки флота в России. — Корабль Орел. — Голландец Стрюйс. — Его путешествия в старый свет вообще и в частности в Россию. — Его сведения о России. — Значение известий иностранцев. — Стремление Европейцев на Восток. — Необходимость переводов иностранных известий. — Особенность известии Стрюйса. — Неверные о нем суждении иностранных ученых.

Во второй половине XVII века Голландцы, недавно кончившие великую свою борьбу с Испанией и завоевавшие себе политическую свободу, обратили силы свои на развитие наук и искусств и, между прочим, на открытие новых путей для обширной морской торговли, в которой она успешно соперничали с Англичанами. Этому способствовало высокое у них развитие науки. Голландцы были тогда первым по образованию народом в Европе. Здесь свободно мыслили Декарт и Спиноза; здесь же созрел гений Гуго Гроция и других; семейство Рубенсов было не единственное. Если Декарт отдыхал в Голландии в кругу женщин, способных понимать его гениальные философские выводы, то не менее удивительно, что простые моряки были настолько образованы, что их путевые дневники, наполняющие собою старые издания, читались во всей Европе, да и до сих еще пор не лишены значения, и могут быть прочитаны не без пользы. К числу таких произведений [1] принадлежит и предлагаемое описание путешествия парусного мастера Стрюйса [2].

Приехал он в Россию, в качестве нанятого Бутлером в царскую службу знатока парусного дела на корабль «Орел», построенный в царствование Алексея Михайловича в селе Деднове или Дединове, в 1668 году.

Как только закончилось объединение Московского государства, явилась потребность восстановить прежнюю торговлю с Западом Европы, почти прекратившуюся с падением Новгорода. Для заведения торговых связей понадобились морские гавани. Уже первый царь Московский Иоанн Грозный стремился овладеть берегами Балтийского моря. Его преемники не покидали этой мысли. В царствование Алексея Михайловича обстоятельства, казалось, благоприятствовали исполнению её. С присоединением Малороссии у него явилось намерение овладеть берегами и Черного моря с той же целью. И однако начатки Русского флота появились не на Балтийском, Черном, или давно принадлежавшем Москве Белом море: первые Русские суда, до Петра Великого, появились на море Каспийском. Этому способствовали некоторые исторические обстоятельства. С открытием Америки не прекратились попытки Европейских народов к открытию нового пути в Индию и вообще в Азию. Англичане искали этого пути чрез Ледовитый океан. С целью открыть путь в Китай и Индию чрез северные страны восточного полушария образовалось в Англии общество «Тайна» (The Mistery), основанное Себастьяном Кабатом. Общество это снарядило в половине XVI века три корабля и отправило их в экспедицию под начальством адмирала Гуго Виллоуби. Два корабля были заперты льдом, экипаж их с адмиралом погиб; а третий, под начальством Ричарда Ченслера, пристал, 24 Августа 1553 года, к Русским берегам у посада Неноксы, в устье Двины. Так была открыта, по мнению Англичан, новая страна «Московия». Отправленный в Москву, Ченслер был ласково принят царем Иоанном IV, и с тех пор начались сношения России с Англией, в которой образовалась даже особая торговая «Русская компания». Единоторжие и льготы, предоставленные этой компании Московским правительством, не принесли Москве ожидаемых выгод. Эгоисты Англичане возбудили ропот Русских купцов. Стали мешать им и сильные соперники Голландцы. Сии последние прежде торговали чрез Нарву и другие порты Балтийского моря, но впоследствии, по причине войн Грозного с Ливонией и потом с Польшей, стали посылать свои корабли также в Белое море. В XVI веке мешают им Шведы и Поляки [3]. Соперничество Англичан с Голландцами повело ко вражде между ними, в особенности по вопросу о торговом пути чрез Россию, именно через Архангельск и Астрахань в Среднюю Азию и Индию. Этого не думало уступать Московское правительство. Оно, напротив, решилось расширить и обеспечить старинные торговые сношения Русских по Каспийскому морю чрез Астрахань; а также самому воспользоваться всеми выгодами транзитного пути из Азии в Европу, обеспечив себя флотом от «воровства» Донских казаков на Волге и Каспийском море и разных прибрежных Кавказских и других разбойников на том же нейтральном море. Сохранилось известие, что, еще в царствование Михаила Феодоровича, в 1635 году, Голштинцы построили в Нижнем Новгороде плоскодонный корабль, который в первое же плавание по Каспийскому морю погиб в виду Низабата [4]. По изгнании Англичан в царствование Алексея Михайловича (1649 г.), готовясь, вероятно, поступить также и с Голландцами, Московское правительство желало завести непосредственные торговые сношения с Персиею и другими странами Средней Азии и построило для плавания по Каспийскому морю корабль «Орел», который обязан своим существованием главным образом Афанасию Лаврентьевичу Ордыну-Нащокину.

Этот достопамятный деятель хотел, чтоб Россия была средоточием морской торговли между Европой и Азией: с этой целью, в 1667 году, заключен был, при посредстве Армянина Григория Усикова, договор с Персией, по которому Персидские купцы обязались доставлять только в Россию весь шелк, добываемый в Персии, с платежем пошлин пяти денег с рубля; им дано было право торговать в Астрахани, в Москве, Архангельске и ездить за границу. Для усиления восточной торговли Нащокин хотел завести флот на Каспийском море, и в селе Дединове [5]; был построен «Орел». Стрюйс говорит, что царь Алексей Михайлович «повелел снарядить в Амстердаме несколько кораблей для следования чрез Каспийское море в Персию, и что цель этой экспедиции состояла в том, чтобы направить торговлю Персидским шелком в Московское государство» [6]. Как видно, до Стрюйса дошел неверный слух: странно было снаряжать корабли, которых нельзя было провести из Балтийского или Белого моря в Волгу. Для предполагавшейся экспедиции решили строить корабли у себя. Вот поэтому, 16 Июня 1666 года [7], послан был в Голландию купец Сведен с поручением нанять для постройки морских кораблей и управления ими мастеров, капитанов, штурманов и других специалистов морского дела. Сведен нанял в Русскую службу 11 человек Голландцев и в числе их капитана Давида Бутлера. Сей последний, оставаясь в Голландии, нанял, в 1667 году, парусного мастера Ивана Стрюйса по 57 флоринов в год жалованья (т. е. только 7 флоринами более жалованья матроса). До приезда Стрюйса в Россию, в отсутствие Бутлера, уже в 1667 году приступили к постройке корабля под надзором полковника Корнилиуса фан Буковена и помощника его Якова Старка. Вместо нескольких кораблей выстроили только один, названный, по приказанию царя, «Орлом». Кроме корабля была готова еще одна яхта. Главное заведывание постройкою корабля и яхты было поручено приказу Новгородской чети, бывшему тогда под управлением А.Л. Ордына-Нащокина. В селе Дединове дело шло поспешно: в Июне прибыли корабельные мастера, а уже в Августе, по осмотре соседних лесов, состоялся царский указ о покупке леса по вольной цене и помощи строителям рабочими, деньгами и материалами; в начале Сентября были посланы дворянин Я. Полуектов и подъячий Петров для закупки леса и припасов и вообще для распоряжения хозяйственною частью.

Непривычно было строить первые суда: ни кузнецов, ни плотников Русских, охотников работать на верфи, не оказалось. Полуектов с трудом мог найти рабочих, жаловался на их неисправность; а они жаловались на то, что он их бьет и морит голодом. После многих проволочек, наконец, к зиме 1668 года суда были готовы, а весною 1669 г. Стрюйс с товарищами тронулись в путь из Москвы в село Дединово, чтобы сесть там на суда.

Стрюйс был страстный охотник до путешествии. Это настоящий Робинзон Крузе. Во «Всеобщей Биографии», Мишо [8] собрано о нем несколько заметок. Настоящее его имя Jans Janszoon Stauss (Иван Иванович Страус). Он родился в Амстердаме от бедных родителей. В качестве помощника парусника или парусного мастера (aide-voilier) отправился он на частном судне в Геную. Республика купила это судно и послала его в Индию. Так началось первое путешествие Стрюйса, описанное им в 1-м томе многих изданий Французских [9]. Кажется, что эти суда были в роде корсарских; то, на котором служил Стрюйс, было взято Голландцами. После этого происшествия Стрюйс принял туже должность на одном корабле Индийской Компании. В это первое путешествие, с 1647 по 1651 год, он объехал весь старый свет, при чем описал все острова Зеленого мыса, посетил Мадагаскар, где прожил довольно долго, для того чтобы изучить свойства страны, нравы жителей, и снял весьма точную, по отзыву современника, карту острова. Он описал также Сиам. Его описание очень точно, замечает современный путешествию переводчик на Французский язык. Мимоходом говорит Стрюйс об острове Формозе и заканчивает первое путешествие описанием Нангасаки и нравов Японцев. Отдохнув в течение четырех лет, он предпринимает второе путешествие. В 1655 году снова отправился он в Италию, в которой описал все города, посещенные им; затем, поступив в службу Венецианскую, он принимает участие в войне Венециан с Турками, при чем посещает многие недоступные тогда острова Архипелага и подробно описывает их. В 1657 году он возвратился в Голландию на некоторое время, как говорит сам, женился и прожил более 10 лет на родине. В 1668 году, уже будучи опытным наблюдателем, предпринял он третье и самое любопытное для нас путешествие — в Московское государство.

При самом отъезде его, недалеко от порта Вли, произошло столкновение судна «Жертва Авраама», на котором плыли в Россию знатоки морского дела, с кораблем «Шеллинг», от чего судно едва не пошло ко дну. Зная, какую зависть иностранцы питали к Русским, можно предположить, что это столкновение было не случайное, а вызванное зложелательством. После этого несчастия, происшедшего при выходе из гавани 2 °Cентября, Стрюйс с товарищами отправились в дальнейший путь и, 1-го Октября, они вошли в гавань Риги, Больдераа. Посетив Ригу, Стрюйс описал ее и представил географическое положение всей Ливонии. Уложив на 30 повозок свои вещи, он с товарищами двинулся к Пскову. Это дало ему возможность наблюдать жалкое состояние страны, бывшей долго театром столкновений между Россией, Польшей и Швецией. Он сообщает о страшной бедности населения, конечно, Латышского и Чудского, об его нелепых и жалких языческих суевериях, о дурных дорогах, болотах и прочем. После больших затруднений, 19 Октября, путешественник с товарищами въехал в Московское государство. О первом Русском селе Печоры автор спешит записать, что население в нем живет в достатке: оно ведет торговлю и внешностью напоминает город. Не станем следовать за автором шаг за шагом в его путешествии по России. Довольно заметить, что ехал он обычным путем по направлению к Москве: из Печор на Псков, Новгород, Торжок и Тверь. Рассказы о похищении медведицею ребенка конечно были сообщены ему проводником, знавшим Немецкий язык, и попали в записки по легкомыслию, свойственному всем новичкам в незнакомой стране. Таких эпизодов даже знаменитый «Журнал Ученых» (Le Journal des Savants du 21 Juillet 1681), в отчете об его путешествиях, указывает немного, не более двух-трех, впрочем не упоминая об этом последнем. Предания о величии Новгорода были еще живы в народе даже 200 лет спустя после разорения города в. к. Иоанном III и погрома, произведенного царем Иоанном IV. Не следует упускать из виду, что Стрюйс почерпал сведения у люда неофициального. В Новгороде он очень подробно записал предание о св. Антонии, и это доказывает его знакомство с Русским языком, о занятии которым он упоминает. В его путешествии по России важны топографические заметки о тех местах, по которым он проехал. Проводник иностранцев, говоривший довольно хорошо по-немецки, как видно, давал нередко ложные объяснения; вот отчего происходили ошибки Стрюйса на первых порах, пока он познакомился с Русским языком и мог проверять рассказы один другим. Коньки, как видно, не были известны, по крайней мере в селах, и этим объясняется удивление всего села, если только оно не было возбуждено особенным искусством Голландцев кататься на коньках. Встреча с разбойниками под Торжком, на большой дороге, днем, весьма характерна и вряд ли выдумана. Тоже можно сказать о сопротивлении жителей в Спас-Заулоке и нежелании их дать ямских лошадей. В Москве пребывание иностранцев на квартире, в качестве постоя, было неприятною для Москвичей повинностью. Стрюйс запомнил невылазную грязь в Москве. Интересны сведения его об естественных произведениях в России. Важно было бы проверить его заметки о том, что даже во Владимирской области урожай давал сам 25; в Рязанской же области почва, по его словам, еще плодороднее. Рассказ о молодом человеке, видевшем до свадьбы свою жену слепую на один глаз, не лишен вероятности, хотя обстоятельства, сопровождавшие сватовство и женитьбу, противоречат нравам и обычаям Русских XVII века. Стрюйс подтверждает употребление при венчании искусственных цветов вместо металлического венца; но кажется, он неверно или неясно говорит о том, что родители жениха и невесты сидели в церкви. Заметил он, что в настоящее время не встретишь дворянина, у которого бы в саду не росли цветы, а прежде считали это смешной забавой. Не ускользнуло от его наблюдательности и другое явление, хотя и неискусно выраженное словами: «царь выше всех законов»; а в другом месте он замечает, что «ему принадлежит право жизни и смерти; словом, нет монарха самостоятельнее Русского царя». Важно у него изложение суеверий, рассказы о банях, обычаях; любопытен взгляд на похоронные и некоторые церковные обряды. Нельзя не обратить вместе с путешественником внимания на дешевизну птицы под Дедновым, вообще на дешевизну съестных припасов и полотна на Волге и обилие во всем Волжском крае. Русский язык, по всему течению Волги до её впадения в Каспийское море, был распространен более всех других языков между многочисленными инородцами, населявшими берега великой реки. Нагорные и луговые Черемисы, Ногайцы и Калмыки обращали людей, захваченных силою, конечно за исключением Русских, в рабство. Вообще все заметки об инородцах важны. Рассказ о подвиге Хабарова, сохранившийся в устах народа, показывает уважение сего последнего к царской власти. Стрюйс свидетельствует о разведении винограда под Астраханью еще в первой половине XVII века. Он записал, что у низовьев Волги вовсе не дорожат рыбой: вынув икру, бросают ее за негодностью и лишь изредка солят ее, впрочем только для отправки в Московское государство, где ее покупает простой народ.

Таково вкратце содержание путешествия Стрюйса по России. Дальнейшая жизнь его полна приключений. Судно, на котором он с товарищами бежал из Астрахани, было выброшено на Дагестанский берег. Всех, плывших на нем, взяли в плен. Стрюйса отвели к хану или шамхалу Байянскому на Юг от Тарку; потом продали одному Персу; затем он переменил хозяина и после различных переездов был опять куплен в Шемахе одним Грузином, посланником Польского короля. Год спустя, Стрюйс заплатил выкупные деньги за себя этому покровителю, у которого он вовсе не хотел наниматься, и 30 Октября 1671 года присоединился к каравану, отправлявшемуся в Испагань. Отсюда пробрался он в Ширас, Лар и Гомрон, отплыл в Батавию, и после бесчисленных приключений, возвратился в третий раз, 7 Октября 1673 года, в Голландию. Несколько времени спустя, он уехал в Дитмарш (Датскую землю выше Гамбурга), где умер в 1694 году.

Мы не будем останавливаться на всем понятном значении известий иностранцев о России. Историк государства, церкви [10] и других важнейших сторон народной жизни не долго будет заниматься ими, или придавать им особенное значение: политическая и другие стороны народной жизни в достаточной степени исчерпываются своими, домашними источниками. Но прошлый быт общественный и частный в сильной степени нуждается в его освещении наблюдательными иностранцами. В этом отношении известия их несомненно драгоценны. Не политической истории своей будем мы учиться по известиям иностранцев, а подмечать бытовые черты, схваченные ими на лету, вскользь, как посторонними образованными наблюдателями в такой непохожей на остальную католическую, а позже протестантскую Европу стране. В России всё их поражало: церковь, правление, сильная царская власть, подчинение ей, государственное устройство, даровитый народ, способный к высокому развитию, соседи-инородцы, казачество; обо всем сообщали они в своих записках, не упуская из виду того, к чему свои домашние источники, так сказать, пригляделись, считали слишком обыкновенным, не стоящим внимания. Но известия иностранцев и преимущественно сообщаемые ими бытовые черты не вполне очищены критикой. Для этого нужно облегчить знакомство с ними. Между тем у нас вообще мало переведены описания путешествий иностранцев. Многие из них вовсе неизвестны на Русском языке; некоторые известны только в извлечении.

Известия иностранцев о России обращали на себя преимущественное внимание гг. Костомарова, Ключевского, Аристова, Замысловского, Рущинского; пользовались ими Устрялов, Погодин, покойный С.М. Соловьев, г. Бестужев-Рюмин и др., но с иными целями, и меньше всего обращалось внимания на бытовые черты. Известиями Стрюйса пользовались А.Н. Попов, Костомаров, покойный Соловьев. Ключевский [11], но как-то случайно, не придавая, может быть, особого значения его заметкам. Но еще при Петре Великом было у нас обращено внимание на показания Стрюйса, и переведено было его путешествие [12]. Не боясь упрека в пристрастии к предмету своего перевода, мы готовы настаивать на важности известий этого иностранца, знавшего Русский язык, прожившего около двух лет в России и не отделенного, подобно посланникам, их секретарям и свите, от народа, даже во время путешествия. Впрочем, собранные им бытовые черты должно очистить критически. Мы оставляем это на будущее время, понимая, как бытовая история у нас мало разработана, вследствие недостатка источников и их недоступности. Мы не имели возможности сравнить всех изданий и преимущественно Французских с Голландскими и Немецкими и сличали только два Французских: Лионское, 1682 г. (с него сделан наш перевод) с Руанским, 1724 г. Парижское, 1827 г., сокращенное с сохранением анекдотической части, не имеет никакого значения. По отношению к изданиям 1682 и 1724 годов мы убедились, что первые старинные издания вернее, а последующие или представляют простую перепечатку, или же наполнены ошибками и не имеют ничего общего с развитием исторических и географических знаний. С Немецким переводом, при посредстве перевода А.Н. Попова, мы сравнили лишь некоторые места.

Голландский подлинник, сколько нам известно, существует в России только в Императорской Публичной библиотеке. Московские ученые пользовались Немецким переводом.

Во всяком случае, даже до критической разработки известий Стрюйса, мы думаем, что на его известия обратят внимание составители местных историй, и в особенности историки городов: Псков, оба Новгорода, Москва, Казань, Астрахань и другие города были предметом наблюдательности наивного Голландца и его заметок.

Его известиям придавали цену и современники, не соотечественники, а писатели народа чуждого и даже враждебного тогда Голландцам. Приведем некоторые заметки из предисловия Французского переводчика: «Третье путешествие Стрюйса начинается Московией, и я думаю, что ничего нельзя присоединить к его замечаниям; потому что как о состоянии страны, так и о нравах жителей, трудно будет что-нибудь сказать более законченного… Так как торговля была целью путешествия, то он много заботился о том, чтобы везде, где был получить подробное сведение об этом предмете. Все это пересыпано рассказами о случаях и приключениях, которые могут доставить отдых уму. Не подражая большей части путешественников, которые останавливаются только на том, что их сильнее поражает, он представляет планы городов, рассказывает о религии, нравах, обычаях в виденных им странах. Он не преминет при случае рассказать о дворцах, церквах, публичных площадях, крепостях, сражениях и внешнем благоустройстве. Два письма, которые приложил я к описанию этого путешествия (продолжает Француз) имеют весьма много связи, так как составляют продолжение того, что говорилось об Астрахани, о которой автор рассказывал до той поры, когда казаки осадили ее, взяли, разграбили и внесли полное смятение, которое обыкновенно причиняет грубый победитель» [13].

Доказывать справедливость известий о России Стрюйса, как поступил А.Н. Попов [14], нет нужды. Если в чем они нуждаются, так разве в сличении их с другими и объяснении. Еще автор заметки о жизни Стрюйса опрометчиво заявил [15], что Стрюйс смешон желанием обмануть читателей, на пример, рассказом о своем восхождении на Арарат, где некий отшельник дал ему обломок от Ноева Ковчега. Journal des Savants 21 Июля 1681. г. в отчете об описании путешествия Стрюйса, приводит некоторые другие сообщаемые им лживые факты, например, о том, что он видел на берегах Волги собственными глазами живую траву, похожую на ягненка — Баранец или Agnus Scythicus.

Можно ли винить человека за то, что он разделял ошибки и предрассудки своих современников? Всякий может убедиться, что Стрюйс слышал подробности об агнусе Скифском еще на родине, в Амстердаме: в коллекции первого тогдашнего ученого в Амстердаме, анатома Сваммердама, он мог видеть даже мнимые смушки этого ягненка [16]; в России он с удовольствием записал рассказ, подтверждающие одну из старинных бредней и считает даже излишним лично убедиться в действительности, как можно догадываться об этом из его рассказа [17]. Укор Стрюйсу автора статьи E-s, напечатанной у Мишо, в том, что он — человек без образования, скорее может быть обращен в похвалу ему, как наблюдательному путешественнику: схоластика заразила бы его предрассудками, которые мешали бы его наивному рассказу. Аделунг также говорит [18], что сочинение Стрюйса, «по малой степени образования сочинителя, представляет много известий неосновательных и неверных». Убедившись в ошибочности отзывов почтенного ученого о Боплане, Ламберти, Де Люке и др., мы с осторожностью и недоверием отнеслись к его мнению. В самом деле, как бы в подтверждение такого взгляда, читаем у Аделунга ниже: «Любопытен рассказ об плавании Стрюйса со Стенькою Разиным по Волге (?!)». Это — совершенный вымысел, доказывающий, что Аделунг вовсе не читал сочинения Стрюйса. Говоря затем, что «многие сомневались даже в том, точно ли Иоанн Стрюйс находился в России», Аделунг ссылается на Немецкое сочинение по Русской истории, Мюллера [19]. Не изучив непосредственно описания Стрюйса, Аделунг продолжает: «Сомнение в том, был ли он в России должно приписать только неосновательности и неверности его известий» [20], и при этом приводит какого-то неизвестного автора литературной истории Франции [21], который вскользь, между прочим, легкомысленно высказывает мнение об описании Стрюйсом своего путешествия по малоизвестной еще тогда в историческом, географическом и этнографическом отношениях стране, какою была для западной Европы Россия.

Вот на таких-то шатких основаниях составилось убеждение в мнимой ложности известий Стрюйса. Судьями его явились люди, мало знакомые с его сочинением, а в особенности с предметом оного; они произнесли свой приговор давно, когда страна, описанная Стрюйсом, была малоизвестна. Правда, он не избег ошибок; но последних у него далеко не больше, чем у других иностранных путешественников, и они выкупаются многими верными сведениями, которых не удалось собрать прочим иностранцам, бывшим в иной обстановке, не столь благоприятной для знакомства с народом, в какой был простой наемный парусный мастер, по положению мало отличавшийся от матросов; сии последние получали в год жалованья только 7 флоринами меньше Стрюйса [22]. Сам Стрюйс, капитан Бутлер и неизвестный автор другого дневника, веденного на корабле «Орел» обратили внимание на бунт Стеньки Разина, на это громкое событие, «приведшее в ужас и ожидание всю Европу», как выражается один иностранец-современник.

Вопрос о торговле с Средне-азиятскими странами, который послужил поводом к путешествию Стрюйса, благодаря нашему движению в глубь Азии, возбуждает ныне внимание всего Запада, а для нас, Русских, в особенности исполнен великого значения.

Петр Юрченко.

Глава первая [23]

Отъезд автора в Московское государство. Неудобства путешествия по Ливонии.

(Сентябрь 1668 г.).

Возвращаясь из Ливорно (в Голландию, в Амстердам), я рассчитывал отдохнуть только несколько дней, но через шесть месяцев по возвращении (на родину), мне довелось жениться, и я не в состоянии был покинуть семейство в течении с лишком 10 лет. Однако ничто не могло меня удержать, когда я узнал, что Московский царь повелел снарядить в Амстердаме несколько кораблей, для следования чрез Каспийское море в Персию. Цель этой экспедиции заключалась в том, чтобы направить торговлю Персидским шелком в Московское государство, на путь более безопасный и удобный; потому что купцы, следуя по прежнему пути, не редко разорялись, вместо того чтобы извлекать пользу из этой торговли. Так как нельзя было перевозить шелк иначе, как совершая большой объезд, то нередко случалось, что, кроме чрезвычайных издержек на перевозку, часть его грабили Татары и другие народы, чрез земли которых доводилось проезжать купцам.

Его царское величество, узнав о потерях, причиняемых купцам на этом пути, пожелал поискать другого, именно того, о коем я выше упомянул. В этих видах, 2-го Сентября 1668 г., я сел на корабль «Жертва Авраама». На следующий день мы были в Энкуйзене, Enchuysen [24], а оттуда прибыли в Вли, Vli [25], где ждали попутного ветра. Чрез 8 дней он подул по желанному направлению, и мы с 15 другими лицами отправились в путь. Лишь только стали выходить из гавани, как подул противный ветер, заставивший нас лавировать. В довершение бедствий, в то время, когда мы меньше всего ждали опасности, корабль из Шеллинга, Schelling, наскочил на нас с такою силою, что мы едва не утонули; но к счастью дело окончилось благополучнее, так как у нас оказался разорванным главный парус, тогда как другое судно, вследствие столкновения, потеряло рею и бугсприт. Тем не менее, полагая, что повреждения должны быть значительнее, оба судна зашли в гавань Шеллинга, чтобы лучше осмотреться.

21-го мы в состоянии были продолжать наше путешествие, которому благоприятствовал ветер до самой Риги; только при выходе из Зунда дул такой сильный ветер, что изорвал наш главный парус, который скоро починили.

1-го Октября мы подошли к Больдераа, Boldera, речной гавани Риги, port de la riviere de Riga, где таможенные чиновники, найдя, что некоторые товары не были объявлены, взяли их с корабля и увезли с собою, но скоро возвратили, так как командир судна предложил им подарки, удовлетворившие их. На другой день мы рассчитывали войти в город, но привели это в исполнение только по окончании штиля, продолжавшегося до 3-го Октября.

Далее следует описание Риги, в котором упоминается, что «зимой этот город ведет торговлю только сухим путем и с Московским государством, при чем товары доставлялись на санях и телегах». Упомянул автор также о том, что Ливония была нередко театром войны между Польшей, Швецией и Московией.

Мы направились к Пскову и остановились на ночлег в Ньюмейлене, Nieumeulen, где на следующий день переправились на другой берег реки, по понтонному мосту, нарочно построенному для переправы лошадей и повозок. С 11-го (Октября) представлялись постоянно некоторые неудобства как от дурного пути, так и от того, что повозки были слишком нагружены; к тому же что-нибудь да требовало починки. На этом неудобном пути встречалось многое, достойное сожаления. Страна и население ее, по моему мнению, самые жалкие. Как мущины, так и женщины набрасывают на себя лишь плохое покрывало и то небрежно, в особенности женщины, которых нагота едва скрывается, но сия последняя возбуждает одно только отвращение. Прическа соответствует этому наряду: волосы у них подстрижены в кружок на два пальца ниже ушей, а сверху надета тряпка. Цвет лица трудно определить, так как для этого нужно было бы обмывать их щелоком в течение восьми дней. Вместо дворцов эти прекрасные нимфы живут в дрянных хижинах, при взгляде на которые содрогаешься, а внутренность их возбуждает отвращение и жалость.

Их домашняя утварь состоит только из котла и двух глиняных горшков, которых никогда не моют; спят они на земле, питаются хлебом, спеченным с отрубями, огурцами и кислой капустой. Причиною крайней нищеты этих несчастных людей — их господа, которые обращаются с ними хуже, нежели Турки с своими рабами. Они оправдывают такую жестокость мнением, что с мужиками надобно обращаться, как с животными; иначе ничего от них не добьешься. Как бы то ни было, мне кажется, что следовало бы несколько отличать их от животных по многим причинам, о которых говорить здесь неуместно; но корыстолюбие и сила, управляющие всем, возбуждают другие чувства, которые трудно подавить. Эта тяжелая, дикая жизнь влечет за собой такое глубокое невежество, что только по внешности и способности говорить можно признавать их за людей. Таким образом неудивительно, что они не имеют понятия о Боге. Слабое и грубое представление их о существе, враждебном Ему, вводит их в заблуждение, простительное для них, так как господа их не желают, чтоб они были менее невежественны и более просвещены. Они слышали, что дьявол владеет богатствами и употребляют все средства, чтобы заговорить с ним, потому что как они ни глупы, но все-таки понимают, что есть люди счастливее их и что богатство доставляет счастье, почему и стараются завести сношения с тем, кого считают обладателем оного. Они стремятся выйти из своей нищеты; это-то и наводит меня на мысль, что они способны понимать хорошее; но им отказывают в нем, опасаясь, чтобы они не поняли вреда, который причиняется им. Обращаясь к их религиозным верованиям, можно сказать, что они лишены их совершенно; обряды же, которые они совершают по привычке в известное время года, есть нечто столь нелепое, что не стоит о нем и говорить.

Далее автор описывает «нелепые и жалкие их суеверия». Вообще весьма мрачными красками рисует Голландец Ливонию, подчиненную Шведам, неоднократно отзывается о ней, как о «самом печальном месте» и видимо желает отличить жалкое положение Латышей и Финнов, которых поработили Немцы, от лучшей участи Русских. После двухдневного трудного перехода чрез лес, Стрюйс с товарищами достиг городишка Вольмара (Uvomer ou Uvomar). Потом в течение целого дня опять шел чрез лес.

Глава вторая

Продолжение того же пути от Печор (Pitsiora), первого села в Московском государстве.

19-го Октября мы проехали так мало, что ночь застала нас в лесу, в котором нам и пришлось провести ее. Здесь мы поголодали, но за то не щадили дров. В противном случае, я полагаю, комары заели бы нас. Вследствие усталости предыдущего дня и беспокойств о будущем, спали мы так чутко, что проснулись до зари. Такое рвение было причиной того, что мы очень рано прибыли в Печоры [26]. Эти Печоры — небольшое, но очень удобное село, которое лежит первым при переезде из Ливонии в Московское государство. Население в нем живет в достатке, а хорошая почва дает ему возможность вести торговлю. Лишь только жители узнали о нашем прибытии, как пришли осведомиться, нет ли у нас для продажи жемчугу или бриллиантов. Этот вопрос заинтересовал нас и побудил погулять по селу, где мы увидели такие же лавки и магазины, как в самых больших городах. Подивившись виденному, я спросил у них о том, какое бы употребление сделали они из шелковых и узорчатых материй. На это отвечали мне, что продают товары во сто раз дороже ко двору царя, средоточию богатств; что они ездят туда от времени до времени и возвращаются весьма довольные своей поездкой.

21-го проезжали чрез большой лес, который показался нам менее скучным, нежели предыдущие, по той, может быть, причине, что в нем попадались некоторые ягоды, которые освежали нас или, по крайней мере, доставляли удовольствие. Я не знаю, моцион ли побуждал нас находить все вкусным, но мы ели чернику, des groiseles bleues, которая показалась нам восхитильнее лучшей Голландской черной смородины. Что касается до меня, я находил се до того вкусною, что незаметно приближался к тому месту, где ее росло больше всего. Но, прежде нежели я очутился там, огромный медведь вышел оттуда так неожиданно, что я потерял охоту есть её. Совершенно испуганный, я присоединился к своим спутникам. Один из окрестных крестьян, на ту пору случайно сопровождавший нас, заметил, что я дешево отделался и что этот зверь очень их беспокоит: пожирает днем и ночью все, что ему ни попадается. Эго предостережение побудило меня впредь не удаляться от спутников, в незнакомой стране, в особенности в лесах, которых очень много на этом пути.

В этот же самый день, очень рано, мы прибыли в Псков, куда были отосланы повозки из Риги, так как из первого уже города жители во всех местах, которые бы мы ни проехали, обязаны были давать нам помещение и все, в чем бы мы ни нуждались. Псков — большой город, имеет более двух лье [27] в окружности. Стены его каменные и деревянные с несколькими дрянными башнями, без зубцов, платформ, бастионов, редутов и без всяких средств к защите. Издали, по некоторым признакам, в особенности по большому количеству колоколен, он кажется настоящим городом; вблизи же вид его жалок; а все дома — ничто иное как только деревянные избы, сооруженные наскоро и неряшливо. Что касается материала, то жители говорят, что они оттого предпочитают дерево, что деревянные дома здоровее каменных. Что же касается безобразной постройки, то в этом отношении они ссылаются на старинную привычку, которой они следуют с незапамятных времен; что на самом деле в этих строениях нет ни изящества, ни приятности, но она удобна и подручна и что они спят в них покойнее нежели иной из тех, что живет в прекраснейших дворцах. От этого разговора мы нечувствительно перешли к приключению с медведем и выразили удивление, что он, против обыкновения, не напал, а убежал. Мне рассказали при этом один случай, происшедший в прошедшем году, в соседней деревне, что медведь вошел ночью в избу и, найдя в ней женщину с ребенком на постели, сожрал мать, от которой осталось очень немного. Что же касается дитяти, то не оказалось следов, по которым можно было бы заключить о том, что могло бы случиться с ним. Спустя несколько времени, тот же медведь, которого привлек этот хороший ужин, возвратился в ту же деревню, в которой крестьяне, заметив его, напали на него и убили. Затем они увидели, что это была медведица, которая должна была иметь медвежат. На следующий день они нашли их, не сомневаясь в том, что долгое отсутствие матери заставит их жалобно реветь, что и обнаружит их. Долго и напрасно их искали и уже намеревались возвратиться, как услышали у одного пригорка вздохи дитяти; они взобрались на пригорок и, нашедши ребенка, отнесли к узнавшей его тетке, к которой я, из любопытства, ходил смотреть его.

Когда заметили мое любопытство, то позволили мне видеть у одного посадского, bougeois, кость необыкновенной величины. Это была бедряная кость какого-то человека, который, повидимому, не был карликом: она была пяти футов в длину. Других костей я не видел, потому что их оставили в каменном гробу, в котором их нашли крестьяне, вырывая корни дерев, срубленных ими. Меня, впрочем, уверяли, что все они по величине и толщине были пропорциональны бедряной.

С 26-го числа того же месяца сделалось так холодно, что, если бы мы раздумали отправиться в путь, то были в опасности, что не в состоянии будем окончить свое путешествие; но мы сделали над собою некоторое усилие и продолжали его, при чем нужно было ожидать подвод, le poddeuvode. Таков был царский указ [28], которым его величество повелевал всем своим подданным, которые бы ни встретились на нашем пути, снабжать (нас) всем необходимым. Три дня спустя он (?) прибыл. Между тем все замерзло и покрылось снегом. И так из опасения худшего мы тронулись, 29-го, в санях. Ехать в них приятно и удобно, в чем мы особенно нуждались, чтобы немного прийти в себя от усталости, которую нам причиняла несносная грязь на предшествовавших болотах.

31-го мы прибыли к большому озеру [29], близ Новгорода. Так как оно еще не замерзло, то мы переправились чрез него в челноках, knoos. Это лодки, выдолбленные из цельных древесных стволов; по большей части они вмещают в себе свыше 4 или 5 человек. Озеро очень обширно, в 4 или 5 футов глубины. Мы переправлялись через него так долго, что наступила уже ночь, когда мы въехали в предместье. На следующий день я начал изучать Русский язык и занялся им с таким усердием, что, не смотря на краткость времени, знал его так, как должен знать иностранец.

Слово Новгород, составленное из Латинского [30] и Русского, значит новый город Его предместья почти также велики, как и самый город… Как стены его ни обрушились, все-таки по их остаткам видно, что он был чрезвычайно крепок и один из самых лучших в царстве. Прежде в нем чеканили монету, а правивший в нем около 300 лет князь, в качестве верховного владетеля, ни от кого не зависел.

