Август Стриндберг

Повести и рассказы

СЕРЕБРЯНОЕ ОЗЕРО

SILVERTRÄSKET

Перевод H. Федоровой

1

Музейщик прихватил с собою ружье, когда солнечным утром в начале лета отправился разыскивать на Острове в море[1] новые красоты.

Он не хотел говорить, но вообще-то замыслил добраться до колдовского Серебряного озера, ведь чтобы его найти, нужно молчать и идти в одиночку.

Так вот, вскарабкался он на холм с ветряною мельницей, достал компас и прикинул направление к четвертому озеру, до которого никак не мог дойти, хоть и прилагал к тому немалые усилия. Народ показывал дорогу, даже подробно ее описывал, но, как ни старался, выходил он всегда не к Серебряному озеру, а к Приютному, тоже весьма живописному, с высоким камышником, где шныряли болотные воробьи, с белыми кувшинками, средь которых сновали лысухи. Всякий раз, как он несолоно хлебавши возвращался обратно, хозяин, старый рыбак, говорил с усмешкой, что попасть туда легче легкого, главное — отыскать торфяник, где растет морошка и гнездятся бекасы, а оттуда уж рукой подать.

Пока что путь лежал по сухим обрывистым кряжам, где корявые низкорослые сосны впивались в камень кривыми когтями. Сложены эти кряжи не из обычного серого гнейса, а из плотного мелкозернистого роговика, местами фисташкового, местами розового, расколотого на уступчатые глыбы, видом похожие на лавки, стулья и диваны и перемежающиеся длинными полосами белого известняка — словно кто-то расстелил холсты для отбелки. Дальше крутой косогор, березовая роща с множеством орхидей; узкая лощина — зеленый травяной ковер, поросший кустами ольхи, здесь наверняка играли эльфы и водили хороводы, ведь это их чародейские шаги оставили в траве кольцо следов, зеленых, как ярь-медянка. Почва под ногами становится влажной; кругом дикий розмарин и пушица, а молодые сосенки стоят стройные, прямые, будто колья в ограде. Новые уступы, новые ущелья, теперь заросшие орешником и дубняком. Откуда-то доносится стук — так запоздалый путник стучит ночью в дверь: это дятел. А вот лесной голубь клинтух — стонет-жалуется, словно женщина в родах. Одинокий странник знает все звуки, всех животных и растения, и, доведись ему услышать или увидеть что-то незнакомое, он бы, пожалуй, счел это недопустимым.

Поход меж тем продолжается, по компасу прямо на северо-восток; кое-где путь преграждает жердяная городьба, но ему она не помеха; дальше сырой луг с низкорослой осокой, боярышником и похожими на кипарисы можжевеловыми деревцами; потом кочковатое болото, которое нужно перейти вброд, — словом, целый набор миниатюрных ландшафтов. И наконец странник слышит где-то внизу плеск и журчание, спускается по косогору, продирается сквозь густой ольшаник и вдруг видит перед собою горное озеро несказанной красоты. Природа воистину потрудилась на славу, однако ж мнится, будто и человеческая рука тут помогала — чистила, подправляла, наводила порядок.

Озеро небольшое — всего несколько туннландов[2], но берега его являют глазу столь великое многообразие мысов, бухточек, заливов, что каждый миг примечаешь новое. Вот высокая корабельная сосна затеняет береговую кручу, вот склоняется к кувшинкам белая береза, вот ольховая бухточка, заросшая камышом, а за нею — кочковатое болото с крушиною и росянками и даже с островком посредине. Очарование безмятежного водоема еще усиливается, когда, глядя на верхушки деревьев и облака, осознаешь, что лежит он высоко над морем, которое глубоко внизу рокочет прибоем.

Ленивый утренний бриз поднял легкую зыбь, и в прибрежных камнях слышен негромкий плеск. В озере отражалась небесная синева, но возле берега вода была зловещего бурого цвета, точно свернувшаяся кровь. Жутковатая идиллия, тем более что все здешнее великолепие казалось необъяснимым, бесцельным. Как возникла эта впадина и откуда взялась вода? Сама котловина, возможно, кратер, а возможно, давний вход в рудник — щебень на дне говорил в пользу последнего предположения.

Местное предание рассказывало только, откуда взялось само название. Серебряное озеро якобы получило свое имя в прошлом веке, после бегства от русских, когда обитатели прибрежного архипелага, спасаясь от полного разорения, собрали свое серебро и утопили в этом озере, рассчитывая достать клад, как только установится мир. Однако же серебро не отыскалось, и люди решили, что озеро бездонное. С годами к этой истории добавились россказни о разной чертовщине, якобы происходившей всякий раз, как там пробовали ловить рыбу, в результате на памяти нынешнего поколения таких попыток уже не случалось.

Взглядом опытного рыболова музейщик сразу определил, что рыбалка здесь превосходная, и, напоследок бросив в воду горсть песку и выманив из глубины мелкую рыбешку, двинулся в обратный путь, с твердым намерением взять лодку и открыть лов.

Казалось, обратный путь труда не составит, ведь положение солнца указывало, в какой стороне находится дом, но озеро было хорошо укрыто, и когда нога безотчетно отыскивала ровную тропу, та вела вовсе не по солнцу, а уклонялась то в одну, то в другую сторону, так что путнику мнилось, будто он угодил в вертящееся колесо, которое постоянно высаживало его на какую-нибудь кочку, окруженную топью.

Усталый, потный, раздосадованный, музейщик в конце концов сел на пенек и посмотрел на солнце. А солнце уже поднялось выше, переместилось. Он глянул на компас, который указывал север и юг, но пластинка его не говорила, где находится дом. Когда он перед уходом из дома сверялся с компасом, озеро было на северо-востоке, и, чтобы теперь взять направление на юго-запад, нужно бы стоять на берегу. Тут он замечает земляную осу, которая вроде как вознамерилась согнать его с пенька, назойливым жужжанием давая ему понять, что он ей мешает. Охотник, однако ж, не боялся крылатой нечисти столь мелкого калибра и отмахнулся от осы рукой, каковая тотчас судорожно дернулась, оповещая о том, что летучая иголка сочла себя оскорбленной. Чтобы унять боль, укушенный нагнулся за влажным мхом — для повязки. Выдернув пучок пальца в два шириною, он обнажил кусочек земли, и в этой ямке извивалось что-то черноузорчатое — гадюка, как выяснилось. Ничего особенного — сел на осиное гнездо, такая промашка с каждым может случиться, но чтобы тут, на этом квадратном дюйме, еще и гадюка примостилась, хотя на острове несколько тысяч туннландов болотистой почвы, подходящей для гадюк! Вот это происшествие хочешь не хочешь оставило тягостное впечатление. По примеру Следопыта и Кожаного Чулка музейщик решил влезть на дерево и оглядеться. Дерево поблизости нашлось, только на нем недоставало важнейших сучьев, а в том месте, где предстояло исполнить сам маневр, ствол был не гладкий (гладкий вообще-то сподручнее), а в потеках смолы, что отнюдь не прибавило бодрости павшему духом.

С этого дерева он увидел лишь верхушки других деревьев, еще более высоких, и солнце, которое стояло теперь так высоко, что словно бы указывало разом во всех направлениях.

Охотнику почудилось, будто он с кем-то единоборствует. Без сомнения, не с самим собою, ведь он держал свою собственную сторону; значит, с кем-то другим. Но с кем же? О слепых силах тут речи нет, у них и впереди есть глаза, и сзади, а действуют они расчетливо, целеустремленно и хитро, как он сам, и даже хитрее. Со случаем? Нет, ведь при таком множестве попыток случай мог с одинаковым успехом направить его как на верный путь, так и на неверный, ибо самому понятию «случай» присуще нечто безучастное, ненамеренное, свободное от всех «за» и «против», а тут было одно только «против».

Размышляя об этом, он снова двинулся в путь, а когда наконец меж деревьев просветлело, вышел прямо к озеру. Любо-дорого смотреть, но ему оно опостылело, хотелось увидеть что-нибудь новое — что угодно, лишь бы не это озеро! Определив по компасу свое местоположение, он установил, в какой стороне дом, и бодро зашагал вперед. Ноги двигались размеренно, как маятники, однако через некоторое время своенравно уперлись в землю, так что обладатель волей-неволей приставил одну к другой, аккуратно согнул в коленях и водрузил на каменный уступ, а спиной прислонился к дереву. На сей раз ствол не был смолистым и потому служил местом летних прогулок для целого поселка муравьев, которые тут же принялись тщательно обследовать охотничий костюм усталого путника. И без того раздосадованный охотник воспринял это как сугубо личный выпад и утратил последние остатки жизнерадостности, обычно редко ему изменявшей. Злость, которая, судя по всему, вызвала какое-то излияние в желудке, произвела теперь вторичное действие на кишечник, и к прочим неприятностям добавилось неожиданное чувство голода. Когда же стало совершенно невмоготу, ему вдруг послышался звон колокольчика, зовущего к обеду его семейство, и перед внутренним взором явились голодная жена и детишки, которые не смеют без него сесть за стол, уставленный всевозможной снедью…

В нем пробуждаются первобытные инстинкты, смешанные с детскими воспоминаниями и приправленные тоскою по всему, что ему принадлежало, но сейчас было недостижимо. И из этого хаоса поднимается одна-единственная разумная мысль: я заплутал и должен дойти до дома! А затем проступает давняя память, всплывает, словно большой поплавок, и он хватается за этот поплавок. Вспоминает, как мальчишкой заблудился в лесу и отыскал дорогу, по доброму старому обычаю вывернув курточку наизнанку, и после некоторой внутренней борьбы снимает куртку, выворачивает, но, прежде чем надеть, зорко смотрит по сторонам — не видит ли кто. Потом решительно шагает вперед, будто по широкому прямоезжему тракту. Первое, что он ощутил после переодевания, было что-то вроде недовольства, противоестественности, стесненности, а оттиск, оставленный на изнанке его телом, стал теперь восковым слепком, который облекал его снаружи. Это создавало иллюзию удвоения, ведь он как бы нес сам себя и чувствовал ответственность за того, кем облек свои плечи. С другой же стороны, от чего-то он освободился, содрал с себя кожу и еще теплую от пота нес ее на руке, как летний сюртук; но в этой коже была и толика грубой душевной оболочки, и он испытывал ощущение душевной наготы, легкости, свободы, что усиливало способность чувствовать, думать, желать. Оттого-то ему чудилось, будто он летит вперед, проходит сквозь древесные стволы, парит над топями, просачивается через можжевеловые кусты, течет по лощинам. И уже спустя десять минут он очутился на мельничном холме, окликнул детишек, ожидавших внизу, на крыльце домика, и хотел было побежать им навстречу, однако спохватился, вспомнил про куртку. Сгорая от стыда, зашел за мельницу и вывернул куртку налицо, а когда вновь натянул ее, ощутил уют, покой и вместе с тем тягостную будничность и пот.

Через две минуты ребятишки повисли у него на шее и все неприятности были забыты.

* * *

Наутро музейщик взял удочки и пошел к Серебряному озеру, по крайней мере так он сказал. Пойти-то пошел, но до озера не добрался. Поэтому воротился назад, прихватил с собою проводника и большой кусок мела. Мелом он нумеровал каменные уступы и стволы деревьев. Потом отослал проводника домой и забросил удочку. А через полчаса уже натаскал десяток окуньков — рыбешки одна к одной, по четыре дюйма длиною, черные как угольки.

Мелочь эта будет наживкой, пора начинать настоящий лов. И вот он спустил на воду лодку, наладил поплавные удочки-жерлицы. Теперь, когда озеро сделалось ему подвластно, он, сидя в дрейфующей лодке, чувствовал себя как дома. Способна ли природа явить глазу большую красоту — все его помыслы и мечты стремились сюда, он населил берега своими воспоминаниями, своими мыслями и так сросся с этим окружением, что лишь здесь, в одиночестве, жил полной жизнью.

Близится великая минута, когда глубины раскроют свою тайну. Накануне вечером он насторожил четыре уды с ярко раскрашенными поплавками, большими пробковыми дисками. Утром обнаружилось, что один из четырех поплавков перевернулся белой стороною кверху, ровно снулая рыбина, и музейщик смекнул: на крючке что-то есть. А выбирая лесу, почувствовал тяжесть. Осторожный неспешный маневр — и возле борта завиднелось сущее чудовище, спина узорчатая, наподобие удавьей, а с боков отливает старым золотом. Это была громадная щука, он в жизни такой не видывал, вдобавок настолько отличная от своих собратьев и цветом, и рисунком чешуи, что рыбаку стало не по себе и мысли его обратились к вещам простым и незатейливым; он заметил, что на берегу громко стучит желна, что солнце на миг скрылось за тучею и порыв ветра колыхнул лодку. Хотя ни одно дерево на берегу не шелохнулось.

По возвращении он показал свою добычу старому рыбаку и его домочадцам, но те не выказали ни удивления, ни радости, ни зависти. А уходя от них, он услышал, как старик пробормотал: «Лучше бы этого не делать!»

Музейщик призадумался, в особенности оттого, что рыбак, хозяин Серебряного озера, не последовал его примеру и сам щук ловить не стал, хотя рыба эта встречалась редко и ценилась очень высоко. На вопросы же о причине старик отвечал уклончиво. Но то, что умные, толковые, практичные, расчетливые люди поступают вопреки собственной выгоде, говорило о причине серьезной, явно основанной на жизненном опыте. А опыт сей учил: все, кто последними пробовали здесь рыбачить, навлекали на себя неприятности. Вот вам и причина, и следствие. Ведь ответ на вопрос, чем они навлекли на себя неприятности, уже высказан: тем, что здесь рыбачили.

Суеверие — так это называется, а поскольку музейщик был человек просвещенный, предостережениями он пренебрег, наоборот, решил подать пример, который нанесет смертельный удар предрассудкам и поверьям. Поэтому ходил на рыбалку каждый день, да и в остальном не мог оторваться от колдовского озера, что взяло его в полон.

До сих пор он всегда бывал тут один, умышленно никого не приводил, потому что не хотел ничего впускать в этот уголок, который сам открыл и преобразовал своею личностью для себя, — ничего, что могло бы втиснуться между ним и этой оболочкой, какою он себя окружил. Но однажды все-таки уступил докучливым просьбам детей и взял их с собою.

И, глядя на них, маленьких, одетых в светлые платья, слыша их веселое щебетание, он подумал, что озеро кажется далеко не таким мрачным; все помолодело и прояснилось, безмолвие было нарушено, и с моря прилетели чайки — посмотреть, что происходит.

Дети раньше никогда не удили и, когда старшая, девятилетняя девчушка, вытянула первую рыбку, громко захлопали в ладоши и радостно закричали, так что даже рыбья мелюзга высыпала из камышовых зарослей. Для Серебряного озера настала счастливейшая пора.

* * *

Когда люди видели в лощине у мельничного холма семейство музейщика, им казалось, там царит безмятежное счастье. Мирно и спокойно текла жизнь в маленьких домиках, и родители стара лись прямо-таки перещеголять друг друга в нежности, радея о благополучии своих детей.

Однако ж зоркий наблюдатель угадывал, что безмятежность эта таит в себе годы отшумевших бурь и что над судьбами людей витает некая тяжкая угроза. Ведь народ, конечно, приметил, что семейство обитало в двух соседствующих домиках и супруги занимали отдельные комнаты. А старый рыбак, выходя из дома на рассвете, иной раз видел, как жена музейщика, страдавшая бессонницей, прогуливалась по мосткам возле лодочного сарая, хотя было всего-то два-три часа утра. Некоторые сомневались, женаты ли они вообще; другие считали, что они в разводе.

Однажды утром, когда музейщик сидел с детьми за кофейным столом — жена еще спала — и разговаривал с ними о том о сем, на деревенской лужайке начал собираться народ, а это всегда означало: что-то стряслось. Шум голосов мало-помалу нарастал, толпа оживленно жестикулировала. Музейщик тоже заинтересовался, и ему даже не пришлось напрягать слух, чтобы вскоре расслышать, в чем дело.

Сёдербюского[3] камершрейбера, который два дня назад появился на острове и которого с тех пор никто не видел, нашли мертвым в Приютном озере.

Музейщик мигом очутился в толпе.

— Камершрейбер? Как его звали?

— Так-то и так-то.

— Он был женат?

— Как будто бы да, но жена его проживала в городе отдельно.

Продолжать расспросы музейщик не стал, вместо этого предложил всем вместе пойти к озеру, вытащить тело и чин чином положить на гумне, пока не подвернется оказия отвезти покойного в город.

Все гурьбой двинулись к озеру, но робость перед покойником была сильнее любопытства, так что к озеру музейщик пришел сам-третей, с двумя рыбаками.

Возле небольшого мыса на мелководье лежал хорошо одетый мужчина — лежал лицом вверх, будто нарочно повернувшись спиною к земле, полуоткрытые глаза глядели в небесную высь. Покоем веяло от его черт, покрытых той благородной бледностью, какою страдание и смерть возвышают даже грубые лица.

Музейщик смотрел на мертвеца, а в душе пробуждались воспоминания, и, когда он еще раз спросил об имени, облик и имя соединились. Это был спутник его юности, школьный товарищ, даже имена у них разнились всего одною буквой.

Как странно, что встретиться им довелось именно здесь, в глухомани, да при таких обстоятельствах! Музейщик прямо-таки разозлился на эту случайность, ведь наверняка пойдут разговоры; чего доброго, и его имя назовут заодно с именем самоубийцы, приедет жена покойного, придется выслушивать жалобы и объяснения — в общем, летнему покою конец. А что ему за дело до этой истории, скажите на милость? Умерший ему не друг, просто один из тех, кто некогда учился вместе с ним в школе, но ведь таких было много.

Труп меж тем отнесли на гумно, завернули в белую холстину и положили на еловый лапник. Напуганные смертью деревенские обитатели потихоньку опамятовались, опять собрались на лужайке, чтоб сказать надгробное слово.

— С женою он очень дурно обходился.

— И пил ужас как.

— Говорят, она женщина вполне порядочная.

— Тьфу!

— Ясное дело, сам на себя руки наложил!

Музейщик покинул эту компанию очень уязвленный, словно корили тут его самого. В особенности последняя фраза, которую он услыхал, уже поворотясь спиной, вцепилась как репей:

— Чудно, право слово, что он не в Серебряном озере объявился. Вот был бы улов так улов.

Значит, не по душе им, что он там рыбачит, и этот несчастный случай они полагают следствием самовольной рыбалки.

Мало того, он чувствовал глухую неприязнь, которая исходила от этих людей, а когда вызвался телеграфировать родне покойного и заказать у деревенского столяра какой-никакой гроб, никто даже взглядом его не поблагодарил.

Воротившись домой, он был не расположен говорить с женою о случившемся, однако ж не мог не упомянуть об этом хотя бы в кратких словах, после чего меж супругами повисло тягостное молчание.

* * *

Наутро приехала жена покойного, и, когда черно-белая фигура под густою черною вуалью появилась на деревенской лужайке, музейщик ощутил резкий прилив недовольства, потому что не верил ее скорби. Однако вышел ей навстречу и представился.

Через пять минут неприязнь обернулась состраданием и симпатией. Женщина, еще молодая, обладала той красою скромности, что заключена не в чертах, но в выражении; в ее речах не было фальшивых слов, и голос звучал чисто. Однако он сразу понял: эта женщина не любила мужа, а возможно, вообще никогда не любила мужчины, но смогла бы пожертвовать всем ради детей, хотя ими-то судьба ее не одарила.

Лишь когда они вошли под крышу гумна, женщина заплакала. Она вполне сознавала ложность своих обстоятельств и страдала от фальшивой тени жестокосердия, которая пала на нее, оттого что она не окружила полубезумного заботой в последние дни его жизни, и теперь она не говорила ни слова, так как не могла защищать себя, не обвиняя; стоит ей сказать о покойнике дурное — и все будет потеряно.

Музейщик, который первоначально не имел намерения сводить бедняжку со своею женой, хотя сам не знал, по каким причинам, теперь — по столь же неисповедимым причинам — ощутил потребность их познакомить, дать им возможность открыться друг другу, ибо догадывался, что обеим это пойдет на пользу. Вот почему он пригласил вдову к себе домой и, познакомив дам, под каким-то предлогом оставил их одних.

Из своей комнаты он слышал тихие голоса, неумолчное журчание которых порою становилось громче, жалобнее. Но вскоре их заглушил шум пилы, рубанка и молотка, доносившийся из-под лодочного навеса, где сколачивали гроб.

* * *

На остров опять воротился покой, но музейщик никак не мог отделаться от впечатления, что случившееся было ударом, который метил в него, хотя и прошел мимо цели. Ведь произойди несчастье на Серебряном озере, не сносить бы ему головы — народ окончательно уверился бы, что нечестивец выловил какую-то чертовщину.

* * *

Недели две только и минуло с тех пор, как покойника увезли, а деревенские опять собираются кучками на лодочном причале.

Новая неприятность: лучший из местных лоцманов посадил пароход на мель и был уволен. А это означало разорение всей семьи, где было восемь детей.

В августе ждали салаку, но рыба не пришла, и в довершение всех бед не уродилась рожь. Вот как хочешь, так и плати налоги, тяжко людям пришлось.

Мельнику нужно платить по закладной, а мельница стоит — молоть нечего.

Народ вовсе пал духом, на гумне пусто — никто не танцует, зато молитвенный дом полнехонек. Дачное веселье иссякло, и музейщик с семейством вернулся в город раньше, чем рассчитывал.

2

Опять весна, совсем ранняя, даже почки на деревьях еще не набухли, в каменных расселинах лежит грязный снег. Однако музейщик уже на острове, на сей раз он приехал один и снял жилье на взгорье за мельницей, подходить к которой не отваживается, опасаясь глядеть с обрыва вниз, на протоку, где в узкой зеленой лощине стоят под дубами летние домики. Хозяева приняли его — как-никак постоялец платежеспособный, — но без особой радости, скорее с опаской и неприязнью. Его одиночество они толкуют по-своему, объяснений не требуют. Но сам факт, что он не при семье, производит невыгодное впечатление, бросает на него тень вины.

Придя к озеру, он застал там прозрачность, холод, безлистные деревья и ощутил огромное беспокойство. Камыши опалены морозом, листья кувшинок еще не всплыли на поверхность. Пара пролетных нырков села на воду, оглашая безлюдье жалобными криками.

Когда же взгляд его упал на каменный уступ, откуда дети впервые в жизни ловили рыбу и где по-прежнему валялась банка из-под червей, перед ним разверзлась черная бездна; все, что он потерял, вдруг отчетливо предстало перед глазами, и он зарыдал — завыл, словно дикий зверь, оттого что душа, кажется, вот-вот разорвет все сосуды и связки телесной оболочки.

Постепенно он успокоился, впал в безропотное смирение перед лицом непоправимого и принялся вычерпывать из лодки воду — машинально, без всякой задней мысли. Потом выгреб на открытую воду, но все вокруг виделось ему как сквозь завесу дождя, опухшие щеки горели, а тело вновь и вновь сотрясали всхлипывания.

Ни забрасывать удочку, ни помышлять о большом улове ему в голову не приходило. Зачем? Ведь дома его никто не ждет, никто приветливо и радостно не устремится навстречу, не станет разглядывать добычу. И стоило подумать об этом, как тотчас же его захлестнуло необоримое ощущение, что жизнь утратила всякий интерес.

Пошел дождь, мелкий, пронизывающий, холодный, однако ж музейщик встретил его с глухой яростью и защищаться никак не стал. Ноги скоро оказались в воде, он чувствовал, что носки промокли, а грести все труднее. Наконец лодка ткнулась в берег, он вылез и зашагал наобум по болотам, через городьбу, сшибая наземь и ломая жердины; можжевеловые кусты и молодые сосенки он крушил как щепки и, громко чертыхаясь, несся вперед, будто смертельно раненный лось.

Выбравшись из непролазных кустов на сухой каменный гребень, он неожиданно угодил в огромную тучу ворон — сотни птиц метались в воздухе и каркали наперебой, явно возмущенные его присутствием. Для умудренного охотника это оказалось так непривычно, что впервые в жизни его охватил суеверный страх. Он остановился, удивленный и обиженный их наглостью, ведь то, что у него не было при себе ружья, безусловно не давало повода к нападению. Он посмотрел под ноги, нет ли там подходящего камня, и тут взгляд его набрел на странный узор светло-зеленых корковых лишайников, которые плетут свою иероглифическую вязь повсюду, где только найдется ровная скала. Загогулины, привлекшие его внимание, отчетливо складывались в заглавные буквы, точно в римской надписи: С, V, I, I. Разгоряченная фантазия искала смысл и как будто бы нашла: С = Carl, Карл, VII = 7, Карл Седьмой. Но поскольку там уже были цифры, а цифры говорят больше, чем буквы, он тотчас сказал себе: «С» — это 100, значит, здесь написано 107. К чему бы? Может, стоит сыграть на эту цифру в лотерею? Сто семь, сто семь, мысленно твердил он, вновь шагая вверх по склону; некоторое время в сопровождении ворон.

Вот, наконец, и печальный, сиротливый домишко, который он, человек без предрассудков, снял всем назло, хотя именно здесь провел свои последние дни утонувший в прошлом году школьный товарищ. Призрак его в доме не являлся, но казалось, стены еще хранят мучительные вздохи, а половицы скрипят от несчетных грузных шагов, что притупляли тоску и изнуряли тело, иначе неспособное уснуть.

Дождь лил целый день. Под вечер пришла почта с газетой. Ему даже не понадобилось срывать бандерольку, чтобы прочитать год издания — 107-й.

— Сто семь! — тихонько пробормотал он. — Удивительные все-таки бывают случайности! Опять те же цифры, что и на скале. И как странно, что я живу в этом доме, где в прошлом году жил он, в таких же прискорбных обстоятельствах. Может, это знак, что и мне надобно утопиться?

* * *

Ни спокойствия, ни счастья, ни радости — ничего не осталось. Вместе с детьми он словно бы потерял и духов-хранителей. Не с кем поздороваться утром, некого поцеловать вечером, не с кем поиграть, не о ком позаботиться, некого любить и не от кого ждать любви. Обреченный одиночеству, он чувствовал себя затравленным, загнанным в угол. Кругом неудачи и неприятности, работать не хочется, по ночам снятся кошмары, до жути реальные, хотя он не придавал им значения и по-прежнему не боялся темноты.

Днем «он бродил без цели, умирая», медленно, но верно, — так он описывал свое состояние.

Но куда бы ни направился, он неизменно выходил к Серебряному озеру и сидел там в лодке, хоть о рыбалке не помышлял. Часто устраивался на ребячьей скале и искал во мху следы детских ног, а не то прижимался к камню ухом, словно желая услышать милый веселый смех и невинные шуточные препирательства. Все исчезло, безвозвратно, и даже время не исцелит эту рану, ведь, если он когда-нибудь и увидит их снова, они уже будут мерзкими взрослыми людьми, а не любящими, благодарными, невинными малышами, чьи души и тела чисты, как вешние цветы. Это ушло! Ушло навеки.

Но куда бы ни направлялся, к мельнице он все же никогда близко не подходил, потому что оттуда видны домики и лужайка, а его доверие к себе так далеко не простиралось. И крылатая мельница стояла будто огромный крест над могилой прекрасных воспоминаний.

Однако идти туда надо, при всем нежелании. Дело в том, что он получил весточку от прошлогодних хозяев: старый рыбак захворал воспалением легких, и жизнь его была в опасности. Врачей в округе нет, поэтому жена рыбака просила музейщика прийти — может, посоветует что-нибудь или пособит. Он ответил, что в медицине несведущ.

Но явился новый посланец, стал просить музейщика прийти: дескать, больной хочет что-то ему сказать.

Отказать в просьбе человеку, который, чего доброго, лежит при смерти, музейщик не посмел, ведь местные наверняка объявят ему бойкот, забросают камнями, а то и из ружья пальнут «по ошибке».

Вот и пошел, проклиная случай, который против воли толкал его туда, где он меньше всего желал очутиться.

Пришлось идти мимо мельницы, спуститься в узкую прибрежную лощину. На пустующие домики, в которых никто не жил, он не посмотрел.

Войдя к больному — музейщик вполне сознавал, что ничего богоугодного в его поступке нет, — он спросил о самочувствии и услышал весьма туманный ответ. По просьбе рыбачки рассказал, как в городе обычно лечат воспаление легких. А после стал ждать, что будет.

Со своей постели больной долго смотрел на него странным взглядом. Наконец послышался слабый голос:

— Вы и теперь рыбачите в озере?

— Да, изредка, — отвечал музейщик.

Долгая пауза, потом больной прошептал:

— Не стоило вам этого делать!

Добавить тут было нечего, и визит, судя по всему, закончился.

— Суеверие! — сказал себе музейщик, очутившись на улице, и, словно эта мысль придала ему храбрости, зашагал прямиком к домикам.

У зеленой калитки, где ребятишки, точно ласточки, летели к нему в объятия, он ощутил, как вся кровь прихлынула к сердцу, и что-то сказало ему: я сейчас умру!

Однако он вошел во двор. Окна зияли черной пустотой — там детская, где стояли кроватки. Это не могилы, нет, ведь в могиле кое-что есть, а тут — пустота, ничто. Это страшнее смерти, погребение заживо.

Сердце на миг замерло, меж тем как взгляд скользил по саду; детские грядки заросли травой…

Я умер! — мелькнуло в мозгу, но сердце вновь ожило, застучало в ребра.

Когда музейщик воротился к себе, на крыльце его дожидался деревенский полицейский. Должно быть, всего-навсего какие-то уведомления из уездного суда, но в деревне приход блюстителя закона всегда производит дурное впечатление, и неприязнь к музейщику еще усилилась.

Вечером, листая подшивку «Иллюстрированного субботнего журнала», он наткнулся на описание египетских пирамид. А когда дошел до третьей, до пирамиды Микерина[4], отметил, что сторона ее основания составляет 107 метров. Опять эта цифра — 107! Но ведь метр — число космическое, одна десятимиллионная земного квадранта. Выходит, египетские зодчие решили запечатлеть в пирамиде некий астрономический секрет? При мысли об этом взгляд музейщика упал на календарь, и, поскольку там имелся справочный ключ, он открыл таблицу, где обозначены расстояния между планетами. Число 107 встретилось там трижды. Во-первых, расстояние от Земли до Солнца составляло 107 солнечных диаметров. Далее, Венера расположена в 107 миллионах километров от Солнца. И наконец, от Юпитера до Солнца — 107 миллионов географических миль.

Он попытался как-то увязать это число со своею судьбой, прикидывал так и этак, но безуспешно. Правда, умозрительная игра развлекала его, пока он не устал. Вроде как пасьянс раскладываешь или шараду отгадываешь.

* * *

На десятый день старый рыбак умер, потом были похороны, раздел наследства, распри, поездки в суд.

Через месяц приехал ленсман — разбираться в темном деле, которое взбудоражило всю округу. На южном конце острова жил один семейный мужчина, так вот он пропал, и подозревали убийство. А теперь и в газете об этом написали.

Все население острова состояло меж собою в близком или дальнем родстве, поэтому беда была общая, и бесчестье тоже. Тут и там рассуждали про Лонгхольмен[5] и про плаху, но лиходея сыскать не могли, так что следствие и допрос свидетелей продолжались целое лето.

И все разговоры неизменно заканчивались одной и тою же фразой:

— Не стоило ему этого делать. (То бишь рыбачить в Серебряном озере.)

Все несчастья острова, которые теперь этак бросались в глаза и начались после долгих лет покоя и благоденствия, происходили от Серебряного озера, хоть никто и не мог точно сказать, в чем тут связь или причина.

Так уж оно бывает: с незапамятных времен люди примечали, что, если в озере ловили рыбу, все шло шиворот-навыворот. Поэтому неприязнь и обратилась против того, кто нарушил запрет на рыбную ловлю и навлек на остров беду.

Музейщик, который от собственных горестей сделался впечатлительным, чувствовал гнет ненависти и неприязни, чахнул и хирел, однако ж его здоровая натура не сдавалась, как и навязчивая идея, что в один прекрасный день некое «большое дело» вновь поставит его на ноги и даст его жизни новый импульс.

* * *

Как-то утром в середине лета он шел мимо усадьбы соседа, чей рахитичный ребенок играл на пригорке возле дома. В игрушки мальчик получил от бабушки сухое гусиное горло с горошинами внутри да камешек, отливавший белым металлическим блеском. Этот камень привлек внимание музейщика, и он спросил у бабки, откуда обломок взялся.

Та ответила, что давным-давно кто-то из местных подобрал его, когда взрывали скалы, водосток прокладывали.

— Здесь, на острове?

— Да, здесь, на острове.

Камень оказался белым свинцовым блеском, а стало быть, содержал серебро. На острове-то, похоже, есть свинец и серебро.

Дома музейщик открыл справочник по минералогии, а когда отыскал статью «Серебро», сразу же увидел: атомный вес 107.

Вот, значит, какая островная тайна была записана на скале иероглифами лишайника. Вот в чем заключалась тайна Серебряного озера: нет там никаких утопленных сокровищ, но в старину, вероятно, из шахты, которая теперь на дне, добывали белое сокровище, каковое ныне словно бы стерегут завистливые силы.

Когда музейщик ближе познакомился с геологией острова, выяснилось, что принадлежит он к той же формации, что и серебряные рудники Салы[6], а стало быть, есть там скрытые богатства.

Теперь у него появился большой интерес, который заполнит пустоту, и он ухватился за это, как за соломинку.

Разыскать канаву, где производились взрывные работы, он не сумел и потому запасся молотком да зубилом и ходил по округе, простукивая камни. От людей ничего не таил, наоборот, пытался привлечь их к своей затее, но тщетно. Тогда он начал еще и тралить озеро кошкой, чтобы добыть со дна образцы каменных осколков, но тоже безуспешно. В конце концов он предложил местным пробить взрывом водосброс и осушить озеро, однако ж тут они вовсе обозлились.

Попытки заинтересовать городских специалистов встречали холодный прием: дескать, свинцовый блеск в здешних краях вообще не редкость. Музейщик писал в газеты, и читались его заметки с увлечением. Ходил с пачками чертежей в разные акционерные общества, а с него требовали анализы, образцы и карту месторождения, поскольку же месторождением был весь остров, его спроваживали.

Тут стоит отметить, что предлагал он не серебряные рудники, а свинец. В итоге даже от этого отказался, уговаривал разрабатывать залежи из вестняка, что само по себе окупится; глядишь, заодно и свинец обнаружится, а с ним — серебро. Но равнодушие было сильнее корыстолюбия.

Он по-прежнему верил, что сопротивление придает силы и действует как стимул, а потому купил горный бур и динамит, твердо решив пробить водосток и спустить воду из озера в море. Когда он, стало быть, прикидывал уровень сброса, ему подумалось, что водосток пройдет через тот самый уступ, который в его памяти соединялся с детьми и их первым уловом. Но это не имело значения; теперь ничто не имело для него значения. И немного погодя он уже орудовал буром и молотком, лупил так, будто обрушивал молот кому-то на голову. Руки и мозг отзывались болью, а он думал: одна боль истребляет другую.

Шпур был уже четверть локтя глубиной, когда привлеченные шумом явились рыбаки и запретили ему продолжать работу, мало того, пригрозили послать за ленсманом.

Разгорелась перепалка, и тут уж островитяне не преминули выложить музейщику все, что накопили против него за целый год, все припомнили — и его личные обстоятельства, и тайные печали, и семейные секреты, и хозяйство. Он стоял перед ними будто раздетый донага, готовый провалиться сквозь землю, сгорая со стыда, не зная, что ответить.

Теперь он достиг того предела, когда сопротивление кажется непреодолимым, когда думаешь, что боролся с превосходящею силой и должен признать свое поражение, ведь лежишь на земле и враг попирает тебя ногой. И тотчас же в нем пробудилось сомнение.

По дороге домой он задержался на горе, хотел посмотреть, правда ли там римскими цифрами изображено число 107. Лишайник был на месте, но ни букв, ни цифр он уже не видел. Потом еще раз зашел к соседской бабке, спросил, точно ли кусок руды найден на острове.

— Да разве упомнишь! — отвечала старуха.

Открыв дома справочник по химии, он обнаружил, что атомный вес серебра, как там указано, составляет 108 с десятичною дробью, а вовсе не 107. Это принесло ему настоящее облегчение, ведь игра цифр мало-помалу сделала его суеверным, а ему отнюдь не хотелось прослыть таковым. Забавно, что в своей увлеченности и желании использовать народные предрассудки он как-то раз простодушно рассказал рыбакам о цифровой игре. Однако ж просчитался, ведь их предрассудки так далеко не заходили.

— Да нешто можно верить в такое! — отвечали местные с насмешливой улыбкой.

С озером-то обстоит совсем по-другому, намекали они, но, поскольку были хитрее музейщика, ни в какие объяснения не пускались.

* * *

Когда пароходик отчалил от острова, музейщик сидел в кормовой каюте, съежившись, глядя в пространство перед собой, будто хотел сделаться сразу и незримым, и незрячим. Но поперечная волна с открытого пространства в шхерах так качала судно, что иллюминаторы с подветренной стороны ушли под воду. Лишь на секунду он, словно в диораме, увидел в круглом отверстии мельницу, домики, гору…

Наваждение! Дьявольское наваждение! Все сплошное наваждение! — подумал он.

И в ту же секунду возле иллюминатора пронзительно закричала клуша: «Га-гэк! Га-гэк!»

— Сатана! — буркнул он в ответ, лег на диван и столовой укрылся пледом.

* * *

Десять лет спустя, когда музейщик давным-давно ушел со службы и исчез из поля зрения, напоследок оставив в каком-то учреждении визитную карточку, в утренней газете появилась следующая заметка.

«Сокровища в горах острова X. В Стокгольмских шхерах на острове X. проводились летом изыскательские работы, имевшие целью установить, есть ли в горах полезные ископаемые. Изыскания увенчались успехом. Были найдены различные минералы: несколько видов зернистого известняка (мрамора), полевой шпат, кварц и т. д. Изыскания эти, которые осуществлялись заинтересованными лицами из Стокгольма, в свою очередь стали поводом к приобретению в шхерах нескольких земельных участков. Чтобы получить упомянутые горы в свое владение, означенные лица решили скупить участки, где располагались месторождения. И хотя прежние владельцы не имели средств, чтобы самим воспользоваться полезными минералами, они все же извлекли определенную выгоду, так как получили более высокую цену, а именно на пятьдесят процентов больше, чем если бы продали землю фермерам, для которых главным, конечно, было бы только плодородие почвы. Уже осенью в островных каменоломнях начались работы, камень даже вывозили в Стокгольм; весною же, как сообщает губернская газета, добыча возобновится в более широком масштабе».

БОЛЬШОЙ ГРОХОТ

STORA GRUSHARPAN

Перевод H. Федоровой

Однажды бельдюга и ее сынок, лежа на дне морском возле пароходной пристани, наблюдали, как мальчишка налаживает удочку, собирается рыбачить.

— Погляди на него, — сказала бельдюга, — и ты поймешь, как испорчен и лжив мир. Погляди, в руке у него кнут, и он забрасывает веревочку — вон она! Грузило тянет ее вниз, видишь? А это — крючок с червяком! Ни под каким видом не бери его в рот, не то быть тебе пойману на крючок! Только глупые окуни да плотички попадаются на этакий обман. Ну, теперь ты ученый!

Тут, однако, лес водорослей со всеми ракушками и улитками заколыхался, послышался плеск и перестук, и прямо над их головами скользнул огромный красный кит, хвостовой плавник у него, завитой винтом, крутился будто пробочник.

— Это пароход! — объяснила старая бельдюга. — Дружок тебе под пару.

Меж тем наверху поднялся невообразимый шум, гром да топот, пока с парохода за секунду-другую перекидывали на берег сходни. Но разглядеть это было трудновато, потому что в воду спустили сажу и масло.

На сходнях было что-то очень тяжелое, доски аж скрипели, и несколько мужиков затянули:

— Раз-два взяли!.. Еще взяли!.. Тяни веселей!.. Еще взяли!.. Раз-два, раз-два! Сама пойдет!

И в этот миг случилось нечто совершенно неописуемое. Спервоначалу грянул такой треск, будто шесть десятков силачей-далекарлийцев разом взялись колоть дрова; потом в воде открылась яма чуть не до самого морского дна, и меж трех камней, аккурат подле бельдюги и ее сыночка, которые поспешили уйти в глубину, объявился черный шкаф, поющий да звенящий, так что кругом стоял неумолчный перезвон.

Потом сверху донесся громкий голос:

— Глубина три сажени! Не получится! Пускай там и остается, незачем доставать этот старый хлам, ремонтировать-то себе дороже.

Это был хозяин шахты, он упустил в море свое пианино.

Немного погодя все смолкло; огромная красная рыбина уплыла, крутя винтом-плавником, и стало еще тише. Но когда солнце зашло, поднялся ветер; черный шкаф в дебрях водорослей вздрагивал, толкаясь о камни и откликаясь на каждый толчок протяжным звоном, так что рыбы со всей округи приплыли послушать и поглядеть.

Бельдюга явилась первой, а когда увидала в шкафу свое отражение, объявила:

— Это же зеркальный шкаф!

Замечание разумное, и все поддакнули:

— Точно, зеркальный шкаф!

Потом подплыл ерш, обнюхал уцелевшие подсвечники, в которых даже свечные огарки сохранились.

— Вполне съедобно, — сказал он, — кроме хвостика.

Тут большущая треска улеглась на педаль, и шкаф сей же час отозвался гулом — рыбы так и брызнули врассыпную.

Больше они в тот день не показывались.

К ночи маленько заштормило, и певучий ящик до рассвета громыхал словно копер мостовщика. Когда же бельдюга со всею честной компанией приплыла снова, шкаф преобразился.

Крышка распахнулась, точно акулья пасть, обнажив ряд зубов, да таких огромных, каких они в жизни не видывали, и каждый второй зуб был черного цвета. А в боках весь ящик разбух — ни дать ни взять рыбина с икрою; доски выгнулись, педаль торчит вперед, ровно пнуть хочет, подсвечники хищно скрючились… Сущее уродство!

— Сейчас развалится! — вскричала треска и махнула плавником, готовая поворотить обратно.

— Сейчас развалится! — повторили все.

И доски впрямь расселись, ящик раскрылся, и стало видно, чт́о там внутри, — а зрелище было прелюбопытное.

— Да ведь это вентерь, ловушка! Не суйтесь туда! — сказала бельдюга.

— Нет, это ткацкий постав! — возразила колюшка, она ведь плетет себе гнездо и знает толк в ткачестве.

— Грохот это для щебня, — сказал окунь, который обычно держался подле каменоломни.

Пожалуй, и правда грохот! Хотя там было множество всяких заковыристых штуковин, вовсе не похожих на те, с помощью которых просеивают щебень. К примеру, этакие фитюльки вроде пальчиков на ноге, в белых шерстяных чулочках; когда они шевелились, словно бы двигалась нога скелета с сотнею костяных пальцев — шагала и шагала, но на одном месте.

Чудная махина. Только петь и звенеть она перестала, ведь косточки больше не доставали до струн, только ворошились в воде, будто норовили достучаться куда-то.

Не было уже ни песен, ни звона. Но вот приплыла стайка колюшек и юркнула в нутро шкафа. И когда они задевали по струнам своими колючками, опять звучала песенка, однако другая, потому что струны расстроились.

* * *

На исходе того же дня, в розовых лучах летнего заката, на пароходной пристани сидели двое детей — мальчик и девочка. Ни о чем особенном они не помышляли, разве что о мелких шалостях; как вдруг с морского дна долетела тихая музыка, и дети тотчас забыли о баловстве.

— Слышишь?

— Да. Что это? Гаммы играют.

— Нет, просто комары гудят.

— Ничего подобного. Это русалка.

— Учитель говорил, что русалок не бывает.

— Откуда ему знать.

— Давай лучше послушаем.

Они долго слушали, а после ушли своею дорогой.

Двое новоприбывших дачников решили посидеть на пристани; он смотрел ей в глаза, а в них отражался весь этот розовый закат и зеленые берега. Сей парочке тоже послышался как бы напев стеклянной гармоники, однако в новых тональностях, какие им одним только и грезились, ведь они хотели устроить все на земле по-новому. Но им в голову не пришло искать звуки вовне, они были уверены, что напев звенит в их душах.

Потом явились двое старых дачников, они знали про незадачу и не отказали себе в удовольствии громко сообщить:

— Это — потонувшее пианино хозяина шахты.

Новички, не ведавшие о несчастном случае, сидели на пристани, и дивились, и радовались необыкновенной музыке, пока не подходили старожилы и не объясняли, что тут за хитрость. И тогда они уже не радовались.

Певучий ящик пролежал там все лето; и колюшки обучили своему искусству окуней, которые играли еще ловчее. Пианино сделалось для дачников прямо-таки окуневым садком; лоцманы обнесли его сеткой, а однажды кто-то из сторожей попробовал ловить там треску. Забросил донку со старой гирькой от часов, хотел было подсечь, но услыхал пассаж в икс-миноре — крючок же застрял. Он и тянул, и дергал, и в результате вытащил пяток костяшек с шерстью по концам, трескучих словно кости скелета. Сторож перепугался и швырнул добычу в море, хоть и знал, что это за штуки.

В самую жаркую пору лета вода прогрелась, и вся рыба ушла в глубину, ища прохлады. Тогда музыка опять умолкла. Но вот настали лунные августовские ночи, и дачникам вздумалось устроить регату. В одной из белых лодок сидели хозяин шахты и его жена, а сыновья, сидя на веслах, не спеша катали их туда-сюда. Черная вода вокруг, отливающая поверху серебром и тусклым золотом, — и нежданно-негаданно им послышалась под лодкою музыка.

— Ха-ха-ха! — рассмеялся хозяин шахты. — Это же наша старая развалюха, пианино! Ха-ха-ха!

И тотчас он осекся, увидев, что жена низко, как пеликаны на картинках, опустила голову на грудь, словно то ли укусить себя хотела, то ли спрятать лицо.

Старое пианино и долгая его история пробудили в ней давние-давние воспоминания о первой столовой, что они обставляли, о первом ребенке, что учился музыке, о горькой тоске длинных вечеров, прогнать которую можно было лишь бурными шквалами звуков, заставлявшими всю квартиру стряхнуть апатию, поднимавшими настроение и даже мебели прибавлявшими нового блеска… Впрочем, эта история сюда не относится.

* * *

Когда настала осень и грянул первый шторм, пришла салака, и тысячи тысяч рыбок шныряли сквозь певучий ящик. Пожалуй, то была прощальная песня — крачки и чайки собрались послушать. Той ночью музыкальный ящик отправился в морское путешествие; вот так все и кончилось.

ВЕЛИКИЙ

DEN STORE

Перевод H. Федоровой

На южном берегу Финского залива, на полпути меж Петербургом и пока не достроенным Петергофом, располагался маленький поселок Стрельна. На окраине его, у речушки Стрелки, стоял среди дубов и сосен простой сельский дом, покрашенный в зеленый и красный цвет; ставни были еще закрыты, ведь летнее утро только-только начиналось — всего четыре часа.

Финский залив сверкал в лучах восходящего солнца, и голландский когг, что направлялся в гавань к адмиралтейству, но вышел только на траверз Стрельны, убрал паруса и стал на якорь. На топе грот-мачты был поднят флаг, из-за безветрия обвисший, неподвижный.

Подле красно-зеленого дома росла вековая липа с раздвоенным стволом, а в развилке был устроен дощатый помост с перилами и лесенкой, ведущей в сию беседку.

В этот ранний утренний час там наверху за некрашеным колченогим столом сидел мужчина, писал письма. На столе громоздились горы бумаг, однако ж нашлось место и для стоячих часов без стекол, для компаса, готовальни и большого бронзового колокольчика.

Мужчина сидел без кафтана, в одной рубахе, в спущенных штопаных чулках и в грубых крепких башмаках; голова с виду непомерно большая, но это обман зрения; шея бычья, тело гигантское, неуклюжая рука, водившая пером, перепачкана смолой, перо двигалось по строке неловко, чуть наискось, но проворно. Письма были короткие, деловитые, без введений и заключений, подпись тоже короткая Петр, разорванная надвое, будто под тяжестью руки.

Петров в российской державе наберется не меньше миллиона, но этот Петр был единственный, главнейший, и подпись его всяк узнавал с первого взгляда.

Липа гудела напевом пчел и шмелей, речушка Стрелка журчала-бурлила, точно самовар, а солнечный восход был дивно прекрасен, пробиваясь сквозь листву и бликами играя на незаурядном лице одного из самых незаурядных и непостижимых людей на свете.

Порой эта необычная голова с короткими волосами выглядела чуть ли не кабаньей, а когда пишущий, как мальчишка-школяр, мусолил гусиное перо, обнажались зубы и язык, словно у геральдического льва; порой лицо искажала гримаса страшной боли, боли мученика, распятого, но затем он брал новый лист, начинал новое письмо, и тогда лоб его яснел, рот улыбался, глаза пропадали, и грозный муж смотрел озорником.

Новый лист — письмецо, записочка, явно адресованная даме; и маска тотчас стала сатировской, сложилась в живописные складки и наконец взорвалась громовым хохотом, поистине циническим.

Утренняя корреспонденция закончена, царь написал пять десятков писем, однако не запечатал — сложит их и запечатает сургучом Катя, жена.

Гигант потянулся, с усилием встал и бросил взгляд на залив. В зрительную трубу он видел свой Петербург и свой флот, строящийся Кронштадт с крепостью и, наконец, обнаружил когг.

«Как это он вошел в бухту без салюта? — подумал царь. — Да еще и стал на рейде, прямехонько против моего дома!»

Он позвонил в колокольчик, и сей же час из укрытых за соснами палаток, где жили караульщики и прислуга, прибежал камердинер.

— Живо пять человек в шлюпку, пусть выяснят, что это за посудина! Ты видишь, чей там флаг?

— Голландец это, ваше величество!

— Голландец! Ну так доставь мне шкипера, живого или мертвого, сей минут!.. Быстро! Но сперва подай чаю.

— В доме-то спят, царь-батюшка, милостивец!

— Так разбуди их, дурень! Стучи в ставни, в дверь! Ишь, спят средь бела дня.

Колокольчик зазвонил, явился новый слуга.

— Чаю мне! И водки! Да побольше!

Слуги бегом пустились исполнять приказания, дом разбудили, а царь меж тем нетерпеливо делал какие-то заметки на аспидных досках и на бумаге. Когда ждать стало невмоготу, он спустился с помоста и принялся яростно молотить палкою по всем ставням. Изнутри донесся голос:

— Погоди чуток!

— Ну уж нет, не затем я родился, чтобы ждать. Поспешай, не то дом подпалю!

Он прошел в сад, взглянул на аптечные растения, вырвал кое-где сорняки, полил. Затем наведался на скотный двор, произвел смотр мериносам, которых самолично завез в Россию. В конюшне ему попался сломанный станок для ковки; он взял пилу и рубанок да и починил поломку. Подсыпал овса любимому рысаку — ведь большею частью царь ездил в экипаже или ходил пешком, верховую езду он полагал недостойною моряка, а считал он себя прежде всего моряком. После этого он зашел в токарную мастерскую и некоторое время крутил станок; однако ж вскоре перебрался к столу с принадлежностями для гравировки по меди, что стоял у окна, и штихелем провел на карте несколько недостающих линий. Он уже хотел было направиться в кузницу, но тут женский голос позвал его к липе.

На помосте была его супруга, царица, в капоте. Дородная женщина с большими ногами, лицо толстое, некрасивое, глаза навыкате, будто с трудом втиснуты в орбиты.

— Раненько ты нынче, батюшка, — поздоровалась Екатерина.

— Нешто теперь рано? Шесть уже!

— Пять только!

Царь взглянул на часы.

— Пять? Так пускай будет шесть! — И он перевел стрелку на час вперед.

Жена лишь усмехнулась, чуть свысока, но не раздражающе, ибо знала, как опасно раздражать этого мужчину. А затем подала чай.

— Вот и занятие для тебя, — сказал Петр, указывая на письма.

— Много-то как.

— Коли слишком много, можно и пособить.

Царица не ответила, начала просматривать письма, а это царю нравилось, потому что давало повод затеять спор, поспорить же он был всегда готов, чтобы во всем оставаться деятельным и бодрым.

— Прости, Петруша, — сказала жена, — но справедливо ли требовать от шведского правительства возмещения за голландские корабли?

— Да, справедливо! Все, что я делаю, справедливо!

— Не понимаю я этого. Наши русские по ошибке обстреливают мирные голландские корабли, а ты требуешь от шведов возместить убытки — потому только, что несчастье случилось в шведских водах…

— Разумеется. Согласно римскому праву, ответственность за содеянное несет страна, в коей совершено преступление…

— Да, но…

— Все равно, кто может заплатить, тот и заплатит; я платить не могу, голландцы не станут, значит, пусть шведы раскошелятся! Это тебе понятно?

— Нет!

— Да ведь шведы подстрекали против меня турок и должны за это заплатить!

— Пусть так! Но отчего же ты этак недружелюбно пишешь голландскому правительству, ты ведь любишь голландцев?

— Отчего? Да оттого, что после Утрехтского мира Голландия идет к упадку. С Голландией покончено, стало быть, на свалку ее, эту республику! Будущее за Англией. Я ставлю на Англию, ведь и Франция тоже в упадке.

— Стоит ли отрекаться от старых друзей…

— Конечно, стоит, когда толку от них больше нет; кстати, в любви и в политике дружба значения не имеет! Думаешь, мне по душе этот проходимец Август Польский? Нет, не думаешь, однако ж мне пришлось быть с ним заодно, ради моей страны, ради России! Тот, кто не способен во имя отечества пожертвовать собственными мелкими пристрастиями, становится донкихотом, как Карл Двенадцатый. Своею безрассудною ненавистью ко мне и к Августу сей безумец содействовал погибели Швеции, но будущности России. Вдобавок этот крещеный сукин сын науськивал на нас турка, что уже было преступлением против Европы, ибо Россия необходима Европе против Азии. Две сотни лет здесь сидел грозный татарин, а когда наши предки наконец прогнали его, является этакий рыцарь и призывает язычника из Константинополя. Татарин некогда дошел до Силезии и разорил бы западные страны, не спаси их мы, русские. Карл Двенадцатый уже преставился, но я проклинаю его память и проклинаю всякого, кто пытается чинить препоны моей достохвальной задаче превратить Россию из Западной Азии в Восточную Европу, и я пришибу кого угодно, хотя бы и родного сына, коли он вздумает соваться в мое дело.

Засим воцарилось молчание. Последние слова задели щекотливый вопрос о сыне Петра от первого брака, Алексее, который ныне, ожидая смертного приговора, сидел в Петропавловской крепости, изобличенный в противодействии отцовским трудам по цивилизованию России и подозреваемый в причастности к попыткам мятежа. Разведенная жена Евдокия была заточена в Суздальском монастыре.

Екатерина заведомо не любила Алексея, ибо он был помехою для ее детей, и предпочла бы, чтоб он умер, но не хотела нести вину, а поскольку и сам Петр за этим не гнался, то, чтобы судить сына, назначил судебную коллегию из ста двадцати семи персон.

Вот почему тему эту обсуждали неохотно, и Петр, обладавший необыкновенной способностью менять мысли и чувства, нарушил молчание банальным:

— Где же водка?

— В этакую рань ты водки не получишь, мой мальчик…

— Катерина! — выразительно произнес Петр, и щека у него задергалась.

— Уймись, лев! — ответила жена, погладив черную встопорщенную гриву. И вынула из корзины штоф и чарку.

Лев просветлел лицом, хватил водки, улыбнулся и шлепнул жену по могучей груди.

— Хочешь видеть детей? — спросила Екатерина, чтобы смягчить обстановку.

— Нет, нынче не стоит. Вчера их высекли, еще подумают, будто я к ним подмазываюсь. Держи их в отдалении и под своим началом, не то они станут помыкать тобою!