Тогда он был так знаменит, что, когда шла речь о необыкновенном могуществе, то о нем упоминали непосредственно после Бога, в выражении: «кто против Бога и Новгорода?» В 1477 году[31]его князь был свергнут с престола Иваном Васильевичем, великим князем Московским; город лишился своих прав и почти всей своей красоты [32]. Его торговля, которая в то время славилась в целом мире, сильно упала с тех пор. Впрочем, хотя соседние народы производят еще в нем значительную торговлю, но это — только тень прошлого. Любек, Гамбург, Дания, Швеция вывозили из него огромное количество всякого рода зерна, льну, пеньки, мехов и юфти, cuirs de roussi. Съестные припасы продаются в нем по ничтожной цене. Весьма дешево, во всякое время и очень вкусно кормят в нем и мясом, и рыбою. На одном краю города, где стены деревянные, стоит дом архиепископа, составляющий особый квартал, окруженный оградою из очень хорошего тесаного камня. Этот дом построен также из камня, и к нему прилегают некоторые другие здания, почти столь же прекрасные, обитаемые знатными боярами. Из дома (архиепископа) идешь по мосту, построенному чрез реку, в которую князь (Иоанн) Васильевич приказал бросить множество лиц, в монастырь св. Антония. Это здание, не отличающееся ничем особенным, — одно из лучших в городе и посещается народом с большим усердием и благоговением. Общее мнение, признаваемое здесь, как догмат веры, заключается в том, что этот святой, на которого они возлагают особенное упование, спустился из Рима по Тибру на мельничном жернове, достиг Волхова, Uvolga, и оттуда до Новгорода, где, встретив рыбаков, условился с ними, что ему будет, принадлежать (все), вытянутое ими в первую тоню, du premier coup de filet. Первое, что вытащили, был сундук, наполненный украшениями, которые священники употребляют во время богослужения, книгами и некоторым количеством серебра; на него святитель велел построить часовню на том же самом месте, на котором ныне стоит монастырь. прибавляют при этом, что в нем он провел остаток дней, в нем же был и погребен. Утверждают даже, что тело его лежит там еще таким, каким оно было в день его кончины [33]и что оно совершает постоянно великие чудеса. В этом-то месте выстроили здание, в котором чтут его и куда приносят в большом количестве значительные приношения. В 1611 году граф Делагарди, предводитель Шведского войска, подчинил этот город королю, своему повелителю. Два года спустя, оба государя помирились, и по трактату, заключенному между ними, он был возвращен под власть своего прежнего государя [34].

9-го Ноября, мы продолжали путь и пришли на ночлег в Бронницы, маленький городок, где нет ничего замечательного. На следующий день мы отправились довольно рано, но так как снег растаял, то нужно было оставить сани и взять опять повозки. Сложив на них все свои вещи, мы, 10 Ноября, продолжали путь и проехали только три мили: до такой степени дорога была трудна. Кроме полурастаявшего снега, повсюду попадались одни болота; большею частью через них были переброшены дурные мосты, столь же неудобные, как и самые дороги, так что постоянно ломалось какое-нибудь колесо, или приходилось поправлять что-нибудь, почему мы чрезвычайно устали; но к счастью мы пользовались сильным покровительством, вследствие чего приехали на ночлег очень рано: это-то и помогло нам отдохнуть.

11-го, выехав из Яма-Крестцы, Gankrezza [35], где провели ночь, мы попали в густой лес. Здесь заметили вдали многих всадников, которые, лишь только завидели нас, остановились. Сначала мы приняли их за тех, кем они были, но не допустили их приближаться с такой настойчивостью, как будто были сильнее. Пока мы приближались, они смотрели на нас молодцевато и, казалось, решились напасть на нас. Впрочем, ограничились вопросом: кто мы? На это мы отвечали, что едем для пользы его царского величества, и либо этот ответ заставил их изменить свое намерение, либо многочисленность испугала их, только они не забирали больше справок и ничем иным не показывали, что желают причинить нам вред. Однако ж если они этого не сделали, то это конечно произошло вследствие одной из тех двух причин, так как мы узнали, что лес был очень опасен, и воров в нем было очень много. Мы прибыли на ночлег в Яжелбицы, Jasel-Bitza [36], которых жители всячески старались выполнить свою обязанность, т. е., обращались с нами хорошо.

12-го снег был так глубок, что надлежало взять сани и начать путь лесом, чрез который мы ехали почти до наступления ночи, которую провели в одной деревне, называемой Ям Зимогорье, Gamzinagora [37].

13-го мы, еще покидая деревню, вступили уже в лес, в котором было не так скучно, как в том, чрез который проезжали вчера, потому что ехали в нем только два часа. Конец дня провели на ровном поле, на котором нашли несколько разбросанных жалких изб; жители их казались полузарытыми. Словом, все, что нам попадалось, не было особенно приятным, и я бы провел время скучно, если бы наш проводник не говорил довольно хорошо по-немецки, да не был бы на столько учтив, что отвечал на вопросы, которые я предлагал ему. Мы поехали ночевать в Коломну. Коломна, одно из самых красивых сел на этом пути [38].

День 14-го протек в одном из этих больших лесов, в которых дорога весьма грязная и где взору представляются только печальные и жалкие предметы. В этом лесу мы увидели стаи волков, которых старались подпустить на ружейный выстрел; но они замечали нас и убегали. Наш пристав, это был наш проводник, заметил, что они издали чуют запах пороха и легко отличают тех, у кого есть огнестрельное оружие, от тех, у кого нет. Часто убеждаешься в их опытности и смелости; а также в том, что, когда нет оружия, то они нападают на людей и лошадей, и что будь без оружия они одерживают обыкновенно верх. Холод так усилился, что в этот день нужно было выйти из саней и бежать несколько времени, чтобы согреться.

16-го рано утром очутились в маленьком городке Вязьме Vuaisma, но так как было еще слишком рано отдыхать, то мы достигли станции Валдайка, Gam-Vuoldoka [39], где мы провели конец этого и пять следующих дней, в течении которых я с другим Голландцем, видя, что река стала, пожелали покататься, как в Голландии, на коньках, лишь только мы пустились по льду на коньках, как все село вышло смотреть на нас, дивясь, как чуду, кругам и полукругам, caracobs, которые мы производили.

Глава третья

Продолжение того же самого пути до Москвы, куда автор с своими спутниками приезжает благополучно. — Травля медведя с волком. — Смерть царицы и её погребение

(Ноябрь 1668 г.).

Так как время года было весьма холодное, и мы весьма устали, то остановились на 4 или 5 дней в этом селе, где, как было и до сих пор, нам доставили свежих лошадей, сани и другие необходимые на этот день предметы. И так, 22-го мы продолжали свой путь, въехав сначала в лес, где переносили бы те же неудобства, как и в других, если бы не несколько Фазанов, faisans [40]и куропаток, дешево нам предложенных крестьянами; они послужили к нашему подкреплению.

Как лес ни был скучен и печален, нужно было однако ж выбираться из него, что мы и сделали как можно скорее; да очень поздно было, когда мы выехали из него, а в довершение неудобств нам пришлось расположиться на ночлег в самом ничтожном селе. Все в нем было так печально, так ветхо и бедно, что я и теперь еще дрожу, когда вспомню о нем. Так как в хижине, в которой мы поместились, не было ни хлеба, ни вина, ни постели, ни стола, то большая часть наших людей целую ночь курили. В это время случилось довольно забавное приключение. Один из этих людей, найдя свою табачницу опустошеннюю, не знал, с кого за это взыскать, тогда как один из проводников, которому он одолжил ее, скрыл от него топор. Этот последний нашелся, что отвечать. Прежде всего он приписал это Москвитянину, который отшучивался, вместо того чтобы отвечать на то, что другой ему говорил. Первому надоело видеть, что над ним смеются, и он стал горячиться; обвиняемый же, заметив, что он говорит серьезно, отломил кусок своей трубки и бросил ему в лицо, au nez. Обвинитель отплачивает пощечиною, обвиняемый хватает его за ворот. Они валят друг друга на землю и дерутся в течении более четверти часа. Так как их не разнимали, то они сами прекратили (драку), весьма недовольные поведением путешественников. Между тем виновник ссоры соскучился без курения и, забыв о том, что под ним топор, подошел к другому, переставшему курить, с тем чтобы взять его трубку. Тот, кому принадлежал топор, хватает его тотчас же; другой отнимает с намерением оставить его у себя, вместо потерянного табаку. Москвитянин не выпускает добычи. Они борятся, оба падают. Происходит сцена, столь же забавная, как и первая. Один из наших, опасаясь, чтобы от драки те не перешли к чему-нибудь другому, старался отнять у них топор. Так как он употребил для этого много усилия, то один Москвитянин счел своевременным вмешаться, находя несправедливым допускать, чтобы двое били одного; он бросается на последнего (отнимавшего топор), который призывает на помощь других; прибегают и разнимают их; они вновь горячатся, требуя один возвращения топора, другой табаку, снова начинают драться; один из разнимающих получает удар в лицо, отплачивает ударившему его, тот отдает вдвое сильнее; прочие присоединяются, никто не воздерживается, и все дерутся без разбора. Так как принимали участие все, то и не было посредников. Таким образом дрались до утра, которое заставило подумать о другом деле. Без пищи, питья и сна мы, наделенные ударами и синяками, покинули это проклятое село.

Большую часть 23-го (числа) провели мы еще в лесу, где бывшие с нами Москвитяне обратили наше внимание на могилы. При этом они лукаво заметили нам, что в них погребено 8 Голландцев, которых недавно убили разбойники на том месте, где были похоронены. Этим желали они внушить нам, что леса в Москве гибельны для Голландцев; но мы, не показывая вида, что их слова испугали нас, и не отвечая им, продолжали путь и вскоре после выезда из этого леса, прибыли в большую деревню, за которой стоит маленький городок Торжок, Torsioc, большая часть строений которого составляют церкви и часовни, chapelles, казавшиеся издали прекрасными. Из него мы поехали на судне [41] до Медного, Troutzka-Miedna [42], где купили несколько провизии, а под вечер достигли Твери. Этот город несколько больше Торжка и лежит на реке Волге, впадающей в Каспийское море. Он расположен на склоне небольшого холма, возле реки Тверцы, названной так по городу Твери. Стены его деревянные с такими же башнями, вооруженными четырьмя пушками. В нем мы взяли сани и въехали в лес, из которого, я думал, никогда не выберемся: так он был велик и густ. Я мечтал в нем более четверти часа, чего со мной никогда не случалось; да и предавался бы и долее мечтам, если бы двое честных Москвитян, которые знали его лучше нас, не подошли равнодушно и не попросили нас провести с ними конец дня. Мы приняли их привет так, как они обратились к нам, т. е. довольно холодно. Оставшись этим недовольны, они спросили, что разве у нас вошло в привычку так редко слышать подобное вежливое предложение. Так как мы молча продолжали путь, и они не находили основательного предлога к спору, то и сказали, что это — гордость и в иностранцах невыносимая, почему они должны научить нас обхождению, и с этой целью им необходимо сопровождать нас, при чем они надеются, что будут случаи, которые доставят им довольно средств исправить нас. Мы отвечали, что это предложение не соответствует времени года, а болтовня их подозрительна для нас, почему советовали им идти учить своих соотечественников и желали им найти людей более послушных, чем иностранцы. Так как они, будучи только вдвоем, вовсе не имели намерения нас оскорбить, то я, признаюсь, был доволен тем, что заставил их немного поспорить. Их приемы были для меня чем-то новым, что сократило для меня переезд через лес: но наш капитан, capitaine (пристав?), бывший не в том расположении духа, в каком я, прервал разговор сильными ударами трости по их плечам; те отступили на несколько шагов, чтобы лучше поразить нас своими топорами, которыми были вооружены. Некоторые из наших спутников прицелились, чтобы тут же наказать их за дерзость; но наш капитан запретил стрелять в них, а только приказал спустить одну из собак, которая, без сомнения, тут же задавила бы этого человека, если бы мы не оторвали ее силою. Как только она отстала от него, то бросилась на другого, убегавшего, и с ним поступила бы так же, как с первым, если бы мы не сжалились над ним.

Вскоре после этого мы прибыли в Городню, Gorodna, бедную деревню [43], в которой я спал несколько долее, чем в прошлую ночь, а ел и в ней не лучше. 24-го мы не проезжали лесом, а переправлялись чрез две реки [44], и пришли на ночлег в Завидовскую[45], а на другой день в Спас-Заулок, Saulkaspaz[46], которого жители так грубы, что отказались повиноваться указу царя дать лошадей, как это делалось до сих пор везде. Но так как их принуждали к тому слишком упорно, то они, осыпая нас оскорблениями, расходились до того, что едва не избили нас. Наконец, мы к счастью избавились от последнего и добились того, чего желали. В этот день с нами ничего особенного не приключилось, дороги же были хороши, и мы прибыли на ночлег, отстоявший дальше, чем обыкновенно. Это село называется Клин, Klein; оно ничем не лучше других; впрочем, мы оставались в нем долее, потому что у нас не доставало денег. Мы ждали в нем нарочного, которого послали в Москву за деньгами; и хотя он скоро возвратился, но я томился от скуки. Моим обыкновенным развлечением было кататься по льду на коньках. В селе думали, что это стоит жизни, потому что река очень быстрая, а лед так тонок, что ломался у нас под ногами. По счастью я умел плавать, почему и вылез очень скоро, а товарищ, не столь искусный в этом, неизбежно утонул бы, если бы я ему не помог. Со времени возвращения нарочного, снег и дурная погода задержали нас еще несколько дней в этом печальном месте, откуда мы выбрались только 10 Декабря; да и в этот день проехали очень мало, так как нам нужно было переправляться два раза через реку по небольшим понтонным мостам, поднимавшим в один раз только четыре лошади. Мы остановились на ночлег в Черкизове, Serkisouvo[47], откуда, полузамерзнувшие, до того холод был пронзителен, отправились в путь на следующий день.

11-го ехали еще через небольшой лес, по миновании которого прибыли в большое село Никола-Деревянной, Nicolo-Direveno. Отсюда мы увидели город Москву, к которой так давно стремились; а вечером, наконец, въехали в нее [48]. Первую ночь провели в одном предместье, а на следующий день поместились в городе у одной женщины, которой новые гости до того не понравились, что она употребляла все средства избавиться от нас. Но вместо того, чтобы нас перевести от неё, её бранили и били, и она принуждена была устроить для нас помещение, снабжать дровами и всем необходимым, utenciles, в чем только мы нуждались. Эта бедная женщина, вся в слезах, возвратилась домой и стала целовать и обнимать икону св. Николая, которого умоляла о помощи с великим усердием и благоговением, Она решилась не покидать этого милостивого святого, чтобы он внял ей; но так как он слишком долго не внимал её молитве tardoit…. а se laisser flechir, то муж соскучился и побуждал ее хорошими советами добровольно выполнить требования, faire de necessite vertu. Она послушалась, но неохотно и, не сомневаясь в том, что если бы у нее был досуг постоянно докучать святому, то она умолила бы его, наконец, сотворить к ее благу чудо[49]. Мы пробыли у нее 15 дней и, не обращая внимания на дурное расположение её духа, не щадили дров; потому что холод был такой сильный, что, только при сильно натопленной печи, мы были в состоянии переносить его.

27-го (Декабря) мы перешли в другое помещение и оставили в покое нашу хозяйку. Если она была от этого в восхищении, то и мы радовались этому не меньше, так как, кроме того, что поместились удобнее и просторнее, у нас была и печь большая, которая топилась и день, и ночь. Впрочем, хотя огонь у нас в квартире не потухал, что составляет величайшее наслаждение, какое только могут здесь доставить, я перенес в течении трех недель самую дурную погоду, какую когда-либо испытывал. Может ли быть что печальнее, как сидеть постоянно взаперти и почти не сметь выйти, иначе замерзнешь? Что касается до меня, то, признаюсь, эта жизнь мне не нравилась, так что я почувствовал величайшую радость, когда мы получили приказ быть готовыми к отъезду.

19 Января 1669 года мы отправили наш багаж в село, лежащее на расстоянии одного лье [50]от Москвы. В этом селе жила сестра царя. Дворец её, хотя построенный только из дерева, был обширен, правилен и украшен всеми орнаментами [51]. При этом селе находился парк, в котором заключены медведи, волки и тому подобные животные, которых иногда травили одного с другим. Дня два спустя после нашего приезда, устроили травлю медведей с волками в присутствии его величества. Это развлечение, состоящее только и том, что смотришь на рассвирепевших до остервенения животных, с яростью одно другого разрывающих, не доставляло мне удовольствия. Я не описываю его, так как легко представить себе то, что происходило. А ежели бы я упомянул, что одолевали то медведи, то волки, что медведь казался сильнее, во волк был изворотливее: я бы ничего нового не сказал; а между тем в этом заключалась вся особенность зрелища. Впрочем, я заметил, что у этих зверей страсти не были ни столь пылкие, ни столь слепые, каковы они у людей, так как человек, когда рассердится и готов зарезать противника, то у него не оказывается ни рассудка, который бы в состоянии успокоить его ярость, ни друга, способного остановить его. До крайней степени взбешенные, эти животные немедленно бежали на зов своего хозяина.

Так как день нашего отъезда наступил не так скоро [52], как мы думали, то двум нашим товарищам пришло в голову влюбиться, а вскоре затем и жениться на девушках, исповедующих их веру и решившихся отправиться с мужьями. Что касается до меня, то я занимался тем, что узнавал об особенностях страны, о которых расскажу ниже.

Между тем царица разрешилась от бремени царевною, рождение которой стоило ей жизни. Царь необыкновенно печалился о ней, а весь двор оплакивал ее, как лучшую из цариц. При этом обстоятельстве не соблюдали ничего того, что совершается по поводу смерти высочайших особ при большей части Европейских дворов: не было ни парадного ложа, ни целого ряда церемоний, которые предшествуют погребению; на следующий день царица была уже погребена. От дворца до церкви, в которой надлежало похоронить ее тело, именно в женском монастыре, стояли шпалерами воины. Гроб, под богатым балдахином, несли восемь бояр первой степени. Из шедших непосредственно каждый нес большой мешок с деньгами, которые покойница приказала раздать бедным; о них при жизни она особенно заботилась. Затем шли царь и молодой царевич [53], оба с оруженосцем. Они были одеты в длинную одежду. на черном лисьем меху, т. е. самом дорогом в Московском государстве. Их сопровождали родственники, т. е. государственные вельможи, за которыми шли начальники приказов, посланники и, наконец, знать. Многочисленная толпа посадских, bourgeois, заключила процессию.

Глава четвертая

Описание Москвы, столицы Московского государства и особенностей различных его областей.

(Февраль 1669 г.).

Москва, столица царства, лежит на реке Москве, которая дала название всему государству. Она лежит под 50о 30' сев. широты. Этот город весьма велик; в нем живет царь. Впрочем, хотя он имеет в настоящее время 8 или 9 льё в окружности [54], он некогда, до разорения Татарами, был больше [55]. Те взяли и опустошили его. В нем множество очень высоких башен и церквей, которые издали производят прекрасное впечатление. Он делится на четыре части: Китай-город или срединный город, Царь-город или царский город, Скородом и Стрелецкая слобода. Китай-город назван так потому, что лежит среди других (частей), в ограде из красных кирпичей, pierres, отчего сия последняя и названа Красной стеной, Crasna-stenna [56]. На Юге она прилегает к реке Москве, а на Севере к Неглинной, впадающей в Москву за царским теремом. Сей последний столь обширен, что с своими домовыми церквами включает в себе более половины Китай-города или Кремля, Crimgorod, как некоторые называют. Он окружен особыми стенами с забралами, в нем много медных пушек и немало хороших солдат. Среди зданий, окружающих терем, есть большая и прекрасная церковь, главное украшение которой — богатая массивная серебряная люстра, которая, несколько лет тому назад, была подарена его царскому величеству посланником Генеральных Штатов. В другой — св. Михаила [57], находятся гробы царей и царского семейства. Есть еще две очень красивые, кроме двух знаменитых монастырей: мужского и женского. Из них первый посвящен воспитанию знати, детей которой до шестнадцати лет воспитывают в нем с большою заботой. В эти лета молодым людям предоставляется или выйти, или оставаться в нем. От такого выбора устраняют девиц, которых принуждают оставаться в монастыре до известного возраста. Между прекраснейшими украшениями царского дворца считают весьма высокую колокольню, называемую Иван Великий. Она покрыта позолоченной медью. Рассказывают, что царь Борис взошел однажды на нее, для того, чтобы показать город Персидскому посланнику, прибывшему не задолго перед тем к его двору. Между прочим (Перс) восхищался необыкновенной властью своего повелителя шаха над своим народом, а также хвалил великую ревность, с которою сей последний служит своему государю. Царь возразил, что подобная власть и такое великое усердие не заключают в себе ничего особенного, что и себя он считает самодержавным повелителем своих подданных, как и его государь шах может быть таким же в отношении своих; даже более, может быть, любим, и беспрекословнее повинуются ему. Когда произнес (царь) последние слова, то показался один из придворных. «Подойди, сказал ему царь; здесь речь идет о том, как узнать, любят ли мои подданные своего государя?» — «Государь, отвечал придворный, только иностранцы могут в этом сомневаться. Я знаю сердца ваших подданных и уверен в том, что нет никого, кто бы не счел себя счастливым выказать усердие ценою собственной жизни». — «Это хорошо говорить возразил царь, тогда, когда есть время об этом рассуждать; но если бы я приказал кому-нибудь броситься предо мною с высоты этой башни, есть ли вероятность, что тот немедленно исполнит?» Придворный, понимая эти слова буквально, отвечал только самым делом: он бросился с высоты вниз так, что показал истинную любовь. Царь, пораженный его усердием, опечалился этим и засвидетельствовал, что если бы он знал его мысль, то остерегся бы подвергать его подобному испытанию. Его величество похоронил усопшего по-царски, несколько дней носил по нем траур и возвел детей его на высочайшую степень.

Возле этой башни стоит другая, на которой висит колокол необыкновенно тяжелый, потому что, как говорят, он весит 394,000 фунтов. livres. Он имеет в поперечнике 23 королевских фута, а толщиною целых два фута. Чтобы звонить в него, необходимо 100 человек, по 50 с каждой стороны; в него звонят только в большие годовые праздники, да при въезде иностранных послов [58].

За самым дворцом есть несколько других теремов для государственных вельмож: все они хороши и соразмерны, а построены сообразно с климатом, но все ниже патриарших палат. Сии последние стоят недалеко от Иерусалимской церкви. Они бесспорно красивее всех других и даже, полагают, что они по строены по образцу Соломонова храма; но я не нашел в них ничего даже приблизительно похожего. Эта церковь стоит на весьма обширной площади, вокруг которой расположены лавки богатейших купцов в городе, в котором произведения всех ремесел (продаются) отдельно. Большая часть домов в этом квартале каменные, чтобы пожар, если случится, не причинил великого вреда.

Вторая часть города, называемая Царь-город, окружает первую. Стены ее очень толсты и построены из известного материала, послужившего поводом назвать его Белой Стеной, Biela-Stenna. По этой части протекает река Неглинная. Она вмещает в себя царские конюшни, рынки с мясом, волами и другими животными, мясные лавки, в которых продается мясо, не исключая лошадиного. В этой же части льют колокола и пушки [59].

Третья часть, называемая Скородом, Skorodom, заключает в себе вторую, кроме пространства, лежащего на Юг. Это кварталы, населенные инженерами, архитекторами, превосходнейшими мастеровыми, именно: плотниками, которые в этой стране делают все и так ловко, что в двадцать четыре часа строят дом. Правда, что у них во всякое время есть совершенно готовые материалы; но верно также и то, что эти материалы состоят из бревен, нескольких досок и других неотесанных кусков дерева. Все это они складывают так грубо, что менее, чем в один день дом готов. Подобный способ строить дома удобен, нетруден и дешев. Можно было бы подумать, что по этим-то причинам этот способ постройки и в употреблении у Москвитян, но это вовсе не так. В этих домах так холодно, что необходимо поддерживать в печах большой огонь. А все-таки согреваешься нередко лишь тогда, когда горят дома, что случается почти ежедневно. Говорят также, что причина пожаров заключается в бражничестве да (еще в том), что Русский, будучи почти всегда налит по горло вином и водкою, дуреет до потери сознания.

Как бы то ни было, в случае пожара, он теряет очень мало, так как, кроме того, что постройка этих домов не стоит почти ничего и дома готовы почти в один день, домашняя утварь в них так проста, что самые бедные без труда заменяют её другою. К тому же огонь не может причинить большего опустошения, потому что менее, чем в четверть часа разбирают домов двадцать, которые также быстро переносят далеко от пожара. В этой стране, где пожары так часты, предосторожность весьма нужна; но она не избавляет от частых и больших пожаров, в особенности, когда ветер силен, как было пять или шесть недель до нашего прибытия. Когда пламя охватило один дом, то, чтобы пресечь распространение огня, разобрали десятка два соседних; но это ни к чему не повело, так как сильный ветер понес искры на крыши некоторых других, которые, будучи построены из ели, горели подобно соломенным. При этом необходимо заметить, что, при недостатке воды, невозможно было помешать гибели более 40,000 (?!) домов.

Четвертая часть, расположенная за рекой Москвой, простирается наиболее к Югу. Тут-то живет царская стража, отчего эта часть и названа Стрелецкой слободой, Strelitza Slouvoda.

В этих четырех частях, кроме царского дворца со службами, (dependances, находится 85,000 домов, feux[60]и 1,700 колоколен, столько же приходских, seculieres, и монастырских церквей. Из этого громадного числа домов, по указанным причинам, очень немного каменных. Улицы широкие, но неправильные и не вымощенные, что причиняет большие неудобства летом и зимою, в особенности во время оттепели и в дождливую погоду, потому что тогда тонешь по колени в грязи, не смотря на несколько гибельных бревен и мостиков, случайно здесь и там переброшенных. Вот почему мужчины и женщины принуждены носить сапоги.

Климат в окрестностях города, а в особенности к Северу, нездоровый во всякое время года: зимою постоянно холодно, летом необыкновенно жарко. Зима до того сурова, что закутываешься с ног до головы, чтобы не дрожать и не промерзнуть до костей. Сочтешь великим счастием, если не страдаешь от стужи, но путешественник не легко отделывается от неё.

Путешествие стоит часто жизни. Даже в городах, не исключая столицы, часто случается, что теряют нос и уши, в особенности, когда от чрезвычайного холода переходят в очень теплое место. В этих случаях натирают замороженную часть снегом. Как скоро начинает гореть, опасность миновала, и можно приблизиться к огню. Летом жар также несносен, как зимою холод; ибо, лишь только становится тепло, над болотами подымаются пары, которые заражают воздух, отчего происходят сильные болезни, между прочим одна, которую называют горячкой, le feux; потому что тот, кто одержим ею, чувствует в голове и внутренностях жгучий жар, убивающий больного в два или три дня.

Я охотно допустил бы, что именно суровый климат причиняет столь сильные болезни; но, может быть, также сильное влияние имеют при этом невоздержность и неумеренность жителей.

Равнины болотисты и усеяны озерами, а к Северу — обширными лесами. В конце Июня сеют там немного хлеба, который собирают два месяца спустя. Это очень удобно, но малополезно, в том отношении, что этот хлеб никогда совершенно не созревает. По направлению к Польше, земля плодороднее: там в великом изобилии растет лен, а также родится хорошая пшеница, но не растет винограду. Есть весьма много меду, даже в лесах, также красного зверя, дичи и рыбы в озерах. Овощи также весьма изобильно растут, а тыквы и дыни попадаются в сорок фунтов весу. К стороне Казанского царства растет мохнатый огурец, который, кажется, убивает, ronger, все травы, растущие вокруг его ствола. Говорят, что волки пожирают его с алчностью, потому что он походит на ягненка. Москвитяне называют его на своем языке баранец, bonnaret [61], т. е. маленький ягненок. Родится также множество плодов и между прочим один сорт яблоков, столь прозрачных, что, не снимая кожицы и не разрезывая, видишь ясно семечки. Они приторны, безвкусны, как большая часть (здешних) плодов; да к тому же водянисты. Недавно вошли в моду цветы. Прежде смотрели на них, как на пустяки и говорили (о разведении их), как о смешной забаве; но с некоторых пор нет дворянина, у которого бы не росла большая часть цветов, свойственных климату Европы [62]. Нет здесь оленей, но множество медведей и волков, которые опасны во всякое время в особенности когда все замерзает и покрывается снегом; тогда они выгребают трупы, нападают на хлевы и избы и пожирают все, что попадается. Водятся здесь куропатки, цапли, лебеди, журавли и все прочие птицы, которые известны у нас; но что здесь особенно хорошо, это прекрасные меха, которые составляют величайшее богатство жителей.

Так как это царство очень обширно, то почва разнообразна, и области более или менее плодоносны. Почва во Владимирской области на модий, muid, мюид, пшеницы производит двадцать и часто двадцать пять. Земля в Рязанской области еще плодоноснее, потому что каждое зерно дает два колоса, когда — три и более. Плоды там также лучше и крупнее, чем в других местах Московского государства; много гораздо лучших и самых изящных бобровых и других мехов. Что касается Сибирского царства, то оно изобилует лесами; границы одного из них Бранкинского, Branquin (Брянских?) неизвестны. Из него-то получаются прекрасные горностаи и (другие) драгоценные меха. Из него, а также из Вольска, Volske, Смоленска и Белоозера. Мало хлеба в Устюжской, Usteoga, области, но она богата прекрасным рогатым скотом и рыбой. В Ростовской много соли. Двинская же неплодородна; жители ее только и питаются рыбой да промышляют мехами. Вятская область тоже очень бедная; но кроме рыбы, в ней есть воск, мед и дичь. Печорская волость, principaute, далеко не богаче хлебом, но пастбища в ней очень хороши, да много рогатого скота. Она почти вся покрыта горами, большая часть которых так высоки, что по крайней мере в течении десяти или двенадцати часов нельзя взойти на вершину.

Глава пятая

Продолжение рассказа. О произведениях, употребляемых Москвитянами в пищу. Об их нравах, одежде и браках.

(Март 1669 года).

На основании того, что говорилось до сих пор, можно судить о том, что такое Московское государство; но чтобы иметь о нем точное понятие, нужно познакомиться с жителями, которых, я полагаю, довольно изучил, чтобы представить их наружный [38] вид. Начну с роста. Обыкновенно Русский выше среднего роста: но сложен нехорошо и несоразмерно: толст и неуклюж, brutal. Хотя все сильны и крепки, однако ж очень похожи на животных, с которыми у них много общего. Человек здесь родился для рабства и так привык к утомлению и работе, что спит обыкновенно на скамье или столе, а вместо пуха служит ему солома. Как образ жизни, так и все остальное, чисто первобытное. Видишь отца, мать, дитя, слуг и служанок (спящими) как ни попало, в одной даже печи, в которой каждый совершает всякую всячину, son tripotage, не сообразуясь с правилами благопристойности. Его кухонная посуда состоит из нескольких горшков и глиняных или деревянных чашек и лотков, pots et plats, которые моются раз в неделю; одной оловянной чарки, из которой пьют водку, одного деревянного кубка для меда, hydromel, которого почти никогда не полощут. (Избы) украшаются двумя или тремя неискусно нарисованными иконами, на которых изображены святые и святые, и пред которыми Русский молится, в особенности пред образом св. Николая, на которого полагает все свои надежды. От природы он так ленив, что никогда бы не работал, если бы его не принуждала крайняя нужда или жестокость. Так как он низок, de boue, то предпочитает жить только в рабстве, и когда, вследствие смерти своего господина, или по доброте сего последнего, получает свободу, то первая забота продать или закабалить себя по-прежнему. Так как цель его в этом случае состоит не в послушании или работе, то он ничего не делает иначе, как из-под палки, без чего невозможно добиться от него ни малейшей услуги. Как ни работай, кормят его плохо, и он, как может, заботится о том, чего ему недостает — не стыдится он и красть все, что ему ни попадется, даже убивает того, кто противится его намерению. Вот что делает страну небезопасною и скучною: необходимость быть всегда на стороже из-за страха быть или обокраденным или убитым, если будешь очень суровым в каком-нибудь отношении. Правда, закон весьма строго наказывает за малейшее воровство; но страсть у Русских к этому пороку до того сильна, что нет наказания, посредством которого можно было бы подавить ее.

Образ жизни знатных людей немного приятнее, а кушанья их несколько менее грубы, в особенности, когда они угощают кого-нибудь у себя. Во всяком случае пир стоит хозяевамнедорого, вследствие здешнего обычая, что приглашенные платят свою долю и дарят за вход, без чего устроился бы худой пир, потому что пришлось бы довольствоваться кушаньем хозяина, которое далеко неизысканно [63]. Русские полагают свое тщеславие во множестве холопов, esclaves, и лошадей, которые поглощают большую часть их дохода. Как бы Русский ни был знатен, он вовсе не прихотлив, не parle point de ragouts. Самая обыкновенная его пища: каша, горох, кислая капуста, соленая рыба, ржаной хлеб, такой тяжелый, черный и плотный, что нет народа, которого желудок был бы в состоянии его переварить. Все, что он ест, приправляется таким количеством чесноку и луку, что дыхание его невыносимо для тех, кто не употребляет этих приправ. К тому же он ест почти только соленую рыбу и вообще пищу грубую и непереваримую для иностранцев. Некоторыми кушаньями, употребляемыми боярами, нельзя вполне насытиться, так как у них нет супу: вместо него подают кипяченую воду с двумя или тремя грудками соли. Я видел, что подавали, за хорошими обедами, отвар только из рыбы с несколькими головками чесноку. Когда невоздержанность доведет до крайности, отчего чувствует себя нездоровым, то прибегает к похмелью [64]. Это снадобье составлено из рубленого твердого мяса, испорченных, perits, огурцов, вымоченных в соли и уксусе с массою чесноку и перцу. Это снадобье кладут в питье, называемое квасом и уверены в том, что никакое средство так не излечивает желудка. Вместо квасу, обыкновенного народного напитка, приготовляемого только из ячменя, овса, отрубей, знатные люди употребляют питье, более крепкое, в которое бросают горячий камень, pierre ardente, прежде, чем пить его, а иногда и мед hydromel, куда входит гвоздика, кардамон, много перцу и немного корицы. Вот обыкновенно из чего приготовляются у них более приятные принадлежности пира. Когда же не поскупятся, то присоединяют к ним водку, действие которой им тем более нравится, чем она терпче и крепче.

Этот напиток Русские любят так, что готовы гораздо скорее умереть, чем отказать себе в нем. Можно сказать, что водка составляет единственное удовольствие обоих полов, в каком бы положении они ни были. Во всякий час и во всякое время, даже дети, без всякой гримасы пьют ее и без перцу и с перцем. Они, наконец, привыкли к ней так, что, по мере того как холод усиливается, мужчины закладывают все имущество и готовы лучше ходить совершенно голыми, чем не пить водки. Женщины столь же невоздержанны и, если даже приходится пожертвовать целомудрием, чтобы добыть ее, они предаются проституции и даже публично.

Прежде это распутство происходило между ними только из любезности, и большинство женщин тщеславилось тем, что удовлетворяют прихоти нескольких; но, благодаря попечению патриарха, этот разврат теперь не столь уже велик, хотя впрочем сильно распространен; это не мешает заметить, чтобы показать, что в этой стране вовсе не знают стыда.

К тому же Москвитяне неучтивы, суровы, невежественны, вероломны, недоверчивы, жестоки и предаются страстям таким скотским, что Содомский грех не считается у них особливым преступлением, которое притом же не составляет у них тайны. Обман в торговле слывет у них хитрой штукой и делом умным. С 1634 года табак запрещен под страхом наказания кнутом или рвания ноздрей[65], если поймаешься в нюхании его. Вчуже это запрещение кажется весьма строгим, но оно вызвано невероятно большим потреблением курительного и нюхательного табаку, а также несколькими несчастными случаями, которыми сопровождалась эта привычка. Вполне очевидными (несчастиями) было разорение целых семейств от издержек, а также от пожара домов, вследствие скотства опьянелого от табаку человека, который засыпал с дымящейся трубкой, чему нетрудно поверить, потому что, как мы сказали, дома здесь только деревянные. По большей части Русские очень дурные мужья. Прежде царь был обременен челобитными жен, с которыми мужья худо обращались. Обыкновенное наказание, которому их подвергали, была ссылка в пустынную область, где они вели жалкую жизнь. Но жалобы прекратились с тех пор, как обвинитель в преступлении, совершенном без свидетеля, подвергается пытке обвиненным, при чем если будет в силах перенести ее, то обвиняемого наказывают, как преступника; если же обвинитель не перенесет пытки, то его подвергают тому же наказанию, какое надлежало бы перенести обвиняемому. Этим способом прекратили всякую возможность жаловаться часто и назойливо, как многие охотно поступали. Москвитянин кроме того способен наносить оскорбления, производить бунты, он упрям и сварлив. Эти-то свойства характера бывали причиною больших беспорядков, которые повторялись бы, если бы с некоторого времени не обуздывали наглость Москвитян денежным штрафом.

Москвитянин надевает на себя два или три очень широких полукафтанья. Из них первое шьется обыкновенно из зеленого темного фиолетового, или красного сукна. Оно открыто с боков и спереди, где с одной и другой стороны идут рядами большие пуговицы; нашиты они и вокруг шеи с большим отложным воротником, как в наших бурнусах, manteaux. Полукафтанье, заменяющее собою камзол, имеет стоячий воротник в четыре или пять дюймов и сшито на подобие иезуитского: рукава очень узки и вдвое длиннее руки, так что для того, чтобы освободить кисть руки, нужно образовать десять или двадцать складок. Такие рукава опускаются иногда сами собою, при чем очень трудно сохранить рукав всегда чистым. Это неудобство сопровождается другим более важным, которое состоит в том, что плуты кладут в лишнюю часть этих рукавов камни и куски железа и свинцу, чем убивают того, кто думает, что у них деньги. Под эту одежду надевается третья, называемая кафтаном; он уже двух первых и шьется из материи несколько менее толстой. Хотя все эти три части одежды очень широки, но Русский, по небрежности или по привычке, не носит пояса, почему, может быть, он и зябнет скорее, чего не было бы в том случае, если бы одежда прилегала к телу. Стежки на вороте рубахи у простого народа прошиты простым шелком, которым также прострачивают некоторые узоры на спине. На рубахе боярина вышиты в этих местах узоры серебром и жемчугом, с мелкими алмазами. Головной убор их неодинаков: летом серая шапка, а зимою сия последняя с подбивкой более или менее богатой, смотря по знатности. Женская одежда почти не отличается от мужской; она также длинна и сшита из материи, соответствующей положению особ. Головной убор тоже такой: на волосы, развевающиеся как у мужчин, надевается шапка. От мужчин отличаешь девушек только потому, что они без бороды, да кожа на лице у них не так груба. У девушек, старше 10 лет, волосы позади головы завязаны вокруг. У девочек, ранее 10 лет, волосы подстригаются как у мальчиков, исключая локонов, которые оставляют у них с каждой стороны так ловко, что не знаешь, какого пола (подросток), пока не взглянешь на уши, в которые у девочек, подобно серьгам, вдевают большие кольца. Мужики одеваются так, как в Ливонии: летом в простой холст, а зимою в овчинный тулуп; обувь их оригинальная: она сплетена только из лыка, ecorse d’arbre. Хотя женщины обыкновенно очень белы, и кожа на лице у них очень гладкая, все-таки они почти все румянятся или вернее натираются аляповато белилами и приглашают для этого белильщиц, как у нас уборщиц волос.

В брачных обрядах Москвитянин не менее оригинален, как и в остальном. Никогда не увидит он той, на которой должен жениться. Когда молодой человек задумает жениться, он обращается к матери или ближайшей родственнице, которой поверяет свое намерение. Сия последняя сообщает об этом другим родственникам, которые все вместе обсуждают это. Если они находят партию приличною в семействе, с которым желают породниться, то отправляются к родственникам девицы, с которыми, только без ведома молодого, и заключают условие. Когда договор заключен, то многие молодые люди употребляют все, что могут, лишь бы увидеть суженую. Но что бы ни делал, не только не увидит, но скрывают (невесту) даже от родителей жениха, разве если дочь так красива, что нечего бояться, так как в этом случае ее, из особенной милости, показывают матери (жениха). Кто же при таких условиях знает, что она именно та, которую (жених) должен взять за себя? Но если у нее есть какой-нибудь недостаток тела или лица, то ее увидишь только в день свадьбы. Отсюда-то и происходят споры и разводы, столь частые у Москвитян, а нередко даже нечто худшее. При мне в Москве произошла история, которая достаточно показывает, что эти браки чрез свах не слишком удобны. Один молодой человек в Москве, ненавидя этот обычай, поклялся, что не желает жениться так, как обыкновенно. Он выразил желание видеть свою будущую жену до свадьбы, а так как ни один из его родственников не мог оказать ему этой милости, то он упросил своего друга найти ему невесту и ему же поручил устроить так, чтобы он видел ее до свадьбы. У этого друга был родственник, одна из дочерей которого лишилась глаза. Он предложил свой (план), который с радостью был принят отцом и дочерью, потому что молодой человек был богат, красив и принадлежал к очень знатной фамилии. Когда дело до половины устроилось, и оставалось только доставить им возможность увидеться, он сообщил своему другу, что нашел для него самую красивую во всей Москве девицу, к тому же очень богатую и с добрым сердцем; что, кроме удовольствия он будет несомненно счастлив с нею так, как ни с кем. Молодой человек в восторге бросается ему на шею, предлагает свой кошелек и с увлечением спрашивает, может ли видеть ее. Конечно, отвечает друг, твоя милая желает того же и говорит, что прежде чем полюбить тебя, ей нужно видеться. Но если ты веришь мне, то, чтоб избегнуть злословия, ты не станешь говорить с нею и не увидишься с глазу на глаз. Я знаю закоулок, не далеко от дому её отца: тут она приидет с ним в известный условный час и остановится против окна, из которого ты и увидишь ее также удобно, как если бы она стояла против тебя. Влюбленный соглашается на все, чего от него желают. Условливаются на счет времени и места. Девица, наряженная в прекрасное платье, проходит и останавливается, поворотившись прекрасным здоровым глазом в его сторону. Молодой человек, увидев ее, пришел в восторг. Кроме упомянутого недостатка, скрытого при этой встрече, она была лицом и ростом совершенной красавицей. С этой минуты тот торопился браком, и никогда жених не ожидал свадьбы с большим нетерпением. Настал, наконец, этот счастливейший день. Молодая играла так хорошо свою роль, что жених заметил, что у нее только один глаз лишь после того как священник совершил обряд. Таким образом союз был нерасторжим, что однако ж обошлось не без того, чтобы молодой не бранил мнимого друга, который, получив от этого союза свою выгоду, имел еще подлость смеяться над этим в обществе.

Что касается обрядов на свадьбах у вельмож, то вот те, которые соблюдаются чаще всего. Выбирают с одной и другой стороны по одной женщине, называемой свахой, suvacha, которая заведует всем необходимым. В день свадьбы сваха невесты, сопровождаемая 50 или 60 слугами, более иди менее, смотря по ее знатности, одетыми в кафтаны или нижнее платье, составляющее их ливрею, несущими на головах все необходимое при обряде, сваха, как бы со свитой, идет в дом жениха, где она убирает комнату и ложе для новобрачных. Она раскладывает 40 ржаных снопов, которые жених позаботился приказать принести сюда вместе с несколькими кадками ячменю, овса и прочего зерна, а на снопы кладет постель для молодых; потом приказывает поставить все кадки вокруг постели, а также заботится обо всем необходимом. Когда все, как следует, приготовлено, жених, в сопровождении своих родных и священника, отправляется в дом невесты. Здесь вводят его в комнату, где накрыт стол, и на нем стоят три сорта различных кушаньев, к которым однако ж он не прикасается. Между тем как просят его сесть на стул, приготовленный для него возле места для невесты, один из его дружек, valets, займет место (подле невесты) и не сойдет с него до тех пор, пока жених, maitre [66] не даст ему несколько денег. Пока он сидит, посылают за невестой, которая входит с распущенными волосами, наряженная в самые лучшие одежды и с красной тафтой на голове, два конца которой поддерживаются двумя дружками. В таком виде сажают её возле жениха. Один из ее дружек помещается между ними, чтобы жених не видел ее, не зная, красива ли она или дурна. Потом сваха молодой заплетает ей волосы. Она складывает их вокруг головы, на которую кладет венок[67], усеянный жемчугом и драгоценными каменьями, из которых часть спускается на грудь в виде букета. Её одежда шелковая, либо золотного, или серебряного сукна; складки, replis, её вышиты; каблуки так высоки, что она не сделала бы шагу, не опираясь на двух особ. Одевши невесту, наряжают и жениха. Затем свахи и другие женщины пляшут несколько времени вокруг них. Потом приносят в комнату множество хлеба и сыру, доставленных родителями жениха и невесты. После благословения священником везут их в церковь. Потом ставят на стол серебряный сосуд, наполненный серебряными монетами, шелковыми материями, сеном, ячменем и овсом, перемешанными вместе. Лишь только поставят чашу на стол, спускают фату невесты, и бросают в лица приглашенных то, что в чаше. Гостям позволяется брать бросаемое. Потом родные меняют перстни брачущихся, и таким образом заключают брак [68].

Как скоро обменяются перстнями, одна из свах ведет молодую в сани, запряженные в одну лошадь, совершенно покрытую лисьими хвостами. Молодой, родные и священник следуют за нею верхом до церкви. Здесь оба брачущиеся всходят на возвышение, назначенное для этого обряда, и становятся под чем-то в роде балдахина из красной тафты. Стоят они несколько времени, при чем священник не говорит ничего, так как необходимо начинать обряд поднесением ему в подарок жареного и вареного мяса и нескольких пирогов. Лишь только он это увидит, берет за руки брачущихся, пред которыми на голове держат некоторые образа, и спрашивает их, хорошо ли обдумали они то, что совершат и будут ли истинно любить друг друга так, как следует супругам. Предложив тот же вопрос до трех раз и получив утвердительный ответ — «да», он запевает 128 псалом, из которого он поет первый стих, брачущиеся второй и так посменно, до конца. Во время пения псалма все трое пляшут, держась за руки. Затем он кладет им на голову по венку из искусственных красных цветов, произнося следующие слова: «растите и множитесь; что Бог соединил, человек не разъединяет». После этих слов раздает по зажженной восковой свече родственникам жениха и невесты, сидящим возле брачущихся в креслах, покрытых красной тафтой. Потом один из родных подносит большой стакан красноватого вина. Священник дает его невесте, которая пьет из него половину, жених выпивает остальное и с силой бросает стакан, который оба новобрачные топчут ногами, произнося: так пусть падет и разобьется тот, кто попытался бы возбудить какую-нибудь вражду между нами [69]. Непосредственно за тем свахи, которые держат блюда со льном и коноплей, мелко изрубленными, осыпают их. Потом священник поздравляет их, после чего каждый из новобрачных возвращается из церкви в таком же порядке, как приехал в нее. Пока сваха и прочие женщины раздевают молодую, по выходе из саней, в которых она прибыла из церкви, молодой с своими родителями садится за стол, и все вместе пируют несколько часов. Когда молодая ляжет в постель, то объявляют об этом молодому, который выходит из-за стола к ней. Она, извещенная об его приходе, набрасывает на себя богатое платье, называемое брачным, и идет к нему на встречу. Супруг, положив ее на постель, немного позже и сам ложится возле неё. Несколько времени спустя выходят они из спальни и садятся за стол, за которым между кушаньями угощают их жареной курицей, от которой супруг отламывает бедро или крыло и бросает его себе чрез голову. Это действие имеет таинственное значение, а так как причины его не объявляют иностранцам, как последние ни желали проникнуть в его тайну: то вот почему я и не узнал о нем. Я только замечал, что пир не был продолжителен, и, казалось, что брачущиеся совершали нечто более важное, а не только ели. Встав из-за стола, молодая ложится в постель, между тем как муж раздает своим дружкам некоторые подарки, которые состоят обыкновенно из нескольких куньих мехов. Потом гасят свечи в бочках с хлебом, о которых мы выше говорили, и выходят все, за исключением самого старого из дружек [70], который остается в передней. Его обязанность слушать со вниманием супругов, и, когда молодой кашлянет, это знак, что он отдыхает, pause; в это время раздается оглушительный (звук) труб, литавр и других громких инструментов, чтобы все знали, что брак совершился. Когда перестанут играть на трубах, ведут молодых каждого в отдельный покой, где их моют в поясной ванне, demi bain, (в растворе) вина, воды и меду. После этого молодая сама подает супругу драгоценную рубаху, сшитую собственноручно, и большой ковш крепкого напитка. Затем оба возвращаются на постель. В последующие дни продолжают праздновать. Тогда-то приглашенные, бывшие до сих пор почти только зрителями, угощаются на славу. Вот обряды, наблюдаемые при браках у знатных лиц; а вот каковы у простых людей. Накануне свадьбы жених посылает невесте дешевые подарки, именно: пару башмаков, гребень, зеркало, ящик с румянами и несколько платьев. На следующий день все приглашенные собираются у невесты, у которой священник благословляет их большим крестом. Потом садятся за стол, на котором пред брачущимися стоит зеркало. Здесь они любезничают, во время чего свахи бросают им на головы горстями мелко изрубленное сено, которое слывет у Москвитян символом изобилия. В тоже время кто-нибудь, закутавшись в длинную шкуру, входит и желает новобрачным столько детей, сколько в этой шкуре волос. Затем их ведут в церковь, где священник, как это делается у знатных, о чем мы говорили, заставляет их обходить [71] (вокруг налоя).

Со дня (брака) жены живут почти в заключении; они лишены всякой свободы. Обыкновенное их занятие — шитье, вышиванье и тому подобные работы в отдаленной комнате, из которой они лишь весьма редко выходят. Когда муж пирует, жена, нарядившись во все, что есть у нее лучшего, не забывая нарумяниться, идет сама наливать водку. В церковь, иногда же на прогулку, в сопровождении множества холопов, отправляются они в экипаже: летом в карете, а зимою в санях.

Кроме этих случаев, они одеваются просто и почти вовсе не появляются.

Глава шестая

О разводе у Москвитян. — О строгости их законов для уничтожения многоженства. — Монашеский обет, даваемый больными для исцеления. — О том, как поступают с покойниками. — Похороны.

(Март 1669 г.)

После рассказа о браке у Москвитян, остается взглянуть на следствие его. Так как жених и невеста не видят друг друга до бракосочетания, то очень немногие живут в добром согласии. Большая часть с первых же месяцев не могут выносить друг друга: ненавидят, спорят между собою, и от этого дело доходит часто до кулачной расправы. Когда терпение иссякнет, то они подумывают о средствах разойтись, что совершается следующим образом.

Тот, кто чувствует себя наиболее обиженным, не прибегая к формальностям, существующим в других странах, заключается в монастыре. Он остается в нем несколько дней, по-видимому из благочестия, но на самом деле, чтоб видеть что выйдет из его удаления, fuite. Если он замечает, что о нем не заботятся, он постригается, т. е. дает монашеский обет и не может более выйти из монастыря. Если же до пострижения его просят возвратиться домой и если он туда возвращается, то только для того, чтобы бесить (мужа или жену) и укорять за то, что он не может остаться один. Таким образом снова начинают спорить; если при этом ненависть не ослабевает, то один из супругов, которого снова довели до этого, возвращается в монастырь и на веки запирается в нем, с позволением мужу, если он прибегнул к этому печальному способу, сделаться в случае желания священником. Если никто из двух не может решиться на монашескую жизнь, то тот, кто предупреждает другого обвинением в прелюбодействе пред судьею, имеет всегда преимущество; потому что, хотя бы улики этого преступления были слабы, не преминут наказать обвиняемого и принудить сделаться монахом или монахиней без надежды на возвращение. Другая причина развода — бесплодие жены. Без всяких даже форм процесса, вследствие первой жалобы, принесенной на это её мужем, приходится ей идти в монастырь, а шесть недель спустя, муж вправе вступить во второй брак. Этот обычай так сильно утвердился, что ни одна женщина его не избегает, даже царица, в отношении которой, кажется, это правило наблюдается строже, чем для других; потому что, когда у последних есть сыновья или дочери, их нисколько не упрекают, а царица, имея хоть двадцать дочерей, если у ней нет дитяти мужского пола, подчиняется этой необходимости.

В 1661 году ожидали подтверждения этого правила на самом деле. Хотя у царицы было четыре дочери, и она была беременна пятым ребенком, ее заточили бы непременно, если бы последний ребенок не был принц, по-русски царевич, charoigd [72].

Чтобы несколько смирить легкомыслие Русских, которые желали бы менять жен ежедневно, вход в церковь запрещен тем, кто, по какой бы то ни было причине, вступил во второй брак; а тот, кто женится в третий раз, отлучается от церкви без отпущения. Этот закон столь общий, что ему подлежат все, кроме царя, который выше всех законов. И так, положение женщин не из счастливейших; ибо, кроме того что они живут в суровом заключении, их оскорбляют, бьют и по пустому подозрению разводятся с ними, при чем это зависит часто только от прихоти мужа.

Москвитянин от природы сладострастен, а между тем к своей жене не выказывает ни ласки, ни снисходительности: он приносит все в жертву своему удовольствию и стремится только утолять грубые постыдные наклонности. Вместе с тем он убежден, что небо за этот грех должно наказывать женщин; по этому он, прежде чем лечь с посторонней женщиной, вместо своей жены, снимает крест, который на себе носит, и не совершает греха в комнате, в которой висят образа. Если же не может скрыться (от икон), не находя более удобного места, то не будет совершать (греха), пока не завесит их. Русский уверен, что эта предосторожность избавляет его от небесной кары, и её достаточно, чтоб избегнуть наказания за блуд, прелюбодейство и нечто худшее.

Кроме этого суеверия, он к тому же думает, что наружное омовение очищает его от всех грехов, как бы велики они ни были. А ежели только он переменит платье или рубаху, то он так же чист и опрятен, как если бы он ни до чего не касался. Вот почему, прежде чем войти в церковь, он очень заботится о том, чтоб обмыться, надеть белую рубаху и не иметь на себе чего-нибудь грязного. Есть даже столь набожные, что остаются на церковной паперти, чтобы Бог, любящий смирение, оказал им милость и простил их распутство. По этой причине женщины, которые слывут между ними оскверненными, во все время не входят во внутрь церкви nef, пока служится обедня, а слушают ее в притворе. Духовным лицам, приближавшимся к женщинам, кроме обычного омовения и перемены рубахи, чего от них требуют также как и от светских, запрещается служить обедню и, в течении некоторого времени, приближаться к алтарю. Так легка эпитемия за грехи, совершенные не во время поста. Если же грех случится в пост, каковому искушению подпадают, то светским, в течении целого года, возбраняется причащение, а духовным служить обедню в течении того же времени. Если духовная особа готовится к посвящению, то грехопадение, в это святое время, может помешать ему достигнуть иерейства.

Кроме ложного почитания, которое (Русский) воздает иконам, он уверен, что разделять ложе с иностранками весьма отягчает грех; но Русской женщине, по их мнению, предаться иностранцу не так грешно по той причине, что если Русская забеременеет, то нет сомнения в том, что она воспитает ребенка в Православной вере, тогда как если отец Русский, а мать иностранка, то сия последняя не преминет воспитать его в своей вере.

Москвитянин, как мы сказали, до крайности груб и грязен, а между тем не осмелится войти в церковь иначе, как омывшись. Отсюда вошло в обычай ходить в бани, которые также обыкновенны в Москве и во всем государстве, как в Турции и Персии. Не говоря уже о знатных лицах, нет богача, у которого не было бы собственной бани как для удовольствия, так равно и для здоровья. Незнатные и небогатые пользуются общими банями, куда во всякое время ходят все, без различия возраста и пола. Так как они не стыдятся наготы, то и не совестятся мыться все вместе, совершенно голые, и только в передбаннике прикрывают части тела, называть которые не позволяет приличие, засушенными нарочно веточками с древесными листьями, заменяющими у них губку и называемыми на их языке вениками, questen [73]. Входя в баню, Москвитянин предварительно некоторое время прохлаждается; затем растягивается на скамье, не боясь ее жесткости, потому что обладает очень крепким сложением; потом парится веником и с ног до головы обливается, что всего удивительнее, почти кипятком, а немедленно затем погружается в холодную воду, не заболевая от этого. Я видел даже, что совершенно голыми они ложатся в снег и, пробыв в нем долго, прогуливаются таким же образом более часу, не продрогнув и не причиняя, по-видимому, вреда здоровью. Столь малая чувствительность его к холоду, жару и другим суровым переменам погоды была бы удивительна, если бы не было известно, что его приучают к ней с колыбели, так что он мало-помалу закаляется, и сложение его становится столь крепким, что он мог бы жить столетие, если бы не губил себя водкою.

Возвращаюсь к смешным обычаям Москвитянина. Хотя он не так суеверен, как Турок, по относительно обычая мыться в бане он похож на сего последнего; потому что стремится в нее подобно самым чистоплотным людям в мире, а между тем весьма неопрятен, так как нет народа столь грязного, близость и общество которого были бы более невыносимы.

Мы сказали, что Москвитянин ходит в баню, как попало. что доказывает отсутствие в нем стыда. Так как иностранцы в этом отношении подражать им не могут, то выпросили для себя бани, принадлежащие только им и недоступные туземцам. Эти бани совершенно иные во всех отношениях, потому что чисты, опрятны и хорошо пахнут, так как каждый приносит с собою трав, которыми, купаясь, окуривает себя и наполняет приятным запахом весь дом. По выходе из ванны, вступаешь в комнатки, где с большим удобством вытираешься и обсыхаешь. Затем приносят вам или меду, или другого какого-нибудь напитка.

Москвитянину чужды мягкость и учтивость прочих народов; от того образ жизни и привычки его так странны, что можно подумать, будто он старается отличаться во всем от других. Например, так как все обыкновенно носят рубаху непосредственно на теле, то он думает, что должно носить ее сверх подштанников, которые спускает как можно ниже, заметив, что мы завязываем их на пояснице. Другие, когда свищут, сжимают губы; Москвитянин же говорит, что это безобразит рот, а чтобы избегнуть этого, он свищет сквозь зубы. Когда он одобряет что-нибудь, то выражает это не наклонением головы, или улыбкою, как мы, а поворотами головы со стороны на сторону, как мы поступаем тогда, когда нам что-нибудь не нравится. Мы молимся на коленях и считаем это положение смиренным, покорным и почтительным; а Москвитянин утверждает, что нет положения, более непристойного, которое бы и менее угодно было Богу, а потому молится сидя, или распростершись. Когда мы пишем, то облокачиваемся о стол; Москвитянин порицает это, говоря, что с большим удобством и охотнее всего пишет (помещая бумагу) на коленях; таким образом столы у них считаются негодными для письма. Так как он любит во всем большие размеры, то дородность и гигантский рост нравятся ему больше всего. Не заботясь о пропорциональности, он считает того нехорошо сложенным, у кого нет больших глаз, огромного носа, долгого подбородка и широкого лица; а потому он вытягивает детям кожу, чтобы заранее заставить их принять то сложение, которое желает им придать. Не в этом только отношении у Москвитянина странный вкус, но и во всем другом. Я сообщу здесь об этом, не опасаясь наскучить подробностями.

Когда Москвитянин, по крайней мере боящийся смерти, так как она сопровождается мучениями, сильно болен, то дает пред Богом обет, что, если Ему угодно будет исцелить его покинет все для служения Ему и вступит в монастырь. В это же время стригут ему волосы, надевают монашеское платье, помазывают его и считают человеком, посвященным Богу и оставленным для Него, как для обязанного иметь о нем особенное попечение, так как больной (с этого времени) принадлежит Ему более, нежели прежде. Если после этого обета он выздоравливает, то должен оставить все свое имение, жену, детей и вступить в монастырь.

Когда кто-нибудь умрет, родные и соседи собираются у покойника и оплакивают его. Здесь каждый приветствует покойника и спрашивает, по какому случаю он умер: разве у него не было пищи и одежды, и что побудило его поступить так равнодушно? Когда окончат причитания родители, тогда в свою очередь приближается жена и начинает роль с того, что делает вид, будто оцарапывает себе лицо; затем беснуется, хохочет, приходит в отчаяние и тем более притворяется огорченною, чем менее выказывала нежности к живому мужу. Она время от времени спрашивает его, почему покинул ее: не потому ли, что она не довольно красива, не достаточно нарумянена, или не вполне удовлетворяла его прихоти, или ему не доставало водки? В то время, когда так причитают над покойником одни слуги бегут за святой водой, наливают ее в тазы; другие наполняют блюда мукою [74] и многими съестными припасами, расставляемыми на окнах дома, для того чтобы душа покойного, выходя, могла взять в дорогу того, чего пожелает. Простительно язычникам, погрязшим в невежестве, иметь такие грубые понятия о душе; но непонятно, как (подобные суеверия) могут гнездиться в умах людей, просвещенных светом Евангелия. Не смотря на то, что Русские — христиане, у них существуют эти и многие другие ложные языческие верования. Нет никакой вероятности, чтобы они когда-нибудь освободились от этих суеверий. Снабдив покойника провизией, которая, по их мнению, ему необходима, посылают благодарить священника, пекшегося о нем во время болезни, т. е. платят ему за труд, а опасаясь, чтобы он не забыл молиться за упокой души, прилагают ему в подарок бутылку водки, без чего никоим образом нельзя побудить его прочесть молитву об усопших, de profundis. Затем обливают тело и, надев рубаху и красные башмаки, кладут его в гроб, сделанный неискусно из древесного ствола. На другой день священники относят его в церковь, где он остается в течении нескольких дней до погребения, но в том только случае, если покойник умер согласно с обрядами и принадлежит к знатному роду. Умереть по обрядам значит, по их мнению, быть соборованным маслом. Кто же умрет без этого, или насильственною смертию, или замерзнет, что очень часто случается, то над покойником не причитают и с честию не погребают, а относят в Земский Приказ, Zemski Precaus [75]: так называется площадь, где в течение 3–4 дней могут требовать его выдачи. Впрочем таких очень мало, так как подобная смерть считается постыдною; а потому, по истечении срока, тело относят за город и вместе с двумя-тремя стами замерзших в ту же зиму бросают в большую яму, Московскую богадельню [76]. Эта яма остается открытою до сильных жаров. Тогда священники приходят туда прочесть несколько молитв и бросить немного земли.

Вот порядок, которому следуют при погребении. На пути из дому в церковь тело длинной вереницей сопровождают священники, из которых одни несут зажженные свечи, другие идут с образами, а некоторые с кадильницами, посредством которых, как утверждают, изгоняются бесы. За священниками следует длинная вереница духовенства, а за ней родные покойника, которые кричат и стонут. Они начинают и оканчивают причитать, crier, все вместе и таким образом приходят к могиле. Здесь покойника благословляют образом святого, или святой, смотря потому, кого он считал своим покровителем, или покровительницей; в то время поют и молятся, а когда священники кончат, родственники один за другим целуют гроб и прощаются с усопшим. Затем священник вкладывает ему между двумя пальцами правой руки удостоверение, засвидетельствованное подписью и печатью в том, что покойный умер, согласно обрядам, причастившись и соборовавшись маслом [77]. Наконец, опускают его в могилу лицом к Востоку и, как только начинают засыпать землею, все, как светские, так и духовные, спешат в дом покойника, где едят и пьют с таким веселым и довольным видом, как будто в этот день они видели только приятные зрелища, objets divertissans. Пир начинается раздачею овсяного хлеба, называемого кутьей, kutia, от которого каждый ест комок, крестясь и подымая взоры к небу. Первая четверть часа проходит довольно сдержанно, затем становятся разгульнее и доходят до того, что забывают, по какому поводу они собрались, а к концу каждый едва может припомнить, в какие двери вошел.

Глава седьмая

Вера Московитов. — Одежда и браки духовных лиц. — Верования относительно крещения. — Образ приобщения и исповеди.

(Март 1669 г.)

В 988 году великий князь Владимир [78] со всеми подданными оставил язычество и крестился. С этого времени является у Русских христианство, но довольно несовершенное, так как они не могли очиститься от множества древних заблуждений и некоторых суеверий, оставшихся со времени язычества. Настоящие Москвитяне исповедуют Греческую веру, не признавая Константинопольского патриарха. Вместо него у них есть в Москве митрополит, которого они чтут также, как католики папу. Этот митрополит или патриарх пользуется властью духовною также неограниченно, как царь светскою, и никто не имеет права противиться ему, даже царь: иначе его немедленно заподозрят в нововведении или ереси. В этом случае составляют собор, на котором он обязан доказать свое православие, rendre raison de sa foy. Подобный случай был в 1662 году с правившим тогда царем. Этот государь был призван к суду за то, что отвергал поклонение иконам, и за другие изменения в богослужении, за что подвергся наказанию [79].

Обыкновенно за подобное преступление ссылают в деревню, где виновный живет уединенно в своем доме, а патриарх пользуется в это время всеми правами царской власти [80]. Доходы митрополита громадны; но за то, во время войны, для него обязательно собрать и содержать известное число войска на службу государству. Впрочем, это его не очень обременяет, так как он имеет возможность возложить это бремя на духовенство.

Все служители церкви носят рясу и длинный плащ, и в этом отношении не отличаются от Римского духовенства. Только первые ходят постоянно с посохом в руках; сей последний есть род жезла, употребляемого исключительно ими. А на голову надевают очень широкую шапку, такого же черного цвета, как ряса и плащ, дно которой похоже на дно тока, т. е. шапки со сборами. Священники носят под этой шапкой скуфью, calote, возлагаемую им на голову архиереем, при посвящении в иереи. Ее надевают на бритую голову, но с этого времени запускают волосы, подобно мирянам. Скуфья представляет роковой предмет; потому что, если кто-нибудь, толкнув священника, или во время драки, собьет ее, то его присуждают к наказанию, от которого он может избавиться в том только случае, когда заплатит большую сумму денег. А потому опасно пьянствовать со священниками, так как они не более других трезвы и воздержны и в разгар ссоры до того задорны, mal-fondees, что никто не в состоянии простить им этого, чтобы уклониться от прискорбных последствий, происходящих от падения скуфьи: как только замечают, что священник начинает горячиться и готов начать схватку, то тот, на кого он сердится, прежде всего старается схватить скуфью; затем, не стесняясь, колотит его и, хорошенько избив, целует скуфью и с благоговением снова надевает ее на него. Таким способом обуздывают наглость священников, уклоняясь от жестокого наказания, которое, без этой предосторожности, постигло бы непременно [81].

Что касается брака, то он не только дозволен духовенству, но даже обязателен, а так как Апостол говорит, что епископ может быть мужем только одной жены, то им запрещено вступать во вторичный брак и жениться на вдове. Из всех Москвитян священники лучшие мужья; а потому когда он делает предложение, то ему редко отказывают. Обходиться с женою человеколюбивее, нежели миряне, побуждает их то, что, в случае потери ее, он не только не может жениться на другой, но ему запрещается даже приближаться к алтарю и заниматься чем-либо другим, кроме чтения и пения.

Москвитяне думают, что крещение положительно необходимо, и потому, как только родится ребенок, спешат окрестить его. Если ребенок очень слаб, то обряд совершают на дому, но отнюдь не в той комнате, в которой он родился; потому что она, по их мнению, осквернена родами и недостойна этого священнодействия, Если же ребенок здоров, то его крестят в церкви. В этом случае я не заметил никакого различия от того же обряда у католиков. Как у сих последних, ребенка приносят у них к дверям церкви, куда вносит его священник, который спрашивает его, верует ли он. За него отвечает крестный отец, что он верует в Святую Троицу, отрицается сатаны, плоти, мира и т. д. Затем священник повелевает нечистому духу выйти из ребенка и уступить место Святому Духу. Потом он дует на ребенка три раза и чертит ему крест на лбу: вот что общего у православных с католиками. Разница же в том, что у католиков достаточно одной свечи для совершения обряда, у православных же необходимо иметь девять. Священник устанавливает их вокруг купели и при этом кадит и поет. Католики ограничиваются тем, что ребенка обливают водою, у православных же его погружают три раза в воду, при чем священник произносит: «Крещу тебя во имя Отца и Сына и Святаго Духа». После того надевает на него рубаху и говорит следующие слова: «ныне ты чист от всех грехов». Обряд заканчивается тем, что ребенку надевают на шею золотой, серебряный, или оловянный маленький крест с освященной иконой, которую он должен чтить во всю свою жизнь. Минуту спустя, воду, в которую погружали ребенка, выливают, так как считают нечистой и оскверненной. Вот, как совершается у Москвитян обряд крещения, и они уверены в том, что нигде не совершается это лучше, нежели у них. Потому-то, если кто-нибудь желает перейти в их вероисповедание, будь он даже христианин, то должен креститься по их обрядам и отказаться от прежнего крещения, плюнув трижды через плечо.

Обряд причащения у них отличается от того же обряда у других христиан. У них крошат хлеб в вино, откуда причастник сам вынимает его ложкою. К этому прибавим еще, что они причащают маленьких детей и отправляющихся в дальнее и опасное путешествие, утверждая, что отказывать им в причастии также неблагоразумно, как отказывать тем, кто находится при смерти: как те, так и другие нуждаются в чрезвычайной помощи для преодоления крайних трудностей, встречающихся в подобных случаях.

У них, как у католиков, существует устная исповедь, при которой налагается епитимия соразмерно совершенным грехам. Если же сии последние очень велики, то кающиеся обязаны омыться, se laver, в день Богоявления. Кроме воздержания от употребления мяса в некоторые дни недели, у них в течении года полагается еще четыре поста, из которых три соблюдаются только в монастырях; четвертый же, называемый великим и начинающийся за сорок дней до пасхи, соблюдается всеми. Что касается масленицы, то ее празднуют у них с такою же точностью, как у Римских католиков: нет бесчинства и наглости, которые не совершались бы в это время. Больше всего предаются разгулу и распутству те, которые в другое время кажутся наиболее набожными. Как в Италии, так и в Московском государстве, стекаются толпами в большие города с целью иметь в них больше развлечений. Деревня в это время пустеет. Но так как время года суровое, и холод чрезмерный, то в эти дни, особенно по дороге к Москве, попадаются замерзшие, о которых мы уже говорили. В окрестностях (Москвы), куда ни пойдешь, везде набредешь на труп: один без головы, другой без рук, некоторые без ног, а многие на половину съеденные зверями. Этими-то несчастными останками наполнена яма, называемая богадельней или убогим домом, bogzi dome, где их покрывают несколько землею только с приближением теплого времени.

Глава восьмая

Управление в этом обширном царстве. — Титул и доходы царя. — Несколько примеров, показывающих строгость суда.

Это обширное царство управляется монархом, носящим титул царя, т. е. императора. Во время моего там пребывания царствовал недавно умерший[82] Алексей Михайлович Романов, т. е. Алексей Михаил, сын Романа. Прозвание это приняли цари с тех пор, как Иван Васильевич доказал происхождение свое от первых Римских императоров [83]. У них принят герб, на котором изображены два орла с распростертыми крыльями, с тою только разницею, что между двумя головами орлов представлена корона, а на всем (туловище орла) изображен святой Георгий на коне. Правит царь самодержавно, так как ему принадлежит вполне право жизни и смерти над подданными, которые считают за честь быть и называться его рабами. Даже самые знатные бояре в знак покорности подписывают свои письма и прошения уменьшительными именами, как, например, Ванька, Петрушка и т. п. Он назначает и сменяет должностных лиц, и никто не может получить должности или чина помимо его. По его же указу чеканится монета, повышается или понижается ее ценность. Объявляя войну, или заключая мир, он ни с кем не совещается. Словом, нет в Европе монарха более самостоятельного.

Титул его следующий: «Божией милостью мы, Алексей Михайлович Романов, великий государь и великий князь Великой, Малой и Белой России, государь Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский, царь Казанский, царь Астраханский, царь Сибирский, государь Псковский, великий князь Смоленский, Тверский, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский и пр. Великий князь и государь Новгорода (Волынского?) в южной Черниговской земле, de Novograde dans les pays bas de Zernigou, Рязанский, Ростовский, Ярославский, Белозерский, Удорский [84], Belooscrie, Vdorie, Обдорский, Кондинский, Condinie, и самодержавный государь всей северной земли, также земель: Иверии, Карталинии, Грозинии, de Grosinie, Кабардинии, Carbardinie, великих княжеств Черкесских и Грузии и многих других земель, областей и княжеств, лежащих на Востоке, Западе и Севере; он их владетель и самодержавный повелитель, по праву наследства от отца к сыну».

Если титул этого монарха велик, то доходы его не меньше. Нет государя, который бы получал более дохода с откупов. Например, в Новгороде есть три питейных дома, из которых каждый платит ему 10,000 ливров [85] за право продажи, droit de bouchon; а так как их существует бесчисленное множество в Москве и во всем царстве, то из этого можно заключить, что богатства царя громадны. Кроме того существуют налоги на все, преимущественно на соль, железо, хлебное вино, водку и дорогие меха, которые добываются там в изобилии. Словом, богатства велики; но и расходы пропорциональны, потому что кроме страшных издержек на содержание своего дворца, он содержит всегда наготове множество войска, которому исправно платит жалованье.