Словно в задумчивости, Екатерина взяла в руки последнее письмецо и принялась читать. Тотчас же она залилась краскою и порвала листок.

— Не след тебе писать актеркам, слишком много чести для них, а нам — бесчестие.

Царь улыбнулся и не осерчал, ибо отсылать письмецо вовсе не собирался, накропал же его затем только, чтобы позлить жену, а может быть, и похвастать.

Внизу заскрипел песок — кто-то идет.

— Ба, вот и мой дружок прощелыга!

— Тише! — остерегла Екатерина. — Ментиков вправду твой друг.

— Да уж! Подлинно друг! Однажды я приговорил его к смерти за воровство и обман, а он все-таки жив, и благодаря твоей приязни…

— Тсс!

Меншиков, славный вояка, ловкий политик, государев любимец, нужный человек, богач, в доме которого царь нашел свою Екатерину, проворно взбежал по лестнице на помост. Это был красивый мужчина французской наружности, в щегольском платье, с изысканными манерами.

Он церемонно поклонился царю, поцеловал Екатерине руку.

— Опять они за свое взялись! — начал он.

— Стрельцы? Разве же я их не истребил?

— Вдругорядь вырастают, чертово семя, ныне вот Алексея освободить надумали.

— Подробности знаешь?

— Заговорщики собираются сегодня вечером в половине шестого…

— Где?

— В четырнадцатом нумере на Береговой линии, якобы на пирушку…

«Береговая линия… нумер четырнадцать…» — записал царь на листке бумаги.

— Еще что?

— А в два часа ночи они подожгут город…

— В два часа? — Голова у Петра затряслась, лицо задергалось. — Я строю, а они ломают, но теперь уж я вырву их с корнем. Что они говорят?

— О святой Москве тоскуют, Петербург же полагают безбожным и гнусным. Работники мрут-де как мухи от болотной лихорадки, а что строишь ты, государь, посередь топей, они толкуют как браваду а-ля Людовик Четырнадцатый, который заложил Версаль на болоте.

— Остолопы! Мой город будет запором в устье реки и ключом к морю, оттого и должен стоять здесь; а болота станут каналами для кораблей, как в Амстердаме. Сам подумай, пристало ли обезьянам судить!

Он позвонил в колокольчик, прибежал слуга.

— Заложи экипаж! — крикнул сверху царь. — Ну, будь здорова, Катерина, ворочусь завтра утром, не раньше, денек будет горячий, но… Не забудь про письма. Александр тебе пособит…

— А одеваться не станешь, сынок? — отозвалась Екатерина.

— Одеваться? Сабля-то при мне!

— Надень хотя бы кафтан.

Царь надел кафтан, затянул потуже ремень с саблею, схватил палку и одним тигриным скачком спрыгнул с помоста.

— Что ж, так тому и быть! — прошептал Меншиков Екатерине.

— Ты, поди, не соврал, Александр?

— Ради красного словца и соврать не грех! Главное достигнуто, и завтра ты, Катерина, и престолонаследники в детской будете спать спокойно.

— А если его ждет неудача?

— Нет! У него неудач не бывает.

* * *

Царь побежал к морю — он не ходил, а всегда бегал бегом. «Жизнь быстротечна, — говаривал он, — надобно много успеть».

Поднявшись на песчаную дюну, Петр увидел у берега шлюпку с пятью гребцами и арестованным голландцем. Тот невозмутимо сидел у руля и попыхивал трубочкой. При виде царя он снял шапку, подбросил ее в воздух и закричал «ура!».

Царь Петр козырьком приложил руку к глазам, а когда узнал своего старого амстердамского наставника и друга Яна Схеерборка, ринулся в шлюпку, прямо по плечам и коленям гребцов, заключил Яна в объятия и расцеловал, да так, что трубка сломалась, окутав его окладистую седую бороду тучею искр и дыма.

Засим царь подхватил старика на руки и, как ребенка, отнес на берег.

— Ну, старый ты шельма, наконец-то я залучил тебя к себе. Увидишь мой город и мой флот, который я сам построил, н-да, ты ведь меня и выучил… Подать сюда экипаж, ребята, и якорь-кошку из шлюпки, мы едем кататься! Живо!

— Господи Боже мой, — сказал старик, вытряхивая из бороды пепел, — привелось-таки перед смертью повидать царя-плотника, мне аккурат…

— Полезай в экипаж, старина, а кошку, ребята, подвесьте на задок. Куда бы тебя усадить? А вот куда — ко мне на колени!

Экипаж был одноместный, и шкипер впрямь поместился у царя на коленях. Упряжка — три лошади цугом и еще одна, четвертая, обок первой.

Щелкнул бич, и царь сей же час затеял игру — будто вышел в море.

— Хорош ветер, а? Двенадцать узлов, тяни шкот, раз-два! раз-два!

Шкипер завидел впереди ворота и, зная царскую необузданность, но и сноровку, закричал:

— Ворота прямо по курсу! Стой!

Однако же царь, встретивши старинного друга, будто помолодел, а вдобавок в неистребимом своем мальчишестве любил авантюры да опасности и потому хлестнул лошадей, свистнул и скомандовал:

— Курс по ветру, полный вперед! Хорошо, хорошо, готовьсь, эгей, оп-ля!

Ворота взяли с ходу, просто-напросто с петель сорвали, старик от смеха аж подпрыгивал у царя на коленях.

Так они промчались по берегу, у городских ворот часовые взяли на караул и отсалютовали, на улицах народ кричал «ура!», а когда экипаж подлетел к адмиралтейству, грянули пушки, и матросы встали по реям. Царь же, всерьез или в шутку делая вид, будто он в море, скомандовал:

— Отдать якорь!

С этими словами он швырнул кошку на стену, так что она зацепилась за факельный зажим — тот погнулся, но не лопнул. Зато лошадей, не успевших остановиться, рвануло назад, и они упали на колени. Передняя в упряжке больше не встала, околела от последствий взятия ворот.

Три часа спустя, осмотрев флот и верфи, царь и Ян Схеерборк сидели в матросском кабачке. Экипаж стоял у дверей, заякоренный за соломенную крышу.

Водка на столе, трубки дымят. Говорили друзья о делах серьезных; царь сделал шесть визитов, один очень важный — в Военную коллегию, откуда вышел к ожидающему шкиперу в большой ажитации. Но, обладая необычайной способностью стряхивать с себя неприятности и менять настроения, он был теперь лучезарно весел.

— Спрашиваешь, где я беру жителей для моего города? Так вот, первым делом я привез сюда пятьдесят тысяч работников, это была основа; потом приказал всем чиновным людям, священникам и значительным помещикам поставить здесь по дому — хотят они жить здесь, нет ли! И ныне у меня в городе сто тысяч!.. Знаю, людишки судачат, что я-де строю города, а сам в них не живу. Так я и строю не для себя, а для россиян. Москву ненавижу, там разит татарином, предпочитаю жить в деревне, и это никого не касается… Пей, старина, у нас целый день впереди, до пяти часов, но к тому времени мне надобно отрезветь!

Старик пил с оглядкой и не знал толком, как ему вести себя в столь великородной компании, хоть и изрядно напоминающей матросскую.

— Расскажи-ка, что про нас говорят в народе, ты, поди, целую кучу этаких историй припас, а, Ян?

— Слыхал кой-чего, оно конечно, только негоже это…

— Ладно, тогда я сам расскажу. Про циркуль и сыр знаешь? — спросил Петр. — Нет? Ну, слушай: царь до того прижимист, что всегда носит в кармане готовальню. Обмеряет циркулем кусок сыру, не убыло ли с последней трапезы. Хороша побаска, а?.. Или вот такая: есть у царя питейный клуб. Как-то раз отмечали они какой-то праздник, и гостей на трое суток заперли — пусть, мол, бражничают. У каждого за спиною стояла лавка, а подле оной — две полубочки, в одной снедь на три дня, в другой пусто, она предназначалась для сокровенных дел, ну, ты понимаешь…

— Ох, страсть-то какая…

— Этак вот веселятся в Петербурге… Ты не слыхал, что я еще и зубы деру? Во дворце у меня якобы целый мешок зубов стоит, а помимо того, я-де в лазарете оперирую; намедни будто столкнул я в воду женщину, страдающую водобоязнью, а она взяла да и померла.

— И народ в это верит?

— Еще как верит, черт побери! Остолопы они, видишь ли, но я им ослиные-то уши окорочу, языки прижгу…

Глаза у царя засверкали, и было совершенно ясно, о чем он думал. Однако ж при всей бесхитростности у него вроде как имелись запоры, и даже под куражом он больших своих секретов не разглашал, разве только маленькие.

Вошел адъютант, что-то шепнул царю.

— Ровно в пять! — громко ответил Петр. — Шестьдесят гренадеров, с боевыми патронами, при ножах! Ступай!.. Так вот, Ян, — продолжал он, совершив в мыслях очередной скачок, — я куплю твои ткацкие станки, только больше пятидесяти рублей за штуку не дам.

— Шестьдесят, шестьдесят…

— Ах ты, голландец чертов, сквалыга, коли я даю полсотни, так для тебя это честь… да-да, честь!

С опозданием закипала ярость, связанная с сообщением адъютанта, а вовсе не с ткацкими станками, но так или иначе горшок кипел, и крышку надобно снять.

— Вам, бакалейщикам поганым, лишь бы народ обдирать, лишь бы обдирать! Но ваше время кончилось! Пришла пора англичан! А они не вам чета!

Шкипер Ян нахмурился, и это еще сильнее раздразнило царя, однако он не мог сердиться на старого друга, хотел найти удовольствие в его обществе и оттого переменил тему.

— Кабатчик! — крикнул он. — Шампанского!

Кабатчик тотчас прибежал, бухнулся на колени и запросил пощады, оттого что не было у него в запасе этого дорогого вина.

Пустячное словечко «запас» могло бы прозвучать и иронически, и дерзко, но не сейчас. И все-таки оказалось кстати, можно пустить в ход палку.

— Так у тебя, мазурик, и запасы в погребе есть?! По-твоему, матросскому кабатчику дозволительно держать запасы водки?..

И палка пошла в ход. А когда голландец отвернулся с неодобрительной миной, царь дал волю гневу. Иначе он не мог — то ли по причине особого недуга, то ли из-за природного нрава — и выхватил из ножен саблю. Точно обезумев, крушил бутылки на стойке, рубил ножки столам и стульям, потом сложил из обломков костер и вознамерился сжечь кабатчика живьем.

Тут отворилась дверь, на пороге появилась женщина с маленьким ребенком на руках. Увидев отца, который, вытянув шею, лежал на полу, малыш расплакался. Царь мгновенно замер, утих, подошел к женщине и поздоровался:

— Успокойся, мать, ничего худого с тобой не станется! Мы просто в матросов играем! — Он обернулся к кабатчику: — Счет пошлешь князю Меншикову, он заплатит… но не вздумай надуть меня, не то… На сей раз я тебя прощаю!.. Нам пора, Ян! Поднимай якорь, отдавай концы!

Засим они поехали в город, царь заходил в разные дома, снова выходил — и так настал полдень.

Экипаж остановился возле меншиковского дворца, и царь, не вылезая, спросил:

— Обед готов?

— Готов обед, готов! — ответил один из лакеев.

— Подать на две персоны! Князь дома ли?

— Князь в отъезде.

— Ну и ладно. Стало быть, на две персоны!

Вот таким манером царь забирался в гости к своим друзьям — были они дома, нет ли; по рассказам, однажды он этак ездил по гостям да силком возил с собою еще человек двести из своей знаменитой компании.

После роскошного обеда царь прошел в одну из приемных и прилег вздремнуть. Шкипер уснул прямо за столом.

Но у изголовья царь положил часы, а проснуться он мог в любую минуту, когда захочет.

* * *

Проснувшись, царь Петр вышел в столовую залу и нашел Яна Схеерборка по-прежнему спящим за столом.

— Несите его прочь! — приказал царь.

— Он здесь более не останется? — спросил камердинер, княжеский любимец.

— Нет, он мне наскучил, с людьми не след встречаться более одного раза в жизни. Отнесите его к водокачке, а как отрезвеет, свезите на судно. — И с презрением во взгляде добавил: — Старая ты скотина!

Он тронул саблю — в порядке ли? — и вышел вон.

После сна Петр вновь стал прежним императором, величественным, непреклонным, полным достоинства, и к Береговой линии направился серьезно, решительно, как в военный поход.

Отыскав четырнадцатый нумер, он без церемоний вошел, уверенный, что полсотни его людей уже здесь. Справа в нижнем этаже все окна во двор были распахнуты настежь, и он увидел заговорщиков: они сидели за длинным столом и пили вино. Он шагнул в комнату и тотчас ощутил укол в сердце: сколько же здесь его друзей!

— Здорово живете, други мои! — бодро сказал царь.

Все как один встали, некоторые переглянулись, некоторые нахмурились.

— Не выпить ли нам по чарочке, ребятушки?

И Петр уселся на стул. При этом он бросил взгляд на стенные часы — они показывали только половину пятого.

«Полчаса!» — подумал он, а секунду спустя осушил большую чарку и затянул широко известную солдатскую песню, в такт бухая чаркой по столу.

Песня была заманчивая, ее они пели после победы под Полтавой, под нее маршировали в строю, она будила память о лучших, счастливых временах, и все подхватили ее.

Сила личности царя Петра, его при желании обворожительно-любезные манеры — все это поневоле снискало ему благорасположение собравшихся. И вот уже одна песня сменяет другую, избавляя их от тягостной неловкости. Ведь это был единственный способ уйти от разговоров.

Меж песнями царь нет-нет да и произносил тост, пил здравие старых друзей, вспоминал в кратких словах сделанное сообща. Он не смел взглянуть на часы, чтобы не выдать себя, но эти полчаса в вертепе разбойников тянулись бесконечно.

Порою он замечал, как они переглядывались, и тогда бросал шутливое словцо, обрывая эту нить. Он играл своею жизнью, и играл хорошо, ибо смущал их своею бодростью и простодушием, и они терялись в догадках, известно ли царю что-нибудь или нет, а это было ему на руку.

Наконец со двора донесся лязг оружия, и царь одним прыжком выскочил в окно.

— Перебить всех! — таков был единственный приказ, и началась кровавая резня.

Сам Петр стоял возле окна и, едва только кто-нибудь из заговорщиков выпрыгивал наружу, саблею сносил ему голову.

— Живых не осталось! — крикнул он, когда все было кончено, и отправился своею дорогой, в Петропавловскую крепость.

Комендант вышел навстречу, и Петр велел отвести его к царевичу Алексею, своему единственному первородному сыну, на которого возлагал такие надежды, видя в нем будущее России.

С ключом в руке он остановился у камеры, осенил себя крестным знамением и вполголоса произнес:

— Боже бессмертный, Владыко воинств небесных, Господь Саваоф, что вложил меч в руки правителей, дабы они правили и защищали, награждали и карали, просвети скудный разум раба Твоего, чтобы действовал он по законам Твоим!.. Ты потребовал от Авраама сына его, и Авраам повиновался; Ты распял единственного сына Твоего ради спасения человеков; прими жертву мою, Боже гневный, коли она потребна Тебе!.. Однако не моя воля, а Твоя да будет, и да минует меня чаша сия по воле Твоей! Аминь, во имя Иисуса Христа, аминь!

Он вошел в камеру и пробыл там час.

А когда вышел, глаза словно бы покраснели от слез, однако он ничего не сказал, отдал коменданту ключ и уехал.

О том, что произошло в этот вечер меж отцом и сыном, много чего написано.

Словом, сто двадцать судей приговорили Алексея к смерти, и протокол был обнародован. Но в исполнение приговор не привели, ибо прежде цесаревич скончался.

* * *

Около восьми вечера того же дня царь Петр воротился на свою мызу и сей же час прошел к Екатерине.

— Со старым покончено! — сказал он. — Отныне мы начнем новое — ты, я и наши люди.

Царица ни о чем не спросила, она все поняла. Но царь так устал и изнемог, что она опасалась припадка, хорошо ей знакомого. А успокоить Петра можно было только одним способом, давно привычным.

Она села в уголке дивана, царь же лег, припав головою к пышной ее груди, и она гладила его по волосам, пока он не уснул. Так Екатерина неподвижно сидела три часа кряду.

Словно младенец-великан у груди великанши лежал великий воитель Господень; лицо как бы уменьшилось, высокий лоб скрылся под лохматой гривою, рот был открыт, и он тихонько сопел, будто спящий ребенок!

В конце концов он проснулся и сначала посмотрел вверх, удивляясь, что находится именно здесь. Потом улыбнулся, но спасибо не сказал и не приласкался.

— Давай-ка ужинать! — вот первое, что он произнес. — Потом откушаем винца, а потом учиним большой фейерверк! Сам зажгу его возле берега, только Ян Схеерборк должен непременно присутствовать.

— Ты же прогнал Яна.

— Неужто? Так ведь он напился, скотина! Пошли за ним сей же час!

— Чудак ты, Петруша, каждую минуту настроение меняешь.

— Скучно же, коли настроение всегда одинаково, а этак все по-новому! Я всегда новый! И тебе не докучаю вечным однообразием!

Сказано — сделано: Яна вернули, правда связанного, потому что он осерчал на Петра за водокачку и идти не хотел, однако ж на берегу его встретили объятиями и поцелуем в уста, после чего вся злость у него прошла.

Отужинали, и выпили, и фейерверк учинили — царь очень любил огненную забаву.

Вот так закончился сей примечательный день, ставший дому Романовых залогом престолонаследия. Вот таков был этот человек, который сам себя называл — «великий, самодержец, император, государь всея Руси».

Этот варвар цивилизовал свою Россию, строил города, а сам в них жить не хотел, бил жену кнутом и даровал женщине изрядную свободу; жизнь его для государства была великой, богатой и полезной, в частной же сфере — такой, какой могла; но смерть ему выпала красивая, ибо скончался Петр от болезни, простудился, спасая жизнь людям, потерпевшим кораблекрушение, — он, своей рукою отнявший жизнь у столь многих!

СЕМЬ ХОРОШИХ ЛЕТ

DE SJU GODA ÅREN

Перевод H. Федоровой

Мсье Вольтер, камергер Фридриха Великого, обладатель весьма почетного «Pour le Mérite»[7], академик и прочая, ныне уже третий год гостил в Сан-Суси, под Потсдамом. Теперь, в дивный вечерний час, он находился во флигеле, где его поселили, и писал письмо. Ни ветерка, теплынь, и привередливый, вечно зябнущий француз держал окно открытым.

Письмо было наполовину готово и адресовано маркизе, подруге кардинала Флёри[8], которая через переписку с заграницею вела ловкий шпионаж.

«…как известно, все преходяще, — выводило перо, — и изначально было ясно, что долго это не протянется. Я должен сидеть тут ровно этакий учитель, выправляя его скверные стихи, ведь он толком не знает ни немецкого, ни французского. Злобный, как обезьяна, он накропал сатиры на всех правителей Европы, разумеется не предназначенные для печати, но такие гнусные и несправедливые… Однако ж, любезная подруга, в помышлении о предстоящем я заручился списками его памфлетов и, когда он нанесет удар, ударю в ответ. Если б вы знали, что есть Пруссия и чем она может стать! Орлиный очерк — конец одного крыла на Рейне (Юлих-Верг), а конец другого у российской границы. Кое-где на рисунке пока есть пробелы, но, когда он будет завершен, вы увидите, что вся Северная Германия, точно стервятник, грозит трехглавому имперскому орлу Австрии. Франции стоило бы унять свою ненависть к Габсбургу и не идти на компромиссы с Гогенцоллерном, ибо не ведаете вы, что творите!.. Здесь так много говорят о планах, но я не решаюсь все записывать, потому что с ним шутки плохи…»

Из дворца донеслись визгливые звуки флейты, скачущие, переливчатые.

«…Вдобавок эта трекл. флейта! Аккурат сейчас он выводит трели… а стало быть, все мы должны плясать под его дудку! Но еще хуже флейты так называемые фуги, не знаю, можно ли назвать их музыкою (теперь он выдувает двойные ноты, а ему это не больше под стать, чем змею какому-нибудь)… Так вот, вчера здесь был Себастьян Бах, вестимо Великий, вместе с сыном, Филиппом Эмануилом; целый вечер играли фуги так называемые, а оттого пришлось мне лечь в постель и принимать лекарства.

…Что же до планов, то я упомяну некоторые из них в кратких словах. Есть план поделить Австрию между Францией и Пруссией, но он чересчур хитер, чтобы согласиться на это, ибо Австрия до поры до времени нужна ему против французов.

Есть и второй план: поделить Пруссию меж Россией и Австрией; слышал я и о третьем плане: поделить Польшу меж Россией, Пруссией и Австрией. (Флейта умолкла, и благостный покой объемлет Сан-Суси — для меня это место не «Без забот», а «Сто забот», ибо сотни мелких здешних неудобств так и норовят укоротить мою жизнь!) Наш круглый стол, за которым прежде собирались исключительно люди даровитые — Мопертюи, Ламетри, Альгаротти, д’Аржан[9] и вельможи, — теперь сплошь состоит из потсдамских гвардейцев и постепенно превращается в этакую табачную коллегию. Цитен и Дессауец[10] являются в смазных сапожищах и бахвалятся «пятью победами». Третьего дня они совсем расходились, так что всякая разумная беседа поневоле прекратилась, а в конце концов вздумали насмехаться надо мною. И более всего меня рассердило то, что он не скрывал удовольствия… Так или иначе, выходки смазных сапог означают войну… конечно, против Дамы (то бишь Марии Терезии); для другой дамы, российской императрицы Елизаветы, он измыслил иное гадкое прозвище. Это дамский вальс, и он, мерзкий женоненавистник, заделался дамским угодником. Супруга его, Елизавета Кристина, по-прежнему в заточении — в Шёнхаузене…»

В окно просунулась голова, король поздоровался:

— Добрый вечер, сударь. Вы так прилежны.

Точно застигнутый врасплох школяр, который норовит сплутовать, наш письмоводитель покопался в своих бумагах и извлек половинку голландского листа.

— Да, сир, я как раз закончил стихотворное послание китайскому императору Цяньлуну, как бы ответ на его «Похвальное слово Мукдену».

— Китайскому императору! У вас более изысканные знакомства, чем у меня!

— Однако ж у вас есть я, сир!

Эту фразу он произнес с надменной самоиронией, будто желая подтрунить над своим знаменитым тщеславием.

Король принял шутку как должное:

— Да, мсье Вольтер, вы действительно принадлежите к числу наилучших моих знакомцев, но я бы не сказал, что самых изысканных.

— Из-за той истории с Гиршелем?

— Да, гнусная была афера!

— Могу ли я теперь прочитать вам стихи к китайскому императору? Вы позволите, сир?

— А что проку, если я не позволю? Несносный вы человек!

— Так вот:

Reçois mes compliments, charmant roi de la Chine![11]

— Да ведь он император!

— Верно, это из почтения к вам, сир, вы же только король.

— Только!

— Я продолжаю:

Ton trône est donc placé sur la double colline!

On sait dans l’Occident, que malgré mes travers,

J’ai toujours fort aimé les rois qui font des vers![12]

— О, благодарю вас, благодарю!

— О toi que sur le trône un feu celeste enflamme,

Dis-moi si ce grand art dont nous sommes épris,

Est aussi difficile à Pékin qu’à Paris.

Ton peuple est-il soumis à cette loi si dure

Qui veut qu’avec six pieds d’une égale mesure,

De deux Alexandrins, côte à côte marchants,

L’un serve pour la rime et l’autre pour le sens?

Si bien que sans rien perdre, en bravant cet usage,

On pourrait retrancher la moitié d’un ouvrage[13].

— Браво! Превосходно! — перебил король, который почуял шпильку, но сумел сдержаться. — Стало быть, вы полагаете, император все это поймет, притом правильно, именно так, как вам хочется?!

— Коли не поймет, значит, он глупец…

— А коли поймет, так и войну вам объявить может…

— Китай против Вольтера!

— Что же вы тогда предпримете?

— Разобью их, по вашему примеру, моими войсками, конечно!

— А вдруг у императора больше войск, чем у вас?

— Тогда я обращусь в бегство, по вашему примеру, сир… или пусть он обратит меня в бегство, чтобы я сохранил воинскую честь и славу…

Король привык к дерзостям Вольтера и, прощая ему, все же копил обиды.

— Стоит ли сидеть в четырех стенах, сударь, выходите-ка, давайте прогуляемся. Побеседуем по вечерней прохладе, мне надобно так много всего обсудить, внести ясность в мои мысли ради великого дела…

— Сир, я должен сейчас…

— Не медлите, я жду!

Мсье Вольтер в замешательстве насупился, начал прибирать у себя на столе, выдвигал и задвигал ящики и совершенно заканителился. Но король стоял как на часах, не сводя с него глаз.

В конце концов уборку пришлось прекратить, Вольтер вышел на воздух, но трясся всем телом, вздрагивал, точно желая что-то сбросить.

Король спустился с ним на третью террасу, а оттуда свернул направо, в парк, где они зашагали по самой широкой аллее, что вела к небольшой круглой площадке с храмом дружества.

Молчание было неприятного свойства, однако ж Фридрих, умея властвовать собою, первым возобновил прерванную беседу, хотя поневоле завел речь о том, что подсказывали минута и окружение.

— Какой же тихий, мирный вечер, сударь! Мир в природе и в жизни человеческой! Вы не задумывались о том, что вот уж семь лет на свете нет войны, после Ахенского мирного трактата?

— Нет, не задумывался! Ну, тогда, верно, вскорости надобно ждать семь тощих коров, то бишь лет.

— Кто знает?.. Вы толковали о Цяньлуне, князе мира, что размышляет и пишет стихи о цветке чая, служит своему народу и дарует ему счастие. Его соседка Япония вкушает мир уже целых сто лет. В Индии французы и англичане соперничают из-за коммерческих преимуществ. Великий Восток — в скором времени нам придется принимать его в расчет… Что же до нашей части света, к коей я причисляю Египет, то он спит под надзором пашей и мамелюков. Греция, прародительница наша, погружена в оцепенение, а Перикловы Афины обеспечивают содержание султанскому гарему, где хозяйничают черные евнухи. Рим, вернее, Италия раздроблена на фидеикомиссы Лотарингцев, Бурбонов, Савойцев, хотя в Риме сидит мой друг Бенедикт Четырнадцатый. Тоже князь мира — кстати, первый папа, признавший прусского короля, — он терпим к протестантам, благопоспешествует учености, повелел измерить меридиан…

— И изгнал иезуитов, которых вы, сир, приютили; а лучше бы вам этого не делать.

— Что вы знаете об иезуитах?.. В Испании у нас Фердинанд Шестой, добрый государь, снижает налоги на землю, борется с инквизицией, поощряет науки…

— Кажется, страсть к писанию поразила весь мир, ровно моровая язва.

— В Англии мой дядя по матери, Георг, ученик Адама Смита, радеет единственно об экономическом благоденствии страны. Прочих мы знаем. Надобно вспомнить и о великих открытиях нашего века — об огненной машине, термометре, громоотводе, анкерных часах…

— Никак опять золотой век наступает на старости лет?

— Подумать хотя бы об огненной машине, которую ныне зовут паровою! А телеграф… Чего нам теперь еще ждать?

— Войны, конечно!

— Я никогда не любил войну, вы же знаете, но меня к ней принуждали…

— Палкою…

Король не осерчал, но огорчился, что выдающийся человек, его друг и наставник, допускает столь оскорбительные грубости.

— Вы правы, то была палка моего батюшки, и я благословляю ее! Но хоть я и не верю, что настает золотой Сатурнов век, я все-таки вижу вдали светлое будущее.

— А мне видятся лишь тучи, мрак землетрясения… Франция поколеблена; Америка заворочалась; вся Европа норовит освободиться от христианства, как рак от старого панциря, хозяйство становится наукою, природа — предметом исследования; мы стоим на пороге чего-то нового, могучего; я мозолями чувствую…

— И я тоже! Передышка близится к концу, мой Тускул[14] будет заперт, впереди ждут ужасы и тревоги!

На лице короля отразилась в этот миг бесконечная мука, будто он провидел Семилетнюю войну, которая скоро последовала за семью хорошими годами, и стоял придавленный к земле, неся на своих плечах судьбу и будущее страны.

— Сир, в этакие времена вам непременно понадобится толика религии.

— Моя религия — долг! Мой Бог — Провидение, властвующее судьбами народов, но оставляющее индивидов без помощи! Кто такие человеческие дети, дабы вздумалось тебе заботиться о сих муравьях?

Разговор был прерван появлением в глубине аллеи какого-то человека, похожего на служителя правосудия. Разглядевши, кто это, Вольтер совершенно рассвирепел.

— Ваше величество, как вы только позволяете всякому сброду разгуливать в дворцовом парке? Отчего не запрете решетки и ворота?

— Не могу, — ответил король, — я не владею ни своей персоною, ни тем паче этим дворцом; но все владеют правами на меня.

— Однако ж это неслыханно! Позвольте прогнать его!

— Нет! Не позволю. — Король жестом подозвал незнакомца, а когда тот со шляпою в руке приблизился, спросил: — Что тебе нужно, друг мой?

— Всего лишь передать бумагу господину Вольтеру.

— Что ж, делай свое дело!

Человек вручил Вольтеру пакет и удалился.

Открыв его и прочитав, старик пал перед королем на колени и воскликнул:

— Спасите меня, сир!

— Это тяжба с Гиршелем по поводу саксонских ценных бумаг? Вы рассчитывали обмануть друг друга и общество, но еврей не поддался на ваш обман, и вы теперь оказались виновны в подлоге!

— Спасите меня, сир!

— Каким образом?

— Одно ваше слово, доброе слово перед судом…

— Стыдитесь, старина! По-вашему, я способен оскорбить суд, пойти на подкуп? Нет, сударь, в Берлине есть суд, притом неподкупный! Мое слово значит так же мало, как и слово ничтожнейшего из людей! Вставайте, идите к себе, встретимся за ужином!

— Сир! Позвольте мне пропустить ужин нынче вечером.

— Хорошо. Тогда мы встретимся завтра.

* * *

Воротившись к себе, Вольтер немедля начал копаться в бумагах, которые оставил в беспорядке. Целый час искал написанное давеча письмо к маркизе, но так и не нашел.

И тогда ему стало ясно, что письмо похищено, и подозрение его пало на короля. Он был уничтожен и метался по комнате, пока за окном не стемнело. Без сомнения, теперь всему конец — дружбе и радушию, блеску и почету; придется уехать, а то и бежать. Поэтому он закрыл ставни и растопил камин, чтобы сжечь опасные бумаги. А покончив с этим, лег в постель и позвонил прислуге.

— Попросите господина Ламетри зайти ко мне, я захворал! — приказал он.

Ламетри, автор «Человека-машины», правоверный материалист и безбожник, использовал благосклонность Фридриха ради своих писаний, и после его смерти король самолично держал надгробную речь в Академии. Вольтер завидовал ему, как и всем, в ком видел помеху, но Ламетри был врач, а когда Вольтер нуждался в человеческом обществе, он был согласен на кого угодно.

Лекарь пришел, правда не из любви к ближнему, но из любопытства и некоторого злорадства — занятно посмотреть на поверженного фаворита.

— Любезный друг, — сказал старик, — расхворался я и телом, и душою.

— У вас души нет.

— Но в сердце-то боль!

— Cor, cordis, сердце — значит, вы не иначе как переели, примите слабительное, сударь, и на сердце станет легче легкого.

— Пропишите что-нибудь порядочное, сударь мой, я умираю!

— Ну, тогда езжайте на воды.

— Как опальный министр? Нет уж, благодарю покорно!

— Воротитесь на родину, вы страдаете от ностальгии.

— Да, в этом вы правы. Воздух здесь не тот.

— Душновато становится!

— Простите?

— И маркизы по вас скучают…

— Скучают? Да что вы говорите! Но нам-то надобен курорт с минеральными водами.

— Так езжайте в Пломбьер! Там и двор застанете.

— Прекрасная мысль! Но я конечно же вернусь.

— Разумеется!

— Недели через три или, скажем, через месяц опять буду здесь. Лишь бы король не огорчился…

— Смею уверить вас, король утешится…

— Да, да! Я подумаю об этом… Послушайте, он ведь не сердит на меня?

— Кто?

— Король!

— Нет, не сердит, если б мог, он бы давным-давно осердился. Да и поздновато думать об этом.

— Дайте мне снотворный порошок и можете уходить.

Лекарь достал порошок, высыпал его в стакан с водой.

Старик, разумеется, выпил, но большие его глаза следили за лекарскою мимикой, весьма живой и веселой. Не вызывает он доверия, ох не вызывает.

— Господин Вольтер, — сказал лекарь, — коли уж топите камин, так открывайте в ставнях форточки, а то вон сколько дыму. Намедни чуть было пожарных в Потсдаме не переполошили.

— Неужто? Еще и это! Что ж, la comedia é finita. Покойной ночи!

— Sic transit gloria mundi. Приятных снов!

* * *

Ночью Вольтер спал, но дурно, а проснулся наутро от ружейных залпов, доносившихся из Потсдама, и посему заключил, что король проводит маневры. Монарха он и впрямь нигде не видел, но к полудню получил письмо, с королевской короною на сургучной печатке.

Письмо гласило:

«Милостивый государь!

Доктор Ламетри известил меня о Вашем решении отправиться на воды. Хотя мне будет недоставать Вашей любезной и поучительной беседы, я не стану препятствовать Вашему желанию, затем что уверен: основательное лечение поправит Ваши нервы и Ваше слабое сердце.

Желаю Вам благополучного выздоровления, а по меньшей мере уповаю, что супротив нынешнего здравие Ваше не ухудшится.

F.R.[15]»

Подорожная грамота! И в тот же вечер Вольтер выехал в Лейпциг, где устроил чтение Фридриховых сатир, каковые даже намеревался напечатать. Но во Франкфурте его взяли под стражу и отобрали бесценный манускрипт, который снискал бы Фридриху еще больше недругов, чем он уже имел. Схваченный и отпущенный, Вольтер бежал сначала во Францию, где в «Историческом словаре» опубликовал гнуснейшие сведения о частной жизни Фридриха Великого.

Через несколько лет он обосновался в Ферне́ на берегу Женевского озера — мультимиллионер, патриарх, король.

* * *

Многие годы спустя престарелый Вольтер по-прежнему жил в своем Сан-Суси, то бишь в Ферне, и был королем. Неугомонный, как раньше, беспокойный и тщеславный.

Маленький его замок представлял собою скромную двухэтажную постройку, окруженную деревьями, с круглою клумбой у фасада. Слева от въездных ворот стояла небольшая каменная часовня. Над входом красовалась доска с знаменитой надписью «Deo erexit Voltaire»[16], снискавшей ему смешки друзей-литераторов и ненависть церковников.

В саду у него была крытая аллея из живых грабов, напоминающая длинную залу с окнами, прорубленными на озерную сторону. Оттуда он видел Монблан, который особенно на закате представал во всей своей красе, и синюю гладь Женевского озера, распростертую до Кларана и долины Роны, где скитался, любил и терзался несчастный Руссо.

Сейчас, в вечерних сумерках, старик сидел в своей зеленой беседке и, когда доставили почту, играл в безик с местным священником. Писем было много, с роскошными печатями.

— Простите, аббат, я должен просмотреть корреспонденцию.

— Извольте! — ответил священник и пошел прогуляться по садовой аллее.

Немного погодя старик окликнул друга:

— Аббат, идите сюда, послушайте-ка!

Аббат, который ради своего прихода поддерживал отношения с Вольтером и, не ввязываясь в споры о вероученье, приноравливался к его сумасбродным выходкам, тотчас явился на зов.

— Надобно вам послушать письмо от Фридриха, Великого, единственного, несравненного. Он меня простил, и я пристыжен!.. В последний вечер в Сан-Суси я был раздражен и в сердцах имел низость напомнить ему об отцовской палке. Едва это слово сорвалось у меня с языка, я почуял в воздухе его отпор, однако ж он себя сдержал. А ведь мог бы отпарировать тою палкой, что сыграла некую роль в моей юности, но смолчал — из уважения к моим летам или по иной какой причине. (Кстати, палка оказала свое воздействие и на становление великого Вильяма Шекспира и многих других.) И вот — извините, аббат, garrulitas senilis[17] — он простил меня и пишет так:

«Мой старый друг!

Минули годы, за семью хорошими, которые Вы разделили со мною, последовали семь тощих — годы Семилетней войны и проч. Друзья ушли в мир иной, и огромное одиночество витает вкруг старика, который мало-помалу становится еще и дальнозорким, хотя раньше был близорук, и жизнь предстает ему в перспективе, где мнимо короткие линии на самом деле суть самые длинные. Он знает это по опыту и оттого уже не поддается на обман. Достигши вершины, он с охотою оглядывается назад, но способен также и смотреть вперед.

Что же нас ожидает? Кто скажет? Сей век, видевший, как все монархи Европы встают во главе революционных движений, невероятно увлекателен. Мы, жестокие правители, навязывавшие народам просвещение и свободы, — мы были вождями, а народы платили нам неблагодарностью. Мир перевернулся. Я пострадал за свои доктрины и деяния, однако ж судьба Иосифа Второго вовсе трагична. Его убивают, медленно, но верно.

Вы не любили войну, да и я не любил, но Провидение и забота о моей стране вынуждали меня воевать. И что же я содеял с этой страною, спросите Вы. Так вот: я, как говорят землемеры, произвел генеральное размежевание и из великого множества разрозненных полосок и клочков сложил Пруссию, и теперь можно ходить и ездить по собственным землям, не топча соседских владений. Не бойтесь Пруссии, бояться надобно России, которая со времен царя Петра имеет голос и место в европейском сообществе. Вы не одобряли моего участия в разделе Польши, но я вынужден был участвовать, ведь иначе бы все забрала Россия, я был вынужден! Польша утратила свою миссию в географическом хозяйстве Европы, подверглась русификации, и роль ее перешла к сармату… Силезия стала нашей, и благодарите Господа, что ее не захватили шведы, которые первоначально именно это ставили условием Вестфальского мира. Впрочем, мы отправили готов в их родные края; здесь мы справляемся сами…»

И так далее. Ниже он обронил несколько слов о Руссо…

«Вы называете Руссо мошенником. Пожалуй, чересчур уж беспощадно. Коли он впрямь похитил ленточку или серебряную ложку, то за этакий пустяк корить незачем… Я разделяю с ним любовь к природе и ненависть к людям. Как-то вечером, на закате, я подумал: «Господи, сколь прекрасна Твоя природа и сколь ужасны Твои люди». Мы, люди, — надо сказать, что я не исключаю ни себя, сударь мой, ни Вас! — пр́оклятое племя (cette race maudite), принадлежим железному веку, что описан у Гесиода, а утверждаем, будто созданы по образу и подобию Божию! По образу и подобию бесовскому — я бы так сказал!.. Руссо прав, веруя в Сатурнов век, который был…»

Что вы об этом скажете, господин аббат?

— Это ведь учение церкви о потерянном рае и грехопадении, каковое, кстати, совпадает с греческою легендой о Прометее, который вкусил от древа познания и тем навлек на род человеческий несчастия падения.

— Ба! Да вы, черт побери, еще и вольнодумцем заделались! Всяк сверчок знай свой шесток! Коли вы священник, так и оставайтесь священником! А в мое дело не лезьте! И незачем вам передо мною заискивать ради денежного вспоможения. Впрочем… вернемся к Фридриху.

«История движется как лавина, род человеческий совершенствуется, условия жизни становятся легче, но сами-то люди как были, так и остались вероломными, неблагодарными, порочными, и всем им, что праведным, что неправедным, дорога одна — в ад. Я не дерзну доверить бумаге выводы, вытекающие из сего опыта, ведь это все равно что отпустить на волю Варавву и распять Христа… Великие мужи — малые слабости, а вернее, великие слабости. Мы, сударь, не были ангелами, однако Провидение избрало нас для великих дел. Неужели ему безразлично, кого поставить себе на службу, неужели безразлично, как мы живем во плоти, лишь бы дух наш стремился к высокому? Sursum corda![18]»

Что вы скажете об этом, аббат?

— Закон не может довести до совершенства, говорит апостол Павел, но благодаря закону пробуждается чувство долга, а оттого закон необходим лишь затем, чтобы направлять нас к благостыне.

— Недурно сказал Павел-то. Но я бы добавил: в темнице плоти взрастает жажда свободы. Кто вызволит меня, горемычного, из этого грешного тела?.. Да, аббат, vanitas vanitatum, vanitas![19] Вы молоды, но не станете насмехаться над стариком, когда он, обернувшись назад, плюет на пережитую скудость и убожество. Надеюсь, когда-нибудь родится племя, которому сей же час будет ведомо, чего стоит жизнь, и ради таковой науки не понадобится марать себя грязью!

Тут в садовой аллее появился сухопарый человек, весь в черном.

— А вот и мой иезуит! — сказал Вольтер.

Дело в том, что старик «водил компанию» с иезуитом, частью оттого, что папа их изгнал, частью оттого, что Фридрих Великий их приютил, но большей частью — чтоб было с кем диспутировать. А возможно, еще и затем, чтобы показать окружающим свою непредубежденность, ибо он не любил этого малоприятного человека.

— Ну, сатанинское отродье, — поздоровался старик, — какую пакость вы нынче припасли, что-то вид у вас больно желчный?!

— Я только что из Женевы, — отвечал иезуит с недоброй усмешкой.

— И что же там делается?

— Я видел, как палач жег «Эмиля» Руссо.

— На это у них давно руки чесались, они бы и самого сумасброда на костер отправили!

— Господин Вольтер!

— Да, безумцев терпеть не след, всему есть предел!

— Где же?

— Ответ даст здравый смысл.

— Однако я видел также, как они жгли новое издание вашего «Кандида», господин Вольтер.

— Стыд и срам! Ну и отребье собралось в Женеве!

— Протестантское отребье, с позволения сказать!

— Не стесняйтесь, я не выношу ни протестантов, ни католичество! Этот ужасный Кальвин сидел в Женеве и сжег на костре своего друга Серве[20], ибо тот не верил в Троицу. Не стесняйтесь! И будь Жан Калас[21] в Тулузе католиком, а сын его — протестантом, я бы все равно громил его судей, хоть сам я мал и незаметен. Я незаметен, а вот то, что я пишу, не заметить нельзя!

— Стало быть, однажды мы воздвигнем памятник сочинениям господина Вольтера, а не самому Вольтеру.

— Это ни к чему, я сам воздвиг себе памятник сотнею томов собрания моих сочинений. А как старый хрыч выглядел, миру неинтересно, смотреть тут не на что!.. Слабости мои для нас не секрет: я лгал, воровал, был неблагодарен; и жулик, и грубиян — всего понемногу. То моя скудель! Ее я завещаю иезуитам, разночинцам, буквоедам, собирателям побасенок. Но дух — Богу, который его и даровал, людям же — добрую волю понять своего господина Вольтера.

Он поднялся, ибо солнце зашло.

— Покойной ночи, Монблан, у тебя седая голова, как и у меня, а ноги в холодной воде, как и у меня… Пойду лягу. Завтра я отправлюсь в Париж, там я хочу умереть.

ПОДВЕДЕНИЕ ДОМА ПОД КРЫШУ

TAKLAGSÖL

Перевод Т. Доброницкой

Когда на третий день после несчастного случая музейный смотритель пришел в себя от опийного беспамятства, оказалось, что он, перевязанный после операции, лежит в собственной спальне. В глаза ему прежде всего бросился красный крест на белой мантии, и мысли его незамедлительно поскакали от крестоносцев к масонам, затем к Швейцарским Альпам, бутылкам абсента, фабричным маркам, знамени британской армии, сигнальным флажкам на флоте и прочему в том же духе, однако врожденное стремление к порядку было возмущено неточностью этих представлений, так что в конце концов он нарушил мучительную тишину фразой: «Только на гербе Швейцарии белый крест на красном фоне, а тут наоборот…» И от напряжения снова впал в забытьё, продолжая рассказывать о картинках, возникавших в его воспаленном мозгу. Он бредил круглыми сутками и чаще всего обращал свои речи к управителю музея.

— Так вот, когда моему сынишке исполнилось четыре года, я разорился на десятку и купил ему в подарок небольшой графофон[22].

Первым делом мне захотелось испробовать его самому. Я покрутил ручку, откинул тормозной крючок, и валик завертелся… И вдруг кто-то как заревет унтер-офицерским голосом: «Марш Фалькенштейна! Запись фирмы «Нактигаль»!», а потом была пауза в целый такт — и оркестр грянул этот самый марш, который был ничем не хуже множества других маршей, хотя в ту минуту произвел на меня ужасающее впечатление, напомнив тягостные обстоятельства, при которых исполнялся в Гамбурге. Дело было в ресторане «Алстерская беседка»… ну уж нет, не хочу даже вспоминать! Однако голос у того капрала, что драл глотку, объявляя номер в ресторации, был в точности такой, как теперь в графофоне… Передо мной до сих пор стоят его отвратительные усищи и налитые кровью глаза — не иначе как он преследует меня и добрался уже до моей холостяцкой квартиры. Подумать только: я возненавидел его еще тогда, потому что он бросал на мою невесту бесстыжие, а на меня — победительные взоры… и вот, пожалуйста, теперь он у меня в комнате и орет «Марш Фалькенштейна! Запись фирмы «Нактигаль»!». А марш тоже был хорош: наводил на размышления, как всякий плагиат. В нем слышались заимствования из «Марша Père-la-Victoire Буланже». При всем своем отвращении к маршу я прослушал его много раз, поскольку он оживлял мою унылую бобылью столовую, и все же я старался избежать унтер-офицерского рыка и прокручивал валик чуть вперед… Ну ладно, довольно!.. Следующим в программе шел эстрадный номер (я покупал без разбору). Какой-то фигляр бормотал что-то нечленораздельное, но явно смешное, после чего закатывался таким отвратительным хохотом, что я понимал: он сказал пакость; зато хохотал он крайне заразительно, тем более что хохот затем подхватывался публикой, и я решил, коль скоро сын мой живет в трудных условиях и почти не слышит смеха, пусть-ка получит удовольствие. Итак, в день рождения я заявился к ним со своими подарками… мы ведь расстались полюбовно… вернее, конечно, позлобно. Помню дрожь, которая охватила меня на лестнице в ожидании неприятностей; я знал эту семейку как облупленную, и неприятностей меня всегда ожидало вдосталь. Звоню. Никто не открывает, потому что у них сломался звонок, и я это прекрасно знаю, тысячу раз просил починить. В последний приход даже хотел прислать монтера за свой счет, но предложение мое восприняли как кровную обиду. Увы, придется стучаться… Дверь отворилась, и она встретила меня кислой миной и вопросом: «Чего колотишь?» Как же не колотить, если звонок не работает! Это напоминание о собственной нерадивости вызвало у бывшей супружницы ненавистнический взгляд в мою сторону. Потом я напрасно искал свободную вешалку для сюртука, подумал было, что придется воспользоваться занятой, и тут же получил предупреждение ни в коем случае сверху не вешать. Такая сцена разыгрывалась уже раз шестьдесят — словно нарочно для того, чтоб привести меня в дурное расположение духа. Сюртук очутился на стуле, где, как я знал, лежать ему было не положено. И я сбросил его на пол. Можно сказать, подал знак… Затем я проследовал в залу — довольно уютную, как и вся эта старомодная квартира. Отнюдь не вопреки моим ожиданиям, сын стоял на стуле у открытого окна, до пояса свесившись через низкий подоконник наружу, чтобы лучше видеть проезжающих мимо лошадей. У меня ёкнуло сердце, я кинулся к мальчику и схватил его в охапку. В этом моем жесте усмотрели очередной немой упрек, а потому мать напустилась на меня — совершенно не думая о страданиях ребенка. Дабы заглушить свой праведный гнев, я подошел к изразцовой печи и уселся в кресло-качалку. Поскольку с утра топили, у меня сильно нагрелась спина и покраснели уши, и я передвинул кресло в сторону, отчего приблизился к тумбе, на которой возвышалась гипсовая скульптура таких размеров, что, упав, она могла бы пришибить ребенка насмерть. Я не раз втихомолку подкладывал под тумбу сложенную газету, исключительно чтобы укрепить этот пьедестал — и, разумеется, заботясь о благе сына. Когда я впервые обратил внимание матери на эту опасность, меня выбранили, а потому я принимал свои меры тайком. Но с каждым новым приходом замечал, что газета опять вытащена. Так было и в этот раз, и я сидел точно на иголках, боясь, как бы сынишка не подлез к тумбе на небезопасное расстояние.

Тем временем пора было нарушить молчание, и хозяйка дома завела свою более чем привычную песню — стала жаловаться.

— Представь себе, стоит мне отлучиться из дому, как Лувиса садится за мой рояль.

На что я бессчетное число раз отвечал вопросом: «Почему ж ты его не запираешь?» На что хозяйка так же неизменно откликалась: «Рояль должен стоять открытый». На что я обычно возражал: «Но ведь открытый рояль пылится».

Сегодня я счел благоразумным промолчать, только изобразил на лице ханжеское сочувствие, бросив при этом взгляд на увядающие пальмы у окна. Жена перехватила мой взгляд и встрепенулась:

— Да, растениям у меня всегда плохо!

После чего я, бывало, вставлял: «Потому что ты забываешь их поливать». Сегодня я промолчал и по этому поводу.

— Лувиса разоряет меня, — продолжала хозяйка. — Она пьет мои ликеры.

Об этом я тоже уже слышал, и мне было досадно, что служанка жены получает удовольствие, недоступное для меня самого. Себе я позволить ликеры не мог, но оплачивал их для супруги. «Запри буфет!» — раз за разом советовал я ей, так что теперь мне больше не хотелось повторяться.

Надо вам сказать, что человек, склонный к скандалам, только и думает о том, как бы затеять ссору со своей жертвой, а потому молчание раздражает его больше, чем самый вызывающий ответ. Зная мои невысказанные реплики, жена принялась обвинять меня во всех мыслимых и немыслимых грехах, ковыряться в моей душе, рвать на части нутро, отчего я молча исходил кровью. Тогда я встал и направился к спальне, однако встал слишком резко, так что кресло стукнулось о тумбу и стоявшая наверху скульптура закачалась.

— Убери ты эту опасную штуковину, — невольно вырвалось у меня, — ребенок может…

— Вечно тебе все не нравится! — отозвалась супруга.

— Да потому что у тебя в доме одно сплошное недоразумение!

Теперь пошла уже настоящая перебранка, но, поскольку сын не скрывал своего огорчения, я таки двинулся в спальню.

— Не ходи туда, там изразцы с карниза валятся! — предупредила супруга.

— Что ж это за дом такой проклятый, неужели нигде мне не будет покою? — чуть не плача, пробормотал я и попытался сесть на диван, однако выскочившие наружу пружины зажали меня в неудобном положении, и я поднялся на ноги, собираясь вовсе уйти.

Тут супруга подошла ко мне, ласково взяла под руку и с отчаянием во взоре молвила:

— Неужели ты уйдешь от Эрика в день его рождения? Разве ты не принес ему подарков?

— Принес, только мне показалось, от моих подарков радости в этом доме все равно не прибавится!

— В этом доме? — переспросила она с такой болью в голосе, что я проникся безмерным сочувствием к ней и понял: по сути дела, она не виновата в наших неладах, как не виноват и я, просто нами обоими движут посторонние темные силы. И я, почти не сомневаясь в успехе, предъявил свой дорогой подарок, графофон. Заводя его, я не спускал глаз с лица сына, дабы сполна насладиться его радостью. «Марш Фалькенштейна! Запись фирмы «Нактигаль»!» — хрипло проревел капрал. Малыш испугался и заплакал, так что я накинул тормозной крючок и, заменив валик, предоставил слово шутнику. Что случилось потом? Тогда я и сам толком не понял и лишь позже разобрался в причине. Побледневшая мать схватила ребенка в охапку и, бросив мне одноединственное слово — «Фи!», — удалилась в спальню и захлопнула за собой дверь. И знаешь почему, Аксель? Потому что я, оказывается, поставил на графофон неприличный номер варьете, смысл которого остался неясен для меня, хотя со времени работы в Конго я знал английский куда лучше немецкого. Тяжелыми шагами спускаясь по лестнице, я представлял себе, что иду тут в последний раз; мне хотелось умереть, потому что я оставлял за спиной самое ценное в своей жизни.

Выйдя на улицу, я стал припоминать все чудесные минуты, пережитые мной в этом любимом доме: он был выкрашен в теплый оранжевый цвет и приятно контрастировал с серым фоном соседних домов. С тех пор как сюда переехали они, я любил и эту тихую улочку, начинавшуюся большим угловым магазином стекла (мне вспомнился блеск хрустальных бокалов в витрине). Каждое воскресенье я приходил сюда примерно к девяти, выспавшийся, выбритый, нарядно одетый, с охапкой цветов в руках — и мне являлось самое прекрасное зрелище на свете: мать и дитя. Это был счастливейший период нашей жизни; мы завидовали сами себе, тому, что придумали новый способ сосуществования без извечных рифов супружества — совместного хозяйства и прислуги. Обед неизменно происходил у меня, а вечером я снова шел к ним, чтобы присутствовать при укладывании сына спать; потом я оставался посидеть с его матерью, которая иногда читала вслух, а иногда играла на рояле. Зачастую мы даже не разговаривали, жена склонялась над рукоделием, а я молча любовался ее красотой. Изредка мы выходили вечером пройтись и тогда разглядывали магазинные витрины, посещали панораму или предавались другим, столь же невинным, занятиям; нам не нужны были ни театры, ни рестораны, ни вообще какое-либо общество! «Мы трое» составляли замкнутый мирок. Время от времени она выбиралась провести вечер у меня, и тогда я зажигал свечи и закатывал праздничное угощение с цветами и вином; мы сидели под раскидистой пальмой за круглым столом, накрытым гобеленовой скатертью со множеством диковинных узоров, и гадали по ним, как гадают по картам или по книге. В хорошем настроении мы желали себе сидеть так и разговаривать до самой смерти. Около полуночи жене пора было возвращаться к сыну, и эти вынужденные расставания благоприятно сказывались на наших отношениях, поскольку мы не успевали приесться друг другу. Теперь же нашим встречам подступил конец!

Больной закрыл глаза и впал в забытьё, отчего стал похож на труп. Сестра из Красного Креста прикрутила лампу и села подальше от нее в ожидании ночи и предсказанного врачом кризиса. Она всматривалась в лицо больного, ранее загорелое от постоянного пребывания вне дома, а теперь желтое, в окружении иссиня-черных волос и бороды, лицо чужеземца, южанина… может быть, даже с примесью африканской крови… В нем чувствовалась какая-то детская доброта, беззаботность, готовность к улыбке, которую внезапно сменяло желание расплакаться; мощные челюсти указывали на жесткость нрава, скорее всего выражавшуюся в нечувствительности этого волевого человека как к своим, так и к чужим страданиям. Он был ученым, но еще и охотником, рыболовом, спортсменом, открывателем Африки, мореплавателем; рожденный у моря, в простой рыбацкой семье, он проявлял себя в служебных делах как человек здравомыслящий, не склонный к сомнениям, привыкший убивать и отдавать приказы, тогда как в частной жизни, в отношениях с женой и сыном, он был ласков, заботлив, верен и готов жертвовать собой. Обойденный в продвижении по службе из-за безрассудства, которым был обязан своему воспитанию, этот человек проявил благоразумие и не принял обиду близко к сердцу, а весьма похвально посчитал поражение совершенно естественным, так что жизнь его протекала ровно и спокойно до самого начала этого года, когда на него стала обрушиваться беда за бедой, без конца и края…

Больной проспал с четверть часа, после чего раскрыл глаза, ища на обоях определенный узор, отдаленно напоминающий голову его друга, музейного управителя, которого он считал присутствующим в комнате и с которым теперь вел беседу.