Как нет народа более жестокого, нежели Москвитяне, так нет страны, где бы суд был строже. Наказания, как и в других государствах, пропорциональны преступлениям; но самые даже незначительные проступки наказываются очень строго. За самые малые проступки наказывают батогами, de battoki. Это наказание начинают с того, что преступника раздевают, затем голого растягивают на земле, двое садятся на него, один на шею, другою на ноги и палкой бьют его по спине и лядвеям до того, что он не в силах встать. Как это наказание ни жестоко, но оно не может сравниться с тем, которому подвергают за неуплату акциза на табак и водку. Наказание это называют (бить) кнутом. Вот в чем состоит оно: палач обнажает виновному плечи, спину и поясницу; затем связывает ему ноги, а руки (скручивает) позади шеи, над плечами. В таком его состоянии дьяк читает ему приговор, в котором означено число положенных ему ударов. Потом его бьют кнутом, состоящим во множестве маленьких полос из невыделанной лосинной кожи. Эти полоски так жестки, и палач бьет так жестоко, что с каждым ударом обнажаются кости. Таким образом его растерзывают от плеч до пояса, и я полагаю, что надобно быть Москвитянином, чтобы вынести четвертую долю подобного наказания и не умереть: мясо и кожа висят клочьями. Если же наказание происходит зимою, то кровь в ранах тотчас же замерзает и становится твердою, как лед. В подобном состоянии человек представляет что-то такое ужасное, что иностранец, как бы он ни был жестокосерд, не решится взглянуть на него во второй раз. Мне кажется, что Голландец не мог бы перенести подобного наказания и испустил бы дух под рукою палача. Климат ли ожесточает нрав, или Москвитяне отличаются телосложением от других людей, но не заметно, чтобы они больше были растроганы при окончании наказания, нежели в начале. Вместо того, чтобы избегать случая впасть в такую же ошибку, они, едва избавятся от наказания, как снова добиваются того же. В 1669 году я видел человека, который еще не выздоровел, а уже, как и прежде, не платил пошлины. Так как я жил у него, то и напомнил ему о том, что необходимо беречь себя и повиноваться указам его величества. Вместо того чтобы послушать меня, он сказал с гордостью: «Э, люди, подобные вам, не должны давать советов; вы принадлежите к народу трусливому, изнеженному и слабодушному, которого пугает даже тень опасности, который ищет доходов, только приятным образом и легко достающихся. Наш же народ мужественнее, способнее на великие подвиги и считает за честь покупать самую малую прибыль ценою мучений, о которых вы не посмели бы и подумать. Впрочем, наказание, которое я перенес восемь или девять дней тому назад, не так жестоко, как вы полагаете. Посмотрите, сказал он, раздеваясь, есть ли следы? И стоит ли жить, если трусишь из-за такого пустяка?» Непоколебимое упорство этого человека, несколько дней тому назад совершенно истерзанного, лишило охоты продолжать советы. Между тем я узнал, что переносить Москвитянам эти наказания помогает, кроме грубого телосложения, еще то обстоятельство, что они не слывут у них постыдными. Если же кто-нибудь попрекнет им, то подвергается опасности перенести те же истязания. По тому же здесь обязанность палача не считается, как в Голландии, гнусною, богатейшие купцы домогаются ее и покупают, как доходную и почетную должность.

Эти наказания, как ни жестоки, не (слывут) бесчеловечными; даже находят, что дешево отделались, если не отсекли ноги, руки или головы, что случается почти ежедневно.

За подделку монеты заливают рот расплавленным свинцом; а того, кто изнасилует женщину или девушку, лишают возможности совершить то же преступление, отрезав половой орган.

Глава девятая

Как Москвитяне празднуют Вербное Воскресенье. — Автор направляется в Астрахань и приезжает в Нижний Новгород. — О реке Волге. — Нравы и обычаи Татар, называемых Черемисами.

(Март 1669.)

Нигде у христиан не празднуется Вербное Воскресенье с таким великолепием, как у Москвитян. Не знаю, празднует ли его кто-нибудь естественнее их и с большим благоговением. Во всяком случае вот как они чествуют его. Патриарх, в белом облачении, сидя верхом на белой лошади, представляет Спасителя. Поверх митры, bonnet, усыпанной жемчугом, надета дорогая корона; золотым крестом, усыпанным драгоценными камнями, он благословляет направо и налево народ. Сбруя на лошади дорога, но похожа на сбрую, употребляемую для ослов, чтобы соблюсти некоторое подобие этого въезда со входом Спасителя в Иерусалим. Царь пешком, но поддерживаемый двумя главными советниками, с короною на голове, держит поводья коня. Они (оба) окружены епископами и многими другими духовными особами, в белом облачении, из которых одни поют, другие кадят пред царем и патриархом. За духовенством следуют знатнейшие в царстве бояре, которые несут дерево, обвешенное яблоками, винными ягодами, виноградом, а кора его покрыта стеганной шелковой тканью. Далее идет народ с древесными ветвями и поет следующие слова: «Осанна, Сын Давыдов, благословен грядый во имя Господне, осанна в вышних!» От царского терема, от которого начинается процессия, до равелина, где устроено возвышение, весь путь покрыт прекрасным алым сукном. На этом месте патриарх сходит с лошади и начинает петь церковную песнь, hymne, которую продолжает музыка. Затем, в таком же самом порядке, возвращаются. Церемония заканчивается тем, что патриарх дарит двести рублей или дукатов, ducats, его царскому величеству в награду за то, что он потрудился, держа (под уздцы) его лошадь.

В день Пасхи улицы усеяны продавцами яиц всех цветов, которые прохожие покупают и дарят встречным знакомым, с коими целуются, говоря: «Христос воскресе!» Так как оканчивается пост, то настает везде всеобщая радость; только и речи, что об удовольствиях и о том, как бы пиршеством вознаградить себя за лишения во время поста. В эти-то дни толпа, следуя народной склонности, пьет в кабаках до крайности. Здесь рождаются ссоры, убийства и другие до того страшные преступления, что я не посмел назвать их.

Хотя нам давно дан был приказ быть готовыми; но распоряжение об отъезде, которого мы ждали с нетерпением, последовало только 4-го Мая. В тот же день мы сели на струг, stroug, небольшое судно в 32 тонны. Мы спустились по Москве реке, Mosque rika, и на другой день прибыли в Коломну, лежащую от Москвы по пути, которого мы держались, на 36 почти миль, а по другому, по причине снегов и льду очень мало доступному, только на 18 миль. Стены города защищаются несколькими башнями, вблизи которых протекает река Москва.

6-го числа мы вошли в реку Оку, которая берет свое начало на границах Малой Татарии, вблизи источников Донца, Doniec, и, протекая с Юга на Север, впадает в Волгу под Нижним Новгородом. На этом пути лежит только одно село Дединово, Didenof или Дединово, Gedino [86], которое мы оставили вправо и приехали к вечеру на наш корабль, называемый, по распоряжению царя, «Орел». Там нас приняли господа Буковен, Boukhoven [87] и Старк, Stark [88], наш полковник и его лейтенант, которые прибыли раньше нас с командиром судна [89], maitre du navire, двумя капитанами, хирургом, письмоводителем и толмачом. Так как есть любознательные люди, желающие все знать, то для удовлетворения их я привожу здесь размер жалованья, получаемого экипажем нашего судна [90].

Полковник [91], в месяц, 100 талеров, ecus,

Подполковник [92], в месяц, 30 талеров,

Капитаны в месяц, 40 талеров,

Хирург в месяц, 20 талеров,

Толмач в месяц, 10 талеров,

Письмоводитель в месяц, 10 талеров,

Капитан Бутлер в месяц, 160 флоринов [93],

Командир судна в месяц, 100 флоринов,

Штурман в месяц, 60 флоринов,

Тимерман [94]в месяц, 80 флоринов,

Его помощник [95] в месяц, 36 флоринов,

Каждый матрос в месяц, 50 флоринов,

Парусник, maitre voialier [96]в месяц, 57 флоринов,

Весь экипаж состоял из 20 Голландцев.

12-го [97] мы выехали из Дединова, где был построен наш корабль, и прибыли в село Никольское[98], Nikolo, сельцо, отличающееся большой дешевизной. Я купил в нем пару уток за копейку, что на наши деньги составляет одно су. Мужик же, продавший мне их, еще нашел это для себя очень выгодным.

13-го [99], к вечеру мы были в Белоомуте [100], Omuta, селе, отстоящем от Дединова почти на 31 милю. Два дня спустя прибыли в Переяславль [101], Preslaf. Это маленький городок, весь почти построенный из развалин когда-то знаменитой Рязани, Resanski. Татары, захватив ее, разрушили, а жителей переселили в Переяславль.

17-го подошли к Рязани [102]; её развалины показывали, чем она [63] была прежде. По обеим сторонам реки видны были превосходные луга и загородные дома, где большие государственные бояре проводили лето.

18-го, по пути в Новоселки [103], Novosolki, мы видели множество сел и монастырей, convens, очень хорошо построенных; между прочими Шилово, Schilka, Терихово [104], Tericho, Тиверская Свобода, Tiversko-Slovoda, Канаково, Kopanouv, и многие другие, расположенные по этой реке.

22-го бросили якорь в Касимове-городе. Kassieme gorod, маленьком городке, принадлежащем князю Рескитскому, Reskitski [105]. Узнав, что князь с матерью были в нем, мы отправились в кремль, чтобы засвидетельствовать свое почтение; но там нам сказали, что, он уехал в Москву [106]. Впрочем мы были очень хорошо приняты [107]его управляющим [108], которого за учтивость отблагодарили подарками [109], сколько нам известно, по его вкусу. Этот город был прежде под властью Татар, ныне же он в зависимости от Московского царя, власть которого над собою и своим достоянием признал князь Рескитский еще 12 лет от роду [110].

23-го мы видели еще много сел и монастырей, а 24-го остановились в селе Ляхи [111], Leshi, самом большом из всех виденных нами до сих пор сел. Из Ляхов отправились в Муром, Moruma. Этот маленький городок, населенный Москвитянами и Татарами, называемыми Мордвой, Morduvins, составляет границу последних, хотя находится под властью царя.

27-го мы прошли между селами, расположенными по течению двух рек. Одна из них, с правой стороны, называется рекой Мокшой, Morsua-Reka [112]; другая, с левой, называется Клязьмой, Klesna [113], берет начало у Владимира. Один берег этой реки, простирающийся до Волги, т. е. далее 20 миль к Юго-востоку, плодоносен и красив; другой же, идущий на Северо-запад, низменен, бесплоден и необитаем [114].

28-го мы оставили слева Избылец, Isbuiletz [115] и Троицк, Troiska и бросили якорь в Слободе, Slouvoda.

29-го причалили к Дуденево, Duduvina [116], где дурная погода принудила нас остановиться на 3 или 4 дня.

2-го Июня отправились в Нофимки, Nofimki, а 5-го были в виду Нижнего Новгорода. Этот славный город расположен на возвышенном берегу реки Волги, под 56°28′ широты. Его стены каменные, и великий царь заботится о том, чтобы постоянно содержать в нем сильный гарнизон. Посады, les dehors, плотнее населены, нежели кремль, le dedans. Татары и Русские живут в нем довольно мирно. Прежде жило здесь много кальвинистов [117]; и лютеран, совершавших открыто свое богослужение, но теперь их мало, так как большая часть удалилась в другие места.

Нигде жизненные припасы не продаются так дешево, как в Нижнем Новгороде. За два су покупаешь хорошую рыбу, например, окуней и щук и (столько), что четыре человека не в состоянии съесть их. Если кушанья приготовляются постными, то не по недостатку в масле, так как за 12 франков можно иметь его целый бочонок, весом в сто Голландских фунтов. Полотно здесь так дешево, что можно купить по 2 су за аршин прекрасного. Так как здесь вьют очень хорошие веревки, то мы получили приказание запастись ими. Лейтенант [118] Шак, Schak, и боцман-ман должны были ожидать, пока они будут готовы, а затем присоединиться к нам в Астрахани, куда, получив жалованье за 6 месяцев, отплыли остальные.

21-го мы спустились по реке Волге, которая берет начало в Тверской области. Пройдя чрез нее с Запада на Восток до самого Казанского царства, она заворачивает на Юг и, пройдя через царства Болгарское и Астраханское, разделяется на несколько рукавов, из которых самый западный орошает столицу Астраханского царства, образуя несколько островов пред впадением несколькими рукавами в Каспийское море. Малые реки и ручьи, которые она принимает в себя, протекая с Севера, поднимают уровень воды в ней, или понижают пропорционально числу их. Впрочем обыкновенно в Июне вода заметно прибывает, а к концу Июля вдруг понижается во многих местах до весьма незначительной глубины. В месте своего впадения она везде имеет достаточно глубины, так что можно подплыть ко многим островам, которые она омывает. Ширина ее в некоторых местах более полумили. В двух местах на ней есть водовороты, проезжать которые небезопасно. В ней ловится всякого рода рыба, берега же покрыты многими селами и городами. Но плавать по ней можно не везде и не во всякое время, так как Донские казаки обыкновенно разъезжают по ней в мирное время и грабят попадающиеся им на встречу суда [119].

22-го мы проплыли мимо двух островов Тлевинского, Tlevinski [120] и Субсинского, Subsinki [121], а к вечеру остановились, опасаясь не заметить в темноте мелей, попадающихся во многих местах. Там потеряли мы якорь, которого не могли отцепить от корней дерева, скрытого под водою.

23-го увидели Диоплой, Dioploy [122] и Музу, Musa [123], и поплыли бросить якорь в Кременках, Kremonski [124].

24-го причалили к селу Пармину, Parmino [125], возле которого. запасшись очень дешевыми съестными припасами, проплыли еще (несколько) островков: рощи и луга на них приятно развлекали нас.

Васильгород, Vvasiligorod [126], к которому мы причалили 29-го, большое, весьма многолюдное местечко, лежит под 55? и 51'. Волга орошает его с одной стороны, а речка Сура — с другой. За этим городом начинают попадаться пограничные жители Татарии. Эти народы составляют две ветви и разделяются Волгою. К Югу от нее всюду тянутся горы, почти бесплодные и населенные Нагорными Черемисами, Czeremissi Nagornoi. К Северу страна ровная и более приятная. Пастбища здесь весьма хороши, а сена так много, что его достало бы для пропитания скота с другого берега, жителей которого называют Черемисами Луговыми. Эти народы суровы, грубы и неразвиты; привычки у них скотские. Мало сказать, что грамота им неизвестна, так как и говорить-то они едва умеют; говорят они обыкновенно по-русски, но понимают и даже в некоторых местах говорят по-татарски, Нет у них ни жрецов, ни храмов, и не признают никаких евангельских истин. Некоторые верят в невидимое существо, но их понятие о нем такое слабое и грубое, что они не извлекают никаких правил для жизни. Так как они слышали, что существуют цари, которые выше прочих людей, то и верят, что это существо невидимо, имеет двор, подобный царскому и что если оно нами управляет, то подобно царям. О будущей жизни они говорят, что если она существует, то для людей, созданных иначе, чем они, не будучи в состоянии понять, что разрушающая смерть есть переход к чему-то более лучшему, чем то, что они испытали. Когда им говоришь, что существуют бесы и объясняешь их свойства, то они возражают, что это — люди, которых они не знают и не желают знать, потому что они так злы; наконец, люди достаточно злы и причиняют друг другу довольно зла и без вмешательства дьявола с целью мучить людей. Со всем этим они признают невидимый народ, но не называют его; верят только, что этот последний враждебен и всегда готов их обижать, если бы они заботливо не предупреждали и не смягчали его дурное расположение принесением ему в жертву скота, С этой целью у них посвящены дни, когда они начинают торжество с того, что привязывают к столбу кожу, нарочно снятую с коровы, барана, или лошади. Мясо этих животных кладут на раскаленные уголья; когда же оно изжарится, то его режут на малые куски, а когда ими наполнят блюдо, то берут мясо в одну руку, в другую же — чашку меду, затем бросают все это на кожу, шевеля губами и бормоча неизвестные мне слова до тех пор, пока подымается пар от мяса. Они питают особенное благоговение к солнцу. Сие последнее, также как огонь и воду, признают чем-то выше всего остального видимого мира.

Одежда их шьется из толстого, очень грубого холста. Мужская вся состоит из одного куска, выкроенного на подобие наших панталон. Новую одежду шьют только тогда, когда прежняя изорвется в клочки. Женатые отличаются от холостых тем, что бреют голову, между тем как сип последние оставляют на макушке косму волос, которую иногда завязывают иногда же небрежно распускают по плечам. Женская одежда шьется также из холста, но выкраивается иначе и гораздо шире. Голову покрывают чепчиком, который спускается до самых глаз. Новобрачные присоединяют к этому украшению только им присвоенное. Оно состоит из рога, длиною в аршин, насаженного посреди лба; к концу его прикрепляется шелковая кисть, а в средине сей последней колокольчик, звон которого должен напоминать новобрачной о недавней перемене ее положения. Может быть, это делается с целью напомнить мужу, что это украшение было бы к лицу ему, так как у этих народов, также как у Сингалезов, населяющих остров Цейлон, существует обычай жениться только на девушке, своим отцом лишенной девства. Они утверждают, что надобно быть сумасшедшим, чтобы не воспользоваться подобным случаем, что каждый сажает дерево с намерением сорвать с него плод.

Поэтому то, за десять или двенадцать дней до свадьбы своей дочери, Черемис веселится с нею и часто даже в одно и тоже время женится на ней и на нескольких других, пользуясь всеми без различия и не заботясь о том, единокровны ли они с ним, или нет. У них нет ни обряда крещения, ни обрезания. Шесть месяцев спустя после рождения ребенка, они уведомляют некоторых из своих знакомых о том, что избрали такой-то день для того, чтобы дать ему имя. Те отправляются навестить его в тот день; имя первого вошедшего дают ребенку.

Так как рождение и жизнь у них не сопровождаются обрядами, то и умирают они также без соблюдения каких-либо обрядов, не боясь будущей жизни, когда, по их мнению, не будет ни зла, ни добра, которые, как говорят (им), ожидают их в ней. Таким образом их хоронят без сожаления, не оплакивая и не беспокоясь об их участи. Если покойник был богат, то его родственники собираются и убивают лучшую его лошадь, которую все вместе равнодушно съедают, а для того, чтобы известно было, что наслаждались его добром, вешают на дереве его одежду и хвост лошади.

Глава десятая

Дальнейший путь до Казани. — Описание этого города и царства того же имени Это государство подпадает под власть Русских. — Последние разбиты и обращены в бегство Татарами. — Они подступают к Москве, которою овладевают и заставляют царя платить дань. — Его царское величество освобожден от этой дани Рязанским воеводою.

В последний день Июня мы продолжали свой путь, но не плыли дальше, потому что сели на мель. Как мы ни старались сойти без потери, однако лишились двух якорей, а немного погодя подверглись той же неприятности и даже несколько раз сряду, так как река была очень мелка, что замедляло наше плавание.[127] Наконец, с большим трудом мы достигли [128] Козьмодемьянска, где запаслись съестными припасами, так как наши стали истощаться. За этим городом видно множество гор совершенно покрытых липой, tillaux, в которой жители полагают весь свой промысел. Покупают у них ее отделенную кору для выделки коробов и саней; из остального же выделывают блюда, миски и прочую домашнюю утварь, что не приносит им большого дохода [129].

1-го Июля, проходя мимо островов Тюрига, Turig [130] и Маслова, Maslof, мы потеряли еще один якорь. Здесь было так мелко, что мы несколько раз становились на мель, а потому очень поздно приплыли к Макрицу, Makrits.

2-го мы бросила якорь в пристани Чебоксары, Sabacsar, где нам надлежало предъявить свои паспорты. Воевода, найдя их в порядке, приказал жителям проводить нас до Астрахани.

Чебоксары конечно лучший и сильнейший из городов, лежащих на пути. Гарнизон в нем был тогда сильнее обыкновенного для того, чтобы обуздывать взбунтовавшихся казаков[131]. Здесь, снабдив себя тем, в чем нуждались, мы 3-го отчалили отсюда и прошли мимо острова Козина, Kosin [132], где опять едва не стали на мель, чего избегли, благодаря ловкости одного из данных в Чебоксарах лоцманов. Отсюда мы двинулись мимо села Сундырь, Sundir [133]и бросили якорь у Кокшаги, Kokschaga [134], где хотя и рано прибыли, оставались однако ж до следующего дня, не решаясь в тот же день плыть дальше, так как недалеко лежала мель длиною более десяти миль.

4-го прошли чрез нее с помощью рук, но попали на мель около села Веловки, Vvelovka [135]. Снявшись с нее с большим трудом, мы очутились под вечер в Свияжске, Suviatki [136], маленьком городке, которого стены построены только из дерева; все строения его такие же, исключая кремля, церквей и некоторых монастырей, построенных из камня.

5-го дул нам такой попутный ветер, что мы рано вошли в реку Казанку, по которой названы: город Казанью, а царство Казанским. Лишь только подплыли сюда, то немедленно бросили якорь, а маленькие барки, следовавшие за нами и желавшие войти вместе с нами, надвинуло течением на наш корабль так сильно, что некоторые из них опрокинулись, и несколько человек утонуло [137].

Почва на этом пространстве и даже на всем протяжении Волги чрезвычайно плодородна, потому что эта река обладает свойствами Нила. Ежегодно, в известное время, она разливается и чудесно утучняет все орошаемые ею места. На протяжении более ста миль, по ее течению, только и видишь орех, вишню, смородину и тому подобные деревья и кустарники, которые растут смешанно и в изобилии. Край этот некогда принадлежал Татарам, а в настоящее время покоренный силою оружия подчиняется Русским, почему язык последних распространен здесь более других. Жители в нем человечнее и не имеют склонности обращать людей в рабство, как поступают Нагорные и Луговые Черемисы, Ногайцы, Калмыки и Дагестанцы. Они, повторяю, не такого нрава. Пришло в голову мне и двум другим из нашего экипажа сходить из любознательности в глубь страны, и я нечувствительно удалялся даже мили за три от своего корабля и, вместо обиды, все мы встречали людей, которые ласково предлагали нам то, что у них было.

6-го отправились взглянуть на город Казань, где и погуляли, откланявшись предварительно воеводе [138]и сообщив ему о том, кто мы таковы. Два дня спустя он и митрополит, archeveque, прибыли на корабль. На сей последний все с удивлением смотрели, никогда, как говорили, не видев подобного корабля. Городские и окрестные жители также сбежались на него толпою и не менее удивлялись этой новинке. Этот город, столица Казанского царства, расположен на холме, на левом берегу реки: со всех же сторон окружен весьма пустынными равнинами. Стены (посада) деревянные, а кремлевские, chateau, сложены из хорошего камня и достаточно толсты. Кремль всегда был укреплен всеми способами; делает его особенно неприступным река Казанка, обходящая совершенно вокруг него. Что касается посада, то торговля в нем довольно развита. Ей способствуют более всего Татары, Черемисы, доставляющие сюда все, что есть у них, даже собственных детей обоего пола, которых уступают за какие-нибудь 20 ефимков всякому желающему купить их. В Казани живут Русские и Татары, повинующиеся воеводе, gouverneur, назначаемому царем для заведывания всеми гражданскими делами; над войском же начальствует воевода, vaivode, посылаемый самим царем. В виду безопасности кремля, Татары выселены из него, и входить туда запрещено им под страхом смертной казни.

Казанское царство, которым управлял прежде Татарский царь, простирается к Северу до левого берега реки до области Сибирской, а на Востоке до Ногайских Татар. До перемены царя оно было так населено, что в состоянии было выставить 60,000 войска. Продолжительные войны ослабили Казанцев и поставили их в невозможность сопротивляться Василию Иоанновичу, давшему им несколько сражений и подчинившему их своей власти, которой они не в силах были сопротивляться. Первым правителем, которого поставили, был Татарин [139], за что порицали его политику. Но так как царь знал его усердие, то и не переставал оказывать ему предпочтение многим соискателям, хотя бы даже и своим природным подданным. Сначала Татары, вида себя под властью своего соотчича, находили иго менее тяжелым и питали даже надежду, что будут в состоянии скоро избавиться от него. Между тем несколько времени спустя, Казанцы испытали совершенно противное тому, о чем мечтали. Правитель досаждал им при всяком случае и не соблюдал никакой меры в предпочтении Москвитян. Татары, доведенные до крайности его поведением, тем более, что он был их соотечественником, решили его погубить, а чтобы вернее достигнуть этого, они пригласили на помощь Черемисов. Собрали многочисленное войско и привели его прямо под Казань. Здесь разбили Москвитян, свергли правителя и восстановили прежние порядки. С этого времени, они, гордые своим успехом, на который и не рассчитывали, вторглись в Московское государство. где все предали мечу. Таким образом, все покоряя оружием, они пошли прямо к столице, куда надеялись ворваться беспрепятственно, между тем как царь противоставил им сильное войско. Так как победа была на их стороне, то они не побоялись Москвитян, продолжили нашествие и овладели Москвою. Поступив с ней так, как привыкли делать дерзкие победители, они напали на кремль, но встретили здесь сопротивление: в течении нескольких дней осажденные защищались храбро. Татары, раздраженные сопротивлением столь малого числа людей, до того стеснили их, что принудили сдаться. Побежденные просили снисходительных и почетных условий, но победители на них не согласились и заявили, что не дадут пощады, если царь не обяжется платить им ежегодную дань. Удалившись со времени последнего поражения в Новгород, царь сильно негодовал, на то, что доведен был до такой жестокой крайности. Но так как его доходы были истощены, а войска утомлены, слабы и напуганы, то он необходимости придал вид добродетели и подвергся на суд победителя. Один из двух Татарских предводителей, бывших братьями, старший Менгли-Гирей, Mendliquerits [140], прежде чем оставить Москву, воздвиг статую, пред которой царь должен был бы падать ниц каждый раз, когда хан будет присылать за данью. Затем оба удалились, Саиб-Гирей, Sapgueri, в Казань, которая должна была сделаться его резиденцией, а Менгли-Гирей с своим войском отправился осаждать Рязань [141]. Воевода, покинув посад, заперся в кремле, chateau, где и был осажден. Потребовали от него сдачи. Победитель присовокупил, что упорство в защите будет со стороны воеводы дерзостью, так как его повелитель покорился ему по договору, подписанному рукой и скрепленному государственною печатью. Воевода возразил, что ничему не верит, а послал в Москву узнать, правду ли хан говорит, и что поступит согласно с полученным ответом. Чтобы прекратить проволочку, затруднявшую хана, сей последний послал неверящему подлинник договора, подписанного рукой царя. Последствие было не такое, какого он ожидал. Вместо повиновения, воевода послал сказать ему, что готов умереть за своего государя, и ничто не может поколебать его решения. Менгли-Гирей, изумленный этим ответом, побуждал своих воинов смирить человека, дерзнувшего сопротивляться его завоеванию; но в них оказался упадок духа, mollesse. Либо устали они следовать за ним, либо соблазнил их отдых, который они предвкушали, — только приступ их был нерадив и явно показывал, что в них нет того жара, которым до сих пор они одушевлялись. Удивленный такою переменою, Менгли-Гирей решил снять осаду. А чтобы сделать это наименее постыдным образом, он велел сказать воеводе, что обещает быть с ним в дружбе, если сей последний образумится и возвратит заключенный между ним и царем договор также доверчиво, как он послал его. Тот отвечал, что договор попал в более верные руки, и вырвать его можно, только умертвив того, кто им владеет, а желание его состоит в том, чтобы те, которые владели им, были свидетелями его радости при виде почерка и печати своего царя, за которого он рад пролить последнюю каплю крови и благословляет случай, доставивший эту возможность. Твердость воеводы утвердила хана в намерении снять осаду, что он исполнил на другой же день и возвратился на родину, покрытый стыдом и бесчестием, вместо ожидаемых трофеев.

Когда в Москве узнали об уходе Татар и увидели в ней роковой договор, то все обрадовались и хвалили воеводу. Одни говорили, что он достоин высшей должности в государстве; другие называли освободителем; а некоторые, что следовало разрушить статую Менгли — Гирея и на ее месте воздвигнуть его. При таком сильном рвении разбили в куски статую [142]хана, Tartare. Остального не исполнили, так как необходимость побуждала думать о более важных предметах. Царь, пользуясь пылом и рвением своих подданных, поспешно собрал войска направил их к Казани. Саиб-Гирей, пораженный тем, что неприятель так быстро оправился от поражения, не растерялся и не медлил защищаться, хотя и знал, что брат не в состоянии помочь ему. Неприятель, со своей стороны, усилил осаду, но все было тщетно. Хан держался. Он истощил терпение Русских, которые, ничего не сделав, принуждены были удалиться. Вскоре царь умер. Сын его Иоанн Васильевич принял участие я этом деле и снова осадил Казань. Простояв более двух месяцев под городом, не причинив ему вреда и опасаясь, чтобы Менгли-Гирей не пришел на помощь к брату, он предложил осажденным выгодные условия, которые они не удостоили даже вниманием. Этот отказ заставил его подвести подкопы под вал. Совершив последнее успешно, против ожидания осажденных, которые ничего подобного не ждали, он овладел городом, в котором воспользовался правами победителя.

Возвратимся к тому, на чем остановились. Воевода и архиепископ, после угощения на нашем корабле, возвратились очень довольными. Во время нашего пребывания народ устраивал празднества и выражал большую радость при виде нас. 10-го (числа) нагружали свинец для Астрахани. Следующие дни я провел в городе. Здесь заказал я три или четыре тысячи сухарей весьма дешево, так как хлеб нигде не был так дешев, как здесь. Предосторожность полезная во время путешествия. Она оказалась очень кстати, как видно будет из последующего.

Глава одиннадцатая

Отъезд из Казани. — О способе Москвитян удить рыбу. — Город, разрушенный Тамерланом. — Судно, выброшенное на мель. — Скучное плавание. — Город, выстроенный против воров. — Развалины после опустошения, произведенного Тамерланом. — Большое количество локрицы в окрестностях Астрахани. — Начало страны Калмыков.

(Июль 1669 г.)

17-го (Июля), несколько часов спустя после отъезда из Казани, мы стали на мель и едва сошли с неё, как нас выбросило на другую, от которой к счастью благополучно отделались [143].

18-го приплыли к острову Старице, Staritzo [144], где нашли множество камней, по форме и цвету похожих на апельсины и лимоны и имевших твердость и вес железа. Несколько из них мы разбили и нашли внутри звездочки разных цветов: золотые, серебряные, желтые и коричневые. Этот остров лежит под 54? 40' широты и имеет около 3 миль в длину.

19-го пристали к Потенску, Potenski [145], где дурная погода принудила нас пробыть целых два дня.

22-го перешли маленькую реку Буитму [146], Buytma [147]составляющую один из рукавов реки Ламы или Камы, протекающей на расстоянии десяти или двенадцати миль от Казани, где она, приняв в себя Вятку, впадает в Волгу между Казанью и Болгарией. Там встретили мы рыболовов, наловивших множество форели. Они сказали нам, что это единственная рыба, которая ловится в этом месте, но зато в большом изобилии. Действительно, мы видели, как в четверть часа они наловили две полные корзины, и купили ее очень дешево. У них способ ловить рыбу очень прост и так удобен, что труд их состоит только в том, чтобы вытаскивать форель, которая постоянно наклевывается на удочку. Двадцать или тридцать таких удочек привязывают они к стольким же кускам шпагата, длиною в сажень, а шпагат связывают с веревкою, толщиною в мизинный палец и прикрепляют к утесу. На крючок удочки накалывают мелкую любимую форелью рыбу, чем и облегчают ловлю.

23-го прошли вдоль развалин древнего города, называемого Симбирском, Simberska Gora [148]. Расположение этого места довольно удобно, воздух приятен, а вид очень хороший. Этот город был разрушен великим Тамерланом, который хотел заставить Москвитян заплатить ему дань во 100,000 червонцев, после того как они заплатили уже 300,000 червонцев военных издержек. Между тем Москвитяне не предприняли этой войны по праву чести, de bien-seance, и без всякой обиды со стороны своих соседей, живущих по сю сторону от Казани и Астрахани, которые, вероятно, просили покровительства у этого повелителя (Монголов). -Здесь поднялся такой сильный ветер, что мы не решались сняться с якоря в течении следующих трех дней, в продолжение которых гуляли по окрестностям. На горе Арбуким, Arbuchim [149], где некогда стоял город того же имени, мы нашли большой камень, который не представлял ничего замечательного, кроме поистертой надписи. Один любопытный Москвитянин нашел возможность разобрать ее. Вот ее содержание: «Кто бы ни был ты, имеющий счастье найти меня, знай, что твое богатство обеспечено, если у тебя станет сил поколебать меня». Некоторые из наших людей сочли это возможным и, имея свободное время, с опасностью быть раздавленными, употребили несколько минут и опрокинули его на другую сторону. В вознаграждение за свое усилие, вместо клада, которого искали, они прочли следующие слова: «Не в первый раз потрудился ты напрасно». Всюду, где мы ходили, земля казалась плодородною, но в тоже время пустынною, так как лишилась населения после того, как полчища Тамерлана уничтожили все мечем и огнем в отмщение за дерзость Москвитян, ограбивших и сжегших один из его пограничных городов.

27-го миновали реку Адроб, d’Adrobe, и в расстоянии брошенного камня, очень небольшой город того же имени [150]. Неподалеку от этого города нас выбросило на опасную мель, с которой не могли сойти. Мы стали уже побаиваться, чтоб судно наше здесь не осталось, как вдруг сильный порыв ветра, предшествующий грозе, сдвинул его с мели и избавил нас от опасности.

29-го прошли около горы, откуда добывают соль. Под влиянием солнца она образуется во впадинах этой горы, откуда Москвитяне добывают ее массами и вываривают в котлах, где она вполне кристаллизуется; затем перевозят ее в Московию, и сбывают здесь в большом количестве.

30-го ветер был весьма слаб, и мы подвигались очень медленно, при чем к несчастью стали на мель и чуть на ней не остались. Снимаясь, потеряли якорь и толстый канат, длиною более 4 сажен.

31-го дул ветер, хотя попутный, но до того сильный, что мы не решались плыть. Так как путь этот усеян подводными камнями, то ежеминутно находишься и опасности разбиться, или стать на мель. Слабый и сильный ветер одинаково вредны: при слабом медленно подвигаешься, при сильном приходится стоять на якоре пока он не станет попутным, что делает плавание скучным. По этой-то причине (испытывая) большие неудобства, мы простояли здесь четыре дня.

5-го мы отправились в путь, но ветер дул так сильно, что мы рано бросили якорь и простояли здесь два дня. К счастию это случилось на месте, где мы с удовольствием поудили, а также ели рыбу весьма дешево.

7-го подошли к острову Кистовату, Kistouvato [151], где река очень узка. Маленькая речка Уса, Ussa [152]протекает через этот остров. Обогнув Самару, она протекает по этому острову и затем впадает в Волгу. По обоим берегам этой маленькой реки местность чрезвычайно хороша; но, по рассказам Москвитян, она недоступна для путешественников, потому что, по уверению их, казаки толпами скрываются в лесах, не давая никому никакой пощады. Эта страна в некоторых местах ровная, но по большей части покрыта горами, из которых одна, называемая Сариол-Курганом, Sariol-Kurgan, если верить преданиям Москвитян, образовалась очень странным образом. Это место представляло когда-то обширную равнину, куда явился один Татарский повелитель с 70 князьями и бесчисленным войском, для того чтобы овладеть Московией; он был разбит и умерщвлен вместе с своими соучастниками из их костей, говорят, и образовалась эта гора. На некоторых горах растет лес, но большая часть из них представляет только скалы, белые, желтые, а некоторые темного цвета.

8-го прибыли в Самару [153], названную так по имени реки, протекающей под городом. Этот последний расположен на левом берегу Волги; вид его четырехугольный, все здания, кроме церквей и нескольких монастырей, выстроенных из твердого камня, деревянные.