— Как произошло несчастье? Сейчас расскажу! Накануне вечером я ходил в естественно-научное общество, где был доклад о Гелленбаховой «Магии чисел» и периодичности человеческой жизни[23]. По приходе домой я попробовал изобразить магический квадрат для себя и обнаружил, что успешные периоды моей жизни длятся по пять лет, тогда как в промежутках между ними кривая ее идет вниз, принося всяческие злосчастья, которые свидетельствуют об усталости или недостатке энергии. Ты что, смеешься надо мной? Разве ты не помнишь знаменитое сопоставление удивительных чисел в судьбах пяти американских президентов? А какие комбинации чисел называл докладчик? Конечно, помнишь. Адамс, Джефферсон, Медисон, Монро и Куинси Адамс следовали друг за другом. Каждый из них пробыл президентом по восемь лет[24], что неудивительно, поскольку срок регулировался конституцией; гораздо интереснее то, что каждый из них родился на восемь лет позже своего предшественника и что все, за исключением Квинси Адамса, покинули президентский пост в шестьдесят шесть лет. Трое из пяти умерли в годовщину провозглашения независимости, то есть четвертого июля, что, впрочем, объяснимо с точки зрения суггестивной психологии, или психологии впечатления. Но я хотел вернуться к периодическим закономерностям собственной жизни… нет, сегодня мне с цифрами не справиться… Несчастье же мое произошло следующим образом. Я шел по загородной дороге, извивавшейся между скалистым обрывом с одной стороны и морем с другой. На одном из поворотов впереди показался ехавший навстречу всадник, следом шли две женщины с собакой. Женщины заливались неприятным смехом, собака наскакивала на лошадь, тихо, не гавкая. Я мгновенно понял затруднительность положения. Поравнявшись со мной, собака непременно залает, и тогда лошадь прянет вбок, однако куда именно — будет зависеть от того, с какой стороны окажется собака… Я предпочел податься к скале, но тут же сообразил, что положение отчаяннее, чем я предполагал: собака залает как раз в тот миг, когда всадник поравняется со мной. Против меня словно затеяли заговор, что подтверждалось и смехом незнакомок… Вот я попадаю между скалой и лошадью… собака гавкает… лошадь отпрядывает в мою сторону… Какая досада! — только и успел подумать я. Боли я не почувствовал, просто погрузился во мрак и утратил сознание… И ты представляешь, Аксель, это случилось в тот самый, критический для меня, день. Как тебе известно, я родился на дальнем краю острова Эланд и с детства верил в приметы, предсказания, знамения…

Больной приподнялся на кровати и попросил сиделку открыть окно. Она сделала вид, будто исполнила его просьбу, и он, снова откинувшись на подушку, продолжил рассказ.

— «Марш Фалькенштейна! Запись фирмы «Нактигаль»!» Я возвращался после дня рождения с уверенностью, что отношения наши порваны и что я тут не виноват. Никогда больше не видеть жену, не видеть сына. Отчего? Уму непостижимо! Мелких раздоров я всегда старался избегать, отвечая на ее нападки молчанием, крупных — тем, что проявлял уступчивость, но таким образом я запутался в сетях собственного притворства, а супруга вообразила, будто мы согласны там, где между нами не было ни малейшего согласия. Я превратился в молчуна и лицемера, за что презирал себя. Придя теперь в свою обитель, я как будто даже испытал облегчение, потому что рос и развивался под спудом, придавленный камнем, выбрасывал боковые побеги, которым недоставало сил зацвести. Когда пять лет назад я из своей холостяцкой каморки переехал в эту квартиру, то просто упивался ее четырехкомнатным простором. Затем, однако, появился младенец и выселил нас из последней комнаты, так что пришлось устроить спальню в комнате жены. Наши железные кровати заняли три четверти ее комнатушки, а ведь моя супруга увлекалась живописью… Пришлось разойтись по разным углам, я удалился к себе в кабинет и вынужден был спать на тесном диване. Помнится, я предвидел такое положение, когда мы еще обставляли квартиру, и умолял женушку завести мне на всякий случай большой диван. Она же купила маленький, такой, как стоял у нас для кухарки, а когда я посетовал, мне было сказано, что других диванов в продаже нет. Я знал, что он слишком короткий и узкий, сколько меня ни уверяли в обратном; знал, что подле стены там идет острая перекладина, о которую все всегда ранятся, но… оказался не в силах отвратить неизбежное. Итак, я сменил свою бобылью кровать, которая, однако же, была полноценной кроватью, на кухаркин диванчик. Я попробовал обить фетром острую перекладину, которая врезалась мне в бок, но в таком случае диван не закрывался. Хотя неизбежное свершилось, я не жаловался, ибо понимал, что надо жертвовать своими удобствами ради жены и ребенка. Младенец с нянькой занимали лучшую комнату в квартире, с окнами на солнечную сторону; кухарке тоже досталась хорошая светлая комната, и она выращивала там цветы… Нет-нет, я не жаловался, потому что нашел усладу в сыне. Правда, жена возобновила свои фортепьянные экзерсисы и по вечерам стала музицировать в зале, расположенной стена к стене с моим кабинетом. Гаммы едва ли могут вдохновлять человека, который сочиняет научные труды, а поскольку я бывал дома только вечерами, страдал не только я, но и моя работа. Тогда я приспособился уходить гулять, весьма дружелюбно выспросив сначала у супруги, сколько примерно времени ей понадобится для экзерсисов. Не будучи еще озлобленной, она столь же дружелюбно и даже с благодарностью отвечала, что хорошо бы я предоставил ей для них час. Я уходил, и проблема разрешалась более чем мирно. Однако то, что я делал по доброй воле, скоро превратилось в обязанность, и, когда мне однажды не захотелось выходить в темноту под проливной дождь, меня отругали. Я таки сбежал в мрак и ливень. Час тянется крайне долго, если тебе надо убить его; вымокший до нитки и продрогший, я бродил взад-вперед по пустынным улицам. Попавшийся навстречу давний приятель, еще из холостяцкой жизни, предложил зайти с ним в кафе. Спасибо, теперь у меня семья, и мне не до рестораций!.. И все же я невольно подумал о том, какое это было прекрасное времечко, свободное от попреков, принуждения и нагоняев, когда я мог культурно беседовать с культурными людьми в красивом, светлом, теплом помещении… Впрочем, я тут же спросил себя: хочешь поменяться? Ни в коем случае! За жену и ребенка не жалко заплатить любую цену! Перестань роптать, иначе будет хуже!

Так оно и вышло! Теперь я ходил в одиночестве по этой самой квартире, распахнув все двери и зажегши свет во всех комнатах; не было больше ни детского крика, ни гамм, ни выговоров по делу и без дела. Не стану скрывать: я получал удовольствие и от распахнутых дверей, и от своей просторной кровати, которую передвинул в солнечную комнату. Раньше она была свидетельницей скандалов и мук, слез и грязи; теперь в ней царили непривычные чистота и покой. Вообще-то меня никогда не смущала неопрятность детской, поскольку ребенок сам несет с собой чистоту, и все же я наслаждался отсутствием неряшества. Я словно сплел вокруг себя кокон одиночества, тишины, опрятности. Чувство тоски и пустоты отступило на задний план, хотя не ушло совсем, создавая ощущение торжественности, величественности — и вполне терпимой боли. В тот вечер я заснул с сознанием того, что вступил в новый период, который будет еще лучше прежнего.

Наутро комната купалась в солнечном свете, воздух в ней был сухой и нагретый, и я вдруг ощутил себя счастливым. Рассудил: в конечном счете всё преходяще — детство, юность, красота… Может, и супружеству положено быть таким? Одна лишь весна, без зимы и осени, коротко, зато красиво! С чем я и отправился на службу, не обретя, однако, былого состояния холостяка; я скорее чувствовал себя вдовцом, которого тяготят воспоминания о невероятной радости и величайшей жестокости существования.

Дома я больше всего времени провожу в солнечной комнате; оттуда мне виден сад, за которым стоит дом, и в этом доме живет мой заклятый враг. Я не знал, что он там живет, когда переезжал в эту квартиру, иначе бы поостерегся. У него есть веский повод ненавидеть меня, потому что когда-то, давным-давно, я обошелся с ним оскорбительно… Он болтался у меня под ногами, и я принялся наступать ему на пятки, считая, что имею право так себя вести; потом, однако, мнение мое изменилось, и теперь, видя, как он, одинокий и несчастный, сидит у окна напротив, я представляю себе, что он ждет не дождется, чтобы меня постигла беда. Вижу я его только зимой, когда с деревьев опадает листва; в самое прекрасное время года сквозь листву просвечивает только его лампа: она накрыта зеленым абажуром и при малейшем порыве ветра мерцает сквозь листву вроде зеленого маяка. В пору своего счастья я смотрел на этот дом и его обитателя с сочувствием и даже с легким упреком, теперь же, когда стряслась беда, меня охватил страх перед врагом. Зеленый огонек был цвета надежды — надежды на месть, и мне казалось, что дом прямо-таки излучает зло. Съехать отсюда я не мог, поэтому я загадывал желание, чтобы деревья в саду разрослись и наглухо закрыли его окно или чтобы дом снесли, а окно бы осталось, продолжая зеленым глазом следить за мной и моей судьбой. Неудивительно, что я повадился вечерами бродить по зале с северной стороны, где передо мной открывалось звездное небо с Большой Медведицей и Капеллой. По каким-то не очень ясным для меня причинам Капелла считалась ее звездой.

На полу залы лежала моя львиная шкура — я добыл ее, собственноручно убив того льва; раньше шкура служила нам вместо подстилки: мы лежали на ней, играя в домино; там же любил валяться сынишка, там же он сделал свои первые шаги. В начале нашего благополучия жене нравился этот трофей и она восхищалась им, но после рождения ребенка симпатии ее переменились и она вслух размышляла о безжалостности моей способной на убийство натуры. Она также перестала ездить со мной на охоту и рыбалку, употребляя в отношении меня слово «убийца» — сначала в шутку, затем всерьез.

Я между тем продолжаю вышагивать по зале со звездным небом за окном, окутанный тишиной, которую нарушает лишь доносящееся из прихожей мерное капанье из-под ларя со льдом — оно отмеряет мое время на манер водяных часов. Изредка, когда лед подтает особенно сильно, слышится грохот охлаждающихся в ларе бутылок с водой — будто сорвался с крыши лежалый снег, прогретый полуденным солнцем.

* * *

Больной вновь забылся, и сиделка воспользовалась этим, чтобы оправить ему постель и приготовить лекарство, которое нужно будет принять по пробуждении.

Заглянул врач:

— Как он там?

— Бредит! — отозвалась сестра.

— Дайте ему на ночь морфию. Тут уж ничего не поделаешь.

И врач ушел.

Вскоре больной снова завел свой безостановочный графофон.

— Самую большую радость доставлял мне сад с юго-восточной стороны дома. Он был покрыт желтой соломой и в пасмурную погоду весь светился, словно под лучами солнца. Когда же землю перекапывали, на поверхность Вылезали мириады стеклянных осколков, всякий из которых, если было ясно, отражал солнце и сам превращался в миниатюрное солнышко; при луне же землю усеивало множество крохотных лун. Садовник уже начал возиться с парниками; мне предстояло в пятый раз наблюдать за тем, как он сажает, поливает, проветривает, снимает урожай. Он посыпал чернозем желто-соломенным солнцем, вынес в сад половики и рамы со стеклами, но взяться за лопату ему не пришлось. На смену садовнику пришли мужчины в похожих на дыни шлемах, которые принесли шесты и цепи, стали мерить и межевать, высчитывать и нивелировать. Тут я понял, что намечается строительство, и обрадовался, что зеленому глазу будет не дотянуться до меня, что здесь воздвигнут каменный курган, под которым похоронят наше прошлое, сотрут его с лица земли, предадут забвению! Наконец строители принялись ковыряться в земле, но стоило им срубить деревья, как вражеский дом предстал передо мной отчетливей прежнего. Теперь я разглядел растения на подоконнике — фикус, несколько кактусов и филодендрон, напоминающий морскую водоросль ламинарию; мне стал виден градусник, и я выучил узор на портьерах. Дом моего врага был не наемный, а собственный, но всего лишь двухэтажный, так что я утешал себя словами: «Ну погоди, сосед! Скоро у тебя в окнах не будет ни солнца, ни луны, твои цветы погибнут от недостатка света, а вместе с ними помрешь и ты!» Мне казалось вполне естественным радоваться тому, что враг будет уничтожен, тогда как я не пошевелю и пальцем; более того, я понимал, насколько сильно потеряет в цене его особняк, когда свободное пространство перед ним застроят и во вражеские окна смогут пялиться жильцы пятиэтажного доходного дома. Итак, заложили фундамент и дом начал расти ввысь… На чем, бишь, я остановился? Ага, «Марш Фалькенштейна! Запись фирмы «Нактигаль»!». Потом львиная шкура, ларь для льда и Капелла… После нескольких недель в одиночестве я безумно заскучал по сыну. Когда-то мы с женой договорились, что мне при любых обстоятельствах разрешено будет поддерживать отношения с ребенком, хотя бы из соображений его пользы, чтоб ему не выходить в жизнь безотцовщиной. Мать все-таки вовремя смекнула, что она смертна и может в любую минуту отойти в мир иной, отчего ребенок, если мы с ним будем чужие, останется круглым сиротой. Теперь я решил разузнать, позволят ли мальчику прийти ко мне. Я попросил служанку позвонить им по телефону, а сам стоял в коридоре, ожидая ответа. И вот какой получился ответ: «Супруга уехала в неизвестном направлении!» Тут на меня обрушилась ужасающая пустота, и я стал еще сильнее тосковать по сыну, потому что мне казалось, будто я чувствую, как и он скучает обо мне. Я быстро смекнул, где они прячутся, и направился было к телефону, но вспомнил, что звонить туда нужно через компанию «Рикстелефон», доступа к которой у меня не было. Впрочем, я мог воспользоваться телефоном нижнего соседа, который со всей семьей находился в отъезде, путешествовал. Я спустился на один этаж, позвонил в дверь, и прислуга впустила меня в кабинет хозяина. Наконец-то я очутился за этими дверями, мимо которых проходил четыре с лишним года. Я тут же позвонил, и мне сообщили, что придется ждать звонка со станции; ожидание могло затянуться, поскольку я был в очереди семнадцатым. При всей нетерпеливости моей натуры на меня вдруг нашло какое-то циническое спокойствие перед неизбежным, я уселся в хозяйское кресло и принялся изучать обстановку, тем более что подготовил служанку к возможной задержке. Двери в квартире стояли нараспашку, так что я мог безо всякого шпионства осмотреться по сторонам и заглянуть в каждую комнату, где моему взору явилась опутывавшая квартиру паутина печали. Сверху я слышал всю историю возникновения и развития этого брака, хотя не был знаком с действующими лицами, почти не сталкивался с ними на лестнице и совершенно не представлял сцену, на которой развертывался сей спектакль. Молодожены поселились в нашем доме, когда я вступал во второй год своего супружества… Началось все с приобретения мебели, обойных работ, переезда. В день свадьбы я сошел этажом ниже и, заглянув в прорезь для корреспонденции, увидел не только прихожую, но и залу со столом, уставленным цветами и канделябрами, которые уже зажгли, с минуты на минуту ожидая новобрачных. Горевшие неподвижным пламенем белые стеариновые свечи, безмолвная гармония красок, исходившая от ваз с цветами, вынудили меня застыть на лестнице, как застывает нацелившийся охотник; однако стоило мне подняться на ступеньку выше, по-прежнему не отрывая взгляда от прорези, как в глаза бросились серебряная ваза с фруктами, два бокала венецианского стекла и позолоченная лёдница. В точности как было у нас наверху год тому назад! Ничего, завтра они сбросят маски! — подумал я.

И вот они женаты неделю. Я уже посмотрел на дверной дощечке, кто такой муж, — оказалось, архитектор, фамилия мне неизвестная; тот вечер я провел не дома, и к моему возвращению свет на лестнице был погашен. С самого первого этажа до меня донеслись звуки фортепьяно, и, поднимаясь по хитроумной винтовой раковине парадного хода, я словно брел в хаотическом крещендо мрака и музыки, достигшем апогея на третьем этаже, где мрак попахивал первосортным табаком. Тут, впрочем, я разглядел во тьме три пламенеющих пятна. Я зажег спичку и очутился лицом к лицу с тремя облаченными во фраки господами, которые вышли на площадку выкурить по сигаре — представьте себе, в темноте! Это был первый бал! На четвертом этаже мне было слышно и музыку, и сотрясающие мою люстру танцевальные па, и гул голосов, и смех за ужином, и тосты за здоровье молодых, и застольные песни, и, наконец, весь репертуар графофона. Я радовался вместе с новобрачными и без сожаления пожертвовал ночным сном, как бы возложив его на алтарь их благополучия и счастья. Танцы, между прочим, продолжались до утра, и я обратил внимание на прозвучавший несколько раз вальс «Le Charme». Совершенно очевидно, что это любимый вальс юной супруги!.. На другой день, ближе к полудню, когда муж был на службе, молодая жена заиграла «Le Charme», тихонько, томно, словно вторя звукам вчерашнего бала. Однако же она играет не для супруга, подумалось мне; я вспомнил курившего на площадке темноволосого сердцееда со взглядом убийцы и, отбросив дурную мысль, проникся сочувствием к юной деве, прощавшейся теперь со своей юностью, кокетством, танцами и готовившейся встретить суровую действительность… Муж пришел к обеду лишь около шести; я слышал, как он еще из передней приветствовал жену раскатившимся по всей квартире широким зевком, на который та ответила поцелуями и потоком нежных слов, вопросов, сожалений. Должен к своей чести признаться, что я не подслушиваю и не подсматриваю; просто я в основном сижу дома один и работаю, пишу, а потому невольно слышу, что происходит вокруг; к тому же у меня нет собственной жизни, так что приходится жить чужой.

А жизнь новобрачных текла весьма стремительно. Там давали обеды, чаще всего по воскресным дням, — насколько я понял, с приглашением родителей обоих молодоженов. После угощения играли à quatre mains[25], всегда начиная с того из «Венгерских танцев» Брамса, первые такты которого очаровывали меня не меньше шумановского Aufschwung[26]; но от популярной песенки во второй фразе мне уже хотелось завыть по-собачьи, в точности как это бывало с некоторыми сонатами Бетховена, где Largo Maesto[27], вековечные звуки которого словно исходят из глубины человеческой души, вдруг сменяется Wiener Gassenhauer[28]. Изредка после музицирования устраивались импровизированные танцы, и тогда неизменно звучал «Le Charme», но настоящих балов больше не закатывали. И вот наступает период относительной тишины: разумеется, супруга продолжает играть на фортепьяно, однако репертуар ее довольно ограничен и зауряден, хотя и не без приятности. Больше всего из него я люблю пьесы Петерсона-Бергера[29] «Летняя песня» и «Прибрежные волны», которые можно слушать без конца, поскольку в них есть что-то непреходящее и они не утратили своей прелести даже после четырех лет постоянного к ним обращения.

Прошло несколько месяцев, часы музицирования сократились, воскресные обеды стали заметно тише. В нижней квартире появилось что-то новое, и вечерами оттуда доносится равномерное постукиванье и изредка удары, словно там работает столяр-краснодеревщик. Я никак не возьму в толк, чем занимается на досуге архитектор, но вот в один прекрасный вечер слышу слова «треки» и «чеки»[30], и тогда до меня доходит, что звуки эти суть не что иное, как хорошо знакомое мне постукиванье фишек и бряканье об стол игральных костей. Ага, вот вы до чего дошли!.. Потом внизу некоторое время царит полная тишина, но это тишина полного надежд ожидания. И вот однажды тишину разрывает крик, возвещающий появление на свет Божий человеческого детеныша… Бах! Новое развитие событий! Однажды посередине дня снизу раздается шум толпы, смех, гул, гвалт, множество перебивающих друг друга голосов. Постепенно толпа утихомиривается, как утихомириваются ветер и волны, и наступившую гробовую тишину прорезает громкий голос, для которого не преграда балочный настил и который временами прерывается лишь воплем младенца… Мне чудится, будто я разбираю слова: «Истинно говорю вам: кто не примет Царствия Божия, как дитя, тот не войдет в него!» Может, оно и вправду так!

Гул нарастает, веселье под звон бокалов. Опять входит в фавор «Le Charme», начинается новая жизнь, воскресные обеды снова обретают регулярность. Я отчетливо различаю голоса двух пожилых мужчин: это слово переходит к счастливым дедушкам, одному со стороны матери, другому со стороны отца. И теперь я понимаю, что в четыре руки с юной мамашей играл дед по материнской линии; иногда он исполняет и соло, но репертуар его отчасти устарел. «Страделла», «Фра-Дьяволо», студенческие песни, шведские народные песни, всегда одни и те же, хотя неизменно дорогие нашему сердцу. Первое время новорожденный спит в одной комнате с родителями, так что по ночам доносится детский крик, изредка сопровождаемый из полусна приглушенным ворчливым басом, которому, однако, возражает несколько истеричное женское стаккато, заводящее довольно пространную речь. Затем внизу начинается перестановка мебели, поскольку мужнино ворчание перешло в львиный рык, а женины ночные речи становились все длиннее и длиннее… Супруг хотел высыпаться, так как днем ему надо было работать, а потому приемная переделывается в детскую, для младенца нанимают няньку и в ход идут бутылки. Теперь ребенок орет днем и ночью, иногда час подряд, иногда два; я понимаю, что его перевели на новый режим, на кормление по часам, как это практикуется в зверинцах и казармах, причем врач уверяет, что ребенок привыкнет к такому распорядку дня и со временем будет терпеливо дожидаться очередной порции еды. Уверения врача оказались неправдой, поскольку малыш орал от голода более полутора лет, и это было совершенно естественно.

Первое восхищение ребенком улеглось, и супруги стали по вечерам уходить в гости; по приходе домой они зевают, обмениваются несколькими фразами и засыпают. Жена по-прежнему музицирует, и время от времени снова звучит «Le Charme» — как вздох сожаления по ушедшей молодости. И тут происходит новое событие: умирает дед по отцовской линии, супруги совершают путешествие и, видимо, вступают в права наследства (об этом я узнаю из газет). Затем следует мужнино повышение по службе и ряд вечеринок в сугубо мужской компании, о чем я узнаю по ведерку со льдом, которое нередко стоит на лестничной площадке перед их дверью. Отец жены по-прежнему каждое воскресенье приходит на обед, потом играет «Страделлу» и «Фра-Дьяволо» и остается до самого вечера. Как я понимаю, это несколько дольше, чем хотелось бы хозяевам, поэтому спустя этак полгода дедовы воскресные визиты сами собой прекращаются: пусть с запозданием, но старик сообразил, что он тут лишний… Теперь мужа вечерами не видно и не слышно: либо у него деловые поездки, либо он ходит по ресторанам. Жена в одиночестве проигрывает свой репертуар, хотя делает это небрежно, откровенно скучая над старыми пьесами и избегая вальс-бостон. Наконец однажды она с надрывом исполняет «Во прах обратились земные цветы», после чего фортепьяно с треском захлопывается и воцаряется тишина… Вскоре супруги, очевидно, достигли компромисса: чтобы хотя бы бывать дома, муж стал приводить своих приятелей-картежников. Карточные игры, однако, быстро прекращаются, и супруги переходят к чтению вслух, по небольшому отрывку зараз. Но вот и с чтением покончено, возобновляется зевание, к инструменту не прикасались уже три месяца; больше не происходит ничего нового, наступает полнейшая тишина! Бедные они бедные!

Прошло четыре года, и вот я сижу в кабинете хозяина и жду звонка. Кабинет чужой, однако вполне под стать моему; впрочем, эта комната кажется более голой, поскольку архитектор имеет дело с геометрическими величинами, поверхностями, линиями. Кругом одни чертежи, но нет готовых зданий, нет живых предметов, растений, красок. На окнах не висят гардины, так как хозяину необходим для работы свет, и мне кажется, будто я сижу на улице, не защищенный от капризов погоды, а комната производит впечатление ужасающей в своей заурядности — и это помимо того, что над всем здесь тяготеет ощущение печали и скуки. Я представляю себе свою теплую комнату с пастельной светотенью, со множеством цветочных горшков, живописных полотен и чучел животных; печка у архитектора похожа на мою, и обои здесь такие же, однако по сравнению с моей эта комната какая-то запустелая, разграбленная, неприбранная. Жилой дом начинается с гардин, которые можно задернуть и которые заслоняют меня от враждебного внешнего мира, а тут я попал в сарай с окном и мерзну на холодном дневном свету. Вон стоит тавлея[31], с помощью которой они скоротали девять месяцев, а вон диван, а вон столик для игры в виру[32]. Теперь я вижу по газетам, чьим духом живет архитектор, что ему не хватило сил для развития и он остался году эдак в 40-м; вижу по его чертежам, что в профессиональном отношении он застрял на уровне 1860-го; я смотрю на его книжные полки и ищу не то, что там есть, а то, чего недостает; я рассматриваю его фотографии и понимаю, почему, мельком видя соседа на лестнице, никак не мог удержать в памяти его внешность: он — воплощение апатии, уклоняющейся от жизненных сражений, воплощение обыденности, навевающей тоску на себя и других. Вот фотография его супруги, которую я тоже никогда не мог уловить: типичная гризайль[33], блеклая, даже не оттененная, она была не в состоянии расширить свой фортепьянный репертуар хотя бы одной новой пьесой, а потому перестала играть для мужа, которому наскучило слушать одно и то же. Вот его покойный отец, который любил разглагольствовать на обедах, который обычно произносил тосты, такой веселый и жизнерадостный за столом — и такой скучный на карточке. А мы-то завидовали счастью этих добрых буржуа, мы-то хотели бы иметь их спокойный, крепкий сон… Вот сделанный в 1900 году портрет ее отца — человека, который играет «Страделлу». Да я же его знаю! Мгновенно пробуждаются воспоминания: он был адъюнктом в Упсале, принимал у меня экзамен по зоологии и задавал нескончаемые вопросы про бабочек. Теперь я вижу, что они с дочерью схожи как две капли воды: ни малейших отклонений, никакого образования новых видов, никакого развития. Теперь до меня дошло, почему мне всегда было мучительно слышать, что мой сын похож на меня (на самом деле это не так). «Неужели у меня нет сил для порождения нового? Не хотите ли вы сказать, что мой сын всего-навсего черенок от меня?..» Так я просмотрел карточки всей семьи, и все родственники оказались бесцветны, как Пифагоровы бобы[34].

Теперь в каждом доме есть доска объявлений, которую можно считать своеобразной декларацией о доходах; я имею в виду помещенный там список телефонов. Прежде всего, мы узнаем круг близких друзей и деловые связи хозяев, оттуда же можно почерпнуть сведения об их материальном положении. Телефонный номер извозчика указывает либо на благополучие, либо на легкомыслие; ага, бакалейная лавка второразрядная, значит, берут в долг! Мясник, зеленщик… хозяйка не ходит за покупками сама, значит, дела идут плохо… Я бросаю взгляд в сторону залы. То же маловразумительное, пепельно-серое запустение. Сосновая мебель салатового цвета, какой у моего отца была обставлена в деревне людская; стоит двести крон, простенькая, но современная. Я сравниваю ее со своей дубовой — несовременной, зато классически-массивной: похожий на военное укрепление буфет, стол, по прочности и основательности не уступающий бильярдному, к тому же с узорами из греческого храма и римской базилики, которые в силу своей древности никогда не будут казаться устаревшими. Выведенный мною парадокс: все консервативно настроенные люди стараются внешне следовать моде, в этом отношении они не решаются быть несовременными. Но чтобы так испортить мою столовую! Вот фортепьяно, вот лежат ноты «Le Charme» и «Летней песни». А вот и спальня с ее наводящими ужас железными кроватями, латунью и трубами парового отопления: палаческий застенок, скамьи для пыток, орудия истязанья, дыба, «железная дева»[35]… Двери в коридор и детскую приоткрыты, сквозь щелки мне видно… да это же мои обои… моя бывшая спальня, превращенная в детскую… я словно попал к себе домой — и все же это не так… перед моим взором возникает буфетная и шесть бутылочек, которые мать каждое утро собственноручно мыла под холодной водой. Привыкшая беречь руки, она, однако, возложила на себя эту непростую обязанность взамен того, чтобы кормить грудью. Красота бюста оказалась спасенной, но и руки не были испорчены. Чудеса! Нет, скорее облагораживающее воздействие работы: от ледяной воды руки только больше побелели!

На выступе изразцовой печи — в точности как у меня — сидит белый Будда. Его появление в нашем доме совпало с известием о том, что у нас будет ребенок, а еще к Будде был присовокуплен корешок куста под названием Sarothamnus, которому предстояло расти и цвести без земли и полива. Под ласковым присмотром Будды он действительно вырос, выпустил листочки и бутоны, а потом взял и сломался. Будда же по-прежнему сидит на полочке и ждет, терпеливый и дивящийся людскому нетерпению.

Сверху, то есть из моей квартиры, доносятся шаги: сначала со стороны кухни, затем из коридора, вот они миновали паркетную столовую и направляются ко мне в кабинет… Это удовлетворяет свое любопытство у письменного стола горничная Юханна — я сужу по заскрипевшему подле стола стулу. Теперь она пишет письмо жениху, заодно угощаясь моими сигарами… окунает в чернильницу не только перо, но и ручку, заляпывает кляксами весь письменный прибор… Ну вот, закончила; теперь она идет в залу и с помощью шпильки вскрывает пианино… Ага, значит, прятать ключ бесполезно… Играет она, конечно же, песенку про старика Ноя[36], потому как более скверной мелодии трудно сыскать; изводит соседей, которые будут вымещать зло на неповинном мне. Вот уж не знал, что Юханна играет в мое отсутствие «Старика Ноя»… теперь я понимаю, почему сосед слева докучает мне столь же отвратительной пьесой «Ввысь, в небеса». Музыка смолкает; Юханна идет ко мне в спальню и смотрится в зеркало; причесаться она не может, поскольку гребень я всегда ношу в кармане; бритвы у меня тоже спрятаны под замком. Мне приходит на память один случай, который я не в состоянии объяснить. В наше время, когда приходится соблюдать воздержанность, хозяин просто обязан хранить крепкие напитки под запором, хотя бы ради того, чтобы не вводить прислугу во искушение. Буфет был заперт, но в бутылках, на мой взгляд, убавлялось, отчего я заподозрил, что Юханна подобрала ключ. Чтобы подтвердить свои подозрения, я утром сунул в дверцу буфета гвоздь. Когда я пришел домой во второй половине дня, со мной произошли следующие события. Прежде всего, кухонная дверь оказалась заперта, а Юханна куда-то ушла, так что я не мог попасть к водопроводу. «Это она мстит», — подумал я. Впрочем, месть едва ли заключалась в этом, поскольку, когда мне понадобилось отпереть чемодан, замок не поддавался. Я посчитал это случайностью, но когда я в тот же день полез в гардероб, то свернул замок и пришлось вызывать слесаря. Такое не могло быть случайностью, однако, коль скоро объяснить взаимосвязь этих событий оказалось невозможно, я воспринял их как намек и убрал гвоздь.

Между тем я, сидя внизу, представляю себя там, наверху; после десяти вечера я всегда надеваю матерчатые шлепанцы, чтобы не беспокоить соседей. Я пытаюсь вообразить, как выгляжу отсюда, с точки зрения нижних жильцов, какими виделись им наша жизнь, наши скандалы, крики нашего ребенка, наш музыкальный репертуар — пока два человеческих существа не съели, не поглотали, не уничтожили друг друга, после чего на верхнем этаже водворилась тишина… В соседней комнате глухо звякнул колокольчик, вечерний колокольчик из какой-нибудь горной деревушки в Тироле или Швейцарии, на звук которого тут же звонко откликнулся колокольчик из моей квартиры… Я вообразил себе свои ощущения, если бы сюда теперь нагрянули хозяева; мне положено было бы устыдиться, ведь я вторгся к ним без спросу, хотя поначалу с самой невинной целью, но ведь кончил-то соглядатайством. Что я скажу? В каком свете предстану перед ними? Совпадут ли их реальные образы с теми, которые я себе придумал, или моя фантазия изменила этих людей до неузнаваемости? Человеку свойственно творить гомункулусов из незнакомых людей, тогда как знакомые обращаются в призраков, стоит им только на продолжительное время исчезнуть из твоей жизни… Наверху звонит телефон. Подходит Юханна, и я слышу, как она отвечает, что меня нет дома. Это напоминает мне о том, зачем я здесь, и я бросаю взгляд на письменный стол с переговорным аппаратом, который должен скоро позвонить и ответить на жизненно важный для меня вопрос: где мой сын?..

* * *

Музейщик снова впал в сон, продолжавшийся до позднего утра. Очнувшись, он не обнаружил в комнате никого, кроме себя; в окно светило солнце, играя лучами на противоположной от кровати стене, где висело зеркало. На обоях возникали загадочные изображения мужчин, которые кланялись, размахивали руками, распрямлялись и снова изгибались в поклоне; одна из фигур стояла неподвижно, с картой в руке. Больной бросил взгляд в зеркало и только сейчас заметил, насколько вырос строящийся напротив дом: он грозил вовсе заслонить комнату от солнца.

Вошла сиделка в белом одеянии, с красным крестом на шее.

— Неужели строители хотят загородить солнце? — спросил больной.

— У нас теперь конец января, — отозвалась крестовая дама, — а солнце поднимается до двадцать четвертого июня. Стена перестанет расти задолго до этого срока.

— Совершенно верно, — подхватил музейщик, мысли которого обрели новое направление. — А двадцать первого марта солнце достигнет небесного экватора, то есть точки, в которой будет находиться в апогее верхняя звезда из пояса Ориона, после чего оно к Иванову дню поднимется еще на двадцать три градуса… один градус составляет примерно три лунных диска, значит, речь идет о подъеме на шестьдесят девять лун… но пятиэтажный дом имеет в высоту, скажем, сорок локтей… а если еще учесть расстояние досюда… нет, не могу сосчитать. Теперь они покушаются и на мое солнце!

— Но вы же сами хотели отгородиться! — отвечала крестовая дама.

— Верно, из-за него… меня хотя бы не будет доставать зеленый глаз, и на том спасибо.

— Почему вы ненавидите этого человека?

— А вы что, с ним знакомы?

— Да! В наших краях все знают друг друга.

— Что правда, то правда. И рано или поздно все сталкиваются друг с другом. Может, и мы с вами раньше встречались?

Сиделка посмотрела в глаза больному:

— Помните пасторскую усадьбу в Форссе?

— Разумеется.

— А девочку, которая жила там на чужих хлебах?

— Расскажите!

— Как-то воскресным днем она заманила вас в сад и подучила залезть с ней в малинник, чтобы насобирать запретных ягод. Но нас заприметили в окошко, призвали в дом и крепко высмеяли.

— Вспомнил! Страшнее этого со мной мало что приключалось в жизни… А мы когда-нибудь виделись с той поры?

— Да, только вы меня ни разу не признали.

— Говорите, вы знакомы и с «зеленым глазом»?

— Я за ним тоже ходила.

— Он по-прежнему ненавидит меня?

— Да.

— Но теперь между нами воздвигнута стена.

— Все же его флагшток пока высовывается из-за нее. Взгляните в зеркало…

— Вижу… Смотрите, канат идет вверх… Сосед вознамерился поднять флаг — конечно, только чтобы позлить меня… А вот и сам флаг! Ну-ка, ну-ка… Золотая звезда на синем фоне? Это же национальные цвета Конго, где пересеклись наши с соседом пути.

— Я тоже была в Конго.

— Получается, вы меня преследовали?

— Вероятно. А это правда, что вы охотились на людей и собирали черепа?

— Разве ходят такие слухи?

— Представьте себе!

— А если б и так?

— Нехорошо…

— А на войне убивать хорошо?

— Тогда человек защищает свое отечество.

— Ах, как славно! Ни русские, ни японцы не защищали свое отечество, когда сражались друг с другом за целостность Кореи. Сами понимаете, это внушает пренебрежение к человеческой жизни.

— Высоко ли вы цените собственную жизнь?

— Так себе; меня ведь не пожаловали чином, посему я не только не доверенная особа, но и не доверенное лицо[37].

— Почему ж вас обошли?

— Да потому, что при своем простецком воспитании я был до крайности наивен, не знал правил приличия. Когда меня посвятили в доктора, я получил некоторую сумму денег для отдыха и развлечений. Тогда я нанял коляску и, дабы не натворить чего дурного, пригласил с собой незамужнюю женщину свободного нрава. Мы поехали вверх по Дроттнинггатан, так как попасть иначе к ресторану «Норрбакка» не представлялось возможным. Сияло солнце, отчего день казался и того краше. И ют подле здания Академии наук мы повстречали профессора Икс, моего друга и покровителя. Только он держал под руку свою даму, а я — свою. Я, как заведено, поздоровался с ним — и совершил ошибку. Но я этого не понимал, за что и поплатился.

— Неужели причина только в этом?

— Вы что, собираетесь меня исповедовать?

— Нет, вы сами как будто исповедуетесь!

— Ну, были и еще кое-какие оплошности.

— Микроскоп, книги, долговые расписки…

— Ах, вам все известно! Может, я и впрямь не был безгрешен?

— Во всяком случае, «зеленый глаз» не считал вас безгрешным и известил начальство о том, что таким, как вы, не следует доверять просвещение юношества. И вы отомстили ему.

— Естественно.

— А ведь он поступил правильно.

— Только не по отношению ко мне.

— Вы были не правы.

— Не хотите ли теперь сами исповедаться передо мной?

— Я не умираю.

— А кто, собственно… Ну ладно, выбор у нас небольшой: вы или я. Значит, я.

Больной попытался улыбнуться — и не сумел; у него были еще вопросы, но он не отважился задать их.

— Мне уже лучше, — наконец выдавил из себя он.

— Так всегда бывает…

— Когда бывает?

— Тогда!

Поколебавшись, он спросил:

— Кто был тот всадник?..

— Он приказал отвезти вас домой, его зовут…

Сиделка прошептала фамилию на ухо больному.

— Ничего себе! А дамы с собакой?

— Вон стоят от них цветы.

— Цветы? Я и не знал, что тут есть цветы. В самом деле!.. Ну, если всадника величать так-то, значит, у дам фамилия такая-то.

Он шепотом произнес другое имя, и сиделка кивнула, подтверждая его догадку.

— Боже милостивый, какое хитросплетение представляет собой человеческая судьба! Все друг друга знают, все либо родственники, либо примешаны к делу еще каким-либо образом; одна и та же кровь растекается по множеству ручейков, одна и та же энергия питает все наши звериные тела. Злая воля двух дам пускает стрелу в виде собаки, стрела попадает в лошадь, лошадь лягает нужного человека, и за всем этим скрывается «зеленый глаз» под конголезским флагом — не исключено, что он приходится родней участникам событий. Человек рождается в гуще толпы, он должен сообразовывать свои движения с другими людьми, а он отдавливает им ноги и пихает стоящих вдоль берега в море, невольно становясь причиной их смерти. Всякое твое движение опасно для окружающих, и тем не менее двигаться необходимо… Я не виноват, они не виноваты… Кто ж тогда виноват?

Снова начались боли и была извлечена бутылочка с морфием, отчего личность больного совершенно преобразилась и он перестал быть скептично-безответственным человеком света. Он проникся ощущением серьезности жизни, крепости любовных уз, требованиями долга, чувством вины и ответственности, и его с удвоенной силой захлестнула тоска по утраченным жене и сыну.

— «Марш Фалькенштейна! Запись фирмы «Нактигаль»!» Выяснив примерно их местонахождение, я снова нанял прошлогоднюю дачу — в надежде заманить улетевших пташек обратно в клетку. Дом стоял на зеленом островке, который посредством коротенького моста соединялся с материковой сушей, где примыкал к курорту. Дом был деревенский, обжитой, при этом вполне просторный, так что там должно было хватить места для обоих наших милостей[38]; рядом находились купальня и причал. В прошлом году, когда жена отправилась в Париж, мы с сыном и слугами переехали на остров. Три недели дожидались мы ее возвращения из-за границы. Весна в тот год была поздняя. Мы обосновались на даче, когда стояли в цвету примулы, затем пришла пора ятрышника, а вот сирень никак не зацветала. Наконец, за несколько дней до Иванова дня, распустилась и она. К тому времени я велел сменить в доме обои, повесил новые занавески, отдраил полы и по возможности украсил наше жилище. И тут появилась супруга! Следующие две недели я жил полноценной, гармоничной, насыщенной жизнью. Я сознавал всю ее непрочность, однако именно в силу этой непрочности старался побольше давать и побольше брать, я жил в упоении, которому неминуемо должен был прийти конец. Как ни прекрасна была она, как ни прекрасен был наш сын, прекраснее всего были они вместе! Помню субботы… особенно одну субботу, когда к моим мосткам причалила садовникова лодка; я встал в шесть утра, лучи солнца холодно подсвечивали росистую траву, лодка была нагружена разнообразными летними припасами; я купил свежий стручковый горох, молодую картошку, редис, спаржу, клубнику — и розы. Потом забрался в собственную лодку и на ней осмотрел самоловную снасть, установленную под их окнами, пока они еще спали за голубыми занавесками. К тому времени, как я закончил осмотр, набежало семь часов; появилась дочка булочника, принесла всякое печево к кофе; служанки распахнули окна на задний двор, зашуровали в печи, и скоро из трубы потянулся сизый дым. Открылись и окошки спальни, после чего я, словно канефора с жертвенной корзиной[39], понес туда свои дары, и в этой чудесной комнате с белой мебелью, перед распахнутыми окнами, через которые, мягко раздвигая занавеси, влетал и улетал морской ветерок и через которые доносились щебет птиц, шелест листвы и шум прибоя… в этой чудесной комнате я осыпал розами кружева, белые простыни и прекрасные юные тела. Восторженный лепет ребенка и смех жены прервало появление горничной с кофеем, который она подала в постель… Свою лепту в счастье нашего дома вносили две служанки; немногословные, опрятные, учтивые и сноровистые в своем деле, они распространяли вокруг необыкновенную уютность, и их стараниями хозяйство шло как по маслу, без сучка без задоринки, без каких-либо нареканий. Жена поддерживала с прислугой некую патриархальную близость отношений, и благодаря такой обстановке я чувствовал себя кум королю, не говоря уже о том, что временное материальное благополучие придавало нашей жизни оттенок изобилия и сопутствующей ему красоты. Какое блаженство!.. Вечерами, когда ребенок засыпал, мы с его матерью сидели вдвоем в чудесной гостиной; обычно жена играла на фортепьяно, но для меня музыка была лишь дополнением к ее красоте, ибо я не столько слушал, сколько смотрел. Даже когда мы беседовали, мне доставляло больше удовольствия следить за выражением ее лица, нежели за ее речами, скорее наслаждаться сладкозвучием ее голоса, нежели ее мыслями вслух. Тем для разговоров хватало: мы черпали их из прошлого, настоящего и будущего — в том виде, как мы его себе представляли; печаль и скука были нам неведомы; мы вынуждены были прерываться, чтобы вовсе не забыть про сон. Однажды мы досидели так до утра, и нам пришлось залезть в кладовку поискать, чем бы подкрепиться. Солнце уже взошло, и мы сидели на веранде, охваченные трепетом этого восхода.

— Долго ли продлится наше счастье? — спросила она.

— Тише! — отозвался я. — Как бы кто не услышал! Ne audiat Nemesis![40]

— Так ведь оно зависит от нас!

— Ничего подобного! Мы жаждем покоя, жаждем возможности быть вместе, а в нашу жизнь все равно вторгнется непокой, и кто-нибудь все равно разлучит нас!

— Кто же это?

— Не знаю!

— У нас замечательный дом, под крышей строят гнезда ласточки, лужайки покрыты цветами из соседских садов, служанки ходят на цыпочках, ребенок блаженствует, никто не ищет нашего общества, поскольку все поняли, что они тут лишние…

— Молчи!..

Тут я должен рассказать вам, — управитель музея исчез из сознания больного, и теперь он обращался к сиделке, — что в нашем замечательном доме водились привидения, о чем я не поставил в известность супругу. Весной, когда я только переехал туда, мне поведали следующую историю. На одном из пригорков — средь бела дня, во время сенокоса, — явилась женщина в черном. Если кто-то из косцов пытался подойти ближе, она отдалялась, если уходил от нее — приближалась. Я мгновенно сообразил, что все дело в оптическом обмане, в передаче изображения под определенным углом, и занялся разысканиями, из коих сделал вывод, что солнце, вероятно, светило на дом с фасада, так что лучи его били в два окна, и, если при этом была открыта дверь между передней и задней комнатами, могла возникнуть так называемая интерференция. Примерно тогда же (но я и думать забыл о привидении) мы с сыном и нянькой гуляли после обеда у моря.

— Смотрите, гости, — сказала нянька.

К дому действительно направлялись посторонние — одетая в черное дама с двумя девочками в красных платьицах, — и мы прибавили шагу, чтобы успеть встретить их. Минуты через две мы уже были на месте и осведомились у кухарки о гостях, на что нам было сказано, что никаких гостей нет. Безо всякой мысли о привидениях я обошел остров по краю и проверил, не причалила ли где лодка. Лодки не было. Обратный путь по суше также был отрезан, поскольку мы только что сами переходили через мост. Я махнул рукой на происшествие, сочтя его незначительным, и с головой ушел в работу. Спустя несколько дней я проснулся от ужаса; хотя в комнате не было видно и слышно ничего подозрительного, у меня создалось ощущение, будто в спальне кто-то есть и этот кто-то не спускает с меня глаз, пренеприятнейшим образом следит за мной. Я поднял штору; занимался рассвет, солнце подсвечивало небо из-за горизонта, но сегодня лучи его нагоняли невероятный страх, потому что в них присутствовала диковинная холодность и мрачность. Я пролежал в этом страхе до тех пор, пока солнце не взошло и не добралось до моего лица, не согрело одеяло, не убаюкало меня… Утром я встретился за кофе с нянькой. Мне показалось, что она не выспалась и хочет поговорить.

— Хорошо спали? — осведомился я.

— Как вам сказать?.. Мальчик-то спал крепко, а вот Сигрид никак не могла заснуть. Пришла с кухни к нам и попросилась лечь на полу.

— Почему?

— Сказала, там привидения.

— Она их видела?

— Никого она не видела и не слышала, только говорит, что-то чувствовала и напугалась до смерти.

— Ага, значит, у нас завелись привидения?

Девушка скептически улыбнулась, и на этом допрос окончился…

Ласточки тоже оказались не самыми приятными соседями. Весной, когда мы переехали на остров, их еще не было и в помине. Поначалу деревья, кусты и черепичную крышу обживали горихвостки, трясогузки и пеночки, которые чрезвычайно радовали меня своей веселой компанией. Сооружением гнезда занялась и серенькая мухоловка, облюбовавшая дыру в том месте, где в дом входил телефонный провод. И тут нагрянули ласточки, точнее — каменные стрижи, эти крохотные черные соколы, хищные, необузданные, жестокие. Они распугали всю мелюзгу и скинули мухоловкино гнездо наземь. Подобную злобу стрижей по отношению к мухоловке я наблюдал однажды на другой даче, где черные птицы просто убили, заклевали серую, которая осмелилась построить гнездо на террасе. Итак, вместо ожидавшегося щебета мы получили сердитые крики стрижей… Все это я утаил от жены, оберегая ее иллюзии, и в то утро, когда мы сидели на веранде, расписывая свое счастье, мне тоже не хотелось пробуждать ее от блаженных грез… разве что слегка насторожить.

С веранды, поверх сирени, мы вдруг заметили готовящийся к развороту небольшой бриг. При ближайшем рассмотрении он оказался довольно крупной одномачтовой яхтой типа куттера, но с прямыми, как у брига, парусами. Судно подходило все ближе, держа курс на наш мыс. Пассажиров пока что скрывали паруса, однако прямо напротив веранды ветер переменился, паруса заполоскались, яхту развернуло кормой, и перед нами предстала целая компания, которая пила кофе на юте; скрежетало рулевое колесо, хлопали паруса, шипела пенящаяся вода, и все же посреди этого шума до меня донесся чей-то голос, сказавший: «Густаф живет вон там, наверху». Голос был вроде знакомый, но жена его не расслышала. Яхта поворотилась против ветра, паруса убавили, отдали якорь. Судно стало на якорь в каких-нибудь двух кабельтовых от острова, однако расстояние было достаточным, чтобы до нас более не долетали никакие голоса.

Тем не менее у меня защемило сердце, и нехорошее предчувствие подсказало: «В твою гавань зашло несчастье! Держись наветренной стороны!»

Я проспал почти до полудня, видел кошмары, в которых присутствовал злополучный голос с яхты, но проснулся отдохнувший, со свежей головой, и мне тут же представилась разгадка вчерашнего. Меня даже удивило, как это я не сообразил сразу, а не сообразил потому, что просто не хотел ничего знать. Я предпочитал держаться подальше от незнакомого течения, дабы оно не подхватило меня и не запутало показания моего компаса, почему и не допустил в свое сознание представителей вражеского стана. Это были мои родственники, отпрыски дяди с отцовской стороны, которых я всегда недолюбливал — вероятно, по причине того, что при скрещивании с материнской линией кровь моя частично свернулась. Ходила даже легенда, будто дядя способствовал разорению собственного брата, моего отца, а потом еще и брезговал им самим и его близкими, пока не ушел из жизни, тоже разоренный (хотя всегда считался человеком состоятельным) и оставив без призрения семерых сирот. Перед лицом такого бедствия отец, вообще-то человек довольно суровый, смягчился, вступил в переписку с вдовой, помогал ей советами и взял к себе в дом одного из племянников.

И все же в отношениях между двумя ветвями рода, представлявшими моих родных и двоюродных братьев и сестер, присутствовала некоторая холодность. Все дядюшкины дети были смуглы и темноволосы, с карими глазами и крупными белыми зубами, все они склонны были умничать, критиковать и подсмеиваться. С ними невозможно было довести до конца ни одного серьезного разговора, поскольку тебя обязательно прерывали остротой; они обожали раззадорить и тут же осадить, так что в их обществе я неизменно помалкивал. Впрочем, это не спасало меня, потому что они подсылали кого-нибудь из малышей с якобы невинным, а по сути, каверзным вопросом, на который я не мог ответить, за что мне мгновенно попадало. Я испытывал отвращение ко всему семейству, начал ненавидеть его; под ненавистью я разумею законную самооборону личности, готовность защищать себя от злой воли. У меня был младший брат, с которым мы дружили с раннего детства; его перетянули на сторону брюнетов, он отошел от меня и скрылся с моего горизонта. Искать брата я не мог, так как он перешел во вражеский стан, перенял тамошние замашки и мнения и настолько проникся всем этим, что был не в силах говорить ни о чем, кроме как о них.

Когда брат женился, я даже не выбрался на его свадьбу, отчего невестка с того самого дня возненавидела меня, а потом и она со всеми потрохами продалась темноволосым… Шли годы, старший из кузенов сколотил себе капиталец, приобрел парусник, женился, завел детей; мой брат был более чем вхож в эту семью, летом путешествовал с ними на яхте, и услышанный мной при маневре голос принадлежал как раз его супруге, моей невестке… Встав с постели, я прихватил бинокль и отправился в купальню, откуда все досконально рассмотрел. Яхта была потрясающая: белая палуба без сучка без задоринки, световой люк, отделанный красным деревом, латунные кнехты, две кают-компании, камбуз, баковая надстройка; а еще на судне обнаружилось полно моей родни. Как многие жены, супруга моя боялась свойственников, и я оберегал ее от того давления, от того гнета, с которым может быть сопряжено их многочисленное присутствие, хотя сам я отнюдь не чурался ее близких и принимал их у себя. Мне хотелось видеть жену свободной, в том естественном окружении, какое ей досталось изначально, так что знакомство с моими родственниками было у нее шапочное, да еще я своими рассказами внушил супруге страх перед ними, что, впрочем, не мешало ей иногда, осерчав на меня, брать их под свою защиту и сваливать семейные раздоры, истинной причины которых она не знала, на мой неуживчивый характер.

Вернувшись из купальни, я застал жену в той стороне веранды, что выходит на море: она наблюдала за яхтой. Парусник сидел на воде, словно лебедь, — этому впечатлению способствовали высокий пбгиб, выступающая за борта верхняя палуба, стройные реи и лисель-реи. Я прекрасно видел соблазнительность судна и, испугавшись, твердо решил не раскрывать жене его тайну.

— А почему у тебя нет яхты? — спросила она.

— Потому, что мне не на что ее купить. И к ней положено иметь много всяких причиндалов, например парочку матросов, которые будут ошиваться в кухне, приставать к горничным и хлестать пиво. Яхта — что малое дитя, за которым глаз да глаз; вечно надо проверять, хорошо ли она ошвартована, вставать посреди ночи, если усилился или переменился ветер, откачивать воду после дождя, сушить паруса и крепить их, заниматься починкой и покраской. Нет уж, благодарю покорно, тиран мне не нужен.

Я обратил внимание на то, что жена пропускает мои слова мимо ушей; и она весь день просидела на веранде, любуясь злосчастной яхтой.

К вечеру положение усугубилось. Компания возвратилась с прогулки по суше, зажглись разноцветные огни, заиграл колоссальных размеров графофон (Что заиграл? Разумеется, «Le Charme»…), зазвенели бокалы и подносы, и, наконец, на палубе были устроены танцы. Я видел страдания жены: разительный контраст с нашим уединенным образом жизни сделал очевидным то, что давно тяготило ее. К тому же сыну разрешили послушать музыку, и он потянул нас на берег. Когда ребенок хватал меня за руку, он был неотразим, так что я против собственной воли двинулся навстречу своей судьбе. С прибрежных валунов мы выслушали целый концерт в исполнении знаменитых певцов и певиц, за которым последовали куплеты и монологи. Хохот знакомых голосов показался мне отголоском прошлого, той поры, когда я был несчастен, и, напомнив о Немезиде и связанных с ней историях, пробудил дремавшую ненависть к родным, жажду кровной мести; я погрузился в глубокую древность, в свою холостяцкую жизнь с ее похабством, ресторанами и варьете, бессонными ночами, красными глазами, скверным запахом изо рта, холодным потом, унижениями и прочим… Все относящееся к настоящему, все здоровое, красивое, восхитительное было стерто, и я мучился сознанием того, что обманул жену, утаив свое знакомство с пассажирами яхты. Но я просто не хотел навлечь на нас беду и посчитал себя вправе промолчать — я же не соврал… Когда на яхте угомонились, мы пошли домой ужинать, однако прежнее благодушное настроение было испорчено; нас обоих смущали тайные мысли, и в нашу жизнь вторглось нечто, ранее ей несвойственное. Я видел, что душой жена осталась на берегу, рядом сидело лишь ее тело, которое начало испытывать ко мне неприязнь; мы избегали встречаться друг с другом взглядами и, встав из-за стола, разошлись в разные стороны… Выйдя из дома на следующее утро, я не обнаружил яхты на прежнем месте и вздохнул с облегчением: я и мой ребенок были спасены. Скрыть свою радость, когда появилась супруга, было невозможно; разумеется, я ничего не сказал, но она слишком хорошо чувствовала меня, а выяснив причину радости, обиделась, рассердилась, стала прямо-таки исходить злостью — тоже не говоря ни слова. Около полудня она разоделась в пух и прах и направилась к курорту. Подошло обеденное время, сын требовал еды, однако мне хотелось подождать. Мы прождали час, полтора, потом все же сели за стол вдвоем; обед получился грустный. Сын спрашивал, где матушка, я ничего не мог ему ответить; наш круг оказался разорван, пустое место словно излучало укоризну, ненависть, вражду. Мы уже собирались подняться из-за стола, когда я увидел вдалеке, под деревьями, двух идущих рука об руку женщин. Рядом с женой шагала… моя невестка. Итак, неизбежное свершилось, и я, сохраняя полное спокойствие, вышел им навстречу. Жена познакомилась со свойственниками на берегу, ее тут же позвали прокатиться под парусами, а скорому возвращению домой воспрепятствовал ветер. Она была безумно хороша от свежего воздуха, казалась искренне раскаивающейся, трогательно извинялась за то, что не послала кого-нибудь оповестить нас, распространялась про встречный ветер и прочая и прочая… я же радовался обретению ее и, когда она обнимала сына, высказал удовольствие по поводу того, что она наконец-то развлеклась после нашего домоседства, — и не покривил душой. Примирение наше распространилось и на невестку, так что ей досталась часть доброжелательности, с которой я приветствовал жену. Сначала невестка робко держалась в стороне, ожидая упреков и колкостей, но, когда я, вопреки всем расчетам, встретил ее чуть ли не с распростертыми объятиями, настроение ее переменилось и она сердечно попросила прощения за случившееся, а потом, не желая более беспокоить нас, собралась уходить, и все это с таким видом, что совершенно меня обворожила. Право слово, обворожила, так как, услыхав от нее, что родственники наняли дом в курортном поселке, я не только не испугался, а едва ли не обрадовался.