9-го прошли возле горы казаков, которых Москвитяне на этом месте, в сражении, изрубили на куски с целью обуздать их нахальство и прекратить опустошения, производимые ими в государстве. Эта гора обширна и пустынна; а все горы, лежащие по другую сторону Самары, покрыты лесом. К вечеру миновали небольшой остров Банщину, Bantzina [154], а на следующий день Согнинск, Saugueninsko [155].

11-го увидели остров Загру [156], где очень дешево купили отличной рыбы. Продавшие её рыбаки сообщили нам, что 1,000 казаков, живших по Донцу, находились на острове Четырех-Бугров, Satiri-boggere [157], лежащем в устье Волги, где сия последняя впадает в Каспийское море. Здесь они поджидали проезжих, на которых нападали, грабили и поступали бесчеловечно.

12-го миновали Осино, Ossino [158], Шипнамаго, Schipnamago, Колтов [159], Koltof [160]и другие острова, покрытые терном, колючими кустарниками, des brossailles, de hayes et de buissons.

13-го увидели Змиеву [161]Smiouva [162]гору, т. е. гору змей Вся она изрезана извилинами. Я полагаю, что по этой причине она и была так названа; но некий Москвитянин старался уверить меня в противном. Он сказал мне, что название это произошло от множества чудовищных некогда водившихся на ней змей, которых истребил некий Русский богатырь [163]. Он же заметил при этом, что почва так располагала их размножению, что там почти нельзя было найти камня, который бы не походил на них. «Таково, заметил он, мое мнение, а не одного из наших древних историков, который говорит, будто истребленные чудовища превратились в камни для того, чтобы прославить память своего истребителя».

14-го бросили якорь в Саратове. Это небольшой город, расположенный в равнине, орошаемой одним из рукавов реки Волги. Соседство казаков, Татар, именно Калмыков заставляет содержать в нем сильный гарнизон. В этом месте начинают встречаться Калмыки, которые, на мой взгляд, безобразнее и страшнее всех людей. Почти у всех лицо в квадратный фут, нос пропорционально лицу широкий, но так мало выдается и выделяется среди щек, что в десяти шагах можно побожиться, что у них нет его вовсе. Рот и глаза чрезвычайно велики, а все черты необыкновенно безобразны. Волосы у них выбриты, кроме одной космы, которая развевается на голове. Что касается их одежды, то она такова, как на картинке, где изображен Татарин из страны Черкесов, Circassie, что увидим на своем месте. Они почти всегда верхом, а другого оружия, кроме лука с стрелами, не употребляют. Калмыки с Ногайцами почти всегда ведут войну и занимаются почти тем, что крадут друг у друга не только скот, но и людей, которых еженедельно отправляют продавать на рынках в Астрахани. Хотя оба эти племени подчинены Московскому царю, но исповедуют Ислам и не могут собираться с Русскими в одном и том же месте для отправления своего богослужения. У них нет постоянного местопребывания, а постояв (как бы) лагерем на одном месте, они отправляются на другое, где остаются до тех пор, пока удобства места дозволяют им это. У них водятся лошади, верблюды, дромадеры, волы, коровы и прочий скот, но они предпочитают лошадиное мясо (всякому другому). Все приготовление последнего состоит в том, что кладут его под седло. Здесь, смягчив его посредством теплоты лошади, снимают и едят, как лучшее кушанье.

15-го прошли меж двух островов: Криусны, Kriusna, и Сапуновки [164]Sapounofca [165], близь золотой горы, которую местные жители называют Золотогоры [166], Salottogori [167]. Татары назвали ее так с тех пор, как встретили здесь караван, богатства которого были так велики, что получивший самую малую часть добычи принес оттуда полную шапку золота.

16-го оставили мы с левой стороны реку Еруслан [168], Ruslan [169], а на правой гору Ураковскую [170], Uracofscarul [171], названную по имени царевича, prince, Урака, Urac. Река эта впадает в Дон или Танаис, вытекающий из большого озера Иванова, в Епифановском лесу, близ Рязани, и течет весьма извилисто с Востока на Запад, потом поворачивает от места своего источника, течет все извилинами и впадает в Азовское море или море Сиваш [172], mer de Zabache. Здесь-то и получили начало казаки, среди [81] которых родился Стенька Разин, прославившийся своими жестокостями.

При устье реки Еруслана видел город Камышин [173]. Москвитяне построили его в 1668 году [174]для того, чтобы пресечь путь казакам, которые, проходя по Еруслану (т. е. Камышинке) для того чтобы попасть на Волгу, грабили все, что попадалось там. Но, не смотря на эту предосторожность, хотя они не входят в эту реку так легко, как прежде, все-таки продолжают плавать, переправляя лодки на четырехколесных повозках чрез пространство от шести до семи миль. В конце этого расстояния находят возможность объезжать вокруг островов, лежащих вдоль Волги.

17-го дурная погода принудила нас простоять на якоре до следующего дня. В этот день мы отправились в Царицын, Czaritza, или Царицу, Imperatrice, который расположен на правой стороне одного холма. Этот город не велик, но хорошо укреплен; обнесен крепкими стенами с башнями и бастионами; в нем сделано все, чтобы мешать нападению Татар и казаков.

19-го прошли возле развалин города Царева, Czarefgorod [175]или царского города, разрушенного Тамерланом во время войны, о которой говорено выше. Он был выстроен из твердого камня, остатки которого встречаются до сих пор, но большая часть его была перевезена в Астрахань и послужила для ее построек.

20-го, пройдя благополучно несколько камней, мы сели на мель, на которой, казалось, останемся, но сошли с неё, благодаря трехчасовой работе. Отсюда до Астрахани мы видели (на берегах) только локрицу, так как прилегающее к Каспийскому морю пространство, les environs, покрыто только бесплодным песком, на котором было бы бесполезно что-нибудь сеять.

21-го мы были на острове Везовой [176]Vvesauvoy [177]. Он прилегает к правому берегу Волги и выше других. Отсюда достигли Черного Яра или Чернояра, Tzornogar ou Tzornojar, маленького городка, стены которого выстроены по здешнему обычаю, т. е., из толстых досок. В длину имеет он с четверть мили, а гарнизон в нем так силен, что воины составляют половину населения. Окрестности его ровные, и на далеком пространстве не видно ни леса, ни гор. Дерзость казаков, грабивших и убивавших всех, кто проплывал здесь, побудила царя построить этот город. Самое смелое нападение было произведено ими на хорошо прикрытый караван Москвитян. Заметив его, четыреста казаков, в засаде скрывшись, сидели, пока проходили лодки с конвоем, потом бросились (на караван), ограбили и побили большую часть людей. Крики несчастных достигли до лодок с конвоем, и сии последние повернули к ним; но так как река в этом месте очень быстра, то казаки успели нагрузить добычу и вскочить опять на коней, прежде нежели те в состоянии были помешать им. Немного дальше встретили мы Персидского посланника, ехавшего в Москву.

Мы приветствовали его несколькими пушечными выстрелами, а сам он всходил на наше судно поблагодарить нас.

22-го мы оставили на левой стороне гору Полувн [178], Pouluvn, и бросили якорь в Кициаре [179], Kitziar.

23-го очень рано были в виду Астрахани.

24-го приветствовали её из всех орудий и до конца месяца оставались несколько вдали.

1-го Сентября мы приблизились к ней и сошли на берег с тою радостью. которую испытываешь, прибыв в желанный порт.

Глава двенадцатая

Описание города Астрахани, его жителей и управления. — Описание Ногайских Татар, их нравов и обычаев.

(Сентябрь 1669 г.)

Город Астрахань расположен на острове Долгом [180]Dolgoi, отделяющем Европу от Азии и составляющем часть области Ногайских Татар. Город лежит под 46° и 22' и на расстоянии около 50 миль от Каспийского моря. Стены его построены из хорошего камня; на них стоит постоянно около 500 чугунных орудий, а в городе помещается очень сильный гарнизон, без чего трудно было бы обуздать Татар и казаков. Издали он красивее, нежели вблизи, потому что в нем много башен и колоколен. Об его торговле можно сказать, что она очень велика: не только Бухарцы, Черемисы, Ногайцы, Калмыки и другие Татары, но даже Персияне, Армяне и Индусы способствуют её процветанию. Индусы прибывают сюда по Каспийскому морю, на грузовых судах в 80 тонн. У них нет больших кораблей, потому что они не обладают искусством Европейцев плавать при боковом и даже под четырьмя румбами, a demi, et meme a un qart de vent. При неблагоприятном ветре они сбиваются с пути. Главную отрасль торговли в Астрахани составляет шелк из Персии и других мест.

Этот город принадлежал прежде Ногайским Татарам, которые подчинялись хану. Последний с Черемисами и Казанскими Татарами заключил оборонительный и наступательный союз, который погубил и тех и других. В договоре было сказано, что никакой довод не мог освободить союзников от участия со всеми силами в случае нападения на них какого-нибудь иностранного государства. Жители — казаки, стесненные войсками (Московского) царя (Иоанна) Васильевича, прибегли к Ногайцам, которые чистосердечно помогли им, но помощь их не помешала Москвитянам овладеть их страною. Так как взятие Казани открыло путь, то победитель подступил к Астрахани, которою овладел также легко, и выгнал из нее Татар. Тогда город не был так красив и велик, как в настоящее время; на целую треть он был расширен покойным царем [181], который назначил эту часть города для гарнизона, почему она и называется Стрелецким городом, Streletzki gorod, или городом воинов. После его смерти он еще увеличился, так что в настоящее время как по величине, так и по красоте он принадлежит к значительнейшим городам в Московии. Государь получает с него большие доходы, вследствие постоянного ввоза и вывоза различных товаров, обложенных большою пошлиною. Климат (здесь) умеренный, а почва довольно плодородная; она производит: лимоны, яблоки, груши, вишни и другие вкусные плоды. В 1613 году некий Персидский купец вздумал привезти туда несколько кустов винограду, которые подарил одному Немецкому монаху, постоянно жившему в Московском государстве. Последний, владея за городом обширным огороженным местом, посадил их с таким успехом, что несколько лет спустя получал столько вина, что ежегодно посылал царю 200 бочек вина и более 50 водки.

Ногайские Татары, хотя туземные жители страны, не имеют права жить в черте города; им позволяют только строить жалкие хижины в окрестностях, где они очень долго подвергались обидам воров. Большие убытки, которые причиняли им сии последние, заставили их подать челобитную царю, от которого получили позволение огораживать кольями свои хижины, вследствие чего они подвергаются ныне меньшей опасности, нежели прежде. Хижины их круглые и имеют обыкновенно десять футов в поперечнике:, они построены из одной древесной коры, или их переплетают камышом и покрывают грубым войлоком. Крыша имеет отверстие в роде отдушника, заменяющего печную трубу, когда им холодно, они разводят под ним огонь собранным хворостом и высушенным воловьим пометом [182]. Когда же дым рассеется, закрывают отверстие куском войлока, чтобы помешать теплоте уходить; потом располагаются вокруг пепла, как ни попало, и часто в нем самом, не заботясь ни об удобстве, ни о чистоте. Когда же холод чересчур силен, они обкладывают войлоком свои жалкие жилища, в которых образ жизни и привычки их ничем не отличаются от образа жизни и привычек животных. Плодородная почва производит замечательную дешевизну всех съестных припасов: можно за копейку купить двенадцать прекрасных дынь. Другие произведения дешевы в том же размере. За такую же цену вы имеете карпа весом в 30 фунтов и 25 сельдей жирнее и лучше, нежели в другом каком-нибудь месте. Окуни, лини, щуки и судак, sandia, рыба в роде мерлана, ловится здесь тоже в большом изобилии. Говядина и баранина здесь превосходные, между тем стоят лиард [183]за фунт. Что касается дичи, то она здесь очень дешева, в особенности известные дикие гуси и большие красные утки, которыми кишат соседние острова и которых ловят посредством соколов и голубятников, так хорошо выученных этому, что ежедневно добывается очень много дичи. Так как в лесах много кабанов, которых Татары, убивающие их не едят, по магометанству, то можно купить их тоже очень дешево, как вообще все съестные припасы. Не смотря на все это, Москвитяне не охотно живут в Астрахани. Как бы ни были хороши кушанья, которые им даешь, хотя бы они получали их задаром, но если при этом нет водки, то им постоянно кажется, что с ними дурно обращаются. Напиток же этот так редок в этом городе, что почти вовсе нет его, а потому он очень дорог, между тем как он нужен был Москвитянам нашего экипажа, которые постоянно жалели о Нижнем Новгороде, где они покупали водки на 25 су гораздо более, нежели в Астрахани на 25 франков. На западном берегу Волги простирается степь, очень обширная, но невозделанная и необитаемая.

Эта степь производит большое количество соли, которая скопляется в некоторых местах, в виде слоев хрусталя. Каждому дозволяется брать её, уплачивая царю 2? копейки за 80 фунтов. Эта степь снабжает солью все протяжение берегов Волги. Там же растет баранец, boranez ou bornitsch [184], о котором мы уже говорили. Этот превосходный плод похож на ягненка, с ногами, головою и хвостом, ясно обозначенными, почему и получил название барашка что по-русски значит маленький ягненок. Его кожа покрыта пухом очень белым и таким тонким, как шелк. Татары и Русские очень любят ее, и в большинстве заботливо сохраняют его в домах, где я много ее видел. Я невольно обратил особенное внимание на то, что этот плод я видел среди редкостей знаменитого Сваммердама [185], кабинет которого изобилует всем, что есть редкого в самых отдаленных странах; в нем каждый иностранец, приезжающий в Амстердам, как бы ни был взыскателен, находит чем полюбоваться. Это растение дал ему матрос, который, найдя его в лесу, снял с него кожу, из которой сшил себе камзол. В Астрахани я узнал от тех, которые знали его лучше, что он растет на стволе, вышиною около трех футов [186]. Место, где он прикрепляется, представляет род гузки, de nombrit; (утверждают), будто бы он поворачивается и нагибается к травам, служащим ему пищей, засыхает, вянет как только недостает ему этих трав. На это я возразил, что хилость его могла происходить от того, что растениям в известное время свойственно увядать. Мне возразили, что прежде чем произвести несколько опытов, доказавших противное, думали подобно мне. Так, например, срезывали, или портили вокруг него траву, после чего уверяли меня, что оно чахло и мало-помалу погибало. При этом прибавляли, что волки любят его и с жадностью глотают, потому что оно походит на ягненка; что оно действительно имеёт кости, кровь и мясо, почему и называют его зоофитом, zoophite, животно-растением, да и еще много другого (рассказывали), что кажется мало вероятным тому, кто его не видел.

Ногайские Татары и Черемисы обладают сильным телосложением и хорошим здоровьем. У мужчин глаза впалые и очень малые, лицо чрезвычайно широкое и смуглое; голову бреют; на бороде растут весьма редкие волосы, отчего лицо у них неприятное. Но как они ни отвратительны, все таки они ангелы в сравнении с Калмыками, в наружности которых что-то страшное. Одежда первых состоит из полукафтанья и грубой серой ткани, под которую они надевают полушубок, из бараньей шкуры, шерстью наружу; шапки шьются из того же. Женщины одеваются в длинные платья из толстого полотна, а на голове носят шапку, очень похожую на каску. Вместо серег носят копейки, мелкие монеты, ходящие только в Московском государстве. У этих народов существует обычай посвящать Богу некоторых из своих детей еще до рождения. Мальчики семи или восьми лет, посвященные таким образом, носят серьги с рубинами или бирюзою, а девочки носят их в правой ноздре. В продолжении лета Ногайские Татары, как и Калмыки, стоят (как бы) лагерем и снимаются (с него) по мере надобности в съестных припасах и подножном корме. Для переноски домашней утвари они употребляют верблюдов, а кибитки, hutes, ставят на большие повозки, нарочно для этого устроенные. Так переходят они всю жизнь с места на место, никогда не имея постоянного жилища. Зимою приближаются они к Астрахани, вокруг которой каждое семейство располагается на известном расстоянии, так чтобы, в случае тревоги, быть в состоянии помогать друг другу. Калмыки, их непримиримые враги, не оставляют их в покое, в особенности когда Волга замерзает и представляет удобный вход в их стан. Чтобы отражать обиды, наносимые им, Астраханское управление, покровительствующее им, дает им на каждую зиму оружие, которое летом отбирает, опасаясь оставлять его у них, чтобы они не воспользовались случаем и не употребили бы его против своих благодетелей. Им так мало доверяют, что даже, пока у них есть оружие, один из мурз или князей, которые от времени до времени сменяют друг друга, должен оставаться заложником во дворце. Охота, рыбная ловля и присмотр за скотом составляют обыкновенные их занятия. Волы и коровы у них почти такие же, как в Голландии, но овцы гораздо жирнее. У этих животных нос кривой и высокий, уши длинные и висячие, как у болонки, а хвост такой тяжелый, что по большей части весит не менее 20 фунтов. Лошади их с виду некрасивы, но очень сильны и выносливы. Верблюдов у них очень мало. Пища состоит из сухой рыбы, которую они употребляют так, как мы хлеб. Едят еще пироги с рисом и медом, которые они жарят на масле или на меду. Они любят всякое мясо, но в особенности лошадиное. Пьют воду и молоко и преимущественно кобылье. Веру они исповедывают Магометанскую и следуют учению Персов. У них есть князья и начальники из своего племени, которым только они и повинуются; они не платят даже дани царю, который уволил их (от неё) с условием являться на службу по первому его указу. Они сами весьма готовы к этому и, может быть, не столько из признательности, как по склонности: война доставляет им возможность безнаказанно воровать, что составляет их преобладающую страсть. Таким путем они получают вознаграждение и охотнее служат царю.

Глава тринадцатая

Два рода казаков: Запорожские и Донские. — Стенька Разин, его происхождение, бунт и хитрость. — Он обращен в бегство Астраханским воеводою и призван царем. — Его хорошие и дурные качества. — Как он принял посетившего его автора.

(Сентябрь 1669 г.)

23 Сентября мы принимали нескольких Немецких офицеров, которые, поздравив нас с счастливым прибытием, просили нас навестить их. Они делали это так радушно, что мы не могли отказаться. На другой же день отправились к ним и были очень хорошо приняты. С своей стороны мы старались отблагодарить их за вежливость, когда они приходили на наше судно. Так как в то время только и речи было что о бунте казаков, против которых воевода, за несколько дней до нашего прихода, послал суда, то здесь будет кстати сказать об этом. Но прежде нежели говорить о том, каков был успех этого бунта, необходимо сообщить читателю о том, что послужило поводом к нему. А так как произвел бунт казак, то мы прежде скажем, из каких народов составилась их община.

Есть два рода казаков: Запорожские и Донские. Первые некогда зависели от Польши. Они живут обыкновенно на островах Борисфена или Днепра, Nieper, который, пройдя Смоленск, пересекает Литву; потом, приняв на Волыни Припеть, течет через Киев, в окрестностях которого они тоже иногда живут. Эта река наполнена множеством скал, называемых порогами, что на местном языке значит лестнички или ступени, которые разделяют воду, montees ou degrez, и образуют более 50 небольших островов. Отсюда и жители названы Запорожцами т. е. за уступами, derriere les montees. Эти казаки обязаны были охранять Польшу и препятствовать всеми силами нападениям врагов, преимущественно Татар. Они получили название казаков от того, что легко бегают, так как коза; cosa на их языке значит коза или дух, esprit, и они полагают, что и тот и другая чрезвычайно легки, sans se mettre eu peine du plus ou du moins.

Донские казаки живут по Дону или Танаису и находятся под властью Московского царя, впрочем не по принуждению, а добровольно: они подчинились его царскому величеству с условием управляться собственными законами, своим народным вождем, которого сами выбирают. Они пользуются и многими другими правами, которых не имеют сами Москвитяне. Между прочим, замечательно то, что холоп знатного Москвитянина, укрывшийся между ними, становится на столько свободным, что его господин теряет на него право и не может употребить насилия для поимки. Из этих-то казаков произошел знаменитый Стенька Разин, который дерзнул напасть на войско царствующего государя Алексея Михайловича.

Предлогом к возмущению этого храброго казака послужило неудовольствие за то, что Московский воевода Юрий Алексеевич Долгорукий приговорил к смерти его брата, по следующему поводу. В 1665 году Московия вела войну с Польшей; брат Стеньки Разина привел в царское войско под своей командой казацкий отряд. По окончании похода этот казацкий начальник просил у воеводы позволения увести обратно свой отряд; но потому ли, что Москвитяне еще не могли обойтись без казаков, была ли у них к тому другая причина, только воевода отказал ему в просьбе. Нетерпеливые казаки посмеялись над этим распоряжением и немедленно ушли под предводительством своих начальников без ведома брата Разина. Воевода, обиженный оскорбительным для его власти поступком, который причинял вред дисциплине, обвинил начальника преступников и приговорил его к виселице. Разина возмутило это до глубины души, и он обещал отомстить за брата, если бы даже это стоило ему жизни. Некоторые утверждают, будто Разин этим удачным предлогом прикрыл намерение произвести бунт, для того чтобы безнаказанно воровать. Это предположение имеет некоторое основание, так как он учинил такую же дерзость в отношении Персидского шаха, который не сделал ему никакого вреда, как то было по отношению к Московскому царю.

Как бы то ни было, в 1667 году он обнаружил свою злобу на Волге, захватывая и грабя все насады, nassades, или барки, которые встречались ему на пути. На берегу он совершал такие же насилия во многих монастырях, разоряя алтари и не щадя ни мирян, ни монахов. Из Ярославля (?) и Вологды (?), которые первые испытали его ярость, он отправился с тем, чтобы овладеть Яиком, где оставил сильный гарнизон. Он укрепил этот город, как место, которое хотел удержать. Потом возвратился на Волгу, доплыл до Каспийского моря и распространил везде страх и трепет. Разорив города и села, лежащие по этой реке, он поплыл к Таркам, Terku, пограничному городу в Персии и поступил с ним также, как с Московскими городами. Он навел такой страх, что когда приближался к какому-нибудь месту, население бежало, что лишало его случая проявлять жестокость. Вот почему, чтобы удержать жителей, он употреблял хитрость, которая удалась ему во многих городах Московских, Мидийских и Персидских. Когда он приближался к какому-нибудь городу, то посылал сказать жителям, чтоб они не боялись, так как он идет не обижать их, а купить необходимое для войска. Его посланцы, казалось, говорили так чистосердечно, что верили их добросовестности. Таким образом бежавшие в горы, или в другие места, возвращались в города, а не успевшие уйти оставались, полагаясь на его слово. Обольстив их, он ходил между ними, любезно разговаривал, а для того, чтобы уничтожить всякое подозрение, покупал и заставлял своих покупать различные товары, за которые приказывал хорошо платить. Успокоив таким образом умы мнимою безопасностью, он повертывал шапку известным образом, что служило знаком для его шайки к истреблению жителей, которых принимались тотчас же сечь, имущество грабить и уносить.

Когда слух об этих беспорядках распространился в Астрахани, воевода счел себя обязанным приостановить их, и с этой целью он снарядил 36 судов [187], на которые посадил более 4,000 человек. Начальство над ними он поручил третьему лицу Совета (управления в Астрахани), Симеону Ивановичу Львову [188], Geboof, с приказанием отыскать Разина, где бы то ни было, и с ним сразиться. Неприятельский флот состоял из 22 судов, с шестью почти сотнями человек, место стоянки его было возле Четырех-Бугров, Satire-Boggere, маленького острова в устье реки. Здесь, на одном возвышении, казаки расставили для безопасности стражу. Кроме того, самое положение острова делало его неприступным, так как подойти к нему можно было только с одной стороны, с которой не рос камыш. Не смотря на великое преимущество и предосторожность, казаки испугались и побежали, как только заметили нашедший их флот. Их старание избежать сего последнего удалось им так, что их долго преследовали напрасно. Между тем воевода получил помилование мятежника и передал ему об этом от имени царя, который прощал ему прошлое с тем, чтоб он принес повинную и возвратился к своим обязанностям. Разин, не ожидавший такого счастья, тогда когда у него не было больше чем существовать, принял предложение [189]и исполнил то, чего желали. В то время, когда он получил прощение, шайка его дошла до такой крайности, что не знали, что станется с ними, когда они съедят лошадей, которых Персидский шах посылал его царскому величеству и которых они захватили [190], не заботясь о том, откуда они и кому их посылали. Таким образом никогда, ни для кого помилование не приходило более кстати. Как только они получили прощение, то расположились станом под Астраханью, откуда толпами отправлялись в город, одетые все до того роскошно, что одежда самых бедных была сшита из золотой парчи или шелка. Большая часть носила даже венки, couronnes, осыпанные крупным жемчугом и драгоценными камнями. Разина можно было узнать только по почету, который ему оказывали, потому что не иначе как на коленях и падая ниц, приближались к нему. Когда к нему обращались, то запрещалось называть иначе, как батько, batske, что на их языке значит отец. Это прозвище присвоил он себе с целью запечатлеть в сердцах своих подчиненных более любви и уважения.

Вид его величественный, осанка благородная, а выражение лица гордое; росту высокого, лицо рябоватое. Он обладал способностью внушать страх и вместе любовь. Что бы ни приказал он, исполнялось беспрекословно и безропотно.

Люди его мало-помалу стали продавать городским купцам то, что они награбили в продолжении четырех лет у Москвитян, Персиян и Татар. Они уступали вещи так дешево, что можно было иметь очень большую прибыль. Фунт шелку продавали по три копейки [191], а прочие товары соразмерно этому. За золотую цепь, длиною в сажень, заплатил я им только 40 рублей, что составляет на наши деньги около 70 флоринов. Можно судить по этому, какую выгоду получили Персияне и Армяне, которые купили почти всю их добычу. Только и говорили о Разине, прославившемся своей смелостью, и смотрели на него, как на необыкновенного человека; поэтому наш капитан пожелал видеть его вблизи, и я был в числе тех, которых он выбрал себе в спутники. Мы застали его в шатре; с ним был его наперсник, по имени Чертов Ус, Mostaches de Diable, и несколько человек других старшин. Прежде всего он приказал спросить нас, что мы за люди. Удовлетворив его любопытству, капитан подарил ему две бутылки водки, которую он принял с радостью, так как давно ее не пил. Когда же он узнал, кто мы такие и что совершаем путь (находясь) в службе его величества, он сделал нам знак садиться и выпил за наше здоровье. Мы отвечали на его тост и ждали, что он спросит нас еще о чем-нибудь и доставит нам возможность поговорить с ним. Но, так как он почти ничего не говорил и не изъявлял никакого желания узнать точнее о том, что привело нас в этот край и по какому случаю царь принял нас в службу, то мы простились с ним, а он передал нам, что ему будет очень приятно, если мы еще навестим его. Действительно, мы еще раз посетили его и застали на реке в лодке, выкрашенной и вызолоченной. Здесь он пил и веселился с некоторыми из старшин. Около него сидела Персидская княжна, которую он увез с ее братом [192] во время последних набегов. Брата ее подарил он Астраханскому воеводе, а любимую им княжну оставил у себя. Пируя целый день, он напился допьяна: вот эта-то невоздержность стоила жизни несчастной Персиянке. Будучи сильно пьян, он облокотился о край лодки и, смотря задумчиво на Волгу, после нескольких минут молчания, вскричал: «Нужно признаться, ни одна река не может сравниться с тобою, и нет славнее тебя. Чем только я ни обязан тебе за то, что ты доставляла мне столько случаев отличиться, и за то, что дала средства скопить столько сокровищ? Я обязан тебе всем, что имею и даже тем, чем я стал. Но в то время, как ты составляешь мое богатство и осыпаешь меня благодеяниями, я испытываю неприятное чувство неблагодарности. Хотя бы это и произошло от бессилия, она все-таки не оправдывает меня и не лишает тебя права жаловаться на меня. Ты, может быть, поступаешь так даже теперь, когда я говорю, и мне кажется, что я слышу твои жалобы и упреки за то, что я не позаботился предложить тебе что-нибудь. Ах, прости, любезная река! Я признаюсь, что обидел тебя и если этого признания недостаточно для того, чтобы успокоить твой справедливый гнев, я предлагаю тебе от чистого сердца то, что мне дороже всего на свете; нет более достойного изъявления моей благодарности, и ничто не может доказать лучше мое почтение за милости, которыми ты осыпала меня»[193]. С этими словами он подбегает к княжне, (хватает) ее и одетую в золотую парчу и разукрашенную жемчугом и драгоценными камнями бросает в реку. Бедная эта княжна заслуживала, без сомнения, лучшей участи, и все пожалели о ней. Не смотря на благородное происхождение и печаль от того, что была в власти человека жестокого и грубого, она тем не менее была бесконечно снисходительна к нему и никогда не роптала на него за свою неволю. Как бы ни был Разин груб, нужно полагать, что только в припадке сумасшествия, он мог совершить подобную жестокость: до этого случая он казался более справедливым, нежели бесчеловечным [194].

Во время пребывания моего в Астрахани я видел пример его гнева против нарушителя супружеской верности. Некто соблазнил чужую жену; оскорбленный муж пожаловался. Чтобы отомстить за него, Разин приказал привести виновных и, узнавши, в чем дело, велел бросить мужчину в реку, а женщину повесить за ноги [195]. Она бедная жила в таком состоянии двое суток и, не смотря на то, что голова ее распухла, как подушка, не сильно кричала и (вообще) не показывала, что испытывает невыносимые страдания.

Так как людей его можно было встретить всюду, то я не упускал случая поговорить с ними, чтобы разузнать об их действиях. Не будучи в состоянии понять, как 300 или 400 человек наводили на всех ужас, я расспрашивал некоторых, как это могло случиться. Они отвечали мне, что действительно, при возвращении в Астрахань, их было 300 или 400 человек, а несколько раньше они составляли войско в 6,000 человек, когда же были все в сборе, то завладели: Низабатом, Скабараном, Мордувом, Mordouvi, и Такузом, Tachusi, приморскими Персидскими городами, которые лежали недалеко от горы Бармака, Barmach. Оттуда направились они в Астрабад и Баку, где все предали огню и мечу.

В сем последнем городе они нашли очень хорошее вино, которым и упились; а жители воспользовались этим случаем и изрубили всех, исключая 400 или 500 человек, спасшихся в лодках. Если бы телохранители Разина не употребили необыкновенных усилий для его обороны. то он не миновал бы смерти или плена [196]. Этот роковой день ослабил их до такой степени, что они не решались больше на важные предприятия. К тому же Персияне, казаки и Дагестанские Татары так хорошо охраняли свои берега и горы, что они не знали, куда направиться; в такой-то нерешительности они удалились на остров Четырех-Бугров, где выжидали времени, чтобы оправиться от этого страшного поражения.

Глава четырнадцатая

Возвращение Разина на родину, куда следуют за ним Москвитяне. При требовании возвратить последних он издевается (над воеводами), увлекает матросов флота, посланного для его поимки. — Его гордость и наглость. — Послы его к Персидскому двору брошены собакам. — Счастливый исход его военной хитрости. — О городе, переданном ему посредством измены.

Разин и его шайка, оправившись от перенесенных во время бунта бедствий, томились столь долгим отдыхом и вздумали возвратиться на берега Дона, где Разин, пользуясь большим влиянием, должен был собрать новые силы. Во время пребывания в Астрахани он жил так, что расположил в свою пользу самых безучастных. Так как у него не было недостатка в деньгах, то он употребил их для того, чтобы привлечь на свою сторону многих старшин, officiers, которые последовали за ним на родину, retraite. Большая часть простого народа и солдат, теснившихся толпами вокруг него, когда он показывался на улицах и нередко бросал горстями червонцы, питала к нему сильную любовь, а многие перешли к нему, поклявшись в верности и в том, что не покинут его никогда. И вот, без ведома воеводы, под сильным прикрытием, выехал он из Астрахани. Это удаление поразило верных подданных царя, так как для них не оставалось сомнения, что он ушел с целью производить новые опустошения и кровопролития. Зло было слишком велико, и воевода счел нужным предупредить его, запугав главу мятежников. Он отправил к нему капитана Ведероса, Vvederos [197]. Сей последний, представив ему прежде всего великую опасность, которой он подвергал себя без причины, так как, после помилования, избавился от всякой неприятности; что по дружбе советует ему возвратиться; если же оставит (увещание) в пренебрежении и последует своему замыслу, то от него потребуют возврата подданных царя, а в случае сопротивления он лишится милости, и пусть не надеется больше пощады. После этих слов Разин, страшно взбешенный, спросил капитана, как он дерзнул принять такое поручение; подумал ли он об опасности, которой подвергается, да известен ли ему характер Разина? По мере того как он говорил, все сильнее распалялся гневом и чуть было не изрубил капитана, но к счастью сего последнего, излил свой гнев в проклятиях. Да смеешь ли ты, продолжал он, делать мне такое для моей славы позорное и для друзей пагубное предложение? Думаешь ли ты, что я так подл, что пожертвую ими гневу того, кто тебя послал? Если ты так думаешь, то на чем основываешь свое низкое мнение? Что я сделал недостойного своему званию и достоинству? Ты не отвечаешь? Молчишь? Что? Хватило наглости явиться ко мне с твоими странными советами, а нет духу отвечать мне? Ступай, несчастный, я милую тебя из жалости. Возвратись к своему господину и скажи ему, что я не думаю ни о нем, ни о царе. Он советует мне отослать к нему моих друзей! Скажи ему, что вот мой замысел: он увидит меня раньше, нежели думает, и что я скоро приду наказать его за дерзость. Впрочем, ты можешь ему дать следующий ответ, который лучше, нежели его предложение: «Я князь рожденный свободным и независимым; власть воеводы слабее моей. Наверное он не знает об этом, а для того, чтоб поведать ему о том, я и приготовляюсь навестить его» [198]. Говорил он при этом еще много, но окончания речи капитан ждал с крайним нетерпением, каждую минуту опасаясь, что Разин переменит мнение и не даст ему возможности возвратиться восвояси. Набравшись смертного страха, он получил, наконец, позволение возвратиться, которым он немедленно воспользовался с поспешностью, на какую лишь способен испуганный человек.

После ответа Разина воевода был на стороже и придумывал средства обуздывать его наглость. Едва успел он подумать об этом, как явился флот, состоящий из 80 судов. Сначала не верили, чтобы это был флот Разина, так как у него было мало времени снарядить его; но скоро убедились, что это был именно он и, судя по виду (флота), можно было думать, что у него нет намерения возвратиться, ничего не совершив. Весь экипаж был в полном порядке, а каждая лодка была снабжена камнеметными мортирами и хорошими воинами, жаждущими добычи и с нетерпением ищущими удобного случая для выполнения своего замысла. Между тем начальник их не позволил им сделать ни одного нападения на неприятеля с единственной целью узнать положение дел в Астрахани. С своей стороны воевода ожидал судов, посланных ему царем, без чего не решался что либо предпринять. Между тем Разин через своих шпионов узнал обо всем, что делалось, и так расположил умы в свою пользу, что нисколько не боялся приготовлений, предпринимаемых против него. Когда ожидаемые суда приплыли, воевода, с полной уверенностью послал их против неприятеля, который вовсе не испугался их, а выразил удовольствие. В Астрахани воображали, что одной тени этого флота было достаточно обратить его в бегство, или тотчас же погубить, если б он дерзнул выждать его. В самом деле царский флот состоял из гораздо большего числа судов, нежели у Разина, да на них было 6,000 хороших воинов, которые, без сомнения, разбили бы его, если бы дело дошло до боя; но находчивый Разин прибегнул к хитрости, которая удалась ему. В его шайке было множество преданных ему Москвитян, которым он предложил пробраться к врагам и обещать им все, чего они пожелают, лишь бы они приняли его сторону. Так как те искали только случая оказать ему одолжение, то бросились туда, куда он посылал их, и подкупили воинов, которые изрубили старших начальников и предали ему остальных вместе с судами. Новый властелин принял их необыкновенно ласково; велел им выдать жалованье за два месяца вперед и произнес пред ними такую речь. «Наконец, друзья, вы свободны, а ваш поступок избавляет вас от притеснений господ, du jong des tyrans. Их мучения так жестоки и тяжки, что нужно удивляться, как вы столь долго переносили и не тяготились ими. Но правосудие Господне избавило вас от них: Его тронули ваши слезы. Он послал вам освободителя, избавившего вас от гнета, под которым вы стонали; он будет любить вас, как детей своих, и заботиться о вас, как отец. В благодарность за это я прошу у вас только искренней любви, непреклонной верности и непоколебимой твердости против коварства ваших врагов. Бог отдал вас под мое покровительство для того, чтоб уничтожить их. Помогите моим усилиям и верьте в (счастливое) окончание начатого». После этих слов Москвитяне, тронутые его щедростью, поклялись ему в том, что готовы следовать за ним всюду, что усердно и вечно будут служить и на самом деле докажут ему, каких слуг он приобрел. Слова эти сопровождались одобрением, applaudiss-mens, всего войска и общим криком: «Да здравствует князь, да здравствует наш отец! Да поможет ему Бог уничтожить всех мучителей».