— Мы еще увидимся? — поинтересовалась она на прощанье, тактично выражая лишь мучительное сомнение, сентиментальное сожаление о жестокости жизни, разлучающей близких людей.

На что я, впрочем, ответил:

— Это зависит не только от меня.

— А что, собственно, стоит между нами? — спросила она.

— Я уж и не помню! — сказал я. — Но глядишь, все уладится.

На том и расстались.

Вечер мы провели вдвоем с женой. Она изливала свои соображения о моей родне, в основном благожелательные и в то же время сдержанные, проникнутые пониманием и тонкими наблюдениями, из которых я заключил, что преувеличивал опасность. Нам было хорошо снова остаться наедине, и разговор о посторонних только сплотил нас, дал пищу для размышлений, тем более что я прекрасно знал жизнеописания всех родственников и мог набросать их портреты. И, как ни странно, благодаря тому, что жена тоже соприкоснулась с ними, я стал относиться к ним почти сочувственно… Наутро невестка пришла навестить мою супругу, и я увидел, что та довольна посещением; впрочем, жене брата еще дали поручение: выяснить, можно ли и остальным родным пожаловать с визитом, который они хотели бы нанести прямо сегодня. На этот вопрос было без колебаний отвечено утвердительно. И вот свершилось! Около часу дня все они прибыли — разряженные, немногословные, любезные, жаждущие прощения и примирения. Я мгновенно отметил, что прожитые годы благотворно сказались на родне, принеся с собой образование и опыт. Больше всего я боялся брата и старшего кузена, но оба отбросили привычную между родственниками заносчивую неуважительность и насмешливость, к тому же они, вероятно, отметили и во мне перемену к лучшему, поскольку свидание наше было проникнуто сердечностью и некоторой грустью, которая подсказывала, что все мы жалеем о годах, потраченных на бессмысленную ненависть. И тут я испытал несколько мгновений, оставшихся в моей памяти как минуты полнейшего мира и покоя на этом свете — я словно попал на Остров Блаженных. Сияло летнее солнце, вокруг синело море, не было ни дуновения ветерка; окна залы были распахнуты настежь; на веранде и на лужайке перед домом сидели и возлежали дамы и господа в нарядных светлых одеждах; цветы на столе, золотистое вино в бокалах с золотым ободком; из комнат доносилось си-минорное «Каприччио» Мендельсона в исполнении невестки; мой крошка сын сидел на коленях у двоюродного дяди, пожилая супруга которого любовалась необыкновенной красотой моей юной жены.

При звуках пьесы, известной нам еще по родительскому дому, мы с братом переглянулись. Наше молчание было проникнуто гармонией и примирением, подсказанными или навеянными могучей музыкой… Но вот фортепьяно смолкло, сотряся напоследок наши чувства, и тут все мы обнаружили присутствие друг друга, исполнились блаженства от того, что подружились, а я был счастлив еще и тем, что жена завоевала симпатии моих родных, превратила их в своих телохранителей. Теперь, движимые взаимным притяжением, начали образовываться группы; мы перешли на «ты», стали выяснять сходство вкусов, отыскивать общих знакомых, назначать свидания на светских приемах, приглашать к себе… потом распрощались.

Напоследок кузен осмелился произнести в виде тоста хорошо знакомые нам роковые слова: «Да будет наша жизнь всегда такой, как сегодня!» — «Да будет!» — подхватила вся компания.

Вечером мы встретились на нейтральной территории, в кегельбане, и от души повеселились за этим невинным удовольствием, в особенности младшее поколение. Я забыл сказать, что у двоюродного брата были две дочери, замечательно воспитанные и совершенно прелестные: их юная краса расцвечивала нашу компанию, где бы мы ни появлялись. Девочек же в свою очередь очаровала моя жена, и между ними возникла тесная привязанность. В общем, средь шума и гама царили покой и любовь. Несколько смущало меня лишь поведение на кегельной площадке невестки; стоило ей бросить шар выше моего, как она поворачивалась ко мне с вызовом, который я мог истолковать одним-единственным способом: дескать, ты же сам видишь мое превосходство. Такая это, сами понимаете, была женщина — вкусив от яблока, она познала лишь зубную боль… Мы ужинали все вместе, держа речи в духе «как восхитительно согласие родни». Прекраснее этого дня у меня больше не было за всю оставшуюся жизнь. Нас проводили через лес, нам прокричали на прощание «ура», а затем… Когда мы взобрались к себе на остров, из темного, без единого огонька, дома донесся крик.

Мы припустились бежать и застали сына в отчаянии: нянька с горничной пошли пройтись и бросили его одного. «Какая низость! Неужели мы ни разу не можем развлечься?!» — только и выговорила жена. Я был возмущен не менее ее, хотя присовокупил к этим словам упрек нам самим — за то, что понадеялись на прислугу.

На следующий день нас взяли на морскую прогулку. Если в былые времена я обожал, стоя у руля, в одиночку бороздить водный простор между шхерами, то сидеть взаперти на яхте со множеством слоняющихся без дела людей да еще подчиняться чужим приказам всегда казалось мучительным: ты чувствовал себя пленником, брошенным на произвол судьбы и на непредсказуемую волю ветров. Праздность рождает недовольство, и кто-нибудь непременно затевал спор о том, какой следует предпринять маневр; команды выкрикивались чуть ли не хором и хором же обсуждались: держать круче, поворот оверштаг, поворот через фордевинд, приготовиться к повороту… Убийственная скука требовала обильных возлияний, а в море перебрать спиртного еще легче, чем на суше. В общем, помимо управления яхтой, там ссорились и пили. Ветер, как и следовало ожидать, стих, а потом задул с противоположной стороны. Жена скучала по сыну, я — по своей работе; мне все опостылело, я пошел на нос и сел у светового люка.

Просидев там некоторое время, я услышал снизу, из кают-компании, голоса, один из которых — приглушенный, вкрадчивый, уговаривающий — принадлежал кузену. Мне достаточно было чуть повернуть голову, чтобы удостовериться: он сидел за столиком против моей жены и развлекал ее беседой. О волокитстве и ревности не могло быть и речи, поскольку ничего такого у нас в семье не водилось да и возраст кузена не располагал к подобным притязаниям. Тем не менее он снова явил свою вампирскую сущность: присосался к душе моей супруги, пытаясь завоевать ее, вобрать в себя, сообщить собственное мнение обо всем на свете, наладить дружеские связи, обнаружить совпадение симпатий и антипатий, одним словом, вытеснить меня. Он походил на заклинателя змей, то сжимаясь в комочек, чтобы не отпугнуть, то вытягиваясь во весь рост, чтобы произвести впечатление; он бросался именами Ибсена и Вагнера, давая понять, что они его близкие друзья, намекал на огромный жизненный опыт и познания в области человеческой психологии, сыпал объяснениями и предостережениями. Жена подпала под его влияние, изредка бросая на него испуганно-восхищенные взоры и все еще борясь с собственными, куда более правильными, мнениями, ибо мой двоюродный брат потрясающе умел внушать другим людям, что на самом деле они таки разделяют его взгляды. В основном я угадывал его речи по губам и глазам, но время от времени до меня долетали и слова, например: «Эту книгу тебе обязательно нужно прочитать». Я не знал, о какой книге он говорит, однако понимал, что в ней должны содержаться его мнения в противовес моим. Он занимался своим якобы невинным соблазнением с ловкостью убийцы, и к тому времени, когда разговор прервался из-за смены галса перед причаливанием, жена моя была отравлена свойственником до мозга костей.

Мы с ней сошли у нашей пристани, и я почувствовал, что рядом идет чужой человек с чужими, враждебными мне мыслями.

Последующие события, скорее всего, знакомы всякому мужу; некоторым удалось пережить их, другие пали на поле брани. Началось вражеское нашествие! Я видел, как жену разлучают со мной, как она все меньше бывает дома. Она читала его книги, играла невесткину музыку, собирала их цветы, которые ставились мне на стол; меня кормили новыми — их — блюдами, угощали их винами, их сортом кофе. Жена шила наряды из их тканей, сын играл их игрушками, говорил их языком. Исполняя для мужа роль медиума, невестка подружилась с моей супругой. Постепенно маски были сброшены, и семейный вампир принялся распалять, а потом осаживать меня за моим же столом… Что мне было делать, если ревновать было не к кому? Я отклонял предложения прийти в гости, отвечал на ласку холодностью, наконец просто-напросто запер парадный ход, но они ничего не поняли и стали пользоваться черным.

Самое печальное заключалось в том, что жена более не находила дома ни малейшего удовольствия. Время от времени я сопровождал ее в ресторан послушать музыку, но, поскольку я не хотел делать это каждый вечер, мне поручали оставаться и приглядывать за ребенком… Однажды я вышел пройтись после обеда. На теннисной площадке я застал за игрой двух девушек, моих двоюродных племянниц. Они предложили мне сыграть с ними, и я не увидел никаких к этому препятствий. Мы играли около полчаса, когда я заметил, что кто-то пробирается через лес к нам. По характеру я человек не злой и никогда не умел мстить тем, кого люблю, но в тот миг мне приятно было видеть выходящую из кустов жену: она была бледна, глаза ее сверкали. Мне показалось, что противоядие найдено, что ее научит опыт, когда она на собственной шкуре испытает боль отвергнутого; однако стоило мне увидеть ее неприкрытое бессильное бешенство, которое вызвало у молодежи насмешку, как я проникся сочувствием к супруге и, прервав игру, пошел за той, что сама бросила меня. Из-за этой слабости, из-за этого неумения мстить и причинять боль другому, не причиняя ее одновременно себе, я и пропал ни за грош. Как только жена выудила у меня обещание никогда больше не водиться с племянницами, она возобновила свои отлучки, хотя и не пускаясь во флирт. Если же я позволял себе замечание, она мгновенно припоминала мне теннисисток!

С этого и началось наше разобщение. За какие-нибудь две недели жена кардинально изменилась, приобрела новые вкусы, увлечения, симпатии, привычки. Прежде любившая домашнее уединение, она теперь тянулась к светской жизни, причем исчезала обычно по вечерам. После того как я попросил ее не ронять своего доброго имени и своей репутации и получил совет не лезть в чужие дела, я открыто заявил, что намерен запереть входную дверь, если моя благоверная и дальше будет, «на манер прислуги, шляться вечерами невесть где». Тогда-то я и прекратил всякое светское общение, предпочитая сидеть дома один. Как-то вечером жена привела с собой невестку, и обе были в прекрасном настроении, хотя казалось, их веселость может в любую минуту смениться заносчивостью и злостью. Я, однако же, подыграл им и пригласил обеих остаться на ужин, тем более что у нас было приготовлено что-то вкусное. Я уделял особое внимание невестке: неизменно соглашался с ее мнением, распорядился подать к ужину вино, а к кофе — ликеры. Намечавшаяся было буря отменилась, я поддерживал оживленную беседу, много шутил и всячески способствовал тому, чтобы вечер пролетел незаметно. Часам к одиннадцати невестке вдруг стало дурно, она побледнела и начала поглядывать на дверь. Догадавшись, в чем дело, я проводил ее вон. На воздухе ее вырвало, и она в изнеможении опустилась на траву. Следом вышла супруга, которая, обнаружив случившееся, метнула в мою сторону гневный взгляд, давая понять, что мне следует покинуть их. Я вернулся в дом… Прошло довольно много времени (в течение которого до меня доносились голоса обеих служанок, а также звон лодочных цепей и удары весел по воде), прежде чем снова появилась жена, на сей раз пребывавшая в невероятной ярости против меня. Поскольку свалить на меня опьянение подруги она никоим образом не могла, то стала искать повода придраться к чему-то другому — и она нашла лодку. Так как днем шел дождь, в лодку натекло много воды, и, разумеется, виноват в этом был я. Когда жена напустилась на меня, я вспыхнул и оборвал ее поток лжи словами: «Почему ты злишься за ее неприличное поведение на меня? Будь добра злиться на нее!» Этого супруга, однако, вовсе не хотела, ведь тогда бы обрушилось ее недавно возведенное строение — воображаемая новая дружба и симпатия, новые взгляды и прочее (на самом деле относившиеся к сороковым годам прошлого века).

Наутро, увидев вчерашнее безобразие и не желая сам втягивать в эту историю прислугу, я обратился к жене:

— Пожалуйста, вели прибрать на веранде и вокруг, пока не встал мальчик.

Супруга непонимающе взглянула на меня. Я назвал вещи своими именами. Тогда она стала отрицать случившееся. Я предложил ей выйти и удостовериться в том, что она и так знала. Она наотрез отказалась! Ошеломленный этой бездной лжи и злобы, я все же надеялся, что после мерзкого происшествия опасная дружба охладеет. Произошло обратное. Вечером мне растолковали, что я нарочно подпоил невестку, которая, впрочем, вовсе не была пьяной, а просто замерзла… Как же я мог напоить ее, если она не была пьяной? Попавшись в собственную ловушку, жена объявила меня негодяем и, по обыкновению, удалилась в сторону курорта. Было девять часов, сын заснул, и я в одиночестве сидел в зале. За окном дул сильный ветер, небо было затянуто тучами — уже подступила осень. Входная дверь скрипела, замок у нее был крайне ненадежный. И тут мне пришло в голову, что пора исполнить свою угрозу и не пустить жену домой. Я нашел несколько прочных талей — забытые у нас грот-шкоты для яхты — и обмотал ими замок вместе со щеколдой, после чего сел на прежнее место, раскурил сигару и задумался о своей жизни. Удивительно, с какой фатальной неизбежностью переплетаются человеческие судьбы; некоторые события словно обязаны произойти, они как бы предопределены, причем неясно, связано ли это предопределение с датой твоего рождения, наследственностью, происхождением или оно объясняется некоей тайной, подступиться к раскрытию которой люди боятся. Та ветвь моей родни, от которой я всегда отгораживался здоровой инстинктивной ненавистью, теперь подкралась ко мне, застала врасплох, расстроила мой брак, вот-вот отнимет у меня жену, сына, дом. Я предвидел такое еще до женитьбы, а потому занял оборонительную позицию, однако в конце концов меня парализовала навязчивая мысль о бесполезности сопротивления. Мой родной брат, надо отдать ему должное, сам никогда не предпринимал против меня никаких действий, но он принадлежал к лагерю темноволосых, а потому ненавидел меня и радовался происходящему. Не выдавая себя ни единым словом, он, однако, не вышколил своей физиономии и глаз, поэтому, если кто-нибудь говорил мне в компании гадость, я иногда ловил брата на одобрительном взгляде или выражении лица. Эта манера прятаться за чужой спиной и делать вид, будто ты ни при чем, раздражала больше самых обидных слов, отчего я особенно злился как раз на брата, хотя он вроде бы не совершал по отношению ко мне ничего дурного. Подобным же образом я теперь объяснял ненависть жены; хотя я молчал, она чувствовала, что мне не нравятся ее новые воззрения, и разозлилась, когда напилась ее подруга, потому что знала: это происшествие обрадовало меня и вселило надежду на то, что оно разорвет столь нелюбезные мне дружеские узы. Иных людей начинаешь любить не за их речи или поступки, а по каким-то тайным, зачастую непонятным причинам; иногда общие антипатии скрепляют дружбу куда крепче общих симпатий, но, коль скоро все на свете меняется, ни на какие узы нельзя полагаться целиком и полностью. Размышляя таким образом над своим положением, я подумал, что, возможно, и моя жена, если ее оставить в покое, пресытится обществом свойственников, выйдет из-под влияния их магнитного поля и снова поменяет полярность, так что ее ток потечет в правильном направлении и она опять подпадет под мое влияние. Не исключено, что, оставаясь индифферентным, я мог бы помешать противоположным токам, поскольку они, скорее всего, активизировались под моим же воздействием: я сам подпитывал их своей ненавистью. Итак, мне следовало прервать контакт, иными словами, перестать служить возбудителем тока.

Ветер между тем усилился и перерос в бурю, от которой сотрясался весь дом, вздымавшиеся в заливе волны тяжело бились о берег. Я читал бедекер по Северо-Восточной Германии, подыскивая город и гостиницу, куда бы мне хорошо было сбежать, но тянуло меня в Рейнскую провинцию, и, поскольку путеводителя по северо-западу под рукой не было, я вспомнил одну историю… Супруга целое лето брала у меня книги, однако я никогда не видел ее за чтением, из чего я заключил, что она дает их читать другим. Стоило мне осведомиться о какой-нибудь книге, как жена сердилась и отвечала то ворчливо, то грозно, то уклончиво, в зависимости от настроения. Не далее как сегодня утром мне понадобился бедекер по Северо-Западной Германии, но я боялся спрашивать про него, с одной стороны, чтобы не показаться мелочным, с другой — чтобы не вызвать очередной вспышки раздражения. Я выдержал долгую борьбу с самим собой, однако книга действительно была мне нужна, а ждать, пока доставят из города новый экземпляр, не хотелось, так что я без околичностей спросил у жены, куда делся этот путеводитель. Она мгновенно обернулась фурией и закричала: «В жизни больше не возьму у тебя ни одной книги!» У меня до сих пор не укладывается в голове ее ответ. Жена пригрозила мне мерой, от которой я бы только выиграл; она пыталась наказать меня за то, что я одалживаю людям книги, причем наказать так, что я должен был извлечь выгоду из этого наказания. Где тут здравый смысл? Если бы саранча, одуванчик или какой-нибудь минерал вроде слюды умели думать, они бы следовали при этом собственной логике. И все же я хотел быть справедливым и сказал себе: «Она разозлилась не потому, что ты отдал книгу, а потому, что потребовал ее назад». Я взял вину на себя. Нельзя быть мелочным по отношению к женщинам, и я это прекрасно знал, но тут был особый случай. Попроси она у меня эти книги в подарок, она бы их тут же получила. Ну хорошо, будем считать, что просить почитать — все равно что просить насовсем. Значит, она права!.. Теперь я вспомнил, что путеводитель состоял из двух томов, и пропажа одного тома была мучительна для моей души и тела, как будто у меня сломалась вещь и требует починки. И вообще: почему я должен отказываться от чего-то, добровольно лишать себя этого ради врагов, опустошивших мой дом? Нет, все-таки правда на моей стороне… Мне снова припомнилась женина угроза: «В жизни больше не возьму у тебя ни одной книги!» Нельзя позволять мыслям и дальше блуждать по этому лабиринту, иначе у меня совсем закружится голова от хождения над бездной. Я попытался забыть о пропавшей книге и, совершая насилие над собой, удовлетвориться просторами Северо-Восточной Германии, но Рейн и жители Рейнской провинции преследовали меня по всей комнате, возникая на обоях, на абажуре, на подносе, на занавесях… Мне непременно нужно было попасть туда, сию же минуту наметить по карте маршрут, вычислить пересадки, решить, в каких гостиницах я буду останавливаться. Путеводитель находился совсем рядом — и был мне недоступен… Почему? Потому что… Нет, я не мог сформулировать умный ответ. А ведь я передал в руки собственных врагов — через жену — по меньшей мере двадцать книг. И еще эта ее угроза, непостижимая, идиотская угроза: «В жизни больше не возьму у тебя ни одной книги!» Мне следовало бы сказать: «В жизни больше не дам тебе ни одной книги, коль скоро ты их не возвращаешь!» Она просто извратила этот естественный ответ, исказила его в своем кривом зеркале, поскольку, с тех пор как она попала в новое окружение, все ее разговоры стали враньем. В последнее время она просто отравляла меня атмосферой лжи. Однажды, когда я отказался от приглашения покататься на яхте, жена бросила: «Ты боишься яхты!» Я вовсе не боюсь, но теперь хождение под парусами претит мне, хотя когда-то я выучился этому делу у брата с кузеном. Супруге удобнее было считать меня трусом. «Ты боишься собак!» — сказала она в другой раз. «Нет, ведь я беру их на охоту… Скорее я отношусь к ним с презрением». Жене хотелось обвинять меня в жадности! «Угости меня шампанским», — попросила она как-то вечером, отнюдь не в праздничный день. «У меня нет на это средств!» — отозвался я. «Но у тебя есть средства на покупку книг!» — «Мне нужно приобретать орудия своего труда!» Получалось, что она, непонятно почему, ненавидит мои книги… Жене хотелось считать меня ловеласом, и она беспрестанно поминала невинную партию в теннис. Кроме того, она упрекала меня в том, что я излишне вежлив с прислугой. В конце концов не осталось такого порока или греха, который бы не вменили в вину мне, хотя страдала этими недостатками жена, ибо это она была труслива, прижимиста, склонна к вранью и флирту, ленива и воровата. Мне пришло в голову, что мы имеем дело с satisfactio vicaria[41], поскольку все ее пороки были свалены на меня: я нес ее крест, страдал за ее прегрешения, брал на себя ее испорченность, а потому сам стал чувствовать себя нечистым и мучился сознанием вины, которое положено было испытывать не мне, а ей. Моей личности угрожала опасность, и я должен был бежать отсюда, пока меня не одолело навязанное со стороны ощущение скверны, хотя в здравом рассудке я не находил для него никаких оснований. Ведь жена возводила на меня напраслину, и ее обвинения, следуя одно за другим с непрестанностью капели, превращались в мнения, затем в факты, которыми можно было оперировать как непреложными истинами. Так, на одной из вечеринок кузен шутливо назвал меня ловеласом — это был явный намек на партию в теннис. На подобном фундаменте возводились целые башни лжи, которые я не мог разрушить; я жил в фальсифицированном мире, из которого пора было спасаться бегством.

Непогода разыгралась пуще прежнего, ветер переменился, под черепицей крыши жалобно пищали стрижи, в стену дома тыкалось ветвями дерево; я вслушивался, готовый объяснить всякий непривычный звук, только бы не дать своему воображению выкинуть какой-нибудь фортель, не соблазниться на историю с привидениями. И тут снаружи донеслось странное шелестящее трепыхание — точно билось сохнущее на веревке белье или шуршали крахмальные юбки; причину его я установить не мог, а потому забеспокоился. Вот непонятные предметы словно пустились в пляс, и, выглянув в окно, я обнаружил два полотнища, которые кружились то вместе, то порознь, то гоняясь друг за дружкой, то снова расходясь в разные стороны: это были забытые на веранде газеты. Я зашел в соседнюю комнату проверить, не скинул ли малыш одеяло. Так оно и было, но он хотя бы по-прежнему лежал в кроватке, ничком, подобрав под себя колени и распростерши в стороны руки, точно склонившийся в молитве уроженец Востока. Я укрыл его и вернулся в залу. Уже из дверей я заметил посреди комнаты жену. Она дрожала всем телом, и на лице ее, казалось, боролись два выражения: страха и гнева.

— Почему ты не сказал мне, что тут есть привидения?! — вскричала она.

— Потому что сам в них не верил и хотел поберечь тебя.

— Почему ты запер дверь?

— Чтобы она не стояла нараспашку и не билась в эту непогоду.

Жена промолчала. Тогда я сам возобновил разговор, как бы бросая ей трап:

— Хорошо провела вечер?

Она помедлила с ответом, словно смакуя его:

— О да, нам было очень весело!

Я заметил, что она обманывает меня, только бы не выпустить из рук козырь.

Теперь наступила ее очередь спрашивать:

— У тебя были гости?

— Ничего подобного!

— Кого же я тогда встретила во дворе?

— Можешь описать внешность?

— Дама в черном с двумя девочками в красных платьицах.

У меня по жилам пронесся ледяной дух смерти — так бывает, когда сталкиваешься с непостижимым явлением. К счастью, супруга не заметила моей бледности, поскольку взгляд ее упал на красную обложку бедекера. На лице жены появилось огорченное выражение, которое мгновенно сменилось досадой, негодованием и, наконец, злостью.

— Я вижу, ты надумал уехать.

— Да!

— Бросаешь нас на произвол судьбы.

— Нет, спасаюсь бегством, пока ты не убила меня и не выкинула на мусорную кучу.

Жена ушла к ребенку и закрыла за собой дверь. Теперь я слышал, что она переобулась — надела кожаные туфли на деревянных каблуках, которые издавали невыносимый грохот. Этими каблуками жена по приходе домой будила и меня, и сына, причем, похоже, стук их доставлял ей такое же удовольствие, как мне — раздражение. Я не раз учтиво просил ее ходить потише, чтобы не будить малыша, на что она неизменно отвечала: «Конечно, ты всегда заботишься только о ребенке». Ну что ж, я тоже пошел спать — на свое место в соседней с ними комнате — и в конце концов заснул, предварительно наслушавшись топота туфель сначала из залы, потом из коридора. Проспал я, видимо, около часа, после чего меня разбудил умопомрачительный грохот входной двери. Это распустились мои швартовы, и, поскольку ветер не умеет развязывать узлов, я предположил, что ему помогла женская ручка. Меня разозлил ее злой умысел, и я продолжал лежать, слыша, как ворочается на постели супруга, но не желая подняться. Я дошел до того, что наслаждался каждым громовым ударом двери о стену, поскольку знал, как при этом страдает жена. Когда я, вопреки расчетам супруги, так и не встал, то ощутил ее ненависть сквозь стену: в комнату прямо-таки вливалась удушливая отрава еле прикрытого злодейства, неудавшихся козней. Между тем начала биться и дверь черного хода, так что звуки стали походить на канонаду. Я не шевелился, предпочитая терпеть все ради сознания того, что жена мучается не меньше моего. И тут произошло нечто, от чего я перепугался куда сильнее прежнего и чему у меня до сих пор нет объяснения. Моя комната прилегала к коридору, который шел через весь просторный дом и заканчивался с одной стороны входной дверью, а с другой — верандой (впрочем, ее теперь отделяла застекленная дверь). В коридоре вдруг словно затеяли галоп: казалось, по дому скачут сотни босоногих танцоров. Я не решался открыть дверь и посмотреть, в чем там дело, а лежал, содрогаясь от страха и холода, готовый замерзнуть насмерть, только бы не вставать. Жена села у себя в кровати (я слышал это по пружинам), но заговорить побоялась. Не знаю, сколько времени продолжалась эта пляска, однако рано или поздно она прекратилась; утих и ветер, а может, просто подул в другую сторону, поскольку вскоре наступила тишина и я уснул.

* * *

Больной умолк, надолго погрузившись в беспамятство, потом снова очнулся. В зеркало ему было видно, что дом напротив вырос уже до стропил, хотя наконечник вражеского флагштока еще не скрылся. Солнце достигло зенита и теперь заглядывало в комнату.

— Какие мои дела? — спросил он сиделку. — Что говорит доктор?

— К чему вам знать?

— Ага, значит, дела плохи… Как вы думаете, когда приходит конец, это насовсем?

— Нет.

— Вы из пиетистов?[42]

— Я обычная христианка.

— В таком случае вы верите в ад?

— Едва ли такая вера свойственна только христианскому учению.

— Тут вы не правы. В жизнерадостном язычестве ничего подобного не было.

— Что вы говорите? Неужели вы забыли о греческом Тартаре, где Данаиды наполняют водой дырявый сосуд, где катит свой камень Иксион[43], где не может утолить жажду Тантал, — об этом царстве вечного мрака с его огненной рекой, ядовитыми болотами, с чудовищами и фуриями?

— Да-да, теперь припоминаю. Но требовать от детей ответа за прегрешения отцов, такого, по крайней мере, не было в мужественном античном учении о личной ответственности, вы согласны?

— Право, после морфия не стоит пускаться в рассуждения на религиозные темы. Неужели вы не помните Эдипа, которому оракул предсказал стать убийцей отца и жениться на матери, что он, помимо своей воли, и исполнил? Или его невинную дочь Антигону, которая провела всю жизнь в страданиях и под конец удавилась, дабы избежать участи быть заживо похороненной? Вот оно, ваше прекрасное язычество…

— Сколько же глупостей вдалбливают человеку в голову! Стоит мне раскрыть рот, как я начинаю врать. Лучше помалкивать, только от морфия у меня язык стал без костей.

— За что вы злитесь на Бога и тем более на Христа?

— Не знаю. По поводу таких материй тебе врут без зазрения совести, а ты потом повторяешь эти враки другим.

— У вас есть доказательства того, что после смерти ваше существование прекратится?

— Нет, а у вас есть доказательства противного?

— Нам эти доказательства недоступны! Так что этот вопрос следует оставить открытым, а не решать его однозначно в вашу пользу. Кстати, вполне вероятно, что если некоторые души готовы к продолжению жизни, то другие подлежат уничтожению, дабы их можно было переплавить. И возможно, в переплавку идут как раз те, кто не верит в бессмертие души. В подобном случае правы оказываются обе стороны. Ведь тот, у кого предчувствие, что ему дана одна-единственная жизнь, и будет иметь только ее.

— Вы считаете это логичным?

— Разумеется! Из частного же нельзя делать выводы общего характера: среди людей встречаются чернокожие негры, но это не значит, что все обитатели земли — негры.

— Почему нужно было приплести сюда негров?

— Ага, это навело вас на мысль о Конго…

— Мне действительно предстоит еще одна операция?

— Конечно! Доктору надо уточнить, что именно у вас повреждено.

— Тьфу ты пропасть…

Больного отвезли на экипаже в лазарет, разрезали, досконально изучили, зашили и доставили обратно. Когда он пришел в себя, в нем снова закрутился валик мозгового фонографа, проигрывая воспоминания и впечатления последнего времени, только уже в том порядке, в каком они были «записаны».

— На чем бишь я остановился? Так вот, я сбежал оттуда в небольшой парусной лодке, предварительно вышвырнув из дому красные туфли, которые застряли на верхушке прибрежной ольхи. Первый месяц осени я провел один в городской квартире, заново обставляя ее по своему вкусу. Поначалу одиночество было восхитительно; я слышал, что супруга наняла меблированные комнаты, но видеться мы не виделись. И вот однажды вечером зазвонил телефон: это был ее голос, ласковый, уступчивый. Мы возобновили отношения, однако съезжаться не стали и, как вам известно, прожили счастливейшую пору своей жизни, которая продолжалась более года. Потом опять начались трения, а история с графофоном и вовсе погубила дело. Видимо, одновременно жена возобновила встречи с подругой, что и явилось истинной причиной разрыва… «Марш Фалькенштейна! Запись фирмы «Нактигаль»!» Затем она сбежала вместе с ребенком, я позвонил, напал на след и снял Дом с привидениями в слабой надежде, что мне удастся заманить пташек обратно в клетку.

Так я снова очутился на прекрасном острове, где жизнь вдруг одним махом сделалась удивительно насыщенной. Я стал готовиться к их приезду, как будто приезд этот был мне обещан. Починил мост, в котором расшаталось несколько планок, — думая не только о детских, но и о женских ножках. Подобрал в траве осколки стекла, чтобы малыш не поранился, когда будет рвать сначала примулы, а потом землянику. Привел в порядок песочницу и подсыпал в нее песка, велел отремонтировать и покрасить качели, прибрать игровую площадку, освежить купальню… Дом окаймляли веранды, и я ходил по ним туда-сюда, выглядывая в окошки и вспоминая различные эпизоды прошлого лета, как чудесные, так и отвратительные. Я видел нас с женой в зале в первое — хорошее — время… как мы сидели вечерами то возле лампы, то у пианино, и я любовался ее юной красой. Но я представлял себе жену и по утрам — в безобразной исподней кофте или в салопе, нечесаную, сгорбившуюся, похожую на ведьму, со спущенными чулками и в стучащих туфлях. Уродина уродиной, хотя сама она считала себя неотразимой. Потом я видел супругу в каком-нибудь некрасивом платье из ткани, напоминающей обои, причем обои из комнаты для прислуги, в цветочек и полоску… и непременно какого-нибудь не идущего ей цвета. Если она при этом не подбирала волосы, лицо ее тоже обвисало, удлинялось и становилось грубым, неприятным, вульгарным, подчеркивающим узкий птичий лобик и глаза навыкате. Когда же супруга ожидала гостей и совершала туалет «для посторонних», она делала высокую прическу и мгновенно обретала новое личико, на ее одухотворенную милую головку было любо-дорого смотреть — что спереди, что сзади. Фигура подчеркивалась тщательно уложенными складками, и цвета всегда были подобраны со вкусом. Это был другой человек… Бродя по веранде, я заглянул в спальную комнату жены и сына: пустая кровать с синим пружинным матрасом, старомодная мебель, занавеси алькова, белая кроватка мальчика бок о бок с материнской (словно ялик у борта корабля), картины на стенах, старые раскрашенные литографии, забытый с прошлого года термометр за окном — все было на месте, кроме них двоих. Я вышел в сад: сирень была в цвету, ятрышник уже отцвел. И тут я заметил на ольхе пару красных туфель: они висели там, как навигационные знаки или морские сигналы, а еще было похоже, будто это застряла вверх ногами, сдвинув носки внутрь, пролетавшая мимо ведьма. Дожди, солнце и зимние снега вытравили с туфель яркую краску и скособочили их, так что они стали еще страшней на вид. Если ты любишь женщину, то стараешься потакать ее желаниям во всем, что не затрагивает твоего достоинства; неблагодарная супруга платит тебе за это презрением и еще поносит тебя за твою доброту. А случись так, что ты пойдешь поперек ее воли, она тут же скажется больной или действительно занеможет, заберет сына и уедет куда-нибудь, только бы насолить мужу, а как от этого страдает ребенок, ее не волнует. Вот она, материнская-то любовь. Гёте, между прочим, сказал: женщина создана из кривого ребра; если попытаться его разогнуть, оно сломается, если оставить как есть, оно изогнется еще сильнее[44]. Тургенев тоже писал: дважды два — четыре, но для истеричной женщины это будет пять[45]. Я бы сказал так: для всякой женщины дважды два будет столько, сколько ей хочется в данную минуту, в зависимости от настроения… Тем временем дни шли за днями, похожие один на другой, в точности как прошлым летом. По-прежнему приходила в семь утра дочка булочника с печевом к кофе, но мне некого было будить в кроватке, предлагая бисквит, чтобы получить в ответ ласку и благодарный взгляд. По субботам приезжал на лодке садовник, и я по-прежнему покупал у него розы и расставлял по вазам в их спальне. Таким образом, я жил с милыми моему сердцу тенями, жил призрачной жизнью в Доме с привидениями. На крыше снова устроились стрижи, зацвела и отцвела земляника, на ней появились первые ягоды, и я отметил лучшие места для малыша. Теперь я более всего скучал по сыну, поскольку его образ оставался чистым и неомраченным: преданный, добрый, благодарный, он всегда жил в любви и мире со своими близкими. Я не склонен к сантиментам и считал, что меня не тронут распри на почве чувств… пока не завел жену и ребенка. Когда супруга вступила со мной в борьбу, я оказался беззащитен против нее, был не в состоянии дать сдачи, бороться не на живот, а на смерть, ибо я слишком сопереживал противнику, чувствовал его собственной шкурой; к тому же, если у меня бывал повод поднять на жену руку, между нами мгновенно вставал сын.

Этим летом я рассчитывал на следующее. Скорее всего, мои родственники снова пригласят жену совершать с ними морские прогулки, и, поскольку они наняли дом на материке, прямо напротив меня, я смогу следить за ними, им же будут мозолить глаза наш зеленый остров, смотрящая на море веранда и вывешенный мной флаг. Значит, достаточно с той стороны зародиться хоть малейшей досаде, возникнуть хоть одному поводу для сожалений (вызванному ссорой либо пресыщением), и жену потянет сюда, к ее единственному другу, к уединению, к воспоминаниям.

Из мансардного окна, вернее, с веранды второго этажа мне было видно их квартиру и верхние паруса белоснежной яхты. Там я обычно и устраивался с подзорной трубой, однако яхта ни разу не направилась к острову — мои родственники предпочитали сразу выходить в открытое море. Иногда я перебирал возможности для их разрыва с невесткой; ведь они не любили мою супругу, симпатии к ней объяснялись скорее ненавистью ко мне, выражавшейся прежде всего в их стремлении повелевать, вмешиваться в мою жизнь, портить ее, и эта ненависть переросла в приязнь к жене. Стоит мне оставить их в покое, избегать интриг и сближения, как она отпадет от них и воссоединится со мной. Она бывает эксцентрична, безапелляционна, с трудом подлаживается под других, а положение гостьи обязывает, тут требуется проявлять такт, внимательность, гибкость. Более всего мой расчет основывался на ребенке, ведь даже любящие детей люди зачастую с трудом переносят чужих отпрысков, а матери куда более чувствительны к нареканиям по поводу своих детей, чем по поводу самих себя. Для разлада достаточно малейшей искры. Эрик, например, любит, чтобы в кофе было совсем мало сливок; а тут какая-нибудь тетенька нальет ему слишком много, он и закричит; поднимется скандал, дескать, испорченный ребенок, начнут выяснять отношения, бах-трах! и все такое прочее.

Пока я строил свои расчеты, лето шло на убыль; дни нанизывались друг за дружкой, как жемчужины в бусах, — тихо, покойно, немного тоскливо и в то же время не без приятности. Один-единственный раз я принимал гостей. Я не мог выпроводить их вон, да и приезд их был каким-никаким развлечением, тем не менее они нарушили уклад моей жизни. Заметил я это только наутро, когда выяснилось, что они потоптали клумбы, оборвали все мои веревки и не сохранили моих паутин, так что пришлось потратить целый день на восстановление прежней атмосферы. Как ни странно, когда один из гостей сел за фортепьяно, оно отказалось играть для постороннего: у инструмента стали западать клавиши — то ли от сырости, то ли по какой-либо иной причине; возможно, он просто соскучился по хозяйке.

Земляника на пригорке между тем высохла, зато появилась малина, но и она сошла; куча песка постепенно разносилась ветром, у качелей высохла смазка, так что они ужасающе заскрипели, стоило мне однажды покачать их, а в другой раз, при сильном ветре, целую ночь ныли и визжали — точно плакали.

И вот пришла пора собирать вещи. Я покинул остров, однако у меня осталось полное впечатление, будто я провел лето не один, а с семьей, живя в свое удовольствие и без излишних беспокойств.

Все было кончено, я возвратился в город, и тут произошло вот что…

Больной, похоже, потерял нить воспоминаний и опять впал в забытье; за это время пришел врач и поставил диагноз: антонов огонь с начинающейся горячкой, иными словами, близкий конец. После перевязки раны музейщик пробудился и, узнав старого друга, спросил:

— Надежды нет?

Доктор покачал головой.

— Значит, пора доложить тебе мое мнение, которое ты вроде бы и так знал, но о котором я на самом деле никогда не заикался… Наконец-то я уберусь с этого света! Наконец-то смогу отвернуться от этой жизни, обрести независимость, стать недосягаемым. Теперь я могу раскрыть свою душу — сам понимаешь, каждый день себе такого позволить нельзя, тем более если у тебя жена и ребенок. А рассказать я тебе хотел о том, в какого невероятного лицемера превратила меня боязнь потерять кусок хлеба и повышение в чине. Я всегда считал, что болезни происходят от разложения тканей и соков, порождающего микроорганизмы, которые, в свою очередь, могут передавать заразу. Бактерии суть конечный продукт, возникающий в результате самозарождения, возможность которого уже доказана для простейших организмов, тех, что размножаются не яйцами и не спорами. Я двадцать с лишним лет провел за микроскопом и ни разу не видел споры или бактерии, хотя воздух должен кишмя кишеть ими. Зато я всегда различал в пыли на предметном стекле кремний, углерод, железо и крахмал. Стоит только пастеровой жидкости соприкоснуться с раскаленным воздухом, и этот воздух вместе с потенциальными спорами и бактериями утрачивает свою жизненную силу. Вот я и просветил тебя!.. А еще я никогда не верил в обезьяну, как не верил, что вы, врачи, досконально изучили физиологию тела. Печень играет роль термостата, я хочу сказать, помимо выработки желчи; селезенка вырабатывает панкреатический сок[46]; почки совершенно непроницаемы, или, ежели по-французски, imperméable, они вроде каучука, а потому никоим образом не могут заниматься очисткой воды, которая проходит через все тело, служащее ей в виде дренажной канавы, и, не попадая в почки, оказывается в легких; на самом деле у нас не два, а четыре круга обращения жидкости, потому что сосуды с лимфой и хилусом[47] тоже суть полноценные системы обращения; костный мозг вовсе не создает красные кровяные тельца, а восстанавливает кости; мозг — это железа, которая удаляет продукты горения, оставшиеся после использования материи органами чувств, а многочисленные его нижние ответвления служат целям, пока не изученным; кора головного мозга предназначена отнюдь не для размышлений, потому что, если какой-нибудь подмастерье огреет приятеля по башке пустой бутылкой, тот, очнувшись, будет думать не лучше и не хуже прежнего; а что там без капли жидкости проводят по своим трубочкам нервы, этого электроскоп не обнаруживает. Вы совершили большую ошибку, уйдя от использования простых целебных средств, или симплексов, ведь, скажем, когда при дизентерии желчь перестает выполнять свои функции, начинается процесс гниения. По сути дела, желчь служит для тела антисептиком… разумеется, помимо растворения жиров и прочих веществ… так что, если нам не хватает желто-зеленой горечи в виде желудочного сока, мы заменяем ее желто-зеленой горечью полыни. Тебе такой подход кажется ненаучным, но я могу доказать численно: желчь, кроме всего прочего, содержит билипразин, формула коего C_16H_22O_5+N_2O, а полынь содержит абсентин — тоже с формулой С_16Н_22O_5. Эти цифры говорят сами за себя. А знаешь ли ты, где растет полынь? Так вот, если тебе попадутся в лесу заросли полыни, знай, что на этом месте кто-то отложил экскретин, основу которого составляет желчь. Желчь воплощается в полынь! Таков круговорот природы, симбиоз животных и растений, выраженный в формуле С_16Н_22O_5…

Врач в отчаянии оборотился к сиделке:

— Еще морфию, он бредит. Мы словно откупорили бутылку с содовой.

Больной едва успел перевести дыхание, как уже подхватил реплику доктора.

— Ах да, морфий… Кстати, все алкалоиды опия связываются молочной кислотой. Совсем недавно было выяснено, что, если после трудового дня нас клонит в сон, это объясняется избытком в организме молочной кислоты; возможно, именно молочная кислота, содержащаяся в опии, и вызывает сон… Но я хотел поговорить не об этом, а о порочности естествоиспытания, которое за период упадка перевернуло все с ног на голову. Ты убежден, что перемежающаяся лихорадка вызывается комарами, однако, будь ты последовательным учеником Пастера, ты должен был бы считать, что комар вырабатывает в своем теле сыворотку, то есть оказывает терапевтический эффект! Соглашаться с таким мнением ты, однако, не решаешься, поскольку тогда ты потеряешь практику и перестанешь продвигаться по службе. Я же, человек в данном случае сторонний, готов заявить во всеуслышание, что Создатель сотворил комара не по злобе, а из добрых побуждений и что он не зря поместил в болотах, откуда идет малярийная отрава, разные виды ивовых — ведь добываемая из них салициловая кислота помогает против лихорадки. Это уже говорит мой бессмертный учитель Линней, коего я никогда не предавал, хотя меня вынуждали признать обезьяньего короля… Такова жизнь — пошлый бал-маскарад с масками и домино; снятие масок — после полуночи! Кстати, который час? Почему вы убрали зеркало? Во всяком случае, я его не вижу… впрочем, мне же лучше, буду вне досягаемости для зеленого глаза. Кстати, я совсем забыл продолжить разговор о Конго! Нет, охотой на людей я не занимался, однако головы действительно собирал. Просто какой-то негодяй распустил слух… не иначе как этот самый зеленый глаз! Сначала я смеялся над таким утверждением, оно казалось мне слишком преувеличенным, слишком форсистым, потом перестал отрицать, а в конце концов сам принялся плести небылицы — и поверил в них. Но когда я искал врачебную практику, история эта выходила мне боком: народ боялся иметь дело с людоедом. Вот что значит возводить на себя поклеп; а взять свои слова обратно я уже не мог, иначе прослыл бы вруном. Неужели нельзя хоть раз отказаться от собственной лжи? Конечно, можно. Ложь может забыться, утратить свою остроту, даже обернуться правдой. Однажды я сильно нуждался в деньгах и наврал, что должен первого мая получить стипендию; это было скверно с моей стороны, но представьте себе, первого мая я действительно получил стипендию, о которой вовсе не подавал прошения. Ложь превратилась в правду, хотя не была ею; разумеется, ложь может исчезнуть, когда сотрется воспоминание о ней. Говорят, энергия не подлежит уничтожению, это ерунда; если я брошу в воду камень, круги перестанут расходиться, как только сопротивление превысит их двигательную силу; если море волнуется, кругов вообще не будет. А эти враки насчет неуничтожимости энергии, которые распространил то ли Гельмгольц, то ли кто еще, я сам двадцать лет вдалбливал в головы каждому встречному-поперечному. Ребенок верит всему, что слышит вокруг; мне в семилетнем возрасте внушили, будто воробья можно поймать, насыпав ему на хвост соли; я попробовал — естественно, без успеха, — но продолжал верить в справедливость этого тезиса; возможно, он и впрямь справедлив, я ведь не ставил настоящий эксперимент… Мне хочется пить, дай водички… Тебя, значит, кличут Софией, и это ты заманила меня в малиновые кусты познания… ты была еще маленькой и ничего не могла с собой поделать… и видишь, забыла самое главное! Оказывается, забыть можно что угодно. В своем труде по судебной медицине и химии Орфила[48] выдвигает идею о том, что мозг остается неизменным в своей оболочке и в этом отношении похож на ком глины; из праха вышли наши тела, в прах они и обратятся; из глины создал бог Птах человека, на гончарном круге, потому он и вышел таким симметричным, потому и трудно бывает живописцам изображать его анфас; даже Рембрандту не удавалось посадить глаза на правильное место… Всё, угасаю!..

Он действительно угас, но тут же воспламенился от камфоры, после чего начался полнейший сумбур. Мозг, словно порожний жернов, работал вхолостую, рассыпая кругом искры и надеясь сгореть от одной из них.

— «Вход воспрещен для всех, кроме посетителей фабрики» — эту фразу я читал на доске объявлений шесть лет кряду. Я так и не выяснил, грамотно ли она составлена, но мне по сей день сложно взять в толк этот «воспрещенный вход для всех, кроме». На мой взгляд, люди вообще думают по-разному и совершенно по-разному воспринимают одни и те же слова. Помнится, она могла рассердиться, если я говорил какую-нибудь любезность. Я, бывало, задумывался почему: то ли недослышала, то ли придала моим словам инакий смысл, а может, я сам слукавил и, питая в эту минуту враждебные чувства к жене, скрыл их под комплиментом. Она же не преминула раскусить меня и обидеться, отчего и я в свою очередь обиделся на то, что она разгадала мою хитрость. Ох, как все-таки наша жизнь и наше общение напоминают игру в кошки-мышки! А мне-то казалось, что людей можно и нужно воспринимать органами чувств. Мне нравился один приятель, и я вообразил, будто он тоже испытывает ко мне симпатию; разумеется, он был вероломен и, принимая от меня услуги, платил за них предательством. Я отчасти знал об этом и прощал его — до тех пор, пока не обнаружил, что он зашел слишком далеко. Окончательно раскрыл мне глаза на его коварство наш общий друг, заметив: «Удивительно, что ты всегда отзываешься о господине Икс хорошо, а он всегда говорит о тебе гадости!» От такой неожиданности чувства мои пришли в смятение, меня стало кидать из стороны в сторону, однако в итоге я пришел к той же приязни, с которой начал. В виде объяснения я внушил себе, что обязан сему господину, поскольку каким-то диковинным образом причинил ему неудобство: то ли мы, сами не подозревая об этом, приходимся друг другу родней, то ли между нами со времен предков встала кровная месть, то ли — а мне иногда чудилось нечто подобное — отдаленное сходство его с моей матушкой вынуждает меня терпеть от него всякое… Помню, со мной учился в одном классе мальчик, с которым мы были так похожи, что нас путали учителя и даже мой собственный дядя принимал его за меня. Мы держались вместе, хотя не испытывали взаимной симпатии, нас тянуло друг к дружке, хотя мы вовсе не стремились к этому (подобное скорее отталкивается от подобного, нежели притягивается к нему). И вот в один прекрасный день он умер; не печалясь о нем, я, однако, ощутил утрату. Будучи приглашен на похороны, я оделся и пошел к нему, но, прежде чем дернуть за шнурок звонка, вдруг раздумал и поворотил назад — и вовсе не потому, что испугался трупа. Ну-ка, попробуйте объяснить все это! Только учтите: мы точно не были незаконнорожденными братьями. Вероятно, нас объединяла общность материи, поскольку, по словам Шекспира, «мы созданы из вещества того же, что наши сны»[49], или же все объясняется тем, что наша жизнь — «это повесть, рассказанная дураком, где много и шума и страстей, но смысла нет»[50]. У меня был период, когда я вовсе не читал газет, и мне интересно было слушать своих домашних и сравнивать, насколько по-разному они читают одно и то же. В статье, скажем, шла речь о моем последнем путешествии. Супруга, с которой мы в то время ладили, вычитала из нее одни только хвалы мне. Теща же, которая терпеть меня не могла, выразила сожаление (впрочем, смешанное с радостью) по поводу несправедливости ко мне репортеров. А газету они, обрати внимание, читали одну и ту же. Мой музейный начальник поздравил меня с признанием, поскольку не видел с моей стороны ни малейшей опасности; мой товарищ по службе во всеуслышание заявил, что писать подобные вещи неприлично, и призвал меня подать на газету в суд; мой лжедруг, который считал мои поездки никчемными, нашел статью в целом справедливой и утверждал, что мне следует чувствовать себя польщенным. И так далее и тому подобное! Когда же я впоследствии прочел газету сам, передо мной предстал краткий и бесцветный отчет, которому каждый из читателей придал собственную окраску в зависимости от своего умонастроения. Так-то вот!.. В Конго один друг, воспользовавшись моей болезнью, натворил совершенно непростительных вещей: сначала надул меня с ценными бумагами, а потом занял и мою должность, и мою квартиру. Выздоровев, я посетовал на происшедшее кое-кому из своего окружения. И тут все дружно ополчились против меня, дескать, он замечательный человек, они ни за что не поверят, чтоб он был способен на такие поступки… и в конце концов все дело обернулось не в мою пользу. Я превратился в клеветника, в бесстыжего шалопая, отплатившего лучшему другу черной неблагодарностью. А когда я попробовал защитить себя и представить доказательства, их не пожелали принять во внимание. Мне не дали защититься! Почему? Да потому, что моих приятелей ослеплял собственный интерес: тот человек был им нужен, а я — нет. Зачастую стало едва ли не правилом, что вину возлагают на невиновного, лишая его при этом возможности обелить себя. Согласен, иногда приходится молча страдать, если единственный способ защиты — обвинить противную сторону, которой придется мучиться и того больше. И все же страдальцам не позавидуешь, тем более что в наше время мученики не представляют ни для кого интереса и никому не служат назиданием… По-моему, воровство — не худший грех, хотя оно считается делом весьма недостойным. Была у меня служанка, которая повадилась таскать книги. Будучи человеком здравомыслящим, я разобрался в этом деле и понял, что должен простить ее. Поскольку мне не хватало места на полках, я складывал менее ценные книги на пол в углу. Служанка решила, что я побросал в эту кучу все ненужное и стала давать книги другим; я книг не спрашивал, и со временем прислуга молча «заявила на них свои права», а коль скоро она одалживала эту литературу знакомым и требовала ее возвращения, то постепенно вообразила себя ее законной владелицей. Я тоже иногда так присваивал книги, ведь с интеллектуальной собственностью люди привыкли обращаться более вольно, нежели с какой иной. Книги созданы для чтения, а потому их дают почитать одним, потом они переходят к другим — и более не возвращаются. Им положено бродить по свету, а не лежать без движения. Ага! вот я и наступил себе на любимую мозоль! Мне по-прежнему жалко утраченной Северо-Западной Германии, но путеводитель имеет не столько интеллектуальную ценность, сколько практическую. И в данном случае меня задела не сама пропажа, а женина угроза: «В жизни больше не возьму у тебя ни одной книги!» Ум за разум заходит, стоит только задуматься…

Тут в течении болезни произошел перелом. Рана стала гореть, боли усилились, и в психическом состоянии больного наступил новый период. Музейщику казалось, что боли в чем-то обвиняют его, отчего он начал упрекать себя и искать оправданий. В мозгу то и дело возникали новые тягостные воспоминания, пытки вынуждали больного к признанию вины, после чего он либо пытался объяснить свои поступки, приводя смягчающие обстоятельства, либо выносил приговор самому себе.

— Иногда ты совершаешь поступки, не поддающиеся объяснению, и теперь мне как раз вспомнилось одно такое дело. — У больного вдруг резко покраснели уши, это спазм сосудов не давал крови притекать к щекам. — Однажды знакомый художник показал мне небольшую картину, и мне безумно захотелось иметь это произведение искусства, захотелось настолько сильно, что желание мое превратилось в неодолимую страсть, какую человек испытывает от любви, а животное — от течки. Я знал, что не могу позволить такую покупку, но под воздействием своей настоятельной потребности внушил себе, что в скором времени у меня появятся деньги заплатить за холст. Такое состояние называют надеждой, вернее, чаяниями. Я попросил живописца продать мне картину в кредит и, когда тот согласился, уверовал, будто она моя. Мы часто обедали вместе, и мой приятель за несколько месяцев ни словом не обмолвился о долге. Я между тем способствовал получению художником одного заказа, за что тот меня душевно благодарил, и эта его благодарность притупила мое ощущение долга перед ним. Спустя полгода он смущенно и крайне осторожно напомнил мне про должок. Это напоминание задело меня за живое — не потому, что я считал долг отплаченным услугой, а скорее потому, что привык числить полотно своей собственностью. Теперь картина стала вызывать у меня отвращение, и я подарил ее, таким образом как бы списав долг со своего счета, в результате чего мы с художником умудрились еще года два встречаться, не заикаясь про сделку. Постепенно и картина, и долг выветрились из моего сознания. Когда же я со временем оказался при деньгах, живописца и след простыл. Но вот по прошествии еще нескольких лет я зашел поискать одного человека в кафе — и нашел своего добряка кредитора, сидевшего с другим моим знакомым. Я подсел к их столику, однако заметил, что либо я тут нежеланный гость, либо они только что говорили обо мне. Разговор продолжал идти помимо меня, и мой художник, вроде бы не имея в виду ничего конкретного, обрушился на людей, которые покупают картины, а потом за них не платят. «Чистое мошенство, правда?» — сказал он, обращаясь уже напрямую ко мне. «Ясное дело, мошенство!» — подхватил я, причем без всякой задней мысли, настолько я забыл про свою покупку. Художник пригляделся ко мне, видимо, пытаясь определить, что со мной: то ли я рехнулся, то ли проявляю циничную наглость. Я этого сразу не сообразил и даже не пошевелился, когда на меня с нехорошей ухмылкой воззрился и второй приятель. А потом они и дальше говорили так, будто меня там нет; почувствовав себя лишним, я встал и ушел. На улице мне не давала покоя одна-единственная мысль: за что они на меня рассердились?.. Тогда я так ничего и не понял, а дошло до меня лишь теперь, спустя двадцать лет! Отвратительно, просто отвратительно! То же самое можно сказать обо всем остальном. Понять только теперь, когда художник уже умер, причем умер в нищете, и заплатить ему долг слишком поздно!.. Я читал у Платона, что усопших пускают на тот берег, только если их простили люди, с которыми они поступили несправедливо. Как ты думаешь, Софи, он простил меня?

— У него там, милый, мысли заняты совсем другим, — отозвалась сиделка.

— Спасибо на добром слове… А я до сих пор вижу, как эти двое сидят за мраморным столиком и жгут спички, чтобы скрыть свое недоброжелательство. Почему мне вообще вспомнилась эта история? Как может память снова раскрыть ее после стольких лет? Ведь клеток, которые восприняли эти впечатления, давным-давно не существует. Где же тогда хранятся воспоминания? Где живет память? Разумеется, в душе, а душа — в теле. Тело постепенно заменяется, а душа остается прежней. Мой старший брат утверждает, что по характеру я и теперь, в сорок лет, точно такой, каким был в пять. Значит, человек вроде монеты. Но скажи мне, какой ты представляешь себе жизнь на той стороне, и тогда я поделюсь с тобой одной тайной.

— Точно про ту сторону никому не ведомо, — отвечала сиделка, — а о своих представлениях рассказать могу. Там все… настоящее… такое, каким кажется… не то что здесь, где все — сплошь наружность. Там общество действительно обустроено, тогда как здесь царит анархия, где богатый выжимает соки из бедного, где бесчестному везет, а благонравный идет ко дну. Там возлюбленные живут в любви, а не в ненависти, как здесь; там правда белая, а не черная, как здесь; там родители и дети по-настоящему привязаны друг к другу; там друзья сохраняют верность; там, если человек хочет жить правильной жизнью, он не погрязает в непотребстве, как здесь; иными словами, там все устроено так, как мы мечтаем в юности, когда мы счастливы и верим в добро. Такие мечты называют идеалами, но, скорее всего, это просто воспоминания о лучшей жизни, которую мы оставили, родившись в этом мире.

— Ты излагаешь учение Гераклита. Люди — это смертные боги, а боги — бессмертные люди. Пока мы живы, наши души мертвы и похоронены внутри нас, когда мы умираем, души пробуждаются к жизни!.. Теперь я открою тебе свою тайну, хотя ее можно прочитать в книге, в самом обыкновенном учебнике Клеве «Органическая химия». Представь себе, я даже помню страницу: у меня перед глазами стоит страница триста семьдесят девять, раздел «Гомологические ряды», который начинается с бензола и заканчивается идриалом[51]. Слушай и мотай на ус.

Идриал встречается в минерале идриалит, который содержит киноварь, или сернистую ртуть, извлекаемую с помощью бензола. В формулу идриала входят бензол и четыре инвертированных этилена, то есть 4С_4Н_2. Эти четыре молекулы С_4Н_2 имеют молекулярный вес двести, то есть такой же, как у ртути. А ртуть, да будет тебе известно, добывают в Идрии[52]. Кстати, поскольку ртуть еще называют живым серебром, я объясню, что такое серебро. В том же учебнике, на странице сто сорок шесть, написано, что серебро можно рассматривать как две молекулы С_4Н_5, то есть вывести его из аллантоинового серебра!..[53] Вот два величайших открытия, сделанных в области химии с тех пор, как Дальтон вывел закон кратных отношений! И совершил эти открытия я! Так и знай!

— Какое невероятное высокомерие!

— А знаешь, что говорил Лютер? Вот что: «Ни один епископ за тысячу лет не получал от Бога таких даров, какими Он вознаградил меня. Ибо хвалить за Господни дары следует прежде всего себя самого».

— Верно, но в другом месте он сказал иначе: «До сорокалетнего возраста человек не более чем дитя». Это про тебя.

Связь с реальным миром ослабла, и больной, перестав осознавать присутствие сиделки, возобновил монолог с вкраплениями диалога, в котором ответные реплики подавались невидимыми персонажами.

— Нет, ребенка я видеть не хочу. Зачем понапрасну мучить его? Это было бы бесчеловечно. Он уже отвык от меня и будет отвыкать все больше, таков закон природы, но, пожалуйста, следи за тем, чтобы люк в подвал был всегда закрыт и мальчик бы не провалился туда… Ну вот, внизу опять играют «Во прах обратились земные цветы», а Лютер говорит: «Жизнь наша устроена столь дурно, что нам доставляют страдания даже самые дорогие и любимые. Любящий денно и нощно терзает себя, а ежели прелестница захочет посадить его на поводок, то он кротко, как скотина, последует за ней. In summa[54], человеческая жизнь — сущая нелепость и убожество». И в другом месте: «Никто не должен брать себе жену, пока не уразумеет всех тягот, ожидающих его в браке и семейной жизни». Но он и прекословит сам себе: «Если Господь Бог создал вкуснейших крупных щук и вкуснейшие рейнские вина, значит, я могу есть и пить их. Если Господь Бог простит мне муки, которые я двадцать лет доставлял ему служением месс, значит, едва ли он будет держать на меня обиду за то, что я время от времени пропущу стаканчик-другой!»… Что это за стук такой ужасный? Не иначе как кровельщики стучат в новом доме. Дайте-ка я посмотрю в зеркало! Ага, на крыше уже и трубы есть, а зеленый глаз потух. Теперь, мой заклятый враг, надо погасить и твою ненависть. Сам я тяжело болен и не могу ненавидеть, у меня нет сил; у меня больше нет сил ни на любовь, ни на ненависть; сегодня все мои враги объединились и стали друзьями, завтра они снова разругаются, и тогда я смогу перевести дух. Однако и далее рассчитывать на их раздоры нельзя, потому как на следующей неделе они опять поладят и это отразится на мне… Я думал, в нижней квартире наступила вековечная тишина или же тамошние супруги развелись, а теперь там опять веселье и играют «Le Charme». Взад-вперед, туда-сюда, все меняется, все приходит и уходит, уходит и приходит.

Страдания больного усилились, он не мог более лежать и сел, свесив ноги с кровати, и просидел так двое суток. Время от времени он вскрикивал и лицо его искажалось гримасой боли, иногда ему мерещились кошмары: печка превращалась в великана с мечом в руке, цветы на обоях оборачивались лицами, портретами друзей и знакомых начиная с детства и юности, он разговаривал с ними, вспоминал события, которые они переживали вместе, объяснял свои поступки, оправдывался, просил прощения, сам прощал. За эти сорок восемь часов он произнес миллионы слов, в которые вытекла вся его жизнь; он точно сводил приход с расходом, уплачивал все долги. Порой он впадал в отчаяние оттого, что не может разобраться в каком-либо вопросе, однако память ни разу не подвела его, и он все для себя выяснил. По мере угасания внешних чувств необыкновенно обострилось внутреннее восприятие.

Сиделка повесила на умывальник мокрое полотенце — и вышла из комнаты. Полотенце было настолько мокрое, что с него начало капать: монотонно падающие одна за другой капли стучали о железное ведро, словно в комнате появились водяные часы. Звук этот раздражал больного, тем более что он не понимал его причины. Решив, что это действительно часы, он принялся считать капли, но вскоре стук прекратился. Тогда музейщика снова охватил страх, поскольку ему привиделось, будто комнату заполонили лица, и он вскричал:

— Неужели я такой скверный человек, что у меня нет ни единого друга? Неужели я и впрямь такой мерзавец! Отвечай!

Лиц стало еще больше. Тогда умирающий наклонился к кому-то, кого видел лишь он сам.

— Помоги мне, Элисабет! — возопил он, обнимая невидимую фигуру (вероятно, жену) и цепляясь за нее. — Помоги мне! — взревел он так, что его рык прокатился по всей квартире и проник сквозь пол. Внизу, у архитектора, мгновенно перестали играть, оборвав пьесу посередине.

— Играйте еще! — кричал он. — «Летнюю песню»! Хочу «Летнюю песню»!.. Две минуты счастья в обмен на жизнь в аду! Две минуты на веранде, под сиренью, рядом с женой и ребенком, среди родных и друзей, среди преданных слуг… вино, музыка, цветы!

Внутри него, однако, царил такой мрак, что больной не мог словами вызвать перед собой светлых видений и самые приятные воспоминания оставались окрашенными в темные тона — так нередко бывает при горячке.

Вошедшая сиделка хотела уложить больного, но он противился, боясь быть затопленным жидкостью, которая собралась у него в грудной клетке. Пришлось обложить его подушками, так что он сидел наподобие болванчика, в любую минуту готовый рухнуть на постель. Лицо его побелело, волосы влажными прядями ниспадали на вспотевший лоб.

Время от времени в нем словно пробуждались новые личности — то ли «остаточные явления» от пращуров, то ли реакция на людей, о которых он думал, — поэтому больной сердился и становился язвителен, чтобы в следующий миг вдруг проявить высокомерие и заносчивость. Он перебывал в самых разных ипостасях, начиная с ребенка или убеленного сединами мудреца и кончая неразвитой женщиной. Его собственное «я» фактически уничтожилось, и врожденные свойства характера выступали в виде маски, под прикрытием которой он исполнял свою роль, приспосабливаясь к жизненным обстоятельствам и подчиняясь закону о возможно более интенсивном обмене душевным и интеллектуальным опытом. Вся канва из воспитания, учебников, людей и газет теперь расползалась по ниточке, а то немногое, что он вышил по ней, было распорото и выдернуто. Уничтожение личности сопровождалось полным исчезновением эгоизма, и больной обратился вовне, начал хвататься за ближних, за сиделку и доктора, расспрашивать об их жизни, здоровье и прочих подробностях, его душа стала, вроде амебы, выпускать ложноножки и, как бы пытаясь удержаться на твердой почве, обвиваться вокруг их мыслей и чувств.

Затем наступил более светлый промежуток, когда музейщик, рассуждая вполне здраво, улаживал свои дела, признавал долги, отдавал распоряжения и умолял присутствующих прежде всего не забыть его теперешних наказов. По мере ослабления собственной памяти он все сильнее боялся, что они забудут его распоряжения… отожествлял себя с ними.

И снова подступили мучения, и снова крик: «Помоги мне, Элисабет!» — первая и последняя иллюзия мужчины, который, невесть почему, надеется обрести спасение через женщину. Боли, однако, накатывались периодически, на манер родовых схваток, так что он как бы рождался заново в иной, неведомой, стране, а душа его словно перекачивалась кузнечными мехами в новое тело и он опять превращался в малое дите. Не только криком, но даже своими конвульсиями больной время от времени напоминал роженицу.

Наконец, к утру третьего дня, когда после легкого ночного снегопада — был уже февраль — комнату залило солнечным светом, музейщик, похоже, восстал из праха. Он провел в сидячем положении сорок восемь часов кряду, без сна, без еды, без питья.

— Пожалуйста, позвоните по телефону ему, — обратился больной к сиделке, — я не хочу произносить этого имени… и спросите…

— Я уже позвонила, — отвечала крестовая дама.

— И что он сказал?

— Что у страждущего да не бывает врагов.

— Красивые слова, хотя едва ли справедливые. Когда моя жена ушла и забрала ребенка, ко мне, словно к Иову, нагрянули друзья — только не утешать меня, а посмотреть, сильно ли я мучаюсь, и, когда я скрыл свою печаль, они удалились разочарованные. Самый прямодушный из них задал тогда тонкий вопрос, который мне не забыть до гробовой доски: «Ты, наверное, не умеешь страдать?» На что я отозвался: «А тебе бы хотелось, чтоб я страдал?..» Возможно, я был не прав; возможно, мы обречены на страдания, раз люди предъявляют к нам такие претензии; возможно, природное чувство справедливости требует, чтобы другим тоже приходилось несладко; я, во всяком случае, всегда радовался, если негодяй попадал в беду, поскольку мне утешительно было верить в существование справедливости, а когда несчастье постигало меня самого, неизменно спрашивал: «Что я такого сделал?..» Впрочем, я устал… на дворе лето, такая красота с этой зеленью… я лучше посплю…

В тот же миг измученное выражение исчезло с лица больного и он лег. В зеркале он увидел, что возведенный напротив дом разукрашен венками и флагами, а потом оттуда донеслось троекратное «ура», которым каменщики чествовали своего старшого[55].

Умирающий улыбнулся, хотя и не понял причины криков; приняв «ура» на собственный счет, он любовался зеленью, цветами и флагами.

— Доброй ночи, крестовая дама, теперь я буду спать! — были его последние слова. Он вытянулся на простынях, несколько раз глубоко вздохнул и как бы погрузился в сон, хотя на самом деле умер.

Так он и остался лежать, с улыбкой на устах, словно видел перед собой самые чудесные вещи на свете — зеленые луга, детей и цветы, синий водный простор и флаги в яркий солнечный день.

КОЗЕЛ ОТПУЩЕНИЯ

SYNDABOCKEN

Перевод Т. Доброницкой

В гористой местности к северу от Холаведенского леса лежит на дне котловины небольшой городок. Возвышенности окрест него образуют своеобразную городскую стену, так что солнце там восходит позже, а заходит раньше, чем ему было бы положено иначе. Стена эта не подавляет своей высотой и преграждает путь ветрам, защищая от них, так что в котловине почти всегда тихо и покойно. Скалы вокруг голые, долина тоже безлесная, зато через город протекает речка, поросшая высокими ольхами и очеретом, а потому владельцы прибрежных участков могут, сидя в свайных беседках, любоваться зеленью и бегущим потоком.

Город некогда славился своим целебным источником, на месте которого до сих пор сохранился зал, где по стенам развешаны костыли и палки — память чудесных исцелений. Минеральная вода и теперь не хуже прежней, что каждый год подтверждается анализом, который производит аптекарь, но спроса на воду более нет, поскольку утрачена вера в ее лечебные свойства.

Зато городишко, до которого не добраться по железной дороге, открыли для себя пенсионеры, вдовы и хворые: здесь они могут спрятать все свои болячки и немощи, чтобы приготовиться в последний путь. Они заполонили зеленые скамейки городского парка и не желают знаться друг с другом; некоторые рисуют что-то на песке зонтами или тросточками — уткнувшись носом в землю, словно записывая историю своей жизни; другие сидят, задрав голову кверху и устремив взгляд поверх людей и деревьев, словно уже покинули этот свет и живут в ином мире. Многие, однако, вовсе не выходят из дому и сидят у окна, перед «кумушкиным зеркальцем»[56], где видно других, но не видно тебя самого; эти читают массу газет и принимают гостей — они таки общаются друг с дружкой. Читая некрологи, они непременно вычисляют возраст усопшего. «Ну конечно, ему было уже восемьдесят, а мне всего семьдесят два!» — такие фразы не редкость среди этих стариков.

На главной площади стоят церковь и ратуша, в последней размещаются также «Городской погребок» и почтамт с телеграфом. Там же находится полицейский участок, а вот банк прописан в другом месте, на углу Стургатан, подле книжной лавки.

На соседней улице, к северу от площади, располагался одноэтажный дом, невероятно вытянутый в длину и невероятно уродливый из-за слишком маленьких окошек и слишком крутого ската кровли. В одном конце его было крылечко — вход в питейное заведение для крестьян, тогда как с другого края можно было через ворота заехать во двор, окруженный конюшнями, хлевами и прочими хозяйственными постройками, необходимыми в деревенском обиходе. Этими же воротами пользовались завсегдатаи полуподвального трактира, заведения классом ниже, куда ходили почтамтские экспедиторы, писари из ратуши, школьные учителя и прочие маленькие люди, которые обедали либо по билетам, либо в кредит. Но главной аттракцией этого места был раскинувшийся за дворовыми постройками сад с его кегельбанами и павильонами на берегу реки, которая как раз протекала рядом. Летом в саду было восхитительно, тем более что там была и купальня, пусть крохотная, но вполне достаточная для того, чтобы какой-нибудь молодой барин, прежде чем сесть за стол, омыл с себя пыль и пот.

Внутренность трактира совершенно не соответствовала его неказистой внешности, более того, она была настолько привлекательнее, что попавший туда впервые посетитель бывал восхищен тамошней милой и изящной обстановкой. Сам зал с его полумраком создавал определенное настроение, не говоря уже о буфетных полках, на которых выстроились длинные ряды бутылок с обернутыми цепью горлышками[57], о старинных зеленых бокалах, о кубках с эмблемой Ост-Индской компании, оставшихся от времен ее расцвета, о японских баночках со специями, о кувшинах, кружках и кубышках, а также о стеклянных сосудах с крышкой и гравюрами на боках. Основательная дубовая стойка с кассой и грифельной доской, настенные светильники, столики, прикрепленные к стене на порядочном расстоянии друг от друга и рассчитанные на двоих, в крайнем случае на троих, посетителей, — всё располагало к отдохновению и доверительной беседе. С одной стороны к общему залу прилегала большая застекленная веранда, с другой — кабинеты. Кабинеты представляли собой небольшие комнатки, зато их было так много, что три из них отвели под фортепьянные, причем расположенные поодаль друг от друга. Каждый такой кабинетик отличался присущей только ему атмосферой и особым настроением, которое зависело, в частности, от цвета ламбрекенов, узора на обоях или висящей в рамке над диваном олеографии. Все это, разумеется, изрядно пропахло табаком и демонстрировало ту «уютную полуопрятность», перед которой явно проигрывает холодная абстрактная чистота.

Заведение носило — без затей — имя хозяина, «Асканий», и этот Асканий в юности поколесил по свету в составе певческого квартета. От природы одаренный хорошим голосом, хотя и не поставленным, он пел для царя, для императора и для многих королей. На скопленные деньги он осел в родном городе, купил там крестьянскую усадьбу, переделал ее под трактир и теперь слыл человеком с достатком. Хозяин он был отменный — спокойный, немногословный, трезвый. Приказания отдавал взглядом или жестом, ходил в рединготе, редко выпивал с клиентами и никогда не заговаривал первым. В основном он сидел за стойкой — с того ее краю, где было окошко в поварню, откуда на протяжении обеда несколько раз выглядывала его жена. Супруги никогда не сказали один другому грубого слова, хотя и ласковых взглядов между ними тоже не наблюдалось; обхождение было ровное, без особых нежностей. Подавальщицы были молоденькие, все примерно одного возраста, и обслуживали они проворно, не позволяя себе ни малейшего заигрыванья. Хозяин был строг, но справедлив, поправлял без излишнего шума. В заведении чувствовался семейный дух, однако тут присутствовала и дисциплина, а большинство завсегдатаев находилось в зависимости от Аскания благодаря предоставляемому им кредиту.

Содержатель трактира был также неплохо осведомлен о своих посетителях, знал, кто из них захаживает к нему только по безденежью, а обзаведясь монетой, направляет стопы в «Городской погребок». В долг Асканий давал «по одному-единственному слову», но категорически отказывался предоставлять кредит, если клиент считал это делом само собой разумеющимся. Посещение «Городского погребка» при долгах, не стертых с грифельной доски, здешний хозяин рассматривал как измену, однако вслух ничего не говорил. Он не намеревался соперничать с конкурентом рангом выше его, поэтому даже не заикался об измене, а если кто-нибудь, пытаясь заслужить его расположение, начинал злословить по этому поводу, либо отмалчивался, либо даже возражал ему.

Благодаря зависимому положению клиентов Асканий отчасти приобрел ухватки школьного наставника и не терпел замечаний, будь то справедливых или несправедливых. Однажды в трактир пожаловал разъездной немецкий коммерсант и заказал пива. Ему подали бутылку пива и кружку, но он потребовал другую — правильную — кружку. Таковой не нашлось, а когда посетитель вознегодовал, в дело вступил Асканий, который тихо, не устраивая скандала, выпучился на немца и только сказал: «Если господина не устраивает кружка, он может идти своей дорогой». Другой гость как-то остался недоволен супом. Асканий подошел к жалобщику и, склонившись над ним, словно хотел поверить ему тайну, негромко произнес: «С супом все в порядке, я сам только что его попробовал». Так-то вот: «я сам!» Посетитель больше ни разу не высказывал претензий. Жил Асканий с женой в небольшом флигеле с видом на сад и реку, в трех комнатах, очень красиво обставленных. Там супруги проводили самые свои приятные часы, обычно выпадавшие на утро, хотя и после обеда можно было урвать для себя часок-другой. В свободное время Асканий читал книги с замечательными иллюстрациями или играл на фортепиано, а вот петь никогда не пробовал. Он любил показывать жене свои дипломы и медали, особо ценя последние: медали почетнее орденов, объяснял он, потому как орденом могут наградить и купца. А еще он иногда рассказывал ей о царском дворе и о Наполеоне в Версале.

По воскресеньям супруги ходили на службу в церковь.

Жена часто допытывалась у Аскания, скоро ли они переедут в деревню.

— Как только у меня наберется кругленькая сумма, — не вдаваясь в подробности, отвечал он.

Время от времени трактирщица заводила речь о том, чтобы прикрыть крестьянский кабак (слишком много от него было беспокойства), но как раз он приносил наибольший доход, поскольку там только пили. Еду тамошние завсегдатаи считали не более чем неизбежным злом. И Асканий, и его жена избегали питейное заведение; оно было вроде позорного пятна, на которое оба предпочитали закрывать глаза, хотя и получали неправедные деньги от выпивох. В кабаке случались драки, там поигрывали краплеными картами в «двенадцать очков», однако хозяин и тогда не казал туда носа, а посылал за полицией.

Как трактирщику ему положено было радоваться всему, что съедят и выпьют его посетители, но он готов был скорее потерять в собственной выгоде, чем увидеть пьяного. Один раз он даже позволил себе зайти в кабинет, дабы предупредить молодых людей, поглощавших невероятное количество спиртного. «Нельзя столько пить!» — сказал он им и тут же вышел. «Что за чудной трактирщик!» — сделала вывод молодежь.

Да, он был такой, тем не менее строгость соседствовала в его характере с доброжелательством и сердобольностью, поскольку в юные годы ему самому пришлось нелегко, и теперь он терпеливо ждал наступления преклонного возраста, который намеревался провести в уединении сельской местности.

* * *

Однажды, в самое обеденное время, Асканий сидел за стойкой, привычно положив перед собой грифельную доску и счетную книгу, когда в трактир заглянул незнакомец средних лет. Смахивающий по виду на иностранца, этот неизвестный пытался под напускной самоуверенностью скрыть свое смущение оттого, что появляется в компании, где все прочие знакомы друг с другом. Всеобщее естественное любопытство показалось чужаку враждебным, а потому он предпочел выждать за спинами тех, кто сгрудился возле стола с закусками.

Асканий смерил взглядом вновь прибывшего, отметив про себя поношенное черное платье и стоптанные сапоги. Вид незнакомца не вызывал к нему симпатии: низкий лоб, темные волосы, лихо закрученные усы, кожа по-южному смуглая с отливом в желтизну. Догадаться о роде его занятий было невозможно.

Чужак между тем проявлял недюжинное терпение: дотянувшись до куска хлеба, он теперь стоял с ним в руке и, не выказывая ни малейшей досады, ждал, пока его подпустят к маслу. Дело кончилось тем, что кто-то из толпившихся у стола сделал шаг назад и наступил незнакомцу на ногу. Тот же, вместо того чтобы осерчать, лишь с печальным смешком бросил провинившемуся: «Ничего страшного. Пожалуйста, не беспокойтесь!»

Хозяин наблюдал за происшествием сочувственно. Хотя незнакомец и не пришелся ему по душе, Аскания пронял его печальный смешок, напоминавший едва ли не всхлип, а потому содержатель заведения двинулся к выстроившейся у стола очереди, с помощью одному ему известной методы рассек ее, никого при этом не затронув, и, поддев на нож кусок масла, протянул нож оголодавшему. Потрясенный неожиданной добротой незнакомец поблагодарил и раскланялся (пожалуй, даже ниже, чем того требовали приличия).

Когда же толпа отхлынула, он позволил себе всего один бутерброд и одну рюмку водки, после чего стал искать карту кушаньям и где бы сесть. Этим он угодил Асканию, который понял, что перед ним явно человек воспитанный. Свободного столика не оказалось, а едва незнакомец взялся за вроде бы свободный стул, как ему строго сказали: занято. На лице отвергнутого, который застыл посреди зала с бутербродом в руке, отразилось такое невероятное отчаяние, что Асканий снова поднялся и предложил незнакомцу место за хозяйским столиком, под часами.

Трактирщика одолевало любопытство, к тому же ему хотелось утешить этого обреченного на молчание анахорета, однако тот оказался человеком гордым и предпочитал соответствовать своему аристократическому облику, а потому молчал. Возможно, припомнив собственное положение чужестранца где-нибудь в египетских краях, Асканий преодолел в себе антипатию к подобной манере поведения, которая не позволяла проникнуть глубже наружности, но за которой могло скрываться все что угодно.

Вечером того же дня в трактир заглянул городской прокурор. Он относился к тем немногим посетителям, с которыми хозяин по окончании дневных трудов мог поболтать и даже пропустить рюмочку. Они сидели под часами за охлажденным карлсхамнским пуншем с флагами на этикетке.

— А теперь, — перевел разговор в новое русло Асканий, — расскажи-ка о чужестранце, который завелся у нас в городе. Тебе наверняка все про него ведомо.

— Как же, знаем, знаем!.. Он прибыл с севера и собирается обосноваться тут в качестве адвоката.

— Только адвоката нам и не хватало! — вырвалось у Аскания. — Пока что Бог миловал нас от этих ходатаев по мелким делам, во всяком случае, с тех пор, как я избавил город от последнего их экземпляра, что было давным-давно. Этот негодяй ел и пил у меня, не платя ни гроша, а когда я в конце концов вежливо напомнил про должок, он, видите ли, разозлился. Тогда я востребовал с него деньги через суд, и знаешь, что он учудил? Выдвинул против меня обвинение в незаконной продаже спиртных напитков в кредит…

— Что-что?

— Неужели ты не знаешь закона?

Сам трактирщик мог похвастаться поразительным знанием законодательства, в особенности той его части, что относилась к торговле спиртными напитками.

— Ну как же… тот, кто отпускает выпивку в долг, не только проигрывает дело по денежным претензиям, но может вовсе лишиться прав на продажу спиртного. Так вот, иск мой удовлетворен не был, зато я сохранил права!.. Ты только подумай, какого подонка я тут прикармливал целых полгода. Я совсем было озлобился и чуть не потерял веру в людей, а спасла меня только мысль о сострадании, которым меня окружили со всех сторон… да что там говорить, в молодости мне пришлось нелегко…

— Значит, действительно есть такая статья закона? — вернулся к прежней теме прокурор, не расположенный обсуждать эмоциональную сторону дела.

— Ты что, мне не веришь?

Асканий протянул руку, снял с полки один из томов Свода законов, полистал его, нашел нужное место, однако потом вынужден был вооружиться пенсне. Чтение или счет заставляли трактирщика прибегать к очкам, которые вмиг преобразили его физиономию: форма носа стала ближе к аристократической, а лицевые мускулы каким-то образом перераспределили нагрузку, так что Асканий начал походить на человека умного и интеллигентного.

Нехватка познаний в области законов возмещалась у прокурора неслыханной осведомленностью по части личностей: он был практически всеведущ в отношении происходящих в городке событий и знал, чего стоит всякий его житель, а потому снабжал Аскания ценными сведениями о надежности его клиентов.

«Этот никогда не платит по счетам, тот — человек сомнительный, а вон тот — вполне солидный; этот — из категории людей, которые могут, но не хотят, а тот — из тех, что хотят, но не всегда могут».

Теперь Асканию хотелось побольше разузнать о незнакомце — не на предмет его кредитоспособности, поскольку тот и не просил об одолжениях, а из-за своеобразия его характера.

— Говоришь, адвокат… А отец у него кто? А прочая родня?

— Отец у него деревенский лавочник, дрянной человечишко, а старший брат управляет имением у графа Икс.

— Но мы забыли самое главное: как его зовут?

— Он прозывается Либоцем.

— Если Либоцем, значит, он уроженец Венгрии или Богемии. Видом он смахивает на бродячего музыканта.

— Судя по всему, имя вымышленное, а на самом деле он какой-нибудь Петтерссон. Впрочем, его вины тут нет. Мать у него была то ли циркачка, то ли артистка варьете, а представительницы этих профессий более всех прочих занимаются скрещиванием рас и порождением космополитов, кои, не находя себе места в наших традиционных сообществах, становятся анархистами и предателями родины.

Тут прокурор умолк, поскольку хозяин с римским именем Асканий[58] изменился в лице. Прокурор сообразил, что его занесло не туда, но побоялся еще более испортить дело объяснением. К счастью, его вызвали для телефонного разговора в «Городской погребок», так что спустя полчаса он уже сидел у трактирщикова конкурента с новой порцией пунша.

* * *

Одно время экстраординарный нотариус апелляционного суда Либоц действительно служил в апелляционном суде, однако он быстро заметил, что пришелся там не ко двору. При всей своей безукоризненности, щепетильности и порядочном знании дела, он не умел привлечь к себе ни коллег, ни начальников. Он не был уверен, что в этом следует винить его иностранное происхождение, скорее уж наружность, так как в лице и фигуре Либоца читалась совершенно определенная участь. Он был обречен страдать за себя и за других, а люди, казалось, испытывали нечто вроде принуждения мучить его, способствуя таким образом исполнению предначертанного ему судьбой. Уже в школе к нему цеплялись и наставники, и товарищи по классу, а когда он жаловался отцу с матерью, его же, обиженного, и ругали. Длинные, темные, курчавые волосы Либоца словно сами напрашивались на то, чтобы их драли, и один белокурый наставник воспылал к ним такой ненавистью, что не мог пройти мимо мальчика, не изыскав повода оттягать его за них. Парнишка никогда не плакал, что еще более раздражало учителя. Однажды тот выдрал целый пук черных волос и, не зная, куда их девать, открыл дверцу голландской печи и швырнул волосы туда, но день выдался ветреный и их выдуло из печки на пол. Тут с учителем произошло нечто невероятное: он скрылся в гардеробной и, появившись оттуда заплаканным, заговорил с мальчиком совсем иначе, ласково. Чуть погодя он, впрочем, снова накинулся на Либоцеву шевелюру и, разрыдавшись, вовсе ушел с урока. Он просто не мог удержаться от дурного обращения с этим отроком. Спустя два года учитель повесился.

Мальчик же, по-видимому, разобрался в том, что ему написано на роду, поскольку вскоре перестал жаловаться и сделался молчалив и угрюм. В свободное время он должен был помогать отцу в лавке, вернее, на складе. Там ему приходилось смешивать испорченный товар с хорошим. Например, подмоченный при перевозке кофе тоже подлежал продаже, а потому его добавляли к более приличным сортам. Шерстяную пряжу положено было перемешать с хлопчатой, нюхательный табак — с кофейной гущей, а на самые дрянные сигары для улучшения вкуса наклеивались ярлыки с завышенной ценой… и прочее в том же духе. Иногда хозяйского сына ставили и за прилавок, где его учили, каких покупателей можно надувать, а с какими это опасно; ребятишкам полагалось подсунуть в сдаче фальшивую монету, а девушкам надо было заговаривать зубы, чтобы они не заметили, как ты нажимаешь большим пальцем на чашу весов. Труднее всего мальчику давалась как раз хитрость с весами, потому что весы он видел в здании суда — позолоченные весы на белом фоне, с мечом наверху, и это обозначало справедливость. Вот таким образом его воспитывали.

Когда однажды до Либоца дошло, в чем он погряз, мальчик прихватил на чердак веревку и повесился; его хватились, отыскали и вернули к жизни, а потом целую неделю пороли. С тех пор его, по крайней мере, больше не заставляли отпускать товар, так что он налег на учебу и сдал экзамены на аттестат зрелости. Забрезжила надежда на лучшее будущее, и отец наметил для него карьеру юриста. Всех бесчестных людей тянет к правосудию, они обожают законодательство — в той мере, в какой оно способно защитить их от судебного иска. Не случайно кто-то сформулировал парадокс о том, что лицам, которые идут по судейской линии, должно быть мило кресло прокурора, поскольку они испытывают врожденный страх перед скамьей подсудимых.

Став-таки законоведом, Эдвард Либоц попробовал свои силы и в апелляционных, и в городских судах, но нигде не прижился. Тогда нужда подтолкнула его к адвокатуре, и он за весьма скромную плату нанял квартиру из двух смежных комнат, заказал табличку на дверь, купил самое необходимое из обстановки и заделался адвокатом в этом провинциальном городишке.

Поскольку в Либоце крепко сидели отцовские принципы ведения дел, он позволил себе кое-какие мелкие уловки, которые считаются невинными в обыденной жизни, но которые не подобают человеку, посвятившему свою жизнь защите справедливости. Среди прочего, он велел выгравировать на табличке свое звание, «экстраординарный нотариус апелляционного суда», причем попросил написать первое слово в сокращении и такими маленькими буквами, чтобы оно было почти неразличимо. Он действительно был нотариусом апелляционного суда, однако раньше, а не теперь, так что ему следовало бы поставить впереди еще одно сокращение, от слова «бывший». В передней комнате располагавшейся на первом этаже квартирки он устроил контору и посадил там писарем молодого человека девятнадцати лет от роду, прежде служившего в губернской канцелярии.

Миновал первый день. Прохожие останавливались и читали табличку, и в каждом из них Либоц видел потенциального клиента.

— Пиши! — призывал он юношу.

— Что писать? — спрашивал тот.

— Да пиши хоть понарошку, иначе народ подумает, мы тут баклуши бьем.

Молодой человек с улыбкой принимался водить пером по бумаге. Хитрость опять-таки была невинная, но за ней последовал целый ряд других наставлений, плоды которых надеялся собрать впоследствии хозяин.

Клиентов не было целую неделю, при том что Либоцу, не имевшему никакого капитала, приходилось изображать перед прислугой богача. За обед он пока что заплатить мог, так что есть ходил к Асканию, который принимал его с напускной холодностью.

Прошла еще неделя, снова без единого клиента. Либоца охватило беспокойство. Он вышел из конторы и пригляделся к ней снаружи, пытаясь разобраться, в чем тут может быть загвоздка. Ему почудилось, что он нашел причину: металлическая табличка слишком отсвечивала, так что поддавалась прочтению только с одного места на тротуаре. Он распорядился нанести на зеркальную поверхность мат, но и в третью неделю не случилось ни одного посетителя.

Либоц перестал ужинать, похудел, пожелтел лицом до цвета канифоли, тем не менее вечером, закрыв контору, под пристальным взглядом служанки направлялся в «Городской погребок», где, однако, проходил не дальше сеней: постояв там некоторое время, шел гулять. В кармане у него лежало всего пять крон.

Однажды в городок прибыл с гастролями Знаменитый Артист N., которому предстояло исполнить заглавную роль в «Адвокате Книвинге»[59]. Этот прославленный актер, считавшийся первым в Стокгольме, никогда еще не выступал в провинции, а потому оставался неизвестен местным жителям. Неудивительно, что в зале, куда с отчаяния забрел Либоц, было почти пусто. Будучи едва ли не единственным зрителем партера, он видел, какое огорчение принес великому артисту этот пустой зал, и подумал о том, сколь преходящи бывают величие и слава.

Надо сказать, что сбоку бельэтажа сидел Асканий, который одним глазом смотрел на сцену, а другим — на Либоца и, пока там разворачивалась плачевная жизнь адвоката, время от времени посмеивался в сторону партера. Когда на сцене возвестили о появлении клиента и Книвинг велел канцеляристам писать, Асканий расхохотался в голос. Либоц, совершенно уверенный, что сам изобрел нехитрую уловку, сидел как на угольях и по мере разворачивания действия чувствовал себя так, словно его раздевают донага. По окончании представления он пошел в сторону городской окраины и, миновав заставу, взобрался на дальнюю гору, где не раз предавался размышлениям.

На другой день трактирщик, сидя в обеденное время у себя за стойкой, приметил в «кумушкино зеркальце» идущего по улице Либоца. Богатый жизненный опыт и познания в области человеческой природы подсказали Асканию, что уверенным шагом адвокат пытается скрыть свою неуверенность, а когда тот остановился возле двери, затем отвернулся от нее и принялся ходить взад-вперед по улице, трактирщик смекнул, что дело дошло до открывания кредита, и уже заготовил вежливый ответ: дескать, в долг отпускаем только своим. Но когда несчастный застыл около фонарного столба, переводя взор с земли, где он словно искал собственную могилу, на небеса, которые хотел молить о помощи, Асканий не выдержал и переменил решение, мечтая только о том, чтобы отчаявшийся сам почувствовал, что его примут в трактире без денег.

И представьте себе, дружелюбные взгляды будто проникли сквозь стекло и Либоц, подтянувшись, направился в трактир, где проследовал прямо к стойке и, указав на грифельную доску, со своим невыразимо грустным смешком спросил:

— Вы позволите?

— Разумеется, господин нотариус, сколько вам будет угодно.

Как бы в оправдание неприятной просьбы, Либоц посчитал нужным прибавить к сказанному еще несколько слов:

— У меня, сами понимаете, было много расходов по обустройству…

— Конечно, конечно, начинать всегда трудно, самое главное — не отчаиваться. Мужайтесь, и у вас все получится!

После этого адвокат прежде всего убрал с таблички безобидный «апелляционный суд». Асканию как раз случилось проходить мимо, когда вешали новую вывеску. Окно стояло нараспашку, и он увидел в конторе Либоца. Трактирщик только кивнул ему и одобрительно посмотрел на табличку: мол, давно бы так…

Клиентов, однако, не прибавилось. И все же в конце концов в адвокатскую контору заглянула старушка — в пожухлой, как опавшая листва, шали и рассыпающейся от ветхости юбке. Либоц заметил ее в окно, но не стал просить молодого конторщика писать — это был первый урок, усвоенный им из «Адвоката Книвинга».

Он пригласил пожилую даму сесть и изложить свое дело.

— Так вот… — заговорила она и сама испугалась, однако докончила: — Мне нужна ваша помощь, только… у меня нет денег заплатить.

Поначалу Либоц воспринял старухины слова как насмешку и едва не отослал ее прочь, но быстро передумал — скорее из страха, нежели из сострадания, в котором, по его мнению, сам нуждался не меньше.

— Чем могу помочь? — любезнейшим тоном осведомился он.

Ей требовалась доверенность для сына в Америке, и нужная бумага была выправлена.

— Большое вам спасибо, и да благословит вас Господь за помощь, — в слезах пролепетала на прощание старуха.

— Я ничего такого не сделал… и всего вам самого доброго!

* * *

Когда Либоц пришел в этот день в трактир, от его внимания не укрылось, что Асканий как-то необычно провожает его взглядом, а когда адвокат доел обед, трактирщик сам подошел к нему и спросил, не хочет ли он выпить чашечку кофе в саду. Такой чести Либоц еще не удостаивался, посему приглашение было без колебаний принято.

Вскоре они с хозяином уже сидели в павильоне на берегу — за кофе и всем, что положено. Заведя сначала речь о разных общих материях, Асканий потом коснулся темы жизненных трудностей, а закончил предложением одолжить Либоцу кругленькую сумму, безо всяких процентов и залога.

— Сказать по правде, я не люблю адвокатов, потому как они связаны с судами и судьями, но если человек честно борется на своей профессиональной стезе, грех ему не помочь.

Бедняга адвокат не мог взять в толк, чему обязан такой милостью, а когда стал растроганно благодарить Аскания, тот ответил ему теми же словами, какие он сам сказал на прощание старухе: «Я ничего такого не сделал… и всего вам самого доброго!» Тут Либоц призадумался, не послал ли трактирщик старуху для его испытания, но это показалось ему маловероятным, а выяснить так и не пришлось.

С этого дня колесо фортуны повернулось в другую сторону и клиент пошел — сначала поодиночке, затем валом. Либоц, однако, берег свою удачу, поскольку знал ее капризы и понимал, что заслужить ее благорасположение можно, лишь идя на жертвы. Так, он не спешил браться за любые дела, не защищал откровенно неправых перед законом, а если клиент настаивал на том, что адвокат должен непременно выиграть процесс, без околичностей заявлял, что суд — не игра, в которой может идти речь о выигрыше или проигрыше, что давать взятки судье он не намерен, а его помощь будет заключаться лишь в том, чтобы следить за соблюдением закона в ходе следствия и процессуальных норм на судебных заседаниях. Если же кто-то предлагал повысить ему гонорар в случае выигрыша дела, Либоц наотрез отказывался от защиты, объясняя, что он человек не подкупной и не имеет ни малейшего влияния на судью.

Столь необычайная совестливость производила хорошее впечатление на суд, как губернский, так и уездный, хотя Либоц и не подготавливал дела через опрос свидетелей и собственное расследование, дабы тем самым освободить судью от излишних хлопот. А когда адвокат однажды доказал негодность завершенного дознания, суд понял, что происходит нечто вопиющее. Несмотря на уважение, которое приобрел Либоц, он остался в одиночестве: никто не делал шагов к нему навстречу, поскольку все боялись непостижимого, чуть ли не физического отталкивания с его стороны. Он словно оказался помечен судьбой, и никто не решался тронуть его, страшась попасть в его заколдованный круг, позволить своей судьбе пересечься с его. Впрочем, он принадлежал к тем своеобразным людям, которые рано открывают для себя тайный смысл собственной жизни и уготованную им будущность, а потому никогда не сравнивал свою долю с чужой… «Такая им далась планида, — отвечал Либоц, если кто-нибудь обращал его внимание на чей-то незаслуженный успех. — А меня устраивает моя!» Помимо всего прочего, это помогало ему избегать огорчений и зависти. Он уяснил для себя, что его ждет впереди, и сделал это на основе тонкого наблюдения за событиями и переживаниями своей жизни, в том числе самыми необъяснимыми, в которых другие люди, то ли по лености, то ли по простоте душевной, не желают разбираться, относя их к случайностям. Либоц же, уловив однажды взаимосвязь или логику событий, ни под чьим влиянием не мог бы поверить в неподвластную логике случайность. В жизни его наступил период покоя и определенности, тихого, хотя и печального, смирения, а также некоторой строгости по отношению к другим — в виде естественного продолжения строгости к самому себе.

Поначалу ему трудно было примириться с явно несправедливыми решениями по его делам, но, вспоминая свое тяжкое детство и тогдашние безвинные муки, он говорил несправедливо пострадавшему клиенту: «Да, такое решение необъяснимо, и все же тут должен быть какой-то смысл». При этом он все чаще замечал, что стоило на процессе выслушать противную сторону, как защищаемый им невинный мученик утрачивал свой ореол. Было совершенно очевидно, что Либоцу наносили пощечину за пощечиной, однако адвоката прежде всего интересовало, почему так происходит. Разумеется, когда суд высшей инстанции отменял решение суда низшей, впечатление создавалось нехорошее, но изучение протоколов зачастую подсказывало, что дело было сомнительное и могло разрешаться с разных точек зрения: следуя букве закона или с учетом человека. Вообще Либоц заметил, что лица, которых никогда прежде не заботили вопросы справедливости и права, громко восставали против несправедливости, если речь шла о судебном рассмотрении их собственного дела; кроме того, на любом процессе обе стороны неизменно считали себя правыми. Глядя на вещи упрощенно, можно было посчитать, что так и положено, ведь все остальное в жизни, как ему казалось, тоже решается примерно, на глазок.

Чтобы выжить, адвокату пришлось брать на себя дела по долговым искам, и взыскание долгов тем более роняло его в глазах общества. Либоц получил наименование доправщика и, как ни мягок он был при исполнении своих обязанностей, все равно снискал тихую ненависть к себе, без которой немыслимо таковое занятие.

* * *

Со временем Либоц расплатился с долгами и даже заимел счет в банке. Обзаведясь средствами, он, однако, не переметнулся в «Городской погребок», к которому питали слабость помещики, заводчики, чиновники и офицеры, а остался верен Асканию. Он не перешел на короткую ногу с трактирщиком, поскольку это было невозможно, но между ними царило тайное уважительное взаимопонимание. Асканий по-прежнему не благоволил к этому своему завсегдатаю и все же бывал доволен, видя благодарность последнего. Иногда он проявлял к Либоцу холодность, если кто-нибудь плохо отзывался о нем (а это делали все, с кого взыскивались деньги), иногда же ему самому приходилось обращаться к адвокату, чтобы заявить денежную претензию, и тогда он снова добрел, хотя некоторое пренебрежение к человеку, бравшему на себя дело, которым не хотелось заниматься самому Асканию, чувствовалось.

Между тем однажды, вернувшись после скромного ужина около девяти вечера, Либоц обнаружил у себя в квартире свет. Дверь стояла на распашку, и внутри его ожидало зрелище, от которого адвокат похолодел до мозга костей. В комнате было накурено, а за большой конторкой восседал его отец с бутылкой коньяка и своими бухгалтерскими книгами.

— Ага, явился, — сурово приветствовал Либоца старик. — Я тебя искал по всему городу.

Этот лавочник посвятил свою жизнь тому, чтобы надувать крестьян и отыскивать негодный товар, поддельные гири, фальшивые монеты. И все это сходило ему с рук до прошлого года, когда он купил партию подмоченного кофе и заполонил им деревни на многие мили окрест. Намокший при морской перевозке кофе воняет застарелым потом, а по вкусу напоминает скверный уксус. Жалобщиков торговец встречал отказом обменять товар и заверениями, что кофе — первосортный яванский. Тогда годами копившаяся в людях ненависть взыграла и стала разряжаться, как разряжается аккумуляторная батарея. Единственная радость бедняков (уж не говоря о трезвенниках) превратилась для них в невыносимую пытку; покупатели, приходившие в магазинчик группами, бранили хозяина и плевались прямо перед прилавком. Будучи человеком без стыда и чувства справедливости, торговец некоторое время держался и даже вступал в перепалку, но постепенно стал сдавать. Он истощал, пожелтел лицом, и в конце концов у него обнаружилась болезнь печени. На нем таки сказалась ярость односельчан, чему он, разумеется, ни в коем случае не верил. Почти год Либоц-старший терпел презрение и проклятия, однако под Рождество ему нанесли сокрушительный удар: конкурент открыл магазин с хорошим товаром, и тут лавочнику пришел конец.

Теперь былой великан казался лишь тенью себя прежнего: мало того что он исхудал, он еще на полфута врос в землю. По натуре человек подлый, гневливый и желчный, неблагодарный, но всегда требующий благодарности от других, бесчестный, но вечно упрекающий в бесчестии ближнего, он был готов вымогать благодарность и помощь у сына, которого в свое время довел до попытки самоубийства.

— Чего же ты хочешь, отец? Чем я, по-твоему, должен тебе помочь? — кротчайшим тоном поинтересовался сын.

— Спаси меня от несостоятельности.

— Неужели дошло до банкротства?

— Сам знаешь, конкуренция губит нас всех.

— Но и ты, отец, — осмелился улыбнуться сын, — тоже конкурент… для других.

— Нет, я был торговцем, а потом у меня появился соперник, этот негодяй, который втемяшил в башку крестьянам, что у него первосортный товар. Да он просто пускает пыль в глаза, через месяц будет, как миленький, разбавлять добро всяким дерьмом. Поверь, приличного товара более не существует; кофе, сахар, табак и прочее нужны всему миру, а производят их меньше, чем требуется, вот и приходится покупать суррогат и смешивать его с порядочным продуктом. Кстати, смешивает оптовик, а я только продаю эту смесь. Даже богач из богачей не пьет хорошего кофе, а если он хочет обойти установленный порядок и покупает кофе в зернах, то оказывается, что зерна — тоже подделка. Я не социал-демократ, но, право слово, в их лозунге «равенства для всех» есть что-то притягательное, что-то демократичное.

Не в силах более слушать сии экономические речи, сын попросил разрешения взглянуть на конторские книги, которое было ему незамедлительно дано.

Через час работы с ними Либоц-сын пришел к выводу, что положение безнадежное, даже опасное.

— Да… дело худо. Расчетная книга ведется неудовлетворительно, ты, можно сказать, перешел всякие границы. Уже восемь месяцев как ясно: надежды нет…

— Ах вот как… Ты хочешь сказать, я никчемный должник и меня следует упрятать за решетку? В таком случае надо отправлять в тюрьму всех должников подряд, но, по-моему, объявлять дело безнадежным рано… Мы ведь знаем, сколь переменчивая штука удача. Взять хотя бы твой пример: если б тебе не повезло, твои долги могли запросто привести тебя на виселицу.

— И все-таки, батюшка, такая бухгалтерия недопустима. Ты не вносишь в книги ни годового дохода, ни даже всех расчетов.

— Ты хочешь сказать, я веду двойную бухгалтерию? — вскричал старик.

— Прости, я назвал ее недопустимой, но суд действительно называет такую бухгалтерию двойной.

— Да, с судом мы знакомы не понаслышке. Вот почему я и прошу тебя помочь.

После недолгой борьбы со своей совестью сын ответил:

— Не могу.

— Ты же адвокат!

— Не стану я творить несправедливость!

И тут между ними начался спор, затянувшийся до полуночи, когда сын вполне дружелюбно предложил нанять отцу номер в гостинице.

— Ты собираешься выставить меня вон? — глухо, словно из порожней коньячной бутылки, проревел отец.

— Нет, батюшка, просто в спальне мне уложить тебя негде, а сюда с раннего утра нагрянут клиенты, они тебя разбудят.

Последнее соображение возымело действие, и отец с сыном вышли на улицу… Там было пустынно, но пьяному страсть как хотелось с кем-нибудь поскандалить, а потому, завидев на главной площади полицейского, он обругал его и был препровожден в участок.

Адвоката сначала потянуло дать деру, поскольку все его существование зависело от безупречности репутации, однако сыновние чувства взяли в нем верх, и Либоц-младший тоже пошел к приставу. Разумеется, он не мог свидетельствовать против собственного отца, но, с другой стороны, ему не хотелось и давать ложные показания против городового. От разрешения этой дилеммы адвоката избавило то, что в конце концов старик совсем разбуянился и его отправили в тюрьму.

Сыну удалось лишь выудить у полицейских обещание, что дело не попадет в газеты, после чего он привычным маршрутом двинулся прочь из города — к скале, на которой обычно вел ночные беседы с Богом. Адвокат являл собой странное зрелище: представьте горожанина в цилиндре, который посреди ночи один-одинешенек застыл на горе. Либоц обнажил голову и принялся что-то бормотать — то как бы споря, то жалуясь, то выражая покорность и смирение. Затем он водрузил цилиндр на место и, сунув руки в карманы, принялся ходить взад-вперед, словно мерил шагами собственную комнату; время от времени он останавливался, потом снова начинал бродить по скалистому пятачку. В конце концов он приподнял шляпу, поклонился Незримому и начал спускаться.

По дороге домой его захватил ливень, который адвокат воспринял как утешительный дар небес, отчего с радостью подставлял лицо освежающим струям, почитая дождь долгожданным очищением.

* * *

Наутро городская газета поместила заметку о ночном происшествии: отец и сын Либоцы, будучи пьяными, затеяли драку с полицией и прочая и прочая. Сын не мог поместить опровержение, дескать, пьян был только отец, поскольку это пахло доносительством, так что вынужден был молча смириться со своим положением.

— Всем приходится страдать за других, — вздыхал адвокат, — кому-то больше, кому-то меньше.

В полиции он выяснил, что отца подвергли денежному штрафу и отпустили и что с тех пор его никто не видел.

Утро прошло спокойно, наступило время обеда, и Либоц окольными переулками пробрался в трактир — уж больно ему не хотелось терпеть насмешки за попадание в полицейский участок. Спустившись в подвальчик, он первым делом увидел трактирщикову спину и множество устремленных на него глаз. Сознание собственной невиновности не спасало; немые укоры большинства посетителей нагнетали в адвокате угрызения совести, как нагнетается в газированную воду углекислота; Либоц утратил всяческую уверенность в себе, пришел в замешательство, словно преступник перед судьей, однако же, пытаясь вновь обрести присутствие духа, подошел прямо к Асканию, попробовал обезоружить его улыбкой — и наткнулся на совершенно чужое лицо, которое делало вид, что они не знакомы.

— Что вы сказали, господин нотариус? — осведомился трактирщик, притворяясь к тому же глухим, ибо слепым к посетителю он уже как бы стал, устремив взгляд вдаль, поверх голов завсегдатаев, которые к тому времени порядком набрались, но перед другими пока что изображали, будто совершенно трезвы.

— Я только спросил, не появлялся ли тут мой отец? — повторил готовый провалиться сквозь землю адвокат.

— Подозреваю, он заходил сюда завтракать и именно его выставили отсюда по причине учиненного им скандала.

— Господи Боже мой! Я не виноват… это крайне досадно…

— Действительно крайне досадно, что можно столь жестоко ошибаться в людях!

С этими словами Асканий направился к окошку в кухню.

Бедняге адвокату расхотелось есть, и он ушел домой голодный.

Что было проку надрываться и терпеть лишения, чтобы заработать себе репутацию, если ее мог по простой небрежности подорвать другой?! К чему были его потуги следить за собой и вести себя безупречно, если его судьба находилась в чужих руках?.. Что ему делать теперь: искать отца в кабаке при винном магазине? Чего он добьется с этим упрямцем? Скорее всего, отец только окончательно испортит дело. Но если Либоц даже не попробует сладить с ним, то прослывет жестокосердым сыном. Итак, избежать вмешательства не удастся. «Какой ужас, — твердил он про себя, — какой кошмар!» Кроме всего прочего, мысль о том, чтобы идти в этот кабак, ужасала адвоката из-за врожденного отвращения к черни, которая не уважает твои чувства и вечно навязывается с вопросами и упреками. На его долю выпала нелегкая судьба: не вынося простонародье, Либоц не был допущен и в более светский круг и, осознавая неизбежность такого положения, все равно страдал, потому что лишался величайшего жизненного наслаждения — общения с ровней.

Адвокат между тем прервал свои размышления и, усевшись за конторку, принялся листать судебные дела. Все жаловались друг на друга, каждый считал, что с ним поступили несправедливо, одни сплошные обвинения, одни ссоры и раздоры. Не добившись справедливости в суде низшей инстанции, тяжебщики обращались выше; уж в апелляционном-то суде они наверняка выиграют дело, там ведь сидят образованные люди, которые сумеют понять истца и признают, что он прав. Да и как может быть иначе в таком самоочевидном деле?

Пока Либоц разбирался в бумагах, вошел молодой писарь. После чтения утренней газеты он словно приосанился, а на лице его появилось совершенно новое выражение. Адвокат всегда старался держать своего подчиненного поодаль, указывал ему на его место, причем делал это из вполне естественного опасения сначала оказаться с конторщиком на равных, а потом — в зависимости от него. Первое время, когда Либоц бедствовал, молодой человек вроде бы вошел к нему в доверие, но затем адвокат умерил свой пыл и перестал откровенничать, отчего парень посчитал хозяина зазнавшимся. Подчиненное положение заставляло юношу ненавидеть адвоката из принципа, а когда тот добился успеха, ненависть эта приобрела осознанный характер, у нее словно появилась цель. Сохранять немую покорность ему помогали лишь интерес, кусок хлеба, который он зарабатывал, и мысль о будущем. Он знал цену познаниям, которые приобретал за письменным столом и присутствуя на судебных заседаниях, а потому воспринимал замечания как прибавку к собираемому им капиталу, который со временем сделает барином его самого.

Чувствуя превосходство, которое нередко испытывает человек, приносящий дурные вести, писарь лениво опустился на стул и с напускным равнодушием произнес:

— Ну вот, его выдворили в родную деревню.

— Кого? — переспросил Либоц.

— Старика!

— Вы хотите сказать — моего отца?

— Да!

Тон у писаря был непривычно резкий и высокомерный, однако, поелику само событие обрадовало адвоката, он пропустил юношескую дерзость мимо ушей.

И в жизни скромного человека, который никогда не скандалил сам, но вокруг которого то и дело бушевали страсти, опять наступил период затишья.