В то время, когда Разин торжествовал, печаль господствовала в Астрахани, где воевода, пораженный низостью посланных им людей, напрасно придумывал средства возвратить его. В довершение горя, он узнал, что народ презирал его, что он хвалил только Разина и что в соседних городах только и говорили о бунте и возмущении. Везде воины роптали и говорили открыто, что они покинут службу, потому что нечем было им больше платить; так как деньги, назначенные для них, были употреблены на другое, то несправедливо подвергать по-прежнему опасности свою жизнь, о которой так мало заботились. Некоторые говорили, будто они уверены, что им не заплатят за год; что злоупотребляли их доверием и что они были сумасшедшими, что позволили с собой обращаться таким образом. Все эти речи клонились к явному возмущению; но ничего не делалось из опасения беспокоить умы.

Между тем Разин, имея от 15,000 до 16,000 человек, послал одну часть в Царицын, другую в Черный Яр, а сам выжидал с остальными, которые отдавали ему такие же почести, как царю. Потому ли что он был ослеплен удачею, или от природы был тщеславен, только он уснул среди наслаждений; но прежде всего совершил злодеяния, за которые его возненавидели бы, если б он не позаботился предупредить это. Он находил удовольствие, во время попоек, умерщвлять тех, кого обвиняли в малейшей ошибке; часто даже собственноручно рубил их, с тем однако ж различием, что щадил всегда воинов и приносил в жертву своему (гневу) только дворян, officiers, казавшихся ему подозрительными.

Он позволил даже воинам жаловаться на своих начальников, которых строго наказывал, не расследуя их вины. Таким способом привлекая при всяком случае простых воинов, он был так любим ими, что они исполняли любое приказание его с радостью, да еще разглашали везде, что он был единственный в мире человек, который достоин такого повиновения. Слух об его снисходительности к ним так распространился, что менее нежели в пять дней он приобрел войско в 27,000 человек. по дорогам только и встречались толпы холопов и крестьян, шедших к нему. Только и речи было, что об истреблении дворян: каждый крестьянин, каждый холоп умерщвлял своего господина и приносил его голову Разину, который хвалил и награждал их с целью поощрять очищение земли от подобных чудовищ (так называл он дворян) и не допускать их до самовластия. Таким образом поместья пустели. Так как благородное происхождение считалось главным преступлением, то дворяне должны были для сохранения жизни спасаться в городах, в холопском платье.

Скопища Разина росли с каждым днем, и он стал так заносчив, что все считал ниже себя и не сомневался, что скоро будет на престоле. Как он ни был скрытен, легко было заметить, что этого именно он и добивался; но народ, мало проницательный, не мог себе представить, чтобы человек, отказывающийся от титула князя, царя, повелителя и называющий себя братом, ровнею и товарищем, осмелился бы искать престола. Он привлекал простаков этою ложною скромностью и презрением, как он выражался, к скипетру и к тем, кто обладал им. В его душе, полной тайной гордости, зародилась мысль сравняться с венценосцами, по-видимому для того, чтоб обесчестить их, а в сущности для того, чтобы приучить своих подчиненных отдавать ему такие же почести. Когда он считал себя уже в силах оскорблять их, то начал с Персидского шаха, к которому послал письмо следующего содержания: «Брат! Бог, управляющий государями иначе, нежели обыкновенными людьми, ныне внушил мне любовь к тебе и искать союза с тобою для того, чтобы соединиться против притеснителей, tyrans. Я окинул взором соседей и не нашел никого, кто был бы достойнее тебя моей дружбы. С целью предложить тебе её, я и посылаю послов; я думаю, что у тебя слишком много здравого смысла, и ты не откажешься от такого выгодного предложения. Поэтому, не ожидая твоего ответа, я считаю тебя другом, на которого полагаюсь. У меня бесчисленное войско и столько же богатств, но нуждаюсь в боевых запасах и жизненных припасах. Если у тебя их больше, нежели сколько тебе нужно, удели часть своему союзнику, я же заплачу тебе за них наличными деньгами. Я не думаю, чтобы тебе отсоветовали прислать это мне; но если так случится, то будь уверен, скоро увидишь меня во главе 200,000 человек за тем, чтобы взять открытою силою то, что можешь дать добровольно. Если этого будет мало для того, чтобы научить тебя своим обязанностям, то я хочу, чтобы ты узнал мое решение — заплатить твоею кровью за то, что я побеспокоюсь насильно явиться к тебе».

Персидский шах назначил аудиенцию послам, которые осмелились поддерживать содержание письма. Вместо ответа шах велел умертвить их, кроме одного, что тотчас же и было исполнено, а тела их брошены собакам. После казни шах велел привести пощаженного и сказал ему: «Я дарую тебе жизнь для того, чтобы отослать тебя к своему повелителю. Скажи ему, что я не буду ждать его к себе, а сам пошлю к нему навстречу таких хороших копейщиков, что он лучше поступит, если уйдет от них и избегнет смерти, какая постигла твоих товарищей». Этот несчастный посланец был так близок к смерти, что с трудом верил спасению, хотя и далеко уже был от Персидского двора. Когда он передал о своем посольстве, то повелитель его пришел в ярость и, не зная, кого винить за презрение, которое ему оказал (шах), излил свое бешенство на несчастном посланце, которого изрубил саблею. Его люди изрезали его на куски и бросили на живодерню, voirie.

Несколько дней спустя, Разин узнал, что несколько полчищ идут на соединение с ним. Но так как этого, не переволакивая судов [199], нельзя было сделать, то он придумал средство избавить их от такого труда и достиг этого следующим образом. Зная, что Камышин расположен при устье Еруслана, который впадает в Дон, а сей последний соединяется (?) с Волгой, он расчел, что этот город был бы очень удобным для него и что необходимо овладеть им. План был хорошо составлен; но его трудно было выполнить, так как город был очень укреплен, постоянно хорошо снабжен и усердно защищаем. Чтобы избежать медленной и правильной осады, он прибегнул к военной хитрости, которая удалась. Из перешедших к нему Москвитян он выбрал часть и послал их в город. Сии последние, хорошо наученные, ловко притворились ревнителями отечества и предложили свои услуги так чистосердечно, что их сочли за благонамеренных. Будучи с большею частью гарнизона, они обеспечили себе его помощь, и все вместе в полночь овладели всеми воротами и сторожевыми постами, зарезали воеводу и начальников; все же остальные последовали их примеру. Затем изменники выстрелили из пушки, чтобы дать знать об успехе, после чего Разин послал войско, которое овладело городом и берегло оный для него.

Глава пятнадцатая

Великий ужас в Астрахани. — Казаки овладевают Царицыным и Черным Яром. — Новый, посланный против мятежников, флот захвачен ими подобно первому. — Твердость воеводы. — Автор с товарищами спасаются ночью от грозящей городу опасности.

(Сентябрь 1669 г.)

Когда узнали в Астрахани, что бунтующие Москвитяне предали Камышин Разину, то считали себя безнадежно погибшими. Не знали уже, кому и довериться и почти не сомневались, что скоро будет другой повелитель. Воевода, видя общее смятение, собрал совет, на котором представил положение дел и напомнил об обязанности каждого указать ему средства, прямо ведущие к цели и наиболее верные для обращения (изменников к своему долгу). Многие говорили, что зло достигло высшей степени и что так как начальник бунтовщиков не в силах держаться, то власть его будет непродолжительна, что он тем менее будет в силе, что за ним следует только простой народ, легкомысленно-доверчивый и непостоянный, поэтому-то достаточно быть настороже и препятствовать народному волнению. Большая часть была противного мнения. Они утверждали, что поступать таким образом значит оказывать милость бунтовщикам и поощрять колеблющихся следовать их примеру. Отсюда выводили заключение, что надо напасть на них в их собственном стане и что вследствие этого по меньшей мере одни рассеятся, а другие, напуганные, останутся на своих местах. Так как верность простых воинов была подозрительна, потому что их прельщало своеволие, которым пользовались их товарищи у Разина: то многие дворяне предложили занять их места и были приняты с похвалою.

Таким образом думали об исполнении принятого плана. Так как следовало опасаться, что прежде всего осадят Царицын, то начали с того, что послали туда, под надзором дворянина Леонтия Богданова, 800 человек, из которых половина были Москвитяне, а другая — Ногайские Татары, которые должны были охранять обоз с боевыми снарядами и съестными припасами, в коих нуждался этот город. Он лежит от Астрахани в каких-нибудь 80 милях и простирается (?) до Дона, на берегах которого, как мы уже сказали, живут казаки. Многие думали, что эта река непосредственно впадает в Волгу, но я убедился в противном и со всем нашим экипажем могу уверить, что эти две реки не имеют никакого сообщения и что казаки должны идти сухопутно целый день для того чтобы переволочить свои лодки из одной реки в другую, чего бы они не сделали, если бы верно было, что соединение этих двух рек могло бы избавить их от этого труда.

После выступления 800 дворян, maitres, Богданов уведомил воеводу о том, что он узнал от одного казака, взятого в плен Москвитянами, будто мятежники вступили в Царицын, где умертвили более 1,200 человек гарнизона. Он прибавлял, что Татары разделились и бьют беспощадно друг друга. Так как его помощь опоздала, то он удалился в Черный Яр, где рассчитывает простоять до прихода неприятеля; узнал еще, что Москвитяне так жестоко измучили этого несчастного казака, что самые грубые из его врагов выразили к нему сожаление.

Мятеж все усиливался; вооружили все лодки, взятые из ближних мест, а несколько дней спустя их было около 40, из которых каждая была снабжена маленькой чугунной пушкой. Собралось более 2,600 Москвитян и 500 Астраханцев, d’Astraratai, над которыми принял начальство князь Семен Иванович Львов, knees Simeon Ivanovits Elbof [200]. Этот отряд был взят из Астраханского гарнизона; полковником в нем был Поляк, по фамилии Рожинский [201], Rusinski, а помощник Виндронг, Vvindrong, Шотландец. Другие иностранные офицеры были: Павел Рудольф, Немецкий капитан, Роберт Гейт, Английский капитан, и Николай Скак, Nikolas Scaak, который был произведен Русскими из лейтенантов нашего корабля в капитаны. Было еще два поручика и несколько прапорщиков — Немцы. Остальные были Русские или Поляки. Флот этот вышел из Астрахани 25-го Мая, в Троицын день. Чтобы настращать воинов и заставить их исполнять свои обязанности, во время салютов перед отплытием, в виду всего флота, повесили бедного полуживого казака.

Как только флот отплыл, Астраханская чернь, до тех пор только роптавшая, нахально излила свою злобу на действия воеводы, Офицеров и даже пригрозила им. Но что она ни делала, воевода не показал даже вида, что слышит их, откладывая наказание их до возвращения флота, в желанном успехе которого не сомневались. К тому же, так как гарнизон был слабее обыкновенного, то опасались, чтобы, в случае возмущения, народ не превозмог. Между тем узнали от одного бежавшего дворянина, что враги завладели Черным Яром, Tzornojar, который взяли приступом в тот самый день, когда к нему подошел флот, что изрубили всех, не пощадив никого, а солдаты Московского флота, умертвив всех своих офицеров, сдались победителю, не смотря на то, что за четверть часа до этого присягнули в том, что положат жизнь свою за дело государя.

Этою новостью, встревожившею начальство, усилилась дерзость народа; уже раздавались глухие и скрытые жалобы; злобу на воеводу выражали нагло, его поносили и оскорбляли при всякой встрече. Нашлись даже смельчаки, которые сказали ему, что он довольно хозяйничал и что теперь настала очередь управлять властелину, более сведущему и достойному. Богачи и дворяне не смели показываться в народе и ежеминутно опасались, чтобы народ не перебил их.

Это буйство, которого большая часть дворян испугалась, не помешала воеводе водворять повсюду порядок. Он положился на бывших в городе Немцев и, в ожидании помощи, которую слали ему из Московского государства, вверил им первые должности, поручил охранять артиллерию и приблизил их к себе. В подобных обстоятельствах он полагал, что иностранцы будут вернее жителей, и безопаснее вверить охрану города им, нежели злонамеренному народу, который искал только случая, чтобы заявить преданность врагу государя. Не смотря на все эти предосторожности, мы думали, что воевода не будет в состоянии рассеять грозу, готовую разразиться над городом. Полчища Разина росли с каждым днем, он одерживал большие победы, и счастье всюду сопровождало его. Каково же было сопротивляться ему? Так как мы полагали, что это невозможно, то умоляли воеводу, желавшего удержать нас, возвратить нам свободу, которою мы пользовались, когда пристали к берегам Астрахани, и принять во внимание то, что мы должны были исполнить другие приказания по службе его царскому величеству. Если бы мы не имели намерения продолжать наше путешествие, то не боялись бы вмешиваться, не сомневаясь в том, что Разин, знавший нас и нашу преданность государю, поступил бы с нами жесточе, нежели с другими. Вот почему мы решили не только оставаться свободными, но даже искать случая удалиться. Хотя в городе было достаточно военных запасов для того, чтобы сопротивляться стотысячному войску, и, как бы ни был силен неприятель, с его стороны было бы безрассудно осаждать его: тем не менее пронесся слух, что он с бесчисленными полчищами приближается очень быстро. По мере того, как слух этот рос, наглость черни усиливалась, что заставляло подозревать тайные сношения одной стороны с другой. Так как воевода и мы были здесь не в безопасности, ибо нам угрожали тем, что мятежники нас первых принесут в жертву своей жестокости: то капитан [202] собрал нас и, объяснив, что мы, вместо того чтобы покинуть город, подвергаемся опасности быть в нем запертыми, распорядился, наконец, чтобы каждый сегодня же, захватив свои лучшие пожитки, возвратился на корабль и был готов к отплытию в Персию. К этому он присовокупил, чтобы мы не замедлили явиться на корабль прежде, нежели запрут городские ворота, так как было решено не ожидать никого, из опасения, чтобы, узнав об этом, не помешали бы нашему отплытию. Хотя времени было мало, но мы с такою радостью уходили из этого города, что успели в точности исполнить распоряжения. В назначенный час было готово, и наши вещи были сданы на руки штурману, pilote. В нашем экипаже были женатые с детьми. Одного звали Корнелий Брак, а другого — Яков Трапен, Jacob Trappen. Впрочем капитан запретил уведомлять их об этом (отъезде), не желая брать их на свое попечение во время такого продолжительного плавания. Но так как я находил, что это запрещение противно чувству любви к ближнему и было бы жестоко предавать своих соотечественников ярости черни, которая не пощадит их, то и уведомил их о полученном приказании и устроил так, что первый из них явился на корабль с женою и ребенком. Что же касается Якова Трапена, то он сказал, что нет у него денег и он не знает, откуда их достать, а потому и не осмелится покуситься на такое предприятие. С выражением такого горя описал он мне свое затруднительное положение, что я весьма пожалел, что не могу дать ему взаймы денег и тем извлечь его из места, в котором он должен был подвергаться величайшему бедствию и ежеминутной опасности погибнуть под развалинами города, или быть убитым чернью, которая со дня на день разъярялась сильнее на воеводу, безнаказанно угрожая ему и даже начиная оскорблять его. К спасению не было никакого средства, в особенности, если бы Разин осадил город; в чем почти уже не сомневались, так как уверяли, что он недалеко, и силы его превосходят всякое вероятие. Таким образом этот бедный человек подвергался ярости бунтовщиков, наглости жителей и ужасам нищеты. Не смотря на все это, надобно было уступить необходимости и положиться на святое Провидение, которому мы и предали его. Оставив его, мы, в числе пятнадцати человек, сели в шлюпку. Так как не являлись наш капитан и двое из экипажа, Бранд и Термунд, то мы ждали их до того, что боялись очутиться в беде.

В самом деле, следовало опасаться, чтобы нас не открыли; в этом случае с нами наверное обошлись бы дурно, так как воевода дал понять, что он не желает, чтобы мы возвращались на свой корабль прежде, нежели утихнет волнение. Эти и некоторые другие причины смутили дух и пробудили нетерпение некоторых, боявшихся дурных последствий от дальнейшего промедления и хотевших сейчас же ехать. Начальник корабля напомнил, что по совести они не могли этого сделать и, если из трусости покинут они своего капитана, которому обязаны многим, то их всякий осудит. Эти слова успокоили их. Прождали до полуночи, но затем согласились, что долее ожидать нет возможности, так как опасность была неминуема. Кроме того можно было думать, что он или избрал для бегства другой корабль, или попался в плен. Заметьте при этом, что нужно было опасаться, как бы жена бедного Трапена, о котором мы выше упомянули, будучи не в состоянии молчать, не открыла нашего местопребывания. И так, отчалили мы от берега смело, ибо стоявший между нами и городом наш корабль скрывал от жителей шлюпку, что способствовало нашему побегу. К тому же Астраханцы далеки были от мысли, что мы отважимся пуститься в море на таком непрочном судне. Так как терпение наше истощилось, а надежда оказалась тщетною, то мы наконец решили направить свой путь в Персию, хотя не сомневались в том, что предприятие это было сопряжено со многими неизбежными опасностями и тяжкими бедствиями.

Глава шестнадцатая

Отъезд автора. — Штурман прокладывает неверный путь. — Беспокойство экипажа по этому поводу. — Он плывет прямо и счастливо отправляется. — Описание Четырех-Бугров. — Необыкновенно высокий тростник на этом острове. — Блестящий песок. — Татарская барка на мели. — О стране Черкесов, их нравах, обычаях и привычках.

12-го Июня мы отчалили, но к несчастью наше судно тотчас же уклонилось от своего пути, следуя не кстати по одному из рукавов реки. Мы встречали кое-где хижины Татар, которые могли бы указать нам настоящий путь; но мы не осмеливались довериться им, так как у них существует обычай хватать иностранцев и продавать их в рабство. Край этот не из лучших, но почва хороша. Верблюды, дромадеры, лошади, овцы и тому подобные животные находят здесь изобильную пищу. Мы видели здесь несколько небольших лесов, наполненных кабанами и поросятами; но все это не могло уменьшить нашего беспокойства о том, что мы не могли плыть по прямому направлению. В течении двух дней мы переходили только с одного места на другое, не зная, подвигаемся ли вперед, или назад, что причиняло нам чрезвычайное беспокойство и огорчение. Наше горе довела до крайности неслыханная доселе гроза: удары грома и молнии были так часты и сильны, что считали этот день последним в своей жизни. Не будучи в состоянии устоять против стольких бед в одно и тоже время, мы искали убежища на соседних островах, где ожидали окончания грозы. Затем направились к Югу и через несколько часов встретили Татар, которые спросили нас, куда мы едем. Мы отвечали по-русски, так как этот язык употребляется ими, что ищем прохода к морю. На это они возразили, что мы идем не по тому пути, и тот, которого мы держимся, приведет нас к Татарам Черемисам. Мы поблагодарили Татар за добрый совет и просили их направить нас туда, куда нам должно плыть, обещая заплатить им за труд. Мы сторговались за червонец. Во время пути они сообщили нам, что на той стороне, на которой они встретили нас, мы непременно попались бы в руки Татар, которые обратили бы нас в рабство и обходились бы с нами бесчеловечно. Мы сомневались в справедливости их слов. Впрочем, хотя они казались человеколюбивее тех, о ком говорили, мы остерегались и не доверяли им. Поэтому-то, прежде чем следовать за ними, мы заставили перейти на наше судно одного из них. Сей последний должен был отвечать за искренность прочих. Они проводили нас к устью реки, где ловится осетр, eturgeon [203], называемый на туземном языке учуг, outsiougue [204], и другая, рыба называемая белугой, bielogue. Из яиц сей последней приготовляется икра, известная в Европе и Азии.

Для удобства в ловле рыбы, вколачивают на реке множество кольев, которые образуют весьма большой треугольник, в котором рыба, раз попавши, не может двинуться ни назад, ни вперед, ни даже повернуться на таком маленьком пространстве, длиною обыкновенно от двадцати пяти до двадцати шести футов. Когда она попадется, рыболовы убивают ее острогою, a coups de javelots, и приготовляют икру из вынутых яичек. Рыболовы ценят только эти яйца, весящие иногда триста или четыреста фунтов. Что касается рыбы, то до того не дорожат ею, что только изредка солят ее. Да если и делают это, то лишь для отправки в Московию, где ее покупает простой народ. Торговля здесь икрою не уступает торговле маслом в Голландии. Масла Москвитяне не едят в течении поста, когда употребляют икру на всевозможные приправы, почему ее съедается в страшном количестве.

В этом месте Татары остановили нас, говоря, будто не смеют провожать далее, опасаясь встречи с своими единоплеменниками, которые не простили бы им оказанной нам услуги. Они уверяли, что плывя по прямому направлению от этих кольев, не крейсируя, мы непременно найдем устье реки. Когда мы дали им условленную плату, они при этом выразили опасение, чтобы стрельцы в караульне, les soldats d’un corps-de-garde, нарочно поставленной на этом месте, не помешали нам пройти. Сие последнее известие причинило нам крайнее беспокойство, так как мы не предвидели этого препятствия; но какая бы опасность нас ни ждала, мы решили пройти или, защищаясь, погибнуть.

С такою решимостью мы продолжали наш путь по очень узкому пространству, так как течение реки у обоих ее берегов было занято вышеупомянутыми кольями. В конце пути (по реке) мы увидели небольшое укрепление, о котором говорили Татары, но к счастью в нем не было тогда стрельцов, soldats. Таким образом прошли мы благополучнее, нежели думали. За опасностью следовали хлопоты об отыскания хлеба, которого каждый из нас ел не более двух унций в день: так его немного было у нас. С этой целью мы направили судно к рыболовам, жившим вблизи и передали им, в какой были крайности. Но это так мало тронуло их, что мы, после неоднократных настоятельных просьб, возвратились с таким успехом, как будто и не говорили им об этом.

14-го вышли в море в том месте, где Волга впадает в него несколькими рукавами, образующими множество островов, окруженных тростником, исключая Четырех-Бугров, который окружен цепью скал. На одном утесе мы увидели хижинку, которую Разин приказал выстроить для того, чтобы подстерегать проезжих. И вот, как только его соумышленники замечали (на море) какие-нибудь суда, то гнались за ними и грабили. Отсюда до гор Черкесов мы плыли на глубине двух или трех сажен [205]. У одних птиц на этом берегу длинный клюв, напоминающий ложку, у других он похож на пеликаний. На некотором расстоянии от берега мы встречали тростник вышиною с самые большие деревья. Между ним и берегом глубина была такая, как в открытом море: вот почему это место защищено от ветра, сила которого ослабляется тростником. Это служит для путешественников спасением во время бури, так как, останавливаясь немного выше этого места, они могут быть в безопасности, а по окончании грозы выйти оттуда, двигаясь с помощью каната, к которому привязан их якорь. По крайней мере мы были весьма довольны, поступив таким образом, когда близ этого места были застигнуты бурею, от которой без сомнения погибли бы, если бы не прибегли к этому средству. До входа на это место двое человек не успевали ведрами выкачивать воду, заливавшую судно. Эта непогода продолжалась до пяти часов утра. Лишь только она миновала, мы направились к Югу-четверть-Юго-Западу, au Sud quart a l’Ouest, а ветер дул юго-восточный. Я попробовал в этом месте воду, полагая, что она солона, какою в сущности и должна быть; а между тем она была пресная и очень хорошая для питья не только на мой вкус, но и на вкус всего экипажа, который пил ее несколько раз, при чем каждый находил, что нисколько не солона. Мы измерили также высоту и нашли, что были под 22°4′ северной широты, de la bande du Sud.

15-го направились в открытое море и отошли так далеко, что с самого входа в залив Кизиларк, Kisilarque, ширина которого равняется почти 40 милям, потеряли из виду берег. Около островов этого залива есть песок, похожий на золотой, который светит в темноте подобно пламени от большого огня. За этот цвет жители назвали его кизиларк-ольт-кбек, Kisilarke — olt — kboek, то есть золотым заливом. От времени до времени я пробовал воду и находил, что она имела то вкус селитры, то горький, иногда серный и, наконец, опять пресный. Отсюда я вывел заключение, что эти изменения зависят почти только от дна, свойства которого сообщались находившейся над ним воде. Река Кизиларк есть рукав реки Бустро, Bustro, берущей начало в восьми милях выше Тарков, Terki, откуда течет на расстоянии более 65 миль параллельно Волге. Между тем с каждою минутою опасение наше увеличивалось и довольно основательно: наша шлюпка так погрузилась, что не доставало только фута, чтобы опуститься совсем в воду. Изо всех жизненных припасов у нас осталось только пять или шесть фунтов хлеба; а к довершению бедствий, шквал, продолжавшийся всю ночь, вздымал на море такие волны, что мы отчаивались в возможности подойти к берегу. К тому же нужно было всю ночь выкачивать и вычерпывать воду, и то нас чуть было не затопило, так как волны беспрестанно заливали нашу лодку. На другой день, так как ветер продолжал дуть, а берега не было видно, то мы потеряли всякую надежду и ограничились тем, что предоставили Небу вести нас, не будучи сами в состоянии что-нибудь сделать. На следующий день дул благоприятный ветер, который помог нам в короткое время пройти большое пространство. На Юге мы увидели берег, и вскоре, заметив лодку, направились в ту сторону. Эта лодка стояла на мели, а Дагестанские Татары, которым она принадлежала, бросились в воду, когда заметили, что мы приближаемся. Мы закричали им, чтоб они не пугались, что мы не враги им. Эти слова успокоили их и побудили снова войти в лодку. После нескольких вопросов, предложенных с целью привлечь их, мы попросили у них хлеба, за который обещали заплатить, что они пожелают. Прежде они сказали, что у них нет его; но весьма жалобный тон голоса, несколько вздохов и взглядов на небо, показали им, что мы крайне нуждались, что побудило их предложить нам шесть маленьких хлебов и несколько сушеных слив и груш, за что мы весьма чувствительно благодарили их. Эта лодка была нагружена тюками шелку, который Татары должны были продать в Астрахани. Когда же мы сообщили им, в каком плачевном состоянии оставили город, которым, без сомнения, завладел уже Разин то они изменили намерение и решили везти его в Тарки, где ничем не рисковали, хотя здесь прибыль должна быть меньше. Мы же, лишенные всего, не зная, куда идти за покупкою того, что нам было необходимо, полагали, что поступим лучше всего, если поплывем вместе с ними. Провидение помогло нам прибыть туда очень скоро и беспрепятственно. Когда мы пристали с берегу, то десять или двенадцать солдат подошли к нам, неизвестно, с какою целью, но долго наблюдали за нами, не говоря ни слова. На всякий случай мы приготовили свое оружие и, должно быть, выказали решительность даже большую, нежели какою обладали. Солдаты, судя по наружности о внутренних достоинствах, ограничились тем, что спросили, кто мы такие и откуда пришли. Мы отвечали им так, как поступали в других местах, что мы Голландцы и по приказанию его царского величества отправляемся морем в Персию: цель наша высмотреть с этого суденышка места для того, чтобы обходить их на обратном пути с кораблями, назначенными для этого предприятия и что это была единственная цель нашего путешествия. Они отвечали, что если это действительно так, то нам следует явиться к правителю. Мы возразили, что не преминем сделать это, но так как уже очень поздно, то отложим посещение на следующий день. При этом ответе они удалились и оставили нас в покое. Но мы не долго наслаждались им, боясь каждую минуту, чтобы не хватились нас. Быв на столько просты, что признались Татарам, что мы искали дорогу, что вышли из Астрахани без ведения воеводы, мы боялись и не без основания, чтоб они не обнаружили нашей тайны и чтоб не воспользовались этим предлогом с целью задержать нас: вот почему с восходом солнца, мы подняли якорь, распустили паруса и поплыли в море [206].

Копия с письма, писанного неизвестным лицом на корабле «Орел», стоящем на якоре под г. Астраханью [207].

24 сентября (старого стиля) 1669 г.

28-го Мая мы из Москвы отправились в путь в маленькой лодке, в которой спустились по реке Оке до села, называемого Дедновым. В этом селе мы увидели яхту и корабль [208], которые были там выстроены по приказанию Московского царя. 6-го Июня сели на эти два судна и 7-го прибыли в Нижний Новгород, где Ока впадает в Волгу. Первая всюду глубока, за исключением двух-трех мест, в которых мы натолкнулись на грунт. Оба ее берега покрыты деревьями, которые до такой степени мешали нашему бугсприту, что пришлось покинуть его здесь. Новгородский воевода Максим Иванович Нащокин, Maxin Ivanovvitz Nachokkin [209] очень хорошо принял Бутлера, командира этих двух судов. Он был два или три раза на его судне и ежедневно присылал ему свежие съестные припасы.

1-го мы вошли в реку Казанку, протекающую в пяти верстах, changerons, от Казани. Воевода в этом городе, Юрий Петрович Трубецкой, был добр и учтив. Он радушно принял капитана Бутлера и снабдил его некоторыми съестными припасами, в которых он нуждался. 16-го снялись мы с якоря, проплыли мимо нескольких городов и между прочими мимо Камышина, Camuschinka. Этот город очень мал и был выстроен с год тому назад. Он расположен на берегу реки, от которой получил свое название и которая впадает в Дон, Tanais, берега которого составляют обыкновенное местопребывание казаков, живущих исключительно грабежом.

13-го мы были в виду Астрахани, которую салютовали на следующий день одиннадцатью пушечными выстрелами и тремя залпами из ружей, после чего снялись с якоря и вышли в море, (ставши) недалеко от города, donnames fond proche de la ville. На пути нас уведомили, что казаки рыскают по Волге; а в Астрахани узнали, что 3,000 Москвитян преследуют их (и все) ждут известия об успехе их предприятия. Три года тому назад эти казаки причиняли много вреда на Каспийском море и год тому назад отняли у царя город Яик, где умертвили более 8,000 человек и совершили великие злодейства. Из этого города они отправились в Персию, в которой овладели тремя городами, а с жителями поступили так, как в Яике; будто их предводитель, по имени Стенька или Стефан Разин не более 15 дней тому назад захватил Персидское судно (бусу), нагруженное драгоценными товарами и несколькими лошадьми, которых Персидский шах посылал царю.

17-го воевода прибыл на наш корабль, где получил известие, что казаки раскаялись в своей вине и предают себя во власть его величества и уже возвратили вышеупомянутых лошадей. Новость эта была принята с такою радостью, что воевода приказал нам выстрелить из всех наших пушек, Мы дали несколько залпов.

19-го явились три казака и, в качестве послов, просили у воеводы позволения видеться. Они были одеты великолепно, шапки же были украшены множеством жемчугу и бриллиантов. Обращаясь к самому молодому из них, говорившему от имени казаков, воевода сказал, что царь милует их предводителя и забыл прошедшее. Посланные осмелились просить, чтобы их предводитель был принят с почестями; но воевода отвечал, что это невозможно по причине им небезызвестной, да ему и самому, куда он ни являлся в качестве воеводы, нигде не отдавали особенных почестей. Затем он повел их к себе. Здесь посланные роптали на то, что им слишком долго, по их мнению, не дают водки.

21-го, с утра, показался Московский флот, состоявший из 50 судов, на которых было более 3,000 человек и на каждом по одному или по два литых орудия. В два часа появился казачий флот, состоящий из 23 парусных судов. Вечером воевода прислал на наш корабль 200 Москвитян. Подойдя к городу, флот дал залп из всех орудий, на что казаки, которых было не более 1000 человек, отвечали всеобщей пальбой из своих орудий. Когда Москвитяне удвоили пальбу, казаки сделали то же. Затем мы дали залп из 200 ружей и 13 пушек. Спустя некоторое время, Москвитяне, проходя вблизи нашего корабля, дали третий залп, на который мы отвечали по прежнему. Когда же они удалились, казаки заняли покинутый ими пост.

22-го казаки опять поднялись по реке и отошли на столько, что мы потеряли их из виду. С этого времени было запрещено посещать их. В тот же день некоторые из них, богато одетые, отправились в Астрахань, куда на следующий день явился их предводитель. Тогда же решено было удержать в городе его оружие и знамя. Человек этот жесток и груб, в особенности в пьяном виде: тогда величайшее удовольствие находит он в мучении своих подчиненных, которым приказывает связывать руки над головою, наполнять желудок песком и затем бросает их в реку.

Ему сорок лет. До сих пор он производил одни жестокости, заставляющие ненавидеть его. Говорят, будто он лишил жизни несколько тысяч Москвитян и более сорока тысяч Персиян, с которыми живет в согласии.

Копия с письма Давида Бутлера, писанного в Испагани, 6 Марта 1671, с описанием взятия Астрахани.

1-го Марта 1670 года прислан царский указ всем морякам явиться в Москву под страхом великого наказания. Наш экипаж повиновался весьма охотно. Мне же перед отъездом поручили снабдить наш корабль всем необходимым, так чтобы он не нуждался ни в снастях, ни в парусах, ни в съестных припасах; а главное, выстроить лодку, на которой можно было бы идти против казаков, если представится к тому случай. Эта лодка была готова и спущена на воду в Апреле.

2-го числа этого месяца составлен был отряд в 800 человек, частью Татар, частью Москвитян, который был отправлен в Царицын, под предводительством, господина Леонтия Богданова. Этот город, расположенный на берегу Дона или Танаиса, находится в 80 милях от Астрахани. Некоторые думают, что эта река впадает в Волгу но их мнение неосновательно, и казаки употребляют целый день для перенесения из одной реки в другую своих лодок, которые выдолблены из толстого дерева. Казаки говорят по-русски и весьма мало отличаются от подданных царя.

28-го узнали от пленника противной стороны, что казаки завладели Царицыным, Tzaritza, где изрубили гарнизон, состоявший из 1,000 или 1,200 человек. В тоже время получено было известие о том, что Татары, поссорившись, били друг друга, при чем Богданов удалился в Черный Яр, Chornojar, город средней величины, (лежащий) в 50 милях от Астрахани. Как только это сделалось известным, воевода велел снарядить все, находящиеся в окрестностях суда и отправил их на помощь под начальством Ивана Рожинского, Ivan Rusinski, Польского полковника, помощник которого также получил приказание быть готовым к выступлению во главе 500 человек, все почти Поляков или Русских, за исключением нескольких Немцев, Английского капитана Роберта Гейна, Robert Hein, и Николая Шака, Nicolas Schak, моего помощника, которого произвели в капитаны.

В Понедельник 25 Мая отправили сорок лодок, barques, с 2,105 человеками, взятыми большею частью из гарнизона, за исключением вышеупомянутых 500 человек. В этот день в виду всей армии повесили пленного казака, о котором мы говорили выше (?), подвергнув его страшным мучениям. С этого времени в городе слышался ропот: только и говорили о бунтах, мятежах и возмущениях. Во время этих смут возвратился гонец, посланный царем к Персидскому шаху, и я купил у его хирурга шелковых тканей и 480 кож.

4-го (Июня) узнали от некоего дворянина, что Москвитяне, предводительствуемые полковником Семеном Ивановичем, Simeun Ivanowitz (Львовым?), подошед к Черному Яру, Chornojaar, взбунтовались в тот же день под предлогом, будто неприятель был сильнее и многочисленнее, нежели им сказали. Дворяне были все перерезаны за то, что хотели объяснить им, как важно для них оставаться в должном повиновении. Эта новость испугала всех жителей, а воевода (Астраханский) дал мне приказание позаботиться о пушках на столько, чтобы ни в чем не было недостатка.