* * *

Даже перевалив на четвертый десяток, Либоц и не думал о женитьбе — прежде всего потому, что у него не было средств. Недоставало также случая познакомиться с девушкой, которая была бы ему по сердцу, так как его никогда не приглашали в гости в семейном кругу, а сам он никогда не разъезжал по курортам. Понятно было, что, скорее всего, адвокат остановится на первой встречной. Единственными представительницами женского пола, с которыми имел дело Либоц, были Асканиевы работницы, славившиеся не столько красотой, сколько степенностью; из них-то адвокату и предстояло сделать выбор. Темно-русая Карин обслуживала посетителей в зале; во внешности ее не было ничего привлекательного, однако она казалась порядочной, домовитой, заботливой. В первое время адвокат не замечал ее, но однажды, расплачиваясь, обратил внимание на ее приветливый голос и перекинулся с ней несколькими фразами — только чтобы подольше послушать его. С того раза Либоц стал следить за ней взглядом, вызывал ее облик перед мысленным взором, чтобы подправить тут и подретушировать там, спрямить какую-нибудь кривую линию и изогнуть слишком уж прямую. Мелкие неправильности лица скрадывались его добрым выражением, а ее взгляд заставлял адвоката забывать о том, что глаза у нее тускловаты, что им недостает блеска. Постепенно он заново слепил не слишком уклюжую фигуру, подцветил кожу, перекрасил волосы и создал идеальный образ девушки, к которому и прикипел душой.

Поначалу добросердечная официантка воспринимала отверженного с сочувствием, хотя отнюдь не гордилась его вниманием к себе, иногда Карин даже оскорбляло, что он принимает ее сочувствие за симпатию, и в таких случаях она некоторое время старалась держаться подальше. Либоц же, у которого не было ни малейшего опыта в этой сфере, довольствовался старомодными представлениями о женском притворстве и способности скрывать свои чувства, а потому принимал ее приступы застенчивости за простое кокетство. Зато ее душевность, продиктованную на самом деле тем, что девушка считала его неопасным, адвокат воспринимал как явный шаг навстречу, а потому и сам осторожно пошел на сближение. Однажды ему захотелось выказать большую по сравнению с другими обходительность и подчеркнуть, что уж он-то умеет ценить чужой труд, и тогда он выложил после обеда не десять эре, которые в этом заведении принято было оставлять на чай, а целых двадцать. Карин не поняла его замысла и отбросила вторую монету, коротко обронив: «Хватит и одной».

Пристыженный, Либоц ушел бродить по горам. Он не мог объяснить собственного поступка, оправдать свою бестактность; он совершил глупость… и в присутствии женщин вообще творил одни глупости.

На следующий день адвокат чувствовал себя крайне неловко, и заметившая это Карин постаралась дружелюбно успокоить его. Либоц попробовал преподнести ей на день рождения цветы, и эта попытка была воспринята благосклонно. Ведь его дар состоял из вещей, не входивших в систему купли-продажи и потому не имевших очевидной ценности.

В конце концов Либоц нашел общий с Карин интерес, который мог бы способствовать взаимному сближению, поскольку в трактире сколько-нибудь долгие беседы были нежелательны. Оказывается, девушка любила пешеходные прогулки и за пределы города предпочитала ходить скорее в компании, нежели одна, — чтобы не привлекать внимания неотесанных мужланов.

Прогулку назначили на утро воскресенья, причем встретиться они договорились, дабы не давать повода к сплетням, уже за городом, после заставы. Карин явилась прихорошившаяся, миловидная, и они тронулись в путь по весеннему ландшафту. Разговор потек легко, ведь тут он не прерывался ни заказами посетителей, ни указаниями хозяина. Либоц шел рядом с тропой, по склону (чтобы удобнее было смотреть в лицо своему предмету), отчего походка у него была самая нелепая, речь — запинающаяся, а фигура — перекошена в одну сторону. Всякому его всплеску эмоций Карин противопоставляла некоторый скепсис, а чтобы сразу обозначить дистанцию, стала в шутку называть Либоца дядюшкой.

— Неужели я такой старый? — посетовал застенчивый адвокат.

— Я об этом не задумывалась, — уклончиво ответила девушка.

И они зашагали дальше, держась, однако, к горе Фавор[60].

Куда-куда, а на эту гору Либоцу меньше всего хотелось идти даже с Карин (не говоря уже про кого другого), поскольку там он пережил немало тяжких минут, борясь с Господом и прося даровать ему силы, чтобы нести свою непростую долю. Он попробовал было увести их предприятие в противоположную сторону, но девушка была настроена идти только на ту гору. Не имея иного способа завоевать благорасположение Карин, кроме как исполнить ее волю, адвокат подчинился.

Беседу же Либоц старался направить таким образом, чтобы вызвать недовольство девушки своей жизнью, — тогда предложение выйти за него замуж было бы воспринято как обещание свободы и независимости.

— Не трудно вам с утра до вечера, без малейшего роздыху, прислуживать в харчевне? — спросил он, претендуя на утвердительный ответ.

— Да нет, — отозвалась Карин. — Мне нравится моя работа, к тому же она дает мне кусок хлеба.

— Оно, конечно, так, и все же каждому хочется иметь что-то свое.

— Свое? Да разве бывает что-нибудь совсем свое?

И она принялась, напевая, прыгать через канаву и собирать цветы.

Вся тактика адвоката, надеявшегося отыскать точки соприкосновения, зашла в тупик: похоже, их объединяла исключительно любовь к прогулкам.

Впрочем, способность Либоца выбирать для разговора самые небезопасные темы была поистине безгранична. Стоило им присесть на обочине, как он завел речь о супружеской жизни брата и о невестке, которая со временем приучилась к порядку.

— Дело в том, фрекен Карин, — разглагольствовал он, — что в браке должен быть порядок, иначе из него не выйдет ничего путного. Сразу после женитьбы у брата была масса сложностей, и однажды, когда невестка принялась мне жаловаться, какой у него сварливый характер, я ей и говорю: «У сварливого мужа обычно нерадивая жена… Будет у тебя обед готов вовремя, всю его сварливость как рукой снимет». И представьте себе, фрекен Карин, когда она стала следить за временем, Адольф сразу подобрел. Ну не логично ли?

Карин выпучила глаза и сделала совершенно тюлений выдох с закрытым ртом, пытаясь выпустить смех через ноздри, но этих предохранительных клапанов оказалось недостаточно, и она расхохоталась. Бедный Либоц было тоже засмеялся, однако, смекнув, в чем дело, едва не расплакался.

— Над чем вы смеялись? — наконец осведомился он, вызвав новый взрыв хохота. — Я сморозил какую-нибудь глупость? — не унимался Либоц, вовсе портя дело.

Впрочем, смех Карин над его тайными замыслами напугал простосердечного адвоката, и он, чувствуя ее вероломство и враждебность, невольно замкнулся в себе.

Интересно, что стоило ему отдалиться от девушки и напустить на себя холодность, как в нем опять пробудилось достоинство, которое оказалось выигрышным для него в глазах Карин, так что она прониклась уважением и, заметив, что адвокат сохраняет дистанцию, захотела сократить ее, снова пойдя на сближение. Либоц оставался холоден и, при всем внешнем дружелюбии, сдержан. Когда они в конечном счете достигли горы, он помрачнел и, взяв презрительно-неприступный тон, стал вести туманные речи о людском жребии и жестоких законах жизни, неподвластных чьему-либо пониманию. Карин прониклась восхищением, ибо ей не приходилось еще лицезреть этого скромного человека таким. Не наблюдая его в суде или за другой работой, она привыкла видеть лишь глупую физиономию с дурацкой улыбкой, которую обычно обращает к женщине всякий мужчина.

Теперь они шли по плоскогорью, где Либоц давно уже проторил тропу среди лишайников и мхов. Ему вспомнились темные ночи, когда он забирался сюда один и выпрашивал у неба сил нести свой крест. Адвокат обнажил голову и, отойдя на несколько шагов в сторону, предался размышлениям. Он вновь проникся сознанием немилости, которая правит его судьбой, и, поскольку впереди ему мерещились еще горшие страдания, молил о том, чтобы его миновала чаша сия, — впрочем, без большой надежды. Молитва заняла всего несколько мгновений, после чего Либоц как ни в чем не бывало повернулся к девушке со словами:

— А теперь давайте вернемся, но уже другим путем… Терпеть не могу плагиата!

Временами адвокат забывал, что у Карин другой уровень образования, и, сугубо по недомыслию, употреблял чужеземные слова. Она же ни разу не попросила объяснения, напротив, делала вид, будто понимает их, и даже смеялась невпопад, считая, что за иностранными словами скрывается какая-то шутка, которую невозможно передать на родном языке.

С горы виднелись шпили городских церквей, на которые и взял курс Либоц, скомандовав: вперед! Он пошел напрямик, прокладывая маршрут через канавы и овраги, через луга и поля. Карин не захотела ударить в грязь лицом, а потому припустила следом.

Только когда они попали в высокие заросли вереска и водяники, девушка замедлила шаг, объяснив, что боится змей.

— Значит, Карин, вы родом не из деревни. Тут змеи не водятся.

Этот героизм восхитил ее более всего остального, и она уже без малейших колебаний последовала за своим провожатым.

Вот они добрались до огороженного пастбища, где кормилась скотина. Тут мужество снова изменило Карин, но адвокат только бросил: «Идите следом» — и, подобрав с земли палку, двинулся сквозь стадо; сначала оно даже рассеялось, хотя вскоре любопытство взяло верх и животные поворотили назад.

— Бык! — вскрикнула Карин, но Либоц только рассмеялся: в стаде были одни коровы.

И все же, когда любопытный скот сгрудился вокруг, Карин подскочила к адвокату и кинулась ему в объятия.

— Спокойно, дитя мое, — сказал тот, — не бойтесь. Абсолютно ничего страшного!

Разумеется, влюбленному следовало бы воспользоваться моментом и предложить девушке свою поддержку и защиту на всю оставшуюся жизнь, однако сближение произошло слишком быстро, так что Либоц предпочел завоевывать то, что почитал бесценным, постепенно.

Когда они дошли до болота, Карин захотела обойти его, но влюбленный не собирался отступать: он жаждал насладиться своим триумфом до конца.

— Никаких обходов! — провозгласил он и, легко, как ребенка, подхватив девушку на руки, поскакал с кочки на кочку.

Теперь-то адвокат запросто мог потребовать или словить поцелуй, однако он был слишком застенчив и хотел, чтобы плод созрел на ветке, а потом сам упал ему в руки.

У заставы Либоц снял шляпу и элегантно распрощался, объяснив, что не хочет компрометировать девушку, идя с ней вместе по городу. Карин не поняла слова «компрометировать», но сообразила, что он имеет в виду что-то хорошее для нее.

Оставшись один, адвокат почувствовал в себе непривычную силу и спокойствие, ему показалось, что он довольно-таки преуспел в своем ухаживании, более того, Либоц был теперь настолько уверен в ее чувствах, что пожалел о несорванном поцелуе.

— Как смешно, — рассуждал он сам с собой, — что самое большое впечатление на нее произвели коровы! Ох уж эти городские женщины, хуже малых детей…

После обеда он пошел на вечернюю службу в церковь, где приветствовал Карин кивком, словно они уже были накоротке.

Но за ужином у Аскания, к удивлению Либоца, ему прислуживала другая девушка. В новом расположении духа у адвоката нашлось довольно храбрости, чтобы справиться о Карин у трактирщика.

— Она сегодня в театре, — помявшись, ответил тот.

— Что вы говорите!

Тогда Асканий наклонился к Либоцу и, по обыкновению тактично, прошептал:

— Негоже играть с девичьими чувствами.

— Я вовсе не играю! — воскликнул адвокат, причем таким тоном и с таким взглядом, каких трактирщик за ним не знал. Устами Либоца впервые говорил мужчина, влюбленный и уверенный в своих силах, и это настолько потрясло Аскания, что он в испуге отшатнулся.

Либоц тут же пожалел о своих словах, поскольку не привык быть с кем-либо резким, но, заметив, что трактирщик не огорчен и не рассержен, а, напротив, стал еще любезнее, с горечью подумал:

«Странный народ эти люди… Они добреют к тебе, если их бить и кусать. В любом случае они жалки, и я их не понимаю».

После ужина Асканий предложил Либоцу выпить с ним рюмку-другую в павильоне на берегу реки: они давно не болтали, а там, глядишь, подойдет и прокурор. Адвокат не видел к тому никаких препятствий, так что скоро оба уже сидели в павильоне под названием «Конфиденция», то бишь «Откровение». Обронив несколько предварительных фраз, Асканий перешел к основной теме:

— Сами понимаете, господин нотариус, выпить стаканчик, оно дело хорошее… Главное — чтоб не перебрать…

— Простите великодушно, но я никогда не перебирал, на меня возвели напраслину, — с новообретенным чувством собственного достоинства перебил трактирщика Либоц.

Трактирщик, однако, принадлежал к людям, которые, если у них создалось определенное впечатление, не приемлют не только поправок к нему, но даже каких-либо дополнительных сведений.

— Нет уж, позвольте, — ответствовал он, — позвольте мне договорить до конца…

И когда Либоц недовольно заворчал, Асканий снова вежливо прервал его:

— Позвольте договорить!.. Ну ладно, сделанного не воротишь, что было, то было…

— Да ничего такого не было!

— Позвольте, позвольте!..

Либоц позволил — и показал это, передернув плечом.

— …и наше дело — забыть о случившемся… Я уже забыл! Ваше здоровье, нотариус!

Либоц не поднял рюмки.

— Однако, — продолжал Асканий, — если человек совершил оплошность и нуждается в снисхождении… а снисхождение бывает нужно всякому из нас… это… отнюдь… не значит (тут он сменил темп на accelerando[61])… что-можно-черт-возьми-мгновенно-забыть-случившееся (пауза в полный такт)… которое всегда имеет свои последствия… Дело в том, господин нотариус, что люди — они навроде ткани, одна нить цепляется за другую, и стоит потянуть за одну петлю, как перекашивается вся основа. Я вовсе не утверждаю, что допущенная нотариусом оплошность…

— Да не допускал я никаких оплошностей, я просто был со своим несчастным пьяным отцом…

— …что эта оплошность совершенно непростительна, отнюдь нет, но ее последствия уж точно невозможно предугадать… Случилось так, что мой брат служит счетоводом у того самого графа, где управляющим числится ваш брат. Доброе имя всегда надежная порука, однако коли это имя вдруг оказывается запятнанным… Позвольте! Нет, позвольте мне договорить до конца!.. Уж будьте так любезны!.. Надо сказать, эта история с полицией крайне неприятно поразила графа, у него возникло отвращение к попавшей в газеты фамилии Либоцев, и он даже усомнился в благонадежности управляющего… не обессудьте, так пишет мой брат… Короче говоря, теперь граф требует у вашего брата, чтобы он, если хочет сохранить свою должность, представил поручительство.

— Почему же он сам не написал мне?

— Ну, это другой вопрос.

— Я знаю: с тех пор как я вместо нотариуса апелляционного суда стал адвокатом, брат презирает меня. Пока я служил в суде, а он был всего-навсего счетоводом в имении, брат любил похваляться мной, иногда даже выдавал за асессора. Но ходатаем по мелким делам не похвастаешься, так что ему пришлось дорого заплатить за свое бахвальство.

— Вы не находите, что это вполне естественно — гордиться успехами родных?

Оказалось, Либоц никогда не задумывался над этим, теперь же он действительно счел такую гордость естественной, а потому спрятал свой пафос в стакан с пуншем и залпом расправился с обоими.

— Но откуда брату взять поручительство? — выждав с полтакта, возобновил беседу адвокат.

— Видимо, придется…

— Не хотите ли вы сказать, что граф примет бумагу за моей подписью?

— Представьте себе, хочу. Если, конечно, там будет что-нибудь кроме подписи. Все-таки тот случай с полицией не имел касательства к денежным делам.

— Господин Асканий, в последний раз клянусь честью, что я невиновен.

— Право, не стоит обижаться, я вовсе не считаю некоторое подпитие…

— Да не был я ни в каком подпитии, не был, не был!..

— Ради Бога, перестаньте кричать, рядом полно народу, надо же хоть немного соображать, что вы делаете…

— Как бы то ни было, мой брат почему-то должен страдать за отца, а я — за них обоих…

— Сами видите, нужно соблюдать крайнюю осторожность в поступках, а уж нотариусу, который занимает определенное положение, и подавно следует быть осмотрительным, я хочу сказать, если человек плохо переносит спиртное, ему надо пить меньше других, бывают ведь такие, в которых влезает немерено, а потом ни в одном глазу, и они могут пить, сколько им заблагорассудится, это не важно, не имеет значения, никого не касается, все едино…

Увы, сам Асканий относился к той породе соплеменников, которая вовсе не переносит алкоголя. После двух стаканов пунша он был уже крепко навеселе, а после третьего — пьян вдребезги. Тут его потянуло на красноречие, и он принялся витийствовать, играя синонимами: он то беспричинно радовался, то впадал в уныние, выворачивал себя наизнанку и всякий раз восставал из могил прошлого в новом обличье, а в два часа ночи ошеломил Либоца признанием о незаконных сделках, за которые его можно было бы упрятать в исправительный дом. Вот, значит, чем объяснялась хваленая трактирщикова воздержанность: Асканиев организм на дух не принимал спиртного, и содержатель заведения страшился ночных часов, когда душа его раскрывалась наподобие книги и любой знающий грамоте волен был читать в ней всю подноготную. Сегодня в трактирщика словно вселился бес — Асканий очень давно ни с кем не разговаривал, и теперь ему необходимо было излить накопившееся за несколько месяцев красноречие. Тем временем подоспел и прокурор, так что трактирщик повторил принятое еще раз. Либоц же, которому наскучило слушать обвинения, собрался уходить.

Прокурор был из тех, кто может пить сколько угодно, а потому он постоянно находился в состоянии похмелья. После кутежа ночь напролет в нем нельзя было заметить нетрезвости, однако видом он напоминал каменную статую: лицо его костенело, глаза застывали в положении, при котором было не различить ни зрачка, ни радужной оболочки, всякая мыслительная деятельность прекращалась, язык казался пригвожденным к нёбу. Человек этот не выказывал ни малейшей симпатии или предвзятости к чьему-либо мнению, со всеми был одинаково ровен, холоден, сух. В компании прокурор говорил взглядами и наружностью, неизменно следил за беседой, подбадривал рассказчиков, отчего создавалось впечатление, будто он едва ли не хитростью заставляет других болтать без умолку, хотя сам ограничивался лишь изредка вставляемыми фразами вроде: «Совершенно верно!», «Могу себе представить!» или «Вы попали в самую точку, ваше здоровье!»

Асканий был в восторге от своего прокурора, поскольку склонен был превозносить окружающих до тех пор, пока они составляли его принадлежность… и прежде всего потому, что они составляли таковую. Прокурор был Совершенно Необыкновенным Человеком, обладавшим потрясающими сведениями обо всех сотрудниках судебного ведомства; у него был замечательный талант к расследованию уголовных дел, и он был непревзойденным собеседником — тактичным, внимательным, интересным. Разумеется, настоящий прокурор ничуть не соответствовал такому описанию, но Асканию ничего не стоило творить гомункулов из полнокровных людей, а затем переделывать их по своему образу и подобию.

Прокурор Че́рне был долговязым, сухопарым мужчиной с крохотной головкой: казалось, что он, подобно созданному Господом змею, пролезет в любую дыру, если только сумеет просунуть в нее голову. Когда он вставал и тянулся через стол за спичкой, туловище его будто скользило по воздуху, а длиннющая рука пробиралась между бокалами и бутылками, не перевернув ни одного сосуда, при том что голова — от страха задеть свисавшую с потолка лампу — была задрана кверху и почти лежала на спине. Во всем остальном прокурор считался красавцем и пользовался успехом у дам, хотя по ряду причин никогда не хвастал им и даже не подавал виду. Как истинный Дон-Жуан, он не находил в этом успехе ничего примечательного, едва осознавал его, и, если кто-нибудь обращал на него внимание прокурора, краснел, словно уличенный в слабости. И все же судьбе угодно было внести определенную дисгармонию в его жизнь. Либоц, отличавшийся повышенной наблюдательностью, заметил, что Черне никогда не упоминает женщин и особенно демонстративно молчит, когда заходит речь о разводе или безнравственности. Прокурор считался сыном известного в городе человека, покойного члена магистрата, который потом расторгнул свой брак, но Черне был настолько похож на одного видного офицера, что незнакомые люди часто безо всякой задней мысли спрашивали, верно ли угадали его фамилию: не иначе как она кончается на «круна», а? Черне не мог разобраться в этой путанице, пока не начал муштровать ополчение и безжалостные товарищи не стали обращаться к нему по фамилии ротного командира. Тут только он все понял — и с тех пор навечно похоронил воспоминания о матери, ни в чем, впрочем, не обвиняя ее и не судя. Итак, он оказался лишен самого дорогого из наследств — безупречного происхождения, а потому рано причислил себя к круглым сиротам. Люди осведомленные избегали касаться его раны, тогда как непосвященные чужаки то и дело бередили ее. Скоро обнаружив, что тебя оставляют более или менее в покое, если ты оставляешь в покое других, Черне удерживался от соблазна навязчивости и слишком откровенных разговоров в компании. На службе же или с глазу на глаз с кем-либо прокурор был менее прихотлив, хотя и тут проявлял боязливость, по опыту зная, с каким дьявольским коварством человека иногда пускают по ложному следу. Посему он никогда сразу не выдвигал обвинения, а лишь «нацеливался» на подозреваемого, давая судье возможность провести тайное дознание, чтобы уж потом обвинить. Но он прислушивался к тому, что происходит вокруг, и, если в компании случался говорун, прокурор сидел с раскрытым ртом, навострив уши и словно делая заметки. Он понукал рассказчика односложными выражениями одобрения вроде «Что вы говорите!» либо наводящими вопросами, которые, однако, не выдавали его любопытства. Казалось, он просто интересуется всем и всеми, совершенно забывая о себе и словно переставая существовать.

Асканий принял прокурора как адепта, как человека, пришедшего послушать мудрые речи.

— Ты, видимо, после ужина… Тогда садись и выпей с нами в этот чудесный летний вечер… тем более что в реке уже появились раки и скоро я приглашу вас всех на пир, а пока что…

— Неужели раки?.. — встрял прокурор, но даже не потрудился закончить фразу, поскольку знал, что его все равно прервут.

— Разумеется, нет, — поспешил не обмануть его ожиданий адвокат, сам думая в это время о брате и поручительстве, которое обязан дать за него.

Трактирщик между тем уловил, что его слушатели иссякли, тогда как сам он испытывал сегодня потребность проявлять себя с наилучшей стороны, вызывать интерес и восхищение, а потому привычно начал со своего коронного номера — рассказа о том, как не кто-нибудь, а он пел в Версале перед императором Наполеоном, и предварил историю описанием фонтанов, каждый день работы которых обходится французской казне аж в тридцать тысяч франков. Асканий обрисовал фонтаны с такими подробностями, словно его собеседники слышали о них впервые в жизни, причем самое смешное было то, что и адвокат, и прокурор тоже посещали Версаль и видели сие чудо собственными глазами, однако же не осмеливались признаться в этом Асканию, поскольку тот все равно не поверил бы — или посчитал бы их грабителями, которые вознамерились отнять принадлежащее исключительно ему добро.

Оба соумышленника лишь изредка обменивались взглядами, после чего Либоц возвращался к исчислению суммы поручительства, но стоило адвокату потупиться, как его выводил из раздумий трактирщик, на датский манер требовавший внимания фразой: «Вы следите за моей мыслью?» Тогда Либоц снова поднимал голову, хотя взор его оставался отрешенным, поскольку он продолжал в уме свои подсчеты.

Тем временем Асканий совсем запутался в фонтанах, отметил, что у него барахлит память, и принялся рассуждать сам с собой о том, какой фонтан наибольший:

— Постойте, я, кажется, сказал «Диана»… нет, не «Диана», а этот… как его… — Он постучал себя пальцем по лбу. — Какой же, черт возьми?

Либоц, принявший этот риторический вопрос за обычный, вышел из забытья, чтобы ответить:

— Самый большой фонтан «Нептун».

— Ничего подобного, вовсе не «Нептун»…

Тут прокурор позволил себе неслыханную дерзость, сказав:

— Самый большой действительно «Нептун», я его видел и помню.

Это не лезло ни в какие ворота, поэтому Асканий счел прокуроровы слова дурной шуткой и продолжал:

— Подобные фонтаны, господа хорошие, можно увидеть разве что в Санкт-Петербурге… Вы бывали в Санкт-Петербурге? Нет?! Что вы говорите?.. А в Шёнбрунне? Тоже нет?! Ай-ай-ай, ничего великолепнее вам не увидеть за всю свою жизнь. А уж в Версале, судари мои, и подавно должен побывать каждый, так что когда-нибудь и вам надо сорваться с места и… пейте меньше пунша, копите, скряжничайте, сколачивайте деньгу, приговаривая: пусть я буду скупердяем, пусть я стану отказывать себе в самом необходимом, но я должен перед смертью побывать в Версале… Можете взять почитать бедекер, у меня два экземпляра, один на французском, другой на немецком, а съездить туда стоит двести франков, что составляет сто пятьдесят крон…

— Точнее, сто сорок! — вмешался прокурор, который не мог больше выносить трактирщиковой надменности.

— Позвольте! Нет уж, позвольте мне договорить до конца!..

— Да будьте любезны!

— Так вот, господа, пока мы пели для императрицы… а она, надо вам сказать, была по случаю нашего посещения в парадном сине-желтом платье, которое очень ей шло… тут входит император!

На самом деле трактирщик с юношеских лет презирал человека, который был известен как Сфинкс, Баденгэ и под прочими кличками[62], однако после выступления перед французским императором резко переменил свое суждение. Теперь император стал для Аскания гением, величайшим политиком на свете и уж конечно замечательным полководцем, который вполне мог соперничать талантом с Величайшим из Великих[63].

Сегодня трактирщику недоставало отклика слушателей, отчего Асканий никак не мог войти в раж, так что велел подать шампанского.

Его жертвы сидели потные, раздавленные обрушившимся на них величием. Либоц, который не любил кого-нибудь огорчать, хотел поднять общее настроение, однако перевести разговор на другую тему означало бы нанести Асканию смертельный удар. И адвокат снова встрял с, казалось бы, совершенно невинным вопросом:

— А каким вы тогда пели голосом, господин трактирщик?

Асканий сделал вид, будто роется в памяти, прикинул, не лучше ли соврать, попробовал ложь на язык и, наконец, ответил — дипломатично и не слишком обидно, но все же так, чтоб неповадно было и дальше задавать столь наглые вопросы:

— Да будет вам известно, уважаемые господа, что в хорошо спевшемся мужском квартете всего один голос, да-да, один за всех и все за одного… И если вы имеете хоть малейшее представление о великом и многотрудном певческом искусстве, то должны знать, что в нем одинаково важны все голоса, независимо от того, называются ли они первым или вторым тенором либо первым или вторым басом.

Тут трактирщик несколько переборщил, и предлог, под которым он оставил собеседников в неведении о том, что был всего лишь вторым тенором, разозлил прокурора, издавна тоже певшего в квартете. Шампанское придало ему куражу, и, поскольку Черне не желал больше слушать поучений, он как бы между прочим сообщил, что в студенческом хоре исполнял партию первого тенора.

Последовала гробовая тишина, и в продолжение этой паузы Асканий боролся с самим собой, со своей гордостью, со своим чувством справедливости. Если он поднимет опасное яблоко раздора, он пропал, ведь, похоже, и Либоц готов взять сторону студенческого хора… Нет, он предпочел уклониться от сражения, дабы не отступить, пойти в обход, дабы не споткнуться.

— Бывает два вида пения, милостивые государи, — шепотом произнес он, — как бывает много разных вин, сигар, кушаний, ликеров, вы согласны? Так вот, бывает пение как искусство, или артистическое пение, и бывает пение естественное, безыскусное, вы следите за моей мыслью? Я, например, занимаюсь артистическим пением, и то же самое можно сказать обо всех музыкально образованных людях, к какому бы классу общества они ни принадлежали. Посему я, в виде достойного ответа на сделанное прокурором Черне не совсем уместное замечание, прошу вас поднять бокалы за… искусство!

— Браво! — вскричал прокурор, который был слишком ленив и падок до удовольствий, чтобы тратить порох на ссору, а потому с радостью воспринял предложенный старым безыскусным певцом тост за искусство, тем более что тот всегда обеспечивал его дармовой выпивкой.

Либоц провел рукой по лицу, стирая с него ухмылку, а заметив, что Асканий дошел до состояния полной глухоты и слепоты, оборотился к Черне и громко произнес:

— А он занятен, этого у него не отнимешь.

Время двигалось к полуночи.

— Поговорите о чем-нибудь приятном! — велел трактирщик, не столько потому, что ему хотелось послушать, сколько ради того, чтобы самому отдохнуть; после чего переменил позу, всем своим видом давая понять, что готов терпеливо и покорно выждать до конца разговора, между тем как сам перебирал в голове мысли, намечая, о чем будет его следующий рассказ.

Черне, хорошо знакомый с этой тактикой, повернулся к Либоцу и заговорил о Париже, причем адвокат охотно отвечал на его вопросы и дополнял его сведения.

Будь на месте Аскания обычный человек, он бы вслух удивился, что уважаемые господа, оказывается, тоже бывали в Париже, и, улыбнувшись по поводу того, какого свалял дурака, постарался бы шуткой вызволить себя из неловкого положения; но Асканий был человеком необычным, поскольку наряду с замечательными качествами обладал изрядной субъективностью, властностью и себялюбием. Он был центром этого тесного мирка голодных должников, живших за счет его благодеяний, а потому пение и Париж составляли его исключительную собственность: никто иной не имел права касаться их. Услышав, что его друзья видели Париж, о чем он, впрочем, знал и раньше, трактирщик хотел было вмешаться в их беседу с возражениями и поправками, но его остановила собственная гордость, так что он, шумно попыхивая сигарой и задыхаясь от напряжения, лихорадочно пытался найти новую тему для разговора, которая бы оборвала нить теперешнего.

Кто-то из расходившихся посетителей заглянул в окно, и Асканий, воспользовавшись случаем, встал и опустил штору.

— Мне кажется, пора занавесить окна, — объяснил он и, усевшись на место, спросил: — Не желаете ли поднять бокалы?

Прокурор залпом опустошил свой, однако не упустил нити разговора про Париж. Либоцу, этому другу всех людей, стало жаль томившегося смертной мукой Аскания, поэтому он прервал тираду Черне словами:

— Давайте выпьем за здоровье нашего хозяина.

Этот бокал оказался решающим: после него с действующими лицами начали твориться метаморфозы, какие опытные драматурги приберегают для четвертого акта. Прокурор сделался спесив, нагл и вызывающ и затеял с трактирщиком обсуждение Шекспира. Асканий не молчал в ответ, но разговор напоминал петушиную схватку — оба старались перекричать друг друга и ждали, когда кончит высказываться противник, не для того, чтобы отозваться на его слова, а чтобы продолжить плести свое.

Асканий даже не слушал прокурора и с омерзением отворачивался, пока тот говорил, как бы давая понять: ну-ну, пори свою чушь, сейчас я тебе задам.

Спор вышел на широкую дорогу цитат, коих Черне знал великое множество, тогда как у трактирщика была в запасе всего одна и он готовился пустить ее в дело, когда наступит подходящий момент.

— Нет, — кричал прокурор, — вот поистине великие слова, и их произносит Макбет:

Жизнь — только тень, она — актер на сцене…

Жизнь — сказка в пересказе

Глупца. Она полна трескучих слов

И ничего не значит[64].

— Фи! — прошипел Асканий. — Куда благороднее и глубже сказал то ли Отелло, то ли Гамлет… сейчас, минуточку…

Но память отказала, трактирщик не сумел привести цитату, и его молчанием поспешил воспользоваться прокурор:

— А король Лир провозгласил:

Да, ниже пояса — они кентавры,

Хоть женщины вверху!

До пояса они — богов наследье,

А ниже — дьяволу принадлежат;

Там ад, там мрак, там серный дух, там бездна…[65]

— Пожалуйста, не будем столь непочтительны, — прервал Либоц, который только недавно вступил в храм любви и для которого женщина оставалась святыней.

— Это ирония! — возопил Асканий. — Тому, кто не понимает иронии, милостивые государи, не следует рассуждать о Шекспире. Возьмем для примера фразу… по-моему, из «Венецианского купца», но какое это имеет значение?.. Там сказано, что жизнь создана из того же вещества, что наши сны[66], но Шекспир имел в виду совсем другое, он вложил эти слова в уста психу, чтоб всем было ясно, какой он псих… поэтому толковать великого поэта надлежит крайне осторожно, и заниматься этим могут исключительно люди, которым от рождения дано понимание великого, прекрасного, подлинного… в жизни и в природе…

Сие высказывание стоило Асканию слишком больших сил, и теперь он вступил в новую стадию: закрыл глаза и впал в транс, во время которого душа его отсутствовала, тогда как руки были поглощены зажиганием непрестанно тухнувшей сигары. Впрочем, тело тоже не полностью бодрствовало, поскольку пепел трактирщик сбрасывал в бокал для шампанского.

Прокурор, которому здорово убавили спеси, совсем потерял чувство такта и распустился: он взял бутылку с коньяком, налил половину обычного стакана, отхлебнул и прополоскал рот, после чего опрокинул стакан в себя.

Асканий, вероятно, сохранил зрение в руке, так как полусонный, с закрытыми глазами, нащупал ту же бутылку, жадно схватил ее за горлышко и прижал к тому месту жилетки, где находился кармашек для пенсне.

Тут раздался ворчливый голос Черне, который почуял вкус крови и говорил не таясь, убежденный, что трактирщик ничего не воспринимает.

— Почему мы должны слушать его ахинею? У этого идиота еще поворачивается язык рассуждать о Шекспире!..

— Тише, тише! — призвал Либоц. — Нельзя так говорить, нужно быть благодарным хозяину!

— Еще чего не хватало! А вот подхалимничать и быть лизоблюдом, во всем с ним соглашаться — значит потакать его заносчивости. Помяните мое слово, он когда-нибудь лопнет от своего гонору…

Либоцу захотелось увести разговор в сторону, и он коснулся норвежского вопроса, обсуждение которого, по счастью, затянулось, однако они с прокурором настолько запутались в нем, что умудрились по ходу дела поменяться ролями и к концу каждый спорил не только с противником, но и с самим собой.

Асканий, видимо, уснул, и, когда подал голос, по-прежнему с закрытыми глазами, казалось, будто он говорит во сне:

— Национальное воспитание, милостивые государи, заключается не в народных школах или всеобщем избирательном праве, тем более у нас в Швеции… это может показаться парадоксом, хотя на самом деле ничего парадоксального тут нет…

— Он что, проверяет школьные сочинения? — перебил трактирщика Черне.

— Ничто так не способствовало культурному воспитанию нашего народа, — непоколебимо продолжал Асканий, — как… шведский стол.

В павильоне — в виде награды за веселую шутку — грянул взрыв хохота, однако хозяин и не думал смешить гостей, он имел в виду нечто глубокомысленное.

— Это может показаться парадоксом, но поверьте, уважаемые господа, — не унимался Асканий, — …вот я сижу за стойкой, притворяясь, будто пишу, или веду подсчеты, или читаю, однако стоит войти посетителю…

Тут трактирщик позволил себе сопроводить описание драматической ситуации жестами, в результате чего высвободилась коньячная бутылка и прокурор смог налить в стакан новую добрую порцию…

— Итак, входит посетитель, незнакомый мне, приезжий… А у меня, как вам известно, под часами висит зеркало, и я все вижу, я слежу, даже если прикрыл глаза…

Прокурор откинулся на спинку кресла, удивленный подобным двуличием со стороны Аскания.

— Посетитель имеет право брать с шведского стола, сколько ему заблагорассудится, но человек благородный так никогда не поступит, благородный человек сделает себе один-единственный бутерброд и нальет одну рюмку, а потом найдет свободный столик, сядет и потребует меню и полкружки пива. Почему же он так поступит? Да потому, что хорошо воспитан, потому, что обходителен. Немец, к примеру, ни в жисть такому не выучится, хоть ты ему сто раз объясняй, что шведский стол устроен не затем, чтобы за ним наедаться досыта, — немца не проймешь никакими объяснениями… Мне послышалось или в саду действительно вздумали петь?!

— Пускай себе поют! — отозвался Черне. — Выпьем-ка лучше за шведский стол…

— Находятся даже такие, кто, стоит мне только отвернуться, умудряется заглотнуть шесть рюмок водки, но это из простонародья… а бывают еще искусники, которые закусывают суп из бычачьих хвостов бутербродом с сыром, или, скажем, такие, что выпьют рюмку и сядут, а потом, когда я выйду на веранду, встанут и пропустят другую, только моей супруге их видать из поварни, а если ее там нет, так мне все доложит Карин, она девушка хорошая и всегда блюдет хозяйский интерес, она скорее примет смерть, чем проболтается, что моя супружница подает семгу кадочного посола под видом рейнского лосося, у нашего ремесла тоже есть маленькие хитрости, которые не подлежат огласке, например, если соленую семужью спинку продержать ночь в снятом молоке, рыба становится как свежая, и коль скоро никто не жалуется, — а я приучил Карин интересоваться у гостей, хорош ли был лосось, и когда они отвечают: замечательный! — право слово, моей совести не в чем меня упрекнуть…

К этому времени Асканий достиг опасной стадии — начал выдавать секреты. Либоц, который умел вылезать из своей шкуры и отождествлять себя с другими людьми, а потому терзался муками всех вокруг, сидел с потупленным взором, стыдясь и страдая за трактирщика, но еще более при виде того, с какой радостью Черне собирает сведения, которые потом использует во зло. Асканий же продолжал токовать, и унять этого тетерева было невозможно.

— Еда не дает никакого прибытка, так что на кухне приходится плутовать, что-то приберечь, что-то переделать… Зимой посетители едят крапивные щи и нахваливают, а платят, между прочим, больше, чем за обычные, хотя в них та же капуста… это как пивовар продает пльзеньское: разбавляет бочковое пиво и берет лишку, вот какие безумия творят люди. А уж про вина и говорить не стану, пускай остаются моей тайной… скажем, мы с вами пьем шампанское «Старая Англия», но это не настоящая «Старая Англия», которая выпускается под маркой «Вдовы Клико», и ведь находятся снобы, знающие, что на этикетке должно стоять «Старая Англия», однако они не ищут самого главного, то бишь «Вдову Клико», а та стоит одиннадцать крон за бутылку, тогда как это расхожее шампанское всего две с полтиной, и виновата в этом винная монополия, я вынужден закупать товар в одной-единственной компании, и вот вам результат! Ничего, судари мои, наступит день, когда махинации этой компании будут разоблачены… у меня есть знакомый газетчик, придет срок, и… ба-бах! компании как не бывало!

Черне сидел с раскрытым ртом, а когда зашла речь о виноторговле, подлез ближе, втиснулся между бокалами и бутылками, чтобы не упустить ни слова, поскольку упомянутая компания была чревата для городка опасностью взрыва.

Снова перенапрягшись, Асканий погрузился в натуральный сон: пьян он больше не был, потому что уже часа два не притрагивался к спиртному. Во сне лицо его опять изменилось, с него спала маска, и не утративший наблюдательности прокурор принялся рассматривать его.

— Хотел бы я знать, как этот человек начинал, кем он был раньше, чего достиг и не отбывает ли теперь наказания. Взгляните на его волосатые руки, такие руки бывают у игроков в карты…

— Негоже копаться в прошлом, — прервал его Либоц, который, при всей своей мягкости, обладал твердым характером, — всякому человеку приходится страдать за свои поступки, и когда он выстрадал положенное, то подлежит прощению. А уж слабости друзей и вовсе следует прикрывать, ведь Асканий наш друг, который протянул нам руку в трудную минуту…

— И теперь требует воздаяния с процентами!

— Конечно, долги надо отдавать…

Черне тоже обрел новое лицо — лицо убийцы, Либоц же сохранил свое прежнее.

Чуть погодя отоспавшийся трактирщик пробудился, однако не узнал собственных гостей; осоловевший не от спиртного, а ото сна, он обратился к прокурору, как если бы тот был симпатичным ему незнакомцем.

— Вместо того чтобы сидеть здесь, мистер Честер, вам надо пойти в докеры. Судя по вашему прошлому, регулярная работа в Бруклинском порту помогла бы вам снова встать на ноги.

— Он был в Америке, — шепотом произнес Черне.

Асканий между тем продолжал говорить с английским акцентом, отвечая на возражения мистера Честера, которые слышал один он.

— Девушка, сами знаете, погибла, но я тут не виноват, ничуть не виноват! Обстоятельства вроде бы указывают на меня, однако суд вынес оправдательное решение, оно и теперь хранится в шифоньерке…

Чтобы спасти друга, Либоц предпринял дерзкий шаг — дерзкий для него, человека робкого. Он нажал кнопку звонка, и через несколько минут появилась заспанная Карин: было уже два часа ночи.

Тут Асканий окончательно проснулся и, сердито взглянув на прислугу, буркнул:

— Чего надобно?

— Меня вызвали звонком, хозяин.

— Кто это посмел звонить?

Из упрямства, а также чтобы посмотреть трактирщику в глаза, отозвался Черне:

— Звонил я, мне захотелось пить!

Приглядевшись к прокурору, Асканий потер себе лоб и проговорил:

— Господи Боже мой, а я-то думал… не иначе как задремал… это же…

— Черне, — подсказал Либоц.

— Разумеется, это прокурор, и он захотел пить, сходи-ка за водой, Карин.

Карин вышла.

— Карин отнюдь не красива, как утверждает нотариус…

— Я ничего подобного не утверждал, — рискнул вставить Либоц, — она девушка славная и добрая, хотя далеко не красивая.

— Вкусы, конечно, у всех разные, но утверждать, будто Карин красивая…

— Я вовсе не утверждал…

— Черты лица у нее неправильные, кожа дряблая, и фигурой она, прямо скажем, подкачала, а что она девушка славная и добрая, это правда, и, ежели кто говорит иначе, тот просто поклепщик, другого слова для него нет!

Тут Асканий бросил на Либоца укоризненный взгляд, с которым тот вынужден был смириться, и продолжил:

— Она девушка милая и добрая, вот мое мнение…

— Да это мнение нотариуса, — вмешался Черне.

— И тот, кому она достанется, должен быть человеком порядочным, а не пьянчужкой, о котором пишут в газетах.

Все изначальное недоброжелательство трактирщика по отношению к адвокату вдруг прорвалось наружу, и он стал опять терзать беднягу:

— На обмане далеко не уедешь…

— Зато на кадочном лососе уедешь далеко! — вставил Черне.

— И если нотариус более не служит в апелляционном суде, он не имеет права писать об этом на вывеске… Честность — лучшая политика, а уж человеку, отправляющему правосудие, и подавно должно соблюдать ее…

Тут терпение прокурора истощилось; он поблагодарил за вечер и встал из-за стола — под предлогом, что ему нужно проверить какой-то мифический пожарный пост, — после чего прихватил с собой Либоца и направился к дверям.

Асканий же, у которого было туго с восприятием, успел лишь пробормотать: «Позвольте, нет, позвольте…», когда в дверях, преградив путь уходящим, возникла Карин с бутылками воды, и Черне, страдавший неизбывной жаждой, соблазнился задержаться, так что трактирщик завел новую речь:

— Да какая может быть почта посреди ночи, она давным-давно закрыта…

— Я говорил не о почте, а о пожарном посте…

— Телеграф еще иногда бывает открыт по ночам, а уж почтовая контора — ни в коем случае!

— Доброй ночи, братец, иди-ка ты спать, — бросил через плечо прокурор, убегая и уводя за собой Либоца, который порывался отстать, чтобы распрощаться по всем правилам.

Трактирщик, не поднимаясь, продолжал высказывать в темноту и пустоту свое негодование по поводу людской неблагодарности и бестактности.

Что касается прокурора с нотариусом, то стоило им выйти на улицу, как они словно с цепи сорвались: им нужно было излить все, о чем им не дали поговорить в павильоне, и они завели ночную беседу, продолжавшуюся на краю тротуара, на главной площади, на кладбище — и затянувшуюся до самого утра.

* * *

Спустя неделю адвокат Либоц обручился с Карин, и они стали каждое утро гулять на природе. Асканий сделался холоден с обоими и упрекал девушку в неблагодарности.

Тем временем Либоцу пришлось выдержать нелегкую борьбу, поскольку брат атаковал его письмами с требованием поручительства в несколько тысяч крон. Адвокат доказывал, что не может поручиться на сумму, которой у него нет. «Однако для женитьбы у тебя деньги находятся», — парировал брат. Столь тонкое выражение явного эгоизма на несколько дней укрепило дух Либоца, поскольку это было уж слишком даже для него. Одновременно ему пришлось взять на себя заботы об отце, который разорился и заболел и которого нельзя было поместить в дом призрения, так как, во-первых, его слишком все ненавидели, а во-вторых, у него была зажиточная родня. Старика отвезли в городскую больницу, где Либоц стал содержать отца по второму разряду. Тут нотариус решил, что уже выполнил свой долг по отношению к близким и с него нельзя требовать поручительства за брата, но кое-кто придерживался иного мнения. В частности, однажды к его столику подошел за обедом Асканий и прошептал:

— Негоже бросать в беде собственного брата.

— Не я навлек на него беду! — робко попытался возразить Либоц.

— А кто же? Он страдает из-за недостойного поведения других.

Сей софизм опять-таки зиждился на лжи, однако опровергнуть его было невозможно. Либоц долго молча обдумывал свое положение, затем пошел домой. Там его ожидало очередное письмо от брата, в котором тот живописал, каким из-за него подвергается мукам. Оказывается, граф проиграл тяжбу, где Либоц выступал от имени истца. Тут же кто-то обронил фразу «ходатай по мелким делам», и, когда управляющий признался, что это его брат, ненависть перекинулась на него самого. А когда пришла газета с описанием пьяного дела, граф сунул ее под нос управляющему, прошипев:

— Я был прав! Господин адвокат думает только о выпивке.

Учитывая все обстоятельства, Либоц понял, что, хотя и невольно, он таки навлек на брата неприятности, и тогда он подписал опасный документ и отослал его. Но, будучи донельзя откровенным с Карин, адвокат рассказал ей об этом поступке, и она осудила его, поскольку, мол, расплачиваться за это когда-нибудь придется и ей. Либоц вынужден был признать и ее правоту, а потому вновь испытал разлад с собой.

Помолвка продолжалась месяц, на большее ее не хватило. В первую неделю они говорили о детстве, о родителях и другой родне, во вторую неделю — о будущем, о том, как отметят бракосочетание и где поселятся. Поскольку они сходились по всем пунктам (Либоц решил оставить практическую сторону дела Карин), квартира вскоре была снята — в воображении, и так же в воображении обставлена, отчего ни добавлять к сказанному, ни обсуждать что-либо более не требовалось. В третью неделю они вспоминали разговоры первой недели, а в четвертую — второй. Либоц стал замечать, что темы для бесед истощаются, что обмен мыслями не бывает достаточно живым, не зажигает его, не пробуждает воодушевления. Впрочем, сам адвокат, ради взаимного согласия, оставлял под спудом всякое свое мнение, если оно отличалось от Каринова, а может быть, он просто внушил себе, что для долговечности счастья в браке им непременно надо по всем статьям сходиться во мнении. Любовь к себе женщины он почитал столь великой честью, что взамен отдал ей власть над всем, кроме своих судебных дел: о них он даже не рассказывал, поскольку они принадлежали другим людям.

Один из воскресных дней, благо у Карин был выходной, они решили целиком посвятить приятному времяпрепровождению — пообедать где-нибудь в окрестностях и вообще получить побольше удовольствия. Они вышли в девять утра и быстро миновали заставу. Сначала разговор касался мелких событий, произошедших с полудня вчерашнего дня, когда они расстались.

— А вечером народу было много? — поинтересовался жених.

— Уй да, по субботам у нас всегда полно.

(Это он знал не хуже нее.)

— Хозяин был в хорошем настроении? (Он никогда не бывал в хорошем!)

— Ворчал по привычке, но он все ж таки славный человек. (Карин часто употребляла это слово, потому что знала, что ее тоже называют славной.) А ты где был вечером?

— Сидел дома и писал, хотел освободить сегодняшний день, милая… Ты только посмотри на эту огромную птицу, не иначе как красный коршун.

— Красные коршуны у нас тут не водятся.

— А я уверен, что водятся, и это точно он, потому что у него хвост с глубоким вырезом.

— Ты не думаешь, что это может быть сарыч? Кричит вроде бы похоже.

— Не исключено, но у сарыча хвост не вырезан.

— А у трясогузки вон там, на изгороди, тоже хвост вырезан.

— И правда, я и не подумал… хотя про хвост я читал в «Естествознании» у Берлина…[67] впрочем, не знаю, ты наверняка права, дорогая Карин.

Таким образом с красным коршуном было покончено, и их быстрые шаги сопровождались теперь лишь шорохом подошв и платья. Либоц сухо молчал, чувствуя в голове пустоту и обводя глазами поля в надежде найти хоть какой-нибудь повод для разговора, тогда как душу его тяготил один судебный процесс, о котором он, однако, не хотел упоминать.

Адвокат долго шел, мысленно перелистывая это дело, когда его молчание показалось Карин неуместным и стало смущать ее.

— Да скажи хоть что-нибудь, Эдвард! Мне делается не по себе, если ты молчишь.

Либоц выкинул из головы свидетельские показания, но в растерянности не нашелся сразу и ляпнул то, чего не должен был говорить ни в коем случае, а именно:

— Что ж мне такого сказать?

Это было признание банкротства, объявление своей несостоятельности, он как бы обрезал все связующие нити. Рядом шагали два чужих человека, каждый из которых думал о втором, об их отношениях, о причине молчания. И вдруг отчуждение переросло во враждебность. Каждый чувствовал свое вероломство: вот ведь идут бок о бок и молча думают, и ни один не открывает другому своих мыслей. И чем дольше они молчали, тем было хуже для них. В отчаянии Либоц сорвал первое попавшееся растение и с наигранным интересом воскликнул:

— Смотри, какой замечательный цветок!

Карин уловила и наигранность, и подачку, а потому не стала ни смотреть в ту сторону, ни отвечать, она даже ускорила шаг, словно хотела сбежать от всего этого.

Либоц нагнал ее с ощущением, что ему дали отставку, уверенный, что все кончено, и думая о том, где же теперь будет обедать, если дорога к Асканию заказана, прикидывая, попадет ли история в газеты и что скажут горожане. Он настолько живо вообразил себе новый расклад, что пошел медленнее и на самом повороте отпустил Карин вперед, так что она скрылась из виду. Впрочем, он посчитал это совершенно естественным: невеста порвала с ним, между ними все кончено, ну и слава Богу. Он присел на камень, снял шляпу, утер пот со лба, но не заплакал; более того, Либоц испытал такое облегчение и такую несказанную радость от своего одиночества и обретения прежнего себя, что принялся, насвистывая, рисовать что-то на земле.

«Удивительная все-таки штука жизнь! — думал он. — Право слово, удивительная!»

Тут, однако, потянуло ветерком, и на адвоката напал страх, Либоц поднялся с камня и тронулся дальше, причем стоило ему миновать вместе с тропой поворот, как он увидел Карин: она стояла, прислонившись к дереву, и плакала.

Они стали плакать вместе, безмолвно, в отчаянии оттого, что оба не годятся друг для друга, не знают, чем занять другого, пока у Карин в конце концов не вырвалось:

— Вот не гадала, что будет так тяжко!

— Да уж, горше муки не придумаешь! — согласился Либоц. — Давай на некоторое время разойдемся в разные стороны, ты пойдешь по дороге, а я напрямик, через поля, и встретимся у левады.

Предложение было диковинное, но хорошее, и его приняли. Адвокат погрузился в свой процесс, стал самим собой и снова верно воспринимал окружающее, выслушивал свидетелей, выступал перед судом и умудрялся убедить противную сторону, что было возможно лишь среди полей, где ее представители отсутствовали.

Дойдя до изгороди, где его ожидала Карин, он посчитал совершенно естественным заговорить о том, что переполняло его душу, и без какого-либо вступления принялся излагать суть тяжбы. Правда, дело касалось всего лишь собственности на землю и в нем затрагивались такие вопросы, как поддержание в хорошем состоянии строений и пастбищ, прокладка мостов и прочая, но, рассуждая о работе, адвокат воодушевлялся, легко заполнял пустоту и проявлял себя в самом выгодном свете. Теперь Карин слышала человеческий голос, непривычное для нее одиночество заселили люди, а ее жених вызывал восхищение. Девушка подкидывала Либоцу мелкие вопросы, которые побуждали адвоката продолжать рассказ, и настолько вдохновила его, что, закончив изложение одного дела, он взялся за другое, в котором ему сопутствовал большой успех. К сожалению, дело было длинное, запутанное и утомительное из-за множества имен, но Либоц разговорился до испарины, Карин легче шагалось (она шла словно под барабанный бой), и так они добрались до Грёндаля. Было лишь одиннадцать часов, все было закрыто до двух, то есть до самого обеда. Время тянулось безумно медленно. Спустившись к лесному озерку, они искали в воде уклеек, бросались в них камушками, собирали ирисы, однако всех этих развлечений им хватило на час, после чего совместные занятия опять иссякли. Впрочем, оба получили предупреждение о том, как опасно молчать, а потому болтали ни о чем, заново обсуждали старые темы и, ловя себя на плагиате, не могли встречаться взглядами. Им было стыдно друг перед другом, перед самими собой, и все же призрак молчания гнал их вперед, так что под конец они невольно стали говорить глупости, бередить раны, чего вовсе не хотели. Особенно неудачно выступал Либоц.

— Удивительно, что у всех сапожников фамилия Андерссон, — сказал, например, он, только чтобы не молчать.

— Мой отец тоже был сапожником, а у него фамилия Лундберг, — не без добродушного юмора ответила Карин.

— Ой, милая, я не знал, у меня и в мыслях не было тебя обидеть.

— Конечно, не было, — отозвалась Карин, уверенная в добром сердце жениха, да и вообще они пока пребывали в раю, где нет места дурному мнению о ближнем, а потому не могли поссориться, ведь ссоры возникают тогда, когда нет больше доброго мнения и добрых намерений.

Наконец и Карин вынуждена была покопаться в своем запасе, чтобы извлечь тему для разговора, и ей пришли в голову Асканий и его гости.

— Как бы то ни было, а этот Черне интересный мужчина, — заметила она.

Либоц мог бы увидеть тут напоминание о том, насколько скучен он сам, но адвокат предпочел ухватиться за прокурора как предмет беседы и с присущим ему дружелюбием стал расписывать достоинства Черне, подкрепляя свои слова примерами из жизни. Карин тоже включилась в расхваливание, словно на торгах, так что Черне предстал в виде светлого ангела, в виде мученика, а его трагическая судьба с фальшивым векселем взывала к тому, чтобы простить ему мелкие чудачества…

Разумеется, это всего лишь мелкие чудачества! Тут они сделали паузу, и тогда их осенило, что на самом деле прокурор страшный человек, и оба прониклись убеждением, что он может в любую минуту убить Аскания. Карин вознамерилась было оставить эту тему, но Либоц не поддержал невесту, а принялся развивать идею о трагической судьбе Черне дальше и ужаснулся преступлению, которое исковеркало душевную жизнь невинного человека, затронуло несколько поколений и отразилось на детях и внуках. Затем адвокат ринулся обсуждать норвежский вопрос, походя коснулся всеобщего избирательного права и углубился в идею пропорционального представительства, во все это время не решаясь взглянуть на часы, дабы его не заподозрили в нетерпении.

Издали донесся бой часов на церковной башне: час дня. Итак, ждать осталось еще час.

Либоц впал в уныние — прежде всего потому, что надоедал Карин тяжбами и политикой; говорить о людях (на единственно интересную для него тему) он не хотел, тем более что сидеть и нахваливать разных прохвостов казалось ему в конечном счете не менее унизительным, чем поносить их. Он устал и проголодался, испытывал апатию и пустоту; на мгновение его даже потянуло пустить себе кровь, чтобы освежиться, потом — прыгнуть в озеро, но он, не сделав ни того ни другого, предложил:

— Может, походим?

Они немного походили и снова сели… принялись рассматривать муравейник, спрашивая себя, как живется сим крохотным созданиям, каким они видят свой мир. В десятый раз покидали в воду камушки, позадирали головы к верхушкам сосен, словно прикидывая, не повеситься ли на них. Попадать в уклеек они больше не пытались, поскольку эта тема была исчерпана, сорванные ирисы увяли, и их выбросили, однако же призрак молчания продолжал подстегивать жениха и невесту плеткой, как только у них уставали ворочаться языки. Впрочем, оба отдавали себе отчет в том, что не следует винить в скуке и печали другого; оба считали их совершенно естественными, хотя не решались обсуждать ни это настроение, ни свои отношения, ибо тема была слишком щекотливая, не терпящая разбора и касательства.

Между тем наступило два часа, и под черемухой стоял накрытый стол. Народу не было ни души, и привычная к суматохе и оживлению Карин высказала недовольство такой уединенностью, Либоц же считал эту возможность побыть вдвоем идеальной, но не стал возражать, поскольку хотел во всем потакать невесте. По той же причине он предоставил Карин право выбрать блюда, и когда та увидела в карте кушаний спаржу, у нее вырвалось:

— Интересно, какая она на вкус!

— Ты что, никогда не ела спаржи?

— Никогда в жизни!

— Тогда не будем думать о дороговизне и отведаем ее.

Так начался обед, и по мере того, как к ним возвращались силы, поднималось и настроение. Либоцу все казалось замечательным, он был всем доволен, да и Карин приятно было, что ее обслуживает фрачный официант. Сначала зашла речь о выборе блюд, но Карин объяснила, что говорить за обедом о кушаньях неприлично. Тогда адвокат, чтобы рассмешить невесту, попытался острить, например, заметив, что официант стоит за дверью и подслушивает их, сказал: у официанта рентгеновские уши.

Карин ничего не знала про рентгеновское излучение, поэтому Либоц воспользовался случаем рассказать длинную историю, которая, однако, испортила соль шутки. Затем разговор перекинулся на драгоценные камни — в связи с булавкой, которой у адвоката был заколот галстук; когда же Либоц поделился своим открытием, что самые красивые камни — наиболее дешевые, назвав, к примеру, гранат, аметист и топаз, тогда как смарагд и рубин, по его мнению, напоминали подделку, невеста заподозрила его в жадности.

— И все-таки самые красивые — брильянты!

— Ты права, они, конечно, красивые, хотя и зверски дорогие… только похожи на стекляшки.

После обеда они пили кофе, но происходило и кое-что еще. Адвоката тянуло вздремнуть, такая у него была привычка, с которой ему теперь пришлось бороться не на живот, а на смерть: чувство тяжести во всем теле придавливало Либоца к земле, сознание его помутилось, мысли перемешались, как смешиваются в колоде карты, воображаемые люди начали смеяться над ним, возникли галлюцинации, пространство и время изменилось до неузнаваемости, и он, беспрестанно моргая, принялся сыпать непонятными терминами — из судебных дел, налоговых реестров, сборников законодательных постановлений и тому подобного. Путая Божий дар с яичницей, он величал официанта Асканием, а Карин — барышней. Та поначалу только хохотала и спрашивала, не пьян ли он, на что жених отвечал:

— Ничего подобного… просто меня клонит в сон, воздух с непривычки усыпляет…

И тут случилось самое страшное: он зевнул. Невеста вскочила с лавки, Либоц очнулся, словно от пощечины, мгновение было решающим… как вдруг к столику подкатил велосипед, с него элегантно, в манере хорошего всадника, сошел Черне, по-военному отдал им честь — и его бурно приветствовали как избавителя!

Теперь разговоры потекли рекой, все трое говорили, перебивая друг друга. Прокурор уже тоже пообедал, а потому предложил перейти к кеглям и пуншу; настроение неожиданно поднялось. Черне так повел беседу с Карин, что та раскраснелась от удовольствия, и Либоц великодушно радовался тому, как ей весело. Столь же благородно он рукоплескал прокурору, когда у того валились все кегли или оставался несбитым один король. Адвокат наслаждался собственными проигрышами, коль скоро они веселили его спутников, и спутники начали подтрунивать над ним. Карин колола его мелкими недостатками, о которых он сам поведал ей в течение дня; она даже намекала, что им было скучно, и откровенно радовалась появлению Черне. Впрочем, изредка ей становилось неловко и она разглаживала жениху бороду, ласково приговаривая:

— И все-таки он очень славный.

Время летело незаметно, вокруг собрался народ, заиграла музыка.

К вечеру прокурор, однако, начал сникать, и заметивший это Либоц решил приободрить компанию широким жестом: объявил, что теперь они поедут в город и будут ужинать в «Городском погребке», куда Карин еще не ступала ногой. Адвокат ушел заказать экипаж и задержался, а когда вернулся, то застал невесту с прокурором поглощенными негромкой беседой, которая тут же прервалась, из чего Либоц заключил, что говорили о нем. Он никак это не прокомментировал, посчитав вполне естественным и надеясь, что ничего плохого сказано не было.

В подъехавшие дрожки адвокат забрался первым и сел на заднее сиденье, вынуждая Черне занять место впереди, рядом с его, Либоца, невестой. Ему даже в голову не пришло, что это может быть неприлично.

Дорога была дальняя, и адвокат уснул, предварительно извинившись и вызвав у спутников взрыв хохота; он и сам улыбнулся своей маленькой слабости. Проснувшись, он опять застал Карин и прокурора за оживленной беседой вполголоса, так что ему было не разобрать слов.

Адвоката в игру не взяли, он попробовал встрять сам, но им пренебрегли, и вскоре он махнул на обоих рукой и замкнулся в себе.

Впрочем, Карин время от времени бросала в его сторону какую-нибудь шутку, зачастую пренебрежительную. А когда она позволила себе последнюю вольность, назвав жениха «молчальником», он и вовсе отгородился от них и стал недоступен — даже не отозвался, когда к нему в следующий раз соблаговолили обратиться с вопросом, не требовавшим ответа.

Прокурор, которому ни сочувствие, ни благородство были неведомы, рассердился на угрюмость Либоца и, чтобы доконать адвоката, выпустил смертельную стрелу:

— Ты случаем не ревнуешь, мой мальчик?! (Они перешли на «ты» в кегельбане.)

Этот удар был воспринят как избавление от мук, без ропота, без малейшего сопротивления — пронзенный стрелой сидел, уронив голову на грудь, словно уже произнес последнее в жизни слово: «Совершилось»[68]. Когда они въехали в город и поравнялись с аптекой, Либоц остановил дрожки и, торопливо пробормотав: «Я сейчас, только возьму рецепт!» — скрылся в воротах.

Карин с Черне столь оживленно болтали, что не придали значения исчезновению адвоката. Чуть погодя им все же показалось, что ожидание затянулось, и прокурор вылез из экипажа, чтобы заглянуть в аптечное окно; когда же он не увидел там никакого Либоца, то зашел в аптеку осведомиться о нем и выяснил, что адвокат туда даже не заходил. Тут он сообразил, что к чему, и, поняв, что нужно спасать себя от неприятной и докучной роли утешителя, по-ужиному проскользнул в ворота и ретировался задами, через аптечный двор, как сделал прежде него адвокат.

Невеста еще некоторое время просидела в экипаже, потом, заподозрив неладное, пошла в аптеку наводить справки, получила ответ, выскочила вон и, забыв про дрожки и кучера, помчалась на квартиру к жениху. Того дома не было.

Карин оставалось лишь уйти восвояси.

* * *

Наутро девушке принесли письмо вместе с кольцом. Письмо было не желчное, напротив, Либоц брал всю вину на себя и сожалел о том, что запятнал ее доброе имя, объяснял, что он ей не пара: тяжелый характер и нелегкий труд, сопряженный с людскими бедами, делают его непригодным для светского общения; сам будучи несчастным, он не может нести свет и радость в жизнь другого человека. И так далее в том же духе.

Карин поплакала, но, смекнув, что все к лучшему, снова начала прислуживать у Аскания, куда Либоц ходить перестал.

Прокурор тоже некоторое время не показывался, поскольку стоило адвокату ослабить хватку, и добыча утратила для Черне привлекательность; он ведь хотел всего-навсего развлечься в воскресный день — ощутить собственную неотразимость и насладиться муками ближнего.

Либоц целую неделю просидел взаперти, не ходил за продуктами, побледнел, однако работу свою выполнял с привычным спокойствием и прилежанием.

Отношения с местными жителями оставались неизменными. Испытывающий ненависть к себе тех, с кого должен был взыскивать долги, пользующийся сомнительной репутацией и всеобщим презрением, он нес тягости дня и выполнял свои обязанности чуть ли не через силу. Если в город приезжали на гастроли театральная труппа, цирк или музыканты, адвокат шел посмотреть и послушать, хотя и безо всякого удовольствия.

— Мы, люди состоятельные, — говорил он, — просто обязаны ходить на представления, иначе гастролеры больше не приедут и театр будет стоять пустой, а это позор для города. Цирк же и вовсе единственная детская радость… Нужно думать о других.

При этом он давал небольшие займы без процентов простому люду, подписывал векселя, вынужден был платить по ним, а вместо благодарности лишь приобрел гнусную славу ростовщика. Но самой его тяжкой обязанностью были посещения отца в психиатрической лечебнице. Хотя адвокат оплачивал его пребывание там по второму разряду и всегда приносил с собой нюхательный табак, портвейн и другие подношения, старик встречал его исключительно жалобами.

Надо сказать, что отца ненавидели и в лечебнице, где очень многие были его покупателями и годами страдали от его поддельных товаров. Посему он в основном держался поодаль, не осмеливался гулять во дворе, порою мучаясь запущенной формой мании преследования, которая развилась на почве всеобщей ненависти к нему. Так, он утверждал, что его надувают с едой, что вода отравлена, а постельное белье пропитано дурнопахнущим веществом, отчего ему приходится ночью вставать с кровати и садиться на стул. Чтобы к отцу относились лучше, Либоц придумал способ задабривать его товарищей по палате мелкими подарками, но пробудившаяся в старике зависть свела на нет усилия сына в этом направлении.

Как-то в полдень адвокат после воскресной службы шел по длинной и скучной улице, что вела к лечебнице. По правую руку от него была часовня, по левую — холм, который еще не успели до конца взорвать и который являл взгляду развороченную земную утробу. Далее лежало холерное кладбище, которое не решались трогать из страха пустить по свету заразу. На кладбище играли ребятишки, они прятались в чаще разросшегося кустарника и лазали по деревьям, приобретшим диковинную форму и покрытым темными пятнистыми листьями, словно и они были заражены холерой. Единственный на всю округу черный деревянный крест покосился, готовый вот-вот упасть, и возле него Либоц иногда видел пожилую женщину, которая, не обращая внимания на галдящую ребятню, предавалась безмолвной молитве. Дети часто избирали крест своей мишенью и швырялись в него камнями, пока он не падал, но адвокат всегда поднимал его и укреплял со всех сторон. На кресте была надпись, однако фамилия там числилась иная, чем у женщины, так что Либоц решил, что под ним покоится ее обратившийся в прах возлюбленный. Не зря адвокат то и дело задавался вопросом, почему никогда не удается соединиться самым подходящим друг другу людям, на что циничный прокурор однажды заметил: «Самых подходящих не бывает» (подразумевая в виде продолжения: кроме тех, кому самый подходящий не достался).

Рядом с этим мрачным местом и находилась лечебница, в здании которой сначала размещался казенный хлебный магазин, потом холерный барак, а теперь был приют для страждущих душой. Адвокат, по обыкновению, прошел внутрь со своей сумкой и подвергся обыску привратником, после чего его впустили в средних размеров комнату, где вместе с еще двумя больными обитал отец.

Тот сидел в халате у окна, отвернувшись от товарищей по несчастью, чтобы не видеть их взглядов. При появлении в палате сына старик взял у него сумку и, не поздоровавшись и не поблагодарив, удалился за ширму, где, по-прежнему не произнося ни слова, принялся есть и пить. Ел он, хвастливо причмокивая, дабы позлить своих сокамерников, и уж тем более старался погромче нюхать табак, перемежая сие приятное занятие болтовней.

— Если бы у тех тоже был табак, разве ж я получал бы от своего такое удовольствие? Ты им давать не смей, Эдвард.

Затем старик подлез к Эдварду и стал шарить у него по карманам, где всегда был припрятан дополнительный сюрприз. Сегодня сын принес ему самый ценный подарок: две новые колоды карт. Сам Эвард терпеть не мог карты, и две кроны были потрачены на поощрение греха, но тем ценнее было сотворенное благодеяние.

Старик с наслаждением распечатал колоды — он испытывал при этом такое ощущение, будто чистил персик, — и пальцы бывалого игрока прямо-таки почуяли нежное прикосновение талька, стоило ему завидеть в окошечко обертки червонный туз.

Отец хотел тут же приступить к игре, однако сын выговорил ему:

— Сегодня нельзя играть, воскресенье. Да я и не умею.

— Я тебя научу, — предложил старик.

— Нет, батюшка, ты лучше поиграй со своими соседями… завтра.

— С ними — ни в жисть.

— А одному играть у тебя не получится.

Положение создалось аховое: играть одному действительно было невозможно, надо было иметь соперника для борьбы.

— Сядь! — велел старик. — И не проявляй неблагодарности к старому отцу. Ты не думаешь, что я и без того достаточно мучаюсь?

Адвокат и в самом деле так думал, и, поскольку ему никогда не хотелось огорчать других, он и оглянуться не успел, как уже сидел с картами в руке.

Играли они в стукалку[69] — ни во что другое сын не умел.

Вскоре, однако, он устыдился этого занятия, струсил, что может войти смотритель, и бросил карты на стол. И все же отец имел над ним такую власть, что одного крепкого словца родителя оказалось достаточно, чтобы адвокат возобновил игру…

— Ты не давал в масть, отец! — дерзнул заметить он, не столько в порицание, сколько просто к сведению.

— Ты хочешь сказать, я играю нечестно?

— Ничего подобного, я просто хотел привлечь твое внимание…

Началась неизбежная ссора, которую вел за обоих старик, высказывая претензии и сам же отвечая на них.

Между тем один из товарищей по несчастью выскользнул из комнаты, и чуть погодя туда явился смотритель.

— Вы что, в воскресенье играете в карты?! Ни стыда ни совести у людей нет! Оно и понятно, яблочко от яблоньки недалеко падает… Спрячьте карты, не то я их заберу!

Эдвард Либоц сидел безответный, пристыженный, уличенный — он же не мог свалить вину на отца…

После ухода смотрителя адвокат встал и тоже собрался уйти.

— Как, ты уже уходишь? — не замедлил отозваться отец.

Это был обычный прощальный упрек старика, с показательным «уже», даже если сын пробыл у него несколько часов. Причем адвокат знал, что отцу не столько необходимо его общество, сколько приятно, чтобы он мучился.

Эдвард набрался храбрости выступить с мягким укором:

— Если ты не будешь соблюдать правила, батюшка, я перестану тебя навещать.

— Это тебе запросто, ведь ты хотел выкинуть с должности собственного брата и объявить разоренным отца.

Что было Эдварду ответить на такое? Он лишь содрогнулся от этого выражения неизбывной злости, ничтожества, вульгарности и, удрученный, выскользнул в дверь. Но ему предстояло еще миновать коридор, и тут его с обеих сторон осыпали обидными словами: картежник, соблазнитель, процентщик и так далее.

Хуже всего был для адвоката упрек в картеже, поскольку тут он чувствовал за собой вину; с утра он ходил к обедне и нашел утешение в библейской цитате: «В мире будете иметь скорбь; но мужайтесь: Я победил мир». В церкви голоса нашептывали ему слова надежды и утешения, намекали, что его не наказывают, а подвергают испытаниям, что ему послана судьба Иова, тогда как сам он, можно сказать, человек безвинный. И вот, спустя какой-нибудь час, когда Либоц хотел почтить день отдохновения богоугодным поступком, он оказался вовлечен в банальную карточную игру, кончившуюся ссорой… Адвокат производил впечатление лицемера, хотя отнюдь не был им. Больше всего Либоца тяготила эта говорившая против него видимость, эти двусмысленные положения, в которые его втягивали помимо собственной воли. Он хотел действовать по чести и справедливости, но у него не всегда получалось…

Проходя мимо городской церкви, адвокат заметил, что она открыта и там никого нет, и зашел внутрь. Там было тихо, красиво, просторно и высоко до потолка, совсем не так, как во всех прочих городских помещениях. Страшась звука своих шагов, Либоц, однако же, двинулся по центральному проходу вперед, к алтарю. По дороге он остановился у одной из скамей, взял забытую кем-то Библию и отыскал в ней шестнадцатую главу Книги Иова.

«Лице мое побагровело от плача, и на веждях моих тень смерти, при всем том, что нет хищения в руках моих, и молитва моя чиста. Земля! не закрой моей крови, и да не будет места воплю моему. И ныне, вот, на небесах Свидетель мой, и Заступник мой в вышних! Многоречивые друзья мои! К Богу слезит око мое. О, если бы человек мог иметь состязание с Богом, как сын человеческий с ближним своим! Ибо летам моим приходит конец, и я отхожу в путь невозвратный».

Для Либоца тоже единственной надеждой было когда-нибудь умереть, ибо на этом свете он не ждал больше ничего хорошего, а потому оставалось лишь приготовиться к самому худшему и испить чашу унижений, как если бы в ней была просто вода.

Он никогда не мучился религиозными сомнениями, поскольку считал учение о высших созданиях не требующим доказательств; его смущала только собственная неспособность осознать доброту Господа, если жизнь устроена столь цинически скверно и тебя прямо-таки насильно втягивают в это злодеяние. Обнаружив, что твердые в вере люди могут в один прекрасный день оказаться тяжкими преступниками, Либоц испытал досаду на Бога, который не помогает своим приверженцам в минуту искушения, бросает их в беде, жертвуя таким образом и этими почитателями, и привлекшим их учением. Сам же он на бытовом уровне никогда не соответствовал ни своей вере, ни своим добрым помыслам, так как боялся прослыть религиозным человеком и скрывал собственную набожность. При этом он считал посещение церкви в будни поминанием имени Господа всуе. Шесть дней следует делать дела, а на седьмой нужно отправлять службу Богу — такого правила адвокат придерживался в отношении себя, однако ни в коем случае не навязывал его другим.

Либоц еще некоторое время предавался размышлениям, после чего пошел домой и заперся там. Во второй половине воскресенья он обычно изучал финансовые и прочие дела, а также принимал частных посетителей. К нему приходило множество лиц, которые хотели с глазу на глаз попросить взаймы, переложить на него собственные заботы или просто выговориться, поделившись своими бедами, своими печалями, своей ненавистью.

Иными словами, Либоца использовали в качестве бесплатно практикующего врача.

Контору его никак нельзя было назвать уютным помещением, в ней невозможно было даже поддерживать чистоту: по будням там толпился народ, в воскресенье же не позволял заниматься уборкой сам адвокат. Постоянное ворошение злосчастий усугубляло обстановку, делая ее по-истине удушающей, а запотевшие от дыхания посетителей окна хотя и высыхали, зато на них выпадал пыльный осадок, так что улицу приходилось созерцать через налет грязи.

Либоц уселся за своей большой конторкой и достал гроссбух, который вел писарь. За время службы в адвокатской конторе этот молодой человек переменился; с прибыванием работы он сделался усерднее и даже оставался в конторе на перерыв, особенно когда время совпадало с уходом обедать хозяина. Характером поначалу открытый, парень стал замкнут, насторожен, высокомерен, а то и просто настроен враждебно, хотя держался в рамках приличий. После некоторого периода усердия он начал отпрашиваться со службы, куда-то уезжал из города и вел себя крайне таинственно. Если его посылали следить за судебным разбирательством, он отсутствовал дольше положенного, причем нередко простейшие тяжбы оказывались проигранными.

Хотя у Либоца давно закрались подозрения насчет писаря, адвокату неловко было шпионить за ним, и он боялся производить форменное дознание, поскольку закон так старательно ограждал правонарушителя от каких-либо нападок, что потерпевший лишь с огромным трудом мог доказать его вину, да и то подвергаясь опасности самому понести наказание.

Раскрыв гроссбух, Либоц в первую минуту вообще не мог разобраться в нем. Долги, денежные претензии, взысканные недоимки — все шло вперемешку; суммы, потраченные на дорожные расходы, не подтверждались расписками и были завышены; что-то явно было нечисто.

Когда же Либоц принялся читать решения суда по проигранным делам, выяснилось, что противная сторона выставляла в свою защиту его собственные аргументы и что свидетели его подзащитных — благодаря их признаниям, отводу или превратному толкованию их слов — показывали в пользу противника. Видимо, Шёгрен (его писарь) исполнял роль тайного ходатая, выдавая другим тактику своего доверителя и наверняка делая это небескорыстно.

Открытие было неприятное, однако Либоц не столько разозлился, сколько опечалился, поскольку молодой человек находился с ним рядом в трудные времена и обнаруживал терпение и присутствие духа, не торопил с жалованьем, даже всячески подбадривал и поднимал настроение.

Выдвигать обвинение против писаря адвокат не собирался, ибо в таком случае жизнь юноши была бы исковеркана, но Либоцу хотелось, прежде чем уволить его, иметь неопровержимые доказательства для себя, поэтому он позвонил прокурору и попросил о приватной беседе. Черне недолюбливал адвоката, однако, чуя, что дело пахнет арестом, обещал незамедлительно прибыть: в самом крайнем случае он надеялся раздобыть секретные сведения, которые можно будет потом использовать.

Приехав на велосипеде, он ворвался в контору и тут же оседлал повернутый задом наперед стул.

По обыкновению осторожный, Либоц начал со вступления, которое оставило прокурора совершенно равнодушным, но, когда адвокат подошел к сути дела, Черне явно заинтересовался.

— Прошу не рассматривать это как официальное заявление, — продолжал Либоц, — я просто хочу отказать ему от места с чистой совестью.

И он изложил все свои доводы, а заметив, что Черне делает записи, снова предупредил его:

— Только никаких рапортов.

— Нет-нет, это так, промемория… на случай, если понадобится произвести следствие в частном порядке.

— Уж пожалуйста, не подведи меня! А кстати, ты не обращал внимания — Шёгрен очень швыряется деньгами?

При упоминании этого имени Черне поджал губы, как будто завязал мешок с тайнами, и без промедления ответил:

— Не стану утверждать, но мне кажется, он ходит в «Городской погребок», а там, похоже, играют в карты. Если же человек картежник, он способен на что угодно.

Тут пришла пора адвокату измениться в лице… Он вглядывался в злые глазки Черне, пытаясь определить, не намекает ли он на вчерашнюю невинную игру в лечебнице, однако не уловил в остром взгляде прокурора враждебности к себе, хотя там чувствовалась подспудная ненависть к кому-то другому. И Либоц понял, что этот выпад был дьявольской нечаянностью, которую с помощью мистического переноса спровоцировали его собственные мысли. Впрочем, слова «Городской погребок» пробудили в адвокате смутные воспоминания о слышанной сплетне: якобы Шёгрен и Черне соперничают за обладание Карин.

— Ты, чай, не имеешь зуб на Шёгрена? — осведомился он, доброжелательно, но несколько опрометчиво.

— Какой еще зуб? Какие у меня могут быть дела с Шёгреном?! — вскипел прокурор, силясь прочитать в словах Либоца тайный умысел.

Либоц же понял, что затронул больное место и что Шёгрен в самом деле взял верх над соперником, чего этот неотразимый мужчина ни в коем случае не простит юноше. Адвокат также сообразил, что его писарь пропал, и стал молиться за него; вот, значит, на кого теперь обернулась ненависть Черне, вот в какую она воплотилась искру, подумал Либоц, отнюдь не желая этому жалкому человеку, побежденному каким-то писарем, реванша в виде разоблачения Дон-Жуана, который одолел его в поединке за любовь.

Чем больше Либоц пытался защитить злоумышленника, чем больше обнаруживал в нем хороших качеств, тем сильнее разгоралась ненависть прокурора к ним обоим. Не зная, что еще сказать, совсем отчаявшись, адвокат с присущей ему наивностью принялся уверять, что у него и в мыслях не было намекать на любовную связь…

— О чем это ты? — оборвал его прокурор.

Заметив такой промах, Либоц хотел было взять свои слова назад, но побоялся усугубить положение, а потому направил острие ножа в противоположную сторону: взял всю вину на себя и рассказал о маленьких хитростях, пусть даже совершенно невинных, которым сам обучил молодого человека.

Черне с радостью слушал Либоцевы саморазоблачения, давал понять, что поощряет его откровенность, ощипывал эту свалившуюся прямо в руки птицу и, придя в хорошее настроение, подкинул несколько собственных — выдуманных — признаний, отчего обстановка стала еще более доверительной. Историю про адвоката Книвинга прокурор принял с восторгом, а насчет первой бесплатной старушки объяснил, что безоговорочно верит в нее, поскольку с ним самим бывали такие случаи, и не раз. Однако когда он тут же принялся выспрашивать Либоца об Аскании, в частности каким он представляет себе прошлое трактирщика, адвокат наотрез отказался обсуждать это.

— Нужно быть благодарным, — обрезал он прокурора и заметил, что копаться в прошлом других людей, если они и так поплатились за него, дело рискованное.

Черне мгновенно пошел на попятный, одобрительно отозвался о верности Либоца друзьям и рассыпался в похвалах Асканию, если не как человеку, поскольку он, мол, недостаточно близко с ним знаком, то, во всяком случае, как типу личности. Прокурор превозносил Аскания до той самой минуты, когда ему удалось выскользнуть за дверь. Тут только Либоц сообразил, что забыл взять с Черне обещание не предпринимать ничего в отношении Шёгрена, однако прокурора уже и след простыл, к тому же он наговорил столько доброжелательных слов и оставил по себе такое хорошее впечатление, что адвокат посчитал былые опасения безосновательными.

После ухода Черне Либоц засел наводить порядок в гроссбухе, разнося сведения о расходах и доходах по положенным местам и таким образом прикрывая писарские недочеты, поскольку твердо решил оставить юношу у себя. Впрочем, сначала адвокат собирался по-доброму побеседовать с ним, раскрыть ему глаза и привязать к себе крепкими узами благодарности.

* * *

Адвокат Либоц был человеком проницательным, умевшим быстро схватывать ситуацию и соображать что к чему. Прочитав запутанное дело, он мог прекрасно изложить его на судебном заседании в самых общих чертах; он также всегда сохранял спокойствие и присутствие духа и, уцепившись за главное, никогда не позволял противной стороне заговаривать суду зубы и уводить разбирательство от сути дела; если же в ход пускались второстепенные обстоятельства, призванные затемнить главное, Либоц, взявшись за них, не оставлял от аргументации камня на камне, причем потом неизменно возвращался к основной теме, так что его отступления всегда оказывались тщательно продуманными. В обыденной жизни, однако, этот замечательный ум был крайне наивен, его даже можно было счесть глупым за то, как он рассказывал о своих маленьких слабостях, собственными руками поставляя неприятелю оружие и боеприпасы для войны против себя, отдавая свою голову на милость первого встречного-поперечного. Но все это проистекало из доверчивости Либоца, которая основывалась не на его неведении о злобности человеческой натуры, а на принципиальном стремлении верить в добро — или делать перед собой вид, будто веришь в добро, — а когда приходилось разочаровываться, снисходительно относиться к недостаткам ближнего и прощать, прощать, прощать… Иными словами, такова была его натура в сочетании с изначальными идеями о мироздании, о людях и собственной мрачной судьбе, идеями, которые он называл своей религией. Вне службы друзья считали Либоца олухом, а среди людей, близко его не знавших, он слыл ханжой, поскольку они не могли поверить, что адвокат действительно так красиво думает о людях и обладает столь безграничным терпением, которое они относили к недостаткам. Доброхотство вполне могло навлечь на Либоца обвинения в пристрастности и иметь печальные последствия, но он мирился и с этим. Так, одна столичная коммерческая фирма как-то обратилась к нему с запросом о некоем торговце, которого фирма проверяла на предмет выдачи ему кредита. Либоц ответил, что не может сказать об этом человеке ничего, кроме хорошего. Торговец же прогорел, после чего Либоц получил оскорбительное письмо за то, что «рекомендовал мошенника». Во-первых, торговец не был мошенником, а во-вторых, Либоц не рекомендовал его, однако с таким притягиванием за волосы адвокат сталкивался постоянно, так что «он привык, и тут уж ничего не поделаешь».

Если с ним поступали несправедливо, Либоц не сердился, а огорчался, и он не умел мстить, потому что не мог никому причинить боли. «Искусство творить зло» казалось ему безмерно трудным, и он жалел негодяев, считая, что больше всего страдают от совершаемого ими зла они сами, поскольку мучаются своей подлостью.

Между тем после ухода прокурора Либоц недолго пробыл один: в то воскресенье к нему пожаловал один уважаемый горожанин, красильщик, желавший расторгнуть свой брак. Три часа он изливал на адвоката подробности десятилетнего супружества на всех его этапах.

— Почему ж вы давным-давно не расстались? — спросил Либоц.

— Коль скоро ты прилип к птичьему клею, выбраться очень сложно: чем больше трепыхаешься, тем крепче увязаешь.

Адвокату пересказывались супружеские ссоры и взаимные обвинения, его посвящали в сугубо интимные детали, которые он едва понимал, приобщали ко всей скверне, порождаемой совместной жизнью, к безрассудной ненависти, которой он не понимал вовсе. Когда он попробовал уговорить посетителя помириться с женой, тот превратился в извергающийся вулкан и заговорил о том, что лучше отравит жену и попадет в тюрьму; когда же Либоц предложил развод, несчастный вдруг заколебался, засомневался, завел речь о детях, успокоился, испросил разрешения закурить сигару и кончил перечислением всех мыслимых достоинств своей супруги… после чего откланялся.

Либоц был раздавлен этим посещением. Он точно самолично прожил десять лет в ужасном браке и за три истекших часа постарел, осунулся, почувствовал, как иссохла его кожа, — так близко к сердцу принимал он чужое страдание.

И все же в постель он лег с облегчением на душе, радуясь тому, что спас незадачливого писаря, которого завтра наставит на путь истинный.

* * *

Наутро Либоц ходил по квартире, готовя речь для Шёгрена, когда нагрянул Асканий. Он влетел ручной гранатой и взорвался посреди комнаты.

Трактирщик был сам не свой: щеки его горели пунцовым цветом, он утратил привычное достоинство, сменил тихий голос едва ли не на крик, не мог сидеть и метался по комнате. А примчался он всего лишь за тем, чтобы пригласить Либоца пообедать с ним в «Городском погребке» — ровно в три часа, без никого другого, вот, мол, и все его дело. И Асканий бросился вон.

В «Городском погребке»? Странно! Асканий — и зовет в «Городской погребок»! Видно, неспроста, только в чем же тут причина?

Часы пробили десять, а Шёгрен все не шел, хотя пора было ему и появиться. По прошествии четверти часа Либоц забеспокоился, в половине одиннадцатого решил, что писарь дал стрекача. Для прояснения обстановки адвокат позвонил прокурору и осведомился, не видал ли тот Шёгрена.

— А он что, сбежал? — вопросом на вопрос отозвался Черне.

— Я ничего подобного не говорил! — сказал Либоц, боясь поступить опрометчиво. — Просто я спрашиваю, не видал ли ты его?

— Нет, — ответил прокурор, — однако если он не появился у тебя в конторе, то после нашей вчерашней беседы резонно предположить, что он сбежал.

— Ты прав, но, пожалуйста, до середины дня не предпринимай никаких поисков, торопиться тут ни к чему.

— Будь спокоен! — заверил Черне и повесил трубку.

Ближе к полудню адвокат принялся жалеть молодого человека, который испортил себе будущее. Если бы он доверял людям, его горю можно было бы помочь, да ведь он ждал от них только плохого, вот все и пошло наперекосяк.

В три часа за Либоцем зашел Асканий, всклокоченный, с таинственным видом, точно скрывая какой-то секрет, однако словоохотливый; впрочем, поскольку ему не хотелось заранее раскрывать свою игру, говорил он исключительно о погоде и базарных ценах.

В «Городском погребке», когда они вошли туда, совсем не было посетителей — только хозяин сидел за стойкой, делая вид, будто занят подсчетами. При виде Аскания он вздернул свои могучие плечи и в знак приветствия обнажил клыки (впереди губы его оставались сомкнуты).

Не назвавшись по имени, Асканий заранее заказал обед на двоих, и им накрыли стол у окна, поскольку, если посетителей было мало, их всегда сажали перед окном — создавать у прохожих видимость, что в заведении полно народу.

Если зимой «Городской погребок» жил за счет пирушек, свадеб, балов, заседаний ландстинга и разных комитетов, то летом всех посетителей переманивал к себе в сад Асканий. Неудивительно, что дела у хозяина «Погребка» шли скверно и он люто ненавидел опасного конкурента. Получивший воспитание за границей, он усвоил массу утонченных штучек, которые Асканий, на первых порах не чуждый учебе, перенял у него и которым затем обучил свою прислугу.

Сегодня «Городской погребок» с удовольствием раздавил бы соперника последними вестями, если бы заранее знал о его приходе, но по телефону ему только сказали о двух анонимных господах; обед для них был готов, и изменить что-либо было уже нельзя, так что приходилось мириться с неизбежным.

Асканий был возбужден, кичлив, задирист, говорил громко и как бы без стеснения.

— Масло! Да это ж наполовину маргарин! За такое положено штрафовать или сажать в тюрьму! Ну ладно, мы люди не гордые. Хлебная водка? Да ее же гнали из картошки… я знаю, у нас ее продают за хлебную, но, скажем, в Германии она считается подделкой… Херес по три кроны и пятьдесят эре, — продолжал он, — когда это всего-навсего марсала ценой в полкроны. Шамбертен, а точнее, бон… ну, это еще куда ни шло, пить можно… Молодой картофель… хотя на самом деле он старый… бекасы, иначе именуемые дроздами-рябинниками, и так далее в том же роде…

Хозяин «Погребка» на протяжении всего обеда не выходил из-за стойки; он то надувался, то съеживался, то шипел от злости, но в любом случае молчал. Он прекрасно знал, почему молчит, причем присутствие при этом шквале критики адвоката внушало ему особые опасения.

После обеда господа удалились в специальную комнату для кофе, голую, неуютную, со слишком высоким потолком и слишком большим количеством дверей, — обычную жилую комнату, приспособленную под кофейню. Асканий и тут не унимался с критикой, но потом, когда им подали заказанное, предложил выпить на брудершафт, правда честно признавшись, что побудили его к этому соображения удобства: так проще разговаривать. А потом пошло-поехало.

— Ты, братец, ничегошеньки не знаешь, — приступил к рассказу Асканий, радуясь тому, что сам преподносит удивительные вести, — только пока ты пребывал в своем любовном угаре, тут под шумок происходило много всякого… Представь себе: этот отъявленный негодяй дал в газету материал для заметки «Секреты кухни», в которой, пусть и обиняками, указывает на меня. Вот почему я сегодня столько наговорил в ответ. Но теперь кое о чем еще.

Асканий встал и вместо продавленного кресла перебрался на высокий стул, поскольку ему хотелось возвышаться, доминировать.

— Этот отъявленный негодяй из чистой зависти попытался воздействовать на компанию, чтобы она отняла у меня право торговать спиртными напитками. Можешь себе вообразить?!. Три дня я прожил в страшном неведении; обращался к бургомистру, к секретарю губернского управления, наконец, к самому губернатору… и добился того, что права мне оставили… Но, дабы пресечь дальнейшие поползновения, дабы не предпринималось новых попыток в том же направлении, я… придумал… потрясающую… штуку… Конечно, это может показаться смешным… — Асканий горько усмехнулся над самим собой и продолжил: — Я… придумал… потрясающую… штуку… которая, как я сказал, раз и навсегда пресечет новые попытки в том же направлении. Когда-то, давным-давно, это было на пароходе между Килем и Корсёром, что совершенно не важно, один чудак захотел поубавить мне гонору, так я ему ответил…

Видимо, теперь этот ответ показался Асканию менее убийственным, чем представлялся тогда, поэтому он, учуяв возможное фиаско, прервал свои воспоминания и повел рассказ дальше.

— Так вот, я купил дом, просторный новый дом, без закладов, и знаешь, где он находится?

Догадаться было невозможно, поэтому усталый Либоц наклонил голову сначала вправо, потом влево, что должно было означать: нет, не знаю.

Асканий поднялся, взял адвоката за локоть, как будто собирался арестовать его, подвел к окну и, расхохотавшись, молча указал на ту сторону площади.

Либоц не мог не выразить удивление.

— Да-да, Асканий купил дом… прямо напротив здешнего «Погребка»… И теперь я переезжаю в него и вместо старого трактира устраиваю первоклассный ресторан с кофейней, так что «Погребок», можно сказать, доживает последние дни.

— Неужели ты собираешься бросить старое место, братец, с его садом и обширным кругом завсегдатаев? Это же рискованно!

— Не-а-а, совсем не рискованно, потому как винная компания посчитала мое старое помещение недостаточно современным и просто антисанитарным.

— Разумеется, это меняет дело, и все-таки дело рискованное.

Асканий снова возразил, и между ними развернулась часовая дискуссия, совершенно бессмысленная, поскольку ни один, по обыкновению, не желал уступить.

Достойнейший человек Асканий, который всегда говорил едва ли не шепотом и пуще всего любил, когда его называли человеком воспитанным, теперь открыто бахвалился и напоминал воздушный шар, рвущий канаты, чтобы скорее подняться в воздух. «Городской погребок» стал для него взятой у неприятеля крепостью, а здешний хозяин — военнопленным, который, придет срок, подлежит казни. Асканий разглагольствовал в таком духе до самых сумерек, когда официант принес свежий номер ведомостей.

Либоц развернул газету рассеянно, как бы от нечего делать, но у него тут же задрожали руки, отчего газета громко зашуршала.

— Что случилось? — равнодушно бросил Асканий, едва ли не обиженный тем, что внимание собеседника отвлеклось от его рассуждений на что-то иное.

— Ужасно, — сказал Либоц, — просто отвратительно!

— Опять заявляет о себе компания?

— Нет, вовсе не то! Представь себе, братец, мой писарь совершил растрату, и я, дабы убедиться в этом, рассказал историю Черне, попросив его, однако, не предпринимать никаких действий. А он взял и предпринял: поместил сообщение о том, что Шёгрен растратил деньги и сбежал.

Дело было нешуточное, но Асканий только разозлился, что ему не дают развивать его планы.

— Проблема не стоит выеденного яйца. Прислуга и помощники всегда крадут…

— Он испортил себе карьеру…

— Перестань… загремит месяца на три в тюрьму, а потом его отпустят в Америку.

— Как можно говорить такие вещи?

— Ты лучше скажи: разве компания обошлась со мной по-человечески? Представь себе, она хотела отнять у меня права, хотела лишить меня хлеба насущного…

— За это брату следует поблагодарить прокурора Черне!

— Не смей дурно отзываться о Черне, он мой друг, он выше всех остальных, он выдающийся профессионал, не-о-бык-но-венно осведомлен о людях, превосходно знает местную обстановку…

Либоц догадался, что это прокурор разгласил кухонные секреты после ночного бдения в павильоне, когда полусонный Асканий сам разболтал их, однако ябедничать адвокат не собирался, а потому молча слушал хвалы Иуде, сделавшему из доверительного разговора донос. Себялюбие и предвзятость мешали трактирщику воспринимать факты, его нельзя было пронять никакими неопровержимыми доказательствами. Не будучи бестолковым по натуре, он поглупел от высокомерия и самоослепления.

Адвокат собрался было домой, но это и вовсе разъярило Аскания, который стал швыряться обидными словами насчет картежа и пьянок, игр с девичьими чувствами, дармоедства и прочего, в общем, всего нагромождения сплетен и лжи вокруг Либоца.

Когда адвокат сделал слабую попытку защититься и произнес одно-единственное слово «клевета», трактирщик подхватил сие понятие и принялся давать ему длинные определения, привлекая все известные ему синонимы как этого слова, так и слов «ложь», «сплетни», «досужий вымысел».

— Ясное дело, клевета, я ведь только и занят распространением вымысла, который либо придумал сам, либо слышал от других, либо вычитал в газете, где всегда печатают одни враки…

Тут Асканий весьма удачно вырулил на прежнюю дорогу и стал опять мусолить тему кухонных секретов; рассуждая о том, кто же мог его выдать, он заменил слово «выдать» на «оговорить», и постепенно в нем зародилось подозрение, что Карин во время своей недолгой помолвки могла слишком доверительно болтать с женихом, а потому его секреты, скорее всего, разболтал Либоц…

Тот заверил Аскания, что Карин никогда не возводила поклепа…

— Ах она не возводила поклепа? Значит, ты хочешь сказать, что это правда? Значит, ты, как и этот негодяй, считаешь, что я подаю на стол не еду, а подделку?

Асканий сделался форменно невыносим, и Либоц в конце концов решил прибегнуть к крайнему средству — гробовому молчанию, которое сковало творческую инициативу велеречивого трактирщика, так что, в отсутствие какого-либо отклика, тот постепенно иссяк.

После неприятно-скрупулезного изучения счета и жалкого ухода, постыдность коего объяснялась слишком малыми оставленными ими чаевыми, адвокат с Асканием расстались, заверяя друг друга, что, несмотря на «отвратительную еду», они превосходно провели время.

Либоц направился домой, постаревший на пять лет, раздавленный новообретенным величием трактирщика и сожалеющий о том, что человек может в мгновение ока так перемениться. Он все пытался понять: был ли это новый Асканий или, наоборот, проявился старый, которого они не знали, но на существование которого были намеки в ту ночь, когда трактирщик предстал перед ними пьяным сомнамбулой.

* * *

На другое утро Либоц сидел в конторе один, а потому снова взялся изучать гроссбух. При ближайшем рассмотрении записи оказались еще более небрежными, чем он предполагал, и верный себе адвокат искал и находил всяческие оправдания виновному.

Внезапно распахнулась дверь и в контору ввалился дебелый, небольшого росточка крестьянин с окладистой приказчичьей бородой и свинцовыми серьгами в ушах[70]; глаза его горели, над узким лбом торчал хохол.

— Вы адвокат Либоц? — спросил незнакомец, окидывая взглядом комнату.

— Да, я.

— Меня послали сообщить, что вас вызывают в городской суд по делу об оскорблении достоинства.

— Тьфу ты, черт! Как же так? И с кем имею честь?

— Я урядник Шёгрен, отец писаря, которому вы облыжно вменили в вину денежную растрату и побег.

— Значит, он не сбежал?

— Нет, вчера он встал в шесть утра, чтобы ехать по вашим делам к председателю уездного суда, но по независящим от него обстоятельствам не доехал туда и отсутствовал на законном основании.

— Кто-нибудь может это подтвердить?

— На улице дожидаются двое свидетелей.

Либоц выглянул в окно и увидел писаря с двумя мужиками.

— Что касается растраты, то вам придется доказывать правомерность сего обвинения перед судом.

— Взгляните на эту конторскую книгу, — предложил Либоц, впрочем уже менее уверенный, что ему удастся доказать свою правоту.

Урядник долго листал гроссбух, затем отложил его в сторону и произнес:

— Это не доказательство. Ведется она небрежно, однако ваш помощник не обязан знать бухгалтерию, а из итоговых сумм вовсе не следует, что можно говорить о растрате.

— В таком случае я хотел бы объяснить господину уряднику, что не заявлял о ней официально, а всего лишь поделился с прокурором своими соображениями в приватной беседе.

— У прокурора не бывает приватных бесед, все, что проходит через его руки, официально. Он отозвал свой рапорт и назвал источником слухов вас.

— Он отозвал рапорт?

— Да, так что ваше дело дрянь. Кстати, если уж искать виноватых… прокурор сообщил, что вы признали свою вину… если уж искать виноватых… сознались в том, что обучили парня разным хитростям…

— Невинным хитростям, в которых я впоследствии раскаялся и за которые сам себя казнил.

— И тем не менее хитростям…

— Да говорю же, совершенно невинным, вроде того, чтобы при появлении посетителя он делал вид, будто пишет…

— Вы должны явиться в суд до полудня, в противном случае мы потребуем ответа по всей строгости закона, включая вознаграждение за убытки в размере годового жалованья.

— Ничего не поделаешь, — с присущей ему покорностью ответил Либоц. — Но хочу вам сказать, господин урядник, что у меня и в мыслях не было губить мальчика, напротив…

— Ну конечно, теперь-то вы запели иначе! Только уже поздно!

С этими не предвещавшими ничего хорошего словами представитель закона отбыл, оставив неповинного Либоца обдумывать перспективу трехмесячного срока в тюрьме.

* * *

Так начался один из многих судебных процессов, в котором мошенник затеял тяжбу с пусть не совсем невиновным, но, по крайней мере, с обиженным: вор выдвигал обвинение против им же обобранного. Чтобы защититься, Либоц нанял бухгалтера, который моментально раздобыл исчерпывающие доказательства растраты, однако, поскольку обвиняемый имел право представлять доказательства, только если сам подаст жалобу, все эти усилия пропали даром. Когда же адвокат попытался выяснить, что его писарь предпринимал на судебных заседаниях, ответом ему было молчание: никто не желал свидетельствовать в пользу Либоца, все предпочитали, чтобы восторжествовала несправедливость.

По мнению адвоката, прокурор вел себя совершенно необъяснимо, потому что его ненависть к Шёгрену как сопернику внезапно сменилась благоволением к нему. А когда Либоц посчитал, что обязан оправдаться хотя бы в глазах Аскания, и принес гроссбух, дабы предъявить доказательства своей невиновности, трактирщик отпихнул книгу под предлогом, что не разбирается в подобных вещах.

— Но ты должен посмотреть и убедиться, что я невиновен…

— Не желаю ничего смотреть! — заявил эгоист. — И кстати (тут он позволил себе повторить банальную — и неверную — истину)… если двое поссорились, виноват один из них.

— У нас речь не о ссоре, а о судебной тяжбе, в которой вор добивается тюрьмы для того, кого обворовал.

— Доказательства есть?

— Они в этой книге, прочти!

— Не хочу ничего читать, не хочу иметь с этим ничего общего, иди своей дорогой, не мешай мне.

И так было со всеми. На взгляд Либоца, такое равнодушие проистекало из того, что он был в городе пришлым; он хорошо знал подобный тип дружбы, объединяющей слуг, арестантов и военных, которым ничего не стоит дать ложную клятву, только бы спасти товарища — вернее, сообщника.

В суде первой инстанции его в конечном счете приговорили к выплате расхитителю вознаграждения за убытки в размере трех тысяч крон. Прекратив сетования, Либоц обратился в апелляционный суд. Асканию же заметил:

— Удивительно, что дела об оскорблении чести затевают исключительно люди бесчестные.

— Неужели ты еще веришь в справедливость и победу добра над злом? — высмеял его трактирщик.

— Верю, — отозвался Либоц, — хотя иногда надежд почти не остается. И все же, братец, на свете есть много необъяснимых вещей.

Время от времени Асканий даже восхищался адвокатом, однако больше просто размышлял о нем, обсуждал его с прокурором и, если чувствовал себя отдохнувшим и бодрым, приходил к двоякому выводу: либо этот Либоц наихитрейший из пройдох, либо он ангел. Но в уставшем и полусонном состоянии трактирщик разделывался с Либоцем одним ударом: осел!

Сам адвокат пробирался по городу задворками, понурившись и вобрав голову в плечи; он пожелтел лицом и постепенно становился все безобразнее, внушал к себе отвращение, смешанное со страхом. Ведь когда он сталкивался на улице с ненавидящими взорами, то не пытался уклониться от них, а едва ли не подставлялся; и, читая на физиономии всякого встречного антипатию к себе, он поначалу испытывал чувство, будто его обвиняют в том, сем, пятом и десятом, и пускался в долгие оправдательные речи с самим собой, однако из-за того, что адвокат слишком много занимался чужими злыми мыслями, они прилипали к нему, словно репьи. Нередко Либоца настолько подавляла всеобщая ненависть, что он доходил до умопомешательства и убеждал себя: не может быть, чтобы во всем городе, где живут люди ничуть не хуже меня, прав один только несчастный я… И принимался винить себя во всех мыслимых и немыслимых грехах: делал из мухи слона, выкапывал провинности забытые и искупленные, а потому становился в собственных глазах самым худшим человеком на свете. Теперь, когда ему больше не нужно было наряжаться ради женщины, адвокат стал с небрежением относиться к своему платью; нельзя сказать, чтобы он ходил в рваном или заношенном либо же был нечистоплотен, но одежда более «не сидела» на Либоце, поскольку его обманывал портной: снимал мерку, получал оплату как за работу на заказ, а сам подсовывал адвокату готовое платье. Когда кто-то раскрыл сей обман перед Либоцем, тот отозвался: «А что тут поделаешь?» Неудивительно, что он беспрестанно подергивал плечами, пытаясь поудобнее уложить на себе одежду, и то расстегивал, то снова застегивал жмущий в груди сюртук; более всего ему досаждала шляпа, которая часто съезжала набок, так что приходилось мотать головой из стороны в сторону, чтобы посадить ее на место.

По воскресеньям Либоц после службы в церкви шел со своей черной сумкой проведать в лечебнице отца, которого всеобщая ненависть почти доконала: отец мучился тремя разными болезнями и уже не вставал с постели.

Там сыну выпадал лишний час пыток. Отец принимал все лживые сплетни всерьез и, исходя из неверных предпосылок, приступал к адвокату с упреками, увещеваниями, предостережениями. Сын давно перестал отвечать на них, поскольку втолковать старику что-либо разумное все равно было невозможно; оставалось лишь отвлечь его внимание, увести к другой теме, и такой темой была подделка пищевых продуктов. Тут отец становился необыкновенно красноречив. Сначала он защищал подделку со своей точки зрения бывшего торговца, рассматривал ее как один из аспектов экономики и демократии, развивал теорию сохранения материи. Затем, вспомнив о своих теперешних муках в качестве потребителя, внезапно менял точку зрения и принимался жаловаться, и его сетованиям не было конца до самого ухода сына, когда звучала коронная фраза:

— Как, ты уже уходишь?

— Мне пора, время для посещений истекло.

— Ты всегда найдешь, чем отговориться!

Сын стыдился, как будто сказал неправду, и, по строгому счету, так оно и было: ведь он ссылался на правила только в виде предлога.

Дела адвоката шли неплохо, но в основном благодаря его репутации пройдохи, который не стесняется в средствах. На этой незаслуженной репутации он получал хороший барыш. Либоц и сам понимал это, а еще читал в глазах клиентов, что они вроде бы находятся в тайном сговоре с плутом, которого вырастили из черенка собственной злобы и привили к его дереву. В конце концов Либоц стал воспринимать свое второе «я» как лицо, существующее независимо от него, и сам внутренне содрогался от такого положения.

А тут еще городские ведомости начали помещать карикатуры, и Либоц мгновенно попал в число героев. Когда он впервые увидел себя в карикатурном виде, изображенного в связи с «Адвокатом Книвингом» и бедной старушкой (донес на него, разумеется, прокурор), Либоц чуть не сошел с ума. С ужасом глядя на свое изображение, он спрашивал себя: неужели я похож на это пугало? И ему казалось, что и в самом деле похож; Либоц разглядывал себя в зеркале, сравнивал с карикатурой и таки находил сходство. Тут он уже испугался себя самого, решил, что не может составить о себе верного мнения, потому что прожженный лицемер, подумал, что проклят, направился в храм, но поворотил оттуда и ушел за город, где, по обыкновению, спорил с Богом, так что на квартиру вернулся успокоенный и заново утвержденный в своей вере, после чего можно было продолжать жить.

* * *

Вскоре наступило лето и народ разъехался, а когда Асканиева Карин перебралась в другой город, Либоц возвратился в привычный ему трактир, причем сделал это с удовольствием, тем более что теперь можно было сидеть среди цветов, под деревьями, и смотреть на текущую рядом реку. Правда, Аскания там почти не было видно: он отделывал новый дом на площади.

Либоц уже неделю сидел под своей никогда не плодоносившей яблоней и каждый вечер видел, как прокурор напрасно ищет себе компанию. После омерзительного казуса с тяжбой эти двое безо всякого объяснения избегали друг друга. Сегодня Черне опять ходил от столика к столику в поисках человека, с которым мог бы поговорить. Видя отчаявшееся, изголодавшееся по общению лицо одинокого прокурора, Либоц сочувствовал ему.

— Может, присядешь ко мне? — предложил адвокат.

— Почему бы и нет? — ответил Черне. — Если ты на меня не зол…

— Не зол, не зол!

— Я, конечно, предал тебя, но такова моя профессия, — сказал прокурор.

иногда ему самому казалось, что он заходит слишком далеко, и он раскаивался в сказанном, но тут же начинал стыдиться этого раскаяния, считать себя трусом, так что в какую-то минуту, доведенный страхами до смелости отчаяния, он взял и выложил адвокату все интриги властей. Временами он оглядывался по сторонам в поисках подслушивающих, пугался, запивал трусость коньяком и снова открывал шлюзы, пока его не обуял панический страх из-за упорного молчания Либоца.

— Ты ничего не говоришь, тогда как я своими разговорами закладываю собственную голову.

— Я забуду все, что ты сказал, — заверил адвокат.

— Ты не выдашь меня?

— Я не из таких, — просто ответил Либоц.

Черне различил в этой фразе укор себе, но вступать в спор ему было лень, тем более что прокурор настроился на приятный вечер. Он пропустил фразу мимо ушей, однако его словоохотливость по-прежнему требовала выхода, и он не мог отказать себе в удовольствии в кои-то веки выговориться. Он поделился своим мнением о Шёгреновой тяжбе, признал, что писарь — мошенник, который вскорости, не без поддержки сильных мира сего, заведет в городе собственную контору; прокурору было известно, что Либоц проиграет в апелляционном суде, но, возможно, выиграет в верховном, если добьется пересмотра дела. Затем Черне открыл новую главу рассуждений — посвященную Карин — и прежде всего поздравил Либоца с разрывом, ведь эта девушка совершенно ему не подходит, как, впрочем, и все остальные…

Тут нить разговора перехватил Либоц, который признал, что оказался недостоин Карин, что сам во всем виноват, потому что женщинам безумно скучно в его обществе. Когда они некоторое время помолчали, Черне начал закруглять беседу: после вдохновенных излияний на куда более важные темы любой разговор о пустяках звучал банально, и прокурор оставил всякие попытки заинтересовать собеседника. Угрызения совести, раскаяние и страх склоняли Черне к тому, чтобы уйти, тем более что он чувствовал множество взглядов, пытливо устремленных на него сквозь табачный дым, поэтому он встал из-за стола, прикрывая отход храбрыми заверениями, что готов подтвердить каждое сказанное им слово перед кем угодно.

— Мне ровным счетом все равно, если мои речи дойдут до властей. Им даже полезно было бы послушать!

На том и расстались.

* * *

Подошло первое октября, когда Асканий к обеденному часу открыл свой новый ресторан с кофейней. На фасаде двухфутовыми золотыми буквами было написано одно-единственное слово: «Асканий» — с явным прицелом, чтобы его можно было без очков прочесть из «Городского погребка». В отделке преобладали два цвета, белый и золотой, а еще там было полно зеркал. Либоц осторожно предупреждал Аскания, чтобы он не слишком увлекался зеркалами:

— Мужчинам зеркало нужно только для бритья, пить же они предпочитают, не видя себя, поскольку ничего красивого в этом зрелище нет.

Трактирщик оборвал его, заметив, что зеркала — в духе времени.