5-го возмущение усилилось; перенесли в крепость все, находящееся на нашем корабле; зарядили пушки и приготовились противостоять черни (canaille — сволочь), которая искала только случая снять личину и нанести оскорбление воеводе. Хирург, о котором я уже упоминал, знал нрав и наклонности Русских, уверял меня в том, что если неудовольствие их продолжится еще несколько дней, то оно неминуемо разразится, а в таком случаи мы будем не в безопасности, так как при таких столкновениях иностранцев убивают прежде всех. К этому он прибавил, что так как нам больше не платили жалованья, то мы не обязаны дольше служить и сделаем лучше всего, если уйдем вовремя от опасности; если же будем медлить, то гибель наша несомненна. Хотя я не предвидел бедствий, о которых говорил мне этот человек, однако ж подумал, в виду грозившей Астрахани осады, о нашем удалении и запасе съестными припасами свыше, чем на год. Выслушав же его совет, я купил их еще более и спросил своих офицеров, как по их мнению следует поступить в подобном случае. Все были того мнения, что, ничего не говоря, следует удалиться, а чтобы сделать это с большею безопасностью, они согласились взять с собою только свое платье; что же касается многих моих очень дорогих вещей, то они решили уложить их в мой большой чемодан, а маленький сундук и два большие сундука, окованные железом, наполнить множеством прекрасных тканей, которых мне не хотелось терять. После того я отдал приказ перенести съестные припасы так, чтобы никто этого не заметил. На следующий день, согласно моему распоряжению, все было готово. Но на судне находились, не смотря на мое нежелание, жены двух матросов, из которых у каждой было по ребенку, что расстроило наши планы, так как нельзя было предположить, чтобы судно, длиною всего в 26 футов, было бы достаточно для 23 душ. Таким образом, боясь, избегнув одной опасности, попасть в другую, — я изменил решение и решил, что достойнее будет выждать окончания этих смут и, если нужно будет, мужественно умереть, нежели погибнуть во время путешествия, успех которого был сомнителен, а гибель неизбежна. Командир судна и хирург разделяли мое мнение, и я послал одного из них передать мое решение штурману, pilote, бывшему на судне с остальными людьми нашего экипажа; но он не мог этого исполнить, найдя ворота запертыми раньше обыкновенного. Я провел ночь в беспокойстве, и хотя мои товарищи старались уверить меня в том, что они не уедут без меня, я сомневался в этом и не ошибся. На другой день, как только отворили ворота, я послал матроса на судно, но нетерпение помешало мне дождаться его возвращения: спустя минуту, я последовал за ним и увидел, что они уплыли. Все, оставшиеся со мной, так испугались, как будто наступил для них смертный час. Я, вероятно, испугался не более их, но подавил свое чувство и утешал их, как только мог. Оттуда я отправился к воеводе и уведомил об их бегстве, я объяснил ему причины, побудившие их к этому и уверял, что они поступили так не с целью соединиться с казаками. Удовлетворился ли он этим, или остался равнодушным, но показал, что это не беспокоит его. В тот же день дворянин, доставивший известие о возмущении Русских против своих начальников, был послан в Москву с известием о положении дел. Этот дворянин, приехавший со мной из Казани в Астрахань, сказал мне перед отъездом, что он не видел ничего, подобного ярости казаков против Русских, что первые наверное действуют за одно с народом и, без сомнения, город будет предан.

9-го Июня я осмотрел городские укрепления вместе с отставным Английским полковником, приехавшим из Терского, Terki, города, лежащего в земле Черкесов, в двух милях от Каспийского моря с крепостью, построенною одним Голландцем. Когда мы возвратились, воевода спросил, какого мы мнения на счет укреплений и что необходимо было сделать для обороны города. На это полковник отвечал, что следует построить внешние укрепления, чтобы остановить первый приступ неприятеля. Я же сказал, что вместо того чтобы заниматься вещами, ни к чему не ведущими, следовало бы лучше объявить амнистию перешедшим на сторону бунтовщикам, если они возвратятся к своим занятиям; что между прочим следует склонять недовольных, а с предводителями их быть щедрыми, чтобы заставить их отстать от шайки. Моему совету не последовали. Между тем город охранялся исправно со всех сторон: Персияне, Черкесы и Калмыки ходили беспрестанно дозором при звуках гобоев, haubois, и литавров, маршируя в такт по укреплениям с необыкновенною радостью, которая была, может быть, и неуместна.

15-го я обедал у воеводы. После обеда он подарил мне прекрасное атласное платье, две пары штанов, две рубахи, весьма вежливо угощал, m’offrit sa table fort civilement, и поблагодарил за порядок, который я поддерживаю между сотнею людей, доверенных мне, и за усердие к службе царской.

19-го было получено известие о том, что казаки быстро, a grandes journees, приближаются. Это подтвердили рыбаки и крестьяне, стекавшиеся со всех сторон в город. Во время этой тревоги вообразили, будто бежавшие люди, вместо того чтобы, согласно данному им приказанию, зарядить пушки, положили только после пороха простой пыж, bouchon, или будто положили пыж прежде, чем насыпать порох, а затем ядро, что было все равно. Доверяя подобным неосновательным предположениям, воевода приказал позвать меня и велел разрядить в моем присутствии пушки; я нашел их в порядке. В тот же день начальник нашего корабля подал странное мнение на счет защиты города, после чего ему велено было стоять у Вознесенских ворот, Uvolnofentske, место, на котором находился брат воеводы Михайло Семенович Прозоровский, Prisorofski.

20-го воевода произвел меня в подполковники полка, в который я не хотел поступить. Тем не менее я вступил в должность против желания полковника, который, воображая, что я сильно добивался этого места, сказал мне однажды, что теперь не время происков, а время думать о защите отечества. Но воевода был так добр, что вывел его из заблуждения; тогда он вызвался хлопотать об утверждении меня в этой должности, за что я поблагодарил его и просил не беспокоиться об этом. На другой день мне назначили пост близ места стоянки этого полковника, в наименее защищенной части крепости.

22-го стали появляться казаки и в тот же день послали одного из своих людей вместе с Московским [210]священником с требованием сдачи города. Кроме письма к воеводе, было письмо на Немецком языке ко мне, в котором советовали мне, чтобы я, если хочу остаться в живых, воспрепятствовал своим людям сражаться, и ни во что бы не вмешивался. Воевода разорвал письмо, не дочитав его и тотчас же приказал обезглавить обоих депутатов. На другой день около 300 неприятельских лодок подошли к городу и расположились вдоль виноградника, лежащего всего в полумили; в тоже время подожгли Татарский квартал. Стоя с воеводою на крыше его дома и заметив, что несколько рыбачьих лодок сновали взад и вперед по реке, я сказал ему, что это не может быть терпимо, так как эти люди, не смотря на свою бедность, могли быть в сообщничестве с неприятелем. Найдя это мнение весьма основательным, воевода приказал разрушить все лодки, а из четырех пойманных мятежников двух велел повесить, а двух других обезглавить.

23-го мой полковник предложил опять очень обязательно утвердить меня в моей должности, я же отвечал ему по-прежнему. В тот же день мы приказали раздать солдатам бочку крепкого пива и табак, подаренный нам одним из верноподданных, agents, царя. В следующую ночь, обойдя укрепления, я бросился на матрац, чтобы заснуть час или два, но не успел, так как пришли мне доложить, что мятежники шли штурмовать, venaient a l’assaut и были у Вознесенских ворот, porte Vvosnasinske. Между тем, заметив приближающуюся шайку, un escadron, я приказал стрелять из нашей пушки; в это время Фома Бальи, Bailli, Английский полковник, вооруженный латами, пришел ко мне с несколькими Немецкими офицерами и сказал, что им изменили и что его стрельцы ранили его в ноги и лицо за то, что он убеждал их поступить честно, a bien foire, и мужественно отражать смертельного врага.

Ужасная резня в городе Астрахани.

Хотя измена была явна, и я не сомневался в ней, но сделал вид, что верю, будто зло на самом деле не так велико, и посоветовал ему возвратиться к своему посту, где, как я надеялся, найдет (подчиненных ему) стрельцов сговорчивее. Он и его спутники послушали меня и отправились туда. Стрельцы сначала выказали готовность слушаться его приказаний, что, впрочем, продолжалось недолго, и полчаса спустя пришли мне сказать, что всех их заковали. В то самое время, когда мне говорили об этом, один Немецкий капитан [211], стоявший подле меня, был схвачен, связан и умерщвлен своими слугами. Это кровавое зрелище напугало бывшего при мне хирурга, который, чтобы спастись от изменников, хотел, противно моему желанию, броситься со стены; но я не допустил его до этого, предлагая более верное средство к нашему спасению. Я заметил внизу башни отверстие, весьма способное для бегства, и повел туда его с его слугою и двумя матросами из нашего экипажа. Когда мы спустились, то сторожа, узнавшие меня, пропустили нас, сначала хирурга, потом меня, но мы не видели больше ни слуги, ни матросов. Как только мы прошли (отверстие), то влезли по шею в воду для того, чтобы пройти к Татарскому кварталу, месту, наиболее безопасному для нас. Во время (этого) перехода мы подверглись множеству ружейных выстрелов. Мы шли не более получасу, когда встретили двух человек, которых приняли за казаков. При виде их хирург испугался и, не думая о том, что делает, выстрелил в них из пистолета и, растерявшись, бросился в реку. Между тем это были двое дворян из города, бежавших, подобно нам, от ярости стрельцов. Как только я узнал их, то сказал хирургу, что ему нечего их бояться и что можем выйти беспрепятственно, но я напрасно говорил, мой хирург ничего не отвечал, а потому я сам вошел в воду и вытащил его оттуда полумертвого от страха. Когда он несколько пришел в себя, мы продолжали путь и четверть часа спустя увидели лодку и спавшего в ней человека, которого мы принудили переправить нас на другую сторону. Этот человек привез нас в деревушку; в ней не было никого, кроме рыбаков, которым мы рассказали о случившемся. Затем, видя, что в этом месте мы не в безопасности, так как оно было слишком близко от города, я предложил хирургу и Русским (дворянам) просить, чтобы нас проводили дальше. Они не хотели и слышать об этом; но наконец, первый не без труда согласился. Я имел при себе около 35 Голландских франков, на которые купил палатку, десять фунтов хлеба и топор, с чем отправились искать более безопасного убежища. На расстоянии двух или трех часов встретили рыбаков, которым рассказали о своем несчастии и разорении Астрахани. Они выказали нам сочувствие и обещали по возможности помочь нам. Они проводили нас к своим хижинам, где мы встретили одного полковника, двух Московских капитанов и 46 солдат. Эти люди отправились из Терского городка, Terki, в Астрахань, не зная, что казаки завладели ею. Когда полковник узнал об этом, то решил возвратиться с своими капитанами, а стрельцов оставить там.

И так мы все пятеро сели в одну лодку и приказали везти себя к морю, не удаляясь от берега из опасения встретить то, от чего бежали. В конце дня мы заметили лодку, старавшуюся приблизиться к нам. Но чем более усилия употребляла она для этого, тем усерднее мы старались на веслах уйти от неё. Однако ж это было бесполезно, и вскоре мы попали в руки наших врагов. Это были вышеупомянутые 46 стрельцов, которые, рассердившись за то, что полковник покинул их, решили отомстить за себя. Нас было так мало, и мы были так плохо вооружены, что не могли противустоять им и помешать ограбить нас почти до нага. После этого связали нам ноги и привезли к рыбакам, у которых мы оставили их утром. Там они заперли полковника в церковь и позволили молиться, сколько ему угодно; нас же покрепче связали и охраняли всю ночь. На другой день они направились с нами к Астрахани, которую чрез два часа и увидели. Когда же мы были от нее на расстоянии ружейного выстрела, то они отошли в сторону для того, чтобы поделиться награбленным у своих офицеров и у нас. В это время я думал, что, будучи свободны, мы могли бы побежать к лодке, броситься в нее и пуститься в открытое море, поверил это хирургу, который, думал принести пользу, и передал наше намерение полковнику. Этот трус, надеясь изменой нам умилостивить своих мучителей, посоветовал им наблюдать за нами: те последовали его совету. Не взирая на это, я стоял на своем решении и сказал хирургу, что если мне не удастся занять лодку, то у меня есть руки для того, чтобы переплыть на другой берег реки, откуда пойду к Татарам, которые, как я надеялся, хорошо примут меня. Минуту спустя я отделился и побежал изо всех сил к неглубокому месту реки. Недалеко однако ж я ушел незамеченным: за мной (вскоре) погнались и, когда я готов был броситься в реку, камень, сбивший меня с ног, дал врагам время настигнуть меня. Они все бросились на меня с таким бешенством и так били, что я не думал уже оправиться. В таком состоянии они связали мне руки и ноги и бросили, как животное, в лодку, куда через минуту вошли сами и повезли нас в Астрахань. До приезда туда хирург предложил им за меня выкуп в 500 флоринов, а за себя 250. Они отвечали, что не могут не свезти нас в Астрахань, но сделают все, чтобы спасти нам жизнь. Было около шести или семи часов вечера, когда мы вошли в город, в котором прежде всего привели нас к Разину, предводителю казаков, сидевшему на улице около архиерейских палат и пившему с своими старшинами, которые, подобно ему, были совершенно или почти пьяны. Этот предводитель спросил хирурга, кто он таков, и когда узнал об его специальности, то даровал ему жизнь и послал перевязывать раненых из своей шайки. Мне предложил он тот же вопрос, а хирург отвечал, что я его товарищ.

— Что умеешь ты делать? продолжал он, обращаясь ко мне. Я ничего не отвечал, рассчитывая на хирурга, который так удачно начал, а затем покинул меня. Таким образом я остался один, готовый к смерти, которую считал неизбежною. В то время, когда я старался мужаться, чтобы с твердостью встретить смерть, допросили полковника и приговорили его сбросить с высоты башни, называемой Роскат, Roscat, откуда был сброшен воевода и служивший у него подъячий, chanceler, вытерпев все жестокости, которые только мог придумать варвар. Что же касается остальных дворян, то одни были изрублены на части, а другие потоплены.

В течении короткого моего пребывания пред Разиным, я только и слышал, как говорили о жестокости и мучениях, с которыми так свыкся, что ничем нельзя было поколебать моей решимости. Тогда как я ежеминутно ждал своего приговора к смерти, Стенька пристально посмотрел на меня и приказал дать мне водки. Приказание отдано было очень кстати, так как я чуть не упал в обморок, а две большие чарки этого напитка доставили удовольствие и не допустили до этого, а помогли мне дойти до (месторасположения его) войска, куда он приказал отвести меня. Входя в лодку, находившуюся вблизи предводительской (лодки), я был узнан стрельцом, который сказал вдове некоего дворянина, что я счастливее ее мужа, потому что остался еще в живых. Стрелец сказал это некоторым другим, а те одному Немцу, который, видя, как рубили иностранцев, перешел к казакам в качестве друга, хотя в сущности презирал их. Как только этот молодой человек узнал о моем местопребывании, то навестил меня, очень обласкал и, уходя, заявил, что если найдет возможность услужить мне, то сделает это ото всего сердца.

Я принял его уверения в дружбе так, как следовало, но полагал, что жизнь моя коротка, так как находился в месте, где каждый час топили кого-нибудь из несчастных, в число которых я, без сомнения, скоро должен был попасть. Продержав в течение двух дней в таком смертельном страхе, меня заперли в башню, где связывали мне руки то за спиною, то к ногам, таким жестоким образом, что смерть была бы приятнее для меня. Хирург и Немец, о котором я упоминал, узнав, в каком печальном состоянии находился я, навестили меня, утешали и уверяли, будто это тяжелое время не долго продолжится. — Ах! сказал я им, как легко утешать, когда сам не страдаешь и как неправы здоровые, удивляясь нетерпению страждущего. Несколько минут я ничего не говорил, так как сильные страдания лишали меня по временам голоса и языка. Как только я в состоянии был говорить, я просил их постараться о том, чтобы они прекратили мои мучения и поскорее лишили бы меня жизни, потому что смерть была единственным моим утешением. Тщетно они убеждали меня ждать безропотно, пока Небо решит мою участь: я умолял их понять, что терпение мое иссякло, и я непременно хочу умереть. У казаков запрещалось просить о заключенных, и никто не смел этого сделать, не рискуя при этом жизнью. Между тем молодой человек, сопровождавший хирурга, вышел с решимостью пренебречь этим приказанием и попросить о том, чтобы положили конец моим мучениям.

Через час после того, как они оставили меня, вошли казаки и связали мне еще сильнее руки и ноги вместе. В таком положении они бросили меня совершенно нагого в яму, где жабы и многие подобные им животные ползали по мне всю ночь, которую я провел, моля Бога принять мою душу как для того, чтобы покончить мои настоящие страдания, так и во избежание еще угрожавших мне мук.

На другой день мои друзья пришли сказать мне, что предводитель требует меня; сняли с меня оковы и повели к нему. После нескольких слов он приказал мне следовать за Фабером (так звали молодого Немца, о котором я так много говорил) и жить с ним до нового распоряжения. Я прожил у него три или четыре дня. В течение этого времени не проходило минуты, в которую бы кого-нибудь не лишили жизни, изрубив на части или повесив за ноги.

3-го Июля первые мои мучители вытащили меня из дома Фабера и привели на берег реки, угрожая бросить в нее, если я не заплачу им 500 франков выкупа, обещанных за меня хирургом. Великодушный Фабер сказал, что у меня все отняли, и я не в состоянии дать им то, чего они требуют, но он им заплатит. «Дети, сказал он, отсчитывая деньги, вот выкупные деньги за моего друга, часть которых принадлежит и мне, так как я служу тому же господину, но я уступаю вам свою долг, разделите все между собою и оставьте в покое моего друга». Затем он повел меня с собою и продолжал заботиться обо мне, как об отце. Три дня спустя повели меня к предводителю, который пил с своими друзьями в погребе воеводы. Здесь я увидел трех казаков, нарядившихся в лучшие мои одежды. Там оставался я с четверть часа, в течение которой предводитель несколько раз пил за мое здоровье, чему я вовсе не радовался, опасаясь каждый час того, что, будучи пьян и привыкши к жестокостям, он прикажет умертвить меня. В таком страхе я думал только о том, как бы удалиться, и сделал это без шуму, как только представилась возможность.

9-го воткнули крюк в бок секретарю Алексею Алексеевичу и повесили его с сыном Гилянского хана на столбе, на котором они чрез несколько дней уиерли.

Посде того на стене кремля, chateau, повесили за ноги двух сыновей воеводы, из которых одному было всего 8 лет, а другому 16. Так как оба они были еще живы, то на следующий день младшего отвязали, а старшего сбросили с башни, с которой, за несколько дней до этого, сброшен был отец.

21-го предводитель, в сопровождении 1200 человек, вышел из Астрахани и приказал взять с собой множество маленьких лодок. В городе он оставил по 20 человек из каждой сотни под предводительством двух правителей, бывших одного с ним происхождения, а также из одного и того же города.

В его отсутствие, как и при нем, резня продолжалась, и не проходило дня, в который бы не было умерщвлено более 150 душ. Жестокости, учиняемые без разбору, заставили меня опасаться, чтобы не дошла очередь и до меня. В страхе я выкопал яму, из которой, скрываясь большую часть времени, слышал день и ночь жалобные крики казненных.

22-го жестокости усилились: стали мучить большее против обыкновения число людей. Эта перемена заставила меня содрогнуться, и я положительно начал отчаиваться в своем спасении, когда хирург пришел сказать мне, что он получил позволение совершить путешествие и паспорт для себя и одного слуги за порукою моего благодетеля, отвечавшего за его возвращение. Мы условились, что я буду считаться его лакеем. Я тотчас же начал собираться идти с ним в лодку двух Баньянов, Banianes, которые получили свободный проезд, будучи предварительно ограблены.

24-го я обрил бороду и волоса, а на другой день мы уехали. На следующий день вышли в море и заметили вдали три лодки, следовавшие по тому же пути. По направлению к Югу ветер поворотил к Северо-западу и к вечеру стих.

26-го одна из трех лодок догнала нас, и мы узнали, что она была нагружена солью, которую везли в Тарки, Terki. Мы решили следовать за нею и целый день плыли вдоль густого камыша. К вечеру, бросив якорь на расстоянии пушечного выстрела от следовавших за нами трех лодок, мы увидели, что две из них направлялись к нам. Подойдя с двух сторон, они дали залп, причинивший больше страху, нежели вреда. Нас было 46, большею частью Баньянов, Banianes [211], и несколько Татар, Персиан и Бухарцев; а корсаров было 18, но они вошли в нашу лодку так смело, что Баньяны чуть не умерли от страху. Как только они заметили грабителей, скрестили руки и просили их пощадить им жизнь с видом, доказывающим, что они очень боялись лишиться ее.

Пока они плакали, их и нас совершенно ограбили, взяли даже нашу провизию. Осмотрев все, они связали хирурга и угрожали ему пыткою, если он не укажет им тех, у кого есть деньги. Эти угрозы смутили его; он дал им восемь червонцев, отданную ему мною на сохранение мою печать и 4 империала, которых он не мог проглотить, потому ли что его желудок был переполнен, или потому, что они были массивнее 52 червонцев, уже отправленных им в него.

Ограбив нас, варвары составили совет, на котором одни настаивали на лишении всех нас жизни, а другие на спасении. Так как последние одержали верх, то они объявили нам, что не лишают нас жизни с условием, чтобы мы удалились в море; если же встретят нас близ берега, то бросят в море. Мы, повинуясь им, снялись с якоря, и сильный восточный ветер отнес нас в открытое море; но ветер все усиливался, мы не могли долее держаться и бросили якорь на глубине 3 сажен.

30-го мы поплыли; но так как лоцман, противно нашему желанию, шел у берегов, то мы встретили два судна, из которых одно так стремительно напало на нас, что мы не в состоянии были уйти. Баньяны, лишь только завидели их, начали выть; но безжалостные грабители, не обращая внимания на их крики, отняли у них и то немногое, что им оставили другие. Ограбив их, они обратились к хиругу с вопросом, что я за человек, или скорее, не дьявол ли я. Действительно, выпачканный черною краскою и жиром, что придавало отвратительный вид, я был ужасен. Вместо шапки у меня была повязка, какую носят Баньяны. Между тем разбойники, как волки, набросились на жалкие остатки съестных припасов; я же, обратив взоры к Небу, поднес руки ко рту, прося их таким образом не отнимать всего. Мои движения разжалобили их, и они согласились оставить их нам, показывая мне знаками, что понимают меня. Потом стали мучить хирурга, принуждая показать, где лежали его деньги. К счастью, впрочем, они были еще у него желудке, и он отделался лишь побоями; рассердившись ли за то, что не нашли того, чего искали, или не веря двум купцам Татарам, клявшимся в том, что они все потеряли, — только разбойники бросили их в море, и те утонули. Нам грозили тем же, если мы осмелимся приблизиться к берегу. После этой угрозы они вышли из нашей лодки, а мы бросили якорь там, где стояли, на глубине 3-х сажен.

6-го Сентября мы направились к Югу и встретили лодку с Персиянами, которые без всяких приключений плыли из Астрахани, потому что не шли, подобно нам, у берегов. Как только они заметили нас, то снялись с якоря и присоединились к нам для того, чтобы безопаснее было плыть. Ввечеру ветер поворотил к Северо-западу. Заметив, что мы слишком подвигаемся к Западу, я передал свои опасения другим; но меня не хотели слушать. Это было причиною того, что на другой день мы очутились возле берега, потому что ветер дул на Западо-северо-запад. Таким образом, противно своему желанию, мы весь день шли у берегов; а к вечеру настал штиль; мы взялись за весла и потеряли из виду другую лодку. Это было для нас несчастием, хотя и не весьма великим; у нас не было хлеба, и мы не знали, где достать его. Баньяны, всегда очень хорошо запасающиеся во время путешествия, так ловко и счастливо припрятали свои съестные припасы, что пираты, не смотря на всю свою хитрость, нашли только часть их.

Эти добрые люди, видя, как мы нуждаемся, поделились с нами тем, что было у них, из страха, чтобы крайность не довела нас до какого-нибудь насилия. Каждое утро, бросив часть своих съестных припасов в воду рыбе, они давали нам два пресных пирога величиною в два локтя, и толщиною с тонкую вафлю Это было почти ничто для несчастных голодающих: они только этим и поддерживали свое существование. Таким образом мы томились, влача нашу затухающую жизнь. Между тем ветер мешал нам плыть туда, куда мы хотели, и мы простояли три дня на якоре на глубине полумили. Когда ветер стих, мы принялись грести. В то же время мы согласились, чтобы оставшиеся у кого бы то ни было припасы сложить вместе. За этим удовольствием последовало разочарование, потому что у нас вышло топливо, что было несчастием для (нас), варивших изредка немного муки на воде, с целью заглушить страшный голод. Несколько подумав об этом, я предложил порубить наименее необходимые части лодки. С этим согласились, развели огонь; эта слабая поддержка дала нам возможность мучиться еще дольше.

10-го ветер дул западный. Держась постоянно у берегов, мы направились к Югу и вечером бросили якорь на глубине 5 футов. Это дало мне возможность сойти на берег, где я собрал кустарнику и немного травы, за что все были очень признательны мне.

На следующий день мы снялись с якоря и плыли у берегов до вечера, когда, на расстоянии мили от виденных нами во весь день четырех или пяти судов, должны были стать на якоре. Через чае подул свежий ветер, и волны всю ночь заливали нашу лодку, отчего испуганные Баньяны глубоко вздыхали и возбуждали в нас жалость. Их опасение гибели принудило нас приблизиться, хотя и с величайшим трудом, к берегу, чего мы никак не добились бы, если бы только наша лодка не была, по флортимберсу, плоская и широкая. 13-го нас ограбили в третий раз, при чем, так как нас застигли врасплох, то хирург не успел проглотить своих червонцев, и они пропали бы, если б я не придумал спрятать их в песок. Не имея чем наметить то место, куда положил их, я бросился в ближайшие камыши и, как мог, спрятался. Не прошло и четверти часа, как казаки нашли меня, при чем их злое расположение духа заставило меня опасаться дурных последствий. Чтоб по возможности избежать их, я притворился сумасшедшим; мои ужимки успокоили их ярость. Тем не менее они хотели знать, не Немец ли я; когда же им отвечали отрицательно, они поступили только со мною также, как с прочими, с которых, за исключением панталон, сняли все. Четверть часа спустя они оставили нас, мы же стали искать червонцы хирурга, которые были спрятаны так хорошо, что с трудом нашли их. Мы спрашивали казаков, миновали ли мы Тарки, но они были так жестоки, что не отвечали нам. Когда же пришлось поднять якорь, то мы не знали, где находились и в какую сторону поворотить. Между тем голехонькие, без куска хлеба, мы не знали, как выйти из этого печального положения. Поев немного трав, сорванных по близости, мы рано утром отправились в путь, так как ветер дул восточный-северо-восточный, а четыре, или пять часов спустя ветер поворотил на восточный-юго-восточный, который отнес нас на милю от места, из которого мы вышли утром. Так как ветер не утихал, и волнение было чрезвычайно велико, то мы были вынуждены остановиться здесь. Через несколько часов мы заметили на берегу Татар, показывавших знаками, чтобы мы приблизились к берегу. Как только мы их увидели, Баньяны принялись жалобно выть. Чем более старались мы утешить их, тем более они беспокоились, опасаясь рабства, в которое, как думали, сейчас попадут. Когда они устали выть, то старейший из них бросился в воду, перешел на берег и пал к ногам Татар, которых, стоя на коленях и скрестив руки, со слезами умолял не обращать его в рабство. Пока он кричал и томился, нас заставили сойти на берег, где остальные Баньяны, присоединив свои крики к воплям удрученного горем старика, составили ужасный концерт. Но, не тронувшись этими криками, Татары требовали денег, которых у нас не было, а необходимо было дать. К счастью, впрочем, требовали с каждого из нас только по 30 флоринов, в уплате которых поручились Баньяны. Оттуда они повели нас пешком к бухте, находившейся в двух или трех часах пути от нашей лодки. Так как дорога была дурная и сплошь усеяна очень острыми мелкими камнями, по которым мы должны были идти босиком, то скоро все были в крови. Но из всех страданий сильнейшим был голод, в чем я и убедился. Как только пришли в Татарскую деревню, где встретили многих Москвитян, я объяснил им, до какой степени быль голоден. Между последними оказалось двое, знавших меня в Астрахани. Лишь только увидели они меня, как дали хлеба и рыбы. Я ел с большою жадностью, или, вернее сказать, пожирал все, что мне ни давали. Мои благодетели, видя, с какою быстротою я ем, предупреждали меня, что я могу погубить себя, если буду есть с такою жадностью, и хотели остановить, но я не слушал их и проглотил остальное, не разжевав и чуть было не задохся. Хирург поступал также, и как его ни уговаривали, он, подобно мне, никого не слушался.

Прождав три дня попутного ветра, чтобы плыть в Тарки, мы решились отправиться туда пешком. Решение было смелое, потому что следовало очень опасаться, чтобы Татары на пути не остановили нас, но мы нуждались в хлебе, а голод приводил нас в ужас.

И так на другой день мы вышли и остановились на ночлег в селе Черкесских Татар. На следующий день, рано утром, мы прибыли в Тарки, где хирург встретил знакомого человека, которому обещал 8 червонцев, если тот проводит его в Дербент. Я встретил там же подданного царя, по происхождению Турка, христианской веры, бежавшего из Астрахани, где я часто видал его. Он очень обязательно предложил мне пробыть в его доме, сколько мне будет угодно. Решение не покидать своих товарищей принудило меня поблагодарить; но в тот же день я заболел, вследствие вышеупомянутой невоздержности, и два дня был опасно болен.

6-го Октября мы вышли и после перехода по весьма неровным дорогам прибыли в село, называемое Андр-Дерефад, принадлежащее одному Татарину, которого звали князем Хабед. Там на одном Персиянине я увидел свой бархатный кафтан, который, по его словам, он купил в Тарках у тамошних Татар, а последние отняли его у 15 Немцев, порабощенных ими. То были люди нашего экипажа, бежавшие из Астрахани и имевшие несчастие потерпеть крушение близ Тарков. Один мех этого кафтана обошелся мне в 40 червонцев, а мне предлагали его целиком за 5 или за 6; но у меня и тех не было, так как Татары отняли у меня все.

Не имея возможности идти дальше, мы из этого села возвратились в Тарки, где христианин Турок, о котором я уже упоминал, представил меня одному из своих друзей, взявшему меня под свое покровительство, пока я оставался в этом городе. Хотя друг этот пользовался влиянием, все-таки я был не в безопасности в городе, принимавшем сторону мятежников, в городе, которого жители утопили гонца, посланного воеводою в Москву. Несколько дней спустя, молодой Немец, которому я был так много обязан, приехал в Тарки с одним из наших матросов, Карстеном Брантом. Он бежал из Астрахани через три недели после нас и на пути не испытали несчастных приключений. Они сказали нам, что казаки по- прежнему неистовствовали, ежедневно рубили достойных людей и, по их мнению, через месяц там не останется ни единого честного человека.

В то время, когда я обдумывал средства уйти из города, где ни один иностранец не был в безопасности, мне пришли сказать, что хирург, разгорячась во время пирушки, предложил 40 червонцев за то, чтобы нас проводили в Дербент безопасным и удобным путем. В продолжении нескольких часов меня это беспокоило, так как извощик, с которым он говорил, принимал сделанное ему предложение с условием, чтобы живший там Калмыцкий князь дал разрешение, а ему не следовало знать, кто мы такие. Между тем дело уладилось так, как мы не ожидали, и шамхал, имя князя, которого я опасался, без труда разрешил то, чего мы желали.

21-го мы поехали с людьми различных национальностей, из которых одни ехали верхом, другие в повозках. 24-го прибыли в Дербент, а на следующий день в Буанак, где большая часть наших матросов находилась в рабстве. Я написал им через нашего проводника, убеждал их оставаться верными своей религии и просил передать им, что буду хлопотать об их освобождении, если же они в чем-нибудь нуждаются, то откровенно бы написали в Дербент, где я надеялся найти средство помочь им. Вот вкратце то, о чем я им писал, впрочем, напрасно, так как извощик, которого я просил передать письмо, употребил во зло мое доверие.

Гуляя по Дербенту, я случайно встретил двух из наших людей, попавших в рабство два месяца тому назад. Они сказали мне, что 10 дней спустя после их отъезда из Астрахани, они находились около Дагестанского берега, но так как ветер был очень сильный, а провизии у них не было, то они решили стать на мели в нескольких саженях от берега, где зарыли мой чемодан с намерением послать за ним из Дербента. В первый день они шли без приключений, но на следующий день на них напало 22 или 23 Калмыка верхом, во главе которых был брат шамхала Али-Султан, начальствовавший в Буанаке. Эти варвары изнасиловали жену Корнелия Брака и ограбили донага мужчин, которых привязали к хвостам своих лошадей, заставив их пройти задом пространство в две иди три мили. В таком положении привели их к морю, где они провели всю ночь, Между тем как они думали, что избавились от Татар, последние пришли на другой день и сняли даже рубахи со всех, не исключая жены Брака и ее ребенка, которому было всего 6 месяцев.

Затем повели одних в Дербент, других в Буанак; иных же, о которых ничего не слыхали с тех пор, в село, названия которого они не знали. Иван Стрюйс, сам третий, попался в руки подданных Татарского князя Османа. Сначала Стрюйса променяли на лошадь, а затем продали одному Дербентскому купцу за 150 абазов, что составляет около 100 флоринов Голландских. Всем троим посчастливилось встретить человеколюбивого князя и добрых Баньянов, всем снабдивших их. Вот что узнал я о приключениях с нашими людьми; им сказали, будто меня повесили за ноги во время бегства из Астрахани, в которой, как они полагали, не уцелел ни один иностранец. Во время пребывания в Дербенте, я просил султана ходатайствовать пред князем шемхалом об освобождении наших людей. Сделал он это с удовольствием, но напрасно, так как владельцы представили непреодолимые препятствия. Потом я получил позволение отправиться в Шемаху, куда думал поехать на восьми наемных лошадях; но, не найдя ни одной, был принужден половину пути пройти пешком.

22-го Октября Фабер, хирург, один прапорщик, трое наших матросов и я выехали из Скабарана с караваном, отправлявшимся в Шемаху, куда и прибыли через три дня. Там встретили Ивана Стрюйса, которого выкупил один Польский посланник. Я просил последнего помочь нам своим влиянием на хана и освободить наших людей. Я выслушал много обещаний, но на самом деле ничего не достиг, так как этот человек не отличался усердием ни к своему королю, ни к христианам.

Два-три дня спустя, когда хан назначил мне аудиенцию, я доложил ему о насилиях, причиненных Калмыками нашим людям. Он обещал мне справиться об этом и сделать для них все, что будет в его силах, но не выполнил своего обещания. Поэтому-то я решил подать прошение шаху, который, как мне думалось, питал некоторое доверие к нашему народу.

На дорогу я занял у одного Баньяна 75 абазов, с условием, как только приеду в Испагань, дать ему 25 абазов в виде процента; если же, в течение нескольких дней, замедлю уплатою, то хирург, бывший поручителем, обязан уплатить ему в Шемахе 125 абазов.

Приведя все в порядок и выдав хирургу вексель на 135 франков, данных им мне в займы в Астрахани, я выехал из Испагани 15-го Ноября с одним из своих канониров Корнелием Уриесом. Флобер и остальные мои люди остались в этом городе с хирургом. Мы измучились на пути в Ардеуль, куда прибыли через два месяца с невероятными затруднениями. Так как в нем истощились наши съестные припасы, то мы, не найдя никого из знакомых, отправились в Таврис, который лежит на расстоянии 6 дней от Ардеуля. Крайность принудила меня продать за 6 абазов свой чемодан и оставшиеся жалкие пожитки, 5 абазов занял у Баньяна. Таким образом составилась сумма, которую требовал извощик за доставление нас в Таврис.

1-го Марта мы приехали в Таврис, и я отправился прежде всего к капуцинам, которые приняли меня благосклонно. Кроме того эти добрые отцы дали мне на путевые издержки 45 абазов, на которые я оставил им вексель. Когда все было готово к моему отъезду, я вспомнил, что на месте Тавриса была в древности Экбатана, столица Мидии. Мне хотелось посмотреть, похож ли он на то, чем был в прежнее время; я нашел, что это большой город, весьма населенный, в котором постоянно встречается множество Турок, Индусов, Москвитян и Персиян, привозящих различные товары, преимущественно шелковые, из области Гилян. Съестные припасы в нем весьма дешевы. Я узнал, что Армяне, поселившиеся в нем, разбогатели от торговли, в которой были опытнее Персиян.

(Далее автор подробно описывает Таврис).