И вот наступил этот великий день с музыкой и обедом за табльдотом. Асканий делал расчет на большое собрание, на привлечение всех: простолюдины получали возможность встретиться тут за общим столом с аристократами, и всех обещали обслуживать на равных, благодаря чему старомодные и не отвечающие санитарным нормам заведения должны были просто отмереть за ненадобностью. Так, во всяком случае, провозглашалось в рекламном объявлении, которое Асканий поместил в местной газете. Там же упоминалось об отмене прокуренных кабинетов: отшельнический индивидуализм эпохи намечалось вырвать с корнем (!), а посетителей призывали научиться терпимости друг к другу.

Такой метод воспитания не понравился части публики, тем не менее ее привалило много — прежде всего из любопытства.

Увы, настроение в ресторации царило отнюдь не то, на которое делался расчет. Знатные господа злобно поглядывали на простой народ, тогда как последний стеснялся присутствия господ. Для поношенных сюртуков здесь было слишком светло и изящно, для форменных мундиров — слишком скромно. Когда в компании офицеров хлопнуло пробкой шампанское, простолюдины вздрогнули, съежились и принялись отпускать замечания. Портной заговорил о неоплаченных счетах, сапожник посматривал на кое-чьи ботфорты, одним словом, обстановка накалялась.

Впрочем, неудовольствие вызывали и другие обстоятельства. Смущал гардеробщик с обязательной мздой в десять эре, официанты, которые выглядели слишком высокомерно и по-европейски, даже сам Асканий, который восседал за стойкой на своем троне и, казалось, подсчитывал напившихся. Окно в буфетную было и в новом зале, но обмен репликами происходил теперь куда громче прежнего.

В кофейне не было ни одного уголка, где можно было бы уединиться: со всех сторон тебя окружали зеркала, так что ты видел собственное отражение под несколькими углами сразу, а музыка делала невозможными основательные беседы, в которых человек произносит последнее задушевное слово и, сорвав маску, предстает перед собеседником в истинном свете.

С возвышения Асканию был хорошо виден «Городской погребок» на той стороне площади. Сегодня там стоял хозяин «Погребка», Бруне, разглядывая заведение конкурента в морской бинокль (в свое время он служил во флоте на адмиральском судне). У него в зале было пусто, и он дрожал от страха, не смея, однако, выказать этот страх.

Цыганская капелла из Вены закончила обеденный концерт, и изысканная публика перешла в кофейню. Асканий подсчитал выручку и был ошеломлен ее грандиозными размерами.

— Ты посмотри, как здорово! — обратился он к Либоцу, который тоже был здесь. — Сюда потекут живые деньги, и о кредите можно будет забыть. (Грифельную доску отменили.)

Вечером сего великого дня, около семи часов, произошло событие, которое до сих пор живет в городских анналах и в воспоминаниях жителей. Когда кофейня заполнилась народом и там должна была вот-вот заиграть музыка, двери в небольшое помещение распахнулись сами по себе, газовые светильники разом потухли, а все окна и зеркала разлетелись вдребезги.

Это взорвался газ. Посетители кинулись врассыпную. Проведенное полицией дознание не выявило причину взрыва, и это нагнало на Аскания страху.

Ремонт занял целую неделю, в течение которой Асканий изображал капитана: отдавал распоряжения о маневрах судна, задабривал рабочих, подбадривал сам себя.

— Они вернутся, непременно вернутся, — с уверенностью потерявшего надежду твердил он, поскольку никак не мог оправиться от удара. Изредка Асканий высказывал подозрения по поводу Бруне, но Либоц урезонивал его, доказывая, что ничего подобного быть не могло.

Когда ресторан привели в порядок, в газете появилось объявление и об этом. В оповещении слишком чувствовалась поездка хозяина в Америку, такое оно было безвкусное, надменное, вызывающее: «Идущему впереди всегда тяжело», «Трудолюбивой пчелке да улыбнется счастье» и прочее в таком роде. Затем следовали рассуждения о санитарии и гигиене, о свете и воздухе, о борьбе против индивидуализма и опять о собрании всех под одной крышей, о демократии, даже о всеобщем избирательном праве.

Все это никак не располагало публику к новому заведению, и после доходного первого дня, когда в ресторацию стекались любопытные «посмотреть на взрыв», посетителей резко убыло.

Асканий обеспокоился, но утешал себя тем, что клиенты, по крайней мере, не ушли в «Городской погребок». Более солидная публика стала посещать импровизированный клуб, а народ попроще, для которого клуб был не по карману, возродил к жизни никому дотоле не ведомый крохотный подвальчик, который быстро разросся настолько, что хозяин пробил в потолке дыру и нанял также верхний этаж.

Для Аскания началась страшная борьба с собой и своей судьбой. Поскольку гордость не позволяла ему уступить, он прибегнул к мелкому надувательству: сам садился есть к окну, чтобы прохожим на площади казалось, будто у него есть посетители; подучил официантов заниматься уборкой пустых столов; вечерами приглашал отужинать знакомых.

Впрочем, его наигранная веселость попахивала виселицей, а его непоколебимое мужество имело самые плачевные последствия: голова Аскания поседела, глаза ввалились, руки стали дрожать. Он в буквальном смысле слова отпугивал последних клиентов, даже на его приглашения перестали откликаться.

Вопреки всему он, однако, и не подумал сократить расходы. Гардеробщик у него продолжал спать на галошной полке за 25 крон в месяц, в ресторане день-деньской горел свет, а напоследок Асканий еще выложил круглую сумму на покупку оркестриона.

Официанты сбегали от него через два дня на третий, так что пришлось нанять женскую прислугу с твердым жалованьем. А народ все равно не шел.

В довершение бед у Аскания слегла жена, занемогшая от горя и ужаса. Муж расценил эту хворь как упрек себе и решил, что бороться с ней нужно полным безразличием. Супруга безвылазно сидела на втором этаже, даже не поднимая на день штор и уж тем более боясь спрашивать, были ли посетители.

В конце концов посетители вовсе исчезли, так как немногих приезжих, которые по неведению забредали в ресторацию, пугало отсутствие людей, а когда они замечали, что основная часть кушаний, значащихся в пространном меню, «уже кончилась», то подавно забывали туда дорогу.

Все-таки Асканий пока держался — и радовался, стоя у окна с театральным биноклем в руке и глядя на пустой «Погребок», где так же стоял с подзорной трубой Бруне. Этой дуэлью противники помогали друг дружке не утрачивать мужества.

Дольше всех приходил верный Либоц. Жертвуя своими истинными склонностями, адвокат садился у окна, выставляя себя на всеобщее посмешище. Асканий, однако, чувствовал в таком жесте подачку нищему, а потому сделался жесток, проникся ненавистью к своему единственному другу, объяснил, что тому незачем понапрасну утруждать себя.

Когда адвокат советовал Асканию переделать ресторацию, выделить место для кабинетов, убрать зеркала, заложить хотя бы часть окон и создать побольше закутков, хозяин отвечал нелюбезно. Преданный друг мучился несчастьем этого гордеца, неотступно думал о его судьбе, ломал голову над планами его спасения, но все было впустую.

Что предприятие не заглохло само по себе, объяснялось лишь хорошим доходом, который Асканий получал от квартиросъемщиков.

Подступил рождественский Сочельник, и Либоц, перед которым двери всех семей были закрыты, договорился провести этот вечер с прокурором, хотя они так и не решили, где будут праздновать.

Когда они вышли на улицу, им бросились в глаза залитая светом ресторация и Асканий, в одиночестве игравший партию в бильярд. Либоц с Черне словно увидели привидение, а потому надумали прогуляться и развеять неприятное впечатление. Впрочем, чуть погодя адвокат забеспокоился:

— Надо пойти к Асканию… жена у него лежит больная, нельзя его оставлять одного. Мы же человеки, и он нам здорово помогал в трудную минуту.

— Тогда вперед! — ответствовал прокурор.

Войдя в безлюдный ресторан, они сразу отметили запустение. Занавеси висели грязные, зеркала были засижены мертвыми мухами, столы покрыты пылью и испещрены именами посетителей. Но из кофейни доносились звуки музыки, марша «Père-la-Victoire», а когда они открыли дверь, то застали там Аскания: он сидел посреди множества пустых столиков, слушая музыку и в одиночестве попивая шампанское. Сей праздничный напиток, который доставляет удовольствие, если его пьешь в компании друзей, родных, прекрасной женщины или по какому-либо «радостному поводу», при подобных обстоятельствах исполнял роль похоронной браги, тогда как невидимые музыканты с их грохочущими трубами и барабанами казались оркестром призраков.

Асканий попробовал было изобразить веселье, но это у него получилось плохо, хотя видно было, что он действительно рад видеть знакомые лица. Он вышел распорядиться об ужине и закрыл ресторан для посторонних.

Вернулся Асканий в экзальтированном состоянии, однако некоторая пришибленность оставалась, так что можно было надеяться, что хозяин будет сохранять приличия; в страхе перед мучительными расспросами он захватил инициативу в свои руки и начал неумолчно говорить — о политике, о ландстинге, о муниципальном налоге, о железных дорогах. Либоц с Черне не прерывали Аскания, сами боясь вымолвить хоть слово, поскольку на зыбкой почве оно могло оказаться слишком большим бременем для этого человека и заставить его провалиться в трясину.

Подали ужин, который взялся неизвестно откуда; скорее всего, за ним сходили в «Ухаб» — так назывался подвальчик, который преуспел благодаря разорению Аскания.

Поев, хозяин сник и перестал скрывать, как тяжело переживает неудачу.

— Слишком я стар, чтобы затевать новое дело, — признался он, — а гордыня и вовсе плохой помощник. Я человек конченый…

— Тебе надо было закрыться еще месяц назад, — вполголоса сказал адвокат.

— Закрыться?! — вскричал прежний Асканий. — Ни за что на свете!

Его душевное состояние менялось, как на качелях, он то падал в бездну, то взмывал к небесам.

— Погодите! Вот внесут мне к Новому году квартирную плату, тогда увидите, что будет!.. Начнутся великие дела… вы небось слышали, к нам собираются вести железную дорогу!

Жалея трактирщика, прокурор дал Асканию побахвалиться еще некоторое время, но, когда тот совсем обнаглел и стал невыносим, Черне решил, что пора добить полумертвеца.

— Тебе нет смысла более противиться, через полгода тут откроют «Гранд-отель», и вам с Бруне все равно придется объявить себя несостоятельными.

Асканий обмяк:

— Что еще за «Гранд-отель»?

— Он входит в сеть гостиниц, которую развертывает виноторговая компания.

Глаза у Аскания забегали, словно ища выхода, но выхода он не нашел, а потому перевел разговор на еду и, обругав ее, предложил вернуться в кофейню, где безотлагательно запустил оркестрион. Обессилевшему хозяину мнилось, будто он черпает силы из этого аккумулятора: грохот хотя бы частично заглушал его собственные мысли и чувства. Теперь Асканий повел себя вовсе по-ребячески — начал подпевать музыкальной машине, подошел к ней и встал напротив, делая вид, будто дирижирует капеллой, подчеркивал пьяно и форте, кивал разным голосам, когда им вступать. Новое перевоплощение достойного человека напугало гостей, как могло бы напугать появление незнакомца в комнате с запертыми дверями.

Вошедшая прислужница прошептала несколько слов хозяину, на что тот рявкнул:

— А мне плевать!

Затем их отвели в небольшую комнатку со множеством бутылок и бокалов, после чего девушка была отпущена спать.

Асканий же приступил к очередной из своих Протеевых забав[71]: каждые пять минут он менял шкуру, характер и наружность, причем иногда говорил точно во сне — или грезил наяву. Вот он в Версале, где к певцам подходит император с какой-то любезностью; а вот уже в Америке, в Бруклине, где происходит нечто загадочное, — эта сцена крайне заинтересовала прокурора, но стоило ему задать вопрос, который бы удовлетворил его любопытство, как Асканий очнулся от транса и совершенно трезвым, даже язвительным голосом брякнул:

— Что ты там бормочешь? Тебе хочется что-то разнюхать? Оказывается, друзья — всего-навсего переодетые полицейские ищейки…

Черне чуть было не ответил гадостью, но подумал, что лучше сидеть здесь, чем без сна лежать в собственной постели, а потому иронически рассмеялся и пропустил сказанное мимо ушей.

Асканий же продолжил свой монолог.

— Когда делаешься старше (он ни в коем случае не употребил бы слова «стареешь»), прошлое становится необозримым, время прекращает свое течение и ты живешь в былом, как если бы оно было сегодняшним днем. Помню, в молодости (тут он внезапно помолодел лицом лет этак до тридцати) я был в точности такой, как теперь… ну… или около того. Допустим, характер человека — это его судьба, но ведь характер дается человеку от рождения, значит, моя судьба тоже дана мне от рождения и в таком случае я ни в чем не виноват, верно?

Предполагалось, что ответить следует утвердительно, однако Черне устал, и ему хотелось разнообразия.

— Нет, дело обстоит иначе. Либоц, например, утверждает, что осознал свою судьбу в тридцатилетием возрасте. Тогда он заметил что-то неладное, начал воспитывать в себе характер и в последнее время дошел до того, что превратился в самоистязателя.

— Я вовсе не самоистязатель, — осмелился возразить адвокат, — таких людей не бывает, ведь в человеческой природе заложено стремление к удовольствию. Я бы тоже хотел всякий вечер пировать, наслаждаться музыкой, пением, канделябрами, цветами, вином, а в первой половине дня все ж таки трудиться, чтобы нагулять аппетит к обеду и хорошо спать ночью, но у меня нет такой возможности, нет средств, которых требует подобный образ жизни, пусть даже меня и тянет к нему, поэтому вместо наслаждения я получаю одну муку… Если я ищу удовольствия, ко мне безмолвно взывает чувство долга и меня сковывает страх перед еще большими неприятностями, так что я противлюсь своему устремлению…

Асканий давно пронзительно смотрел на Либоца, словно впервые слышал его голос; он уже забыл первую часть рассуждений и то, как Черне загубил его парадокс о характере, трактирщика теперь интересовало лишь признание адвоката.

— Странный народ эти люди, — как бы сам себе заметил Асканий. — Им кажется, будто они знают друг друга, а на самом деле ничего подобного. Взять, к примеру, меня: я понятия не имею, кто вы такие, не знаю, порядочный ли человек наш прокурор. А если Либоц действительно тот, за кого себя выдает, его и человеком-то не назовешь… однако же его простодушная откровенность навела меня на подозрение, что он все-таки персона, причем персона со своими секретами, которых я отнюдь не намерен дознаваться, ибо чужие секреты следует уважать, такое у меня правило, вы согласны?

Столь наглый переход на личности вызвал у присутствующих тайный страх; каждый из членов компании начал опасаться остальных, отчего все изменились в лице; они словно собрались обороняться, встали наизготовку, чтобы отразить нападение, припасли кривую ухмылку, чтобы нейтрализовать ожидаемые колкости. На Черне было страшно смотреть: он с избытком хватил виски и у него пожелтели глаза, как будто он плакал шафрановыми слезами; к тому же он сидел как на иголках в ожидании разоблачений, ведь Асканий мог уличить его в разглашении кухонных секретов и в подстрекательстве к лишению трактирщика прав на виноторговлю. Либоц копался в себе, пытаясь вспомнить, нет ли у него на совести каких-либо опрометчивых слов о других, сказанных в их отсутствие. Аскания же, который чувствовал себя живьем разрезанным на куски, тянуло совершить душевное самоубийство, но так, чтобы увлечь в бездну и остальных; он хотел бы потом оказаться наверху и испытать ощущение собственной исключительности, собственного величия, вот, дескать, как необыкновенен он даже в падении. Ему необходимо было произнести слова, которые выставили бы его в потрясающем свете, заставили бы собеседников восхищаться им. Посему он заговорил, как на похоронах:

— Уважаемые господа, ночное безмолвие окутывает нас пеленами тайн, мы сидим здесь, в компании друг друга, из страха перед кошмарами снов… Я, милостивые государи, прекрасно знаю (вот оно, самое главное!), с кем имею дело за этим столом, тогда как вы… даже… не… представляете… кто… я… такой!

— И кто же ты?! — вмешался Черне.

Одновременно вошла прислужница, которая во всеуслышание сказала:

— Хозяйке очень неможется, она просила вас срочно зайти к ней.

— Плевать я на нее хотел! — взревел Асканий в гневе оттого, что ему испортили грандиозную сцену, к которой он готовился не один год.

Впрочем, он тут же пожалел о своей вспышке и, встав, попросил извинения у гостей.

— Все правильно, — отозвался Либоц, — нам не стоит долее засиживаться, а тебе надо идти к супруге.

Асканию, однако, трудно было сразу расстаться, и он завел нудную речь о «лучшей из женщин», когда в потолок громко застучали со второго этажа.

Послышалось ли ему в этом звуке памятное с детства забивание гвоздями гроба или у него возникли какие-либо другие неприятные ассоциации, только Асканий побледнел и, предчувствуя самое худшее и тем не менее еще борясь со злостью на то, что его прерывают посреди удовольствия, попрощался с друзьями (как будто они расставались навсегда) и вышел через кофейню с ее рядами пустых столов, напоминавших в полумраке колонию белых сыроежек.

* * *

На улице Либоц с прокурором увидели докторов экипаж и тотчас смекнули, чем это пахнет.

Проходя по площади, они заметили в некоторых окнах елки со свечами и вспомнили про Сочельник. Либоц обронил сентиментальную фразу о собственной безрадостной жизни (да и Прокуроровой тоже), но Черне не поддержал этой темы.

— Как ты думаешь, кто такой Асканий? — спросил в конце концов адвокат, который уже не первый год ломал голову над этой загадкой.

— Кто он такой? Самый обыкновенный трактирщик, наделенный необыкновенной спесью, хвастун, которому надо в любых обстоятельствах считать себя выше других. А его великая тайна? Тоже ничего особенного… Ну, лазил в детстве по чужим садам, стащил несколько яблок… ну, может, подрался с кем в Америке или по пьяни просидел пару дней в тюрьме, ну, может, бросил какую девушку или позволил другу заплатить за него залог. Просто эти шуты гороховые вечно хотят казаться интереснее, чем они есть на самом деле. Да не совершил Асканий ничего страшного и не заслуживает того интереса, какой пытается вызвать своими мнимыми тайнами!

— Ясное дело, у тебя все люди незамысловатые!

— Начхать я хотел на всех людей! А теперь мне пора и на боковую. Покойной ночи!

* * *

В ту ночь жена Аскания скончалась — сколько тот ни уверял ее и себя, что болезнь вовсе не опасная. Смерть была для него вещью непостижимой, поэтому он не допускал и мысли о ней, но, коль скоро она наступила, Асканий воспринял ее как нечто положительное и буквально окаменел, словно прихваченное осенними заморозками нежное растение; источник слез тоже будто промерз до дна, поскольку плакать Асканий не мог. Тем не менее ему нужно было вырваться из дома, уйти прочь и кому-нибудь пожаловаться. И он пошел — не к Либоцу, а к прокурору Черне, вопреки мнению супруги, которая в последние месяцы предупреждала его против «самого злостного врага»: она рассказала мужу, что именно Черне написал о его тайнах в газету, придумал отнять у трактирщика права на виноторговлю и подал идею «Гранд-отеля». Никакие увещевания не помогали; у Аскания развилась непонятная симпатия к прокурору, он верил, что Черне нанес ему вред, но выгораживал его и старался об этом не думать. Эта была какая-то животная, не поддающаяся объяснению привязанность; возможно, его привлекали очертания фигуры, тембр голоса, или же прокурор напоминал Асканию какого-нибудь иного человека, который ему нравился в давние времена. Либоцу не раз приходили на ум оброненные Асканием слова: «Этот Черне похож на моего младшего брата, которого я очень любил. Его уже нет на свете». Прокурор мог вести себя сколь угодно бесстыдно, предательски, — Асканий не менял своих симпатий и продолжал поверять Черне свои секреты, которыми тот мгновенно злоупотреблял, причем не по злобе, а из корыстолюбия, так как его способ заискивания перед власть имущими состоял в осведомительстве.

Два дня трактирщик приходил к Черне домой, где его принимали, но откуда он оба раза должен был скоро уйти, поскольку беседу прерывали фиктивные телефонные звонки.

На третий день Асканий пришел к прокурору на службу и занял стул подле конторки. На четвертый день стула там уже не было, и старику пришлось стоять. На пятый день были похороны, которые Черне пропустил под предлогом служебных дел.

Это обидело старика, и потому теперь, когда дом опустел, а его «лучший друг» отрекся от него, нужда и одиночество погнали Аскания к Либоцу.

Там его сажали на диван и позволяли сколько угодно говорить об усопшей, о ее болезни и последних часах. Но адвокат не мог не заметить, что Асканию нужен был не он лично, а просто слушатель, поскольку скорбящий даже не смотрел на друга, и тот припомнил, что никогда не видел устремленного на себя взгляда Аскания, лишь изредка — обращенные в его сторону глаза.

Поскольку Либоц завершал всякую встречу добрым советом: «Закрывайся!», Асканий столь же неизменно отвечал: «Ни за что на свете!»

К Новому году, однако, закрылся «Городской погребок», после чего все имущество конкурента было продано с молотка.

Асканий стоял у окна с театральным биноклем и наблюдал, как вывозят обстановку.

— Увы, тамошнему хозяину не хватило упорства, — сказал он. — Нельзя ввязываться в подобные дела, если они тебе не по плечу.

И прибавил:

— Это Немезида постаралась, ведь он хотел отнять у меня мой хлеб. Таким можно даже не мстить, возмездие настигнет их без постороннего вмешательства.

* * *

Примерно тогда же было оглашено решение апелляционного суда, где Либоца оправдали. Весь город воспринял это как свое поражение, и чужак опять вызвал к себе ярость, которая, однако, проявлялась в нарочитой, преувеличенной симпатии к Шёгрену, ранее отнюдь не любимому горожанами. Невидимые руки помогли ему учредить собственную контору — исключительно чтобы вытеснить Либоца из делового мира.

Зато оправдательный приговор возымел совершенно особое действие на характер адвоката: Либоц убедился, что справедливость существует, и мысль об этом успокоила и утешила его, убрав всяческие сомнения в благорасположенности мирового порядка к человеку. Праздновать победу он не стал, но теперь мог, по крайней мере, спокойно идти своей дорогой, и не задами, а по самым широким улицам. Он был словно защищен от колючих взглядов, невосприимчив к насмешкам, которых просто не слышал, старался не заглядывать в витрины, где, прояви он хоть малейшее любопытство, раз в неделю видел бы карикатуру на себя; адвокат жил своей жизнью, как будто отделенный от всех непроницаемым водолазным костюмом, не доискиваясь внимания ни толстосумов, ни бедняков.

— Я принадлежу к среднему классу, — говаривал он, — и останусь ему верен до конца.

Перед выборами в риксдаг его хотели привлечь в качестве агитатора либералы, но он объяснил, что не является либералом в их понимании слова. «Высший класс консервативен, а низший класс либерален, что совершенно естественно, однако, если либеральный рабочий класс считает себя лучшей частью общества, которой принадлежит будущее, это уже нонсенс». Итак, поскольку адвоката нельзя было использовать ни для каких целей, люди просто вытеснили его из своего круга, чему он отнюдь не противился.

Конкуренция с Шёгреном сначала складывалась в пользу бывшего писаря, поскольку он переманивал у Либоца клиентов, так что адвокату пришлось несладко, особенно когда понадобилось выплачивать деньги по поручительству за брата, но к этому он был готов. Впрочем, чуть погодя Либоц получил свою клиентуру обратно, и тогда Шёгрену стали помогать власти, доверяя ему различные поручения и должности: он продвигался от представителя виноторговой компании к канцеляристу при муниципалитете, затем к поверенному страхового общества, пока, наконец, не занял пост казначея «Гранд-отеля», который таки открылся в городе следующей зимой.

* * *

Асканий, превратившийся к этому времени в седого старца, днями напролет стоял у окна и барабанил пальцами по стеклу, глядя, как растет здание «Гранд-отеля». По мере этого роста старик буквально врастал в землю, потому что теперь он не доставал до первой поперечины в оконной раме и не мог с пола открыть форточку.

Днем он чуть ли не постоянно играл в бильярд, а вечерами сидел один в кофейне, попивая вино и слушая оркестрион. При этом ресторация была залита светом: горели все пятьдесят газовых рожков. По субботам старик приглашал в гости прокурора с адвокатом и как будто оживал; он снова и снова рассказывал одни и те же истории, часто путая даты и имена (словно подготавливал слушателей к грандиозному спектаклю), однако его неизменно прерывал Либоц, не желавший доставить Черне подлую радость держать жизнь старика в своих руках, если в откровениях последнего окажется какая-нибудь опасная тайна, чего невозможно было предугадать заранее.

Разумеется, Асканий понимал, что с открытием «Гранда» его права на виноторговлю будут прекращены, но он отодвигал от себя эту мысль, будучи не в силах подать жалобу или просить о получении прав заново. Его числили малоумным, едва ли не душевнобольным, и, если бы у него были наследники, он бы уже угодил под опеку. Правда, где-то далеко на севере жили племянники Аскания, хотя он не желал признавать их, что для этого субъективного человека было равносильно неверию в их существование; как бы то ни было, однажды поздней ночью он доверил сию опасную подробность «своему единственному на сегодняшний день другу» Черне. Тот жадно проглотил ее, а затем поделился с Либоцем, отметившим у прокурора взгляд, в котором говорилось: «Оказывается, у него есть родня, а я и не знал».

* * *

В последних числах июня произошло одно незначительное событие, которое выбило Либоца из колеи, чего с ним давно не было. Адвокату отказали от квартиры. Хозяин ее торговал красками, стеклянная дверь его лавки выходила в переднюю, и приветливый старикан всегда доброжелательно здоровался с Либоцем, хотя особо близкого знакомства между ними не было. Чисто внешне хозяин нравился Либоцу, и он стал жертвой обычного заблуждения, посчитав, что и сам пришелся по вкусу владельцу квартиры. Кое-кто пытался подсказать адвокату, что хозяин нечист на руку, но Либоц считал это наветом. На вопрос о причине выселения лавочник мекал и бекал, говорил о ремонте, необходимых переделках и прочем в таком роде.

О ту же пору к адвокату нетвердой походкой ввалился Асканий, который, отдышавшись, упал на колени с воплем: спаси меня!

— Да в чем дело? Что случилось? — чуть не плача, спросил Либоц.

— Меня хотят отдать под опеку! — вне себя от страха вскричал старик.

Ужаснее этого он действительно не мог ничего и помыслить: у человека гордого, материально независимого, намерены отнять его имущество, а самого его поставить под начало других и сделать приживальщиком, которого кормят из милости.

Либоц обещал затеять тяжбу и принялся собирать материал, прежде всего в доказательство того, что Асканий полностью владеет своим рассудком, самого же старика, успокоив, отослал домой. Затем адвокат направился к Черне, чтобы получить первую подпись. Прокурор наотрез отказался что-либо подписывать, прикрываясь тем, что подлежит отводу как заинтересованное лицо, но потом, когда Либоц надавил, напрямую высказал свое мнение, а именно заявил, что считает Аскания безумцем и что против него свидетельствуют его собственные поступки.

— Я не удивлюсь, если ты и заварил всю эту кашу, — в сердцах ляпнул адвокат.

— Ты что, обвиняешь меня в кознях и интригах? — вспылил Черне. — Ну, берегись!

Либоц стал обходить других, но собрать необходимые подписи ему так и не удалось.

Одновременно он искал себе квартиру, однако те, что были объявлены в газете, оказывались нанятыми, а когда он сам поместил объявление, никто не откликнулся. Тут Либоц начал понимать, что обречен быть вышвырнутым вон.

Одновременно начался процесс в городском суде; родня Аскания не объявилась, от ее имени выступал по доверенности Шёгрен, который предъявил имеющее законную силу свидетельство о состоянии душевного здоровья ответчика.

Либоц разразился долгой и страстной речью, в которой обвинял виноторговую компанию в том, что она стала причиной Асканиева разорения, поскольку признала его трактир не отвечающим санитарным требованиям, тогда как и «Городскому погребку», и «Ухабу» дозволено было продолжать свою деятельность в куда худших условиях. Он помянул Асканиев сад и его прекрасное и здоровое расположение на берегу реки, привел на память просторный зал трактира по соседству с не менее просторной застекленной террасой… Одним словом, он сказал все, что только было можно, выдвигая в качестве основного аргумента против иска, что Асканий человек зажиточный и не имеет наследников по прямой линии, а потому мог себе позволить небольшую прихоть, тем более что он совсем недавно перенес тяжкий удар в виде смерти супруги.

Суд заслушал его, но затем выступил Шёгрен, который прочел свидетельство о том, что Аскания можно считать не отвечающим за свои действия и нуждающимся в опеке, а поскольку сердобольные родственники готовы взять заботу о нем на себя… и так далее и тому подобное.

На сем заседание было отложено.

С этого дня Аскания словно подменили. Он предпринимал небольшие поездки на почтовых до разных железнодорожных станций, но к ночи всегда возвращался; он стал наведываться в книжный магазин и много читать, в основном по юриспруденции, химии и физике; и он вновь обрел характерные черты, которые составляли его образ в трактирную пору. Хорошо воспитанный, замкнутый, доброжелательный, он перестал сетовать и надеяться на благополучный исход тяжбы… однако же ресторацию Асканий не закрыл.

Как-то в конце лета он сидел с газетой в пустом зале, когда в дверь, извиваясь, вошел Черне. Сначала внутрь просунулась его небольшая головка:

— Ты тут?

— Заходи, дружище, — отозвался Асканий. — Чем могу служить?

Черне нетвердой походкой подступил ближе и предъявил гербовую бумагу.

— Ты забыл, что вчера тебе положено было закрыться.

— Ни за что на свете! — отвечал Асканий, давно практиковавшийся в свой коронной фразе.

— В таком случае тебя закрою я! — сказал прокурор.

— Будь любезен! Но сам я не закроюсь ни за что на свете.

Эта заранее заготовленная реплика имела успех, и Черне рассмеялся.

— Вот видишь, — торжествовал Асканий, — я всегда держу слово, так что мне никто не может убавить гонору.

Прокурор вытащил ключ от сеней снаружи и вставил его изнутри. На этом дело было кончено.

— А теперь давай выпьем на прощание по рюмочке, — предложил Асканий, снимая с полки высокую узкую бутыль в соломенной оплетке.

— Чем будешь угощать? — осведомился Черне.

— Лучшим из того, что есть в запасах, самым дорогим и изысканным.

— И что же это?

— Ты когда-нибудь пробовал мараскин?

— Не приходилось.

— Это вишневый ликер из Далмации, по шесть крон за бутыль.

Они выпили и закусили печеньем.

— Хорош, хорош, отдает горьким миндалем, хотя для меня сладковат… ты знаешь, я люблю более крепкие напитки.

Наступила пауза, и Черне, верный своему пристрастию к фиктивным звонкам, которые помогали ему в расставаниях, покосился на телефон и встал, покачиваясь всем своим долговязым телом.

Асканий раскусил уловку, но не мог оставить друга в затруднении, поэтому сделал вид, будто ничего не понял, и сам спас его:

— Я вижу, ты занят и должен уходить. Спасибо тебе за все и в особенности за такт, с которым ты выполнил сегодняшнее поручение.

Таким образом Асканий еще и загладил унижение от того, что его выгнали из собственной ресторации и заперли ее, тем более что прокурор вел себя не только не тактично, а прямо-таки издевательски.

— Это, сам понимаешь, моя служба, а служба превыше всего, — закруглил встречу Черне и пожелал, чтобы не открывать запертую дверь, удалиться через кофейню.

— Шел бы парадным ходом, я больше не жду клиентов! — поддразнил Асканий прокурора, но того уже и след простыл.

Асканиев ресторан закрылся, вывеску сняли, скатерти со столов тоже, опустили шторы, и горожане были избавлены от неприятной обязанности лицезреть одинокую фигуру, слоняющуюся за пыльными окнами.

Когда старик выходил в город и знакомые приветствовали его озорным «Тебе все-таки пришлось закрыться», Асканий неизменно отвечал: «Я вовсе не закрылся. Меня закрыл Черне!»

И люди восхищались стойкостью, с которой он переносит несчастье.

Через некоторое время Асканий почти перестал выходить; он наводил порядок в шифоньерке, жег в печи письма и много читал, был спокоен и ровен, так что экономка не замечала в нем чего-либо необычного. Иногда он по старой памяти наведывался в трактир, где в основном проводил время на кухне. По утверждению прислуги (которую потом допрашивал прокурор), хозяин составлял рецепт нового ликера, надеясь, что этот напиток донесет его имя до грядущих поколений.

* * *

Либоц между тем понял, что продолжать его деятельность в городе невозможно, и оставил всяческие попытки найти квартиру. Адвоката просто-напросто бойкотировали, а когда он в очередной раз пришел навестить отца, тот напустился на него с бранью.

— Зато я не жалуюсь, — ответил Либоц, которого вдруг потянуло на юмор. Увы, шутки были недоступны разумению старика.

— Ты сам виноват, а потому у тебя нет никаких оснований жаловаться…

— Да я не жаловался…

— Как постелешь, так и поспишь…

Тут старик заворочался на неудобной кровати, сердясь на себя за сказанную глупость.

— Ну и катись куда глаза глядят, — продолжил он, — ты всегда был строптив норовом, нечестен в работе, склонен к пьянству, упрям по отношению к властям…

Так старик переложил все свои недостатки и пороки на сына, который молча позволил отцу облегчить душу и, обремененный чужими винами, пошел прочь, выслушав на прощание привычное: «Как, ты уже уходишь?» Дефиле коридора, где его вместо шпицрутенов прогоняли сквозь строй слов, напомнило Либоцу о его необычной судьбе. «За вину отцов!» — сказал он сам себе, и, похоже, так оно и было. Кстати, Либоцу вспомнилось, что его всегда обманывают в магазинах, — теперь он объяснял это тем, что ему воздается за подмену товаров отцом. Еще он припомнил всеобщую зависть к себе, хотя деньги его были нажиты честным трудом. Если адвокат позволял себе в воскресенье бокал вина в «Ухабе», к столику тут же подходил кто-нибудь едва знакомый, чтобы подсластить вино фразой типа: «Недурственно!» При этом Либоц избегал заказывать дорогие блюда, так что к своим сорока годам никогда не пробовал малосольную лососину с приправами, а спаржу отведал всего один раз, по поводу обручения.

Эта завистливость распространялась даже на пустяки, как будто окружающие считали его недостойным ничего хорошего или красивого. Однажды адвокат купил себе нож для разрезания книг, который стоил всего две кроны, но привлекал внимание искусственной позолотой. Пришедший Черне мгновенно заметил покупку: «Нет, вы только посмотрите! Очень недурственно!»

Либоц словно попал в заколдованный круг. К примеру, стоило ему разжиться деньгами, как он осуществил мечту своей юности: завел себе шелковый зонт. Его тут же подменили на хлопчатобумажный. Из чувства противоречия и желания снова испытать судьбу адвокат купил такой же, как прежде. А когда и этот зонт мгновенно украли, он бросил эксперименты и с тех пор обходился исключительно дешевыми зонтами.

«Мне не положено иметь шелковый!» — сказал он про себя, словно и впрямь верил в то, что его жизнью распоряжается кто-то другой.

В период помолвки Либоц приобрел себе цветной галстук и булавку к нему. Город просто ошалел от этих покупок. Со всех сторон слышалось: «Нет, вы только посмотрите!..» Некоторое время адвокат противился, потом вынужден был уступить. В городе мгновенно воцарилось спокойствие.

С Шёгреновыми растратами Либоц примирился, разнеся их по двум разным категориям: часть записал в реестр отцовских долгов, другую перевел на счет под названием «Непредвиденные расходы». Опыт участия во многих уголовных процессах подсказывал адвокату, что правонарушитель нередко оказывался защищенным, недоступным для преследования. Точно так же он обнаружил, что его экономка ворует едва ли не на законных основаниях. Он раз за разом конфисковывал у нее краденое, расставлял множество ловушек, но она неизменно выходила сухой из воды. Тогда он закрыл глаза на ее проделки.

Поскольку Либоц собирался уезжать из города, он продал свою мебель, причем продал в кредит. Надо сказать, что во всех делах по взысканию долгов он вел себя крайне человеколюбиво, в частности никогда не посылал по почте официальных конвертов с названием адвокатской конторы, предпочитая обычные, неприметные, непрозрачные. Затем он просил о личной встрече, предлагал порядок погашения долга, даже ссужал деньгами самых нуждающихся. Теперь, когда он захотел востребовать причитавшиеся ему суммы, он не мог предъявить ни одной расписки, а на письма с увещеваниями никто не откликался. Зато все его должники перестали здороваться с ним и начали распространять молву о том, какой он скупердяй и кровопийца.

«Ну что за народ…» — только и сказал Либоц, причем самому себе, потому что, если бы он сказал это кому-нибудь еще, его бы только подняли на смех.

Ему было стыдно за них, будто это он совершил дурной поступок, хотелось искупить причиненное ими зло милосердием по отношению к ним, так что он даже не стал ни с кого взыскивать деньги через суд.

* * *

Наступило первое октября, когда должен был открыться «Гранд-отель».

Утром того дня, когда ожидалось великое событие, намеченное на двенадцать часов, Черне позвонила по телефону Асканиева экономка с вопросом, не видал ли он ее хозяина. Получив отрицательный ответ, экономка попросила прокурора немедля прибыть к ним.

Войдя к Асканию в сени, прокурор не на шутку испугался: из закрытой кофейни доносился невыносимый грохот, отчасти напоминавший музыку, но состоявший из невероятной смеси ладов, ритмов, диссонансов. Подлинная какофония — с ревом, завываниями, барабанным боем. Понятно было, что это оркестрион, но, видимо, испорченный; Черне взлетел по лестнице в квартиру и предстал перед экономкой, утиравшей глаза передником.

— Что происходит? — осведомился прокурор.

— Не знаю, — отвечала женщина, — только эта диковинная музыка играла всю ночь.

— Значит, хозяин тоже там, машина не может играть больше пятнадцати минут. Идемте вместе в кофейню.

— Он заперся изнутри.

— Для меня не бывает запертых дверей.

Когда они спустились, прокурор сунул в замочную скважину отмычку и, повернув ее, вытолкнул ключ на пол зала.

Вдвоем они ворвались в кофейню, где их приветствовал чудовищный хор фанфар вперемешку с обрывками хоралов, вальсов, увертюр и торжественных маршей. Посреди зала сидел за столом Асканий — с довольным выражением лица, неподвижный, как статуя, и белый, как мрамор. Перед ним стояли серебряная чаша для пунша и бутылка мараскина.

Прокурор, не мешкая, приступил к своим обязанностям — под аккомпанемент сатанинской музыки стал проводить дознание.

— Умер! Мир и покой тебе, дружище!.. В мараскине, конечно, синильная кислота, однако способ избран неординарный, следует взять на заметку, это он хитро придумал… Теперь его ожидают приличные похороны, а если было оформлено страхование жизни, то и неплохие выплаты по нему. Что у нас в чаше? Зола, но в ней поджигали коньяк. Итак, дом остался цел, в остальном же он наследникам крепко подгадил. Однако как может эта чертова шарманка играть без конца? Ага, все ясно: он подсоединил к ней электрические провода, вот и получились танцы до упаду. Теперь мы пошлем за врачом, а родственникам придется, как это ни печально, раскошелиться на похороны… Пожалуйста, Августа, до прихода доктора ничего тут не трогайте, мне же пора обратно к себе писать отчет.

На этом с Асканием было покончено. Времени было семь утра.

* * *

Часов в девять того же первого октября[72] адвоката Либоца видели минующим городскую заставу. Два своих баула он отправил вперед, а сам пожелал пешком добраться до станции, которая находилась по ту сторону гор, милях этак в двух[73] от города.

Погода была пасмурная, но сухая, и моцион на свежем воздухе вливал в одинокого путника новые силы. Адвокат не обанкротился, в нагрудном кармане у него лежала чековая книжка, намечались и перспективы новой работы, однако настроение было грустное, и своим унылым обликом он походил на выпущенного из заключения преступника, который не знает, через какие ворота ему предстоит вернуться в общество. Расстилавшаяся перед ним равнина с паровыми пашнями напоминала пустыню, но горы вдали манили к себе, и Либоц шел, устремив взгляд на них: как всегда, ему нужна была цель, к которой стоило тянуться. Он не оглядывался на оставленный позади город, поскольку не хотел ни к кому и ни к чему испытывать ненависть.

Его нагнал экипаж с двумя горожанами, и, пока они проезжали мимо, до слуха Либоца донеслись шутливые слова: «Смотри-ка, Козел отпущения!»

Шутка показалась адвокату невинной и притом справедливой, ему припомнился ветхозаветный день искупления, когда козла с возложенными на него людскими грехами изгнали в пустыню, место обитания Азазеля, то есть Сатаны, который таким образом получил свое. Роль козла отпущения никак нельзя было назвать благодарной или почетной, но ведь сие бесславное бремя нес и Христос, значит, мы просто плохо понимаем ее предназначение.

Отверженный тоже нес злость, ненависть, подлость, которые привили ему посторонние; возможно, он животное, несущее в себе болезнетворные токсины, которые должны преобразоваться в нем и дать сыворотку для защиты от болезни других. Пока он не отвечает на ненависть ненавистью, он неподвластен отраве, но стоит ему почувствовать раздражение, как эта инфекция свалит и его. Чтобы освободить голову от горьких мыслей, Либоц стал на ходу повторять наиболее памятные ему библейские изречения, и их тысячелетняя мудрость впечатляла его по-детски наивную душу.

«Довольно для тебя благодати Моей, ибо сила Моя совершается в немощи».

«Наг я вышел из чрева матери моей, наг и возвращусь».

«И ты, сын человеческий, не бойся их и не бойся речей их, если они волчцами и тернами будут для тебя, и ты будешь жить у скорпионов».

«Горе вам, когда все люди будут говорить о вас хорошо».

«Вы куплены дорогою ценою; не делайтесь рабами человеков».

И когда Либоц дошел до горы, дошел до своего Фавора, где столько ночей спорил во мраке с Господом, он тут же начал подъем. Теперь ему стал виден город вдали, окруженный, как тюремной оградой, стенами гор, и адвокату почудилось, будто он заново обрел свободу. Впрочем, он вспомнил и о том хорошем, что было у него в этом городе, и мысленно послал теплый привет Асканию, с которым попрощался накануне вечером и о судьбе которого оставался в неведении. Перед Либоцем возник лишь образ молчаливого, благородного человека, который в первый же его приход в трактир расчистил ему путь к еде и предоставил место за собственным столом…

Бросив прощальный взгляд назад, Либоц спустился с той стороны горы, где его ожидал иной пейзаж, с холмами и перелесками, и где всего через час ходьбы он сидел за чашкой кофе на постоялом дворе. Тут его не знали, а потому он надеялся на дружеский прием, однако людям достаточно было посмотреть на него, как они мрачнели и умолкали, зато никто не решался обратиться к нему и тем более его унизить. На нем и тут стояла отметина, однако он хотя бы чувствовал себя под защитой.

Рядом с постоялым двором остановилась двуколка, и в него вошел городской провизор. Похоже, встреча с адвокатом не слишком обрадовала его, но ему хотелось поговорить, и он удовольствовался для этого отверженным. Они болтали о том о сем, провизор выудил у Либоца кое-какие откровения, и здесь, по другую сторону гор, адвоката потянуло на размышления о происходившем там.

— Почему люди злились на меня? — наконец спросил он, требуя в двух словах разрешить всё.

— Трудно сказать, — непринужденно отвечал провизор, — просто им тошно было на тебя смотреть, да и фамилия твоя вызывала раздражение, ведь язык сломаешь выговаривать «Либоц»… звался бы ты Лобицем, и то было бы лучше, по крайней мере, похоже на название шахты или железнодорожной станции. Впрочем, люди сами не знают, почему кто-то вызывает у них любовь, а кто-то — ненависть. Не подумай, что им нравился этот мошенник Шёгрен, вовсе нет… они помогали ему, только чтобы насолить тебе, так что теперь, в твое отсутствие, его корабль благополучно затонет. Им нужно было прежде всего освободить своего Варавву, но скоро они его снова посадят за решетку… просто сначала надо было его освободить. Асканий очень вовремя умер…

— Как?! Асканий умер?

— Да, а ты не знал?

— Нет!

— Он умер от синильной кислоты, но это недоказуемо… уж очень хитро он все обставил.

Либоц совсем упал духом, провизор же поднялся из-за стола.

— Ты знаешь, какое у тебя было прозвище?

Либоц знал, но промолчал в ответ.

— Козел отпущения. И что самое смешное, стоило двум горожанам повздорить между собой, как они примирялись, если только заходил разговор о тебе.

— Странно.

— Они набрасывались на тебя, выплескивали свою ненависть к тебе и твоей конторе, и их раздражение друг к другу улетучивалось. А еще я знаю двух неполадивших супругов, которые собирались разводиться…

— Не иначе как красильщик, который приходил ко мне.

— Именно! Когда он вернулся домой, то так честил тебя, что это понравилось его жене и они снова поладили.

— Чудное дело!

— Такие чудные дела творятся на свете постоянно… А еще в городе родилась присказка. Если кто-нибудь добивался в чем-то успеха, он был обязан этим Либоцу. К примеру, каждый, кого избирали в муниципалитет, должен был «сказать спасибо Либоцу», а уж газетный редактор с женой и тремя детьми просто жили за счет карикатур на тебя.

— Он что, часто меня рисовал?

— А ты не знал?

— Понятия не имел!

— Врешь!

— У меня нет смелости врать.

— Ты просто несчастный, малодушный человек, поэтому все для тебя и обернулось скверно!

— Не так уж скверно!

— Да, говорят, у тебя водится чистоган… Можно перехватить взаймы?

Либоц улыбнулся этому беззаботному отношению к жизни и людям, к которым другие относились столь серьезно… все-таки удивительно по-разному складываются человеческие судьбы, а почему — не объяснишь… так уж заведено. Он снова улыбнулся, но ничего не ответил.

Провизор стал натягивать сюртук, при этом неумолчно разглагольствуя:

— Этот Черне тоже хорош гусь, а ведь Асканий до последнего ему доверял. Представь себе, чтобы досадить наследникам, он исчеркал все зеркала то ли алмазом, то ли горным хрусталем. Там было множество совершенно дурацких изречений, но попадались и такие: «Не суди людей по наружности» или «Ч-не (то бишь Черне) достойный человек, тогда как Л-ц (то бишь ты) вызывает подозрения». Между прочим, прокурор получил по завещанию кругленькую сумму, причем там значится: «От Аскания — его единственному другу на всем белом свете».

— Господи, как все странно!

— Тебя подвезти?

— Спасибо, дружище, я лучше пройдусь пешком!

— В таком разе прощай!

И Либоц продолжил свой путь навстречу новой судьбе, которую нетрудно было предугадать, но которая более не страшила его.

Примечания

1

Остров в море — имеется в виду расположенный к западу от Сандхамна о. Рунмарё, где Стриндберг жил летом в 1890 г. (Здесь и далее примеч. переводчиков.)

2

Туннланд — старинная шведская мера площади, равная 4946 кв. м.

3

Сёдербю — поселок на юго-восточной оконечности о. Рунмарё; сам Стриндберг жил на северной оконечности острова, в Лонгвике.

4

Микерин (Менкаур, XXVI в. до Р.Х.) — египетский фараон, построивший третью, наименьшую из великих пирамид в Гизе.

5

Ныне закрытая центральная стокгольмская тюрьма в районе Сёдермальм.

6

Сала — город в шведской провинции Вестман-ланд, к западу от Упсалы; в тамошних рудниках добывают серебро и свинец.

7

«За заслуги» (фр.) — прусский орден, учрежденный Фридрихом Великим.

8

Флёри Андре Эркюль (1653–1743) — французский кардинал (1726), с 1726 г. главный министр Людовика XV.

9

Мопертюи Пьер Луи Моро де (1698–1759) — французский ученый, физик и математик; Ламетри Жюльен Офре де (1709–1751) — французский философ и врач; Альгаротти Франческо (1712–1764) — итальянский писатель; маркиз д'Аржан (1704–1771) — французский философ-скептик.

10

Цитен Ганс Иоахим фон (1699–1789) — прусский генерал, командир лейб-гусар Фридриха Великого; Дессауец — прозвище прусского фельдмаршала принца Морица фон Дессау (1712–1760).

11

Прими же мой привет, волшебный король Китая! (фр.)

12

Твой трон воздвигнут на Парнасе!

На Западе известно, что, несмотря на все мои грехи,

Я всегда любил королей, сочиняющих стихи! (фр.)

13

О ты, кого опаляет на троне небесный огонь,

Скажи мне, вправду ли великое искусство, коим мы так увлечены,

Столь же трудно в Пекине, сколь и в Париже.

Подвластен ли и твой народ суровому закону,

Согласно коему из двух стихов александрийских,

Шестью стопами равного размера идущих рядом,

Один для рифмы нужен, а другой — для смысла?

И, стало быть, выходит, что, коль это правило нарушить,

Стихотворенья половину можно выбросить, нимало не теряя (фр.).

14

Здесь: место отдохновения, Потсдам, по аналогии с Тускулом — поместьем римского философа и оратора Цицерона.

15

Fridericus Rex — Фридрих король (лат.).

16

Богу воздвиг Вольтер (лат.).

17

Старческая болтливость (лат.).

18

Возвысим сердца! (лат.)

19

Суета сует, суета (лат.).

20

Серве Мигель (1509/1511 — 1553) — испанский мыслитель, врач; по указанию Ж. Кальвина обвинен в ереси и сожжен.

21

Калас Жан (1698–1762) — тулузский коммерсант-протестант, обвиненный в убийстве сына и казненный, но реабилитированный в 1765 г. благодаря усилиям Вольтера.

22

Разновидность фонографа.

23

В означенном сочинении австрийского философа Л. Б. фон Гелленбаха (1827–1887) есть глава под названием «Периодичность человеческой жизни», в которой он пытается доказать, что жизнь человека (по крайней мере, ее основные события) подчиняется строгим математическим закономерностям.

24

Здесь и далее подсчеты в отношении американских президентов во многих случаях неточны.

25

В четыре руки (фр.).

26

«Порыв» (нем.) из фортепьянного цикла Роберта Шумана «Фантастические пьесы» (1837).

27

Здесь: музыкальная пьеса, которая исполняется largo maestoso, то есть медленно и величаво.

28

Здесь: уличной песенкой из Вены (нем.).

29

Петерсон-Бергер Вильхельм (1867–1942) — шведский композитор.

30

У заядлых игроков в кости «трека» означает «тройку», а «чека» — «четверку».

31

Специальная доска для игры в шашки или кости.

32

Шведская карточная игра для троих, которую считают изобретенной в начале XIX в. на Вирском заводе, знаменитом своими старинными оружейными мастерскими.

33

Здесь: серая, ничем не примечательная личность.

34

Вероятно, здесь обыгрывается приписываемая Пифагору фраза о «воздержании от бобов». В данном случае под бобами подразумеваются обыватели.

35

Орудие пытки: напоминающий фигуру женщины железный футляр, внутрь которого заключают испытуемого для истязания шипами.

36

Входит под номером 35 в состав застольных «Песен Фредмана» знаменитого шведского поэта Карла Микаэля Бельмана (1740–1795), популярна и в современной Швеции.

37

Титул доверенного лица присваивался в Швеции чинам от майора до подпоручика (или соответствующим гражданским чинам), а доверенной особы — от подполковника и выше.

38

Автор обыгрывает слова шведского короля Густава Васы, который в 1526 г. на тост архиепископа «Наша милость пьет за вашу милость и надеется делать это еще много лет подряд» якобы ответил: «Наша милость никак не может уместиться под одной крышей с твоей милостью».

39

Канефорами (букв, «носительницами корзин») называли в Древней Греции афинских дев, которые в ритуальных процессиях носили на головах корзины с жертвенными дарами.

40

Да не услышит Немезида! (лат.)

41

Букв. удовлетворение замещением (лат.), здесь скорее «искупление».

42

Пиетистами (от лат. pietas, «благочестие») называют членов религиозной секты, последователей немецкого богослова Ф. Шпенера (1635–1705), выступавшего против догматизма лютеранской церкви и требовавшего от верующих прежде всего личного благочестия.

43

На самом деле толкает в гору камень Сисиф (Сизиф), Иксион же, царь лапифов, наказанный Зевсом за убийство тестя и домогательства по отношению к богине Гере, привязан к вечно вращающемуся огненному колесу.

44

Речь идет о следующем стихе из книги четвертой «Западно-восточного дивана»:

К женщине снисходителен будь!

Она, из кривого ребра возникая,

Не получилась у Бога прямая:

Ломается, чуть начнешь ее гнуть.

Не тронешь — совсем искривится, и точка!

(Перевод В. Левика)

45

Вероятно, имеется в виду следующая цитата из романа Тургенева «Рудин»: «Мужчина может, например, сказать, что дважды два — не четыре, а пять или три с половиною; а женщина скажет, что дважды два — стеариновая свечка».

46

Поджелудочный сок, который на самом деле выделяется поджелудочной железой.

47

Хилус, или млечный сок, представляет собой жидкость, содержащуюся в лимфатических сосудах кишечника.

48

Орфила Матьё (1787–1853) — французский врач и химик, один из основоположников токсикологии. Родился в Испании.

49

«Буря», акт 4, сцена 1. (Перевод Мих. Донского.)

50

«Макбет», акт 5, сцена 5. (Перевод М. Л. Лозинского.)

51

По Клеве, это углеводород с формулой С_22H_16

52

Идрия, расположенная на территории современной Словении, является одним из старейших и наиболее знаменитых центров добычи ртути.

53

Такого утверждения в учебнике Клеве нет.

54

Одним словом (лат.).

55

В названии рассказа обыгрывается традиционный в Швеции праздник подведения дома под крышу, когда хозяин выставляет строителям угощение.

56

Укрепленное снаружи окна небольшое зеркало, в которое видно, что происходит на улице.

57

На цепочках вокруг горлышка привешивались таблички с названиями спиртных напитков.

58

На самом деле это имя греческое (по латыни ему соответствует Юл), но в любом случае в римской и греческой мифологии этот герой считался сыном Энея, одного из легендарных защитников Трои.

59

Комедия шведского драматурга Франса Хедберга (1828–1908) по мотивам пьесы «Формион» римского комедиографа Теренция.

60

Согласно церковному преданию, эта гора в Палестине, неподалеку от Назарета, считается местом Преображения Господня.

61

Быстрее, ускоряя темп (ит., муз.).

62

Имеется в виду Наполеон III (1808–1873), которого действительно называли «Сфинксом с берегов Сены» и Баденгэ (последним прозвищем он обязан каменщику, в одежде которого в 1846 г. бежал из тюрьмы).

63

То есть с Наполеоном I.

64

«Макбет», акт 5, сцена 5. (Перевод Б. Пастернака.)

65

«Король Лир», акт 4, сцена 6. (Перевод Т. Л. Щепкиной-Куперник.)

66

На самом деле речь идет не о «Венецианском купце», а о «Буре», акт 4, сцена 1.

67

Берлин Нильс Юхан (1812–1891) — известный шведский химик и фармаколог, профессор Лундского университета.

68

Предсмертное слово Иисуса Христа (Ин., 19, 30).

69

Азартная картежная игра, в которой игрок, рискующий идти ва-банк, извещает об этом остальных стуком о стол.

70

Согласно народному поверью, металлические серьги оберегали от различных болезней.

71

Согласно греческой мифологии, сын Посейдона Протей был наделен способностью принимать облик разных существ.

72

По традиции 1 октября считалось в Швеции днем, когда истекал срок контракта для квартиросъемщиков, и, если он не возобновлялся, им положено было съехать.

73

Шведская миля равняется 10 км.

Content

Август Стриндберг
Повести и рассказы

СЕРЕБРЯНОЕ ОЗЕРО

1

2

БОЛЬШОЙ ГРОХОТ

ВЕЛИКИЙ

СЕМЬ ХОРОШИХ ЛЕТ

ПОДВЕДЕНИЕ ДОМА ПОД КРЫШУ

КОЗЕЛ ОТПУЩЕНИЯ

Примечания