Из Тавриса выехали мы 4-го Февраля: 10-го прибыли в Испагань. Не хочу утомлять вас описанием незанимательных подробностей наших приключений. Здесь посетил я Бента, управляющего конторою Восточно — Индийской Компании и г. Касенбрута, его помощника, которые приняли меня очень хорошо. Они снабдили канонира деньгами и одеждою и отправили его в Гомрон. Они обещают мне сделать все возможное с своей стороны, чтобы освободить наших рабов. Я надеюсь, что Господь, Отец всех несчастных, благословит их и мои труды, и мы скоро увидим этих несчастных на свободе. И так остаюсь и пр. Давид Бутлер.

Примечания

1

В Императорской Публичной Библиотеке хранится 22 издания сочинения Стрюйса (Catalogue des Rossica, №№ 2208–2229).

Кстати: в числе их мы не встретили еще следующих изданий:

1) упоминаемого автором статьи в Bigraphie Un., Michaud (р. 343) — Voyagien door Moscovien, Tartarien, Oost-Indien, Amsterdam 1677, in 4°;

2) упоминаемого А. Поповым (Р. В., 1858, № 4), если только не ошибка в выписке заглавия и

3) того, на которое ссылается г. Ключевский (Сказания иностр.): Voyad…, 1679

2

Н.Г. Устрялов называл его по ошибке «корабельным мастером» (Р. История. Спб. 1849 г., I, с. 15); но это противоречит Русским источникам (Дополн. к Истор. Акт., т. V, № 47, с. 263, 272) и указаниям самого Стрюйса.

3

Ср. Е. Замысловский, Очерк снош. с Англией, Др. и Нов. Россия, 1876 г., № 6.

4

А. Попов, О построении корабля Орла, М. 1858, с 2. Голштинцы желали получать шелк из Персии чрез Россию. В обоих посольствах с этой целью участвовал Адам Олеарий (1633 и 1636 г.) Чтения в И. М. О. И. и Др., 1864 г., № 1, с. 180–181.

5

Н.И. Костомаров пишет — Дедилово. Сами жители в старину называли его Дединово, а в настоящее время Дедново. Др. и Н. Россия. 1876 г., т. III. с. 38.

6

Les Voyages…, t. I, раg. 291–292.

7

В статье г. А. Попова, О постр. к. Орла, стоит по ошибке 1660.

8

Biographie Universelle, par Michaud, v. 40, pag. 342, 343.

9

Французский перевод приписывается биографом Стрюйса (E-S) Гланию (Glanius), между тем как имя это встречается только в Руанском издании 1727 года и Амстердамском 1681 года.

10

Труды гг. Ключевского (Сказания ин. о М. госуд. 1866) и Рущинского (Религиоз-ный быт и пр., в Чт. М. О. И. и Др. 1871 г., № 3) только подтверждают сказанное нами.

11

Странно, что г. Рущинский в своем сочинении: «Религиозный быт Русских в XVI и ХVII в. по известиям иностранцев» (Чтения в И. М. О. И. и Др. 1871, № 3) не пользовался вовсе известиями Стрюйса. Тоже можно сказать о г. Висковатове (Морской Сборник, 1856, № 1), писавшем о корабле «Орле».

12

См. нашу статью о том в Р. Архиве 1879, II, 265.

13

Les Voyages etc, t. I, preface.

14

О построении кор. Орла. М. 1858 г., с. 2, пр. 1 и в Русской Беседе, 1858, № 4.

15

E-s, в Biographie Universelle, par Michaud, t. 40, раg. 343.

16

Г. Киренский предполагает (Ж. М. Н. П., 1874, № 3, с. 68), что Русские только подтверждали существование таинственного животного растения, побуждаемые к тому расспросами иностранцев, слышавших дома рассказ об агнусе; подшутить над «Немцами» или хвастнуть пред ними Русские в старину были не прочь. Так случилось и с Стрюйсом, который лучше всего подтверждает мнение г. Киренского.

17

Les Voyages etc, Lyon, t. II, pag. 30–31.

18

Чтения в И. О. И. и Др., 1864 г. кн. I, 210.

19

Muller, Samml. Rus. Gesch. Bd. VII, s. 499.

20

Чтения в И. О. И. и Др, 1864 г., № 1, 211.

21

Напр. в Bibliotheque Francaise, ou histoire litteraire de la France. Amsterd., 1724, 12°, где t. IV, р. 51, говорится: «Il y a des relation qui ont ete fabriquees pour en imposer le public comme… le voyage d’un homme Jean Struis en Moscovie, en Tartarie etc. dont le chevalier Chardin et quelques autres ont si bien demontre la faussete etc.»

22

Мы решительно недоумеваем, о какой рукописи описания его путешествия, хранящейся в Библиотеке Императорской Академии Наук, говорит Аделунг (там же, 211). Г. Козубский, дополняющий Аделунга (Журнал М. Н. Пр., 1878 г. № 5, с. 21 — 22), к нашему удивлению не указал ни одной из ошибок и неточностей Аделунга, на которые мы обращаем внимание читателей в тексте. Здесь же еще укажем, что Аделунгу (с. 211–212) неизвестны многие издания сочинения Стрюйса на Европейских языках; неизвестен перевод Шиллинга хранящийся в И. П. Библиотеке (См. нашу статью в Р. Архиве 1879 г., № 7); неизвестна, наконец, статья: «Страшная резня в Астрахани».

23

Лионское издание 1682 года, с которого сделан этот перевод, состоит из трех томов. Переведены здесь только те места, которые относятся до России. Они находятся в 1-м томе на стр. 291–293, 296–298 и 304–455; во 2-м томе стр. 1-103 и 107; в 3-м томе стр. 113–131. Слова, помещенные в скобках, не принадлежат Стрюйсу.

24

Пишется также Enkuisen и Enkuizen.

25

Сравни Vliland.

26

«От Изборска 12 верст (к северо-западу) город Печеры». (Книга Большому Чертежу, 1627 г., Спб. 1838, с. 180). Ныне станция в 20 верстах от Изборска.

27

Лье заключает в себе от 4 до 7 верст.

28

Это место темное; оно читается так: il falut attendre le poddeuode; c’etait l’ordre l'empereur… Может быть под-воевода? Так он ниже говорит: il ne tarda a venir que trois jours apres…. (p. 311).

29

Ильменю

30

Латинское novus.

31

Новогородцы присягнули великому князю 13 Января 1478 года. Главным действующим лицом был архиепископ Феофил.

32

Видно, что предания о величии Новгорода были живы в народе даже двести лет спустя после подчинения города Москве.

33

Автор., как видно, был протестант, чем и объясняются его суждения.

34

Шведы овладели Новгородом в ночь на 16 Июля 1611 года и только по миру, заключенном, в Феврале 1617 года, в селе Столбове, возвратили город.

35

Ям (станция) Крестцы, в 41 1/4 версты от Бронниц.

36

Яжелбицы лежат по почтовой дороге в 34 1/2, верстах от Крестцов.

37

Станция Зимогорье в 20 1/4 верстах от Яжелбиц.

38

Любопытно, что Коломна и Бронницы и перед Москвою, и перед Новгородом, на пути с Юга. П. Б.

39

Кажется, автор по забывчивости спутал названия станций.

40

Тетерева?

41

По Тверце.

42

Тверская Медная (пристань)?

43

В 28 верстах от Твери по почтовой дороге.

44

Тверцу и Шошу.

45

Станция Ник. ж. дороги, верстах в 28 от Городни.

46

Почтовая станция верстах в 14 от Завидовской.

47

Странно, что подъехали к Москве с северо-востока. Если не допустить предположения, что иностранцев нарочно не ввозили прямой дорогой, то иначе трудно объяснить это.

48

Как согласить разноречие? У С.М. Соловьева (История Р., ХII, 285) сказано, что 20 Ноября 1668 года явился в Посольский Приказ корабельный капитан Давыд Бутлер с 14 товарищами. Здесь даже различие между старым и новым стилем не выясняет дела.

49

Ср. аналогические факты в сочинении г. Рущинского «Религиозный быт Русских» и пр., в Чтениях в И. О. И. и Др., 1871 г., № 3, с. 79 и мн. др. Но не смотря на частные случаи суеверного почитания икон и воззрения на них — это не было, по свидетельству Олеария, общим явлением, как утверждали протестанты.

50

Т.е. мили Немецкой или 7 верст.

51

Судя по всем признакам, можно утверждать, что здесь идет речь о селе Измайлове и дворце. См. в сочинении И.Е. Забелина: «Домашний быт Русских царей», ч. I, с. 349–384.

52

Распоряжение об отъезде моряков к месту постройки, данное в Январе, было вскоре, как видно, отменено, потому, кажется, что стало известно о том, что корабль и яхта не могут идти; ибо в Ноябре начались морозы и по Оке стал плыть большой лед. Затем ждали Бутлера, которого в Марте послали осмотреть корабль. — А. Попов, О построении к. Орла, с. 10–11 и Соловьев, История России, XII, с. 286.

53

Федор Алексеевич.

54

Мейерберг, посещавший Москву в 1661 году, полагает ее окружность со слободами 19 верст тогдашних или 38 нынешних. Костомаров, Очерк жизни, стр. 20.

55

Флетчер также утверждал, что Москва многого потерпела и уменьшилась в объеме после опустошения, нанесенного Девлет-Гиреем, в 1571 году. Тоже заметил и Олеарий. Ср. Н.И. Костомарова, Очерк домашней жизни, стр. 20.

56

Она была побелена при царевне Софии. Костомаров, Очерк домашней жизни, стр. 23.

57

Архангельский собор.

58

Удивлялись этому первому по величине в свете колоколу Иовий, Мейерберг и Таландер. Он вылит под наблюдением патриарха Никона, в 1655 году. Размеры и вес несколько разнятся от тех размеров и веса, которые показаны у Стрюйса. Он имел 19 ф. высоты, 18 ф. в поперечнике, 64 ф. (или 93 пяди) в окружности. Отлит из 440,000 фунтов меди (или менее на 12 пудов по другому показанию), а по очистке гари — 340,000 фунтов. Все согласны с показанием Стрюйса относительно толщины и количества звонарей. Ср. Рущинского, Религиозный быт Русскиих, по св. иностр. писателей, в Чтениях в И. О. И. и Др. Р., 1871 г., № 3, стр. 71.

59

Чтобы судить о верности описания, не мешает сравнить, напр., с описанием Костомарова, Очерк домашней жизни, 24-25

60

Герберштейн записал 41,500 домов. (Очерк жизни и пр., с. 20).

61

Вспомним слова Н.И. Костомарова: «Русские уверяли иностранцев, что на низовьях Волги растет животно-растение — баранец. Стебель его идет через пупок и возвышается на три пяди; ноги мохнатые, рогов нет, передняя часть как у рака, а задняя совершенное мясо. Оно живет не сходя с места, до тех пор пока имеет вокруг себя пищу. Показывали меховые шапки и уверяли удивленных западных Европейцев, что эти шапки из меха баранца». Очерк жизни и пр., Спб. 1860, с. 184. Ср. наше предисловие.

62

Без всякого сомнения, перемена во взгляде на цветы произошла под влиянием поэтической души ц. Алексея Михайловича. Ср. о садах Московских, Забелина.

63

Не разумел ли автор братчины, живущие у простонародья? Подарки же имели другую цель.

64

Собственно. опохмеляется (ils ont recours au pochmelie). Мы нарочно переводим ближе к подлиннику, с целью сохранить тон рассказа.

65

За употребление табаку резали носы, а не рвали ноздрей.

66

Без сомнения это буквальный перевод величания жениха «князем», в смысле родоначальника, могущего произойти от него рода, семьи.

67

Здесь, как и в других местах, является некоторая неточность, простительная для иностранца. Во время сходки жениха с невестою, с сей последней снимала сваха фату, расчесывала ей, волосы, затем свивала или укручивала их и надевала волосник, кику и подзатыльник и закрывала иногда покрывалом, которым разделяли её от жениха, сидящего с ней рядом в это время. Головные уборы, украшенные жемчугом и драгоценными камнями, могли показаться иностранцу венком.

68

Старинные Русские обряды брачные описаны многими историками; исправить неточности нетрудно при сравнении с трудами А.Н. Афанасьева, С.М. Соловьева, Н.И. Костомарова и мн. др., хотя нельзя сказать, чтобы эти обряды были исследованы в своих, изменениях по времени и областям.

69

Сахаров (II, 18) и Афанасьев (Поэтич. воззрения Сл. на пр. I, 463), утверждают, что жених бросал и один топтал скляницу ногою. Между тем Флетчер и Олеарий говорят, что скляницу растаптывали вместе и жених и невеста (Библиот. для Чт., 1834 г. X, ст. Языкова, 5, 19, 35). Н.И. Костомаров, приводя Флетчера и имея вероятно, в виду другие данные, подтверждает показание Стрюйса (Очерк жизни и пр. Вел. нар., с. 168–169).

70

Когда молодые были в сеннике, а гости пировали в комнате, около сенника ходил или ездил ясельничий с обнаженным мечом для предохранения от веякого лиходейства. Отец и мать посылали другого дружку узнать о здоровье новобрачных. Если брак совершился, то жених чрез дверь отвечал, что он в добром здоровье.

71

В тексте — danser, танцевать.

72

Стрюйс подразумевает конечно, царевича Феодора, который родился 30 Мая 1661 г. 1-го Сентября 1674 года, царь Алексей Михайлович объявил его народу. Но были и еще царевичи: Димитрий (1649), Алексей и Симеон (1665); они умерли при жизни отца. Ср. Соловьева (История России т. XII), Устрялова и др.

73

Не в связи ли с словом у Нестора: хвощутся? — П. Б.

74

Вероятно — кутьей. Коллинс (7) упоминает о каше.

75

Иностранцу простительно смешать площадь пред учреждением с самым правительственным местом, что, вероятно, в языке простого народа было обычным.

76

Утопленников, удавленников (если они не были самоубийцы) вообще людей отверженных, которые не считались достойными быть погребенными на кладбище, напр. воров и разбойников, казненных или умерших от ран, хоронили в убогом доме без отпевания. Здесь же погребали и замерзших. Н.И. Костомаров, Очерк ж. и нравов, с. 178.

77

Священник кладет в руки мертвому отпустительную грамоту, которую иностранцы называли, например, рекомендательным письмом одни к св. Петру, другие к св. Николаю. Ср. Костомарова, Очерк ж… В. н., 177.

78

В тексте: «в 989 году император Василий»… Василий — христианское имя св Владимира.

79

Неизвестно, о каком соборе говорит путешественник: бывшем в 1660 или в 1666 году. Его замечание о суде над царем важно, как отголосок раскольничьего мнения или взгляда народа на деяния собора 1665 года, судившего распрю патриарха с царем.

80

Смешана, без сомнения, участь, постигшая патриарха Никона, с положением царя, и, вероятно, потому, что первый, подобно Филарету, носил царский титул «великого государя».

81

Духовенству в России по известиям иностранцев посвящена г. Рущинским целая глава III, стр. 106–145, в Чтениях в И. М. О. И. и Др., 1871 г., № 3. О нравственной стороне духовенства см. с. 118 и след.

82

Стало быть Стрюйс описал свое странствие не раньше 1676 года. — П. Б.

83

В Литве появилось сказание о переселении в нее Прусса, брата Римского императора Октавия Августа. Его потомком после венчания ц. Иоанна Васильевича Грозного, был признан Рюрик.

84

История России с др. вр., С.М. Соловьева, т. VII, с. 2.

85

До царствования Людовика XIV ливр соответствовал 1 1/2 франкам.

86

Прежде дворцовое село, в Коломенском уезде, ныне в Зарайском у. Рязанской губернии. Царским указом, от 19 Июня 1667 г., предписывалось строить здесь корабли для отправления из Астрахани в Каспийское море. Главное заведывание над постройкой судов поручено Приказу Новгородской чети, бывшему тогда под управлением А.Л. Ордына- Нащокина (А. Попов: О построении корабля Орла, с. 3–4). Ныне это село называется Дедново, но сами жители его говорят, что в старину оно называлось Дединово (Др. и Новая Россия, 1876 г., т. III, с. 38). Никто не называет его Дедиловым, как пишет Н.И. Костомаров.

87

Корнилиусу фан Буковену, полковнику, давно уже находившемуся в Русской службе, был поручен непосредственный надзор за построением судов. А. Попов, О построении к. Орла. с. 5.

88

Капитан Яков Старк, иноземец, давно находившийся в Русской службе, был назначен в помощники Буковену. А. Попов, с. 5.

89

Давид Бутлер, нанятый Сведеном в Голландии на должность «капитана и кормщика-генерала», впоследствии просто назывался капитаном на корабле. (А. Попов, там же с. 3 и 4). Послан в Марте осмотреть корабль и возвратился в Москву с донесением, что корабль годен. Из царской грамоты, от 2 Мая, Полуектову видно, что он уже отпущен в Москву (там же с. 11).

90

Имена некоторых см. у А. Попова: о построении Орла, с. 4–5.

91

К. Буковен.

92

Я. Старк.

93

А.И. Попов говорит (с. 5), что Кутлеру полагалось жалованья 100 гульденов Голландских в месяц, Русских 20 рубл. Не умеем согласить этого разногласия. Также непонятно, как Бутлер отделен от командира судна.

94

Кловер

95

Стрек.

96

Парусным мастером и был автор описания путешествия, Стрюйс.

97

По Русским источникам видно, что корабль вышел из Деднова 7 Мая (Доп, к А.П., V, № 47, с. 278). Это различие г. А. Попов объясняет старым и новым стилем. О построении к. О, с. 11; пр. 2.

98

Ср. А. Попов, О построении к. Ор., с. 12.

99

В переводе, конечно, по ошибке стоит le troisieme. Ср. Немецкий перевод у А. Попов, о Построении к. О., с. 123.

100

А. Попов, о Построении к. Орла, с. 12, называет так написанное автором имя, которое, может быть, 200 лет тому назад, так и произносилось, как приводит Стрюйс.

101

Нынешняя Рязань.

102

Т.е. «Старой Рязани», которая, по Книге Б. Ч… лежала по Оке в 30 в. ниже от Переяславля Рязанского. А. Попов, с. 12.

103

Близ Старой Рязани ныне находится селение Новоселки; оно принадлежало епископу Рязанскому.

104

На этом пространстве, по указанию К. Бол. Чертежа, находился в то время и Терихов монастырь, в 50 верстах от Старой Рязани.

105

В Немецком переводе Retskitsky. Ср. А. Попова, о построении к. Орла; с. 12.

106

Касимовский царевич Василий Арасланович действительно был, в 1669 г., в Москве, ибо упоминается в придворных церемониях. А. Попов, с. 12. Арцыбашев, III, 103

107

В Немецком переводе: «оставил обедать, угощал рыбами, медом в вином». А. Попов, с. 12.

108

В Немецком переводе «гофмейстером». А. Попов, с. 12.

109

В Немецком переводе «подарили табаку и некоторые другие вещи». А. Попов, с. 12.

110

Странное различие представляется в переводе этого места с Голландского языка на Французский и Немецкий язык (судя о последнем по переводу г. А. Попова). Во Французском переводе оно читается (v. I, р. 427–428) так: «Cette ville etoit autrefois sous l'obessance des Tartares, mais a present elie releve de l’Empereur de Moscovie, auquel le prince Reskitski soumit sa personne et ses biens, qu’il n’avoit encore que douze ans». А. Попов переводит (с. 12) с Немецкого несколько иначе: «Касимов был прежде Татарскою крепостью; в настоящее же время находится под властью Русских, имеет своего князя, которому 12 лет, подвластного царю».

111

Недалеко от Елатьмы, на половине пути от Касимова до Мурома, находится и ныне большое село Ляхи.

112

В Немецком — Morsna-reka. 13

113

В Немецком переводе Klesma. 13.

114

Полагаем впоследствии разъяснить или предоставляем более счастливому систематизатору материалов для Русской истории объяснить противоречие между Французским переводом и Немецким (в передаче г. А. Попова). Во Французском переводе это место читается (I, 428) так: «Moruma; cette petite ville quoy qu’habitee par les Moscovites et les Tartares appelles Morduvins, est frontierre de ces dernieres, est neuomois sous la domination du Czar. Le vinght-septieme nous passames entre des villages, le long desquels coulent deux rivieres; l'une a main droite, que l'on nomme Morsua-Reka; et l’autre a gauche, appellee Klesna, qui prend sa source du cote de Vvolodimer. L’un des bords de celle-ci, qui s’etend jusqu’a Volga, c'est, a dire a plus de vingt lieues vers le Sud-Est, est fertile et agreable; mais l’autre qui est au Nord-Ouest, est bas, sterile, et inhabite». А. Попов передает (с. 13) это несколько иначе, хотя мы, за неимением под руками Немецкого перевода, не можем судить насколько прав Немецкий переводчик, или ошибается г. А. Попов в следующих словах: «Муром — Мордовское имя, ибо город основан этим племенем, населен Москвитянами и Татарами. Теперь, со всею окрестною страною, он подвластен Его Величеству. 27-го прошли мимо Prevoj Palo и нескольких сел, близ которых впадает в Оку две реки: Мокша (Morsareka) с правой стороны и Клязьма (Klesma) с левой, идущая от Владимира. Берег с правой стороны горный, также, как и по Волге, и покрыт хорошими пажитями миль на 20; с левой — плоский, мало населенный и покрытый кустарниками».

115

Возле Мурома по Владимирской дороге. См. Др. и Нов. Россия, 1876, III, 36–27. В немецком переводе — Usbuiletz. 13.

116

Находится и в настоящее время на Оке, недалеко от Нижнего. А. Попов, с. 13, пишет, следуя Немецкому переводу — Dudwina. А. Попов, следуя Немецкому переводу, пишет (с. 13), Nosimsky. Он же указывает и другой порядок, в каком попадалась эта села Стрюйсу: Usbuiletz, Troitska, Dudwina, Nosimsky.

117

Вероятно, речь идет о каких-нибудь пленниках, взятых в войны Польскую и Шведскую.

118

Новгородский воевода Ордын-Нащокин называет его в своей отписке к царю «поручиком». Вообще в этих и сообщаемых ниже сведениях, по словам г. А. Попова, обнаруживается замечательное согласие показаний Стрюйса с Русскими источниками. О постр., с. 13.

119

Если только в описании Волги, приводимом по Немецкому переводу г. А. Поповым, не вкрались случайные ошибки, то в промежуток времени, от 1678 года (когда был издан Немецкий перевод) до 1682 года, много сделано было для ближайшего знакомства с восточной Россией; это же различие подает повод судить о том, что в XVII веке Французы знали Волгу лучше, нежели Голландцы (перевод Немецкий был издан в Амстердаме) или Немцы. Г. А. Попов сообщает, что в Немецком переводе Стрюйс рассказывает о том, что Волга вытекает у Новой земли, близ Вайгача, проходит мимо Ярославля и Твери. Предлагаем для сравнения с нашим переводом с Французского перевод г. А. Попова с Немецкого (О построении к. О, с. 14): «В Волге вода повышается с Мая и в Июне, и быстро падает в Июле месяце, так, что образуются острова и отмели, чрез которые в последствии смело могут проходить суда. В некоторых местах Волга имеет до полумили широты (ширины) и два водоворота, весьма опасных по быстрому падению воды. С Нижнего до Казани она течет на Юго-восток; от Казани до Астрахани более к Югу. По берегам находятся хорошие деревни и пажити и несколько городов. В мирное время даже не всегда безопасен проезд по Волге от Донских казаков, которые часто нападают на проходящие по Волге суда».

120

В Немецком переводе Tlevinsky — А Попов, с. 14.

121

В Немецком переводе Subsinsky — А. Попов, с. 14.

122

Острова: Tlevinsky, Subsinsky и Dioploy трудно в настоящее время определить. В судоходном дорожнике на пространстве от Нижнего до села Кременок показаны три мели: Подновье, Телячий брод и Керженцы. (с. 158, 161 и 167).

123

В Немецком переводе Masa. Г-н А. Попов видит эго название в двух селах и двух речках, называемых Мазами. стр. 15

124

Г-н А. Попов читает здесь (с. 14) село Кременки, находящееся в 115 верстах от Нижнего, в Макарьевском уезде.

125

Г. А. Попов предполагает, что это удельное село Бармино, отстоящее от Креме-нок около 6 верст (с.-15). Но в судох. д., с. 144, встречается городище Парамзино.

126

Замечательно различие в описании; по сравнению с Немецким переводом (у г. А. Попова, с. 15): «Василь — небольшой город или местечко, без укреплений и ворот, состоящий из деревянных домиков. Он лежит на правом берегу Волги; к Югу от города в нее впадает река Сура».

127

Это место г. А. Попов, на основании Немецкого перевода, передает (стр. 15) сле-дующим образом: «Июня 30 корабль попал на мель, и едва успели его стащить, как он нашел на другую»; «много стоило работы, до кровавого пота, говорит он, чтобы двинуть его далее».

128

Как видно из Французского перевода, корабль прибыл в Козьмодемьянск 30 Июня, а не «на следующий день», как значится в Немецком переводе по утверждению г. А. Попова (с. 15)

129

Попов переводит это место так: «Став на якорь в Кузьмодемьянске, корабль запасся съестными припасами. Этот город лежит на горном берегу, окруженный многими лесами. Жители приготовляют лыки, делают сани, корзины и другие изделия; это главное занятие жителей».

130

В Немецком переводе стоит Taring.

131

А. Попов приводит описание Чебоксар по Немецкому переводу следующим образом (с. 15): «Хорошо построенный город, сильно укреплен и снабжен значительным гарнизоном, по случаю казацких возмущений».

132

В настоящее время существует в 6 верстах от Чебоксар пристань Козинская. Суд. д. I, с. 132.

133

И ныне в 28 верстах от Чебоксар находится это село.

134

Ниже впадения реки Кокшаги, в Чебоксарском уезде, на луговой стороне Волги, находился город Кокшага, теперь уже не существующий. А. Попов, о постр. корабля Орла, с. 16.

135

Быть может Беловолгская слободка, и ныне существующая, верстах в 44, на нагорной стороне Волги.

136

В Немецком переводе Swiatkhy.

137

В большое недоумение приводит это место, при сравнении с переводом г. А. Попова: «Июля 5-го снялись с якоря и при сильном ветре вошли на парусах в реку Казанку, по имени которой называется город и царство Казанское. Здесь, по средине реки остановились на якоре… отправили шестивесельную шлюбку в город известить воеводу о прибытии корабля и яхты и просить его осмотреть их».

138

Князь Юрий Петрович Трубецкой.

139

Войско Иоанна Васильевича III осадило, в 1487 году, Алегама в Казани, и принудило сдаться; на его место был посажен брат его Магмети-Амин, как подручник великого князя Московского.

140

Менгли-Гирей правил Крымом в качестве хана с 1467 по 1515 год и был верным союзником Иоанна III в борьбе последнего с Золотой Ордой.

141

Здесь, без всякого сомнения речь идет о Махмет-Гирее. Свергнув с престола подручника Московского в Казани Шиг-Алея, он в союзе с Казанцами посадил своего брата Саиб-Гирея. Затем, соединившись с Казанцами, Ногаями и Днепровскими казаками, он опрокинул сторожевых воевод, подошел, в 1521 году, к самой Москве, от которой отступил взяв, по некоторым известиям, от Московских воевод грамоту, в которой именем великого князя, удалившегося в Волоколамск, они обязались платить ежегодную дань. Воевода Хабаров в Переяславле Рязанском хитростью удержал ее.

142

Речь идет о басме, которая представляла изображение Золото-Ордынских ханов, а не Крымских.

143

На пространстве 50 верст от Казани вниз и до сих пор находятся две мели: Красновидовская и Теньковская; но вообще мели на Волге переменяются весьма часто. А. Попов, о построении к. О., с. 16.

144

Такого острова на Волге, на протяжении от Казани до впадения Камы, не упоминается в судоходном дорожнике; но следует заметить, что под названием Старицы и теперь известны на Волге различные рукава, образуемые рекою, и после разлива часто переменяющиеся. Подобный рукав существует и в настоящее время близь села Нижнего Услона, Свияжского уезда, известный под названием Оферьевского Затона. — А. Попов, 17.

145

Вероятно, означает существующую и ныне деревню Теньки. А. Попов, с. 17.

146

Очевидно речь идет о Каме, впадающей в Волгу в 79 верстах от Казани и называемой до сих пор на языке Вотяков «Буджин-Кам», т. е. великая река А. Попов, с. 17.

147

В Немецком переводе — Baytma.

148

В Немецком переводе — Simbirska Gora. А. Попов, с. 17. Впрочем в такой же форме записал и Олеарий (307). Ср. г. В. Ключевского, Сказания иностранцев о М. г., с. 175.

149

Олеарий рассказывает (292–307), что на горе Arbeuchem лежал город Царев (Сарай), разрушенный Тамерланом. Ср. г. В. Ключевского, Сказания иностр., с. 175–176.

150

Вероятно Сингилей.

151

В описании плавания у А. Попова пропущен. Ср. с. 17.

152

Она впадает на 7,452 версте от Астрахани. Суд. дорожник, ч. I-я.

153

В описании плавания корабля Орла, составленного по Немецкому переводу А. Поповым, она пропущена. с. 17.

154

В Немецком переводе — Pantsimer, А. Попов, с. 17.

155

В Немецком переводе — Segoninsko. Ibid.

156

По мнению А. Попова, может быть — Сызрань. Ibid.

157

Н.И. Костомаров, История возмущ. И. М. и Из., Т. II, с.

158

Пропущено это имя в Немецком переводе, судя по описанию плавания Орла, г. А. Попов, название острова Sasnow. — С. 17.

159

На 1105 версте от Астрахани впадает речка Колотовка, длиною 3 версты. Суд. дорожник, ч I, с. 84

160

В немецком переводе — Koltf.

161

Горы, начинающиеся от Вольска и простирающиеся по берегу на 35 верст к Саратову, и ныне называются Змиевыми.

162

В Немецком переводе — Smiova. — А. Попов, с. 17.

163

Олеарию (361) также говорили, что выше Саратова есть гора Змиева, где обитал шестиглавый дракон, налетавший на Русь и причинявший опустошения; не богатырь, а дракон превратился в камень. Вообще пустынные берега широкой Волги представлялись в народном воображении в чудесном свете. Ср. Н.И. Костомарова, Очерк д. жизни и нравов в. народа, с. 184.

164

Село Сосновка? Оно лежит на 842 в. от Астрахани. Судоход. дорожник, 1854, с. 57.

165

В Немецком переводе — Sapoanofka. Г. А. Попов, О п. к. О., с. 18.

166

Село Золотое в 774 в. от Астрахани. Там же.

167

В Немецком переводе — Solottogori.

168

Стрюйс смешал две реки Камышину и Еруслан, недалеко впрочем текущие одна от другой, А. Попов, с. 18.

169

В Немецком переводе — Ruslanes.

170

В 686 верстах от Астрахани (севернее Камышина) впадает в Волгу Ураковка.

171

В Немецком переводе — Urakofs Karal.

172

Известный залив Азовского моря, который и Татарами называется Сиваш, т. е. Гнилое море.

173

К Северу от города протекает река Камышинка.

174

В Немецком переводе прибавлено, судя по передаче А. Попова. «и укреплен Англичанином Томасом Белли». Ср. с. 17.

175

Т. е. Сарая.

176

А. Попов спрашивает: не тот ли, который известен теперь под именем Ветлянского (ветла, вяз). С. 14.

177

В Немецком переводе — Wesawoy. А Попов, с. 18.

178

В описании плавания корабля Орла, составленном г. А. Поповым на основании Немецкого перевода, названия этой горы не встречается.

179

По предположению г. А. Попова Чичар. См. с. 18, пр. 2.

180

Болдинский проток и река Кривуша окружали Астрахань (Костомаров, в Истор. М., II, 301).

181

Т.е. Алексеем Михайловичем, которого в другом месте Стрюйс называет недавно умершим потому, что сочинение его было написано вскоре после смерти царя (1676 г.), и издано в первый раз в 1677 году под заглавием: Vogagien door Moscovien, Tartarien, Oost-Indien. Amsterdam

182

Точнее кизяком, как называют и теперь еще это топливо в степной части Крыма. Лучшее описание кибиток представлено Бопланом в его сочинении Description d’Ukranie. Lyon 1660.

183

Маленькая медная монета равная 3 динариям, а последний равен 1/12 су, следовательно лиард соответствует 1/4 су.

184

В другом месте Стрюйс пишет, если только это не ошибка переводчика, bonaret. О баранце писали Гербершейн, Олеарий, Маржерет, Рейтенфельс, а раньше — Барберини. Ср. Др. и Нов. Россия, 1875 г., № 12, с. 331–332.

185

Suvammerdam, правильнее Swammerdam, Голландский естествоиспытатель (1637 — 1680), занимался преимущественно анатомией; изобрел термометр для измерения теплоты крови у животных и пр. Д. Enc. par Gregoire Р. 1871.

186

Нужно заметить, что Стрюйс видел только шкурки фантастического животного.

187

Н.И. Костомаров, ссылаясь на Стрюйса (Бунт С. Р., И. М. и И., II, 264) употребляет здесь слово струги, вместо которого во Французском переводе (II, 44) поставлено vaisseaux.

188

Он был вторым воеводою.

189

Для переговоров с Разиным С.И. Львов послал Никиту Скрипицина.

190

Ограбив бузу.

191

С.М. Соловьев говорит (Ист. России, XI, 414), что фунт шелка продавали за 18 денег.

192

Сына Шебынь-Дебея полонили у Свиного острова, где произошла битва с Персами. Ср. Костомарова, Истор. моногр. и исслед., с. 259.

193

Эта речь, действительно странная в устах казака, вследствии искажения иностранцев, переделана г. Костомаровым (Истор. моногр. и исслед., т. II; 273–274), которому следовали Афасьев и другие.

194

Н.И. Костомаров объясняет этот факт ропотом товарищей-казаков против увлечения женщиной Истор. моногр. и исслед., II, 273).

195

Н.И. Костомаров прибавляет: за ноги к столбу, воткнутому в воде; там же, с. 274.

196

Н.И. Костомаров полагает (Истор. моногр. и иссл., II, 256), что это произошло в Раше а не в Баку.

197

В сочинения Костомарова — Видероса. И. м. и ис., II, 278.

198

Эта речь передана С.М. Соловьевым так (Ист. Р., XI, 417): «Как ты смел прийти ко мне с такими речами? Чтобы я выдал друзей своих? Скажи воеводе, что я его не боюсь, не боюсь и того, кто повыше его; я увижусь и рассчитаюсь с воеводою. Он дурак, трус! Хочет обращаться со мной как с холопом, но я прирожденный вольный человек, я сильнее его, я расплачусь с этими негодяями».

199

На Дону Стенька Разин поселился между Кагальницкою и Ведерниковскою станицами. (Там же, с. 279)

200

Второй после князя Прозоровского воевода в Астрахани.

201

Или Ружинский. Н.И. Костомаров (Бунт С. Разина, и. м. и из., II, 290) называет отряд, посланный на помощь Богданову, «полком», а во Французском переводе стоит (II, 77) detachement

202

Давид Бутлер, который впоследствии раздумал и решил остаться в городе.

203

Вместо esturgeon, Tursio.

204

Учугом называется группа рыбачьих хижин, как бы рыбный завод. Тут у Стрюйса (II, 91) очевидная ошибка.

205

Во Французском тексте brasse, что составляет 6 Английских футов.

206

Затем автор, описав Тарки, перешел, 18-го Июля, за границу Московского царства, которое отделялось, по его словам, от земель Черкесов рекою Тименки, Timenki, или, Тарки, Terki, рукавом реки Бастро, Bastro, которую выше называл Быстро, Bustro, т. е. Быстрая, упоминаемая Де-Луком, Ламберти и др.

207

Это письмо и нижеследующее составляют приложения к сочинению Стрюйса. П. Б.

208

В Деднове, построены были: корабль, яхта, два шнека и бот. Ср. Соловьева, История России, т. XII, с. 286.

209

Straussens merkw. Reisen, 206: Maxim Iwanowitz Nachokin, как пишет г. А. Попов (О построении, с. 13). Воеводою в Нижнем был в это время Максим Иванович Ордын-Нащокин Д. к А.И. V. № 47, с, 280.

210

Т. е. не принадлежавшим к шайке Разина.

211

Видерос.

Content

Путешествие по России голландца Стрюйса

Предисловие к русскому переводу

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Примечания